Валерио Массимо Манфреди

Александр Македонский: Сын сновидения. Пески Амона. Пределы мира (сборник)

Valerio Massimo Manfredi

IL FIGLIO DEL SOGNO

LE SABBIE DI AMON

IL CONFINE DEL MONDO

Copyright © 1998 Mondadori Libri S.p.A., Milano

All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

© М. В. Кононов, перевод, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Он жил на пределе возможностей; этого человека современники считали богом… Его жизнь протекала в мире легенд.

Goodreads.com

Эта трилогия переносит нас в самый центр потрясающих событий… от предзнаменований великой судьбы Александра до завоевания Азии – немыслимого подвига для македонского грека, жившего в IV веке до нашей эры.

Qlibri.it

Короткая, но очень напряженная жизнь… Жизнь, посвященная созданию мифа…

Leggereacolori.com

Пока существуют границы и барьеры, различные языки и обычаи… мира не будет.

Валерио Массимо Манфреди

* * *

Кристине

* * *

Сын сновидения

Пролог

По четырем дорогам, ведущим на вершину Горы Света, медленно поднимались четверо волхвов: они сходились с четырех сторон горизонта, и каждый нес переметную суму с благовонным деревом, предназначенным для огненного ритуала.

На волхве Утренней Зари были плащ розового шелка с голубым отливом и сандалии оленьей кожи. Волхв Вечерней Зари закутался в алый плащ, пестревший золотом; с плеч его ниспадала длинная хламида из тонкого полотна с вышивкой.

Волхв Полудня избрал пурпурную рубаху с узором из золотых крапинок и туфли змеиной кожи. А последний из четверых, волхв Полуночи, облачился в черные одежды из шерсти еще не рожденных ягнят, осыпанные серебряными звездами.

Они шли так, словно ритм их движения задавался некоей музыкой, слышной лишь им одним. Ровными шагами с одинаковой скоростью приближались они к храму, хотя один поднимался по каменистой круче, другой шел по ровной дороге, а двое остальных пробирались по песчаным руслам пересохших рек.

Они одновременно подошли к четырем входам каменной башни – в тот миг, когда рассвет вдруг облил жемчужным светом безграничные просторы плоскогорья. Поклонившись перед четырьмя входами, волхвы взглянули в лицо друг другу и приблизились к алтарю, что находился внутри храма. Начал ритуал волхв Утренней Зари – ровным квадратом он разложил сучья сандалового дерева. Потом волхв Полудня по диагоналям положил связки веток акации. Волхв Вечерней Зари водрузил сверху очищенные прутья кедра, срубленного в горах Ливана. А последний из них, волхв Полуночи, принес высушенные на высокогорном солнце ветви поваленного молнией кавказского дуба. Потом все четверо вытащили из переметных сум священные кремни и начали, ударяя в такт, высекать голубоватые искры и пускать их в основание маленькой пирамидки, пока не разгорелся огонь, сначала слабый и робкий; он становился все сильнее и смелее; червячки пламени посинели, а под конец стали почти белыми, подобно небесному огню, всевышнему дыханию Ахурамазды, бога истины и славы, господа времени и жизни.

В большой каменной башне лишь чистый голос огня вышептывал слова сокровенной поэзии; не слышалось даже дыхания четверых волхвов, которые замерли в самом центре своей безграничной родины.

Захваченные видом священного огня, принявшего форму примитивного архитектурного сооружения из разложенных на каменном алтаре сучьев, не отрывая глаз от этого чистейшего света, они вознесли свою молитву за народ и царя – Великого Царя, Царя Царей, сидящего на своем далеком-далеком престоле, в великолепных чертогах своего дворца, в бессмертном Персеполисе, среди леса расписанных пурпуром и золотом колонн, в окружении крылатых быков и вставших на задние лапы львов.

В этот утренний час в этом магическом, уединенном месте воздух был совершенно недвижим, и потому в конце концов небесный огонь должен был отдаться своему естеству, своей божественной природе и просто устремиться вверх, чтобы воссоединиться с Эмпиреем, своим исконным началом.

Но внезапно какая-то мощная сила дохнула на пламя и задула его. Под ошеломленным взглядом волхвов даже горячие угли вдруг превратились в черную золу.

Не было никакого другого знамения, не раздалось ни звука – лишь клекот сокола донесся из вышины безоблачного неба. Четверо магов изумленно стояли у алтаря, пораженные зловещим предчувствием, безмолвно проливая слезы.

В этот самый момент в далекой западной стране молодая женщина в трепете подошла к дубам древнего святилища, чтобы испросить благословения своему сыну, шевеление которого она впервые ощутила в своем лоне. Женщину звали Олимпиада. И ветер, бушевавший в тысячелетних ветвях и сбрасывавший к ногам гигантских стволов мертвую листву, открыл ей имя ребенка. И это имя было:

АлександрОС[1]

Глава 1

Олимпиада уже давно хотела отправиться в святилище Додоны из-за некоего странного внушения, из-за одного предсказания, посетившего ее в видении, когда она спала рядом со своим супругом Филиппом, царем македонян, который храпел, до отвала наевшись и напившись вина.

Ей приснилось, что по коридору медленно ползет змей, а потом в тиши заползает в спальню. Олимпиада видит его, но не может пошевелиться, не может ни закричать, ни убежать, а петли огромной рептилии скользят по каменным плитам, и чешуя в лунном свете, льющемся в окно, сверкает медью и бронзой.

На одно мгновение Олимпиаде захотелось, чтобы Филипп проснулся и обнял ее, согрел на своей сильной, мускулистой груди, приласкал могучими руками воина, но тут ее взгляд упал на этого дракона, на этого чудесного зверя, двигающегося словно призрак, словно волшебное создание – из тех, что боги по своему желанию вызывают из чрева земли.

И теперь, как ни странно, страх прошел и не осталось никакого отвращения; наоборот, ощущалось все более сильное влечение к змею. Олимпиаду прямо-таки околдовали эти извивы, эта грациозная и молчаливая мощь.

Змей заполз под одеяло, скользнул меж ног и грудей, и Олимпиада ощутила, как он, легкий и холодный, овладел ею, не причинив никакой боли, не совершив никакого насилия.

И ей приснилось, что его семя смешалось с тем семенем, которое с силой быка и пылом хряка впихнул в нее муж, после чего рухнул, истомленный усталостью и вином.

Наутро царь облачился в доспехи и, вместе со своими военачальниками подкрепившись мясом дикого кабана и овечьим сыром, отправился на войну. На войну с народом еще более диким, чем его собственные македоняне, – с трибаллами, жившими вдоль Истра[2] – величайшей реки в Европе, которые одевались в медвежьи шкуры и носили лисьи шапки.

Жене Филипп сказал лишь такие слова:

– Не забывай все время приносить жертвы богам, чтобы соблаговолили и ты родила мне сына, мужчину, наследника, подобного мне.

После чего сел на гнедого коня и пустил его в галоп. За царем поскакали его военачальники, и земля во дворе задрожала под копытами боевых скакунов, а в такт топоту загремели доспехи.

После отъезда мужа Олимпиада приняла холодную ванну и, пока служанки терли ей спину мочалкой, смоченной маслом жасмина и пиерской розы, послала за Артемизией, своей кормилицей, статной, грудастой пожилой женщиной из благородной семьи. Кормилицу привезли из Эпира вместе с Олимпиадой, когда та прибыла в Македонию для бракосочетания с Филиппом.

Рассказав ей свой сон, царица спросила:

– Моя добрая Артемизия, что может он означать?

Кормилица помогла госпоже выйти из ванны и стала вытирать ее египетским льняным полотном.

– Девочка моя, сны – это всегда послания богов, но не многие умеют толковать их. Думаю, тебе следует отправиться в самое древнее наше святилище и посоветоваться с Додонским оракулом на нашей родине, в Эпире. Там с незапамятных времен жрецы передают друг другу умение различать голос великого Зевса, отца богов и людей, который слышен в ветвях тысячелетнего дуба, когда в святилище дует ветер, тот ветер, что весной и летом заставляет ветви шептать, а осенью и зимой – сбрасывать к корням сухие листья.

И вот, спустя несколько дней, Олимпиада пустилась в путь к святилищу, воздвигнутому в месте, полном величественной мощи, в зеленой долине, укрытой лесистыми склонами гор.

Об этом храме говорили, что он один из самых древних на земле. Вскоре после того, как Зевс изгнал с небес своего отца Кроноса, из его руки вылетели две голубки. Одна голубка села на додонский дуб, а другая – на пальму в оазисе Сива в жгучих песках Ливии, и с тех пор в этих двух местах можно слышать голос отца богов.

– Что означает мое сновидение? – спросила Олимпиада у жрецов святилища.

Они сидели кругом на каменных скамьях среди зеленого-зеленого луга, заросшего ромашками и лютиками, и слушали, как ветер шевелит листву дуба. Казалось, их всецело поглотило это занятие.

Наконец один из жрецов сказал:

– Твой сон означает, что рожденный тобою будет из рода Зевса и смертного человека. Он означает, что в твоем лоне кровь бога смешалась с кровью человека. Сын, которого ты произведешь на свет, будет сиять чудесной силой, но как яркое пламя выжигает нутро лампады и быстро пожирает питающее его масло, так его душа может выжечь грудь, в которой заключена. Помни, царица, историю Ахилла, предка твоего славного рода: ему было дано выбрать между жизнью короткой, но славной или долгой, но неприметной. Он выбрал первую: пожертвовал жизнью за один ослепительный миг.

– Такова судьба, предначертанная ему? – в трепете спросила Олимпиада.

– Это возможная судьба, – ответил другой жрец. – Человек может пройти много дорог, но все люди рождаются с разной силой, которая исходит от богов и стремится вернуться к богам. Храни эту тайну в своем сердце, пока не наступит момент, когда природа твоего сына проявится в полной мере. А тогда будь готова ко всему. Будь готова даже потерять его, ибо, что бы ты ни делала, тебе не удастся воспрепятствовать предначертанию судьбы, гласящему, что слава твоего сына распространится до пределов мира.

Не успел он договорить, как ветерок, шелестевший листвой дуба, внезапно усилился холодным порывом с юга и за короткое время набрал такую силу, что пригнул кроны деревьев и вынудил жрецов накрыть головы плащами.

Ветер принес с собой густую рыжеватую дымку, которая заволокла всю долину, и Олимпиада тоже закуталась в плащ с головой и осталась неподвижно стоять посреди вихря, как статуя безликого божества.

Вихрь пронесся так же внезапно, как налетел, и, когда дымка рассеялась, статуи, стелы и алтари, украшавшие священное место, оказались покрыты тонким слоем красной пыли.

Тот жрец, что заговорил последним, кончиком пальца коснулся пыли и поднес его к губам.

– Эту пыль принесло дыхание ливийского ветра, поднятого Зевсом-Амоном, у которого есть оракул среди пальм Сивы. Это чудесное знамение, поскольку два самых древних оракула на земле, разделенные огромным расстоянием, в один и тот же момент позволили услышать голос бога. Твой сын уловил исходящие издалека призывы и, возможно, внял их посланию. Когда-нибудь он услышит их снова – в великом святилище, окруженном песками пустыни.

Выслушав эти слова, царица вернулась в Пеллу, столицу Македонии, и средь пыльных летом и грязных зимой улиц с робостью и тревогой стала ожидать того дня, когда у нее родится сын.

Схватки начались весенним вечером, после захода солнца. Женщины зажгли светильники, и кормилица Артемизия послала за повитухой и врачом Никомахом, который оказывал помощь еще старому царю Аминте и присутствовал при рождении немалого числа царских отпрысков, как законных, так и побочных.

Никомах знал, что время подошло, и был наготове. Он повязал передник, нагрел воду и велел принести еще свечей, чтобы было светлее.

Но первой приблизиться к царице он предоставил повитухе, так как в тот момент, когда женщина производит на свет сына, она предпочитает, чтобы к ней прикасалась другая женщина: ведь только женщина способна понять муки и одиночество, в которых рождается новая жизнь.

А царь Филипп в это время вел осаду города Потидея и ни за что на свете не покинул бы своих боевых порядков.

Роды были долгими и трудными, потому что Олимпиада отличалась стройным и хрупким сложением.

Кормилица то и дело вытирала пот:

– Наберись сил, девочка, напрягись! Вид твоего сына сотрет память о всех тех страданиях, которые ты сейчас испытываешь.

Она смочила царице губы ключевой водой, которую служанки постоянно сменяли в серебряной чаше.

Но когда наконец боль достигла такой силы, что Олимпиада едва не лишилась чувств, вмешался Никомах: он направил руки повитухи и велел Артемизии надавить на живот царицы, потому что у той самой уже не оставалось сил.

Врач приложил ухо к паху Олимпиады и услышал замедляющиеся удары маленького сердечка.

– Дави изо всей силы, – велел он кормилице. – Ребенок должен родиться сейчас же.

Артемизия навалилась всем своим весом на царицу, и та с громким криком наконец разрешилась от бремени.

Перевязав пуповину льняной нитью, Никомах быстро перерезал ее бронзовыми ножницами и протер ранку неразбавленным вином. Артемизия первая посмотрела в личико ребенка и пришла в восторг.

– Разве это не чудо? – приговаривала она, проводя по личику комочком шерсти, смоченной оливковым маслом.

Повитуха омыла головку младенца, а вытерев ее, не смогла сдержать удивленного возгласа:

– У него волосы, как у полугодовалого ребенка, и они золотятся. Он похож на маленького Эрота.

Артемизия между тем надела на него крохотную льняную рубашонку, поскольку Никомах не велел туго пеленать младенцев, как это принято в большинстве семей.

– Какого цвета, по-твоему, у него глаза? – спросил он у повитухи.

Женщина принесла светильник, и глазки младенца засветились всеми цветами радуги.

– Не знаю, трудно сказать. То кажутся голубыми, а то темными, почти черными. Возможно, сказывается столь различная натура родителей…

Никомах тем временем занялся царицей, у которой, как это часто случается при первых родах, продолжалось сильное кровотечение. Опасаясь этого, он предусмотрительно набрал снега со склонов горного хребта Бермий.

Сделав холодные примочки, врач приложил их к животу Олимпиады. Царица содрогнулась, обессиленная и измученная, но он продолжал держать ледяной компресс, пока кровотечение полностью не прекратилось.

А потом, сняв передник и вымыв руки, поручил царицу заботам женщин. Он позволил сменить ей простыню, вытереть с нее пот губкой, смоченной розовой водой, надеть на нее свежую рубашку из ее сундука и дал ей попить.

Потом Никомах показал матери малыша:

– Вот сын Филиппа, царица. Ты родила прекрасного ребенка.

И наконец вышел в коридор, где дожидался один из царских конников, готовый тут же отправиться в путь.

– Отправляйся, скачи к царю и скажи, что у него родился сын. Скажи, что это красивый, здоровый и крепкий мальчик.

Конник накинул на плечи плащ, перекинул через плечо переметную суму и бросился к выходу. Прежде чем он исчез из виду, Никомах крикнул вдогонку:

– Скажи также, что царица чувствует себя хорошо.

Воин не остановился, и вскоре во дворе послышалось ржание, а потом бешеный топот копыт, вскоре затерявшийся в улицах спящего города.

Глава 2

Артемизия взяла ребенка и положила на постель рядом с царицей. Олимпиада чуть приподнялась на локтях, опершись спиной на подушки, и посмотрела на него.

Он был прекрасен, с пухлыми губками и розовым, нежным личиком. Его светло-каштановые волосики блестели золотом, а точно посередине лба виднелось то, что повитухи называют «телячий лизок»: выдающийся мысик волос, разделенный надвое.

Глаза ребенка показались матери голубыми, но в глубине левого глаза виднелась какая-то тень, отчего при смене света он становился темнее.

Олимпиада подняла ребенка, прижала к себе и начала баюкать, пока он не перестал плакать. Потом обнажила грудь и хотела покормить его, но Артемизия, подойдя, сказала:

– Девочка, для этого есть кормилица. Не порти грудь. Скоро вернется с войны царь, и тебе нужно быть красивой и желанной как никогда.

И протянула руки, чтобы взять младенца, но царица не отдала его, а приложила к груди и кормила своим молоком, пока он спокойно не заснул.

В это время гонец во весь опор скакал в темноте, чтобы как можно скорее добраться до царя. Среди ночи он прискакал к реке Аксий и погнал коня по мосту из составленных рядом лодок. В Ферме, еще затемно, он сменил коня и продолжил свой путь вглубь Халкидики.

Над морем прорезался рассвет, и обширный залив зажегся от восхода солнца, став как зеркало, поставленное перед огнем. Над Калаврскими горами поднялось светило, осветив суровые скалы, многие из которых отвесно обрывались в море, яростно кипящее внизу пеной прибоя.

Филипп кольцом окружил древний город Потидея, почти полвека находившийся под властью афинян. Царь начал эту войну не потому, что хотел досадить Афинам, а потому, что считал эти земли македонскими и собирался утвердить свою власть над всем регионом, от Фермского залива до пролива Босфор. В этот момент, укрывшись со своими воинами в штурмовой башне, Филипп, в доспехах, покрытый пылью, потом и кровью, готовился к решительной атаке.

– Мужчины! – кричал он. – Если вы чего-то стоите, пришел час показать это! Первого, у кого хватит духу броситься вместе со мной на вражескую стену, награжу лучшим конем из царских конюшен! Но клянусь Зевсом, если увижу хотя бы одного, кто в решительный момент заколеблется, буду сечь, пока не спущу всю шкуру. Сам! Вы хорошо меня слышите?

– Слышим, владыка!

– Тогда вперед! – приказал Филипп и кивнул подручным, чтобы поднимали на канатах раму.

На полуразрушенную ударами стенобитной машины стену перебросился мост, и царь, крича, разя мечом, бросился вперед – так быстро, что было трудно не отстать. Но его воины хорошо знали, что государь всегда держит свое слово, и повалили следом всей массой, толкаясь щитами и разбрасывая в стороны защитников города, изможденных недосыпанием и усталостью. За Филиппом и его личной гвардией хлынуло остальное войско, вступая в ожесточенные схватки с последними защитниками Потидеи, которые забаррикадировали улицы и входы в каждый дом.

К заходу солнца Потидея на коленях попросила мира.

Когда прибыл гонец, наступила ночь. Загнав еще двух коней, с возвышавшихся над городом холмов он увидел внизу вокруг стен толчею огней и услышал торжествующие крики македонян.

Гонец пришпорил коня и вскоре уже был в лагере, где попросил отвести его в шатер к царю.

– Чего тебе нужно? – спросил его начальник стражи, судя по акценту северянин. – Царь занят. Город пал, и царь ведет переговоры с послами.

– Родился царевич, – ответил гонец.

Начальник стражи даже подскочил:

– Следуй за мной.

Государь в боевых доспехах находился в шатре, окруженный своими военачальниками. Чуть позади него сидел начальник штаба Антипатр. Прочие были представителями павшей Потидеи, которые не столько говорили, сколько слушали Филиппа – македонский царь диктовал свои условия.

Начальник стражи, понимая, что его вмешательство в данный момент недопустимо, но в то же время осознавая, что промедление с оглашением известия будет еще более непростительным, выпалил одним духом:

– Царь! Весть из дворца: царица родила тебе сына!

Потидейские послы, бледные и истощенные, переглянулись и привстали со своих скамеечек. Антипатр поднялся на ноги и прижал руки к груди, ожидая распоряжения или какого-либо слова от царя.

Филипп осекся на полуслове.

– Ваш город должен выдать нам… – говорил он как раз в этот момент и закончил изменившимся голосом: – Сына.

Послы не поняли и снова переглянулись, на этот раз побледнев от ужаса, но Филипп уже опрокинул свое кресло, оттолкнул начальника стражи и схватил за плечи гонца.

Огонь светильников отбрасывал на его лицо резкие тени, горел в диких глазах.

– Скажи мне, какой он, – велел царь тем же тоном, каким посылал своих воинов на смерть во имя величия Македонии.

Гонец в ужасе осознал, что не сможет удовлетворительно ответить на вопрос, и вспомнил лишь четыре слова, которые было велено передать. Он прокашлялся и громогласно объявил:

– Царь, твой сын – красивый, здоровый и крепкий мальчик.

– Откуда ты знаешь? Ты видел его?

– Я бы ни за что не посмел, государь. Я стоял в коридоре, как мне было велено, с плащом, переметной сумой на плече и оружием. Вышел Никомах и сказал… буквально такие слова: «Отправляйся, скачи к царю и скажи ему, что у него родился сын. Скажи, что это красивый, здоровый и крепкий мальчик».

– Тебе сказали, похож он на меня?

Чуть замявшись, гонец ответил:

– Этого мне не сказали, но я уверен, что похож.

Филипп повернулся к Антипатру, который подошел обнять его, и в это мгновение гонец вспомнил, что, пока бежал к лестнице, услышал еще кое-что:

– Врач сказал еще, что…

Филипп резко обернулся:

– Что?

– Что царица чувствует себя хорошо, – одним духом закончил вестник.

– Когда это произошло?

– Прошлой ночью, вскоре после захода солнца. Я бросился вниз и поскакал. Я не останавливался ни на минуту, даже чтобы поесть, и только пил из своей фляги, не слезая с коня. Я слезал, лишь чтобы пересесть на другого… Я не видел, сколько было времени.

Филипп хлопнул его по плечу:

– Дайте поесть и выпить этому нашему другу. Всего, что он пожелает. И дайте ему поспать в хорошей постели за то, что доставил мне лучшую из вестей.

Послы в свою очередь поздравили царя и попытались воспользоваться благоприятным моментом, чтобы завершить переговоры с наибольшей выгодой для себя, но тот заявил:

– Не сейчас, – и ушел в сопровождении своего начальника штаба.

Филипп тут же созвал всех командиров своего войска, велел принести вина и пожелал, чтобы они выпили с ним, а потом приказал:

– Трубите сбор. Хочу, чтобы мое войско построилось в безупречном порядке, как пехота, так и конница. Хочу, чтобы собрались все.

В лагере зазвучали трубы, и люди, уже слегка пьяные или полуголые в шатрах проституток, начали вставать на ноги, облачаться в доспехи, хватать копья и в спешке бросились строиться, поскольку сигнал трубы был равносилен голосу самого царя, кричавшего в ночи.

Филипп уже стоял на возвышении, окруженный своими военачальниками, и, когда все выстроились, самый старый воин, как обычно, выкрикнул:

– Зачем позвал нас, царь? Чего ты хочешь от своих солдат?

Филипп вышел вперед. Он был в парадных доспехах из железа и золота и длинном белоснежном плаще; на ногах сверкали поножи с серебряной чеканкой.

Тишину нарушало лишь фырканье коней и крики ночных зверей, привлеченных огнями лагеря. Полководцы, стоявшие по бокам от государя, видели, что его лицо покраснело, как бывало, когда он сидел у бивака, а глаза горят.

– Македонские мужи! – крикнул царь. – У меня дома, в Пелле, царица родила мне сына. В вашем присутствии я объявляю, что это мой законный наследник, чтобы вы запомнили. Его имя

АЛЕКСАНДРОС!

Командиры приказали салютовать оружием, и пехотинцы взметнули вверх сарисы, огромные двенадцатифутовые боевые копья, конники подняли к небу лес дротов, а кони забили копытами и заржали, кусая удила.

Потом все начали ритмично выкрикивать имя царевича «Александрос! Александрос! Александрос!» и стучать наконечниками копий по щитам, поднимая шум к самым звездам.

Они думали, что и слава Филиппова сына вместе с их голосами и шумом их оружия взметнется к обиталищу богов среди небесных созвездий.

В это время другой македонский военачальник – Парменион – со своим войском стоял лагерем в горах Иллирии неподалеку от озера Лихнитис, чтобы обезопасить также и этот участок македонской границы. Позже говорили, что в тот самый день, когда было объявлено о рождении у Филиппа сына, царь взял город Потидея и получил известие еще о двух победах: Пармениона над иллирийцами и своей квадриги на Олимпийских состязаниях. Прорицатели объявили, что царственный младенец, рожденный в день трех побед, будет непобедим.

На самом деле Парменион разбил иллирийцев в начале лета, вскоре после празднования Олимпийских игр и гонки колесниц, но тем не менее можно сказать, что Александр родился в год чудесных предзнаменований, и оставалось ожидать, что все его последующие деяния будут сродни скорее божественным, нежели человеческим.

Потидейские послы попытались продолжить свои переговоры с того места, на котором остановились, но Филипп кивнул своему начальнику штаба:

– Антипатр прекрасно знает мои соображения на этот счет, говорите с ним.

– Но, государь, – возразил Антипатр, – совершенно необходимо, чтобы царь…

Не дав ему закончить фразу, Филипп накинул плащ и свистом кликнул своего коня. Антипатр последовал за ним:

– Государь, ради этого момента потребовались месяцы осады и жестоких боев, и не можешь же ты…

– Еще как могу! – воскликнул царь, вскочив на коня и пришпорив его.

Покачав головой, Антипатр вернулся было в царский шатер, когда услышал оклик Филиппа.

– Возьми! – крикнул тот, сняв с пальца перстень с печаткой и бросая его своему соратнику. – Пригодится. Заключи для меня договор получше, Антипатр; ведь эта война и впрямь недешево нам обошлась!

Полководец на лету поймал царский перстень и несколько мгновений стоял, глядя, как царь скачет через лагерь и вылетает из северных ворот, а потом крикнул страже:

– За ним, идиоты! Неужели вы оставите его одного? Шевелитесь, гром на вашу голову!

Стража помчалась вслед, когда плащ Филиппа еще белел в лунном свете на склоне горы, а спустя несколько мгновений все исчезло. Антипатр вернулся в шатер, усадил ошеломленных потидейских послов и, усевшись сам, спросил:

– Ну, так на чем мы остановились?

Филипп скакал всю ночь, останавливаясь только ради того, чтобы сменить коня или попить вместе с ним из ручья или родника. Пелла показалась вдали после наступления сумерек, когда последний луч заходящего солнца окрасил пурпуром отдаленные, заснеженные вершины Бермия. По равнине, как морские волны, прокатывались табуны скачущих галопом лошадей, а на спокойную гладь озера Борборос тысячами опускались на ночевку птицы.

Начинала сверкать вечерняя звезда, такая яркая, что бросала вызов великолепию луны, постепенно клонящейся к поверхности моря. То была звезда Аргеадов, династии, что правила на этой земле со времен Геракла, бессмертная звезда, самая прекрасная из всех, что сияют на небесах.

Филипп остановил коня, чтобы посмотреть на нее и воззвать к ней.

– Помоги моему сыну, – от всей души проговорил он. – Пусть он царствует после меня, и пусть после него царствуют его сыновья и сыновья его сыновей.

Потом, изнуренный и покрытый потом, неожиданно для всех поднялся в царский дворец. Послышался шум, шорох одежды суетящихся в коридоре женщин, звон оружия стражников.

Когда царь вошел в двери спальни, царица сидела в кресле, и ее тело едва прикрывала собранная в тончайшие складки ионийская сорочка. В комнате пахло пиерской розой, а кормилица Артемизия держала на руках ребенка.

Двое оруженосцев развязали ремни панциря и отцепили меч, чтобы царь мог ощутить кожу малыша. Он взял ребенка на руки и долго держал, прижав головку меж шеей и плечом, чувствуя губы малыша на жестком от рубцов плече, ощущая тепло и запах лилейной детской кожи.

Закрыв глаза, Филипп прямо и неподвижно стоял посреди тихой комнаты. В это мгновение он забыл шум битвы, треск осадных машин, неистовый галоп коней. Он прислушивался к дыханию своего сына.

Глава 3

Через год царица Олимпиада родила дочку, которой дали имя Клеопатра. Девочка напоминала мать и была такой хорошенькой, что служанки развлекались, постоянно меняя ей наряды, как кукле.

Александра, который начал ходить уже три месяца назад, пустили в ее комнату лишь через несколько дней после рождения девочки с маленьким подарочком, приготовленным кормилицей. Мальчик осторожно приблизился к колыбели и стал с любопытством рассматривать сестренку, широко раскрыв глаза и склонив голову набок. Подошла служанка, боясь, что малыш из ревности причинит новорожденной какой-нибудь вред, но мальчик взял ее ручку и сжал в своей, словно понимая, что это существо соединено с ним глубокими узами и что надолго она станет его единственной подругой.

Клеопатра тихонько пролепетала что-то, и Артемизия сказала:

– Видишь? Она очень рада знакомству с тобой. Отдай же ей подарочки!

Александр вытащил из-за пояса металлическое колечко с серебряными бубенчиками и начал трясти перед малышкой, которая протянула ручки, чтобы схватить забавку. Олимпиада с умилением смотрела на эту сценку.

– Какая жалость, что нельзя остановить время, – заметила она, словно размышляя вслух.

Долгое время после рождения детей Филипп постоянно вел кровавые войны. Он укрепил границы на севере, где Парменион разбил иллирийцев; на западе находилось дружественное царство Эпир, где правил Аррибас, дядя царицы Олимпиады; на востоке, совершив множество походов, македонский царь усмирил воинственные фракийские племена и распространил свои владения до реки Истр. После этого он завладел почти всеми городами, что греки построили на побережье: Амфиполем, Метоном, Потидеей – и ввязался в братоубийственную борьбу, терзавшую эллинский полуостров.

Парменион стремился предостеречь его против подобной политики и однажды, когда в дворцовой оружейной палате Филипп собрал военный совет, решил взять слово:

– Ты построил могучее и сплоченное царство, государь, и позволил македонянам гордиться собой; зачем же ты хочешь впутаться во внутренние усобицы греков?

– Парменион прав, – присоединился Антипатр. – В их борьбе нет никакого смысла. Все против всех. Вчерашние союзники сегодня ожесточенно воюют друг против друга, и проигравший вступает в союз с самым лютым своим врагом, чтобы противостоять победившему.

– Верно, – согласился Филипп, – но у греков есть все, чего недостает нам: искусство, философия, поэзия, театр, медицина, музыка, архитектура, а кроме того, еще и наука политики – искусство управлять государством.

– Ты царь, – возразил Парменион, – и тебе не нужна никакая наука. Тебе достаточно повелевать, и все слушаются тебя.

– Пока у меня есть сила, – сказал Филипп. – Пока кто-нибудь не всадит мне клинок меж ребер.

Парменион ничего не ответил. Он хорошо помнил о том, что ни один македонский царь не умер в своей постели.

Тишину, ставшую тяжелой, как скала, нарушил Антипатр:

– Если ты действительно сам хочешь засунуть руку в пасть льва, я не могу отговорить тебя, но посоветовал бы тебе действовать единственным образом, какой может дать надежду на успех.

– Как?

– В Греции есть лишь одна сила, превосходящая всех, лишь одна сила, которая может установить мир…

– Святилище Аполлона в Дельфах, – сказал царь.

– Или, лучше сказать, тамошние жрецы и правящий ими совет.

– Я знаю, – согласился Филипп. – Кто контролирует святилище, тот в большой степени контролирует политику греков. Сейчас совет попал в трудное положение: он объявил священную войну против фокийцев, обвинив их в обработке земель, принадлежащих Аполлону, но фокийцы мановением руки завладели сокровищами храма и с этим богатством навербовали тысячи наемников. Теперь Македония – единственная сила, способная разобраться с этим конфликтом…

– И ты решил ввязаться в войну, – закончил Парменион.

– При условии: если победа будет за мной, я получаю место фокийцев и таким образом стану председательствовать в совете святилища.

Антипатр и Парменион поняли: у царя не просто имеется план – он исполнит задуманное любой ценой. И потому военачальники Филиппа даже не стали пытаться отговорить его.

Конфликт продолжался долго и бурно, с переменным успехом. Когда Александру исполнилось три года, Филипп потерпел первое серьезное поражение и был вынужден отступить. Его враги говорили, что он бежал, но царь отвечал:

– Я не бежал – просто отошел, чтобы боднуть противника с разбегу, как разъяренный баран.

Таков был Филипп. Человек невероятной решительности и силы духа, неукротимой жизненной силы, с острым и пылким умом. Но люди такого склада всегда оказываются в одиночестве, поскольку им трудно посвятить себя окружающим.

Когда Александр начал догадываться, что происходит вокруг, и отдавать себе отчет, кто такие его отец и мать, ему было около семи лет. Он уверенно говорил и вполне понимал сложные рассуждения.

Узнав, что отец во дворце, мальчик оставлял царицыны комнаты и шел в зал собраний, где Филипп устраивал совет со своими военачальниками. Отмеченные следами бесчисленных битв, они казались стариками, хотя всем было чуть больше тридцати, за исключением изрядно поседевшего Пармениона, который приближался к пятидесяти. Увидев его, Александр принимался распевать детскую считалочку, которой его научила Артемизия:

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

А потом под улыбки присутствующих сам падал на землю.

Но больше всего он наблюдал за отцом, изучал его поведение, его обыкновение двигать руками и обводить всех глазами, тон и тембр его голоса, манеру, с которой он одной силой взгляда подавлял самых сильных и властных людей в своем царстве.

Шаг за шагом мальчик потихоньку приближался к председательствующему на совете царю и, когда тот особенно увлекался беседой или спорами, пытался залезть к отцу на колени, словно думая, что в этот момент никто его не увидит.

Филипп будто бы только теперь замечал сына и прижимал его к груди, не отвлекаясь от дела и не теряя нити разговора. Конечно, он прекрасно видел, что поведение военачальников менялось, их глаза не отрывались от мальчика, и на лице македонского владыки начинала проявляться улыбка, какой бы вопрос он ни обсуждал. И даже Парменион улыбался, вспоминая о считалочке Александра.

Порой мальчик удалялся в свою комнату, надеясь, что отец придет к нему. Иногда, после долгого ожидания, Александр выходил и усаживался на каком-нибудь балконе дворца, уставившись на горизонт, и так сидел, безмолвно и неподвижно, зачарованный безграничностью неба и земли.

Если в это время легкими шагами подходила мать, она видела, что тень, зачернявшая его левый глаз, медленно сгущается, как будто на душу маленького царевича опускается какая-то таинственная ночь.

Его зачаровывало оружие, и не раз служанки заставали его в царской оружейной палате, когда он пытался вынуть из ножен какой-нибудь из тяжелых мечей царя.

Однажды, благоговейно взирая на гигантскую бронзовую паноплию[3], принадлежавшую его деду Аминте III, Александр ощутил на спине чей-то взгляд. Он обернулся и увидел перед собой высокого сухопарого мужчину с козлиной бородкой и глубокими живыми глазами, который назвался Леонидом и сказал, что будет его учителем.

– Почему? – спросил мальчик.

И на первый же вопрос своего ученика учитель не нашелся что ответить.

С тех пор жизнь Александра коренным образом переменилась. Он все меньше стал видеться с матерью и сестрой и все больше с учителем. Леонид начал с изучения алфавита и уже через день увидел, как мальчик кончиком стилоса правильно выводит на золе очага свое имя.

Он учил его читать и считать, чему Александр научился быстро и легко, но без особого интереса. Когда же Леонид стал рассказывать ему истории о богах и героях, о рождении мира, о борьбе с гигантами и титанами, то увидел, как лицо мальчика просветлело. Царевич слушал, затаив дыхание.

Душу Александра неодолимо влекло к таинствам и религии. Однажды Леонид отвел его в возвышавшийся близ Фермы храм Аполлона и позволил окурить статую бога фимиамом. Мальчик набрал полные руки благовония и бросил на курительницу, подняв целое облако дыма, но учитель выбранил его:

– Этот фимиам стоит целое состояние! Ты сможешь расточать его таким образом, когда завоюешь те страны, где он растет.

– И где же они находятся, эти страны? – поинтересовался мальчик, которому показалось странно, что можно проявлять скупость по отношению к богу. Потом он спросил: – А правда, что мой отец – большой друг бога Аполлона?

– Твой отец победил в священной войне и стал главой совета в Дельфийском святилище, где находится оракул Аполлона.

– А правда, что оракул говорит всем, что должно произойти?

– Не совсем так, – ответил Леонид, взяв Александра за руку и направившись вместе с ним к выходу. – Видишь ли, люди, когда собираются сделать что-то важное, просят у бога совета и спрашивают: «Должен я это делать или нет? А если сделаю, что будет?» Что-то в этом роде. И есть жрица, которая называется пифией, и бог отвечает через нее – он пользуется ее голосом. Понимаешь? Но она всегда произносит загадочные слова, которые трудно растолковать. Для этого существуют жрецы – чтобы объяснять слова пифии простым людям.

Александр оглянулся на бога Аполлона, выпрямившегося на постаменте, сурового и неподвижного, со странной улыбкой на губах, и понял, зачем богам нужны люди – чтобы говорить.

– Видишь ли, – попытался объяснить Леонид, – боги – это не статуи, которым ты поклоняешься в храмах. Настоящие боги живут в вышине, в невидимом чертоге. Там бессмертные сидят на пиру, пьют нектар и вкушают амброзию. А молнии мечет Зевс собственной рукой. Он может поразить кого угодно и что угодно – где угодно на земле.

Александр, разинув рот, смотрел вдаль, на величественную вершину.

На следующий день один из стражников обнаружил мальчика далеко за городом, на дороге, ведущей в горы.

– Куда идешь, Александр? – спросил он, соскочив с коня.

– Туда, – ответил мальчик, указывая на Олимп.

Стражник взял его на руки и отвез к Леониду, который позеленел от страха и уже представлял, какие страшные наказания наложит на него царица, случись что-нибудь с его воспитанником.

В тот год у Филиппа возникли большие проблемы со здоровьем из-за страшных лишений, что он выносил в походах, и из-за беспорядочной жизни, которую вел в остальное время.

Александр был доволен этим, потому что чаще видел отца и проводил с ним больше времени. Здоровьем государя занимался Никомах. Он привез из своей клиники в Стагире двух помощников, которые помогали лекарю собирать лекарственные травы и коренья в лесах и на окрестных горных лугах.

Царя посадили на строжайшую диету и почти совсем лишили вина, отчего он пребывал в лютом настроении, и только Никомах осмеливался приближаться к царю, пока тот находился в таком состоянии духа.

Одним из двоих помощников врача был двадцатилетний юноша, которого тоже звали Филиппом.

– Избавь меня от этого, – велел царь. – Не хочу, чтобы у меня перед глазами торчал еще один Филипп. Лучше уж я назначу его врачом моего сына – под твоим присмотром, естественно.

Никомах подчинился, уже привыкший к капризам своего царя.

– Чем занимается твой сын Аристотель? – как-то раз, поглощая отвар из одуванчиков и кривя при этом губы, поинтересовался у своего врача царь Филипп.

– Живет в Афинах и посещает уроки Платона, – ответил лекарь. – Более того, насколько могу судить, он считается лучшим из его учеников.

– Интересно. И в чем же заключаются их исследования?

– Мой сын – как я. Наблюдения за природными феноменами его привлекают больше, чем мир чистых рассуждений.

– А политика его интересует?

– Да, конечно. К тому же он больше проявляет склонность к различным видам политических организаций, чем к собственно политической науке. Он собирает сведения об общественных устройствах и сопоставляет их между собой.

– И что же он думает о монархии?

– Вряд ли он берется судить о достоинствах и недостатках политических систем. Для него монархия – просто одна из форм правления, подходящая для одного общества лучше, для другого хуже. Видишь ли, государь, я думаю, что моего сына больше интересует сам мир, нежели установление принципов, которым мир должен соответствовать.

Под бдительным взором своего врача, который словно говорил: «Все-все, до конца», Филипп проглотил остатки отвара, вытер рот рукавом хламиды и сказал:

– Держи меня в курсе новостей об этом парне, Никомах, потому что у меня есть для него дело.

– Хорошо. Мне тоже есть дело до него: ведь я его отец.

В этот период Александр заходил к Никомаху чаще, чем полагается, потому что лекарь был человеком приветливым и полным неожиданностей, в то время как Леонид имел характер строптивый и был ужасно строг.

Как-то раз мальчик, войдя в палату врача, увидел, как тот прослушивает спину отца, а потом, держа пациента за запястье, считает удары сердца.

– Что ты делаешь? – спросил Александр.

– Проверяю биение сердца твоего отца.

– А чем движет сердце?

– Жизненной энергией.

– А где находится жизненная энергия?

Никомах посмотрел в глаза мальчику и прочел там ненасытную жадность к знаниям, чудесное напряжение чувств. Под неотрывным зачарованным взглядом Филиппа он прикоснулся пальцем ко лбу Александра и сказал:

– Здесь.

Глава 4

Вскоре Филипп полностью выздоровел и снова возник на политической сцене, полный энергии, крепко огорчив всех тех, кто уже похоронил его.

Александру это не понравилось, поскольку он больше не мог так часто видеться с отцом, но зато он познакомился с другими ребятами, своими ровесниками или чуть постарше, сыновьями знатных македонян, которые часто появлялись при дворе или жили во дворце по воле царя. Это был один из способов сохранить единство царства – привязать наиболее влиятельные семьи к дому государя.

Некоторые из мальчиков – Пердикка, Лисимах, Селевк, Леоннат и Филота, сын полководца Пармениона, – вместе с царевичем посещали уроки Леонида. Другие, постарше, такие как Птолемей и Кратер, уже имели звание «пажей».

Селевк в то время был довольно маленьким и слабым, но вызывал симпатию Леонида своими успехами в учебе. Он имел особенную склонность к истории и математике и для своего возраста был на удивление рассудителен и уравновешен. Селевк мог производить сложные вычисления быстрее всех и развлекался тем, что соревновался в этом искусстве со своими товарищами, регулярно их посрамляя.

Темные глубокие глаза придавали его взгляду пронзительность и силу, а растрепанные волосы еще более подчеркивали твердость и независимость характера. Во время уроков этот мальчик часто старался выделиться своими замечаниями, но в стычках с учителем никогда не мог быть обвинен в подхалимстве и ничуть не пытался понравиться старшим.

Лисимах и Леоннат были самыми недисциплинированными. Они прибыли из внутренних областей страны, где возрастали в вольности лесов и лугов, пася табуны коней и проводя бóльшую часть времени под открытым небом. Жизнь в четырех стенах казалась им заточением.

Лисимах, бывший чуть постарше, первым привык к новому образу жизни, но Леоннат, которому было всего семь лет, со своей колючей внешностью, с рыжими волосами и веснушками на носу и скулах, оставался сущим волчонком. Когда его наказывали, он пинался ногами и кусался, и Леонид сначала пытался приручить его, лишая еды или запирая в комнате, пока другие дети играли, а потом стал щедро употреблять ивовую розгу. Но в отместку Леоннат каждый раз при появлении учителя в конце коридора начинал во все горло распевать:

Эк кори кори короне!

Эк кори кори короне!

Вон идет, идет ворона!

Вон идет, идет ворона!

И все остальные, включая Александра, присоединялись к нему, пока бедный Леонид, покраснев от бешенства, не принимался гоняться за детьми с ивовой розгой.

В спорах с товарищами Леоннат никогда не хотел уступать и дрался даже со старшими, в результате чего был весь покрыт синяками и ссадинами и совершенно перестал годиться для официальных приемов и придворных церемоний.

Полную противоположность ему представлял собой Пердикка, всегда отличавшийся прилежанием как на уроках, так и на игровых и гимнастических площадках. Он был всего на год старше Александра и вместе с Филотой часто играл с ним.

– Я стану еще более великим полководцем, чем твой отец, – часто говорил царевичу Филота, который среди друзей был больше всех на него похож.

Птолемею уже почти исполнилось четырнадцать. Он был очень силен и рано созрел. У него начали выскакивать первые прыщи и пробиваться бородка, волосы вечно взъерошены, а на комичной физиономии господствовал внушительный нос. Товарищи говорили, что он растет, начиная с носа, на что Птолемей страшно обижался. Он задирал хитон и хвастался другими отростками своего тела, не менее великими, чем нос.

В общем, это был хороший мальчик, чрезвычайно приверженный к чтению и письму. Однажды он пригласил Александра к себе в комнату и показал ему свои книги. Их было не меньше двух десятков.

– Сколько их! – воскликнул царевич. Он тотчас захотел их потрогать.

– Стой! – заслонил свитки Птолемей. – Это вещи очень нежные. Папирус хрупкий, ты можешь повредить его. Разворачивать и сворачивать свитки нужно умеючи. Папирус следует держать в проветриваемом сухом помещении. Необходимо где-нибудь рядом припрятать капкан, потому что мыши грызут папирус и, если придут сюда, все погубят. За одну ночь они сгрызли две «Илиады» и закусили трагедией Софокла. Погоди, – добавил он, – я сам тебе дам, – и достал свиток, помеченный красным ярлыком. – Вот, видишь? Это комедия Аристофана. Называется «Лисистрата», моя любимая. В ней говорится, как однажды женщины Афин и Спарты устали от войны, которая держала их мужчин вдали от дома, а им очень хотелось… – Он запнулся, взглянув на мальчика, который слушал разинув рот. – Ну, пожалуй, замнем, ты еще маленький для таких вещей. Расскажу в другой раз, ладно?

– А что такое комедия? – спросил Александр.

– Как, ты ни разу не был в театре?

– Маленьких туда не пускают. Но я знаю, что это как будто слушать рассказ, только рассказывают люди в масках и притворяются, будто они Геракл или Тезей. Некоторые даже прикидываются женщинами.

– Да, более или менее правильно, – ответил Птолемей. – Скажи, чему тебя учит твой учитель?

– Я умею складывать и вычитать, знаю геометрические фигуры и различаю на небе Большую Медведицу и Малую Медведицу и еще двадцать других созвездий. Еще умею читать и писать, я читал басни Эзопа.

– Ну… – задумчиво промычал Птолемей, осторожно положив свиток на место. – Это для детей.

– Еще я знаю весь перечень моих предков, как со стороны отца, так и матери. Я происхожу от Геракла и Ахилла, ты это знаешь?

– А кто это такие, Геракл и Ахилл?

– Геракл был самый сильный герой на земле, и он совершил двенадцать подвигов. Хочешь расскажу? Немейский лев, киринийская… керинейская лань… – начал перечислять мальчуган.

– Знаю, знаю. Молодец. Но если хочешь, иногда я буду тебе читать прекраснейшие вещи, которые у меня есть, хорошо? А теперь, может быть, поиграем? Ты знаешь, что к нам приехал один мальчик примерно твоего возраста?

Александр весь засветился:

– И где же он?

– Я видел его во дворце. Здоровый такой! Он пинал мяч.

Александр бросился со всех ног и остановился только в портике, чтобы посмотреть на вновь прибывшего, не смея заговорить с ним.

Вдруг от одного пинка посильнее мяч подкатился к самым его ногам. Мальчик подбежал и оказался лицом к лицу с Александром:

– Хочешь поиграть со мной в мяч? Вдвоем играть лучше. Давай, я буду бросать, а ты лови.

– Как тебя зовут? – спросил Александр.

– Гефестион. А тебя?

– Александр.

– Значит так, бросаем мяч об стену. Я бросаю первый, и если поймаешь, тебе очко – и бросаешь ты. А если не поймаешь, очко мне – и я бросаю дальше. Понятно?

Александр кивнул, и они принялись играть, наполнив двор своими криками. Устав до смерти и взмокнув от пота, ребята остановились.

– Ты здесь живешь? – спросил Гефестион, опускаясь на землю.

Александр уселся рядом:

– Конечно. Это же мой дворец.

– Рассказывай! Ты слишком маленький, чтобы владеть таким огромным дворцом.

– Ну и мой тоже, потому что принадлежит моему отцу, царю Филиппу.

– Зевс-громовержец! – воскликнул Гефестион, взмахнув рукой от изумления.

– Хочешь дружить?

– Конечно, но, чтобы стать друзьями, нужно обменяться залогами.

– Залогами? Что это такое?

– Я тебе что-то даю, а ты мне что-то даешь взамен.

Он вытащил какую-то маленькую белую штучку.

– Ой, это же зуб!

– Да, – сказал Гефестион и присвистнул через щербину на месте резца. – Он выпал у меня вчера ночью, и я чуть его не проглотил. Держи, он твой.

Александр взял зуб и оказался в затруднительном положении, так как ничего не мог дать взамен. Он начал искать, а Гефестион стоял перед ним с протянутой рукой.

Не имея никакого подарка, Александр глубоко вздохнул, глотнул, потом засунул руку в рот и стал тащить зуб, который уже несколько дней шатался, но держался еще довольно крепко.

Мальчик принялся с силой расшатывать его туда-сюда, подавляя выступившие от боли слезы, пока не вытащил, потом выплюнул кровь, помыл зуб в фонтане и протянул его Гефестиону.

– Вот, – пробормотал он. – Теперь мы друзья.

– До смерти? – спросил Гефестион, пряча зуб в карман.

– До смерти, – ответил Александр.

Лето уже шло к концу, когда Олимпиада объявила сыну о визите его дяди, Александра Эпирского.

Александр знал, что у него есть дядя, младший брат матери, которого звали так же, как и его самого, и хотя он видел дядю несколько раз, но не слишком хорошо помнил, потому что был тогда совсем маленьким.

Вечером, перед заходом солнца, царевич увидел, как царь Эпира верхом на коне прибыл в сопровождении свиты и своих телохранителей.

Это был красивый мальчик лет двенадцати с темными волосами и ярко-синими глазами, исполненный достоинства; его волосы перехватывала золотистая лента, на плечах был пурпурный плащ, а в левой руке он держал скипетр из слоновой кости, потому что был монархом – невзирая на свою молодость и то, что страна его представляла собою одни бесплодные горы.

– Смотри! – воскликнул Александр, повернувшись к Гефестиону, который сидел рядом, свесив ноги с галереи. – Это мой дядя Александр. Его зовут так же, как меня, и он тоже царь, ты знаешь?

– Чей царь? – спросил друг, болтая ногами.

– Царь молоссов.

Они все болтали, когда их схватила подкравшаяся сзади Артемизия:

– Иди! Тебе нужно подготовиться ко встрече со своим дядей.

Она отнесла царевича на руках, поскольку он брыкался, не желая покидать Гефестиона, до самой ванной комнаты матери, где раздела его, умыла ему лицо, одела в хитон и македонскую хламиду с золотой каемкой, повязала на голову серебристую ленту, а потом поставила на скамейку, чтобы повосхищаться.

– Иди, маленький царь. Тебя ждет мама.

Он направился в комнату пред царской спальней, где его уже дожидалась царица Олимпиада, одетая, причесанная и надушенная благовониями. Она выглядела ошеломительно: черные-черные глаза контрастировали с огненными волосами, а под длинной голубой накидкой, вышитой по краю золотой пальметтой[4], был надет скроенный по-афински хитон с глубоким вырезом, скрепленный на плечах шнурком того же цвета, что и накидка.

Место меж грудей, которое хитон оставлял открытым, украшала большая, с голубиное яйцо, капля янтаря, вставленная в золотую капсулу наподобие желудя, – свадебный подарок Филиппа.

Взяв Александра за руку, мать подошла к трону и уселась рядом с мужем, который уже дожидался шурина.

Молодой царь молоссов вошел через дверь в дальнем конце зала и, соблюдая протокол, поклонился монарху, а потом царице, своей сестре.

Филипп, упоенный своими успехами, разбогатевший за счет захваченных золотых приисков на горе Пангей, осознавал, что является самым могущественным владыкой во всей Элладе, а возможно, даже во всем мире – после Великого Царя Персидской державы, и поражал гостей богатством своего наряда и роскошью украшений.

После ритуальных приветствий юношу проводили в его апартаменты, чтобы приготовиться к пиру.

Александр тоже хотел принять участие в пиршестве, но мать сказала, что он еще маленький. Зато он может поиграть с Гефестионом в керамических солдатиков, которых для него изготовил один ваятель из Алора.

В тот вечер, после ужина, Филипп пригласил своего шурина в отдельную комнату, чтобы поговорить о политике, и Олимпиада очень обиделась, поскольку все-таки была царицей Македонии, а эпирский царь – ее братом.

На самом деле Александр лишь назывался царем, а Эпирское царство находилось в руках его дяди Аррибаса, который не имел ни малейшего намерения отрекаться от власти, и только Филипп со своим могуществом, своим войском и своим золотом мог крепко утвердить мальчика на троне.

Сделать это было в его же интересах, потому что таким образом он привязал бы к себе молодого царя и удовлетворил амбиции Олимпиады, которая, видя нередкое пренебрежение со стороны мужа, находила удовлетворение в закулисном влиянии. В остальном ее жизнь была серой и монотонной.

– Нужно потерпеть еще несколько лет, – объяснял Филипп молодому монарху. – Мне понадобится время, чтобы вразумить независимые города побережья и дать афинянам понять, кто здесь самый сильный. Дело не в афинянах, просто я хочу, чтобы они не мешались под ногами у Македонии. И хочу взять под контроль все земли от Проливов[5] до Фракии и до Азии.

– Меня бы это устроило, мой дорогой зять, – отвечал Александр, которому очень льстило, что в его возрасте с ним разговаривают как с мужчиной и настоящим царем. – Я отдаю себе отчет в том, что для тебя существуют вещи поважнее, чем мои эпирские горы, но, если когда-нибудь ты захочешь помочь мне, я буду благодарен тебе до конца моих дней.

Для своих юных лет Александр был весьма рассудителен. Он произвел на Филиппа самое лучшее впечатление.

– Почему бы тебе не остаться у нас? – спросил он. – В Эпире куда опаснее, а я предпочитаю быть уверенным в том, что с тобой ничего не случится. Здесь твоя сестра, царица, которая тебе очень рада. В твоем распоряжении апартаменты и неплохое содержание. Тебе будут оказывать внимание, соответствующее твоему рангу. Когда наступит нужный момент, я лично доставлю тебя на трон твоих предков.

Юный царь с радостью согласился и остался в Пелле в ожидании, пока Филипп доведет до конца свою военную и политическую программу, рассчитанную на то, чтобы сделать Македонию самым богатым, сильным и грозным государством в Европе.

Царица Олимпиада вернулась в свои палаты раздраженная. Она ждала, что брат перед отъездом придет попрощаться и почтит ее своим присутствием. Из соседней комнаты доносились голоса Гефестиона и Александра, которые играли в солдатики и кричали:

– Ты убит!

– Нет, это ты убит!

Потом шум ослаб и прекратился совсем. С появлением на небосклоне луны вся энергия этих маленьких вояк быстро угасла.

Глава 5

Александру исполнилось семь лет, а его дяде, царю Эпира, двенадцать, когда Филипп напал на город Олинф и Халкидскую лигу, что господствовали над огромным полуостровом, имевшим форму трезубца. Афиняне, союзники Олинфа, пытались вести переговоры, но без особого успеха.

Как только разъяренные афинские послы вышли из зала советов, Антипатр заметил:

– Это понравится твоим недругам в Афинах, особенно Демосфену.

– Меня он не пугает, – пожав плечами, ответил царь.

– Да, но кроме того, что он прекрасный оратор, он еще и политик. Демосфен единственный понимает твою стратегию. Он заметил, что ты не пользуешься наемниками, а формируешь национальные войска, сплоченные и целеустремленные, и на них основал опору своему трону. И эти достижения делают тебя грозным противником. Умного врага нельзя сбрасывать со счетов.

Филипп не сразу нашелся что ответить, лишь сказал:

– Пусть наши сторонники в городе не спускают с него глаз. Хочу знать все, что он говорит обо мне.

– Хорошо, государь, – ответил Антипатр и немедленно привел в готовность своих осведомителей в Афинах, чтобы своевременно быть в курсе всех действий Демосфена. Но каждый раз при получении текста великого оратора возникала неловкость. Прежде всего царь спрашивал о заглавии.

– «Против Филиппа», – неизменно отвечал секретарь.

– Опять? – кричал тот в ярости, и у него так разливалась желчь, что, если в этот момент он обедал или ужинал, пища превращалась в яд. Бегая туда-сюда по комнате, как лев в клетке, пока секретарь зачитывал текст, царь то и дело останавливался и кричал: – Что он сказал? Повтори! Повтори, будь я проклят!

И у бедняги появлялось такое чувство, будто это он сам по своей инициативе выговаривает эти слова.

Больше всего Филиппа выводило из себя упрямство Демосфена в определении Македонии как «варварского и второстепенного государства».

– Варварское? – рычал он, швыряя на землю все, что было на столе. – Второстепенное? Я ему покажу второстепенное!

– Нужно отметить, государь, – успокаивал его секретарь, – что, судя по всему, народ реагирует на эти выпады Демосфена довольно вяло. Народ Афин больше интересует, как решатся проблемы землевладения и раздела земли между жителями Аттики, чем политические притязания Демосфена на власть.

За страстными речами против Филиппа следовали другие – в защиту Олинфа, чтобы убедить народ голосовать за военную помощь осажденному городу, – но даже таким способом Демосфен не смог добиться существенных результатов.

Город пал на следующий год, и Филипп сровнял его с землей, чтобы преподать наглядный урок всем, кто имел намерение бросить ему вызов.

– Теперь у него будет хороший повод назвать меня варваром, – воскликнул македонский царь, когда Антипатр предложил ему обдумать последствия такого радикального жеста для Афин и вообще для Греции.

Это жестокое решение обострило противоречия на греческом полуострове: во всей Греции не осталось ни одного города или деревни, где население не разделилось бы на промакедонскую и антимакедонскую фракции.

Филипп же, со своей стороны, все больше ощущал себя Зевсом-громовержцем, отцом богов в своем могуществе и славе. Однако конфликты, которые он продолжал сеять с упорством, говоря его же словами, «разъяренного барана», похоже, начинали оказывать на него свое воздействие. В перерывах между войнами царь много пил и предавался всевозможным излишествам на продолжавшихся всю ночь оргиях.

А царица Олимпиада, напротив, все больше замыкалась, посвятив себя заботе о детях и религиозным обрядам. Филипп все реже посещал супружеское ложе, и его нечастые визиты не приносили удовлетворения ни ему, ни ей. Царица оставалась холодной и отстраненной, и он уходил, униженный таким приемом, отдавая себе отчет в том, что его пыл не возбудил в царице никакого трепета, никакого ответного чувства.

Олимпиада была женщина с характером не менее сильным, чем у мужа, она ревностно относилась к своему достоинству. Царица возлагала надежды на молодого брата, а еще больше – на сына. Когда-нибудь они станут ее несгибаемыми защитниками, возвратят ей престиж и могущество, которых она заслуживала и которых день за днем лишало ее высокомерие Филиппа.

Официальные религиозные церемонии входили в царские обязанности Олимпиады, но определенно не имели ни малейшего смысла. Царица убедилась, что олимпийских богов, если таковые когда-либо существовали, ничуть не интересуют человеческие дела. Но существовали другие культы, вызывавшие в ней страсть, особенно – культ Диониса, таинственного могущественного бога, который вселялся в человека и преображал его, затягивая в воронку неистовых страстей и первобытных чувств.

Олимпиада начала выполнять тайные ритуалы и участвовать в ночных оргиях, посвященных этому богу, на которых пили вино с примесью сильных снадобий. Она танцевала там до изнеможения и галлюцинаций под ритм варварских инструментов.

В этом состоянии ей казалось, что она бежит ночью по лесам, оставляя на ветвях разорванные в клочья великолепные царские одежды, гоняется за лесными зверьми, чтобы убивать их и питаться их сырой, еще трепещущей плотью. А потом в изнеможении она падала на ложе из пахучего мускуса, становясь добычей тяжелого сна.

И в этом состоянии царица Олимпиада полубессознательно видела, как из своих убежищ робко выходят божества и лесные созданья: нимфы с зеленой, как древесная листва, кожей, покрытые жесткой шерстью сатиры, полулюди-полукозлы, которые приближались к гигантскому изображению божественного фаллоса, украшали его венками из плюща и виноградных лоз, окропляли вином, а потом устраивали оргию с питьем неразбавленного вина, забывая себя в животных совокуплениях, чтобы в этом безумном экстазе достичь близости с Дионисом, чтобы отдаться его духу.

Некоторые тайком приближались к ней с огромными раздутыми фаллосами, жадно поглядывая на ее наготу и возбуждая свою животную похоть…

В тайных местах царицу видели только посвященные, и она погружалась в глубину своей дикой натуры в ритуалах, которые высвобождали самую агрессивную и буйную часть ее души и тела. Вне этих таинств ее жизнь была в точности такой, как требовали традиции от женщины и супруги, и сама она входила в эту жизнь, словно скрывая внутри себя некую тяжелую ношу, которая отменяла все воспоминания и переживания.

И так, в тишине своей комнаты, она учила Александра тому, чему в этих культах можно было научить юношу, рассказывала ему о приключениях и подвигах бога Диониса, который, увив себя плющом, доходил вместе со своей свитой сатиров и силенов до страны тигров и пантер – Индии.

Но если влияние матери имело огромное влияние на формирование души Александра, еще бо́льшую важность имела громада всех тех знаний, что входили в него по воле его отца.

Филипп велел Леониду, ответственному за воспитание юноши, организовать обучение, ничего не упуская, чтобы Александр постепенно продвигался во всех предметах. Ко двору вызывали других преподавателей, учителей и инструкторов.

Как только царевич достиг такого возраста, когда уже мог понимать поэзию, Леонид начал читать ему поэмы Гомера, особенно «Илиаду», в которой говорилось о чести, о поведении, подобающем царевичу из рода Аргеадов. Таким образом старый учитель начал завоевывать внимание Александра и его товарищей. Тем не менее считалочка, возвещавшая о его прибытии в класс, продолжала звучать в царских палатах:

Эк кори кори короне!

Эк кори кори короне!

Вон идет, идет ворона!

Вон идет, идет ворона!

Гефестион тоже вместе с Александром слушал стихи Гомера, и двое юношей, затаив дыхание, воображали себе эти необычайные приключения, эту захватывающую историю о великой войне, в которой участвовали самые сильные в мире мужчины, самые прекрасные на свете женщины и даже боги, вставшие на ту или другую сторону.

Александр уже прекрасно сознавал, кто он такой, и не сомневался, что вселенная вертится вокруг него. Он хорошо знал, к какой судьбе следует себя готовить.

Ему приводили примеры героизма и преодоления трудностей, чести и уважения к данному однажды слову, к самоотверженности вплоть до отвержения жизни. И мальчик изо дня в день все больше погружался в это – не вследствие усердия и прилежания, а по своей природной склонности.

Постепенно он становился сильнее. Та часть его натуры, что была унаследована от воинственной агрессивности отца, заставляла Александра вдруг вспыхивать, как молния. И в то же самое время царевича, как и его мать, очаровывало все двусмысленное и мистическое, в нем жило ее любопытство к неведомому, ее жадность к таинственному.

К матери он питал глубокое пристрастие, почти нездоровую привязанность; к отцу же испытывал безграничное восхищение, которое, однако, с течением времени постепенно сменялось духом соперничества, и этот дух становился все сильнее.

Приходившие изо дня в день известия о победах Филиппа словно бы даже огорчали Александра, а не радовали. Он начинал думать, что, если отец все завоюет, ему самому не останется места, где можно проявить свою доблесть и мужество.

Он был еще слишком молод, чтобы представлять, как велик мир.

Иногда, вместе с товарищами приходя на урок к Леониду, Александр случайно встречал мальчика лет тринадцати-четырнадцати меланхолической наружности, который быстро удалялся, не задерживаясь, чтобы поговорить.

– Кто этот мальчик? – спросил он как-то раз у учителя.

– Это тебя не касается, – ответил Леонид и поскорее перевел разговор на другую тему.

Глава 6

Самым горячим желанием Филиппа с тех пор, как он стал царем, было ввести Македонию в эллинский мир, но он прекрасно понимал, что достичь этой цели можно только силой. Ради этого он сначала направил всю энергию на то, чтобы превратить свою страну из территории, где живут пастухи и скотоводы, в современную державу, вывести ее из племенного состояния.

Царь велел распахать равнины, пригласил искусных земледельцев с островов и из греческих городов Малой Азии, усилил добывающую активность на горе Пангей, извлекая из тамошних копей до тысячи талантов[6] золота и серебра в год.

Он установил свою власть над племенными вождями и привязал их к себе силой брачных союзов. Кроме того, он создал войско, какого еще не видели, состоящее из частей необычайно мощной тяжелой пехоты, а также чрезвычайно подвижной легкой пехоты и конницы, и это войско не имело себе равных в эгейском мире.

Но всего этого было недостаточно, чтобы считаться эллином. И Демосфен, да и многие другие ораторы и политики в Афинах, Коринфе, Мегарах и Сикионе продолжали называть Филиппа варваром.

Объектом их насмешек было его македонское произношение, в котором чувствовалось влияние диких народов, бродивших у северных пределов Македонии, его варварская чудовищная невоздержанность в вине, обжорство и разврат во время пиршеств, которые, как правило, переходили в оргии. И еще греки считали варварским государство, основанное на кровных обязательствах, а не на гражданских правах, они называли варварством зависимость людей от монарха, который мог распоряжаться всем и ставить себя выше любых законов.

Филипп приблизился к своей цели, когда ему наконец удалось победить фокийцев в священной войне и добиться их исключения из совета святилища, самого благородного и авторитетного совета во всей Элладе. Два голоса, которыми располагали их представители, перешли к македонскому царю. Ему также присвоили высокую почетную должность председателя на Пифийских играх, самых престижных после Олимпийских.

Это был венец его десятилетних усилий, и он совпал с десятилетием его сына Александра.

В это самое время великий афинский оратор по имени Исократ произнес речь, где восхвалял Филиппа как защитника греков и единственного человека, имеющего шанс усмирить персов, которые уже не один век угрожали эллинской свободе.

От своих учителей Александр прекрасно знал обо всем этом, и подобные известия наполняли его тоской. Он уже ощущал в себе достаточно величия, чтобы сыграть собственную роль в истории страны, но также отдавал себе отчет и в том, что еще слишком мал для самостоятельных действий.

Его отец по мере роста своего могущества все меньше времени уделял сыну, и хотя уже считал его мужчиной, но пока не позволял участвовать в своих дерзких проектах. На самом деле господство над городами Эллады на полуострове не являлось его целью – оно было лишь средством. Филипп смотрел дальше, за море, на безграничные территории материковой Азии.

Как-то раз, в один из периодов отдыха во дворце в Пелле, Филипп взял сына с собой после ужина на самую высокую башню и показал на горизонт на востоке, где над морскими волнами взошла луна:

– Ты знаешь, Александр, что там находится?

– Там Азия, отец. Страна, где рождается солнце.

– А ты знаешь, как велика Азия?

– Мой учитель географии Кратипп говорит, что она простирается больше чем на десять тысяч стадиев[7].

– Это не так, сын мой. Азия во сто раз больше. Когда я сражался на реке Истр, то случайно повстречался с одним воином-скифом, говорившим по-македонски. Он рассказал мне о другой реке, что, подобно морю, простерлась на широкой равнине, и о горах, таких высоких, что протыкают небо своими вершинами. Он рассказывал про пустыни, такие обширные, что нужны месяцы, чтобы пересечь их, и про другие горы, сплошь усыпанные драгоценными камнями – ляпис-лазурью, рубинами, сердоликами. Он рассказывал, что по той равнине бегают многотысячные табуны огненно-красных коней, неутомимых, способных целыми днями летать над бескрайними просторами. «Там есть места, – говорил он, – сдавленные льдами и половину года сжатые тисками ночи. Есть и другие, в любое время года опаляемые солнцем, и там не пробивается из-под земли ни одна былинка; все змеи там ядовиты, а укус скорпиона убивает человека за несколько мгновений». Такова Азия, сын мой.

Александр посмотрел на отца, увидел его мечтательно горящие глаза и понял, что заставляло пылать душу македонского царя.

Однажды, спустя год после этого разговора, Филипп неожиданно вошел к сыну в комнату:

– Надень фракийские штаны и плащ из грубой шерсти. Никаких знаков достоинства, никаких украшений. Пошли.

– Куда?

– Я уже приготовил лошадей и еды, несколько дней мы пробудем под открытым небом. Хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Александр не стал задавать вопросов. Он оделся, как было велено, попрощался с матерью, заглянув на мгновение в ее комнату, и спустился во двор, где его ждал небольшой эскорт царской конницы и две верховые лошади.

Филипп был уже верхом, Александр вскочил на своего вороного, и они галопом вылетели через распахнутые ворота.

Несколько дней всадники скакали на восток, сначала по побережью, потом углубились в материк, а потом опять по побережью. Они миновали Ферму, Аполлонию и Амфиполь, останавливаясь на ночь в маленьких деревенских харчевнях, питаясь традиционной македонской пищей – жареной козлятиной, дичью, зрелым овечьим сыром и выпеченным в углях хлебом.

Оставив Амфиполь, царь с сыном и охраной начали подниматься по крутой дороге. Внезапно их взору предстала пустынная картина. Горы здесь были лишены своего лесного покрова, и, куда ни посмотри, всюду виднелись покалеченные стволы и обуглившиеся пни. В нескольких местах этой оголенной местности зияли черные входы, а у входа в каждую пещеру, как гигантские муравейники, скопились огромные кучи каменных обломков.

С неба начал капать мелкий дождик, заставив всадников накрыть головы капюшонами и пустить коней шагом. Главная дорога превратилась в лабиринт тропинок, по которым двигалось множество людей, ободранных и изможденных, с почерневшей и морщинистой кожей. Они несли за спиной тяжелые корзины с камнями.

Поодаль ленивыми клубами поднимался до неба столб черного густого дыма, разнося повсюду едкую копоть, отчего было трудно дышать.

– Закрой рот плащом, – велел Филипп сыну, ничего больше не добавив.

Над всей местностью висела зловещая тишина, только слышалось шарканье ног, приглушенное густой грязью, в которую начавшийся дождь превратил пыль.

Александр тревожно осмотрелся вокруг: вот таким ему представлялось царство Аида, страна мертвых, и на ум пришли стихи Гомера:

Там киммериян печальная область, покрытая вечно

Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет

Оку людей там лица лучезарного Гелиос, землю ль

Он покидает, всходя на звездами обильное небо,

С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь;

Ночь безотрадная там искони окружает живущих[8].

Потом в одно мгновение тишину нарушили глухие ритмичные удары, как будто кулак циклопа с чудовищной силой колотил по истерзанным бокам горы. Александр ударил пятками коня, желая понять, откуда исходит этот шум, заставляющий землю дрожать, как от грома.

Обогнув скалистый выступ, он увидел, куда сходились все дороги. Там стояла гигантская машина – нечто вроде башни из огромных бревен, на вершине которой был укреплен блок. Один конец каната поддерживал колоссальный железный молот, а другой был привязан к вороту, который толкала сотня этих несчастных, заставляя его крутиться и наматывать канат на барабан, так что тяжелый молот поднимался внутрь деревянной башни.

Когда он достигал вершины, один из надсмотрщиков вынимал из рамы чеку, освобождая барабан, который разматывался под весом молота, и молот, устремившись к земле, дробил камни, непрерывно засыпаемые из принесенных за плечами на гору корзин.

Люди собирали дробленый камень, наполняли им другие корзины и несли по другим протоптанным тропам на площадку, где другие рабочие толкли их в ступках, чтобы потом промыть в воде из ручья, отведенного в каскад желобов и откосов, и выделить крупицы содержавшегося в пыли золота.

– Это Пангейские копи, – объяснил Филипп. – На это золото я вооружил и экипировал наше войско, построил наши дворцы, воздвиг мощь Македонии.

– Зачем ты привел меня сюда? – спросил Александр, глубоко потрясенный увиденным.

В это время один из носильщиков рухнул на землю под копыта его коня. Надсмотрщик убедился, что раб мертв, и кивнул двоим другим несчастным, которые поставили свои корзины на землю, взяли умершего за ноги и отволокли прочь.

– Зачем ты привел меня сюда? – повторил Александр, и Филипп заметил, что в помрачневшем взгляде сына отразилось свинцовое небо.

– Ты еще не видел самого худшего, – ответил царь. – У тебя хватит духу спуститься под землю?

– Я ничего не боюсь, – заверил его юноша.

– Тогда следуй за мной.

Царь соскочил с коня и пешком подошел ко входу в одну из пещер. Встретивший его надсмотрщик сперва было схватился за плеть, но вдруг ошеломленно замер, рассмотрев на груди золотую звезду Аргеадов.

Филипп ограничился одним жестом, и надсмотрщик вернулся назад, взял светильник и проводил посетителей под землю.

Александр последовал за отцом, но, едва войдя, почувствовал, что задыхается от невыносимого запаха мочи, пота и человеческих экскрементов. В этой тесной кишке, где постоянно отдавались удары железной бабы и слышалось тяжелое дыхание рабов, их кашель и предсмертные хрипы, приходилось сгибаться – в некоторых местах почти пополам.

Надсмотрщик то и дело останавливался в местах, где толпились люди с кирками, добывая ценный минерал, или же у глубокой, как колодец, ямы. На дне каждой такой ямы неуверенно дрожал слабый свет лампы, освещая костистую спину и руки копошащегося там скелета.

Иногда, услышав приближающиеся шаги и голоса, раб поднимал голову, и тогда Александр видел перед собой искаженную маску усталости, болезней и ужаса перед жизнью.

На дне одного из таких колодцев он увидел труп.

– Многие кончают с собой, – объяснил надсмотрщик. – Бросаются на кирку или вгоняют в себя зубило.

Филипп обернулся, чтобы посмотреть на Александра. Тот молчал и не выражал никаких чувств, но на его глаза опустилась смертная ночь.

Пройдя сквозь гору, они вышли из противоположного склона и нашли там ожидавших их коней и эскорт.

Александр не отрывал глаз от отца.

– В чем их вина? – спросил он, и его лицо побледнело, как воск.

– Ни в чем, – ответил царь. – Разве что в своем рождении.

Глава 7

Под вновь начавшимся дождем они снова сели на коней и пустили их шагом вниз. Александр молча ехал рядом с отцом.

– Я хотел, чтобы ты знал, что всему есть своя цена. И чтобы ты узнал, какова она. Наше величие, наши завоевания, наши дворцы, наши наряды… За все приходится платить.

– Но почему именно они?

– Никаких «почему». Миром правит судьба. Когда они родились, уже было предрешено, что их ждет вот такая смерть, так же как с самого рождения было определено и наше назначение, которое до последнего мгновения сокрыто от нас. Из всех живущих только человек может возвыситься, чтобы прикоснуться к чертогам богов или опуститься ниже животных. Ты уже видел чертоги богов, ты жил в царских палатах, однако было бы правильно увидеть и иное, что может уготовить человеку судьба. Среди этих несчастных есть люди, которые в свое время были вождями или вельможами и которых судьба повергла в ничтожество.

– Но если такая судьба может коснуться каждого из нас, почему не быть милостивым, пока фортуна нам улыбается?

– Вот это я и хотел от тебя услышать. Ты должен быть милостивым при каждой возможности. Но при этом помни: природу вещей не изменить никому.

В этот момент Александр увидел маленькую девочку, еще меньше его, которая поднималась по дороге, неся две тяжелые корзины, полные бобов и гороха, предназначенных, вероятно, на обед надсмотрщикам.

Царевич соскочил с коня и встал перед ней; девочка была худая, босая, с грязными волосами, а ее огромные глаза переполняла печаль.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Девочка не ответила.

– Наверное, не умеет говорить, – предположил Филипп.

Александр повернулся к отцу:

– Я могу изменить ее судьбу. И хочу ее изменить.

Филипп кивнул:

– Ты можешь это сделать, если хочешь, но помни, что мир от этого не изменится.

Александр посадил девочку на коня позади себя и накрыл своим плащом.

К исходу дня они снова добрались до Амфиполя и остановились в доме одного царского друга. Александр велел помыть и переодеть девочку и, пока она ела, пришел посмотреть на нее.

Он попробовал заговорить с ней, но она отвечала односложно, и он не понял ничего из сказанного ею.

– Она говорит на каком-то варварском языке, – объяснил ему Филипп. – Если хочешь поговорить с ней, нужно подождать, пока она выучит македонский.

– Я подожду, – ответил Александр.

Через день после этого погода улучшилась, и они снова пустились в путь назад, пересекли понтонный мост через Стримон, но, прибыв в Бромиск, свернули на юг и двинулись вдоль полуострова, направляясь к горе Афон. Всю дорогу они скакали и к заходу солнца добрались до точки, с которой виднелся огромный, не до конца вырытый ров, разделяющий полуостров на две части. Александр натянул поводья своего скакуна и в восхищении остановился посмотреть на циклопическую работу.

– Видишь этот ров? – спросил отец. – Его вырыл почти сто пятьдесят лет назад Ксеркс, Великий Царь Персии, чтобы проделать проход для своего флота и таким образом избежать риска кораблекрушения на рифах Афона. Здесь работало десять тысяч человек, постоянно сменяясь, день и ночь. А до того Великий Царь велел построить из лодок мост через пролив Босфор, соединив Азию и Европу. Через несколько дней к нам прибудет посольство от Великого Царя. И мне хотелось, чтобы ты осознал всю мощь той державы, с которой мы будем вести переговоры.

Александр кивнул и, ничего не говоря, надолго задумался об этой колоссальной работе, потом, увидев, что отец снова пустился в путь, ударил коня пятками и поскакал вдогонку.

– Я бы хотел кое-что у тебя спросить, – сказал он, снова поравнявшись с царем.

– Слушаю тебя.

– В Пелле есть один мальчик, который тоже посещает уроки Леонида, но никогда не остается с нами. В те редкие случаи, когда мы встречались, он избегал говорить со мной, и у него был такой грустный вид. Леонид не захотел объяснить мне, кто он, но я уверен, что ты его знаешь.

– Это твой двоюродный брат Аминта, – не оборачиваясь, ответил Филипп. – Сын моего брата, погибшего в бою против фессалийцев. До твоего рождения Аминта был наследником трона, а я правил страной как регент.

– Ты хочешь сказать, что монархом должен быть он?

– Трон принадлежит тому, кто способен его отстоять, – ответил Филипп. – Запомни это. И потому в нашей стране всякий, кто захватывал власть, уничтожал всех, кто мог бы строить козни.

– Но ты сохранил жизнь Аминте.

– Он сын моего брата и не может причинить мне вреда.

– Ты проявил… мягкосердечие.

– Если хочешь, да.

– Отец мой!

Филипп обернулся: Александр называл его «отец мой», когда злился на него или когда хотел спросить о чем-то очень серьезном.

– Если бы тебе тоже пришлось погибнуть в бою, кто из нас стал бы наследником: я или Аминта?

– Более достойный.

Александр не стал больше задавать вопросов, но этот ответ глубоко поразил его и не выходил у него из головы.

Вернувшись через три дня в Пеллу, Александр рассказал Артемизии про девочку, испытавшую ужасы горы Пангей.

– Отныне, – провозгласил он с типично детской важностью, – она будет предназначена служить мне. И ты научи ее всему, что она должна знать.

– Но хотя бы как ее зовут? – спросила Артемизия.

– Не знаю. Но я, во всяком случае, буду звать ее Лептиной.

– Прекрасное имя для девочки.

В этот день пришло известие, что в преклонном возрасте умер Никомах. Царь огорчился потому, что Никомах был превосходный врач, и потому, что он принимал роды, когда появился на свет его сын.

Тем не менее его клиника не закрылась, Аристотель, сын покойного лекаря, предпочел другую стезю и в этот момент находился в Азии, в городе Атарней, где после смерти своего учителя Платона основал новую философскую школу.

В клинике умершего врача продолжал работать молодой помощник Никомаха Филипп, который владел ремеслом с большим знанием дела.

Между тем мальчики, жившие вместе с Александром при дворе, росли и развивались, как телом, так и умом и душой, и наклонности, что они проявляли малышами, по большей части упрочились: ровесники Александра, такие как Гефестион, который уже был его неразлучным другом, а также Пердикка и Селевк, стали его наперсниками и сложились в сплоченную группу, как в играх, так и в учебе. Лисимах и Леоннат со временем привыкли к жизни среди других и давали выход своему темпераменту в упражнениях в силе и ловкости.

Леоннат особенно пристрастился к борьбе и из-за этого, покрытый синяками и ссадинами, вечно имел непрезентабельный вид. Самые старшие, такие как Птолемей и Кратер, были уже молодыми людьми и прошли изрядный курс суровой военной подготовки.

В этот период к их группе присоединился один грек по имени Евмен. Он работал помощником в царской канцелярии, и его очень ценили за живой ум и образованность. Поскольку Филипп хотел, чтобы школу посещали и другие юноши, Леонид выделил Евмену место в общей спальне. Вскоре Леоннат бросил новичку вызов в борьбе.

– Если хочешь получить место, должен бороться, – заявил он, сняв хитон и оставшись с обнаженным торсом.

Евмен не удостоил его взглядом:

– Ты с ума сошел? Даже не думай. – И принялся складывать свою одежду в ящик рядом с постелью.

Лисимах начал дразнить его:

– Я же говорил. Этот грек – просто писец. Уже описался.

Александр рассмеялся вместе со всеми.

Леоннат толкнул новичка, и тот кубарем покатился по земле.

– Ну, будешь драться или нет?

Евмен с раздраженным видом поднялся, привел в порядок одежду и сказал:

– Одну минутку, я сейчас вернусь.

Он пошел к двери, а остальные, разинув рот, наблюдали за ним. Выйдя, грек подошел к стражнику в верхней галерее дворца, толстому, как медведь, фракийцу, вложил ему в руку несколько монет и сказал:

– Пошли со мной, там для тебя есть работа.

Войдя в спальню, Евмен указал на Леонната:

– Видишь этого рыжего-конопатого?

Гигант кивнул.

– Молодец. Займись им и дай мешок тумаков.

Тут Леоннат сообразил, что дело приняло нежелательный оборот, проскользнул между ног фракийца, как Улисс меж ног Полифема, и сбежал вниз по лестнице.

– Кто-нибудь еще хочет что-то сказать? – спросил Евмен, снова взявшись укладывать свои личные вещи.

– Да, я хочу, – вмешался Александр.

Евмен замер и повернулся к нему.

– Слушаю тебя, – проговорил он с очевидным почтением, – поскольку ты хозяин этого дома. Но никто из этих голубчиков не посмеет называть меня писцом.

Александр расхохотался:

– Добро пожаловать к нам, господин царский секретарь.

С этого момента Евмен полностью влился в их компанию и стал вдохновителем всевозможных проделок и шуток над тем и над сем, но особенно часто – над стариком Леонидом: ему подсовывали ящериц в постель и живых лягушек в чечевичную похлебку, в отместку за удары розгой, которые он в изобилии раздавал своим воспитанникам, когда те появлялись в классе с невыполненным заданием.

Однажды вечером Леонид, который сам отвечал за методы воспитания, с важностью сообщил юношам, что на следующий день государю нанесет визит персидское посольство и что ему, их учителю, тоже доверено принять участие в дипломатическом приеме – ввиду его знакомства с Азией и ее обычаями. Он сказал, что старшие должны будут нести службу в почетном эскорте царя, надев парадные доспехи, в то время как младшие выполнят такой же долг рядом с Александром.

Известие вызвало среди ребят большое оживление: никто из них еще не видел ни одного перса, а все свои знания о Персии они черпали в трудах Геродота, Ктезия или записках знаменитого афинянина Ксенофонта «Анабасис». Поэтому все тут же принялись начищать оружие и готовить наряды к церемонии.

– Мой отец разговаривал с одним человеком, который говорил, будто участвовал в той экспедиции десяти тысяч, – рассказывал Гефестион, – и будто видел перед собой персов во время битвы при Кунаксе.

– Представляете, ребята? – вмешался Селевк. – Миллион человек! – И он вытянул перед собой руки с расставленными веером пальцами, словно изображая безграничный строй воинов.

– А колесницы с серпами? – добавил Лисимах. – Они несутся по равнине, подобно ветру, и из-под рамы торчат клинки, а другие закреплены на оси, чтобы косить людей, как пшеничные колосья. Не хотел бы я оказаться на таком поле боя.

– Это больше сеет страх, чем приносит действительный ущерб, – прокомментировал Александр, который до этого момента молчал и только слушал рассуждения друзей. – Так говорит и Ксенофонт в своих записках. Во всяком случае, у нас будет возможность увидеть, как персы управляются с оружием. Царь, мой отец, для послезавтрашней церемонии в честь гостей организовал охоту на льва в Эордее.

– Он пустит туда и детей? – усмехнулся Птолемей.

Александр вспыхнул и встал перед ним:

– Мне тринадцать лет, и я ничего и никого не боюсь. Повтори еще раз – и я тебе все зубы вобью в глотку.

Птолемей сдержался. Другие мальчики тоже подавили улыбки. С некоторых пор они научились не провоцировать Александра, хотя он был не особенно рослым. Порой он действительно проявлял удивительную энергию и молниеносную быстроту движений.

Евмен предложил всем составить партию в кости и разыграть недельное жалованье, чем дело и закончилось. Деньги по большей части перекочевали к Евмену, поскольку грек был искусен в игре и имел слабость к деньгам.

Утихомирив гнев, Александр оставил компанию развлекаться, а сам пошел перед сном навестить мать. Олимпиада проводила жизнь в уединении, хотя сохраняла значительное влияние при дворе как мать наследника трона, но ее встречи с Филиппом ограничивались почти исключительно протокольными случаями.

Тем временем царь из политических соображений заключал браки и с другими женщинами, однако к Олимпиаде продолжал относиться с почтением, и, будь у царицы не такой строптивый и тяжелый характер, Филипп, возможно, проявлял бы к ней больше чувств.

Царица сидела в кресле, рядом стоял бронзовый канделябр на пять свечей, на коленях у нее лежал папирус. За пределами света комната терялась во мраке.

Александр тихонько подошел:

– Что читаешь, мама?

Олимпиада подняла голову.

– Сафо, – ответила она. – Ее стихи так чудесны, а ее чувство одиночества так близко мне…

Она подошла к окну, посмотрела на звездное небо и печально, с дрожью в голосе повторила только что прочтенные стихи:

Уж месяц зашел; Плеяды

Зашли… И настала полночь.

И час миновал урочный…

Одной мне уснуть на ложе[9].

Подойдя к ней, Александр увидел в неверном свете луны, как на ресницах матери задрожала слеза, а потом медленно скатилась по бледной щеке.

Глава 8

Затрубили трубы, и персидские вельможи торжественно вошли в тронный зал. Главой делегации был сатрап Фригии Арзамес; отстав на несколько шагов, за ним двигались военный правитель провинции и прочие вельможи.

Их сопровождал эскорт из двенадцати Бессмертных, воинов гвардии Великого Царя, отобранных по внушительному телосложению, величественной осанке и знатности рода.

Голову сатрапа украшала мягкая тиара – самый престижный головной убор после жесткой тиары, носить которую имел право лишь Великий Царь. Халат из тонкого зеленого полотна был расшит серебряными драконами; под халатом виднелись узорчатые шаровары и туфли из кожи антилопы. Другие вельможи тоже были разодеты невероятно роскошно и изысканно.

Но что больше всего привлекло внимание присутствовавших, так это Бессмертные Великого Царя. Ростом почти в шесть футов, смуглые и нарумяненные, с черными-черными курчавыми бородами и великолепно уложенными и завитыми при помощи щипцов волосами, они носили халаты до пят из золотой парчи[10] поверх голубых рубах тонкого полотна и шаровар, украшенных шитьем в виде золотых пчел. Воины несли через плечо смертоносные луки с двойным изгибом и кедровые колчаны, инкрустированные слоновой костью и серебряными пластинами.

Они шествовали размеренным шагом, стуча по земле древками копий с золотыми набалдашниками в форме гранатов на нижнем конце. На боку у каждого висело великолепное парадное оружие, которое вышло из рук всемирно знаменитых оружейников: ослепительные акинаки, массивные золотые кинжалы в ножнах, разукрашенных вереницами вставших на задние лапы выпуклых грифонов с рубиновыми глазами.

Сами ножны тоже были из чистейшего золота. Прицепленные к поясу, они свободно болтались при каждом шаге, ритмично вспыхивая и переливаясь драгоценным металлом.

Филипп, ожидавший подобной демонстрации роскоши, подготовил соответственный прием, выстроив по бокам зала две шеренги из тридцати шести педзетеров, могучих воинов своей регулярной тяжелой пехоты. Закованные в бронзовые панцири, они держали щиты с серебряной звездой Аргеадов и сжимали в руке сарисы – копья с огромными кизиловыми древками. Сверкающие, как зеркало, бронзовые наконечники сарис касались потолка.

Александр, надевший свои первые доспехи, стоял на скамеечке у ног отца, окруженный своей личной гвардией. С другой стороны, у ног царицы Олимпиады, сидела его сестра Клеопатра, уже подросток, уже очаровательная. На ней был аттический пеплос, оставлявший открытыми руки и плечи и ниспадавший изящными складками на маленькую расцветающую грудь, а на ногах были сандалии с серебристыми лентами.

Приблизившись к трону, Арзамес поклонился царственным супругам, потом отошел в сторону, открывая дорогу сановникам с дарами: поясом золотого шитья с аквамаринами и тигровыми глазами – для царицы; индийскими доспехами, инкрустированными черепашьим панцирем, – для царя.

Филипп выслал вперед придворного со своими дарами для Великого Царя и его супруги: позолоченный скифский шлем и кипрское ожерелье из оправленных в серебро кораллов.

Закончив торжественную часть, гостей отвели в соседний зал для аудиенций и усадили на удобные диваны. Александр тоже был допущен, так как Филипп хотел, чтобы сын понял, что такое ответственность государственного мужа и как подобает вести переговоры с иноземной державой.

Предметом переговоров было установление протектората Филиппа над одним греческим городом в Азии, верховная власть над которым в этом регионе по-прежнему формально признавалась за Персией. Персы, со своей стороны, были обеспокоены продвижением Филиппа в направлении Спарты, больного места, шарнира между двумя континентами и тремя великими областями: Малой Азией, материковой Азией и Европой.

Филипп пытался привести свои доводы, не вызывая излишней тревоги у своих партнеров по переговорам:

– Я не заинтересован нарушать мир в зоне Проливов. Моя единственная забота – укрепить македонскую гегемонию между Адриатическим морем и западным побережьем Черного моря, что, несомненно, через мореплавание и жизненно важную для всех торговлю принесет стабильность во всю область Проливов.

Царь оставил толмачу время перевести. Он наблюдал за лицами гостей, пока его слова, одно за другим, переводились с греческого на персидский.

Арзамес не позволял просочиться никаким эмоциям. Он посмотрел Филиппу прямо в глаза, словно понял его без перевода, и заявил:

– Задача, которую Великий Царь хотел бы решить, – это твои переговоры с греками в Азии и с определенными династиями на восточном побережье Эгейского моря. Мы всегда благоволили к их автономии и всегда предпочитали, чтобы греческими городами правили греки… дружественные нам, разумеется. И кажется, они приняли мудрое решение, которое, с одной стороны, уважает их традиции и достоинство, а с другой – защищает как их, так и наши интересы. К несчастью… – он подождал, пока толмач закончит перевод, – мы говорим о пограничной зоне, которая всегда являлась объектом трений, если не прямого противостояния, а то и просто войны.

Спор начинал оживляться и затрагивать болезненные точки, и Филипп, чтобы разрядить атмосферу, сделал знак впустить прекрасных девушек и юношей, не очень одетых, со сластями и вином, специально выдержанным в снегу с гор Бермия, кувшины с которым хранили в царских погребах.

Серебряные кубки слегка запотели, что придавало металлу матовый оттенок и даже на глаз вызывало приятное ощущение прохлады. Царь дал время обслужить иноземцев, а затем продолжил беседу:

– Я прекрасно понимаю, на что ты намекаешь, почтенный гость. Мне известно, что в прошлом имели место кровавые войны между греками и персами и эти войны не привели ни к какому определенному решению. Но я бы хотел напомнить, что моя страна и предшествовавшие мне монархи всегда занимались посредничеством в переговорах, и потому прошу тебя передать Великому Царю, что наша дружба с греками в Азии продиктована лишь общностью происхождения, общностью верований и древними узами гостеприимства и родства…

Арзамес слушал все с тем же загадочным, как у сфинкса, лицом, которому черные подведенные глаза придавали странную неподвижность статуи, а Александр, со своей стороны, поглядывал то на иноземного гостя, то на отца, стараясь понять, что кроется за ширмой этих общепринятых слов.

– Не стану отрицать, – чуть погодя продолжил Филипп, – что мы очень заинтересованы в торговых отношениях с этими городами, а еще больше хотели бы почерпнуть из их великого опыта во всех областях знаний. Мы хотели бы научиться строительству, мореходству, орошению наших земель…

Перс странным образом опередил толмача:

– И что вы даете им взамен?

Филипп, довольно ловко скрыв свое удивление, подождал, пока толмач переведет вопрос, и невозмутимо ответил:

– Дружбу, подарки и товары, которые производятся только в Македонии: лес, великолепных лошадей и неприхотливых рабов из долины реки Истр. Мне бы только хотелось, чтобы все греки, живущие вокруг нашего моря, смотрели на македонского царя как на их естественного друга. Ничего более.

Персов как будто удовлетворяло, как Филипп ведет беседу. Хотя они отдавали себе отчет в том, что он хитрит, но также понимали: пока еще македонский царь не может позволить себе агрессивных замыслов – а этого в данный момент достаточно.

Когда все встали и направились в пиршественный зал, Александр приблизился к отцу и шепнул ему на ухо:

– Насколько то, что ты говорил, – правда?

– Почти ничего, – ответил Филипп, идя по коридору.

– Так, значит, и они…

– Не сказали ничего поистине важного.

– Но тогда зачем нужны такие встречи?

– Чтобы принюхаться.

– Принюхаться? – переспросил Александр.

– Именно. Настоящий политик не нуждается в словах, он больше полагается на чутье. Например, как по-твоему, кто ему нравится: девушки или мальчики?

– Кому?

– Нашему гостю, разумеется.

– Но… не знаю.

– Ему нравятся мальчики. Казалось, что он смотрит на девушек, но краем глаза исподтишка разглядывал того белокурого юношу, что подавал ледяное вино. Надо бы сделать так, чтобы гость нашел его у себя в постели. Этот юноша из Вифинии и понимает по-персидски. Может статься, нам удастся узнать кое-что о замыслах нашего гостя. А ты после пира поводи их вокруг, покажи дворец и окрестности.

Александр кивнул и, когда пришел момент, с энтузиазмом взялся за порученное задание. Он много читал о Персидской державе, почти наизусть знал «Киропедию» – сочинение афинянина Ксенофонта и с большим вниманием изучал «Персидскую историю» Ктезия, произведение, полное фантастических преувеличений, но интересное в некоторых наблюдениях, касающихся персидских обычаев и ландшафта страны. В первый раз Александру представилась возможность поговорить с живыми персами во плоти.

В сопровождении толмача он показал им дворец и помещения для благородных юношей и уже предвкушал, как устроит Лисимаху головомойку за плохо застеленную кровать. Царевич объяснил, что отпрыски македонской аристократии получают воспитание при дворе вместе с ним.

Арзамес заметил, что так же делается и в их столице Сузах. Таким образом монарх обеспечивает преданность племенных вождей и подвластных царей, а заодно воспитывает поколение аристократов, крепко привязанных к трону.

Александр показал гостям конюшни гетайров, аристократов, сражавшихся в коннице и отмеченных титулом «друзья царя», и дал им проехаться на некоторых великолепных фессалийских скакунах.

– Прекрасные животные, – заметил один из почетных гостей.

– Ваши кони так же хороши? – спросил Александр несколько простодушно.

Гость улыбнулся:

– Ты никогда не слышал, царевич, о нисейских скакунах?

Александр смущенно покачал головой.

– Это животные невероятной красоты и силы, которых пасут только на высокогорных лугах Мидии, где растет особенно сочная, питательная трава. Там есть пурпурные цветы, которые несут в себе особую энергию. Конь Великого Царя питается исключительно мидийскими цветами, сорванными за стебель по одному, свежими весной и летом и засушенными осенью и зимой.

Александр, зачарованный этим рассказом, попытался представить себе скакуна, вскормленного одними цветами.

Потом они прошли в сады, где царица Олимпиада посадила всевозможные пиерские розы, которые в это время года издавали тончайший и сильнейший запах.

– Наши садовники делают из них настои и притирания для знатных женщин, – сказал Александр, – но я читал о ваших парках, которые греки называют парадизами[11]. Они в самом деле так прекрасны?

– Наш народ происходит из степей и сухих плоскогорий севера, и потому мы всегда мечтали о садах. На нашем языке сады называются «пайридаэца», они окружены стенами, и их охватывает сложная система ирригационных каналов, которые поддерживают травяной покров зеленым в любое время года. Наши аристократы выращивают там всевозможные местные и экзотические растения и выводят причудливых зверей, которых потом продают во всех частях страны: фазанов, павлинов, попугаев, но также и тигров, белых леопардов и черных пантер. Мы стараемся воссоздать совершенство мира, каким он вышел из рук Ахурамазды, да вознесется его имя в вечности.

Затем в закрытой повозке Александр отвез гостей в столицу – показать тамошние монументы, храмы, портики, площади.

– Но у нас есть еще одна столица, – объяснил он. – Эги, у подножия Бермия: оттуда происходит наша семья, и там покоятся наши цари. А это правда, что у вас тоже несколько столиц?

– О да, молодой царевич, – отвечал Арзамес. – У нас их четыре. Пасаргады соответствуют вашим Эгам, это резиденция первых царей. Там, на обдуваемом ветрами плоскогорье, высится гробница Кира Великого, основателя династии. Кроме того, есть еще Экбатана в Эламе, на горе Загрос, белой от снега почти круглый год, – это летняя столица. Ее крепостные стены покрыты золочеными изразцами, и на заходе солнца она горит, как драгоценность, на фоне чистейших облаков. Это захватывающее зрелище, царевич Александр. Третья столица – Сузы, где Великий Царь живет зимой, и четвертая – новогодняя столица Персеполис, благоухающий кедром и фимиамом, украшенный лесом пурпурных и золотистых колонн. Там хранятся царские сокровища, и нет слов, чтобы описать это чудо. Надеюсь, когда-нибудь ты посетишь эти места.

Александр зачарованно слушал. Он почти въяве видел перед собой эти баснословные города, эти сказочные сады, эти веками копившиеся сокровища.

По возвращении во дворец гостей усадили на каменные скамьи и поднесли им кубки с медом. Пока гости пили, Александр снова спросил:

– Скажите, а насколько обширны владения Великого Царя?

Глаза сатрапа загорелись, и в голосе послышалось вдохновение, как у поэта.

– Держава Великого Царя простирается на север до мест, где люди не могут жить из-за холода, а на юг – до мест, где невозможно жить от жары, и под его властью находится сто наций, от мохнатых эфиопов, одетых в леопардовые шкуры, до гладких эфиопов, одетых в тигровые шкуры. В этих границах лежат пустыни, которые никто не дерзал пересечь, возвышаются горы, на которые ни один человек не дерзал взобраться, такие высокие, что вершинами они касаются луны. Там протекают четыре величайшие реки на земле: Нил, Тигр, Евфрат и Инд, а также тысячи других, таких как величавый Хоасп[12], бурный Аракс, впадающий в Каспий – таинственное море, пределов которого никто не знает, но такое обширное, что в него смотрится пятая часть всего неба… А из города Сарды через провинции до самой столицы Суз проходит дорога с золотыми воротами, вся вымощенная камнем.

На мгновение Арзамес замолк и взглянул в глаза Александра. Увидев в его взгляде страстную жажду приключений и свет неодолимой жизненной силы, он понял, что в этом юноше горит воля, какой он еще не встречал в своей жизни. И сатрапу вспомнился случай, происшедший много лет назад и о котором долго говорили в Персии: как однажды в храме Огня на Горе Света внезапный, неизвестно откуда взявшийся порыв ветра задул священное пламя.

И ему стало страшно.

Глава 9

Охота началась с первыми лучами солнца, и в ней по воле царя участвовала и молодежь: Александр со своими друзьями Филотой, Селевком, Гефестионом, Пердиккой, Лисимахом и Леоннатом, а также Птолемей, Кратер и прочие.

Евмен, которого тоже пригласили, попросил освободить его из-за досадного кишечного расстройства и показал предписание врача Филиппа: пару дней оставаться в полном покое и принимать вяжущее средство из крутых яиц.

Царь Александр Эпирский привез свору специально выведенных, великолепных собак с прекрасным нюхом, которые теперь натаскивались загонщиками; предыдущей ночью их отвели в засаду на опушке горного леса. Эту породу привезли более века назад с Востока, а поскольку собаки прекрасно обвыклись в эпирском климате, земле молоссов, откуда выходили самые лучшие овчарки, то этих псов обычно называли молоссами. Благодаря своей силе, огромному росту и нечувствительности к боли они были незаменимы на большой охоте.

Пастухи уже давно говорили, что в этих местах затаился лев, который опустошал табуны и бычьи стада, и Филипп с нетерпением ждал случая завалить зверя и приобщить своего сына к единственному приличествующему знати времяпрепровождению, а также предложить персидским гостям развлечение, достойное их ранга.

Охотники отправились за три часа до рассвета из дворца в Пелле и на восходе солнца уже находились у подножия горного массива, что отделял долину Аксия от долины Лудия. Зверь залег где-то в дубово-буковой роще на горных склонах.

По знаку царя протрубили в рог. Усиленный эхом звук разнесся до горных вершин. Услышав его, загонщики выпустили собак и последовали за ними сами, стуча наконечниками пик по щитам и производя страшный шум.

Вскоре вся долина наполнилась собачьим лаем, и охотники приготовились, расположившись полукругом почти в пятнадцать стадиев.

В центре находился Филипп со своими военачальниками: Парменионом, Антипатром и Клитом по прозвищу Черный. На левом фланге расположились персы. Все были ошеломлены их преображением: никаких расшитых рубах и пестрых халатов. Сатрап со своими Бессмертными снарядились, как их степные кочевники-предки: кожаные штаны, камзолы, жесткие шапки, два перехваченных скобой дротика, лук с двойным изгибом и стрелы. Слева от македонского монарха выстроились эпирский царь Александр, Гефестион, Селевк и прочие.

Вдоль реки, как пена, стелился туман, легкой вуалью опускаясь на зеленую-зеленую, заросшую цветами равнину, еще укрытую тенью гор. И вдруг безмятежность рассвета разорвал рык, заглушая отдаленный лай собак, и лошади тревожно заржали, забили копытами и зафыркали, еле сдерживаемые поводьями.

Но никто не тронулся с места – все ждали, когда лев выйдет на открытое место. Снова рык, еще громче, и тут же, как эхо, со стороны реки донесся другой – там была еще и львица!

Наконец огромный лев вышел из леса и, увидев, что окружен, издал чудовищный рев, от которого задрожали горы и перепугались кони. Вскоре показалась и львица, но двигаться вперед обоим зверям не хотелось из-за присутствия охотников, а повернуть назад они не могли, преследуемые загонщиками. Им оставалось искать спасения в реке.

Филипп дал сигнал начать охоту, и в тот самый момент, когда все устремились вперед, долину залило светом выглянувшего из-за гор солнца.

Александр с товарищами пришпорили коней, чтобы перерезать путь львам. Их позиция находилась ближе к берегу реки, и юноши торопились проявить свою отвагу.

Царь, обеспокоенный тем, что наследнику угрожает серьезная опасность, бросился вперед с дротиком в руке, в то время как персы расширили полукруг, разгоняя своих коней все быстрее, чтобы помешать хищникам снова скрыться среди деревьев и встретиться с собаками.

Увлеченный погоней, Александр уже был близок к тому, чтобы метнуть дротик в бок льва, но в этот момент из лесу показалась свора собак, и напуганная львица одним рывком повернулась и бросилась на круп коня царевича, отчего лошадь рухнула на землю.

Львицу окружили собаки, и ей пришлось оставить добычу. Конь быстро поднялся и со ржанием бросился прочь, лягаясь копытами и роняя на траву капли крови.

Александр вскочил на ноги и оказался перед львом. Царевич был безоружен, поскольку при падении выронил дротик, но тут подоспел Гефестион со своим оружием и вскользь поразил зверя, который зарычал от боли.

Тем временем львица, оскалив зубы, рыкнула на двух собак и повернулась к своему другу, который яростно набросился на Гефестиона. Юноша мужественно выставил перед собой дротик, а лев уже напружинил свои страшные лапы, заревел и стал хлестать себя по бокам хвостом.

Филипп и Парменион уже были совсем рядом, но все решали мгновения. Александр подобрал оружие и замахнулся, не заметив, однако, что львица тоже приготовилась к прыжку.

В этот момент один из персидских воинов, самый дальний из всех, не медля ни мгновения, натянул свой огромный лук и выстрелил. Львица прыгнула – стрела с резким свистом вонзилась ей в бок. Корчась, животное упало на землю.

Филипп и Парменион, напав на льва сзади, отвлекли его от юношей. Первым зверя поразил царь, но вскоре Александр и Гефестион перешли в атаку и тоже ранили его, так что Пармениону осталось лишь нанести завершающий удар.

Собаки, окружив место схватки, бешено лаяли и скулили, и загонщики дали им полизать крови двух хищников, чтобы те запомнили этот запах на будущее.

Филипп, соскочив с коня, обнял сына:

– Ты заставил меня подрожать, мой мальчик, но и затрепетать от гордости. Определенно ты станешь царем. Великим царем. – И он обнял также Гефестиона, рисковавшего собой, чтобы спасти жизнь Александру.

Когда волнение немного улеглось и с двух поверженных зверей начали сдирать шкуры, охотники вспомнили самый решительный момент, когда львица изготовилась к прыжку.

И все обернулись к иноземцу, одному из Бессмертных, застывшему на своем коне, все еще держа в руках огромный лук с двумя изгибами, из которого он более чем со ста шагов сразил львицу. Он скромно улыбался в густую черную, как вороново крыло, бороду, обнажив два ряда белоснежных зубов.

Только тут Александр заметил, что покрыт ушибами и ссадинами, а у Гефестиона из оставленной львиными когтями неглубокой, но болезненной раны течет кровь. Царевич обнял друга и велел отнести к хирургам, чтобы там о нем позаботились. Потом повернулся к персидскому воину, смотревшему издали.

Подойдя к нему и остановившись в нескольких шагах, Александр посмотрел ему в глаза:

– Спасибо, иноземный гость. Я этого не забуду.

Не говоривший по-гречески, Бессмертный не понял слов царевича, но догадался об их смысле. Он снова улыбнулся и склонил голову, после чего пришпорил коня и присоединился к своим товарищам.

Охота продолжалась до самого заката, когда прозвучал сигнал окончания. Носильщики принесли зверей, павших под ударами охотников: одного оленя, трех кабанов и пару косуль.

На исходе дня все участники охоты собрались под сводом огромного шатра, который слуги соорудили посреди луга, и, пока все веселились и шутили, вспоминая выдающиеся моменты дня, повара снимали дичь с вертелов, а кравчие нарезали куски и подавали трапезничающим: сначала царю, потом гостям, потом царевичу, а потом всем остальным.

Вскоре вино полилось рекой, и наливали также Александру и его друзьям. Своим поведением в этот день они доказали, что уже стали мужчинами.

Затем в шатре появились и женщины: флейтистки, танцовщицы, все очень искусные в умении разжечь пирующих своими танцами, острыми словцами и юным усердием в деле любви.

Филипп, особенно оживленный, решил пригласить гостей принять участие в игре коттаб и велел толмачу перевести свои слова также и персам.

– Видите эту девушку? – спросил он, указывая на одну танцовщицу, которая в этот момент раздевалась. – Нужно остатками вина в кубке попасть ей точно меж бедер. Кто попадет в цель, получит ее в награду. Ну-ка, смотрите!

Указательным и средним пальцами зацепив чашу за ручку, он плеснул вино на девушку, но капли попали в лицо одного из поваров, и присутствовавшие не сдержали улыбок:

– Теперь тебе придется трахнуть повара, государь! Повара! Повара!

Филипп пожал плечами и повторил попытку, но, хотя девушка подошла поближе и теперь цель была хорошо видна, царю она казалась довольно смутной.

Персы, не очень привыкшие к неразбавленному вину, уже по большей части валялись под столами, и только главный гость, сатрап Арзамес, продолжал тянуть руки к белокурому юноше, который уже составил ему компанию предыдущей ночью.

Последовало несколько попыток со стороны других, но игра не имела большого успеха, потому что гости слишком напились для упражнений в точности, и каждый просто схватил первую попавшуюся под руки девушку, а царь, гостеприимный хозяин, набросился на ту, которую объявил наградой. Праздник, как обычно, превратился в оргию, и повсюду валялись полуголые потные тела.

Александр вышел из шатра и пошел, закутавшись в плащ, на берег реки. Слышалось журчание воды по камням, а луна, оседлавшая в это время гребень Бермия, серебрила волны и заливала луга легким опаловым светом.

Доносившиеся из шатра кудахтанье и хрюканье казались не такими громкими, зато слышнее стал голос леса: шорохи, хлопанье крыльев, воркование, а потом вдруг послышалась песня. В темноте благоухающего леса раздалось журчание, словно поблизости из родника изливалась вода, звон, сначала глухой, а потом все более отчетливый и серебристый. Песня соловья.

Александр сосредоточенно слушал мелодии маленького певца, не замечая течения времени. Вдруг почувствовав рядом чье-то присутствие, он обернулся. Это была Лептина. Женщины привели ее с собой в помощь, чтобы накрывать столы.

Она смотрела на Александра, сложив руки на животе, и взгляд ее был ясен и безмятежен, как небо в вышине. Александр осторожно прикоснулся к ее лицу, потом усадил рядом с собой и молча притянул к себе.

На следующий день все вернулись в Пеллу вместе с персидскими гостями, которых пригласили еще на один пир, намеченный через день.

Царица Олимпиада пожелала увидеться с сыном и, когда увидела его в синяках и с глубокими ссадинами на руках и ногах, судорожно обняла, но он смущенно отстранился.

– Мне рассказали про тебя. Ты мог погибнуть.

– Я не боюсь смерти, мама. Власть и слава царя оправданны лишь тогда, когда он в случае надобности готов отдать жизнь.

– Знаю. Но я трепещу от этой мысли. Прошу тебя, сдерживай свою отвагу, не растрачивай ее понапрасну. Ты еще мальчик, тебе надо вырасти, окрепнуть физически.

Александр твердо посмотрел на нее:

– Я должен идти навстречу своей судьбе, и я уже начал свой путь. Я знаю это наверняка. Чего я не знаю – это куда он меня приведет и где закончится, мама.

– Этого никто не знает, сын, – заметила царица с дрожью в голосе. – Ведь Судьба – это богиня, чье лицо скрыто под черным покрывалом.

Глава 10

На следующее утро после отбытия персов Александр Эпирский вошел в комнату своего племянника со свертком в руках.

– Что это? – спросил царевич.

– Бедный сиротка. Его мать на днях убила львица. Хочешь? Это лучшая порода, и, если очень захочешь, он полюбит тебя, как человеческое существо.

Царь развернул сверток и показал беспомощного щенка красивой рыжей масти со светлым пятном посреди лба.

– Его зовут Перитас.

Александр взял его, положил себе на колени и стал гладить:

– Хорошее имя. Этот щенок – просто чудо. Ты правда можешь его отдать?

– Он твой, – ответил дядя. – Но ты должен заниматься с ним. Он еще сосет молоко.

– Об этом позаботится Лептина. Щенок быстро вырастет и станет моей охотничьей и походной собакой. Большое тебе спасибо.

Лептина с энтузиазмом отнеслась к доверенной ей задаче и выполнила ее с большим чувством ответственности.

Признаки ее тяжелого детства уже стали понемногу проходить, и девушка словно расцветала с каждым днем. Ее кожа становилась все более белой и чистой, глаза – ясными и выразительными, каштановые, отсвечивавшие медью волосы блестели все сильнее.

– Ты уложишь ее в постель, когда она будет готова? – усмехнулся Гефестион.

– Возможно, – ответил Александр. – Но не для этого я вытащил ее из грязи, где она пребывала.

– Нет? А зачем еще?

Александр не ответил.

Следующая зима выдалась суровой, и царь не раз жаловался на острые боли в левой ноге, где из глубины лет все еще давала знать о себе одна старая рана.

Лекарь Филипп прикладывал к ноге царя разогретые на огне камни и обвязывал сукном, чтобы вытянуть избыточную влагу, а также растирал отваром терпентина. Порой он заставлял царя насильно сгибать колено, чтобы коснуться ягодицы пяткой, и это болезненное упражнение Филипп ненавидел больше всего. Но существовала опасность, что нога, и так уже бывшая чуть короче другой, продолжит укорачиваться.

Было нетрудно понять, когда царь теряет терпение, поскольку он рычал, как лев, а потом слышался шум бьющейся посуды – знак того, что Филипп швыряет об стену чашки с мазями, притираниями и отварами, прописанными ему его тезкой.

Несколько раз Александр покидал дворец в Пелле и надолго замыкался в Эгах, древней столице в горах. Он разводил в комнате большой огонь и сидел там часами, глядя на снег, толстыми слоями лежавший на горных вершинах, на долины и леса голубых елей.

Ему нравилось видеть дым, поднимающийся из пастушьего шалаша в горах или из деревенских домов, он вкушал глубокую тишину, которая в определенные вечерние или утренние моменты царила над этим колдовским, повисшим между небом и землей миром, и когда царевич укладывался в постель, то долго не спал, лежа в темноте с открытыми глазами и прислушиваясь к волчьему вою, что звучал жалобой из далеких глухих долин.

Когда после безмятежного дня солнце заходило, он любовался окрасившейся в красное вершиной Олимпа и гонимыми Бореем[13] тучами, что легко неслись к неведомым удаленным мирам. Он смотрел на стаи перелетных птиц, и ему хотелось вместе с ними полететь над океанскими волнами или на крыльях орла достичь луны.

И все же именно в такие моменты Александр чувствовал, что ему не дано когда-либо осуществить это, что и он тоже, как и прежние цари, однажды уснет навсегда под великим курганом в Эгской долине.

Еще он чувствовал, что расстается с детством и становится мужчиной, и эта мысль на время вызывала грусть и лихорадочное возбуждение – в мгновения, когда он любовался на свет зимнего заката, угасающего вместе с последней пурпурной лампой над горой богов, или когда смотрел на жгучее завихряющееся пламя костров, которые крестьяне разводили в горах, чтобы влить силу в солнце, с каждым днем все ниже поднимавшееся над горизонтом.

У ног рядом с огнем усаживался Перитас и смотрел на него, скуля, словно понимал мысли хозяина.

Лептина же, наоборот, забивалась в какой-нибудь угол во дворце и показывалась, только если он звал ее или чтобы приготовить ужин, или чтобы составить ему партию в полевом сражении – настольной игре в керамических солдатиков.

Она довольно ловко освоилась в этой игре – настолько, что порой ей удавалось побить своего противника. Тогда она вся зажигалась и начинала смеяться:

– Я доблестнее тебя! Ты мог бы назначить меня своим военачальником!

Однажды вечером, когда она казалась особенно оживленной, Александр взял ее за руку и спросил:

– Лептина, ты ничего не помнишь о своем детстве? Как тебя звали, в какой стране ты жила, кто были твои родители?

Девушка мгновенно помрачнела, в замешательстве повесила голову и задрожала, словно по всему ее телу вдруг прошел мороз. Этой ночью Александр слышал, как она кричит во сне на каком-то незнакомом языке.

С приходом весны многое изменилось. Царь Филипп озаботился, чтобы его сына получше узнали как в Македонии, так и вне ее. Он несколько раз представлял Александра перед строем войск и собирался даже взять его с собой в недолгие военные походы.

Для таких случаев он велел собственному оружейнику изготовить особенно красивые и дорогие доспехи специально для сына и велел Пармениону, чтобы тот разрешил царевичу хотя и под охраной самых доблестных воинов, но все-таки встать в боевой строй, чтобы понюхать, как он выражался, запах крови.

Воины шутя звали Александра царем, а Филиппа – его полководцем, словно царь находился в подчинении у сына, и это доставляло монарху огромное удовольствие. Кроме того, Филипп приглашал художников, чтобы они изображали Александра, чеканили медали с его профилем, делали бюсты и рисунки на табличках. Все эти портреты вручались друзьям, а особенно – иноземным делегациям или послам из греческих городов на полуострове. В этих образах царевич всегда представлялся, согласно эллинским канонам, юношей с чистейшими чертами лица и развевающимися золотистыми волосами.

Молодой царевич с каждым днем все хорошел: благодаря более высокой от природы температуре тела на лице его не проявлялись дефекты, характерные для поры взросления. Его кожа оставалась безупречно гладкой и упругой и слегка румянилась на щеках и груди.

У него были густые, мягкие, волнистые волосы, большие выразительные глаза и характерная привычка слегка наклонять голову налево, что придавало взгляду особую пристальность, как будто он заглядывает прямо в душу собеседнику.

Однажды отец позвал сына к себе в кабинет – строгое помещение, где стены были покрыты полками, отчасти с документами из канцелярии, а отчасти – с любимыми литературными произведениями царя.

Александр немедленно явился, оставив за дверью Перитаса, который сопровождал его повсюду и даже спал рядом с ним.

– Этот год очень важен, сын мой: это год, когда ты станешь мужчиной. – Филипп провел пальцами по его верхней губе. – Начинает пробиваться пушок, и у меня есть для тебя подарок.

Он достал из ящика самшитовую шкатулку с инкрустацией в виде шестнадцатиконечной звезды Аргеадов и протянул ее Александру. Открыв ее, юноша увидел остро отточенную бронзовую бритву и точильный брусок.

– Спасибо. Но мне не верится, что ты позвал меня за этим.

– Действительно нет, – ответил Филипп.

– А зачем же?

– Собирайся в дорогу.

– Ты отправляешь меня в изгнание?

– В определенном смысле.

– И куда мне отправляться?

– В Миезу.

– Недалеко. Чуть больше дня езды. Зачем?

– Поживешь там три годика, чтобы завершить свое образование. В Пелле слишком многое отвлекает: придворная жизнь, женщины, пиры. Зато в Миезе я приготовил тебе одно прекрасное местечко – сад, где протекает прозрачнейший ручей, роща с кипарисами и лавром, кусты роз…

– Отец, – прервал его Александр, – что с тобой?

Филипп вздрогнул и очнулся:

– Со мной? Ничего. А что?

– Ты говоришь о розах, о рощах… Мне представляется медведь, читающий стихи Алкея.

– Сын мой, я хочу сказать тебе, что приготовил для тебя место прекраснее и гостеприимнее, чем вообще можно ожидать, чтобы там ты продолжил свое обучение и мужское воспитание.

– Ты видел, как я езжу верхом, как сражаюсь; ты наблюдал меня на львиной охоте. Я умею чертить, знаю геометрию, говорю по-македонски и по-гречески…

– Этого мало, мой мальчик. Знаешь, как называют меня греки после моей победы в той треклятой священной войне, после того как я даровал им мир и процветание? Меня называют Филипп Варвар. И знаешь, что это означает? Это означает, что они никогда не признают меня своим полководцем и предводителем, потому что они презирают меня, хотя и боятся. У нас за спиной – безграничные степи, где живут кочевые народы, жестокие варвары, а перед нами – приморские города греков, которые достигли высочайшего уровня в искусствах, науке, поэзии, технике, политике. И мы подобны людям, что сидят зимней ночью перед костром: лицо и грудь у них освещены и согреты огнем, а спина остается в темноте и холоде. За это я и сражался – чтобы окружить Македонию надежными, неприступными границами. Я приложу все мои силы, чтобы мой сын воспринимался эллинами таким же эллином – в мыслях, обычаях, даже в физическом обличье. Ты получишь самое утонченное и совершенное воспитание, какое только может в наши дни получить человек. Ты почерпнешь мудрость у высочайшего ума среди всех греков, какие только есть на востоке и на западе.

– И кто же эта необычайная личность?

Филипп улыбнулся.

– Это сын Никомаха, врача, который помогал тебе появиться на свет, самый знаменитый и блестящий из учеников Платона. Его зовут Аристотель.

Глава 11

– Можно взять кого-нибудь с собой? – спросил Александр.

– Кого-нибудь из прислуги.

– Я хочу взять Лептину. А друзей?

– Гефестиона, Пердикку, Селевка и прочих?

– Хорошо бы.

– Они тоже поедут, но некоторые уроки сможешь посещать только ты – те, что сделают тебя не таким, как все. Твой учитель будет решать, в какой последовательности чередовать уроки – предметы для общего изучения и предназначенные только тебе. Дисциплина будет железная: никакого непослушания ни в чем, никакой невнимательности или недостатка прилежания. И наказания тебе будут в точности те же, что твоим товарищам, если заслужишь.

– Когда мне отправляться?

– Скоро.

– Как скоро?

– Послезавтра. Аристотель уже в Миезе. Приготовь пожитки, выбери прислугу, кроме этой девочки, и побудь немного с матерью.

Александр кивнул и ничего не сказал. Украдкой посмотрев на него, Филипп увидел, как сын закусил губу, чтобы не выдать своего смятения.

Царь подошел и положил руку ему на плечо:

– Это необходимо, мой мальчик, поверь мне. Я хочу, чтобы ты стал эллином, чтобы стал частью единственной в мире цивилизации, которая воспитывает людей, а не рабов, которая является вместилищем самых передовых знаний, говорит на языке, на котором сложены «Илиада» и «Одиссея», где боги изображены как люди, а люди – как боги… Это не отменяет твою собственную природу, потому что в глубине души ты все равно останешься македонянином: дети львов всегда остаются львами.

Александр все молчал, вертя в руках шкатулку со своей новой бритвой.

– Мы не много бываем вместе, сын, – снова заговорил Филипп и грубой рукой поворошил ему волосы. – Все нет времени. Видишь ли, я солдат и делаю для тебя все возможное: завоевал для тебя царство, в три раза большее, чем получил от твоего деда Аминты, и дал понять грекам, в частности афинянам, что Македония – большая сила, которую следует уважать. Но не возвышение должно формировать твой ум и не учителя, что учили тебя до сих пор во дворце. Они больше ничему не могут тебя научить.

– Я сделаю, как ты решил, – заверил отца Александр. – Поеду в Миезу.

– Я не прогоняю тебя, сын. Мы будем видеться. Я буду приезжать к тебе. И твоя мать, и сестра смогут часто навещать тебя. Я лишь хочу дать тебе место, где ты сможешь сосредоточиться на учебе. Естественно, с тобой поедут твой учитель военного дела, учитель верховой езды и егерь. Мне не нужен философ, мне нужен царь.

– Как пожелаешь, отец.

– И еще одно. Твой дядя Александр покидает нас.

– Зачем?

– До сих пор он был не столько монархом, сколько актером. На нем царские одежды, диадема, но у него нет царства – Эпир фактически в руках Аррибаса. Но твоему дяде уже двадцать лет: пора начинать работать. Я отберу власть у Аррибаса и посажу на эпирский трон Александра.

– Я рад за него, но мне не нравится, что он уезжает, – сказал царевич, привыкший воспринимать планы своего отца как свершившийся факт. Он знал, что Аррибаса поддерживают афиняне и что их флот стоит у Керкиры с готовым к высадке войском. – Это правда, что афиняне у Керкиры готовятся высадить войско? Все кончится войной с ними.

– Я ничего не имею против афинян, – напротив, я восхищаюсь ими. Но они должны понять, что, приблизившись к моим границам, засунут руку в пасть льва. Что касается твоего дяди, то и мне жаль расставаться с ним. Он хороший парень и прекрасный воин, и… С ним я лажу лучше, чем с твоей матерью.

– Я это знаю.

– Кажется, мы все друг другу сказали. Не забудь попрощаться с сестрой и, ясное дело, с дядей. И с Леонидом. Пусть он не знаменитый философ, но хороший человек; он научил тебя всему, чему мог, и гордится тобой, как собственным сыном.

Из-за двери послышалось, как скребется Перитас, – пес хотел войти.

– Я все сделаю, – сказал Александр. – Можно идти?

Филипп кивнул и подошел к полкам позади стола, будто бы ища какой-то нужный документ, но на самом деле ему просто не хотелось, чтобы сын увидел его мокрые глаза.

Глава 12

На следующий день, c наступлением сумерек, Александр отправился навестить мать. Она только что закончила ужинать, и служанки убирали со стола. Царица жестом остановила их и приказала принести скамейку.

– Ты поел? – спросила она. – Велеть принести тебе что-нибудь?

– Я уже поужинал, мама. Был прощальный пир в честь отъезда твоего брата.

– Да, я знаю, он приходил попрощаться со мной перед сном. Что ж, завтра великий день.

– Похоже на то.

– Грустишь?

– Немного.

– Не надо. Ты знаешь, сколько потратил твой отец, чтобы отправить в Миезу половину Академии?

– Почему это – половину Академии?

– Потому что Аристотель там будет не один. С ним его племянник и ученик Каллисфен и еще Теофраст, великий ученый.

– Сколько же отец потратил на это?

– По пятнадцать талантов в год в течение трех лет. Клянусь Зевсом, он может себе это позволить: Пангейские копи приносят ему тысячу в год. Золотом. Он выбросил на рынок уйму золота, помогая друзьям, подкупая врагов, финансируя свои замыслы, так что в последние пять лет цены во всей Греции подскочили почти в пять раз! Даже на философов.

– Вижу, ты в плохом настроении, мама.

– А по-твоему, я должна радоваться? Ты уезжаешь, мой брат уезжает. Я остаюсь одна.

– А Клеопатра? Она тебя любит, и потом, она очень на тебя похожа. Такая молодая, а уже с характером.

– Да, – кивнула Олимпиада. – Конечно.

Несколько тяжелых мгновений прошли в молчании. Во дворе раздавались размеренные шаги сменявшейся на ночь стражи.

– Ты не согласна с отцом?

Олимпиада покачала головой:

– Нет, дело не в том. Наоборот, из всех решений Филиппа это определенно самое мудрое. Дело в том, что моя жизнь нелегка, Александр, и ухудшается с каждым днем. Здесь, в Пелле, меня всегда считали чужой и никогда не принимали за свою. Пока твой отец любил меня, все это было еще терпимо. Но теперь…

– Я полагаю, что отец…

– Твой отец – царь, мой мальчик, а цари не такие, как другие мужчины: цари должны заключать браки, исходя из интересов своего народа, один, два, три раза; они вынуждены оставлять жен из тех же соображений. Им приходится вести непрерывные войны, строить козни, вступать в союзы и разрывать их, предавать друзей и братьев, если потребуется. Ты веришь, что в сердце мужчины такого сорта есть место для такой женщины, как я? Но я не жалуюсь. Несмотря ни на что, я царица и мать Александра.

– Я буду думать о тебе каждый день, мама. Буду писать тебе и приезжать при любой возможности. Но и ты помни, что мой отец лучше множества других мужчин. Лучше большинства из всех, кого я знаю.

Олимпиада встала.

– Я это знаю, – сказала она, подходя к сыну. – Можно обнять тебя?

Александр прижал ее к себе и ощутил на щеках тепло ее слез. Потом он повернулся и вышел, а царица снова села в кресло и долго неподвижно глядела в пустоту.

Клеопатра, только завидев брата, в слезах бросилась ему на шею.

– Эй! – воскликнул Александр. – Я не в ссылку отправляюсь, а всего лишь в Миезу: каких-то несколько часов езды, и ты сможешь навещать меня, когда захочешь, так сказал отец.

Клеопатра вытерла слезы и шмыгнула носом:

– Он говорит так, чтобы тебя подбодрить.

– Вовсе нет. И потом, со мной будут друзья. Я знаю, что кое-кто из них пробует за тобой ухаживать.

Клеопатра пожала плечами.

– Ты хочешь сказать, что никто тебе не нравится? – настаивал брат.

Девочка не ответила.

– Знаешь, какие ходят слухи? – продолжал Александр.

– Какие? – спросила она с неожиданным любопытством.

– Что тебе нравится Пердикка. Кое-кто еще говорит, что тебе нравится Евмен. Тебе, случайно, не оба нравятся?

– Я люблю только тебя.

И она снова бросилась ему на шею.

– Красивая ложь, – сказал Александр, – но я буду считать это правдой, потому что она мне нравится. Да и если бы ты кого-то полюбила, в этом все равно не было бы ничего дурного. Конечно, не стоит строить иллюзий: за кого тебя выдать, решит отец. Он выберет тебе мужа, когда придет время, и если ты будешь в кого-то влюблена, это только добавит страданий.

– Я знаю.

– Если бы решал я, я бы разрешил тебе выйти за кого хочешь, но отец не хочет упускать политической выгоды от твоего замужества, это я хорошо знаю. А любой пошел бы на что угодно, чтобы жениться на тебе. Ты такая красивая! Ну, обещай мне, что приедешь навестить.

– Обещаю.

– И что не будешь плакать, как только я выйду за дверь?

Клеопатра кивнула, хотя две слезинки скатились по щекам. Александр поцеловал ее напоследок и вышел.

Остаток вечера он провел с друзьями на прощальной пирушке и впервые в жизни напился пьяный. С непривычки и прочие напились так, что заблевали пол. Перитас, чтобы не отставать, сделал рядом лужу.

Когда пришлось добираться до своей спальни, Александр понял, что это задача не из легких. Но в какой-то момент в темноте появился кто-то с лампой, поддержал его и помог улечься, провел по лицу мокрой тряпкой, омыл губы гранатовым соком и ушел. Спустя недолгое время этот кто-то снова появился с дымящейся чашей, заставил его выпить отвар ромашки и укутал простынями.

В проблеске сознания Александр узнал Лептину.

Миеза сама по себе была очаровательным местечком, уютно расположившимся у подножия Бермия в окруженной дубовыми рощами зеленеющей котловине, посреди которой бежал ручей. Но приготовленная Филиппом резиденция оказалась так прекрасна, что Александру подумалось, уж не выведал ли его садовник какой-то секрет у персидских гостей, чтобы и в Македонии создать такой же парадиз, как у них в Эламе или Сузах.

Один старый охотничий домик был полностью отремонтирован, и внутри были устроены комнаты для гостей, учебные классы с библиотекой, одеон для музыки и, наконец, маленький театр для постановки драм. Всем была прекрасно известна страстная увлеченность Аристотеля драматическим искусством – особенно трагедиями, но и комедиями тоже.

Там имелся кабинет для классификации растений и фармацевтическая лаборатория, но больше всего удивила Александра студия рисования и живописи с литейной мастерской, полной самого современного оборудования и с самыми лучшими материалами, идеально систематизированными на полках: брикетами глины, воском, оловом, медью, серебром. И все со штампом Аргеадов в виде шестнадцатиконечной звезды, подтверждающим вес и название.

Александр считал, что неплохо разбирается в черчении, и ожидал увидеть маленький светлый класс с несколькими белеными досками и угольными карандашами. Внушительное оборудование показалось ему излишеством.

– Подождем хозяина, – объяснил надзиратель, – твой отец дал мне категорический приказ ничего тебе не говорить. Это должен быть сюрприз.

– Где же он? – спросил Александр.

– Пошли. – Надзиратель подвел его к окну на нижнем этаже, что выходило на внутренний дворик здания, и указал на старшего из троих прогуливавшихся под восточным крылом портика. – Вот он.

Это был человек лет сорока, сухопарый, с прямой осанкой и сдержанными, почти скованными манерами. Маленькие, очень подвижные глазки внимательно следили за каждым жестом собеседников. Грек чуть ли не считывал слова по губам, но в то же время не упускал ничего из происходящего вокруг.

Александр сразу понял, что за ним уже наблюдают, хотя взгляд Аристотеля не задержался на нем ни на мгновение. Тогда он вышел на открытое место и встал перед дверью, дожидаясь, когда философ завершит полукруг портика и подойдет к нему.

Вскоре Аристотель оказался перед ним. У грека были серые глаза, глубоко посаженные под высоким и широким, изборожденным глубокими морщинами лбом, и широкие высокие скулы, подчеркивающие впалость щек. Правильной формы рот затеняли густые усы и тщательно ухоженная борода, очень идущая к выражению задумчивой сосредоточенности на лице.

Александр не преминул заметить, что философ зачесывает волосы с затылка, чтобы скрыть обширную лысину. Аристотель не упустил этого, и его взгляд мгновенно стал ледяным. Царевич тут же потупился.

Философ протянул руку:

– Счастлив познакомиться с тобой. И хочу представить тебе моих учеников: это мой племянник Каллисфен, который изучает литературу и пишет историю; а вот Теофраст, – добавил он, кивнув на собеседника слева. – Возможно, ты уже слышал о его способностях в зоологии и ботанике. Когда мы впервые повстречались с твоим отцом в Ассе, в Троаде, Теофраст тут же отвлекся, чтобы посмотреть огромные древки сарис его копьеносцев. А когда монарх кончил говорить, Теофраст шепнул мне на ухо: «Молодые деревца крупного кизила, срубленные в августе во время новолуния, выдержанные, обработанные пемзой и натертые пчелиным воском. Самые прочные и гибкие в мире растений». Разве не замечательно?

– Да, действительно, – согласился Александр и пожал руку сначала Аристотелю, а потом его помощникам в том же порядке, в каком их представил учитель, после чего сказал: – Добро пожаловать в Миезу. Для меня будет большая честь, если вы соизволите отобедать со мной.

Аристотель не прекращал наблюдать за ним с того мгновения, как увидел, и глубоко восхищался им. «Мальчик Филиппа», как Александра звали в Афинах, обладал сосредоточенной силой взгляда, чудесной гармонией черт и звучным вибрирующим голосом. Все в нем говорило о жгучем желании жить и учиться, о необычайно развитом чувстве долга и усердии.

В это время раздался радостный лай Перитаса, который, ворвавшись во двор, начал пробовать на зуб шнурки сандалий Александра и прервал молчаливое общение между учителем и учеником.

– Прекрасный щенок, – заметил Теофраст.

– Его зовут Перитас, – сказал Александр, наклоняясь, чтобы взять щенка на руки. – Подарок моего дяди. Мать этого малыша была убита львицей во время последней охоты. Я тоже участвовал в ней.

– Он очень тебя любит, – заметил Аристотель.

Александр не ответил, и они отправились в обеденный зал, где царевич предложил всем занять места и сам с облегчением возлег у стола. Аристотель расположился точно напротив.

Слуга принес кувшин, таз для омовений и полотенце. Другой начал расставлять яства: крутые перепелиные яйца, бульон, вареную курицу, потом хлеб, жареного голубя и вино с Фасоса. Третий слуга поставил на полу рядом с ложем Александра миску с похлебкой для Перитаса.

– Ты действительно думаешь, что Перитас очень меня любит? – спросил Александр, глядя на своего щенка, который, счастливо виляя хвостом, сунул мордочку в миску.

– Несомненно, – ответил Аристотель.

– Но это предполагает, что собака испытывает какие-то чувства, а следовательно, имеет душу?

– Это слишком серьезный вопрос для тебя, – проговорил Аристотель, очищая яйцо. – И для меня тоже. Это вопрос, на который не может быть определенного ответа. Запомни одну вещь, Александр: хороший учитель – тот, кто честно отвечает на вопросы. Я буду учить тебя распознавать свойства животных и растений, разделять их на виды и роды, пользоваться твоими глазами, ушами, руками для глубокого познания окружающей природы. А познание природы означает и познание управляющих ею законов, насколько это возможно. Видишь это яйцо? Твой повар сварил его и тем остановил его развитие, но в этой скорлупе существовали возможности птицы, способной ходить, питаться, производить потомство, пролетать расстояния в тысячи стадиев. Хотя яйцо не может всего этого, оно несет в себе свойства своей породы, можно сказать, форму. Форма работает внутри материи с разными результатами или последствиями. Перитас – одно из таких последствий, как ты, как я.

Философ сунул яйцо в рот:

– Или как это яйцо, если бы ему дали стать птицей.

Александр смотрел на него. Урок уже начался.

Глава 13

– Я принес тебе подарок, – объявил Аристотель, входя в библиотеку. В руке он держал деревянную шкатулку, на вид очень старую.

– Спасибо, – сказал Александр. – Что это?

– Открой, – протянул ему шкатулку философ.

Александр взял ее, положил на стол и открыл: там лежали толстые папирусные свитки, и к палочке[14] каждого была привязана белая бирка с надписью красными чернилами.

– «Илиада» и «Одиссея»! – воскликнул царевич. – Чудесный подарок. Вот спасибо! Я давно мечтал, чтобы кто-нибудь подарил мне такую вещь.

– Это довольно старая редакция, одна из первых копий в афинском переложении Писистрата, – пояснил Аристотель, показывая заголовок. – Я переписал ее за свой счет, когда был в Академии, в трех экземплярах. И рад подарить один тебе.

Стоявший чуть поодаль надзиратель подумал про себя, что за те деньги, которые платит философу Филипп, он бы тоже мог себе позволить подобные подарки, однако смолчал, продолжая готовить материалы к уроку на этот день, как просил Аристотель.

– Чтение о подвигах героев прошлого очень важно для воспитания юноши, равно как и участие в постановках трагедий, – продолжал философ. – У читателя или зрителя вызывают восхищение великие и благородные герои, великодушие их поступков, самопожертвование ради общества и своих идеалов или искупление грехов, вызванных собственными ошибками или ошибками их предков. Ты согласен?

– Да, конечно, – согласился Александр, осторожно закрывая шкатулку. – Однако я бы хотел узнать от тебя одну вещь: почему меня следует воспитывать эллином? Почему я не могу просто остаться македонянином?

Аристотель сел.

– Твой вопрос интересен, но, чтобы тебе ответить, я должен объяснить тебе, что означает быть эллином. Только так ты сможешь решить, следует ли тебе посещать мои уроки. Быть эллином, Александр, – это единственный способ жить достойно человека. Ты знаешь миф о Прометее?

– Да, это был титан, который украл у богов огонь и, дав его людям, вывел их из убожества.

– Да, действительно. Но теперь, после того как люди вышли из скотского состояния, они пытаются организоваться, чтобы жить в общине, и для этого придумано три основных способа: когда властвует один – монархия; когда властвуют немногие – олигархия; и когда власть осуществляют все граждане – демократия. Вот демократия-то и есть самое главное в жизни греков. Здесь, в Македонии, слово твоего отца – закон; Афинами же правит группа, избранная большинством граждан. И тем не менее какой-нибудь сапожник или портовый грузчик может выступить на народном собрании и потребовать, чтобы меры, уже одобренные правительством Афин, были отменены, – если найдется достаточное число лиц, расположенных поддержать его инициативу. В Египте, Персии и Македонии есть лишь один свободный человек – царь. Все остальные – рабы.

– Но наша аристократия… – попытался возразить Александр.

– И аристократия – тоже. Конечно, у знати имеются привилегии, она ведет весьма приятную жизнь, но и знать вынуждена подчиняться. – Аристотель замолк, увидев, что его слова достигли цели; ему хотелось, чтобы они запали в душу юноши.

– Ты подарил мне поэмы Гомера, – наконец ответил Александр, – но я отчасти уже знаю их. И прекрасно помню, что, когда Терсит выступил на собрании воинов, оскорбляя царя, Улисс ударил его скипетром, так что он заплакал, а герой сказал:

Нет, не к добру, если многие власть получают: лишь

Одного наделяет судьба правом законы вершить.

Скипетр, данный Кронидом, – знак попеченья о всех![15]

Это слова Гомера.

– Верно. Но Гомер рассказывает о стародавних временах, когда цари были необходимы. Цари нужны для суровых времен, для жизни среди постоянных набегов варваров, среди зверей и чудовищ, в дикой природе. Я подарил тебе поэмы Гомера, чтобы ты вырос на идеях благородства, в понятиях дружбы, доблести, уважения к данному слову. Но современный человек, Александр, – это политическое животное. В этом нет сомнений. Единственная среда, в которой он может развиваться, – это полис, город-государство, такой, как создали его эллины. Это свобода, которая позволяет каждой душе выражаться, творить, создавать величие. Видишь ли, идеальным государством было бы то, где все старые умели бы добродетельно править, после того, как, будучи молодыми, сами добродетельно подчинялись более опытным.

– Именно это я делаю сейчас и намереваюсь делать в будущем.

– Ты – лишь один человек, – ответил Аристотель, – а я говорю о многих тысячах равных граждан, живущих под защитой закона и справедливости, которые воздают почести и раздают всяческие награды, регулируют обмен и торговлю, наказывают и исправляют провинившихся. Подобное общество поддерживается не кровными узами, не племенными или семейными связями, как здесь, в Македонии, а законом, перед которым все граждане равны. Закон исправляет дефекты и несовершенства отдельных личностей, ограничивает конфликты, поощряет желание творить и созидать, воодушевляет сильных, поддерживает слабых. В подобном обществе не стыдятся быть бедными и убогими, а стыдятся ничего не делать для улучшения собственных условий жизни.

Александр в задумчивости молчал.

– Сейчас я приведу тебе конкретный пример, – продолжил Аристотель. – Пошли со мной.

Он вышел из боковой двери и приблизился к окошку, выходящему в литейную мастерскую.

– Смотри, – сказал философ, указывая внутрь. – Видишь этого человека?

В мастерской находился мужчина лет сорока в коротком рабочем хитоне и кожаном фартуке, а рядом – двое помощников, один лет двадцати, а другой шестнадцати. Все трое были заняты налаживанием оборудования: они приспосабливали толстую цепь, что держала горн, насыпали в печь уголь.

– Знаешь, кто это? – спросил Аристотель.

– Никогда его не видел.

– Это величайший художник из всех, что нынче живут в мире. Это Лисипп из Сикиона.

– Великий Лисипп… Как-то раз я видел одну его скульптуру в храме Геры.

– А знаешь, кем он был, прежде чем стать тем, кто есть? Рабочим. В течение пятнадцати лет он работал в литейной мастерской за два обола в день. А знаешь, как он стал божественным Лисиппом? Благодаря городским декретам. Это полис дал ему развить свой талант, который позволяет каждому человеку возвыситься, как цветущее растение.

Александр смотрел на нового гостя. Он отличался крепким телосложением: широкие плечи, мускулистые руки с большими узловатыми кистями, которыми скульптор долгое время выполнял тяжелую черную работу.

– Зачем он здесь?

– Пойдем. Пойдем, познакомишься с ним, и он сам все тебе расскажет.

Они вошли в главную дверь, и Александр поздоровался:

– Я Александр, сын Филиппа, царя македонян. Добро пожаловать в Миезу, Лисипп. Для меня большая честь повстречаться с тобой. Это мой учитель – Аристотель из Стагира, сын Никомаха. В некотором смысле он тоже македонянин.

Лисипп представил своих учеников, Архелая и Харета, но во время разговора не отрывал глаз от лица царевича. Взгляд художника пробегал по его чертам, делая в уме наброски.

– Твой отец поручил мне изготовить в бронзе твое изображение. Хотелось бы узнать, когда ты сможешь позировать мне.

Александр взглянул на Аристотеля – тот улыбнулся.

– Когда угодно, Лисипп. Я прекрасно могу говорить, пока ты работаешь… если тебе это не помешает.

– Наоборот, – ответил Лисипп, – для меня будет честь – слушать тебя.

– Как тебе показался мальчик? – спросил его философ, когда Александр вышел.

– У него взгляд и лицо бога, – ответил великий ваятель.

Глава 14

Жизнь в Миезе протекала в высшей степени размеренно. Александр и его товарищи просыпались до восхода солнца, завтракали в основном крутыми яйцами с медом, вином и мукой – месивом, называемым «чаша Нестора», поскольку его рецепт описан в «Илиаде», – а потом вместе с учителем верховой езды на пару часов отправлялись на конную прогулку.

Закончив этот урок, юноши переходили под опеку учителя военного дела, который преподавал им борьбу, стрельбу из лука, владение щитом, копьем и дротиком. Остальное время с ними занимались Аристотель и прочие.

Иногда учитель военного дела, вместо того чтобы утомлять ребят однообразными упражнениями, брал их на охоту. В лесу водились кабаны, косули, волки, медведи, рыси, а также львы.

Однажды после возвращения с одной из таких облав они увидели у входной двери Аристотеля в странном наряде: в сапогах из дубленой кожи с голенищами до колен и в переднике с нагрудником. Он осмотрел убитых животных и выбрал самку кабана, очевидно супоросую.

– Тебя не затруднит отнести ее ко мне в лабораторию? – обратился он к егерю и кивнул Александру, чтобы тот следовал за ним. Это означало, что состоится урок для одного царевича.

Юноша отдал распоряжения, чтобы все сделали так, как просил учитель. Свинью уложили на топчан, рядом с которым Теофраст разложил целый ряд хирургических инструментов, безупречно наточенных и начищенных.

Аристотель велел передать ему скальпель и обратился к молодому царевичу:

– Если ты не слишком устал, я бы попросил тебя ассистировать мне при операции. Я покажу тебе много полезного. Там лежат писчие принадлежности, – он указал на перо, чернильницу и несколько свитков папируса, – чтобы ты мог делать заметки и фиксировать все, что увидишь во время вскрытия.

Александр поставил в угол лук и стрелы, взял перо и папирус и подошел к столу.

Философ надрезал брюхо свиньи, и внутри матки животного показались поросята. Одного за другим он измерил каждого и сказал:

– До рождения оставалось две недели. Вот это матка, то есть матрица, где формируются зародыши. А этот внутренний мешок – плацента.

Александр, в первый момент поддавшись отвращению от запаха и вида этих окровавленных внутренностей, вскоре начал делать заметки, а потом и наброски.

– Видишь? Органы свиньи, или самки вепря, что одно и то же, чрезвычайно похожи на человеческие. Посмотри: это легкие, то есть мехи, позволяющие дышать, а эта мембрана, что отделяет верхнюю часть внутренностей, более благородную, от нижней, – френ, то есть диафрагма; древние считали, что там находится душа. На нашем языке все слова, указывающие на мыслительную или рассудочную активность, а также безумие, являющееся расстройством мышления, происходят от термина «френ» – мембрана, оболочка.

Александр хотел спросить, что двигает этим френом, что заставляет его ритмично подниматься и опускаться, но уже знал ответ: «На сложные вопросы не существует простых ответов» – и промолчал.

– А вот это сердце: насос, подобный тому, что выкачивает воду из корабля, но бесконечно более сложный и эффективный. Согласно древним, здесь располагаются чувства, потому что его движение ускоряется, если человек охвачен гневом, или любовью, или просто похотью. На самом деле движение сердца также ускоряется, если подниматься по лестнице, а мне не кажется, что взбирание по лестнице вызывает какие-либо чувства.

– Да уж, – признал Александр, уставившись в замешательстве на окровавленные руки учителя, роющиеся во внутренностях свиньи.

– Можно выдвинуть правдоподобное предположение, что, когда усиливается интенсивность жизни, необходимо, чтобы кровь циркулировала с большей скоростью. Существуют две системы кровообращения: та, что идет к сердцу, и другая, идущая от сердца, – полностью изолированные друг от друга, как ты можешь видеть. В этом, – добавил Аристотель, положив скальпель на поднос, – мы очень похожи на животных. Но кое в чем мы совершенно другие. Долото и молоток, – приказал он Теофрасту и несколькими точными ударами вскрыл черепную коробку животного. – Мозг. Наш мозг гораздо больше, чем у этого или любого другого зверя. И знаешь почему? Потому что это обиталище мыслей, сознания… Есть несомненная связь между нашей способностью думать и объемом нашего мозга.

Аристотель закончил и передал инструменты Теофрасту, чтобы тот вычистил их. Потом учитель вымыл руки и взял у Александра его заметки.

– Превосходно, – одобрил он. – Я бы не мог сделать лучше. Теперь можешь передать этого зверя мяснику. Я очень люблю шпикачки и кровяную колбасу, но, к сожалению, с некоторых пор с трудом их перевариваю. Если нетрудно, попроси поджарить мне к ужину мясо на ребрах.

В другой раз Александр обнаружил, как Аристотель внимательно проделывает ту же операцию, но над гораздо меньшим объектом – куриным яйцом, снесенным всего десять дней назад.

– Мое зрение уже не то, что было раньше, и потому приходится просить помощи у Теофраста. Будь внимателен, потому что потом сам будешь мне ассистировать.

Теофраст с невероятной точностью орудовал тончайшим и острейшим лезвием, зажатым между большим и указательным пальцами. Он вытащил белок и отделил зародыш от желтка.

– Через десять дней от начала высиживания уже можно различить сердце и легкие цыпленка. Видишь? Ты с хорошими глазами, видишь?

Теофраст показал маленькие кровяные сгустки, о которых говорил учитель.

– Вижу, – подтвердил Александр.

– А ведь тот же механизм действует и при развитии растения из семени.

Александр уставился в маленькие, чрезвычайно подвижные серые глаза эллина:

– А ты никогда не проделывал этого с человеческим существом?

– Неоднократно. Я рассекал зародыши возрастом в несколько недель. Платил деньги одной повитухе, что делала аборты проституткам в одном борделе в районе Керамик, в Афинах.

Юноша побледнел, и Аристотель заметил это:

– Не надо бояться природы. Знаешь что? Чем ближе живые существа к моменту своего зачатия, тем более похожи между собой.

– Это означает, что все формы жизни происходят от одной?

– Возможно, но не обязательно. Дело в том, мой мальчик, что материя безгранична, а пространство человеческой жизни коротко, и средства исследования скудны. Понимаешь, почему трудно дать ответ? Здесь требуется смирение. Нужно учиться, описывать, систематизировать, продвигаясь в познании шаг за шагом, и постепенно приближаться ко все более великому знанию. Как поднимаешься по лестнице: ступень за ступенью.

– Конечно, – согласился Александр, но в выражении его лица читалась тревога. Как будто его желание познать мир не могло примириться с терпением и дисциплиной, которые проповедовал учитель.

Довольно долго Лисипп просто появлялся на уроках и, пока Аристотель говорил или проводил свои эксперименты, делал эскизы с лица Александра то на листах папируса, то на деревянных дощечках, выбеленных гипсом или белилами. И в один прекрасный день скульптор подошел к царевичу и сказал:

– Я готов.

С тех пор Александру пришлось ежедневно по меньшей мере по часу оставаться в студии Лисиппа и стоять в определенной позе. Художник клал на подставку ком глины и работал. Его пальцы пробегали по влажной глине, словно гоняясь за образами, что парили в его уме, образами, моментально схваченными на лице модели или всплывающими из неожиданного света его взгляда.

Потом рука в одно мгновение ломала все вылепленное, приводила материал в исходное бесформенное состояние, чтобы вскоре начать все снова, проворно, упрямо воссоздавая выражение, чувства, вспышку интуиции.

Аристотель зачарованно наблюдал за танцем пальцев по глине, таинственной чувствительностью которых огромные руки творца миг за мигом создавали почти совершенное подобие жизни.

«Это не он, – думалось в такие моменты философу, – не Александр… Лисипп лепит молодого бога, как себе его представляет, бога с глазами, губами, носом, волосами Александра, и все же это кто-то другой, больше и меньше его в одно и то же время».

Ученый наблюдал за художником, изучая его напряженный лихорадочный взгляд – магическое зеркало, которое вбирало в себя истину и, преломив, воссоздавало ее в уме, опережая руки.

Глиняная модель была закончена через три сеанса, в течение которых Лисипп тысячу раз переделывал лицо юноши. Потом последовала модель из воска, которую сменила временная бронзовая форма.

Когда художник поворачивал подвижное основание подставки, показывая изображение Александру, солнечный свет, начинавший пробиваться сквозь хребты Бермия, рассеивал по комнате золотистый блеск.

Юноша замер, как ослепленный, при виде собственного образа, чудесным образом сымитированного прозрачным оттенком воска, и ощутил, как к сердцу подкатила какая-то волна. Аристотель тоже подошел к творению Лисиппа.

В этих гордых и в то же время утонченных чертах, в трепещущем хаосе волос, обрамляющих и почти окруживших лицо сверхчеловеческой красоты, в величественном безмятежном лбе, продолговатых глазах, овеянных таинственной печалью, в чувственном и властном очертании рта с изломом чистых губ было нечто большее, чем просто изображение.

В этот момент в комнате, залитой жидким светом и нежностью вечера, воцарилась великая тишина и великий покой, а в уме Александра звучали слова учителя, рассказывавшего о форме, которая лепит материю, о разуме, который упорядочивает хаос, о душе, которая оставляет собственный знак на бренном и недолговечном теле.

Он повернулся к Аристотелю. Маленькими серыми ястребиными глазками учитель обозревал чудо, ускользавшее от категорий его гения. Александр спросил:

– Что ты думаешь об этом?

Философ вздрогнул и перевел взгляд на художника, который позволил себе присесть на скамеечку, словно его силы, до этого момента расточаемые с безумной щедростью, вдруг иссякли.

– Если бог существует, – сказал Аристотель, – у него руки Лисиппа.

Глава 15

Лисипп остался в Миезе на всю весну, а Александр подружился также и с его помощниками, которые рассказывали всякие чудесные истории об искусстве и о характере своего учителя.

Юноша еще позировал в полный рост, а потом верхом на коне, но однажды, случайно войдя в студию, в то время как Лисипп куда-то вышел, заметил среди сваленных в кучу на столе набросков один замечательный портрет Аристотеля.

– Нравится? – неожиданно раздался у него за спиной голос скульптора.

– Извини, – сказал Александр, вздрогнув. – Я не хотел рыться в твоих вещах, но этот рисунок великолепен. Учитель позировал тебе?

– Нет, я набросал эскизы, наблюдая за ним, когда он говорил или гулял. Хочешь взять этот себе?

– Нет. Держи у себя. Возможно, когда-нибудь тебе придется изваять его статую. Ты не считаешь, что великий мудрец заслуживает этого больше, чем царь или царевич?

– Я считаю, что заслуживают оба, если царь или царевич тоже мудры, – с улыбкой ответил Лисипп.

Время от времени Александра навещали друзья, и несколько месяцев он мог пожить вместе с ними, занимаясь в основном физическими и военными упражнениями, – особенно в периоды, когда Аристотель отлучался для своих личных исследований или по поручениям Филиппа. Иногда царевич сам ездил в Пеллу, чтобы повидать сестру Клеопатру, которая хорошела с каждым днем.

В Миезе он немедленно возвращался к занятиям, отдавая им всю свою энергию, физическую и умственную. Методичность, с которой Аристотель занимался своими исследованиями, распространялась также и на его манеру вести обучение.

Философ велел установить во дворе солнечные часы, а в библиотеке – водяные, лично спроектировав и те и другие, и таким образом измерял продолжительность каждого урока и каждого занятия в лаборатории, чтобы всем дисциплинам посвящать нужное время.

В одном крыле здания начала расти большая коллекция лекарственных растений, чучел животных, насекомых, бабочек и минералов. В довершение всего там появился битум, который философу прислали с Востока его атарнейские друзья, и Александр не поверил своим глазам, когда учитель зажег его, поддерживая жарчайший, но зловонный огонь.

– Мне кажется, оливковое масло гораздо лучше, – заметил юноша, и Аристотель не мог не согласиться.

В своей мании систематизировать учитель коллекционировал все, что познаваемо в природе. Он начертил карту теплых источников, расположенных в разных частях страны, и изучал их целебные свойства. Сам Филипп извлек некоторую пользу для своей раненой ноги, принимая теплые грязевые ванны в Линкестидском источнике.

В Миезской школе одна внутренняя стена шкафа была отведена для коллекции окаменевших животных, в основном рыб, но также и растений, листьев, насекомых; имелась даже одна птица.

– Мне кажется, это доказывает, что когда-то действительно произошел потоп, поскольку мы нашли этих рыб в горах, вдали от моря, – заметил Александр.

Аристотель хотел дать другое объяснение, но ему пришлось признать, что в данный момент миф о потопе – единственная история, которая могла иметь отношение к этому феномену. По большому счету, он считал, что сама вещь имеет второстепенное значение; главное – собирать предметы, измерять, описывать и срисовывать в надежде, что в будущем кто-нибудь найдет им неоспоримое объяснение, основанное на непротиворечивых данных.

Как бы то ни было, философ получал огромное удовлетворение от отношений со своим учеником, потому что «мальчик Филиппа» постоянно задавал ему вопросы, а как раз этого и желает каждый учитель.

Исследуя область политики, Аристотель с помощью своих ассистентов и самого Александра начал собирать конституции разных государств и городов, как восточных, так и западных, как греческих, так и варварских.

– Ты хочешь иметь у себя все своды законов, существующие в мире? – спросил его Александр.

– Хорошо бы, – вздохнул Аристотель, – но, боюсь, это задача невыполнимая.

– И какова цель твоих изысканий? Выяснить, какой строй самый лучший?

– Это невозможно, – ответил философ. – Прежде всего потому, что не существует критерия для определения совершенного государственного устройства, что бы ни говорил по этому поводу мой учитель Платон. Моя цель – не столько в том, чтобы приблизиться к идеальным законам, сколько в том, чтобы исследовать, как каждая конкретная общность людей приспосабливается к соответствующим обстоятельствам в условиях, где она развивалась, используя имеющиеся в ее распоряжении ресурсы, среди друзей и врагов, с которыми ей приходится сталкиваться. Это, разумеется, предполагает, что не может существовать одного идеального государственного устройства, неизменного для всех; однако демократические порядки греческих городов – единственно возможные для города, где живут свободные люди.

В это время через двор прошла Лептина с полной воды амфорой на плече, и на мгновение Александру вспомнились кошмары Пангея.

– А рабы? – спросил он. – Может ли существовать мир без рабов?

– Нет, – ответил Аристотель. – Как не может быть ткацкого станка, который создает ткань сам по себе. Когда такое станет возможным, тогда рабов может потребоваться меньше, но я не верю, что когда-нибудь это случится.

Однажды молодой царевич задал учителю вопрос, который до этого момента не решался сформулировать:

– Если демократическое устройство греческих городов – единственное достойное свободных людей, почему же ты согласился учить сына царя? Почему ты дружишь с Филиппом?

– Никакое человеческое учреждение не может быть совершенным, и система греческих городов таит в себе одну огромную проблему – войну. Многие города, управляемые демократически, стремятся к господству над другими, чтобы обеспечить себя богатыми товарами, плодородными землями, выгодными союзами. Это ведет к продолжительным войнам, а они, в свою очередь, подрывают лучшие силы демократии и играют на руку извечному врагу греков – Персидской державе. Царь, подобный твоему отцу, может стать посредником в этих раздорах и междоусобицах. Он в состоянии заставить эллинов поставить наше единство выше всяких раздоров. Твой отец способен взять на себя роль вождя и арбитра, чтобы при необходимости принудить разобщенных греков к миру – пусть даже силой. Пусть лучше греческий царь спасет греческую цивилизацию от разрушения, чем нескончаемая война всех против всех приведет к рабству под пятой варваров. Потому я и согласился обучать и воспитывать царя. В противном случае ни у кого не хватило бы денег, чтобы купить Аристотеля.

Александра удовлетворил этот ответ, показавшийся ему справедливым и честным.

С течением времени, однако, он стал замечать в себе некоторое непримиримое противоречие: с одной стороны, получаемое им образование – он не сомневался – толкало его к сдержанности в поведении, мыслях и желаниях, к искусству и наукам; с другой стороны, его натура, сама по себе пылкая и неуемная, толкала следовать древним идеалам воинской доблести и отваги, воспетым в произведениях Гомера и трагических поэтов.

Вести свое происхождение по материнской линии от Ахилла, героя «Илиады», непримиримого врага Трои, было для него естественным фактом. Он читал о своем предке в поэме, которую привык держать прямо под подушкой, – ей он посвящал последние мгновения дня. И этот неоспоримый факт возбуждал дух и фантазию Александра, приводил его в крайнее исступление.

В такие минуты одной только Лептине удавалось его успокоить. С некоторых пор Александр позволял ей оставаться рядом, а иногда просил о большей интимности. Возможно, сказывалась тоска по оставшейся вдали матери, по сестре, но он ощущал также потребность в прикосновении этих рук, умевших ласкать, передавать легкое и тонкое наслаждение, воспламеняющее взгляд и члены. Каждый вечер Лептина готовила ему теплую ванну и поливала водой его плечи и тело, ворошила волосы и гладила спину, пока он не успокаивался…

В пору уныния Александра все чаще сопровождало подавляемое желание действовать, убежать от покоя и уединения и отправиться по следам великого прошлого. Эта первобытная ярость, эта мания физического противостояния порой начинала проявляться и в его повседневных поступках. Однажды он отправился с друзьями на охоту и повздорил с Филотой из-за косули: тот утверждал, что убил ее первым. Александр уже вцепился ему в горло и задушил бы его, не подоспей товарищи.

В другой раз он чуть не отхлестал по щекам Каллисфена за то, что тот усомнился в правдивости Гомера.

Аристотель с вниманием и озабоченностью взирал на эти вспышки; в Александре таились две натуры: юноши утонченной культуры и ненасытной любознательности, умевшего петь и рисовать, декламировавшего наизусть трагедии Еврипида, – и неистового воина-варвара, безжалостного истребителя. Эта натура все более проявлялась на охоте, в состязаниях, в военных упражнениях, где пыл так захватывал его руку, что меч стремился к горлу противника, стоявшего перед ним с единственной целью обучить его.

И все же философ, похоже, разгадал тайну этого внезапно темнеющего взгляда, этой неспокойной тени, сгущавшейся в глубине левого глаза, как ночь первобытного хаоса. Но еще не настал момент выпустить на волю молодого льва Аргеада.

Аристотель чувствовал, что еще многому должен его научить, что должен направить в русло эти грозные силы, что должен указать им направление и цель. Обогатить это тело, рожденное для дикой ярости битвы, умом политика, способного составлять план действий и приводить его в исполнение. Только так Аристотель, подобно Лисиппу, создаст свой шедевр.

Миновала осень, наступила зима, и гонцы доставили в Миезу весть, что Филипп не собирается возвращаться в Пеллу. Фракийский царь поднял голову, и следовало преподать ему урок.

Войско, обдуваемое ледяными ветрами, налетавшими с бескрайних заснеженных равнин Скифии или ледяных вершин Гаэмона, испытало в ту зиму тяжелейшие лишения. Это был чрезвычайно тяжелый поход, в котором солдатам пришлось иметь дело с неуловимым противником, воюющим на своей территории и привыкшим преодолевать еще более неблагоприятные условия. Но зато когда вновь пришла весна, все бескрайнее пространство от берегов Эгейского моря до великой реки Истр было умиротворено и присоединено к Македонской державе.

Посреди лесистых фракийских земель царь основал город и назвал его своим именем – Филиппополь, «город Филиппа», вызвав в Афинах иронию Демосфена, который прозвал этот город «городом воров» или «городом негодяев».

Весна озеленила пастбища Миезы и увела пастухов и табунщиков с равнины на горные луга.

Однажды после захода солнца тишину местечка нарушил топот скачущих бешеным галопом коней, потом послышались сухие приказы и возбужденные голоса. В дверь студии Аристотеля постучал конник из царской стражи:

– Здесь царь Филипп. Он хочет видеть своего сына и поговорить с тобой.

Аристотель встал, спеша встретить блестящего гостя, и, пока бежал по коридору, отдавал всем попадавшимся навстречу торопливые приказы, чтобы приготовили ванну и ужин для царя и его спутников.

Когда философ выскочил во двор, Александр уже скатился по лестнице.

– Отец! – кричал он, мчась навстречу Филиппу.

– Мальчик мой! – воскликнул Филипп, крепко обняв его, и долго не выпускал из объятий.

Глава 16

Александр освободился из объятий отца и посмотрел ему в лицо. Фракийский поход оставил на царе глубокий след: кожа задубела от мороза, над левой бровью пролег широкий рубец, один глаз открывался не до конца, а виски поседели.

– Что с тобой, отец?

– Это был самый тяжелый поход в моей жизни, мальчик мой, и зима оказалась более жестоким врагом, чем фракийские солдаты, но теперь наша власть простирается от Адриатики до Понта Эвксинского, от Истра до Фермопильского прохода. Греки вынуждены признать меня своим предводителем.

Александру хотелось тут же задать тысячу других вопросов, но, увидев, что слуги спешат оказать заботу высокому гостю, он сказал:

– Тебе нужно умыться, отец. Продолжим разговор за ужином. Хочешь чего-нибудь особенного?

– Есть косуля?

– Сколько угодно. И вино из Аттики.

– Назло Демосфену!

– Назло Демосфену! – воскликнул Александр и побежал на кухню проследить, чтобы все было исполнено в лучшем виде.

Аристотель пришел к царю в ванную и сел послушать, что тот скажет, пока служанки растирали Филиппу плечи и омывали спину.

– Это ванна с тонизирующим шалфеем. После нее тебе станет гораздо лучше. Как чувствуешь себя, государь?

– Совершенно разбитым, Аристотель, а еще столько нужно сделать!

– Проведешь здесь недельки две, и если не скажешь, что вернулась молодость, то хотя бы придешь в норму – хорошая диета, массажи, ванны, упражнения для больной ноги. Я должен зайти к тебе, когда у тебя найдется минутка.

– А! Не могу себе позволить ничего из этой роскоши, а военные хирурги – это военные хирурги… Как бы то ни было, спасибо: зимний военный рацион, который ты разработал для моих воинов, принес превосходные результаты. Полагаю, многим он просто спас жизнь.

Философ слегка склонил голову.

– У меня беда, Аристотель, – продолжил царь. – Мне нужен твой совет.

– Говори.

– Я знаю, что ты с этим не согласен, но я собираюсь оккупировать города, все еще связанные с Афинами в районе Проливов. Перинф и Византий подвергнутся испытанию: я должен увидеть, на чью сторону они встанут.

– Если им придется выбирать между тобой и Афинами, они выберут Афины, и тебе придется применить силу.

– У меня появился лучший военный инженер из всех ныне имеющихся, он проектирует для меня чудовищные машины, высотой в девяносто футов. Мне они обходятся в целое состояние, но стоят этих затрат.

– Стало быть, мое мнение не повлияло на твое решение.

– Нет.

– Тогда зачем ты просил моего совета?

– Из-за положения в Афинах. Мои осведомители доносят, что Демосфен хочет собрать против меня всеэллинский союз.

– Это понятно. В его глазах ты – наиболее опасный враг: ты угрожаешь независимости греческих городов.

– Если бы я захотел захватить Афины, то уже сделал бы это. Но я ограничился тем, что утвердил свою власть в области непосредственного влияния Македонии.

– Ты стер с лица земли Олинф…

– Они вывели меня из себя!

Аристотель, изогнув бровь, вздохнул:

– Понимаю.

– Так что же мне делать с этим союзом? Если у Демосфена получится, мне придется встретиться с греческим войском в открытом поле.

– Сейчас мне кажется, что оно не представляет большой опасности. Беспорядки, соперничество и взаимная зависть между греками столь сильны, что, полагаю, они ничего не добьются. Но если ты продолжишь свою агрессивную политику, то они сплотятся по-настоящему. Как это случилось во время персидского вторжения.

– Но я-то не перс! – прогремел монарх и большим кулаком ударил по краю ванны, вызвав в ней небольшую бурю.

Как только вода успокоилась, Аристотель продолжил:

– Это ничего не меняет: как всегда, когда какая-то сила добивается гегемонии, все прочие объединяются против нее. Греки очень привязаны к своей полной независимости и ради ее сохранения готовы на все. Демосфен может вступить в сговор с персами, это ты понимаешь? Для греческих полисов сохранение свободы важнее, чем кровные узы и культура.

– Разумеется. Я должен сохранять спокойствие и ждать, когда это произойдет.

– Нет. Но знай: каждый раз, когда предпринимаешь военную акцию против владений афинян или их союзников, ты ставишь в трудное положение твоих друзей. Их называют предателями.

– Среди них и в самом деле есть продавшиеся, – без тени смущения ответствовал Филипп. – Как бы то ни было, я знаю, что прав, и потому буду действовать. Однако должен попросить тебя об одолжении. Владыка Асса – твой тесть. Если Демосфен начнет переговоры с персами, ты смог бы узнать об этом.

– Я напишу ему, – пообещал Аристотель. – Но помни: если ты решил привести в исполнение свои планы, то рано или поздно окажешься лицом к лицу с коалицией Демосфена.

Царь помолчал. Он встал, и, пока женщины вытирали его и облачали в свежие одежды, философ не мог не заметить на теле царя недавних рубцов.

– Как мой мальчик? – наконец спросил Филипп.

– Это самая незаурядная личность из всех, кого я встречал в жизни. Но с каждым днем мне все труднее держать его под контролем. Он следит за твоими делами и грызет удила. Боится, что, когда придет его черед, уже не останется ничего завоевывать.

Филипп с улыбкой покачал головой:

– Мне бы его заботы… Я скажу ему. Но в данный момент хочу, чтобы он оставался здесь. Ты должен завершить его обучение.

– Ты видел, как его изобразил Лисипп?

– Нет еще. Но мне говорили, что потрясающе.

– Да. Александр решил, что в будущем только Лисиппу будет позволено его изображать. На него произвела большое впечатление работа этого мастера.

– Я уже распорядился, чтобы изготовили копии и подарили каждому дружественному нам городу – пусть выставят там на обозрение. Хочу, чтобы греки увидели, что мой сын воспитан на склонах горы богов.

Аристотель сопроводил Филиппа в пиршественный зал. Возможно, было бы точнее назвать это помещение просто трапезной. Философ упразднил ложа и дорогие столы и поставил один стол с сиденьями, как для бедных или как в походном шатре. Он считал, что в Миезе должна царить атмосфера обучения и сосредоточенности.

– Ты не заметил, он общается с какими-нибудь девушками? Уже пора начинать, – сказал царь, проходя по коридору.

– У него очень скрытный характер, почти стеснительный. Но есть одна девушка – кажется, ее зовут Лептина.

Филипп наморщил лоб:

– Продолжай.

– Да рассказывать-то особенно не о чем. Она преклоняется перед ним, как перед божеством. И несомненно, это единственное человеческое существо женского пола, имеющее доступ к его персоне в любое время дня и ночи. Больше мне нечего тебе сказать.

Филипп потер пробивающуюся на подбородке щетину.

– Не хотелось бы, чтобы он преподнес мне ублюдка от этой служанки. Возможно, лучше прислать ему подругу, знакомую с этим ремеслом. Так не возникнет подобных проблем, и к тому же он сможет научиться кое-чему интересному.

Они уже подошли ко входу в пиршественный зал, и Аристотель остановился:

– Я бы на твоем месте не стал этого делать.

– Но это избавило бы от многих хлопот. Я говорю о первоклассной женщине для обучения, с опытом.

– Дело не в том, – возразил философ. – Александр уже позволил тебе выбрать ему учителя и художника, который изваяет его, благодаря чему он очень образован для своих лет. Но я не считаю, что он позволит тебе простирать свое влияние на его личную жизнь.

Филипп пробормотал что-то неразборчивое, а потом сказал:

– Я голоден. Не поесть ли нам здесь?

Ужинали все вместе, очень оживленно. Перитас забрался под стол и грыз там кости косули, которые едоки бросали на пол.

Александр хотел знать все подробности фракийской кампании: каковы были вооружение противника и его тактика, как укреплены тамошние селения и города. Его интересовало, как были разбиты два вражеских царя – Керсоблепт и Ферес.

Когда слуги уже убирали со стола, Филипп попрощался со всеми присутствующими:

– Теперь позвольте мне отпустить вас и пожелать вам спокойной ночи. Мне бы хотелось немного побыть в обществе моего мальчика.

Все удалились. Филипп и Александр остались вдвоем при свете ламп в большом пустом зале, напротив друг друга. Только из-под стола слышался хруст разгрызаемых костей. Перитас уже вырос, и челюсти у него были крепкие, как у льва.

– Это правда, что ты скоро уезжаешь? – спросил Александр. – Завтра?

– Да.

– Я надеялся, что ты побудешь несколько дней.

– Я тоже надеялся, сынок.

Последовало долгое молчание. Филипп никогда не объяснял своих решений.

– Чем займешься?

– Оккупирую все афинские поселения на Херсонесском полуострове. Я строю огромные осадные машины, каких еще не видели. Хочу ввести наш флот в Проливы.

– Через Проливы поступает зерно в Афины.

– Да, это так.

– Будет война.

– Как сказать. Я хочу, чтобы меня уважали. Они должны понять, что если возникнет всеэллинский союз, то возглавить его смогу только я.

– Возьми меня с собой, отец.

Филипп пристально посмотрел ему в глаза:

– Еще не пришло время, мой мальчик. Ты должен завершить свое образование.

– Но я…

– Послушай! Ты получил небольшой опыт в военных походах, проявил мужество и ловкость на охоте, и я знаю, что ты искусно владеешь оружием, но поверь мне: когда-нибудь тебе придется встретиться с испытаниями в тысячу раз более тяжелыми. Я видел, как мои солдаты умирают от холода и лишений, я видел, как жестоко они страдают, изуродованные ужасающими ранами. Некоторые падали, когда лезли на стену, и в муках умирали на земле, и потом, ночью, мне часами слышались их стоны. Посмотри на меня, посмотри на мои руки: они словно ветви дерева, о которые медведь точил когти. Я был ранен одиннадцать раз, я хромаю и ослеп на один глаз. Александр, Александр, ты видишь славу, но война – это прежде всего ужас. Это кровь, пот, дерьмо; это пыль и грязь; это жажда и голод, ледяной холод и невыносимая жара. Дай мне взять это на себя, пока я на это способен. Оставайся в Миезе, Александр. Еще один год.

Юноша ничего не сказал. Он понимал, что эти слова не предполагают ответа. Но взгляд израненного и много испытавшего в жизни отца просил понять и сберечь его чувства.

Снаружи послышался отдаленный рокот грома, и у кромок больших грозовых туч над потемневшими пиками Бермия появились желтые вспышки.

– Как мама? – вдруг спросил Александр.

Филипп потупился и ничего не ответил.

– Я знаю, что ты привел новую жену, – продолжал юноша. – Дочку одного варварского царя.

– Вождя скифов. Я должен был это сделать. И ты сделаешь то же самое, когда придет время.

– Знаю. И все-таки, как мама?

– Хорошо. Для данных обстоятельств.

– Ну, я пойду. Спокойной ночи, отец.

Александр встал и направился к выходу, за ним последовал пес. И Филипп позавидовал собаке, которая могла оставаться в обществе его сына и слушать ночью его дыхание.

Пошел дождь, сначала крупными редкими каплями, а потом все сильнее. Царь, оставшись один в пустом зале, тоже встал. Он вышел в портик, и обширный двор, как днем, осветился молнией; за ней последовал оглушительный гром. Филипп стоял, прислонившись к колонне, и задумчиво смотрел на хлещущий дождь.

Глава 17

Все вышло именно так, как предсказывал Аристотель. Укрывшись за стенами, Перинф и Византий примкнули к Афинам, и Филипп ответил на это осадой Перинфа, города, построенного на скалистом мысе на южном берегу Геллеспонта и соединяющегося с материком перешейком.

Македонский царь расположил свой шатер на возвышении, откуда мог наблюдать за всей картиной в целом. Каждый вечер он собирал на совет своих военачальников: Антипатра, Пармениона и Клита, прозванного Черным за черные волосы и глаза и смуглую кожу. Кроме того, этот Клит почти всегда пребывал в самом черном настроении духа, что не мешало ему оставаться прекрасным исполнителем.

– Они уже решили начать переговоры о сдаче или пока нет? – спросил царь, входя в шатер и даже не успев сесть.

– Нет, – сказал Парменион. – Насколько я понимаю, они даже не помышляют об этом. Город блокирован с суши нашим рвом, но продолжает получать подкрепления с моря от византийского флота.

– И мы ничего не можем с этим поделать, – вставил Черный. – Мы не господствуем на море.

Филипп стукнул кулаком по столу.

– Меня не волнует господство на море! – крикнул он. – Через несколько дней будут готовы мои штурмовые башни, и я разобью городские стены вдребезги. Тогда посмотрим, останется ли у них желание упрямиться!

Черный покачал головой.

– Что можешь возразить? – напустился на него Филипп.

– Ничего. Насколько я понимаю, и после этого нам все равно придется нелегко.

– Нелегко, да? Так выслушайте меня внимательно: я хочу, чтобы эти несчастные машины были готовы к действию не позже чем через два дня, иначе я вышвырну пинком под зад всех, начиная от главного инженера до последнего плотника. Вы хорошо поняли?

– Мы прекрасно тебя поняли, царь, – ответил Антипатр со своей обычной сдержанностью.

В некоторых случаях ярость Филиппа была способна творить чудеса. К полудню третьего дня машины со скрипом и треском начали свое выдвижение к стене; это были передвижные башни, высотой превосходящие укрепления Перинфа, их приводила в движение система противовесов, и они могли укрыть в себе сотню воинов с катапультами и стенобитными таранами.

Осажденные понимали, что их ожидает, и помнили судьбу Олинфа, поверженного в прах гневом македонского владыки. Это многократно усилило их волю к сопротивлению. Они делали подкопы и сжигали осадные машины во время ночных вылазок. Филипп восстанавливал башни и рыл контрмины, чтобы ослабить фундаменты стен, в то время как стенобитные машины работали безостановочно, день и ночь, оглушительными ударами заставляя сотрясаться весь город.

Наконец стены не выдержали, и тут македонские военачальники встретились с горькой неожиданностью. Донести до царя неприятную весть поручили Антипатру, самому старому и уважаемому из них.

– Государь, стены разрушены, но я бы не советовал посылать пехоту на штурм.

– Вот как? Почему же?

– Пойдем, посмотришь сам.

Подойдя к одной из башен, Филипп залез на самый верх и в безмолвии постоял там, глядя через разрушенные стены. Осажденные объединили ряды домов на нижней террасе города, фактически создав вторую крепостную стену. А так как Перинф весь состоял из террас, было очевидно, что подобное будет повторяться до бесконечности.

– Проклятье! – прорычал царь, спускаясь на землю.

Он уединился в своем шатре и несколько дней исходил желчью. Выхода из тупика не находилось. Горькие известия следовали одно за другим. Чтобы сообщить их, собрался весь его штаб.

– Государь, – объявил Парменион, – афиняне за деньги наняли у персидских наместников в Малой Азии десять тысяч солдат и послали морем к Перинфу.

Филипп повесил голову. То, о чем предупреждал Аристотель, к несчастью, полностью сбылось: Персия выступила против Македонии.

– Это беда, – прокомментировал Черный, словно атмосфера и так уже не была достаточно мрачной.

– Это не все, – прибавил Антипатр.

– Что еще? – вскричал Филипп. – Или нужно вырывать из тебя слова клещами?

– Достаточно просто сказать, – ответил Парменион. – Наш флот блокирован в Черном море.

– Что? – закричал царь еще громче. – А что наш флот делал в Черном море?

– Старался перехватить конвой с зерном, направлявшийся в Перинф, но афиняне догадались об этом и ночью неожиданно выдвинули свой флот, заблокировав вход в Босфор.

Филипп поник на своем кресле, обхватив голову руками.

– Сто тридцать кораблей и три тысячи человек, – пробормотал он. – Я не могу их потерять. Не могу потерять их! – вскричал он, вскочив на ноги и принимаясь мерить широкими шагами пространство шатра.

Тем временем афиняне на своих кораблях в Босфоре распевали победные песни и каждый вечер, как только спускались сумерки, зажигали на жаровнях костры и полированными щитами отражали свет в море, чтобы македонские корабли не попытались ускользнуть, воспользовавшись темнотой. Но они не знали, что Филипп, попавшись в ловушку и не в состоянии применить силу, обратится к хитрости, отчего станет еще опаснее.

Однажды ночью командир афинской триеры, патрулировавшей западный берег пролива, увидел спускавшуюся по течению лодку, жавшуюся поближе к берегу, чтобы ее не заметили.

Афинянин приказал направить свет с жаровни на берег, и луч от щита тут же выхватил лодку.

– Оставаться на месте, – потребовал капитан у дерзких мореходов, – или мы отправим вас на дно! – И он велел рулевому взять право руля, чтобы направить огромный бронзовый таран триеры на борт лодчонки.

В поведении и внешности нахалов было что-то странное, но, когда они раскрыли рот, у афинского капитана не осталось сомнений: это были македоняне, а вовсе не фракийские рыбаки, каковыми хотели показаться.

Он велел обыскать их, и на шее у одного обнаружился кожаный мешочек с посланием. Определенно, удачная ночь! Афинянин велел одному из своих людей посветить масляной лампой и прочел следующее:

Филипп, царь македонян – Антипатру

Приветствую тебя, наместник!

Настоящим даю тебе случай для сокрушительного разгрома афинского флота, который крейсирует в проливе Босфор. Выдвини сто кораблей с Фасоса и блокируй южный выход из Геллеспонта. Я спущу свой флот с севера, и они окажутся между нами. Им некуда деться. Будь у выхода из пролива в первую ночь новолуния.

Желаю тебе здравствовать.

– Небесные боги! – воскликнул капитан, едва закончив читать. – Нельзя терять ни минуты.

Он тут же приказал развернуться и как можно скорее грести от берега к середине пролива, где покачивался на якоре флагманский корабль. Поднявшись на его борт, капитан попросил проводить его к наварху – адмиралу, пожилому, очень опытному греку по имени Фокион, и вручил ему перехваченное послание. Фокион быстро прочел письмо и передал своему писцу, много лет проработавшему в афинском народном собрании.

– Я видел другие письма Филиппа в нашем архиве, – несомненно, это его почерк. И печать его, – добавил тот погодя, тщательно исследовав документ.

Чуть позже с носа флагманского корабля наварх высветил щитом сигнал: всем кораблям флота отходить.

Они прибыли к Фасосу через три дня – лишь для того, чтобы убедиться: там, естественно, нет и тени Антипатрова флота, поскольку у Антипатра никогда никакого флота и не было. Но македонская эскадра тем временем смогла спокойно покинуть Босфор и Геллеспонт и укрыться в надежном порту.

В одной из своих филиппик – речей против Филиппа – Демосфен назвал его «лисом», но, только когда пришло известие обо всем случившемся, оценил, насколько заслуженно это прозвище.

В начале осени македонский царь снял осаду Перинфа и совершил переход на север, чтобы покарать скифские племена, отказавшиеся послать ему помощь. Он разгромил их и убил их царя Афаса, который отправился на войну, несмотря на свои девяносто с лишним лет.

Однако по дороге назад, когда уже вовсю стояла зима, войско Филиппа подверглось жестокой атаке со стороны фракийского племени трибаллов и, понеся тяжелые потери, было вынуждено расстаться с добычей, захваченной у скифов. Сам царь был ранен и с трудом, с боями, привел свое войско на родину.

В свой дворец в Пелле он вернулся измученный усталостью и резкой болью в раненой ноге, опустошенный, почти неузнаваемый. Но в первый же день созвал совет, желая узнать, что в его отсутствие произошло в Греции и Македонии.

Ни одного доброго известия он не услышал, и если бы в нем еще оставались какие-то силы, он бы разъярился, как бык.

А так он решил выспаться, а на следующее утро вызвал к себе врача Филиппа и сказал ему:

– Осмотри меня хорошенько. Как я?

Врач осмотрел его с головы до ног, отметил землистый цвет лица, погасший взгляд, сухие потрескавшиеся губы, надтреснутый голос.

– Хуже некуда, государь.

– Да уж, без всякого снисхождения, – заметил царь.

– Ты хотел хорошего врача. Если тебе нужен льстец, ты знаешь, где его найти.

– Ты прав. А теперь послушай меня: я готов пить любую бурду, что ты мне приготовишь, я готов сломать спину и вывихнуть шею от твоих массажей, вставь мне в задницу все твои клистиры, я буду есть мерзопакостную рыбу вместо жареной говядины любой срок, какой ты мне назначишь, пить родниковую воду, пока в брюхе не заведутся лягушки, но, ради всех богов, поставь меня на ноги, потому что к началу лета мне нужно, чтобы мой рык услышали в Афинах и дальше.

– Будешь меня слушаться? – недоверчиво спросил врач.

– Буду.

– И не швырнешь мои лекарства и отвары об стену?

– Не швырну.

– Тогда пошли в мой кабинет. Я должен осмотреть тебя как следует.

Какое-то время спустя, в один спокойный весенний вечер, Филипп без объявления появился в палатах царицы. Олимпиада, предупрежденная служанками, посмотрелась в зеркало, а потом вышла на порог встретить его:

– Рада видеть тебя выздоровевшим; заходи, садись. Для меня большая честь принять в этой комнате царя македонян.

Филипп сел и немного посидел, прикрыв глаза.

– Тебе обязательно так официально выражаться? Нельзя ли нам поговорить как мужу с женой, прожившим вместе не один год?

– «Вместе» – не очень удачное слово, – ответила Олимпиада.

– Твой язык ранит сильнее меча.

– Потому что у меня нет меча.

– Я пришел побеседовать с тобой.

– Я тебя слушаю.

– Ты должна оказать мне милость. Мой последний поход был не очень удачным. Я потерял немало людей и впустую потратил много сил. В Афинах считают, что со мной покончено, и внимают Демосфену, как оракулу.

– Я слышала то же самое.

– Олимпиада, я не хочу сейчас вступать в прямое столкновение, даже не хочу его провоцировать. Сейчас должна возобладать добрая воля. Желание уладить разногласия…

– И в чем я должна помочь?

– В данный момент я не могу отправить посольство в Афины, но думаю, что если это сделаешь ты, царица, многое изменится. Ты никогда ничего не предпринимала против них. И некоторые даже считают тебя еще одной жертвой Филиппа.

Олимпия оставила эти слова без комментария.

– В общем, получилась бы своего рода делегация от некоей нейтральной стороны, понимаешь? Олимпиада, мне нужно выиграть время, помоги мне! А если не хочешь помочь мне, подумай о своем сыне. И о строительстве его царства, о его гегемонии надо всей Грецией, которую я готовлю.

Он замолк, переводя дух. Избегая его взгляда, Олимпиада повернулась к окну и тоже несколько мгновений молчала. Потом проговорила:

– Ладно. Я пошлю в Афины Ореоса, моего секретаря. Это человек мудрый и осмотрительный.

– Прекрасный выбор, – одобрил Филипп, не ожидавший такой готовности.

– Могу я еще что-нибудь сделать для тебя? – спросила царица, но он холодным и отчужденным голосом ответил:

– Хотел сообщить тебе, что через несколько дней я еду в Миезу.

Лицо Олимпиады вдруг изменилось, ее бледные щеки порозовели.

– Привезу Александра домой, – добавил царь.

Царица закрыла лицо руками, но не смогла скрыть нахлынувших чувств.

– Ты даже не спрашиваешь, поужинал ли я, – сказал Филипп.

Олимпиада подняла влажные глаза.

– Поужинал ли ты? – повторила она тем же тоном.

– Нет. Я… я надеялся, что ты попросишь меня остаться.

Царица потупилась:

– Сегодня я неважно себя чувствую. Мне очень жаль.

Филипп закусил губу и вышел, хлопнув дверью.

Олимпиада прислонилась к стене, словно ее вдруг покинули силы, и слушала, как тяжелые шаги раздались в коридоре и затихли внизу.

Глава 18

Александр бежал по усеянному цветами лугу, залитому волнами весеннего света; он бежал полуголый, босой, против ветра, который развевал его волосы и приносил с моря легкий запах соли.

Рядом мчался Перитас, следя, чтобы не обогнать хозяина и не отстать. Время от времени пес лаял, чтобы привлечь его внимание, и юноша с улыбкой оборачивался к нему, но не останавливался.

Это был один из тех моментов, когда душа освобождается и летит птицей, и скачет скакуном. Таинственная природа молодого Александра, подобная двойственной природе кентавра, одновременно неистовая и чувствительная, темная и солнечная, словно бы находила выход в гармоничном движении, в ритуальном танце под сверкающим оком солнца или внезапной тенью тучи.

При каждом скачке точеная фигура юноши сжималась, чтобы потом распрямиться в серповидной дуге полета, его золотистые волосы, мягкие и блестящие, гривой развевались за спиной, а руки, легкие, как крылья, двигались в такт со вздымающейся от бега грудью.

Филипп молча наблюдал за ним с опушки леса, застыв на своем коне, потом, увидев, что сын уже близко, и услышав, как вдруг усилился лай увидевшей его собаки, пришпорил коня и подскакал к ним, с улыбкой приветствуя сына поднятой рукой, но не останавливая его, очарованный стремительностью этого бега, чудом этих неутомимых ног.

Александр остановился передохнуть на берегу ручья и нырнул в воду. Филипп слез с коня. Юноша выскочил из ручья вместе с собакой, и они встряхнулись. Филипп крепко обнял сына и почувствовал в ответ не менее крепкие объятия. Чувствовалось, что это уже мужчина.

– Я приехал забрать тебя, – сказал царь. – Едем домой.

Александр, не веря, посмотрел на отца:

– Слово царя?

– Слово царя, – заверил Филипп. – Но придет день, когда ты с тоской вспомнишь этот период своей жизни. У меня никогда не было подобного счастья; я не знал ни песен, ни поэзии, ни ученых диспутов. И потому я так устал, сынок, потому мои годы так тяжелы.

Александр ничего не сказал, и они вместе пошли по лугу к дому: юноша со следующей по пятам собакой и отец, ведущий в поводу коня.

Вдруг из-за холма, скрывавшего из виду уединение Миезы, послышалось ржание. Это был резкий пронзительный звук, исходивший от какого-то химерического чудовища. А потом послышались человеческие голоса, крики и восклицания и топот бронзовых подков, от которого затряслась земля.

Ржание раздалось снова, еще громче и яростней. Филипп повернулся к Александру:

– Я привез тебе подарок.

Они поднялись на вершину холма, и царевич остановился, пораженный: внизу стоял взметнувшийся на дыбы вороной жеребец, лоснясь потом, как бронзовая статуя под дождем. Пять человек держали его за арканы и поводья, стараясь сдержать ужасающую мощь дикого зверя.

Жеребец был чернее воронова крыла, а посреди лба имел белую звездочку в форме двурогой головы. Каждым движением шеи или спины он швырял на землю конюхов и волок их за собой по траве, как тряпичных кукол. Потом снова опускался на передние копыта, яростно лягал задними, хлестал воздух хвостом, тряс длинной блестящей гривой.

Кровавая пена покрывала губы чудесного животного, которое на мгновение замирало, нагнув шею к земле, чтобы наполнить могучую грудь воздухом и вновь его выдохнуть, как огонь из ноздрей дракона.

Александр, словно от удара хлыстом, вдруг очнулся и крикнул:

– Отпустите его! Отпустите этого коня, ради Зевса!

Филипп положил руку ему на плечо:

– Подожди немного, мальчик, подожди, пока его объездят. Немного терпения, и он будет твой.

– Нет! – крикнул Александр. – Нет! Только я сам могу его объездить. Отпустите его! Говорю вам, отпустите!

– Но он убежит, – сказал Филипп. – Мальчик мой, я заплатил за него целое состояние!

– Сколько? – спросил Александр. – Сколько ты заплатил, отец?

– Тринадцать талантов.

– Ставлю столько же, что объезжу его! Но вели этим несчастным отпустить его! Прошу тебя!

Филипп взглянул на сына и увидел, что чувства в нем бьют через край, жилы на шее юноши вздулись так же, как у разъяренного жеребца.

Он повернулся к конюхам и крикнул:

– Отпустите его!

Те повиновались. Один за другим они сняли арканы, оставив лишь поводья на шее. И конь быстро поскакал по лугу. Александр бросился вслед и на глазах у удивленного царя и конюхов догнал его.

Филипп, покачав головой, прошептал:

– О боги, у него разорвется сердце, у этого парня, у него разорвется сердце.

А Перитас зарычал сквозь зубы. Но конюхи сделали знак, словно говоря: «Слушайте!» Было слышно, как юноша разговаривает с конем; задыхаясь на бегу, он что-то кричал ему, и ветер вместе с его словами доносил ржание жеребца, который словно бы отвечал царевичу.

И вдруг, когда казалось, что юноша сейчас упадет на землю от усилий, жеребец замедлил бег, какое-то время бежал рысью, а потом перешел на шаг, тряся головой и фыркая.

Александр продолжал приближаться к нему, тихо, держась со стороны солнца. Теперь, при полном освещении, ему были видны широкий черный лоб и белое пятно в форме бычьей головы.

– Буцефал, – прошептал юноша. – Буцефал… Вот такое у тебя будет имя… Вот такое. Тебе нравится, красавец? Нравится? – И приблизился настолько, что мог коснуться его рукой.

Животное повернуло голову, но не двинулось, и юноша, протянув руку, осторожно погладил его по шее, а потом по морде и мягким, как мох, ноздрям.

– Хочешь побегать со мной? – спросил он. – Хочешь побегать?

Конь заржал, гордо подняв голову, и Александр счел это согласием. Он заглянул в черные горящие глаза, а потом одним прыжком оказался на спине жеребца и с криком:

– Поехали, Буцефал! – коснулся пятками его брюха.

Животное пустилось в галоп, вытянув голову и длинный пышный хвост. Конь пронесся по лугу, как ветер, до леса и реки, и топот его копыт напоминал раскаты грома.

Когда он остановился перед Филиппом, тот не мог поверить своим глазам.

Александр соскочил на землю:

– Это все равно что оседлать Пегаса, отец, у него как будто крылья. Такими, наверное, были Балий и Ксанф, кони Ахилла, сыны ветра. Спасибо за подарок. – И он погладил коня по шее и вспотевшей груди.

Перитас поднял лай, ревнуя хозяина к новому другу, и юноша, чтобы успокоить, приласкал и его.

Пораженный Филипп смотрел на сына, словно еще не мог поверить в случившееся. Потом поцеловал его в лоб и заявил:

– Сын мой, ищи себе другое царство: Македония мала для тебя.

Глава 19

Гарцуя рядом с отцом, Александр спросил:

– Это правда, что ты заплатил за него тринадцать талантов?

Филипп кивнул:

– Думаю, такую цену еще не платили ни за одного коня. Это лучшее животное из всех, выведенных за много лет в Фессалийской Филонике.

– Он стоит больше, – сказал Александр, похлопывая Буцефала по шее. – Ни один другой конь в мире не был бы достоин меня.

Они пообедали вместе с Аристотелем и Каллисфеном: Теофраст вернулся в Азию, чтобы продолжить свои исследования, и ежеминутно докладывал учителю о результатах своих открытий.

За столом сидели также два художника по керамике, которых Аристотель пригласил из Коринфа – не для того, чтобы расписывать вазы, а для выполнения более тонкой работы по велению самого Филиппа: для рисования карты всего известного мира.

– Можно ее увидеть? – в нетерпении спросил царь, когда закончили обед.

– Конечно, – ответил Аристотель. – В том, что нам удалось изобразить, есть и твой вклад – твои завоевания.

Они перешли в обширный, хорошо освещенный зал, где на огромном деревянном столе лежала такого же размера карта, сделанная на дубленой воловьей коже, красочно разрисованная, сверкающая красками, которыми художники изобразили моря, горы, реки и озера, заливы и острова.

Филипп зачарованно смотрел на нее. Его взгляд пробежал по карте с востока на запад, от Геркулесовых столбов до просторов скифских степей, от Босфора до Кавказа, от Египта до Сирии.

Царь коснулся ее пальцем, словно боясь дотрагиваться, и стал разыскивать страны, дружественные и вражеские. С горящими глазами он узнал город, который сам недавно основал во Фракии и который носил его имя – Филиппополь. И впервые со всей ясностью Филипп увидел обширность своих владений.

На восток и на север карта переходила в ничто, а далеко на юге раскинулись нескончаемые пески ливийцев и гарамантов.

Сбоку на столе лежали многочисленные листы папируса с предварительными набросками. Филипп пробежал некоторые и задержался на одном чертеже, изображавшем всю землю целиком.

– Стало быть, ты думаешь, что она круглая? – спросил он у Аристотеля.

– Не думаю. Я уверен в этом, – возразил философ. – Ведь тень, которую земля отбрасывает на луну во время затмений, круглая. И если смотреть на корабль, удаляющийся из порта, сначала исчезнет его корпус, а потом мачта. А если смотришь на приближающийся корабль, они появляются в обратном порядке.

– А что вот здесь, внизу? – спросил царь, указывая на область, помеченную надписью «антиподы».

– Этого никто не знает. Но правдоподобно предположить, что там находятся земли, похожие на поверхность, где живем мы. Это вопрос равновесия. Проблема в том, что мы пока не знаем, как далеко простираются северные области.

Александр задумчиво направил взгляд на провинции бескрайней державы, которая, как ему говорили, протянулась от Эгейского моря до Индии, и ему вспомнились вдохновенные слова, которыми три года назад персидские гости описывали свою родину.

В это время ему представилось, как он скачет на Буцефале по этим нескончаемым плоскогорьям, как летит над горами и пустынями к пределам мира, к волнам реки Океан, которая, согласно Гомеру, окружает всю землю.

Его вывел из задумчивости голос отца и положенная на плечо рука.

– Собери свои вещи, сын мой, и распорядись, чтобы слуги приготовили твой багаж. Все, что хочешь забрать домой, в Пеллу. И попрощайся с учителем. Вы расстаетесь на некоторое время.

С этими словами царь удалился, чтобы дать им попрощаться наедине.

– Быстро пролетело время, – сказал Аристотель. – Мне показалось, что мы приехали в Миезу лишь вчера.

– Куда отправишься теперь? – спросил Александр.

– Пока что останусь здесь. Мы собрали много материалов и сделали немалое количество записей и заметок, которые нужно теперь тщательно разобрать. Кроме того, я провожу кое-какие исследования. Изучаю, как болезни передаются от одного тела к другому.

– Я рад, что ты остаешься: так я смогу иногда приезжать сюда. У меня еще осталось столько вопросов к тебе!

Аристотель пристально посмотрел на своего воспитанника и мгновение читал эти вопросы в переменчивом свете его беспокойного взгляда.

– Оставшиеся у тебя вопросы не имеют ответа, Александр… А если имеют, ты должен искать его у себя в душе.

Свет весеннего дня осветил разбросанные листы, клинышки для замечаний и рисунков, чашки художников с красками и кисточками, огромную карту известного мира и маленькие серые безмятежные глаза философа.

– А потом, куда отправишься после? – снова спросил Александр.

– Сначала в Стагир, домой.

– Думаешь, тебе удалось сделать из меня грека?

– Думаю, я научил тебя, как стать человеком, но прежде всего я понял одну вещь: ты никогда не будешь ни эллином, ни македонянином. Ты будешь просто Александром. Я научил тебя всему, чему мог, – теперь иди своим путем. Никто не может сказать, куда он тебя приведет. Лишь одно я знаю наверняка: всякий, кто захочет последовать за тобой, должен будет бросить все – родной дом, привязанности, родину – и броситься в неизвестное. Прощай, Александр, и да защитят тебя боги.

– Прощай, Аристотель. Да сохранят боги и тебя, если хотят послать немного света в этот мир.

Так они и расстались, на прощанье долго посмотрев друг на друга. Чтобы больше никогда не увидеться.

Александр в эту ночь не спал допоздна, охваченный волнением, которое мешало сну. Он смотрел в окно на мирную деревню и луну, освещавшую вершины Бермия и Олимпа, еще покрытые снегом, но в ушах его уже стоял звон оружия и ржание несущихся галопом коней.

Он думал о славе Ахилла, заслужившего честь быть воспетым Гомером, о ярости битвы и ударах мечей и копий, но не мог понять, как все это могло уживаться в его душе вместе с мыслями Аристотеля, образами Лисиппа, стихами Алкея и Сафо.

Возможно, думалось ему, ответ кроется в его происхождении, в природе его матери Олимпиады, дикой и меланхоличной одновременно, и природе отца, приветливого и беспощадного, импульсивного и рассудительного. Возможно, он кроется в натуре его народа, за спиной которого живут самые дикие варварские племена, а перед глазами неизменно стоят греческие города с их храмами и библиотеками.

На следующий день Александру предстоит встретиться с матерью и сестрой. Насколько они изменились? А насколько изменился он сам? Каково теперь будет его место в царской резиденции в Пелле?

Стараясь успокоить буйство своей души музыкой, Александр взял цитру и уселся перед окном. Зазвучала песня, которую он много раз слышал от воинов своего отца, когда ночью они сидели вокруг сторожевых костров. Песня грубая, как и их горский диалект, полная страсти и тоски.

Внезапно Александр заметил, как в комнату вошла Лептина, привлеченная музыкой, и села на край ложа, заслушавшись.

Лунный свет ласкал ее лицо и белоснежные гладкие плечи. Александр отложил цитру, а девушка легким движением обнажила грудь и протянула к нему руки. Он лег рядом с ней, и Лептина положила его голову себе на грудь, гладя волосы.

Глава 20

Через три дня после прибытия в Пеллу Александр был представлен войску. Облаченный в доспехи, верхом на Буцефале, он рядом с отцом объехал строй, сначала стоявшую справа тяжелую конницу – гетайров, «друзей царя», знатных македонян из всех горных племен, потом строевую пехоту – педзетеров, «пеших друзей», набранных из равнинных крестьян. Пехотинцы образовали квадрат грозной фаланги.

Они построились в пять шеренг, и у каждого ряда были сарисы разной длины – у каждого следующего ряда длиннее предыдущего, чтобы, когда их опустят, все наконечники оказались вровень друг с другом.

Один из командиров выкрикнул своим воинам приказ показать оружие, и поднялся лес копий с железными остриями, чтобы воздать честь царю и его сыну.

– Запомни, мой мальчик, фаланга – это наковальня, а конница – молот, – сказал Филипп. – Когда на вражеское войско обрушивается наша конница, от этого барьера копий нет спасения.

Потом, на левом фланге, он обошел «Острие», головной отряд царской конницы, которая бросалась в бой в решительный момент, чтобы нанести удар кувалдой, разрушая вражеский строй.

Конники закричали:

– Здравствуй, Александр! – и застучали дротами по щитам – честь, оказываемая только своему командиру.

– Ты их военачальник, – объяснил Филипп. – Отныне ты будешь вести в бой «Острие».

В этот момент от строя отделилась группа всадников в великолепных доспехах и шлемах с высокими гребнями.

Их кони с серебряными удилами и пурпурными шерстяными чепраками выделялись среди прочих внушительностью, а сами они – благородством осанки. Всадники бросились в галоп, как единая яростная сила, а потом, по команде, продемонстрировали широкий, внушительный, совершенный разворот. Всадники, находившиеся на оси поворота, задержали своих скакунов, в то время как остальные мчались тем быстрее, чем дальше находились от центра, так что крайним ничуть не пришлось замедлять ход.

Завершив этот замечательный маневр, они снова пустили коней в галоп, плечом к плечу, голова к голове, подняв за собой густую тучу пыли, и остановились прямо перед царевичем.

Командир крикнул громовым голосом:

– Турма[16] Александра!

А потом одного за другим выкликнул всех поименно:

– Гефестион! Селевк! Лисимах! Птолемей! Кратер! Пердикка! Леоннат! Филота!

Его друзья!

Закончив перекличку, все подняли дроты, проревели «Здравствуй, Александр!» и наконец, нарушая протокол, окружили царевича, чуть не стянули с коня и сжали в жарких объятиях на глазах у царя и застывших в строю воинов. Друзья с радостными криками столпились вокруг наследника Филиппа, подбрасывая в воздух оружие, прыгая и приплясывая как сумасшедшие.

Когда парад распустили, к группе присоединился и Евмен – грек не вошел в число воинов, а стал личным секретарем Филиппа и теперь играл при дворе весьма заметную роль.

В тот же вечер Александру пришлось присутствовать на пиру, который друзья устроили в честь его в доме Птолемея. Зал был приготовлен с большим тщанием и роскошью: деревянные ложа и столы были разукрашены позолоченной бронзой, яркими коринфскими канделябрами в форме державших свечу девушек, а с потолка свисали лампы в форме резных ваз. Свет и тени вели на стенах причудливую игру. Тарелки были из литого серебра с тонкой чеканкой у кромки, а кушанья приготовили повара из Смирны и с Самоса, обладающие греческим вкусом и тонким знанием азиатской кухни.

Вина прибыли с Кипра, Родоса, из Коринфа и даже с далекой Сицилии, где колонисты-земледельцы качеством и совершенством своих продуктов уже превзошли своих коллег с родины.

Черпали вино из гигантского аттического кратера[17], почти столетнего, украшенного изображением танца сатиров и полуголых менад. На каждом столе стояла чаша, расписанная тем же художником, с пикантными сценами: обнаженные флейтистки в объятиях увенчанных плющом юношей, которые произносили тосты в предвкушении того, что им уготовил вечер.

Появление Александра было встречено аплодисментами, и хозяин дома вышел ему навстречу с прекраснейшей двуручной чашей, полной кипрского вина:

– Эй, Александр! После трех лет потребления чистой воды у тебя в животе завелись лягушки. Мы-то, по крайней мере, уехали оттуда раньше! Выпей немного этого, чтобы снова прийти в себя.

– Ну, чему тебя научил Аристотель на своих тайных уроках? – спрашивал Евмен.

– И где ты достал такого коня? – приставал Гефестион. – Никогда не видел ничего подобного.

– Да уж, я думаю, – заметил Евмен, не дождавшись ответа. – Он стоит тринадцать талантов. Это я заключал сделку.

– Да, – подтвердил Александр. – Это подарок отца. Но потом я выиграл столько же, поспорив, что объезжу его. Вам надо было это видеть! – продолжил он воодушевленно. – Его держали пятеро, и бедное животное перепугалось, его тянули за удила, и ему было больно.

– А ты? – спросил Пердикка.

– Я? Я – ничего. Велел этим бедолагам отпустить его побегать, а потом сам побежал за ним…

– Хватит о лошадях! – крикнул Птолемей, перекрывая шум, который подняли друзья, столпившись вокруг Александра. – Поговорим о женщинах! Займите места, ужин готов.

– О женщинах? – крикнул Александру Селевк. – А ты знаешь, что Пердикка влюблен в твою сестру?

Пердикка покраснел и дал товарищу такого тумака, что тот кубарем покатился по полу.

– Правда, правда! – настаивал Селевк. – Я видел, как он строил ей глазки во время официальной церемонии. Телохранитель строит глазки! Ха-ха! – захохотал он.

– А вы еще не знаете, – прибавил Птолемей, – что завтра он отправляется с эскортом, чтобы сопровождать царевну на церемонию жертвоприношения богине Артемиде. Я бы на твоем месте не доверил ему такое дело.

Александр, видя, что Пердикка стал уже пунцовым, попытался сменить тему и попросил минутку тишины.

– Эй, люди! Послушайте меня. Хочу вам сказать, что рад снова вас видеть и горжусь, что мои друзья-товарищи составили турму Александра! – Он поднял чашу и залпом выпил до дна.

– Вина! – приказал Птолемей. – Налейте всем.

Он хлопнул в ладоши, и, пока гости занимали места на своих ложах, несколько слуг развели вино, черпая воду из кратера, а другие начали подавать кушанья: вертела с куропатками, дроздами, утками и наконец редчайшими и изысканнейшими фазанами.

Справа от Александра расположился его самый близкий друг – Гефестион, слева – Птолемей, хозяин дома.

После дичи появилась четверть зажаренного теленка, которого кравчий разрубил на куски и положил перед каждым, а слуги тем временем принесли корзину с душистым, только что испеченным хлебом, лущеные орехи и вареные утиные яйца.

Вскоре явились флейтистки со своими инструментами и начали играть. Все девушки были очень красивы и соблазнительны: мидийки, карийки, фракийки, беотийки; волосы у них были перетянуты цветными лентами или покрыты шлемами с золотистой или серебристой каймой, а наряды изображали амазонок – короткие хитоны, луки и колчаны за плечом, сценическая бутафория, используемая в театрах.

После первой песни некоторые сняли луки, после второй – колчаны, а потом обувь и хитоны, оставшись совершенно голыми, с молодыми сверкающими телами, благоухающими под светом лампад. Они начали танцевать под музыку флейт, кружась перед столом и ложами сотрапезников.

Друзья бросили есть, начали пить и уже сильно возбудились. Некоторые встали, скинули одежды и присоединились к танцу, ритм которого все ускорялся тимпанами и тамбуринами.

Вдруг Птолемей схватил одну девушку за руку, прекратив ее вращение, и повернул, чтобы показать Александру.

– Эта красивее всех, – сказал он. – Я привел ее для тебя.

– А для меня? – спросил Гефестион.

– Эта тебе нравится? – спросил Александр, хватая другую девушку чудесной красоты – с рыжими волосами.

Птолемей заранее велел слугам заправить лампы маслом так, чтобы в определенный момент некоторые из них погасли и зал погрузился в полумрак.

Юноши и девушки уже обнимались на ложах, на коврах и шкурах, частично покрывавших пол, а музыка флейтисток тем временем продолжала звучать за расписанными фресками стенами, словно задавая ритм возбужденному дыханию и движению тел, поблескивающих в неверном свете нескольких лампад, что еще горели в углах обширного зала.

Александр не уходил до глубокой ночи, захваченный опьянением и неконтролируемым возбуждением. Как будто какая-то давно подавляемая сила вдруг высвободилась и полностью завладела им.

Он вышел на обдуваемую Бореем террасу дворца, чтобы прояснить ум, и стоял там, ухватившись за ограду, пока не увидел, как луна заходит за Эордейские горы.

Внизу, скрытое в темноте, было спокойное убежище Миезы, и, возможно, Аристотель бодрствовал там всю ночь, следуя за тонкой нитью своих мыслей. Казалось, прошло несколько лет после расставания с ним.

Вскоре после рассвета царевича разбудил стражник, и он заставил себя сесть в постели, обхватив руками раскалывающуюся голову.

– Надеюсь, у тебя была очень серьезная причина разбудить меня, потому что иначе…

– Причина – зов царя, Александр. Он хочет, чтобы ты немедленно явился к нему.

Юноша с трудом поднялся, как мог, добрался до таза для омовений и несколько раз погрузил в него голову, потом накинул на голые плечи хламиду, завязал сандалии и последовал за стражником.

Филипп принял его в царской оружейной палате, и вскоре стало ясно, что настроение у него отвратительное.

– Произошло пренеприятнейшее событие, – сказал царь. – Еще до твоего возвращения из Миезы я попросил твою мать помочь мне в одном деликатном деле: послать в Афины посольство, чтобы попытаться воспрепятствовать одному замыслу Демосфена, который мог сильно повредить нашей политике. Я думал, что инициатива царицы с большей вероятностью будет выслушана. К сожалению, я ошибся. Послов обвинили в шпионаже и запытали до смерти. Ты понимаешь, что это означает?

– Что мы должны начать войну с Афинами, – ответил Александр, у которого при виде отца отчасти просветлело в голове.

– Не все так просто. Демосфен пытается основать всеэллинский союз, чтобы вести войну против нас.

– Мы их разобьем.

– Александр, тебе пора понять, что не все проблемы решаются войском. Мне не удалось стать признанным вождем всеэллинского союза. Вместо этого я – враг всех эллинов! У меня есть один амбициозный план: начать войну в Азии против персов. Разгромить извечного врага греков и отбросить его подальше от эгейского побережья, чтобы получить контроль над всеми торговыми путями с востока до наших берегов. Чтобы осуществить этот план, я должен стать бесспорным вождем большой коалиции, которая объединит все силы греческих городов. Надлежит сделать так, чтобы во всех основных городах утвердились именно те партии, что поддерживают меня, а не те, что желают моей смерти. Понимаешь?

Александр кивнул:

– И что ты думаешь делать?

– Пока что – выждать. В последнем походе я быстро потерял свое влияние, и нужно восстановить части нашего войска, потрепанные на Геллеспонте и во Фракии. Я не боюсь военного поражения, но предпочитаю начинать сражение, когда победа наиболее вероятна. Я предупрежу наших осведомителей в Афинах, Фивах и других греческих городах, чтобы продолжали сообщать о развитии политической и военной ситуации. Если Демосфен хочет иметь хоть малейшую надежду в столкновении с нами, ему нужны Фивы, так как фиванское наземное войско – самое сильное после нашего. Поэтому нам нужно дождаться удобного момента и попытаться воспрепятствовать этому союзу. Это вряд ли будет трудно: афиняне и фиванцы всегда ненавидели друг друга. Ну а если дела у союза все же пойдут на лад, тогда придется нанести удар, сильный и молниеносный. Время твоего учения прошло, Александр. Отныне ты будешь в курсе всего происходящего. Ты станешь вблизи наблюдать за всем, что касается наших дел. Днем и ночью, при любой погоде. А сейчас прошу тебя пойти и сообщить матери о смерти ее посла. Она питала к нему теплые чувства, но не утаивай подробностей: я хочу, чтобы она узнала все, что там случилось. И будь готов: в следующий раз ты поведешь товарищей не на охоту за львом или медведем. А на войну.

Александр вышел и отправился в палаты матери, но на галерее встретил Клеопатру, в прекраснейшем ионическом пеплосе с вышивкой; она спускалась по лестнице в сопровождении двух служанок, несущих объемистую корзину.

– Значит, ты и правда уезжаешь, – сказал он.

– Отправляюсь в святилище Артемиды, пожертвовать богине мои детские игрушки и куклы, – ответила сестра, кивнув на корзину.

– Да, ты уже взрослая. Время пролетело быстро. Ты жертвуешь ей все?

Клеопатра улыбнулась:

– Не совсем… Помнишь ту египетскую куколку с гнущимися руками и ногами и ящичком всяких принадлежностей, которую папа подарил мне на день рождения?

– Да, кажется, припоминаю, – ответил Александр, напрягая память.

– Вот ее я придержу. Богиня меня простит, как думаешь?

– О, в этом я не сомневаюсь. Счастливого пути, сестренка.

Клеопатра поцеловала его в щеку и быстро спустилась по лестнице; за ней последовали служанки. Они подошли к караульному помещению, где дожидалась повозка и эскорт во главе с Пердиккой.

– Но мне не хочется ехать в повозке, – пожаловалась Клеопатра. – Нельзя ли поехать верхом?

Пердикка покачал головой:

– У меня приказ… И потом, как ты поедешь верхом в таком наряде, царевна?

Клеопатра приподняла до подбородка край пеплоса и показала, что под ним короткий-короткий хитон:

– Видишь? Похожа на царицу амазонок?

Пердикка стал пунцовым.

– Вижу, царевна, – проговорил он, глотнув.

– Ну так что? – Она позволила пеплосу упасть до щиколоток.

Пердикка вздохнул:

– Ты знаешь, что я не могу ни в чем тебе отказать. Но давай сделаем так: сейчас ты поедешь в повозке, а потом, когда нас никто не увидит, сядешь верхом. А в повозку устроим… кого-нибудь из моих воинов. Ему будет не так плохо с твоими служанками.

– Прекрасно! – обрадовалась девушка.

Они отправились, когда солнце начинало выглядывать из-за Родопов, и выехали на дорогу, ведущую на север, в Европу. Храм Артемиды возвышался на полпути над перешейком, разделявшим два одинаковых озера, в месте необычайной красоты.

Как только выехали за пределы видимости, Клеопатра крикнула, чтобы остановились, на глазах удивленного эскорта сняла пеплос и села на коня одного из воинов, которому уступила свое место в повозке. И под визг служанок все отправились дальше.

– Видишь? – заметила Клеопатра. – Так гораздо веселее для всех.

Пердикка кивнул, стараясь смотреть прямо перед собой, но глаза его то и дело обращались к голым ногам царевны, которые колыхались в такт шагам коня. Это зрелище вызывало у него головокружение.

– Мне жаль, что я доставила тебе такие хлопоты, – извинилась девушка.

– Никаких хлопот, – ответил Пердикка. – Наоборот… Мне пришлось самому попроситься.

– Правда? – спросила Клеопатра, тайком взглянув на него.

Пердикка кивнул, еще более смутившись.

– Я благодарна тебе за это. Мне тоже приятно, что именно ты меня сопровождаешь. Я знаю, что ты очень храбрый.

Юноша ощутил, как сердце подкатывает к самому горлу, но приложил все силы, чтобы не выдать своих чувств. Кроме прочего, еще и потому, что за ним наблюдали подчиненные.

Когда солнце поднялось высоко, они остановились позавтракать в тени дерева, и Пердикка попросил Клеопатру слезть с коня и снова сесть в повозку: не хватало еще так приехать в святилище.

– Ты прав, – признала девушка.

Она высадила телохранителя из повозки и надела церемониальный пеплос.

К храму они подъехали после полудня. Клеопатра вошла, за ней последовали служанки с корзиной. Они вместе подошли к статуе Артемиды, высеченной из дерева и раскрашенной, прекрасной и очень древней, и царевна выложила к ее ногам игрушки, кукол, маленькие амфоры и чашечки, после чего обратилась:

– Богиня-девственница, вот оставляю у твоих ног воспоминания о моем детстве и прошу тебя сжалиться надо мной за то, что я не имею силы воли остаться девственницей, как ты. Удовлетворись, умоляю тебя, этими дарами и не завидуй мне за то, что я хочу наслаждаться жизнью и любовью.

Она щедро пожертвовала жрецам святилища и удалилась.

Место отличалось необычайной красотой: маленький храм, окруженный розовыми кустами, возвышался над зеленым-зеленым лугом и отражался в двух одинаковых озерах справа и слева, голубых, как смотрящие в небо глаза.

К царевне подошел Пердикка:

– Я приготовил тебе и твоим служанкам место для ночлега, здесь, в гостевой комнате храма.

– А ты?

– Я буду оберегать твой сон, госпожа.

Девушка опустила голову:

– Всю ночь?

– Конечно. Всю ночь. Я отвечаю за…

Клеопатра с улыбкой подняла на него глаза:

– Я знаю, ты очень храбрый, Пердикка, но мне не нравится, что ты всю ночь будешь на страже. Я подумала…

– Что ты подумала, госпожа? – спросил юноша с возрастающим волнением.

– Что… если будет скучно… ты мог бы подняться ко мне, мы бы поболтали вдвоем.

– О, это великая радость и честь для меня, и…

– Тогда я оставлю дверь открытой.

Она снова улыбнулась, подмигнула и побежала к своим служанкам, игравшим в мяч на лугу среди цветущих роз.

Глава 21

Вскоре после возвращения Александра в Пеллу совет Дельфийского святилища попросил Филиппа защитить права храма Аполлона от города Амфисса, чьи жители святотатственно возделывали землю, принадлежавшую богу. Пока царь раздумывал, какова истинная цель этой новой священной войны, пришли важные известия из Азии.

Их доставил лично один из его шпионов, киликийский грек по имени Евмолп, который посвятил себя некоей коммерческой деятельности в городе Солы. Он приплыл через море, высадившись в Ферме, и царь принял его с глазу на глаз в своем личном кабинете.

– Я принес тебе подарок, государь, – объявил шпион, выставляя на стол перед Филиппом драгоценную статуэтку из ляпис-лазури, изображавшую богиню Астарту. – Это очень древняя и редкая вещь, она изображает хананейскую Афродиту. Этот талисман надолго продлит твою мужскую силу.

– Благодарю тебя, я очень забочусь о своей мужской силе, но надеюсь, ты прибыл не только ради этого.

– Разумеется, – ответил Евмолп. – В персидской столице большие новости: царя Артаксеркса Третьего отравил его собственный лекарь, – ходят слухи, что по приказу придворного евнуха.

Филипп покачал головой:

– Кастраты коварны. Как-то раз мне хотели подарить одного, но я отказался. Они завидуют всем, у кого еще осталась та способность, которой сами они лишены. С другой стороны, их можно понять. Как бы то ни было, твое сообщение подтверждает мою правоту.

– Евнуха зовут Багой. Кажется, тут была замешана ревность.

– Вдобавок кастрат еще и слаб на задницу. Это нормально, – прокомментировал Филипп. – И что происходит сейчас?

– Уже произошло, государь. Этот Багой убедил вельмож предложить корону Арзесу, сыну покойного Артаксеркса от одной из его жен, Атоссы. Вот, – сказал Евмолп, вытащив из кармана монету и через стол протянув ее Филиппу. – Только что отчеканена.

Филипп посмотрел на профиль нового Великого Царя, отмеченный огромным, как клюв хищной птицы, носом.

– У меня не очень ободряющие предчувствия. С виду он еще хуже своего отца, который был большим упрямцем. Думаешь, этот еще упрямее?

Евмолп вздохнул, пожимая плечами:

– Трудно сказать. Однако общее мнение наших обозревателей сходится к тому, что, поскольку Багой, служа Арзесу, хочет править сам, этот царь протянет недолго – лишь пока будет выполнять все, что скажет Багой.

– Похоже на правду. Я пошлю свои поздравления новому монарху и этому мерину Багою, и посмотрим, как они это воспримут. Держи меня в курсе всего, что делается при дворе в Сузах, и у тебя не будет повода пожаловаться. А пока ступай к моему секретарю, он тебе заплатит, как договорились. И скажи ему, пусть явится ко мне.

Евмолп церемонно попрощался и удалился, оставив Филиппа обдумывать план действий. Когда осведомитель скрылся, царь уже принял решение.

– Ты звал меня, государь? – спросил секретарь-грек.

– Сядь и пиши.

Евмен взял табуретку, столик и стилос, и царь начал диктовать:

Филипп, царь македонян – Арзесу, царю персов, Царю Царей, Свету Ариев… и прочее и прочее

Здравствуй!

Царь Артаксеркс, третий по счету с таким именем, твой отец и предшественник, нанес нам великую, ничем не вызванную с нашей стороны обиду. Пока мы были заняты осадой Перинфа и войной против Византия, он набрал наемников, заплатил им и послал в помощь нашим врагам.

Вред от этого для нас был огромен. Поэтому прошу тебя оплатить нанесенный ущерб в размере…

Евмен поднял голову в ожидании цифры.

…пятисот талантов.

Евмен позволил себе издать свист.

Если ты не согласишься с нашим требованием, мы будем вынуждены считать тебя врагом со всеми вытекающими из этого последствиями.

Будь в здравии… и прочее и прочее.

– Перепиши на папирус и пришли мне, чтобы поставить печать. Нужно отправить с быстрым курьером.

– Клянусь Зевсом, государь! – воскликнул Евмен. – Это самое бесцеремонное письмо, какое я только видел. У Арзеса не останется другого выбора, как только ответить тебе в том же духе.

– К иному я и не стремлюсь, – подтвердил царь. – Рассчитываю, что посланию потребуется месяц-два, чтобы дойти до адресата, и еще месяц-два, чтобы вернуться, – как раз чтобы успеть навести порядок в Греции. А потом займусь этим кастратом и его болванчиком. Дай Александру прочесть это письмо и выслушай, что он о нем думает.

– Исполню, государь, – заверил его Евмен, удаляясь со своим табуретом и столиком под мышкой.

Прочтя письмо, Александр понял, что отец уже принял решение вторгнуться в Азию и лишь ищет предлога, чтобы развязать войну.

Царевич вернулся в Миезу, как только освободился от множества забот, навалившихся на него по приезде в Пеллу: участие в заседаниях правительства, приемах иностранных гостей, послов и делегаций, в сборах войск – основы отношений между короной и поддерживающей ее знатью.

Аристотель уже уехал, но остался его племянник Каллисфен, чтобы привести в порядок коллекцию и позаботиться об издании трудов, которые философ недвусмысленно посвятил своему царственному ученику. Это были размышления о монархии и колонизации, где философ теоретизировал насчет распространения в мире модели греческих городов-государств, единственно правильного средства обеспечения свободы, кузницы духовной и материальной цивилизованности.

Александр провел там несколько дней, чтобы отдохнуть и поразмышлять за трапезами с Каллисфеном, юношей чрезвычайно образованным и глубоко осведомленным о политической ситуации в греческих городах.

Страсть к истории заставила его обзавестись не только классическими трудами Гекатея Милетского, Геродота и Фукидида, но также и книгами западных философов, вроде сиракузца Филиста, который рассказывал о превратностях судеб греческих городов на Сицилии и в Италии, стране, где зарождались новые силы вроде города Рима, основанного троянским героем Энеем; в этом городе побывал сам Геракл на обратном пути из далекой Иберии.

После ужина они сидели на воздухе в портике и говорили допоздна.

– Когда твой отец сражался со скифами, священный совет Дельф объявил новую священную войну против жителей Амфиссы.

– Знаю, – ответил царевич. – Однако ни одна из сторон не добилась преимущества. За Амфиссой стоят фиванцы, но они не хотят действовать открыто, чтобы не попасть под молнии священного совета, и ситуация снова сложилась критическая, особенно в свете того, что надумали Афины. Совет уже прислал нам официальное приглашение вмешаться, и не думаю, что отец заставит повторять просьбу дважды.

Каллисфен налил обоим немного вина.

– В совете председательствуют фессалийцы, ваши друзья… Я довольно хорошо знаю твоего отца и не удивлюсь, если выяснится, что это он организовал весь этот маневр.

Александр посмотрел на него, рассеянно прихлебывая вино из своего кубка.

– Не кажется ли тебе, Каллисфен, что у тебя длинные уши, а?

Тот отодвинул от себя кубок.

– Я историк, Александр, и, думаю, хороший ученик моего дяди, как и ты. Не удивляйся, если я упражняюсь в логических построениях вместо того, чтобы слушать сплетни из вторых или третьих рук. А теперь позволь мне угадать: твой отец прекрасно знает, что общественное мнение в Афинах не благоволит фиванцам, но он также знает, что Демосфен прилагает все усилия к тому, чтобы афиняне изменили свое мнение и поддержали Фивы – и, следовательно, Амфиссу – против священного совета, то есть против Филиппа. Демосфен, со своей стороны, знает, что, только объединив афинские силы с фиванскими, можно надеяться избежать решительного укрепления македонской гегемонии над Грецией, и потому делает все возможное и невозможное, чтобы заключить пакт с фиванцами, даже ценой конфронтации с самым высоким греческим религиозным советом и оракулом бога Аполлона.

– А каковы, по-твоему, будут действия фиванцев? – спросил Александр. Ему было любопытно, как его собеседник оценивает происходящее.

– Это зависит от двух факторов: как поступят афиняне и что будет делать македонское войско в Центральной Греции. Твой отец старается всеми силами оказать давление на фиванцев, чтобы воспрепятствовать их союзу с Афинами. Он прекрасно знает, что в этом случае столкнется с самыми мощными наземными войсками и самым мощным флотом во всей Греции. А они могут оказаться не по зубам даже царю македонян.

Александр помолчал, словно прислушиваясь к звукам ночи, доносящимся из близлежащей рощи, и Каллисфен налил ему еще вина.

– Чем займешься, когда закончишь свою работу здесь, в Миезе? – спросил царевич, лишь чуть пригубив вино.

– Наверное, отправлюсь к моему дяде в Стагир, но мне бы очень хотелось понаблюдать за войной вблизи.

– Ты можешь поехать со мной, если отец попросит меня присоединиться к нему.

– Я был бы счастлив, – ответил Каллисфен, и было видно, что он ожидал подобного приглашения, удовлетворявшего одновременно и его амбиции, и амбиции Александра.

– Тогда приезжай в Пеллу.

Каллисфен с энтузиазмом принял приглашение. Они расстались глубокой ночью, после долгих философских споров. На следующий день юноша вручил гостю два обещанных труда Аристотеля, каждый с приложенным письмом самого философа.

Александр вернулся во дворец через три дня, к вечеру, чтобы успеть принять участие в военном совете. Там собрались Антипатр, Парменион и Клит Черный, а также командиры основных частей фаланги и конницы. Александр присутствовал в качестве начальника «Острия».

На стене в глубине зала была изображена карта всей Греции, которую Филипп несколько лет назад велел начертить одному географу из Смирны. С помощью этой карты царь объяснил, как намеревается действовать.

– Я не хочу сразу атаковать Амфиссу, – заявил он. – Центральная Греция – территория опасная, труднопроходимая, где легко оказаться запертым в узких лощинах, потерять свободу маневра и стать уязвимым для противника. Поэтому прежде всего мы должны наложить руку на ключевые точки этого района – Кифинион и Элатею. Подробности рассмотрим потом. Наши войска уже на марше и приближаются к Фессалии; я и Парменион вскоре присоединимся к ним, поэтому завтра же мы отбываем. Антипатр остается командовать частями, остающимися в Македонии.

Александр с волнением ждал, что царь сообщит, какую задачу в военных операциях он приберег для сына, но его постигло разочарование.

– Оставляю моему сыну печать Аргеадов, чтобы он представлял меня в мое отсутствие.

Юноша хотел встать, но царь метнул на него гневный взгляд. В этот момент вошел Евмен с печатью и вручил ее Александру, который нехотя надел ее себе на палец со словами:

– Я благодарен царю за оказанную честь и постараюсь соответствовать ей.

Филипп обратился к своему секретарю:

– Прочти командирам письмо, которое я послал новому царю персов. Хочу, чтобы каждый знал, что скоро может быть переброшен в Азию для подготовки экспедиции.

Евмен торжественным тоном и чистым голосом прочел.

– Если ответ будет таким, как я думаю, – продолжал царь, – Парменион сможет пройти через Проливы и обеспечить контроль над восточным берегом, предваряя наше вторжение в Азию, а мы тем временем раз и навсегда покажем грекам, что возможен лишь один всеэллинский союз – под моим руководством. Это все, что я хотел вам сообщить. Можете возвращаться к своим делам.

Александр подождал, пока все разойдутся, чтобы поговорить с отцом с глазу на глаз.

– Почему ты оставляешь меня в Пелле? Я должен командовать «Острием» в сражении, а не на параде. И Антипатр, без сомнения, прекрасно справится с местными делами в твое отсутствие.

– Я долго размышлял, прежде чем принять это решение, и не собираюсь его отменять. Управление страной – задача более сложная и, возможно, более важная, чем война. У нас много врагов, Александр, это не только Афины и Фивы, враги есть еще в Пелле и в остальной Македонии, не говоря о Персии. Пока я буду сражаться вдали от дома, мне нужно иметь спокойный тыл. Я полагаюсь на тебя.

Юноша потупился, не найдя никакого возражения. Филипп, понимая состояние его души, добавил:

– Печать, которую я тебе передаю, – одна из самых больших привилегий во внутренней жизни государства. Она дает бо́льшую власть, чем командование турмой. Именно здесь, во дворце, а не на поле боя ты научишься быть царем; занятие царя – политика, а не махание копьем и мечом. Однако, если придет момент решающего столкновения, если мне понадобятся на поле боя все силы, которыми я располагаю, я вызову тебя, и ты поведешь «Острие» в битву. Никто, кроме тебя. Ну, не строй такое лицо, я приготовил тебе один сюрприз, чтобы подбодрить.

Александр покачал головой:

– Какой еще, отец?

– Увидишь, – сказал Филипп, сдерживая улыбку.

Он встал и вышел из зала. Чуть погодя Александр услышал, как он громко зовет своего оруженосца, чтобы тот привел оседланного коня и поднял охрану. Александр вышел на галерею и, выглянув во двор, успел лишь заметить, как отец галопом скрылся в ночи.

Юноша засиделся в своем кабинете допоздна, готовясь к завтрашним поручениям. Незадолго до полуночи он погасил лампу и пошел к себе. Позвал Лептину, но девушка не откликнулась.

– Лептина! – в нетерпении повторил он.

Наверное, заболела или за что-то сердится на него. Из полумрака спальни донеслось:

– Лептине пришлось уйти. Вернется завтра утром.

– Великий Зевс! – воскликнул Александр, услышав незнакомый голос в своей спальне, положил руку на меч и вошел.

– Это не тот меч, который ты в меня вонзишь, – заметил голос.

Александр увидел, что на кровати перед ним сидит незнакомая девушка поразительной красоты.

– Кто ты и кто позволил тебе войти в мою комнату? – начал спрашивать он.

– Твой отец, царь Филипп, хотел сделать тебе сюрприз. Я и есть этот сюрприз. Меня зовут Кампаспа.

– Мне очень жаль, Кампаспа, – ответил Александр, указывая ей на дверь, – но если бы мне хотелось такого рода сюрприза, я бы приготовил его себе сам. Прощай.

Девушка встала, но, вместо того чтобы пойти к двери, быстрым и легким движением расстегнула пряжки своего пеплоса и осталась перед ним в одних сандалиях с серебристыми лентами.

Рука Александра, указывающая на дверь, упала, и он молча уставился на девушку. Она была красивее всех, кого он видел в своей жизни, так прекрасна, что захватывало дух и в жилах закипала кровь. У нее была гладкая и нежная шея, прямые плечи, упругие груди, а стройные гладкие бедра словно изваяны из паросского мрамора. Александр ощутил, как язык присох к нёбу.

Девушка шагнула к нему, взяла за руку и потянула в ванную.

– Можно тебя раздеть?

Она начала расстегивать пряжки на его хламиде и хитоне.

– Боюсь, что Лептина рассердится и… – залепетал Александр.

– Возможно, но ты наверняка будешь удовлетворен и счастлив. Уверяю тебя.

Теперь и царевич был голый, и девушка прильнула к нему всем телом, но, едва ощутив его реакцию, отступила и потянула к ванне.

– Здесь будет еще лучше. Увидишь.

Александр последовал за ней, и она начала ласкать его со знанием и умением, до сих пор ему незнакомыми, мучительно возбуждая его чувственность, а потом деликатно отступая и снова лаская его тело.

Почувствовав, что царевич достиг крайнего возбуждения, Кампаспа вылезла из ванны и легла на ложе, мокрая от благовонной воды, золотясь в свете от лампы. Юноша с пылом набросился на нее, но она шепнула ему в ухо:

– Так пользуются тараном, когда нужно проломить городскую стену. Позволь мне ввести тебя, и увидишь…

Александр почувствовал, как погружается в наслаждение, словно камень в воду. Оно становилось все сильнее и интенсивнее, пока он не взорвался. Но Кампаспа хотела еще и снова начала возбуждать его влажными горячими губами, пока не смогла ввести его в себя еще раз, с усталой ленью. И в эту ночь молодой царевич понял, что наслаждение может быть в тысячу раз острее, чем то, которое доставляла наивная и бесхитростная любовь Лептины.

Глава 22

C тех пор как отец уехал, каждый день без исключения Александр получал от него сообщения о ходе операций и перемещении войск. Судя по донесениям, Филипп при первом же наступлении полностью реализовал свой план, оккупировав Кифинион, а потом, к концу лета, и Элатею.

Филипп, царь македонян – Александру

Здравствуй!

Сегодня, в третий день месяца метагитнион, я оккупировал Элатею.

Мое предприятие вызвало панику в Афинах, поскольку все думали, что вскоре я поверну войско на них и заставлю фиванцев пойти со мной. Но Демосфен внушил согражданам, что моя акция направлена только на усмирение Фив, чтобы помешать их союзу с афинянами. Они послали делегацию, чтобы склонить фиванцев к союзу. Я тоже решил направить посольство в этот город, чтобы убедить их в обратном. Буду держать тебя в курсе дела.

Желаю здравия тебе и царице, твоей матери.

Александр вызвал к себе Каллисфена, который прибыл во дворец несколько дней назад.

– События развиваются примерно так, как ты и предсказывал, – рассказал ему царевич. – Недавно я получил от отца известие о ходе его экспедиции. Теперь два посольства, афинское и македонское, пытаются уговорить фиванцев заключить союз – с Афинами или с Македонией. Которое, по-твоему, добьется успеха?

Каллисфен величественным жестом закинул плащ на левое плечо и проговорил:

– Делать предсказания – занятие опасное, более подходящее гадальщику, чем историку. Кто возглавляет афинскую делегацию?

– Демосфен.

– Тогда она и добьется успеха. Нынче нет в Греции более великого оратора, чем Демосфен. Готовься к отъезду.

– Почему?

– Потому что будет решающая битва, а в этот день твой отец захочет, чтобы ты был рядом с ним на поле боя.

Александр посмотрел ему в глаза:

– Если это случится, напиши историю о моих деяниях, когда настанет время.

Александр скоро понял, насколько его отец был прав: политика оказалась куда более сложной задачей, чем сражение в чистом поле. При дворе каждый считал своим долгом давать советы, учитывая юные годы царевича; и все, начиная с матери, полагали, что могут повлиять на его решения.

Однажды вечером Олимпиада пригласила сына отужинать в ее палатах – под предлогом того, что хочет подарить ему вышитый собственноручно плащ.

– Поразительно, – подтвердил Александр, едва завидев подарок, и, хотя узнал тонкую эфесскую работу, добавил: – Должно быть, тебе потребовались месяцы труда.

В трапезной стояло лишь два стола и два ложа, одно рядом с другим.

– Я думал, сегодня вечером с нами будет и Клеопатра, – заметил сын, немного удивленный.

– Она простудилась, и ее слегка лихорадит. Просила извинить ее. Но устраивайся, прошу тебя. Ужин готов.

Александр возлег на ложе и взял с блюда немного миндальных орехов, а девушка-служанка подала суп из гуся и испеченные в золе пшеничные лепешки. Пища у матери всегда была довольно простой и скромной.

Олимпиада возлегла на свое ложе и велела налить ей супу.

– Ну, как ты себя чувствуешь на троне своего отца? – спросила она, зачерпнув несколько ложек.

– Примерно так же, как на любом другом сиденье, – ответил сын, не скрывая легкой скуки.

– Не уходи от моего вопроса, – упрекнула его Олимпиада, глядя прямо ему в глаза. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Знаю, мама. И что ты хочешь услышать? Я стараюсь, как могу, чтобы не наделать ошибок. Внимательно слежу за государственными делами.

– Похвально.

Служанка поставила на стол миску с овощами и салатом и добавила масла, уксуса и соли.

– Александр, – продолжила Олимпиада, – ты никогда не думал, что твой отец может внезапно умереть?

– Мой отец воюет плечом к плечу со своими солдатами. Да, он может погибнуть.

– И если это случится?

Служанка налила ему вина, унесла тарелку и вернулась с целым блюдом журавлиного мяса и чашей протертого гороха, от которого царевич жестом руки отказался.

– Извини, я забыла, что ты не любишь гороха… Так что ты думаешь?

– Мне неприятно об этом думать. Я очень люблю отца.

– Я говорю не об этом, Александр. Я говорю о наследовании престола.

– В том, что я наследник, ни у кого нет ни малейшего сомнения.

– Пока жив твой отец и жива я…

– Мама, тебе всего тридцать семь лет.

– Это ничего не значит. Несчастья случаются со всеми. Я хочу сказать, что твой двоюродный брат Аминта на пять лет старше тебя. Он был наследником, пока не родился ты. Кто-нибудь мог бы предложить трон ему вместо тебя. Кроме того, у твоего отца есть еще один сын от одной из его… жен.

Александр пожал плечами:

– Арридей – жалкий недоумок.

– Недоумок, но царской крови. И он может бросить тень в твое право наследования.

– И что, по-твоему, я должен делать?

– Сейчас у тебя власть, а твой отец далеко. Ты распоряжаешься царской сокровищницей и можешь делать что хочешь. Этого богатства хватит, чтобы кое-кого подкупить.

Александр помрачнел:

– Мой отец оставил жизнь Аминте даже после моего рождения, и у меня нет ни малейшего намерения делать то, что ты предлагаешь. Никогда.

Олимпиада покачала головой:

– Аристотель забил тебе голову своими демократическими идеями, но для царя все не так. Царь должен обеспечить наследование трона, ты это понимаешь?

– Хватит, мама. Мой отец жив, ты это прекрасно знаешь. Разговор окончен. Если когда-нибудь мне понадобится помощь, я обращусь к твоему брату, царю Эпира. Он меня любит и поддержит.

– Послушай меня, – не отставала Олимпиада, но Александр, потеряв терпение, встал и торопливо поцеловал ее в щеку:

– Спасибо за ужин, мама. Мне пора. Спокойной ночи.

Он вышел во внутренний двор дворца и проинспектировал стражу у входа, прежде чем подняться к Евмену, – тот еще не спал в своем кабинете, внимательно разбирая корреспонденцию.

– Есть известия от отца? – спросил Александр.

– Да, но ничего нового. Фиванцы так и не решили, на чью сторону встать.

– А чем нынче занят Аминта?

Евмен с удивлением взглянул на него:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал.

– Ну, не знаю. Наверное, охотится в где-то Линкестиде.

– Хорошо. Когда вернется, дай ему дипломатическое поручение.

– Дипломатическое? Но какого рода?

– Смотри сам. Неужели для него не найдется подходящей миссии? В Азии, во Фракии, на островах. Где угодно.

Евмен хотел было возразить:

– Но я действительно не знаю, что…

Однако Александр уже ушел.

Посольство Филиппа прибыло в Фивы поздней осенью и было допущено к выступлению перед городским собранием, в полном составе пришедшим в театр.

В тот же день была принята и делегация из Афин во главе с самим Демосфеном, поскольку совет хотел, чтобы народ смог в кратчайшее время оценить два противоположных предложения.

Филипп долго обсуждал со своим советником, что предложить фиванцам. Он не просил их вступить с ним в союз, прекрасно зная, что за святотатцами из Амфиссы, против которых он, Филипп, объявил священную войну, стоят именно Фивы. Тем не менее македонского владыку вполне удовлетворил бы их нейтралитет. Взамен Филипп предлагал Фивам существенные экономические и даже территориальные уступки, а в случае отказа угрожал страшными опустошениями. Каким же надо быть дураком, чтобы отказаться?

Глава македонской делегации Эвдем Орейский озвучил все это, расчетливо дозируя лесть, угрозы и шантаж, после чего удалился.

Вскоре после этого он встретился со своим другом и осведомителем из Фив, который провел его в место, откуда было видно и слышно все, что происходит на собрании. Эвдем знал, что Филипп попросит его доложить об этих слушаниях лично ему, и никому больше.

Собрание сделало небольшой перерыв, чтобы македоняне могли удалиться, не встретившись с афинянами и не устроив потасовку, после чего было дозволено войти делегации, возглавляемой Демосфеном.

Великий оратор обладал суровым обликом философа – с худым, высохшим телом и выразительными глазами под вечно наморщенным лбом. Говорили, что с детства у него были трудности с произношением и слабый голос и он, желая сделать карьеру оратора, упражнялся в декламации стихов Еврипида над прибоем у прибрежных скал во время бури. Все знали, что он никогда не говорит на память, поскольку не умеет импровизировать, и никто не удивился, когда из складок одежды Демосфен достал пучок исписанных свитков.

Хорошо поставленным голосом он начал читать – и говорил долго, вспоминая разные фазы неодолимого наступления Филиппа и постоянно нарушаемые им договоры. На каком-то этапе, однако, пыл взял свое, и оратор аккуратно подвел итог:

– Разве вы не видите, фиванцы, что священная война – лишь предлог? Разве в прошлом не было подобных прецедентов? Филиппу нужен ваш нейтралитет, чтобы разделить силы свободной Греции и сокрушить все оплоты свободы один за другим. Если вы оставите афинян одних в их противостоянии тирану, после них придет и ваш черед, и вам тоже придется погибнуть.

Если вы в одиночку противопоставите себя Филиппу, то будете разбиты. Ни вам, ни Афинам не удастся спастись в одиночку. Он стремится разделить нас, поскольку прекрасно понимает: только наши объединенные силы могут противостоять его всевластию.

Да, в прошлом мы во многом расходились и даже воевали друг с другом, но это были конфликты между свободными городами. Сегодня же на одной стороне тиран, а на другой – свободные люди. Для вас не может быть сомнений в выборе, фиванцы!

Чтобы продемонстрировать вам нашу преданность, мы уступаем вам командование сухопутными войсками, а за собой оставляем лишь командование флотом и берем на себя две трети всех расходов.

По рядам собрания пробежал гул, и оратор заметил, что его слова попали в цель. Он приготовился нанести завершающий удар, прекрасно сознавая, что очень рискует и что, возможно, его предложение будет решительно отринуто собственным правительством.

– Полвека назад, – продолжил Демосфен, – города Платея и Феспии, будучи частью Беотии, стали союзниками Афин, и за это Афины навеки гарантировали им независимость. Теперь мы расположены вернуть их под ваше главенство и убедить их подчиниться вашей власти, если вы присоединитесь к нам в борьбе против тирана.

Пыл Демосфена, его вдохновенный тон, тембр его голоса и сила аргументов достигли желаемого эффекта. Когда оратор затих, тяжело дыша и с выступившим на лбу потом, многие встали и разразились аплодисментами; к ним присоединились другие, и в конце концов все собрание устроило ему продолжительную овацию.

Помимо всего прочего, на фиванцев дурное впечатление произвело то высокомерие, с которым посол Филиппа смешал угрозы и шантаж. Председательствующий на собрании ратифицировал принятое решение и поручил секретарю предупредить посланцев македонского царя, что город отвергает его просьбы и предложения и предписывает всем македонянам покинуть беотийскую территорию до исхода следующего дня, если они не хотят быть осуждены как шпионы.

Получив ответ, Филипп разъярился, как бык. Он никак не ожидал, что фиванцы окажутся настолько неразумны и предадут его, когда он стоит практически на пороге их земель. Но ему ничего не оставалось, как только принять к сведению результат состязания двух посольств.

Когда гнев перекипел, царь сел, обернув колени плащом, и ворчливо поблагодарил Эвдема Орейского, который, в конечном счете, всего лишь выполнил свои обязанности. Посол понял, что буря улеглась, и, попросив разрешения удалиться, направился к выходу.

– Погоди, – крикнул ему Филипп. – Как там Демосфен?

Эвдем остановился на пороге.

– Комок нервов, кричащий «Свобода!», – сказал он, обернувшись.

И вышел.

Не успел Филипп опомниться, как союзники уже пришли в движение. Фиванская и афинская легкая пехота заняла все горные перевалы, чтобы ликвидировать для противника всякую возможность военной инициативы в направлении Беотии и Аттики. Ситуация стала слишком сложной и рискованной, и царь решил вернуться в Пеллу, оставив в Фессалии контингент под командованием Пармениона и Клита Черного.

Александр во главе отряда царской стражи выехал встретить его на границе с Фессалией и эскортировал до дому.

– Видел? – сказал ему Филипп после приветствий. – Торопиться было некуда. Мы еще ничего не предприняли, а игра уже началась.

– Однако все, похоже, складывается против нас. Фивы и Афины объединились и пока что добились серьезных успехов.

Царь махнул рукой, словно отгоняя неприятные мысли.

– А! – воскликнул он. – Пусть себе радуются своим успехам. Тем горше будет их пробуждение. Я не хотел воевать с афинянами и просил фиванцев остаться в стороне от этого дела. Но они за волосы втянули меня в эту войну, и теперь мне придется показать им, кто сильнее. Будут новые смерти и новые опустошения. Я этого не люблю, но не я это выбрал.

– Что думаешь делать? – спросил Александр.

– Пока что дождусь весны. В тепле воевать лучше, но главное – хочу, чтобы время дало пространство для размышлений. Запомни, мой мальчик: я никогда не воюю от нечего делать. Война для меня – это политика. Просто эта политика осуществляется иными средствами.

Какое-то время они ехали молча, и царь как будто любовался пейзажем и работавшими на полях крестьянами, а потом вдруг спросил:

– А кстати, как тебе мой сюрприз?

Глава 23

– Я не понимаю отца! – воскликнул Александр. – У нас была возможность вызвать к себе уважение силой оружия, а он предпочел унизительное состязание с афинским посольством. Чтобы уйти осмеянными. Мы бы могли сначала напасть, а уж потом вести переговоры.

– Я согласен с тобой, – ответил Гефестион. – По-моему, это была ошибка. Сначала врежь как следует, а потом уж разговаривай.

Евмен и Каллисфен ехали шагом позади. Они направлялись к Фарсалу, чтобы доставить послание Филиппа союзникам по Фессалийской лиге.

– А я прекрасно его понимаю, – вмешался Евмен, – и одобряю. Ты ведь знаешь, что твой отец в отрочестве больше года пробыл в Фивах заложником, в доме Пелопида, величайшего греческого полководца за последние сто лет. И на него произвела большое впечатление политическая система городов-государств, их грозная военная организация, богатство их культуры. Из этого юношеского опыта и родилось его желание распространить достижения эллинской цивилизации на Македонию и объединить всех греков в одну большую конфедерацию.

– Как во времена Троянской войны, – заметил Каллисфен. – Твой отец смотрит так: сначала объединить греческие государства, а потом повести их против Азии – как Агамемнон против державы царя Приама почти тысячу лет назад.

При этих словах Александр встрепенулся:

– Тысячу лет назад? Со времен Троянской войны прошла тысяча лет?

– До тысячи не хватает пяти, – ответил Каллисфен.

– Это знак, – пробормотал царевич. – Видимо, это знак.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Евмен.

– Ничего. Но не кажется ли вам странным, что через пять лет мне будет ровно столько же лет, сколько было Ахиллу, когда он отправился в Трою, и что в те дни исполнится тысяча лет с тех пор, как разразилась воспетая Гомером война?

– Нет, – ответил Каллисфен. – История повторяется время от времени, периодически создавая аналогичные ситуации, которые порождают грандиозные предприятия. Но ничто никогда не повторяется в точности, буквально.

– Ты полагаешь? – спросил Александр и на мгновение наморщил лоб, словно следуя за отдаленным исчезающим образом.

Гефестион положил руку ему на плечо:

– Я знаю, о чем ты думаешь. И что бы ты ни решил делать, куда бы ни решил отправиться, я последую за тобой. Хоть в Тартар. Хоть на вершину мира.

Александр повернулся и посмотрел ему в глаза.

– Знаю, – сказал он.

Они достигли цели к заходу солнца, и Александр получил все почести, которые причитались наследнику македонского трона. Потом вместе с друзьями он принял участие в ужине, который дали для гостя представители Фессалийской лиги. В это время Филипп придал новый смысл своим обязанностям тагоса, председателя Фессалийской лиги, и фактически стал главой двух государств – в качестве царя и в качестве председателя.

Фессалийцы тоже были не дураки выпить, но Евмен в течение ужина не притрагивался к вину и воспользовался случаем прикупить партию лошадей у одного вельможи и крупного землевладельца, совершенно пьяного, добившись чрезвычайно выгодных условий – как для себя, так и для Македонского царства.

На следующее утро, завершив миссию, Александр вместе с товарищами отбыл обратно, но, немного отъехав, переоделся, покинул охрану и направился по дороге, ведущей на юг.

– Ты куда? – спросил Евмен, удивленный этим неожиданным поведением.

– Я поеду с ним, – заявил Гефестион.

– Да, но куда?

– В Авлиду, – ответил Александр.

– В порт, откуда ахейцы отправились на Троянскую войну, – без тени смущения прокомментировал Каллисфен.

– В Авлиду? Да вы с ума сошли! Авлида в Беотии, в глубине вражеской территории.

– Но я хочу увидеть это место, и увижу, – заявил царевич. – Никто нас не заметит.

– Повторяю: вы с ума сошли, – не унимался Евмен. – Вас еще как заметят! Если вы заговорите, вас выдаст ваш акцент, а если не будете говорить, спросят, почему вы молчите. Кроме того, изображения Александра разошлись в десятках городов. Если тебя схватят, Александр, – ты отдаешь себе отчет в том, каковы могут быть последствия? Твоему отцу придется заключить договоры, отказаться от своих планов или, в лучшем случае, заплатить выкуп, по размеру стоящий войны с Персией. Нет, я не хочу иметь ничего общего с этой глупостью. Я даже не слышал от вас никаких разговоров об этом и не видел вас: вы уехали до рассвета потихоньку.

– Что ж, хорошо, – кивнул Александр. – И не волнуйся. Тут всего несколько сот стадиев по беотийской территории. Двух дней хватит, чтобы съездить и вернуться. А если вдруг кто-то нас остановит, назовемся паломниками, желающими посоветоваться с Дельфийским оракулом.

– В Беотии? Но Дельфы находятся в Фокиде!

– Скажем, что мы заблудились, – крикнул Гефестион, пришпоривая коня.

Каллисфен смотрел то на одного, то на другого, не зная, какое принять решение.

– Что собираешься делать? – спросил его Евмен.

– Я? С одной стороны, чувства, что я питаю к Александру, тянут последовать за ним, а с другой стороны, благоразумие склоняет к…

– Понятно, – оборвал его Евмен. – Стойте! Разрази вас гром Зевса, остановитесь!

Двое замерли.

– У меня хотя бы нет македонского акцента, и меня могут принять за беотийца.

– Ха-ха! В этом нет сомнений![18] – усмехнулся Гефестион.

– Смейся, смейся, – проворчал Евмен, пуская своего коня в рысь. – Будь здесь царь Филипп, уж он бы дал тебе посмеяться – плетью по спине. Поехали, ну, двигайтесь, что ли.

– А Каллисфен? – спросил Александр.

– Едет с нами, с нами, – ответил Евмен. – Куда же ему деваться одному?

На следующий день они миновали Фермопилы, и Александр остановился навестить могилу спартанских воинов, павших сто сорок лет назад в битве против персидских захватчиков. Он прочел простую надпись на лаконском диалекте, напоминавшую об их великой жертве, и постоял молча, слушая свист ветра с моря.

– Как непостоянна человеческая судьба! – воскликнул он наконец. – Только эти несколько строк остались в память о грохоте столкновения, потрясшего весь мир, о героизме, достойном гомеровских песен. А теперь здесь все тихо.

За пару дней они беспрепятственно пересекли Локриду и Фокиду и по прибрежной дороге въехали в Беотию: впереди виднелся берег острова Эвбея, опаляемый лучами южного солнца, и сверкающие воды Эврипского канала. Вдали крейсировала флотилия из дюжины триер, на надутых парусах виднелось изображение афинской совы.

– Если бы только этот наварх мог представить, кто здесь, на берегу, смотрит на его корабли… – пробормотал Евмен.

– Поехали, – сказал Каллисфен. – Завершим эту поездку как можно скорее. Уже недалеко.

Но в душе он боялся, что Александр попросит их присоединиться к какой-нибудь еще более страшной авантюре.

Въехав на вершину холма, они неожиданно увидали внизу маленькую бухту Авлиды. Далеко впереди, на другом берегу Эвбеи, белел город Халкида. Вода была ярко-синей, а покрывавшая склоны холмов дубовая роща простиралась почти до самого моря, сначала уступая место низкорослому миртовому кустарнику и земляничному дереву, а потом переходя в узкую полоску гальки и красного песка.

Там, откуда некогда отходили тысячи ахейских кораблей, маячил лишь одинокий парус рыбацкой лодки.

Четверо юношей слезли с коней и молча смотрели на место, похожее на тысячи других участков эллинского побережья и в то же время столь отличное от всех. Александр вспоминал в этот момент слова отца, когда тот держал его, маленького, на руках на галерее дворца в Пелле и рассказывал о бескрайней далекой Азии.

– Здесь не уместится тысяча кораблей, – заметил Гефестион, нарушив волшебство этой тишины.

– Не уместится, – признал Каллисфен. – Но для поэта их не могло быть меньше. Поэт слагает стихи не для того, чтобы передать человеческое свидетельство о происшедшем, Гефестион, а чтобы оживить через века чувства и страсти героев.

Александр повернулся к нему с горящими от возбуждения глазами:

– Ты веришь, что сегодня мог бы жить человек, способный на деяния, которые вдохновили бы великого поэта, вроде Гомера?

– Это поэты создают героев, Александр, – ответил Каллисфен, – а не наоборот. А поэты рождаются, только когда море, небо и земля в ладу между собой.

Вернувшись в Фессалию, они обнаружили отряд царской стражи, повсюду их разыскивавший, и Евмену пришлось рассказать, что царевич плохо себя почувствовал, а остальные не захотели его оставить. Никто не поверил этой выдумке. Но теперь у Александра было доказательство, что его друзья готовы следовать за ним куда угодно, даже испытывая страх, как Евмен и Каллисфен. Кроме того, он сознавал, что его немало тяготит разлука с Кампаспой и что он ждет не дождется момента, когда снова увидит ее обнаженной на своем ложе в золотистом свете лампы.

Однако у него не было возможности вернуться в Пеллу, потому что в это время ситуация развивалась стремительно и царь, собрав войско, направился в Фокиду, чтобы овладеть горными перевалами: время ничему не научило его противников.

Александра вызвали в шатер царя в тот же вечер. Отец не стал спрашивать, почему он так поздно вернулся из своей поездки в Фессалию, а просто показал ему нарисованную на столе карту и сказал:

– Афинский командующий Харет с десятью тысячами наемников находится на марше между Кифинионом и Амфиссой, но он не знает, что мы уже здесь. Я буду идти всю ночь и завтра утром лично разбужу его. Ты же удерживай эту позицию и ни за что не покидай ее. Как только прогоню Харета, я уйду отсюда, из долины Крисса, и выдавлю афинян и фиванцев с перевалов: они будут вынуждены оставить их и отступить на заранее укрепленные позиции в Беотии. – Он опустил палец на то место на карте, куда, полагал, отступит противник. – А вот здесь мы соединимся с твоей конницей. В Херонее.

Глава 24

На рассвете Филипп внезапно атаковал наемников Харета и перебил их почти всех; оставшихся рассеяла конница. Потом, вместо того чтобы пойти на Амфиссу, царь повернул назад и, как и намеревался, освободил перевалы, занятые афинянами и фиванцами, которым ничего не осталось, как отступить.

Через три дня Александр получил сообщение, что отец занял позицию на равнине близ Херонеи с двадцатью тысячами пехоты и пятью тысячами конницы и что нужно как можно быстрее соединиться с ним. Оставив слуг убирать шатры и заниматься обозом, царевич до рассвета дал сигнал выходить. Он хотел успеть до наступления жары и велел двигаться шагом, чтобы не утомлять коней.

При свете факелов Александр оседлал Буцефала и провел смотр «Острия». Его товарищи, командовавшие отдельными отрядами, подняли копья, приветствуя его. Все были в полном вооружении и готовы к походу, но было ясно видно, что некоторым не удалось сомкнуть глаз. Ведь это был их первый боевой поход.

– Запомните, мужчины! – обратился к ним Александр. – Фаланга – это наковальня, конница – молот, а «Острие»… это головка молота! – Он направил Буцефала к Птолемею, командовавшему первым отрядом справа, и объявил ему пароль: – «Фобос каи Деймос».

– Фобос и Деймос, кони бога войны… – повторил Птолемей. – Не найти более подходящего пароля. – И он сообщил пароль тем конникам, что находились справа от него, чтобы те передали по рядам дальше.

Александр сделал знак трубачу, тот протрубил поход, и турма двинулась шагом. Александр во главе, за ним Гефестион, а за ним – все остальные. Отряд Птолемея замыкал арьергард.

До восхода солнца они перешли вброд Крисс и на рассвете увидели на равнине сверкающие наконечники сарис македонского войска, как колосья на пшеничном поле.

Заметив прибывших, Филипп пришпорил коня и поехал навстречу сыну.

– Здравствуй, мальчик мой! – Он похлопал его по плечу. – Все идет, как я предполагал. И вон там нас ждут. Располагай своих людей на левом фланге, а сам потом иди ко мне. Я с Парменионом и Черным разрабатываю план сражения, и мы ждем лишь тебя, чтобы завершить его. Ты прибыл как раз вовремя. Как себя чувствуешь?

– Здравствуй, отец. Я чувствую себя прекрасно и сейчас же приду.

Он доехал до своей турмы и повел ее на левый фланг. Гефестион протянул руку к холму и воскликнул:

– О небесные боги, смотри! Твой отец поставил нас против Священного отряда фиванцев – видишь? Они вон там, наверху, в кроваво-красных хитонах и плащах. Они очень сильны, Александр, никто никогда не мог их одолеть.

– Вижу, Гефестион. Мы их одолеем. Построй людей в три ряда. Будем атаковать волнами.

– Великий Зевс! – вскричал Селевк. – Знаете, почему его называют Священным отрядом? Потому что каждый из них дал товарищу клятву: не бросать его до смерти.

– Да, – подтвердил Пердикка. – И говорят, что все они между собой любовники, так что связаны еще более крепкими обязательствами.

– Это не защитит их от наших ударов, – сказал Александр. – Не двигайтесь, пока я не вернусь.

Он пришпорил коня и поскакал к Филиппу, Пармениону и Черному, которые поднялись на скромную высотку, откуда открывался вид на все поле боя. Справа перед ними виднелся акрополь Херонеи с храмами.

Посередине и слева на гряде господствовавших над равниной холмов выстроились сначала афиняне, а за ними фиванцы. Их начищенные щиты отражали солнце, поднявшееся в весеннем небе над большими белыми облаками. С самого правого края алым пятном выделялся Священный отряд фиванцев.

Филипп расположился слева от двух отрядов щитоносцев, ударных войск, которые под его непосредственным командованием три дня назад разбили войско Харета. Такое название они получили из-за своих щитов, украшенных звездой Аргеадов из серебра и меди.

В центре, под командованием Пармениона и Черного, расположились двенадцать батальонов фаланги, выстроившейся в пять рядов и образовавшей стену бесчисленных копий. Это был настоящий непроходимый лес железных остриев, выставленных наискось в одну линию. Слева собралась вся сила конных гетайров, заканчивающаяся «Острием», турмой Александра.

– Сначала атакую я, – сказал Филипп, – и свяжу афинян. Потом начну отступление, и, если ко мне зайдут в тыл, ты, Парменион, выдвини в промежуток один батальон фаланги и рассеки силы противника пополам, а потом вводи прочие шесть батальонов. Черный со всем остальным войском последует за тобой. И тут настанет твое время, Александр: брось конницу на правый фланг фиванцев и направь «Острие» на Священный отряд. Если удастся сломать их строй, ты сам знаешь, что делать.

– Прекрасно знаю, отец: фаланга – наковальня, конница – молот.

Филипп прижал сына к груди и на мгновение снова увидел, как стоит в погруженной во мрак комнате царицы и держит на руках новорожденного младенца.

– Будь внимателен, мальчик мой, – сказал царь. – В бою удары сыплются со всех сторон.

– Буду, отец, – ответил Александр.

Он вскочил на Буцефала и галопом проскакал перед выстроившимися в боевые порядки батальонами к своему отряду.

Филипп проводил его взглядом, потом повернулся к своему адъютанту и сказал:

– Мой щит.

– Но, государь…

– Мой щит, – не терпящим возражений тоном повторил царь.

Адъютант повесил ему на плечо царский щит – единственный со звездой Аргеадов из чистого золота.

С вершин холмов раздался резкий сигнал трубы, и вскоре ветер донес на равнину протяжный хор флейт и ритмичный бой барабанов, сопровождавший шаги воинов. Музыка подчеркивала движение спускающегося с холмов войска, сверкающего тысячами огненных щитов. Тяжелая поступь покрытых броней пехотинцев наполнила долину зловещим громом.

Фаланга на равнине оставалась неподвижной и молчаливой, кони на левом фланге фыркали и мотали головами, звеня бронзовыми удилами.

«Острие» выстроилось клином, и Александр занял позицию первого конника впереди всех, не отрывая глаз от правого фланга вражеского войска, от непобедимого Священного отряда. Буцефал беспокойно бил копытом землю, фыркал ноздрями и хлестал себя по бокам хвостом.

Филипп приготовился дать сигнал атаки, когда к нему подскакал конник.

– Государь, – обратился он к царю, соскочив на землю, – в строю тяжелой пехоты афинян идет Демосфен.

– Я не хочу, чтобы он погиб, – велел царь. – Передай приказ солдатам.

Он обернулся к своим щитоносцам и увидел под забралами шлемов покрытые потом лица, прикованные к противнику блестящие глаза, судорожно напряженные перед атакой мышцы. Это был момент, когда каждый видит вблизи смерть, когда желание жить сильнее всех остальных чувств. Это был момент, когда требовалось освободить их от тисков тревожного ожидания и бросить в атаку.

Филипп поднял меч и издал воинственный крик, и его воины ринулись за ним, ревя, как звериная стая. Охваченные страстью битвы, они изгнали из груди всякий страх и стремились лишь не помня себя броситься в свалку.

Они бегом пошли в атаку, в то время как командиры криками призывали их сдерживать шаг и не нарушать строй, чтобы встретиться с противником всем сразу.

Уже оставалось совсем немного, а афиняне все шли шагом, плечом к плечу, щит к щиту, выставив вперед копья. По-прежнему раздавались протяжные звуки музыки, тонкий писк флейт, навязчивый бой барабанов. Афиняне ритмично вскрикивали: «Алалалай!»

Звук столкновения бронзовым громом раздался по всей долине, ударил по склонам гор и пробил небо, толкнув его вверх яростным криком двадцати тысяч воинов.

Филипп, выделявшийся своей золотой звездой, с неукротимым пылом сражался в первом ряду, разя врага мечом и щитом; с боков его прикрывали два огромных фракийца, вооруженные обоюдоострыми топорами, страшные, лохматые, заросшие рыжими волосами, с татуировками, покрывающими лицо, руки и грудь.

Фронт афинян заколебался от яростной атаки, но резкий пронзительный звук, как клекот сокола, двинул их вперед и вселил мужество: это был голос Демосфена, который призывал, перекрывая отчаянный писк флейт и бой барабанов:

– Афиняне, мужайтесь! Сражайтесь, воины! За вашу свободу, за ваших жен и детей! Гоните прочь тирана!

Битва продолжилась еще ожесточеннее, и много воинов пало с обеих сторон, но Филипп дал приказ никому не останавливаться и не снимать с убитых доспехи, пока сражение не будет выиграно. С обеих сторон искали лишь промежутка, чтобы колоть и разить, чтобы проредить железом вражескую массу.

Щиты воинов в первом ряду фаланги уже покрылись кровью, которая обильно стекала с нижнего края на землю, скользкую и заваленную агонизирующими телами. Но как только кто-либо падал, тут же его товарищ из второго ряда делал шаг вперед, чтобы занять его место и восстановить строй.

Вдруг по знаку Филиппа трубач подал сигнал, и два батальона щитоносцев начали отступать, оставляя на земле своих убитых и раненых. Македоняне отступали медленно, щитами сдерживая натиск противника, копьями и мечами отвечая ударом на удар.

Афиняне, увидев, что враг отступает, и к тому же имея позиционное преимущество, удвоили усилия, возбуждая друг друга громкими криками. Воины второго и третьего ряда толкали товарищей вперед своими щитами.

Филипп перед атакой отдал приказ, и, когда ряды щитоносцев, отступая, поравнялись со скалой, что возвышалась в ста шагах слева, они повернулись и бросились бежать.

Афиняне, опьяненные криками, кровью и лязгом оружия, воодушевленные победой, казавшейся уже в руках, бегом бросились вдогонку, чтобы добить неприятеля. А их военачальник Стратокл вместо того, чтобы постараться удержать своих воинов в строю, сам кричал во всю мочь, чтобы они гнали врага до Македонии и дальше.

Слева затрубили другие трубы, и по равнине громом прокатился голос огромного барабана, повешенного между двумя телегами. Парменион дал сигнал, и двенадцать батальонов фаланги все разом начали наступление, размеренным шагом двинувшись на косой строй афинян.

Увидев это, фиванцы сплоченными рядами пошли в атаку, выставив перед собой тяжелые ясеневые копья, но очень скоро первый батальон македонян вклинился в афинский строй, уже нарушенный в преследовании щитоносцев на левом фланге.

Филипп передал помятый, забрызганный кровью щит оруженосцу, вскочил на коня и присоединился к Пармениону. Военачальник с тревогой не отрывал глаз от Священного отряда, который наступал шагом, непреклонно, ощетинившись железными остриями и, очевидно, ничуть не тронутый происходящим.

В центре первый батальон македонян, наступавший вверх по склону, уже достиг первого перепада высот, и, когда один отряд фиванской пехоты устремился туда, чтобы закрыть брешь, педзетеры опустили копья и выставили их стеной перед собой – что само по себе действовало на противника устрашающе, еще до вступления с ним в физический контакт, – а потом двинулись вперед, следуя за громовым ритмом огромного барабана.

Сзади косым строем подошли другие, опустив сарисы трех передних рядов, в то время как в задних рядах воины продолжали держать свои вверх и те колыхались в такт размеренному шагу, как колосья на ветру. Грозное бряцание оружием, которое воины издавали в тяжелом марше, достигло ушей наступавших с другой стороны врагов, как тревожное знамение, как голос смерти.

– Пора, – приказал царь своему стратегу, и Парменион трижды сверкнул блестящим щитом, подавая сигнал Александру, чтобы тот ввел в бой стремительную конницу.

Сжав в руке копье, царевич громко крикнул:

– Тремя волнами, воины! – А потом еще громче: – Фобос каи Деймос! – и пятками ударил по бокам Буцефала.

Жеребец пустился в галоп через поле, черный, как подземная фурия, неся своего всадника в ослепительных доспехах, с высоким, колышущимся на ветру гребнем на шлеме.

Всадники «Острия» сплоченно держались позади, и кони, возбужденные ржанием и фырканьем Буцефала, скакали, подгоняемые всадниками под пронзительный звук труб.

Священный отряд сомкнул ряды, и воины уперли древки копий в землю, грозно выставив наконечники навстречу цели, но турма Александра, приблизившись на расстояние броска, выпустила тучу дротиков и устремилась прочь; вскоре последовала вторая волна, потом третья, а потом опять первая. Многие фиванцы были вынуждены опустить щиты, утыканные вражескими дротиками, и потому остались неприкрытыми. Тогда Александр построил «Острие» к атаке, сам встал во главе и повел его прямо на вражеские ряды, направив Буцефала в самую гущу Священного отряда. Он разил врагов сначала копьем, а потом, отбросив щит, мечом.

Рядом появился Гефестион – он поднял щит, чтобы защитить царевича.

Все воины Священного отряда, что еще оставались в строю, быстро перестраивались, как тело, на котором мгновенно зарубцовываются раны, и восстанавливали сплошную стену щитов, отвечая ударом на удар с неистощимой энергией, с безграничным упорством и отвагой.

Александр отъехал назад и позвал Гефестиона:

– Веди своих на этот участок, пробей брешь, а потом атакуй с тыла фиванский центр. А Священный отряд оставь мне!

Гефестион повиновался и вместе с Пердиккой, Селевком, Филотой, Лисимахом, Кратером и Леоннатом устремился вперед, вклинив конницу между Священным отрядом и остальным фиванским войском. Потом совершил широкий маневр – как в тот день, когда они устраивали перед Александром парад, – и зашел противнику в тыл, прижимая его к лесу копий неодолимо надвигавшейся фаланги.

Воины Священного отряда под продолжавшимися наскоками «Острия» сражались с отчаянным мужеством, но в конце концов полегли все до последнего, верные данной клятве: не отступать ни на шаг и ни в коем случае не поворачиваться спиной к врагу.

Прежде чем солнце поднялось до половины, сражение было выиграно. Александр предстал перед Парменионом с мечом в руке и в еще покрытых кровью доспехах. Даже грудь и бока Буцефала были мокрые.

– Священного отряда больше не существует.

– Победа по всему фронту! – воскликнул Парменион.

– Где царь? – спросил Александр.

Парменион повернулся к равнине, над которой все еще стояла пыль сражения, и указал на одинокую фигуру, которая, прихрамывая, неистово приплясывала среди множества убитых.

– Вон он.

Глава 25

В битве пало две тысячи афинян, множество было взято в плен. Среди пленных оказался оратор Демад, которого привели к царю еще в доспехах, с кровоточащей раной в груди. Демосфен спасся бегством и укрылся за перевалами, ведущими на юг, в Левадию и Платею.

Но наибольшие потери понесли фиванцы и их союзники-ахейцы, стоявшие в центре. Конница Александра, разгромив Священный отряд, зашла им в тыл и прижала к стене острых копий фаланги, вызвав страшное побоище.

Гнев Филиппа обрушился больше всего на фиванцев, к которым он посылал переговорщиков. Царь продал пленных в рабство и отказался выдать тела убитых для захоронения. Александру пришлось уговаривать его.

– Отец, ты сам говорил мне, что нужно проявлять милосердие при каждой возможности, – заметил он, остыв после восторга победы. – Даже Ахилл вернул тело Гектора старцу Приаму, который слезно умолял его. Эти воины сражались как львы и отдали жизни за свой город. Они заслуживают уважения. И, кроме того, какой смысл вымещать злобу на мертвых?

Филипп ничего не ответил, но было видно, что слова сына проникли в его душу.

– И еще: один пленный афинский командир просит о встрече с тобой.

– Не сейчас! – буркнул Филипп.

– Он говорит, что, если ты его не примешь, он может умереть от потери крови.

– Прекрасно! Одним меньше.

– Как хочешь. Тогда я сам займусь им.

Александр вышел и подозвал двоих щитоносцев:

– Приведите того человека в мой шатер и велите прийти хирургу.

Солдаты повиновались приказу, и афинянина, раздев и обмыв, уложили на походную койку.

Вскоре вернулся один из щитоносцев:

– Александр, все хирурги заняты с нашими солдатами, стараются спасти самых тяжело раненных, но, если ты прикажешь, врач придет.

– Не надо, – ответил царевич. – Я сам им займусь. Принесите инструменты и иголку с ниткой, вскипятите воду и достаньте чистых бинтов.

Солдаты посмотрели на него удивленно, а пациент – еще удивленнее.

– Ты должен быть доволен, – сказал Александр. – Нельзя давать умереть македонскому солдату ради спасения врага.

Тут вошел Каллисфен и увидел, как Александр надевает передник и моет руки:

– Что ты делаешь?

– Пусть это останется между нами, но ты можешь мне помочь. Ты ведь тоже посещал уроки анатомии у Аристотеля. Промой рану вином и уксусом, а потом вдень нитку в иголку: мне пот заливает глаза.

Каллисфен, проявляя определенную сноровку, сделал, как было велено, и царевич стал осматривать рану.

– Передай мне ножницы: она рваная.

– Вот они.

– Как тебя зовут? – спросил Александр пленного.

– Демад.

Каллисфен вытаращил глаза.

– Но это же знаменитый оратор, – шепнул он на ухо другу, до которого это как будто не дошло.

Демад сморщился от боли, когда его неожиданный хирург обрезал живую плоть. Александр взял иголку с ниткой, подержал иголку над огнем лампы и начал зашивать рану, в то время как Каллисфен придержал ее края, чтобы не расходились.

– Расскажи мне про Демосфена, – между делом попросил царевич.

– Это… патриот, – сквозь сжатые зубы выдавил Демад, – но у нас с ним идейные расхождения.

– В каком смысле? Приложи палец сюда, – велел Александр своему ассистенту, – чтобы можно было завязать нитку.

– В смысле… – объяснил раненый, задержав дыхание, – в том смысле, что я был против развязывания войны вместе с фиванцами и публично об этом говорил. – Он глубоко вздохнул, когда Александр завязал узел.

– Это правда, – шепнул Каллисфен.

– Я закончил, – объявил царевич. – Можно бинтовать. – И обернулся к Каллисфену. – Завтра покажи его врачу: если рана распухнет и загноится, придется делать дренаж, и лучше, если это сделает настоящий хирург.

– Как я могу отблагодарить тебя? – спросил Демад, садясь на койке.

– Благодари моего учителя Аристотеля, который научил меня и этому. Но кажется, вы, афиняне, не очень старались удержать его у себя…

– Это была внутренняя проблема Академии, город не вмешивался в это.

– Послушай меня. Может ли собрание войска принять постановление прямо здесь и дать тебе политическое поручение для всех афинян?

– Теоретически – да. Возможно, сейчас граждан с правом голоса здесь даже больше, чем в Афинах.

– Тогда иди поговори с ними, и пусть они дадут тебе поручение – договориться с царем об условиях мира.

– Ты это серьезно? – ошеломленно спросил Демад, одеваясь.

– Можешь надеть чистые одежды из моего сундука. Об остальном я договорюсь с отцом. Каллисфен найдет тебе место для ночлега.

– Спасибо, я… – только и успел пробормотать Демад, но Александр уже ушел.

Он вошел в шатер отца, когда Филипп ужинал вместе с Парменионом, Черным и несколькими командирами.

– Перекусишь с нами? – спросил царь. – У нас как раз куропатки.

– Их тут тысячи, – объяснил Парменион. – Утром они поднимаются с озера Копаида и весь день кормятся на реке.

Александр взял табурет и сел.

Царь успокоился и как будто пребывал в хорошем настроении.

– Ну, как тебе показался мой мальчик, Парменион? – спросил он, похлопывая сына по плечу.

– Великолепно, Филипп: он справился с задачей, как не справился бы и ветеран гетайров.

– Твой сын Филота тоже проявил в бою большое мужество, – заметил Александр.

– Что ты сделал с тем афинским пленником? – спросил царь.

– Знаешь, кто это оказался? Демад.

Филипп вскочил на ноги:

– Ты уверен?

– Спроси Каллисфена.

– Ради всех богов, пошлите скорее хирурга, пусть позаботятся о нем: этот человек в своих речах всегда отстаивал нашу политику.

– Я зашил его рану, иначе он бы сейчас уже истек кровью. Я предоставил ему некоторую свободу передвижения по лагерю. Полагаю, завтра он передаст тебе свои соображения по условиям мирного договора. Если я правильно понял, ты не хочешь войны с Афинами.

– Не хочу. Чтобы успешно воевать с приморским городом, нужно господствовать на море, а к этому мы не готовы. Я имел опыт с Перинфом и Византием и ухлопал кучу средств. Если у него есть предложения, я готов их выслушать. Поешь мяса, пока не остыло.

Первыми отчаянное известие принесли в Афины оставшиеся в живых после Херонеи. Весть о поражении, числе погибших и попавших в плен вызвала в городе плач, и многие не могли успокоиться, не зная, живы ли их близкие.

Потом пришел страх перед грядущим. Под копья встали даже шестидесятилетние. Рабам обещали свободу, если те поступят в войско.

Демосфен, все еще не вполне оправившийся от ран, призывал сопротивляться до конца и предлагал пустить в городские стены сельское население из Аттики, но все оказалось излишним.

Через несколько дней с македонским эскортом прибыл гонец от Филиппа и попросил разрешения выступить на общем собрании с предложением договора о мире. И представители народа с изумлением увидели, что предложение уже ратифицировано гражданами, попавшими в плен при Херонее, и утверждено Демадом.

Гонец вошел в большой амфитеатр, где под весенним солнцем сидели афиняне, и, получив разрешение говорить, сказал:

– Ваш соотечественник Демад, все еще гостящий у Филиппа, обсудил от вашего имени статьи мирного договора и добился условий, которые, как мне кажется, вы найдете выгодными. Царь вам не враг. Наоборот, он восхищается вашим городом и его чудесами. Скрепя сердце, ему пришлось выйти на поле боя, повинуясь просьбе бога из Дельф.

Вопреки ожиданиям оратора, собрание никак не отреагировало на его слова: афиняне молчали, тревожно ожидая услышать истинные условия. Посланник продолжал:

– Филипп отказывается от каких-либо репараций, признает за вами владение всеми вашими островами в Эгейском море и возвращает вам города Ороп, Феспии и Платею, которые ваши вожди уступили фиванцам, предав вашу вековую дружбу с этими городами.

Демосфен, сидевший в первом ряду, рядом с представителями правительства, прошипел на ухо ближайшему соседу:

– Но вы понимаете, что таким образом он оставляет за собой наши города на Проливах? Их он не назвал.

– Все могло бы обернуться и гораздо хуже, – ответил тот. – Давай дослушаем, что еще он скажет.

– Царь не требует дани или выкупа, – продолжал посол. – Он возвращает вам пленных и останки павших, чтобы вы могли с почестями похоронить их. Эта благочестивая миссия поручена лично его сыну Александру.

Взволнованная реакция аудитории убедила Демосфена, что его партия проиграна. Филипп коснулся самых нежных чувств афинян и послал самого царевича выполнить акт религиозной милости. Не было ничего более мучительного для семьи, чем знать, что тело их сына, павшего в битве, лежит незахороненное и стало добычей стервятников и собак.

– Теперь послушаем, что он хочет взамен за такое великодушие, – снова пробормотал Демосфен.

– Взамен Филипп не просит от афинян ничего, кроме дружбы. Ему требуется одно: только чтобы они стали верными союзниками македонян. Осенью в Коринфе он встретится со всеми греческими представителями, дабы положить конец вражде и непосредственно установить мир, а также объявить грандиозное предприятие, какого до сих пор еще никто не предпринимал и в котором всем надлежит принять участие. Это означает, что Афины должны распустить собственную морскую лигу и войти в единственно возможный всеэллинский союз, который Филипп сейчас создает. Этот союз положит конец вековым внутренним конфликтам на полуострове и освободит греческие города в Азии от персидского ига. А теперь, афиняне, с мудростью примите решение и дайте мне ваш ответ, чтобы я мог передать его пославшему меня.

Подавляющее большинство афинян одобрило эти предложения, несмотря на пламенные возражения Демосфена, который призывал город к борьбе против тирана до конца. Собрание выслушало Демосфена, но доверило ему только одно: огласить похоронное слово над павшими в битве. Документ, уже утвержденный Демадом, был еще раз ратифицирован представителями городских властей и отослан Филиппу.

Получив известие, царь немедленно послал Александра с вереницей телег, груженных прахом и костями погибших, уже кремированных на поле боя. Пленные опознали большинство из них, и, основываясь на этих сведениях, Евмен написал на каждой деревянной урне имя погибшего.

Неопознанных солдат сложили всех вместе на последние телеги, но врачи переписали внешность погибших, особые приметы, если таковые имелись, цвет волос и глаз.

Демонстрируя добрую волю, Филипп также приложил часть оружия и доспехов, чтобы облегчить опознание неизвестных воинов.

– Завидую тебе, мой мальчик, – признался он Александру, собиравшемуся в путь. – Ты увидишь самый прекрасный в мире город.

Пришли попрощаться и товарищи.

– Доверяю тебе Буцефала, – сказал царевич Гефестиону. – Не хочу его утомлять и подвергать опасностям долгого пути.

– Я буду холить его, как возлюбленную, – ответил друг. – Можешь быть спокоен. Жаль только, что…

– Что?

– Что ты не доверил мне также и Кампаспу… позаботиться о ней.

– Замолкни! – рассмеялся Александр.

Конюх подвел крепкого вороного коня, царевич вскочил на него и дал команду отправляться.

Со страшным скрипом длинная вереница повозок двинулась в путь, вслед за ней пешком отправились пленные афиняне, каждый нес узелок со скудными личными вещами и пищей, какую смог раздобыть. Демаду, учитывая его роль в заключении мирного договора, дали лошадь.

Между тем погибшие фиванцы лежали непогребенными, и их клевали вороны и стервятники, а ночью грызли бездомные псы и ночные хищники на глазах у матерей, пришедших из Фив и толпившихся, жалостно голося, на краю лагеря. Другие, за стенами Херонеи, выполняли темные ритуалы проклятий, призывая на Филиппа страшную смерть.

Но пока что их мольбы и проклятья ни к чему не привели: царь упрямо отказывал побежденным врагам забрать своих мертвых и похоронить их, поскольку считал фиванцев предателями.

Наконец, склонившись перед настойчивыми уговорами собственных друзей, боявшихся последствий такого поведения, царь уступил.

Фиванцы покидали свой город в траурных одеждах. Им вослед неслись стенания плакальщиц. Они выкопали огромную яму и сложили туда жалкие останки своих юношей, павших в сражении, а над могилой насыпали холм, рядом с которым вскоре поставили огромную каменную статую льва, символизирующую мужество этих воинов.

С фиванцами тоже был заключен договор о мире, но им пришлось согласиться на присутствие в своем акрополе македонского гарнизона, распустить Беотийский союз и присоединиться ко всеэллинскому союзу Филиппа.

Александра приняли в Афинах как уважаемого гостя и выказали ему всевозможные почести. В знак благодарности за его благочестивую миссию и за доброе обращение с пленными городской совет постановил воздвигнуть на площади его статую, и царевичу пришлось позировать для великого афинского скульптора Протагена, хотя в свое время он и говорил, что доверит изображать себя только Лисиппу.

Демосфен, которого, несмотря на поражение, сограждане все еще очень любили, был выслан на Калаврию, маленький островок напротив города Трезен, чтобы избежать столкновений между двумя партиями.

Александр все понял и мудро решил ни о чем не спрашивать. Закончив официальные дела, он изъявил желание посетить акрополь, о котором Аристотель рассказывал ему чудеса, показывая изображения тамошних монументов.

Царевич поднялся туда однажды утром после ненастной ночи и был потрясен пышностью красок и невероятной красотой статуй и росписей. Посреди широкой площадки возвышался Парфенон, увенчанный огромным тимпаном со скульптурной группой работы Фидия, изображавшей рождение Афины изо лба Зевса. Гигантские статуи удачно размещались на скатах крыши: главные персонажи стояли в центре во весь рост, а постепенно удалявшиеся к краям опустились на колени или лежали.

Все они были раскрашены яркими красками и украшены металлическими фрагментами из бронзы и золота.

Рядом со святилищем, слева от входной лестницы, возвышалась бронзовая статуя – также творение Фидия, – представлявшая богиню Афину в доспехах, держащую в руке копье с золотым наконечником. Его сверкание было первым, что видели афинские моряки, возвращаясь в порт из дальних путешествий.

Но еще бо́льшие ожидания Александр связывал с гигантской культовой статуей внутри храма, тоже созданной гением Фидия.

Он вошел в храм тихими шагами, выказывая почтение к священному месту, обители божества, и оказался перед колоссом из золота и слоновой кости, о котором слышал чудесные рассказы с раннего детства.

Воздух внутри целлы[19] был насыщен ароматами, которые постоянно испускали священные курительницы, возжженные в честь богини. Все помещение было погружено в полумрак, так что золото и слоновая кость, из которых была сделана статуя, производили еще более магическое впечатление, поблескивая в глубине двойного ряда подпиравших крышу колонн.

Доспехи и пеплос до пят, а также начищенный шлем, копье и щит богини были из чистого золота; лицо, руки и ступни ног – из слоновой кости телесного цвета. Перламутр и бирюза воспроизводили зеленоватые глаза божества.

Шлем имел три гребня из конского волоса, окрашенного в красный цвет, средний поддерживал сфинкс, а боковые – два пегаса. В правой руке богиня держала образ крылатой Победы, большой – как говорили, в человеческий рост, – и, стало быть, статуя Афины целиком имела в высоту не менее тридцати пяти футов.

Затаив дыхание, Александр взирал на это великолепие и думал о славе и мощи города, создавшего его. Он думал о величии людей, построивших театры и храмы, отливших бронзовые и высекших мраморные скульптуры, создавших фрески чудесной красоты. Он думал об отваге моряков, за все эти годы добившихся бесспорного господства на море, о философах, проповедовавших свои истины в этих великолепных портиках, о поэтах, ставивших свои трагедии перед тысячами взволнованных зрителей.

Он ощутил, как его переполняет восхищение и волнение, и со стыдом вспомнил колченогую фигуру Филиппа, непристойно пританцовывавшего среди тел погибших при Херонее.

Глава 26

Александр посетил театр Диониса у подножия акрополя, осмотрел здания и монументы на большой площади, где была собрана вся память города. Но особенно его восхитила Расписная стоя с огромным циклом фресок о Персидских войнах работы Полигнота.

Там изображалась Марафонская битва с примерами проявленного героизма и бегун Фидиппид, примчавшийся в Афины, чтобы сообщить о победе, и тут же упавший замертво от усталости.

Дальше виднелись сражения Второй Персидской войны: афиняне, покидающие свой город и в слезах наблюдающие с острова Саламин за пожаром в акрополе и разрушением храмов. И грандиозное морское Саламинское сражение, в котором афинский флот разгромил персидскую армаду. Александр восхитился картиной, представляющей бегство испуганного Великого Царя, преследуемого черными тучами и бурными ветрами.

Ему не хотелось покидать Афины, это чудесное место, этот ларец сокровищ, где человеческий гений проявил себя с наибольшей полнотой, но чувство долга и поручения отца звали его в Пеллу.

Олимпиада несколько раз писала ему – поздравляла с победой при Херонее и рассказывала, как скучает по нему. В этой не до конца объясненной настойчивости Александр угадывал глубокое беспокойство, невыраженную тревогу. Он хорошо знал свою мать: эта тревога, несомненно, была вызвана каким-то новым событием или болезненной страстью.

Поэтому в первые дни лета вместе со своим эскортом Александр покинул Афины и направился на север. В Беотию он вступил в Танагре, знойным полуднем проехал вблизи Фив, пересекая равнину под палящими лучами солнца, а потом поскакал вдоль берега озера Копаида, покрытого густой дымкой.

Время от времени цапля, как призрак, медленно взмахивая крыльями, рассекала туман, покрывавший болотистые берега, и теплую сырость пронзали крики невидимых птиц. Двери домов и ворота были задрапированы черным, потому что многие семьи поразила смерть, унеся самых близких.

Через день, знойным вечером, Александр достиг Херонеи. Под мрачным небом новолуния она показалась ему городом призраков, и царевичу не удалось воскресить в памяти образы недавней победы, чтобы утешить себя. Жалобный вой шакала и рыдание сов напоминали о тревожных мыслях той полной кошмаров ночи в шатре под огромным одиноким дубом.

Отец не пришел встретить его, так как в Линкестиде встречался с вождями иллирийских племен, и юноша после захода солнца, можно сказать, прокрался во дворец, где был встречен Перитасом, который, обезумев от радости, бегал повсюду, катался по полу, скуля и виляя хвостом, а потом прыгнул хозяину на грудь и стал лизать лицо и руки.

Александр ласково освободился от него и направился в свои палаты, где его ждала Кампаспа.

Девушка выбежала навстречу и крепко обняла его, потом сняла с него запыленные одежды и долго, не спеша, нежными руками мыла в ванне его уставшее от поездки тело. Когда Александр вышел из ванны, Кампаспа стала одевать его, но в этот момент вошла Лептина. Она покраснела и опустила глаза.

– Олимпиада хочет, чтобы ты как можно скорее пришел к ней, – сообщила служанка. – Она надеется, что ты останешься поужинать с ней.

– Хорошо, – ответил Александр и, когда Лептина удалилась, шепнул на ухо Кампаспе: – Подожди меня.

Едва увидев сына, царица сжала его в бешеных объятиях.

– Что случилось, мама? – спросил юноша, освободившись и пристально взглянув на нее.

У Олимпиады были огромные глубокие глаза, как озера в местных горах, и ее взгляд отражал бурлящие в душе неистовые страсти.

Закусив нижнюю губу, она опустила голову.

– Что случилось, мама? – повторил Александр.

Олимпиада повернулась к окну, чтобы скрыть досаду и стыд:

– Твой отец завел любовницу.

– У моего отца шесть жен. Он человек пылкий и никогда не довольствовался одной женщиной. К тому же он наш царь.

– На этот раз все не так просто. Теперь он влюбился в девчонку, ровесницу твоей сестры.

– Такое уже случалось. Это пройдет.

– Говорю тебе, на этот раз все не так просто: он влюбился, потерял голову. Это как… – Она издала короткий вздох. – Как в тот раз, когда я впервые познакомилась с ним.

– Какая разница?

– Большая, – заверила его Олимпиада. – Эта девушка беременна, и он хочет жениться на ней.

– Кто она? – помрачнев, спросил Александр.

– Эвридика, дочь полководца Аттала. Теперь понимаешь, почему я так беспокоюсь? Эвридика – македонянка, дочь знатного македонянина, а не иностранка, как я.

– Это ничего не значит. Ты из царского рода, твой род идет от Пирра, сына Ахилла, и Андромахи, жены Гектора.

– Это сказки, сын мой. А предположим, эта девица родит сына…

Александр онемел, охваченный внезапной тревогой:

– Объясни толком. Говори, что думаешь: никто нас не слышит.

– Предположим, Филипп меня прогонит и объявит царицей Эвридику – это в его власти. Тогда сын Эвридики становится законным наследником, а ты – ублюдком, сыном отвергнутой иностранки.

– Зачем ему это делать? Отец всегда любил меня, он всегда желал мне добра. Он готовил меня стать царем.

– Ты не понимаешь. Красивая и страстная девица может совершенно свести с ума зрелого мужчину, а рожденный ею ребенок привлечет к себе все его внимание, даст ему почувствовать себя молодым, вернет безвозвратно ушедшие времена.

Александр не знал, что ответить, но было видно, что эти слова глубоко его встревожили.

Он сел в кресло и подпер левой рукой лоб, словно собираясь с мыслями.

– И что, по-твоему, я должен делать?

– Я и сама не знаю, – призналась царица. – Я возмущена, расстроена, разъярена нанесенным мне оскорблением. Будь я мужчиной…

– Я мужчина, – заметил Александр.

– Но ты его сын.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. От унижения я потеряла рассудок.

– И все же, что я, по-твоему, должен сделать?

– Ничего. Теперь ничего сделать нельзя. Но я хочу сказать тебе: будь начеку, потому что не сегодня завтра может что-то произойти.

– А она действительно так красива? – спросил Александр.

Олимпиада опустила голову, и было видно, чего ей стоило ответить на этот вопрос:

– Ты даже не можешь себе представить как. Аттал попросту подложил ее Филиппу в постель. Очевидно, он тщательно все продумал и знает: многие знатные македоняне последуют за ним. Тебе известно, как они меня ненавидят.

Александр встал, чтобы попрощаться.

– Ты не останешься поужинать? Я приготовила твои любимые блюда.

– Я не голоден, мама. Страшно устал. Извини. Скоро увидимся. Постарайся успокоиться. Не думаю, что мы можем много что сделать.

Он ушел, но разговор с матерью смутил его. Его не покидала мысль о том, что отец в одно мгновение исключит его из своих замыслов. И надо же было такому случиться как раз после того, как он проявил доблесть в решительном сражении при Херонее и выполнил деликатную дипломатическую миссию в Афинах!

Чтобы отогнать эти мысли, Александр спустился в конюшню повидаться с Буцефалом. Жеребец сразу узнал его голос, забил копытами и заржал. Конюшня содержалась в безупречном порядке, и там стоял запах свежего сена. Черная шкура коня лоснилась, грива и хвост были расчесаны, как девичьи волосы. Александр подошел и обнял его, гладя по шее и морде.

– Вернулся наконец! – послышался за спиной голос. – Я знал, что найду тебя здесь. Ну что? Как тебе твой Буцефал? Видишь, как я холил его для тебя? Как возлюбленную, говорю тебе.

– Гефестион, это ты!

Юноша подошел и хлопнул его по плечу:

– Эй, разбойник, я скучал по тебе.

Александр хлопнул его в ответ:

– И я по тебе тоже, конокрад.

Они бросились друг другу в объятия и сжали друг друга крепко и сильно, сильнее дружбы, сильнее времени, сильнее смерти.

Александр вернулся к себе поздно и на полу перед дверью, рядом с погасшей лампой, обнаружил спящую Лептину. Он нагнулся и молча заглянул ей в лицо, а потом осторожно взял на руки, положил на кровать и поцелуем коснулся ее губ. В этот вечер Кампаспа дожидалась зря.

Филипп вернулся через несколько дней и немедленно вызвал к себе Александра. Завидев сына, он сразу нетерпеливо обнял его:

– Клянусь всеми богами, ты прекрасно выглядишь. Как тебе понравилась поездка в Афины?

Он почувствовал, что объятия сына не очень крепки:

– В чем дело, парень? Или тебя размягчили эти афиняне? Или влюбился? Только ради Геракла не говори, что влюбился! Ха! Я подарил ему такую искусницу в этом деле, а он влюбился в… в кого? В прекрасную афинянку? Не говори, сам знаю: никто не сравнится с очаровательными афинянками. Ах, это здорово, я должен рассказать об этом Пармениону.

– Это не я влюбился, отец мой. Говорят, это ты влюбился.

Филипп тут же посерьезнел и большими шагами начал мерить комнату.

– Это все твоя мать. Это твоя мать! – воскликнул он. – Она разъярена и ревнует. Хочет настроить тебя против меня. Что, неправда?

– У тебя другая женщина, – ледяным тоном проговорил Александр.

– И что с того? Не первая и не последняя. Это просто цветок, она прекрасна, как солнце, прямо Афродита. Еще прекраснее! Я нашел ее голой у себя в объятиях, с грудями как две спелые груши, мягкую, с выщипанными на теле волосами, благоухающую, и она раздвинула для меня бедра. Что мне оставалось делать? Твоя мать меня ненавидит, я ей отвратителен, она плюет мне вслед каждый раз, когда видит. А эта девочка сладка как мед.

Он опустился в кресло и быстрым жестом накинул на колени плащ, что всегда было признаком ярости.

– Не надо мне рассказывать, кого тебе подсунули в постель, отец мой.

– Прекрати звать меня «отец мой»: мы одни!

– Но моя мать чувствует себя униженной, брошенной, и она озабочена.

– Понятно! – вскричал Филипп. – Все понятно! Она определенно старается настроить тебя против меня. И без всяких причин. Пошли, пошли со мной! Посмотришь, какой сюрприз я тебе приготовил, прежде чем ты испоганил мне день этими глупостями. Пошли!

Он увлек Александра за собой по лестнице, а потом вглубь коридора, где располагались мастерские, и распахнул дверь, словно вламываясь в помещение.

– Смотри!

Александр оказался посреди комнаты, залитой светом из большого бокового окна. К столу был прислонен глиняный диск с профилем, изображавшим его с лавровым венком на голове, как бога Аполлона.

– Нравится? – раздался голос из темного угла.

– Лисипп! – воскликнул Александр, резко обернувшись и обнимая мастера.

– Нравится? – спросил Филипп у него за спиной.

– Но что это?

– Это макет монеты, золотого статера Македонского царства, который будет чеканиться с завтрашнего дня, чтобы запечатлеть твою победу при Херонее и твое достоинство наследника трона. Он будет ходить по всему миру десятками тысяч экземпляров, – ответил монарх.

Александр пристыженно опустил голову.

Глава 27

Жест Филиппа и присутствие при дворе Лисиппа слегка разогнали тучи, омрачившие отношения между отцом и сыном, но очень скоро Александр лично убедился, насколько прочные узы связали отца с юной Эвридикой.

Однако неотложные политические дела отвлекали как царя, так и сына от придворной жизни.

Пришел ответ от царя персов Арзеса, и ответ этот был еще более пренебрежительным, чем письмо Филиппа. Евмен прочел его царю, как только получил от гонца.

Арзес, царь персов, Царь Царей, Свет Ариев и Владыка Четырех Сторон Света – македонянину Филиппу.

То, что сделал мой отец Артаксеркс, третий с таковым именем, сделано хорошо, а ты, будучи нашим подданным, должен платить дань, как платили твои предшественники.

Царь тут же позвал Александра и дал ему просмотреть послание.

– Все идет так, как я и предполагал: мой план воплощается в точности. Перс отказывается возместить ущерб, причиненный его отцом, а этого более чем достаточно, чтобы начать войну. Моя мечта сбывается. Я объединю всех греков в метрополии и восточных колониях. Я сохраню эллинскую культуру и буду повсюду ее защищать. Демосфен не понял моего намерения и сражался со мной, как с тираном, но посмотри вокруг! Греки свободны, и македонский гарнизон стоит лишь в акрополе предателей-фиванцев. Я охраняю аркадцев и мессенцев, я не раз отстаивал права Дельфийского святилища.

– Ты действительно хочешь идти в Азию? – спросил Александр, выделив среди всего отцовского хвастовства лишь это заявление.

Филипп взглянул ему в глаза:

– Да. И в Коринфе объявлю это союзникам. Я попрошу всех прислать воинские контингенты и военные корабли для предприятия, которое никому из греков не удалось довести до конца.

– И думаешь, они пойдут за тобой?

– Не сомневаюсь, – ответил Филипп. – Я объясню им, что цель похода – освобождение греческих городов в Азии от господства варваров. Они не смогут остаться в стороне.

– А это – истинная цель похода?

– У нас самое мощное в мире войско, Азия безгранична, и нет пределов славе человека, который ее завоюет, сын мой, – ответил царь.

Через несколько дней в Пеллу прибыл другой гость – Апеллес, которого многие считали величайшим художником во всем современном мире. Филипп позвал его, чтобы сделать свой портрет вместе с царицей – естественно, с должными поправками и приукрашиваниями, в официальном виде, чтобы повесить в святилище в Дельфах, – но Олимпиада отказалась позировать рядом с мужем, и Апеллесу пришлось наблюдать за ней издали, делая предварительные эскизы.

Конечный результат все равно привел Филиппа в восторг, и он попросил изобразить также и Александра, но юноша отказался.

– Я бы лучше хотел, чтобы ты изобразил мою подругу, – попросил царевич. – Обнаженной.

– Обнаженной? – переспросил Апеллес.

– Да. Мне не хватает ее красоты, когда я вдали от нее. Сделай ее портрет не очень большим, чтобы я мог носить его с собой, но чтобы она была очень похожа.

– Тебе покажется, что видишь ее во плоти, мой господин, – заверил его мастер.

Таким образом, Кампаспа, о которой говорили, что это прекраснейшая женщина Греции, стала позировать обнаженной во всей своей красе перед величайшим из художников.

Александру не терпелось полюбоваться результатом столь необычайного сочетания, и каждый день он приходил посмотреть, как продвигается работа, но очень скоро заметил, что она почти не тронулась с места. Апеллес все время делал эскизы и уничтожал их, чтобы создать новые.

– Этот портрет напоминает мне ткань Пенелопы, – заметил юноша. – Что же не получается?

Апеллес не мог скрыть смущения. Он смотрел то на свою прекрасную модель, то на Александра.

– Что же не выходит? – снова спросил царевич.

– Дело в том… Дело в том, что я не могу вынести мысли о том, чтобы расстаться с такой красотой.

Александр в свою очередь посмотрел на Кампаспу и мастера и догадался, что в эти долгие свидания они занимались здесь не только живописью.

– Понятно, – сказал он.

Ему вспомнилась Лептина с вечно красными от слез глазами, и подумалось, что в будущем, если он захочет, у него не будет недостатка в непревзойденных красавицах. Он также задумался над тем, что с каждым днем Кампаспа становится все более дерзкой и ее претензии непрерывно растут. Тогда Александр подошел к Апеллесу и шепнул ему на ухо:

– У меня есть к тебе одно предложение. Ты мне оставишь портрет, а я тебе оставлю девушку. Само собой, если у нее нет возражений.

– О мой господин, – в смущении забормотал великий художник. – Как мне благодарить тебя? Я… я…

Молодой царевич похлопал его по плечу:

– Главное, чтобы вы были счастливы и портрет получился хорошо.

С этими словами он открыл дверь и вышел.

К концу лета Филипп и Александр отправились в Коринф, где их приняли за счет городской казны. Город был выбран не случайно: именно в Коринфе сто пятьдесят лет назад греки поклялись отразить персидское вторжение; и здесь же им предстояло дать новую клятву – объединить всех греков на континенте и островах для великого похода в Азию, предприятия, способного затмить воспетую Гомером Троянскую войну.

В страстном споре с делегатами Филипп напомнил им все фазы противостояния Европы и Азии, не пропустив и мифологические сюжеты; он вспомнил павших при Марафоне и Фермопилах, сожжение афинского акрополя и тамошних храмов. И хотя события, о которых он говорил, произошли несколько поколений назад, они оставались живы в народной культуре – отчасти потому, что Персия не прекращала вмешиваться во внутренние дела греческих государств.

Но куда больше этих выцветших воспоминаний о персидских вторжениях всех волновало решение Филиппа завоевать Персию, сознание, что его воле нет альтернативы и что его политические средства включают в себя и войну. У всех перед глазами все еще стояла печальная судьба Фив и их союзников.

В конце концов собрание доверило македонскому царю пост всеэллинского вождя для великого похода на Персию. Многие делегаты думали, что это всего лишь пропагандистская выходка. Они ошибались.

В эти дни Александр воспользовался случаем осмотреть Коринф. Вместе с Каллисфеном он поднимался на практически неприступный акрополь и любовался величественными храмами Аполлона и Посейдона, бога морей, покровителя города.

Особенно его поразил корабельный волок – особое приспособление, позволявшее кораблям проходить из Эгинского залива в Коринфский через разделяющий их перешеек, избегая долгого обходного пути вокруг Пелопоннеса с его изрезанными берегами и острыми скалами.

Он представлял собой деревянный желоб, который постоянно покрывали говяжьим жиром. Желоб этот выходил из Эгинского залива, поднимался к вершине перешейка и спускался оттуда на другую сторону, в Коринфский залив. Несколько быков затаскивали корабль по желобу на самую верхнюю точку, где он дожидался, пока прибудет другой корабль, который прицепляли к этому.

Дальше первый корабль скользил сверху вниз, своим весом поднимая второй наверх, в то время как тот замедлял движение первого. Потом второй корабль, оказавшись наверху, таким же образом вытягивал третий, а первый мог отплывать, и так далее.

– А никому не приходила в голову мысль – прорыть канал и соединить два залива? – спросил Александр у одного из коринфян.

– Если бы боги захотели создать море там, где сейчас суша, они бы сделали Пелопоннес островом, не правда ли? – ответил сопровождающий. – Помни, что случилось с Великим Царем персов во время его вторжения в Грецию: он перебросил через море мост, чтобы перевести свое войско через Проливы, и прорыл канал через полуостров у горы Афон, чтобы провести свой флот, но в наказание за свое высокомерие потерпел жестокое поражение на суше и на море.

– Это верно, – признал Александр. – В свое время отец показывал мне эту огромную канаву и рассказывал о той попытке Великого Царя. Потому-то мне и пришла в голову мысль о канале.

Царевичу также рассказали, что поблизости живет Диоген, выдающийся философ-киник, о котором ходили невероятные истории.

– Я знаю, – сказал Александр. – Аристотель излагал мне теории киников. Диоген полагает, что, только избавившись от всего излишнего, можно освободиться от всех желаний, а стало быть, и от всякого рода несчастий.

– Своеобразная теория, – вмешался Каллисфен. – Лишиться всего не ради того, чтобы достичь счастья, а чтобы избавиться от хлопот, – мне кажется, это довольно глупо. Просто перевод добра! Все равно что жечь дрова ради получения золы, не находишь?

– Пожалуй, – сказал Александр. – И все же мне бы хотелось познакомиться с ним. Это правда, что он живет в амфоре из-под оливкового масла?

– Истинная правда. Во время последнего конфликта, когда войска твоего отца вели осаду, всех горожан послали укреплять стену, и они деловито сновали взад-вперед. И вдруг Диоген начал укреплять свою амфору на косогоре, а потом скатил ее вниз и стал толкать обратно наверх. «Зачем ты это делаешь?» – спросили его. «Да ни за чем. Но остальные так суетятся, что мне показалось невежливым сидеть сложа руки». Вот что все говорят об этом человеке. Подумай только, все его имущество состояло из одной чашки, чтобы набирать воду из родника; но однажды он увидел маленького мальчика, пившего из пригоршни, – и выбросил свою чашку. Ты действительно хотел бы с ним встретиться?

– Да, очень, – ответил Александр.

– Ну, раз уж так хочется… – презрительно фыркнул Каллисфен. – Зрелище будет не из лучших. Знаешь, почему Диогена и его последователей прозвали киниками? Потому что, согласно его теории, ничто естественное не может быть непристойным, и потому они занимаются этим публично, как собаки.

– Верно, – подтвердил сопровождавший их коринфянин. – Пойдемте, он живет – если можно так выразиться – не очень далеко отсюда. Он обычно сидит на обочине дороги, где легко выпрашивать милостыню у прохожих.

Они прошли по дороге, ведшей от корабельного волока к святилищу Посейдона, и Александр первым издалека заметил философа.

Это был старик лет семидесяти, совершенно голый; он прислонился спиной к большой глиняной амфоре, внутри которой виднелась соломенная подстилка и какая-то рванина вместо одеяла. «Подстилка Перитаса определенно богаче», – подумалось Александру. На земле сидела собачонка, маленькая дворняжка, вероятно питавшаяся с философом из одной миски и делившая с ним подстилку.

Диоген обхватил руками колени и откинул голову, прислонившись затылком к своему жалкому жилищу и подставив сморщенное тело последним лучам теплого летнего солнца. Он был почти совершенно лыс, но с затылка волосы опускались почти до половины спины. Худое, изборожденное резкими, глубокими морщинами лицо обрамляла редкая бороденка; скулы выпирали; глаза под широким светлым лбом ввалились.

Философ сидел совершенно неподвижно, опустив веки.

Александр остановился прямо перед философом и долго молча смотрел на него, в то время как тот ничем не выдавал, что замечает его присутствие, и ни на мгновение не открыл глаза.

Молодой царевич задавал себе вопрос, какие мысли текут под этим лбом, в этом мощном черепе на тонкой шее над хилым и изможденным телом. К чему пришел этот человек, проведя жизнь в исследованиях человеческой души, если теперь лежит голым в нищете у дороги, став объектом насмешек и жалости прохожих?

Эта гордая бедность, эта совершенная простота, это тело, желавшее встретить смерть нагим, как в момент рождения, взволновали Александра.

Хорошо бы рядом оказался Аристотель! Тогда Александр мог бы увидеть поединок этих двух выдающихся умов… Ему захотелось выразить старому философу свое восхищение. Но вместо этого вышла неловкая фраза:

– Здравствуй, Диоген. Перед тобой стоит Александр Македонский. Скажи мне, что тебе нужно, и я с радостью дам тебе это.

Старик открыл беззубый рот.

– Все, что угодно? – проскрипел он, так и не открыв глаза.

– Все, что угодно, – подтвердил Александр.

– Тогда отойди и не загораживай мне солнце.

Александр тут же отошел и присел сбоку на корточки, как проситель.

– Оставь нас наедине, – обратился он к Каллисфену. – Не знаю, скажет ли он мне что-либо, но если скажет, эти слова никто не сможет записать, друг мой. – (Каллисфен увидел, как у него загорелись глаза.) – Возможно, ты прав, возможно, это перевод добра, вроде сжигания дров ради продажи золы, но я готов отдать все, лишь бы узнать, что проплывает за этими закрытыми веками. И поверь мне: не будь я Александром, я бы хотел стать Диогеном.

Глава 28

Никто не знает, о чем они говорили, но Александр на всю жизнь запомнил эту встречу, и Диоген, возможно, тоже.

Два дня спустя Филипп со своей свитой отправился на север, в Македонию, и царевич поехал с ним.

Прибыв в Пеллу, царь начал подготовку к великому походу на Восток. Почти ежедневно он собирал военный совет, в котором принимали участие все македонские полководцы – Аттал, Клит Черный, Антипатр и Парменион, чтобы организовать военный призыв, экипировку и снабжение войск. Добрые отношения с Афинами гарантировали безопасность на море и перевозку войск в Азию македонским флотом и кораблями союзников.

Александр с головой погрузился в эту лихорадочную деятельность и, казалось, особенно не задумывался ни о беременности Эвридики, ни о тревогах своей матери, которая все слала сыну письма, когда он был в отъезде, или просила о личных встречах, пока он находился во дворце.

Олимпиада вела также интенсивную переписку со своим братом Александром Эпирским, чтобы обеспечить себе его поддержку: она, как никогда, чувствовала себя в своих палатах одинокой, отверженной и брошенной.

Царица думала лишь о своем печальном положении и говорила с приближенными только об этом. Будущее виделось ей в затворничестве, в полной изоляции. Она знала, что в тот момент, когда новая царица вступит в свои права, старую перестанут признавать на публичных приемах, и у нее не останется официальных случаев, чтобы принимать гостей и иностранные делегации, развлекать в своих палатах жен или подруг посетителей.

А особенно она боялась утратить свое личное влияние как мать наследника трона.

Александр не так тревожился – ведь он был окружен друзьями, каждый день демонстрировавшими ему свою преданность.

Кроме того, он пользовался глубоким и искренним уважением со стороны Пармениона и Антипатра, правой и левой руки царя, его отца, видевших его в деле как командира и как настоящего воина. Они знали, что, если власть перейдет в его руки, царство останется в надежных руках. Но на самом деле династическая ситуация была не такой уж спокойной: двоюродные братья Александра, Аминта и его родной брат Архелай, всегда могли получить поддержку в кругах знати, и только его сводный брат, недоумок Арридей, в данный момент не доставлял никакого беспокойства.

Дата женитьбы Филиппа официально была объявлена в начале зимы и, несмотря на то что все этого ожидали, явилась как гром среди ясного неба.

На всех произвела впечатление необычайная торжественность и пышность церемонии, которую хотел устроить царь.

Евмен, уже ставший главой царской администрации, сообщал Александру все подробности: имена приглашенных, расходы на наряды, яства и вина, приготовления, драгоценности новобрачной и ее сопровождения.

Александр старался не делиться с матерью этими известиями, чтобы не расстраивать ее еще больше, но Олимпиада везде имела глаза и уши и обо всем происходящем узнавала еще раньше сына.

Когда до великого дня оставалось уже совсем немного, царица получила от царя официальное приглашение принять участие в свадьбе, и такое же приглашение было направлено Александру. Оба понимали, что на самом деле это означает приказ, и мать с сыном безропотно приготовились принять участие в церемонии и последующем за ней пышном пиршестве.

Евмен проявлял чудеса, распределяя ложа и столы для приглашенных, чтобы избежать нежелательных контактов, которые неизбежно привели бы к ссорам и даже дракам. Вожди племен и македонские царевичи были более или менее отделены друг от друга, чтобы к тому времени, когда вино потечет рекой, так же не полилась бы и кровь из-за какого-нибудь неосторожного словца или неправильно понятого жеста.

Новая супруга, несмотря на заметные признаки беременности, была очаровательна в своем наряде со всеми атрибутами царицы. На голове у нее красовалась золотая диадема, а волосы были зачесаны назад валиком и заколоты золотыми шпильками с коралловой головкой. Ее затканный серебром пеплос украшала прекрасная вышивка, имитировавшая роспись по керамике, с изображением танцующих перед статуей Афродиты девушек. Голову невесты покрывала свадебная фата.

Александру в его роли наследника трона полагалось непосредственно участвовать в церемонии, а потом, во время пира, находиться невдалеке от отца.

Олимпиада же с женщинами своей свиты, напротив, расположилась в противоположном конце обширного пиршественного зала. Рядом с матерью предпочла остаться царевна Клеопатра, которая, как она сама признавалась, не очень хорошо ладила с Эвридикой – своей ровесницей.

Ложа расставили прямоугольником с четырех сторон, и только в глубине у правой стены оставили проход для поваров с блюдами, виночерпиев и слуг, вытиравших пол перед столами.

Флейтистки начали играть, и несколько танцовщиц закружились между столами посреди зала, внутри огромного пиршественного прямоугольника. Александр, не выпивший ни глотка вина, незаметно для матери не сводил с нее глаз. Олимпиада была прекрасна с надменным выражением на бледном лице и с ледяным взглядом; казалось, она выше всего этого гама, шума пьяных гостей, визга флейт. Оставленная супруга Филиппа была как статуя неумолимой богини мщения.

За все это время она не притронулась ни к еде, ни к вину, в то время как Филипп отдался всевозможной невоздержанности, оказывая недвусмысленные знаки внимания молодой жене, которая отгородилась любезными улыбками, и находящимся рядом танцовщицам. Так же вели себя и прочие сотрапезники, особенно македоняне.

Настало время тостов, и, согласно обычаю, начал тесть. Аттал был не трезвее остальных: он качался на ногах и, подняв полный кубок, расплескал вино на расшитую подушку и облил соседей. Заплетающимся языком он произнес:

– Пью за царственную пару, за мужественность супруга и красоту супруги. Да даруют им боги законного наследника македонского трона!

Тост оказался самым неудачным, какой только можно было придумать: он озвучивал ходившие среди македонской знати толки о неверности царицы и кровно оскорблял наследника.

Олимпиада смертельно побледнела. Все онемели и повернулись к Александру, который, побагровев, вскочил на ноги, охваченный приступом бешенства.

– Слабоумный! – крикнул царевич. – Сын собаки! А я кто, по-твоему? Незаконный? Проглоти все, что только что сказал, или я зарежу тебя, как свинью! – и обнажил меч, чтобы привести свою угрозу в исполнение.

При этих словах пьяный Филипп, рассерженный тем, что Александр оскорбил его тестя и портит свадебный пир, тоже вытащил меч и бросился на сына. Зал наполнился криками, танцовщицы убежали, повара попрятались под столы, страшась готовой разразиться бури.

Но, перепрыгивая с ложа на ложе, чтобы добраться до сына, который бесстрастно ждал его, Филипп поскользнулся, с шумом рухнул на пол, стянул за собой скатерть с посудой и едой и остался лежать в луже красного вина. Он попытался встать, но снова поскользнулся и упал лицом вниз.

Александр приблизился к отцу с мечом в руке, и в зале повисла могильная тишина. Танцовщицы дрожали, забившись в угол. Аттал побледнел, как полотно, и из уголка его полуоткрытого рта потекла струйка слюны. Молодая жена закричала:

– Остановите его, именем богов, кто-нибудь, сделайте же что-нибудь!

– Вот он, посмотрите! – воскликнул Александр с презрительной улыбкой. – Этот человек хочет ринуться из Европы в Азию, а сам не может перескочить с одного ложа на другое, не оступившись!

Филипп ползал в вине и объедках, рыча:

– Убью! Убью!

Но Александр даже не моргнул.

– Хорошо, если тебе удастся хотя бы встать на ноги, – сказал он и обернулся к слугам. – Унесите его и вымойте.

В это время подошла Олимпиада.

– Пойдем отсюда, мама, – сказал Александр. – Ты права: здесь нам не место.

Глава 29

Александр вышел из дворца, ведя за руку мать; вслед неслись злобные крики Филиппа. Во дворике Александр спросил Олимпиаду:

– Хочешь поехать верхом или тебе приготовить повозку?

– Нет. Поеду верхом.

– Переоденься и будь у входа в свои палаты; я сейчас же за тобой зайду. Не забудь плащ и теплую одежду. Поедем в горы.

– Наконец-то! – воскликнула царица.

Александр побежал в стойло, взял Буцефала и сарматского гнедого коня с упряжью, потником и походной переметной сумой и вышел из конюшни, направляясь к южному углу дворца.

– Александр! Подожди! – раздался сзади крик.

– Гефестион! Иди назад, мой отец хватится тебя.

– Мне все равно, я тебя не брошу. Ты куда?

– В Эпир, к моему дяде.

– По какой дороге?

– По Беройской.

– Отправляйся. Я позже к вам присоединюсь.

– Хорошо. Привет прочим, и пусть Евмен позаботится о Перитасе.

– Будь спокоен, – заверил его Гефестион и убежал.

– Не меньше одной кости в день! – крикнул вслед Александр. – Для зубов!

Друг махнул рукой в знак того, что понял, и скрылся в конюшне.

Олимпиада была уже готова. Она собрала волосы в узел, надела кожаную безрукавку и иллирийские штаны; за спиной висели две переметные сумы с одеждой и запасами и мешочек с деньгами. Вслед за ней с плачем выбежала одна из служанок:

– Но, царица… Царица…

– Вернись в дом и закройся в комнате, – велела ей Олимпиада.

Александр дал ей повод лошади.

– Мама, где Клеопатра? Я не могу уехать, не попрощавшись с ней.

– Она послала служанку предупредить меня, что ждет тебя во дворике дома для женщин, но ты знаешь, что каждое потерянное мгновение может оказаться роковым.

– Я быстро, мама.

Он надел капюшон и побежал туда, где дожидалась сестра, бледная и дрожащая, все еще в праздничном наряде.

Увидев брата, Клеопатра со слезами обхватила руками его шею:

– Не уезжай, не уезжай. Я попрошу папу простить тебя, я брошусь к его ногам, и он не сможет сказать «нет».

– Где он сейчас?

– Его отнесли в его палаты.

– Пьяного?

Клеопатра кивнула.

– Нужно бежать, пока он не пришел в себя. Мне здесь уже не место, и нашей матери – тоже. Я напишу тебе при первой же возможности. Желаю тебе добра, сестренка.

Клеопатра снова разрыдалась, еще отчаяннее, чем прежде, и Александру пришлось силой вырваться из ее объятий.

– Когда я снова тебя увижу? – крикнула ему вслед девушка.

– Когда соблаговолят боги, – ответил Александр. – Но ты всегда будешь в моем сердце!

Он побежал на место встречи с матерью.

– Поехали! – воскликнул он и, взглянув на нее, улыбнулся. – Мама, ты прекрасна. Похожа на амазонку.

Олимпиада покачала головой:

– Мать всегда прекрасна в глазах сына. Но все равно спасибо, мальчик мой.

Она легко вскочила в седло и пришпорила коня. Александр тоже ударил пятками Буцефала, и они рванули в галоп.

Беглецы держались подальше от торных путей и свернули на проселочную дорогу, по которой Александр порой катался, когда жил в Миезе. До наступления темноты мать и сын успели без происшествий проделать немалый путь.

Пару раз они останавливались, чтобы дать передышку коням и напоить их, но под конец добрались до большого леса, покрывавшего Эордею и долину Галиакмона, где нашли убежище в пещере с журчащим родником, и Александр отпустил коней попастись. Здесь мать и сын развели костер из хвороста, используя для добывания огня лук и деревянный стержень.

– Этому меня научил Аристотель, – объяснил Александр. – Трение порождает тепло.

– Тебе хорошо было в Миезе?

– Это были прекрасные годы, но такого рода жизнь не для меня.

Он навалил сухих листьев и валежника и, когда увидел поднимающийся дымок, начал раздувать огонь.

Появился слабый язычок пламени. Постепенно он начал разгораться, а Александр подбрасывал сухих листьев и хвороста.

Когда костер затрещал вовсю, юноша подложил сучьев потолще, а потом расстелил на земле плащ:

– Устраивайся поудобнее, мама. Сегодня я приготовлю ужин.

Олимпиада села и, как зачарованная, уставилась на пляшущее пламя, а сын открыл переметную суму, достал хлеба и подержал над огнем, чтобы поджарить. Потом отрезал ножом кусок сыра и протянул матери.

– Это лучший ужин за многие годы, – заметила Олимпиада, – и место прекраснее, чем любой дворец. Кажется, будто я снова девочка среди родных гор.

Александр самшитовой чашкой набрал воды из родника.

– Хотя бы это я сделал для тебя. Ты быстро соскучишься по политике, по своим связям, по интригам. Не веришь?

– Возможно. Но сейчас дай мне поспать. Последний раз я ночевала с тобой, когда ты едва научился ходить. А твой отец в те годы еще любил меня.

Они поговорили немного – вполголоса, слушая шум вечернего ветра в дубовых ветвях и потрескивание огня на их одиноком биваке, и наконец заснули, усталые после долгого, насыщенного переживаниями дня.

На обоих снизошла глубокая грусть: они остались изгнанниками, без крова и друзей. И оба с горечью ощущали разлуку с суровым, свирепым, деспотичным человеком, но способным, как никто другой, вызывать к себе любовь.

Среди ночи Александр открыл глаза, проснувшись от неясного звука, и увидел, что матери рядом нет. Он огляделся и неподалеку, у дороги, петляющей в свете луны меж вековых стволов, увидел какую-то тень. Это была Олимпиада. Она стояла, выпрямившись, перед огромным деревом и словно разговаривала с кем-то. Александр осторожно, ползком, приблизился, прячась за кустами, и услышал, как мать что-то бормочет на незнакомом языке, потом она замолкала, словно слушая ответ, а затем снова принималась за свое бормотание.

Таясь, Александр наблюдал за матерью из-за дуба, а она куда-то пошла по дороге, полосатой от длинных теней. Он последовал за ней, все так же скрываясь и не производя ни малейшего шума. Мать остановилась перед руинами древнего святилища, где стояла деревянная культовая статуя, едва узнаваемая, побитая временем и непогодами. На древнее изображение Диониса, бога буйного разгула и пьянства, падал неверный свет зажженной кем-то лампы – признак того, что святилище еще посещают.

Олимпиада легкой походкой, словно танцуя, приблизилась к статуе, протянула руку к ее основанию, и в пальцах у нее, как по волшебству, появилась тростниковая флейта, на которой она начала играть, разнося по ветру сочные вибрирующие ноты. Магическая мелодия вскоре заглушила ночные звуки леса, летя меж ветвей, едва колеблемых дыханием ветерка.

Прошло некоторое время, и на музыку кто-то откликнулся из леса таинственной песнью, которая терялась в шуме листвы, сливаясь то с отдаленным пением соловья, то с журчанием родника в гроте. Постепенно она становилась все более чистой и отчетливой.

Послышались звуки других тростниковых флейт – протяжные, отстраненные, словно положенные на музыку ветром.

Олимпиада положила свой инструмент на подножие статуи, сняла плащ и стала танцевать под ритм этой мелодии. Из леса вышли мужчины и женщины в звериных масках, с внешностью сатиров и менад. Некоторые дудели в камышовые дудки, другие принялись плясать вокруг идола и царицы, словно узнали в ней второе божество.

Пляска делалась все стремительнее, прибывали другие незнакомцы – с тимпанами и барабанами, задавая все более бешеный ритм. Никого было не узнать из-за темноты и масок, но тела мало-помалу обнажались, обвивая друг друга в танце, а потом они попадали на землю вокруг статуи в конвульсиях и судорогах диких совокуплений.

В этом хаосе звуков и фигур Олимпиада вдруг застыла, подобно деревянной статуе Диониса, сама – ночное божество. Голые мужчины в масках приблизились к ней в лунном свете ползком, как звери.

Александр, одновременно возбужденный и встревоженный этой сценой, схватился было за меч, когда, заметив что-то, замер за скрывавшим его стволом дерева. В этот момент из-под земли показалась огромная змея. Она подползла к статуе бога, а потом медленно обвилась вокруг ног матери.

Олимпиада не пошевелилась, ее тело одеревенело, глаза уставились в пустоту, – казалось, она не слышит и не видит происходящего вокруг. Еще одна змея выползла из-под земли, а потом еще одна и еще, и все, одна поверх другой, оплетали ноги царицы.

Самая большая из всех, первая, поднялась над другими; своими кольцами она охватила туловище Олимпиады и накрыла ее голову своей.

Бешеная музыка вдруг затихла, фигуры в масках отступили на края поляны, потрясенные и как будто испуганные этим сверхъестественным явлением. Потом змея распахнула пасть, высунула тонкий раздвоенный язык и издала тот самый звук, что Олимпиада извлекала из своей флейты: сочную текучую ноту, мрачную и вибрирующую, как голос ветра в дубовых ветвях.

Лампы одна за другой потухли, и в лунном свете Александр видел лишь поблескивавшую в полумраке чешую рептилий, а потом все исчезло. Он глубоко вздохнул и вытер со лба холодный пот, а когда чуть погодя снова взглянул на маленькое заброшенное святилище, то поляна была совершенно пустой и безмолвной, как будто здесь ничего не происходило.

Тут он почувствовал прикосновение к плечу и стремительно повернулся, схватившись за меч.

– Это я, сын, – сказала Олимпиада, удивленно глядя на него. – Я проснулась и увидела, что тебя нет. Что ты тут делаешь?

Александр протянул к ней руку, словно не веря своим глазам.

– Но что ты тут делал? – снова спросила царица.

Александр покачал головой, словно стряхивая сон или кошмар, и встретил глаза матери, еще более глубокие и черные, чем ночь.

– Ничего, – ответил он. – Вернемся назад.

На следующий день они встали, когда вода родника засверкала на солнце, и молча пустились в путь на запад. Как будто оба не решались заговорить.

И вдруг Александр обернулся к матери.

– О тебе рассказывают странные вещи, – сказал он.

– Какие? – не поворачиваясь, спросила Олимпиада.

– Говорят… Говорят, что ты участвуешь в тайных обрядах и ночных оргиях Диониса, что ты владеешь колдовством.

– И ты веришь?

– Не знаю.

Олимпиада не ответила, и долго они молча ехали шагом.

– Я видел тебя прошлой ночью, – снова нарушил молчание Александр.

– Что ты видел?

– Я видел, как ты звуком своей флейты созвала оргию и вызвала из-под земли змей.

Олимпиада обернулась и метнула на сына холодный взгляд, в ее глазах блеснул свет, как у появившейся прошлой ночью змеи.

– Ты воплотил мои сны и последовал за моим духом сквозь лес: бестелесный образ, как тень мертвых. Поскольку ты – часть меня и обладаешь божественной силой.

– Это был не сон, – прервал ее Александр. – Я уверен, что видел все это наяву.

– Бывают места и времена, в которых сон и реальность путаются; бывают люди, способные пересекать пределы реальности и уходить в края, населенные тайной. Когда-нибудь ты покинешь меня, и мне придется уйти из моего тела и улететь в ночь, чтобы видеть тебя, слышать твой голос, твое дыхание; чтобы быть рядом с тобой, когда я буду нужна тебе.

Оба не проронили больше ни слова, пока солнце не поднялось высоко в небо. На Беройской дороге их встретил Гефестион. Александр спешился и побежал ему навстречу.

– Как тебе удалось нас найти? – спросил он.

– Твой Буцефал оставляет следы, как дикий бык. Это было нетрудно.

– Что нового?

– Ничего особенно нового сказать не могу. Я отбыл вскоре после вас. Но, наверное, царь так напился, что не стоял на ногах. Думаю, его помыли и уложили спать.

– Думаешь, он вышлет за нами погоню?

– Зачем?

– Он хотел убить меня.

– Он просто напился. А как только проснется, сразу спросит: «Где Александр?»

– Не знаю. Мы много наговорили друг другу. Это трудно забыть обоим. И даже если отец захочет забыть это, всегда найдется кто-нибудь, чтобы тут же напомнить.

– Все может быть.

– Ты сказал Евмену про собаку?

– Первым же делом.

– Бедный Перитас. Ему будет плохо без меня: он подумает, что я его бросил.

– Не только ему будет без тебя плохо, Александр. Я бы тоже не вынес твоего отсутствия – потому и решил отправиться за тобой.

Они пришпорили коней и догнали Олимпиаду.

– Приветствую мою царицу, – сказал Гефестион.

– Здравствуй, мой мальчик, – ответила Олимпиада.

И они вместе продолжили путь.

– Где Александр?

Филипп только что вылез из ванны, и женщины растирали ему плечи и спину льняным полотенцем.

Подошел адъютант:

– Его нет, государь.

– Вижу, что нет. Надо позвать.

– Я хотел сказать, что он уехал.

– Уехал? Куда?

– Никто не знает, государь.

– А! – крикнул Филипп, швырнув на пол простыню, и, голый, начал широкими шагами расхаживать по комнате. – Я хочу, чтобы он сейчас же попросил у меня прощения за свои слова! Он выставил меня посмешищем перед гостями и женой. Разыщите его и немедленно приведите ко мне! Я разобью ему морду в кровь, я изобью его до…

Адъютант побледнел и стоял, ничего не говоря.

– Ты слушаешь меня, ради Зевса?

– Я слушаю тебя, государь, но Александр отбыл вскоре после того, как вышел из пиршественного зала, а ты был слишком… слишком не расположен принимать меры в отношении…

– Ты хочешь сказать, что я слишком напился, чтобы отдавать приказы? – заорал ему в лицо Филипп.

– В действительности, государь, ты не приказывал, и…

– Позовите царицу! Быстро!

– Которую, государь? – спросил адъютант в еще большем смущении.

– Которую, несчастный? На что мне эта девчонка? Позови мне царицу, быстро!

– Царица Олимпиада отбыла вместе с Александром, государь.

Ругань монарха была слышна даже в караульном помещении в глубине двора. Чуть погодя по лестнице сбежал царский адъютант, раздавая приказы всем, кто попадался на пути. Попавшиеся вскакивали на коней и в полный карьер отбывали во всех направлениях.

В этот день одна за другой прибывали иностранные делегации, и Филиппу пришлось принимать их, приветствовать и благодарить за роскошные свадебные подарки. Эти обязанности заняли все утро и день.

К вечеру царь устал как собака и пребывал в отвратительном настроении. И дело было не только в неделе праздников и пиршеств, но и в чувстве одиночества – впервые оно навалилось на него так тяжко.

Он отправил Эвридику спать, а сам поднялся на крышу и в свете луны долго ходил туда-сюда по обширной террасе. Вдруг в западном крыле дворца послышался настойчивый лай, а потом нескончаемый захлебывающийся вой.

Перитас понял, что Александра нет, и выражал луне свое отчаяние.

Глава 30

Через неделю трое беглецов добрались до Эпира и явились к царю Александру.

Молодой монарх уже знал обо всем случившемся, так как его осведомители пользовались эффективной системой срочной передачи сообщений и им не приходилось пробираться окольными путями.

Царь лично вышел встретить гостей, долго и тепло обнимал старшую сестру и племянника, а под конец и Гефестиона, с которым успел довольно хорошо познакомиться, когда гостил при дворе Филиппа в Пелле.

В этот вечер они спали в охотничьем домике, а через пару дней утром с почетным эскортом отправились в царскую резиденцию в Бутроте. Приморский город был мифическим сердцем маленького царства Эпир. Согласно легенде, там родился Пирр, сын Ахилла, приведший с собой в рабство вдову Гектора Андромаху и троянского прорицателя Гелена. Пирр сделал Андромаху своей наложницей, а потом передал ее Гелену. Как от первого, так и от второго союза родились дети, которые поженились между собой и дали начало царской династии.

Таким образом, со стороны матери Александр Македонский происходил как от величайшего из греческих героев, так и от рода Приама, правившего в Азии. Об этом пели поэты, развлекавшие за ужином царя и его гостей, спокойно проживших у него несколько дней. Но эпирский царь не питал иллюзий: он прекрасно понимал, что скоро следует ждать новых визитов.

Первый последовал однажды утром, на рассвете, когда царь только что встал с постели. Это был всадник из личной охраны Филиппа, с ног до головы покрытый грязью: в последнее время в горах непрерывно шел дождь.

– Царь гневается, – сообщил он, даже не приняв ванну. – Он ожидал, что на следующий день Александр явится с извинениями за оскорбительные слова, которые он произнес перед всеми гостями и царской супругой.

– Мой племянник утверждает, что царь бросился на него с мечом в руке и что Аттал назвал царевича незаконнорожденным. Филипп должен понять, что его сын, в жилах которого течет та же кровь, обладает той же гордостью, тем же достоинством и очень схожим характером.

– Царю не нужны объяснения; он желает, чтобы Александр немедленно явился в Пеллу молить о прощении.

– Насколько я его знаю, он не сделает этого.

– Тогда он должен подумать о последствиях.

Александр спал чутко и услышал стук копыт по булыжной мостовой у караульного помещения. Он вскочил, накинул плащ и услышал слова прибывшего от отца посланника, хотя не видел его самого.

– Какие последствия? – спросил молодой монарх.

– Его друзья, за исключением Евмена, который служит царю секретарем, и Филоты, сына генерала Пармениона, будут отправлены в ссылку как изменники и заговорщики.

– Я поговорю с моим племянником и сообщу тебе ответ.

– Я подожду твоего возвращения, чтобы тут же отправиться обратно.

– Но разве ты не хочешь умыться и поесть? В этом доме гостей всегда принимают с радушием и честью.

– Не могу. И так уже плохая погода задержала меня в пути, – объяснил македонский посланник.

Царь вышел из зала для приемов и в коридоре столкнулся с племянником:

– Слышал?

Александр кивнул.

– Что думаешь делать?

– Я не паду к ногам отца. Аттал меня публично оскорбил, и царю следовало вмешаться, чтобы защитить мое достоинство. Он же вместо этого бросился на меня с мечом.

– Но твои друзья дорого заплатят за это.

– Знаю, и меня это очень мучает. Но у меня нет выбора.

– Это твой окончательный ответ?

– Да.

Царь обнял его:

– Я на твоем месте сделал бы то же самое. Пойду сообщу посланцу Филиппа о твоем ответе.

– Нет, погоди. Я сделаю это лично.

Укутавшись в плащ, Александр вошел, как был, босой, в зал для приемов. Посланник сначала онемел от удивления, потом почтительно склонил голову:

– Да хранят тебя боги, Александр.

– И тебя тоже, добрый друг. Вот ответ царю, моему отцу. Скажи ему, что Александр не может просить прощения, не получив извинений от Аттала и заверений от царя, что царице Олимпиаде больше не придется испытывать унижений подобного рода и что ее ранг македонской царицы будет должным образом подтвержден.

– Это все?

– Все.

Посланник поклонился и направился к выходу.

– Скажи ему еще… Скажи еще, что…

– Что?

– Что желаю ему доброго здоровья.

– Я передам.

Вскоре послышалось конское ржание и торопливый топот копыт, который быстро затих вдали.

– Даже не поел и не отдохнул, – послышался за спиной Александра голос царя. – Похоже, Филиппу не терпится услышать твой ответ. Идем, я велел подать завтрак.

Они вышли в небольшое помещение в царских палатах, где были накрыты два стола и стояли два кресла. На столах лежали свежий хлеб, нарезанная кусками скумбрия и рыба-меч на вертеле.

– Я поставил тебя в трудное положение, – сказал Александр. – Ведь это мой отец возвел тебя на трон.

– Да, правда. Но за это время я повзрослел: я уже не тот юноша, каким был прежде. Я прикрываю тыл Филиппа в этой области, и уверяю тебя, это не простая задача. Среди самих иллирийцев неспокойно, побережье опустошают пираты, а на суше доносят о движении других племен, которые с севера спускаются к Истру. Твой отец нуждается во мне. Кроме того, я должен охранять достоинство моей сестры Олимпиады.

Александр поел рыбы и отхлебнул легкого пенящегося вина, прибывшего с Ионических островов. Продолжая жевать корку хлеба, он подошел к выходящему на море окну и спросил:

– Где Итака?

Царь указал на юг:

– Остров Одиссея вон там, примерно день пути по морю. А прямо перед нами – Керкира, остров феаков, где герой гостил в царстве Алкиноя.

– Ее не видно?

– Итаку? Нет. Да там и смотреть нечего. Одни козы да свиньи.

– Возможно, но все равно я бы хотел туда съездить. Хорошо бы прибыть туда вечером, когда море меняет цвет, когда вода и берег темнеют, и испытать то же, что чувствовал Одиссей, вернувшись туда через много лет. Я бы мог… Я уверен, что смог бы пережить те же чувства.

– Если хочешь, я отвезу тебя. Как я уже сказал, это недалеко.

Александр как будто пропустил предложение мимо ушей и перевел взгляд на запад, где из-за гор поднималось солнце, начиная окрашивать розовым края керкирских вершин.

– Там, за горами, и еще дальше за морем – Италия, верно?

Царь словно мгновенно просветлел лицом:

– Да, Александр, там Италия и Великая Эллада. Города, основанные греками, невероятно богаты и могущественны: Тарент, Локры, Кротон, Фурии, Регий и многие, многие другие. Там простираются безграничные леса и бродят огромные стада зверей. Пшеничные поля, которые не охватить взглядом. Горы, чьи вершины покрыты снегом круглый год и которые вдруг извергают огонь и заставляют трястись землю. А еще дальше, за Италией, лежит Сицилия, самая цветущая и прекрасная земля из всех известных. Там стоят могучие Сиракузы и Акрагант, Гела и Селинунт. А еще дальше лежит Сардиния, а еще дальше – Испания, богатейшая страна мира, где неистощимые серебряные рудники, и железные, и оловянные.

– Сегодня ночью мне приснился сон, – сказал Александр.

– Какой сон?

– Мы были вместе, я и ты, верхом, на вершине горы Имар, самой высокой в твоем царстве. Я сидел на Буцефале, а ты на Керавне, своем боевом скакуне, и на нас обоих лился свет, потому что одно солнце заходило в море на западе, а другое в то же время восходило на востоке. Два солнца, понимаешь? Волнующее зрелище. А потом мы распрощались, потому что ты хотел попасть туда, где солнце заходило, а я – где восходило. Разве не чудесно? Александр – к восходящему солнцу и Александр – к заходящему! И прежде чем попрощаться, прежде чем погнать своих коней к огненным шарам, мы дали друг другу торжественный обет: что никогда не встретимся, не завершив нашего похода, и местом нашей встречи будет…

– Какое? – спросил царь, не сводя с него глаз.

Александр не ответил, но его взгляд заволокла неспокойная мимолетная тень.

– Какое место? – настаивал царь. – В каком месте мы должны были встретиться?

– Этого я не запомнил.

Глава 31

Александр отдавал себе отчет, что скоро его присутствие в Бутроте станет невыносимым, как для него самого, так и для Александра Эпирского, который продолжал получать настойчивые требования Филиппа выслать его сына в Пеллу, чтобы тот искупил вину, перед всем двором попросив у него прощения.

Молодой царевич уже принял решение уехать.

– Но куда? – спросил его царь.

– На север, где он не найдет меня.

– Ты не сможешь там жить. В тех землях господствуют дикие полукочевые племена, постоянно воюющие между собой. К тому же начинается зима. Там заснеженные горы – ты никогда не попадал в снега? Это самый страшный враг.

– Я не боюсь.

– Это я знаю.

– И потому уйду. Не тревожься за меня.

– Я не отпущу тебя, если ты не скажешь мне свой маршрут. Если ты мне понадобишься, я должен знать, где искать тебя.

– Я сверился с твоими картами. Поеду к озеру Лихнитис, на его западный берег, а оттуда по долине Дрилона вглубь материка.

– Когда хочешь отбыть?

– Завтра. Гефестион поедет со мной.

– Нет. Я отпущу вас не раньше чем через два дня. Я должен приготовить вам все к дороге. И дам вьючного коня для поклажи. Когда продукты закончатся, можете продать коня и продолжить путь.

– Спасибо тебе, – сказал Александр.

– Я дам тебе также письма для иллирийских вождей в Хелидонии и Дардании. Они могут пригодиться. У меня есть друзья в тех краях.

– Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить тебе за все.

– Не стоит говорить об этом. И не падай духом.

В тот же день царь спешно написал письмо и с самым быстрым из своих гонцов отправил его Каллисфену в Пеллу.

В день отъезда Александр пошел попрощаться с матерью, и она обняла его, плача горючими слезами и от всей души проклиная Филиппа.

– Не кляни его, мама, – попросил ее Александр. Ему было грустно.

– Почему? – крикнула Олимпиада. – Почему? Он унизил меня, ранил, вынудил нас отправиться в изгнание. А теперь тебе приходится бросить меня и бежать еще дальше, чтобы среди зимы скитаться в чужих краях. Желаю ему самой лютой смерти! Пусть испытает все те муки, которые навлек на меня!

Александр посмотрел на нее, и у него сжалось сердце. Его напугала эта ненависть матери, своей силой напоминавшая злобу героинь трагедий, столько раз виденных им на сцене: Клитемнестры, хватающей секиру, чтобы зарубить Агамемнона, или Медеи, убивающей собственных детей, чтобы больнее отомстить своему неверному мужу Язону.

В этот момент ему вспомнилась другая страшная история, которую в Пелле кто-то рассказывал ему про царицу: будто во время церемонии посвящения в культ Орфея Олимпиаду кормили человеческим мясом. Он видел в ее огромных, наполненных тьмой глазах такой отчаянный гнев, что поверил: эта женщина способна на все.

– Не кляни его, мама, – повторил он. – Возможно, это даже правильно, что я испытаю одиночество и изгнание, холод и голод. Это урок, которого не хватало среди тех, что хотел мне преподать отец. Возможно, теперь он хочет научить меня и этому. Возможно, этот последний урок никто, кроме него, не мог бы мне дать.

Александр с трудом освободился из ее объятий, вскочил на Буцефала и сильно ударил его пятками.

Жеребец заржал, взмахнув в воздухе передними копытами, и бросился в галоп, храпя раздутыми ноздрями. Гефестион поднял руку в прощальном жесте и тоже пришпорил своего коня, держа в поводу вьючную лошадь.

Полными слез глазами Олимпиада смотрела им вслед, пока всадники не исчезли из виду, направляясь на север.

Письмо эпирского царя достигло Каллисфена через несколько дней. Племянник Аристотеля с нетерпением распечатал его и быстро прочел:

Александр, царь молоссов – Каллисфену

Здравствуй!

Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии. Жизнь моего племянника Александра протекает в Эпире безмятежно, вдали от военной жизни и ежедневных забот правительства. Дни он проводит, читая трагических поэтов, особенно Еврипида и, разумеется, Гомера в той редакции, что подарил ему в шкатулке его учитель и твой дядя Аристотель. Или же он декламирует их, аккомпанируя себе на цитре.

Иногда он выезжает на охоту…

Чем дальше Каллисфен читал послание, тем больше удивлялся его банальности и полной неуместности. Эпирский монарх не сообщал ничего важного или личного, он прислал совершенно пустое письмо. Но зачем?

Разочарованный, Каллисфен положил папирус на стол и стал расхаживать взад-вперед по комнате, стараясь понять, что может означать это письмо, когда вдруг, бросив взгляд на лист, увидел на внешних краях зарубки – едва заметные царапины. Посмотрев внимательнее, он понял, что они аккуратно сделаны ножницами.

Каллисфен хлопнул себя по лбу:

– Как же я сразу не сообразил! Ведь это же шифр пересекающихся многоугольников.

Он знал один шифр, о котором рассказывал ему Аристотель, и сам научил этой хитрости эпирского царя, думая, что это может когда-нибудь пригодиться.

Каллисфен взял линейку и начал соединять все зарубки согласно определенному правилу, а потом отметил все точки пересечения. К каждой стороне внутреннего многоугольника он построил перпендикуляры и получил другие пересечения.

На каждое пересечение пришлось по слову, и Каллисфен переписал их одно за другим в заданной последовательности. Простой и гениальный способ для отправки тайных сообщений.

Закончив, он немедленно сжег письмо и побежал к Евмену. Каллисфен нашел грека, когда тот, зарывшись в свои карточки, рассчитывал налоги и прикидывал расходы, необходимые для обеспечения дополнительных четырех батальонов фаланги.

– Мне нужны кое-какие сведения, – сказал Каллисфен и стал шептать ему что-то на ухо.

– Они уже три дня как отбыли, – ответил Евмен, отрываясь от своих карточек.

– Да, но куда они отправились?

– Не знаю.

– Прекрасно знаешь.

– Кому нужны эти сведения?

– Мне.

– Тогда не знаю.

Каллисфен подошел к нему и еще что-то шепнул на ухо, потом добавил:

– Можешь послать ему сообщение?

– Сколько времени дашь мне на это?

– Не больше двух дней.

– Это невозможно.

– Тогда я сам это сделаю.

Евмен покачал головой:

– Дай сюда. Что ты хочешь сделать?

Александр и Гефестион взобрались на Аргиринскую горную гряду, вершины которой уже запорошило снегом, а потом спустились в долину реки Аой, что золотой лентой горела на дне ярко-зеленой впадины. Лесистые склоны гор с приближением осени начали менять цвет. По небу плыли длинные вереницы журавлей, с жалобной песней покидавших свои гнезда и улетавших далеко-далеко, к самой стране пигмеев.

Два дня Александр и Гефестион спускались по долине реки Аой, что текла на север, а потом перебрались через Апс и направились вверх по его течению. Оставив позади земли, подвластные Александру Эпирскому, они углубились в Иллирию.

Здешнее население ютилось в маленьких деревушках, за стенами из сложенных без раствора камней, кормясь скотоводством, а порой и разбоем. Но Александр и Гефестион в варварских штанах и плащах из греческой шерсти – жутких с виду, но хорошо защищавших от дождя – очень напоминали своих, и на них не обращали здесь никакого внимания.

Когда двое всадников начали подниматься к внутренним грядам, пошел снег, и заметно похолодало. Кони, выпуская из ноздрей облака пара, еле брели по обледенелой дороге, так что Александру и Гефестиону приходилось спешиваться, по мере сил помогая животным перебираться по обрывистым склонам.

Иногда, взойдя на какой-нибудь перевал, юноши останавливались и оглядывались назад, на равнину, чистота которой нарушалась лишь их только что оставленными следами.

На ночь им приходилось искать убежища, где можно развести костер, чтобы высушить промокший хлеб и немного отдохнуть на расстеленных плащах. И часто, прежде чем уснуть, они долго смотрели на полыхающий огонь и большие чистые кружащиеся снежинки или завороженно слушали волчий вой, эхом отдававшийся в безлюдных долинах.

Они были еще очень молоды и помнили о недавнем отрочестве, и в эти моменты их охватывало чувство глубокой тоски. Порой они натягивали на плечи плащи и крепко обнимались в темноте; и в этих безграничных просторах пустыни им вспоминались их детские тела и те ночи, когда они маленькими перебирались друг к другу в постель, напуганные кошмарами или воем кричавшего под пытками осужденного.

И леденящий мрак, и безнадежное будущее заставляли их искать тепла друг у друга, искать забвения в своей хрупкой и одновременно могучей наготе, в своем гордом и отчаянном уединении.

Ледяной, мертвенно-бледный рассвет возвращал их к реальности, и жестокий голод толкал на поиски пищи.

Увидев в снегу следы зверей, они останавливались поставить капкан на скудную добычу: кролика или горную куропатку, которых пожирали прямо сырыми, выпив кровь. Иной раз приходилось уходить ни с чем, голодными и окоченевшими от пронизывающего холода. И их кони тоже подвергались лишениям, питаясь лишь сухой травой, которую добывали из-под снега копытами.

В конце концов после долгих дней сурового похода, изнуренные холодом и голодом, они увидели в бледном свете зимнего неба блеск – это была замерзшая поверхность озера Лихнитис. Беглецы шагом пустились к его южному берегу, надеясь до наступления темноты добраться до деревни с тем же названием и, возможно, переночевать в тепле у огня.

– Видишь на горизонте этот дым? – спросил друга Александр. – Наверняка внизу должна быть деревня. Там коням дадут сена, а нас накормят и позволят растянуться на соломе.

– Это слишком здорово, чтобы мечтать, – ответил Гефестион. – Ты в самом деле думаешь, что возможны такие чудеса?

– О да! А возможно, нам дадут и женщин. Как-то раз я слышал от отца, что варвары на материке предлагают их путникам в знак гостеприимства.

Снова повалил снег, и кони с трудом шли, проваливаясь на каждом шагу; ледяной ветер до костей пронизывал поношенную одежду. Вдруг Гефестион натянул поводья:

– О боги! Смотри!

Александр откинул капюшон и всмотрелся в метель – путь преграждал отряд из нескольких человек; они неподвижно сидели на конях, в заснеженных капюшонах и с дротиками в руках.

– Думаешь, они поджидают нас? – спросил царевич, хватаясь за меч.

– Полагаю, да. Но мы это скоро узнаем, – ответил Гефестион, в свою очередь хватаясь за меч и пришпоривая коня.

– Боюсь, придется пробиваться, – заметил Александр.

– И я боюсь того же, – вполголоса ответил Гефестион.

– Что-то не хочется отказываться от горячей пищи, постели и разведенного огня. Да и от красивой девушки тоже. А тебе?

– Пожалуй.

– По моей команде?

– Хорошо.

Но пока они готовились броситься в атаку, тишину долины нарушил крик:

– Турма Александра приветствует своего командира!

– Птолемей!

– Я!

– Пердикка!

– Я!

– Леоннат!

– Я!

– Кратер!

– Я!

– Лисимах!

– Я!

– Селевк!

– Я!

Последнее эхо затихло над замерзшим озером, и Александр со слезами на глазах уставился на шестерых всадников, застывших под снегопадом, потом обернулся к Гефестиону и, не веря, покачал головой:

– Великий Зевс! Это наши ребята!

Глава 32

Через три месяца после свадьбы Эвридика родила девочку, которую нарекли Европой, и вскоре снова забеременела. Филипп не мог надолго отдаться радостям отцовства как из-за назревающих политических событий, так и из-за своего непостоянства. Да и со здоровьем возникли проблемы: он так толком и не залечил раненный в бою левый глаз и теперь совсем им не видел.

В эту зиму царю нанес визит его осведомитель Евмолп из города Солы, пересекший море в ужасную погоду, поскольку известия не терпели отлагательств. Привыкший к мягкому климату, здесь он посинел от холода, и царь усадил его поближе к огню и велел слугам подать гостю вина покрепче и послаще, чтобы тот легче ворочал окоченевшим языком.

– Ну, какие известия ты мне привез, друг мой?

– Богиня Тихэ на твоей стороне, царь. Послушай, что случилось при персидском дворе: как ты и представлял, новый монарх Арзес очень скоро понял, кто во дворце истинный хозяин, и, не в силах терпеть этого, попытался отравить Багоя.

– Того кастрата?

– Его самого. Но Багой ожидал подобного: он раскрыл заговор и принял собственные меры. Он подсыпал царю яда первым. После чего перерезал всех его сыновей.

– Великие боги! Этот мерин ядовитее скорпиона.

– Воистину так. Однако в результате прямая наследственная линия оказалась прервана. Одних убил Артаксеркс Третий, других Багой, и не осталось ни одного прямого наследника.

– И что же теперь?

– И вот Багой выудил кого-то из побочной ветви и посадил его на трон под именем Дария Третьего.

– Кто же такой этот Дарий Третий?

– Его дедом был Остан, брат Артаксеркса Второго. Ему сорок пять лет, и он любит как женщин, так и мальчиков.

– Ну, эта подробность имеет лишь относительную ценность, – заметил Филипп. – Нет ли у тебя более интересных сведений?

– До того как его сделали царем, он был сатрапом Армении.

– Провинция не из легких. Должно быть, упрямый тип.

– Лучше сказать: грубый. Кажется, он собственноручно убил на поединке одного мятежника из племени кадузов.

Филипп провел рукой по бороде.

– Похоже, этот скопец нашел орешек себе по зубам.

– Да, – кивнул Евмолп. – Похоже, Дарий намеревается взять под полный контроль Проливы и вновь установить свое прямое правление во всех греческих городах Малой Азии. Даже ходят слухи, что он хочет формально подчинить себе македонскую корону, но меня это не очень заботит. Как противник Дарий, несомненно, тебе не чета: едва заслышав твой рык, он спрячется под кровать.

– Это мы увидим, – заметил Филипп.

– Тебе нужно что-нибудь еще, государь?

– Ты хорошо поработал, но теперь будет труднее. Ступай к Евмену и получи награду. Возьми денег еще, если понадобится заплатить осведомителям. Ничто из происходящего при дворе Дария не должно от нас ускользнуть.

Евмолп с благодарностями удалился, не чая часа, когда снова окажется в тепле своего приморского города.

Через несколько дней монарх собрал в царской оружейной палате военный совет. Явились Парменион, Антипатр, Клит Черный и царский тесть Аттал.

– Ни одно слово из того, что я вам скажу, не должно выйти за пределы этих стен, – начал Филипп. – Царь персов Арзес убит, и вместо него на трон возведен его родственник, названный Дарием Третьим; кажется, этот человек не лишен достоинств, но ему придется потратить немало времени, чтобы укрепить свою власть. И стало быть, пришло время действовать: Аттал и Парменион во главе пятнадцатитысячного войска как можно скорее отправляются в Азию, занимают восточный берег нашего моря и от моего имени провозглашают освобождение греческих городов от персидского господства. Тем временем я завершаю вербовку солдат, чтобы присоединиться к вам и начать вторжение.

Остальное время совет посвятил разбору деталей и решению вопросов по обеспечению тыла, а также политических и военных аспектов операции. Но больше всего поразил присутствующих тот усталый тон, которым говорил царь, отсутствие энтузиазма и пыла, к которым все привыкли. И Парменион, прежде чем уйти, подошел к нему:

– Что-то не так, государь? Может быть, ты не совсем здоров?

Провожая своего стратега к выходу, Филипп положил руку ему на плечо:

– Нет, старина, нет. Все хорошо.

Филипп лгал: отсутствие Александра, которому в первый момент он не придал большого значения, с каждым днем все более угнетало его. Пока юноша оставался в Эпире с матерью и дядей, Филипп заботился лишь о том, чтобы вернуть его и заставить публично проявить покорность, но отказ сына, а затем и его бегство на север вызвали в царе бешенство, сменившееся тревогой и унынием.

Если кто-то пытался выступить в роли посредника между царем и его сыном, Филипп приходил в ярость, вспоминая нанесенное ему оскорбление; если никто не говорил с ним об этом, он мучился отсутствием известий. Македонский царь повсюду напускал своих шпионов; он посылал гонцов к вождям северных племен, чтобы те непрерывно сообщали о передвижениях Александра и Гефестиона. Ему удалось узнать, что отряд сына увеличился на шесть воинов, прибывших из Фессалии, Акарнании и Афамании, и было нетрудно догадаться, кто эти шестеро.

Турма Александра была почти полностью укомплектована заново, и не проходило дня, чтобы Филипп не порекомендовал Пармениону не спускать глаз со своего сына, чтобы и тот не отправился в эту банду горемык, бесцельно блуждающую в иллирийских снегах. Филипп с подозрением поглядывал даже на Евмена, словно ожидая, что он тоже с минуты на минуту бросит свои таблички, предпочтя им опасные приключения.

Порой Филипп в полном одиночестве переезжал в древнюю столицу Эги. Там он часами стоял, глядя на чистейшие снежинки, на погруженные в тишину леса голубые ели, на маленькую долину, откуда произошла его династия, и думал об Александре и его друзьях, скитающихся где-то по заледенелым северным краям.

Он будто воочию видел, как они ковыляют в метелях на своих вязнущих по брюхо в снегу конях, под ветром, треплющим их изодранные плащи, покрытые коркой льда. Он переводил взгляд на огромный каменный очаг, на крепкие дубовые поленья, пышущие жаром в древних стенах тронного зала, и представлял себе этих юношей, наваливающих гнилой валежник в случайном приюте, усталых, изможденных, не спящих всю ночь, опираясь на копье, когда волчий вой раздается слишком близко.

Стали приходить еще более тревожные сообщения. Александру и его спутникам не только удалось ценой тяжелейших лишений перенести зиму – их приняли как союзников некоторые племенные вожди, жившие вблизи македонских границ. Изгнанники порой принимали участие в междоусобных распрях диких племен, выслуживая на поле брани договор о дружбе с ними, а иногда даже подчиняли себе мелких вождей. Рано или поздно это начнет представлять собой угрозу македонскому престолу.

Нечто в этом юноше неодолимо очаровывало всех, кто общался с ним: мужчин, женщин и даже животных. Как объяснить тот факт, что Александру с первой же попытки удалось вскочить на того демона, позже названного Буцефалом, и приручить его, как ягненка?

А как объяснить, что Перитас, зверь, способный одним движением челюстей перегрызть кабанью берцовую кость, томился без еды, часами пролеживая на дороге, по которой скрылся его хозяин?

А Лептина, эта девчонка, вытащенная из кошмара Пангея, – она каждый день приготавливала Александру ванну и стелила постель, словно он должен с минуты на минуту приехать. И ни с кем не разговаривала.

Филиппа также начали тревожить отношения с Эпирским царством, подрываемые Олимпиадой. Она все еще оставалась там, рядом с молодым монархом, ее братом. Злоба могла толкнуть царицу на все, лишь бы насолить мужу, расстроить его планы, как политические, так и семейные. Эпирский царь Александр оставался Филиппу другом, но определенно он искренне переживал за своего племянника, изгнанного и скитающегося в землях варваров. Требовалось привязать его к трону в Пелле более крепкими обязательствами и отрезать царицу с ее вредоносным влиянием. Это было единственным решением, а времени для его исполнения почти не оставалось.

Однажды Филипп послал за своей дочерью Клеопатрой – последней представительницей его первой семьи.

Царевна была во всем блеске своих восемнадцати лет, с огромными зелеными глазами, длинными, отливающими медью волосами и телом олимпийской богини. И не было ни одного знатного македонянина, кто не мечтал бы получить ее в жены.

– Пришло время выдать тебя замуж, доченька, – сказал царь.

Клеопатра повесила голову:

– Наверное, ты уже выбрал мне мужа.

– Да, – подтвердил Филипп. – Это будет Александр Эпирский, брат твоей матери.

Девушка ничего не сказала, но было видно, что она не так уж огорчена решением отца. Ее дядя молод, красив и доблестен, его уважают подданные, а характером он напоминает ее брата Александра.

– Ты ничего не скажешь? – спросил царь. – Может быть, ты ожидала кого-нибудь другого?

– Нет, отец мой. Я прекрасно знаю, что должна следовать твоему выбору, и потому никогда не думала ни о ком, чтобы не перечить тебе. Лишь одно я хотела бы спросить у тебя.

– Говори, дочь моя.

– Мой брат Александр будет приглашен на свадьбу?

Филипп резко отвернулся, словно от удара.

– Твой брат больше для меня не существует, – проговорил он ледяным тоном.

Клеопатра разразилась слезами:

– Но почему, отец? Почему?

– Ты сама знаешь почему. Ты была там. Ты видела, как он унизил меня на глазах у представителей всех греческих городов, перед моими стратегами и вельможами.

– Отец, он же…

– Не смей защищать его! – закричал царь. – Я послал его учиться к Аристотелю, я пригласил Лисиппа изваять его образ, я отчеканил монету с его изображением. Ты понимаешь, что это значит? Нет, дочь моя, оскорбление и неблагодарность были слишком велики, слишком велики…

Клеопатра рыдала, закрыв лицо руками, и Филипп хотел было подойти к ней, но, не желая еще больше расстраиваться, остался на месте.

– Отец… – снова попыталась заговорить девушка.

– Не защищай его, сказано тебе!

– А я буду! Я тоже была там в тот день и видела, как моя мать побледнела, глядя на тебя, когда ты, пьяный, положил руки на грудь своей молодой жене и гладил ее живот. И Александр видел это, а он любит свою мать. Может быть, он должен вышвырнуть ее из своей жизни, как ты?

Филипп в ярости воздел руки к небу.

– Это все Олимпиада! Это она настроила тебя против меня! Что, не так? – взревел он, побагровев от гнева. – Вы все против меня, все!

Клеопатра упала к его ногам и обняла колени:

– Это неправда, отец, неправда, мы лишь хотим, чтобы ты опомнился. Конечно, Александр был опрометчив. – (При этих словах Филипп как будто немного успокоился.) – Но как ты не понимаешь? Даже не пытаешься понять! Как бы ты поступил на его месте? Если бы кто-то публично назвал тебя незаконнорожденным? Ты бы не вступился за честь своей матери? Не этому ли ты всегда учил своего сына? А теперь, когда он стал похож на тебя, когда повел себя так, как ты хотел от него, ты от него отказываешься. Ты хотел Ахилла! – продолжала Клеопатра, подняв мокрое от слез лицо. – Ты хотел Ахилла и получил его. Гнев Александра – это гнев Ахилла, отец!

– Если его гнев – гнев Ахилла, то мой – гнев Зевса!

– Но он тебя любит, любит и страдает, я знаю, – вновь зарыдала Клеопатра, заставив отца попятиться.

Филипп, сжав губы, молча посмотрел на нее и повернулся, чтобы уйти.

– Готовься, – сказал он из дверей. – Свадьба состоится через шесть месяцев.

И вышел.

Евмен видел, как царь с мрачным лицом вошел к себе, но сделал вид, будто ничего не замечает, и проследовал мимо с охапкой свитков.

Но потом, когда дверь закрылась, вернулся и приложил к ней ухо. Царь плакал.

Глава 33

Евмен тихо удалился и направился в свою комнату, расположенную в глубине царского архива. Там он уселся за стол, подперев голову руками, и долго в задумчивости сидел так. А потом принял решение.

Он изъял из архива один кошель, оправил плащ на плечах, провел рукой по волосам и, снова выйдя в коридор, приблизился к кабинету царя.

Набрав в грудь воздуха, Евмен постучал.

– Кто там?

– Евмен.

– Входи.

Секретарь закрыл за собой дверь. Филипп не поднял головы, как будто изучая лежащий перед ним документ.

– Государь, поступило одно предложение на брак.

Царь рывком поднял голову. На лице его был шрам, а уцелевший глаз покраснел от усталости, гнева и слез.

– Какое именно? – спросил Филипп.

– Персидский сатрап, а также царь Карии Пиксодар предлагает руку своей дочери для царевича из твоего царского дома.

– Он прислал это не в добрый час. Я не веду переговоров с персами.

– Государь, я полагаю, что можно договориться. Пиксодар не совсем перс, он от имени Великого Царя правит прибрежной провинцией в Малой Азии и контролирует Галикарнасскую крепость. Если ты готовишься форсировать Проливы, то можешь сделать важный стратегический выбор. Особенно сейчас, когда персидский трон еще не в надежных руках.

– Возможно, ты не так уж не прав. Мое войско отправляется через несколько дней.

– Есть еще один резон.

– Ты бы кого выбрал?

– Ну, я думал…

– Арридей. Вот кого мы на ней женим. Мой сын Арридей – полудурок, он не сможет натворить больших бед. А если на ложе он ее не удовлетворит, я сам позабочусь о женушке. Как она?

Евмен вытащил из кошеля и положил на стол маленький портретик – определенно работу греческого художника – и показал его Филиппу.

– Кажется, очень мила, но не следует доверяться портрету: когда видишь их живьем, иногда случаются такие сюрпризы…

– Так что мне делать?

– Напиши, что я тронут и польщен его просьбой и что выбрал для девушки доблестного царевича Арридея, молодого, храброго в битве, человека высоких чувств и обладающего всеми прочими достоинствами. Потом принеси мне письмо на подпись.

– Хорошее решение, государь. Я все исполню немедленно. – Он направился к двери, но остановился, как будто вспомнил что-то важное. – Можно задать тебе один вопрос, мой государь?

Филипп с подозрением посмотрел на него:

– О чем это?

– Кто будет командовать войском, которое ты отправляешь в Азию?

– Аттал и Парменион.

– Прекрасно. Парменион – великий воин, а Аттал…

Филипп недоверчиво уставился на него.

– Я хочу сказать, что удаление Аттала могло бы послужить…

– Еще одно слово, и я вырву тебе язык.

Однако Евмен продолжил:

– Пора вызвать твоего сына, государь. По многим здравым причинам.

– Молчи! – закричал Филипп.

– Во-первых, из политических соображений: как ты убедишь греков, что нужно жить в мире между собой, в общем союзе, если не можешь сохранить мир в собственной семье?

– Молчи! – проревел царь, стукнув большим кулаком по столу.

Евмен почувствовал, как сердце в груди замерло, и понял, что его смертный час уже пришел. Однако ситуация сложилась отчаянная, так что стоит умереть мужчиной, решил Евмен и потому продолжил:

– Во-вторых, из личных соображений: все испытывают такую же страшную тоску по этому юноше, как и ты, государь.

– Еще одно слово, и я заточу тебя в тюрьму.

– И Александр тоже страшно страдает от всего этого.

– Стража! – взревел Филипп. – Стража!

– Уверяю тебя. И царевна Клеопатра только и делает, что плачет.

Лязгая оружием, вошла стража.

– У меня есть письмо от Александра, который сообщает…

Стражники схватили его сзади за руки.

Александр – Евмену

Здравствуй!

Филипп сделал им знак подождать.

Я рад тому, что ты рассказываешь о моем отце: что он бодр, пребывает в добром здравии и готовит великий поход на варваров в Азию.

Царь сделал стражникам знак, чтобы ушли.

Но в то же время известие, полученное от тебя, глубоко меня печалит.

Евмен остановился и внимательно посмотрел на своего собеседника. Царь пребывал в смятении, его охватило волнение, а его единственный глаз усталого циклопа мерцал под наморщенным лбом, как уголек.

– Дальше, – сказал он.

Я всегда мечтал принять участие в этом грандиозном деле и сражаться рядом с ним, чтобы он увидел, как я всю мою жизнь старался сравняться с ним в доблести и величии.

К сожалению, обстоятельства вынудили меня совершить непоправимый поступок, и ярость вывела меня за границы, которые сын не должен переходить в отношениях к отцу никогда.

Но определенно в этом была воля какого-то бога, ибо, когда мужчина теряет контроль над собой, исполняется предначертанное.

Друзья мои пребывают в здравии, но, как и я, очень грустят от разлуки с родиной и любимыми людьми. К их числу, мой добрый Евмен, относишься и ты. Помогай царю, как только можешь, в чем мне, к несчастью, отказано. Оставайся в добром духе.

Евмен положил письмо и взглянул на Филиппа – тот закрыл лицо руками.

– Я позволил себе… – чуть погодя проговорил секретарь.

Царь вскинул голову:

– Что еще ты себе позволил?

– Подготовить письмо…

– Великий Зевс, я убью этого грека, задушу собственными руками!

В это время Евмен чувствовал себя как капитан корабля, который долго боролся с волнами посреди бушующего моря и уже с порванным парусом и пробоиной в борту оказался вблизи порта – и вот просит измученный экипаж сделать последнее усилие. Он глубоко вздохнул и, вытащив из сумки другой лист, начал читать под недоуменным взглядом царя:

Филипп, царь македонян – Александру

Здравствуй!

То, что произошло в день моей свадьбы, стало для меня причиной безграничной горести, и я решил, несмотря на мою привязанность к тебе, что ты навеки удалишься с моих глаз. Но время – хороший врач и умеет успокаивать самую тяжелую боль.

Я долго думал о случившемся и, полагая, что умудренные годами и имеющие больший жизненный опыт должны подавать пример молодым, часто подверженным страстям, решил положить конец изгнанию, на которое осудил тебя.

Это прощение касается и твоих друзей, которые нанесли мне тяжкое оскорбление, решив последовать за тобой.

В данном случае отцовская милость возобладала над суровой справедливостью монарха. Взамен прошу от тебя всего лишь объявить о своем сожалении за то оскорбление, которое мне пришлось перенести, и заверить меня в том, что твоя сыновняя любовь не позволит тебе снова создать подобную ситуацию.

Береги себя.

Евмен с открытым ртом неподвижно застыл посреди комнаты, не зная, чего ожидать в следующий момент. Филипп молчал, но было ясно: он пытается скрыть охватившие его чувства. Царь повернулся к секретарю слепым, неспособным плакать глазом.

– Что-то тебе не нравится, государь? – наконец набрался мужества спросить Евмен.

– Я не сумел бы написать лучше.

– В таком случае, если ты соблаговолишь подписать…

Филипп протянул руку, взял тростинку и обмакнул ее в чернильницу, но потом задержал руку под тревожным взглядом грека.

– Что-то не так, государь?

– Нет-нет, – проговорил царь, ставя свою подпись.

Однако после этого он подвинул лист и проскрипел пером в нижнем углу. Евмен взял послание, посыпал золой, сдул ее и, поклонившись, быстро и легко, пока царь не передумал, направился к двери.

– Минутку, – окликнул его Филипп.

Передумал.

Евмен остановился:

– Что угодно, государь?

– Куда ты отправишь это письмо?

– Ну, я позволил себе поддерживать кое-какие контакты, чтобы получать некоторые сведения…

Филипп покачал головой:

– Шпион. Вот кому я плачу за работу в моей администрации. Рано или поздно я задушу этого грека. Клянусь Зевсом, вот этими самыми руками!

Евмен снова поклонился и покинул комнату. Пока он спешил в свой кабинет, его взгляд упал на несколько слов, которые царь приписал ниже подписи:

Если откажешься, я тебя убью.

Но мне не хватает тебя.

Отец

Глава 34

Аттал и Парменион высадились в Азии, не встретив сопротивления, и греческие города на восточном побережье приняли их как освободителей, воздвигнув статуи македонского царя и устроив пышные пиршества.

На этот раз Филипп с энтузиазмом встретил известия от своих гонцов: момент для его похода в Азию не мог быть благоприятнее. Персидская держава все еще испытывала трудности из-за недавнего династического кризиса, в то время как македонянин имел мощное войско, не знающее себе равных в мире по доблести, верности, сплоченности и решительности; Филипп располагал стратегами высочайшего уровня, искусными в военном искусстве; у него был наследник трона, воспитанный на идеалах гомеровских героев и философской рассудительности, царевич гордый и неукротимый.

Пришла пора отправиться в последний поход, самый дерзкий во всей его жизни. Решение принято, и все подготовлено: Александр будет возвращен, узы с царством Эпир укрепятся незабываемой свадьбой Клеопатры, после чего Филипп со своими воинскими частями присоединится к тем, что уже стоят у Проливов, – для решительного броска.

И все-таки, когда все уже было подготовлено и как будто складывалось наилучшим образом, когда Александр сообщил, что приедет в Пеллу и с большой помпой прибудет на свадьбу своей сестры, царя не покидало странное беспокойство, не дававшее ему заснуть по ночам.

Однажды, в начале весны, Филипп велел сказать Евмену, чтобы тот составил ему компанию во время верховой прогулки: нужно поговорить. Это было необычно, но секретарь напялил фракийские штаны, скифский камзол, сапоги и широкополую шляпу, взял достаточно старую и спокойную кобылу и явился в назначенное место. Филипп искоса посмотрел на него:

– Куда это ты собрался, на завоевание Скифии?

– Так мне посоветовал мой слуга, государь.

– Это и видно. Ну, поехали.

Царь пустил своего скакуна в галоп, и они стали удаляться по дороге, ведущей из города.

Крестьяне уже вышли в поле на прополку пшеницы и проса и подрезку виноградных лоз.

– Посмотри вокруг! – воскликнул Филипп, переводя коня на шаг. – Посмотри вокруг! Прошло всего одно поколение, а горский народ, народ полуварваров-пастухов, преобразился – теперь это нация земледельцев, живущих в городах и деревнях под эффективным и упорядоченным управлением. Я позволил им гордиться принадлежностью к этой стране. Я выковал их, как металл в горне, сделал из них непобедимых воинов. А Александр насмехался надо мной за то, что я немного выпил на пиру; он говорил, что мне не под силу даже перескочить с ложа на ложе…

– Не думай больше об этом, государь. Вы оба пострадали: Александр поступил не так, как должно, но и был сурово наказан. А ты – великий монарх, самый великий из всех на земле, и он знает это и гордится этим, клянусь тебе.

Филипп замолчал. Когда они подъехали к чистому холодному ручью, который питали снега, тающие на горных вершинах, царь спешился и сел на камень, ожидая Евмена.

– Я уезжаю, – объявил он секретарю.

– Уезжаешь? Куда?

– Александр не вернется еще дней двадцать, а я хочу съездить в Дельфы.

– Тебе лучше держаться оттуда подальше, государь: они втянут тебя в новую священную войну.

– Пока я жив, в Греции не будет новых войн, ни священных, ни нечестивых. Я еду не на совет святилища. Я еду в само святилище.

– В святилище? – ошеломленно повторил Евмен. – Но, государь, оно принадлежит тебе. Оракул скажет все, что ты захочешь.

– Ты так думаешь?

Начинало припекать. Евмен снял камзол, обмакнул в воду платок и обтер лоб.

– Я тебя не понимаю. Именно ты задаешь мне такой вопрос! Ты же сам видел, как совет манипулирует оракулом по своему усмотрению, как заставляет бога говорить то, что устраивает определенный военный или политический союз…

– Верно. И все же богу иногда удается сказать правду, несмотря на наглость лживых людей, призванных служить ему. Я уверен в этом. – Филипп оперся локтями о колени и опустил голову, слушая журчание ручья.

У Евмена не нашлось слов. Что хотел сказать царь? Человек, переживший все крайности, знакомый и с подкупом, и с двурушничеством, видевший, как человеческая злоба разворачивается во всевозможных зверствах. Чего этому человеку, покрытому видимыми и невидимыми шрамами, потребно в Дельфах?

– Ты знаешь, что написано на фасаде святилища? – спросил царь.

– Знаю, государь. Там написано: «Познай самого себя».

– А знаешь, кто написал эти слова?

– Бог?

Филипп кивнул.

– Понятно, – сказал Евмен, ничего не понимая.

– Я отправляюсь завтра. Инструкции и царскую печать я оставил Антипатру. Приведи в порядок палаты Александра, искупай его собаку, вычисти стойло Буцефала. Пусть его доспехи засияют. И проследи, чтобы Лептина, как обычно, приготовила моему сыну постель и ванну. Все должно быть точно так же, как было до его отъезда. Но никакого праздника, никаких пиров. Нечего праздновать: мы оба отягощены горем.

Евмен согласно кивнул:

– Езжай спокойно, государь: все будет исполнено, как ты просишь, и наилучшим образом.

– Знаю, – пробормотал Филипп. Он похлопал секретаря по плечу, вскочил на коня и скрылся из виду.

На следующий день на рассвете Филипп с небольшим эскортом направился на юг, сначала через македонскую равнину, а потом через Фессалию. К Дельфам царь приехал из Фокиды после шести дней пути. Город, как обычно, заполняли паломники.

Они прибывали сюда со всего света, даже с Сицилии и Адриатического моря, где на одиноком острове посреди моря возвышается город Спина. Вдоль дороги, ведущей в святилище, стояли маленькие храмы, посвященные Аполлону. Разные греческие города строили в Дельфах свои храмы, украшали их лепкой и часто ставили перед входом или сбоку поразительные скульптурные группы из бронзы или раскрашенного мрамора.

Встречались здесь также десятки лавок, наперебой торгующих особым товаром: животными для принесения в жертву, бронзовыми или глиняными подобиями стоящей в храме культовой статуи и других местных шедевров.

Возле святилища располагался гигантский треножник бога с огромным бронзовым котлом, который поддерживали три изогнувшихся змеи, тоже из бронзы, отлитой из оружия, взятого афинянами у персов в сражении при Платее.

Филипп встал в очередь просителей, накинув на голову капюшон плаща, но от жрецов Аполлона ничто не ускользнуло. Очень скоро из уст в уста, от рабов до высших служителей культа, скрывающихся в самых дальних, тайных помещениях храма, пронесся слух.

– Здесь находится царь македонян, верховный глава совета святилища, – объявил, запыхавшись, молодой служка.

– Ты уверен в том, что говоришь? – спросил жрец, отвечавший в этот день за проведение службы и за оракулы.

– Трудно перепутать Филиппа Македонского с кем-то другим.

– Чего ему нужно?

– Он стоит в очереди с просителями, желающими получить ответ бога.

Жрец вздохнул.

– Невероятно. Почему было не предупредить кого-нибудь из нас? Мы не можем вот так, вдруг, дать ответ столь могущественной персоне… Живо! – приказал он. – Вывесьте знаки совета святилища и немедленно приведите Филиппа ко мне. Победитель в священной войне, верховный глава совета имеет абсолютный приоритет.

Юноша исчез за боковой дверью. Жрец облачился в одежды для богослужений и повязал голову священной повязкой, оставив ниспадающие на плечи концы, после чего вошел в храм.

Перед ним восседал на троне бог Аполлон с лицом и руками из слоновой кости, в серебряном плющевом венке на голове, с перламутровыми глазами. Огромная статуя имела удивленное выражение лица с рассеянным замершим взглядом, приоткрытыми губами и загадочной, несколько насмешливой улыбкой. На жаровне у его ног курился фимиам, и дым поднимался голубоватым облаком к отверстию меж стропил, сквозь которое виднелся краешек неба.

Из дверей, рассекая темноту, проникал пучок света; он лизал золоченые капители колонн и заставлял сверкать мириады пылинок, висящих в неподвижном тяжелом воздухе.

Вдруг в дверном проеме четко обрисовалась мощная фигура, и тень от нее протянулась почти к ногам жреца. Фигура, прихрамывая, двинулась к статуе, и в тишине святилища эхом разнесся стук жестких подошв.

Жрец узнал македонского царя.

– Чего тебе угодно? – спросил он почтительно.

Филипп поднял глаза на статую и встретил ее бесстрастный взгляд, взиравший на него сверху.

– Хочу задать вопрос богу.

– И каков же твой вопрос?

Филипп уперся взглядом своего единственного глаза прямо ему в душу, если таковая у него имелась:

– Свой вопрос я задам непосредственно пифии. Проводи меня к ней.

Жрец в замешательстве потупился, удивленный этой просьбой, но не смог найти причины отказать:

– Ты уверен, что хочешь непосредственно предстать перед голосом Аполлона? Немногие решаются на это. Он может оказаться резче звука боевой трубы, он терзает своим тоном…

– Я выдержу, – категорично оборвал его Филипп. – Проводи меня к пифии.

– Как хочешь, – сказал жрец.

Он подошел к висящему на колонне бронзовому тимпану и ударил по нему жезлом. Серебряный звук, отражаясь от стен, заиграл в помещении эхом и донесся до целлы и самого уединенного и тайного места в храме – адитона. Когда звон затих, жрец проговорил:

– Следуй за мной, – и повел царя за собой.

Они обошли пьедестал статуи и остановились перед бронзовой плитой, закрывавшей заднюю стену целлы. Проведя по ней жезлом, жрец извлек мрачный звон, быстро заглохший в невидимом подземном пространстве. Без единого звука громадная плита повернулась вокруг своей оси и открыла уходящую под землю узкую лесенку.

– Никто за годы жизни нынешнего поколения не входил сюда, – не оборачиваясь, проговорил жрец.

Филипп с трудом спускался по крутым неровным ступеням, пока не оказался в центре подземелья, скудно освещенного несколькими лампами. В этот момент от стены, совершенно терявшейся в темноте, отделилась растрепанная фигура, до пят укутанная в красные одежды. Ее лицо покрывала пепельная бледность, а жирно накрашенные глаза пугливо бегали, как у загнанного зверя. Жрицу поддерживали двое служителей, которые чуть ли не волоком подтащили ее к скамье, сделанной в форме треножника, и тихо опустили на сиденье.

Потом с трудом открыли каменный люк в полу, под которым распахнулась бездна, и оттуда поднялись клубы ядовитого дыма.

– Это хазма гес, – сказал жрец дрожащим голосом, на этот раз в непритворном страхе. – Порождение ночи, последняя горловина первородного хаоса. Никто не знает, где он кончается, и никто из спустившихся туда не возвращается. – Он взял булыжник со скалистого дна пещеры и бросил его в эту дыру. Но никакого звука так и не послышалось. – Теперь бог готов войти в тело пифии, вселиться в него. Смотри.

Провидица с трудом вдохнула поднимавшиеся из бездны испарения и содрогнулась, словно охваченная резкими спазмами, а потом, закатив глаза, осела на сиденье треножника. Ее руки и ноги безжизненно повисли. Потом она вдруг начала лихорадочно что-то бормотать, издавая хрип, который становился все более резким, пока не превратился в змеиное шипение. Один из служителей положил ей на грудь руку и многозначительно посмотрел на жреца.

– Теперь можешь задать богу свои вопросы, царь Филипп. Теперь бог здесь, – смиренным голосом проговорил жрец.

Филипп подошел вплотную к пифии, так что едва не коснулся ее рукой:

– О бог, в моем доме готовится торжественный ритуал, и я собираюсь отомстить за оскорбление, которое варвары некогда нанесли храмам на нашей земле. Но у меня на сердце тяжесть, и по ночам меня преследуют кошмары. Каков же ответ на мое беспокойство?

Пифия издала протяжный стон, потом медленно приподнялась, опершись обеими руками о край сиденья, и заговорила странным металлическим дрожащим голосом:

Бык увенчан,

конец близок,

жертвователь готов.

И снова обвисла, безжизненная, как труп.

Филипп какое-то время молча смотрел на нее, потом подошел к лестнице и скрылся в падавшем сверху бледном свете.

Глава 35

Глубокой ночью галопом примчался всадник. Спрыгнув со взмыленного коня у караульного помещения, он бросил поводья одному из щитоносцев.

Спавший вполглаза Евмен тут же вскочил с постели, накинул плащ, взял лампу и поспешно спустился по лестнице, чтобы встретить гонца.

– Заходи, – велел он, едва завидев, как прибывший подходит к портику, и повел его в оружейную палату. – Где теперь царь? – спросил царский секретарь, пока спутник, все еще тяжело дыша, шел за ним.

– Через день, не больше, будет здесь. Я потерял время по известной тебе причине.

– Ладно-ладно, – оборвал его Евмен, отпирая ключом обитую железом дверцу. – Входи, здесь нам никто не помешает.

Они беседовали в большом грязном зале, помещении для хранения и починки оружия. В стороне, вокруг наковальни, имелось несколько табуретов. Евмен подвинул один собеседнику, а сам сел на другой.

– Что тебе удалось разузнать?

– Это было непросто и стоило немало. Пришлось подкупить одного из служителей, имевшего доступ в адитон.

– И?..

– Царь Филипп нагрянул неожиданно, почти тайно. Он стоял в очереди вместе с другими просителями, пока его не узнали и не впустили в святилище. Когда жрецы поняли, что он хочет поговорить с оракулом, они попытались узнать вопрос, чтобы подготовить соответствующий ответ.

– Это обычная практика.

– Да. Но царь отказался: он попросил непосредственного разговора с пифией и велел отвести его в адитон.

Евмен закрыл лицо руками:

– О великий Зевс!

– У жреца не было времени сообщить об этом совету. Пришлось выполнить просьбу. Поэтому Филиппа проводили в адитон, и, когда пифия вошла в транс, он задал ей свой вопрос.

– Ты уверен в этом?

– Абсолютно.

– И каков же был ответ?

– Бык увенчан, конец близок, жертвователь готов.

– И больше ничего? – помрачнев, спросил Евмен.

Гонец покачал головой.

Евмен вынул из кармана плаща кошелек с деньгами и передал собеседнику:

– Тут столько, сколько я обещал, хотя не сомневаюсь, что остаток после взятки служителю ты взял себе.

– Но я…

– Ладно-ладно, я знаю, как делаются такие дела. Только запомни: если проронишь хоть звук об этом деле, если тебе придет искушение поговорить об этом с кем-нибудь, я тебя разыщу, где бы ты ни был, и ты пожалеешь о том, что родился на свет.

Гонец взял деньги, клянясь самыми страшными клятвами, что не скажет никому ни слова, – и с этим ушел.

Евмен остался один в большом помещении, пустом и холодном, и при свете лампы долго размышлял, какое доброе истолкование предложить царю. Потом вернулся к себе в спальню, но так и не смог заснуть.

Филипп прибыл во дворец на следующий день, ближе к вечеру, и Евмен, как обычно, первым же делом явился к нему под предлогом утверждения кое-каких документов.

– Могу я спросить о результате твоей поездки, государь? – спросил он, передавая царю один за другим папирусные листы.

Филипп оторвался от бумаг и повернулся к нему:

– Ставлю десять талантов серебром против кучи собачьего дерьма, что тебе уже все известно.

– Известно, государь? О нет-нет, я не так догадлив. Нет. О таких деликатных вещах не шутят.

Филипп протянул левую руку за следующим документом и приложил к нему печать.

– Бык увенчан, конец близок, жертвователь готов.

– Таков ответ, государь? Но это же прекрасно, великолепно! Как раз когда ты собираешься пойти в Азию! Новый Великий Царь персов уже коронован, ведь таков символ Персеполиса, их столицы? Бык, крылатый бык. Нет сомнений, бык – это он. Стало быть, и его конец близок, поскольку жертвователь готов. Ты и есть тот жертвователь, который его разобьет. Оракул предсказал твою неминуемую победу над Персидской державой. Вот, государь, хочешь услышать, что я думаю? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой: боюсь, эти подхалимы-жрецы придумали тебе такой ответ нарочно. Но все равно прекрасное предсказание, разве нет?

– Они ничего не придумывали. Я прибыл неожиданно, схватил жреца за шкирку, заставил его открыть адитон и увидел пифию. Она была не в себе и с закаченными глазами и пеной у рта вдыхала дым из хазмы.

Евмен слушал и кивал:

– Нечего сказать, молниеносная операция, достойная тебя. Если ответ настоящий, то это еще лучше.

– Ага.

– Александр прибудет через пару дней.

– Хорошо.

– Ты встретишь его у старой границы?

– Нет, подожду здесь.

– Можно пойти нам, мне и Каллисфену?

– Да, конечно.

– Можно взять также Филоту с дюжиной стражников? Всего лишь небольшой почетный эскорт.

Филипп согласился.

– Хорошо, государь. Тогда, если у тебя больше ничего ко мне нет, я бы удалился, – сказал Евмен и, собрав свои документы, двинулся к выходу.

– А ты знаешь, как меня звали мои солдаты в молодости, когда я покрывал двух женщин за одну ночь?

Евмен обернулся и встретил его твердый взгляд.

– Меня звали Бык.

Евмен не нашелся что ответить. Торопливо поклонившись, он добрался до двери и вышел.

На Беройской дороге, где проходила древняя граница царства Аминты I, собрался маленький приветственный комитет, и Евмен сделал знак остальным остановиться у галиакмонского брода, так как Александр со спутниками наверняка должен был пройти там.

Все спешились и пустили коней попастись на лугу; некоторые вытащили фляжки, чтобы утолить жажду, другие, пользуясь моментом, вынули из переметных сум хлеб, сыр, оливки и сушеные фиги и уселись на землю перекусить. Одного из стражников послали на вершину холма, чтобы дал сигнал, когда появится Александр.

Прошло несколько часов, и солнце начало клониться к вершинам Пинда, но так ничего и не произошло.

– Это опасная дорога, поверьте мне, – все повторял Каллисфен. – Тут кишат разбойники. Не удивлюсь, если…

– О, разбойники! – воскликнул Филота. – Эти парни едят разбойников на завтрак. Они провели зиму в горах Иллирии, а ты знаешь, что это значит?

Но Евмен посмотрел на холм и, увидев стражника, размахивавшего красным флагом, шепотом сообщил:

– Едут!

Вскоре дозорный пустил в их сторону стрелу, которая воткнулась в землю неподалеку.

– Все, – сказал секретарь. – Недостающих нет. – Он проговорил это, словно сам не верил своим словам.

– Эскорт! По коням! – скомандовал Филота, и все двенадцать всадников вскочили на коней и выстроились с копьями в руках.

Евмен и Каллисфен пешком пошли по дороге, а в это время на седловине холма показалась турма Александра.

Все восемь бок о бок двигались по дороге, и солнечные лучи, бившие им в спину, озаряли их пурпурным светом на фоне золотистого облака. Светящаяся пыль создавала странный эффект: казалось, всадники скачут над землей и приближаются из какого-то другого времени, с края земли, из далекой волшебной страны.

Во весь опор они устремились по броду, словно каждое мгновение, еще отделявшее их от родины, было уже невыносимо. Конские копыта поднимали радужную пену на фоне последних лучей огромного огненного шара.

Евмен прикрыл глаза рукавом и шумно засопел носом. Его голос дрожал:

– О небесные боги, это они… Это они.

Еще одна великолепная фигура с длинными золотистыми волосами, в доспехах из красной меди, на бешеном жеребце, под копытами которого тряслась земля, ринулась в кипящую пеной воду и, изменив направление движения, оторвалась от группы.

Филота крикнул:

– Эскорт, построиться!

И двенадцать воинов выровнялись в ряд, подняв голову, выпрямив спину и направив вверх острие копья.

Евмен не мог сдержать чувств.

– Александр… – твердил он сквозь слезы. – Александр вернулся.

Глава 36

Евмен и Каллисфен проводили Александра до самого порога царского кабинета, и Евмен постучал. Услышав голос Филиппа, приглашавший сына войти, он положил руку на плечо друга и в некотором замешательстве сказал:

– Если твой отец упомянет о письме, которое ты мне якобы написал, не удивляйся. Я позволил себе сделать первый шаг к примирению от твоего имени, иначе ты бы так и блуждал в горах среди снегов.

Александр недоуменно посмотрел на него, наконец поняв, что же произошло, но сейчас ему не оставалось ничего другого, как только войти.

Увидев перед собой отца, Александр заметил, как тот постарел. Хотя прошло меньше года, казалось, что морщины, избороздившие лоб, стали еще глубже, а виски раньше времени побелели.

Александр заговорил первым:

– Я рад видеть тебя в добром здравии, отец мой.

– И я тоже, – ответил Филипп. – Ты, кажется, возмужал. Хорошо, что ты вернулся. С твоими друзьями все в порядке?

– Да, все в порядке.

– Сядь.

Александр повиновался. Царь взял кувшин и два кубка:

– Немного вина?

– Да, спасибо.

Когда Филипп приблизился, Александр инстинктивно встал и, оказавшись лицом к лицу с отцом, увидел, что одного глаза у него нет.

– Пью за твое здоровье, отец, и за твое предприятие – покорение Азии. Я знаю о великом предсказании Дельфийского бога.

Филипп кивнул и отхлебнул вина.

– Как поживает твоя мать?

– Последний раз, когда мы с ней виделись, с ней было все хорошо.

– Она приедет на бракосочетание Клеопатры?

– Надеюсь.

– Я тоже.

Они стояли, молча глядя друг на друга, и оба испытывали острое желание отдаться порыву чувств, но испытанное потрясение закалило обоих. Хотя момент ярости остался в прошлом, он тем не менее продолжал мучительным образом жить, и оба знали, что в той ситуации они могли поднять друг на друга руку.

– Иди поздоровайся с Клеопатрой, – вдруг сказал Филипп, прервав молчание. – Она очень тяжело переживала твое отсутствие.

Александр поклонился в знак согласия и вышел.

Евмен и Каллисфен отошли вглубь коридора, ожидая услышать из-за двери взрывы гнева или радости. Неестественная тишина поставила их в тупик.

– Ты что об этом думаешь? – спросил Каллисфен.

– Царь мне сказал: «Никаких празднеств, никаких пиршеств. Нечего праздновать: мы отягощены горем». Так он мне сказал.

Александр прошел по дворцу, как во сне. По пути все улыбались и кивали, но никто не решался подойти и заговорить.

Вдруг во дворе раздался громкий лай, и в портик неистово ворвался Перитас. Он прыгнул хозяину на грудь, едва не сбив его с ног, и, непрестанно лая, принялся ликовать.

Юноша был тронут любовью этого существа и таким открытым и восторженным ее проявлением. Он долго ласкал пса, чесал за ушами и старался успокоить. Ему вспомнился Арго, пес Одиссея, – единственный, кто узнал своего возвратившегося через много лет хозяина, – и он почувствовал на глазах слезы.

Едва завидев его на пороге своей комнаты, сестра бросилась ему на шею.

– Девочка… – прошептал Александр, прижимая ее к себе.

– Я так плакала. Так плакала, – всхлипывала она.

– А теперь хватит. Я вернулся и к тому же голоден. Надеялся, что ты пригласишь меня на ужин.

– Конечно! – воскликнула Клеопатра, вытирая слезы и шмыгая носом. – Заходи, заходи.

Она усадила его и тут же распорядилась приготовить трапезу и принести таз, чтобы брат мог вымыть руки и ноги.

– А мама приедет на мою свадьбу? – спросила девушка, когда он возлег для ужина.

– Надеюсь, что да. Сочетаются ее дочь с ее братом – этого нельзя пропустить. И возможно, наш отец будет даже рад ее присутствию.

Клеопатра как будто успокоилась. Брат и сестра начали беседовать о том, что случилось за прошедший год, пока они находились так далеко друг от друга. Царевна подскакивала каждый раз, когда брат рассказывал о каком-нибудь особенно ярком приключении или о рискованных погонях по диким ущельям гор Иллирии.

Время от времени Александр прерывал свой рассказ. Ему хотелось узнать о Клеопатре побольше: как она будет одета на свадьбе, как будет жить в Бутротском дворце. Иной раз он просто с легкой улыбкой молча смотрел на сестру, по обыкновению склонив голову налево.

– Бедняга Пердикка, – сказал он, словно пораженный внезапной мыслью. – Он самозабвенно влюблен в тебя и, когда узнает о твоем бракосочетании, утонет в горе.

– Мне жаль. Он отважный юноша.

– Не просто отважный. Когда-нибудь он станет одним из лучших македонских полководцев, если я хоть немного научился разбираться в людях. Но ничего не поделаешь: у каждого из нас своя судьба.

– О да, – кивнула Клеопатра.

В разговоре брата и сестры, встретившихся после долгой разлуки, вдруг возникла долгая пауза: каждый прислушивался к голосу своих чувств.

– Я верю, что ты будешь счастлива со своим мужем, – вновь заговорил Александр. – Он человек умный и мужественный и умеет мечтать. Ты будешь для него цветком в росе, улыбкой весны, оправленной золотом жемчужиной.

Клеопатра посмотрела на него загоревшимися глазами:

– Такой ты меня видишь, брат?

– Да. И такой тебя увидит он, я уверен.

Александр поцеловал ее в щеку и ушел.

Было уже поздно, когда он впервые вернулся в свои палаты после годового отсутствия. В воздухе ощущался аромат стоявших повсюду цветов и запах ванны.

Зажженные лампы распространяли теплый, уютный свет, рядом с ванной в полном порядке лежали его скребок, расческа и бритва, а на табурете сидела Лептина в коротком хитоне.

Едва завидев Александра, она подбежала к нему, бросилась к его ногам и, обняв колени, покрыла их поцелуями и слезами.

– Ты не поможешь мне принять ванну? – спросил он.

– Да, да, конечно, мой господин. Сейчас.

Она раздела его и дала погрузиться в обширную ванну, потом начала нежно обтирать губкой. Вымыла его мягкие шелковистые волосы, вытерла их и полила голову драгоценным маслом, прибывшим из далекой Аравии.

Когда Александр выбрался из ванны, девушка накрыла его плечи простыней и уложила его в постель. Потом разделась сама и долго растирала его, чтобы размять, но не умащала благовониями, поскольку ничто не было так прекрасно и желанно, как собственный запах его кожи. Увидев, что царевич расслабился и закрыл глаза, девушка легла рядом, голая и теплая, и покрыла поцелуями все его тело.

Глава 37

К концу весны, незадолго до назначенной свадьбы Клеопатры и Александра Эпирского, Эвридика родила мальчика, и это событие охладило дальнейшие отношения царевича с отцом.

Усугубились непонимание и раскол, омраченные решением Филиппа держать подальше от двора близких друзей сына, особенно Гефестиона, Пердикку, Птолемея и Селевка.

Филота, находившийся в это время в Азии, после возвращения Александра стал проявлять к нему довольно прохладные чувства. Он начал прямо-таки вызывающе встречаться с его двоюродным братом Аминтой, который был наследником трона до рождения у Олимпиады сына.

Все это в соединении с утраченными дружескими отношениями при дворе и острым чувством изоляции не могло не усилить в Александре опасной неуверенности, толкавшей его на неловкие инициативы и неоправданные поступки.

Известие о том, что Филипп предложил в жены его сводному брату, слабоумному Арридею, дочь сатрапа Карии, дало дополнительный повод для подозрений. Наконец после долгих размышлений, боясь, что этот выбор каким-то образом связан с походом в Азию, Александр послал к Пиксодару посланника с предложением своей руки, но царь, узнав об этом через своих осведомителей, пришел в ярость и был вынужден расстроить весь план матримониального союза, уже скомпрометированного.

Недоброе известие принес Евмен.

– Да как тебе пришло в голову вытворить такое? – воскликнул он. – Почему ты ничего не сообщил мне, почему не посоветовался со мной? Ведь я бы сказал тебе, что…

– Что бы ты мне сказал? – раздраженно перебил его Александр. – Ты делаешь лишь то, что тебе велит мой отец! Не говоришь со мной, держишь меня в полном неведении обо всем!

– Ты не в себе, – возразил Евмен. – Но как ты мог такое подумать – что Филипп разменяет по мелочам своего наследника трона, женив его на дочери слуги своего врага, персидского царя?

– Я уже не знаю, наследник ли я Филиппа. Он мне этого не говорит. Проводит все время со своей новой женой и ребенком, которого она ему родила. И вы тоже меня бросили. Все вы боитесь быть со мной, думая, что теперь не я буду наследником трона! Посмотри вокруг: сколько сыновей у моего отца? Кто-нибудь решит поддержать Аминту, – в конце концов, он был наследником, когда я еще не родился. Филота, например, проводит с ним больше времени, чем со мной. А Аттал разве не заявил, что его дочь родит законного наследника? И вот, родился мальчик.

Евмен ничего не сказал. Он смотрел на Александра, меряя комнату широкими шагами и ожидая, когда тот успокоится. Наконец он остановился, повернулся спиной к окну и сказал:

– Тебе нужно встретиться с отцом, даже если сейчас он готов тебя задушить. Кстати, он не так уж не прав.

– Видишь? Ты на его стороне!

– Брось! Прекрати так со мной говорить! В ваших семейных распрях я всегда принимал твою сторону. Я старался помирить вас потому, что считаю твоего отца великим человеком, и потому, что люблю тебя, проклятого упрямца! Давай вспомни какой-нибудь случай, когда я сделал что-нибудь, хоть что-нибудь против тебя, вспомни хоть одну неприятность, которую я причинил тебе за все эти годы, что мы знакомы! Ну, скажи, я жду.

Александр не ответил. Он сложил руки на груди и отвернулся, чтобы друг не увидел выступивших на глазах слез. Юноша весь кипел злобой, сознавая, что гнев отца все так же пугает его, как в раннем детстве.

– Ты должен встретиться с ним. Сейчас же. Сейчас, когда он в ярости на тебя за то, что ты натворил. Покажи ему, что не боишься, что ты мужчина, что ты достоин когда-нибудь воссесть на трон. Признай свои ошибки и попроси прощения. Вот это и будет настоящее мужество.

– Хорошо, – согласился Александр. – Но помни, что один раз Филипп уже бросился на меня с мечом.

– Он был пьян.

– А теперь он как?

– Ты несправедлив к нему. Он сделал для тебя невозможное. Тебе известно, сколько он вложил в тебя? Скажи, известно? Я-то знаю это, потому что веду расчеты и слежу за его архивом.

– И знать не хочу.

– Не меньше ста талантов, по самым скромным подсчетам: четверть богатств такого города, как Афины, во время его наивысшего расцвета.

– Не хочу знать!

– Он потерял глаз в бою и остался изуродованным до конца своих дней. Он построил для тебя величайшую державу, какая только существовала к западу от Проливов, и теперь предлагает тебе Азию, а ты препятствуешь его планам, попрекаешь за маленькие удовольствия, которые человек его возраста еще может получить от жизни. Пойди к нему, Александр, и поговори с ним, пока он сам не пришел к тебе.

– Хорошо! Я встречусь с ним. – И царевич вышел, хлопнув дверью.

Евмен бросился за ним по коридору:

– Погоди! Погоди, говорю тебе!

– Что еще?

– Дай сначала мне поговорить с ним.

Александр пропустил Евмена вперед и смотрел вслед, качая головой, а тот устремился в восточное крыло дворца.

Там он постучал в дверь и подождал ответа.

– В чем дело? – с мрачным лицом спросил Филипп, когда вошел секретарь.

– Александр хочет поговорить с тобой.

– О чем?

– Государь, твой сын сожалеет о своем поступке, но просит понять его: он чувствует одиночество, покинутость. Он не видит твоего доверия, твоей любви. Ты не можешь его простить? По сути дела, он почти ребенок. Он думает, что ты его бросил, и это его пугает.

Евмен, ожидавший взрыва неконтролируемого гнева, удивился, увидев, что царь сохраняет необычное спокойствие. Это поразило его.

– Ты здоров, государь?

– Здоров, здоров. Пусть войдет.

Евмен вышел и наткнулся на Александра, который, побледнев, дожидался за дверью.

– Твой отец очень переживает, – заявил секретарь. – Возможно, он еще более одинок, чем ты. Помни это.

Царевич шагнул через порог.

– Зачем ты это сделал? – спросил Филипп.

– Я…

– Зачем? – проревел он снова.

– Потому что чувствовал, что ты принимаешь решения и строишь свои планы без меня, потому что я один и никто мне не помогает, никто ничего не советует. Я хотел утвердить свое достоинство.

– Предложив руку дочери слуги персидского царя?

«Слова Евмена», – подумал Александр.

– Но почему ты не поговорил со мной? – продолжал Филипп более спокойным тоном. – Почему было не поговорить с отцом?

– Ты предпочел мне слабоумного Арридея.

– Именно! – снова вскричал Филипп, стукнув кулаком по столу. – И тебе это ни о чем не сказало? Так-то Аристотель учил тебя рассуждать?

Александр хранил молчание, а царь встал и начал, хромая, ковылять туда-сюда по комнате.

– И так страшно я тебе навредил? – наконец спросил царевич.

– Нет, – ответил Филипп. – Хотя это и могло бы оказаться полезным – породниться с персидским сатрапом, когда я готовлюсь пойти на Азию. Но на все есть свое лекарство.

– Я сожалею о случившемся. Больше такого не повторится. И надеюсь, ты сообщишь мне, каково будет мое место на свадьбе Клеопатры.

– Твое место? Оно будет таким, как и положено наследнику трона, сын мой. Ступай к Евмену. Он все знает. Он продумал церемонию до последних мелочей.

При этих словах Александр страшно покраснел. Ему захотелось обнять отца, как в былое время, когда он уезжал в Миезу, но не удалось перебороть смущения, которое испытывал в его присутствии с того дня, когда их отношения испортились. И все же царевич посмотрел на отца со взволнованным и опечаленным видом, и Филипп понял его.

– А теперь оставь меня, – сказал царь. – Убирайся, мне не до тебя.

– Входи, – сказал Евмен. – Ты обязан увидеть, на что способен твой друг. Эта свадьба станет шедевром всей моей жизни. Царь прогнал всех церемониймейстеров и камергеров и взвалил на меня всю ответственность за организацию. А теперь, – объявил он, распахивая дверь и вводя Александра, – посмотри на наряды!

Царевич оказался в одном из внутренних оружейных складов, почти полностью освобожденном от оружия, чтобы дать место огромному деревянному настилу на козлах, где в масштабе был изображен весь комплекс царского дворца в Эгах с храмами и театром.

Макеты были без крыши, позволяя заглянуть внутрь, где глиняные раскрашенные фигурки изображали различных персонажей, принимающих участие в торжественной церемонии.

Евмен взял со стола указку.

– Вот, – объяснил он, указывая на большой зал под портиком с колоннами. – Здесь состоится бракосочетание. Отсюда начнется грандиозное торжественное шествие. Это будет необычайное зрелище. После церемонии приближенные дамы проводят новобрачную в спальню – для ритуального омовения и причесывания. Тем временем состоится шествие: впереди пронесут статуи двенадцати олимпийских богов; за ними пройдут служители и рядом с ними проследует статуя твоего отца, символизируя его религиозные чувства и его божественную миссию – защищать всех греков. В центре пойдет сам царь в белом плаще и венце из золотых дубовых листьев. Чуть впереди и справа от монарха шествуешь ты в своем достоинстве наследника трона, а слева – новобрачный Александр Эпирский. Вы направитесь в театр – вот сюда. Гости и иностранные делегации при первых лучах рассвета займут места и до появления участников процессии будут развлекаться спектаклем и декламацией знаменитых актеров, специально прибывших из Афин и Сикиона. Среди них будет сам Фессал, которым, говорят, ты очень восхищаешься.

Александр расправил на плечах белоснежный плащ и обменялся быстрым взглядом со своим дядей. Оба шествовали чуть впереди Филиппа, сопровождаемого телохранителями. Царь был в красном хитоне с золотой узорчатой каймой из овалов и пальметты, в роскошном белом плаще, со скипетром из слоновой кости в руке и золотым венцом из дубовых листьев на голове – в точности как статуя, уменьшенную модель которой Евмен показывал Александру в оружейной.

Царские сапожники подобрали ему пару котурнов, как у актера-трагика; скрытые краем одежд, они были разной толщины, чтобы выровнять прихрамывающую походку и усилить внушительность фигуры.

Евмен разместился на деревянных подмостках, воздвигнутых на возвышении среди зрительских мест, и цветными флажками подавал сигналы церемониймейстеру, чтобы координировать грандиозное шествие.

Справа виднелся громадный полукруг, битком набитый народом – казалось невероятным, чтобы на таком тесном пространстве уместилось столько людей, – а дальше, на границе видимости, Евмен различил голову процессии со статуями, чудесно изваянными самыми великими скульпторами; статуи были облачены в настоящие наряды, и на голове у них сверкали золотые венки, а рядом двигались священные птицы: орел Зевса, сова Афины, павлин Геры, тоже выполненные с удивительным реализмом, – казалось, они вот-вот взмоют в воздух.

За ними ступали жрецы со священными повязками на головах и кадилами в руках, а за ними – хор прелестнейших обнаженных мальчиков, распевающих свадебные гимны и аккомпанирующих себе на флейтах и тимпанах. Монарх находился позади всех; чуть впереди шли его сын и шурин-зять, а замыкали шествие шесть царских телохранителей.

Это было великолепное зрелище, а солнце, светившее в этот день чрезвычайно ярко, делало его еще великолепнее. Голова процессии уже входила в полукруг, и статуи богов одна за другой двигались мимо орхестры и выстраивались в ряд перед проскением.

Когда процессия втянулась в арку сбоку от сцены, часть ее скрылась из глаз Евмена и оставалась невидимой до тех пор, пока снова не показалась на солнечном свету, уже внутри театра.

В облаке фимиама проплыли жрецы, за ними – мальчики, танцующие и распевающие эпиталамы Гименею в честь новобрачной. Евмен видел, как они исчезли под аркой и появились с другой стороны под восхищенные возгласы публики.

Теперь под арку заходили Александр Македонский и Александр Эпирский, а за ними – царь Филипп. Как и было предусмотрено сценарием, перед самым входом в арку монарх велел своему эскорту отойти, так как не хотел предстать перед греками в окружении солдат, как тиран.

Евмен видел, как в театре под ликующие аплодисменты появились двое царственных юношей, и тут же царь также скрылся в тени арки. Теперь в хвосте процессии оставалась только вереница телохранителей. Евмен бросил на них рассеянный взгляд – и тотчас присмотрелся повнимательнее: одного не хватало!

Как раз в этот момент в залитом солнцем театре появился Филипп. Догадавшись, что сейчас произойдет, Евмен закричал во все горло, но не смог перекрыть шума толпы. Все случилось мгновенно: недостающий телохранитель вдруг выскочил из тени с коротким кинжалом в руке, бросился на монарха, вонзил ему в бок клинок по самую рукоятку и бросился прочь.

По замешательству на лицах присутствующих Александр понял, что произошло что-то страшное; он обернулся через мгновение после того, как отец получил удар, и увидел, как лицо его побледнело, наподобие маски из слоновой кости на лицах богов. Он видел, как Филипп закачался, держась за бок. На белоснежный плащ хлынула кровь.

Какой-то человек стремительно убегал к дороге, за которой раскинулись широкие луга. Александр бросился к отцу, который опустился на колено. Александр Эпирский, пробегая мимо, крикнул:

– Держите этого человека!

Александр успел подхватить царя, прежде чем тот упал в пыль, и прижать к себе. Кровь пропитывала одежду и обагряла руки царевича.

– Отец! – кричал он сквозь рыдания, прижимая его к себе крепче. – Отец, нет!

И Филипп ощутил на своих обескровленных щеках его жгучие слезы.

Небо над ним взорвалось мириадом светящихся точек, а потом вдруг разом погасло. В этот момент он снова увидел, как стоит посреди погруженной в полумрак комнаты, прижимая к груди новорожденного младенца. Он почувствовал мягкую кожу ребенка на своей колючей щеке, прикосновение нежных детских губ к изборожденному шрамами плечу, вдохнул сильный запах пиерских роз… прежде чем погрузился во мрак и безмолвие.

Глава 38

Беглец во всю прыть бежал к деревьям, где его поджидали какие-то люди, несомненно сообщники, которые тоже бросились бежать, как только заметили погоню.

Оставшись один, убийца обернулся и понял, что попался. Александр Эпирский настигал его с мечом в руке, крича:

– Хватайте живым! Хватайте живым!

Убийца снова пустился бежать со всех ног и, подбежав к коню, вскочил было на него, но зацепился за лозу и грохнулся на землю. Он успел подняться, однако стражники были уже рядом и, обрушив на беглеца десятки ударов, убили его на месте.

Увидев происшедшее, эпирский царь закричал вне себя:

– Идиоты! Вам было сказано: хватайте живым!

– Но он был вооружен, государь, и пытался сопротивляться.

– Гонитесь за прочими! – велел царь. – Гонитесь за прочими и задержите их!

Тем временем подоспел Александр, весь в крови Филиппа.

Он посмотрел на убийцу, потом на эпирского царя и заявил:

– Я его знаю. Его звали Павсаний, это один из телохранителей отца. Разденьте его, прибейте к столбу у входа в театр и оставьте гнить там, пока не останутся одни кости.

Между тем вокруг трупа собралась толпа: зеваки, царские стражники, военные и иностранные гости.

Александр вместе с зятем тут же вернулся в быстро опустевший театр, где нашел свою сестру Клеопатру; все еще в свадебном наряде, она безудержно рыдала над бездыханным телом отца. Поодаль Евмен с мокрыми глазами, прижав руку ко рту, качал головой, словно все еще не мог поверить в происшедшее. Царица Олимпиада, которую ожидали с утра, так и не прибыла.

Александр приказал трубить сбор всем находящимся поблизости боевым частям, распорядился унести тело отца и подготовить его к погребению, велел проводить Клеопатру в ее палаты и принести ему и его зятю доспехи.

– Евмен! – крикнул царевич другу, выводя того из оцепенения. – Отыщи царскую печать и принеси мне. И быстро пошли эстафету, чтобы сообщить Гефестиону, Пердикке, Селевку и прочим: пусть ждут меня в Пелле до исхода завтрашнего вечера.

Принесли доспехи. Оба Александра облачились в панцири и поножи, опоясались мечами и в сопровождении сводного отряда направились сквозь толпу – занимать дворец. Все присутствующие члены царской семьи были взяты под надзор и отправлены по домам, за исключением Аминты, который тоже надел доспехи и явился под командование Александра:

– Можешь рассчитывать на меня и мою преданность. Я не хочу, чтобы пролилась новая кровь.

– Благодарю тебя, – ответил Александр. – Я не забуду этого поступка.

Городские ворота заняли дозоры щитоносцев и конные отряды. Филота по собственной инициативе прибыл во дворец и поступил под командование Александра.

Во второй половине дня Александр, вместе с эпирским царем и своим двоюродным братом Аминтой, в доспехах, царском плаще и диадеме, выступил перед собранным войском. Его обращение прозвучало громко и ясно.

Командиры приказали трубить в трубы, а воины прокричали приветствие:

– Да здравствует Александр, царь македонян!

Потом, по другому сигналу, они долго били копьями в щиты, наполнив дворцовые портики оглушительным грохотом.

Александр приказал приготовить Буцефала и готовиться к отъезду. Он подозвал Евмена и Каллисфена, тоже присутствовавших на церемонии.

– Евмен, ты займись телом моего отца. Пусть его омоют и набальзамируют, чтобы сохранить до торжественного погребения. Погребение тоже организуй сам и встреть мою мать, она должна вот-вот приехать. Потом вызови архитектора – пусть начинает работу по сооружению царской гробницы. Каллисфен, ты останься здесь и займись исполнителем преступления. Разыщи его друзей и сообщников, разузнай о его передвижениях в последние часы, допроси стражников, убивших его вопреки приказу моего зятя. Если понадобится, примени пытки.

Евмен вышел вперед и протянул Александру маленький ларец:

– Царская печать, государь.

Александр взял из ларца перстень и надел на палец.

– Ты любишь меня, Евмен? Ты верен мне?

– Конечно, государь.

– Тогда зови меня по-прежнему Александром.

Он вышел на площадь, вскочил на Буцефала и, оставив Эги на Филоту, вместе с зятем отправился в Пеллу, чтобы воссесть на трон Филиппа и показать придворной знати, кто их новый монарх.

К этому времени театр уже совершенно опустел. Остались лишь статуи богов, в сумятице едва не сброшенные с пьедесталов, и статуя Филиппа, меланхолично смотрящая перед собой в меркнущем свете заката, как забытое божество.

Вдруг, с наступлением темноты, словно из ничего материализовалась какая-то фигура: человек с накрытой плащом головой вышел на пустынную арену и долго рассматривал пятна крови на земле, потом отвернулся и прошел под арку сбоку от сцены.

Его внимание привлек металлический предмет, окровавленный и почти невидный в песке. Человек наклонился и стал рассматривать его маленькими серыми, чрезвычайно подвижными глазами, потом подобрал и спрятал в складках плаща.

Он вышел на открытое место и остановился перед столбом с прибитым телом убийцы, которое уже окутал мрак. За спиной послышался голос:

– Дядя Аристотель, не ожидал увидеть тебя здесь.

– Каллисфен. День, предназначенный для радости, закончился так печально.

– Александр надеялся обнять тебя, но цепь событий…

– Знаю. Мне тоже очень жаль. Где он теперь?

– Во главе войска скачет в Пеллу. Хочет предотвратить всякую возможность переворота со стороны определенных группировок среди знати. Но как ты, почему ты здесь? Это не веселый спектакль.

– Цареубийство – всегда критическая точка в развитии событий человеческой жизни. И в каком-то смысле сбылось предсказание Дельфийского оракула: «Бык увенчан, конец близок, жертвователь готов». – И, повернувшись к трупу Павсания, философ проговорил: – Вот он, жертвователь! Он и сам не думал, что таков будет эпилог этого пророчества!

– Александр попросил меня расследовать это преступление. Попытаться раскрыть, кто мог стоять за убийством его отца. – Издалека, из закоулков дворца, доносилось заунывное пение плакальщиц. – Все кажется таким бессмысленным…

– Здесь и таится ключ к разгадке преступления, – сказал Аристотель, – в этой бессмысленности. Какой убийца выбрал бы такую пошлую форму убийства – в театре, словно это сцена из трагедии, сыгранная на самом деле, с настоящей кровью и… – он вытащил из складок плаща металлический предмет, – настоящим мечом. А точнее сказать, кельтским кинжалом.

– Необычное оружие… Но вижу, ты уже начал свое расследование.

– Любопытство – ключ к познанию. Что нам известно о нем? – спросил Аристотель, снова указывая на труп.

– Не много. Его звали Павсаний, он родом из Линкестиды. В стражу он был зачислен из-за своих физических данных.

– К сожалению, он больше ничего не сможет сказать, и это определенно было частью плана. Ты допросил убивших его солдат?

– Одного-двух, но ничего особенного не узнал. Все утверждают, что не слышали приказа Александра не убивать его. В ярости за смерть господина, ослепленные злобой, они закололи преступника, а он даже не пробовал сопротивляться.

– Возможно. Но с той же степенью вероятности это может оказаться неправдой. А где эпирский царь?

– Отбыл вместе с Александром в Пеллу.

– Стало быть, отказался от брачной ночи с молодой женой.

– По двум причинам, и обе они понятны: чтобы поддержать шурина в критический момент наследования и из уважения к трауру Клеопатры.

Аристотель приложил палец к губам, чтобы племянник замолчал. Вдали послышался стук копыт скачущей галопом лошади. Звук приближался.

– Пошли, – сказал философ. – Скроемся отсюда. Не зная, что за ними наблюдают, люди держатся свободнее.

Судя по стуку копыт, галоп сменился шагом, а потом звук совсем затих. Какая-то фигура в черном плаще соскочила на землю, подошла к прибитому к столбу трупу и откинула капюшон, открыв длинные волнистые волосы.

– Небесные боги, да ведь это Олимпиада! – прошептал на ухо дяде Каллисфен.

Царица приблизилась к мертвецу, что-то вытащила из складок своего плаща и поднялась на цыпочки. Когда она удалилась обратно к своему эскорту, на шее Павсания остался венок из цветов.

– О Зевс! – воскликнул Каллисфен. – Но теперь…

– Теперь ясно, ты хочешь сказать? – покачал головой Аристотель. – Ничего подобного. Если бы это царица подослала убийцу, не кажется ли тебе, что она бы не позволила себе такого жеста на глазах у своего эскорта, к тому же прекрасно отдавая себе отчет в том, что кто-то, вероятно, присматривает за трупом Павсания?

– Но если это так, то она может вести себя таким абсурдным образом именно для того, чтобы натолкнуть меня на заключение, которое ее оправдает.

– Верно, но в любом случае лучше попытаться понять причины, толкнувшие человека на преступление, чем ломать голову над тем, кто и что думает о том, что подумают окружающие, – заметил Аристотель. – Разыщи какую-нибудь лампу или факел. Пойдем осмотрим место, где убили Павсания.

– Но не лучше ли дождаться дневного света?

– Прежде чем рассветет, еще многое может случиться. Я подожду тебя там.

И философ направился к рощице дубов и вязов, где состоялась расправа над цареубийцей.

Глава 39

Гефестион, Птолемей, Селевк и Пердикка, все четверо в доспехах, усталые и взмокшие, прибыли с наступлением ночи. Они поручили своих коней прислуге, а сами поднялись по дворцовой лестнице в зал советов, где их дожидался Александр.

Леоннат и Лисимах не смогли прибыть до следующего дня, так как находились в Ларисе, в Фессалии.

Стража провела их в комнату, где уже находились Александр, Филота, стратег Антипатр, Александр Эпирский, Аминта и несколько командиров фаланги и конницы гетайров. Все, включая царя, были в доспехах и держали перед собой на столе мечи и шлемы – признак того, что ситуация все еще оставалась критической.

Александр, взволнованный, встал им навстречу:

– Друзья мои, наконец-то все мы снова вместе!

За всех ответил Гефестион:

– Мы в отчаянии от смерти Филиппа и глубоко скорбим. То, что он отправил нас в изгнание, сейчас никак не влияет на наши чувства. Мы запомнили его как великого государя, доблестного воина и мудрого правителя. Для нас он был как отец, суровый и строгий, но также и великодушный, способный на благородные порывы. Мы оплакиваем его с искренней скорбью. Это страшное событие, но теперь тебе предстоит собрать его наследство, и мы признаем тебя его преемником и нашим царем.

Сказав все это, он подошел и расцеловал Александра в обе щеки; остальные проделали то же. Потом они приветствовали царя Александра Эпирского и остальных присутствующих и заняли свои места за столом.

Александр продолжил свою речь:

– Известие о смерти Филиппа разнеслось повсюду в считаные дни, так как убийство произошло на глазах у тысяч людей и вызвало ряд труднопредсказуемых откликов. Мы должны действовать с такой же быстротой, чтобы не допустить ничего, что могло бы ослабить государство или разрушить что-либо созданное моим отцом. Мой план таков: нужно собрать сведения о состоянии северных границ, о реакции наших недавних союзников – афинян и фиванцев и… – он бросил многозначительный взгляд на Филоту, – о намерениях военачальников, командующих нашим экспедиционным корпусом в Азии, – Аттала и Пармениона. Поскольку они располагают пятнадцатитысячным войском, стоит заняться этим немедленно.

– Что ты думаешь делать? – спросил Филота с некоторым опасением.

– Я не хочу ставить кого-то из вас в затруднительное положение: я направлю сообщение одному греку по имени Гекатей, который служит нам в районе Проливов, командуя небольшим отрядом. Я также решил освободить Аттала от командования, и вы несомненно понимаете почему.

Никто не высказал возражений: все живо хранили в памяти сцену, случившуюся год назад на свадьбе Филиппа.

– Надеюсь, – говорил Александр, – что ситуация скоро прояснится. Кто-то, возможно, подумает, что после смерти царя Филиппа можно что-то из сделанного обратить вспять. Нам предстоит убедить таковых в их заблуждении. Только после этого мы сможем продолжить дело моего отца.

Александр замолчал, и в этот момент все осознали, что время замерло и в этом помещении готовится будущее, которого никто не представляет. Юноша, прошедший у Филиппа годы суровой школы, теперь сидел на троне Аргеадов. Разрушительная мощь, которую доселе он видел лишь в героях поэм, теперь находилась в его руках.

Александр передал командование частями фаланги и гетайров своим друзьям, царский дворец оставил на Гефестиона, а сам вместе с царем Эпира отправился в Эги, где его отец все еще ожидал погребения и где следовало выполнить множество неприятных обязанностей.

На полпути им повстречался гонец от Евмена со срочным донесением.

– Какая удача, что я встретил тебя, государь! – воскликнул он, протягивая запечатанный свиток. – Евмен хотел, чтобы ты прочел это немедленно.

Александр взял донесение и пробежал глазами по лаконичным фразам:

Евмен – Александру, царю македонян

Здравствуй!

Сын Эвридики обнаружен в колыбели мертвым, и я опасаюсь за жизнь его матери.

Царица Олимпиада прибыла во дворец в ту ночь, когда ты уехал.

Необходимо твое присутствие здесь.

Береги себя.

– Моя мать прибыла вскоре после нашего отъезда. Ты знал об этом? – спросил Александр своего зятя.

Эпирский царь покачал головой:

– Нет, она мне ничего не говорила, когда я покидал Бутрот. Я не думал, что она действительно собирается присутствовать на церемонии. Для нее это было бы еще одно оскорбление. Она думала, что таким образом Филипп полностью ее устраняет, так как после женитьбы я и без нее гарантировал безопасность его западных границ. Не могу представить себе, почему она решила приехать в Эги.

– Как бы то ни было, теперь она там и уже предприняла серьезные шаги. Поспешим же, пока не случилось чего-нибудь непоправимого, – сказал Александр и пустил Буцефала в галоп.

Они прибыли на следующий вечер, к заходу солнца, и еще издали услышали во дворце душераздирающие крики. На пороге их встретил Евмен:

– Она кричит так уже два дня. Говорит, что это твоя мать убила ребенка. И не хочет расставаться с мертвым тельцем. Но уже прошло время, и ты понимаешь…

– Где она?

– В южном крыле. Пошли.

Александр сделал знак своим телохранителям следовать за собой и пошел через дворец, где повсюду стояли вооруженные солдаты. Среди них было много эпирцев из эскорта его зятя.

– Кто их сюда поставил?

– Царица, твоя мать, – запыхавшись, ответил Евмен, шагавший чуть позади Александра.

Рыдания становились все громче. Временами они вдруг сменялись хриплыми криками или продолжительными всхлипываниями.

Подойдя к двери, Александр без колебаний открыл ее. Увиденное ужаснуло его. В углу со спутанными волосами, с красными распухшими глазами и остановившимся взглядом лежала Эвридика. К груди она прижимала бесчувственное тело ребенка. Голова и ручки малыша запрокинулись назад, и синюшный цвет их говорил, что уже началось разложение.

Одежды на матери были разодраны, волосы запачканы кровью, лицо, руки и ноги покрыты синяками. Во всей комнате стоял тошнотворный запах пота, мочи и разложения.

Закрыв глаза, Александр на мгновение вызвал в памяти образ Эвридики во всем ее великолепии, когда она восседала рядом с царем, его отцом, – любимая, заласканная, вызывающая у всех зависть, – и ощутил, как его охватывает ужас, а в груди и жилах на шее закипает ярость.

Он повернулся к Евмену и спросил с еле скрываемой злобой:

– Кто это сделал?

Друг молча потупился.

Александр снова прорычал:

– Кто это сделал?

– Не знаю.

– Немедленно вызови кого-нибудь, пусть займутся ею. Вызови моего врача Филиппа, пусть позаботится о ней, пусть приготовит что-нибудь успокоительное.

Он двинулся прочь, но Евмен задержал его:

– Она не хочет расставаться со своим ребенком. Что делать?

Александр остановился и повернулся к молодой женщине, которая, как испуганный зверь, еще глубже забилась в угол.

Он тихо подошел к ней, опустился на колени и заглянул ей в глаза, слегка склонив голову набок, чтобы смягчить силу своего взгляда. Потом протянул руку и нежно погладил ее по щеке.

Эвридика закрыла глаза, прислонила голову к стене и издала долгий горестный вздох.

Александр протянул руки и прошептал:

– Дай его мне, Эвридика, дай мне малыша. Он устал, разве ты не видишь? Нужно положить его поспать.

Две крупных слезы медленно скатились по щекам молодой женщины до уголков ее губ.

– Поспать… – пробормотала она и разжала руки.

Александр осторожно взял малыша, словно тот в самом деле уснул, и вышел в коридор.

Евмен между тем привел какую-то женщину из прислуги.

– Я возьму его, государь, – тихо сказала она.

Александр передал ей трупик:

– Положи его рядом с моим отцом.

– Зачем? – крикнул Александр, распахивая дверь. – Зачем?

Царица Олимпиада встала и пылающим взглядом уставилась на него:

– Ты посмел войти ко мне при оружии?

– Я – царь македонян! – вскричал Александр. – И вхожу куда захочу! Зачем ты убила ребенка, зачем так варварски обошлась с его матерью? Кто тебе велел это сделать?

– Ты – царь македонян именно потому, что этот ребенок мертв, – бесстрастно ответила Олимпиада. – Может быть, ты не хотел этого? Ты забыл, как страдал, когда испугался потерять милость Филиппа? Забыл, что говорил Атталу в день свадьбы твоего отца?

– Не забыл, но я не убиваю младенцев и не зверствую над беззащитными женщинами.

– У царя нет выбора. Царь может быть только один, и не существует никакого закона, утверждающего, кто именно должен наследовать трон. Группа знати могла бы взять малыша под свою опеку и править от его имени до его совершеннолетия. Что бы ты делал в таком случае?

– Я бы стал сражаться за трон!

– И сколько бы крови пролил при этом? Ответь! Сколько вдов ты заставил бы плакать по погибшим, сколько матерей и сыновей погибли бы преждевременно, сколько полей было бы выжжено, сколько сел и городов предано огню и мечу? Держава, построенная твоим отцом, пришла бы в упадок!

Александр овладел собой, лицо его помрачнело, словно побоище, предотвращенное преступлением его матери, вдруг отяготило его и чужое горе навалилось на его душу.

– Значит, это судьба, – ответил он. – Такова судьба мужчины – допускать зверства, болезни, страдания и смерть, прежде чем кануть в ничто. Но в его силах, в его власти и в его воле при каждой возможности действовать благородно и проявлять милость. Это единственное достоинство даруется ему, пока он существует, и это единственный свет перед мраком бесконечной ночи…

Глава 40

На следующий день Евмен объявил Александру, что гробница для его отца готова и что можно устраивать погребение. На самом деле в невероятно сжатые сроки была завершена лишь первая часть огромного склепа. Предусматривалось впоследствии строительство еще одного помещения – для всяких ценных предметов, чтобы сопроводить великого владыку в потусторонний мир.

Пышно разодетого, в венке из золотых дубовых листьев, солдаты положили Филиппа на костер, и два батальона фаланги и эскадрон верховых гетайров отдали ему почести.

Погребальный костер залили чистым вином, прах и кости завернули в пурпурно-золотую ткань в форме македонской хламиды и положили в массивный золотой гроб на ножках в виде львиных лап, со звездой Аргеадов на крышке.

Внутрь гробницы поместили панцирь из железа, кожи и золота, который царь надевал при осаде Потидеи, пару бронзовых поножей, золотой колчан, покрытый позолотой парадный деревянный щит, украшенный в центре вырезанной по слоновой кости вакхической сценой. Его оружие – меч и наконечник копья – бросили в огонь на алтаре, а потом, согласно ритуалу, согнули, чтобы никто больше не мог ими воспользоваться.

Александр возложил собственные дары: великолепный массивный серебряный кувшин с ручкой, украшенной бородатой головой сатира, и серебряный кубок чудесной красоты, с двумя ручками, легкий, почти невесомый.

Вход в гробницу закрыли огромной мраморной двустворчатой дверью меж двух дорических полуколонн, воспроизводивших вход в царский дворец в Эгах, а византийскому художнику было поручено расписать архитрав великолепной сценой охоты.

Царицы Олимпиады не было на похоронном ритуале, она не хотела возлагать никаких даров на погребальный костер или в гробницу мужа. Не хотела она и встречаться с Эвридикой.

Когда солдаты закрыли мраморные двери, Александр заплакал: он любил отца и чувствовал, что за этими створками навсегда похоронена его юность.

Эвридика отказывалась от пищи и осталась умирать от голода вместе с маленькой Европой, отвергая любые снадобья врача Филиппа.

Для нее Александр тоже возвел великолепную гробницу и велел поставить внутри мраморный трон, которым отец пользовался, когда под дубами в Эгах вершил правосудие, – прекрасный, украшенный золотыми грифонами и сфинксами, с великолепным изображением квадриги лошадей на спинке. Выполнив свои обязанности, с душой, полной печали, Александр вернулся в Пеллу.

Антипатр был военачальником из старой гвардии Филиппа, преданным трону и заслуживающим полного доверия. Александр поручил ему проследить за миссией Гекатея в Азии, под боком у Пармениона и Аттала, и с нетерпением ждал ее исхода.

Он знал, что северные варвары, трибаллы и иллирийцы, недавно покоренные отцом, могут в любой момент восстать, и понимал, что греки приняли условия Коринфского мира только вследствие разгрома при Херонее и что все его враги, и прежде всего Демосфен, еще живы и вовсю действуют. Но следовало принимать во внимание и то, что Аттал и Парменион контролируют Проливы и стоят во главе экспедиционного корпуса силой до пятнадцати тысяч воинов.

И мало того, пришло известие, что персидские агенты установили контакты с афинянами из антимакедонской партии и предложили им серьезную финансовую помощь золотом для разжигания возмущений.

Существовало множество факторов нестабильности, и если бы все эти угрозы проявились одновременно, новый монарх мог не устоять.

Первый ответ на его запросы пришел к началу осени: Антипатр просил у царя немедленной аудиенции, и Александр принял его в бывшем кабинете своего отца. Старый полководец, хотя и был солдатом с головы до кончиков ногтей, не любил демонстрировать свое положение и обычно одевался, как простой горожанин. Это говорило о его уравновешенности и уверенности в себе.

– Государь, – сказал он, войдя, – вот какое сообщение пришло из Азии: Аттал отказался сложить полномочия и вернуться в Пеллу; он оказал вооруженное сопротивление и был убит. Парменион заверяет тебя в своей преданности.

– Антипатр, я хотел бы знать, что ты действительно думаешь о Парменионе. Тебе известно, что его сын Филота здесь, во дворце. В некотором смысле его можно считать моим заложником. Не в этом ли, по-твоему, кроется причина его заверений в верности?

– Нет, – без колебаний ответил старый стратег. – Я хорошо знаю Пармениона. Он привязан к тебе и всегда тебя любил, еще когда ты был маленьким и залезал на колени к отцу во время военных советов в царской оружейной палате.

Александру вдруг вспомнился стишок, который он распевал каждый раз, увидев седые волосы Пармениона:

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

И он ощутил глубокую грусть, задумавшись о том, как драматически власть изменяет отношения между людьми.

Антипатр продолжил:

– Но если у тебя остаются сомнения, есть лишь один способ развеять их.

– Послать к нему Филоту.

– Именно, учитывая, что два других его сына, Никанор и Гектор, уже с ним.

– Так я и поступлю. Пошлю к нему Филоту с письмом, вызывающим его в Пеллу. Он нужен мне: боюсь, что грядет буря.

– Это решение кажется мне очень мудрым, государь. Парменион выше всего ценит преданность.

– Какие новости с севера?

– Плохие. Трибаллы восстали и сожгли несколько наших пограничных гарнизонов.

– Что мне посоветуешь?

– Я направил им предупреждение. Если не одумаются, ударь по ним изо всех сил.

– Разумеется. А что на юге?

– Ничего хорошего. Антимакедонская партия понемногу усиливается повсюду, вплоть до Фессалии. Ты очень молод, и кое-кто считает…

– Говори, не стесняясь.

– Что ты неопытный юноша и тебе не удастся удержать установленную Филиппом гегемонию.

– Они пожалеют об этом.

– И еще одно.

– Говори.

– Твой двоюродный брат Архелай…

– Продолжай, – помрачнев, подбодрил его Александр.

– Он стал жертвой несчастного случая на охоте.

– Умер?

Антипатр кивнул.

– Когда мой отец захватил трон, то оставил жизнь как ему, так и Аминте, хотя на тот момент оба могли претендовать на власть.

– Это был всего лишь несчастный случай на охоте, государь, – бесстрастно повторил Антипатр.

– А где Аминта?

– Внизу, в караульном помещении.

– Не хочу, чтобы с ним что-то случилось: после убийства моего отца он был рядом со мной.

Антипатр кивнул в знак того, что понял, и направился к двери.

Александр встал и подошел к большой Аристотелевой карте, которую давно хотел установить в своем кабинете. О востоке и западе можно было не беспокоиться: они находились под надзором Александра Эпирского и Пармениона, всегда проявлявших верность. Но север и юг представляли собой большую угрозу. Следует как можно скорее и как можно решительнее нанести удар, не оставив никаких сомнений в том, что в Македонии есть монарх не менее сильный, чем Филипп.

Молодой царь вышел на галерею и устремил взгляд на горы, где когда-то скитался в изгнании. С приближением осени леса начинали менять цвет, и скоро следовало ждать снега – до весны в этой части страны все будет спокойно. В настоящий момент следует опасаться фессалийцев и фиванцев. Александр задумался о плане действий в ожидании возвращения из Азии Филоты и Пармениона.

Через несколько дней он снова собрал военный совет.

– Я войду в Фессалию с готовым к войне войском и подтвержу свои полномочия тагоса, принадлежавшие отцу, а потом продвинусь к самым стенам Фив, – объявил он. – Фессалийцам следует понять, кто их новый господин, а фиванцы пусть до смерти перепугаются: они должны осознать, что в любой момент я могу напасть на них.

– Есть одна сложность, – вмешался Гефестион. – Справа и слева от реки фессалийцы перегородили Темпейскую долину укреплениями. Проход заблокирован.

Александр подошел к Аристотелевой карте и указал на гору Осса, обрывавшуюся в море.

– Знаю, – сказал он. – Но мы пройдем вот здесь.

– Но как? – спросил Птолемей. – Кажется, ни у кого из нас нет крыльев.

– Зато у нас есть кувалды и зубила, – ответил Александр. – Мы высечем в скале ступени. Пусть прибудут пятьсот горняков Пангея, самые лучшие. Хорошенько накормите их, оденьте, обуйте и пообещайте свободу, если закончат работу за десять дней. Пусть работают посменно без перерыва, со стороны моря. Фессалийцы не должны их видеть.

– Ты это серьезно? – спросил Селевк.

– Я никогда не шучу на военных советах. Действуйте.

Все присутствующие озадаченно переглянулись. Было очевидно, что Александра не остановит ничто: никакое препятствие, никакое человеческое или божественное вмешательство.

Глава 41

«Лестница Александра» была готова через шесть дней, и под покровом темноты ударные части щитоносцев беспрепятственно прошли через Фессалийскую равнину.

Через несколько часов конный гонец принес фессалийскому военачальнику известие об этом, но без каких-либо объяснений, потому что на данный момент никто объяснить этого не мог.

– Ты хочешь сказать мне, что у нас в тылу македонское войско во главе с самим царем?

– Именно так.

– И как, по-твоему, оно там оказалось?

– Это неизвестно, но македоняне там, и их много.

– Сколько?

– От трех до пяти тысяч, и они хорошо вооружены и экипированы. И у них есть кони. Не много, но есть.

– Это невозможно. По морю прохода нет, а по горам – тем более.

Военачальник, некто Харидем, не успел договорить, как один из его солдат сообщил, что вдоль реки по направлению к укреплениям поднимаются два батальона фаланги и конный эскадрон гетайров. Это означало, что до вечера фессалийцы окажутся зажаты между двумя армиями. Чуть погодя еще один из его воинов сообщил, что македонский командир по имени Кратер хочет начать переговоры.

– Скажи ему, что сейчас приду, – велел Харидем и вышел через боковые ворота на встречу с македонянином.

– Меня зовут Кратер, – представился тот, – и я прошу тебя освободить проход. Мы не хотим причинять вам никакого вреда. Просто мы двигаемся на соединение с нашим царем, который у вас в тылу и идет в Ларису, где намеревается собрать совет Фессалийского союза.

– У нас особенно и нет выбора, – заметил Харидем.

– Да, выбора нет, – подтвердил Кратер.

– Хорошо, договорились. Но можно узнать одну вещь?

– Если в моих силах ответить, я отвечу, – очень официально объявил Кратер.

– Ради всех богов, каким образом ваша пехота оказалась у меня в тылу?

– Мы высекли ступени в склоне горы Осса.

– Ступени?

– Да. Мы сделали проход, чтобы поддерживать контакты с нашими союзниками-фессалийцами.

Побледневшему Харидему ничего не оставалось, кроме как пропустить македонян.

Через два дня Александр вошел в Ларису, собрал совет Фессалийского союза и заставил его подтвердить свою пожизненную должность тагоса.

Потом он дождался подхода остальных частей и, пройдя через Беотию, эффектно выстроил под стенами Фив огромное войско.

– Я не хочу кровопролития, – заявил он. – Но они должны перепугаться до смерти. Позаботься об этом, Птолемей.

И Птолемей выстроил войско, как во время битвы при Херонее, и провел его мимо городских стен. Он попросил Александра надеть те же доспехи, что были на его отце, и приготовил огромный военный барабан на колесах, который тащила четверка коней.

Барабанный бой отчетливо слышался за городскими стенами, где несколько дней назад фиванцы пытались напасть на македонский гарнизон в Кадмейской цитадели. Воспоминания о недавнем трауре и страх перед грозной армадой немного охладили пыл самых ярых смутьянов, но не угасили ненависти и желания сбросить македонское иго.

– Хватит? – спросил Александр Гефестиона, когда войска маршировали мимо стен Фив.

– Пока хватит. Но не строй иллюзий. А что ты будешь делать с другими городами, где нападают на наши гарнизоны?

– Ничего. Я хочу стать для греков предводителем, а не тираном. Они должны понять, что я им не враг. Что их враг – за морем, что это перс, отказавшийся дать свободу греческим городам в Азии.

– Это правда, что ты велел расследовать убийство твоего отца?

– Да, я поручил это Каллисфену.

– И думаешь, ему удастся узнать истину?

– Думаю, он сделает все возможное.

– А если выяснится, что за убийством стоят греки? Например, афиняне?

– Я решу, что делать, когда придет время.

– Тебе известно, что Каллисфен встречался с Аристотелем?

– Конечно.

– А как ты объяснишь, что Аристотель не пришел поговорить с тобой?

– В последнее время со мной было непросто поговорить. А может быть, он хотел сохранить полную независимость суждений.

Последний отряд гетайров исчез из виду под все слабеющий бой барабана, и фиванцы собрались на совет, чтобы принять решение. Пришло письмо с Калаврии от Демосфена, призывавшее не отчаиваться.

«На македонском троне мальчишка, – говорилось в письме, – и ситуация благоприятствует».

Слова оратора всех воодушевили, хотя многие все же призывали к сдержанности. Вмешался один старик, потерявший при Херонее двоих сыновей:

– Этот мальчишка, как его называет Демосфен, за три дня без потерь завоевал Фессалию и послал нам недвусмысленное предупреждение, устроив этот парад под нашими стенами. Я бы к нему прислушался.

Но крики озлобленного большинства заглушили этот призыв к рассудительности, и фиванцы стали готовиться к восстанию, как только представится такая возможность.

Александр беспрепятственно подошел к Коринфу, созвал там совет всеэллинского союза и попросил назначить его командующим всех войск конфедерации.

– Каждое государство – член союза – будет свободно устанавливать свои внутренние законы и порядки по своему усмотрению и в соответствии с традиционным государственным устройством, – заявил он с места, принадлежавшего раньше его отцу. – Единственная цель союза – освободить греков в Азии от персидской власти и поддерживать нерушимый мир между греками на полуострове.

Все делегаты поддержали это предложение, за исключением спартанцев, которые в свое время также не поддерживали и Филиппа.

– Мы сами привыкли возглавлять союзы, – заявил их представитель Александру. – Мы не привыкли к тому, чтобы нас вели.

– Мне очень жаль, – ответил царь, – поскольку спартанцы – прекрасные воины. Однако сегодня самый могущественный народ среди греков – македоняне, и вполне справедливо, что они получают главенствующую роль.

Но он произнес это с горечью, так как помнил спартанскую доблесть, проявленную при Фермопилах и Платее. Он также сознавал, что никакая сила не способна противостоять коррозии времени и только слава проживших жизнь с честью с течением лет возрастает.

По пути назад Александр хотел посетить Дельфы и остался поражен и очарован чудесами священного города. Он остановился перед фронтоном грандиозного святилища Аполлона и взглянул на слова, начертанные золотыми буквами:

Познай самого себя

– По-твоему, что они означают? – спросил его Кратер, которого никогда не занимали философские проблемы.

– Это же очевидно, – ответил Александр. – Познать самого себя – самая сложная задача. Если кому-то удастся до дна познать самого себя, он сумеет понять и других, и окружающий мир.

Они посмотрели на длинную очередь благочестивых паломников. Откуда только не приходили сюда люди с подношениями и вопросами для бога! Не было ни одного места в греческом мире, чьи представители не встретились бы здесь.

– Ты веришь, что оракул говорит правду? – спросил Птолемей.

– У меня в ушах все еще звучит ответ моему отцу.

– Ответ был неоднозначный, – возразил Гефестион.

– Но в конце концов он сбылся, – ответил Александр. – Будь с нами Аристотель, он бы, возможно, сказал, что пророчества способны скорее влиять на будущее, чем предвидеть его…

– Вероятно, – кивнул Гефестион. – Когда-то и я посещал в Миезе его уроки: Аристотель ни во что не верит, даже в богов. Он опирается только на свой разум.

Сложив руки на животе, Аристотель прислонился к спинке кресла.

– А Дельфийский оракул? Ты учел ответ из Дельф? Даже это может вызвать подозрения. Помни: оракул живет за счет доверия к нему, но, чтобы создать это доверие, ему нужно бесконечное наследие знаний. И никто в мире не обладает такими знаниями, как жрецы святилища Аполлона: за счет их они могут предсказывать будущее. Или же определять его. Результат один.

Каллисфен положил руки на стол, где были написаны имена всех, кого на данный момент можно было заподозрить в причастности к убийству царя.

Аристотель продолжил:

– Что ты знаешь об убийце? Кого он посещал последнее время, непосредственно перед цареубийством?

– Насчет этого есть одна некрасивая история, дядя, – начал Каллисфен. – История, в которой глубоко замешан Аттал, отец Эвридики. Можно сказать, по уши.

– И Аттала убили.

– Именно.

– И Эвридика тоже мертва.

– По сути, да. Александр уже построил для нее пышную гробницу.

– Более того, он набросился на свою мать Олимпиаду за то, что она с ней сделала, и, возможно, за убийство ребенка.

– Это как будто оправдывает Александра.

– Но в то же время убийство было ему на руку.

– Подозреваешь его?

– Насколько я его знаю, он не мог этого сделать. Но иногда знание или подозрение о готовящемся преступлении без серьезных попыток ему помешать можно считать формой соучастия. Трудность в том, что слишком многие были заинтересованы в убийстве Филиппа. Мы должны продолжать сбор информации. Истина в этом случае может оказаться суммой большого числа улик против того или иного из подозреваемых. Продолжай расследование фактов, касающихся Аттала, а потом сообщи мне. Но сообщи также и Александру: ведь это он поручил тебе расследование.

– Я должен докладывать ему обо всем?

– Обо всем. И не упусти его реакции.

– Можно сказать ему, что ты мне помогаешь?

– Конечно, – ответил философ. – Во-первых, потому, что ему это доставит удовольствие. А во-вторых, потому, что он и так знает об этом.

Глава 42

Парменион вернулся в Пеллу вместе со своим сыном Филотой к концу осени, отдав все необходимые распоряжения, чтобы войско в Азии могло спокойно перезимовать.

Его принял Антипатр, хранивший в это время царскую печать и исполнявший обязанности регента.

– Мне очень жаль, что я не смог принять участия в похоронах царя, – сказал Парменион. – И я очень сожалею о смерти Аттала, хотя не скажу, что она стала для меня неожиданностью.

– Однако Александр выразил тебе свое полное доверие, послав к тебе Филоту. Он хотел, чтобы ты добровольно принял решение, какое покажется тебе более справедливым.

– Потому я и вернулся. Но меня удивляет царская печать у тебя на пальце: царица-мать всегда не очень-то тебя жаловала. Говорят, она всегда пользовалась большим влиянием на Александра.

– Это правда, но царь прекрасно знает, чего хочет. А хочет он, чтобы его мать держалась подальше от политики. И действует самым решительным образом.

– А в остальном?

– Суди сам. За три месяца он вернул к жизни Фессалийский союз, усмирил фиванцев, вновь сплотил всеэллинский союз и вернул себе Пармениона, то есть ключи от Востока. Для мальчишки, как зовет его Демосфен, это не мало.

– Ты прав, но остается север. Трибаллы заключили союз с гетами, живущими в низовьях Истра, и вместе они постоянно совершают набеги на нашу территорию. Мы потеряли многие города, основанные Филиппом.

– Мне это хорошо известно, потому-то Александр и вызвал тебя в Пеллу. Он собирается пойти на север среди зимы, чтобы застать врага врасплох, и тебе надлежит командовать пехотой. Он поставит своих друзей под твое начало. Хочет, чтобы им дал урок хороший учитель.

– А где он сейчас? – спросил Парменион.

– Судя по последним известиям, движется через Фессалию. Но сначала проехал через Дельфы.

Парменион нахмурился:

– Посоветовался с оракулом?

– Если можно так сказать.

– Почему?

– Жрецы, вероятно, хотели избежать повторения того, что случилось с царем Филиппом, и объяснили, что пифия нездорова и не может ответить на его вопросы. Но Александр силой выволок ее к треножнику, чтобы она все же дала ему пророчество.

Парменион вытаращил глаза, словно слушал невероятную историю.

– И тогда пифия закричала вне себя: «Юноша, тебя не удержишь!» Александр остановился, пораженный этой фразой, и сказал: «Такой ответ меня устраивает». И ушел.

Парменион покачал головой:

– В самом деле прекрасная история – реплика достойна великого драматурга.

– И Александр действительно таков. Или, по крайней мере, он еще и драматург. Увидишь сам.

– Думаешь, он верит в оракулы?

Антипатр погладил свою колючую бороду.

– И да и нет. В нем уживаются рассудительность Филиппа и Аристотеля и таинственная, варварская природа матери. Но он видел, как упал его отец, подобно быку у алтаря, и в это мгновение у него в голове молнией вспыхнули слова пророчества. Он не забудет их до самой смерти.

Сгустился вечер, и двух старых воинов неожиданно охватила глубокая грусть. Они чувствовали, что со смертью Филиппа их собственное время склонилось к закату и их дни словно рассеялись в огненном вихре на погребальном костре убитого царя.

– Возможно, если бы мы были рядом с ним… – вдруг пробормотал Парменион.

– Не говори так, друг мой. Никто не может помешать замыслу судьбы. Нам нужно лишь думать, что наш царь подготовил Александра себе в преемники. Остаток нашей жизни принадлежит ему.

Молодой царь во главе своих войск вернулся в Пеллу и среди ликующей толпы проехал по городу. Люди не помнили другого такого случая, чтобы войско вернулось из победоносного похода, даже не вступив в сражение и не понеся ни малейших потерь. Все видели прекрасного юношу с сияющим лицом, в сверкающих одеждах и доспехах, словно воплощение молодого бога или эпического героя. И на его гарцевавших рядом товарищей словно падал отраженным тот же свет; их глаза сверкали тем же лихорадочным возбуждением.

Антипатр явился к царю, чтобы вернуть печать и сообщить о прибытии Пармениона.

– Немедленно отведите меня к нему, – велел Александр.

Старый полководец сел на коня и вместе с царем отправился в глухую деревню неподалеку от города.

Парменион почувствовал, как сердце подкатило к самому его горлу, когда ему объявили, что царь отправился к нему, ни на минуту не задержавшись в своих палатах в столице. Выйдя за дверь, он увидел стоящего перед ним монарха.

– Старый храбрый солдат! – воскликнул Александр, обняв его. – Спасибо, что вернулся.

– Государь, – сдавленным голосом ответил Парменион, – смерть твоего отца глубоко опечалила меня. Я бы отдал жизнь ради его спасения, будь такое возможно. Я бы заслонил его своим телом, я бы… – Он не смог продолжить, его голос прервался.

– Я знаю, – кивнул Александр. Он положил руки ему на плечи, прямо посмотрел в глаза и проговорил: – Я бы сделал то же.

Парменион потупился.

– Это произошло молниеносно, – продолжал молодой царь. – План был разработан чьим-то гениальным и жестоким умом. Стоял страшный шум; я шел впереди вместе с царем Эпира Александром. Евмен крикнул мне что-то, но я не понял, я даже не услышал, а когда до меня дошло, что что-то случилось, и я обернулся, отец в крови уже упал на колени.

– Я знаю, государь. Но не будем больше говорить об этих печальных вещах. Завтра я отправлюсь в Эги, принесу жертву в его погребальном храме, и надеюсь, он меня услышит. Какова причина твоего визита ко мне?

– Я хотел повидать тебя и пригласить на ужин. Мы соберемся все вместе, и я изложу вам мои планы на зиму. Расскажу о нашей последней кампании в Европе. А потом мы пойдем на восток, на восход солнца.

Он вскочил на коня и галопом ускакал прочь, а Парменион вернулся в дом и позвал слугу.

– Приготовь мне ванну и лучшие одежды, – велел он. – Сегодня вечером я ужинаю с царем.

Глава 43

В течение нескольких дней после этих событий Александр упражнялся в военном деле и участвовал в многочисленных охотах. Притом он отдавал себе отчет, что его авторитет уже признан в самых отдаленных краях. Он принимал посольства из греческих городов Азии и даже с Сицилии и из Италии.

Несколько посланцев от группы городов на Тирренском море принесли ему в дар золотой кубок и обратились с прошением.

Очень польщенный Александр спросил, откуда они прибыли.

– Из Неаполя, Медмы и Посейдонии, – объяснили они. В их речи звучал акцент, какого он еще не слышал.

– И чего вы хотите от меня?

– Царь Александр, – обратился к нему старейший из них, – в нашей земле, на севере, есть один могущественный город, называемый Римом.

– Я слышал о нем, – ответил Александр. – Говорят, его основал троянский герой Эней.

– Так вот, на территории римлян, на побережье, есть приморский город, занимающийся пиратством и берущий грабительскую дань с наших купцов. Мы бы хотели, чтобы ты положил конец такому положению вещей и попросил римлян принять меры. Твоя слава распространилась повсюду, и я верю, что твое вмешательство окажет влияние.

– Я охотно сделаю это. И надеюсь, что ко мне прислушаются. Сообщите мне, прошу вас, об исходе этой истории.

Сделав знак писцу, он начал диктовать:

Александр, царь македонян, гегемон всей Эллады – народу города Рима

Приветствую вас!

Наши братья, живущие в городах у Тирренского залива, говорят, что испытывают тяжелые неудобства от ваших подданных, промышляющих пиратством.

Прошу вас как можно скорее положить этому конец или, если вы сами не в состоянии справиться, прошу позволить другим решить за вас эту задачу.

Он приложил к письму печать и вручил его своим гостям, которые долго благодарили его, после чего с удовлетворением удалились.

– Интересно, окажет ли это послание какое-нибудь действие? – заметил Александр, обернувшись к сидевшему рядом Евмену. – И что подумают эти римляне о столь далеком царе, вмешивающемся в их внутренние дела?

– Не столь уж и далеком, – возразил тот. – Увидишь: они ответят.

Приходили другие посольства и другие известия – с северных границ не слишком хорошие: союз между трибаллами и гетами укреплялся, угрожая свести к нулю все завоевания Филиппа во Фракии. Геты казались довольно грозной силой, поскольку, считая себя бессмертными, сражались с дикой яростью и полным пренебрежением к опасности. Многие основанные отцом Александра колонии подверглись нападению и были разграблены, а население – полностью вырезано или угнано в рабство. Однако казалось, что в данное время ситуация стабилизируется и воины возвращаются по своим деревням, чтобы отдохнуть от холода и лишений.

Поэтому Александр решил ускорить выступление и, хотя еще стояла зима, привести в действие заранее разработанный план. Он послал распоряжение византийскому флоту за пять дней плавания подняться по Истру до слияния с рекой Певк. Со своей стороны он сконцентрировал все войско в Пелле, поставил во главе пехоты Пармениона, а сам лично возглавил конницу и приказал выступать.

Они перевалили Родопы, спустились в долину Эврота и предприняли ускоренный пеший марш к перевалам Гаэмона, заваленным плотным покровом снега. По мере продвижения македонянам встречались разрушенные города, заброшенные поля, посаженные на кол, повешенные или обгоревшие тела людей, и в македонском царе, как вода в разлившейся реке, поднимался гнев.

Александр неожиданно обрушился конницей на гетскую равнину, предал огню деревни, сжег стойбища, уничтожил все запасы зерна, перерезал стада и табуны.

Охваченные ужасом жители в панике бежали к Истру и искали убежища на острове посреди реки, куда Александр не мог добраться. Но тем временем прибыл византийский флот, который перевез туда ударные части, щитоносцев и конницу «Острия».

На острове разгорелась страшная резня: геты и трибаллы сражались с отчаянной отвагой, защищая последний клочок оставшейся у них земли, своих жен и детей, но Александр лично повел войско в атаку, не обращая внимания на ледяной ветер и бурные волны Истра, вздувшегося после проливных дождей. Дым пожаров смешался с потоками дождя и мокрого снега. Крики сражающихся, стоны раненых и конское ржание сливались с воем северного ветра.

Защитники построились плотным кругом, сдвинув щиты и уперев копья в землю, чтобы противостоять коннице. Позади этой стены разместились лучники, выпускавшие тучи смертоносных стрел. Но Александра словно обуяла страшная сила.

Парменион, помнивший его тремя годами ранее, при Херонее, был изумлен и напуган, увидев, как царь бьется в самой гуще тел, забыв обо всем, словно охваченный неконтролируемой яростью, – крича, разя врагов мечом и топором. Александр толкал закованного в бронзу Буцефала на вражеские ряды, пока не пробивал в них брешь, куда устремлялась тяжелая конница и ударные части пехоты.

Окруженные или рассеянные, загнанные по одному, как звери на облаве, трибаллы прекратили сопротивление, но геты продолжали сражаться до последнего человека, до последней капли сил.

Когда все было кончено, на реку и остров обрушилась пришедшая с севера буря. Она быстро ослабла, встретив сырость над широким водным пространством. Как по волшебству, пошел снег с дождем, сначала маленькими кристалликами льда, а потом все гуще, большими хлопьями. Окровавленная грязь на земле вскоре исчезла под белым покровом, пожары погасли, и повсюду воцарилась тяжелая тишина, только тут и там слышались приглушенные стоны или фырканье коней, призраками блуждавших над побоищем.

Александр вернулся к реке, и солдаты, оставленные им на страже у кораблей, увидели, как он вдруг показался из-за завесы снега и тумана, без щита, с головы до ног покрытый кровью и сжимая в руках меч и обоюдоострый топор. Бронзовые пластины на груди и на лбу Буцефала также покраснели, и от тела жеребца и из его ноздрей исходили густые облака пара, как от фантастического зверя из иного мира.

Вскоре подошел Парменион. Он не мог скрыть изумления:

– Государь, тебе не следовало…

Александр снял шлем, подставив ледяному ветру волосы, и старый стратег не узнал его голоса:

– Все кончено, Парменион. Пошли назад.

Часть войска вернулась на родину тем же путем, что и пришла, а остальную пехоту и конницу Александр повел на запад, вверх по Истру, пока не добрался до кельтских племен, пришедших сюда из отдаленнейших земель, лежащих на берегах северного Океана. С ними он заключил союз.

Александр сидел в шатре из дубленых шкур с кельтским вождем, белокурым гигантом в шлеме, навершие которого украшала птица, и ее раскинутые крылья с легким скрипом покачивались при каждом повороте его головы.

– Клянусь, – проговорил варвар, – что останусь верным этому договору, пока земля не провалится в море, море не затопит землю и небо не свалится нам на голову.

Александра удивила такая формулировка – никогда еще он не слышал ничего подобного, и потому он спросил:

– И чего из всего этого вы боитесь больше всего?

Вождь посмотрел на качающиеся крылья птицы и словно на мгновение задумался, а потом со всей серьезностью ответил:

– Что небо упадет на голову.

Александр так и не понял почему.

Потом он с войском пересек земли дарданцев и агриан, диких иллирийских племен, которые изменили союзу с Филиппом и примкнули к гетам и трибаллам. Александр разбил их и набрал из них войско, поскольку агриане славились своим умением в полном вооружении взбираться на самые крутые скалы; молодому монарху подумалось, что было бы удобнее использовать такие войска, чем высекать для пехоты ступени в скалистом склоне Оссы.

Македоняне долго блуждали по долинам и лесам в этих негостеприимных землях, не давая никаких вестей о себе, и кто-то распустил слух, что царь со всем своим войском попал в засаду и погиб.

Это известие молнией долетело по морю до Афин, а потом и до Фив.

Демосфен тут же вернулся с Калаврии, где пребывал в изгнании. Он вышел на площадь и произнес перед собравшимися пламенную речь. В Фивы были посланы призывы и бесплатный груз с тяжелым вооружением для строевой пехоты, которого фиванцы были совершенно лишены. Город восстал, люди взялись за оружие и осадили македонский гарнизон в Кадмейской цитадели, выкопав вокруг рвы и возведя частоколы, чтобы запертые внутри македоняне не могли получить подкрепления извне.

Но Александр узнал о восстании и страшно разгневался, услышав, как презрительно отозвался о нем Демосфен.

За тридцать дней он вернулся с берегов Истра и появился под стенами Фив как раз в тот момент, когда защитники Кадмейской цитадели, дошедшие в осаде до крайности, уже собрались сдаться. Они не поверили своим глазам, увидев своего царя верхом на Буцефале, приказывающего фиванцам немедленно выдать зачинщиков бунта.

– Выдайте их, – кричал он, – и я пощажу город!

Фиванцы созвали собрание, чтобы принять решение. Изгнанные в свое время Филиппом представители демократической партии теперь вернулись и горели желанием отомстить.

– Это же всего лишь мальчишка, кого вы испугались? – говорил один из них по имени Диодор. – С нами афиняне и Этолийский союз, и Спарта может скоро присоединить свои силы к нашим. Пора стряхнуть македонскую тиранию! К тому же сам Великий Царь персов обещал свое содействие: он готов отправить в Афины оружие и деньги в поддержку нашего восстания.

– Но тогда почему бы не подождать подкрепления? – подал голос другой горожанин. – В самое ближайшее время Кадмейский гарнизон должен сдаться, и мы сможем использовать этих людей в переговорах: освободим их в обмен на полный вывод македонских войск с нашей территории. Или же можно попытаться совершить вылазку, когда в тылу у Александра появится войско наших союзников.

– Нет! – снова взял слово Диодор. – Каждый день работает против нас. Все, кто считает, что пострадал от несправедливости или угнетения со стороны нашего города, присоединяются к македонянам: к ним прибывают фокийцы, феспийцы, жители Платеи и Оропа – все те, кто настолько ненавидит нас, что желает нашей полной гибели. Не бойтесь, фиванцы! Отомстим за павших при Херонее!

Увлеченные этими пламенными словами собравшиеся начали выкрикивать:

– Война! Война! – и, не дожидаясь, когда уполномоченные распустят собрание, устремились по домам подгонять доспехи.

Александр в своем шатре собрал военный совет.

– Я хочу лишь склонить их к переговорам, – начал он, – даже если они отказываются договариваться.

– Но нам бросают вызов! – возразил Гефестион. – Атакуем их и посмотрим, кто сильнее!

– Они и так знают, кто сильнее, – вмешался Парменион. – У нас тридцатитысячное войско и три тысячи всадников, все ветераны, не знающие поражений. Фиванцы пойдут на переговоры.

– Парменион прав, – сказал Александр. – Я не хочу кровопролития. Я собираюсь вторгнуться в Азию и хочу лишь оставить в тылу мирную, а возможно, даже дружественную Грецию. Дадим им еще время подумать.

– Но зачем тогда мы совершили этот изнурительный тридцатидневный марш? Чтобы просто сидеть здесь в шатрах, дожидаясь, когда они решат, чего хотят? – снова спросил Гефестион.

– Я хочу продемонстрировать им, что могу нанести удар в любой момент и в кратчайший срок. Что я буду не так далеко, чтобы они смогли организоваться. Но если они попросят мира, я охотно уступлю.

Дни, однако, шли, и ничего не происходило. Александр решил еще раз самым резким образом пригрозить фиванцам, чтобы вынудить их на переговоры. Он построил войско в боевые порядки, вывел его под стены города и послал глашатая, который огласил послание:

– Фиванцы! Царь Александр предлагает вам мир, принятый всеми греками, автономию и политическую систему по вашему выбору. Но если вы откажетесь, он предлагает радушный прием всякому из вас, кто захочет выйти и предпочтет жизнь без злобы и кровопролития!

Ответ фиванцев не заставил себя долго ждать. Их глашатай с башни закричал:

– Македоняне! Всякий, кто хочет присоединиться к нам и Великому Царю персов, чтобы освободить греков от тирании, будет хорошо принят, для них дверь открыта!

Эти слова глубоко задели Александра, заставили ощутить себя варваром-угнетателем, каковым он ни в коем случае не желал быть. На мгновение он почувствовал разочарование во всех планах своего отца Филиппа. Молодой царь не выдержал пренебрежения, его охватило неудержимое бешенство. Его глаза потемнели, как небо перед грозой.

– Все, хватит! – воскликнул он. – Они не оставили мне выбора. Я преподам им такой урок, что больше никто не дерзнет нарушить мир, который я принес всем грекам.

В Фивах, однако, не все призывы к переговорам замолкли, тем более что кое-какие чудеса посеяли в городе глубокое беспокойство. За три месяца до того, как Александр привел под стены города свое войско, в храме Деметры видели огромную паутину в форме плаща и все вокруг окрасилось в радужные цвета.

Фиванцы обратились к Дельфийскому оракулу, который дал ответ:

Знак этот смертным послали бессмертные боги;

Прежде всего – беотийцам и близ Фиваиды живущим.

Они посоветовались также с собственным древним оракулом и получили подтверждение:

Ткань паука неудачу сулит для одних, для других же – удачу.

Никто не мог сказать, что означают эти слова, но в то утро, когда Александр привел свое войско, статуи на рыночной площади начали потеть, покрывшись крупными бусинами влаги, которые скатывались на землю.

Кроме того, представители города получили сообщение, что озеро Копаида издает звуки, напоминающие мычание, а близ Дирка видели в воде углубление, как от брошенного камня, окрашенное кровью, и эта кровь потом расплылась по всей поверхности. И наконец, некоторые паломники, посетившие Дельфы, рассказывали, что в небольшом фиванском храме рядом со святилищем, воздвигнутом в благодарность за огромную добычу, взятую с фокийцев в священной войне, на крыше появились кровавые пятна.

Толкователи, занимавшиеся подобными знамениями, подтвердили: паутина в храме означает, что боги покинули храм, а радужное свечение является предвестием града различных напастей. Вспотевшие статуи знаменуют нависшую катастрофу, а появление крови во многих местах предвещает скорое кровопролитие.

Поэтому некоторые говорили, что все это, без сомнения, роковые знамения и ни в коем случае не следует выходить на поле боя, а лучше искать решение путем переговоров.

И все же, несмотря ни на что, знамения не произвели впечатления на большинство фиванцев, которые еще помнили времена, когда числились среди лучших бойцов Эллады, и вызывали в памяти великие победы, одержанные ими в прошлом. Охваченные безумием, они предпочли рассудительности слепое мужество и сломя голову устремились в пучину, ведущую к гибели их родного города.

Александр всего за три дня провел все осадные работы и подготовил стенобитные машины для пролома стены. Фиванцы вышли и построились в боевые порядки. На левом фланге они расположили конницу, прикрытую частоколом, в центре и на правом фланге – сомкнутый строй тяжелой пехоты. В городе женщины и дети укрылись в храмах, моля богов о спасении.

Александр разделил свое войско на три части: первой надлежало атаковать частокол, второй – встретить фиванскую пехоту, а третью, под командованием Пармениона, он оставил в резерве.

По сигналу труб началось яростное сражение, какого не видели даже при Херонее. Фиванцы прекрасно понимали, что зашли слишком далеко и теперь в случае поражения не могут рассчитывать на какое-либо снисхождение; они знали, что их дома будут разграблены и сожжены, их жены изнасилованы, а дети проданы в рабство, и потому сражались с полным презрением к опасности и шли на смерть с отчаянной отвагой.

Шум битвы, призывы командиров, пронзительные звуки труб и флейт поднимались до самых небес, а внизу, в долине, раздавались мрачные, гулкие удары барабана Херонеи.

В первый момент фиванцы были вынуждены отступить, не в силах выдержать грозный натиск фаланги, но, сплотившись на более пересеченном участке местности, проявили свое превосходство, так что военная удача все время склонялась то на одну, то на другую сторону, словно боги постоянно уравновешивали чаши весов.

И тут Александр бросил в бой свой резерв: фаланга, сражавшаяся до сих пор, расступилась, и в открывшиеся промежутки устремились свежие силы. Но измотанные фиванцы вместо того, чтобы дрогнуть перед свежими силами противника, лишь разъярились.

Их командиры кричали во всю глотку:

– Смотрите, воины! На одного фиванца требуется двое македонян! Прогоним и этих, как и прежних.

И изо всех сил фиванцы бросились в атаку, которая могла решить судьбу их самих и их города.

Но как раз в этот момент Пердикка, остававшийся на левом фланге, увидел, что боковые ворота в стене открылись, чтобы выпустить подкрепление в фиванские ряды, и двинул свой отряд захватить ворота. Вскоре туда устремились все, кто мог.

Фиванцы бросились назад, чтобы защитить вход, но, столкнувшись с идущими им же на помощь подкреплениями, смешали ряды. В сумятице люди и кони калечили друг друга, но так и не смогли воспрепятствовать вражеским войскам проникнуть внутрь.

Тем временем македоняне, окруженные в цитадели, совершили вылазку в тыл фиванцам, которые уже плечом к плечу сражались на узких кривых улицах перед собственными домами.

Никто из фиванских воинов не сдался, никто не встал на колени ради сохранения жизни, но это отчаянное мужество не вызвало никакого снисхождения, да и день был слишком долгим, чтобы обуздать жестокость мести: никто уже не мог остановить врага. Обезумев от ярости, опьяненные кровью и разрушением, македоняне врывались в храмы и отрывали женщин и детей от алтарей, чтобы от души поглумиться над ними.

По всему городу раздавались вопли девочек и мальчиков, отчаянно звавших родителей, которые уже не могли прийти им на помощь.

Между тем к македонянам присоединились греки, беотийцы и фокийцы, которые в прошлом испытали фиванский гнет и, хотя говорили на том же языке и даже на том же самом диалекте, оказались свирепее всех. Они продолжали зверствовать в городе, когда уже на каждом углу и каждой площади грудами лежали трупы.

Только наступление темноты, усталость и опьянение положили конец побоищу.

На следующий день Александр собрал союзников на совет, чтобы решить, какова будет участь Фив.

Первыми высказались представители Платеи:

– Фиванцы всегда предавали общее дело греков. Во время персидского вторжения они единственные вступили в союз с Великим Царем против своих братьев. Они не имели жалости, когда наш город разграбили и сожгли варвары, когда издевались над нашими женами, а наших детей продавали в рабство в далекие страны, откуда никто не возвращается.

– А афиняне, – вмешался делегат от Феспий, – которые помогали им, чтобы потом бросить при приближении расплаты? Они, наверное, забыли, как персы сожгли их город и предали огню святилища богов!

– Примерное наказание одного города, – постановили представители фокийцев и фессалийцев, – не позволит афинянам развязать новую войну и нарушить мир ради своих безрассудных амбиций.

Решение было принято подавляющим большинством, и хотя Александр лично возражал, он не мог воспротивиться, так как сам заявил, что отнесется к решению совета с уважением.

Восемь тысяч фиванцев было продано в рабство. Их тысячелетний город, воспетый Гомером и Пиндаром, срыли до основания и сровняли с землей, как будто его никогда не существовало.

Глава 44

Слезая с коня, Александр едва не упал на землю и еле доплелся до своего шатра. В ушах стояли вопли несчастных, их призывы и стоны, руки были в крови.

Отказавшись от еды и воды, он снял доспехи и бросился на походную койку, охваченный страшными судорогами. Ему казалось, что он потерял контроль над своими мышцами и чувствами: перед глазами кружились галлюцинации, подобные смерчу. Эти кошмары уничтожали любую разумную мысль, едва она начинала обретать форму.

Целый греческий город уничтожен до основания! Эта боль давила на душу, как камень, и тяжесть становилась такой сильной, что Александр кричал, дико и мучительно, в бредовом сне. Но никто не различил бы этот вопль среди множества других, разносившихся в ту проклятую ночь, среди которой блуждали пьяные тени и кровавые призраки.

Вдруг Александр очнулся, услышав голос Птолемея:

– Это ведь не то что бой в чистом поле, правда? Не так, как на Истре. И все же воспетое Гомером падение Трои мало чем отличалось от этого. Там тоже уничтожили славный город, не оставив о нем даже воспоминаний.

Александр молчал. Он с бессмысленным, тупым выражением на лице сел на койке и лишь пробормотал:

– Я не хотел.

– Знаю, – сказал Птолемей, повесив голову, а чуть помолчав, добавил: – Ты не входил в город, но могу тебя заверить, что самыми страшными, самыми лютыми из тех, кто зверствовал над этими несчастными, были их соседи – фокийцы, платейцы, феспийцы, – самые близкие им по языку, роду, традициям и верованиям. Шестьдесят лет назад побежденным Афинам пришлось безоговорочно капитулировать перед своими противниками – спартанцами и фиванцами. И знаешь, что предложили фиванцы? Знаешь? Они предложили Афины сжечь, стены срыть, население перебить или продать в рабство. И если бы лакедемонянин Лисандр не проявил тогда твердости, возражая против этого, сегодня эта гордость мира, самый прекрасный город на земле был бы повержен в прах и его имя тоже было бы забыто. И вот участь, о которой просили предки для своего уже бессильного и безоружного врага, сегодня постигла их потомков. Впрочем, в довольно несхожих обстоятельствах. Ведь фиванцам предлагали мир в обмен на самое скромное ограничение свободы. А теперь их соседи, члены беотийского союза, уже ссорятся из-за раздела территории разрушенного города-господина и взывают к тебе как к арбитру.

Александр подошел к тазу с водой и погрузил в него голову, потом вытер лицо.

– И с этим ты пришел ко мне? Я не хочу их видеть.

– Нет. Я хотел сказать тебе, что, как ты и велел, дом поэта Пиндара остался невредим, и мне удалось вынести из огня несколько его произведений.

Александр кивнул.

– И еще хотел тебе сказать… Жизнь Пердикки в опасности. Во время вчерашней атаки он был тяжело ранен, но просил не говорить тебе об этом.

– Почему?

– Не хотел отвлекать тебя от командования в решительный момент, но теперь…

– Так вот почему он не пришел ко мне с докладом! О боги! – воскликнул Александр. – Немедленно отведи меня к нему.

Птолемей вышел, и царь последовал за ним к освещенному шатру в западной оконечности лагеря.

Пердикка без чувств лежал на своей походной койке, обливаясь потом в иссушающей лихорадке. Врач Филипп сидел у него в изголовье и капал ему в рот прозрачную жидкость, которую выжимал из губки.

– Как он? – спросил Александр.

Филипп покачал головой:

– У него сильнейшая лихорадка, и он потерял много крови: ужасная рана – удар копьем под ключицу. Легкое не повреждено, но порваны мышцы, что вызвало страшное кровотечение. Я прижег рану, зашил и перевязал и теперь пытаюсь дать ему одно лекарство, которое должно успокоить боль и воспрепятствовать лихорадке. Но не знаю, сколько он усвоил, а сколько ушло впустую…

Александр подошел и приложил руку ко лбу раненого:

– Друг мой, не уходи, не бросай меня.

Он вместе с Филиппом не спал всю ночь, хотя очень устал и не спал уже двое суток. На рассвете Пердикка открыл глаза и посмотрел вокруг. Александр толкнул локтем задремавшего Филиппа.

Врач вздрогнул, придвинулся к раненому и приложил руку к его лбу. Лоб был еще очень горячий, но жар заметно спал.

– Похоже, выкарабкается, – сказал он и снова задремал.

Чуть позже вошел Птолемей и тихо спросил:

– Как он?

– Филипп считает, что может выкарабкаться.

– Хорошо, если так. Но теперь и тебе надо отдохнуть: ты ужасно выглядишь.

– Тут все было ужасно: это самые тяжелые дни в моей жизни.

Птолемей приблизился к нему, словно хотел что-то сказать, но не решился.

– Что такое? – спросил Александр.

– Я… Не знаю… Если бы Пердикка умер, я бы тебе ничего не сказал, но, поскольку он может выжить, думаю, ты должен знать…

– Что? Ради всех богов, не тяни.

– Прежде чем потерять сознание, Пердикка передал мне письмо.

– Для меня?

– Нет. Для твоей сестры, царицы Эпира. Они любили друг друга, и он просил не забывать его. Я… все мы шутили над этой его любовью, но не думали, что действительно…

Птолемей протянул письмо.

– Нет, – сказал Александр. – Не хочу его видеть. Что было, то было: моя сестра – живая девушка из плоти и крови, и не вижу ничего плохого в том, что она хотела мужчину, который ей нравился. А теперь отрочество позади. Она счастлива с мужем, которого любит. Что касается Пердикки, я, конечно, не могу упрекнуть его за то, что он пожелал посвятить свои последние мысли любимой женщине.

– И что с этим делать?

– Сожги письмо. Но если Пердикка спросит, скажи, что передал лично в руки Клеопатре.

Птолемей подошел к лампе и поднес папирусный лист к огню. Слова любви Пердикки поглотил огонь, и они рассеялись в воздухе.

Беспощадное наказание Фив вызвало ужас по всей Греции: на памяти многих поколений не было такого, чтобы столь знаменитый город, с такими глубокими корнями, теряющимися в изначальных мифах, стирался с лица земли. И отчаяние немногих оставшихся в живых передалось всем грекам, отождествлявшим всю родину с этим городом, с его святилищами, его фонтанами, его площадями, в которых ревностно сохранялись воспоминания прошлого.

Для греков этот город был всем: каждый уголок его таил в себе какой-нибудь дорогой образ, всякий древний монумент Фив так или иначе был связан с каким-нибудь мифом или событием общего достояния. Каждый фонтан имел собственный звук, каждое дерево – собственный голос, каждый камень – свою историю. Повсюду узнавались следы богов, героев, предков, повсюду почитались их реликвии и изображения.

Потерять этот город было все равно что потерять душу, все равно что умереть еще до схода в могилу, будто ослепнуть после долгой способности радоваться свету и цветам земли; это казалось хуже, чем быть проданным в рабство, так как зачастую рабы не помнили своего прошлого.

Фиванские беженцы, которым удалось добраться до Афин, первыми принесли страшное известие, и город погрузился в печаль. Народные представители повсюду разослали глашатаев, созывающих народ на собрание, так как хотели, чтобы все выслушали отчет о происшедшем из уст очевидцев, а не в пересказе.

Когда правда предстала перед всеми во всей своей страшной наготе, поднялся один старик, флотоводец по имени Фокион, тот самый, что возглавлял афинскую экспедицию в Проливы против флота Филиппа.

– У меня не вызывает сомнений, что случившееся с Фивами может произойти и с Афинами. Мы нарушили договор с Филиппом точно так же, как и фиванцы. И вдобавок мы вооружили их. С чего бы Александру назначить нам другую участь? И потому, несомненно, те, кто убедил народ голосовать за эти действия, кто подстрекал фиванцев бросить вызов царю Македонии, а потом оставил их одних перед лицом опасности и тем самым подверг смертельному риску собственный город, должны понимать: пожертвовать немногими лучше, чем погубить многих или даже всех. У них должно хватить мужества сдаться Александру и встретить судьбу, которой они столь опрометчиво бросили вызов. Сограждане, я выступал против такого выбора, и меня обвинили в дружбе с македонянами. Когда Александр был еще во Фракии, Демосфен заявил, что на троне Македонии сидит мальчишка. Потом, когда царь македонян прибыл в Фессалию, Демосфен начал называть его юношей, а когда он встал у стен Фив – молодым человеком. Теперь же, когда Александр продемонстрировал всю свою разрушительную мощь, – как теперь Демосфен назовет его? Какими словами он собирается обратиться к нему? Поймет ли он наконец, что это настоящий мужчина, наделенный властью и могуществом? Думаю, у Демосфена должно хватить мужества как на соответствующие поступки, так и на соответствующие слова. Больше мне нечего добавить.

Демосфен встал, желая оправдать свое поведение и поведение своих сторонников, и сначала, как всегда, обратился к смыслу свободы и демократии, колыбелью которых были Афины, но закончил, вернувшись к решениям собрания:

– Я не боюсь смерти. Я уже встречался с ней с открытым лицом при Херонее, где еле спасся, скрывшись в груде трупов, а потом пробравшись по горным перевалам. Я всегда служил городу, послужу и в этот трудный час: если собрание велит мне сдаться Александру, я сдамся.

Демосфен, как всегда, проявил ловкость: он вроде бы предложил себя в жертву, но на самом деле построил речь так, что подобный выбор явился бы для всех почти что святотатством.

Какое-то время собравшиеся спорили между собой, решая, что же им делать, и вожди противоборствующих партий упустили время, чтобы убедить своих сторонников.

Там присутствовали также два известных философа: Спевсипп, который после смерти Платона руководил Академией, и Демофонт.

– Знаешь, что мне подумалось? – с горькой улыбкой сказал другу Спевсипп. – В свое время Платон и афиняне отказали Аристотелю в руководстве Академией, а он в отместку им воспитал Александра.

Собрание проголосовало против предложения выдать македонянам Демосфена и прочих, однако решило направить к их царю посольство, выбрав туда людей, к которым он, скорее всего, прислушается, а главой делегации назначили Демада.

Александр принял послов на дороге в Коринф, где собирался снова созвать представителей всеэллинского союза, чтобы после случая с Фивами они подтвердили его верховное командование в войне с персами.

Он сидел в своем шатре рядом с Евменом.

– Как твоя рана, Демад? – первым делом спросил царь, удивив всех присутствовавших.

Приподняв плащ, оратор показал рубец:

– Она прекрасно зажила, Александр. Настоящий хирург не сумел бы справиться лучше.

– Это заслуга моего учителя Аристотеля, который был раньше вашим соотечественником. Однако, полагаю, за это вы не поставите ему памятник на рыночной площади, а? У вас ведь нет статуи Аристотеля на площади, не так ли?

Делегаты переглянулись, все больше удивляясь.

– Нет. Мы еще не думали об этом, – признал Демад.

– Ну так подумайте. И еще одно. Я хочу видеть здесь Демосфена, Ликурга и всех прочих, кто подстрекал к восстанию.

Демад потупился:

– Царь, мы ожидали подобного требования и понимаем состояние твоего духа. Тебе известно, что я всегда выступал против войны и в пользу мира, хотя и сражался, выполняя свой долг, вместе с остальными, когда город велел мне это. Тем не менее я убежден, что Демосфен и другие действовали искренне и с благими намерениями как истинные патриоты.

– Патриоты?! – вскричал Александр.

– Да, царь, патриоты, – твердо повторил Демад.

– Тогда почему бы им не явиться сюда самим? Почему они не хотят нести ответственности за свои действия?

– Потому что город не пожелал этого. Город готов встретить любую опасность и любой вызов. Выслушай меня, Александр. Афины готовы выполнить разумные требования, но не толкай их на отчаянные шаги. Если тебе придется победить Афины, твоя победа будет горше любого поражения. Фив больше нет, Спарта никогда не присоединится к тебе. Если ты уничтожишь Афины или сделаешь их своим вечным врагом, что тебе останется от Греции? Милосердие зачастую достигало большего, чем сила и надменность.

Александр ничего не ответил. Он долго ходил туда-сюда по шатру, а потом снова сел на место:

– Чего вы просите?

– Никто из граждан не должен быть выдан, и против города не должно быть выдвинуто никаких обвинений. Кроме того, мы требуем права дать убежище фиванским беженцам. Взамен мы возобновляем наше участие во всеэллинском союзе. Если ты отправишься в Азию, тебе понадобится наш флот, который прикроет твои тылы: твой флот слишком мал и не имеет достаточного опыта.

Евмен наклонился к нему и прошептал на ухо:

– Мне кажется, это разумные предложения.

– Тогда подготовьте документ и утвердите его, – велел Александр, вставая. Он снял с пальца перстень с печатью, вложил в руку Евмену и вышел.

Глава 45

Аристотель закрыл переметную суму, снял со стены плащ, взял с гвоздя ключ от двери и, последним взглядом окинув помещение, сказал как будто про себя:

– Кажется, ничего не забыл.

– Тогда самое время отправляться, – проговорил Каллисфен.

– Да. Я решил вернуться в Афины. Ситуация там, кажется, успокоилась.

– Ты уже знаешь, где поселиться?

– Демад интересовался этим и подыскал мне довольно просторный дом близ Ликабетта[20], с крытым портиком, как в Миезе, где я смогу основать свою школу. Там хватит места для библиотеки и коллекций; кроме того, один уголок я посвящу исследованиям музыки. Я уже перенес все материалы к двери, и осталось лишь погрузить их.

– А меня оставишь вести расследование одного.

– Совсем наоборот. В Афинах я смогу собрать больше сведений, чем в Македонии. Здесь я уже разузнал все, что только можно было разузнать.

– И что же это?

– Сядь. – Аристотель вынул из коробочки несколько исписанных листков. – Пока несомненно лишь одно: что смерть Филиппа произвела великое потрясение и вызвала кучу болтовни, сплетен, клеветы, домыслов, как это бывает, когда огромная скала падает на дно илистого пруда. Чтобы что-то хорошенько рассмотреть, нужно подождать, когда ил уляжется и вода снова станет прозрачной. Поступок Павсания имеет смутную природу любви мужчины к мужчине, которая особенно опасна. Вкратце дело обстоит так: Павсаний – красивый юноша, очень ловкий во владении оружием; ему удалось попасть в телохранители Филиппа. Царь обратил внимание на его стати и сделал своим любовником. Через какое-то время Аттал познакомил царя со своей дочерью, бедняжкой Эвридикой, к которой тот вскоре крепко привязался. Обезумев от ревности, Павсаний устраивает Атталу сцену; тот, однако, не придал ей большого значения, а, напротив, похоже, воспринял ее с юмором и, чтобы показать свое расположение, как-то после охоты в горах пригласил юношу на ужин. Место было глухое и отдаленное, вина хватало, и все подвыпили и возбудились. Тут Аттал встает и уходит, оставив Павсания в руках своих егерей, которые его раздевают и насилуют всю ночь разными способами, какие им подсказывает их извращенная фантазия. А потом полуживого бросают в горах. Павсаний вне себя от испытанного просит у Филиппа о мести, но царь, конечно, не может выступить против своего будущего тестя, к которому, между прочим, питает большое уважение. Молодой Павсаний хочет убить Аттала, но это уже невозможно: царь доверил ему вместе с Парменионом командование экспедиционным корпусом и тот отбыл в Азию. Тогда он обращает свой гнев на единственную оставшуюся цель – Филиппа. И убивает его.

Словно в подтверждение своих умозаключений Аристотель с глухим хлопком уронил руку на стопку листов.

Каллисфен пристально посмотрел в эти маленькие серые глазки, которые поблескивали с неопределенным выражением и словно иронично подмигивали.

– Не пойму, сам-то ты веришь в это или только делаешь вид, что веришь?

– Не следует недооценивать порывов страсти, которые всегда представляли сильную мотивацию в человеческом поведении, а тем более в поведении неуравновешенного индивида, каким является убийца. Более того, сама сложность этой истории могла бы в конце концов свидетельствовать о ее истинности.

– Могла бы…

– Именно. Это правдоподобные предположения, которые не совсем сходятся. Во-первых, о мужских пристрастиях Филиппа ходит много слухов, но никто ничего не может сказать наверняка. Фактов нет. Как и про этот раз. Во всяком случае, ты можешь себе представить, чтобы он принял в телохранители неуравновешенного, склонного к истерике типа? Во-вторых, если все в самом деле происходило таким образом, почему обида так долго дожидалась, чтобы вылиться в акт мщения, и почему он был совершен таким опасным образом? В-третьих, кто является основным свидетелем во всем этом деле? Аттал! Но он, как назло, мертв. Убит.

– И следовательно?..

– И следовательно, дело в том, что эту запутанную и в основе своей правдоподобную историю сочинил, вероятнее всего, истинный преступник, возложив вину на того, кто уже мертв и не может ни подтвердить ее, ни опровергнуть.

– В общем, дело темное.

– Возможно. Но кое-что начинает вырисовываться.

– Что же?

– Личность преступника и круги, которые могли сочинить историю такого рода. Теперь ты возьми эти заметки, у меня есть копия в суме, и воспользуйся ими. А я продолжу расследование с другой наблюдательной точки.

– Дело в том, – ответил Каллисфен, – что у меня может не оказаться времени, чтобы довести мои изыскания до конца. Александр уже совершенно готов к экспедиции в Азию. Он попросил меня сопровождать его. Я напишу историю о его походе.

Аристотель кивнул и закрыл глаза:

– Это значит, что прошлое со всем, что оно для него значило, он оставил в прошлом, чтобы устремиться в будущее. То есть, по сути дела, в неизвестность.

Философ взял переметную суму, накинул плащ и вышел на дорогу. Солнце начинало подниматься над горизонтом и обрисовало вдали голые вершины горы Киссос, за которой расстилалась обширная равнина Македонии со своей столицей, а еще дальше – уединенное убежище Миезы.

– Странно, – заметил философ, подойдя к повозке, ожидавшей его, чтобы отвезти в порт. – Теперь у него совсем не остается времени, чтобы встретиться со мной.

– Но он всегда помнит тебя и, возможно, как-нибудь до отбытия нанесет тебе визит.

– Не верится, – задумчиво проговорил Аристотель, словно обращаясь к самому себе. – Сейчас его страстно привлекает это безумное предприятие, оно влечет его, как ночную бабочку огонь в лампе. А когда он действительно ощутит желание повидаться со мной, будет уже поздно возвращаться назад. В любом случае я тебе дам мой адрес в Афинах, и ты сможешь писать мне, когда захочешь. Полагаю, Александр сделает все, чтобы поддерживать свободные контакты с городом. Прощай, Каллисфен, береги себя.

Каллисфен обнял его, а когда разжал объятия и учитель стал садиться в повозку, ему показалось, что впервые за все время их знакомства в маленьких серых глазках вспыхнул растроганный огонек.

Глава 46

На вершине холма, у самой опушки леса, еле вырисовывалось в сумерках древнее святилище. Освещенные снизу огнем ламп деревянные расписные колонны несли на себе следы времени и пережитых за столетия ненастий.

Цветные лепные украшения архитрава и фронтона изображали подвиги бога Диониса, и в пляшущих отблесках света казалось, что фигуры двигаются, как живые.

Дверь была открыта, и в глубине целлы в своей вековой неподвижности торжественно застыла статуя бога. У его ног стояли две скамьи, и еще восемь были расставлены в два ряда вдоль подпиравших стропила боковых колонн.

Первым явился Птолемей, потом Кратер вместе с Леоннатом. Чуть позже к ним присоединились Лисимах, Селевк и Пердикка, еще не совсем оправившийся после ранения, а за ними Евмен и Филота, которых тоже пригласили на собрание. Последним верхом на Буцефале прибыл Александр, а вместе с ним и Гефестион.

Все зашли в пустынный молчаливый храм и заняли места между колоннами.

Александр сел и справа от себя усадил Гефестиона. Товарищи молодого царя были охвачены возбуждением. Им не терпелось узнать, что означает это ночное сборище.

– Настала пора, – начал царь, – осуществить предприятие, мечту о котором долго лелеял мой отец, но которое неожиданная смерть не позволила ему осуществить, – вторжение в Азию!

Порыв ветра из главного входа заставил пламя в лампах заколыхаться, оживив загадочную улыбку на губах бога.

– Я собрал вас здесь не случайно: Дионис укажет нам дорогу. Увенчанный виноградными листьями, он пойдет со своей свитой сатиров и силенов до далекой Индии, куда еще никогда не доходило ни одно греческое войско. Конфликт между Азией и Грецией стар. Он обветшал в тысячелетних войнах без победителей и побежденных. Троянская война продолжалась десять лет и закончилась разграблением и разрушением всего города. Не так обстоит дело с нашими отношениями с персами. Недавние походы, предпринятые сначала афинянами, а потом спартанцами для освобождения греков Азии от господства персов, потерпели неудачу. Захлебнулись и вторжения персов в Грецию. Однако во всех этих случаях не обошлись без резни, пожаров и грабежей. Беда не миновала и храмы богов. Теперь времена изменились: у нас есть войско, мощнее которого не было еще ни у кого, и сильные обученные солдаты, каких еще никто не видел. Но главное…

Александр обвел взглядом всех, по очереди заглядывая каждому в лицо:

– Но главное – мы! Мы, сидящие здесь, спаяны узами глубокой и искренней дружбы. Мы выросли вместе в маленьком городке, мы вместе играли детьми, ходили к одному и тому же учителю, вместе учились встречать первые испытания и первые опасности.

– Нас колотили одной и той же палкой! – добавил Птолемей, вызвав общий смех.

– Хорошо сказано! – одобрил Александр.

– Потому-то ты и не пригласил Пармениона? – спросил Селевк. – Насколько я помню, мы с тобой однажды получили от него взбучку.

– Клянусь Зевсом! Вижу, ты этого не забыл, – засмеялся Александр.

– А кто забудет его палку? – сказал Лисимах. – Кажется, у меня до сих пор следы на спине.

– Нет, Пармениона я не пригласил не поэтому, – вернулся к теме Александр, вновь завладев вниманием друзей. – У меня нет от него секретов, ведь здесь присутствует его сын Филота. Парменион будет опорой нашего предприятия, советником, хранителем унаследованного опыта и знаний, накопленных моим отцом. Но Парменион – друг моего отца и Антипатра, в то время как вы – мои друзья, и я прошу вас здесь, в присутствии Диониса и всех богов, следовать за мной туда, докуда только мы сможем дойти сражаясь. Хоть на самую вершину мира!

– Хоть на вершину мира! – закричали все, встав и окружив царя.

Ими завладело сильное возбуждение. Это было неудержимое, жгучее желание приключений, вспыхнувшее при виде Александра, от соприкосновения с ним, и сам он, казалось, больше всех верил в эту мечту.

– Каждый из вас, – продолжил царь, когда волнение немного утихло, – получит в командование по отряду из моего войска и звание царского телохранителя. Никогда прежде столь молодым воинам не выпадала такая большая ответственность. Но я не сомневаюсь, что вы справитесь, потому, что знаю вас, потому, что рос с вами, и потому, что видел вас в бою.

– Когда выступаем? – спросил Лисимах.

– Скоро. Этой весной. И потому будьте готовы телом и душой. А если кто-то из вас засомневается или передумает, не бойтесь сказать мне об этом. Мне понадобятся верные друзья и здесь, на родине.

– Сколько воинов мы поведем в Азию? – спросил Птолемей.

– Тридцать тысяч пехоты и пять тысяч конницы – это все, что мы можем взять с собой, не оставив без защиты македонские земли. И еще не знаю, насколько можно верить греческим союзникам. Как бы то ни было, я попросил и их пополнить контингент, но не думаю, что они пришлют более пяти тысяч человек.

– Нам они не нужны! – воскликнул Гефестион.

– Напротив, нужны, – возразил Александр. – Это грозные бойцы, и все мы это знаем. Более того, эта война – ответ на персидские вторжения в греческие земли, на постоянную угрозу Азии Элладе.

Поднялся Евмен:

– Можно и мне добавить?

– Дайте слово царскому секретарю! – рассмеялся Кратер.

– Да, дайте ему слово, – сказал Александр. – Я хочу знать его точку зрения.

– Мою точку зрения изложить просто, Александр: делая все возможное с сего момента и до самого вашего отправления, мне удастся собрать средства, чтобы содержать войско лишь в течение месяца, не более.

– Вечно Евмен думает о деньгах! – крикнул Пердикка.

– И правильно, – ответил Александр. – Это его обязанность. С другой стороны, к его замечанию нельзя отнестись легкомысленно, но я тоже кое-что предусмотрел. Нам помогут греческие города в Азии, ведь мы беремся за это дело и ради них тоже. А там видно будет.

– Там видно будет? – спросил Евмен, словно опустившись с облаков на землю.

– Ты что, не слышал, что сказал Александр? – вмешался Гефестион. – Он сказал: «Там видно будет». Разве не ясно?

– Не совсем, – проворчал Евмен. – Если требуется организовать снабжение сорокатысячного войска и пяти тысяч лошадей, клянусь Гераклом, необходимо знать, откуда возьмутся деньги!

Александр похлопал его по плечу:

– Найдем, Евмен, не волнуйся. Уверяю тебя, найдем. А ты позаботься, чтобы все было готово к выступлению. Осталось уже не так много времени. Друзья, прошла тысяча лет с тех пор, как мой предок Ахилл вступил в Азию, чтобы вместе с прочими греками воевать против Трои. Теперь мы повторим его поход – в уверенности, что превзойдем славой прежний. Возможно, нам не будет хватать Гомера, чтобы воспеть наши деяния, но доблести у нас хватит. Я уверен, что вы ни в чем не уступите героям «Илиады». Мы столько раз вместе мечтали об этом, не правда ли? Вы забыли, как вечером мы вставали в нашей спальне, когда Леонид уходил, и рассказывали друг другу про подвиги Ахилла, Диомеда, Одиссея, и засиживались допоздна, пока глаза не слипались от усталости?

В святилище повисла тишина: все предались воспоминаниям об ушедшем, но таком близком детстве, всех охватило волнение за неведомое будущее, и все сознавали, что бок о бок с Войной всегда скачет Смерть.

Они смотрели на лицо Александра. В слабом свете ламп цвет его глаз был неуловим. Друзья читали в них загадочное беспокойство, желание броситься в бесконечную авантюру и в этот момент отдавали себе полный отчет в том, что очень скоро отправятся в поход, но не задумывались, вернутся ли из него.

Царь подошел к Филоте:

– Я сам поговорю с твоим отцом. Мне бы хотелось, чтобы память об этом вечере осталась между нами.

Филота кивнул:

– Ты прав. И я благодарен тебе за то, что ты попросил меня принять участие.

Атмосферу внезапно возникшей грусти нарушил Птолемей:

– Что-то я проголодался. А не пойти ли нам в харчевню Эвпита поесть куропаток на вертеле?

– Да, да! – откликнулись все.

– Платит Евмен! – крикнул Гефестион.

– Да, да, платит Евмен! – дружно подхватили все, включая царя.

Спустя мгновение храм снова опустел, и лишь раздавался топот копыт, который тоже скоро затих в ночи.

В это самое время вдали оттуда, во дворце в Бутроте на обрыве у моря, Клеопатра открыла дверь своей спальни и обняла мужа. Траур, предписанный молодой жене, закончился.

Царя молоссов сопровождали одетые в белое девушки, которые несли зажженные факелы, символ пылкой любви. Они провели его по лестнице до смежной комнаты. Одна из них сняла с него белоснежный плащ и легонько толкнула створку двери. Потом, все вместе, они удалились по коридору, легкие, как ночные бабочки.

Александр увидел золотистый свет, трепетно падавший на мягкие, как морская пена, волосы: Клеопатра. Он помнил робкую девочку, которая столько раз тайком наблюдала за ним во дворце в Пелле, а потом убегала на резвых ножках, если он оборачивался и видел ее. За ней ухаживали две служанки: одна расчесывала волосы, а другая развязала пояс свадебного пеплоса и расстегнула пряжки из золота и янтаря, покрывавшие белые, как слоновая кость, плечи. И девушка обернулась к двери, облаченная лишь в свет от лампы.

Муж вошел в дверь и приблизился, чтобы полюбоваться красотой ее тела, чтобы опьянеть от света, который излучало это неземное лицо. Она задержала на нем свой пламенный взгляд, не опуская длинных влажных ресниц: в этот момент в ее глазах сверкала дикая сила Олимпиады и фантастический пыл Александра, и царь, околдованный этими чарами, заключил ее в объятия.

Он нежно погладил ее лицо и грудь:

– Моя жена, моя богиня… Сколько бессонных ночей я провел в этом доме, мечтая о твоих медовых устах и твоем лоне. Сколько ночей…

Его рука скользнула по ее мягкому животу, по покрытому легким пушком лобку. Прижимая Клеопатру к себе, он уложил ее на ложе.

Александр открыл свежие губы жены огненным поцелуем, и она ответила с той же страстью, и, овладев ею, он понял, что она не была девственна, что другие уже владели ею до него, но это не ослабило его пыла. Александр продолжал наслаждаться объятиями Клеопатры, ее душистой кожей, погрузив лицо в мягкое облако волос, ища губами ее шею, ее плечи, ее несравненную грудь.

Он ощущал, что лежит с богиней, а ни один смертный не смеет ничего требовать у богини; он может лишь быть благодарным за то, что получает.

В конце концов, изнеможенный, Александр лег рядом, а огоньки ламп погасли один за другим, впустив в комнату опаловый полумрак лунной ночи.

Клеопатра заснула, положив голову на широкую грудь мужа, обессиленная после долгого наслаждения, которое вдруг закрыло ее детские глаза.

Дни и ночи царь молоссов думал лишь о молодой супруге, посвятив всего себя ей, окружив ее всевозможным вниманием и заботой и загнав в самую глубину сердца шип мучительной ревности, пока одно непредвиденное событие не пробудило вновь его интереса к окружающему миру.

Александр стоял с Клеопатрой на выступе дворца и наслаждался дыханием вечера, когда увидел в море небольшую флотилию, взявшую курс в порт. В море двигался корабль с великолепным изображением дельфина, сопровождаемый четырьмя другими военными кораблями с лучниками и гоплитами в бронзовых доспехах на борту.

Чуть позже стражник сообщил:

– Государь, прибыли иноземные гости из Италии, из могущественного города Тарент, и просят завтра твоей аудиенции.

Царь посмотрел на красное, медленно опускавшееся за море солнце и ответил:

– Передайте, что я с радостью приму их.

Налив Клеопатре кубок легкого вина, того самого шипучего вина, которое предпочитал ее брат, он спросил:

– Ты знаешь этот город?

– Лишь по названию, – ответила молодая женщина, пригубив.

– Этот город богат, но слаб в военном отношении. Хочешь выслушать историю про него?

– Конечно, если ее расскажешь ты.

– Хорошо. Ты должна знать, что давным-давно спартанцы осаждали Ифом, город в Мессении. Осада продолжалась уже несколько лет, но преодолеть сопротивление так и не удавалось. И лакедемонские правители, озабоченные тем, что из-за долгого отсутствия множества воинов, занятых осадой, в городе рождается мало детей, решили, что если и дальше так пойдет, то настанет день, когда будет невозможно призвать в войско достаточно воинов и их родной город останется без защиты. И они приняли такое решение: отозвать из-под Ифома отряд солдат, самых молодых и сильных, с приказом вернуться домой и выполнить миссию гораздо более приятную, чем война, но не менее ответственную.

Клеопатра улыбнулась и подмигнула:

– Пожалуй, я догадываюсь какую.

– Именно, – продолжил царь. – Их задача состояла в том, чтобы оплодотворить всех имевшихся в городе девственниц. Что они и исполнили с чувством долга и тем же рвением, которые вдохновляли их на бой. И задание было выполнено так хорошо, что через год родился многочисленный выводок младенцев. Но война вскоре кончилась, и все другие воины, вернувшись домой, постарались наверстать упущенное время, в результате чего народилась еще куча детишек. Однако, когда они выросли, законнорожденные объявили, что рожденных незамужними нельзя считать гражданами Спарты, а нужно относиться ко всем ним как к ублюдкам. Возмущенная молодежь приготовилась к бунту, а во главе их встал сильный и пылкий юноша по имени Тарес. К несчастью для бунтовщиков, заговор был раскрыт, и всех их изгнали с родины. Тарес обратился к Дельфийскому оракулу, который указал им место в Италии, где они смогут основать свой город и жить в счастье и богатстве. Город был построен и существует по сей день – это Тарент, названный так в честь Тареса.

– Прекрасная история, – проговорила Клеопатра с налетом грусти в глазах, – но интересно, чего они хотят.

– Это выяснится, как только я выслушаю их, – сказал царь, вставая и целуя ее на прощанье. – А теперь позволь мне уйти и сделать распоряжения, чтобы гостей приняли с честью.

Маленькая тарентская флотилия отбыла через два дня, и, как только паруса скрылись за горизонтом, Александр Эпирский вернулся к жене в спальню.

Клеопатра приготовила ужин в своей благоухающей лилиями комнате и возлегла на пиршественное ложе в тонкой прозрачной льняной рубашке.

– И чего они хотят? – спросила она, как только муж возлег рядом.

– Они приезжали просить моей помощи и… предложить мне Италию.

Клеопатра ничего не сказала, но его улыбка омрачила ей настроение.

– Ты уезжаешь? – спросила она после долгого молчания.

– Да, – ответил царь. И в душе он чувствовал, что этот отъезд и война, а также, возможно, риск погибнуть в бою меньше тревожат его, чем тяготящая с каждым днем все больше и больше мысль, что у Клеопатры был кто-то еще и что, возможно, она все еще его помнит и даже любит.

– Это правда, что мой брат тоже собирается в поход?

– Да, на восток. Он идет на Азию.

– А ты отправляешься на запад, и я останусь одна.

Царь взял ее руку и долго ласкал.

– Послушай. Когда-то Александр был в этом дворце моим гостем, и ему приснился сон, который теперь я хочу рассказать тебе…

Парменион недоверчиво посмотрел Александру в глаза:

– Ты шутишь!

Александр положил руку ему на плечо:

– Никогда в жизни я не говорил так серьезно. Об этом мечтал мой отец Филипп, об этом же мечтаю я. Выступаем с первыми весенними ветрами.

– Но, государь, – вмешался Антипатр, – ты не можешь вот так выступить.

– Почему?

– Да потому, что на войне может произойти все, что угодно, а у тебя нет ни жены, ни сына. Первым делом тебе нужно жениться и оставить наследника македонского трона.

Александр с улыбкой покачал головой:

– Даже не подумаю. Женитьба – долгая процедура. Нужно оценить все возможные кандидатуры на роль царицы, внимательно обсудить, какова должна быть избранница, а потом встретить резкую реакцию семей, которым будет отказано в брачных узах с троном. Кроме того, потребовалось бы подготовить свадьбу, составить список приглашенных, организовать церемонию; потом молодая супруга должна будет забеременеть, что не всегда получается быстро. А когда это произойдет, нет никакой уверенности, что родится мальчик. И если она все же родит мне сына, мне придется поступить, как Одиссею с Телемахом: я оставлю его в пеленках, чтобы неизвестно когда увидеть снова. Нет, нужно выступать как можно скорее, и мое решение непреклонно. Я вызвал вас не для разговоров о моей свадьбе, а для обсуждения моей экспедиции в Азию. Вы – две опоры моей власти, какими были для моего отца, и я хочу доверить вам самые ответственные роли; надеюсь, вы примете их.

– Ты знаешь нашу преданность тебе, государь, – заявил Парменион, который не мог заставить себя называть молодого царя по имени, – и мы будем подчиняться тебе, пока у нас остаются силы.

– Знаю, – сказал Александр, – и потому считаю, что мне повезло. Ты, Парменион, пойдешь со мной и получишь командование над всем войском, подчиняясь лишь монарху. Антипатр же останется в Македонии с полномочиями регента: только так я могу отправиться спокойно, уверенный, что оставляю трон под надежной охраной.

– Для меня это слишком большая честь, государь, – ответил Антипатр. – Тем более что в Пелле остается царица, твоя мать, и…

– Я прекрасно понимаю, на что ты намекаешь, Антипатр. Но запомни хорошенько, что я тебе скажу: моя мать никоим образом не должна соваться в политику, она не должна иметь официальных контактов с иностранными делегациями, ее роль исключительно представительская. Только по твоему запросу она сможет участвовать в дипломатических сношениях и только под твоим бдительным надзором. Я не хочу, чтобы царица вмешивалась в дела политического характера, которые ты должен вести лично. Я хочу, чтобы ей оказывались все почести как царице и исполнялись по мере возможности все ее желания, но все должно проходить через твои руки – тебе, а не ей я оставлю царскую печать.

Антипатр кивнул:

– Все будет так, как ты хочешь, государь. Но я беспокоюсь о том, чтобы это не породило конфликтов: у твоей матери очень сильный характер и…

– Я публично продемонстрирую, что носителем власти в мое отсутствие являешься ты и потому ты ни перед кем, кроме меня, не должен отчитываться в своих действиях. Во всяком случае, – добавил Александр, – мы с тобой будем постоянно поддерживать связь. Я буду держать тебя в курсе моих действий, а ты будешь докладывать мне обо всем, что делается в союзных нам греческих городах, и обо всем, что затевают наши друзья и наши враги. Для этого нужно позаботиться о надежной непрерывной связи. Подробности – потом. Факт остается фактом: я тебе доверяю, Антипатр, и потому оставляю тебе максимальную свободу в принятии решений. Я хотел встретиться с вами лишь для того, чтобы узнать, примете ли вы мое предложение, и теперь я удовлетворен.

Александр встал со своего сиденья, и два старых стратега из почтения тоже встали. Но прежде чем царь вышел, Антипатр проговорил:

– У меня один вопрос, государь: сколько, ты думаешь, продлится экспедиция и докуда ты собираешься дойти?

– На этот вопрос я не могу дать ответа, Антипатр, потому что сам его не знаю.

И с кивком головы царь удалился. Когда два военачальника остались одни в царской пустой оружейной палате, Антипатр заметил:

– Ты знаешь, что у вас продовольствия и денег – лишь на один месяц?

Парменион кивнул:

– Знаю. Но что я мог сказать? Его отец в свое время делал вещи и похуже.

Александр в тот вечер вернулся в свои палаты поздно, и все слуги уже спали, не считая стражи у его двери и Лептины, дожидавшейся его с зажженной лампой, чтобы сопроводить в ванну, уже нагретую и с добавленными благовониями.

Она раздела его и, подождав, когда он залезет в огромную каменную ванну, стала поливать его плечи водой из серебряного кувшина. Кое-чему ее научил врач Филипп: бурлящая вода массировала тело нежнее, чем руки, успокаивала мышцы плеч и шеи.

Александр медленно расслаблялся, пока совсем не вытянулся, а Лептина продолжала лить воду на живот и бедра, пока он не сделал знак прекратить.

Она поставила кувшин на край ванны и, хотя царь до этой минуты не произнес ни слова, осмелилась заговорить первой:

– Говорят, ты уезжаешь, мой господин.

Александр не ответил, и Лептине пришлось идти напролом:

– Говорят, что ты отправляешься в Азию, и я…

– Ты?

– Я бы хотела отправиться с тобой. Прошу тебя: только я смогу позаботиться о тебе, только я знаю, как встретить тебя вечером и подготовить к ночи.

– Хорошо, – ответил Александр, вылезая из ванны.

Глаза Лептины наполнились слезами, но она промолчала и начала нежно вытирать его льняной простыней.

Александр растянулся, обнаженный, на ложе, раскинув руки и ноги, и она, как зачарованная, смотрела на него, а потом, как обычно, разделась и улеглась рядом, легонько лаская его руками и губами.

– Нет, – сказал Александр. – Не так. Сегодня я буду ласкать тебя. – Он нежно раздвинул ее ноги и лег сверху.

Лептина пошла ему навстречу, обняв, словно не хотела потерять ни одного драгоценного мгновения его близости, и руками сопровождала долгие и непрерывные толчки его поясницы. И когда он соскользнул с нее, она ощутила на лице его волосы и долго вдыхала их аромат.

– Ты в самом деле возьмешь меня с собой? – спросила она, когда Александр снова растянулся на спине рядом с ней.

– Да, пока мы не встретим народа, язык которого ты понимаешь, язык, на котором ты иногда разговариваешь во сне.

– Почему ты это говоришь, мой господин?

– Повернись спиной, – велел Александр.

Лептина повернулась, а он взял из подсвечника свечу и приблизил к ее плечам:

– У тебя на плечах татуировка, ты знаешь? Я никогда не видел такой раньше. Да, ты отправишься со мной, и, возможно, когда-нибудь мы найдем того, кто заставит тебя вспомнить, кто ты и откуда пришла, но я хочу, чтобы ты знала одну вещь: в Азии мы больше не будем вместе, как сейчас. Это будет другой мир, другие люди, другие женщины, и я тоже буду совсем другой. Один период моей жизни заканчивается, и начинается другой. Ты понимаешь?

– Понимаю, мой господин, но для меня будет радостью просто видеть тебя и знать, что с тобой все хорошо. Я не прошу от жизни иного, потому что уже получила больше, чем когда-либо могла надеяться.

Глава 47

Александр встретился с царем Эпира за месяц до своего отправления в Азию в тайном месте в Эордее, после того как тот попросил о встрече через быструю эстафету курьеров. Два Александра не виделись больше года, с тех пор как был убит Филипп. За это время многое случилось не только в Македонии и Греции, но и в Эпире.

Царь молоссов объединил все племена своей маленькой горной страны в конфедерацию, которая признала его верховным военным вождем и доверила ему выучку войска и командование. Эпирских воинов обучали на македонский манер: разделив на фаланги тяжелой пехоты и конные эскадроны, в то время как управление было вылеплено по греческой модели – в церемониях, чеканке золотой и серебряной монеты, манере одеваться и вести себя. Эпирский монарх и царь Македонии казались теперь почти зеркальным отражением друг друга.

Когда пришел назначенный момент, незадолго до рассвета, два молодых монарха узнали друг друга издали и пришпорили коней, подлетая к большому платану, что одиноко возвышался у родника на широкой поляне. Горы поблескивали темной зеленью после недавних дождей в преддверии весны, а по все еще мрачному небу бежали белые облака, гонимые теплым ветром с моря.

Два Александра соскочили наземь, оставив коней пастись, и с молодым пылом обнялись.

– Как дела? – спросил македонский царь.

– Хорошо, – ответил его зять. – Я знаю, что ты скоро отправляешься за море.

– Говорят, что и ты тоже.

– Это Клеопатра тебе сообщила?

– Ходят слухи.

– Я хотел сказать тебе об этом лично.

– Знаю.

– Город Тарент, один из самых богатых в Италии, попросил меня о помощи против варваров – брузов и луканов, которые напирают с запада.

– Я тоже откликнулся на обращение греческих городов в Азии, которые просят помочь против персов. Разве не удивительно? У нас одно имя, мы одной крови, оба цари и полководцы и отправляемся в схожие экспедиции. Помнишь тот сон о двух солнцах, что я тебе когда-то рассказывал?

– Это первое, что мне пришло в голову, когда послы от Тарента обратились ко мне с просьбой. Возможно, во всем этом знамение богов.

– Я не сомневаюсь в этом, – ответил македонский царь.

– И потому не возражаешь против моего похода.

– Единственный, кто может возражать, – это Клеопатра. Бедная сестра: она видела, как в день ее свадьбы убили отца, а теперь муж покидает ее и оставляет в одиночестве.

– Постараюсь, чтобы она меня простила. Ты правда не возражаешь?

– Возражаю? Да я в восторге. Послушай: если бы ты не попросил об этой встрече, я бы попросил сам. Помнишь ту огромную карту Аристотеля?

– У меня во дворце в Бутроте есть ее копия.

– На той карте Греция – центр мира, а Дельфы – пуп Греции. Пелла и Бутрот одинаково удалены от Дельф, а Дельфы примерно на столько же удалены как от западной оконечности мира, где находятся Геркулесовы столбы, так и от восточной, где простираются воды неподвижного, неколебимого Океана. Мы прямо здесь должны дать торжественную клятву, призвав в свидетели небо и землю: мы должны пообещать, что отправимся на восток и на запад и не остановимся, пока не достигнем берегов Океана. И должны поклясться, что, если одному из нас выпадет погибнуть, другой займет его место и доведет поход до конца. Ты готов это сделать?

– От всего сердца, Александрос, – сказал царь молоссов.

– От всего сердца, Александрос, – сказал царь македонян.

Они вынули из ножен мечи, надрезали запястья и смешали кровь в маленьком серебряном кубке.

Александр Молосский пролил несколько капель на землю, а потом передал кубок Александру Македонскому, который выплеснул остаток вверх, в небо.

– Небо и земля – свидетели нашей клятвы, – сказал он. – Не может быть обязательства крепче и страшнее. А теперь остается лишь попрощаться и пожелать друг другу удачи. Неизвестно, когда нам еще придется встретиться. Но когда это случится, это будет великий день, самый великий из всех, какие когда-либо знал мир.

В это мгновение из-за гор Эордеи выглянуло весеннее солнце и залило волнами чистого яркого света беспредельный пейзаж с горными вершинами, долинами и реками, заставив сверкать каждую капельку росы, словно ночь разбросала по ветвям деревьев жемчуг, а пауки в темноте натянули серебряные нити.

На появление лучезарного лица бога света ответил западный ветер, подняв волны на широком травяном море и лаская пряди золотистых жонкилей и пурпурного шафрана, алые венчики горных лилий. Из леса поднялись стаи птиц и полетели к середине неба, навстречу белоснежным перистым облакам, что плыли в вышине, белые, как голуби, и стада ланей и косуль, выйдя из чащи, побежали к сверкающим водам ручьев и на луга.

На вершине холма показалась легкая фигура амазонки в коротком хитоне, с голыми стройными ногами, длинноволосая девушка на белом коне.

– Клеопатра хотела попрощаться, – сказал царь Эпира. – Я не мог ей отказать.

– Я тоже очень хотел этого. Подожди меня здесь.

Царь македонян вскочил на коня и поскакал к дрожавшей от волнения молодой женщине, прекрасной, как статуя Артемиды.

Они побежали навстречу друг другу и обнялись, покрывая поцелуями лицо, глаза, волосы друг друга и лаская друг друга со страстной нежностью.

– Моя любимая, милая, ласковая сестра… – говорил ей Александр, глядя на нее с бесконечной нежностью.

– Мой Александр, мой царь, мой господин, мой любимый брат, свет моих очей… – И она не смогла закончить фразу, а спросила с полными света глазами: – Когда-то я увижу тебя снова?

– Этого никто не может знать, сестренка. Наша судьба в руках богов. Но клянусь тебе, что ты будешь в моем сердце каждое мгновение, как в тиши ночи, так и в шуме битвы, как в зное пустыни, так и в горных ледниках. Я буду звать тебя каждый вечер, прежде чем заснуть, и надеюсь, что ветер донесет до тебя мой голос. Прощай, Клеопатра.

– Прощай, брат. Я тоже каждый вечер буду подниматься на башню и прислушиваться к шуму ветра, не донесет ли он твой голос и аромат твоих волос… Прощай, Александрос…

Со слезами на глазах Клеопатра села на своего коня, не в силах видеть, как брат удаляется. Александр медленно вернулся к зятю, который ждал, прислонившись к стволу гигантского платана, и, сжав ему руки, проговорил взволнованным голосом:

– Что ж, и мы расстаемся. Прощай, царь Запада, царь красного солнца и горы Атлант, царь Геркулесовых столбов. Когда мы увидимся снова, надо будет отпраздновать новую эру для всего человечества. Но если даже судьба или зависть богов откажет нам в этом, наши объятия будут сильнее времени и смерти и наша мечта будет пылать вечно, подобно жару солнца.

– Прощай и ты, царь Востока, царь белого солнца и гор Паропамиса[21], владыка лежащего на краю земли Океана. Да будет наша мечта гореть вечно, какая бы судьба ни ждала нас.

Охваченные сильным чувством, они снова сжали друг друга в объятиях, и ветер шевелил их львиные гривы, а слезы, вызванные на глаза ветром, смешались, как раньше смешалась их кровь в торжественном и страшном ритуале в присутствии неба и земли.

Потом они вскочили в седла и пришпорили своих скакунов. Царь молоссов поскакал в сторону Вечера, на Закат, а царь македонян – на Утро, на Зарю, и сами бессмертные боги не знали в этот момент, какая судьба ждет их, потому что только непредсказуемый Рок знает путь таких великих людей.

Глава 48

Грозное войско начало собираться при первых дуновениях весеннего ветра; сначала пехотные батальоны педзетеров, снаряженные до последней мелочи, с огромными сарисами на плечах: в первых рядах молодые воины с рыжей звездой Аргеадов на щите, во втором ряду – более опытные, с бронзовыми звездами, и после всех – ветераны, чьи щиты охватывали своими лучами серебряные звезды.

Все были в шлемах в форме фригийского колпака, с коротким забралом, и в хитонах и красных плащах. А когда они упражнялись, выполняя в поле перестроения или имитируя атаку, сарисы колыхались с грозным шумом, словно бурный ветер пробегал по ветвям бронзового леса. Но вот командиры приказывали опустить копья – и бесконечная фаланга принимала ужасающий вид, словно ощетинивался стальной дикобраз.

Конница гетайров состояла из знати. Они выстроились плечом к плечу в тяжелых, опускавшихся до живота панцирях и в беотийских шлемах с широкими загибами. Все гарцевали на великолепных фессалийских боевых скакунах, выкормленных на тучных равнинных пастбищах и на берегах больших рек.

В северных портах скопился флот, к которому присоединились также афинские и коринфские эскадры. Им следовало опасаться удара морских сил Персидской державы. Персидским флотом командовал грек по имени Мемнон – человек, вызывающий страх своей хитростью и опытом. Кроме того, его знали как человека слова, хранящего верность долгу, что бы ни случилось.

Евмен познакомился с ним в Азии и предупреждал Александра, когда они проплывали перед флотом на борту флагманского корабля:

– Будь внимателен: Мемнон – это воин, который продает свой меч лишь один раз и одному человеку. Он продает его дорого, но потом служит так, словно принес присягу родине: ничто и никто не заставит его сменить лагерь и флаг. Его флот укомплектован греческими и финикийскими экипажами, и он может воспользоваться тайной поддержкой наших противников, которых еще немало в Греции. Представь, что произойдет, если он вдруг начнет атаку, пока твое войско будет переправляться через Проливы. Мои осведомители разработали систему световой сигнализации между азиатским и европейским берегами, чтобы тут же поднять тревогу в случае приближения неприятельских кораблей. Мы знаем, что персидские сатрапы западных провинций признали за Мемноном верховное командование их силами в Азии; ему поручено встретить твое войско и нейтрализовать твое вторжение, но пока что его военные планы нам не известны, у нас имеются лишь кое-какие общие сведения.

– И сколько времени ты просишь, чтобы узнать больше? – спросил Александр.

– Возможно, месяц.

– Слишком много. Мы выступаем через четыре дня.

Евмен посмотрел на него, побледнев:

– Всего через четыре дня? Но это безумие, у нас не хватает запасов. Я тебе уже говорил: их едва хватит на месяц. Нужно хотя бы подождать прибытия новых грузов из Пангейских копей.

– Нет, Евмен. Я не буду ждать. Каждый день дает врагу возможность организовать оборону, сконцентрировать войска, набрать наемников, причем даже здесь, в Греции. Нужно нанести удар как можно скорее. Как ты думаешь, что сделает Мемнон?

– Мемнон уже с успехом сражался против полководцев твоего отца. Спроси Пармениона – он расскажет, как Мемнон умеет быть непредсказуемым.

– Но ты-то как думаешь, что он сделает?

– Он затянет тебя далеко вглубь территории, оставляя за собой выжженную землю, а потом его флот перережет твои коммуникации и снабжение по морю, – раздался голос за спиной.

Евмен обернулся.

– Познакомься с адмиралом Неархом.

Александр пожал ему руку:

– Приветствую тебя, адмирал.

– Извини меня, государь, – сказал Неарх, коренастый широкоплечий критянин с черными глазами и волосами. – Я был занят маневрами и не мог последовать за тобой.

– И по-твоему, нам угрожает такое развитие событий?

– Скажу со всей откровенностью: да. Мемнон знает, что встретиться с тобой в поле было бы опасно, так как у него нет достаточно многочисленного войска, чтобы противостоять твоей фаланге, но почти наверняка ему известно, что у тебя не много резервов.

– Откуда ему знать?

– Система осведомителей у персов прекрасная: у них повсюду шпионы, и им хорошо платят. Кроме того, они могут встречаться со многими друзьями и сочувствующими в Афинах, Спарте, Коринфе и прямо здесь, в Македонии. Ему достаточно выждать, а потом развернуть беспокоящие действия на суше и на море у тебя в тылу, и ты окажешься в затруднительном положении, если не в ловушке.

– Ты действительно в это веришь?

– Я только хочу предостеречь тебя, государь. То, что ты затеваешь, совсем не похоже на другие походы.

Корабль вышел из порта и, пеня волны, взял курс в открытое море. Начальник гребцов отбивал ритм, и гребцы сгибали блестящие от пота спины, попеременно погружая и вынимая длинные весла.

Александр задумчиво слушал навязчивый бой барабана и жалобы гребцов, старавшихся выдержать темп.

– Кажется, этот Мемнон всех напугал, – вдруг заметил царь.

– Не напугал, государь, – уточнил Неарх. – Мы просто рассматриваем возможный сценарий – на мой взгляд, наиболее вероятный.

– Ты прав, адмирал: мы особенно уязвимы и слабы на море, но на суше против нас никто не устоит.

– Пока, – сказал Евмен.

– Пока, – согласился Александр.

– И что? – снова спросил Евмен.

– Даже самому сильному флоту нужны порты, не правда ли, адмирал? – проговорил Александр, повернувшись к Неарху.

– Несомненно, но…

– Ты должен захватить все причалы от Проливов до дельты Нила, чтобы отрезать его от берега, – подсказал Евмен.

– Именно, – не моргнув глазом, подтвердил Александр.

Накануне отправления царь вернулся глубокой ночью в Эги, где принес жертвы на могиле Филиппа и поднялся в палаты матери. Царица не спала и в одиночестве при свете лампы вышивала плащ. Когда Александр постучал в ее дверь, она вышла и обняла его.

– Я никогда не верила, что придет этот момент, – сказала Олимпиада, пытаясь скрыть волнение.

– Ты не раз видела, как я ухожу в поход, мама.

– Но на этот раз все не так. В последнее время мне снятся странные сны, которые трудно истолковать.

– Представляю. Аристотель говорит, что сны – это порождения нашего ума, и потому ты можешь найти ответ в себе.

– Я искала, но временами, заглядывая в себя, я чувствую головокружение, как от страха.

– И ты не знаешь причины.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Ты моя мать, и ты самое таинственное существо из всех, кого я встречал в жизни.

– Я всего лишь несчастная женщина. А теперь ты отправляешься на долгую войну и оставляешь меня одну. Но тебе было предначертано выполнить нечто необычайное, сверхчеловеческое.

– Что это значит?

Олимпиада повернулась к окну, словно ища образы и воспоминания среди звезд или на лике луны.

– Однажды, до твоего рождения, мне приснилось, что, когда я спала на брачном ложе с твоим отцом, мной овладел какой-то бог, и однажды в Додоне во время моей беременности ветер, шумящий в ветвях священного дуба, прошептал твое имя: «Александрос». Все мы рождены смертными женщинами, но некоторых людей ждет не такая судьба, как у других, и ты один из таких, сын мой, я уверена в этом. Я всегда гордилась тем, что я твоя мать, но от этого момент расставания не становится менее горьким.

– Он горек и для меня, мама. Не так давно я потерял отца, ты помнишь? И кое-кто говорит, что видел, как ты надела венок на шею мертвому убийце.

– Этот человек отомстил за жестокие унижения, нанесенные мне Филиппом, и сделал тебя царем.

– Этот человек выполнил чей-то приказ. Почему ты не увенчаешь и его?

– Потому что не знаю, кто это.

– Но я узнаю это рано или поздно и живого прибью к столбу.

– А если на самом деле твоим отцом был бог?

Александр закрыл глаза и вновь увидел, как Филипп падает в лужу крови, увидел, как он медленно, словно во сне, оседает и заметна каждая борозда, которую боль безжалостно прочертила на его лице. И почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

– Если мой отец – бог, то когда-нибудь я встречусь с ним. Но несомненно, он не сможет сделать для меня больше, чем сделал Филипп. Прежде чем отправиться в поход, я принес жертвы его печальной тени, мама.

Олимпиада возвела очи небу и проговорила:

– Додонский оракул ознаменовал твое рождение; другой оракул, среди пышущей жаром пустыни, назначил тебе другое рождение для неугасаемой жизни. – Она вдруг обернулась и бросилась ему в объятия. – Помни обо мне, сын мой. Я буду думать о тебе днем и ночью. Мой дух будет тебе щитом в битве, он залечит твои раны, убережет во мраке, снимет порчу, спасет от болезней. Я люблю тебя, Александр, люблю больше всего на свете.

– И я люблю тебя, мама, и буду думать о тебе каждый день. А сейчас попрощаемся, потому что завтра на рассвете я отправляюсь.

Олимпиада поцеловала его в щеку, в глаза, в темя и продолжала прижимать к себе, словно не могла оторваться.

Александр ласково освободился от ее объятий и с последним поцелуем проговорил:

– Прощай мама. Береги себя.

Олимпиада кивнула, и из глаз ее скатились две крупных слезы. И только когда шаги царя замолкли в дали коридора, она сумела выговорить:

– Прощай, Александрос.

Она не спала всю ночь, чтобы последний раз посмотреть с балкона, как он при свете факелов облачается в доспехи, надевает на голову шлем с гребнем, опоясывается мечом, берет щит с золотой звездой, пока Буцефал ржет и в нетерпении бьет копытом, а Перитас отчаянно лает, безуспешно стараясь сорваться с цепи.

Она неподвижно смотрела, как сын проскакал мимо на своем жеребце, и стояла так, пока стук копыт не затих вдали и его не поглотила темнота.

Глава 49

Адмирал Неарх отдал приказ поднять царский флаг и трубить в трубы, и огромная пентера легко заскользила по воде. В центре палубы, у основания деревянной мачты, был установлен гигантский барабан Херонеи, и четверо человек огромными, обернутыми кожей колотушками отбивали ритм гребцам, чтобы разносимый ветром барабанный бой был слышен всему плывущему вслед флоту.

Александр стоял на носу, в посеребренных латах и великолепном шлеме в форме львиной головы с разинутой пастью. На нем были поножи с чеканкой, а на боку висел меч с рукоятью из слоновой кости, принадлежавший когда-то его отцу. В правой руке царь сжимал ясеневое копье с золоченым наконечником, сверкавшим при каждом движении, как молнии Зевса.

Царя целиком поглотила его мечта. Он подставил лицо ласковому соленому ветру и ослепительному солнечному свету, в то время как все его воины на всех ста пятидесяти кораблях не отрывали глаз от этой великолепной фигуры на носу флагманского корабля, подобной статуе бога.

Но вдруг какой-то звук заставил его вздрогнуть, и Александр напряг слух и беспокойно огляделся. К нему подошел Неарх:

– Что случилось, государь?

– Послушай, разве ты не слышишь?

Неарх покачал головой:

– Нет, ничего.

– Но прислушайся же! Кажется… но нет, это невозможно.

Он спустился с возвышения на носу и прошел вдоль борта, пока не услышал более ясно, но все еще слабо собачий лай. Царь посмотрел на пенистые морские волны и увидел отчаянно плывущего Перитаса, который уже начинал тонуть.

– Это мой пес! – крикнул Александр. – Это Перитас, спасите его! Спасите его, ради Геракла!

Трое моряков тут же нырнули в воду, накинули на животное веревки и втащили его на борт.

Бедный, совершенно выбившийся из сил пес растянулся на палубе, и Александр, опустившись рядом на колени, стал растроганно ласкать его. На шее собаки оставался обрывок цепи, а лапы кровоточили от долгого бега.

– Перитас, Перитас, – повторял Александр. – Не умирай.

– Не беспокойся, государь, – заверил его войсковой ветеринар. – Он просто смертельно устал.

Высохнув и согревшись под солнечными лучами, Перитас стал подавать признаки жизни, а чуть позже все снова услышали его голос.

В это время Неарх коснулся рукой плеча царя:

– Азия, государь.

Александр вскочил на ноги и бросился к носу: перед ним вырисовался азиатский берег, изрезанный маленькими бухтами и усеянный приморскими деревушками меж лесистых холмов и залитых солнцем пляжей.

– Готовимся к высадке, – сказал Неарх.

Моряки спустили парус и приготовились бросить якорь.

Корабль продвинулся еще немного, рассекая пенистые волны большим бронзовым тараном, и Александр задумчиво смотрел на приближающуюся с каждым мигом землю, словно давно лелеемые мечты наконец становились явью.

Капитан крикнул:

– Суши весла!

И гребцы подняли весла, с которых текла вода.

Корабль продолжал двигаться к берегу по инерции. Вблизи берега Александр разбежался по палубе и изо всех сил метнул копье.

Древко с острым наконечником полетело по широкой параболе в небо, сверкая на солнце, потом склонило острие вниз и, набирая скорость, устремилось к земле, пока, вибрируя, не воткнулось в Азию.

Послесловие автора

Моим намерением при написании этого «романа об Александре» в современном ключе было рассказать наиболее реалистичным и увлекательным образом о самом грандиозном приключении всех времен, однако не отказываясь ради этого от максимальной верности источникам, как литературным, так и материальным.

Я избрал для повествования довольно современный язык, поскольку эллинский мир был во многих отношениях «современным» – в выразительности искусства, в архитектурных инновациях, в научно-техническом прогрессе, во вкусе к новому и необыкновенному, – стараясь тем не менее избегать в выражениях явных анахронизмов. В военной области, например, я использовал современные термины, такие как «батальон» и «военачальник» вместо «лох» и «стратег», которые могли бы вызвать раздражение у многих читателей, а в медицинской области – слова вроде «скальпеля» для обозначения хирургического инструмента, широко засвидетельствованного археологией. Там, где античные термины понятны, я предпочитал употреблять их.

Я также старался восстановить язык, типичный для некоторых кругов и разных персонажей (женщин, мужчин, солдат, проституток, врачей, художников, прорицателей), держа в уме по большей части комических поэтов (особенно Аристофана и Менандра) и авторов эпиграмм, которые в своем искусстве воспроизводили разговорный язык своей эпохи, даже в его простонародных и непристойных особенностях. Те же поэты стали для меня бесценным источником для восстановления многих аспектов повседневной жизни, таких как мода, кухня, пословицы и поговорки.

Что касается исторических событий, я держал в памяти труды Плутарха, Диодора Сицилийского, Арриана и Курция Руфа с некоторыми ссылками на Помпея Трога и «Роман об Александре». Для воссоздания антропологии и костюмов я опирался в основном на собрания анекдотов, несущих в себе больше жизни, чем определенные пассажи Плиния, Валерия Максима, Теофраста, Павсания или Диогена Лаэрция, но в известной степени черпал и из соответствующих источников вроде Ксенофонта, Элиана, Аполлодора, Страбона и, естественно, Демосфена и Аристотеля, а также пользовался фрагментами из забытых греческих историков. Археологические источники в основном помогали мне восстановить антураж, интерьеры, предметы домашнего обихода, оружие, утварь, мебель, машины, кухонную посуду, а недавнее открытие царской гробницы в Вергине позволило реалистично воспроизвести похороны Филиппа II.

В момент передачи в печать книги я хотел бы поблагодарить всех друзей, которые помогали мне консультациями, в особенности Лоренцо Браччези, который сопровождал меня на этом долгом и не всегда легком пути по следам Александра, а также Лауру Гранди и Стефано Теттаманти, которые, если можно так выразиться, страница за страницей следили за рождением этого романа.

Валерио Массимо Манфреди

Пески Амона

Глава 1

С вершины холма Александр окинул взглядом песчаный берег. Картина почти в точности воспроизводила то, что происходило на этом самом месте тысячу лет назад: сотни протянувшихся вдоль морского берега кораблей, тысячи воинов, – но город Илион, наследник древней Трои, на этот раз не готовился к десятилетней осаде, а, наоборот, распахнул ворота, чтобы принять его, Александра, потомка Ахилла и Приама.

Увидев скачущих к нему товарищей, царь пришпорил Буцефала и направил его к крепости на горе. Ему хотелось войти в древнее святилище Афины Илионской первым и в одиночестве. Доверив коня подошедшему рабу, Александр ступил на землю храма.

Внутри, погруженные во мрак, поблескивали неясные фигуры, и после лазурного неба Троады и полуденного солнца глаза не сразу привыкли к темноте.

Старое здание заполняли древности – оружие, хранящее память еще о Гомеровой войне, об эпопее десятилетней осады стен, построенных богами. Возле каждого из этих овеянных столетиями предметов виднелись таблички с надписями: вот кифара Париса, а вот доспехи Ахилла с огромным, расписанным людскими фигурами щитом.

На протяжении веков блеск этих реликвий поддерживали чьи-то невидимые руки – из благочестия и ради любопытства верующих. Реликвии висели на колоннах, на потолочных балках, на стене целлы. Но насколько все это истинно? А насколько лишь продукт хитрости жрецов и их желания обогатиться?

Александр внезапно почувствовал, что в этом беспорядочном нагромождении предметов, напоминающем скорее кучу барахла на рынке, чем обстановку святилища, истинна лишь одна вещь – его страсть к древнему слепому поэту, его собственное безграничное восхищение героями, которых низвело в прах время и бесчисленные события, происшедшие с тех пор меж берегами Проливов.

Он пришел сюда без предупреждения, как однажды его отец Филипп явился в храм Аполлона в Дельфах, где никто его не ожидал. Услышав чьи-то шаги, Александр спрятался за колонной рядом с культовой статуей – внушительным каменным изображением богини Афины Паллады, раскрашенным и в настоящих металлических доспехах. Грубый примитивный образ богини был высечен из цельного темного камня, а на лице, почерневшем от времени и лампадного дыма, эффектно выделялись перламутровые глаза.

К статуе подошла девушка в белоснежном пеплосе и с волосами, собранными под такой же белоснежной шапочкой; в одной руке она держала ведерко, а в другой губку.

Девушка поднялась на пьедестал и стала вытирать губкой поверхность скульптуры, распространяя под высокими стропилами сильный и резкий запах алоэ и лаванды. Александр бесшумно подошел к ней сзади и спросил:

– Ты кто?

Девушка вздрогнула и выронила ведерко, которое упало на пол и откатилось к самой колонне.

– Не бойся, – успокоил ее царь. – Я всего лишь паломник, желающий выказать почтение богине. А ты кто, как тебя зовут?

– Мое имя – Дауния, и я храмовая рабыня, – ответила девушка, напуганная видом Александра, который явно не был простым паломником: под его плащом виднелись блестящий панцирь и поножи, а когда он двигался, под нагрудными латами слышалось бряцание звеньев металлической портупеи.

– Храмовая рабыня? Никогда бы не сказал. У тебя прекрасное лицо и очень гордый взгляд – видно, что ты из знатного рода.

– Возможно, ты привык видеть рабынь в храмах Афродиты; они действительно в первую очередь рабыни – рабыни мужской похоти, – а уж потом служат храму.

– А ты нет? – спросил Александр, поднимая с пола ее ведро.

– Я девственница. Как и богиня. Ты никогда не слышал о городе женщин? Я прибыла оттуда.

Ее акцент звучал очень необычно, царь никогда такого не слышал.

– Я даже не знал, что есть такой город. Где он находится?

– В Италии. Называется он Локры, и им правят женщины. Его основали сто семейств – потомки женщин, некогда бежавших из Локриды, их изначальной родины. По преданию, оставшись вдовами, они жили со своими рабами.

– А почему же ты оказалась здесь, в столь далекой стране?

– Чтобы искупить вину.

– Вину? Какое преступление могла совершить такая молодая девушка?

– Это не я. Тысячу лет назад, когда на Трою легла ночь, вот здесь, на этом самом месте – на пьедестале священного Палладия, чудесного изображения Афины, что упало сюда с неба, – Аякс Оилид, наш национальный герой, насильно овладел Кассандрой, дочкой Приама. С тех пор локры платят за это кощунство дань: по две девушки из самых знатных семей должны целый год отдать служению в святилище богини.

Александр покачал головой, словно не веря своим ушам. Снаружи донесся топот множества конских копыт – подъехали его товарищи.

Тут вошел жрец, который сразу понял, кто стоит перед ним, и отвесил глубокий поклон:

– Добро пожаловать, властительный господин. Мне жаль, что нас не предупредили: мы бы оказали тебе иной прием.

Он кивнул девушке, чтобы ушла. Но Александр задержал ее:

– Я как раз хотел прийти вот так – незаметно. Эта девушка рассказала мне необычайную историю, какой я и вообразить себе не мог. Я слышал, что в этом храме хранятся реликвии Троянской войны. Это правда?

– Конечно. А образ, что ты видишь перед собой, – это Палладий, точная копия упавшей с неба древней статуи Афины; образ делал неприступным тот город, где находился.

В храм вошли Гефестион, Птолемей, Пердикка и Селевк.

– А где настоящая статуя? – спросил Гефестион, приблизившись.

– Некоторые говорят, что ее забрал герой Диомед и увез на Аргос; другие говорят, что Улисс, отправившись в Италию, подарил ее царю латинов. Третьи утверждают, что Эней установил ее в храме неподалеку от Рима, где она и находится по сей день. Во всяком случае, многие города хвастают обладанием истинной статуей.

– Охотно верю, – кивнул Селевк. – Подобные убеждения придают мужества.

– И в самом деле, – подтвердил Птолемей. – Аристотель сказал бы, что предсказания приводят к событиям.

– Но чем отличается истинный Палладий от остальных изображений? – спросил Александр.

– Настоящая статуя, – объявил жрец торжественным тоном, – может закрывать глаза и потрясать копьем.

– Ну, это сделать нетрудно, – заметил Птолемей. – Кто-нибудь из наших военных инженеров мог бы соорудить игрушку такого рода.

Жрец метнул в него гневный взгляд. Царь тоже покачал головой:

– Ты во что-нибудь веришь, Птолемей?

– Да, конечно, – ответил юноша, положив руку на рукоять меча. – Вот в это. – А потом, коснувшись плеча Александра, добавил: – И в дружбу.

– И все-таки, – настаивал жрец, – предметы, что вы видите, почитаются в этих священных стенах с незапамятных времен, а курганы вдоль берега хранят в себе кости Ахилла, Патрокла и Аякса.

Послышался шум шагов – это Каллисфен пришел почтить знаменитое святилище.

– А ты что об этом скажешь, Каллисфен? – спросил Птолемей. – Ты веришь, что это действительно доспехи Ахилла? А вон там прислонена к колонне кифара Париса? – Он коснулся струн, вызвав приглушенный нестройный аккорд.

Александр не слушал больше: он наблюдал за локрийской девушкой, которая подливала в лампады благовонного масла, любовался ее совершенными формами под прозрачным легким пеплосом, который пронизывали лучи света, созерцал тайну, мерцавшую в ее неуловимом взгляде под полуопущенными ресницами.

– Все это не имеет никакого значения, вы сами прекрасно знаете, – ответил Каллисфен. – В Спарте, в храме Диоскуров, выставлено яйцо, из которого якобы родились близнецы, братья прекрасной Елены, но я почти не сомневаюсь в том, что это яйцо страуса, – в Ливии водится такая птица, ростом с лошадь. Наши святилища полны подобных реликвий. Важно то, во что люди хотят верить, а людям необходимо иметь мечту. – С этими словами он повернулся к Александру.

Царь подошел к огромной бронзовой, украшенной оловом и серебром паноплии и провел рукой по щиту с отчеканенными полосами, изображавшими описанные Гомером сцены, по шлему с тремя гребнями.

– Как здесь оказались эти доспехи? – спросил он жреца.

– Их вернул Улисс. Мучимый угрызениями совести, что несправедливо забрал их у Аякса, он положил доспехи у его могилы в качестве жертвы духу умершего, умоляя о возвращении на Итаку. А потом их собрали и принесли на хранение в это святилище.

Александр приблизился к жрецу:

– Тебе известно, кто я такой?

– Да. Ты Александр, царь македонян.

– Это так. И по материнской линии я прямой потомок Пирра, сына Ахилла. Пирр основал эпирскую династию, а следовательно, я наследник Ахилла. И потому эти доспехи мои и я хочу их забрать.

Жрец побледнел:

– Господин…

– Вот как! – с усмешкой воскликнул Птолемей. – Мы должны верить, что это кифара Париса, что это доспехи Ахилла, выкованные лично Гефестом, а ты не веришь, что наш царь ведет свой род напрямую от Ахилла Пелида?

– О нет, – забормотал жрец, – дело в том, что это священные предметы, которые никто не может…

– Россказни, – прервал его Пердикка. – Вели сделать другие такие же. Никто не заметит разницы. Видишь, они понадобились нашему царю. И потом, они же принадлежали его предку… – Он развел руками, словно говоря: «Наследство есть наследство».

– Велите отнести их в лагерь, и пусть перед каждой битвой их выставляют перед войском как знамя, – приказал Александр. – А теперь пошли отсюда: визит завершен.

Они вышли по одному, задержавшись, чтобы еще раз осмотреть невероятное скопление вещей на колоннах и стенах.

Жрец заметил, что Александр не сводил глаз с девушки, пока она не скрылась за боковой дверью.

– Каждый вечер после захода солнца она купается в море близ устья Скамандра, – шепнул он царю на ухо.

Тот ничего не сказал. Чуть погодя жрец с порога храма увидел, как Александр вскочил на коня и удалился в направлении лагеря, копошащегося на берегу моря, как гигантский муравейник.

Александр следил за тем, как девушка быстрыми и уверенными шагами идет в темноте по левому берегу реки. Она остановилась там, где воды Скамандра смешивались с морскими волнами.

Стояла тихая, безмятежная ночь, и из моря только что начала восходить луна, вычертив длинную серебряную дорожку от горизонта до реки. Девушка скинула одежды, распустила волосы и в лунном свете вошла в воду. Ее тело, ласкаемое волнами, светилось, как полированный мрамор.

– Ты прекрасна, как богиня, Дауния, – прошептал Александр, выходя из тени.

Девушка погрузилась по подбородок и обернулась:

– Не причиняй мне зла. Я посвящена богу.

– Чтобы искупить совершенное в древности изнасилование?

– Чтобы искупить всякое изнасилование. Женщины вечно осуждены страдать.

Царь разделся и тоже вошел в воду. Девушка, закрываясь, прижала руки к груди.

– Говорят, Афродита Книдская, изваянная божественным Праксителем, так же прикрывает грудь, как ты сейчас. Афродита тоже стыдлива… Не бойся. Иди ко мне.

Она медленно пошла к нему по камням на дне. Ее божественное тело, по которому струилась вода, постепенно появлялось из моря, а морская поверхность опускалась, лаская ее бока, а потом живот.

– Сплавай со мной к кургану Ахилла. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нас увидел.

– Плыви за мной, – сказала Дауния. – Надеюсь, ты хорошо плаваешь.

Она повернулась на бок, скользя по волнам, как Нереида, нимфа пучины.

Широкий залив, уже освещенный кострами лагеря, заканчивался мысом, на самом конце которого возвышался земляной курган.

– Не беспокойся, я хорошо плаваю, – ответил девушке Александр.

Держась подальше от берега, девушка пересекала залив посредине, направляясь прямо к мысу. Она двигалась изящно, легко и плавно, рассекая воду почти бесшумно, как морское создание.

– Ты очень смелая, – заметил Александр, тяжело дыша.

– Я родилась на море. Подумай, тебе все еще хочется добраться до Сигейского мыса?

Александр молча продолжал плыть, пока не увидел, как в свете луны вдоль песчаного берега расцветает пена и на берег набегают волны, облизывая основание большого кургана.

Держась за руки, они вышли из воды, и царь подошел к темной громаде могилы Ахилла. Он чувствовал, или ему казалось, что он чувствует, как дух героя проникает в него, и, когда Александр повернулся к своей спутнице, которая стояла, выпрямившись перед ним в серебристом свете, и в темноте ловила его взгляд, ему померещилось, что он видит розовощекую Брисеиду[22].

– Подобные мгновения дозволены лишь богам, – прошептал Александр, поворачиваясь в дуновениях теплого морского ветра. – Вот здесь, на этом месте, сидел Ахилл, оплакивая смерть Патрокла. И здесь его мать, океанская нимфа, дала ему выкованные богом доспехи.

– Так, значит, ты веришь в это? – спросила девушка.

– Да.

– Но почему же тогда в храме…

– Здесь все не так. Ночью еще можно услышать отдаленные, уже затихшие голоса. И ты сияешь передо мной без покровов.

– А ты в самом деле царь?

– Посмотри на меня. Кто я, по-твоему?

– Ты юноша, чье лицо я видела во сне, когда спала с моими подругами в святилище богини. Юноша, которого я хотела бы любить.

Александр приблизился и положил голову ей на грудь:

– Завтра я ухожу. Через несколько дней меня ждет суровая битва. Я одержу победу или погибну.

– Тогда, если хочешь, насладись мной на этом еще теплом песке и позволь мне сжать тебя в объятиях, пусть даже потом нам придется пожалеть об этом. – Дауния поцеловала его долгим поцелуем, гладя его волосы. – Подобные мгновения дозволены только богам. И мы станем богами, пока длится ночь.

Глава 2

Александр разделся догола перед построившимся войском и по древнему обычаю трижды пробежал вокруг могилы Ахилла. Гефестион проделал то же самое вокруг могилы Патрокла. На каждом круге более сорока тысяч человек выкрикивали: «Алалалай!»

Каллисфен воскликнул:

– Какой актер!

– Ты так думаешь? – спросил Птолемей.

– Не сомневаюсь. Он верит в мифы и легенды не больше нас с тобой, но держится так, будто они правдивее реальности, и тем самым демонстрирует своим солдатам, что мечты достижимы.

– Можно подумать, ты его знаешь как свои пять пальцев, – саркастически заметил Птолемей.

– Я учился наблюдать не только за природой, но и за людьми.

– Тогда ты должен понимать, что никто не может сказать, будто знает Александра. У всех на глазах его поступки, но не его замыслы. Их понять невозможно. Он верит и не верит одновременно, он способен на беззаветную любовь и на безумные порывы злобы, он…

– Что?

– Он разный. Я впервые встретился с ним, когда ему было семь лет, но до сих пор не могу сказать, что по-настоящему знаю его.

– Возможно, ты и прав. Но сейчас все его солдаты верят, что он оживший Ахилл, а Гефестион – Патрокл.

– Они и сами сейчас в это верят. В конце концов, не ты ли решил на основании своих астрономических вычислений, что наше вторжение произошло в тот самый месяц, когда началась Троянская война – ровно тысячу лет назад?

Александр тем временем снова оделся и облачился в доспехи. Его примеру последовал и Гефестион. Оба сели на коней. Военачальник Парменион приказал трубить в трубы, и Птолемей тоже вскочил в седло:

– Мне нужно ехать к своей части. Александр начинает смотр войска.

Снова несколько раз протрубили трубы, и войско выстроилось вдоль морского берега, каждое подразделение со своим знаменем и своим значком.

Пехоты насчитывалось тридцать две тысячи. На левом фланге стояли три тысячи щитоносцев, за ними – шесть тысяч союзников-греков – почти десятая часть тех, кто сто пятьдесят лет назад сражался против персов при Платее. На них были тяжелые доспехи, традиционные для строевой греческой пехоты, а голову прикрывали массивные коринфские шлемы, полностью защищавшие лицо до самой шеи, оставляя открытыми лишь глаза и рот.

В центре расположились батальоны фаланги, педзетеры – тяжеловооруженные пехотинцы – числом около десяти тысяч. На правом фланге пристроились вспомогательные части, укомплектованные варварами с севера: пять тысяч фракийцев и трибаллов, которые примкнули к войску по приглашению Александра, привлеченные платой и перспективой грабежей. Это были доблестные солдаты, способные на самые рискованные предприятия, неутомимые и умеющие преодолевать холод, голод и лишения. На них было страшно смотреть: рыжие спутанные волосы, длинные бороды, светлая веснушчатая кожа и татуировки по всему телу.

Среди этих варваров самыми дикими и первобытными были агриане с гор Иллирии, они ни слова не понимали по-гречески, и с ними приходилось общаться через толмача, но эти горцы обладали уникальной способностью взбираться на отвесные скалы при помощи веревок и травяных волокон, крюков и железных «кошек». Все фракийцы и прочие северяне носили кожаные шлемы и панцири и имели маленькие щиты в форме полумесяца и длинные сабли, способные как колоть, так и рубить. В сражении все они были по-звериному люты, а в рукопашном бою возбуждались до такой степени, что рвали тела врагов на куски. И наконец, словно для того, чтобы сдерживать их, стояло еще шесть тысяч греческих наемников, тяжелая и легкая пехота.

На флангах, отдельно от пехоты, выстроилась тяжелая конница гетайров, всего числом две тысячи восемьсот, к которым примыкало столько же фессалийских конников, а также около четырех тысяч вспомогательной конницы и более пятисот отборных воинов «Острия», эскадрон Александра.

Царь верхом на своем Буцефале объезжал по очереди все подразделения войска, за ним следовали его товарищи. С ними был и Евмен, вооруженный с головы до ног и защищенный афинским панцирем из скрученного льна, украшенным бронзовыми бляхами, которые сверкали, как зеркала. По мере того как Евмен проезжал мимо этого множества воинов, мысли его постепенно склонялись ко все более прозаическим материям: он подсчитывал в уме, сколько зерна, овощей, соленой рыбы, копченого мяса и вина потребуется, чтобы накормить и напоить всех этих людей, и сколько денег придется тратить каждый день на жалованье наемникам. Секретарь оценивал, надолго ли хватит взятых с собой припасов.

Несмотря на все эти заботы, он не терял надежды в тот же вечер дать царю ценные советы, как добиться успеха в экспедиции.

Достигнув головы строя, Александр сделал знак Пармениону, и старый военачальник дал приказ выступать. Длинная колонна двинулась вперед: с флангов конница, посередине пехота. Держась берега моря, они направились на север.

Войско извивалось как длинная змея, и шлем Александра, украшенный двумя белыми перьями, был виден всем издалека.

Дауния выглянула с порога святилища Афины и замерла на верхней ступеньке. Юноша, которого она любила на берегу моря этой ночью, полной весенних запахов, казался теперь маленьким, как мальчик, сверкая на солнце своими ослепительно отполированными, слишком роскошными доспехами. Это был уже не он, его больше не было.

Увидев, как он скрывается на горизонте, девушка ощутила внутри себя великую пустоту. А когда он исчез совсем, она быстрым движением вытерла глаза и закрыла за собой дверь.

Тем временем Евмен отправил с эскортом двух посланников – одного в Лампсак и одного в Кизик, два могущественных греческих города у Проливов. Первый возвышался на побережье, а второй находился на острове. Этими посланиями секретарь еще раз от имени Александра предложил им свободу и договор о союзе.

Очарованный пейзажем царь с каждым поворотом дороги обращался к Гефестиону:

– Смотри, какая страна, посмотри на это дерево, взгляни на эту статую…

Все было для него ново, все казалось чудесным: белые деревни на холмах, тонущие в рощах святилища греческих и варварских божеств, ароматы цветов и меда, сверкающая зелень гранатовых деревьев.

Не считая изгнания в заснеженных горах Иллирии, это было первое путешествие Александра за пределы Греции.

Позади него гарцевали Птолемей и Пердикка, а прочие товарищи оставались со своими солдатами. Лисимах и Леоннат замыкали длинную колонну во главе двух подразделений арьергарда, несколько отставших от остальных.

– Почему мы идем на север? – спросил Леоннат.

– Александр хочет установить контроль над азиатским берегом пролива. Таким образом, никто не сможет войти или выйти из Понта[23] без нашего позволения, и у Афин, зависящих от поставок зерна через Проливы, будут серьезные основания продолжать свою дружбу с нами. Кроме того, мы отрежем все выходящие к Черному морю персидские провинции. Это умный ход.

– Да, верно.

Какое-то время они молчали, двигаясь шагом, а потом Леоннат заговорил снова:

– И все-таки кое-чего я не могу понять.

– За жизнь всего не поймешь, – с иронией заметил Лисимах.

– Так-то оно так, но ты объясни мне все это спокойствие. Вот мы, сорок тысяч человек, высадились средь бела дня, Александр посетил Илионский храм, устроил танец вокруг кургана Ахилла, и никто нас там не ожидал. То есть, я хочу сказать, никто из персов. Ты не находишь это странным?

– Да в общем, нет.

– Почему?

Лисимах оглянулся.

– Видишь этих двоих вон там? – спросил он, указывая на силуэты двух всадников, следовавших по горам Троады. – С самого рассвета они идут за нами и наверняка вчера тоже подглядывали за нами, а вокруг есть и другие.

– Тогда надо предупредить Александра, что…

– Не беспокойся. Александр прекрасно об этом знает. И знает, что где-нибудь персы приготовят нам достойную встречу.

Марш беспрепятственно продолжался все утро, а в полдень устроили привал. Солдаты видели лишь занятых своей работой крестьян на полях да ватаги ребятишек, которые с криками бегали вдоль дороги, стараясь привлечь к себе внимание.

К вечеру разбили лагерь неподалеку от Абидоса. Вокруг на определенной дистанции Парменион расставил часовых, а также разослал разъезды легкой конницы, чтобы избежать внезапного нападения.

Как только установили шатер Александра, прозвучал сигнал собраться на совет, и все военачальники уселись вокруг стола, где накрывали ужин. Пришел и Каллисфен, но не хватало Евмена, который предупредил, чтобы начинали без него.

– Ребята, здесь гораздо лучше, чем во Фракии! – воскликнул Гефестион. – Климат превосходный, народ кажется гостеприимным, я видел красивых девушек, а персы и носа не кажут. Как будто я снова оказался в Миезе, когда Аристотель посылал нас в лес собирать насекомых.

– Не очень-то обольщайся, – ответил Леоннат. – Мы с Лисимахом заметили двух всадников, следовавших за нами весь день. Наверняка персы еще появятся.

Парменион почтительно попросил слова.

– У тебя нет нужды спрашивать позволения, Парменион, – ответил Александр. – Здесь ты самый опытный, и всем нам следует учиться у тебя.

– Благодарю, – сказал старый военачальник. – Я только хотел узнать, каковы твои намерения на завтра и ближайшее будущее.

– Вторгнуться внутрь территории, находящейся под непосредственным контролем персов. Им придется встретиться с нами в открытом поле, и мы их разобьем.

Парменион ничего не ответил.

– Ты не согласен?

– В определенной степени. Я встречался с персами во время первой кампании и могу тебя заверить, что это грозный противник. А вдобавок они могут рассчитывать на грозного полководца – Мемнона Родосского.

– Предатель-грек! – не сдержался Гефестион.

– Нет. Он профессиональный солдат. Наемник.

– А это не одно ли и то же?

– Нет, не одно, Гефестион. Эти люди прошли много войн и в конце концов лишились всяких убеждений и идеалов, но они обладают умением и опытом. В какой-то момент они продают свой меч тому, кто предложит лучшую цену. Тем не менее это честные люди, и Мемнон именно таков. Они сохраняют верность договору любой ценой. Данное слово становится их родиной, которой они служат с абсолютной преданностью. Мемнона следует остерегаться. У него есть войска – от десяти до пятнадцати тысяч греческих наемников, они все хорошо вооружены и весьма опасны в открытом поле.

– Мы разгромили Священный отряд фиванцев, – напомнил Селевк.

– Фиванцы не в счет, – возразил Парменион. – Эти – профессиональные солдаты, они все время воюют и не делают ничего другого, а когда не воюют, то упражняются в военном деле.

– Парменион прав, – поддержал его Александр. – Мемнон опасен, и его наемная фаланга тоже, особенно если ее поддержит на флангах персидская конница.

В это время вошел Евмен.

– Тебе идут доспехи, – усмехнулся Кратер. – Ты похож на полководца. Жаль только, что ноги кривые и тонкие, и…

Все разразились смехом, но Евмен продекламировал:

Мне не пó сердцу вид полководца того, что прекрасен

и статен.

Кривоног, безобразен пусть будет, но с сердцем

отважного льва.

– Молодец! – воскликнул Каллисфен. – Архилох – один из моих любимых поэтов.

– Дайте ему сказать, – призвал друзей к спокойствию Александр. – Евмен принес нам известия, и, я надеюсь, хорошие.

– Хорошие и плохие, мой друг. Решай сам, с каких начать.

Александр с трудом скрыл досаду:

– Начинай с плохих. К хорошим мы успеем привыкнуть. Дайте ему стул.

Евмен уселся, прямой, как жердь, из-за своего мешавшего сгибаться панциря.

– Жители Лампсака заявили, что чувствуют себя достаточно свободными и не нуждаются в нашей помощи. В общем, дали нам понять, чтобы держались подальше.

Александр помрачнел, и можно было догадаться, что он вот-вот взорвется от бешенства. Евмен поскорее продолжил:

– Но из Кизика известия хорошие. Город склонен присоединиться к нам. И это действительно добрая весть, поскольку все жалованье наемникам, которые служат персам, выплачивается деньгами Кизика. А точнее сказать, серебряными статерами. Вот такими.

Он швырнул на стол блестящую монету, которая подскочила и начала вертеться на месте как волчок, пока волосатая рука Клита Черного резким хлопком не остановила ее.

– И что из того? – спросил военачальник, вертя монету в пальцах.

– Если Кизик прекратит чеканку денег для персидских провинций, – объяснил Евмен, – тамошние правители быстро окажутся в затруднении. Им придется обложить своих жителей налогом или же искать другие формы оплаты, менее приятные для наемников. То же верно и для их снабжения, жалованья морякам флота и всего прочего.

– Но как ты этого добился? – спросил Кратер.

– Разумеется, я не сидел сложа руки в ожидании, пока мы высадимся в Азии, – ответил секретарь. – Я уже давно вел переговоры с этим городом. Еще с тех пор, когда, – он склонил голову, – был жив царь Филипп.

При этих словах все в шатре затихли, словно между собравшимися поселился дух великого монарха, на вершине своей славы павшего от кинжала убийцы.

– Ладно, – заключил Александр. – Так или иначе, это не меняет наших планов. Завтра мы двинемся вглубь. Пойдем выкуривать льва из его логова.

Во всем изведанном мире ни у кого не было такой хорошей и точной карты, как у Мемнона Родосского. Говорили, будто эта карта явилась результатом тысячелетнего опыта мореплавателей с его родного острова и была создана искусством некоего картографа, личность которого держалась в тайне.

Греческий наемный полководец разложил карту на столе, придавил ее края подсвечниками, потом взял из ящика с играми одну шашку и положил на точку между Троадой и Фригией.

– В данный момент Александр находится примерно здесь.

Вокруг стола собрались все члены высшего командования персов, все в военных доспехах, в штанах и сапогах: Арзамен, правитель Памфилии, Арсит, правитель Фригии, кроме того, Реомитр, командующий бактрийской конницей, Росак и верховный командующий, сатрап Лидии и Ионии Спифридат – огромный смуглый иранец с глубоко посаженными черными глазами, председательствующий на совете.

– Что посоветуешь? – спросил грека последний.

Мемнон оторвал глаза от географической карты. Это был человек лет сорока, с проседью на висках, с мускулистыми руками и тщательно ухоженной бородкой, подправленной при помощи бритвы, отчего он напоминал одного из персонажей, изображаемых греческими художниками на барельефах и вазах.

– Каковы известия из Суз? – спросил грек.

– Пока никаких. Но еще пару месяцев ждать существенных подкреплений не следует: расстояния огромные, а времени для набора войск требуется немало.

– Значит, мы можем рассчитывать лишь на свои силы.

– По сути дела, да, – подтвердил Спифридат.

– Числом мы уступаем.

– Не много.

– В данной ситуации мы уступаем существенно. У македонцев грозные боевые порядки, самые лучшие. Они разбивали в чистом поле войска всех типов и всех народов.

– И следовательно?

– Александр старается спровоцировать нас, но, я думаю, нам лучше избежать лобового столкновения. Вот мой план: запустить вокруг него большое число конных дозоров, чтобы они постоянно сообщали о его передвижениях, заслать шпионов, чтобы докладывали нам о его намерениях. И отступать перед ним, оставляя за собой выжженную землю, чтобы врагу не доставалось ни зернышка, ни единого источника пресной воды. Нашим подвижным конным отрядам – непрерывно совершать наскоки на небольшие контингенты, которые Александр будет отправлять на поиски провизии и фуража для коней. Измотав противника голодом и лишениями, мы атакуем его всеми нашими силами, а тем временем наш морской экспедиционный корпус высадит войско на территории Македонии.

Спифридат долго и задумчиво смотрел на карту Мемнона, проводя рукой по густой курчавой бороде, потом обернулся и направился на выходящий к полям балкон.

Долина Зелеи была чудесна: из окружавшего дворец сада поднимался горьковатый аромат цветущего боярышника, сладко и изысканно благоухали жасмин и лилии, на весеннем солнце сверкали белоснежные кроны цветущих черешен и персиков – растений, достойных богов и произраставших в их парадизе.

Сатрап посмотрел на леса, покрывавшие склоны гор, на дворцы и сады других персидских вельмож, собравшихся у него за спиной вокруг стола, и представил, как Мемнон сожжет все эти чудеса, вообразил это изумрудное море пустыней углей и дымящейся золы. Он резко повернулся и сказал:

– Нет!

– Но, господин, – возразил Мемнон, приблизившись, – хорошо ли ты оценил мой план? Я помню, что…

– Это невозможно, – оборвал его сатрап. – Мы не можем уничтожить наши сады, поля и дворцы и бежать. Прежде всего, мы так не воюем. А кроме того, безумие самим же навлекать на собственные земли напасти более тяжкие, чем те, что сможет нанести враг. Нет. Мы встретим его и прогоним. Этот Александр – всего лишь дерзкий мальчишка, заслуживающий сурового урока.

– Прошу тебя учесть, – настаивал Мемнон, – что мой дом и мои владения тоже находятся здесь и я готов пожертвовать всем ради победы.

– Твоя честность не вызывает сомнений, – ответил Спифридат. – Я говорю лишь, что твой план неприемлем. Повторяю: встретим македонцев и прогоним их. – Он повернулся к прочим военачальникам. – С этого момента держать все имеющиеся войска в полной боевой готовности. Вам надлежит призвать под наши знамена всех, до последнего человека. У нас не так много времени.

Мемнон покачал головой:

– Это ошибка, и вы это сами увидите. Но боюсь, что слишком поздно.

– Не будь таким пессимистом, – сказал перс. – Мы найдем выгодную позицию, чтобы встретить его.

– То есть?

Опершись на левую руку, Спифридат склонился над столом и начал водить по карте пальцем правой. Его палец остановился у голубой извилистой полоски, обозначавшей реку, что бежала на север, во внутреннее море – Пропонтиду[24].

– Скажем, здесь.

– На Гранике?

Спифридат кивнул:

– Тебе знакома эта местность?

– Более или менее.

– А я знаю ее как свои пять пальцев, поскольку не раз бывал там на охоте. Река в этом месте имеет крутые и глинистые берега. Труднодоступные, если не сказать непроходимые, для конницы и почти неприступные для тяжелой пехоты. Мы прогоним их, и в тот же день все вы получите приглашение на пир, сюда, в мой Зелейский дворец, чтобы отпраздновать нашу победу.

Глава 3

Когда на землю опустилась ночь, Мемнон вернулся в свой дворец на вершине холма – величественное строение в восточном стиле, окруженное парком с деревьями всевозможных видов; тут же было обширное поместье с постройками, возделанными пшеничными полями, оливковыми рощами и фруктовыми садами.

Много лет он жил среди персов как перс и был женат на знатной персиянке Барсине, дочери сатрапа Артабаза, женщине невероятной красоты. Смуглая, с длинными черными волнистыми волосами, она была изящна, как серна с высокогорья.

Его дети – два сына, один пятнадцати, а другой одиннадцати лет, – совершенно свободно говорили на языках отца и матери и были воспитаны в обеих культурах. Как персидские юноши они привыкли никогда, ни по какой причине не лгать, упражнялись в стрельбе из лука и верховой езде; как греческие юноши – исповедовали культ мужества и воинской доблести, знали поэмы Гомера, трагедии Софокла и Еврипида и теории ионийских философов. У них была смугловатая кожа и черные волосы, унаследованные от матери, мускулистые фигуры и зеленые глаза – от отца. Старший носил греческое имя – Этеокл, а младший персидское – Фраат.

Вилла возвышалась посреди иранского сада, возделанного и ухоженного трудами персидских садовников. Здесь росли редкие растения и водились экзотические животные, в том числе чудесные индийские павлины из Палимботры – легендарного города на реке Ганг. Сад украшали персидские и вавилонские скульптуры, древние хеттские барельефы, которые Мемнон велел забрать из одного заброшенного города на плоскогорье, роскошные аттические вазы, бронза из Коринфа и далекого Египта, расписанные яркими красками скульптуры из паросского мрамора.

На стенах комнат висели картины современных художников: Апеллеса, Зевксиса, Паррасия – в основном с охотничьими и батальными сценами, но были также представлены и традиционные мифологические сюжеты с приключениями знаменитых героев.

Все в этом доме отличалось смешением разных культур, и тем не менее на всякого пришедшего он неизменно производил необычайное впечатление и оставлял необъяснимое чувство гармонии.

Навстречу хозяину вышли двое рабов, которые помогли ему снять доспехи и провели в ванную, чтобы он мог освежиться перед ужином. Барсина приблизилась к мужу с чашей прохладного вина и села рядом.

– Что нового слышно о вторжении? – спросила она.

– Александр продвигается внутрь страны, вероятно с намерением спровоцировать лобовое сражение.

– Тебя не захотели послушать, и теперь враг на пороге нашего дома.

– Никто не ожидал, что этот мальчишка осмелится на подобное. Все полагали, что войны в Греции задержат его на долгие годы и истощат его силы. Ожидания совершенно не оправдались.

– Что это за человек? – спросила Барсина.

– Его характер трудно определить. Он очень молод, очень красив, порывист и страстен, но, встретившись с опасностью, становится холоден как лед и способен с невероятным хладнокровием разобраться в самых запутанных и тонких ситуациях.

– И у него нет слабостей?

– Он любит вино, любит женщин, но, по-видимому, у него лишь одна постоянная привязанность – его друг Гефестион, который, вероятно, для него не просто друг. Говорят, они любовники.

– Он женат?

– Нет. Он отправился в поход, не оставив наследника македонского трона. Кажется, перед отправлением он отказался от всего своего имущества в пользу близких.

Барсина сделала служанке знак отойти и сама занялась мужем, который выбрался из ванны. Она взяла простыню из мягкого ионийского льна и обернула ему плечи, чтобы вытереть спину. Мемнон тем временем продолжал рассказывать о своем противнике:

– Говорят, один из этих близких спросил его: «А что же останется тебе?» – «Надежда», – ответил Александр. Трудно в это поверить, но результат налицо: молодой монарх уже стал легендой. И это беда: непросто сражаться против мифа.

– У него действительно нет женщины? – спросила Барсина.

Одна служанка вынесла мокрую простыню, а другая помогла Мемнону одеться к ужину в длинный, до пят, голубой хитон, расшитый по краям серебром.

– Почему это так тебя интересует?

– Потому что женщины всегда являются для мужчины слабым местом.

Мемнон взял жену под руку и вместе с ней вошел в обеденный зал, где столы были расставлены по-гречески – перед обеденными ложами. Он сел, и служанка налила ему еще немного вина, прохладного и легкого, зачерпнув из великолепного старого, двухсотлетнего коринфского кратера, стоявшего на центральном столе.

Мемнон указал на картину Апеллеса, висевшую на стене прямо напротив него и изображавшую весьма смелую любовную сцену между Аресом и Афродитой:

– Помнишь, как сюда приезжал Апеллес, чтобы написать эту картину?

– Конечно, прекрасно помню, – ответила Барсина, которая всегда ложилась к этому произведению спиной, непривычная к бесстыдной манере греков изображать наготу.

– А помнишь модель, что позировала ему в качестве Афродиты?

– Еще бы! Она была ошеломительна – одна из самых великолепных женщин, каких я только видела. Поистине достойна воплотить богиню любви и красоты.

– Это была греческая любовница Александра.

– Ты шутишь!

– Ничуть. Ее звали Кампаспа, и, когда она разделась перед Александром впервые, он был так ею очарован, что велел позвать Апеллеса, чтобы тот изобразил ее обнаженной. Но вскоре он заметил, что художник сам без памяти в нее влюбился, – такое случается между художником и моделью. И знаешь, что сделал Александр? Подарил ему ее, но в обмен потребовал картину. Этот человек ничему не дает поработить себя, боюсь, даже любви. Он опасен, говорю тебе.

Барсина посмотрела мужу в глаза:

– А ты? Ты даешь любви победить тебя?

Мемнон отвел взгляд:

– Это единственный противник, перед которым я признаю себя побежденным.

Пришли сыновья пожелать спокойной ночи перед сном и поцеловать отца и мать.

– Когда ты возьмешь нас в сражение, отец? – спросил старший.

– В свое время, – ответил Мемнон. – Вам еще нужно подрасти. – А когда они удалились, добавил, опустив голову на грудь: – И решить, на чью сторону вы хотите встать.

Барсина какое-то время пребывала в молчании.

– О чем ты думаешь? – спросил ее муж.

– О будущем сражении, о предстоящих тебе опасностях, о тревоге, с которой буду высматривать с башни гонца с вестью, жив ты или мертв.

– Это моя жизнь, Барсина. Я солдат, это мое ремесло.

– Я знаю, но знание не помогает. Когда это произойдет?

– Когда я встречусь с Александром? Скоро, хотя и против своей воли. Очень скоро.

Они закончили ужин сладким кипрским вином, и Мемнон поднял глаза на картину Апеллеса. Бог Арес был изображен без доспехов, которые он бросил на землю, в траву; богиня Афродита сидела рядом, голая, прижимая его голову к своему животу; его руки обхватили ее бедра.

Мемнон повернулся к Барсине.

– Пошли спать, – сказал он.

Глава 4

Закончив обход защитного рва, окружающего лагерь, Птолемей направился к главному охранному посту проверить, как организовано патрулирование в последующие смены.

Увидев, что в шатре Александра еще горит свет, он приблизился. Дремавший на своей подстилке Перитас не удостоил его взглядом. Птолемей прошел между стражами и заглянул в шатер:

– Найдется здесь кубок вина для старого, усталого дисциплинированного солдата?

– Я понял, что это ты, как только вдали показался твой нос, – пошутил Александр. – Заходи, обслуживай себя сам. Лептину я отправил спать.

Птолемей налил себе из кувшина и сделал несколько глотков.

– Что читаешь? – спросил он, заглянув через плечо царя.

– Ксенофонта, «Анабасис».

– Ох уж этот Ксенофонт! Одно отступление ему удалось превратить в поход более славный, чем вся Троянская война…

Александр выписал что-то на листок, положил на свиток кинжал, чтобы отметить место, и поднял голову:

– И все же это чрезвычайно интересная книга. Послушай. «Солнце уже перевалило за полдень, и в это время варвары обычно отступали: они имели обычай разбивать лагерь не менее чем в шестидесяти стадиях от противника, из страха, что с наступлением темноты греки нападут на них. По ночам персидское войско действительно не стоило ничего. Они обычно привязывают коней, а кроме того, еще и стреноживают, чтобы те не убежали, если отвяжутся. Поэтому в случае ночной атаки персам приходится отвязывать коней, снимать с них путы, взнуздывать их, облачаться в доспехи и забираться в седла, а все это операции непростые в темноте и суматохе нападения».

Птолемей кивнул:

– И ты думаешь, это соответствует действительности?

– Почему же нет? У каждого войска свои обычаи, и они привержены им.

– Что ты задумал?

– Разведчики сообщили мне, что персы двинулись из Зелеи на запад. И это означает, что они идут нам навстречу, чтобы преградить проход.

– Лишь на это нам и остается надеяться.

– Если бы ты был их командиром, какое место ты бы выбрал, чтобы воспрепятствовать нашему продвижению?

Птолемей подошел к столу, на котором была развернута карта Анатолии, взял лампу и провел ею от береговой линии вглубь материка и обратно. Потом задержался на одном участке:

– Думаю, вот на этой речке. Как она называется?

– Она называется Граник, – ответил Александр, – и, скорее всего, именно там они нас и поджидают.

– И ты планируешь перейти речку в темноте и напасть на другой берег до восхода солнца. Я угадал?

Александр снова заглянул в Ксенофонта:

– Я же тебе сказал: это очень интересное произведение. Тебе нужно достать себе экземпляр.

Птолемей покачал головой.

– Что-то не так? – осведомился Александр.

– Да нет, план превосходный. Только вот…

– Только вот что?

– Да сам не знаю. После твоего танца вокруг могилы Ахилла и после изъятия его доспехов из храма Афины Илионской мне представлялось сражение в открытом поле при свете дня, строй против строя… Гомерическая битва, если можно так выразиться.

– Так и будет, – ответил Александр. – А то зачем, ты думаешь, я взял с собой Каллисфена? Но пока не будем попусту рисковать жизнью ни одного солдата, если нас к этому не вынудят. И вы должны действовать так же.

– Будь спокоен.

Птолемей сел, продолжая смотреть на своего царя, который все делал пометки в лежащем перед ним свитке.

– Этот Мемнон – крепкий орешек, – сказал он немного погодя.

– Знаю. Парменион мне рассказывал о нем.

– А персидская конница?

– Наши копья длиннее и древки крепче.

– Надеюсь, этого достаточно.

– Остального добьемся внезапностью и волей к победе: в нашем положении мы должны разбить их во что бы то ни стало. А сейчас мой тебе совет: иди отдохни. Трубы затрубят до рассвета, и весь день мы проведем на марше.

– Ты хочешь занять позицию к завтрашнему вечеру, не так ли?

– Именно так. Мы соберем военный совет на берегу Граника.

– А ты? Не ляжешь спать?

– Поспать еще будет время… Да пошлют тебе боги спокойную ночь, Птолемей.

– И тебе тоже, Александр.

Птолемей отправился в свой шатер, разбитый на маленьком возвышении около восточного ограждения лагеря, умылся, переоделся и приготовился ко сну. Прежде чем лечь, он бросил последний взгляд наружу и увидел, что свет еще горит лишь в двух шатрах: у Александра и вдали – у Пармениона.

По приказу Александра трубы действительно протрубили еще до рассвета, но кашевары были уже давно на ногах и успели приготовить завтрак: дымящиеся котлы с мацой – жидкой ячменной кашей, сдобренной сыром. Командирам подали пшеничные лепешки с овечьим сыром и коровьим молоком.

По второму сигналу труб царь сел на коня и занял место во главе войска у восточных ворот лагеря. Рядом с ним расположились телохранители, а также Пердикка, Кратер и Лисимах. За ними двинулись фаланга педзетеров, в авангарде которой пристроились отряды легкой конницы, в арьергарде – тяжелая греческая пехота и вспомогательные части фракийцев, трибаллов и агриан, а на флангах вытянулась тяжелая конница.

Небо на востоке окрасилось розовым, запели птицы. Из близлежащих рощ медленно поднялись тучи лесных голубей: топот марша и лязг оружия пробудили их от ночного забытья.

Перед глазами Александра расстилалась Фригия – заросшие елями холмы, пересеченные речушками маленькие долины; вдоль рек росли серебристые тополя и ивы с блестящей листвой. Пастухи с собаками погнали на пастбища табуны и стада; жизнь спокойно следовала своим чередом, как будто грозное бряцание оружия на марше прекрасно гармонировало с блеянием ягнят и мычанием телят.

Справа и слева от войска по тянувшимся вдоль пути его следования лощинам скрытно двигались разведчики без знаков различия и без оружия; их задачей было не подпускать возможных персидских шпионов. Впрочем, в этой предосторожности все видели мало толку, ведь вражеским шпионом мог оказаться любой пастух или крестьянин.

В глубине колонны под охраной полудюжины фессалийских всадников двигался Каллисфен вместе с Филотой. За ним шел мул, груженный двумя переметными сумами с папирусными свитками. На каждом кратковременном привале историк ставил на землю скамеечку, доставал из одной переметной сумы деревянный столик и свиток и на глазах у любопытствующих солдат начинал что-то писать.

Быстро распространился слух, что этот худой юноша ученого вида пишет историю похода, и каждый солдат в душе надеялся, что рано или поздно может оказаться увековеченным на этих листах. Зато никого не интересовали сухие ежедневные отчеты Евмена и других командиров, которых обязали вести дневник о марше и отслеживать последовательность привалов.

В полдень сделали привал на обед, а потом, уже близ Граника, Александр приказал снова остановиться и под прикрытием гряды невысоких холмов дождаться наступления темноты.

Незадолго до захода солнца царь созвал у себя в шатре военный совет и изложил свой план сражения. Присутствовали Кратер, командир подразделения тяжелой конницы, Парменион, ответственный за командование фалангой педзетеров, и Клит Черный. Кроме того, были все товарищи Александра, составлявшие его охрану и служившие в коннице: Птолемей, Лисимах, Селевк, Гефестион, Леоннат, Пердикка, а также Евмен, который продолжал являться на советы в воинских доспехах: панцире, поножах и портупее, – похоже, он вошел во вкус.

– Как только стемнеет, – начал царь, – штурмовой отряд из легкой пехоты и вспомогательных войск форсирует реку и подойдет как можно ближе к персидскому лагерю, чтобы вести за ним наблюдение. Кто-нибудь тут же вернется назад, чтобы сообщить, насколько далеко лагерь от реки, и, если в течение ночи варвары по какой-либо причине переместятся, кто-то из оставшихся вернется, чтобы сообщить об этом. Мы не будем разводить костров, и наутро, незадолго до четвертой стражи, командиры батальонов и эскадронов разбудят личный состав без сигнала трубы. Если путь будет свободен, конница форсирует реку первой, построится на другом берегу и, когда к ней присоединится пехота, двинется вперед. Это будет самый критический момент всего дня, – подчеркнул он, обведя всех взглядом. – Если мои расчеты верны, персы будут еще в шатрах и уж во всяком случае не успеют построиться. На данном этапе, оценив дистанцию до вражеского фронта, начинаем атаку конницей, которая внесет смятение в ряды варваров. Сразу после этого решительный удар молотом нанесет пехота. Остальное довершат вспомогательные и штурмовые части.

– Кто поведет конницу? – спросил Парменион, до этого момента хранивший молчание.

– Я, – ответил Александр.

– Не советую, государь. Это слишком опасно. Оставь это Кратеру: он был со мной раньше в походе в Азию и имеет большой опыт.

– Парменион прав, – вмешался Селевк. – Это наше первое столкновение с персами, зачем рисковать?

Царь поднял руку, прекращая обсуждение:

– Вы видели меня в сражении при Херонее против Священного отряда и на Истре против фракийцев и трибаллов. Как же вы могли подумать, что теперь можно требовать от меня иного? Я лично поведу «Острие» и стану первым македонянином, вступившим в схватку с врагом. Мои солдаты должны знать: я встречаю те же опасности, что и они. В этой битве мы ставим на кон все, вплоть до жизни. Пока мне больше нечего вам сказать. Жду всех к ужину.

Никто не осмелился ничего ответить, но Евмен, сидевший рядом с Парменионом, шепнул ему на ухо:

– Я бы поставил рядом с ним самых опытных воинов. Кого-нибудь, кто уже сражался против персов и знает их повадки.

– Я тоже подумал об этом, – успокоил его военачальник. – Рядом с царем будет Черный. Увидишь, все будет хорошо.

Собрание закончилось. Все вышли и направились к своим частям, чтобы отдать последние распоряжения. Задержался лишь Евмен. Он подошел к Александру:

– Я хотел тебе сказать, что твой план превосходен, но остается неясность в одном важном обстоятельстве.

– Наемники Мемнона.

– Именно. Если они сомкнутся в каре, их будет трудно взять даже конницей.

– Я знаю. Нашей фаланге придется нелегко; возможно, предстоит вступить в ближний бой и рубиться мечами и топорами. Но есть другая задача…

Евмен сел и обернул плащом колени. Этот жест Александр помнил у своего отца Филиппа: тот всегда натягивал плащ на ноги, если гневался. Но незлобивый Евмен вовсе не сердился, просто ночью похолодало, а он не привык носить короткий военный хитон, и на ногах у него выступила «гусиная кожа».

Из своей знаменитой шкатулки, в которой держал подаренное Аристотелем издание Гомера, царь взял папирусный свиток и развернул его на столе.

– Ты ведь читал «Анабасис»?

– А как же, его теперь проходят во всех школах. Проза Ксенофонта легка, и даже дети читают ее без труда.

– Ладно, тогда послушай. Мы на поле битвы при Кунаксе, что состоялась около семидесяти лет назад, и Кир Младший говорит с полководцем Клеархом: «Он приказал ему повести войска в центр вражеских порядков, потому что там находился царь. „И если мы убьем его, – сказал он, – дело сделано“».

– Значит, ты хочешь собственными руками убить вражеского командующего, – произнес Евмен тоном, выражающим полное неодобрение.

– Именно для этого я и возглавлю «Острие». А потом мы займемся наемниками Мемнона.

– Насколько я понял, мне следует удалиться, потому что моих советов ты слушать не хочешь.

– Да, господин царский секретарь, – рассмеялся Александр. – Но это не означает, что я тебя не люблю.

– И я тебя люблю, проклятый упрямец. Да хранят тебя боги.

– Да хранят они и тебя, друг мой.

Евмен ушел. Придя к себе в шатер, он снял доспехи, нашел надеть что-нибудь потеплее и в ожидании ужина принялся читать руководство по военной тактике.

Глава 5

Река оказалась быстрой, от таявших в Понтийских горах снегов она поднялась. Ветерок, долетавший с запада, шевелил кроны тополей на берегу. Берегу крутом и глинистом, размокшем от недавних дождей.

– Что скажете? – спросил царь.

– Речная глина совсем мокрая, – отметил Селевк. – Если варвары встанут вплотную у реки, то обрушат на нас град стрел и дротиков, и, пока мы доберемся до того берега, потеряем десятую часть людей, а когда окажемся там, наши кони будут по колено вязнуть в грязи, многие захромают, и мы окажемся во власти врага.

– Ситуация непростая, – лаконично прокомментировал Пердикка.

– Тревожиться рано. Подождем, пока вернутся разведчики.

Какое-то время они молчали, и журчание воды заглушалось лишь монотонным кваканьем лягушек в ближайших канавах да начавшимся пением цикад в тихой ночи. Потом послышался звук, словно заухала сова.

– Это они, – сказал Гефестион.

Зачавкала глина под ногами, зажурчала вода вокруг двух темных фигур, идущих через реку вброд. Это возвращались два разведчика из батальона щитоносцев.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Александр.

С головы до ног измазанные в красной глине, двое разведчиков имели ужасный вид.

– Царь, – заговорил первый, – варвары в трех стадиях от Граника, на небольшой возвышенности, господствующей над равниной до самой воды. У них двойное оцепление часовых, а территорию от лагеря до реки патрулируют четыре отряда лучников. Трудно приблизиться незамеченными. Кроме того, часовые вогнутыми отполированными щитами отражают свет костров.

– Ладно, – сказал Александр. – Возвращайтесь назад и оставайтесь на том берегу. При малейшем движении или сигнале в лагере противника бегите сюда и поднимите по тревоге конный пикет вон за теми тополями. Я тут же об этом узнаю. А теперь ступайте и смотрите, как бы вас не заметили.

Двое разведчиков снова спустились в реку и перешли ее по пояс в воде. Александр с товарищами подошли к коням, чтобы вернуться в лагерь.

– А если завтра мы обнаружим их на самом берегу Граника? – спросил Пердикка, беря под уздцы своего вороного жеребца.

Александр быстро провел рукой по волосам, как делал, когда голову переполняли мысли.

– В этом случае им нужно построить за рекой пехоту. Какой смысл использовать конницу для удержания фиксированной позиции?

– Верно, – согласился Пердикка, становившийся все лаконичнее.

– Когда они выстроят пехоту, мы пошлем на штурм фракийцев, трибаллов и агриан да еще щитоносцев под прикрытием стрел и дротиков. Если нашим удастся оттеснить варваров с берега, двинем вперед греческую тяжелую пехоту и фалангу, а конница прикроет ей фланги. Во всяком случае, сейчас решать еще рано. Пошли назад, скоро будет готов ужин.

Они вернулись в лагерь, и Александр пригласил военачальников в свой шатер; он также пригласил на ужин и командиров не греческих вспомогательных частей, и они оценили эту честь.

Учитывая ситуацию, поужинали прямо в доспехах. Вино подавали на греческий лад – с тремя частями воды, чтобы собеседники были в состоянии вести спор, сохраняя необходимую ясность ума. А еще потому, что пьяные агриане и трибаллы становились опасны.

Царь сообщил присутствующим последние известия о развитии ситуации, и все вздохнули с облегчением при мысли о том, что по крайней мере в данный момент неприятель еще не занял речной берег.

– Государь, – вмешался Парменион, – Черный просит чести прикрывать тебя завтра с правого боку: в предыдущую кампанию против персов он сражался в первом ряду.

– И не раз прикрывал царя Филиппа, – добавил Клит.

– Тогда будешь прикрывать и меня, – согласился Александр.

– Есть еще какие-нибудь приказы? – спросил Парменион.

– Да. Я заметил, что за нами уже следуют женщины и торговцы. Я хочу, чтобы их всех выдворили из лагеря и держали под надзором, пока мы не закончим атаку. Пусть на берегу Граника всю ночь дежурит отряд легкой пехоты. Естественно, эти люди завтра в бой не пойдут: они будут слишком утомлены.

Ужин закончился, военачальники удалились, и Александр тоже стал готовиться ко сну. Лептина помогла ему снять доспехи и одежду и принять ванну, уже приготовленную в специально отведенной зоне царского шатра.

– Это правда, что ты пойдешь в бой, мой господин? – спросила девушка, проводя по его спине губкой.

– Это не твое дело, Лептина. А если опять будешь подслушивать из-за занавески, я тебя прогоню.

Девушка потупилась и на время замолкла, но потом, поняв, что Александр не сердится, снова заговорила:

– Почему это не мое дело?

– Потому что если я погибну в бою, с тобой не случится ничего плохого. Ты получишь свободу и содержание, достаточное для жизни.

Лептина вперила в него полный печали взор. Ее подбородок задрожал, на глазах выступили слезы, и она отвернулась, чтобы он их не заметил.

Но он увидел, как они скатились по щекам:

– В чем дело? Я ожидал, что ты обрадуешься.

Девушка проглотила слезы и, как только смогла, проговорила:

– Я радуюсь, когда вижу тебя, мой господин. Если я тебя не вижу, для меня нет света, я не могу дышать и жить.

Шум в лагере стих, слышались лишь оклики часовых в темноте, да лаяли бродячие собаки, шлявшиеся вокруг в поисках пищи. Александр на мгновение прислушался, потом встал, и Лептина подошла, чтобы вытереть его.

– Я буду спать одетым, – сказал царь.

Он взял чистые одежды и выбрал доспехи на следующий день: бронзовый посеребренный шлем в форме львиной головы с разинутой пастью, украшенный двумя длинными белыми перьями цапли, афинский панцирь из скрученного льна с бронзовым нагрудником в форме горгоны, поножи из бронзовых пластин, так начищенных, что казались золотыми, и перевязь из красной кожи с лицом богини Афины в центре.

– Тебя же издалека заметят, – дрожащим голосом сказала Лептина.

– Мои люди должны видеть меня и знать, что я рискую своей жизнью первым. А теперь я ложусь спать – ты мне больше не нужна.

Девушка скорым и легким шагом вышла, а Александр повесил доспехи на стойку возле кровати и погасил лампу. В темноте паноплия все равно была видна, словно призрак воина, замерший в ожидании рассвета, чтобы вернуться к жизни.

Глава 6

Александр проснулся оттого, что Перитас лизнул его в лицо. Царь вскочил, и два оруженосца помогли ему облачиться в доспехи, а Лептина принесла на серебряном подносе завтрак, «чашу Нестора» – сырое яйцо, перемешанное с сыром, мукой, медом и вином.

Он поел стоя, пока ему завязывали ремни панциря и поножей, вешали на плечо перевязь и прицепляли ножны с мечом.

– Не хочу Буцефала, – сказал Александр, выходя. – Берега реки слишком скользкие, и он может захромать. Приведите мне сарматского гнедого.

Оруженосцы ушли за конем, а царь пешком прошел в центр лагеря, держа шлем в левой руке. Солдаты уже почти все построились, и с каждым мгновением подбегали все новые, чтобы занять свое место рядом с товарищами. Александр сел на подведенного коня и поехал вдоль рядов. Он осмотрел сначала отряды македонской и фессалийской конницы, а потом греческую пехоту и фалангу.

Всадники «Острия» ждали в глубине лагеря у восточных ворот, в безупречном порядке выстроившись в пять рядов. Когда царь проезжал мимо них, они молча воздели копья.

Александр поднял руку, чтобы дать сигнал к выступлению, и к нему присоединился Черный. Раздался топот тысяч коней и негромкий звон оружия пеших воинов, которые длинной вереницей двинулись в темноте.

В нескольких стадиях от Граника послышался дробный стук копыт, и из темноты выскочили четверо разведчиков. Они остановились перед Александром.

– Царь, – обратился их старший, – варвары так и не двинулись с места, их лагерь примерно в трех стадиях от реки, на небольшом возвышении. На реке лишь патрули мидийских и скифских разведчиков, которые присматривают и за нашим берегом. Мы не сможем застать их совершенно врасплох.

– Конечно не можем, – признал Александр, – но прежде, чем их войско покроет эти три стадия, отделяющие его от реки, мы пройдем брод и окажемся на другой стороне. На данном этапе главное сделано. – Он сделал знак своим телохранителям приблизиться. – Предупредите всех командиров подразделений, чтобы приготовились к переходу на другой берег, как только найдется удобное место. По сигналу труб нужно броситься в реку и перейти ее как можно быстрее. Первой пойдет конница.

Телохранители удалились, и вскоре пехота остановилась, пропуская две конные колонны с флангов вперед. Конница выстроилась перед Граником. В это время небо на востоке начало светлеть.

– Они думали, что солнце будет светить нам в глаза, а нет даже луны, – проговорил Александр, кивнув на тонкий светлый серп, заходящий на юге за холмы Фригии.

Он поднял руку и погнал коня в реку; за ним поскакали Черный и весь эскадрон «Острия». В то же мгновение с другого берега донесся крик, за ним множество других, все громче и громче, и наконец зазвучал протяжный жалобный звук рога, на который издалека откликнулись другие. Мидийские и скифские разведчики подняли тревогу.

Александр, уже прошедший брод наполовину, крикнул:

– Трубы!

И тотчас зазвенели трубы: резкая, пронзительная нота, как стрела, вонзилась в противоположный берег, смешавшись с мрачной песнью рогов. Холмы эхом повторили ее.

Граник закипел пеной, когда царь и его гвардия помчались вперед. Один македонский всадник с криком упал в воду, пронзенный стрелой. Мидийские и скифские дозорные, столпившись на берегу, пускали стрелы, даже не целясь. Стрелы попадали кому в шею, кому в живот, кому в грудь. Александр выхватил со скобы щит и пришпорил коня.

– Вперед! – кричал царь. – Вперед! Трубы!

Звук бронзовых труб сделался еще резче и пронзительней, и ему вторило ржание коней, возбужденных сутолокой и криками всадников, которые понукали их и хлестали, преодолевая взмученный водоворот реки.

Уже вторая и третья шеренги миновали середину брода, а четвертая, пятая и шестая только заходили в реку. Александр со своим эскадроном взбирался на скользкий склон. Сзади доносился приглушенный размеренный ритм фаланги, которая двигалась строем в полном боевом вооружении.

Вражеские дозоры, расстреляв все стрелы, повернули коней и во всю прыть устремились в лагерь, откуда уже слышались нестройный шум, бряцание оружия, крики на десятках разных языков. Со всех сторон сбегались воины с факелами в руках, мелькали взбудораженные тени.

Александр построил «Острие» и встал во главе, а два эскадрона гетайров и два – фессалийской конницы по приказу своих командиров расположились в четыре ряда позади и на флангах. Македонян вели Кратер и Пердикка, а фессалийцев – царевич Аминта и их начальники, Эномай и Эхекратид. Трубачи ждали знака от царя, чтобы протрубить атаку.

– Черный, – спросил Александр, – где наша пехота?

Клит проехал до оконечности строя и взглянул на реку:

– Они поднимаются, государь!

– Тогда трубы! Галопом!

Снова затрубили трубы, и двенадцать тысяч коней устремились вперед, голова к голове, со ржанием и храпом, равняя шаг по мощному сарматскому гнедому Александра.

Тем временем с другой стороны в страшной спешке и не без сутолоки начала собираться персидская конница; уже построившись в ряды, всадники ждали сигнала своего верховного командующего, сатрапа Спифридата.

Неистовым галопом подскакали двое дозорных.

– Господин, нас атакуют! – кричали они.

– Так за мной! – приказал Спифридат, не желая больше ждать. – Прогоним обратно этих яунов, сбросим их в море, на корм рыбам! Вперед! Вперед!

Под звуки рогов земля задрожала от топота копыт огненных нисейских скакунов. В первом ряду были мидийцы и хорасмии[25] с большими луками двойного изгиба, позади шли оксидраки и кадузы с длинными изогнутыми саблями, а замыкали строй саки и дранги, сжимавшие в руках огромные кривые мечи.

Как только конница двинулась вперед, за ней шагом в сомкнутом строю последовала тяжелая пехота греческих наемников.

– Анатолийские наемники! – крикнул им Мемнон, подняв копье. – Проданные мечи! У вас нет ни родины, ни дома, куда вернуться! Вам остается лишь победить или умереть. Помните, никто над нами не сжалится, потому что, хотя мы и греки, мы сражаемся за Великого Царя. Солдаты, наша родина – это наша честь, а копье – это наш хлеб. Сражайтесь за свою жизнь, больше вам ничего не остается. Алалалай!

Он бросился вперед, сначала быстрым шагом, а потом бегом.

Солдаты ответили таким же криком:

– Алалалай!

Они двигались позади, держа фронтальный строй, издавая страшное бряцание железа и бронзы при каждом касании ногой земли.

Александр, увидев белое облако пыли менее чем в одном стадии от себя, крикнул трубачу:

– Труби атаку!

Труба взревела, заглушая неистовый галоп «Острия».

Всадники опустили копья и устремились вперед, левой рукой ухватив поводья и конскую гриву, пока не столкнулись с противником. Длинные ясеневые и кизиловые копья нанесли первые удары, пролился плотный дождь персидских дротов, а затем – неистовое месиво людей и коней, криков и ржания, звона и треска.

Александр заметил Спифридата, который яростно рубил противников мечом, уже красным от крови. Слева его прикрывал гигант Реомитр. Пришпорив коня, Александр устремился туда.

– Сразимся, варвар! Сразись с царем македонян, если у тебя хватит отваги!

Спифридат в свою очередь пришпорил коня, направив его к противнику, и, приблизившись, метнул дротик. Острие задело ремень панциря и оцарапало Александру кожу между шеей и ключицей, но царь обнажил меч и стремительно налетел на сатрапа. Потрясенный столкновением коней, Спифридат был вынужден ухватиться за гриву и открыть бок. Александр тут же вонзил свой клинок ему под мышку. В тот же миг персы обрушили на него свои удары. Чья-то стрела поразила гнедого коня, который упал на колени, и Александр не смог избежать топора Реомитра.

Его щит лишь немного отклонил удар, но топор все равно обрушился на шлем. Лезвие прорубило металл, пробило войлочный подшлемник и рассекло кожу на голове; лицо царя залило кровью, а сам он вместе с конем повалился на землю.

Реомитр снова занес топор, и тут вмешался Черный: крича как одержимый, он взмахнул своим тяжелым иллирийским мечом и отрубил гиганту правую руку.

Варвар с криком рухнул с коня, из обрубка хлынула кровь, унося с собой жизнь, и, когда Александр снова встал и нанес врагу удар, Реомитр был уже мертв.

Царь вскочил на коня, бегавшего по полю без всадника, и снова бросился в самую гущу боя.

В ужасе от гибели своего полководца персы начали отступать. Тем временем удар «Острия» поддержал грозный натиск четырех эскадронов гетайров и фессалийской конницы под предводительством Аминты.

Отважные персидские конники оказались смяты «Острием», проникавшим все дальше вглубь их строя. Легкая кавалерия Александра волнами налетала с флангов. Это были фракийцы и трибаллы, лютые, как звери; они проносились, выпуская тучи стрел и дротиков в ожидании момента, когда враг изнеможет и истечет кровью и можно будет сойтись врукопашную.

Друзья Александра Кратер, Филота и Гефестион, Леоннат, Пердикка, Птолемей, Селевк и Лисимах по примеру царя сражались в первом ряду, стремясь лично встретиться с вражескими военачальниками, многие из которых погибли. Среди них было немало родственников Великого Царя.

Персидская конница обратилась в бегство. Гетайры, фессалийцы и быстрая легкая конница фракийцев и трибаллов, уже возбужденных яростью рукопашного боя, бросились ее преследовать.

Теперь сошлись фаланги педзетеров и наемников Мемнона, которые продолжали наступать сомкнутым строем, плечо к плечу, закрываясь большими выпуклыми щитами, с лицами, скрытыми коринфскими шлемами. Оба войска громко кричали «Алалалай!» и бежали вперед, потрясая копьями.

По команде Мемнона греческие наемники единым броском метнули копья, обрушив на врага тучу железных жал, а потом выхватили мечи и бросились в ближний бой, прежде чем фаланга успела перестроиться. Они вовсю орудовали мечами, стараясь обрубить сарисы и пробить брешь во вражеском строю.

Парменион, видя опасность, велел вступить в бой диким агрианам и двинул их на фланги боевого порядка Мемнона, чтобы заставить наемников перейти к обороне.

Фаланга снова сплотилась, и фронт ее ощетинился копьями. Теперь греческие наемники оказались в окружении, поскольку им в тыл зашла вернувшаяся после преследования персов македонская конница, но наемники сражались до последнего.

Когда солнечные лучи залили равнину, она уже была завалена грудами мертвых тел. Пока ветеринары заботились о раненом гнедом, Александр велел привести Буцефала и направился осмотреть победоносное войско. Лицо царя заливала кровь из раны на голове, панцирь был поврежден дротиком Спифридата, сам он взмок и был покрыт пылью, но солдатам в этот момент их царь казался богом. Они били копьями в щиты, как в тот день, когда Филипп объявил войску о его рождении, и кричали: «Александрос! Александрос! Александрос!»

Царь перевел взор на правую оконечность строя педзетеров и увидел Пармениона. Его тело несло на себе следы множества прежних битв, ему уже было под семьдесят, но он стоял в доспехах, с мечом в руке, как любой из двадцатилетних воинов, что находились рядом с ним.

Александр подъехал к старому военачальнику и, спешившись, обнял его под крики солдат, поднявшиеся к самому небу.

Глава 7

Двое агриан, склонившись над грудой трупов, начали снимать с них ценные доспехи и бросать на тележку бронзовые шлемы, железные мечи, поножи.

Вдруг в уже поблекшем вечернем свете на запястье у какого-то мертвеца блеснул золотой браслет в виде змейки. Один агрианин, пока его товарищ отвернулся, подошел поближе, намереваясь в одиночку завладеть драгоценностью. Но когда он наклонился, чтобы снять с мертвой руки браслет, над нагромождением трупов вспышкой света сверкнул кинжал и перерезал ему горло от уха до уха.

Агрианин упал, не издав ни стона. Его товарищ, занятый погрузкой оружия и доспехов на тележку, так грохотал, что не услышал ни звука. Обернувшись, он увидел, что остался в сгущающихся сумерках один, и начал звать друга, решив, что тот спрятался среди тел ради глупой шутки:

– Эй, выходи! Кончай дурачиться и лучше помоги мне с этими вещами…

Он не успел закончить фразу: тот же клинок, что перерезал горло товарищу, вошел ему меж ключиц, вонзившись по самую рукоятку.

Агрианин рухнул на колени, схватившись руками за рукоять кинжала, но, не в силах вытащить его, упал ничком на землю.

Тогда Мемнон выбрался из кучи трупов, где прятался до этого момента, и встал, покачиваясь на неверных ногах. Он совсем ослаб, его мучила лихорадка, а из большой раны на левом бедре продолжала течь кровь.

Он снял с одного из агриан пояс и перетянул ногу у самого паха, чтобы остановить кровотечение, потом оторвал лоскут хитона и перевязал рану, после чего поковылял к деревьям, чтобы укрыться там до полной темноты.

Издали, из македонского лагеря, слышались радостные крики. В двух стадиях от себя Мемнон увидел отсветы пламени, пожиравшего персидский лагерь, уже совершенно опустошенный врагом.

Он срубил мечом сук и заковылял по полю. В темноте слышалось, как бродячие собаки собрались на пир – обгрызть окоченевшие тела солдат Великого Царя. Мемнон продвигался, скрежеща зубами от боли и преодолевая изнеможение. Чем дальше, тем тяжелее становилась больная нога, волочащаяся мертвым грузом.

Вдруг перед ним показался темный силуэт – заблудившаяся лошадь возвращалась в лагерь искать своего хозяина и теперь, застигнутая темнотой, не знала, что делать. Мемнон медленно приблизился к ней, успокаивая голосом, потом тихонько взял висевшие на шее поводья.

Он подошел еще ближе, превозмогая слабость, взобрался на круп и сжал ей бока пятками. Конь пошел шагом, и Мемнон, держась за гриву, направил его к Зелее, к своему дому. Много раз в течение ночи он чуть не падал, подавленный изнеможением и потерей крови, но мысль о Барсине и сыновьях поддерживала его, и он делал усилие, чтобы продолжать свой путь до последней искорки сил.

При первых проблесках рассвета, когда Мемнон чуть не рухнул на землю, из темноты леса вышла группа вооруженных людей. Он услышал, как чей-то голос окликнул его:

– Командир, это мы.

Это были четверо наемников из его личной охраны, самые преданные. Они разыскивали своего командира. Как только они приблизились, Мемнон узнал их лица и тут же лишился чувств.

Когда он снова открыл глаза, то увидел вокруг персидских всадников. Передовой дозор пришел сюда, чтобы разузнать, насколько продвинулся враг.

– Я Мемнон, – сказал Мемнон по-персидски, – я уцелел после битвы на Гранике вместе с моими доблестными друзьями. Отвезите нас домой.

Командир дозора соскочил на землю, подошел к нему и дал знак своим солдатам помочь. Раненого осторожно уложили в тени дерева и дали попить из фляжки. Его губы запеклись от лихорадки, тело и лицо были покрыты кровью, пылью и потом, волосы прилипли ко лбу.

– Он потерял много крови, – сказал старший из наемников.

– Как можно скорее достань повозку, – велел командир одному из своих солдат, – и позови египтянина-врача, если он все еще в доме благородного Арсита. И пошли кого-нибудь сообщить семье Мемнона, что мы нашли его и что он жив.

Всадник вскочил на коня и мгновенно скрылся.

– Что случилось? – спросил персидский командир у наемников. – До нас доходят крайне противоречивые известия.

Греки попросили воды, а когда напились, начали рассказывать:

– Они перешли реку еще затемно и тут же обрушились на нас конницей. Спифридату пришлось контратаковать ослабленным строем, потому что многие не успели подготовиться. Мы сражались до последнего, но нас одолели, в конце концов мы оказались перед македонской фалангой, а вражеская конница зашла нам в тыл.

– Я потерял почти всех своих солдат, – признал Мемнон, опустив глаза. – Ветеранов, закаленных лишениями и опасностями, доблестных воинов. Я любил их. Те, кого вы видите, – почти все, что у меня осталось. Александр даже не оставил нам возможности договориться о сдаче в плен, – очевидно, его люди получили приказ убивать всех. Это побоище должно было стать примером всем, кто посмеет противиться его планам.

– И каковы же, по-твоему, могут быть его планы? – осведомился персидский командир.

– Как говорит он сам, освободить греческие города в Азии, но я в это не верю. Его войско представляет собой грозную машину, и оно давно готовилось к более грандиозному предприятию.

– И какому же?

Мемнон покачал головой:

– Не знаю.

В его глазах стояла смертельная усталость, лицо, несмотря на страшную лихорадку, приобрело землистый цвет. Он дрожал и стучал зубами.

– Отдохни пока, – сказал перс, укрывая его плащом. – Скоро придет врач, и мы отвезем тебя домой.

Мемнон закрыл глаза и в крайнем изнеможении уснул, но сон его был неспокоен, его терзали боль и кошмары. Когда наконец прибыл египетский врач, грек бредил и выкрикивал бессмысленные слова, мучимый страшными видениями.

Врач велел уложить его на повозку, промыл ему рану уксусом и чистым вином, зашил и перевязал бедро чистыми бинтами. Еще он дал больному какого-то горького питья, облегчающего боль и приносящего укрепляющий сон. Тут персидский командир велел отправляться, и влекомая парой мулов повозка, скрипя и переваливаясь на ухабах, двинулась вперед.

Глубокой ночью они добрались до дворца в Зелее. Барсина, издалека завидев их на дороге, с плачем выбежала навстречу; сыновья же, помня, чему учил их отец, молчали, стоя у двери, пока солдаты на руках переносили Мемнона на его постель.

Весь дом был освещен, и в передней собрались три врача-грека, ожидая, когда будет можно позаботиться о раненом. Главный из них был и самым старшим по возрасту. Он приехал из Адрамиттиона, и его звали Аристон.

Врач-египтянин говорил только по-персидски, и Барсине пришлось переводить:

– Когда я пришел, он уже потерял много крови. Он шел всю ночь. Все кости у него целы, мочеиспускание нормальное, а пульс слабый, но регулярный, и это уже кое-что. Как думаете лечить его?

– Компрессы из мальвы на рану и дренаж, если начнется нагноение, – ответил Аристон.

Его египетский коллега кивнул:

– Согласен, но давайте ему как можно больше пить. Я бы также дал ему мясного бульона, это поможет восстановить потерянную кровь.

Закончив переводить, Барсина проводила врача до двери и протянула ему мешочек с монетами:

– Я очень благодарна тебе за все, что ты сделал для моего мужа. Если бы не ты, он бы умер.

Египтянин с поклоном принял вознаграждение:

– Моя заслуга не столь велика, госпожа. Он силен как бык, поверь мне. Он весь день скрывался в куче трупов, истекая кровью, а потом почти всю ночь шел, испытывая страшную боль. Не многие из людей имеют такую силу воли.

– Он будет жить? – с тревогой спросила Барсина, и у солдат, молча смотревших на врача, застыл в глазах тот же вопрос.

– Не знаю. Каждый раз, когда человек получает такую тяжелую рану, жизненные соки, вытекая из тела, уносят с собой и часть души, поэтому его жизнь в серьезной опасности. Никто не знает, сколько крови он потерял и сколько ее осталось у него в сердце, но постарайтесь, чтобы он пил как можно больше, – даже разбавленная водой кровь лучше, чем ничего.

Он удалился, а Барсина вернулась в дом, где врачи-греки уже хлопотали вокруг пациента, готовя травы и настои и раскладывая хирургические инструменты на случай, если придется делать дренаж раны. Служанки между тем раздели его и обтерли ему тело и лицо тряпками, пропитанными теплой водой с мятной эссенцией.

Сыновья, до сих пор хранившие молчание, подошли спросить об отце.

– Сами видите, – ответил один из врачей, – но не тревожьтесь: он должен поправиться.

Этеокл, старший, подошел поближе и посмотрел отцу в лицо, надеясь, что тот откроет глаза, но, увидев, что он не двигается, обернулся к брату и покачал головой.

– Идите спать, – попыталась успокоить их Барсина. – Завтра вашему отцу будет лучше и вы сможете поздороваться с ним.

Мальчики поцеловали безжизненно свисавшую с кровати руку и ушли со своим воспитателем.

Прежде чем вернуться в свою комнату, Этеокл повернулся к Фраату и сказал:

– Если мой отец умрет, я найду этого Александра, где бы он ни прятался, и убью его. Клянусь.

– И я тоже клянусь, – сказал младший брат.

Барсина всю ночь бодрствовала рядом с мужем, хотя трое врачей по очереди дежурили у больного. То и дело они меняли холодные компрессы у него на лбу.

К рассвету Аристон осмотрел ногу больного и, заметив, что она распухла и покраснела, разбудил одного из своих ассистентов:

– Нужно приложить пиявок, чтобы они оттянули давление внутренних соков. Ступай в мою комнату и возьми все необходимое.

– Извини меня, – вмешалась Барсина, – но когда вы консультировались с тем, другим врачом, никто ничего не говорил про пиявок. Тогда говорили только про дренаж в случае нагноения.

– Моя госпожа, ты должна мне доверять. Я врач.

– Тот египтянин – личный врач Спифридата, и он лечил самого Великого Царя Дария. Я доверяю и ему, и потому не прикладывайте пиявок, пока я не пошлю кого-нибудь спросить у него.

– Неужели ты собираешься слушать этого варвара! – сорвалось у Аристона.

– Я сама тоже из варваров, – напомнила ему Барсина, – и говорю тебе, чтобы ты не прикладывал этих мерзких тварей к коже моего мужа, если египетский врач не даст своего согласия.

– Если так, я ухожу отсюда, – в раздражении заявил Аристон.

– Иди… – раздался голос, словно из потустороннего мира, – иди куда подальше.

– Мемнон! – воскликнула Барсина, повернувшись к постели, а потом снова обернулась к Аристону. – Моему мужу лучше, можете уходить. Завтра я пришлю вам ваше вознаграждение.

Аристон не заставил себя упрашивать и позвал своих ассистентов.

– Однако предупреждаю, – сказал он, уходя, – без пиявок давление станет нестерпимым и…

– Я за все отвечаю, – ответила Барсина. – Не беспокойся.

Когда греки удалились, она послала слугу за врачом-египтянином, который спешно прибыл на повозке из дворца сатрапа Спифридата.

– Что случилось, моя госпожа? – спросил он, еще не ступив на порог.

– Врачи-яуны хотели приложить пиявок, но я воспротивилась: я хотела сначала услышать твое мнение. А они обиделись и ушли.

– Ты правильно поступила, моя госпожа: пиявки только ухудшили бы дело. Как ему сейчас?

– У него все еще сильный жар, но он очнулся и говорит.

– Отведи меня к нему.

Они вошли в комнату Мемнона и увидели, что он в сознании. Несмотря на призывы служанок и предостережения своих солдат, которые всю ночь дежурили у двери, он пытался слезть с кровати.

– Только поставь эту ногу на пол, и мне придется ее отрезать, – пригрозил врач.

Мемнон в нерешительности замер, а потом с ворчанием улегся обратно. Барсина убрала простыню с раненой ноги, чтобы врач первым делом осмотрел ее: нога распухла, горела и болела, но никаких признаков нагноения не было. Египтянин раскрыл свою сумку и высыпал ее содержимое на столик.

– Что это? – спросила Барсина.

– Это разнообразные мхи. Я видел, что воины-оксидраки лечат этим раны и во многих случаях добиваются быстрого заживления. Не знаю, как это происходит, но для врача главное – добиться выздоровления, а не настоять на своих убеждениях. И боюсь, что одних компрессов из мальвы будет недостаточно.

Он подошел к Мемнону и засунул под повязку пучок мха.

– Если к завтрашнему дню появится страшный, почти нестерпимый зуд, я бы сказал, что дело пошло на поправку. Но ни в коем случае не давайте ему чесать, пусть даже придется связать руки. А если появится боль и нога распухнет еще сильнее, позовите меня, так как ногу придется ампутировать. Мне пора идти: в Зелее еще много раненых, требующих моего вмешательства.

Египтянин уехал на повозке, запряженной парой мулов, а Барсина позволила солдатам мужа несколько мгновений посмотреть на своего командира, после чего поднялась на башню над дворцом, где был устроен небольшой храм. В ожидании госпожи жрец молился, уставившись на священное пламя.

Барсина молча преклонила колена и, глядя на языки огня, пляшущие на легком ветерке, что прилетал с горных вершин, стала дожидаться ответа. Наконец жрец проговорил:

– Его убьет не эта рана.

– И больше ты ничего мне не скажешь? – спросила встревоженная женщина.

Жрец снова уставился на огонь, который разгорался все сильнее, раздуваемый крепнущим ветром.

– Я вижу великие почести, воздаваемые Мемнону, но также вижу и великую опасность. Оставайся с ним, госпожа, и пусть сыновья тоже будут рядом с ним. Им нужно еще многому научиться у отца.

Глава 8

Добычу из персидского лагеря и снятые с павших доспехи свалили посреди лагеря македонян. Люди Евмена производили инвентаризацию.

Пришел Александр вместе с Гефестионом и Селевком и уселся на скамеечку рядом с царским секретарем.

– Как твоя голова? – спросил тот, кивнув на внушительную повязку на голове царя – дело рук врача Филиппа.

– Неплохо, – ответил Александр, – но еще чуть-чуть, и было бы плохо. Если бы не Черный, я бы сегодня не радовался солнцу. Как видишь, – добавил он, указывая на богатую добычу, – тебе теперь нечего беспокоиться о деньгах. Здесь хватит на пропитание войска в течение месяца, если не больше; хватит и на жалованье наемникам.

– А себе ты ничего не хочешь забрать? – спросил Евмен.

– Нет. Но хотелось бы послать пурпурную ткань, ковры и шторы моей матери и что-нибудь сестре – например, эти персидские одежды. Клеопатре нравятся всякие необычные вещи.

– Будет исполнено, – согласился Евмен и дал указание слугам. – Что-нибудь еще?

– Да. Отбери триста комплектов доспехов, самых лучших, какие найдешь, и пошли в Афины, чтобы преподнесли богине Афине в Парфеноне. С посвящением.

– С посвящением… каким-то особенным?

– Разумеется. Пиши:

Александр и греки, за исключением спартанцев, отобрали эти доспехи у азиатских варваров.

– Хорошая оплеуха спартанцам, – прокомментировал Селевк.

– Ответ на ту, которую они дали мне, отказавшись участвовать в моем походе, – заметил царь. – Скоро они поймут, что на самом деле живут в захолустной деревне. А весь мир идет с Александром.

– Я распорядился, чтобы приехали Апеллес и Лисипп и сделали твое изображение верхом на коне, – сообщил Евмен. – Думаю, через несколько дней они высадятся в Ассе или Абидосе.

– Это меня не интересует, – сказал Александр. – А что мне хочется – это установить монумент нашим павшим в бою. Такой, какого еще не видывали. Создать его может один лишь Лисипп.

– Скоро узнаем также, какое впечатление произвела твоя победа на друзей и врагов, – вмешался Селевк. – Мне любопытно, что скажут жители Лампсака, не пожелавшие, чтобы ты их освобождал.

– Письмо моей матери уже отправили? – спросил Александр Евмена.

– Как только ты дал мне его. Сейчас оно уже на побережье. При благоприятном ветре будет в Македонии дня через три, не больше.

– Никто не связывался с нами со стороны персов?

– Никто.

– Странно… Я велел моим хирургам позаботиться об их раненых, а погибших похоронить с честью.

Евмен выгнул бровь.

– Если ты стараешься что-то мне сказать, говори, ради Зевса! – взорвался Александр.

– В этом-то и загвоздка, – вымолвил Евмен.

– Не понял.

– Персы не хоронят умерших.

– Что?

– Я тоже этого не знал, лишь вчера мне объяснил один пленный. Персы считают землю священной и священным также считают огонь, а труп для них нечист, и потому они полагают, что захоронение оскверняет землю, а сожжение оскверняет огонь, который для них является богом.

– Но… что же остается?

– Персы кладут тела умерших на горных вершинах или на крышах башен, где их клюют птицы и постепенно разлагает ветер и солнце. Эти сооружения они называют «башнями молчания».

Александр встал и направился к своему шатру.

Евмен догадался, что делается у него в душе, и сделал друзьям знак не удерживать его.

Сам он пошел к царю только после захода солнца.

– Парменион приглашает тебя на ужин вместе со всеми нами, если ты соизволишь.

– Да, скажи ему, что я скоро приду.

– Не расстраивайся. Ты не мог себе представить… – произнес Евмен, видя, что царь все еще опечален.

– Дело не в том. Я думал…

– О чем?

– Об этом персидском обычае.

– Мне кажется, что он сохранился от ритуалов, восходящих к временам, когда персы были еще кочевниками.

– И в этом таится величие этого ритуала – в том, что обычай далеких предков не забывается. Друг мой, если мне придется пасть в бою, я бы, возможно, тоже захотел навсегда уснуть на башне молчания.

Глава 9

На следующий день Александр послал Пармениона занять Даскилий, столицу Геллеспонтской Фригии, прекрасный приморский город с огромным укрепленным дворцом, а также установить контроль над Зелеей.

Знатные персы бежали, забрав с собой лишь самое ценное, и генерал допросил слуг, чтобы узнать, куда именно они бежали, а особенно куда делся Мемнон, поскольку его тела не нашли на поле битвы.

– Мы сами больше не видели его с тех пор, могущественный господин, – ответил ему один из распорядителей дворца. – Возможно, он отполз далеко от места сражения и умер позже, спрятавшись где-то. А может быть, его подобрали солдаты и похоронили, чтобы он не стал добычей собак и стервятников. Но здесь его не было.

Парменион послал за Филотой, своим сыном:

– Я не верю ни единому слову этих варваров, но все же очень вероятно, что Мемнон ранен и до сих пор не оправился. Насколько нам известно, у него была вилла, где он жил как персидский сатрап. Пошли-ка ты дозоры легкой конницы осмотреть местность: этот грек – самый опасный из наших противников. Если он жив, то доставит нам неисчислимые беды. Сегодня ночью я видел в горах какие-то световые сигналы; наверняка они передавали с большой скоростью на большие расстояния известие о нашей победе. Скоро мы получим ответ, и вряд ли это будет радушное приглашение.

– Я сделаю все, что в моих силах, отец мой, и привезу его связанного к твоим ногам.

Парменион покачал головой:

– Не делай ничего подобного. Если найдешь его, обращайся с ним почтительно: Мемнон – самый доблестный воин к востоку от Проливов.

– Но он наемник.

– Ну и что? Это человек, для которого жизнь утратила все иллюзии и который верит только в свой меч. Для меня этого достаточно, чтобы уважать его.

Филота прочесал местность пядь за пядью, обследовал все виллы и дворцы, допросил рабов, даже прибегая к пыткам, но так ничего и не добился.

– Ничего, – сообщил он своему отцу через несколько дней. – Совершенно ничего. Как будто его никогда и не было.

– Возможно, есть один способ обнаружить его. Приглядывай за врачами, особенно за хорошими, и смотри, куда они ходят, и таким образом сможешь выйти к изголовью важного пациента.

– Хорошая идея, отец мой. Странно, но ты всегда представлялся мне солдатом, человеком, способным лишь разрабатывать гениальные планы сражений.

– Мало выиграть сражение – самое трудное начинается потом.

– Я последую твоему совету.

С того дня Филота начал раздавать деньги и заводить друзей, особенно среди самого простого люда, и вскоре узнал, кто здесь лучшие врачи и что самый лучший из них – египтянин по имени Снефру-эн-Капта. Он пользовал в Сузах самого Дария, а потом стал личным врачом сатрапа Фригии Спифридата.

Филота расставил несколько засад и однажды вечером увидел, как египтянин, озираясь, выходит через заднюю дверь, садится в запряженную мулами повозку и едет по улице, ведущей из города. Взяв отряд легкой конницы, Филота последовал за ним, держась на изрядном расстоянии и двигаясь не по дороге. После долгого пути в темноте вдали показался свет роскошного жилища. Это был дворец, обнесенный зубчатой стеной, с портиками, балконами и галереями.

– Приехали, – объявил один из конников. – Будьте наготове.

Они спешились и подошли поближе, держа коней в поводу. Однако в последнее мгновение, когда до дворца оставался один шаг, соглядатаев встретил дружный яростный лай и со всех сторон на них набросились свирепые каппадокийские псы.

Пришлось применить дротики, чтобы собаки не слишком наглели. В темноте не удавалось хорошо прицелиться и мало-мальски использовать луки и стрелы: стрелки тут же подвергались нападению, и им приходилось вступать врукопашную с кинжалом в руке. Несколько коней, до смерти напуганные, вырвались и со ржанием скрылись в ночи, а когда конники наконец одолели напавших на них псов, то обнаружили, что половина лошадей пропала.

– Идем все равно! – в ярости приказал Филота.

Они ворвались во двор, освещенный развешенными вокруг портика лампами. Перед пришельцами стояла прекрасная женщина в персидском узорчатом одеянии с длинной золотой бахромой.

– Кто вы такие? – спросила она по-гречески. – Чего вам нужно?

– Прости, госпожа, но мы ищем одного человека, который сражался на стороне варваров, и у нас есть основание полагать, что он находится в этом доме, вероятно раненный. Мы проследили за его врачом.

При этих словах женщина вздрогнула и побледнела от гнева, но отступила в сторону, давая Филоте и прочим пройти.

– Войдите и осмотрите все, но прошу вас отнестись с почтением к жилищу женщин, иначе я позабочусь о том, чтобы ваш царь узнал об этом. Мне известно, что этот человек ненавидит своеволие.

– Слышали? – сказал Филота своим солдатам, истерзанным и покусанным.

– Мне очень жаль, – добавила Барсина, видя их состояние. – Если бы вы предупредили о своем приходе, этого можно было бы избежать. К сожалению, здесь полно разбойников и приходится защищаться. Что касается врача, я сейчас же отведу вас к нему.

Вместе с Филотой она прошла в атриум, а оттуда в длинный коридор; впереди служанка несла лампу.

Они вошли в комнату, где в постели лежал мальчик. Снефру-эн-Капта осматривал его.

– Как он? – спросила Барсина у врача.

– Это просто несварение желудка. Давайте ему пить вот этот отвар три раза в день, а завтра пусть весь день поголодает. Он быстро встанет на ноги.

– Мне нужно поговорить с врачом наедине, – сказал Филота.

– Как вам будет угодно, – согласилась Барсина и отвела обоих в соседнюю комнату.

– Нам известно, что это дом Мемнона, – начал Филота, едва они вошли.

– Действительно, это так, – подтвердил египтянин.

– Мы его разыскиваем.

– Тогда вам надо искать в другом месте: здесь его нет.

– А где?

– Не знаю.

– Ты лечил его?

– Да. Я лечу всех, кто нуждается в моей помощи.

– Ты знаешь, что я могу развязать тебе язык, если захочу.

– Конечно, но больше я ничего не смогу сообщить тебе. Может быть, ты думаешь, что такой человек, как Мемнон, рассказывает своему врачу, куда собирается направиться?

– Он ранен?

– Да.

– Тяжело?

– Любая рана может оказаться тяжелой. В зависимости от развития заболевания.

– Не собираюсь выслушивать лекцию по медицине. Я хочу знать, в каком состоянии был Мемнон, когда ты видел его в последний раз.

– Он был на пути к выздоровлению.

– Благодаря твоему лечению?

– И лечению нескольких врачей-греков, среди которых был Аристон из Ардамиттиона, если не ошибаюсь.

– Он был в состоянии ехать верхом?

– Не имею ни малейшего представления. Я ничего не смыслю в лошадях и верховой езде. А сейчас, если ты позволишь, я бы удалился к другим пациентам, которые ждут меня.

Филота не смог придумать, что бы еще спросить, и отпустил его. В атриуме он встретил своих солдат, которые уже обыскали дом.

– Ну как?

– Ничего. Никаких следов. Если он здесь и был, то определенно уже давно ушел или же спрятался там, где мы его не найдем, если только…

– Если только что?

– Если только не запалить этот дворец: ведь если крысы спрятались здесь, им придется вылезти, верно?

Барсина закусила губу, но не проронила ни слова. Она ограничилась тем, что потупилась, чтобы не встречаться глазами с врагами.

Филота раздраженно покачал головой:

– Оставим как есть и пошли отсюда: здесь для нас нет ничего интересного.

Они вышли, и вскоре топот их коней затих вдали, сопровождаемый собачьим лаем. Когда они оказались в трех стадиях, Филота натянул поводья:

– Проклятье! Бьюсь об заклад, что в этот самый момент он уже вылез из какого-то подземного тайника и спокойно беседует со своей женушкой. Красивая женщина… Красивая женщина, клянусь Зевсом!

– Я не понял, почему мы не схватили ее и… – начал один из его людей, фракиец из Салмидесса.

– Потому что этот кусочек тебе не по зубам, а если Александр узнает, он вырвет твои яйца и скормит своей собаке. Если не знаешь, куда их деть, займись лагерными шлюхами. Поехали, мы и так задержались.

В этот самый момент на другом конце долины Мемнона перевозили в другое убежище на носилках, привязанных к седлам двух вьючных ослов. Ослы ступали один впереди другого, и переднего вели в поводу.

Прежде чем пройти перевал, ведущий в Эзепскую долину и город Адзира, Мемнон попросил возчика остановиться и обернулся назад, чтобы посмотреть на огни своего дома. Он еще ощущал запах последнего объятия Барсины.

Глава 10

Войско с повозками и обозами двинулось на юг, в направлении гор Иды и Адрамиттионского залива. Оставаться на севере не было смысла, поскольку столица сатрапии Фригия была оккупирована и там остался македонский гарнизон.

Парменион снова занял место заместителя командующего, а стратегические решения принимал Александр.

– Мы пойдем на юг до побережья, – объявил он однажды вечером на военном совете. – Мы взяли столицу Фригии, а теперь возьмем столицу Лидии.

– То есть Сарды, – уточнил Каллисфен. – Мифическую столицу Мидаса и Креза.

– Прямо не верится, – вмешался Леоннат. – Помните сказки, что рассказывал о них старик Леонид? А теперь мы увидим их, эти самые места.

– Действительно, – подтвердил Каллисфен. – Мы увидим реку Герм, на берегу которой почти двести лет назад Креза разбили персы. И Пактол с его золотоносным песком, где родилась легенда о царе Мидасе. И могилы, где покоятся лидийские цари.

– Ты веришь, что в этом городе мы найдем деньги? – спросил Евмен.

– Ты только о деньгах и думаешь! – воскликнул Селевк. – А впрочем, ты прав.

– Конечно прав. Вы знаете, во сколько нам обошелся флот наших союзников-греков? Знаете?

– Нет, – ответил Лисимах, – не знаем, господин царский секретарь. Для этого есть ты.

– Сто шестьдесят талантов в день. Я говорю – сто шестьдесят. Это значит, что всего захваченного нами на Гранике и в Даскилии хватит на пятнадцать дней, если все пойдет хорошо.

– Послушайте, – сказал Александр. – Сейчас мы пойдем на Сарды, и не думаю, что встретим сильное сопротивление. Затем отправимся занимать остальное побережье до границы с Ликией, до Ксанфа. Таким образом, мы освободим все греческие города в Азии. И это случится до конца лета.

– Великолепно, – одобрил Птолемей. – А потом?

– Не вернемся же мы домой! – воскликнул Гефестион. – Я только начал входить во вкус.

– Нет никакой уверенности, что это будет так уж просто, – возразил Александр. – До сих пор мы лишь поцарапали могущество персов, и почти наверняка Мемнон еще жив. И потом, мы не знаем, все ли греческие города откроют нам ворота.

Несколько дней они шли вдоль мысов и заливов неописуемо красивого морского берега, затененного гигантскими соснами. Перед ними открывались виды больших и маленьких островов, следующих изгибам берега, как кортеж. Потом войско вышло на берег Герма, огромной реки со сверкающей водой, бегущей по руслу из вымытой гальки.

Сатрапа Лидии звали Митрит. Это был рассудительный человек, он отдавал себе отчет, что ему ничего не остается, кроме как послать к Александру посольство с предложением сдачи города, а потом лично проводить по цитадели с тройной крепостной стеной, контрфорсами и ходами сообщения для защитников.

– Вот отсюда началось «отступление десяти тысяч», – проговорил Александр, не отрывая глаз от равнины; ветер трепал ему волосы и сгибал кроны ив и ясеней.

Чуть поодаль ехал Каллисфен, делая отметки на своей табличке.

– Верно, – сказал он. – И здесь жил Кир Младший, в то время бывший сатрапом Лидии.

– В некотором смысле отсюда начинается и наш поход. Только мы пойдем не по тому же маршруту. Завтра мы выступаем на Эфес.

Эфес тоже сдался без единого соприкосновения мечей. Гарнизон греческих наемников уже ушел оттуда, и, когда Александр осадил город, демократы, ранее изгнанные, вернулись и устроили настоящую охоту на людей, натравив народ на дома богачей, которые до сих пор сотрудничали с персидским правителем.

Некоторых из них, укрывшихся в храмах, выволакивали силой и забивали камнями; весь Эфес восстал. Александр велел пехоте щитоносцев навести порядок на улицах и пообещал, что демократия будет восстановлена. Он также обложил богачей специальным налогом для реконструкции грандиозного храма Артемиды, разрушенного пожаром много лет назад.

– Знаешь, что рассказывают по этому поводу? – спросил его Каллисфен, когда они осматривали развалины огромного храма. – Что богиня не смогла затушить огонь, потому что в это время рожала тебя. И действительно, святилище сгорело двадцать один год назад, как раз в день твоего рождения.

– Я хочу возродить его, – заявил Александр. – Хочу, чтобы потолок подпирался лесом гигантских колонн и чтобы внутреннее убранство украсили и расписали самые лучшие скульпторы и художники.

– Прекрасный план. Ты можешь поговорить об этом с Лисиппом.

– Он приехал? – спросил царь, весь просветлев.

– Да. Сошел на берег вчера вечером и ждет не дождется часа, когда сможет повидаться с тобой.

– Небесные боги, Лисипп! Эти руки, этот взгляд… Никогда не видел у кого-либо еще такой творческой мощи в глазах. Когда он смотрит на тебя, ты чувствуешь, что он соприкасается с твоей душой, что сейчас он сотворит нового человека… Из глины, из бронзы, из воска – не важно: он создает человека, каким создал бы его, будучи богом.

– Богом?

– Да.

– Каким именно?

– Богом, который присутствует во всех богах и всех людях, но которого лишь немногим дано увидеть и услышать.

Старейшины города, демократические правители, которых некогда утвердил во власти его отец, впоследствии изгнанные персами и снова вернувшиеся с приходом Александра, ждали молодого царя, чтобы показать ему эфесские чудеса.

Город расположился на живописном отлогом спуске к морю, в обширной бухте, куда впадала река Каистр. У портовых причалов кишели суда, выгружая всевозможные товары и препровождая на палубу ткани, специи и благовония, прибывшие из материковой Азии, чтобы перепродать их в далеких странах, расположенных на островах Тирренского моря, в землях этрусков и иберов. Доносился плотный шум лихорадочной деятельности, крики работорговцев, выводящих на торги крепких мужчин и прекрасных девушек, которым судьба уготовила такую печальную участь.

Вдоль улицы с обеих сторон тянулись портики, построенные перед роскошными жилищами самых богатых горожан, а святилища богов окружали лотки торговцев, предлагавших прохожим амулеты для счастливой судьбы и против сглаза, реликвии и изображения Аполлона и его сестры, богини-девственницы среброликой Артемиды.

Кровь беспорядков уже смыли с улиц, и скорбь родственников погибших укрылась за стенами их жилищ. В городе царили праздник и ликование, толпы стремились увидеть Александра, и горожане размахивали оливковыми ветвями, а девушки сыпали к его ногам лепестки роз или бросали их широким жестом с балконов, наполняя воздух вихрем цветов и ароматов.

Наконец процессия подошла к великолепному дворцу с атриумом на мраморных колоннах, увенчанных ионическими капителями, расписанными золотом и лазурью. Раньше здесь находилась резиденция одного из знатных горожан, заплатившего кровью за свою дружбу с поработителями-персами, а теперь дом готовился стать жилищем молодого бога, сошедшего со склонов Олимпа на берега безграничной Азии.

Внутри у входа стоял в ожидании царя Лисипп. Едва завидев Александра, скульптор бросился к нему и прижал к себе своими ручищами каменотеса.

– Мой добрый друг! – воскликнул Александр, обнимая его в свою очередь.

– Мой царь! – ответил Лисипп с горящими глазами.

– Ты уже принял ванну? Пообедал? Тебе дали чистые одежды, чтобы переодеться?

– Все хорошо, не беспокойся. Мое единственное желание – снова увидеть тебя; смотреть на твои портреты – это не то же самое. Это правда, что ты будешь позировать для меня?

– Да, но у меня есть и другие замыслы: я хочу установить монумент, какого еще никто никогда не видел. Сядь.

– Я слушаю тебя, – сказал Лисипп, в то время как слуги устраивали кресла для вельмож и друзей Александра.

– Ты голоден? Позавтракаешь с нами?

– С удовольствием, – ответил великий скульптор.

Слуги принесли столы, поставили их перед каждым из гостей и предложили знаменитое местное блюдо – жареную рыбу, ароматизированную розмарином, с солеными маслинами, овощами, зеленью и свежим, только что из печи, хлебом.

– Так вот, – начал царь, – я хочу возвести монумент, изображающий двадцать пять гетайров из моего «Острия», которые пали у Граника во время первой атаки на персидскую конницу. Чтобы сохранить сходство, я набросал их портреты, прежде чем их тела возложили на погребальный костер. Ты должен изобразить их в ярости атаки, в пылу битвы. Должны ощущаться ритм их галопа, жар из конских ноздрей. Пусть все выглядит как на самом деле, не считая разве что живого дыхания, поскольку боги еще не передали это в твою власть.

Александр опустил голову, и среди общего веселья, перед кубками вина и полными ароматных яств блюдами его глаза заволокло печалью.

– Лисипп, друг мой… Эти юноши превратились в прах, и их голые кости лежат в земле, но ты, ты уловишь их трепетную душу, поймаешь ее в воздухе, прежде чем она пропадет совсем, и навеки запечатлеешь в бронзе!

Он встал и подошел к окну, выходящему на залив, который сверкал под лучами южного солнца. Все остальные ели, пили и веселились, разогретые вином. Лисипп приблизился к Александру.

– Двадцать шесть конных статуй… – говорил царь. – Турма Александра у Граника. Должна быть воспроизведена неистовость конских ног и мощных спин, ртов, открытых в воинственном крике, рук, грозно потрясающих мечом и копьем. Ты понимаешь меня, Лисипп? Понимаешь, что я хочу сказать? Монумент будет установлен в Македонии и останется там навеки на память об этих юношах, которые отдали жизнь за нашу страну, презрев тусклое, бесславное существование. Я хочу, чтобы ты отлил в бронзе твою собственную жизненную силу, чтобы твое произведение стало величайшим чудом, какое только видели в мире. Люди, проходящие перед монументом, должны трепетать от восхищения и ужаса, как сами эти всадники перед атакой, будто это их собственные рты раскрылись в крике, летящем за пределы смерти, за пределы мрачного Аида, откуда никто никогда не возвращался.

Лисипп смотрел на него, онемев от изумления, его огромные мозолистые руки безжизненно повисли.

Александр сжал их:

– Эти руки могут создать чудо, я знаю. Нет задачи, с которой ты бы не мог справиться, если захочешь. Ты такой же, как я, Лисипп, и потому никакой другой скульптор никогда не сможет сделать статую с меня. Ты знаешь, что сказал Аристотель в день, когда ты закончил мой первый скульптурный портрет в нашем уединении в Миезе? Он сказал: «Если бог есть, у него руки Лисиппа». Так ты изобразишь в бронзе моих павших товарищей? Ты сделаешь это?

– Сделаю, Александр, и это творение повергнет мир в изумление. Клянусь.

Александр кивнул и пристально посмотрел на него взглядом, полным любви и восхищения.

– А теперь пошли к столам, – проговорил он, беря скульптора под руку. – Поешь чего-нибудь.

Глава 11

На следующий день с большой свитой рабов, прекрасных женщин и девушек прибыл Апеллес. Он был в высшей мере изящен и несколько эксцентричен в своих ярких одеждах и с ожерельем из янтаря и ляпис-лазури на шее. Ходили слухи, что Теофраст написал сатирическую книжку, озаглавив ее «Характеры», и что именно Апеллес вдохновил его на человеческий тип выскочки, всячески старающегося привлечь к себе внимание.

Александр принял художника, пришедшего вместе с прекраснейшей Кампаспой, в своих личных апартаментах. Кампаспа все еще носила пеплос молодой девушки – единственный способ не прятать роскошные плечи и великолепную грудь.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Апеллес, и так же рад, что красота Кампаспы по-прежнему служит для тебя источником вдохновения. Привилегия немногих – жить с такой музой.

Кампаспа зарделась и подошла поцеловать ему руку, но Александр распахнул объятия и прижал ее к себе.

– Твои объятия, как всегда, крепки, государь, – шепнула она ему на ухо тоном, который разбудил бы чувства и в трехдневном покойнике.

– У меня и кое-что другое не менее крепко, если ты еще не забыла, – прошептал он в ответ.

Апеллес смущенно кашлянул и проговорил:

– Государь, этот портрет должен стать шедевром, достойным пережить века. Или, точнее, портреты, так как я хочу написать два.

– Два? – переспросил Александр.

– Разумеется, если ты согласен.

– Сначала послушаем.

– Первый должен изображать тебя стоящим, когда ты, подобно Зевсу, мечешь молнии. Рядом орел, который также является одним из символов династии Аргеадов.

Царь с сомнением покачал головой.

– Государь, я хотел сообщить тебе, что и Парменион, и Евмен единодушны во мнении, что тебя следует изобразить именно в таком виде, особенно для воздействия на твоих азиатских подданных.

– Ну, если они так говорят… А другой?

– На другом ты будешь верхом на Буцефале с копьем в руке мчаться в атаку. Это будет незабываемо, уверяю тебя.

Кампаспа негромко хихикнула.

– В чем дело? – спросил Апеллес с плохо скрытой тревогой.

– Я подумала о третьем портрете.

– О каком? – спросил Александр. – Двух недостаточно? Я не могу провести остаток жизни, позируя Апеллесу.

– На этом ты будешь не один, – объяснила девушка и снова хихикнула, еще более лукаво. – Я подумала о портрете с двумя фигурами, где царь Александр изображен в образе бога Ареса, отдыхающего после битвы. Его доспехи разбросаны по прекрасному, заросшему цветами лугу… А я бы могла стать ублажающей его Афродитой. Знаешь, что-нибудь вроде той картины, что ты писал в доме того греческого полководца… как его?

Апеллес побледнел и исподтишка толкнул ее локтем:

– Пошли, у царя нет времени для всех этих портретов. Двух хватит с лихвой, верно, государь?

– Именно, мой друг, именно с лихвой. А теперь извините меня: Евмен заполнил весь мой день делами. Я готов позировать тебе перед ужином. Реши сам, с какого сюжета начнешь. Если верхом, то приготовь деревянного коня: вряд ли у Буцефала хватит терпения позировать, даже перед великим Апеллесом.

Художник с поклоном удалился, утащив за собой неохотно плетущуюся модель, и Александр еще долго слышал ее ворчание, пока они удалялись по коридору.

Вскоре Евмен представил новых посетителей – десять местных племенных вождей, которые, узнав о смене хозяина, пришли выразить свою покорность.

Александр встал и, выйдя им навстречу, горячо пожал каждому руку.

– Чего они просят? – спросил он у толмача.

– Они хотят знать, чего ты хочешь от них.

– Ничего.

– Ничего? – озадаченно переспросил толмач.

– Они могут вернуться по домам и жить в мире, как раньше.

Один из вождей, видимо глава делегации, что-то прошептал на ухо толмачу.

– Что он говорит?

– Он говорит: «А налоги?»

– О, что касается налогов, – с готовностью вмешался Евмен, – они остаются прежними. У нас тоже есть расходы, и…

– Евмен, прошу тебя, – прервал его Александр. – Не нужно вдаваться в излишние подробности.

Племенные вожди немного посовещались между собой, после чего заявили, что очень довольны; они пожелали могущественному господину всяческих благ и поблагодарили его за благосклонность.

– Спроси, не желают ли они остаться на ужин, – сказал Александр.

Толмач перевел.

– И что?

– Они благодарят за приглашение, государь, но отвечают, что путь их долгий, а им нужно домой – доить коров, помогать кобылам ожеребиться и…

– Понятно, – прервал его Евмен. – Неотложные государственные дела.

– Поблагодари их за визит, – завершил беседу Александр, – и не забудь дать им щедрые подарки в знак нашего гостеприимства.

– Какие подарки?

– Не знаю. Оружие, одежды – что найдешь нужным, но не отпускай с пустыми руками. Это патриархальный народ, и они ценят хорошие обычаи. А у себя дома они цари, не забывай.

Ужин подавали после захода солнца, когда Александр закончил первый сеанс позирования для Апеллеса на деревянном коне. Он счел, что великий мастер решит начать с более трудного.

– А завтра отведите меня в конюшни и выведите для меня Буцефала: он тоже должен попозировать, – заявил художник, бросив снисходительный взгляд на деревянную фигуру, которую Евмену удалось спешно добыть у одного ремесленника, изготовляющего театральную бутафорию.

– Тогда советую тебе зайти к моему повару и взять медовых сухарей, чтобы подружиться с Буцефалом, – сказал Александр. – Он до них большой любитель.

Стольник объявил, что столы накрыты. Апеллес нанес последние штрихи, после чего Александр слез с деревянного скакуна и подошел к художнику:

– Можно посмотреть?

Царь кинул взгляд на огромный щит, и его настроение вдруг резко переменилось. Мастер набросал углем основные линии образа, быстрыми, вихревыми штрихами, лишь изредка приостанавливаясь, чтобы проработать некоторые детали: глаза, пряди волос, пальцы, раздутые ноздри Буцефала, бьющие об землю копыта…

Апеллес украдкой следил за его реакцией:

– Это лишь набросок, государь, еще далеко до завершения. Цвет и объем все переменят…

Александр поднял руку, не дав ему договорить:

– Это уже шедевр, Апеллес. Здесь ты проявил свою самую сильную сторону; остальное всякий может вообразить.

Они вместе вошли в пиршественный зал, где их ждали правители города, главы священных коллегий и друзья царя. Александр заранее приказал соблюдать меру во всем, не желая, чтобы у эфесян сложилось о нем и его товарищах превратное мнение. «Подруги», которых привели гости, ограничились игрой на музыкальных инструментах, танцами и несколькими невинными шутками, а вино подавали на греческий лад – на три четверти разбавленное водой.

Апеллес и Лисипп были в центре внимания, поскольку находились в зените своей славы.

– Я слышал действительно любопытную историю! – сказал Каллисфен, обращаясь к Апеллесу. – Про портрет, который ты делал для царя Филиппа.

– Вот как? – ответил Апеллес. – Ну так расскажи, а то я что-то не припомню.

Все рассмеялись.

– Хорошо, – продолжил Каллисфен, – я перескажу так, как рассказали мне. Значит, царь Филипп послал за тобой, потому что хотел повесить в Дельфах свой портрет, но сказал: «Сделай меня чуть-чуть покрасивее… в общем, не рисуй меня со стороны слепого глаза, подправь осанку, пусть волосы будут почернее, не преувеличивай, но ты меня понял…»

– Кажется, я слышу его самого, – рассмеялся Евмен и изобразил голос Филиппа: – «В общем, я приглашаю хорошего художника, а потом еще сам же должен все ему объяснять?»

– А, теперь я вспомнил, – от души рассмеялся Апеллес. – Именно так он и сказал!

– Тогда продолжай сам, – предложил Каллисфен.

– Нет-нет, – засмущался художник, – мне очень забавно слушать.

– Как тебе угодно. Итак, мастер закончил наконец свою картину и приносит ее в залитый светом двор, чтобы царственный заказчик мог ею восхититься. Кто из вас был в Дельфах, те видели: какая красота, какой блеск! Царь в золотой короне, в красном плаще, со скипетром, просто сам Зевс-громовержец. «Тебе нравится, государь?» – спрашивает Апеллес. Филипп смотрит с одной стороны, с другой и вроде не убежден. Спрашивает: «Сказать, что я думаю?» – «Конечно, государь». – «Ну, так, по-моему, на меня не похоже».

– Верно, верно! – подтвердил Апеллес, смеясь все более заливисто. – Я действительно сделал ему черные волосы, ухоженную рыжеватую бороду, и в результате он сам себя не узнал.

– И что дальше? – спросил Евмен.

– А дальше самое интересное, – продолжил Каллисфен, – если история правдива. Значит, картина во дворе, чтобы ею любоваться при полном свете, и в этот момент проходит один конюх, держа под уздцы царского коня. Животное, проходя мимо портрета, к изумлению присутствующих, остановилось и начало махать хвостом, трясти головой и громко ржать. Тогда Апеллес посмотрел на царя, потом на коня, потом на портрет и говорит: «Государь, можно сказать, что я думаю?» – «Клянусь Зевсом, конечно», – отвечает тот. «Мне неприятно говорить это, но, боюсь, твой конь разбирается в живописи лучше тебя».

– Святая правда, – рассмеялся Апеллес. – Клянусь, все было именно так.

– А что он? – спросил Гефестион.

– Он? Пожал плечами и говорит: «А! Ты всегда прав. Но я все-таки заплачу. Раз уж ты ее сделал, я ее оставлю у себя».

Все захлопали в ладоши, и Евмен подтвердил, что выплата состоялась – за картину, которую все хвалили, даже те, кто ее не видел.

Теперь Апеллес ощутил себя в центре внимания и, как опытный актер, продолжал удерживать сцену.

Александр под предлогом того, что ему рано вставать, так как утром нужно осмотреть морские укрепления, удалился, и вечеринка продолжилась с новыми винами, чуть менее разбавленными, и новыми подругами, чуть менее скромными.

Войдя в свои апартаменты, он обнаружил там Лептину, ждавшую его с зажженной лампой, но в очевидном расстройстве. Александр внимательно посмотрел на нее, но она отвернулась, чтобы осветить спальню, и ему не удалось понять причину ее недовольства, а спрашивать он не стал.

Однако, открыв дверь в свою комнату, он все понял. На его ложе лежала обнаженная Кампаспа в позе какой-то мифической героини, трудно сказать какой: возможно, Данаи в ожидании золотого дождя, а может быть, Леды в ожидании лебедя.

Девушка встала, подошла и раздела его, потом опустилась перед ним на колени и стала ласкать его бедра и живот.

– Уязвимая точка твоего предка Ахилла была в пятке, – прошептала она, подняв на него свои подведенные глаза. – Твоя же… Посмотрим, помню ли я ее еще.

Александр погладил ее по голове и улыбнулся: в результате общения с Апеллесом девушка не могла выражаться иначе, чем мифологическими образами.

Глава 12

Александр покинул Эфес к середине весны и двинулся в сторону Милета. Лисипп, поняв, чего ждет от него царь, отправился в Македонию с письменным приказом регенту Антипатру: Александр просил его предоставить скульптору все необходимые средства для грандиозного произведения, за которое тот взялся.

Сначала Лисипп высадился в Афинах, где встретился с Аристотелем. Тот уже давал регулярные уроки под сводами Академии. Философ принял его в небольшой уединенной комнатке и угостил прохладным освежающим вином.

– Наш царь поручил мне передать тебе привет и выразить почтение, а также сообщить, что при первой же возможности он напишет тебе письмо.

– Спасибо. Эхо о его походе быстро достигло Афин. Триста комплектов доспехов, что он послал в акрополь, привлекли тысячи зевак, а памятная надпись, в которой исключены спартанцы, пронеслась ветром до самых Геркулесовых столбов. Александр умеет заставить говорить о себе.

– А как настроение у афинян?

– Демосфен по-прежнему влиятелен, но поход царя глубоко поразил воображение народа. Кроме того, у многих родственники вместе с его войском или флотом воюют в Азии, и это толкает их к более умеренным политическим взглядам. Но не стоит строить иллюзий: если царь падет в битве, немедленно разразится восстание и его сторонников будут разыскивать по домам и арестовывать, причем начнут с меня. Однако скажи мне, как держится Александр?

– Насколько я знаю, он идет по лезвию бритвы: проявляет милость к побежденным врагам и в городах ограничивается восстановлением демократии, не стараясь изменить порядки.

Аристотель задумчиво кивнул и одобрительно погладил бороду: его ученик демонстрировал, что хорошо усвоил уроки учителя. Потом философ встал:

– Хочешь заглянуть в Академию?

– С великим удовольствием, – ответил Лисипп, тоже встав.

Они вошли во внутренний портик и прошли в центральный двор, в тень изящной колоннады из пентелийского мрамора с ионическими капителями. Посреди был колодец с кирпичными краями на уровне земли. В одном месте виднелась глубокая борозда от привязанной к ведру веревки; там стоял раб и черпал воду.

– У нас четыре раба: два для уборки и два для прислуживания за столом. Мы часто принимаем гостей из других школ, и некоторые наши воспитанники иногда остаются у нас пожить.

Аристотель вошел под арку.

– Это сектор политических наук, где мы собрали своды законов более ста шестидесяти городов Греции, Азии, Африки и Италии. А здесь, – показал он, проходя по коридору, заканчивавшемуся другой дверью, – у нас сектор натуралистики с коллекциями минералов, растений и насекомых. И наконец, вот в этой зоне, – продолжил он, вводя гостя в обширный зал, – собраны редкие животные. Я пригласил из Египта таксидермиста, искусного в бальзамировании священных кошек и крокодилов, и он работает полным ходом.

Лисипп огляделся, зачарованный не столько забальзамированными животными – страусами, крокодилами, ястребами, – сколько анатомическими рисунками, в которых узнавал руку великих художников.

– Понятное дело, приходится остерегаться подделок и мошенничества, – продолжал Аристотель. – С тех пор как разнесся слух о нашем коллекционировании, нам чего только не предлагают: египетских мангустов, василисков и даже кентавров и сирен.

– Кентавров и сирен? – переспросил ошеломленный Лисипп.

– Вот именно. Причем нас приглашали взглянуть на эти диковины, прежде чем приобрести их.

– Как такое возможно?

– Просто чучела. И не случайно такие предложения поступают зачастую из Египта, где бальзамировщики имеют тысячелетний опыт. Им не представляет труда пришить к туловищу человека тело жеребенка, искусно скрыть швы шкурой и гривой и все это забальзамировать. В конечном счете эти шедевры действительно представляют ценность, уверяю тебя.

– Я верю.

Аристотель приблизился к окну, откуда открывался вид на поросшую соснами гору Ликабетт, у подножия которой виднелся акрополь с громадой Парфенона.

– И что он совершит теперь, по-твоему? – спросил философ.

Лисипп сразу понял, что мысли об Александре не покидали его ни на минуту.

– Все, что я знаю, – это что он собирается пойти на юг. Но никто не ведает, каковы его истинные намерения.

– Он пойдет дальше, – подтвердил Аристотель, обернувшись к художнику. – Он будет идти все дальше, пока способен дышать, и никто не сможет его остановить.

Александр двигался с армией в направлении Милета, а тем временем Апеллес, оставшись в Эфесе один, продолжил работу над огромным конным портретом македонского царя.

Художник особенно сосредоточился на голове Буцефала и выполнил ее с таким реализмом, что казалось, будто животное прямо-таки выпрыгивает из картины. Апеллес хотел потрясти своего заказчика и уже организовал доставку картины в очередной лагерь Александра, чтобы царь мог увидеть завершенную работу.

На протяжении нескольких часов художник мазками кисти упорно старался изобразить кровавую пену на губах у коня, но никак не мог добиться нужной насыщенности цвета, и без умолку болтавшая Кампаспа доводила его до белого каления (дни их пылкой любви уже давно миновали).

– Если не заткнешься, – озверев, прорычал художник, – у меня никогда ничего не получится!

– Но, дорогой мой… – начала было Кампаспа.

– Хватит! – заорал Апеллес, совершенно выйдя из себя, и швырнул пропитанную краской губку в картину.

Губка удивительным образом попала точно в угол Буцефалова рта и упала на землю.

– Вот, – захныкала девушка, – ты же сам все и погубил! Теперь доволен? Или опять скажешь, что это я во всем виновата?

Но художник не слушал. Удивленно подняв руки, он в недоумении подошел к своей картине.

– Не может быть, – прошептал он. – О боги, это невозможно!

Губка оставила на губах Буцефала след кровавой пены с таким реализмом, какого никогда не могло бы добиться человеческое искусство.

– Ах, смотри… – защебетала Кампаспа, в свою очередь заметив это чудо.

Апеллес повернулся к ней и поднес указательный палец почти к самому ее носу.

– Если ты хоть кому-нибудь сболтнешь, как это получилось, – и медленно повел пальцем в сторону чудесного пятна краски, – я оторву твой красивый носик. Ты поняла?

– Поняла, мой драгоценный, – кивнула Кампаспа, пятясь назад.

И в этот момент она говорила совершенно искренне. Однако скрытность определенно не входила в список ее добродетелей, и уже через несколько дней все жители Эфеса знали, каким образом великий Апеллес написал эту поистине удивительную кровавую пену на губах Буцефала.

Глава 13

Командир милетского гарнизона, грек по имени Гегесикрат, послал к Александру гонца с сообщением, что готов сдать город, и царь выдвинул войско с намерением занять Милет. Однако из осторожности он предварительно послал на разведку за реку Меандр эскадрон всадников во главе с Кратером и Пердиккой.

Они форсировали реку, а когда взобрались на склон горы Латмос, их поразило открывшееся перед глазами невероятное зрелище: как раз в этот момент группа военных кораблей обогнула Милетский мыс и расположилась так, чтобы блокировать залив.

Вслед за первой группой появилась вторая, а потом еще одна, пока вся бухта не закишела сотнями судов и море не вспенилось от тысяч весел. Доносился ослабленный расстоянием, но тем не менее отчетливый бой барабанов, задававших гребцам ритм.

– О боги! – пробормотал Пердикка. – Это персидский флот.

– Сколько здесь кораблей, по-твоему? – спросил Кратер.

– Сотни… Двести или триста, не меньше. А наш флот на подходе: если они внезапно атакуют его в заливе, он погиб. Нужно скорее возвращаться назад и дать сигнал Неарху, чтобы остановился. Персов по крайней мере вдвое больше!

Они повернули коней и, пришпорив их, галопом поскакали вниз по склону.

Через несколько часов, увидев, что войско остановилось на левом берегу Меандра, они прямиком направились к царю, который вместе с Птолемеем и Гефестионом наблюдал за переправой конницы по составленному из лодок мосту, сооруженному его инженерами у самого устья.

– Александр! – издали крикнул Кратер. – В Милетской бухте триста боевых кораблей. Нужно остановить Неарха, или наш флот пойдет ко дну!

– Когда вы их видели? – нахмурившись, спросил царь.

– Несколько часов назад; мы только взобрались на гору Латмос, когда показалась головная эскадра, а потом прибыла другая и еще одна… Кораблям не было конца, и такие жуткие – с четырьмя, а то и с пятью рядами весел.

– Я видел даже усиленные, восьмирядные корабли, – добавил Пердикка.

– Ты уверен?

– Еще бы! И с бронзовыми таранами.

– Александр, надо спасать наш флот! Неарх ничего не знает и находится еще за мысом Микале. Если его не предупредить, он угодит прямо к персам.

– Успокойтесь, время еще есть, – сказал царь и обернулся к Каллисфену, сидевшему поодаль на своем походном стульчике. – Дай мне, пожалуйста, табличку и стилос.

Каллисфен протянул, что просили. Александр торопливо написал несколько слов и сделал знак одному из всадников своей охраны:

– Отнеси это поскорее сигнальщику на мысе Микале и скажи, чтобы тотчас послал нашему флоту сообщение. Надеюсь, ты поспеешь вовремя.

– Надо надеяться, – сказал Гефестион. – Ветер южный, это на руку персам, которые идут с юга, но наши прибывают с севера, против ветра.

Всадник галопом поскакал через понтонный мост обратно, крича, чтобы уступили дорогу, а потом устремился к мысу Микале, к тому месту, где группа сигнальщиков высматривала на севере флот Неарха. У них имелся отполированный до зеркального блеска щит для подачи сигналов.

– Царь приказал немедленно послать это сообщение, – сказал гонец, протягивая табличку. – В Милетском заливе персидский флот силой до трехсот боевых кораблей.

Сигнальщик внимательно посмотрел на небо и увидел гонимую южным ветром тучу:

– Не могу, нужно подождать, когда пройдет эта туча. Смотри, она начинает заслонять солнце.

– Проклятье! – выругался всадник. – Почему бы вам не попробовать флаги?

– Корабли слишком далеко, – объяснил сигнальщик. – Нас не увидят. Запасись терпением, тем более что его не так много и потребуется.

Тень от тучи уже совсем накрыла мыс.

Время как будто замерло, а корабли приближались к западной оконечности мыса и уже начали сворачивать направо, готовясь обогнуть его.

Наконец солнце снова засверкало за задним краем тучи, и сигнальщики тут же начали посылать сигналы. Спустя несколько мгновений сообщение было отправлено, однако флот продолжал движение.

– Они нас заметили? – спросил всадник.

– Надеюсь, – ответил сигнальщик.

– Тогда почему же они не остановились?

– Этого я не знаю.

– Сигнальте снова, скорее!

Сигнальщики попробовали снова.

– Великий Зевс! Почему они не отвечают?

– Не могут: теперь они в тени от тучи.

Всадник закусил губу и бросился назад, то и дело посматривая вниз, на войско, и представляя, что делается на душе у царя.

В этот момент сигнальщик крикнул:

– Они приняли! Флагманский корабль спустил парус и пошел на веслах. Скоро они ответят.

Флагман сбавил ход, и можно было различить, как бурлит и пенится вода под лопастями весел, двигающих его к оконечности мыса, в укрытие под берегом.

На носу вспыхнул свет, и сигнальщик прочитал:

– «Идем… вдоль… берега… до… реки». Прекрасно, они поняли. Скорее сообщи царю, а то солнце не благоприятствует сигналить отсюда.

Всадник поскакал вниз по склону. Александр собрал на высоком песчаном берегу все высшее командование.

– Государь! Неарх принял твое послание и маневрирует, – объявил гонец, соскочив с коня. – Скоро будет видно, как он огибает мыс.

– Очень хорошо, – ответил Александр. – С этой позиции мы можем следить также за передвижением персидского флота.

Огромная эскадра Великого Царя закрывала почти всю поверхность воды между Милетским полуостровом и склонами горы Латмос, в то время как с другой стороны горы флагманский корабль Неарха огибал оконечность мыса Микале и вдоль берега направлялся в устье Меандра, а за ним следовали остальные корабли союзного флота.

– Флот спасен, – сказал царь. – По крайней мере, пока.

– Да, – кивнул Кратер. – Не просигналь мы об опасности, Неарх угодил бы прямо к персам и ему пришлось бы принять бой в очень невыгодных условиях.

– И что ты думаешь делать теперь? – спросил царя Парменион.

Только он договорил последнее слово, как подошел с донесением один из щитоносцев:

– Сообщение из Милета, государь.

Александр развернул свиток и прочел:

Филота, сын Пармениона – Александру

Здравствуй!

Командующий милетским гарнизоном Гегесикрат передумал и больше не собирается открывать перед тобой городские ворота.

Теперь он надеется на поддержку флота Великого Царя.

Желаю тебе пребывать в здравии и добром духе.

– Этого следовало ожидать, – сказал Александр. – Как только в залив вошли персидские корабли, Гегесикрат почувствовал себя неуязвимым.

– Государь, – возвестил один из щитоносцев охраны, – c нашего флагмана спустили шлюпку, и она приближается к берегу.

– Хорошо. Теперь и наши моряки смогут принять участие в военном совете.

Вскоре на берег ступил Неарх, а вслед за ним афинянин Карилай, командующий эскадрой союзников.

Царь принял их с большой сердечностью и ввел в курс дела, а потом по очереди спросил о мнении, начав с Пармениона, самого старшего по возрасту.

– Я не очень хорошо разбираюсь в морских делах, – проговорил заслуженный военачальник, – но думаю, что, будь здесь царь Филипп, он бы внезапно напал на вражеский флот, полагаясь на большую скорость и маневренность наших кораблей.

– Мой отец всегда вступал в бой, когда имелась наибольшая вероятность победы; в противном случае он прибегал к хитрости, – согласился Александр.

– Мне кажется ошибкой вступать в сражение, – вмешался Неарх. – Соотношение сил – один к трем, и у нас в тылу берег, что снижает возможность маневра.

Другие присутствующие также выразили свою точку зрения, но вскоре все заметили, что Александр отвлекся: он смотрел на морского орла, широкими кругами парившего над берегом. Вдруг орел камнем упал вниз, схватил когтями крупную рыбу и, мощно взмахнув крыльями, удалился со своей добычей.

– Вы видели эту рыбину? Полагаясь на свою быстроту и господство в морской стихии, она слишком приблизилась к берегу, где орел сыграл с ней шутку, воспользовавшись ситуацией, в данный момент более благоприятной для него. Именно так поступим и мы.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Птолемей. – У нас нет крыльев.

Александр улыбнулся:

– Как-то раз ты мне уже говорил это, помнишь? Когда нам нужно было проникнуть в Фессалию, а путь нам преграждала неприступная стена горы Осса.

– Верно, – признал Птолемей.

– Прекрасно, – продолжил царь. – Так вот, мое мнение таково: в данных условиях мы не можем рисковать и ввязываться в морское сражение. Противник не только превосходит нас числом, но обладает более мощными и крепкими кораблями. Если наш флот будет уничтожен, мой престиж рухнет. Греки восстанут, а союз, который я собрал с таким трудом, разлетится вдребезги с самыми катастрофическими последствиями. Поэтому слушайте мой приказ: вытащить на берег все корабли, и в первую очередь те, что везут осадные машины. Мы их снимем и перенесем к стенам Милета.

– Ты хочешь вытащить на берег весь флот? – недоверчиво переспросил Неарх.

– Именно.

– Но, государь…

– Послушай, Неарх, ты веришь, что пехота, прибывшая на персидских кораблях, в состоянии атаковать мою выстроившуюся на берегу фалангу?

– Думаю, нет.

– Можешь быть уверен, – заявил Леоннат. – Им такое и в голову не взбредет. А если только попробуют, то мы разобьем их прежде, чем они ступят на сушу.

– Правильно, – подтвердил Александр. – И потому они на такое не решатся.

– И в то же время, – продолжил Неарх, уже поняв замысел царя, – они не могут оставаться в море вечно. Чтобы усилить свои корабли, они увеличили число гребцов, но, таким образом, не оставили там свободного места для чего-либо еще. Они не могут готовить пищу, у них не хватит пресной воды, они почти полностью зависят от снабжения с берега.

– Чего им не позволит наша конница, – заключил Александр. – Мы будем патрулировать все побережье, а особенно все устья рек и ручьев, все родники. Очень скоро персы там, в море, останутся без пищи и воды, под палящим солнцем. Они иссохнут от жажды и измучаются от голода, в то время как у нас не будет недостатка ни в чем. Евмен организует установку стенобитных машин, Пердикка и Птолемей возглавят атаку на восточную стену Милета, как только машины пробьют брешь. Кратер при поддержке Филоты бросит конницу вдоль берега, чтобы помешать кораблям причалить; Парменион двинет тяжелую пехоту для подкрепления других операций, а Черный подаст им руку. Правильно я говорю, Черный?

– Несомненно, государь.

– Ну и прекрасно. Неарх и Карилай будут с пехотой охранять вытащенные на берег корабли, и моряки тоже вооружатся. В случае необходимости выроют ров. Милет должен скоро пожалеть о том, что передумал сдаваться.

Глава 14

Уже в разгаре была весна, и южное солнце высоко поднималось на небосклоне. Вдобавок погода стояла безоблачная, и море лоснилось, как масло.

С вершины горы Латмос Александр, Гефестион и Каллисфен любовались величественным зрелищем, открывавшимся перед их взором. Справа шпорой выдавался в море мыс Микале, а за ним виднелся силуэт большого острова Самос.

Слева выпирал массивный Милетский полуостров. Город, двести лет назад разрушенный персами за то, что посмел восстать против их владычества, позже был великолепно отстроен своим выдающимся сыном архитектором Гипподамом, который спроектировал его по строгому плану, по прямоугольной решетке с главными «широкими» улицами и второстепенными «узкими» для движения по кварталам.

На самом высоком месте были сооружены из роскошного мрамора храмы акрополя, расписанные блестящими красками, разукрашенные бронзой, золотом и серебром, с величественными статуями, горделиво возвышающимися над обширным заливом. В центре была разбита широкая площадь, сердце политической и экономической жизни города, куда сходились все дороги.

Невдалеке от берега, как часовой при входе в широкий залив, виднелся островок Лада.

На самой северной оконечности, рядом с устьем Меандра, громоздились корабли Неарха. Их вытащили на сушу и защитили рвом и частоколом на случай высадки неприятельской пехоты.

Триста кораблей Великого Царя посреди залива казались издали игрушечными корабликами.

– Невероятно! – воскликнул Каллисфен. – На этом участке моря, в пространстве, которое можно обозреть взглядом, когда-то решилась судьба персидских войн: этот островок близ города и есть Лада, где флот восставших греков был уничтожен персами.

– Сейчас Каллисфен устроит нам урок истории, какими его дядя пичкал нас в Миезе, – проворчал Гефестион.

– Помолчи, – одернул его Александр. – Не зная прошлого, не поймешь настоящего.

– А там, на мысе Микале, – невозмутимо продолжал Каллисфен, – двадцать пять лет спустя наши отплатили персам. Греческим флотом командовал спартанский царь Леотихид, а персы вытащили свой на берег.

– Любопытно, – сказал Гефестион. – А сегодня роли поменялись.

– Да, – согласился Александр, – и наши люди, удобно устроившись в тени, едят свежий хлеб, а персы на кораблях три дня жарятся на солнце и питаются сухарями, если у них еще остались сухари. Потребление воды уже ограничили до одного или двух черпаков в день. Им придется принять решение: или напасть, или убраться отсюда.

– Смотри! – привлек его внимание Гефестион. – Наши осадные машины двинулись. Еще до вечера они будут под стенами города, а завтра начнут ломать укрепления.

В этот момент прибыл верховой гонец от «Острия» с сообщением.

– Государь! Донесение от генералов Пармениона и Клита, – объявил он, протягивая табличку.

Царь прочел:

Парменион и Клит – царю Александру

Здравствуй!

Варвары сделали три попытки высадиться в разных местах побережья, чтобы запастись водой, но были отбиты.

Желаем пребывать в добром здравии.

– Великолепно! – обрадовался Александр. – Все идет так, как я и предполагал. Теперь можем даже спуститься.

Ударив Буцефала пятками, он спустился по тропинке к заливу, чтобы подойти поближе к колонне стенобитных машин, двигавшейся по дороге в направлении Милета.

Там его встретил Евмен:

– Ну что? Как смотрится снизу?

– Изумительно, – ответил за Александра Гефестион. – Видно, как персы подрумяниваются на медленном огне. Скоро будут готовы.

– А знаете, кто к нам приехал?

– Нет.

– Апеллес. Он закончил конный портрет и хочет показать его тебе, Александр.

– О боги! Мне сейчас не до картин. Я занят войной. Поблагодари его, заплати и скажи, что мы увидимся, когда у меня будет время.

– Как хочешь, но у него случится разлитие желчи, – предупредил Евмен. – Ах, забыл: о Мемноне никаких известий. Совсем никаких. Он словно растворился.

– Не верится, – сказал царь. – Этот человек слишком хитер и чересчур опасен.

– Дело в том, что никто из нас никогда его не видел. Никто не знает его в лицо. Говорят даже, что в бою у него не было никаких знаков отличия. Он сражался в коринфском шлеме без гребня, полностью закрывавшем лицо, оставляя лишь глаза. Трудно опознать человека по одному взгляду в сумятице сражения.

– Конечно. И все же это исчезновение меня не убеждает. Вы разыскали греческого врача, который его лечил? Парменион говорит, что он из Абидоса, некто Аристон.

– Он тоже исчез.

– Вы наблюдаете за его домом в Зелее?

– Там больше никого нет. Одни слуги.

– Не прекращайте поисков. Этого человека следует опасаться больше всего прочего. Это самый опасный из наших противников.

– Сделаем все возможное, – ответил Евмен и зашагал вслед за машинами.

– Погоди! – окликнул его Александр.

– Слушаю тебя.

– Ты сказал, что здесь Апеллес?

– Да, но…

– Я передумал. Где он?

– Внизу, в морском лагере. Я приготовил ему шатер и ванну.

– Ты поступил правильно. Увидимся позже.

– Но что…

Не успел Евмен закончить фразу, как Александр уже галопом помчался в направлении морского лагеря.

Апеллеса очень раздражало, что никто здесь им не восхищается. Среди этих неотесанных личностей не нашлось практически никого, кто относился бы к нему как к величайшему художнику современности. Зато окружающие, забыв обо всем, воздавали должное Кампаспе, которая обнаженная купалась в море, а потом разгуливала в коротеньком военном хитоне, едва прикрывавшем лобок.

Он обрадовался, когда, спешившись, к нему с распростертыми объятиями направился Александр.

– Великий мастер! Добро пожаловать в мой скромный лагерь, но ты не должен был… Я бы сам пришел к тебе при первой же возможности. Мне не терпелось увидеть плод твоего гения.

Апеллес слегка наклонил голову:

– Я не собирался отвлекать тебя от такого важного предприятия, но в то же время сгорал от нетерпения показать свою работу.

– Где же она? – спросил Александр; теперь его и в самом деле разбирало любопытство.

– Здесь, в шатре. Пошли.

Царь заметил, что Апеллесу установили белый шатер, чтобы свет внутри рассеивался равномерно, ослабляя контраст с цветами картины.

Художник вошел внутрь и подождал, пока глаза царя привыкнут к новому освещению. Щит был прикрыт занавесом, и слуга держал в руке веревочку в ожидании приказа. Между тем явилась и Кампаспа – она устроилась поближе к Александру.

Апеллес сделал знак, и слуга потянул за веревочку, открывая картину.

Александр онемел, пораженный грозной мощью портрета. Подробности, которые так околдовали его воображение в наброске при одной мысли о том, какими они окажутся, когда произведение будет закончено, теперь захватывали душу. Живые краски влажно сверкали, полные правды бытия, и чудесным образом вводили зрителя в густую атмосферу картины, так что он едва ли не физически ощущал трепет изображенных тел.

Фигура Буцефала была полна экспрессивной силы. Конь с пышущей из ноздрей яростью казался совершенно живым. Копыта словно били в невидимую перегородку, отделяющую картину от реального мира, конь стремился ворваться в истинное пространство и отобрать его у зрителя. Всадник был не менее грозен, но совершенно не походил на того, что изображал в своих скульптурах Лисипп. Бесконечные оттенки цветов позволили живописцу создать обескураживающее правдоподобие, с одной стороны, еще более выразительное, чем в бронзе, а с другой – некоторым образом очеловечивающее фигуру Александра.

На лице царя виделась и легкая тревога, и пыл завоевателя, в чертах отражалось благородство великого государя, но сквозила также и усталость; растрепанные пряди волос слиплись от пота, глаза расширились от усилий подавить всякое сопротивление его воле, лоб сморщился от почти болезненного напряжения, жилы на шее вздулись, и вены набухли в ярости сражения. Это был грозный воин на великолепном коне во всем своем величии, но в то же время и смертный человек, обремененный усталостью и грузом печалей, а не бог, как на изображениях Лисиппа.

Апеллес с тревогой наблюдал за реакцией царя, боясь, что тот сейчас разразится одним из своих знаменитых приступов бешенства. Но Александр обнял его:

– Это чудо! Я смог увидеть себя в гуще сражения. Но как ты этого добился? Я сидел перед тобой на деревянном коне, а Буцефала лишь вывели для тебя из стойла. Как же ты сумел…

– Я разговаривал с твоими воинами, государь, с твоими товарищами, бывшими рядом с тобой в бою, с теми, кто хорошо тебя знает. И еще я разговаривал с… – он смущенно потупился, – с Кампаспой.

Александр обернулся к девушке, которая посматривала на него с полной намеков улыбочкой.

– Ты не будешь так любезна оставить нас на минутку одних? – попросил он ее.

Кампаспа как будто удивилась и даже обиделась, услышав такую просьбу, но беспрекословно подчинилась. Как только она вышла, Александр спросил:

– Ты помнишь тот день, когда я позировал для тебя в Эфесе?

– Да, – ответил Апеллес, не понимая, к чему клонит царь.

– Кампаспа тогда упомянула о картине, для которой она позировала в виде Афродиты и которую ты продал… Она собиралась сказать кому, но ты сделал ей знак замолчать.

– От тебя ничего не ускользает.

– Монарх похож на артиста – он должен господствовать на сцене, не позволяя себе рассеянности. Минутная рассеянность – и он мертв.

– Верно, – согласился Апеллес и робко поднял глаза на царя, готовясь к трудному моменту.

– Так кто был заказчиком той картины?

– Видишь ли, государь, я не мог представить, что…

– Не стоит извиняться. Художник ходит туда, куда позовут. И это правильно. Говори свободно, тебе нечего бояться – клянусь!

– Мемнон. Это был Мемнон.

– Не знаю почему, но я так и думал. Кто еще здесь мог позволить себе картину такого рода, таких размеров, да еще кисти великого Апеллеса?

– Но уверяю тебя, что…

Александр перебил его:

– Я сказал тебе, что не нужно ничего объяснять. Я хочу лишь попросить об одном одолжении.

– Все, что хочешь, государь.

– Ты видел его лицо?

– Мемнона? Да, конечно.

– Тогда напиши мне его портрет. Никто из нас не знает, как он выглядит, а нам нужно опознать его, если встретим, понимаешь?

– Понимаю, государь.

– Тогда сделай это.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Апеллес взял побеленную дощечку и уголек и принялся за работу.

Глава 15

Барсина вместе с сыновьями слезла с коня и направилась к дому, еле освещенному единственной лампой в портике. Она вошла в атриум и оказалась перед своим мужем, который стоял, опершись на костыль.

– Мой любимый! – воскликнула она и, бросившись ему в объятия, стала целовать в губы. – Без тебя жизнь для меня была не жизнь.

– Отец! – крикнули сыновья.

Мемнон прижал их всех к себе, зажмурившись от нахлынувших чувств.

– Входите, входите! Я велел приготовить ужин. Нужно устроить праздник.

Они находились в красивом доме в поместье между Милетом и Галикарнасом, этот дом предоставил ему персидский сатрап Карии.

Столы были уже накрыты по-гречески, с обеденными ложами и кратером, полным кипрского вина. Мемнон пригласил жену и сыновей занять места, а сам улегся на свое ложе.

– Как твое здоровье? – спросила Барсина.

– Очень хорошо, я практически здоров. Хожу с костылем, потому что врач советует еще какое-то время не нагружать сильно ногу, но чувствую себя прекрасно и могу передвигаться без костыля.

– А как рана, не беспокоит?

– Нет. То средство, что дал врач-египтянин, совершило чудо: рана зажила и засохла в считаные дни. Но прошу вас, ешьте.

Грек-повар принес всем свежего хлеба, несколько разных сыров и крутые утиные яйца, в то время как его помощник наливал в тарелки суп из бобов и гороха.

– Что теперь будет? – спросила Барсина.

– Я велел вам приехать сюда, потому что мне нужно рассказать вам кое-что очень важное. Великий Царь своим личным указом назначил меня верховным командующим во всей Анатолии. Это означает, что я могу отдавать приказы даже сатрапам, вербовать войско и распоряжаться огромными средствами.

Сыновья зачарованно смотрели на него, их глаза горели гордостью.

– Значит, ты снова начнешь боевые действия, – грустно сказала Барсина.

– Да, и очень скоро. И в связи с этим… – Он опустил глаза, словно рассматривая цвет вина у себя в кубке.

– Что такое, Мемнон?

– Здесь вам не место. Война будет беспощадной, и ни для кого не найдется безопасного убежища.

Жена слушала Мемнона, недоверчиво качая головой.

– К тому же такова воля Великого Царя. Вы все трое уедете в Сузы. Будете жить при дворе, окруженные почетом и уважением.

– Великий Царь хочет взять нас в заложники?

– Нет, не думаю, но факт остается фактом: я не перс, я наемник и торгую своим мечом.

– Я не брошу тебя.

– Мы тоже, – присоединились к ней сыновья.

Мемнон вздохнул:

– У вас нет выбора и нет другого пути. Вы отправитесь завтра. Повозка довезет вас до Келен, а дальше вы будете в безопасности. Вы поедете по Царской дороге, где не встретите никаких тревог, и к концу следующего месяца прибудете в Сузы.

Пока он говорил, Барсина опустила глаза и по щекам ее скатились две больших слезы.

– Я буду тебе писать, – продолжил Мемнон. – Вы будете часто получать от меня известия, потому что я смогу пользоваться царскими курьерами. Ты сможешь писать мне таким же образом. А когда все закончится, я приеду к тебе в Сузы, где Великий Царь окажет мне самые высокие почести за мою службу. И наконец мы сможем пожить спокойно, где захочешь, моя ненаглядная: здесь, в Карии, или в нашем дворце в Зелее, или на море в Памфилии. Мы будем смотреть, как растут наши сыновья. А сейчас успокойся и не делай расставание еще более тяжелым.

Барсина подождала, пока мальчики поужинают, и отослала их спать.

Те по очереди подошли к отцу и обняли его; их глаза блестели.

– Я не желаю видеть слез на ресницах моих юных воинов, – сказал Мемнон, и мальчики, сделав над собой усилие, выпрямились и посмотрели на него прямым взглядом. Отец поднялся, чтобы попрощаться с ними. – Спокойной ночи, дети мои. Выспитесь хорошенько, потому что вас ждет долгий путь. Вы увидите разные чудеса: сверкающие многоцветные дворцы, озера и сказочные сады. Вы попробуете редчайших плодов и яств. Будете жить, как боги. А сейчас ступайте.

Мальчики по персидскому обычаю поцеловали ему руку и удалились.

Барсина отпустила слуг и проводила мужа в его комнату. Там она усадила его в кресло и впервые в жизни сделала то, чего никогда не делала раньше из-за привитого в детстве обостренного чувства стыдливости, – разделась перед ним и осталась голой в теплом красном свете лампы.

Мемнон смотрел на нее так, как только грек может созерцать красоту в ее высшем проявлении. Его взгляд медленно скользил по ее янтарной коже, по нежному овалу ее лица, гибкой шее, округлым плечам, по сильной набухшей груди с темными выпрямившимися сосками, по мягкому животу, блестящему пушистому лобку.

Супруг протянул к ней руки, но Барсина попятилась и легла на постель. Пока Мемнон смотрел на нее пламенным взглядом, она раздвигала бедра все смелее, желая доставить своему мужчине наивысшее наслаждение, прежде чем покинуть его – возможно, очень надолго.

– Посмотри на меня, – сказала Барсина. – Не забывай меня. И даже если ты будешь приводить других женщин на свое ложе, даже если тебе предложат молодых статных евнухов, помни меня, помни, что никто другой не может отдаться тебе с такой любовью. Эта любовь жжет мне сердце и плоть.

Она говорила тихим голосом, в котором ощущалось то же тепло, что и в свете лампы, волнами падавшем на ее блестящую и смуглую, как бронза, кожу, очерчивая поверхность ее тела, как волшебный пейзаж.

– Барсина… – прошептал Мемнон. Теперь и он снял длинную хламиду, обнажив свое сильное тело. – Барсина…

Его точеный торс, закаленный сотнями битв, был отмечен шрамами, а последняя рана оставила длинную отчетливую красноватую борозду на бедре. Однако внушительные мускулы и твердый взгляд излучали грозную мощь, непокорную и отчаянную, полную наивысшей жизненной силы.

Ее взгляд долго и настойчиво ласкал его, а муж приближался к ней не совсем уверенными шагами. Когда он лег рядом, ее руки скользнули по его мощным бедрам к паху, и ее рот разбудил наслаждение в каждой точке его тела. Потом она села на него так, чтобы он не ощущал боли в пылу любви, и наклонилась к нему, совершая бедрами те же томительные танцевальные движения, которыми покорила его в первый раз, когда он увидел ее в доме ее отца.

Наконец, побежденные усталостью, они упали рядом друг с другом. Над волнистыми очертаниями карийских холмов уже начал пробиваться слабый свет.

Глава 16

Удары таранов, беспрестанно колотивших в стены Милета, громом разносились до самых склонов горы Латмос, а с моря было видно, как из огромных катапульт в город летят камни.

Персидский адмирал собрал на юте своего корабля командиров эскадры, чтобы принять решение. Донесения поступали удручающие. Попытка высадиться на берег, и так уже рискованная, теперь из-за истощения людей от голода и жары стала бы просто самоубийством.

– Пойдем к острову Самос, – предложил один финикиец из Арада, – пополним запасы воды и продовольствия, потом вернемся сюда и попытаемся высадиться у их перекопанного рвом морского лагеря. Попробуем сжечь их корабли, атакуем их с тыла, пока они заняты под стенами Милета, и дадим горожанам возможность совершить вылазку. Македонянам придется защищаться на два фронта и на пересеченной местности, и мы окажемся в выигрышном положении.

– Недурно, – одобрил предложение один наварх-киприот. – Если бы мы атаковали сразу, прежде чем они вырыли перед кораблями укрепления, наши надежды на успех были бы больше, но можно попробовать и сейчас.

– Согласен, – признал персидский адмирал, увидев почти полное единомыслие своих соратников. – Итак, на Самос. Мой план таков: после того как моряки и солдаты восстановят силы, мы воспользуемся вечерним бризом, чтобы вернуться ночью и атаковать их морской лагерь. Нападем внезапно – рискнем зайти в тыл их войска, стоящего под стенами Милета.

Чуть погодя флаг, поднятый на рее флагманского корабля, дал флоту сигнал спустить весла и приготовиться к отплытию.

Корабли в полном порядке, рядами по десять, под задающий ритм гребле барабанный бой двинулись на север, к острову Самос.

Александр, находившийся под южной стеной Милета, услышал крик одного из своих воинов:

– Они уходят! Персидский флот уходит!

– Великолепно, – заметил Селевк, в это время исполняющий обязанности царского вестового. – Город должен сдаться. Теперь им не на что надеяться.

– Нет, погоди, – остановил его Птолемей. – С флагмана что-то сигналят городу.

И в самом деле, на корме отходившего в море большого корабля были видны вспышки, а вскоре появился и ответ: на самой высокой башне Милета взвился большой длинный красный флаг, а следом еще два – синий и зеленый.

– Они подтверждают, что получили сообщение, – объяснил Птолемей, – но, поскольку солнце не благоприятствует, не могут сигнализировать светом.

– И что, по-твоему, они хотят сказать? – спросил Леоннат.

– Что они вернутся, – ответил Селевк. – По-моему, они идут на Самос пополнить запасы воды и продовольствия.

– Но на Самосе командует афинянин – наш союзник, – возразил Леоннат.

Селевк пожал плечами:

– Увидишь, они получат все, чего попросят. Афиняне боятся нас, но не любят. Погляди хотя бы на то, как ведут себя здесь их войска. Ты видел афинян хоть на одном празднике вместе с нами? А их командиры? Они смотрят на тебя сверху вниз, как на прокаженного, и являются на собрания высшего командования, только если на приглашении есть подпись Александра, а иначе даже не пошевелятся. Говорю тебе, на Самосе персидский флот получит все, в чем нуждается.

– Как бы то ни было, нам все равно, – сказал Александр. – Даже утолив жажду и набив брюхо, персы должны решить, высаживаться им или нет, поскольку я не собираюсь выводить наш флот в море. И Неарх со мной согласен. Нам остается лишь патрулировать вход в залив быстрыми шлюпками, чтобы избежать внезапной атаки ночью или на рассвете. Предупредите адмирала.

Царь вернулся к городской стене, чтобы усилить осадные работы.

Стенобитными машинами распоряжался Лисимах. Он велел придвинуть огромный таран туда, где подкоп, сделанный предыдущей ночью, ослабил стену.

– Я хочу, чтобы отныне машины работали непрестанно, днем и ночью, без перерыва. Велите также принести херонейский барабан: его звук должны услышать в городе, и это посеет панику. Не прекращайте бить в него, пока стена не упадет под ударами таранов.

Два всадника галопом помчались в лагерь и передали Неарху приказ.

Адмирал велел послать в море десяток шлюпок с кувшинами масла, чтобы в случае надобности зажечь его ночью, и организовал доставку огромного барабана под стены Милета.

Вскоре шлюпки вышли в море ожидать возвращения персидского флота, а Гром Херонеи, как уже прозвали барабан солдаты, подал голос. Глубокий рокот, ритмичный и угрожающий, ударился об окружающие горы и, отразившись, разнесся по берегу. А вслед за этим громом вскоре последовали оглушительные удары таранов, выдвинутых сотнями рук к городским стенам, в то время как катапульты метали камни на стены, чтобы держать защитников Милета подальше от осадных машин.

Когда один отряд уставал, на его место вставала смена, и когда одна машина ломалась, ее тут же заменяли исправной, чтобы у осажденных не было ни минуты передышки.

При наступлении темноты персидский флот, пользуясь попутным ветром, вышел на рейд и с надутыми парусами двинулся к морскому лагерю Неарха. Но маленькие отряды на шлюпках в темноте были бдительны. Издалека завидев на фоне неба огромные силуэты персидских кораблей, они сразу же открыли кувшины с маслом и стали один за другим опорожнять их в море, образуя за кормой длинный след, а потом подожгли его.

Огненная змейка на темной поверхности воды осветила обширное пространство, и вскоре на суше затрубили сигнал тревоги. Берег закишел огнями и зашумел возгласами, и при свете факелов отряды собрались отразить угрозу.

Персидский флот и не пытался пересечь огненную линию, навархи спешно отдали приказ гребцам грести назад.

Когда взошло солнце, залив был пуст.

Первым сообщил об этом Александру Неарх:

– Государь, они ушли! Персидские корабли покинули залив.

– В каком направлении? – спросил царь, которого оруженосцы облачали в панцирь, пока Лептина хлопотала над «чашей Нестора».

– Никто не знает, но один дозорный на мысе Микале утверждает, что заметил хвост эскадры на юге. По-моему, они ушли насовсем.

– Да услышат тебя боги, адмирал.

В этот момент вошел афинский командующий Карилай во всеоружии.

– А ты что думаешь об этом? – спросил его Александр.

– Думаю, нам повезло. Однако я без труда мог бы встретиться с ними в открытом море.

– Но так получилось лучше, – сказал Александр. – Мы сберегли людей и корабли.

– И что теперь? – спросил Неарх.

– Подождите до второй половины дня и, если они не покажутся, спускайте корабли на воду и ставьте наготове у причалов.

Оба командира вышли, а Александр сел на коня и вместе с Селевком, Птолемеем и Пердиккой направился к линии осады. Его встретили удары таранов и Гром Херонеи.

Царь поднял глаза к стене и заметил там брешь, которая с каждым ударом расширялась. Одна штурмовая башня потихоньку все ближе и ближе подползала к стене.

– Сейчас начнем решительный штурм! – крикнул Парменион, перекрывая грохот.

– Ты передал солдатам мои приказы?

– Да. Никакой резни, никакого насилия, никаких грабежей. Нарушителей будут судить на месте.

– Это перевели и для варваров во вспомогательных войсках?

– Да, и для них.

– Прекрасно. Можешь начинать.

Парменион кивнул и сделал знак одному из своих людей, который трижды взмахнул желтым флагом. Штурмовая башня пришла в движение и придвинулась еще ближе к стене. В этот момент послышался страшный грохот, и большая часть кладки рухнула, подняв тучу пыли, за которой было невозможно разобрать, где друзья, а где враги.

Тем временем с башни перебросили мостик, и на стену бросился отряд македонян. Разгорелась яростная схватка, и немало атакующих упало с бастионов, стены и мостика, но вскоре им удалось отвоевать на стене у бреши небольшой плацдарм. Выбив оттуда защитников, македоняне начали осыпать градом стрел и дротиков тех, кто был по другую сторону бреши.

Как только пыль рассеялась, в пролом бросился отряд щитоносцев, а за ними последовали штурмовые части фракийцев и трибаллов.

Растерянные, уставшие от сверхчеловеческого сопротивления, милетские воины начали отступать, и войска Пармениона проникли за стену.

Некоторое число солдат – преимущественно из числа простолюдинов – сдались и спасли свою жизнь, но греческие наемники и отряды, набранные из знати, представляя, какая судьба их ждет, бежали в противоположный конец города, избавились от доспехов и бросились с башен в море в отчаянной попытке вплавь добраться до островка Лада, чтобы оказать последнее сопротивление в стоявшей там небольшой крепости.

Александр въехал на коне в захваченный город и быстро поднялся на западную стену. Вдали от берега виднелись плывущие по заливу беглецы: некоторые, обессилев, тонули, другие продолжали размеренно взмахивать руками, продвигаясь к цели.

Царь вместе с Гефестионом развернулся и поскакал к морскому лагерю, разбитому у подножия горы Латмос, где почти все корабли уже были спущены на воду. Там он поднялся на борт флагмана и велел взять курс на Ладу.

Причалив к острову, Александр увидел, что спасшиеся после штурма уже вошли в крепость; вооруженные одними мечами, совершенно изнемогшие, мокрые, они казались призраками. Велев Гефестиону оставаться на месте, царь пошел вперед.

– Почему вы бежали сюда? – крикнул он.

– Потому что это место достаточно мало, чтобы защищать его малым количеством людей.

– Сколько вас? – снова крикнул Александр, уже из-под стены.

Гефестион и телохранители окружили его, прикрыв щитами, но царь велел всем отойти назад.

– Хватит, чтобы не дать вам легкой победы.

– Откройте ворота, и вам не причинят никакого вреда. Я уважаю доблесть и мужество.

– Ты кто, парень? – спросил все тот же голос.

– Я царь македонян.

Гефестион снова приказал телохранителям выйти вперед, но Александр дал знак не двигаться. Защитники Милета пошептались между собой, потом снова заговорил тот же человек:

– Слово царя?

– Слово царя.

– Подожди, я спущусь.

Послышался шум отодвигаемых засовов, ворота крепости отворились, и в проеме показался говоривший. Это был человек старше пятидесяти, с длинной спутанной бородой и морской солью в волосах, с худыми руками и морщинистой кожей. Он увидел, что царь стоит перед ним совсем один.

– Можно войти? – спросил Александр.

Глава 17

Милетские воины, те, что вплавь добрались до острова Лада, поклялись в верности Александру, после того как встретились и поговорили с ним. Триста из них, большинство, завербовались в македонское войско, чтобы участвовать в походе.

Победители проявили к городу уважение. Не было допущено никаких грабежей, и были предприняты меры для восстановления городской стены. Евмен от имени царя созвал городской совет. Он велел восстановить демократические институты власти и объявил, что налоги, которые платили раньше Великому Царю, теперь будут выплачиваться Александру. Воспользовавшись моментом, он тут же попросил аванс, но все равно из-за непомерных расходов финансовая ситуация в македонском войске оставалась критической.

На следующий день на совете высшего командования секретарь объяснил положение, упрямо возвращаясь к состоянию казны, отчего доклад оставил горьковатый привкус, несмотря на одержанные до сих пор великие победы.

– Не понимаю, – сказал Леоннат. – Нам достаточно лишь протянуть руку, чтобы взять все, что хотим. Этот город чрезвычайно богат, а нам приходится выпрашивать ничтожную сумму.

– Объясняю, – снисходительно вмешался Птолемей. – Видишь ли, теперь Милет является частью нашего царства, и вредить ему – значит вредить македонскому городу, такому же как Эги или Драбеск.

– Однако царь Филипп не рассуждал подобным образом, когда брал Олинф и Потидею, – возразил Черный.

Александр весь окаменел, но ничего не ответил. Другие тоже промолчали. Тишину нарушил Селевк:

– Тогда были другие времена, Черный. Тогда царь Филипп должен был преподать урок, а теперь мы объединяем весь греческий мир в единую страну.

Тут слово взял Парменион:

– Люди, нас не должны занимать подобные проблемы. Осталось освободить лишь Галикарнас. Сделаем последнее усилие, и наша задача будет выполнена.

– Ты так думаешь? – спросил его Александр с некоторой обидой. – Я никогда не заявлял ничего подобного и никогда не устанавливал ни границ, ни сроков нашего похода. Но если тебе что-то не нравится, можешь в любое время вернуться назад.

Парменион потупился и закусил губу.

– Мой отец не хотел… – начал было Филота.

– Я прекрасно понял, что хотел сказать твой отец, – перебил его Александр, – и я вовсе не собирался унижать старого солдата. Но у Пармениона за спиной множество сражений, осад, ночных бдений, и годы его уже не юные. Никто не упрекнет его, если он захочет вернуться на родину, на вполне заслуженный отдых.

Парменион поднял голову и обвел всех взглядом, как старый лев, окруженный обнаглевшими щенками.

– Я не нуждаюсь ни в каком отдыхе, – проговорил он, – и любого из вас, не считая царя, – но все прекрасно поняли, что он имел в виду «включая царя», – я еще могу поучить, как держать в руках меч. Однако если мне позволят решать этот вопрос самому, то единственный способ отправить меня на родину до завершения похода – это в виде праха, в погребальной урне.

Снова последовало долгое молчание, которое наконец нарушил Александр:

– Именно это я и ожидал услышать. Парменион останется с нами и поддержит нас своей доблестью и опытом. Мы от всего сердца благодарны ему за это. А теперь, – продолжил он, – я должен сообщить вам о непростом решении, которое я принял в последние часы после долгих размышлений. Я решил отказаться от флота.

Слова царя вызвали ропот в царском шатре.

– Ты решил отказаться от флота? – не веря, переспросил Неарх.

– Именно так, – невозмутимо подтвердил царь. – Нам хватит двадцати кораблей, чтобы перевозить в разобранном виде стенобитные машины. Мы будем продвигаться по суше и захватывать побережье и порты. Таким образом, у персидского флота не останется ни причалов, ни мест для пополнения запасов провизии.

– Они всегда могут высадиться в Македонии, – предупредил Неарх.

– Я уже послал письмо Антипатру с просьбой быть начеку. Да и в любом случае вряд ли они это сделают.

– Такое решение наверняка сэкономит нам еще по сто пятьдесят талантов в день, при нашей-то нехватке денег, – вмешался Евмен. – Хотя я бы не стал сводить все только к деньгам.

– Кроме того, – добавил царь, – сам факт, что у нас больше нет пути отступления по морю, окажет на людей определенное влияние. Завтра я лично сообщу о своем решении Карилаю. Ты, Неарх, примешь командование тем маленьким флотом, что у нас останется. Он невелик, но очень важен.

– Как тебе будет угодно, государь, – подчинился адмирал. – Будем надеяться, что ты прав.

– Конечно, он прав, – отозвался Гефестион. – Сколько я его знаю, он никогда не ошибался. Я – с Александром.

– И я тоже, – заявил Птолемей. – А афиняне нам не нужны. И потом, я уверен, что очень скоро они нам выставят счет за свою службу, и сумма будет немалая.

– Значит, все согласны? – спросил царь.

Все закивали в знак согласия, за исключением Пармениона и Черного.

– Мы с Клитом возражаем, – сказал Парменион, – но это ничего не значит. До сих пор царь демонстрировал, что не нуждается в наших советах. Тем не менее он знает, что всегда может рассчитывать на нашу преданность и поддержку.

– Ваша поддержка мне необходима, – заявил Александр. – Если бы не Черный, мои приключения в Азии уже закончились бы. При Гранике он отсек руку, готовую отрубить мне голову, и я этого не забуду. А теперь поедим, что-то я проголодался! Завтра соберу войско и сообщу ему новость.

Евмен распустил собрание и распорядился вручить приглашения на ужин афинским командирам, а кроме того – Каллисфену, Апеллесу и Кампаспе, что было воспринято всеми с энтузиазмом. Он также велел привести «подруг», очень симпатичных и умеющих внести оживление в молодую компанию. Все они были милетянки, изящные и утонченные, сияющие смуглой таинственной красотой восточных богинь, дочери мужчин, пришедших с моря, и женщин, спустившихся по рекам с великих азиатских плоскогорий.

– Дайте одну Пармениону! – крикнул Леоннат. – Посмотрим, может ли он еще поучить нас, как орудовать палкой, а не только мечом!

Шутка вызвала всеобщий хохот и разрядила напряжение. Хотя бояться никто не боялся, но предстоящий отказ от флота был определенной потерей, которая несла в себе предзнаменование: родина оставалась позади, и, быть может, навсегда.

Вскоре после начала пирушки Александр встал и собрался к выходу. Кипрское вино немножко оглушило его. Смущала все возрастающая раскованность Кампаспы, которая пила и ела, орудуя исключительно левой рукой, хотя вовсе не была левшой – просто правая была постоянно занята другим.

Оказавшись снаружи, царь велел подать Буцефала и галопом понесся прочь. Ему хотелось насладиться ароматом весны и светом взошедшей на небосклоне полной луны.

Десять телохранителей тут же последовали за ним, но их кони не могли поспеть за Буцефалом, который, не выказывая ни малейшего утомления, мчался вверх по склону горы Латмос.

Александр скакал долго, пока не почувствовал, что конь весь вспотел, и тогда перешел на шаг, но продолжал подниматься на открывавшуюся перед ним волнистую возвышенность, усеянную маленькими деревеньками и одинокими крестьянскими и пастушьими домишками. Телохранители, уже наученные опытом, держались на расстоянии, но не спускали с него глаз.

То и дело мелькали быстрые македонские конные разъезды, сопровождаемые собачьим лаем из дворов или внезапно взлетавшими птицами, потревоженными во время ночного отдыха. Македонское войско постепенно занимало внутреннее пространство Анатолии, где безраздельно господствовали древние племенные общины.

Вдруг на дороге, ведущей к маленькому городку Алинда, Александр заметил какое-то беспокойство: несколько всадников размахивали факелами, доносились крики и ругань.

Царь снял с крючка у седла македонскую широкополую шляпу и, нахлобучив ее и закутавшись в плащ, шагом направился в ту сторону.

Всадники остановили повозку, которую сопровождали двое вооруженных мужчин. Эти двое оказали сопротивление и выставили копья, отказываясь отдать транспорт.

Александр подъехал к македонскому отряду и жестом велел командиру приблизиться. Сначала тот ответил раздраженным жестом, но луна выхватила белое пятно в виде бычьей головы на лбу Буцефала, и македонянин узнал царя:

– Государь, но что…

Александр сделал ему знак говорить потише и спросил:

– Что здесь происходит?

– Мои солдаты остановили эту повозку и хотели узнать, кто и зачем едет на ней с охраной посреди ночи. Они оказали сопротивление.

– Вели своим всадникам отойти и объясни этим двоим охранникам, что им нечего бояться. Находящемуся в повозке лицу не будет причинено никакого вреда.

Командир патруля повиновался, но охранявшие повозку не двинулись с места. Из-за занавески послышался женский голос:

– Подождите, они не понимают по-гречески… – и, грациозно поставив ногу на подножку, на землю спустилась женщина с закутанным в платок лицом.

Александр попросил македонского командира посветить и подошел к ней:

– Кто ты? Почему ты едешь ночью в сопровождении вооруженной охраны? Кто еще с тобой?

Женщина открыла лицо. Оно оказалось поразительной красоты – с темными глазами в тени длинных ресниц, с красиво очерченными пухлыми губами. В гордой, полной достоинства осанке улавливался едва заметный трепет.

– Меня зовут… Митрианес, – ответила она после легкого колебания. – Ваши солдаты заняли мой дом и мои владения под горой Латмос, и потому я решила отправиться к мужу в Прузу, в Вифинию.

Александр бросил взгляд на командира патруля, и тот спросил:

– Кто еще в повозке?

– Мои сыновья, – ответила женщина и позвала их.

Из повозки выбрались два подростка, также поразительно красивые. Один сильно походил на мать, а другой очень отличался от нее: у него были аквамариновые глаза и белокурые волосы[26].

Царь внимательно посмотрел на них:

– Вы понимаете по-гречески?

– Нет, – ответила за них женщина, но от Александра не ускользнул ее многозначительный взгляд, брошенный сыновьям и словно предупреждавший: «Предоставьте говорить мне».

– Видимо, твой муж не перс: у этого мальчика светлые глаза и белокурые волосы, – сказал царь и заметил, что женщина смутилась. Он снял шляпу, открыв лицо, и шагнул к ней, пораженный ее красотой и аристократической силой ее взгляда.

– Мой муж – грек, он был… врачом фригийского сатрапа. Я давно не получала от него известий и боюсь, что с ним что-то случилось. Мы стараемся добраться до него.

– Но в такое время женщине с двумя детьми опасно ездить по дорогам. Будь моей гостьей в эту ночь, а завтра сможешь отправиться дальше с более подходящей охраной.

– Прошу тебя, властительный господин, не беспокойся. Я уверена, что с нами ничего не случится, если нас отпустят. Нам предстоит проделать такой долгий путь!

– Будь спокойна. Тебе нечего бояться, ни за себя, ни за сыновей. Никто не посмеет обойтись с тобой недостаточно почтительно. – Александр обернулся к своим воинам. – Проводите ее в лагерь!

Вскочив на коня, царь удалился, за ним поскакали телохранители, ни на мгновение не спускавшие с него глаз. По пути им встретился Пердикка, обеспокоенный исчезновением Александра:

– Я отвечаю за твою безопасность, и, если бы ты хотя бы предупреждал меня, когда уходишь, я бы…

Александр прервал его:

– Ничего не случилось, друг мой, и я могу сам позаботиться о себе. Как там проходит ужин?

– Как обычно, но вино слишком крепкое, наши не привыкли к такому.

– Надо привыкать ко всему. Поехали назад.

Прибытие повозки с иностранными охранниками вызвало в лагере возбуждение и любопытство. Перитас принялся лаять, и даже Лептина начала спрашивать:

– Кто там, в повозке? Где вы их нашли?

– Приготовь в этом шатре ванну, – велел ей царь, – и постели для двух мальчиков и женщины.

– Женщины? Кто эта женщина, мой господин?

Александр бросил на Лептину пронзительный взгляд, и она беспрекословно повиновалась, а он сказал:

– Когда приведет себя в порядок, скажи ей, что я жду ее в своем шатре.

Из стоявшего поодаль шатра военных советов доносились непристойные крики, нестройные звуки свирелей и флейт, женский визг и рычание Леонната, перекрывавшее весь прочий шум.

Александр велел принести поесть – свежих фиг, молока и меда, – а потом взял в руки портрет Мемнона, оставленный Апеллесом у него на столе, и был поражен выражением бесконечной печали, которое художник придал этому лицу.

Он снова поставил портрет на стол и стал читать пришедшие в последние дни письма: одно – от регента Антипатра, сообщавшего, что ситуация в стране в целом спокойна, если не считать невоздержанности царицы, которая жаждет заниматься государственными делами; а другое – от Олимпиады с жалобами на то, что регент лишил ее всякой возможности вести себя в соответствии со своим положением.

Ни слова про пышные дары, что он послал ей после победы при Гранике. Возможно, они еще не прибыли.

Глава 18

Александр оторвался от письма и посмотрел на женщину. С чуть подведенными черным, на египетский манер, глазами, в льняном зеленом платье восточной работы, с черными, как вороново крыло, волосами, по-гречески собранными на макушке серебристой лентой, чужеземная гостья словно все еще отражала тот лунный свет, в котором предстала перед ним впервые.

Царь подошел к ней, и она опустилась на колени, чтобы поцеловать его руку:

– Я не могла знать, властительный господин… Прости меня.

Александр взял ее за руки и помог подняться. Он ощутил запах ее волос – аромат фиалки.

Молодой царь был оглушен. Никогда еще так внезапно его не одолевало желание женщины, жажда сжать ее в объятиях. Она поняла это и в то же мгновение ощутила в его взгляде почти неодолимую силу, которая влекла ее, как свет лампы влечет к себе ночную бабочку.

Опустив глаза, женщина сказала:

– Я привела сыновей, чтобы они выказали тебе свое почтение.

Она отошла назад ко входу в шатер и впустила двух мальчиков.

Александр указал на вазу с едой и фруктами:

– Прошу вас, не стесняйтесь.

Но когда он обернулся к мальчикам, то в мгновение ока понял, что произошло за его спиной.

Один из мальчиков увидел портрет Мемнона на столе, и его охватило такое недоумение, что матери пришлось предостеречь сына взглядом и положить руку ему на плечо.

Царь сделал вид, что ничего не заметил:

– Вы ничего не хотите? Вы не голодны?

– Благодарю тебя, мой господин, – ответила женщина, – но мы очень устали в пути и хотели бы лишь удалиться, если ты позволишь.

– Конечно. Идите. Лептина принесет эти кушанья к вам в шатер: если ночью захотите есть или пить, то сможете утолить голод и жажду.

Он позвал девушку и велел ей проводить гостей, а сам вернулся к столу и взял в руки портрет своего противника, словно хотел отыскать в его взгляде секрет этой таинственной энергии.

Лагерь весь погрузился в тишину, ночь была в середине пути. Дозор совершал свой обход, и командир убедился, что часовые у входов не спят. Когда эхо паролей и отзывов затихло, из шатра для гостей крадучись вышла какая-то закутанная фигура. Она направилась в шатер царя.

Перитас спал на своей подстилке, и морской ветерок доносил до него лишь запах соли, относя все остальные ароматы в сторону полей. Двое часовых у царского шатра оперлись на копья, один справа, другой слева от входа.

Закутанная фигура остановилась и взглянула на них, не решаясь проскользнуть мимо. В руках она держала вазу.

– Это Лептина, – сказал один из часовых.

– Привет, Лептина. Что-то давно ты не заходишь составить компанию. А мы устали и нам так одиноко!

Женщина покачала головой, словно привыкла к подобного рода шуткам, потом предложила солдатам фруктов из вазы и вошла.

В свете двух ламп она открыла свое прекрасное лицо. Задержав взгляд на портрете Мемнона, все еще стоявшем на столе, и коснувшись его кончиками пальцев, чужеземная гостья вынула из волос длинную булавку с янтарной головкой и легкими шагами приблизилась к занавеске, отделявшей постель царя от остального шатра. Сквозь занавеску просвечивал огонь третьей лампы.

Женщина отдернула занавеску и вошла. Александр спал на спине, накрывшись одной военной хламидой, а рядом стояла стойка с доспехами, которые он забрал из храма Афины Илионской в Трое.

В этот момент вдалеке, на своем ложе во дворце в Пелле, царица Олимпиада ворочалась во сне, мучаясь кошмаром, а потом вдруг вскочила и издала резкий леденящий вопль, который разнесся по тихим залам царского дворца.

Держа шпильку в левой руке, персиянка нашла сердце Александра, потом, взявшись правой рукой за янтарную головку, замахнулась, но в это мгновение царь проснулся и сверкнул на нее огненным взглядом. Может быть, виной всему была лишь тень от лампы, но его левый глаз, черный как ночь, сделал его похожим на какое-то неземное титаническое существо, на мифологическое чудовище, и рука женщины застыла в воздухе, не в силах нанести смертельный удар.

Продолжая неотрывно, не мигая, смотреть на женщину, Александр медленно встал и придвинул грудь к бронзовому острию, так что выступила капля крови.

– Кто ты? – спросил он. – Почему ты хочешь меня убить?

Глава 19

Женщина выронила шпильку и, закрыв руками лицо, разразилась слезами.

– Скажи мне, кто ты, – настаивал Александр. – Я не причиню тебе никакого вреда. От меня не укрылось выражение лица твоего сына, когда он увидел портрет Мемнона на моем столе. Это твой муж, верно? Ведь так? – повторил он громче, схватив ее за запястья.

– Меня зовут Барсина, – глухим голосом ответила персиянка, не поднимая глаз. – Да, я жена Мемнона. Прошу тебя, не причиняй вреда моим сыновьям и, если есть в тебе страх перед богами, не совершай надругательства надо мной. Чтобы вызволить свою семью, мой муж заплатит тебе любой выкуп, сколько назначишь.

Александр заставил ее поднять лицо. Он снова посмотрел ей в глаза и ощутил, что краснеет. Он понял, что, если прижмет ее к себе, эта женщина сможет сделать с ним что угодно. И в ее взгляде он тоже увидел странное волнение, непохожее на материнский страх или тревогу одинокой пленной женщины. Он различил вспышки могучих таинственных чувств, подчиненных и, возможно, подавленных сильной, хотя и давшей трещину волей.

– Где Лептина? – спросил он.

– В моем шатре под надзором моих сыновей.

– И ты взяла ее плащ…

– Да.

– Вы причинили ей какой-то вред?

– Нет.

– Я отпущу тебя, и эта тайна останется между нами. Не нужно выкупа, я не воюю с женщинами и детьми, а когда встречусь с твоим мужем, мы сразимся с ним лицом к лицу, и я выиграю этот поединок, зная, что наградой станет возможность быть с тобой. А сейчас уходи и пришли ко мне Лептину. Завтра я велю проводить тебя, куда захочешь.

Барсина поцеловала его руку, тихо прошептав что-то на своем родном языке, и направилась к выходу, но Александр окликнул ее:

– Погоди.

Она смотрела на него горящими трепетными глазами, а он подошел к ней, взял ее лицо в свои руки и поцеловал в губы:

– Прощай. Не забывай меня.

Вместе с ней Александр вышел из шатра и долго смотрел ей вслед, в то время как двое педзетеров охраны при виде царя застыли, подобно древкам копий у них в руках.

Вскоре вернулась Лептина, злясь и сокрушаясь, что оказалась в плену у двух мальчишек. Александр успокоил ее:

– Тебе не о чем беспокоиться, Лептина: эта женщина лишь боялась за собственную безопасность. Теперь ступай отдыхать, у тебя еще будет возможность устать.

Он поцеловал девушку и вернулся на свое ложе.

На следующий день Александр отдал приказ, чтобы Барсину и ее охрану сопровождали до самого берега Меандра. Он и сам некоторое время следовал вместе с этим маленьким эскортом.

Когда он остановился, Барсина обернулась, чтобы помахать ему рукой на прощание.

– Кто этот человек? – спросил Фраат, младший из ее сыновей. – Почему у него на столе стоит портрет нашего отца?

– Это великий воин и честный человек, – ответила Барсина. – Не знаю, почему у него на столе портрет вашего отца. Возможно, потому, что Мемнон – единственный в мире, кто может сравниться с ним.

Снова обернувшись, она еще раз увидела Александра: молодой царь македонян застыл на своем Буцефале на вершине обдуваемого ветром холма. Таким он ей и запомнился.

Десять дней Мемнон оставался в горах возле Галикарнаса, ожидая, пока все его уцелевшие после Граника солдаты, всего тысяча, соберутся к нему и встанут в строй. Наконец однажды ночью, закутавшись в плащ и надев персидский тюрбан, почти полностью закрывавший лицо, он въехал на коне в город и направился в Дом собраний.

Огромное здание возвышалось рядом с гигантским Мавзолеем, монументальной гробницей карийской династии Мавсолов, сделавшей Галикарнас столицей своего царства.

Высоко поднявшаяся в небе луна освещала грандиозное строение: каменный куб, увенчанный портиком с ионическими колоннами. Водруженная на портик ступенчатая пирамида была украшена внушительной бронзовой квадригой, которая несла изображение покойного монарха. Великолепные скульптуры работы самых выдающихся ваятелей предыдущего поколения – Скопаса, Бриаксия, Леохара – изображали сцены из греческой мифологии, культурного наследия, ставшего частью местной культуры. Преимущественно здесь были представлены эпизоды, традиционно помещаемые в Азию, вроде борьбы греков с амазонками.

Мемнон на мгновение задержался, разглядывая барельеф, где греческий воин, схватив амазонку за волосы, бьет ее в спину ногой. Мемнон всегда спрашивал себя, почему греческое искусство, столь возвышенное, постоянно изображает сцены насилия над женщинами, и пришел к выводу, что, видимо, причиной этого служит страх, тот самый страх, который вынуждает их держать своих жен в гинекеях, чтобы на всех общественных мероприятиях прибегать к услугам «подруг».

Ему вдруг подумалось о Барсине, которая уже должна была ехать по безопасной Царской дороге с золотыми оградами, и его охватила горькая печаль. Он вспомнил ее ноги газели, смуглую кожу, запах фиалки, исходящий от ее волос, чувственный голос, ее аристократическую гордость.

Мемнон ударил пятками в бока своего коня и поехал дальше, стараясь прогнать тоску. Все чрезвычайные полномочия, данные ему лично Великим Царем, не приносили никакого удовлетворения.

Он миновал бронзовую статую самого выдающегося гражданина Галикарнаса, великого Геродота, автора монументальной «Истории», который первым описал титаническую борьбу греков с варварами во время персидских войн и, возможно, единственный понял их глубинные причины, будучи сам сыном грека и азиатской женщины.

Подъехав к зданию собраний, Мемнон спешился, поднялся по освещенной лестнице с двумя рядами установленных на треножниках гигантских ламп и стучал в дверь, пока кто-то не подошел открыть ее.

– Я Мемнон, – сказал командир наемников, сняв тюрбан. – Я только что приехал.

Его провели в зал, где собрались все городские гражданские и военные власти: командиры персидского гарнизона, афинские генералы Эфиальт и Трасибул, возглавлявшие наемные войска, и сатрап Карии Оронтобат, тучный перс, выделявшийся яркими одеждами, серьгами, драгоценным перстнем и великолепным массивным золотым акинаком – кинжалом в ножнах – у бедра.

Присутствовал также местный наследственный монарх, царь Карии Пиксодар, человек на пятом десятке с черной-черной бородой и тронутыми сединой висками. Два года назад он предложил свою дочь в жены одному из македонских царевичей, но брак не состоялся, и потому пришлось обратиться с брачным предложением к новому персидскому сатрапу Карии Оронтобату, который и стал ему зятем.

Во главе собрания было приготовлено три кресла, два из них уже заняли Пиксодар и Оронтобат, а третье, справа от персидского сатрапа, предназначалось Мемнону. Очевидно, все ожидали его появления.

– Жители Галикарнаса и жители Карии! – начал Мемнон. – Великий Царь возложил на меня огромную ответственность – остановить вторжение македонского царя, и я собираюсь решить эту задачу любой ценой. Я здесь единственный, кто видел Александра в лицо и встречался с его войском с копьем и мечом в руках. Уверяю вас: это грозный враг. Он не только до безрассудства отважен на поле боя, но также смышлен и непредсказуем. По его действиям в Милете можно судить, на что он способен, даже в условиях нашего полного господства на море. Но я не собираюсь дать ему застать меня врасплох – Галикарнас не падет. Мы вынудим его истощать свои силы под нашими стенами, пока совсем не обескровим. По морю, где господствует наш флот, к нам будет поступать провизия, и мы будем сопротивляться до последнего. Когда же наконец придет подходящий момент, мы совершим вылазку и разгромим его обессиленное войско. Мой план таков: прежде всего не позволим осадным машинам подойти к стенам. Это очень мощные и эффективные орудия, их спроектировали специально для царя Филиппа лучшие греческие инженеры. Македонянин не дал нашему флоту снабжаться водой и провиантом, заняв подходы к берегу, а мы сделаем наоборот – не позволим ему выгрузить свои машины с кораблей вблизи нашего города. Мы направим конные отряды и штурмовые войска во все бухты в пределах тридцати стадиев от Галикарнаса. Единственный пункт, откуда они могут напасть на нас, – северо-восточная часть стены. Там мы выроем ров длиной в сорок и шириной в восемнадцать футов, и, таким образом, даже если им удастся выгрузить свои машины, эти сооружения не смогут приблизиться к самой стене. Пока я сказал вам все. Обеспечьте, чтобы работы начались завтра же на рассвете и продолжались непрерывно день и ночь.

Все одобрили этот план, казавшийся безукоризненным, и стали понемногу покидать зал и расходиться по городским улицам, белым в свете полной луны. Остались лишь двое афинян – Трасибул и Эфиальт.

– Вы собираетесь что-то сказать мне? – спросил Мемнон.

– Да, – ответил Трасибул. – Эфиальт и я желаем знать, насколько можем рассчитывать на тебя и твоих воинов.

– То же самое мне следовало бы спросить у вас, – заметил Мемнон.

– Мы лишь хотим сказать, – вмешался Эфиальт, кряжистый мужчина по меньшей мере шести футов ростом и геркулесова сложения, – что мы воодушевлены ненавистью к македонянам, которые унизили нашу родину и вынудили ее принять условия постыдного мира. Мы стали наемниками, потому что это единственный способ сражаться с врагом, не причиняя вреда нашему городу. Но ты? Какие причины толкнули на это тебя? Кто может нам гарантировать, что ты сохранишь верность нашему делу, если оно окажется невыгодным? В душе ты…

– Профессиональный наемник? – прервал его Мемнон. – Да, это так. Так же, как ваши люди, от первого до последнего. Сегодня на рынке нет другого товара, столь изобильного, как наемные мечи. Вы утверждаете, что гарантией является ваша ненависть. И я должен вам верить? Нередко я видел, как ненависть уступает страху, и подобное может случиться и с вами. У меня нет другой родины, кроме моей чести и моего слова, и вы можете верить ему. Важнее этого для меня нет ничего, кроме моей семьи.

– Это правда, что Великий Царь пригласил твою жену и сыновей в Сузы? А если так, не значит ли это, что он не доверяет тебе и хочет иметь их в заложниках?

Мемнон посмотрел на него ледяным взором:

– Чтобы победить Александра, мне понадобится преданность и слепое повиновение с вашей стороны. Если у вас есть сомнения в моем слове, вы мне не нужны. Уходите, я освобождаю вас от ваших обязанностей. Уходите, пока не поздно.

Два афинских военачальника переглянулись, словно советуясь между собой, потом Эфиальт проговорил:

– Мы хотели лишь узнать, правду ли говорят о тебе. Теперь мы это знаем. Можешь положиться на нас до конца.

Они вышли, и Мемнон остался в большом пустом зале один.

Глава 20

Посоветовавшись с командирами, Александр разбил лагерь вне стен Милета, а люди Неарха между тем начали разбирать осадные машины, чтобы погрузить их на корабли и транспортные баржи, бросившие якорь невдалеке от берега. Было условлено, что сразу по завершении погрузки адмирал обогнет Милетский мыс и подыщет подходящее место для причаливания как можно ближе к Галикарнасу. С ним остались два афинских капитана, командовавшие двумя маленькими эскадрами боевых триер.

На берегу, как муравьи, копошились солдаты, стояли шум и гвалт: удары кувалд, крики, ритмические возгласы моряков, тащивших огромные бревна от разобранных машин, чтобы поднять их на баржи.

Бросив последний взгляд на остатки союзного флота и раскинувшийся на мысе город, царь дал сигнал к отправлению. Меж заросших оливами склонами гор – Латмоса на севере и Гриоса на юге – перед ним открылась широкая равнина, в глубине которой вилась пыльная дорога, ведущая к городу Миласа.

Погода стояла теплая и безоблачная, на холмах серебром сияли оливы, а вдоль ручьев, текущих среди красных от маков полей, орудовали клювами белые журавли в поисках лягушек и мальков. При прохождении войска они с любопытством поднимали головы с длинным клювом, а потом опять спокойно принимались за дело.

– Ты веришь в ту историю про журавлей и пигмеев? – спросил Леоннат ехавшего рядом Каллисфена.

– Ну, об этом говорит Гомер, а многие считают Гомера правдивым источником, – ответил Каллисфен без особого убеждения.

– Да… Я помню уроки старого Леонида: он рассказывал про непрестанную борьбу между журавлями, которые пытались в клюве унести детей пигмеев, и пигмеями, которые пытались красть журавлиные яйца. Мне кажется, это россказни для малышни, но, если Александр действительно собирается дойти до границ Персидской державы, мы, может быть, увидим и страну пигмеев.

– Возможно, – ответил Каллисфен, пожав плечами, – но я бы на твоем месте не очень на это рассчитывал. Видишь ли, это народные сказки. Кажется, в верховьях Нила действительно встречаются чернокожие карлики, но сомневаюсь, что они ростом с кулак и что они срубают колосья топорами. Истории, переходя из уст в уста, со временем искажаются. Например, если я начну рассказывать, что журавли похищают детей пигмеев, чтобы отнести их бездетным парам, то добавлю собственный вымысел к истории, и без того кем-то придуманной, но в ней все равно останется определенное правдоподобие. Понимаешь?

У Леонната его слова вызвали некоторое замешательство, и он обернулся к мулам, груженным тяжелыми мешками.

– Что там, в этих мешках? – спросил Каллисфен.

– Песок.

– Песок?

– Именно.

– Но зачем?

– Он служит мне для тренировок в борьбе. Дальше местность может оказаться скалистой, и тогда я не смогу упражняться. И потому вожу с собой песок.

Каллисфен покачал головой и ударил пятками свою кобылу. Через какое-то время его обогнал Селевк, галопом направлявшийся к голове колонны. Остановившись рядом с Александром, он указал на что-то на гребне Латмоса:

– Вон, видишь?

– Что это?

– Я послал пару разведчиков взглянуть – там какая-то старая госпожа, она с утра следует за нами со своей свитой.

– Клянусь Зевсом, всего я мог ожидать на этой земле, но чтобы меня преследовала старушка!

– Возможно, у нее имеется некая цель, – усмехнулся Лисимах, ехавший неподалеку.

– Не говори глупостей, – оборвал его Селевк. – Что велишь делать, Александр?

– Она явно не представляет опасности. Если мы ей нужны, пусть сама и приходит. Не думаю, что стоит тревожиться об этом.

Они двигались шагом вслед за высланными вперед конными дозорами, пока не прибыли на широкую равнину. В этом месте долина воронкой сжималась по направлению к городу.

Прозвучал сигнал к привалу, и щитоносцы установили полотняные навесы, чтобы устроить царю и командирам тень.

Прислонившись к вязу, Александр выпил из фляжки несколько глотков воды. Начинало здорово припекать.

– К нам гости, – заметил Селевк.

Царь обернулся к холму и увидел пешего человека, ведущего в поводу белого мула, на котором сидела богато наряженная женщина почтенного возраста. Позади еще один слуга нес зонтик, а третий опахалом из конского волоса отгонял мух.

За ними двигался малочисленный вооруженный отряд, не подававший ни малейших признаков агрессивности; далее следовала маленькая свита с телегами разных размеров и вьючными животными.

Оказавшись на расстоянии в полстадия, караван остановился. Один из мужчин эскорта приблизился к месту, где в тени вяза отдыхал Александр, и попросил проводить его к царю.

– Великий царь, моя госпожа, царица Карии Ада, просит твоей аудиенции.

Александр сделал знак Лептине привести ему в порядок волосы и плащ и поправить диадему, после чего ответил:

– Мы рады принять твою госпожу в любое время.

– В том числе и сейчас? – спросил чужеземец по-гречески с заметным восточным акцентом.

– В том числе и сейчас. Мы не многое можем ей предложить, но она окажет нам честь, если соизволит сесть с нами за стол.

Евмен, оценив ситуацию, велел поскорее натянуть хотя бы верхнюю часть царского шатра, чтобы гости могли сидеть в тени, и в невероятно короткое время организовал расстановку столов и кресел, так что к появлению царицы все было уже готово.

Один из стремянных встал на четвереньки, и знатная госпожа сошла со своей кобылы, ступив ему на спину, как на табурет, после чего двинулась к Александру, который встретил ее с видом чрезвычайного почтения.

– Добро пожаловать, почтенная госпожа, – проговорил он на изысканном греческом. – Ты говоришь на моем языке?

– Разумеется, – ответила та, приблизившись к деревянному трончику, который проворно выгрузили с одной из повозок ее обоза. – Могу я сесть?

– Прошу тебя, – жестом пригласил ее царь и уселся сам, окруженный друзьями. – Эти люди, которых ты видишь, – мои друзья, больше чем братья: Гефестион, Селевк, Птолемей, Пердикка, Кратер, Леоннат, Лисимах, Филота. А вот этот, самого воинственного вида, – царь не смог удержаться от улыбки, – мой царский секретарь Евмен из Кардии.

– Приветствую тебя, царский секретарь, – обратилась к нему женщина, грациозно наклонив голову.

Александр посмотрел на гостью – ей было около шестидесяти. Она не красила волосы и не скрывала уже поседевшие виски, но, должно быть, в свое время была очаровательной женщиной. Карийское шерстяное платье с вышитым узором на мифологические сюжеты облегало фигуру, которая еще несколько лет назад наверняка была весьма привлекательной.

Подчеркнутые легким гримом глаза, лучистые и безмятежные, имели красивый янтарный оттенок; прямой нос и высокие скулы придавали ей благородство и достоинство. Ее волосы были забраны на затылке в узел, а на голове покоилась легкая золотая диадема, украшенная ляпис-лазурью и бирюзой, но как ее наряд, так и осанка указывали на некоторую печаль и как-то постарели, словно жизнь ее утратила всякий смысл.

Светские любезности и представления заняли некоторое время. Александр заметил, что Евмен торопливо написал что-то на табличке и положил ее перед ним на стол. Краем глаза царь прочел:

Персона, сидящая перед тобой, – это Ада, царица Карии. Она была замужем за своими двумя братьями, из которых один был моложе ее на двадцать лет, и оба умерли. Последний ее брат – Пиксодар, который мог бы стать твоим тестем, – теперь лишил ее власти. Эта встреча, несомненно, принесет много интересного. Пользуйся случаем.

Едва он пробежал по этим строчкам, как сидящая напротив госпожа заявила:

– Я Ада, царица Карии, и живу уединенно в моей крепости в Алинде. Не сомневаюсь, мой брат достал бы меня и там, если бы у него хватило сил. Жизнь и судьба не подарили мне сыновей и теперь послали мне старость с некоторой печалью в сердце. Особенную боль причиняет мне отношение последнего и самого злобного из моих братьев Пиксодара.

– Но как ты все это разузнал? – шепнул Александр сидевшему рядом Евмену.

– Это моя работа, – прошептал в ответ секретарь. – И потом, я уже один раз вытащил тебя из несчастья с этим народом, помнишь?

Александр вспомнил гнев отца, когда сорвал брак своего сводного брата Арридея с дочерью Пиксодара, и улыбнулся про себя, задумавшись о причуде судьбы: ведь эта госпожа с такой интересной внешностью и в необычных одеждах, совершенно ему незнакомая, могла стать его родственницей.

– Могу я пригласить тебя к моему скромному столу? – спросил он.

Дама грациозно наклонила голову:

– Благодарю тебя и с удовольствием принимаю приглашение. Однако, зная, какова походная кухня, я привезла кое-что с собой из дому. Надеюсь, ты оценишь это.

Она хлопнула в ладоши, и ее слуги достали с повозок свежий, еще теплый хлеб, лепешки с изюмом, фруктовые пироги, слоеное тесто с медом, пирожки с начинкой из взбитых яиц, муки и пряного вина и множество других лакомств.

Гефестион застыл, разинув рот, и струйка слюны потекла с его подбородка на панцирь; Леоннат уже протянул руки, но Евмен быстро наступил ему на ногу.

– Прошу вас, – пригласила их дама, – не стесняйтесь, у нас много всего этого.

Все набросились на лакомства, напомнившие им сласти из детства, приготовленные умелыми руками матерей и кормилиц. Александр, попробовав лишь одно печенье, подошел к царице и сел на скамеечку.

– Зачем ты приехала ко мне, моя госпожа, если дозволено спросить?

– Как я уже тебе объяснила, я царица Карии, дочь Мавсола – того, что похоронен в огромной гробнице в Галикарнасе. Мой брат Пиксодар захватил трон и теперь владеет городом, породнившись с персидским сатрапом Оронтобатом, которому отдал в жены дочь. Меня лишили не только власти, но и содержания, доходов и большей части моих домов. Все это несправедливо, и виновник этих деяний должен быть наказан. Я пришла, молодой царь македонян, предложить тебе крепость и город Алинда, что позволит тебе властвовать над всей внутренней частью страны, без которой Галикарнас не может жить.

Она произнесла этот монолог так естественно и непринужденно, словно речь шла о какой-то светской шутке. Александр озадаченно посмотрел на нее, не веря своим ушам.

Царица Ада поманила рукой слугу с вазой сластей, чтобы царь мог попробовать:

– Еще печеньица, мой мальчик?

Глава 21

Александр шепнул Евмену, что хочет остаться с гостьей наедине, и вскоре его товарищи один за другим почтительно попрощались, ссылаясь на разные неотложные дела. Зато появился Перитас, привлеченный запахом лакомств, до которых всегда был большой охотник.

– Моя госпожа, – начал Александр, – не могу поверить, что правильно тебя понял: ты предлагаешь мне крепость и город Алинда, не прося ничего взамен?

– Не совсем так, – ответила царица. – Я хочу кое-что взамен.

– Скажи, и если это в моих силах, я дам. Чего ты хочешь?

– Сына, – ответила Ада, как будто это ее желание было самой естественной вещью в мире.

Александр побледнел и, разинув рот, застыл с печеньем в руке, уставившись на старушку. Перитас залаял, словно напоминая хозяину, что ждет печенья.

– Моя госпожа, я не уверен, что могу…

Ада улыбнулась:

– Полагаю, ты не так меня понял, мой мальчик. – Уже сам факт, что она называла его «мой мальчик», хотя они только что познакомились, говорил о многом. – Видишь ли, к сожалению, я не могу найти утешения в сыне, что, возможно, и к лучшему, учитывая обычаи и династические потребности, которые мне навязывали в мужья моих братьев, сначала одного, потом другого. Но когда я осталась вдовой, моя боль только усилилась. Однако, если бы судьба подарила мне нормального мужа и я родила сына, я бы хотела, чтобы он был похож на тебя: благородной наружности, с утонченными манерами, но решительный и хваткий, мужественный и бесстрашный и в то же время сердечный и ласковый, как мне говорили о тебе, – теперь я и сама, узнав тебя, могу разделить это мнение. Иными словами, я прошу тебя стать моим сыном.

Александру не удалось выговорить ни слова, а царица Ада смотрела на него своими янтарными глазами, нежными и печальными.

– Ну? Что ты мне ответишь, мальчик мой?

– Я… я не знаю, как такое можно сделать…

– Очень просто: усыновлением.

– И как совершается такое усыновление?

– Я царица. Если ты согласен, мне достаточно произнести положенные слова и ты станешь моим сыном во всех отношениях.

Александр смотрел на нее все пристальнее.

– Может быть, я прошу слишком многого? – проговорила Ада с некоторым беспокойством.

– Нет, только вот…

– Что?

– Я не был подготовлен к такой просьбе. А с другой стороны, она может лишь польстить мне, и поэтому…

Ада чуть подалась вперед, словно желая убедиться в том, что услышит именно то, чего ждет.

– Поэтому я польщен, и для меня большая честь принять такое предложение.

Царица прослезилась:

– Ты в самом деле его принимаешь?

– Да.

– Предупреждаю, я также потребую называть меня «мама».

– Хорошо… мама.

Ада утерла глаза вышитым платочком, подняла голову, выпрямилась и, прокашлявшись, объявила:

– Стало быть, я, Ада, дочь Мавсола, царица Карии, усыновляю тебя, Александра, царя македонян, и объявляю единственным наследником всего моего имущества.

Она протянула ему руку, и Александр поцеловал ее.

– Завтра я жду тебя в Алинде, сын мой. А сейчас, милый, поцелуй меня.

Александр встал, расцеловал ее в обе щеки, и ему понравились ее восточные духи из сандала и лесной розы. Подошел Перитас, виляя хвостом и скуля в надежде, что хотя бы эта госпожа раздобрится и даст ему печенья.

Царица погладила его:

– Какой милый этот твой зверь, хотя и немного… грубоват.

Затем она удалилась вместе со своей свитой, оставив угощение своему сыночку и его друзьям, этим ребяткам с ужасающим аппетитом. Александр смотрел, как она уезжает на своем белом муле, а слуга держит над ней огромный вышитый зонтик, в то время как другой отгоняет мух. Обернувшись, он встретился взглядом с Евменом, не знавшим, смеяться ему или принять торжественный вид.

– Горе тебе, если донесешь об этом моей матери, – пригрозил ему Александр. – С нее станется отравить меня. – Потом повернулся к псу, уже потерявшему терпение в бесплодном ожидании и лаявшему во все горло, и крикнул: – А ну-ка, лови!

На следующий день, чуть свет, Александр велел Пармениону вести войско на Миласу, принимая по дороге от его имени сдачу всех городов, больших и маленьких, а сам вместе с Гефестионом и телохранителями поскакал в направлении Алинды.

Они пересекли обширные виноградники, источавшие тончайший, но сильный дух своего невидимого цветения, и зеленые просторы пшеничных полей, а потом пастбища, расцвеченные бесчисленным разнообразием всевозможных цветов, где преобладали большие алые пятна маков.

В зное южного солнца перед ними возник возвышающийся на вершине холма город Алинда, окруженный массивной стеной из серого камня. Над ним, как хмурая скала с башнями, нависала огромная крепость с развевающимися голубыми флагами Карийского царства.

На стенах виднелись ряды солдат с длинными копьями, луками и колчанами на ремне, а перед воротами, построившись в два ряда, стоял конный отряд – в парадных доспехах, на конях в блестящей сбруе.

Когда Александр с Гефестионом приблизились, городские ворота открылись и появилась царица Ада. Она восседала на носилках под балдахином, за спиной у нее шли шестнадцать полуголых рабов. Карийские девушки в греческих пеплосах разбрасывали по земле розовые лепестки.

Александр спешился и вместе с Гефестионом пошел дальше пешком, пока не оказался перед носилками. Ада, сделав знак опустить ее на землю, шагнула навстречу приемному сыну и поцеловала его в лоб и в темя.

– Как твое здоровье, мама?

– Как видишь, хорошо, – ответила царица, после чего велела унести носилки, взяла Александра под руку и направилась с ним в город, где их обступила праздничная толпа: всем не терпелось взглянуть на сына царицы Ады.

Из окон сыпались цветы и лепестки роз и маков; эти лепестки весело кружились в воздухе на весеннем ветерке, напоенном запахами скошенной травы и свежего сена.

Послышались звуки флейт и арф – сладчайшая и слегка инфантильная музыка, напомнившая Александру песенки, которые ему когда-то давным-давно пела кормилица.

Среди этой праздничной толпы, в этом вихре цветов и запахов, под руку с ласковой, нежной и незнакомой матушкой, он растрогался. И чем больше он завоевывал эту страну, где за каждым холмом открывалась какая-нибудь тайна, где в равной степени могли таиться и кровавая засада, и магия зачарованного места, тем больше она манила его идти дальше, чтобы открывать все новые чудеса. А что там, за горами, венцом возвышающимися над башнями Алинды?

Вход в крепость был украшен фигурами богов и героев этого древнего города; перед статуями выстроились вельможи в богатых нарядах золотого и серебряного шитья. На верху лестницы было приготовлено два трона: один, повыше, в центре, а другой, пониже и поскромнее, слева.

Ада указала Александру на более внушительный, а сама села сбоку. Всю площадь перед крепостью заполнила толпа; везде толкались люди разного достатка и положения. Глашатай призвал к тишине, после чего громогласно по-карийски и по-гречески объявил об акте усыновления.

Раздались продолжительные аплодисменты, на что царица ответила поднятием руки, а Александр поднял обе, как делал это перед строем своего войска.

Потом ворота за спиной у них открылись, и двое монархов, мать и сын, скрылись внутри.

Глава 22

Александр с Гефестионом хотели уехать днем, но это было совершенно невозможно. Вечером Ада устроила пир горой и пригласила всю городскую знать. Многие из гостей заплатили немалую сумму за возможность поучаствовать в пиршестве и поднесли царице ценные подарки, словно молодой матери, родившей первенца.

На следующее утро македонян отвели посмотреть крепость и город, и, как они ни настаивали, им так и не удалось уехать до второй половины дня. Александру пришлось попотеть, уговаривая свою новую мать отпустить его. Пришлось терпеливо объяснять ей, что, в конце концов, идет война и на Галикарнасской дороге его ждет войско.

– К сожалению, – сокрушенно вздохнула Ада в момент прощания, – я не могу дать тебе солдат. Тех, что у меня осталось, едва хватит для защиты крепости. Но я дам тебе кое-что поважнее солдат…

Она хлопнула в ладоши, и тут же, откуда ни возьмись, появились люди с вьючными животными и повозками, полными мешков и корзин.

– Кто… кто эти люди? – спросил встревоженный Александр.

– Повара, сын мой. Повара, пекари и кондитеры – лучшие, каких только можно найти к востоку от Проливов. Тебе нужно хорошо кушать, дорогой, со всеми этими переутомлениями, войной, битвами… Могу себе представить, как ты живешь: не думаю, чтобы македонские повара славились изысканной стряпней. Представляю, как они дают тебе солонину с пресным хлебом, которые дурно усваиваются желудком, – невозмутимо продолжала рассуждать царица, – и потому думаю, что…

Александр вежливым жестом прервал ее:

– Ты очень любезна, мама, но, говоря по совести, не это мне нужно. Хороший ночной марш – вот отличное средство, чтобы позавтракать с аппетитом, а потом весь день верхом – и ужин окажется хорош, что бы ни стояло на столе. А когда мучает жажда, холодная вода лучше самых тонких вин. Честное слово, мама, все это будет мне скорее мешать. Однако я благодарен тебе так, как если бы принял все это.

Ада понурилась:

– Я хотела лишь сделать тебе приятное, позаботиться о тебе.

– Знаю, – ответил Александр, беря ее за руку. – Я знаю и благодарен тебе за это. Но позволь мне жить так, как я привык. Я всегда буду с теплотой вспоминать тебя.

Он поцеловал ее, а потом сел на коня и поскакал прочь, провожаемый взглядами приободрившихся поваров, которым совсем не улыбалась перспектива походной жизни.

Ада смотрела вслед Александру, пока он вместе со своим другом не скрылся за холмом, а потом обернулась к своему кухонному персоналу:

– А вы что встали сложа руки? А ну-ка за работу! Чтобы завтра до рассвета самое лучшее, на что вы способны, было отправлено этому юноше и его друзьям, где бы они ни были. А иначе что я за мать!

Повара исчезли, вернувшись к своей работе – месить, замешивать, печь, чтобы приготовить деликатесы для нового сына своей царицы.

Несколько дней подряд Александр, проснувшись, прежде всего видел отряд карийских всадников, раскладывающий перед его шатром ароматные, только что из печи, булки, хрустящее печенье, мягкие пирожки с начинкой.

Дело принимало тревожный оборот, поскольку и товарищи и солдаты начали подшучивать над этим. Александр решил раз и навсегда положить конец проблеме. На третий день, когда приехали карийцы, он отослал их обратно, ни к чему не прикоснувшись, и передал собственноручно написанное письмо:

Александр – Аде

Любимая матушка, здравствуй!

Я от всего сердца тебе благодарен за прекрасные подарки, которые получаю каждое утро, но должен скрепя сердце просить тебя временно прекратить эти посылки. Мы не привыкли к такой утонченной пище, обычно мы питаемся просто и незамысловато. А особенно мне не хочется пользоваться благами, недоступными для моих солдат. Они должны знать, что их царь питается той же пищей и делит с ними те же опасности.

Береги себя.

С этого момента навязчивые знаки внимания со стороны Ады прекратились, и военные операции продолжились с новой силой. Оставив Миласу, Александр направился на юг и снова вышел на изрезанный берег с бесчисленным множеством больших и маленьких бухт и бухточек, полуостровов и мысов. Кое-где войско двигалось бок о бок с флотом, который плыл совсем рядом с берегом, так что солдаты могли переговариваться с моряками.

На третий день марша после отбытия из Миласы, когда войско собралось разбить лагерь на берегу моря, к часовому подошел какой-то человек и попросил отвести его к царю. Александр сидел на камне у воды вместе с Гефестионом и товарищами.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Меня зовут Евфранор, я пришел из Минда. Мои сограждане поручили мне сказать тебе, что город готов тебя принять и что твой флот может бросить якорь в нашем порту, хорошо укрытом и защищенном.

– Удача на нашей стороне, – сказал Птолемей. – Хороший порт – как раз то, что нам нужно, чтобы разгрузить корабли и собрать осадные машины.

Александр обернулся к Пердикке:

– Иди со своими людьми в Минд и подготовь место для нашего флота. Потом отправь кого-нибудь с донесением, а я предупрежу наших навархов.

– Но, государь, – возразил посланник, – город надеется увидеть лично тебя, оказать тебе почести и…

– Не сейчас, мой добрый друг: я должен привести мое войско как можно ближе к Галикарнасу. Хочу руководить боевыми действиями сам. Однако я благодарю твоих сограждан за оказанную мне честь.

Человек из Минда удалился, а Александр продолжил военный совет.

– По-моему, ты совершил ошибку, отослав обратно лакомства царицы Ады, – ухмыльнулся Лисимах. – Они бы помогли нам устоять при подобных военных столкновениях.

– Заткнись, – прервал его Птолемей. – Если я правильно понял намерения Александра, скоро у тебя пройдет охота шутить.

– Мне тоже так кажется, – подтвердил царь. Он вынул из ножен меч и начал чертить им на песке. – Вот, это Галикарнас. Он расположен у залива и имеет две крепости – одна справа, другая слева от порта. Следовательно, со стороны моря город совершенно неприступен. Кроме того, он может постоянно снабжаться через порт. Стало быть, мы не можем вести осаду, не можем его блокировать.

– Действительно, – согласился Птолемей.

– Что предложишь ты, Парменион? – спросил царь.

– В подобной ситуации у нас нет выбора: единственная возможность – напасть с суши, пробить брешь и ворваться в город, чтобы овладеть портом. И тогда персидский флот будет совершенно вытеснен из Эгейского моря.

– Совершенно верно. Таким образом мы и должны действовать. Ты, Пердикка, завтра утром отправляйся в Минд и займи его. Потом, когда в порт войдет флот, выгрузи с кораблей осадные машины, собери их, и пусть выдвигаются к Галикарнасу с запада. Там мы будем ждать тебя и приготовим площадки для установки штурмовых башен и таранов.

– Хорошо, – кивнул Пердикка. – Если у тебя нет других приказаний, пойду отдам распоряжения моим людям.

– Иди, но, прежде чем выступить, зайди ко мне. А что касается вас, – добавил царь, оборачиваясь к остальным, – пусть каждый займет свою позицию, когда увидим стену, то есть завтра вечером. Пока же возвращайтесь к своим войскам, а после ужина, если сможете, немного поспите: нас ждет тяжелый день.

Совет закончился, и Александр остался в одиночестве прогуливаться по берегу моря. Солнце спускалось все ниже, воспламеняя волны, в то время как множество островов, больших и маленьких, постепенно погружались в тень.

В этот вечерний час, видя перед собой тяжелые испытания, Александр ощутил пронзительную печаль и вспомнил годы детства, когда все было сном и сказкой, а будущее представлялось постоянной скачкой на крылатом коне.

Ему подумалось о сестре Клеопатре, которая, возможно, уже осталась одна в нависшем над морем Бутроте. Он обещал думать о ней каждый день перед наступлением ночи, и сейчас Александру поверилось, что она услышит его, что теплый ветерок коснется ее щек легким поцелуем. Клеопатра…

Когда он вернулся в свой шатер, Лептина уже зажгла лампы и накрыла стол.

– Я не знала, пригласил ли ты кого-то на ужин, и потому накрыла тебе одному.

– Ты правильно сделала. Я не очень голоден.

Он сел, и ему подали есть. Перитас улегся под столом в ожидании объедков. Снаружи лагерь кипел гомоном, обычно сопровождавшим час ужина и предшествующим ночному спокойствию и тишине первой стражи.

Вошел Евмен с пакетом в руке.

– Письмо, – объявил он, протягивая свиток. – От твоей сестры, царицы Эпира Клеопатры.

– Как странно… Совсем недавно, гуляя по морскому берегу, я думал о ней.

– Скучаешь по ней? – спросил Евмен.

– Очень. Мне недостает ее улыбки, света в ее глазах, звука ее голоса, тепла ее любви.

– Пердикке ее недостает еще больше: он бы дал отрубить одну руку за возможность другой обнять ее… Ну, я пошел.

– Нет, останься. Выпей глоток вина.

Евмен налил себе и сел на табурет, а Александр вскрыл письмо и начал читать:

Клеопатра – своему любимейшему брату

Здравствуй!

Не могу себе представить, где тебя найдет это мое послание – в боевом ли лагере, или на досуге во время передышки, или во время осады какой-нибудь крепости. Прошу тебя, мой обожаемый брат, не подвергай себя попусту опасности.

Все мы знаем о твоем походе и гордимся им. Мой муж даже почти ревнует. Он топает ногами и ждет не дождется, когда отправится в путь, дабы сравниться с тобою в славе. Мне же, наоборот, хочется, чтобы он никогда не уезжал, так как я боюсь одиночества. Так хорошо, когда он рядом, в этом дворце у моря. На закате мы поднимаемся на башню и смотрим, как солнце опускается в волны, пока совсем не стемнеет и на небе не взойдет вечерняя звезда.

Я бы так хотела написать стихи, но когда читаю сборник стихов Сафо и Носсиды, который подарила мне на прощание мама, чтобы поддержать меня в моей новой жизни, то чувствую себя неспособной на подобное.

Однако я занимаюсь пением и музыкой. Александр подарил мне служанку, она чудесно играет на флейте и кифаре и учит меня с большим прилежанием и терпением. Каждый день я приношу жертвы богам, чтобы они тебя оберегали.

Когда я снова тебя увижу? Желаю тебе доброго здоровья.

Александр свернул письмо и опустил голову.

– Плохие новости? – спросил Евмен.

– О нет. Просто моя сестра напоминает мне тех птичек, которых слишком рано забрали из гнезда: каждое мгновение она вспоминает, что еще маленькая, и тоскует по дому и родителям, которых больше нет.

Перитас заскулил и уткнулся мордой хозяину в колени, прося приласкать.

– Пердикка уже отбыл, – снова заговорил секретарь. – Завтра утром он будет в Минде и займет порт для флота. Все остальные друзья рядом со своими солдатами, кроме Леонната, который уложил к себе в постель сразу двух девиц. Каллисфен в своем шатре сосредоточенно что-то пишет, да и не он один.

– Не один?

– Да. Птолемей тоже ведет дневник, что-то вроде мемуаров. И я слышал, Неарх тоже. Не знаю, как он умудряется делать это на корабле, который постоянно раскачивается. Пока мы пересекали Проливы, меня дважды стошнило.

– Он привык.

– Ну разумеется. А Каллисфен? Он тебе читал что-нибудь?

– Нет, ничего. Он очень ревнив к своему труду. Сказал, что я смогу увидеть его, только когда завершит окончательный вариант.

– То есть через годы…

– Боюсь, что так.

– Это будет нелегко.

– Что?

– Взять Галикарнас.

Александр наклонился, потрепал пса за ухо и взъерошил ему шерсть.

– У меня есть опасения, что это действительно будет нелегко.

Глава 23

Александра разбудило рычание Перитаса, и царь понял, что так встревожило пса: топот копыт, а потом возбужденный говор перед шатром. Накинув хламиду, он выбежал наружу. Было еще темно, и на затянутом низкими тучами молочно-темном небе из-за гряды холмов выглядывала луна.

К нему, запыхавшись, подошел один из прибывших:

– Царь, засада, ловушка!

– Что ты говоришь? – воскликнул Александр, схватив его за хитон.

– Там была засада. Когда мы приблизились к Миндскому порту, на нас набросились со всех сторон, стрелы и дротики сыпались как град с неба, с холмов налетела турма легкой конницы, они наскакивали и исчезали, и тут же появлялись новые… Мы защищались, государь, мы сражались изо всех сил. Если бы флот вошел в порт, они бы его уничтожили: повсюду стояли катапульты с зажигательными стрелами.

– Где Пердикка?

– Еще там. Ему удалось занять укрытие и собрать вокруг себя людей. Он просит помощи, скорее.

Александр отпустил его, но, разжав руки, заметил, что они в крови:

– Этот человек ранен! Быстро, позовите хирурга!

Тут же со своим ассистентом появился врач Филипп и занялся солдатом.

– Предупреди своих коллег о создавшейся ситуации, – посоветовал ему царь. – Приготовьте столы, бинты, уксус – все, что нужно.

Тем временем прибыли Гефестион, Евмен, Птолемей, Кратер, Клит, Лисимах и прочие, все в доспехах и при оружии.

– Кратер! – крикнул царь, едва завидев его.

– Приказывай, государь!

– Немедленно собери два эскадрона и скачи к Пердикке: он в беде. Не ввязывайтесь в бой. Заберите убитых и раненых – и назад. Птолемей!

– Приказывай, государь!

– Возьми отряд разведчиков и легкой конницы, фракийцев и трибаллов. Езжайте вдоль берега и найдите, где можно выгрузить осадные машины. А затем сразу сигнальте флоту идти к берегу и помогите разгрузиться.

– Будет сделано.

– Черный!

– Приказывай, государь!

– Вели привезти все легкие катапульты на конной тяге туда, где Пердикка попал в засаду. Никто не должен покинуть Миндский порт или войти в него, даже рыбаки. Если отыщешь подходящее место, метай в город все зажженные стрелы, какие сможешь. Сожги его, если удастся, до последнего дома.

Александр был в бешенстве, и его гнев все возрастал.

– Мемнон! – прорычал он.

– Что ты сказал?

– Мемнон! Это его работа. Он отвечает ударом на удар. Я отрезал от берега персидский флот, а он отрезал мой. Это его работа, я уверен. Гефестион!

– Приказывай, государь!

– Возьми фессалийскую конницу и эскадрон гетайров, скачи в Галикарнас и выбери хорошую позицию для лагеря у восточной или южной стороны стены. Потом найди место для установки машин, собери рабочих, чтобы разровняли и подготовили площадки. Быстро!

Уже все проснулись: со всех сторон скакали конные отряды, раздавались короткие приказы, крики и возгласы, ржание коней.

Прибыл Парменион в полном вооружении и с двумя вестовыми:

– Приказывай, государь!

– Нас предали. Пердикка попал в Миндском порту в засаду, и мы не знаем, что с ним. Вели раздать завтрак, а потом построй пехоту и конницу на марш. Я хочу, чтобы на рассвете они выступили. Нападем на Галикарнас!

Парменион поклонился и обернулся к своим вестовым:

– Слышали, что сказал царь? Ну так шевелитесь!

– Парменион…

– Что-то еще, государь?

– Пошли Филоту с конным отрядом в Минд: мне нужно как можно скорее понять ситуацию.

– Вон он, – ответил Парменион, указывая на скакавшего к ним своего сына. – Я велел выступить немедленно.

Тем временем Гефестион со своими эскадронами бросился из лагеря и, подняв тучу пыли, помчался в направлении Галикарнаса.

Город показался вдали при первых лучах солнца, под стенами никого не оказалось. Гефестион огляделся вокруг и снова пришпорил коня, чтобы внезапно занять равнину, показавшуюся очень подходящей для лагеря.

Между прибывшим отрядом и Галикарнасом были невысокие холмы, и Гефестиону не было видно, что делается в непосредственной близи от города. Соблюдая максимальную осторожность, он направился туда шагом.

В тихий рассветный час все казалось спокойно, но вдруг послышался странный шум, резкий и ритмичный, как будто по земле или по камням били чем-то металлическим. Поднявшись на невысокий холм, Гефестион замер, пораженный открывшимся зрелищем.

Внизу виднелся огромный ров шириной, наверное, футов в тридцать пять и очень глубокий. Там работали сотни людей, вынося землю и возводя рядом гигантскую насыпь.

– Проклятье! – воскликнул Гефестион. – Мы слишком долго ждали. Ты! – обратился он к одному из своих солдат. – Срочно возвращайся назад и предупреди Александра.

Тот, пришпорив коня, поскакал к лагерю.

Но как раз в этот момент одни из ворот в галикарнасской стене открылись, оттуда вылетел эскадрон и понесся по единственной оставшейся нераскопанной полосе между рвом и стеной.

– Они направляются к нам! – крикнул командир фессалийцев. – C этой стороны, с этой стороны!

Гефестион велел своему отряду выполнить разворот и бросился на врагов, которые растянулись в узком проходе, спеша как можно скорее выбраться на открытое место.

Он расположил строй фронтом в двести футов и в четыре ряда глубиной и направил атаку на голову вражеской колонны. Галикарнасцы мчались вдоль насыпи, стремясь выстроиться достаточно длинной линией, чтобы выдержать удар. Противники столкнулись недалеко от вала. Галикарнасцы не успели как следует разогнаться, и Гефестион стал оттеснять их назад.

Тем временем землекопы на дне рва побросали инструменты и, спешно взобравшись по внутреннему склону траншеи, побежали к воротам, но защитники уже закрыли их изнутри.

Отряд фессалийцев бросился по проходу между рвом и стеной и обрушил на безоружных землекопов шквал дротиков, быстро перебив всех. Но вскоре из скрытой двери вылетел другой отряд конницы и ударил фессалийцам во фланг, так что им пришлось развернуться для фронтального столкновения.

В конце концов Гефестиону, заменившему уставших фессалийцев на свежих гетайров, удалось взять верх. Он оттеснил врагов к самым воротам, которые с готовностью отворились и впустили их.

Македонский командир не решился преследовать противника в проходе меж двух массивных бастионов, полных лучников и метателей дротиков, а ограничился тем, что занял место для лагеря и начал копать ров со стороны города, ожидая прибытия землекопов. Нескольких всадников он послал разведать источники, где можно было бы напоить людей и коней, когда прибудет остальное войско.

Вдруг один из гетайров указал на что-то на стене.

– Смотри, командир, – сказал он, протянув руку в сторону самой высокой башни.

Гефестион повернулся к нему и подъехал поближе, чтобы рассмотреть. Там виднелся воин в блестящем железном панцире, с лицом, скрытым под коринфским шлемом, и с длинным копьем в руке.

За спиной раздался крик:

– Командир, царь!

Во главе «Острия» на Буцефале скакал Александр. Спустя несколько мгновений он уже находился рядом с другом. Александр поднял голову к башне, где на солнце сияли доспехи воина с закрытым лицом.

Царь молча присмотрелся и, поняв, что тот в свою очередь смотрит на него, проговорил:

– Это он. Это он, я чувствую.

В этот момент очень далеко, за городом Келены, следующая по Царской дороге Барсина с сыновьями остановилась отдохнуть на постоялом дворе. Засунув руку в походную сумку, чтобы взять носовой платок и вытереть пот, она наткнулась на какой-то незнакомый предмет. Это оказался футляр со свернутым листом папируса внутри. На этом листе Апеллес несколькими мастерскими штрихами набросал портрет ее мужа, лицо Мемнона. Сквозь слезы Барсина прочла скупые слова, торопливым неровным почерком начертанные снизу:

Так же крепко твое лицо запечатлелось в памяти Александроса.

Глава 24

С холма город был виден как на ладони. Александр слез с коня, и его примеру тут же последовали товарищи. Перед ними открывался поразительный вид. Широкая естественная котловина, зеленеющая оливами и пестревшая черными факелами кипарисов, плавно, как театр, уходила вниз, к мощным стенам, прикрывавшим город с севера и востока. Спуск прочерчивала лишь огромная рыжая рана рва, вырытого Мемноном в двухстах футах от основания стен.

Слева виднелся акрополь со святилищами и статуями. От алтаря к лазурному небу поднялся дым от жертвенного огня, прося у богов милости – победы над врагом.

– Наши жрецы тоже принесли жертву, – заметил Кратер. – Интересно, к кому прислушаются боги.

Александр обернулся к нему:

– К тому, кто сильнее.

– Машины через эту канаву никак не переправить, – вмешался Птолемей. – А с такого расстояния нам не удастся пробить стену.

– Конечно, – согласился Александр. – Сначала надо засыпать канаву.

– Засыпать канаву? – переспросил Гефестион. – А ты представляешь, сколько…

– Начинай немедленно, – не моргнув глазом, продолжил Александр. – Возьми всех своих людей и засыпь ее. Мы вас прикроем, будем из катапульт обстреливать бастионы. Об этом позаботится Кратер. Что нового о наших осадных машинах?

– Они выгрузились в маленькой бухточке в пятнадцати стадиях от нашего лагеря. Сборка в основном закончена, и Пердикка доставляет их сюда.

Солнце начинало клониться к горизонту над морем как раз между двумя башенками, охранявшими вход в порт, и его лучи расплавленным золотом заливали гигантский Мавзолей, возвышавшийся в центре города. На верху огромной пирамиды бронзовая квадрига взмыла над пустотой – она словно летела между пурпурными вечерними облаками. Несколько рыбацких лодок с поднятыми парусами вошли в порт, и казалось, что это стадо возвращается в овчарню перед наступлением темноты. Свежую рыбу скоро переложат в корзины, и она отправится к столам, где семьи готовятся к ужину.

Морской бриз овевал стволы столетних олив и вившиеся меж холмов дороги; пастухи и крестьяне спокойно возвращались по домам, а птицы – в свои гнезда. Мир готовился задремать в вечерней безмятежности.

– Гефестион, – позвал царь.

– Я здесь.

– Обеспечь работу землекопов днем и ночью. Не прекращайте ни на минуту. Не останавливайтесь, если пойдет дождь или град, работайте без перерыва. Я также хочу, чтобы устроили передвижные навесы, где землекопы могли бы отдыхать. И пусть выкуют еще инструменты, если будет необходимость. Машины должны занять позиции не позднее чем через четверо суток.

– Не лучше ли начать завтра?

– Нет. Сейчас же. А когда стемнеет, зажгите факелы или костры. Копание не требует точности – нужно лишь бросать землю в ров. Ужинать не будем, пока не установим баллисты и не начнем работы.

Гефестион кивнул и поскакал к лагерю. Чуть погодя в темноту, ко рву, потянулась длинная вереница людей с лопатами и кирками, за ними следовали запряженные быками повозки. По бокам пары мулов тянули баллисты – гигантские луки из дубовых и ясеневых пластин, способные метать железные стрелы на пятьсот футов. Кратер велел выдвинуть их на позиции и, как только вражеские лучники начали стрелять со стен, приказал отвечать. Залп тяжелых стрел очистил бастионы.

– Можете начинать! – крикнул командир, пока его солдаты перезаряжали баллисты.

Землекопы спустились в ров, перелезли на другую сторону, к насыпи, и принялись бросать землю в огромную траншею. Их защищал тот самый вал, который они уничтожали, так что, по крайней мере на данном этапе, не было нужды в передвижных навесах. Поняв, что они в безопасности, Кратер велел выдвинуть баллисты против ворот, названных Миласскими, и против боковых ворот в западной стене, на случай если осажденные попытаются внезапно напасть на землекопов.

Гефестион дал приказ другой команде подняться на холмы с пилами и топорами: нужны были дрова, чтобы освещать место работы в ночную смену. Началось большое дело.

К этому времени Александр отправился в лагерь и пригласил товарищей на ужин, но распорядился, чтобы каждый час ему докладывали о ходе работ и развитии ситуации.

Ночь прошла без инцидентов, и работа продвигалась, как велел царь; враг ничем не мог ей помешать.

На четвертый день довольно большие участки рва были засыпаны и машины уже могли подойти к стенам.

Это были те самые машины, что царь Филипп использовал под Перинфом, – башни высотой в восемьдесят футов с подвешенными на разных уровнях таранами, которыми орудовали сотни людей, укрывавшихся внутри. Очень скоро большая чаша долины заполнилась ритмичными ударами окованных железом бревен, без остановки бивших по стене, в то время как землекопы продолжали закапывать ров.

Защитники не ожидали, что огромный ров можно засыпать за столь короткое время. Они ничем не могли помешать разрушительной деятельности машин. К концу шестого дня была пробита брешь, и значительная часть бастионов по бокам от Миласских ворот уже обрушились. Александр бросил свои войска на штурм кучи обломков, так как она перегораживала путь внутрь города, но Мемнон выстроил там большое число защитников и отразил попытку проникновения без особого труда.

В последующие дни тараны продолжали разбивать стену, расширяя брешь, а баллисты и катапульты выдвинулись ближе, чтобы держать защитников под более плотным обстрелом. Победа казалась уже в руках, и Александр собрал в своем шатре высшее командование, чтобы организовать решительное вторжение.

Под стенами остались лишь войска для обслуживания машин и определенное число дозорных, расставленных через равные интервалы вдоль линии бастионов.

Было новолуние, и дозорные перекликались в темноте. Их слышал и Мемнон. Завернувшись в плащ, он замер на стене и смотрел вниз, во мрак.

За несколько дней до того в городе высадились знатные македоняне, друзья Аттала и умершей царицы Эвридики; они предложили жителям Галикарнаса помощь в их борьбе против Александра.

Мемнон вдруг вспомнил о них и велел срочно их вызвать. Вечер стоял тихий, легкий ветерок с моря рассеивал зной долгого дня, и командующий время от времени поднимал глаза на усеянный звездами безграничный небосвод, изгибавшийся куполом до самого восточного горизонта. Он подумал о Барсине и о том последнем разе, когда видел ее обнаженной на ложе, с открытыми для него объятиями и устремленным на него пламенным взором. Теперь он остро, почти болезненно ощутил, как ему ее не хватает.

Ему бы хотелось встретиться с Александром на поединке; Мемнон чувствовал уверенность, что влечение к Барсине придаст его ударам сокрушительную, неодолимую силу. Его привел в себя голос адъютанта:

– Командир, люди, которых ты хотел видеть, пришли.

Командующий обернулся и увидел, что македоняне явились при оружии, готовые к бою. Он сделал им знак подойти.

– Мы готовы, Мемнон, – сказал один из них. – Тебе стоит лишь приказать.

– Слышите эту перекличку?

– Конечно. Это дозоры Александра.

– Хорошо. Сейчас снимите доспехи, оставьте лишь мечи: вы должны будете с крайней осторожностью двигаться в темноте, не производя шума. Выйдите из боковой двери, и пусть каждый из вас определит место одного дозорного. Подкрадитесь к ним сзади и обезвредьте, после чего займите их место и отвечайте на оклики. У вас такое же произношение – никто ничего не заметит. Как только захватите участок в линии дозоров, дайте сигнал криком совы, и мы пошлем штурмовой отряд с факелами и зажигательными стрелами, чтобы сжечь машины. Все понятно?

– Все. Не сомневайся в нас.

Македоняне ушли и вскоре, сняв доспехи, по лестнице спустились к ходу, ведущему к боковой двери. Оказавшись снаружи, они разделились и поползли по земле к дозорным.

Мемнон молча ждал на стене, глядя на огромные штурмовые башни, возвышавшиеся в темноте, как великаны. В какой-то момент ему показалось, что он узнает один из голосов, – возможно, часть задания уже выполнена. Прошло еще какое-то время, и он услышал, сначала тихо, а потом все громче и яснее, уханье совы с одного места, расположенного на равном расстоянии от обеих штурмовых башен.

Мемнон поспешно спустился по лестнице к готовившемуся к вылазке отряду:

– Внимание. Если вы выйдете вот так, с зажженными факелами, вас тут же увидят и внезапность будет потеряна. Мой план таков: вы должны тихо добраться до того места, где наши подменили македонские дозоры; там, между двумя штурмовыми башнями, спрячьтесь, пока вторая группа не принесет огонь в амфорах с битумом. Тогда кричите во все горло и нападайте на македонский гарнизон, а другие в это время подожгут башни. Македоняне думают, что они победили, и не ожидают нашего нападения. Наша вылазка будет успешной. А теперь идите.

Воины один за другим выбрались из города, за ними последовала группа, несущая с собой глиняный горшок с углями и амфоры с битумом. Мемнон остался проследить, пока последний из них не исчез и железная дверь не закрылась, а потом пешком направился через город к своему жилищу. Почти каждый вечер он ходил, никем не замеченный, среди народа, слушая споры, наблюдая за настроением горожан. Дом, где он жил, стоял у склонов акрополя, и командующий добрался туда сначала по лестнице, а потом по крутой узкой улочке.

Его ждал слуга с зажженной лампой, который открыл дверь во внутренний дворик и проводил во входной портик. Мемнон направился в свою спальню на верхнем этаже, где служанки приготовили ему теплую ванну. Открыв окно, он услышал звук трубы, внезапно прорезавший ночную тишину из-за северо-восточной части стены. Вылазка началась.

К нему подошла одна из служанок:

– Хочешь принять ванну, мой господин?

Мемнон не отвечал, пока не увидел красноватую вспышку, а затем клубами поднявшийся к небу столб дыма.

Только тогда он повернулся и, сбросив доспехи, сказал:

– Да.

Глава 25

В шатер, запыхавшись, вбежал человек.

– Государь! – крикнул он. – Вылазка! Наши штурмовые башни горят.

Александр, вскочив на ноги, схватил его за плечи:

– Что ты говоришь? Ты с ума сошел?

– Они застали нас врасплох, государь, убили дозорных, и им удалось пройти. У них были амфоры с битумом, и нам никак не погасить огонь.

Александр оттолкнул его и выбежал наружу:

– Быстро! Поднять тревогу, собрать всех, кто есть. Кратер, конницу! Гефестион, Пердикка, Леоннат, пошлите фракийцев и агриан, быстро!

Он вскочил на первого попавшегося коня и во всю прыть поскакал к осадным линиям. Пожар уже был хорошо виден, и в темноте четко выделялись два огненных столба и дым, густыми клубами поднимавшийся к черному небу. Добравшись до рва, Александр услышал шум сражения, разгоревшегося у всех пяти штурмовых башен.

Спустя несколько мгновений тяжелая конница Кратера и легкая фракийцев и агриан бросилась на напавших, которым пришлось отступить и искать спасения за железной дверью. Но две башни уже были потеряны: охваченные пламенем, они с грохотом рухнули одна за другой, подняв вихри искр и огня, быстро пожиравшего остатки огромных боевых машин.

Александр приблизился к гигантскому костру. Многие из его солдат погибли, и было видно, что их застали врасплох сонных, поскольку они даже не успели надеть доспехи. Чуть погодя подошел Гефестион:

– Мы прогнали их назад. Что теперь?

– Соберите павших, – нахмурившись, проговорил царь, – и немедленно восстановите разрушенные машины. Завтра предпримем штурм с тем, что осталось.

Подошел и командир солдат, обслуживающих машины. Удрученный, он не поднимал головы:

– Это моя вина. Накажи меня, если хочешь, но не карай моих людей: они сделали все, что могли.

– Понесенные потери – уже достаточное наказание для командира, – ответил Александр. – Сейчас нужно понять, как случилась такая оплошность. Неужели никто не проверяет, начеку ли линейные дозоры?

– Это кажется невероятным, государь, но незадолго до вылазки я сам совершил обход и слышал перекличку дозорных. Я дал им приказ кричать на македонским диалекте…

– И что?

– Ты не поверишь, но я слышал собственными ушами: они перекликались по-македонски.

Александр провел рукой по лбу:

– Я верю тебе, но отныне и впредь нужно помнить, что перед нами противник самый хитрый и грозный из всех, с какими мы встречались. С завтрашнего дня удвой число дозорных и меняй пароль каждую стражу. Сейчас соберите павших, а раненых отвезите в лагерь. Филипп со своими хирургами позаботится о них.

– Исполню все в точности, как ты велел, и клянусь, что такого больше не случится, пусть даже мне придется лично стоять на карауле.

– А вот этого не нужно, – возразил Александр. – Достаточно научить дозорных пускать в ночь лучи от начищенного щита.

В этот момент их внимание привлекла фигура, кружившая вокруг обгорелых остатков машины и то и дело наклонявшаяся к земле, словно что-то рассматривая.

– Кто это?

В отблесках пламени Александр узнал этого человека.

– Не беспокойся, это Каллисфен. – И, направив коня к историку, крикнул через плечо командиру осадных машин: – Будь осторожен! Если такое случится опять, ты заплатишь за оба раза!

Он подъехал к Каллисфену, когда историк снова наклонился рассмотреть одного из убитых, несомненно дозорного, поскольку тот был полностью в доспехах.

– Что ты рассматриваешь? – спросил царь, соскочив на землю.

– Кинжал, – ответил Каллисфен. – Это рана от кинжала. Точный удар в затылок. А там еще один с такой же раной.

– Значит, в вылазке участвовали македоняне.

– Какое это имеет отношение к использованию кинжала?

– Командир караула сказал, что все дозорные до последнего момента отвечали на оклики на македонском диалекте.

– Тебя это удивляет? Разумеется, у тебя на родине много врагов, которые будут счастливы увидеть тебя униженным и разбитым. И некоторые из них могли приехать в Галикарнас – от Фермы не так уж и далеко.

– А что ты тут делаешь в этот час?

– Я историк. Для того, кто хочет стать истинным свидетелем событий, необходимо личное наблюдение.

– Стало быть, для тебя образец – Фукидид? Никогда бы не подумал. Подобная точность и тщательность тебе не идет – ты всегда слишком любил красоту жизни.

– Я беру то, что мне нужно, там, где могу найти, и в каждом случае я должен узнать все, что можно узнать. Я сам решу, о чем лучше умолчать, а о чем рассказать и как рассказать. Такова привилегия историка.

– И все же есть вещи, о которых ты не имеешь представления. А я имею.

– О чем же это, если позволено спросить?

– О планах Мемнона. Я отдаю себе отчет в том, что он изучил все мои действия, а возможно, и действия моего отца Филиппа. Это позволяет ему упреждать нас.

– И о чем, по-твоему, он думает сейчас?

– Об осаде Перинфа.

Каллисфену хотелось задать и другие вопросы, но Александр оставил историка в компании лежавшего у его ног трупа, а сам вскочил на коня и ускакал. В это время обрушились последние остатки двух башен, подняв вихрь пламени и дыма, который развеяло ветром.

Машины принялись строить вновь, и это было нелегкое дело, поскольку приходилось использовать узловатые и неподатливые стволы олив. Военные действия приостановились. Мемнон, регулярно получавший запасы по морю, мог не спешить со следующей вылазкой, а Александр не хотел пускать в ход новые машины без предварительного испытания, так как их тоже мог вывести из строя малейший пожар.

Больше всего Александра беспокоил доносившийся из-за городской стены шум: эти характерные звуки очень смахивали на те, что производили его собственные плотники, восстанавливающие стенобитные машины.

Когда наконец новые башни заняли позиции и тараны стали расширять брешь, македоняне столкнулись с тем, чего и боялся их царь: позади бреши их ждал новый полукруглый бастион, соединявший между собой еще не поврежденные сегменты стены.

– То же самое произошло в Перинфе, – вспомнил Парменион, увидев неожиданное укрепление, возвышавшееся, словно в насмешку, за пробитым таранами проходом.

– И это еще не все, – вмешался Кратер. – Если хотите пойти со мной…

Они поднялись на одну из башен, самую восточную, и оттуда увидели, что им приготовили осажденные: гигантское прямоугольное деревянное сооружение из огромных квадратных блоков, соединенных вдоль и поперек.

– Оно без колес, – сказал Кратер. – Закреплено в земле.

– Ему не нужны колеса, – объяснил Александр. – Они хотят поставить его напротив бреши, и, когда мы сунемся, нас засыплют сверху градом стрел и изрешетят.

– Мемнон – крепкий орешек, – заметил Парменион. – Тебе следует держать ухо востро, государь.

Александр обернулся, не скрывая своего раздражения:

– Мы разобьем и стену, и бастион, и эту проклятую деревянную башню, генерал, хочет того Мемнон или нет. – Потом повернулся к Кратеру. – Держи под наблюдением башню и сообщай обо всем, что там делается.

Затем он торопливо спустился, сел на коня и вернулся в лагерь.

Брешь расширили, но на каждую атаку македонян Мемнон отвечал контратакой да еще выстроил на новом бастионе несколько рядов лучников, которые стреляли по атакующим. Ситуация была поистине патовая, а весеннее солнце пекло с каждым днем все сильнее, и запасы у Александра истощались.

Однажды ночью на стену повел свой отряд Пердикка. В тот вечер прибыло вино из Эфеса – дань восхищения его жителей Александром, и царь бо́льшую часть раздал командирам.

Давно уже они так хорошо не выпивали. Пердикка с друзьями отдали должное эфесскому дару, и к полуночи все были в приподнятом настроении. Кто-то стал расписывать красоту галикарнасских женщин, о которых рассказывал один торговец в лагере, и прочие пришли в возбуждение, стали бахвалиться и подначивать друг друга вырвать победу одним махом, словно по мановению руки.

Пердикка вышел из своего шатра и взглянул на этот проклятый проход, за который уже столько бравых македонских солдат отдали жизни. В это время дуновение морского ветерка прочистило ему мозги, и он вновь увидел себя под стенами Фив, как он вломился тогда вместе со своими воинами в городские ворота и закончил осаду.

Он вспомнил о Клеопатре и о теплой, пропитанной ароматами ночи, когда она пустила его к себе на ложе. Ночь была вот такая же, как эта.

Ему подумалось, что победа, в конце концов, возможна, если решимость сильнее невзгод, и, как все пьяные, он ощутил себя могучим и неуязвимым, способным превратить мечты в реальность. А в мечтах он видел, как Александр построил войско в его честь и глашатаи торжественно возносят хвалу завоевателю Галикарнаса.

Пердикка вернулся в шатер с беспокойным выражением на лице и вполголоса, так что услышали лишь те, кто оказался рядом, проговорил:

– Собирайте людей, штурмуем бастион.

Глава 26

– Ты сказал, штурмуем бастион? Я не ослышался? – переспросил один из командиров.

– Именно это я и сказал, – ответил Пердикка. – И сегодня же ночью все увидят, хватит ли у тебя духу, чтобы действовать, а не только болтать.

Все принялись хохотать.

– Так мы идем? – крикнул кто-то еще.

В своем опьянении Пердикка был невероятно серьезен:

– Идите в свои части, у вас времени в обрез. Поднятая в моем шатре лампа послужит сигналом. Велите принести лестницы, крючья и веревки: будем штурмовать тихо, без штурмовых башен и стрельбы из катапульт. Шевелитесь!

Товарищи изумленно и недоверчиво уставились на него, но подчинились, поскольку тон Пердикки не предполагал возражений, а взгляд – и подавно. Вскоре на шесте его шатра появилась лампа, и все сплоченными рядами беззвучно подошли к тому месту, где за совершенно разрушенной стеной угадывался укрепленный бастион, построенный в форме соединительной дуги.

– До последнего держимся под прикрытием стены, – приказал Пердикка, – а потом по моему сигналу бросаемся на штурм. Нужно застать дозорных врасплох, чтобы не успело подойти подкрепление. Как только окажемся на стене, протрубим тревогу, чтобы сбежались царь и прочие командиры. Ну, вперед!

В темноте войска двинулись вперед, пока не оказались с обеих сторон бреши, потом бросились к основанию бастиона, стоявшего за стеной примерно в ста шагах. Но пока они подтаскивали лестницу и вращали крючья на веревках, ночная тишина вдруг раскололась резкими звуками трубы, криками, возгласами и лязгом оружия.

Вся стена наверху заполнилась солдатами, и все новые воины, как ручьи в половодье, выбегали в полном вооружении из боковой двери и Миласских ворот, зайдя отрядам Пердикки в тыл и прижимая их к бастиону, с которого плотным дождем начали сыпаться стрелы.

– О боги! – воскликнул один из командиров. – Мы в ловушке. Вели трубить тревогу, Пердикка, вели трубить тревогу! Проси помощи у царя!

– Нет! – крикнул Пердикка. – У нас еще может получиться. Вы отобьете атаку отсюда, а мы полезем на стену.

– Ты свихнулся! – еще громче завопил командир. – Вели трубить тревогу, а не то это сделаю я, проклятье!

Пердикка растерянно огляделся вокруг. Сознание вдруг справилось с опьянением, и он понял, что грядет неминуемая катастрофа.

– Все за мной! – скомандовал он. – Все за мной! Пробьемся к лагерю. Трубач, тревогу! Тревогу!

Тихую весеннюю ночь прорезал звук трубы, он прокатился по широкой котловине и протяжной жалобой донесся до лагеря Александра.

– Сигнал тревоги, государь! – Один из стражников ворвался в царский шатер. – С бастиона!

Александр вскочил с постели и схватился за меч:

– Пердикка… Этот сукин сын попал в беду. Я должен был предвидеть это!

Он выбежал из шатра с криком:

– По коням! По коням, воины! Пердикка в опасности! – и бешеным галопом бросился к стене сам, а за ним последовала царская охрана, пребывавшая в полном вооружении в любое время дня и ночи.

Тем временем Пердикка во главе своих воинов яростно пробивался к открытому месту. Вражеские войска били по нему с обеих сторон. Они имели большое преимущество, сражаясь в выгодной позиции, в то время как македонянам приходилось пробираться сквозь кучи и обломки развалин.

Труба продолжала звать на помощь, пронзительно и тревожно, а Пердикка с окровавленными руками и коленями приближался к пролому, с отчаянным мужеством и упорством пробиваясь сквозь вражеский строй.

Когда послышался топот коней Александра, Пердикка уже выводил своих людей через пролом в направлении лагеря.

Войска Мемнона сомкнули строй и отступили назад, к бастиону. Земля под их ногами была усеяна трупами македонских солдат, павших в самоубийственной атаке, предпринятой их безответственным командиром.

Александр внезапно возник перед своими людьми, как порождение ночи; свет его факела ярким кровавым отблеском падал на лицо, а волосы развевались львиной гривой.

– Что ты наделал, Пердикка, что ты наделал! Ты повел своих людей на бойню!

Пердикка упал на колени, сокрушенный усталостью и отчаянием. Конница Александра заняла позицию на случай вражеской атаки, но ветераны Мемнона оставались возле бреши, стоя плечом к плечу, сомкнутым строем, и ожидая, что предпримет противник.

– Дождемся рассвета, – решил Александр. – Сейчас двигаться слишком опасно.

– Дай мне другие войска и позволь пойти в бой, дай мне искупить свою вину! – вне себя кричал Пердикка.

– Нет, – твердо ответил царь. – Не станем к одной ошибке добавлять другую. У тебя еще будет время искупить вину.

И так они молча простояли весь остаток ночи. Темноту то и дело раздирали зажженные стрелы – враги выпускали их, чтобы осветить пространство перед брешью. Пламя метеором прочерчивало небосвод и, потрескивая, втыкалось в землю.

Когда занялся рассвет, царь велел Пердикке провести перекличку, чтобы узнать, сколько человек погибло или пропало без вести. От двух тысяч воинов, что он взял с собой на штурм, осталось тысяча семьсот, остальные пали в засаде, и их трупы лежали теперь, незахороненные, у бреши и бастиона.

Царь послал глашатая попросить встречи с Мемноном.

– Нужно поговорить о возвращении тел убитых, – объяснил он ему.

Глашатай выслушал предлагаемые царем условия, взял белое полотнище и, сев на коня, направился к вражеской линии. Он трижды протрубил в трубу, прося перемирия.

Из бреши донесся такой же троекратный звук, и глашатай медленно, шагом, проехал в пролом.

Прошло какое-то время, и со стены в брешь спустился другой глашатай. Это был грек-колонист, говоривший с сильным дорийским акцентом, вероятно с Родоса.

– Царь Александр просит переговоров о выдаче тел его погибших солдат, – сказал македонянин, – и хочет узнать условия вашего командующего.

– Я не уполномочен выдвигать условия, – ответил грек. – Могу лишь сказать, что командующий Мемнон расположен встретиться с твоим царем лично сразу после заката.

– Где?

– Вон там. – Грек указал на дикую смоковницу, растущую возле монументальной гробницы, что стояла у дороги, вившейся от Миласских ворот. – Но ваши солдаты должны остановиться в одном стадии оттуда: встреча состоится на полпути между двумя войсками. У Мемнона не будет никакого эскорта, и того же он ждет от царя Александра.

– Я передам твои слова, – ответил македонский глашатай, – и если вскоре не вернусь, то это будет означать, что царь согласен.

Он сел на коня и удалился, а грек, подождав некоторое время, снова поднялся на стену и исчез в рядах ветеранов.

Александр велел своему войску отойти назад на требуемое расстояние, а сам вернулся в лагерь и уединился в своем шатре, ожидая заката. Весь день он не прикасался к еде и не пил вина. Он ощущал это поражение своей личной неудачей. Грозная способность Мемнона отвечать ударом на удар, да еще с такой сокрушительной силой, жестоко унижала его. Впервые в жизни Александр испытал деморализующее чувство собственного бессилия и глубокого одиночества.

Триумфы, сопровождавшие его жизненный путь до этого момента, казались теперь далекими и почти забылись, а родосец Мемнон представлялся валуном, преградившим ему дорогу, препятствием, которое с течением времени казалось все более неодолимым.

Александр велел страже никого не впускать, и даже Лептина не приближалась к нему. Она давно научилась читать его взгляд, различать в глубине его глаз свет и тени, как на ненастном небе.

Но когда до заката оставалось уже совсем немного и Александр готовился к встрече со своим врагом, до него донеслась какая-то ругань, а потом в шатер ворвался Пердикка, отбиваясь от стражей.

Александр сделал знак, и солдаты оставили их одних.

– Я заслуживаю смерти! – воскликнул обезумевший Пердикка. – По моей вине погибло столько храбрых солдат, я опозорил войско и вынудил тебя на унизительные переговоры. Убей меня! – крикнул он, протягивая Александру меч.

У него был потерянный вид, красные глаза впали. После осады Фив Александр никогда не видел его в таком состоянии. Царь, не моргая, пристально посмотрел на него, потом указал на скамью:

– Сядь.

Дрожащими руками Пердикка совал ему меч.

– Тебе сказано: сядь, – снова велел Александр, на этот раз громче и тверже.

Друг осел на скамью, и меч выпал из его руки.

– Зачем ты устроил этот штурм? – спросил царь.

– Я напился, все мы напились… Дело казалось мне вполне возможным, даже безопасным.

– Потому что ты был пьян. Любой человек в здравом рассудке должен понимать, что это самоубийство – ночью и в таком месте.

– На бастионе никого не было. Полная тишина. Ни одного часового.

– И ты попался. Мемнон – самый грозный противник, который может встретиться на нашем пути. Ты понял? Ты понял? – воскликнул царь.

Пердикка кивнул.

– Мемнон не только доблестный боец. Это человек необычайной хитрости и ума, он наблюдает за нами днем и ночью, выжидает малейшей нашей оплошности, неверного шага, опрометчивого поступка. А потом наносит убийственный удар. Здесь мы не на поле боя, где можно проявить превосходство нашей конницы или развернуть во всю силу нашу фалангу. Перед нами богатый и могущественный город, хорошо вымуштрованное войско, имеющее позиционное преимущество. На протяжении всей осады оно не испытывает трудностей со снабжением. Наша единственная возможность – пробить в стене проход, достаточно широкий, чтобы опрокинуть оборону ветеранов Мемнона. А это можно сделать только днем, при солнечном свете. Наша сила против их силы, наш ум против их ума, наша осторожность против их осторожности. Ничего другого. Знаешь, что мы сделаем теперь? Мы удалим из бреши обломки, уберем камни, чтобы совершенно освободить территорию, а потом подкатим машины к круглому бастиону и разобьем его. Если они построят новый, мы разобьем и тот, пока не столкнем их в море. Понял, Пердикка? А до тех пор выполняй мои приказы, и только. Потеря твоих солдат – уже достаточное наказание. Я доставлю тебе их тела. И ты со своим отрядом окажешь им погребальные почести, успокоишь жертвами их оскорбленные души. Придет день, когда ты выплатишь им свой долг. А теперь я приказываю тебе жить.

Александр поднял меч и протянул другу.

Пердикка молча вложил клинок в ножны и встал, чтобы уйти. Глаза его были полны слез.

Глава 27

Лицо стоявшего перед ним человека скрывал коринфский шлем, сам он был в панцире из бронзовых пластин, украшенных серебром, а на цепочке портупеи висел меч. Синий льняной плащ у него на плечах, как парус, раздувало вечерним ветром.

Александр же пришел с непокрытой головой и пешком, ведя Буцефала в поводу.

– Я Александр, царь македонян, – сказал он. – Я пришел договориться о выкупе за тела моих павших солдат.

Взгляд человека сверкнул из-под шлема, и Александр на мгновение узнал вспышку тех глаз, что Апеллесу удалось передать на портрете. Его голос прозвучал металлом:

– Я командующий Мемнон.

– Что ты просишь за возвращение мне тел моих воинов?

– Всего лишь ответа на один вопрос.

Александр изумленно посмотрел на него:

– Какой вопрос?

Мемнон на мгновение заколебался, и Александр почувствовал, что сейчас он спросит о Барсине, поскольку такой человек повсюду имел осведомителей и, услышав о происшедшем, почти наверняка мучился сомнениями.

Но вопрос оказался вовсе не об этом.

– Зачем ты принес войну на эту землю?

– Персы первыми вторглись в Грецию; я пришел отомстить за разрушение наших храмов и городов, за наших юношей, павших при Марафоне, Фермопилах и Платее.

– Ты лжешь, – сказал Мемнон. – Тебе нет дела до греков, и им нет дела до тебя. Скажи мне правду. Я никому не расскажу.

Усилившийся ветер окружил двоих воинов тучей красной пыли.

– Я пришел построить величайшее царство, какое только видели на земле. И ничто меня не остановит, пока я не дойду до волн последнего Океана.

– Этого я и боялся, – кивнул Мемнон.

– А ты? Ты не царь, ты даже не перс. Зачем же такое упорство?

– Затем, что я ненавижу войну. Я ненавижу молодых безрассудных безумцев, которые, подобно тебе, желают славы и заливают мир кровью. Я заставлю тебя жрать пыль, Александр. Я вынужу тебя вернуться в Македонию, и ты умрешь от кинжала, как твой отец.

Царь не поддался на провокацию:

– Пока существуют границы и барьеры, различные языки и обычаи, разные божества и религии, мира не будет. Тебе следует присоединиться ко мне.

– Это невозможно. У меня одно слово и одно убеждение.

– Тогда победит сильнейший.

– Не говори так: судьба слепа.

– Ты вернешь мне тела моих солдат?

– Можешь забрать их.

– Сколько времени ты даешь на перемирие?

– До истечения первой стражи.

– Мне хватит. Благодарю тебя.

Вражеский командующий наклонил голову.

– Прощай, командующий Мемнон.

– Прощай, царь Александр.

Мемнон повернулся к нему спиной и пошел к стене. Дверь открылась, и синий плащ исчез в темноте проема. Вскоре тяжелая железная дверь с протяжным скрипом затворилась за ним.

Александр вернулся в лагерь и отправил Пердикку собирать погибших.

Носильщики приносили их по одному и передавали жрецам и их служкам, чтобы те привели тела в порядок и приготовили к погребению.

Было возведено пятнадцать больших костров, и на каждый возложили по двадцать тел, облаченных в доспехи, вымытых, причесанных и умащенных благовониями.

Отряды Пердикки стояли в почетном карауле, вслед за своим командиром громко выкрикивая имена павших. Потом пепел собрали в урны, куда также сложили раскаленные на костре и ритуально согнутые мечи погибших. Урны запечатали и к каждой приложили свиток с именем, родом и местом рождения умершего.

На следующий день их погрузили на корабль и отправили в Македонию, на вечный покой в земле предков.

Между тем под прикрытием баллист саперы начали удалять из бреши обломки стены, чтобы выдвинуть машины к новому бастиону. Александр с высоты холма наблюдал за работой и видел, что в это же время внутри города по приказу Мемнона возводится гигантская деревянная башня.

К царю подошел Евмен. Он, как обычно, был в воинских доспехах, хотя до сих пор ни разу не принимал участия ни в каких боевых действиях.

– Когда они построят эту башню, будет трудно подойти к бастиону.

– Да, – признал Александр. – Мемнон поставит наверху баллисты и катапульты и будет стрелять вниз с близкого расстояния.

– Ему будет достаточно целиться в скопление наших воинов, чтобы устроить побоище.

– И потому я хочу пробить брешь в этом проклятом бастионе, прежде чем он закончит свою башню.

– Не получится.

– Почему?

– Я рассчитал темп работ. Ты видел часы, которые я велел устроить на холме?

– Видел.

– Так вот: защитники возводят примерно три локтя[27] в день. Ты видел прибор, что я установил рядом с часами?

– Конечно-конечно, – ответил Александр с оттенком нетерпения в голосе.

– Если тебе неинтересно, я могу ничего не говорить, – обиделся Евмен.

– Не дури. Что это за прибор?

– Игрушка моего изобретения – окуляр на вращающейся платформе, который устанавливается на одну линию с целью. Путем простого геометрического расчета я могу сказать, на сколько в день поднимается их новое сооружение.

– И что?

– А то, что, пока мы расчистим брешь хотя бы наполовину, они свою работу уже закончат и разнесут нас вдребезги градом ударов. По моим расчетам, они смогут установить на верхних площадках двенадцать катапульт.

Александр опустил голову и, чуть помолчав, спросил:

– И что ты можешь предложить?

– Тебя действительно интересует мое мнение? Что ж… Я бы отказался от удаления обломков стены и сосредоточил все наши машины в северо-восточном секторе, где стена кажется не такой толстой. Если хочешь взглянуть через мой прибор…

Александр позволил себя отвести к тому месту и посмотрел в окуляр.

– Тебе нужно сначала навести его на внешнюю поверхность стены, а потом на внутреннюю, слева от бреши. Видишь? А теперь справа, вот так.

– Верно, – признал Александр, снова выпрямляясь. – С той стороны стена не такая толстая.

– Именно. Так вот, если ты распорядишься выдвинуть туда все башни, еще до завтрашнего вечера они сделают такой пролом, что можно будет обойти круглый бастион или подобраться к нему сбоку. Агриане – прекрасные скалолазы, и, если ты пошлешь их, они расчистят путь для штурмовых отрядов, которые смогут проникнуть в город и зайти защитникам в тыл.

Александр положил руки ему на плечи:

– А я-то до сих пор держу тебя в секретарях! Если победим, будешь участвовать во всех советах высшего командования с правом излагать свое мнение. А теперь велим переместить эти башни, чтобы скорее начали разбивать стену. Хочу, чтобы они работали в несколько смен, без перерыва, день и ночь. Не дадим спать жителям Галикарнаса!

Приказ царя был выполнен незамедлительно: в последующие дни, с большими усилиями и привлечением сотен рабочих и тяглового скота, шесть штурмовых башен одна за другой были выдвинуты к северо-восточной стене, и навязчиво, неумолимо, ритмично заработали тараны – весь город и земля под ним сотрясались от оглушительного грохота. Евмен по поручению Александра лично проинспектировал каждую стенобитную машину. Его сопровождала группа инженеров, которые корректировали балансировку и выравнивали платформы для максимальной производительности таранов.

Условия внутри башен были страшные: жара, пыль, теснота. Приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы толкать гигантские окованные бревна на твердые каменные стены. Жуткая отдача и невыносимый шум налагали тяжкое испытание на тех, кто занимался этим. По лестнице постоянно поднимались и спускались водоносы, чтобы утолять жажду солдат, занятых нечеловеческим трудом.

Но все словно бы ощущали на себе неотрывный царский взгляд. К тому же Александр обещал щедрую награду первому, кто обрушит вражескую защиту. Между тем он догадывался, что исход предприятия зависит не только от работы машин: он чувствовал, что Мемнон готовит какой-то ответный ход.

Александр собрал на холме Пармениона, Клита Черного и своих товарищей: Гефестиона, Пердикку, Леонната, Птолемея, Лисимаха, Кратера, Филоту и Селевка. Пригласили также Евмена.

Царский секретарь был весь в пыли и оглох от шума, так что приходилось кричать, чтобы он что-то услышал. В боевой готовности выстроилось войско – первый ряд щитоносцев в легком вооружении, фракийские и агрианские отряды. За ними, в центре и на левом крыле, – македонская тяжелая пехота, справа – гоплиты греческих союзников. На флангах – конница. В глубине, в резерве, под командованием Пармениона – ветераны Филиппа, воины большого опыта и устрашающего упорства в бою.

Они молча ждали, держа копья у ноги, в тени первого ряда олив.

Тем временем по приказу Пердикки на возвышение выдвинулась батарея из множества баллист и нацелилась на Миласские ворота, откуда галикарнасцы могли совершить вылазку.

– Евмен должен вам кое-что сказать, – объявил Александр.

Секретарь бросил взгляд на свои солнечные часы – тень, отброшенную на деревянный циферблат воткнутым в центре колышком.

– Менее чем через час стена с северо-восточного края начнет рушиться. Верхние ряды квадратных камней уже поддались, а нижние тронулись под ударами самых тяжелых таранов на нижних платформах. Стена должна рухнуть одновременно на протяжении не менее чем ста пятидесяти футов.

Александр оглядел своих военачальников и товарищей. Все лица несли на себе печать долгих боев, недосыпаний, постоянных контратак, засад, лишений и усталости от месяцев осады.

– Сегодня на кон поставлено все, – сказал он. – Если победим – слава о нашей силе откроет нам все ворота отсюда до горы Аман. Если нас отбросят – потеряем все, чего добились. Хорошенько запомните одно: противник наверняка попытается совершить какое-то решительное действие, и никто из нас не может предугадать какое. Только посмотрите на эту башню, – царь указал на гигантскую деревянную платформу, всю уставленную баллистами и катапультами, – и вы поймете, насколько он грозен. А теперь пошлите войско вперед под прикрытием этих башен. Нужно быть готовыми к броску, как только появится брешь. Вперед!

Пердикка попросил слова:

– Александр, прошу у тебя одолжения: позволь на первый штурм повести солдат мне. Дай мне щитоносцев и штурмовиков, и клянусь тебе перед богами: завтра утром мы будем сидеть на пиру во дворце галикарнасского сатрапа.

– Бери всех, кто тебе нужен, Пердикка, и делай то, что требуется.

Все разошлись по своим частям, и по сигналу трубы войско шагом двинулось в направлении шести башен. Только ветераны под бдительным оком Пармениона неподвижно ждали в тени олив.

Глава 28

Александр велел привести Буцефала, чувствуя, что в столь решительный момент может положиться только на него. Он погладил коня по морде и по шее, а потом шагом направился к стене. Рядом ехали Гефестион и Селевк, которых царь решил оставить при себе.

Резкий свист заставил его обернуться, и он увидел, как большая башня позади круглого бастиона метнула в левое крыло войска железные стрелы баллист.

– В укрытие! – крикнул Черный. – Убирайтесь оттуда, а то окажетесь на вертеле, как дрозды. Прочь, прочь оттуда, вам говорят!

Левое крыло развернулось и заняло позицию позади центра, а Клит приказал своим солдатам бежать под прикрытие стены, где прямые выстрелы баллисты не могли их достать. Между тем Лисимах, командовавший своей батареей метательных машин, что стояла на возвышении, ответил залпом в направлении башни. Пораженные в грудь, несколько галикарнасцев с воплями упали с высоты на землю и разбились.

Послышался грохот – это в восточной части стены рушились огромные блоки, выбитые непрекращающимися ударами таранов.

Пердикка не отставал от своих щитоносцев и агриан. Он кричал как безумный, потрясая перед собой копьем. В это мгновение послышался сигнал трубы, а потом другой – протяжный, резкий, душераздирающий. К царю галопом подскакали вестовые:

– Государь! Государь! Вылазка на восточной стороне, вылазка!

Гефестион в недоумении повернулся к Александру:

– Это невозможно. На восточной стороне нет ворот.

– Нет, есть, – вмешался Селевк. – У берега.

– Но с этой дистанции мы бы увидели, как они подходят, – настаивал Гефестион.

Подскакали другие вестовые:

– Государь! Они спускаются со стены, их тысячи. Они спускаются по веревочным лестницам и рыбацким сетям! Они у нас в тылу, государь!

– Галопом! – приказал Александр. – Быстро, быстро!

Он пришпорил Буцефала и поскакал в тыл своему войску. Там тысячи персидских солдат атаковали македонян, выпуская тучи стрел и дротиков. И снова зазвучали трубы, на этот раз слева.

– Миласские ворота! – завопил Селевк. – Александр, смотри, еще одна вылазка!

– Внимание на боковую дверь! – крикнул Черный. – Осторожно! Проклятье! Леоннат! Леоннат! С этой стороны! Смотрите на фланг!

Леоннат повернул со своими педзетерами и оказался перед пехотой наемников, которую вел за собой гигант Эфиальт. Выставив перед собой бронзовый щит с изображением горгоны с горящим взглядом и змеями вместо волос, он кричал:

– Вперед! Вперед! Время пришло! Перебьем их всех!

Царь пробил себе дорогу к первой линии, где яростно наседали персидские ударные войска. Они соединились с греческими наемниками Эфиальта. С башен бастиона катапульты открыли навесную стрельбу длинными стрелами.

Под страшным градом снарядов строй македонян начал рушиться, и греческие наемники стали теснить врагов щитами. Александр, находившийся в этот момент на левом фланге, двинул Буцефала в самую гущу сражения. Сжимая в руке обоюдоострый топор, он криком воодушевлял своих воинов. Огромный камень упал рядом и раздавил одного из солдат, как муху. Кровь брызнула на бок Буцефалу, который встал на дыбы и заржал, колотя в воздухе передними копытами.

Тщетно царь старался направить коня в центр, где его воины все больше уступали инициативу противнику: давка и град камней из катапульт преграждали ему путь, и все его силы уходили на то, чтобы сдерживать напор вражеских солдат, выплескивавшихся из Миласских ворот.

Черный, видя, что Эфиальт, как воплощение ярости, вклинился со своими частями в македонский центр, продолжал отступать. Молодые педзетеры не выдерживали под натиском грозного, сплоченного строя наемников. Только Пердикка упирался на самом левом краю строя. Катапульты с высоты бастиона начали бросать амфоры со смолой и битумом, которые разбивались у основания македонских штурмовых башен, расплескивая по земле свое содержимое. Вскоре на стене появились персидские лучники, выпустившие рой зажигательных стрел. Пламя с ревом вспыхнуло и охватило машины, превращая их в огромные факелы.

Пердикка доверил командование своему заместителю, а сам поднялся сквозь пламя на первую платформу, где перепуганные люди бросили тараны, которые по инерции продолжали качаться на веревках.

– По местам! – заорал он. – Все по своим местам! Стена сейчас рухнет. Вперед, последний удар! – и, бросив на землю щит, сам схватился за ручку тарана, не обращая внимания на языки пламени, угрожающе проникавшие сквозь щели дощатого пола.

Остальные сначала смотрели на него, ошеломленные этим сверхчеловеческим мужеством, а потом один за другим вернулись на свои места и вновь принялись раскачивать таран, крича, чтобы преодолеть страх и невыносимый жар. Огромный окованный конец тарана, толкаемого тысячей отчаянных рук, снова набрал ход и с грохотом врезался в стену. Гигантские квадратные блоки, уже поддавшиеся, заколебались, а потом один или два из них упали, подняв тучу дыма и пыли. Следующие удары пробили дыру и вызвали ужасный обвал, который помог загасить огонь.

Однако в центре македонского строя педзетеры все отступали под неудержимым натиском Эфиальта, и этот натиск был готов вот-вот превратиться в прорыв. Черный снова закричал:

– Леоннат, останови его!

И Леоннат услышал. Ударами топора он расчистил себе путь через ряды врагов и оказался перед Эфиальтом.

Два колосса остановились, запыхавшиеся, с искаженными от усталости лицами. У обоих кровоточили многочисленные раны, а тела блестели от пота, как статуи под дождем.

Александр обернулся и увидел, что ветераны его отца замерли в тени олив под бесстрастным оком Пармениона. Он закричал:

– Трубач, проси резерв!

Это была последняя возможность, так как конница не могла вступить в бой на этой пересеченной, скалистой местности, усеянной камнями.

Парменион услышал тревожный, настойчивый звук и обратился к своему войску:

– Ветераны, за царя Филиппа и за Александра, вперед!

И внезапно грохот разорвал душный воздух: то был Гром Херонеи!

Огромный барабан, спрятанный под оливами, подал голос, и мощная фаланга мерным шагом двинулась вперед, ощетинившись копьями, как страшный дикобраз, и выкрикивая на каждом шагу «Алалалай! Алалалай!».

Александр, с трудом пробившись почти в самый центр сражения, велел педзетерам Леонната разойтись в стороны, чтобы пропустить ветеранов, которые лавиной обрушились на уже уставших ветеранов Мемнона. Между тем Леоннат, как лев, сражался со своим гигантом-противником, и оглушительный лязг их ударов разносился по равнине, как в битве титанов.

Используя свой борцовский опыт, Леоннат обманным выпадом вывел Эфиальта из равновесия, так что тот коснулся коленом земли. В то же мгновение македонянин выпрямился и, упершись обеими ногами в землю, изо всех сил нанес секирой удар по спине противника, который с шумом рухнул на землю.

Даже после захода солнца обезумевшие от усталости и ярости бойцы продолжали сражаться. Греческие наемники, обессилевшие и потерявшие своих командиров, не выдержали неодолимого натиска ветеранов Пармениона: они начали отступать и наконец обратились в беспорядочное бегство, устремившись к Миласским воротам и боковой двери в южном секторе, рядом с морем. Но напуганные зрелищем битвы защитники города закрыли все ворота, так что многих вражеских воинов ветераны Пармениона перебили у самого подножия стен, заколов сарисами.

Когда Александр велел трубить сигнал отбоя, Пердикка прочно вклинился в брешь в восточном секторе. Отряд агриан взобрался на круглый бастион и сбрасывал оттуда его защитников. Другие солдаты залезли на деревянную башню и направили баллисты и катапульты в центр города.

Принесли множество факелов и повсюду зажгли огни, чтобы обезопасить себя от внезапных вражеских контратак в течение ночи.

Галикарнас был во власти победителей.

Глава 29

Александр в ту ночь не спал: участь его поединка с Мемноном оставалась мучительно неопределенной до самого последнего мгновения, а до тех пор он не раз чувствовал себя на грани поражения и позора, и это никак не выходило у него из головы.

Его воины разожгли на стене костер, и царь дожидался рассвета. Ночь была темная, город утонул во мраке и тишине: огни горели только в широкой бреши, занятой его солдатами, на кирпичном бастионе, захваченном агрианами, и у подножия большой деревянной башни. Сам он был на виду, а враги где-то спрятались, притаились.

Сколько их еще? Сколько вооруженных солдат прячется в темноте? Возможно, они готовят засаду, а может быть, Мемнон ждет подкрепления с моря.

Когда триумф был уже у него в руках, царь чувствовал, что удача еще может посмеяться над ним. В последний момент вражеский командующий мог придумать какую-нибудь новую стратагему. Будучи старше и опытнее, Мемнон всегда умел отвечать ударом на удар или даже предвосхищать ходы Александра.

В этот вечер Александр отдал приказ немедленно казнить любого, кто выпьет хоть глоток вина, будь то простой солдат или военачальник, и велел всем оставаться при оружии, готовыми к бою.

Отряды его людей с зажженными факелами постоянно ходили от одних ворот к другим, до самой боковой двери, перекликаясь, чтобы держать контакт друг с другом. Среди всех командиров Пердикка был самым бдительным. После дня, проведенного в непрерывных изнурительных боях, после того как он, невзирая на огонь, направил тараны, нанесшие решающий удар по галикарнасской стене, он не дал себе ни минуты передышки. Он ходил от одного поста к другому, расталкивая заснувших. Он подзадоривал молодых, намекая, что в бою они выглядели бледно по сравнению с ветеранами Пармениона, которым, несмотря на их возраст, удалось переломить ход сражения.

Александр посмотрел на Пердикку, а потом на опершегося на копье Леонната, казавшегося в темноте гигантом, на Птолемея, верхом разъезжавшего по равнине с телохранителями, на Лисимаха, стоявшего у катапульт и время от времени проверявшего их ремни. А дальше, рядом с биваком, виднелась седая шевелюра Пармениона. Подобно старому льву, он держался особняком, сберегая силы своих солдат в ожидании момента, когда они потребуются, чтобы уничтожить противника.

Стремясь облегчить тяжесть на сердце, Александр старался забыть на время о войне. Он вспоминал Миезу и оленей, пасшихся на цветущем лугу, голого Диогена, который сейчас спит себе в своей глиняной амфоре на морском берегу вместе с собачонкой, делящей с ним пищу и подстилку. И его убаюкивает шум прибоя, ласкающего береговую гальку. Какие сны посещают старого мудреца? Какие таинственные видения?

Александр подумал о своей матери, и когда представил, как она в одиночестве сидит у себя в комнате и читает стихи Сафо, то ощутил, что в нем еще кроется ребенок, инстинктивно вздрагивающий в ночи, если вдруг какая-то ночная птица взлетит в пустой купол неба.

Так пролетело время, казавшееся ему бесконечным. Вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо, и он вздрогнул:

– Гефестион, это ты?

Друг протянул ему миску с горячей похлебкой:

– Поешь. Лептина приготовила для тебя и послала сюда с вестовым.

– Что это?

– Бобовый суп. Вкусный – я зачерпнул одну ложку.

Александр принялся за еду:

– Неплохо. Тебе оставить немножко?

Гефестион кивнул:

– Как в прежние времена, когда мы блуждали по горам в изгнании.

– Да. Но разве мы там когда-нибудь ели горячий суп?

– И то верно!

– Тоскуешь по тем временам?

– Нет, конечно. Однако вспомнить о них приятно. Мы были вдвоем против всего мира. – Гефестион взъерошил себе волосы. – Теперь все не так. Иногда я спрашиваю себя, случится ли опять такое.

– Что?

– Что мы снова отправимся куда-то с тобой, только вдвоем.

– Кто знает, друг мой?

Гефестион наклонился, чтобы концом меча пошевелить огонь, и Александр увидел висевший у него на шее маленький блестящий предмет – молочный зуб, оправленный в золото крошечный резец, память о том дне, когда ребенком Александр сам дал его другу в залог вечной дружбы.

«До смерти?» – спросил тогда Гефестион.

«До смерти», – ответил Александр.

В этот момент послышался крик дозорного, окликавшего товарищей, и Гефестион ушел продолжать обход. Александр видел, как он исчез в темноте, и у него возникло сильное и отчетливое чувство, что если когда-нибудь в будущем они с Гефестионом и совершат путешествие вдвоем, то в какие-нибудь таинственные, покрытые мраком места.

Прошло еще какое-то время, и послышалась перекличка часовых второй стражи. Должно быть, близилась полночь. Очнувшись от шума шагов, Александр потер усталые глаза. Это был Евмен.

Царский секретарь сел рядом и уставился в огонь.

– На что смотришь? – спросил царь.

– На огонь, – ответил Евмен. – Не нравится мне он.

Царь удивленно повернулся к нему:

– В этом огне что-то не так?

– Языки пламени летят к нам, ветер переменился. Теперь он дует с моря.

– Как и каждую ночь в это время, если не ошибаюсь.

– Да. Но сегодня это может сыграть важную роль.

Александр пристально посмотрел на него, и вдруг в голове у него мелькнула страшная мысль. Почти тут же тревожный крик подтвердил его догадку: у основания одной деревянной башни вспыхнул пожар.

– А вон там другой! – крикнул Евмен, указывая пальцем на дом прямо перед ними, шагах в ста.

Слева донесся голос Пердикки:

– Тревога! Тревога! Пожар!

Прибежал запыхавшийся Лисимах:

– Они хотят нас зажарить! Поджигают все дома с наветренной стороны от бреши и кирпичной стены. А деревянная башня полыхает, как факел, смотри!

Александр вскочил на ноги. Мемнон использовал последний шанс, сделав ставку на благоприятный ветер.

– Быстро! Нужно помешать им устроить новые пожары. Пошлите штурмовиков, щитоносцев, фракийцев и агриан. Всех поджигателей убивать на месте.

Тем временем собрались товарищи, ожидая приказаний. Среди них были Селевк, Филота, Леоннат и Птолемей.

– Послушайте меня! – громким голосом прокричал Александр, перекрывая шум огня, который ветром раздувался все выше. – Ты, Селевк, и ты, Леоннат, возьмите половину педзетеров, пройдите через горящий квартал и постройтесь с другой стороны: нужно не допустить контратаки. Ясно, что они хотят снова захватить брешь. Птолемей и Филота, остальное войско постройте за брешью и займите все ворота! Я не хочу неожиданностей в тылу. Лисимах, вели убрать баллисты и катапульты, или они погибнут, когда обрушится башня! Ну, быстро!

Деревянную башню уже всю охватило пламя, и на усилившемся ветру языки пламени лизали восточный край бреши. Жар становился нестерпимым, и огромный яркий факел освещал обширное пространство вокруг стены, так что агрианские лучники прекрасно видели поджигателей и могли поразить их стрелами. Пожираемые огнем балки в основании не выдержали, и огромная опора со страшным грохотом рухнула, подняв столб дыма выше любой башни и любого строения в городе.

Александру пришлось отступить со своего наблюдательного пункта, но он укрепился на следующей башне, близ боковой двери в стене. Оттуда он посылал вестовых и каждый момент получал известия о том, что происходит в городе.

Он приказал Лисимаху воспользоваться катапультами, чтобы разрушить горящие дома и тем самым установить пожару границы. Вскоре град крупных камней, пущенных из боевых машин, усилил сумятицу этой и без того беспокойной ночи.

Предосторожности царя оказались не лишними. Агриане положили конец действиям поджигателей, в то время как тяжелая пехота, построившись за горящим кварталом, отбила у персов и наемников Мемнона охоту наброситься на македонское войско, оглушенное неистовым пламенем.

Евмен вызвал саперов и землекопов из лагеря, чтобы они завалили пылью, песком и щебнем еще горящие очаги, и постепенно пожары удалось локализовать и укротить. Деревянная башня, стоившая стольких усилий, теперь превратилась в большую кучу золы и углей, из которой, дымясь, торчали толстые обуглившиеся балки.

Первый солнечный луч уперся в золоченую квадригу на вершине Мавзолея; остальной город еще оставался в сумерках. Потом из-за гор медленно выплыл солнечный диск, и конус света упал на огромную ступенчатую пирамиду с разноцветным фризом работы Скопаса и Бриаксия, на пышную коринфскую колоннаду, зажег золоченые завитки и колонны с продольными выемками, очерченными золотом на пурпурном фоне.

В этом буйстве красок, в этом торжестве хрустального света охватившая Галикарнас призрачная тишина внушала дрожь. Могло ли такое быть, что даже матери не оплакивали своих павших в бою сыновей?

– Может ли быть такое? – спросил Александр у подошедшего к нему Евмена.

– Может, – ответил секретарь. – Наемников никто не оплакивает. У наемника нет ни матери, ни отца, ни друзей. У него есть лишь копье, чтобы зарабатывать свой хлеб, нелегкий и горький.

Глава 30

К царю подбежал Птолемей:

– Александр, мы ждем твоих приказов.

– Возьми с собой Пердикку и Лисимаха, разделите между собой штурмовиков и щитоносцев и прочешите весь город. Для поддержки вас будут сопровождать греческие гоплиты и наши педзетеры. Выгоните из укрытий всех вооруженных мужчин, а особенно постарайтесь разыскать Мемнона. Я не хочу, чтобы ему причинили какой-либо вред; просто найдите его и приведите ко мне.

– Сделаем все, как велишь, – заверил его Птолемей и удалился, чтобы предупредить товарищей.

Царь с Евменом остались ждать под сводом одного каземата в стене, откуда был хорошо виден весь Галикарнас. Спустя некоторое время от Птолемея прибыл вестовой со следующим посланием:

Сатрап Оронтобат, тиран Пиксодар и персидский гарнизон засели в портовой крепости, где до них не добраться: стенобитные машины туда не подвезти. О Мемноне пока никаких известий, никаких следов. Жду указаний.

Александр велел привести Буцефала и отправился осмотреть город, где все двери были заперты, а окна закрыты ставнями: жители в страхе попрятались. Добравшись до порта, у входа в который возвышались две крепости, он встретил Пердикку.

– Что нам делать, Александр?

Царь осмотрел укрепления и обернулся к городской стене:

– Разрушьте все дома на левой стороне ведущей сюда дороги, а потом все те, что заполняют портовую зону: таким образом мы сможем пододвинуть машины к крепостям. Персы должны понять, что ни за какими стенами, ни за какими бастионами они не найдут убежища. Им придется уйти отсюда, чтобы никогда не возвращаться.

Пердикка вскочил на коня и поскакал к выжженным кварталам, чтобы взять с собой отряды штурмовиков и землекопов, еще способных работать. Ему пришлось разбудить их сигналом трубы, потому что после продолжавшейся всю ночь работы они заснули на месте от усталости.

Инженер, фессалиец по имени Диад, велел разобрать две верхние платформы одной из башен, чтобы воспользоваться ею в качестве опоры для тарана при разрушении домов. Между тем Евмен разослал глашатаев донести до всех жителей приказ покинуть назначенные к сносу дома.

Люди, увидев, что нет ни бойни, ни насилия, ни грабежей, начали выходить на улицы. Сначала показались дети, привлеченные странной деятельностью в городе, потом женщины, и в конце концов вышли мужчины.

Однако разрушения оказались серьезнее, чем предполагалось, поскольку многие дома прилегали один к другому впритык и таран, разбивая одну стену, рушил и многие другие. Вот почему позднее разнесся слух, будто Александр снес до основания весь Галикарнас.

По прошествии четырех дней была расчищена достаточно широкая полоса, чтобы выдвинуть осадные машины к портовым укреплениям и начать разбивать их. Однако ночью Мемнон, Оронтобат и Пиксодар с некоторым количеством солдат погрузились на корабли и вышли в море, где соединились с персидским флотом, крейсировавшим в северных водах близ острова Хиос.

Оставшиеся в живых греческие наемники укрылись в акрополе, где до них было практически не добраться.

Александр не стал терять время и выкуривать их из этого убежища, считая, что все равно у них не будет выхода, когда их со всех сторон окружат его войска. Он велел выкопать вокруг цитадели ров и оставил нескольких младших командиров дожидаться сдачи осажденных.

В этот же вечер в городском зале собраний царь созвал совет высшего военного командования. Пришел также Каллисфен, который попросил позволения присутствовать. Вскоре доставили сообщение, что отцы города просят встречи с царем.

– Не хочу их видеть, – заявил Александр. – Я им не верю.

– Но ты должен решить политическое устройство очень значительного города, – заметил Парменион.

– Ты мог бы ввести здесь демократическую систему, как в Эфесе, – вмешался Каллисфен.

– Ну да, конечно! – усмехнулся Птолемей. – Это бы понравилось твоему дяде Аристотелю, верно?

– Ну и что? – раздраженно возразил Каллисфен. – Демократия – самая справедливая и уравновешенная система для управления городом, дающая самые надежные гарантии, что…

Птолемей не дал ему закончить фразу:

– Эти, однако, заставили нас покорячиться. Под стенами Галикарнаса мы потеряли больше людей, чем в битве на Гранике. Будь моя воля…

– Птолемей прав! – крикнул Леоннат. – Им пора понять, кто теперь командует, а кто платит за все доставленные неприятности.

Дискуссия, несомненно, перешла бы в потасовку, но тут Евмен расслышал за дверью какое-то движение и выглянул, а затем подошел к Александру и что-то шепнул ему на ухо. Царь улыбнулся и встал.

– Печенье кого-нибудь интересует? – спросил он громко.

Это предложение заткнуло всем рты, и спорщики переглянулись.

– Ты шутишь? – проговорил Леоннат, нарушив тишину. – Я бы сейчас съел четверть быка, не то что печенья. Но хотел бы я знать, кому в голову пришла мысль в этот час принести печенья и…

Тут дверь отворилась и появилась пышно наряженная царица Ада, приемная мать Александра; за ней следовала свита из поваров с вазами, доверху наполненными душистой выпечкой. У Леонната отвисла челюсть, а Евмен взял одно печенье и засунул ему в разинутый рот:

– Ешь и молчи!

– Как твое здоровье, матушка? – спросил Александр, встав и выйдя ей навстречу. – Принесите царице кресло, быстро! Но какой сюрприз! – продолжил он. – Никак не ожидал увидеть тебя в такой момент.

– Я подумала, что после всех этих неимоверных усилий тебе захочется попробовать моей выпечки, – полушутя-полусерьезно ответила она. – А кроме того, я приехала проследить, чтобы ты не причинял слишком много вреда моему городу.

Царь взял печенье и захрустел.

– Твоя выпечка превосходна, матушка. В последний раз я был не прав, отказавшись от нее. Что касается твоего города, мы как раз обсуждали, что с ним делать, но, как только ты появилась, мне пришла в голову правильная мысль.

– И какая же? – спросила Ада.

Каллисфен тоже собирался задать этот вопрос, но не успел издать ни звука.

– Назначить тебя сатрапом Карии вместо Оронтобата и наделить полной властью в том числе и над Галикарнасом, и его окрестностями. А мои полководцы позаботятся о том, чтобы тебе повиновались.

Каллисфен покачал головой, словно говоря: «глупости». Но царицу взволновали эти слова.

– Сын мой, даже не знаю, как…

– А я знаю, – прервал ее Александр. – Я знаю, что ты будешь превосходной правительницей и я смогу полностью тебе довериться.

Он усадил ее на свое место и обратился к Евмену:

– Теперь можешь впустить делегацию от города. Им следует узнать, в чьей власти они окажутся с завтрашнего дня.

Прочесывание города в поисках вооруженных людей еще продолжалось, когда объявили о прибытии Апеллеса. Великий мастер поспешил выразить почтение молодому царю:

– Государь, полагаю, настал момент изобразить тебя так, как ты того заслуживаешь, то есть с атрибутами бога.

Александр с трудом подавил улыбку:

– Ты полагаешь?

– У меня нет ни малейшего сомнения. Более того, будучи уверен, что ты выйдешь победителем, я уже приготовил модель, которую позволю себе представить. Естественно, на самом деле картина будет не такая, а займет большой щит, десять на двадцать футов.

– Десять на двадцать футов? – переспросил Леоннат, которому показалось пустым транжирством использовать столько лесоматериала и краски на такого не слишком высокого молодого человека, как Александр.

Апеллес наградил его презрительным взглядом. В его глазах Леоннат был всего лишь невежественным варваром, и это впечатление усиливали рыжие волосы и конопатость юноши.

Художник снова повернулся к Александру:

– Государь, мое предложение определенно не лишено смысла: твои азиатские подданные привыкли, чтобы ими правили высшие существа, монархи, подобные богам. И потому я подумал изобразить тебя с атрибутами Зевса: с орлом у ног и молнией в деснице.

– Апеллес прав, – заметил Евмен, который подошел вместе с Леоннатом и теперь рассматривал принесенную художником модель. – Азиаты традиционно считают своих монархов высшими существами. И будет правильно, если они увидят тебя в таком образе.

– Во сколько же мне обойдется обожествление? – спросил Александр.

Художник пожал плечами:

– Думаю, что двух талантов…

– Два таланта? Но, друг мой, на два таланта я куплю для моих парней хлеба, маслин и соленой рыбы на целый месяц.

– Государь, мне кажется, что великий монарх не должен принимать во внимание такие соображения.

– Великий монарх – не должен, – вмешался Евмен, – но его секретарь – должен, ведь, если провианта не будет хватать или он будет плохого качества, солдаты все свалят на меня.

Александр внимательно посмотрел на Апеллеса, потом на Евмена, потом на макет и наконец снова на Апеллеса:

– Должен признать…

– Разве она не красива? Представь ее во всем величии, в ярких красках, в твоей руке ослепительная молния. Кто осмелится бросить вызов этому молодому богу?

Тут вошла Кампаспа. Она подошла прямо к Александру, обняла его и поцеловала в губы.

– Мой господин, – произнесла она, взглянув ему в глаза.

Она стояла так близко, что он чувствовал, как ее затвердевшие соски бьются о его грудь, точно головки таранов осадной машины о городскую стену. Ее взгляд выражал полную, ничем не сдерживаемую готовность.

– Моя сладчайшая подруга… – ответил Александр, не проявляя особенных чувств. – Я всегда рад тебя видеть.

– Эту радость ты можешь доставить себе в любой момент, – шепнула она ему на ухо и воспользовалась случаем ласково коснуться его щеки влажным кончиком языка.

Чтобы выйти из неловкого положения, царь снова повернулся к Апеллесу:

– Я должен еще немного подумать. Все-таки цена немалая. Как бы то ни было, я жду вас обоих к ужину.

Парочка вышла, столкнувшись в дверях с Птолемеем, Филотой, Пердиккой и Селевком, которые пришли узнать о намерениях Александра.

Царь усадил их вокруг стола, на котором была расстелена карта.

– Вот мой план: машины разобрать и на телегах перевезти в Траллы, к Пармениону, который отправится вглубь материка, чтобы обеспечить покорность всех земель в долине Меандра и Герма. Машины ему пригодятся, если какой-нибудь город решит оказать сопротивление.

– А мы? – спросил Птолемей.

– Вы пойдете со мной. Мы спустимся вдоль берега через Ликию до самой Памфилии. – он палочкой прочертил путь, которым им следовало пройти.

Евмен внимательно посмотрел на карту, потом перевел взгляд на лица товарищей и понял: они не представляют себе, что их ждет.

– Ты хочешь идти туда? – спросил он.

– Да, – ответил Александр.

– Но туда нет пути. Ни одно войско никогда не решалось сунуться в эти скалы у моря, а тем более осенью или зимой.

– Я знаю, – сказал Александр.

Глава 31

Апеллес получил-таки заказ на портрет Александра, правда за половину той цены, что запросил изначально. Ему пришлось долго торговаться с Евменом, который хотел заплатить еще меньше. Художник тут же принялся за работу в мастерской, приготовленной для него царицей Адой неподалеку от агоры[28], но, поскольку у царя не было времени позировать, пришлось удовольствоваться серией набросков, сделанных за ужином и во время пирушки после празднества, где выступал Фессал, любимый актер Александра, а также на нескольких музыкальных концертах. Художник развесил наброски на стенах мастерской, нарядил модель в царские одежды и начал творить.

Александр не смог восхититься завершенным творением, поскольку находился уже далеко, когда Апеллес нанес последние штрихи, но все видевшие портрет говорили, что получилось прекрасно, хотя лицо царя вышло слишком мрачным по сравнению с оригиналом. По-видимому, художник сделал это намеренно, чтобы подчеркнуть яркое сверкание молнии.

Прежде чем отправиться в поход, царь с глазу на глаз переговорил с Парменионом, уединившись с ним в одной из комнат во дворце Ады.

Он предложил старому военачальнику кубок вина и велел устраиваться поудобнее. Парменион облобызал его в обе щеки, после чего сел.

– Как твое здоровье? – спросил царь.

– Хорошо, государь. А как твое?

– Гораздо лучше с тех пор, как мы взяли Галикарнас, и немалая заслуга в этом по праву принадлежит тебе и твоим ветеранам. Ведь это ваше вмешательство решило исход сражения.

– Ты преувеличиваешь. Я всего лишь выполнил твой приказ.

– А теперь я попрошу тебя выполнить другой.

– Тебе стоит лишь приказать.

– Возьми Аминту и фессалийскую конницу, один эскадрон гетайров, тяжелую пехоту греческих союзников и возвращайся в Сарды.

Парменион просветлел:

– Мы возвращаемся домой, государь?

Александр покачал головой, разочарованный такой реакцией, и старый полководец опустил голову, пристыженный неуместностью своего вопроса.

– Нет, Парменион, не возвращаемся. Прежде чем идти дальше, нам нужно укрепить наши завоевания. Подойди-ка взгляни на эту карту: ты поднимешься по долине Герма и покоришь всю Фригию. Если какой-нибудь город решит сопротивляться, используй осадные машины. Что касается меня, я пройду вдоль побережья до Телмесса[29]. Таким образом, я отрежу персидский флот от всех портов на Эгейском море.

– Ты так думаешь? – В голосе Пармениона слышалось некоторое напряжение. – Я получил сведения, согласно которым Мемнон нанял на Хиосе новые войска и готовится вторгнуться на Эвбею, а оттуда в Аттику и Центральную Грецию, чтобы поднять тамошних греков против нас.

– Я в курсе дела.

– И тебе не кажется, что лучше вернуться, чтобы отразить эту угрозу? К тому же приближается зима, и…

– Антипатр справится. Он мудрый правитель и превосходный полководец.

– О, конечно, в этом нет никаких сомнений. Значит, мне надлежит оккупировать всю Фригию?

– Именно.

– А потом?

– Как я уже сказал, я тем временем пройду вдоль побережья до Телмесса, а там сверну на север, к Анкире[30], где ты и присоединишься ко мне.

– Ты хочешь двигаться вдоль береговой линии до Телмесса? А тебе известно, что на некоторых участках путь лежит через узкие, очень опасные ущелья? Ни одно войско никогда не проходило по этому пути.

– Мне уже говорили об этом.

– Кроме того, Анкира находится высоко в горах, в самом сердце плоскогорья, а когда мы прибудем туда, уже будет зима.

– Да, будет зима.

Парменион вздохнул:

– Ну, если так… Что ж, пойду собираться, – видимо, у нас не так много времени.

– Да, не много, – ответил Александр.

Старый военачальник осушил свой кубок, встал и, склонив голову, направился к выходу.

– Парменион!

Тот обернулся:

– Да, государь?

– Береги себя.

– Постараюсь.

– Мне будет не хватать твоих советов и твоего опыта.

– А мне тебя, государь.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Александр же вернулся к карте, чтобы повнимательнее изучить свой маршрут, но вскоре услышал какие-то возбужденные препирательства и голос стражника:

– Нельзя тревожить царя такими глупостями.

Царь выглянул:

– О чем спор?

Там стоял юноша-пехотинец из педзетеров, простой солдат, не имевший никаких отличий.

– Чего ты хочешь? – спросил Александр.

– Государь, – вмешался стражник, – не теряй времени на этого олуха. Его беда в том, что его одолела дурь и до смерти хочется повидать свою женушку.

– Что ж, мне его желание кажется законным, – с улыбкой заметил Александр. – Ты кто? – спросил он солдата.

– Меня зовут Евдем, государь, я из Драбеска.

– Женат?

– Государь, я женился перед самым походом и пробыл с женой всего две недели, а с тех пор больше ее не видел. Говорят, мы не возвращаемся в Македонию, а вместо этого идем на восток. Это правда?

Александр оценил эффективность системы оповещения в войсках, но это его не удивило.

– Да, правда.

Молодой солдат смиренно опустил голову.

– Мне кажется, ты не горишь желанием следовать за своим царем и товарищами.

– Дело не в том, государь, а просто…

– Ты хочешь поспать со своей женой.

– Сказать по правде, да. И многие другие – тоже. Наши семьи хотели, чтобы мы вступили в брак, поскольку уходим на войну: они хотели оставить в доме наследника, на случай… Кто его знает.

Александр улыбнулся:

– Больше ничего не говори. Меня тоже хотели женить, но одно из немногих преимуществ царя состоит в том, что он женится только по своему желанию. Сколько вас таких?

– Шестьсот девяносто три.

– Великие боги, да вы уже все подсчитали! – воскликнул царь.

– Да, вот… Мы думали, что раз близится зима, а зимой не будет сражений, то можно попросить у тебя…

– Разрешения вернуться к вашим женам.

– Да, государь, – признал солдат, ободренный отзывчивостью Александра.

– И твои товарищи избрали тебя в представители?

– Да.

– Почему?

– Потому что…

– Говори не стесняясь.

– Потому что я первым ступил в брешь, когда рухнула стена, и я спрыгнул с горящей штурмовой башни, только когда она обрушила стену.

– Пердикка говорил мне о таком солдате, но не назвал его имени. Я горжусь знакомством с тобой, Евдем, и рад удовлетворить твое желание и желание твоих товарищей. Вам будет выдано каждому по сто статеров города Кизик, и вы получите двухмесячный отпуск.

У солдата от волнения загорелись глаза.

– Государь… я… – забормотал он.

– Но с условием.

– Что угодно, государь.

– Когда вернетесь, приведите с собой других воинов. По сотне каждый: пехотинцев или конников – не важно.

– Положись на мое слово. Можешь считать, что они уже в твоем строю.

– Тогда ступай.

Солдат, не зная, как выразить благодарность, продолжал стоять столбом.

– Ну? Не ты ли умирал от желания вернуться к жене?

– Да, но я хотел сказать тебе… хотел сказать, что…

Александр улыбнулся и сделал знак подождать. Он подошел к ларцу, достал оттуда золотое ожерелье с маленькой камеей, изображающей богиню Артемиду, и протянул солдату:

– Это богиня, покровительствующая женам и матерям. Передай это от меня своей жене.

Комок в горле не позволил Евдему вымолвить ни слова, и в конце концов он дрожащим голосом сумел лишь выдавить:

– Благодарю, государь.

Глава 32

Молодые солдаты, выразившие желание вернуться к женам, отправились в начале осени в Македонию, чтобы провести там зиму, а чуть погодя отбыл и Парменион с частью войска и фессалийской конницей. Командование ею царь, посоветовавшись со старым полководцем, доверил своему двоюродному брату Аминте, который всегда поддерживал его, проявляя великую доблесть и преданность. С Парменионом также отбыли Черный, Филота и Кратер.

Александр пригласил на ужин Селевка, Птолемея и Евмена, устроив с ними военный совет.

Чтобы не вызывать ревности, он поручил другим товарищам – и даже Гефестиону – кое-какие дела в окрестностях, и у троих избранных могло создаться впечатление, будто они остались в лагере случайно.

В зал не пустили даже слуг, и одна Лептина носила блюда для сотрапезников, усевшихся вокруг стола, как в свое время в Миезе на уроках Аристотеля.

– Наши осведомители говорят, что Великий Царь по морю, подвергаясь большому риску, послал Мемнону огромную сумму, чтобы тот нанял дополнительно стотысячное войско для вторжения в Грецию. Но мне кажется, сумма предназначается в первую очередь для того, чтобы он начал раздавать щедрые подарки множеству влиятельных людей, рассеянных по всем греческим городам. Парменион уже изложил мне свое мнение…

– Вернуться домой? – наугад выпалил Селевк.

– В общем, да, – подтвердил Александр.

Лептина начала накрывать стол к ужину: жареная рыба, овощи, разведенное водой вино. Легкая трапеза, означавшая, что царь хочет, чтобы все оставались трезвыми.

– А что думаешь делать ты? – спросил Птолемей.

– Я уже принял решение, но хочу узнать ваше мнение. Селевк?

– Я за то, чтобы идти дальше. Даже если Мемнон поднимет Грецию на восстание, что из этого? Ему никогда не удастся ступить в Македонию, Антипатр не позволит. А если мы и дальше будем занимать порты на азиатском побережье, Великий Царь не сможет поддерживать с Мемноном связь. И в конце концов ему придется сдаться.

– Птолемей, что скажешь ты?

– Я думаю так же, как Селевк: пойдем дальше. Однако если представится возможность убить Мемнона, будет еще лучше. Мы избавимся от кучи забот и отсечем Великому Царю его правую руку.

Александра как будто бы поразило и удивило такое предложение, но он продолжил совещание:

– Евмен?

– Птолемей прав. Пойдем дальше, но постараемся избавиться от Мемнона, если удастся. Он слишком опасен и слишком умен. Непредсказуем.

Александр помолчал, без особой охоты жуя рыбу, потом отхлебнул вина.

– Значит, идем дальше. Я уже попросил Гефестиона съездить на разведку на побережье Ликии и Памфилии, к ущельям, о которых говорят, что они труднопроходимы. Через несколько дней мы узнаем точно, так ли они тяжелы. Парменион поднимется по долине Герма и выйдет на центральное нагорье, где мы с ним встретимся весной, пройдя путь от побережья к центру Анатолии.

Он встал и подошел к укрепленной на подставке карте:

– Место встречи здесь. В Гордии.

– В Гордии? А ты знаешь, что находится в Гордии?

– Знает, знает, – замахал рукой Евмен. – Там повозка царя Мидаса, который привязал ярмо к дышлу таким узлом, что никто не может развязать его. Один древний оракул Великой Матери богов утверждает, будто тот, кто развяжет этот узел, станет властителем всей Азии.

– И за этим мы идем в Гордий? – подозрительно осведомился Селевк.

– Не будем отвлекаться, – оборвал его Александр. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать оракулы. Нужно принять план действий на ближайшие месяцы. Я рад, что все вы единодушны в решении идти дальше. Мы не будем останавливаться ни осенью, ни зимой. Наши солдаты привыкли к холоду – они горцы. Вспомогательные части фракийцев и агриан – и подавно, а Парменион знает, что не должен делать передышки, пока не доберется до назначенного места встречи.

– А Мемнон? – спросил Евмен, снова напомнив про самый насущный вопрос.

– Никто не уговорит меня на предательское убийство, – хмуро проговорил царь. – Это доблестный воин, достойный принять смерть с мечом в руке, а не на ложе от яда или в темном углу от кинжала.

– Послушай, Александр, – попытался образумить его Птолемей, – сейчас не гомеровское время, и доспехи, что ты держишь рядом с постелью, никогда не принадлежали Ахиллу. Им от силы лет двести или триста, и ты сам это знаешь. Подумай о своих солдатах: Мемнон может убить еще тысячи. Ты этого хочешь, просто чтобы поддержать свою веру в героические идеалы?

Царь покачал головой.

– Не говоря о том, – вмешался Евмен, – что Мемнон мог бы прекрасно организовать то же самое против тебя: нанять какого-нибудь головореза, чтобы тебя зарезал, или подкупить твоего врача, чтобы отравил… Ты никогда об этом не думал? Мемнон располагает большими деньгами.

– Тебе никогда не приходило в голову, – подхватил Селевк, – что он мог бы привлечь на свою сторону твоего двоюродного брата Аминту, которому вдобавок ты доверил командование фессалийской конницей?

Царь снова покачал головой:

– Аминта – честный человек и всегда проявлял преданность мне. У меня нет причин сомневаться в нем.

– И все же я считаю, что риск слишком велик, – не уступал Селевк.

– И я тоже, – присоединился Евмен.

Александром на мгновение овладело сомнение. Он снова увидел перед собой своего противника у стен Галикарнаса, с лицом под вороненым шлемом, на котором выделялась серебряная родосская звезда, и снова услышал его голос: «Я командующий Мемнон».

Он в третий раз покачал головой, еще решительнее:

– Нет, я никогда не отдам подобного приказа. Даже на войне человек остается человеком, и мой отец часто говорил мне, что сын льва – всегда лев. А не ядовитая змея, – добавил он, чуть помедлив.

– Нет смысла настаивать, – сдался Селевк. – Если царь так решил, значит так тому и быть.

Птолемей и Евмен кивнули, но без особого убеждения.

– Я рад, что вы все согласны, – сказал Александр. – Тогда подойдем к этой карте и постараемся организовать наш поход по побережью.

Они долго спорили, пока всех не одолела усталость. Евмен отступил первый, за ним Птолемей и Селевк. Но стоило им выйти из царского шатра, как секретарь сделал знак, и все трое зашли в его шатер. Они уселись и поскорее послали слугу разбудить Каллисфена, в это время уже наверняка спавшего на другом конце лагеря.

– Что вы скажете об этом? – начал Евмен.

– О чем? – спросил Птолемей.

– Разве не ясно? Конечно, об отказе царя убрать Мемнона, – пояснил Селевк.

– Я понимаю Александра, – продолжил секретарь, – и вы тоже хорошо его понимаете. Действительно, нельзя не уважать нашего противника – это человек незаурядный. Именно поэтому он так опасен. Представляете, что будет, если ему удастся поднять против нас греков и Афины, Спарта и Коринф встанут на его сторону? Войска союзников идут на север, чтобы вторгнуться в Македонию, персидский флот сжимает ее в тиски с моря… Так ли твердо мы уверены, что Антипатр справится? А если нет? А если Мемнон разбудит амбиции представителей династической ветви Линкестидов – вроде нашего командира фессалийской конницы, например, – и тем самым развяжет гражданскую войну? Или устроит военный переворот? Какая судьба ждет нашу страну и наше войско? В случае своей победы Мемнон сможет блокировать Проливы и помешать нам вернуться. Нужен ли нам этот риск?

– Но мы не можем пойти против воли Александра, – возразил Селевк.

– А я говорю, можем, потому что он ничего не узнает. Но я не могу взять всю ответственность на себя: или вы согласны действовать, или мы ничего не делаем и встретим все уготованные нам опасности.

– Ну, допустим, что мы согласны, – ответил Птолемей. – Каков твой план?

– И зачем ты послал за Каллисфеном? – спросил Селевк.

Евмен выглянул из шатра посмотреть, не идет ли тот, о ком зашла речь. Но никого не увидел.

– Слушайте, насколько мне известно, Мемнон сейчас должен быть на Хиосе. Он готовится отплыть на север, предположительно на Лесбос. Там он дождется попутного ветра, чтобы переправиться через море в Грецию. Однако на это потребуется время, потому что надо запастись провизией и загрузить в трюм все необходимое для экспедиции. Вот в этот момент мы и должны вмешаться, чтобы разделаться с ним раз и навсегда.

– И каким же образом? – спросил Птолемей. – Подошлем убийцу или отравим?

– Ни то ни другое. Наемный убийца не сможет войти с ним в контакт: его всегда окружают четверо телохранителей, преданных ему до безумия. Они изрубят злоумышленника в мгновение ока, как только он подойдет ближе положенного. Что касается яда, представляю, как он проверяет свою еду и питье: Мемнон много лет живет среди персов и наверняка научился таким вещам.

– Есть яды, которые действуют не сразу, – заметил Птолемей.

– Верно, но яд всегда остается ядом. Симптомы можно заметить. Если в конце концов кто-то каким-то образом поймет, что Мемнону подсунули яд, чтобы его убить, на Александра ляжет несмываемое пятно, а мы не можем этого допустить.

– Так что же тогда? – спросил Селевк.

– Есть третья возможность. – С этими словами секретарь потупился, словно пришел в смущение от подобной мысли.

– А именно?

– Болезнь, неизлечимая болезнь.

– Но это невозможно! – воскликнул Селевк. – Болезни приходят, когда приходят, и уходят, когда уходят.

– Похоже, что это не так, – возразил Евмен. – Некоторые болезни вызываются мельчайшими, невидимыми человеческому глазу существами, переходя от одного тела к другому. Я знаю, что Аристотель, прежде чем уехать в Афины, проводил некоторые чрезвычайно тайные эксперименты, основанные на его изысканиях по самопроизвольному размножению.

– То есть?

– Кажется, он открыл, что в определенных ситуациях размножение этих существ происходит не спонтанно, а путем некоторой… передачи. В общем, Каллисфен в курсе. Он знает об этих опытах и может написать своему дяде. Сначала ничего не случится и не возникнет никаких подозрений по отношению к повару или врачу: Мемнон будет жить и вести себя как обычно. Первые признаки появятся лишь через несколько дней.

Все переглянулись в растерянности и замешательстве.

– Мне кажется, что этот план не так просто привести в исполнение, он потребует соблюдения многих условий, – сказал Птолемей.

– Верно, но, насколько я вижу, это наша единственная возможность. Однако удача на нашей стороне: врач Мемнона вышел из школы Теофраста и…

Селевк удивленно посмотрел на него:

– Я не знал, что тебе поручали шпионские задания.

– Это означает, что я хорошо справляюсь со своим делом, поскольку оно касается тайных сведений. Во всяком случае, царь Филипп в свое время связывал меня со всеми своими осведомителями у греков и варваров.

Тут в шатер заглянул Каллисфен.

– Вы меня звали? – сонным голосом спросил он.

Александру тоже не удалось заснуть: его не оставляла мысль о том, что Мемнон готовит нападение на Грецию. Справится ли с ситуацией Антипатр? Не лучше ли отправить на родину Пармениона?

Пока Лептина занималась мытьем посуды, царь вышел из шатра и направился к берегу моря.

Стояла тихая теплая ночь, и прибой на прибрежных скалах шумел в такт его шагам. Почти полная луна лила свой прозрачный свет на усеивавшие морскую поверхность острова, на белые дома, теснившиеся на свободном от скал пространстве.

Песчаный пляж прерывался скалистой грядой, и Александр взобрался на нее, чтобы полюбоваться живописным видом сверху.

Пока он карабкался, к давно не покидавшему его тяжелому душевному напряжению добавились физические усилия, и вдруг, без всякой видимой причины, Александр ощутил смертельную усталость и потребность в чьей-нибудь помощи. Ему внезапно вспомнился отец. Он едва ли не въяве увидел, как тот стоит на скалистой гряде. Александру страстно захотелось, чтобы это оказалось правдой, захотелось побежать навстречу отцу, как раньше, в Миезе, сесть с ним рядом и попросить совета.

Он весь погрузился в эти мысли. С вершины перед ним открылся вид на побережье по другую сторону скал. То, что предстало его глазам, изумило Александра: там было что-то вроде огромного некрополя. Множество монументальных надгробий были высечены в скалах. Другие, как призраки в белизне лунного света, одиноко и гордо возвышались на побережье, омываемые набегавшими морскими волнами.

И там, спиной к Александру, стоял в молчании человек, опершись на воткнутый в песок посох с подвешенной к нему лампой. Сложением он был похож на царя Филиппа, и его фигуру окутывал белый плащ с золотистой каймой, какой был у отца в день убийства. Александр застыл на месте и смотрел на него, онемев, не веря своим глазам. Он почти ожидал, что вот-вот этот человек обернется и у него окажется лицо и голос Филиппа. Но незнакомец не шевелился, и только белоснежный плащ с легким шелестом колыхался на ветру, как крылья.

Царь легкими шагами приблизился и увидел журчащий среди скал родник, кристально чистый ключ, отражающий свет лампы. От источника по прибрежному песку бежал маленький ручеек, исчезая в соленых морских волнах. Человек, который должен был услышать шаги, не обернулся, словно был занят созерцанием чего-то скрытого в роднике. Александр подошел ближе, но в темноте ножнами меча задел камень. На шум человек резко повернулся, и его глаза сверкнули в свете лампы. Глаза Филиппа!

Александр вздрогнул, по коже пробежали мурашки, и он чуть не крикнул: «Отец!»

Но спустя мгновение он различил черты лица и более темную бороду – это был незнакомец, Александр никогда раньше его не видел.

– Кто ты? – спросил его царь. – Что ты здесь делаешь?

Человек взглянул на него со странным выражением, и Александр снова уловил в нем что-то знакомое – в этом взгляде, в этих горящих глазах все-таки было что-то от отца.

– Я смотрю на родник.

– Зачем?

– Потому что я ясновидец.

– И что ты там видишь? Темно, а твоя лампа светит тускло.

– Впервые на людской памяти поверхность воды опустилась почти на локоть и открыла послание.

– О чем ты говоришь?

Человек поставил лампу на камень, откуда бил родник, и свет выхватил надпись, нанесенную незнакомыми буквами.

– Я говорю вот об этом, – объяснил он.

– И ты можешь это прочесть?

Голос ясновидца звучал странно, как будто его устами говорил кто-то другой:

Идет владыка Азии, у которого в глазах день и ночь.

Он поднял лампу, чтобы осветить лицо Александра:

– Твой правый глаз голубой, как ясное небо, а левый мрачен, как ночь. Ты давно наблюдаешь за мной?

– Недавно. Но ты не ответил на мой вопрос: кто ты?

– Мое имя – Аристандр. А кто ты, со светом и мраком в глазах?

– Ты не узнаешь меня?

– Не совсем.

– Я царь македонян.

Человек еще раз пристально взглянул на него, поднеся лампу к лицу:

– Ты будешь царствовать во всей Азии.

– А ты следуй за мной, если не боишься неизвестного.

Человек опустил голову.

– Я боюсь лишь одного – видения, которое давно преследует меня и значения которого я не могу понять: голый человек горит заживо на своем погребальном костре.

Александр ничего не сказал – он словно прислушивался к равномерному, неутихающему шуму прибоя. Обернувшись к вершине скалистой гряды, он заметил там своих телохранителей, следивших за этой неожиданной встречей. Александр попрощался с ясновидцем:

– Меня ждет очень тяжелый день, я должен возвращаться. Надеюсь завтра встретить тебя в лагере.

– Я тоже надеюсь, – ответил Аристандр и направился в противоположную сторону.

Глава 33

К борту флагманского корабля, покачивавшегося на якоре в порту Хиоса, медленно подошла шлюпка. На корабле при каждом дуновении ночного бриза колыхался царский штандарт с изображением Ахурамазды, а на юте тускло светила лампа.

Вокруг стоял флот Великого Царя: еще триста кораблей с таранами, боевые триеры и пентеры, выстроившиеся вдоль пирсов.

Шлюпка подошла, и моряк постучал веслом по борту:

– Послание командующему Мемнону!

– Подожди, – ответил командир стражи. – Я спущу тебе трап.

Чуть погодя по сброшенному с палубы веревочному трапу человек поднялся на борт и попросил разрешения увидеть верховного командующего.

Командир охраны обыскал его и провел в кормовую надстройку, где Мемнон писал письма и читал донесения от правителей и командиров персидских гарнизонов, еще хранящих верность Великому Царю, а также от разбросанных по всей Греции осведомителей.

– Тебе послание, – объявил пришедший, протягивая папирусный свиток.

Взяв его, Мемнон увидел печать своей жены – первое письмо с тех пор, как они расстались.

– Что еще? – спросил он.

– Ничего, господин. Но если хочешь написать ответ, я подожду.

– Тогда подожди. Иди выпей и поешь, если голоден. Я позову тебя, как только закончу.

Оставшись один, Мемнон дрожащими руками развернул свиток.

Барсина – Мемнону, своему любимому мужу

Здравствуй!

Мой драгоценный, после долгого пути мы целые и невредимые прибыли в Сузы, где царь Дарий принял как меня, так и твоих сыновей с великими почестями. Мне было предоставлено крыло дворца со слугами и служанками, а также чудесный сад, парадиз, с благоухающими розами и цикламенами, с бассейнами и фонтанами, где плавают красные и голубые рыбы, с птицами, привезенными со всех частей света, павлинами и фазанами из Индии и с Кавказа, с прирученными гепардами из далекой Эфиопии.

Наша жизнь тут была бы завидной, если бы ты не был так далеко. Мое ложе одиноко и пусто, оно слишком велико и холодно.

Однажды ночью я взяла книгу с трагедиями Еврипида, что ты мне подарил, и со слезами на глазах прочитала «Алкестиду». Я плакала, муж мой, думая о героической любви, так страстно описанной поэтом. Меня поразила та часть, где Алкестида идет на смерть, а муж обещает ей, что ни одна женщина не займет ее места, что он поручит великому художнику создать ее образ и положит к себе в постель, рядом с собой.

О, если бы я могла поступить так же! Если бы я тоже позвала великого художника, одного из великих мастеров-яунов вроде Лисиппа или Апеллеса, и заказала ему изваять твой образ или написать портрет дивной красоты, чтобы держать у меня в комнате, в самых сокровенных уголках моего ложа!

Только теперь, мой любимый муж, только теперь, когда ты далеко, я поняла все значение вашего искусства, приводящую в трепет силу, с которой вы, яуны, воспроизводите наготу богов и героев.

Я бы хотела созерцать твое обнаженное тело, хотя бы глядя на статую или картину, а потом закрыть глаза и представить, что по воле какого-нибудь бога этот образ может ожить и сойти с картины или с пьедестала и подойти ко мне, как в тот день, когда мы в последний раз наслаждались друг другом, чтобы ласкать меня твоими руками, целовать меня твоими губами.

Но война удерживает тебя вдали, эта война, несущая только горе, слезы и разрушение. Вернись ко мне, Мемнон, пусть другие ведут полки Дария. Ты уже достаточно сделал, никто не может упрекнуть тебя. Все рассказывают о твоих подвигах при обороне Галикарнаса. Вернись ко мне, нежнейший муж мой, мой блестящий герой. Вернись ко мне, потому что все богатства мира не стоят одного мгновения в твоих объятиях.

Мемнон вновь свернул свиток, встал и подошел к планширу. Огни города мерцали в спокойном вечернем воздухе, и с темных улиц и площадей доносились крики детей: они играли в прятки, пользуясь последним осенним теплом. Чуть дальше слышалось пение юноши, певшего своей возлюбленной, которая, возможно, слушала его, краснея в темноте.

Мемнон ощутил, как на него навалилась бесконечная тоска и смертельная усталость, однако сознание, что на его плечах лежит судьба безграничной державы, надежда великого монарха и уважение стольких солдат, не позволяло уступить этому чувству.

Он знал, что последние его несгибаемые воины, окопавшиеся в галикарнасском акрополе, сражались до конца, страдая от голода и жажды, и не мог смириться с мыслью, что ничем не сумел помочь им. О, если бы в самом деле существовал великий Дедал, отец Икара, мастер, способный дать человеку крылья! Тогда он, Мемнон, ночью полетел бы к своей жене, чтобы доставить ей радость, а потом, еще до рассвета, вернулся бы на свой пост.

Но приказы Великого Царя предписывали иное: ему надлежало отплыть на остров Лесбос и подготовить с него высадку на Эвбее. Первое персидское вторжение за сто пятьдесят лет.

Недавно командующий получил письмо от спартанцев, они выражали готовность вступить в союз с царем Дарием и поставить во главе антимакедонского восстания греческого полководца.

Он вернулся за свой столик и принялся писать.

Мемнон – Барсине, нежнейшей супруге

Здравствуй!

Твое письмо вызвало во мне прекраснейшие и мучительные воспоминания о часах, проведенных нами вместе в нашем доме в Зелее перед последней разлукой. Ты не можешь себе представить, как больно мне ощущать твое отсутствие. Образ твоей красоты является мне по ночам во сне. Ни одна женщина не покажется мне желанной, пока я не смогу снова обнять тебя.

Мне предстоит последнее усилие, решительное сражение, а потом я смогу отдохнуть со своими сыновьями и в твоих объятиях, пока боги не отнимут у меня жизнь и дыхание.

Поцелуй за меня детей и береги себя.

Он запечатал письмо, думая, как к этому бесчувственному папирусу прикоснутся пальцы Барсины, легкие, как лепестки цветов, и такие же благоуханные. Вздохнув, Мемнон позвал курьера и протянул ему свиток.

– Когда она его получит? – спросил он.

– Скоро, не пройдет и двадцати дней.

– Хорошо. Счастливого пути, и да хранят тебя боги.

– Да хранят они и тебя, командующий Мемнон.

Он смотрел, как курьер садится в шлюпку, потом повернулся к кормовой надстройке и позвал капитана:

– Отчаливаем, капитан. Дай световой сигнал прочим кораблям.

– Уже? Но разве не стоит дождаться рассвета? Будет лучше видно, и…

– Нет. Я хочу, чтобы наше передвижение оставалось в тайне. То, что мы собираемся сделать, имеет чрезвычайную важность. Просигналь также, что я созываю командиров всех боевых частей здесь, на флагманском корабле.

Капитан, грек из Патары, поклонился и отдал соответствующие распоряжения. Чуть погодя к кораблю Мемнона подошли несколько шлюпок, и люди из них поднялись на палубу. Мемнон сидел на месте наварха. Он закутался в синий плащ поверх доспехов. На табурете рядом лежал коринфский глухой вороненый шлем с серебряной родосской звездой.

– Навархи, судьба дает нам последнюю возможность отстоять нашу солдатскую честь и оправдать милость Великого Царя. У нас за спиной больше нет портов, где мы нашли бы убежище, разве что в далеких бухтах Киликии или Финикии, до которых много дней плавания. Так что у нас нет выбора. Мы должны пойти вперед и обрезать корни, из которых наш противник черпает силы. Я получил тайное послание от спартанцев – депешу, намотанную на скитале. Если мы высадимся на континенте, они готовы присоединиться к нам. Поэтому я решил взять курс на Лесбос, а оттуда на Скирос и Эвбею, где нас встретят афинские патриоты, готовые нас поддержать. Я направил послание Демосфену и не сомневаюсь, что ответ будет положительным. Пока это все. Возвращайтесь на свои корабли и приготовьтесь.

Флагманский корабль медленно вышел из порта с зажженными кормовыми огнями, и остальные суда последовали за ним. Ночь была ясная и звездная; кормчий Мемнона уверенной рукой держал руль. На следующий день погода переменилась, и под сильным южным ветром море разбушевалось. Несколько кораблей доложили о повреждениях, и флотилии почти два дня пришлось идти на веслах.

На пятый день они достигли цели и вошли на западный рейд Лесбоса в ожидании, пока непогода уляжется. Мемнон приказал произвести ремонт поврежденных судов. Он послал своих помощников набрать наемников и взять их на борт, сам же тем временем вышел на остров. Остров был действительно очаровательный, и полководец велел показать ему дома поэтессы Сафо и поэта Алкея, жителей Лесбоса.

Прямо перед домом, по преданию принадлежавшим Сафо, сидели бродячие писцы. По заказу они переписывали стихотворения поэтессы на деревянные таблички или более дорогие папирусные свитки.

– Можешь написать стих по-персидски? – спросил Мемнон одного писца восточной внешности.

– Да, конечно, властительный господин.

– Тогда напиши мне тот, что начинается такими словами:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос и прелестный смех[31].

– Я знаю этот стих, господин, – сказал писец, обмакивая тростинку в чернильницу. – Это песня ревности.

Мемнон с бесстрастным видом кивнул.

Он знал, что Барсина побывала в руках Александра, и от этого ему порой становилось страшно.

Глава 34

Покинув Галикарнас, Александр повел свое войско вдоль побережья на восток, хотя все пытались отговорить его от этого. В Ликии имелись места, зимой совершенно неприступные. Там был лишь один проход между отвесными утесами и морем, усеянным подводными рифами, открытым для бурных западных ветров.

Волны, разбиваясь о рифы, взрывались пеной и яростно били в скалы, чтобы потом отступить назад и, собравшись с силами, снова обрушиться на пустынный, истерзанный бурями мыс.

На Гефестиона зрелище произвело сильное впечатление.

– Это страшно, – доложил он Александру. – Представь себе гору выше горы Афон и шире, чем Пангей, гладкую и черную, как вороненое железо, круто обрывающуюся в море. На вершине ее, вечно затянутой тучами, постоянно гремит гром. Небо пронзают молнии, и вершина порой бросает в море ослепительные искры. Дорога же представляет собой древний проход, пробитый ликийцами в сплошной скале, там всегда скользко от бьющихся волн и вырастающих за зиму водорослей. Если упадешь в море – пропал: морские валы искромсают тебя об острые камни.

– Но ты прошел там?

– Да.

– И как же?

– Помогли агриане. Они вбили в трещины колья и связали их веревками, за которые можно держаться, когда нахлынет волна.

– По-моему, неплохая идея, – сказал царь. – Мы можем сделать то же самое.

– Но нас было пять десятков, – возразил Гефестион, – а ты хочешь провести двадцать пять тысяч человек и пять тысяч коней. Что ты сделаешь с лошадьми?

Александр помолчал, прикидывая, а потом сказал:

– У нас нет выбора. Нужно пройти этот путь и завладеть всеми ликийскими портами, тогда флот Великого Царя будет отрезан от нашего моря. Если придется, я пойду с одной пехотой, но пройду.

– Как хочешь. Мы не боимся ничего, но все-таки хотелось бы, чтобы ты понял, на какой риск решаешься.

Они выступили через день и подошли к Ксанфу, внушительному городу на отвесной скале над рекой, носящей то же имя. Вокруг виднелись десятки высеченных в скале гробниц с монументальными фасадами, напоминающими дворцы и храмы с колоннами. Говорили, что в одной из этих усыпальниц покоится тело ликийского героя Сарпедона, павшего от руки Патрокла во время Троянской войны.

Александр велел показать ему усыпальницу и некоторое время задумчиво стоял у этой почитаемой могилы, изглоданной временем и непогодой; на ней еще можно было различить знаки древнейших надписей, но они были совершенно неразборчивы. Каллисфен услышал, как Александр шепчет стихи Гомера – призывы ликийского героя к своим воинам перед последней битвой, в которой пал мертвым:

Друг благородный! когда бы теперь, отказавшись

от брани,

Были с тобой навсегда нестареющи мы и бессмертны,

Я бы и сам не летел впереди перед воинством биться,

Я и тебя бы не влек на опасности славного боя;

Но и теперь, как всегда, неисчетные случаи смерти

Нас окружают, и смертному их ни минуть, ни избегнуть.

Вместе вперед! иль на славу кому, иль за славою сами![32]

Потом, обернувшись к Каллисфену, царь сказал с глубокой печалью:

– Думаешь, он повторил бы эти слова, если бы дано ему было снова говорить?

– Кто знает? Никто еще не возвращался из царства Аида.

Александр прижался к гробнице руками и лбом, словно прислушивался к какому-то еле слышному голосу, доносящемуся сквозь столетья. А потом повернулся и зашагал на свое место – во главу колонны.

Они спускались по реке, пока не достигли устья, откуда открывался вид на порт Патары, самый значительный в Ликии. В городе были красивые постройки в греческом стиле, и жители одевались по-гречески, но говорили они на древнем эллинском диалекте, так что без помощи толмача их было не понять. Царь расположил войско на постой и объявил отдых на несколько дней, надеясь за это время получить известия от Пармениона, который сейчас должен был находиться на плоскогорье в глубине материка. Однако о нем ничего не было слышно. Зато прибыл корабль из Македонии, последний до наступления зимы.

Капитан избрал трудный, мало исхоженный маршрут, чтобы не столкнуться с флотом Мемнона. Он привез доклад Антипатра о ситуации на родине и о резких конфликтах с царицей-матерью Олимпиадой.

Александра это встревожило и раздосадовало, но он оживился, увидев свиток с печатью царя молоссов и почерком своей сестры Клеопатры. Царь вскрыл его не без некоторого опасения и стал читать:

Клеопатра, царица молоссов – Александру, царю македонян

Здравствуй!

Мой обожаемый брат, прошло уже больше года с тех пор, как я обнимала тебя последний раз, и не проходит и дня, чтобы я не думала о тебе и не скучала по тебе.

Эхо о твоем походе достигло и моего дворца в Бутроте и наполнило меня гордостью, но эта гордость не может возместить мне твоего отсутствия.

Мой муж и твой зять Александр, царь молоссов, собирается в поход в Италию. Он собрал большое, почти двадцатитысячное войско из доблестных воинов, хорошо обученных по македонской методике, как учил наш отец Филипп.

Александр мечтает завоевать великую державу на западе и избавить всех греков от угрозы со стороны варваров, живущих в тех землях, – карфагенян, бруттиев и луканов. Но я останусь в одиночестве.

Наша матушка ведет себя все более странно, она раздражительна и капризна, и я сама всеми силами избегаю встреч с ней. Насколько знаю от других, она день и ночь думает о тебе и приносит жертвы богам, чтобы богиня Тихэ была к тебе благосклонна. Мне остается лишь проклинать войну, которая удаляет от меня тех, кого я люблю больше всех на свете.

Береги себя.

Стало быть, западный поход тоже должен был вот-вот начаться. Другой Александр, почти его зеркальное отражение, связанный с ним крепкими дружественными и кровными узами, собирался в поход в направлении Геркулесовых столбов, чтобы завоевать все земли, простирающиеся до реки Океан. И когда-нибудь они встретятся – возможно, в Греции, или в Египте, или в Италии… И в тот день мир увидит зарождение новой эры.

Александр воспользовался днями отдыха, чтобы послушать, что пишет Евмен в своих «Дневниках»: царский секретарь заносил туда записи обо всех текущих происшествиях, сведения о пройденном расстоянии, о нанесенных и принятых визитах, о высказываниях на заседаниях высшего командования, а также о состоянии финансов.

– Неплохо, – признал царь, прослушав несколько отрывков. – Описания обладают определенным литературным изяществом, но надо бы переработать эти отчеты в правдивую историю о нашем походе.

– Нельзя сказать, что я этим не занимаюсь, – ответил Евмен, – но пока что ограничиваюсь регистрацией фактов, соразмеряясь с имеющимся у меня временем. Для истории есть Каллисфен.

– Верно.

– Да и не он один. Ты знаешь, даже Птолемей пишет отчеты об этой экспедиции. Он не давал тебе читать?

– Пока что нет, но было бы интересно взглянуть.

– И еще продвигается труд Неарха, твоего адмирала.

– Похоже, все пишут про этот поход. Интересно, на кого можно положиться больше всех. И все-таки я по-прежнему завидую Ахиллу, у которого был Гомер, чтобы воспеть его подвиги.

– То было иное время, друг мой. Зато Неарх проводит большую работу по установлению отношений с разными общинами, живущими в этих краях. У него здесь много знакомств, и его очень уважают. Кстати, недавно он изложил мне свою точку зрения на наш поход. Он говорил как моряк.

– И что он сказал?

– Он убежден, что тебе нельзя оставаться без флота и нужно собрать другой. Очень опасно, что на море полностью господствует Мемнон.

– А ты сам что думаешь? Ведь это вопрос денег, если не ошибаюсь.

– Возможно, теперь, с теми деньгами, что добыли в Сардах и Галикарнасе, мы можем позволить себе траты.

– Тогда позаботься об этом. Договорись с Неархом, согласуй вопрос с афинянами. Пусть захваченные нами верфи и порты вновь заработают. Теперь можно и рискнуть.

– Я встречусь с Неархом на его судне, и мы прикинем что и как. Я понятия не имею, сколько стоит один боевой корабль и сколько нам их понадобится, чтобы затруднить жизнь Мемнону. Мне также надо знать, какие у тебя планы на ближайшую зиму.

Александр выглянул в окно и посмотрел на вершины гор, уже покрытые снежными шапками.

– Мы пойдем дальше, пока не найдем дорогу, ведущую вглубь материка. Нужно как можно скорее встретиться с Парменионом и объединить наши силы. Меня это очень заботит, Евмен. Если один из наших двух контингентов будет уничтожен, у второго не останется никакой надежды.

Секретарь кивнул, собрал свои таблички и ушел.

Александр сел за рабочий стол, взял лист папируса, обмакнул тростинку в чернильницу и начал писать:

Александр – Клеопатре, нежнейшей сестре

Здравствуй!

Моя любимейшая, не печалься о том, что твой муж отправляется в поход. Есть люди, рожденные для выдающейся судьбы, и он один из таких. Мы с ним заключили договор, и Александр покидает свои края, свой дом и жену, чтобы исполнить его. Я не верю, что ты предпочла бы быть женой пустого, никчемного человека, не имеющего стремлений. Жизнь с таким мужем была бы тебе ненавистна. Ты, как и я, дитя Олимпиады и Филиппа, и я знаю, что ты можешь это понять. После разлуки радость будет еще больше, и я уверен, что скоро твой муж пришлет за тобой корабль, чтобы ты увидела солнце, заходящее в божественные и таинственные воды крайнего Океана, который не может пересечь ни один корабль.

Аристотель говорит, что греки со своими городами собрались у нашего моря, как лягушки на берегу пруда, и он прав. Но мы рождены, чтобы узнать иные земли и иные моря, чтобы нарушить границы, на которые никто еще не смел посягать. И мы не остановимся, пока не увидим последнего предела, положенного богами человеческому роду.

Этого, однако, мало, чтобы смягчить мои страдания от разлуки с тобой, и сейчас я бы отдал что угодно, чтобы сидеть у твоих ног и, прислонив голову к твоим коленям, слушать твое нежное пение.

Помни наш договор и вспоминай меня каждый раз, видя, как солнце садится за горы, каждый раз, когда ветер доносит до тебя далекие голоса.

Глава 35

Дней через десять пребывания в городе царю объявили, что к нему явился некий Евмолп из города Солы.

– Ты знаешь, кто это? – спросил Александр Евмена.

– Еще бы! Это твой лучший осведомитель к востоку от Таврского хребта.

– Если это мой лучший осведомитель, почему же я его не знаю?

– Потому что он всегда общался с твоим отцом… и со мной.

– Надеюсь, тебя не расстроит, если сейчас я пообщаюсь с ним лично, – с иронией проговорил Александр.

– Конечно-конечно, – поспешил заверить его Евмен. – Я лишь старался оградить тебя от скучных обязанностей. В общем-то, если ты предпочитаешь, чтобы я удалился…

– Не говори глупостей и впусти его.

Евмолп не сильно изменился с того последнего раза, когда секретарь видел его в Пелле, но все так же страдал от холода. Так как морская навигация прекратилась, ему пришлось верхом на муле пересечь покрытые снегом горы. Перитас зарычал, едва увидел его лисью шапку.

– Какой милый песик, – с тревожным видом сказал Евмолп. – Он не кусается?

– Нет, если ты снимешь с головы эту лису, – ответил Евмен.

Осведомитель положил шапку на табурет, и Перитас немедленно растерзал ее, а потом в течение всей беседы давился мехом.

– Какие новости ты мне принес? – спросил Александр.

Сперва Евмолп произнес серию подобающих любезностей и комплиментов блистательному молодому царю и лишь потом перешел к главному:

– Государь, твои подвиги посеяли панику при дворе в Сузах. Маги говорят, что ты воплощение Аримана.

– Это их бог зла, – объяснил Евмен с некоторым беспокойством. – Немного похож на нашего Аида, владыку подземного царства.

– Видишь ли, этого их бога всегда изображают в виде льва, а ты носишь шлем в виде львиной головы, и это сходство производит большое впечатление.

– А что еще?

– Великий Царь очень доверяет Мемнону, – кажется, он послал ему две тысячи талантов.

– Огромная сумма.

– Еще бы!

– И ты знаешь, на что она должна быть потрачена?

– На вербовку новых войск, на подкуп и финансирование возможных союзников. Но я слышал и о других деньгах, еще двух тысячах талантов, которые, кажется, направляются по суше вглубь Анатолии.

– А на что предназначаются они?

Евмолп покачал головой:

– Понятия не имею. Нет ли в той области какого-нибудь твоего полководца? Возможно, он располагает более точными сведениями…

В голове Александра промелькнула неприятная мысль: а что, если Великий Царь хочет подкупить Пармениона? Но он тут же отогнал это подозрение, показавшееся недостойным.

– Значит, Мемнон пользуется безусловной поддержкой Великого Царя?

– Абсолютной. Тем не менее немало вельмож при дворе питают страшную зависть к этому чужаку, этому греку, которому монарх доверил верховное командование своими войсками и которого наделил властью даже над правителями-персами. Мемнон – самый могущественный человек в государстве после царя Дария. Однако если ты спросишь меня, не предвидится ли, случайно, какого-нибудь заговора против него или нельзя ли таковой устроить…

– Я не спрашиваю у тебя ничего подобного, – оборвал его Александр.

– Прости. Я не хотел тебя оскорбить. Ах да, есть и другие известия.

– Говори.

– Ко двору прибыла жена Мемнона Барсина, женщина поразительной красоты.

Александр едва заметно вздрогнул, что не укрылось от опытного глаза Евмолпа.

– Ты с ней знаком?

Царь не ответил. Секретарь сделал Евмолпу знак не настаивать, и тот продолжил с того места, где прервался.

– Я говорил, что это женщина поразительной красоты: ноги газели, грудь богини, глаза, как ночь. Не смею вообразить, какая пиерская роза цветет меж ее бедер…

Евмен снова сделал знак пропустить остальное.

– И она привезла с собой сыновей, двух красивых мальчиков: один, с греческим именем, похож на мать, а другой, с персидским, – на отца. Разве не удивительно? Кое-кто при дворе подумывает, не решил ли Великий Царь оставить их у себя в заложниках, не вполне доверяя Мемнону.

– А по-твоему, это так? – спросил Александр.

– Мне говорить то, что я думаю на самом деле?

– Глупый вопрос, – заметил Евмен.

– Совершенно верно. Так вот, я так не думаю. По-моему, царь Дарий безрассудно доверяет Мемнону именно потому, что тот глава наемников. Мемнон не подписывал контракта, но он никогда не брал назад своего слова. Это железный человек.

– Я знаю, – сказал Александр.

– И есть еще одна вещь, которую ты должен учитывать.

– То есть?

– Мемнон господствует на море.

– В настоящий момент.

– Именно. Сейчас, как ты прекрасно знаешь, Афины получают зерно из Понта через Проливы. Если Мемнон заблокирует движение купеческих кораблей, городу грозит голод и военачальник сможет склонить Афины принять его сторону. А если он заполучит афинский флот, то это будет самая мощная морская армада за все времена.

Александр опустил голову:

– Знаю.

– И это тебя не пугает?

– Меня никогда не пугает то, что еще не случилось.

Евмолп какой-то момент не произносил ни слова, потом продолжил:

– Несомненно, ты сын своего отца. И все-таки сейчас мне кажется, что Великий Царь решил ничего не предпринимать сам и предоставить максимальную свободу действий Мемнону. Это поединок между вами двоими. Но если Мемнону суждено погибнуть, то на поле боя выйдет сам Великий Царь, а с ним и вся Азия.

Он произнес эти слова торжественным тоном, чем немало удивил своих собеседников.

– Благодарю тебя, – сказал Александр. – Мой секретарь позаботится, чтобы твои услуги были оплачены.

Евмолп скривил губы в полуулыбке:

– Кстати, государь, я как раз хотел попросить тебя о скромной прибавке к той оплате, что назначил мне твой отец, да живет в веках его слава. Мой труд в данных обстоятельствах становится все опаснее и рискованнее, и мысль о кончине на колу мучает меня, являясь во снах, которые раньше были довольно спокойными.

Александр кивнул и обменялся с Евменом многозначительным взглядом.

– Я об этом позабочусь, – сказал царский секретарь, провожая Евмолпа до двери.

Осведомитель бросил безутешный взгляд на то, что осталось от его роскошной меховой шапки, отвесил царю прощальный поклон и вышел.

Александр смотрел, как Евмолп удаляется по коридору, и слышал его причитания:

– А уж если суждено мне сесть на кол, я бы предпочел член прекрасного юноши, а не острую жердь, что готовят мне эти варвары.

На что Евмен ответил ему:

– Тебе стоит лишь позаботиться о выборе: у нас их здесь двадцать тысяч…

Царь покачал головой и закрыл дверь.

На следующий день, видя, что от Пармениона так и нет никаких известий, он решил совершить переход через опасный проход на берегу, который Гефестион описывал с такой жуткой выразительностью.

Царь послал вперед агриан, чтобы те вбили клинья и натянули веревки, за которые солдаты могли бы держаться, но сложные приспособления оказались излишними. Погода вдруг переменилась, порывистый западный ветер с дождем утих, и море стало спокойным и гладким, как масло.

Гефестион, сопровождавший агриан и фракийцев, вернулся назад и доложил, что солнце подсушило камни и проход уже не так опасен.

– Похоже, боги благоволят тебе.

– Похоже, – согласился Александр. – Сочтем это добрым предзнаменованием.

Птолемей, ехавший чуть позади во главе царской охраны, обернулся к Пердикке:

– Уже можно представить, что напишет Каллисфен.

– Никогда не смотрел на события с точки зрения летописца.

– Он напишет, что море отступило перед Александром, признав его царственность и почти божественную мощь.

– А что напишешь ты?

Птолемей покачал головой:

– Оставим это, а лучше пойдем-ка вперед: путь еще долгий.

Одолев проход, Александр повел войско вглубь материка, взбираясь по крутым тропам все выше, пока они не оказались на заснеженной вершине. Попадавшиеся по пути деревни он, как правило, не трогал, если жители не нападали сами или не отказывались предоставить войску то, в чем оно нуждалось. Потом по противоположному склону горной гряды колонна спустилась в долину реки Эвримидонт, откуда можно было подняться на внутреннее плоскогорье.

Долина была довольно узкой, с обрывистыми скалистыми склонами. Красные скалы контрастировали с яркой синевой речной воды. Оба берега и небольшие пологие участки близ отмелей покрывала желтая стерня.

Войско продвигалось вперед весь день, пока на заходе солнца не оказалось перед узким ущельем. Его охраняли две крепости-близнеца, возвышавшиеся на выступах скал. За ущельем, на холме, виднелся укрепленный город.

– Телмесс, – сказал Птолемей, поравнявшись на своем коне с Александром и указывая на цитадель, красневшую в последних лучах заходящего солнца.

С другой стороны к царю подъехал Пердикка.

– Непросто будет овладеть этим орлиным гнездом, – озабоченно заметил он. – Из долины до вершины стен не меньше четырехсот футов. И даже если мы поставим все наши осадные машины одну на другую, они не достигнут такой высоты.

Подоспел Селевк с двумя командирами гетайров:

– Я бы предложил разбить лагерь. Если пойдем дальше, можем попасть под обстрел, а нам нечем будет ответить.

– Ладно, Селевк, – согласился царь. – Завтра при солнечном свете посмотрим, что можно предпринять. Я уверен, что где-то должен быть проход. Нужно лишь найти его.

В это время у него за спиной раздался голос:

– Это мой город. Город магов и предсказателей. Позвольте мне пойти туда.

Царь обернулся. Голос принадлежал Аристандру – человеку, которого он встретил у родника близ моря за чтением древней неразборчивой надписи.

– Здравствуй, ясновидец, – поздоровался Александр. – Подойди ко мне и скажи, что ты задумал.

– Это мой город, – повторил Аристандр. – Магический город в магическом месте. Это город, где даже дети толкуют небесные знамения и гадают по внутренностям жертвенных животных. Пошли туда меня, прежде чем двинется войско.

– Хорошо, можешь идти. Никто ничего не будет предпринимать до твоего возвращения.

Аристандр, склонив голову, зашагал по крутому подъему меж двух одинаковых крепостей. Вскоре стемнело. Его плащ долго еще белел у отвесных Телмесских скал, как одинокий призрак.

Глава 36

Аристандр стоял перед ним, как видение, и единственная горевшая в шатре лампа придавала его лицу загадочный вид. Александр вскочил с постели, словно его укусил скорпион:

– Когда ты пришел? И кто тебя впустил?

– Я говорил тебе: я знаком со многими чарами и могу перемещаться в ночи, как захочу.

Александр взглянул на своего пса: тот спокойно спал, словно в шатре не было никого, кроме хозяина.

– Как ты это сделал? – снова спросил царь.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что я тебе сейчас скажу: мои соотечественники оставили на обрывах над проходом лишь дозорных, а сами отступили в Телмесс. Захвати дозоры врасплох и проведи войско. Вскоре на левом склоне горы ты увидишь дорогу, которая выведет тебя к городским воротам. И завтра горожан разбудят твои трубы.

Александр вышел и увидел погрузившийся в молчание лагерь; все спокойно спали, а часовые грелись у костров. Ясновидец обернулся к Александру и указал на небо:

– Смотри, над стеной широко кружит орел. Это означает, что после ночного нападения город будет в твоей власти. Орлы не летают по ночам, и, несомненно, это знамение богов.

Александр дал приказ разбудить всех, не трубя в трубы, потом вызвал к себе Лисимаха и командира агриан:

– Есть работа для вас. Я знаю, что на этих отвесных скалах находятся лишь дозорные. Вам надлежит внезапно напасть на них и тихо, без шума, убрать, после чего войско пройдет через ущелье. Если у вас все получится как надо, дайте нам знать, бросая вниз камни.

Агрианам разъяснили на их языке, что следует сделать, и Александр пообещал в случае удачи наградить их. Скалолазы восприняли это с энтузиазмом, повесили на плечи мотки пеньковых веревок, сумки с кольями и засунули за пояс кинжалы. Когда на короткое мгновение из-за туч выглянула луна, Александр увидел, как агриане со своей невероятной горской ловкостью уже взбираются по скалам. Самые дерзкие, цепляясь голыми руками, карабкались насколько могли высоко, потом привязывали веревки к выступающим камням или вбитым в щели клиньям и сбрасывали их вниз, чтобы помочь подняться остальным.

Тут луна скрылась за тучами, и агриане исчезли из виду. Александр направился в ущелье, за ним последовал Птолемей с телохранителями. Притаившись там, они стали дожидаться.

Прошло не так много времени, и послышался шум от падения тела, а потом еще и еще – это агриане сбрасывали трупы дозорных.

– Они свое дело сделали, – заключил Птолемей. – Войску можно двигаться.

Но Александр подал ему знак подождать. Вскоре послышались другие точно такие же шлепки тел о землю, а потом сухой стук падающих камней, отскакивающих от скалистых склонов.

– Что я тебе говорил? – сказал Птолемей. – Они свое дело сделали. Это народ умелый, и в подобных ситуациях они не знают себе равных.

Александр велел ему передать по отрядам приказ тихо двигаться через ущелье. Тем временем агриане спустились с утесов, по пути сматывая веревки.

Проводники и передовые дозоры вскоре обнаружили слева от ущелья ведущий на плоскогорье путь. Еще до наступления рассвета войско в полном составе выстроилось под стенами города, однако почва там оказалась такой неровной, что невозможно было разбить лагерь.

Как только на небольшом свободном от камней клочке земли поставили шатер, царь велел созвать товарищей на совет. Но пока глашатай обходил войско, разыскивая их, Гефестион объявил о другом визите: какой-то египтянин просил позволения как можно скорее поговорить с царем.

– Египтянин? – спросил удивленный Александр. – Но кто это? Ты его видел когда-нибудь?

Гефестион покачал головой:

– Сказать по правде, нет, но он утверждает, что знает нас. В свое время он работал на царя Филиппа, твоего отца, и видел, как мы играли во дворике дворца в Пелле. С виду похоже, что он пришел издалека.

– И чего он хочет?

– Говорит, что разговор может состояться только с глазу на глаз.

В это время пришел глашатай:

– Государь, военачальники пришли и ждут у шатра.

– Пусть войдут, – велел Александр и обратился к Гефестиону: – Распорядись, пусть его накормят, напоят и дадут где-нибудь отдохнуть, пока шатры не готовы, а потом возвращайся сюда – я хочу, чтобы ты присутствовал на совете.

Гефестион удалился, и вскоре вошли царские друзья: Евмен, Селевк, Птолемей, Пердикка, Лисимах и Леоннат. Филота находился вместе со своим отцом в глубине Фригии, там же были Кратер и Черный. Каждый из пришедших поцеловал царя в щеку, и все уселись.

– Город вы видели, – начал Александр, – и видели местность – скалистую, неровную. Если мы захотим построить осадные машины из лесных деревьев, их не удастся выдвинуть на позиции, а если захотим сделать подкоп, придется зубилом и кувалдой пробиваться сквозь сплошную скалу. Это невозможно! Единственное решение – осадить Телмесс, но неизвестно, как долго может продлиться эта осада: могут потребоваться дни и месяцы…

– Под Галикарнасом у нас не возникало подобных проблем, – заметил Пердикка. – Мы тратили столько времени, сколько было нужно.

– Навалим у стены целую гору дров, разожжем огонь и выкурим их оттуда, – предложил Леоннат.

Александр покачал головой:

– Ты видел, на каком расстоянии лес? И сколько человек мы потеряем, отправив их с дровами к стене без защитного навеса и заградительной стрельбы? Я не пошлю моих людей на смерть, разве что и сам подвергнусь такому же риску. Кроме того, время поджимает. Нам совершенно необходимо соединиться с основными силами Пармениона.

– У меня идея! – вмешался Евмен. – Эти варвары ничем не отличаются от греков: постоянно режут друг друга. У жителей Телмесса наверняка есть враги, остается лишь договориться с ними. А потом можем идти дальше на север.

– Неплохая идея, – сказал Селевк.

– Совсем не плохая, – согласился Птолемей. – Если только мы их разыщем, этих врагов.

– Хочешь сам заняться этим? – спросил Александр секретаря.

Евмен пожал плечами:

– Придется, если не найду никого другого.

– Значит, договорились. Однако, пока мы здесь, установим блокаду города, не будем никого ни впускать, ни выпускать. А теперь идите и займитесь своими войсками.

Один за другим товарищи разошлись, а вскоре появился Гефестион:

– Вижу, вы уже закончили. И к чему же вы пришли?

– К тому, что у нас нет времени брать этот город. Подождем, пока найдется кто-то другой, кто сделает это за нас. Где гость?

– Он тут, снаружи, ждет.

– Тогда впусти его.

Гефестион вышел и вскоре ввел довольно пожилого человека лет шестидесяти, с бородой и седыми волосами. Он был одет как обычный житель плоскогорья.

– Входи, – приветствовал его Александр. – Я знаю, что ты хотел поговорить со мной. Кто ты?

– Меня зовут Сисин, и я пришел от Пармениона.

Александр посмотрел в его черные бегающие глаза.

– Я никогда тебя не видел, – проговорил он. – Если тебя послал Парменион, у тебя должно быть письмо с его печатью.

– У меня нет никакого письма: это было бы слишком опасно, попади я в руки врагов. У меня приказ передать тебе на словах то, что мне было сказано.

– Ну, говори.

– С Парменионом находится один твой родственник, командующий конницей.

– Это мой двоюродный брат Аминта. Он отличный боец, потому я и поручил ему возглавить фессалийскую конницу.

– И ты доверяешь ему?

– Когда убили моего отца, он без колебаний встал на мою сторону и с тех пор хранит мне верность.

– Ты уверен в этом? – настаивал пришелец.

Александр начал терять терпение:

– Если у тебя есть что сообщить мне, говори, вместо того чтобы задавать вопросы.

– Парменион перехватил персидского гонца с письмом Великого Царя твоему двоюродному брату.

– Можно увидеть это письмо? – спросил Александр, протягивая руку.

Сисин с легкой улыбкой покачал головой:

– Оно представляет собой особо деликатный документ, и мы никак не могли рисковать его потерей в случае, если меня схватят. Я уполномочен Парменионом пересказать его содержание.

Александр сделал знак продолжать.

– В письме Великий Царь предлагает твоему двоюродному брату Аминте македонский трон и две тысячи талантов золота, если он тебя убьет.

Царь ничего не сказал. Он вспомнил слова Евмолпа из Сол об огромной сумме, посланной из Суз в Анатолию, но задумался также о подвигах своего двоюродного брата и о его верности. Александр ощутил, будто попал в сети, против которых отвага, сила и мужество бессильны; в такой ситуации его мать была в тысячу раз ловчее его. А сейчас от него требовалось немедленное решение.

– Если это неправда, я велю разорвать тебя на куски и брошу твои кости собакам, – пригрозил царь.

Дремавший в углу Перитас поднял голову и облизнулся, показав розовый язык; пса как будто заинтересовал неожиданный поворот беседы. Но Сисин не проявил ни малейшей тревоги:

– Если бы я лгал, тебе не составило бы труда выяснить это при встрече с Парменионом.

– Но какие у вас есть доказательства того, что мой двоюродный брат намеревается принять предложение Великого Царя?

– Теоретически – никаких. Но подумай, государь: разве царь Дарий сделал бы подобное предложение, рискнул бы такой суммой, если бы не видел вероятности успеха? А ты знаешь хоть одного человека, способного противостоять соблазну власти и богатства? Я бы на твоем месте не стал рисковать. С такими деньгами твой двоюродный брат мог бы оплатить тысячу убийц. Он будет в состоянии нанять целое войско.

– И что ты посоветуешь мне?

– Да упасут меня боги от советов. Я верный слуга, проделавший путь через заснеженные горы, страдая от голода и холода, неоднократно рискуя жизнью на территории, все еще находящейся в руках солдат и шпионов Великого Царя.

Александр ничего не ответил, но понял, что теперь хочешь не хочешь, а придется принять какое-то решение. Сисин воспринял это молчание наиболее логичным образом:

– Парменион приказал мне вернуться как можно скорее с твоими распоряжениями. И они тоже не должны быть письменными: мне надлежит передать их устно. Военачальник оказал мне честь своим полным доверием.

Александр отвернулся, боясь, что египтянин прочтет его мысли по выражению лица. Потом, все обдумав и взвесив, сказал так:

– Передай Пармениону следующее:

Я получил твое послание и благодарю тебя за раскрытие заговора, который мог бы нанести огромный ущерб нашему предприятию или даже привести к моей смерти.

Однако, насколько мне донесли, у нас нет никаких доказательств того, что мой двоюродный брат намеревался принять деньги и это предложение.

Поэтому прошу тебя взять его под арест до моего прибытия, пока я сам лично не допрошу его. Но хочу, чтобы с ним обращались в соответствии с его рангом и званием. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии. Береги себя.

Повтори, – велел Александр.

Глядя прямо ему в глаза, Сисин повторил послание слово в слово, без остановки и без запинки.

– Прекрасно, – сказал царь, скрыв удивление. – А теперь иди подкрепись. Я дам тебе переночевать и отдохнуть, а когда почувствуешь себя готовым, отправляйся.

– Я попрошу лишь суму с едой и бурдюк с водой и отправлюсь немедленно.

– Погоди.

Сисин, уже поклонившийся на прощанье, выпрямился:

– Приказывай.

– Сколько дней тебе понадобилось, чтобы добраться сюда от позиций Пармениона?

– Одиннадцать, верхом на муле.

– Передай Пармениону, что не позднее чем через пять дней я выступаю отсюда и к тому времени, когда ты прибудешь от меня, я подойду к Гордию.

– Хочешь, чтобы я повторил и это послание?

Александр покачал головой:

– Не стоит. Благодарю тебя за сведения, что ты принес. Я прикажу Евмену выдать тебе награду.

Сисин вытянул перед собой руки ладонями вперед:

– Моя награда – вклад в охрану твоей персоны, государь. Другой мне не нужно.

Он бросил на царя последний взгляд, который мог означать что угодно, потом почтительно поклонился и вышел. Александр упал на табурет и закрыл лицо руками.

Долго он сидел неподвижно, перенесясь мыслями в те дни, когда мальчиком в Пелле играл со своими товарищами и родственниками в мяч и в прятки, и сейчас ему хотелось кричать и плакать.

Неслышными шагами сзади подошла Лептина, положила руки ему на плечи и чуть слышно спросила:

– Плохие новости, мой господин?

– Да, – не оборачиваясь, ответил Александр.

Лептина прижалась щекой к его спине.

– Мне удалось найти дров и нагреть воды. Не хочешь принять ванну?

Кивнув, царь пошел вслед за девушкой в огороженный угол шатра, где дымилась ванна с водой, и дал себя раздеть. Горела лампа, давно уже наступил вечер.

Глава 37

С помощью Аристандра Евмену вскоре удалось заключить договор с живущим поблизости народом – селгами, лютыми врагами телмессцев, хотя они говорили на том же языке и почитали те же божества. Он оставил им денег, от имени Александра присвоил их вождю звучный титул «наследственного верховного самодержца Писидии», и они ту же заняли позиции вокруг города, приготовившись к осаде.

– Я говорил тебе, что Телмесс будет в твоей власти, – напомнил царю Аристандр, по-своему объясняя ситуацию.

Царь обеспечил покорность нескольких близлежащих городов на побережье, в том числе Сиды и Аспендоса. Эти города, построенные отчасти греками, отличались прекрасными площадями, колоннадами и храмами со статуями богов. Александр обложил их тем же налогом, который они до того платили персам, оставил там небольшое число гетайров со штурмовыми частями из корпуса щитоносцев, а под стенами Телмесса – своих союзников-варваров, и выступил на север.

Таврские горы были покрыты снегом, но погода стояла довольно хорошая, и над головой ярко синело безоблачное небо. То и дело встречались буки и дубы, еще не утратившие красной или охряной листвы. Они выделялись среди белизны, как золото в серебряной вазе. Вперед высылались фракийцы и агриане во главе с Лисимахом, они занимали горные перевалы, чтобы избежать внезапного нападения, так что войско продвигалось без лишних опасностей.

Евмен в деревнях покупал провизию, чтобы не раздражать местное население и гарантировать как можно более спокойный проход войска к перевалам большой горной гряды. Александр молча, в одиночестве ехал впереди всех на Буцефале, и было нетрудно понять, что его занимают нелегкие мысли. На нем была македонская широкополая шляпа и тяжелая военная хламида из грубой шерсти. Путаясь под ногами жеребца, трусил Перитас. Животные давно привыкли друг к другу, и когда пес не спал в ногах Александрова ложа, то сворачивался клубком на соломе рядом с конем.

После нескольких дней перехода по горам вдали показалось материковое плоскогорье – обширная, выжженная солнцем равнина, овеваемая холодным ветром. Вдалеке темным ясным зеркалом в окружении широкой белой полосы сверкала вода.

– Опять снег, – проворчал Евмен, страдавший от холода и решительно сменивший короткий военный хитон на пару более удобных фригийских штанов.

– Нет, это соль, – поправил его ехавший рядом Аристандр. – Это озеро Аскания, оно солонее, чем море. Летом его поверхность сильно понижается, и полоса соли становится огромной. Местные жители продают эту соль по всей долине.

Когда войско проходило по белоснежной полосе, солнце за спиной начало опускаться за горы, и лучистый свет, отражаясь от миллионов кристалликов, создавал фантастическое зрелище, оставляя впечатление волшебства. Солдаты молча смотрели на это чудо, не в силах оторвать глаз от блестящего разноцветья, от лучей, рассеянных бесконечными гранями на радужные веера в торжестве сверкающего огня.

– Олимпийские боги… – прошептал Селевк. – Какое великолепие! Теперь действительно чувствуется, что мы далеко от дома.

– Да, – согласился Птолемей. – Никогда в жизни не видел такого.

– И не только этим здесь можно восхититься, – продолжил Аристандр. – Дальше есть гора Аргей, изрыгающая из вершины пламя и покрывающая пеплом целые области. Говорят, что под ее громадой прикован гигант Тифон.

Птолемей сделал знак Селевку следовать за ним и пришпорил коня, словно собирался проинспектировать колонну, но, проскакав с полстадия, вновь перешел на шаг и спросил:

– Что с Александром?

– Не знаю. Он такой с тех пор, как у нас побывал тот египтянин, – ответил Селевк.

– Не нравятся мне эти египтяне, – глубокомысленно проговорил Птолемей. – Кто знает, что он вбил ему в голову. Мало нам было этого ясновидца Аристандра.

– Ох, верно. Что он мог ему сообщить? Наверняка какую-то неприятность. А потом эта спешка с продвижением вперед… Уж не случилось ли чего с Парменионом?

Птолемей бросил взгляд вперед на ехавшего невдалеке Александра:

– Он бы сказал. И потом, с Парменионом Черный, Филота, Кратер да еще его двоюродный брат Аминта, командующий фессалийской конницей. Неужели никто бы не спасся?

– Кто знает? Вдруг им устроили засаду… А возможно, он думает о Мемноне. Этот человек способен на все: пока мы тут разговариваем, он, может быть, уже высадился в Македонии или в Пирее.

– И что делать? Попросить Александра, чтобы сегодня пригласил нас на ужин?

– Смотря в каком он будет настроении. Лучше бы посоветоваться с Гефестионом.

– Да, лучше посоветоваться. Так и сделаем.

Тем временем солнце село за горизонт, и двое друзей невольно задумались о девушках, которых оставили в слезах дома в Пиерии или Эордее и которые, быть может, в этот час тоже с тоской вспоминают о них.

– Тебе не приходило в голову жениться? – вдруг спросил Птолемей.

– Нет. А тебе?

– Тоже нет. Но мне бы подошла Клеопатра.

– И мне.

– И Пердикке, если уж на то пошло.

– Еще бы. И Пердикке тоже.

В голове колонны раздался громкий крик. Это прискакали с рекогносцировки разведчики, последняя группа перед наступлением темноты.

– Келены! Келены!

– Где? – спросил Гефестион, выехав вперед.

– В пяти стадиях, – ответил один из разведчиков, указывая на отдаленный холм, где мерцали мириады огней. Это было чудесное зрелище: как будто в гигантском муравейнике переливались тысячи светлячков.

Александр словно очнулся и поднял руку, останавливая колонну.

– Становимся лагерем здесь, – велел он. – К городу подойдем завтра. Это столица Фригии и резиденция персидского сатрапа провинции. Если Парменион еще не взял этот город, возьмем мы. В крепости должно быть немало денег.

– Кажется, его настроение переменилось, – заметил Птолемей.

– Да, – согласился Селевк. – Ему, наверное, вспомнились слова Аристотеля: «Проблема либо имеет решение, и тогда нет смысла беспокоиться, либо она не имеет решения, и тогда тоже нет смысла беспокоиться». Хорошо бы он пригласил нас на ужин.

Глава 38

Аристотель прибыл в Метон на одном из последних кораблей, еще остававшихся в Пирее; на море уже вовсю властвовала зима. Капитан решил воспользоваться довольно крепким и постоянным ветром с юга, чтобы доставить партию оливкового масла, вина и пчелиного воска, которым иначе пришлось бы пролежать на складе до наступления весны, когда цены упадут.

Высадившись, Аристотель сел в запряженную парой мулов повозку и отправился в Миезу. У него были ключи от всего комплекса зданий и разрешение пользоваться ими в любое время. Философ знал, что встретит здесь интересного собеседника, который сообщит ему известия об Александре, – Лисиппа.

И он в самом деле увидел ваятеля за работой в литейной мастерской, где тот изготавливал из белой глины макет грандиозной скульптурной группы, изображавшей турму Александра при Гранике. Затем эта группа будет отлита в окончательных пропорциях для монумента. Уже почти настал вечер, и как в мастерской, так и в трапезной и в комнатах для гостей горели лампы.

– С приездом, Аристотель! – приветствовал его Лисипп. – К сожалению, не могу подать тебе руку: она грязная. Если минутку подождешь, я буду весь к твоим услугам.

Аристотель подошел к макету – скульптурной группе из двадцати шести фигур на платформе. Это было поразительно: он увидел плеск волн и ощутил яростный ритм галопа несущихся в атаку конников. И на все это взирал Александр – в панцире, с развевающимися волосами, восседая на взъяренном Буцефале.

Лисипп вымыл руки в тазике с водой.

– Как тебе кажется?

– Великолепно. Что поражает в твоих творениях, так это биение энергии в каждой фигуре, словно тела охвачены какой-то всепоглощающей страстью.

– Посетители увидят их внезапно, взойдя на небольшое возвышение, – стал вдохновенно объяснять Лисипп, подняв свои огромные руки, чтобы получше изобразить сцену. – У них создастся впечатление, что конники скачут на них, что их сейчас опрокинут. Александр просил меня изобразить павших бессмертными, и я приложил все силы, чтобы удовлетворить это его пожелание и хотя бы частично возместить родителям юношей понесенную утрату.

– И в то же время его самого ты делаешь живой легендой, – проговорил Аристотель.

– Он все равно стал бы ею, тебе не кажется? – Лисипп снял свой кожаный фартук и повесил на гвоздь. – Ужин почти готов. Поешь с нами?

– Охотно, – ответил Аристотель. – Кто еще здесь с тобой?

– Харет, мой помощник, – сказал скульптор, указывая на сухощавого юношу с редковатыми волосами, который со стамеской возился в углу над деревянной моделью. Почтительно склонив голову, он поздоровался с философом. – И, кроме того, здесь посол от города Тарент, Эвемер Каллиполийский, интересный человек. К тому же, возможно, он сообщит нам что-нибудь об Александре Эпирском.

Они вышли из мастерской и направились через внутренний портик в трапезную. Здесь Аристотель с грустью вспомнил о своем последнем ужине с Филиппом.

– Ты надолго? – спросил Лисипп.

– Нет. В своем последнем письме я дал Каллисфену инструкции, чтобы он ответил мне сюда, в Миезу, и мне не терпится прочитать, что он напишет. Потом я отправлюсь в Эги.

– В старый дворец?

– Я принесу дары на царскую могилу. Мне нужно встретиться там кое с кем.

Лисипп на мгновение заколебался:

– Ходят слухи, что ты расследуешь убийство Филиппа, но, возможно, это всего лишь слухи…

– Нет, не слухи, – с невозмутимым видом подтвердил Аристотель.

– Александр знает об этом?

– По-видимому, да, хотя сначала он доверил это задание моему племяннику Каллисфену.

– А царица-мать?

– Я ничего не предпринимал, чтобы сообщить ей, но у Олимпиады повсюду уши. Вполне вероятно, она тоже знает.

– Ты не боишься?

– Полагаю, регент Антипатр позаботится о том, чтобы со мной ничего не случилось. Видишь этого возницу? – Аристотель указал на человека, привезшего его в Миезу, а теперь устраивавшего мулов в стойло. – У него в переметной суме македонский меч. А кроме того, имеется дворцовая охрана.

Лисипп взглянул на возницу – гора мускулов с кошачьими движениями; видно за версту, что это боец из царской охраны.

– Боги! Да он бы мог позировать для статуи Геракла!

Они уселись за стол.

– Никаких лож, – прокомментировал художник. – Как в старые времена: едим сидя.

– Так лучше, – заметил философ. – Я уже отвык есть лежа. Ну, что ты сообщишь мне об Александре?

– Я думал, Каллисфен держит тебя в курсе.

– Разумеется. Но мне не терпится узнать твои личные впечатления. Каким ты его нашел?

– Он весь погружен в свою мечту. Ничто не остановит его, пока он не достигнет цели.

– И какова же, по-твоему, эта цель?

Лисипп помолчал, уставившись на слугу, который руками размешивал что-то в печи, потом, не поворачивая головы, проговорил:

– Изменить мир.

Аристотель вздохнул:

– Думаю, ты угадал. Вопрос в том, изменит ли он его к лучшему или же к худшему.

В этот момент вошел иноземный гость, Эвемер Каллиполийский, и представился сотрапезникам. Тем временем подали ужин: куриный суп с овощами, хлеб, сыр и крутые яйца с постным маслом и солью. И вино с Фасоса.

– Какие вести от царя Александра Эпирского? – спросил Лисипп.

– Великие вести, – ответил гость. – Во главе нашего войска он одерживает победу за победой. Он разбил мессапиев и япигов, и в его руках вся Апулия – большая территория, почти равная его царству.

– И где он теперь? – спросил Аристотель.

– Сейчас он должен быть на своих зимних квартирах. Весной он собирается вновь начать боевые действия против самнитов, варварского народа, живущего на севере, в горах. Он заключил союз с варварами, называющими себя римлянами, которые нападут на самнитов с севера, пока он движется с юга.

– А как смотрят на него в Таренте?

– Я не политик, но, насколько понимаю, хорошо… По крайней мере, пока.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мои сограждане – странный народ: больше всего их занимают торговля и радости жизни. Поэтому они не очень любят воевать, и когда приходит беда, то зовут кого-нибудь на помощь. Так вышло и с Александром Эпирским. Но могу поклясться, кое-кто считает, что он уже помогает им слишком долго и слишком хорошо.

Аристотель саркастически улыбнулся:

– Они верят, что он покинул свою страну и молодую жену и ринулся навстречу опасностям и лишениям, ночным бдениям, долгим переходам и кровавым битвам только ради того, чтобы тарентцы посвятили себя торговле и радостям жизни?

Эвемер Каллиполийский пожал плечами:

– Многие считают, что все у них в долгу, но потом всегда наступает момент, когда им приходится столкнуться с реальностью. Однако позвольте мне объяснить причину моего визита. Моим намерением было лишь встретиться с Лисиппом, и я благодарю богиню Фортуну за то, что она дала мне также возможность познакомиться с самим великим Аристотелем, светлейшим умом в греческом мире.

Аристотель никак не отреагировал на высокопарный комплимент.

Эвемер вернулся к прежней теме:

– Некоторыми богатыми горожанами овладела мысль собрать деньги на грандиозный проект, который прославит наш город во всем мире.

Лисипп, уже закончивший есть, прополоскал рот кубком красного вина и, откинувшись на спинку сиденья, сказал:

– Продолжай.

– Они бы хотели создать гигантскую статую Зевса, но не для храма, не для святилища, а такую, чтобы стояла полностью освещенная под открытым небом, посреди агоры.

Лисипп улыбнулся, представив себе мысли своего помощника, и спросил:

– Насколько гигантскую?

Эвемер как будто заколебался, а потом одним духом выпалил:

– Скажем, локтей в сорок.

Харет подскочил, а Лисипп вцепился в подлокотники и выпрямился:

– Сорок локтей? Небесные боги! Ты отдаешь себе отчет в своих словах? Ты говоришь о статуе высотой с афинский Парфенон!

– Именно. Мы, греки в колониях, мыслим масштабно.

Скульптор повернулся к своему молодому помощнику:

– Что скажешь, Харет? Сорок локтей – прекрасный размер, правда? Но к сожалению, сейчас в мире нет человека, который был бы в состоянии возвести подобного гиганта.

– Вознаграждение будет щедрым, – настаивал Эвемер.

– Дело не в вознаграждении, – возразил Лисипп. – С современной техникой невозможно удержать бронзу в расплавленном состоянии так долго, чтобы она могла заполнить всю форму, а температуру внешнего блока не увеличить из-за риска, что форма треснет. Я не говорю, что это совершенно невозможно: ты можешь обратиться к другим художникам. Например, к Харету, почему бы и нет? – предложил он, поворошив жидковатые волосы своего застенчивого ученика. – Он говорит, что когда-нибудь сотворит самую большую в мире статую.

Эвемер покачал головой:

– Если уж не берется великий Лисипп, кто другой осмелится?

Лисипп с улыбкой положил руку на плечо помощнику:

– Может быть, Харет. Кто знает…

Аристотеля поразила загоревшаяся в глазах юноши фантазия.

– Ты откуда, парень?

– Из Линда, что на острове Родос.

– Ты с Родоса… – повторил философ, словно это название вызвало в памяти нечто знакомое. – В твоих краях статуи называют колоссами, не так ли?

Слуга начал убирать со стола блюда и принес еще вина. Отпив глоток, Лисипп заговорил снова:

– Твоя идея очаровала меня, Эвемер, хотя я и считаю ее нереальной. Как бы то ни было, сейчас я занят и буду занят еще несколько лет, так что у меня наверняка не найдется времени хорошенько обдумать эту работу. Но передай своим землякам, что отныне в уме Лисиппа существует образ Зевса и рано или поздно он может воплотиться во что-то – через год, через десять лет, через двадцать…

Эвемер встал:

– Что ж, прощай. Если передумаешь, знай, что мы всегда готовы принять тебя.

– Прощай, Эвемер. Я должен вернуться в свою мастерскую, где турма конников застыла в ожидании, когда их оживят в расплавленной бронзе. Это турма Александра.

Глава 39

Аристотель вошел в свое старое жилище, зажег лампы и, открыв ларец, вытащил оттуда почту от Каллисфена – папирусный свиток, запечатанный и перевязанный кожаным ремешком. Письмо было написано тайным шифром, ключ к которому имели лишь он сам, его племянник да еще Теофраст. Наложив на послание особый шаблон, отделявший последовательность значимых слов от балласта, философ начал читать.

Закончив, он поднес лист к лампе и смотрел, как он коробится, пока не остался один уголок, который лизали голубые языки пламени, а потом и все письмо вместе с содержащейся в нем тайной рассыпалось пеплом. После этого Аристотель спустился в конюшню и разбудил возницу, который доставил его сюда. Философ вручил ему запечатанный пакет с письмом и после всяческих предостережений по поводу обращения с письмом велел:

– Возьми самого лучшего коня и немедленно отправляйся в Метон. Капитан, что привез меня из Пирея, должен быть еще там. Скажи ему, чтобы вручил этот пакет лицу, указанному на адресе.

– Сомневаюсь, что ему захочется отправляться в плавание: зима на носу.

Аристотель вынул из плаща кошель с деньгами:

– Вот это может его убедить. А теперь иди, скорее!

Человек взял на конюшне коня, вынул из сумы меч и положил на его место письмо философа, засунул меч за пояс – и поскакал.

Несмотря на глубокую ночь, Лисипп был занят своей работой и, услышав шум, подошел к окну, но увидел лишь, как Аристотель торопливо идет вдоль портика во внутреннем дворе. На следующее утро, бреясь перед зеркалом, он снова увидел, как философ, полностью одетый, с походной переметной сумой на плече, запрягает мулов. Скульптор вытер лицо, чтобы выйти и попрощаться, но в этот самый момент в дверь постучал слуга и вручил ему записку следующего содержания:

Аристотель – Лисиппу

Здравствуй!

Я должен немедленно отбыть по неотложному делу. Надеюсь на скорую встречу. Желаю тебе всяческих успехов в работе. Будь здоров.

Аристотель сел в маленькую повозку и поехал по дороге, ведущей на север. Наверху серело затянутое облаками небо, и было холодно, вот-вот мог пойти снег. Закрыв окно, скульптор закончил бритье и спустился к завтраку.

Философ ехал весь день, остановившись лишь перекусить на постоялом дворе в Китионе, на полдороге. Когда он прибыл в Эги, уже темнело, и он сразу направился к гробнице Филиппа, где по бокам от алтаря горели два треножника. Аристотель высыпал на треножники несколько щепоток драгоценного восточного благовония и в задумчивости постоял перед каменным порталом, украшенным на архитраве прекраснейшей сценой охоты. В этот момент перед его взором снова явился царь, слезающий с коня во дворике в Миезе; вот он, проклиная свою хромую ногу, кричит: «Где Александр?»

И философ вполголоса повторил:

– Где Александр? – после чего отвернулся от молчаливой величественной гробницы и ушел.

Он остановился в своем маленьком домишке на окраине города и весь следующий день провел, читая и подправляя некоторые свои записи. Погода делалась все хуже, над вершиной Бермия, уже припорошенной снегом, сгущались темные тучи. Аристотель подождал наступления темноты, потом надел плащ, накинул на голову капюшон и вышел на почти безлюдную улицу.

Он миновал театр, видевший, как царь на вершине славы падает в пыль и кровь, и зашагал по дороге, ведущей в поля. Он искал одну одинокую могилу.

Время от времени Аристотель поднимал глаза к свинцовому небу и плотнее укутывался в плащ, спасаясь от холодного ветра, который с наступлением темноты подул с гор.

Наконец легкий шум шагов на дороге заставил его свернуть налево. Он увидел, как мимо торопливо проскользнула маленькая женская фигурка. Она остановилась чуть впереди перед курганом.

Вот она опустилась на колени и что-то поставила на могилу, потом приложила ладони и голову к грубому камню и накрыла его своим плащом, словно желая согреть. Темноту начали прочерчивать белые кристаллы снега.

Аристотель попытался еще плотнее закутаться в свой плащ, но в этот момент порыв леденящего ветра вызвал у него приступ кашля. Женщина вскочила и обернулась к дубовой рощице.

– Кто там? – спросила она прерывающимся голосом.

– Некто ищущий истину.

– Тогда дай рассмотреть тебя, – ответила женщина.

Аристотель вышел из своего укрытия и подошел к ней:

– Я Аристотель из Стагира.

– Великий ученый, – кивнула женщина. – Что заставило тебя прийти в это печальное место?

– Я сказал тебе: поиски истины.

– Какой истины?

– Истины о смерти царя Филиппа.

Женщина, а точнее, молодая девушка с большими темными глазами опустила голову и ссутулилась, словно отягощенная непомерным грузом.

– Не думаю, что могу тебе помочь.

– Зачем ты пришла в темноте почтить эту могилу? Здесь погребен Павсаний, убийца царя.

– Затем, что он был мой жених и я любила его. Он уже дал мне свадебные дары, и мы должны были пожениться.

– Я слышал разговоры об этом. Потому и пришел сюда. Это правда, что он был любовником Филиппа?

Девушка покачала головой:

– Я… не знаю.

– Говорят, что, когда Филипп женился на молодой Эвридике, Павсаний устроил ему сцену ревности и это привело в ярость отца молодой жены, знатного Аттала. – Аристотель не спускал глаз с лица девушки, и ему показалось, что, пока он рассказывал эту позорную историю, на бледных щеках блеснули слезы. – По слухам, Аттал пригласил его в свой охотничий домик, а потом на всю ночь отдал на поругание своим егерям.

Девушка безутешно плакала, но это не разжалобило философа, который продолжал:

– Тогда Павсаний попросил Филиппа отомстить за его унижение, а когда царь не согласился, убил его. Так все и было на самом деле?

Девушка вытерла слезы краем плаща.

– Это правда? – спросил Аристотель.

– Да, – подтвердила она сквозь рыдания.

– Чистая правда?

Девушка не ответила.

– Про эпизод в охотничьем домике Аттала я знаю, что это правда: у меня есть свои осведомители. Но что послужило тому причиной? Или это просто темные дела любви мужчины к мужчине?

Девушка попыталась уйти, не желая продолжать разговор. Платок у нее на голове уже побелел от снега, и земля вокруг тоже покрылась тонкой белоснежной пеленой. Аристотель взял девушку под руку.

– Ну? – настаивал он, уставившись ей в лицо своими маленькими серыми глазками хищника.

Девушка покачала головой.

– Пошли со мной, – сказал ей философ неожиданно ласковым тоном. – У меня поблизости дом, и огонь, наверное, еще не погас.

Девушка послушно пошла за ним, и Аристотель отвел ее в свое жилище и усадил у очага.

– Мне нечего предложить тебе, кроме горячего настоя из трав. Я здесь проездом.

Он взял с огня кувшин и вылил его содержимое в две глиняные чашки.

– Ну, что тебе известно из того, чего не знаю я?

– Павсаний никогда не был любовником царя и никогда не имел любовных дел с мужчинами. Он был простой парень, низкого рода, и ему нравились женщины. Что касается царя Филиппа, про его романы с мужчинами ходило много сплетен, но никто никогда ничего не видел.

– Ты, кажется, хорошо осведомлена. С чего бы это?

– Я пеку хлеб во дворце.

– Твои слова не исключают возможности, что эпизод такого рода, пусть единственный, все же имел место.

– Я не верю в это.

– Почему?

– Потому что Павсаний рассказывал мне, как застал Аттала во время очень секретного и опасного разговора.

– Возможно, он это подслушал?

– Не исключено.

– И он рассказал тебе, о чем они говорили?

– Нет, однако то, что с ним сделали, по-моему, должно было напугать его, сокрушить, но не убить: убийство царского телохранителя вызвало бы много подозрений.

– Тогда предположим следующее: Павсаний застал Аттала во время опасного разговора и пригрозил все рассказать. Аттал пригласил его в уединенное место, чтобы поговорить, а потом, чтобы преподать урок, отдал его на поругание своим егерям. Но зачем Павсанию после этого убивать Филиппа? Это же не имеет никакого смысла.

– А когда говорят, будто Павсаний убил царя, потому что тот отказался отомстить за его истязания, – это имеет смысл? Павсаний был силен и хорошо владел оружием, он мог бы отомстить за себя сам.

– Верно, – признал Аристотель. – Тогда как же ты объяснишь это? Если он был простой, честный парень, как сама описываешь, зачем ему понадобилось убивать своего царя?

– Я не понимаю. Если ему и захотелось сделать это, не думаешь ли ты, что телохранитель мог бы выбрать более подходящие обстоятельства? Он мог бы убить его сонного, в постели.

– Я всегда об этом думал. Но тут, мне кажется, ни ты, ни я не можем найти ответ. Ты не знаешь кого-то еще, кто мог бы что-то знать? Говорят, у него были сообщники или, во всяком случае, прикрытие: какие-то люди ждали его с конем у той дубовой рощицы, где мы недавно встретились.

– Говорят также, что одного из них опознали, – сказала девушка, вдруг взглянув в глаза своему собеседнику.

– И где же находится этот уцелевший?

– В одной харчевне в Берое, на берегах Галиакмона; его зовут Никандр, но это наверняка вымышленное имя.

– А какое настоящее? – спросил Аристотель.

– Не знаю. Если бы знала, то, возможно, была бы ближе к разгадке.

Аристотель опять взял с огня кувшин, но девушка жестом остановила его и встала:

– Мне пора идти, а то кое-кто меня хватится.

– Как я могу отблагодарить тебя за то, что… – начал было Аристотель, но девушка перебила его:

– Найди истинного виновника и дай мне знать.

Она отворила дверь и торопливо зашагала по пустынной улице. Аристотель окликнул ее:

– Погоди, ты даже не сказала мне своего имени!

Но девушка уже исчезла за кружением белых хлопьев в молчаливых улочках погруженного в сон города.

Глава 40

Регент Антипатр, закутанный в плащ из грубой шерсти, во фракийских войлочных штанах, принял философа в старом тронном зале. Посреди зала горел большой огонь, но основная часть тепла вместе с дымом уходила в отверстие в потолке.

– Как здоровье? – спросил его Аристотель.

– Хорошо, пока я вдали от Пеллы. Один вид царицы вызывает у меня головную боль. А как твое здоровье, учитель?

– Тоже хорошо, но годы начинают сказываться. И потом, я никогда не выносил холода.

– Какими судьбами здесь?

– Я хотел возложить дары на могилу царя, прежде чем вернуться в Афины.

– Это делает тебе честь, но и чревато большими опасностями. Если ты избавляешься от охраны, которую я приставляю к тебе, как мне тебя защитить? Будь осторожен, Аристотель, царица – сущая тигрица.

– Я всегда поддерживал с Олимпиадой добрые отношения.

– Но этого недостаточно, – заметил Антипатр; он встал и, подойдя к огню, подставил ладони теплу. – Клянусь, этого недостаточно. – Он взял стоявший у края очага серебряный кувшин и пару кубков из хорошей аттической керамики. – Немного теплого вина?

Аристотель кивнул.

– Что нового об Александре?

– В последнем донесении от Пармениона сообщается, что он совершает переход через Ликию.

– Стало быть, все идет хорошо.

– К сожалению, не все.

– А что не так?

– Александр ожидает пополнения. Посланные им в отпуск юноши вместе с вновь завербовавшимися уже находятся у Проливов, но им не удается переправиться из-за флота Мемнона. Если я рассчитал правильно, сейчас царь должен находиться в Большой Фригии, близ Сагаласа или Келен, и он наверняка встревожится, увидев, что никто не пришел.

– И ничего нельзя поделать?

– У Мемнона подавляющее превосходство на море: если я пошлю свой флот, он пустит его на дно, прежде чем корабли удалятся от берега. Ситуация тяжелая, Аристотель. У меня одна надежда, что Мемнон попытается высадиться на македонскую территорию: в этом случае можно надеяться поймать его. Но он хитер и вряд ли пойдет на такое рискованное предприятие.

– Что же тогда хочешь предпринять ты?

– Пока ничего. Подожду, что решит он: не может же он вечно болтаться на якоре. А ты, учитель? Неужели цель твоей поездки – только возложить дары на алтарь царя Филиппа? Если ты не говоришь мне о своих планах, мне будет трудно защитить тебя.

– Я должен повидаться с одним человеком.

– Что-то связанное со смертью царя?

– Да.

Антипатр кивнул, словно ожидал этого ответа:

– И надолго ты здесь задержишься?

– Завтра отбываю. Возвращусь в Афины, если найду корабль из Метона. А не найду – отправлюсь по суше.

– А как дела в Афинах?

– Хорошо, пока Александр побеждает.

– Вот именно, – вздохнул Антипатр.

– Вот именно, – повторил Аристотель.

Александр расквартировал войско в Келенах, неподалеку от истоков Меандра, в резиденции сатрапа Большой Фригии. Он не встретил никаких трудностей, поскольку все персидские солдаты заперлись в крепости, выстроенной на самой высокой точке прекрасного города – на шпоре утеса, отвесно обрывавшегося к маленькому озерку с прозрачной водой. Персов, видимо, было немного, иначе они попытались бы защитить город на стенах, несмотря на то что в некоторых местах городские укрепления обветшали и начали разрушаться.

Лисимах с целью рекогносцировки объехал крепость и вернулся в мрачном настроении.

– Она неприступна, – сообщил он. – Единственный доступ – дверь над обрывом, в восточной части, но по ведущей ко входу лестнице не может подняться сразу больше одного человека, а сверху нависают два бастиона. Нужно устроить блокаду в надежде, что они не запаслись достаточным количеством провианта для долгого сопротивления. Что касается воды, ее у них в избытке; наверняка имеется колодец, соединяющийся с озером.

– А если спросить об их намерениях у них самих? – предложил Леоннат.

– Сейчас не время для шуток, – ответил Лисимах. – Мы не знаем, где Парменион и в каком состоянии его войска. Теряя здесь время на блокаду, мы рискуем никогда с ним не встретиться.

Александр бросил взгляд на бастионы крепости. У персидских солдат был не очень-то воинственный вид, и казалось, их одолевает скорее любопытство, чем тревога. Они толпились на стене и смотрели вниз, прислонясь к парапету.

– Возможно, мысль Леонната не такая уж дикая, – заметил царь. – Приготовь посольство с толмачом. Они не знают наших намерений, но им наверняка известно, что до сих пор нас ничто не могло остановить, а значит, им не так уж хочется с нами ссориться.

– Это верно, – подтвердил Леоннат, гордый тем, что царь принял его предложение. – Если бы они хотели остановить нас, то могли бы сто раз напасть, пока мы добирались сюда из Телмесса.

– Что толку строить догадки? – прервал его Александр. – Дождемся возвращения Евмена и узнаем, что нас ждет.

– А пока что мне хочется взглянуть на город, – сказал Каллисфен. – Говорят, где-то на здешнем озере есть грот, где Аполлон заживо содрал кожу с сатира Марсия.

Лисимах выбрал десяток щитоносцев для сопровождения Каллисфена: летописцу похода было необходимо лично увидеть места событий, чтобы описать их.

Между тем Евмен собрал делегацию. Взяв с собой глашатая и толмача, они отправились к двери и попросили встречи с командиром гарнизона.

Ответ не заставил себя ждать: дверь со скрипом отворилась и вышел командир вместе с несколькими вооруженными стражниками. Евмен тут же отметил про себя, что он не перс, а фригиец, почти наверняка местный, – видимо, персидский сатрап давно уехал.

Секретарь поприветствовал командира и велел толмачу перевести:

– Царь Александр говорит тебе: если ты сдашься, ни тебе, ни твоим людям не причинят никакого вреда, а также не будет нанесено никакого ущерба городу. Если же ты попробуешь сопротивляться, мы окружим крепость и никого не выпустим живым. Что передать моему царю?

Командир гарнизона, судя по всему, уже принял решение, поскольку ответил без промедления:

– Можешь сказать ему, что мы пока не собираемся сдаваться. Подождем два дня и, если не получим подкрепления от нашего правителя, тогда сдадимся.

Пораженный такой удивительной откровенностью, Евмен сердечно попрощался и вернулся назад.

– Это бессмыслица! – воскликнул Лисимах. – Расскажи мне такое кто-то другой, я бы не поверил.

– Почему же? – возразил Евмен. – Мне его решение кажется вполне разумным. У этого фригийца свои соображения: если персидский правитель разобьет нас, он не оставит без внимания тот факт, что командир местного гарнизона сдался без боя, и, вероятно, посадит его на кол. Если же правитель за два дня не проявится, это будет означать, что он уже не вернется, и тогда имеет смысл сдаться, чтобы избежать беды от наших рук.

– Тем лучше, – сказал Александр. – Старшие командиры могут поселиться в городе, подобрав себе необходимое жилье, а младший командный состав останется с войсками в лагере. Расположите батальон педзетеров вокруг крепости и поставьте у основания скалы дозоры: никто не должен ни войти, ни выйти. И мне нужен эскадрон легкой конницы, фракийский или фессалийский, чтобы патрулировал все улицы при входе в город, – я не хочу сюрпризов. Посмотрим, всерьез ли они говорили про два дня, или это такая шутка. Всех вас жду к ужину. Я поселился во дворце здешнего правителя, жилище очень красивое и богатое. Надеюсь, мы неплохо проведем вечер.

В условленный час явился и Каллисфен. Слуга принес ему все необходимое для омовения, а потом устроил на одно из лож, полукругом расставленных перед Александром. Кроме того, царь в этот вечер пригласил актера Фессала, своего любимого исполнителя, а также ясновидца Аристандра и своего личного врача Филиппа.

– Ну, что ты увидел? – спросил царь Каллисфена, пока повара расставляли блюда.

– Все, как я и предполагал, – ответил Каллисфен. – Именно в этом гроте у истоков реки Марсия показывают шкуру, якобы принадлежавшую сатиру и содранную с него Аполлоном. Вы знаете эту историю: сатир Марсий играл на своей тростниковой флейте, а бог – на кифаре. Сатир вызвал бога на музыкальный поединок. Аполлон принял вызов, но при условии: если Марсий проиграет, с него с живого сдерут кожу. Так и случилось, отчасти потому, что судьями были девять муз, которые никогда бы не посмели обидеть своего бога.

Птолемей улыбнулся:

– Непросто поверить, что в гроте действительно шкура того сатира.

– Однако похоже, – ответил Каллисфен. – Верхняя часть во всем соответствует человечьей коже, хотя и мумифицированной, а нижняя – шкуре козла.

– Это не так уж трудно устроить, – заметил врач Филипп. – Хороший хирург может выкроить и сшить что угодно. Бывают таксидермисты, которым удается создавать и более фантастические существа. Аристотель мне рассказывал, что в одном святилище на горе Пелион в Фессалии он видел забальзамированного кентавра, но, по его заверениям, это был торс человека, искусно соединенный с телом жеребенка.

Царь снова обратился к Аристандру:

– А ты что скажешь на этот счет? Каллисфен действительно видел кожу сатира или это искусный трюк жрецов, желающих привлечь паломников и собирать богатые пожертвования в своем святилище?

Многие рассмеялись, но ясновидец обвел всех пламенным взглядом, и смех очень быстро утих.

– Легко потешаться над такими нехитрыми проделками, – проговорил Аристандр, – но интересно, будете ли вы так же смеяться над более серьезными знамениями, таящимися под покровом этих внешних явлений. Есть ли среди вас, доблестные воины, хоть один, кто когда-нибудь исследовал область, лежащую за пределами наших чувств? Хочет ли кто-нибудь совершить вместе со мной путешествие в ночную тень? Вы умеете встречать смерть на поле битвы, но способны ли вы встретиться с неизведанным? Смогли бы вы сразиться с неуязвимыми, неуловимыми, бесплотными чудовищами, которых наша глубинная природа таит даже от нашего собственного сознания? Вам никогда не хотелось убить своего отца? Вам никогда не хотелось возлечь со своей матерью или сестрой? Что видите вы внутри себя, когда становитесь жертвой пьянства или когда насилуете невинную девушку, наслаждаясь ее страданием? Это проявляется природа сатира или кентавра, это говорят наши предки с раздвоенными копытами и звериными хвостами, они живут в нас, и неожиданно для себя мы уподобляемся им! Смейтесь же над этим, если можете!

– Никто не хотел насмехаться над религией и богами, Аристандр, – попытался успокоить его царь. – Мы смеялись лишь над подлостью некоторых мошенников, которые пользуются доверчивостью народа. Выпей, и будем веселиться. Нам предстоит встретить еще много лишений, прежде чем мы узнаем свою судьбу.

Все вновь принялись за еду и питье, и вскоре беседа оживилась, но с того дня никто не забывал взгляд Аристандра и его слова.

Царь вспомнил, как впервые встретился с ним и как ясновидец рассказал ему о преследовавшем его по ночам кошмаре: голый человек, заживо горящий на погребальном костре. И среди шума голосов и пира Александр на мгновение постарался поймать взгляд Аристандра, чтобы прочесть в нем истинный мотив, толкавший его в сердце Азии, но увидел лишь мутный блеск и отсутствующее выражение. Ясновидец был где-то далеко.

Глава 41

Командир келенского гарнизона подождал два условленных дня, а потом сдался, и изрядная часть богатств правителя переместилась в сундуки македонского войска. Александр сохранил фригийцу его должность, оставил в городе несколько своих командиров со скромным контингентом солдат, чтобы защищать крепость, а сам направился на север.

Когда через пять дней марша по припорошенному легким снежком плоскогорью он подошел к Гордию, там его уже ждал Парменион. На холмах вокруг древнего фригийского города старый военачальник расставил дозоры, и, когда на фоне сверкающего снега показалось красное знамя с золотой звездой Аргеадов, он был уже предупрежден.

Парменион встретил Александра с почетным эскортом под командованием своего сына Филоты. Подойдя ближе, он построил стражу, а сам вышел вперед, ведя коня в поводу. Монарх тоже спешился и пошел ему навстречу, а войско разразилось приветственными криками.

Парменион обнял и облобызал царя в обе щеки:

– Государь, ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Я очень тревожился, не понимая поведения персов.

– И я очень рад тебя видеть. Как твой сын Филота? Как твои воины?

– С ними все хорошо, государь. Они приготовили пир в честь твоего прибытия. Будем пить и веселиться.

Парменион и Александр шли пешком, разговаривая между собой, а Буцефал то и дело подталкивал своего хозяина мордой, желая привлечь его внимание. Все войско шагало следом, причем конница построилась на просторе равнины широким фронтом всего в три шеренги. Это было впечатляющее зрелище: два человека спокойно шагали по безграничному плоскогорью, а вслед за ними под топот десятков тысяч копыт двигался строй огромного войска.

– Пополнение пришло? – спросил царь.

– К сожалению, нет.

– Тебе хотя бы известно о его приближении?

– Нет еще.

Александр продолжал идти молча, поскольку вопрос, который он хотел задать, был очень нелегким. Парменион тоже молчал, не желая его смущать.

– Где он? – вдруг спросил Александр, словно интересуясь чем-то несущественным.

– Сисин вернулся с устным посланием, и я лишь исполнил твои указания. Аминта под домашним арестом, и командовать фессалийской конницей я временно поставил Филоту.

– Как он это воспринял?

– Плохо, как и следовало ожидать.

– Не могу поверить. Он всегда хранил мне верность – я не раз видел, как он рисковал жизнью ради меня.

Парменион покачал головой.

– Власть растлевает многих, – заметил он вслух, но про себя подумал: «всех». – Тем не менее у нас нет никаких доказательств того, что Аминта принял предложение персов.

– А где персидский посланник с письмом?

– Я держу его под стражей. Могу показать письмо, что было при нем.

– Оно написано по-гречески или по-персидски?

– По-гречески, но я не вижу в этом ничего странного. При дворе у Великого Царя служит много греков, среди которых немало афинян. Им наверняка не составило труда написать подобное письмо.

– А обещанные деньги?

– Никаких следов. По крайней мере, пока.

Уже показался военный лагерь Пармениона. В основном он состоял из шатров, но имелись и небольшие деревянные постройки, и это говорило о том, что войско расположилось здесь довольно давно.

В это время послышались сигналы трубы, и вскоре весь контингент в боевом порядке вышел в поле, чтобы воздать почести вернувшемуся царю.

Александр и Парменион снова сели на коней и проехали перед строем. Воины с грохотом били мечами в щиты и ритмично выкрикивали: «Александрос! Александрос! Александрос!»

Растроганный Александр приветствовал их поднятой рукой, в его взгляде виделось волнение.

– Под нашей властью почти половина Анатолии, – сказал Парменион. – Никто из греков не завоевывал такой обширной территории, даже Агамемнон. Но меня тревожит бездействие персов. При Гранике правители Фригии и Вифинии ждали нас, чтобы дать бой. Это была их инициатива, тогда они не имели времени посоветоваться с Великим Царем. Но теперь Дарий наверняка принял решение, и я не могу понять этого спокойствия: никаких нападений, никаких засад… и в то же время никаких предложений начать переговоры.

– Тем лучше, – ответил Александр. – У меня нет ни малейшего желания начинать переговоры.

Парменион промолчал: он уже достаточно хорошо знал нрав царя. Был лишь один противник, вызывавший у него уважение, – Мемнон. Но как раз Мемнон уже давно не давал о себе знать. Только задержка с ожидавшимся пополнением позволяла думать, что грозный враг не выбыл из игры.

Беседа продолжилась в жилище старого военачальника, и к ней присоединились другие – Черный, Филота и Кратер, но было заметно, что всем хочется развлечься и повеселиться, и вскоре обсуждение стратегических и военных вопросов перешло на более приятные темы, вроде вина и женщин. А женщин уже хватало: одних привели распорядители, другие присоединились к войскам сами, соблазненные подарками и обещаниями, а третьих попросту купили у многочисленных торговцев, следовавших за войском, как блохи за собаками.

Александр остался на ужин, но, как только началось пиршество и между столами начали танцевать несколько обнаженных юношей и девушек, он встал с ложа и удалился. На небе светила луна, вечер был прохладный и тихий. Какой-то командир из войска Пармениона инспектировал стражу. Александр подошел к нему и спросил:

– Где содержится заключенный царевич Аминта?

Командир окаменел, узнав царя, бродившего в одиночестве по лагерю в этот ночной час. Он лично проводил Александра к одному из деревянных строений. Стража открыла запоры и впустила царя внутрь.

В голой комнате горела лампа, освещая стены из нетесаных бревен. Аминта не спал; он читал какой-то папирусный свиток, держа его развернутым на таком же грубом столе при помощи двух камней, которые он, должно быть, подобрал с земли. Он поднял голову, как только заметил, что кто-то стоит в дверном проеме, и потер веки, чтобы лучше видеть. Поняв, кто перед ним, Аминта встал и попятился к стене. На лице его можно было прочесть выражение горечи и тревоги.

– Это ты велел меня арестовать?

Александр кивнул:

– Да.

– Зачем?

– Разве Парменион не сказал тебе?

– Нет. Меня просто арестовали перед моими людьми средь бела дня и заперли в этой конуре.

– Он неправильно понял мои распоряжения и определенно проявил излишнюю осторожность.

– А каковы были твои распоряжения?

– Держать тебя под арестом, пока не прибуду я, но не компрометировать перед твоими войсками.

– А причина? – настаивал Аминта. Вид его был ужасен: он явно давно не расчесывал волосы, не брился и не менял одежды.

– Был перехвачен гонец от Великого Царя. Он вез письмо, в котором тебе предлагалось две тысячи талантов золота и македонский трон, если ты убьешь меня.

– Я никогда его не видел. Если бы я хотел убить тебя, то нашел бы сотню удобных случаев с того дня, когда зарезали твоего отца.

– Я не мог рисковать.

Аминта покачал головой:

– Кто тебе посоветовал действовать таким образом?

– Никто. Это было мое решение.

Опустив голову, Аминта прислонился к деревянной стене. Свет от лампы падал лишь на нижнюю часть его лица, глаза мерцали в тени. В этот момент ему вспомнился день, когда злодейски убили царя Филиппа и он решил поддержать Александра, чтобы не развязывать войну за наследование престола. Тогда он остался среди тех, кто присоединился к Александру во дворце, а потом всегда сражался с ним бок о бок.

– Ты арестовал меня, даже не видев никаких доказательств моей вины… – дрожащим голосом пробормотал Аминта. – А ведь в бою я не раз рисковал жизнью ради тебя.

– У царей нет выбора, – ответил Александр. – Особенно в подобные моменты. – И он снова увидел, как отец, смертельно побледнев, падает на колени в лужу крови. – Возможно, ты прав, это не имело смысла, но я не мог сделать вид, будто ничего не произошло. Ты бы на моем месте поступил так же. Я могу лишь по возможности уменьшить твое унижение. Но сначала мне нужно все узнать. Я пришлю слугу, который помоет тебя, и цирюльника, который тебя побреет и подстрижет волосы. Ты ужасно выглядишь.

Александр дал распоряжения часовому, чтобы тот пропустил людей, которые придут позаботиться о царевиче Аминте, а сам направился в шатер Пармениона, где шел пир. Слышались завывания и гогот, шум посуды, стоны и пыхтенье, звучала нестройная музыка флейт и других варварских инструментов, которых Александр не мог распознать.

Войдя, он несколько раз споткнулся о клубки голых пыхтящих тел, совокуплявшихся всевозможными способами на покрывавших землю циновках. Царь лег на ложе рядом с Гефестионом и начал пить. И пил всю ночь, до озверения и потери рассудка.

Глава 42

Незадолго до полудня прибыл Каллисфен. Он вошел в сопровождении телохранителя. Александр сидел за своим рабочим столом. Ночная оргия оставила следы на его лице, но царь был трезв и сосредоточен. Перед ним лежал развернутый лист папируса, в руке – дымящаяся чаша, вероятно с настоем, который прописал врач Филипп, чтобы снять последствия перепоя.

– Заходи, – пригласил царь Каллисфена. – Хочу, чтобы ты взглянул на этот документ.

– О чем он? – спросил историк, подходя к столу.

– Это письмо, которое имел при себе посланник Великого Царя, направляясь к моему двоюродному брату Аминте. Мне бы хотелось, чтобы ты изучил его и высказал свое мнение.

Каллисфен пробежал первые строчки, не подавая признаков удивления, потом спросил:

– И что тебе нужно знать?

– Не знаю… Например, кто мог его написать.

Каллисфен снова пробежал глазами по письму, более внимательно:

– Красивый почерк. Несомненно, писал человек образованный и довольно утонченный. Кроме того, папирус первосортный, как и чернила. Скорее даже…

Александр с некоторым удивлением наблюдал, как историк послюнил палец, приложил к буквам, а потом засунул в рот:

– Могу даже сказать, что эти чернила сделаны в Греции из сажи и сока бузины…

– В Греции? – перебил его царь.

– Да, но это ничего не значит. Люди повсюду возят с собой свои чернила. Я тоже пользуюсь ими, и твои товарищи, возможно, тоже…

– Не можешь ли ты извлечь из этого документа еще какие-нибудь сведения?

Каллисфен покачал головой:

– Не думаю.

– Если придет в голову какая-нибудь мысль, немедленно приди и расскажи, – велел Александр, после чего поблагодарил и попрощался.

Как только Каллисфен ушел, царь велел позвать Евмена. В ожидании его он взял свою чернильницу, опустил в нее палец, попробовал на язык, а потом повторил ту же операцию, что у него на глазах проделал историк, и заметил, что на вкус и те и другие чернила в самом деле одинаковы.

Почти тут же вошел секретарь:

– Я нужен тебе?

– Ты, случайно, не видел в окрестностях лагеря того египтянина? – спросил Александр.

– Парменион сказал, что он передал твой ответ и сразу уехал.

– Это тоже странно. Постарайся узнать о нем побольше, если сумеешь.

– Сделаю все возможное, – заверил его Евмен и, прежде чем уйти, спросил: – Есть какие-нибудь сведения о нашем пополнении?

Александр покачал головой:

– К сожалению, пока никаких.

Когда секретарь, уходя, откинул полог, в царский шатер ворвался холодный ветер и сдул со стола карты. Лептина добавила угля в худо-бедно обогревающую шатер жаровню, а Александр взял лист папируса и принялся писать:

Александр, царь македонян – Антипатру, регенту трона и хранителю царского дома

Здравствуй!

Поздравляю тебя с мудростью, проявленной тобою при правлении родиной, пока мы в далеких краях сражались с варварами.

Недавно Парменион схватил посланника Великого Царя с письмом моему двоюродному брату Аминте, в котором последнему предлагался македонский трон и сумма в две тысячи талантов золота, если он убьет меня.

Все это выяснилось благодаря одному египтянину по имени Сисин, утверждавшему, что он дружил с моим отцом Филиппом. Однако этот человек исчез. Это мужчина лет шестидесяти с редкими волосами, орлиным носом, темными бегающими глазами. Он имеет родинку на левой скуле. Я бы хотел, чтобы ты проследил за ним и сообщил мне, если увидишь его в городе или во дворце.

Желаю тебе доброго здоровья.

Александр запечатал письмо и велел немедленно отправить с личным курьером, после чего зашагал в шатер к Пармениону. Полководец растянулся на своей походной койке, и слуга оливковым маслом с крапивным соком растирал ему левое плечо, которое с наступлением зимы начинало сильно болеть, – последствия старой раны, полученной во Фракии еще в молодости. Парменион тут же встал и накинул на себя одежду:

– Государь, не ожидал твоего визита. Чего предложить тебе? Немного подогретого вина?

– Я бы хотел увидеть персидского пленника и допросить его. Можешь дать мне толмача?

– Разумеется. Сейчас?

– Да, как только сможешь.

Парменион быстро привел себя в порядок, велел слуге разыскать толмача и повел Александра к постройке, где под стражей содержался схваченный посланник.

– Полагаю, ты уже допросил его, – по пути сказал царь.

– Да, – ответил Парменион.

– И что он сообщил?

– То, что мы знаем. Что Великий Царь поручил ему доставить личное послание одному вождю яунов по имени Аминта.

– И больше ничего?

– Больше ничего. Я подумал, не подвергнуть ли его пытке, но потом решил, что это бесполезно: простому гонцу никто не открыл бы ничего важного.

– А как ты его перехватил?

– Благодаря Сисину.

– Тому египтянину?

– Да. Однажды он пришел ко мне и сообщил, что в лагере, где живут торговцы и женщины, видел какого-то подозрительного типа.

– А ты знал его раньше, этого Сисина?

– Конечно. Он был нашим шпионом, когда мы впервые высадились в Азии по приказу твоего отца, но с тех пор я его больше не встречал.

– А это тебя не настораживает?

– Нет, с чего бы? Он всегда был надежным осведомителем, и всегда ему аккуратно платили, как и в этот раз.

– Тебе следовало задержать его, – возразил Александр, явно раздосадованный. – По крайней мере, до моего прибытия.

– Мне очень жаль, – молвил Парменион, склонив голову. – Я не видел в этом необходимости. К тому же он дал мне понять, что идет по следу другого персидского шпиона, и потому… Но если я ошибся, прошу простить меня, государь. Я…

– Ничего. Ты действовал так, как считал правильным. А сейчас давай посмотрим на этого пленника.

Они как раз подошли к сараю, где держали персидского посланника, и Парменион велел стражнику отпереть засов.

Солдат повиновался и вошел первым, дабы убедиться, что все в порядке. Он сразу же вернулся назад с растерянным видом.

– Что там? – спросил Парменион.

– Он… он мертв, – запинаясь, пробормотал солдат.

Александр вошел и опустился рядом с трупом на колени.

– Скорее вызовите моего врача, – приказал он, а потом обернулся к Пармениону. – Очевидно, этот человек знал больше, чем сказал тебе, иначе бы его не убили.

– Мне очень жаль, государь, – ответил смущенный военачальник. – Я… я солдат. Отправь меня на поле боя, поставь задачу, пусть самую трудную, и я всегда буду знать, что и как делать, но в интригах я слаб. Мне очень жаль…

– Ничего, – сказал царь. – Посмотрим, что скажет Филипп.

Явился врач и сразу стал осматривать труп посланника.

– Есть какие-нибудь подозрения? – спросил его Александр.

– Почти наверняка его отравили, и почти наверняка вчера за ужином.

– Ты можешь определить, каким ядом?

Филипп поднялся на ноги и велел принести воды, чтобы вымыть руки.

– Думаю, да, но лучше произвести вскрытие.

– Делай все, что нужно, – приказал царь, – а когда закончишь, вели похоронить его по персидскому обычаю.

Филипп огляделся:

– Но здесь нет башен молчания, государь.

– Тогда постройте одну, – распорядился царь, обращаясь к Пармениону. – В камнях тут недостатка нет, и в людях тоже.

– Хорошо, государь, – кивнул военачальник. – Прикажешь еще что-нибудь?

Александр какое-то время оставался в задумчивости, потом ответил:

– Да. Освободи Аминту и восстанови его в должности. Только будь к нему… повнимательнее.

– Разумеется, государь.

– Ладно. А теперь возвращайся к своим растираниям, Парменион, и позаботься о своем плече. Погода вот-вот переменится, – добавил он, поглядев на небо, – и не к лучшему.

Глава 43

Однажды вечером, ближе к середине зимы, командующий Мемнон почувствовал себя плохо: он ощутил сильное головокружение, резкую боль в суставах и почках, и вскоре у него поднялся жар. Полководец заперся у себя на корме, трясясь и стуча зубами, и отказывался от принесенной пищи.

Лишь иногда он принуждал себя проглотить немного горячего бульона, но не всегда удавалось удержать его внутри. Врач давал ему болеутоляющие лекарства и заставлял как можно больше пить, чтобы восстановить жидкость, теряемую при постоянном обильном потоотделении, но даже опытному медику так и не удалось найти средства, которое действительно помогло бы от болезни.

Нездоровье Мемнона повергло всех в глубокое замешательство. Многие заметили холодность, проявляемую к нему новым заместителем командующего, персом по имени Тигран, который до того командовал флотом в Красном море. Это был честолюбивый интриган, и при дворе он не скрывал своего недовольства решением царя Дария доверить верховное командование наемнику-яуну.

Этот человек и занял пост Мемнона, когда стало ясно, что грек не в состоянии выполнять свои обязанности. Первым приказом Тиграна было поднять якоря и идти на юг, сняв блокаду с Проливов.

К тому времени Мемнон попросил немедленно высадить его на берег. Тигран не возражал. Мемнон также попросил оставить с ним четверых наемников, самых преданных ему солдат, чтобы помочь ему в путешествии, которое он намеревался предпринять. Новый командующий посмотрел на него с определенной жалостью, убежденный в том, что больной в таком состоянии далеко не уедет, однако пожелал ему по-персидски всего наилучшего и распрощался.

И вот глубокой ночью от борта флагманского корабля отошла шлюпка с пятью людьми и, направляемая мощными ударами весел, двинулась к пустынной бухте на восточном берегу Геллеспонта. В ту же ночь эти пятеро пустились в путь по суше, так как Мемнон хотел, чтобы его отвезли к жене и сыновьям.

– Хочу увидеть их перед смертью, – сказал он, едва коснувшись берега.

– Ты не умрешь, командир, – ответил один из его наемников. – Худшее позади. Но только прикажи, и мы доставим тебя, куда хочешь, хоть на край света, хоть в подземное царство. Если нужно, понесем тебя на плечах.

С усталой улыбкой на губах Мемнон кивнул. Мысль о том, что скоро он увидит свою семью, вызвала в нем таинственную энергию, и неизвестно, откуда взялись новые силы. Поскольку больной был явно не в состоянии ехать верхом, один из солдат пошел искать какое-нибудь транспортное средство. Он вернулся с повозкой, запряженной парой мулов, и с четырьмя лошадьми, приобретенными в крестьянском хозяйстве.

Наемники, посоветовавшись, решили, что один из них отправится вперед искать Царскую дорогу и оттуда пошлет весть Барсине, чтобы та выехала навстречу, поскольку у командующего не оставалось надежды добраться живым до Суз, находящихся почти в месяце пути.

На какое-то время болезнь как будто отступила, и Мемнон начал понемногу есть, но к вечеру лихорадка снова воспламенила его виски и воспалила ум. Он впал в бред, и с его губ срывались крики. Словно вся его жизнь, проведенная в боях, отзывалась сейчас криками страшной боли – боли, причиненной другим и перенесенной им самим. Это были стоны и жалобы об утраченных надеждах и рассеявшихся мечтах.

Глава маленького отряда, тегеец, всегда сражавшийся бок о бок с Мемноном, смотрел на него с тревогой и состраданием и, время от времени проводя влажной тряпкой по его лбу, ворчал:

– Ничего, командир, ничего. Какая-то дурацкая лихорадка не может одолеть Мемнона Родосского, не может…

Казалось, что он старается убедить в этом самого себя.

Посланный вперед солдат добрался до Царской дороги у моста через реку Галис, о котором говорили, что его построил лидийский царь Крез. Там стало ясно, что в Сузы ехать незачем: царь Дарий наконец решил преподать урок этому маленькому дерзкому яуну, посмевшему вторгнуться в его западные провинции, и выступил во главе полумиллионного войска с сотнями боевых колесниц и десятками тысяч конницы. Его сопровождал весь двор – наверняка вместе с Барсиной. Так что призыв Мемнона полетел со светом костров, отраженным бронзовыми зеркалами, от горы к горе, пока не попал к Великому Царю, в его украшенный пурпуром и золотом шатер. И Великий Царь велел позвать Барсину.

– Твой супруг тяжело болен, – объявил он ей, – и зовет тебя. Он едет по нашей Царской дороге в надежде, что успеет увидеть тебя в последний раз. Мы не знаем, хватит ли тебе времени, чтобы добраться к нему до его кончины, но, если хочешь выехать ему навстречу, мы дадим тебе в сопровождение десять Бессмертных из нашей стражи.

У Барсины сердце замерло в груди, но она не моргнула глазом и не пролила ни слезинки.

– Великий Царь, благодарю тебя за сообщение и разрешение уехать. Я сейчас же отправляюсь навстречу моему мужу и не успокоюсь, не сомкну глаз и не остановлюсь для отдыха, пока не доберусь до него и снова не обниму его.

Она вернулась в свой шатер, оделась, как амазонка, в войлочный камзол и кожаные штаны, взяла лучшего коня, какого смогла найти, и пустилась галопом, так что охрана едва поспевала за ней.

Барсина скакала несколько дней и останавливалась на отдых лишь ненадолго, пока ей меняли коня или когда уже валилась от усталости. И наконец однажды вечером, на закате, она увидела вдалеке маленькую колонну, двигавшуюся неровным шагом по полузаброшенной дороге: крытая повозка, запряженная двумя мулами, и сопровождающие ее четверо вооруженных верховых.

Пришпорив коня, Барсина помчалась вперед, пока не оказалась рядом с повозкой. Соскочив на землю, она заглянула внутрь. Там, лежа на овчине, умирал командующий Мемнон. У него отросла борода и потрескались губы, волосы слиплись и спутались. Человек, еще недавно бывший самым могущественным в мире после Великого Царя, превратился в тень.

Но он был еще жив.

Барсина обняла его и нежно поцеловала в губы и в глаза, не будучи уверена, узнает ли он ее. Вдалеке, на холме, виднелся каменный дом, и Барсина отправила свою стражу попроситься туда на несколько дней – или на несколько часов, поскольку не знала, как долго задержится на земле Мемнон.

– Мне нужна постель для мужа, я хочу обмыть его и переодеть, чтобы он умер как человек, а не как зверь, – сказала она.

Старший стражник повиновался, и вскоре Мемнона внесли в дом, где его с почестями встретил хозяин-перс. Нагрели ванну, и Барсина раздела мужа, обмыла и одела в чистые одежды. Слуги подстригли ему волосы, а она надушила их и помазала лоб освежающей мазью, а потом, когда Мемнона положили в постель, села рядом и взяла его за руку.

Было уже поздно, и хозяин дома пришел спросить, не желает ли прекрасная госпожа спуститься поужинать со своими сопровождающими, но Барсина вежливо отказалась:

– Я скакала день и ночь, чтобы добраться до него, и не хочу потерять ни одного мгновения, пока он жив.

Хозяин удалился, затворив за собой дверь, а Барсина опять села у постели мужа. Она ласкала его и то и дело смачивала ему губы. Вскоре после полуночи истомленная усталостью и горем женщина задремала в кресле, погрузившись в забытье между сном и бодрствованием.

Вдруг ей послышался голос мужа, и она подумала, что это сон, но голос настойчиво повторял ее имя:

– Бар… си… на…

Барсина вздрогнула и протерла глаза: Мемнон очнулся и смотрел на нее сквозь лихорадку своими большими голубыми глазами.

– Любовь моя, – прошептала она, протянув руку, чтобы погладить его по лицу.

Мемнон, не отрываясь, глядел на нее с бредовой настойчивостью, словно хотел что-то сказать.

– Чего ты хочешь? Скажи, прошу тебя.

Его губы раскрылись. Казалось, остатки жизни пробежали по его членам, и лицо почти обрело снова былую мужественную красоту. Барсина приблизила ухо к его рту, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Я хочу…

– Чего ты хочешь, любовь моя? Что угодно… Что угодно, мой любимый.

– Я хочу… видеть тебя.

Барсина вспомнила последнюю ночь, проведенную с ним вместе, и поняла. Решительным движением она встала с табурета, отошла назад, чтобы ее как можно лучше освещала висевшая на потолке лампа, и начала раздеваться. Она сняла камзол, распустила тесемки скифских кожаных штанов и встала перед ним, голая и гордая.

Увидев, как его глаза увлажнились и две больших слезы сбежали по впалым щекам, она поняла, что правильно угадала его желание. Его взгляд медленно и нежно ласкал ее лицо и тело, и Барсина почувствовала, что так он любит ее в последний раз.

Еле слышным голосом Мемнон проговорил:

– Мои мальчики…

Он попытался еще раз охватить ее взглядом, последним страстным отчаянным взглядом, вложив в него всю оставшуюся жизнь, потом опустил голову на подушку и скончался.

Барсина накрыла его плащом и в рыданиях упала на неподвижное тело, покрывая его ласками и поцелуями. Во всем доме не слышалось никаких других звуков, кроме ее безутешного плача, и наемники-греки, бодрствовавшие снаружи вокруг костра, все поняли. Они встали и молча отсалютовали оружием командующему Мемнону Родосскому, которому несправедливая судьба отказала в смерти солдата, с мечом в руке.

Дождавшись рассвета, они поднялись в его комнату и забрали тело для погребения.

– Мы положим его по нашему обычаю на погребальный костер, – сказал самый старший из них, тот, что был родом из Тегея. – Для нас оставить тело на съедение собакам и птицам – невыносимый позор, и это показывает, насколько мы отличаемся от персов.

И Барсина поняла. Поняла, что в этот последний час нужно уступить и позволить, чтобы Мемнон вернулся к своему народу и принял погребальные почести по греческому ритуалу.

Среди побелевшей от инея степи солдаты возвели костер и сверху положили тело полководца, облаченное в доспехи, в шлеме, украшенном серебряной родосской звездой.

И развели огонь.

Ветер, гнавший пыль по плоскогорью, раздул пламя, и оно зашумело, пожирая бренные останки великого воина. Его солдаты, построившись с копьями в руках, десятикратно прокричали его имя в холодное свинцовое небо, саваном нависшее над этой пустынной землей. Когда затихли последние отголоски их крика, они поняли, что остались в мире совершенно одни, что у них больше нет ни отца, ни матери, ни брата, ни дома, ни места, куда пойти.

– Я поклялся идти за ним куда бы то ни было, – сказал самый старший из них, – даже в подземное царство.

Он опустился на колени, вынул из ножен меч, приставил острием к сердцу и бросился на клинок.

– Я тоже, – проговорил его товарищ, вынимая свой меч.

– И мы, – сказали остальные двое.

Один за другим они падали в лужу собственной крови, когда призрачную рассветную тишину, как зов трубы, разорвал первый петух.

Глава 44

Врач Филипп сообщил Александру результаты своих анализов, взятых с трупа перса, пойманного с письмом Великого Царя царевичу Аминте:

– Он наверняка был отравлен, но каким-то незнакомым мне ядом. Поэтому считаю бесполезным допрашивать повара: этот парень не смог бы его приготовить. Даже я не могу, не то что он.

– А возможно, что он принял яд сам? – спросил Александр.

– Конечно возможно. Среди стражи Великого Царя есть люди, которые клянутся, что пожертвуют за него жизнью. Боюсь, теперь будет трудно узнать об этом деле еще что-либо.

Прошло еще несколько дней – никаких известий об ожидаемом из Македонии пополнении. От безделья и скуки боевой дух солдат начал падать. Как-то утром Александр решил подняться в святилище Великой Матери в Гордии, якобы основанное царем Мидасом.

Едва узнав о его визите, жрецы собрались в полном составе и облачились в церемониальные одежды. Храм был древнейшим местным святилищем, и в нем стояла деревянная статуя богини, здорово поеденная древесными червями. Само здание было разукрашено бесчисленным количеством драгоценностей и талисманов, принесенных за много веков набожными верующими. На стенах висели реликвии и дары, и было представлено много глиняных и деревянных изображений человеческих конечностей, подтверждая свершившиеся исцеления.

Здесь имелись расписанные яркими красками ступни и кисти рук со следами чесотки, глаза, носы и уши, и явно бесплодные матки, взывавшие о беременности, и мужские половые члены, также не способные выполнять свою функцию.

Все эти предметы говорили о каком-нибудь несчастье, недуге или беде, которые преследовали человеческий род с незапамятных времен, с тех пор как дурной Эпиметей открыл ящик Пандоры и выпустил оттуда все населившие мир беды.

– Только надежда осталась на дне, – вспомнил Евмен, озираясь по сторонам. – Но что же представляют собой все эти предметы, если не проявление надежды, которая почти всегда приносит разочарование и тем не менее является необходимой спутницей людей?

Селевк ошеломленно смотрел на это неожиданное проявление философской педантичности, а жрецы тем временем направились в боковое помещение, где хранилась самая драгоценная реликвия – колесница царя Мидаса.

Она представляла собой примитивное четырехколесное транспортное средство с полукруглой загородкой в верхней части. Поворотная система состояла из дышла с перекладиной, прикрепленного к передней оси повозки, а ярмо было привязано к дышлу веревкой, завязанной сложным, безнадежно запутанным узлом.

Древний оракул утверждал, что тот, кто развяжет этот узел, будет властвовать Азией, и Александр решил попытать счастья. И Евмен, и Птолемей, и даже Селевк давно настаивали на этом.

– Ты не можешь увильнуть, – говорил Евмен. – Все знают предсказание, и, если ты уклонишься от испытания, люди подумают, будто ты не веришь в себя, не видишь в себе сил победить Великого Царя.

– Евмен прав, – поддержал его Селевк. – Этот узел символизирует пересечение множества дорог и караванных путей, сходящихся в городе Гордий, – путей, ведущих на самый край света. В сущности, ты уже контролируешь этот узел, так как завоевал его силой оружия, но ты должен развязать и символ, иначе твоей военной победы может оказаться недостаточно.

Александр обратился к Аристандру:

– А ты что скажешь, ясновидец?

Аристандр произнес такие слова:

– Этот узел – знак абсолютного совершенства, завершенной гармонии, переплетения первобытных энергий, творящих жизнь на земле. Развяжи этот узел – и ты овладеешь и всей Азией, и целым миром.

Такой ответ убедил всех, но Евмен не желал рисковать и заранее пригласил к царю одного моряка от адмирала Неарха. Этот человек знал всевозможные узлы, употребляемые на военных и торговых кораблях, и секретарь хотел, чтобы тот открыл Александру свои секреты. Так что царь македонян не сомневался в своей способности пройти испытание.

Кроме того, были приняты меры, чтобы жрецы святилища сделали все для упрощения задачи, стоящей перед их новым господином, и не выставили его на посмешище.

– Это колесница царя Мидаса, – объявил один из них, показывая царю древнюю, изъеденную червями телегу, – а вот это узел.

Он улыбнулся, отчего присутствующие, а особенно Евмен, Селевк и Птолемей, исполнились уверенности, что все пройдет наилучшим образом; они даже пригласили младших командиров, чтобы те присутствовали при действе.

Но когда Александр наклонился и взялся за дело, он понял, что был слишком оптимистичен. Веревка оказалась затянута невероятно крепко, и к тому же ни сверху, ни снизу, ни сбоку не было видно конца, с которого можно было бы начать распутывать это переплетение. Тем временем собралась толпа, и в зале уже яблоку негде было упасть. Жрецы в своих церемониальных одеждах взмокли, прижатые друг к другу.

Царь ощутил удушье, в нем закипал гнев: за несколько мгновений вся его слава, завоеванная на поле боя копьем и мечом, могла пойти прахом из-за этой очевидно неразрешимой головоломки.

Он посмотрел на Евмена, который пожал плечами, словно говоря, что на этот раз не может предложить никакого решения; потом взглянул на Аристандра Телмесского. Лицо ясновидца превратилось в каменную маску, а былое красноречие сменилось могильным молчанием.

В глазах Птолемея, Кратера и Пердикки Александр увидел лишь замешательство и растерянность. Опустившись на колени, он снова взялся за проклятый узел и тут ощутил, как в бок ему уткнулся меч. Вот знамение богов! В этот миг из окошка в крыше проник солнечный луч, он позолотил Александру волосы, пушистые, как облако, и заставил засверкать бусинки пота на лбу.

В повисшей над залом глубокой тишине послышался металлический лязг меча – это царь вынул его из ножен; потом в луче света молнией сверкнул клинок и с силой обрушился на Гордиев узел.

Меч легко рассек веревку, и освобожденное ярмо с сухим треском упало на землю.

Жрецы изумленно переглянулись. Александр встал на ноги и вложил меч обратно в ножны. Когда он поднял голову, все заметили, что его левый глаз потемнел и зияет, черный как ночь, между светом и тенью от падающего сверху луча.

Птолемей закричал:

– Наш царь распутал Гордиев узел! Наш царь – владыка Азии!

Все товарищи громко завопили, и овация донеслась до столпившихся у храма солдат. Они возликовали, давая волю восторгу, до сих пор сдерживавшемуся страхом и суеверием. Их крик сопровождался стуком оружия в щиты, так что задрожала стена древнего святилища.

Когда царь вышел, сверкая серебряными доспехами, его подняли на плечи и с триумфом, как статую бога, понесли в лагерь. Никто не смотрел на Аристандра, который удалился в полном одиночестве с подавленным выражением на лице.

Глава 45

Через несколько дней прибыло долгожданное подкрепление – как новобранцы, так и новобрачные, которых Александр отпустил перезимовать с женами. Последних соратники, перенесшие трудности войны и зимние холода, встретили свистом, шиканьем и ревом, выкрикивая всевозможные непристойности. Некоторые, тряся огромными деревянными фаллосами, во все горло скандировали:

– Потрахались? Теперь платите!

Их привел посланный Антипатром командир батальона по имени Фрасилл, родом из Орестиды. Он сразу явился к царю с докладом.

– Где вы потеряли столько времени? – спросил Александр.

– Персидский флот заблокировал Проливы, и регент Антипатр не хотел рисковать нашим флотом в открытом бою с Мемноном. Потом в один прекрасный день вражеские корабли подняли якоря и на всех парусах, подгоняемые Бореем, отправились на юг, так что мы смогли переправиться.

– Странно, – заметил Александр. – И не предвещает ничего хорошего. Мемнон не отпустил бы вас просто так, разве что намеревается застичь в другом, еще более уязвимом месте. Надеюсь, что Антипатр…

– Ходят слухи, что Мемнон умер, государь, – перебил его Фрасилл.

– Что-что?

– Мы слышали это от наших осведомителей в Вифинии.

– И отчего же он умер?

– Этого никто не знает. Говорят, какая-то странная хворь.

– Хворь? В это трудно поверить.

– Известие не надежно, государь. Как я сказал, это слухи, и их еще требуется проверить.

– Да, конечно. А сейчас иди к твоим людям. Устраивайтесь. Очень скоро мы выступаем. На отдых у вас не больше дня, мы и так слишком долго ждали.

Фрасилл ушел, и Александр остался в своем шатре один, обдумывая неожиданную новость, не принесшую ему ни облегчения, ни удовлетворения. Умом и душой он воспринимал Мемнона как своего единственного достойного противника, единственного Гектора, способного сразиться с новым Ахиллом. Александр давно готовился к поединку с ним, подобно гомеровскому герою.

Ему запомнилась внушительная фигура Мемнона, закрывающий лицо шлем, его голос и ощущение тревоги, внушенное знанием, что этот человек всегда начеку и всегда готов ударить, неутомимый, неуловимый. Какая-то хворь… Не этого хотел Александр, не такого эпилога ждал он в их непримиримом противостоянии.

Александр вызвал Пармениона и Клита Черного и велел готовиться к назначенному через два дня выступлению, а также сообщил им о полученном известии:

– Командир прибывшего подкрепления сказал мне, что ходят слухи, будто Мемнон умер.

– Это было бы очень кстати, – ответил старый военачальник, не скрывая удовлетворения. – Его флот, господствующий на море между нами и Македонией, представлял собой серьезнейшую опасность. Боги на твоей стороне, государь.

– Боги лишили меня честного поединка с единственным достойным меня противником, – нахмурившись, возразил Александр, но в этот момент ему вдруг вспомнилась Барсина, ее смуглая беспокоящая красота, и он понял, что судьба уготовала Мемнону смерть от какой-то хвори, чтобы Барсина могла не так ненавидеть его врага. Сейчас Александр был готов смести любое препятствие, отделяющее его от этой женщины, если бы только знал, где она находится.

– Кажется, где-то между Дамаском и Сирийскими воротами, – вывел его из задумчивости голос Черного.

Александр резко обернулся к нему: тот словно прочел его мысли. Черный в свою очередь уставился на него, удивленный такой реакцией.

– О чем ты говоришь, Черный? – спросил монарх.

– Я говорил о послании, полученном от Евмолпа из Сол.

– Это так, – вмешался Парменион. – К нам прибыл гонец от него с устным посланием.

– Когда?

– Утром. Он просил разговора с тобой, но ты уехал с Гефестионом и прочими телохранителями провести смотр новобранцев, и потому его принял я.

– Ты правильно сделал, – ответил Александр, – но он точно прибыл от Евмолпа?

– Гонец назвал пароль, хорошо тебе известный.

Александр покачал головой:

– «Бараньи мозги»! Слышал ли кто более дурацкий пароль?

– Это его излюбленное блюдо, – развел руками Черный.

– Как я уже говорил, – снова заговорил Парменион, – похоже, Великий Царь выступил со всем своим войском в направлении Тапсакского брода.

– Тапсакского брода… – повторил царь. – Стало быть, как я и представлял, Дарий пытается преградить мне путь к Сирийским воротам.

– Полагаю, ты прав, – согласился Черный.

– И сколько их? – спросил Александр.

– Тьма, – ответил Парменион.

– Сколько? – нетерпеливо повторил царь.

– Около полумиллиона, если сведения точны.

– Один к десяти. И правда, тьма.

– Что думаешь делать?

– Идти навстречу. У нас нет выбора. Готовьтесь к выступлению.

Оба военачальника отсалютовали и направились к выходу, но Александр задержал Пармениона.

– В чем дело, государь? – спросил тот.

– Нам тоже нужно установить пароль для обмена устными донесениями, тебе не кажется?

Парменион потупился:

– У меня не было выбора, когда я посылал к тебе Сисина: мы не предвидели подобной возможности, когда расставались.

– Верно, но теперь пароль необходим. В будущем снова может возникнуть ситуация такого рода.

Парменион улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься?

– Мне пришла на ум считалочка, которую ты распевал в детстве. Тебя научила ей старая Артемизия, кормилица твоей матери, помнишь?

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

А потом ты падал на пол.

– Почему бы и нет? – согласился Александр. – Наверняка никто не заподозрит, что это пароль.

– И нам не нужно его заучивать. Ну, я пошел.

– Парменион, – снова задержал его Александр.

– Да, государь?

– Чем занят Аминта?

– Своими обязанностями.

– Хорошо. Но продолжай присматривать за ним так, чтобы он не заметил. И постарайся узнать, действительно ли Мемнон умер. И отчего.

– Сделаю все возможное, государь. Гонец от Евмолпа из Сол еще в лагере; я передам ему, чтобы разузнал.

На следующий день гонец отбыл, и войско собралось на рассвете свернуть шатры. Все было подготовлено заранее: животные навьючены, повозки нагружены провизией и оружием, намечены места привалов на шесть дней перехода до Киликийских ворот – ущелья в Таврских горах, такого узкого, что там не могли проехать рядом два всадника.

В тот же самый вечер один солдат из числа тех, что пришли с подкреплением, явился в шатер к Каллисфену, чтобы вручить пакет. Историк, собиравшийся записать последние события, встал и наградил его, а потом, как только тот ушел, вскрыл пакет и увидел не представляющий никакого интереса текст: какой-то трактатец о пчеловодстве, которого он никогда не заказывал. Это было зашифрованное послание. В тайном тексте говорилось:

Я послал Теофрасту средство, чтобы он вручил его врачу на Лесбосе, но погода плохая, и корабль вряд ли отправится в ближайшие дни. Уверенности нет ни в чем, как и в результате.

Далее следовал открытый текст:

Аристотель – своему племяннику

Здравствуй!

Мне встретился один человек, знавший Павсания, убийцу царя Филиппа, и теперь я вряд ли могу поверить в историю, которую рассказывали о нем и его отношениях с монархом, поскольку мало что в ней представляется правдоподобным. Я разыскал одного из оставшихся в живых участников событий и встретился с ним на постоялом дворе в Берое. Этот человек держался очень настороженно и все отрицал, как я ни пытался его успокоить. Я ничего не мог поделать. Единственное, что мне удалось (путем подкупа одной рабыни), – это выяснить, кто же он такой на самом деле. Теперь я знаю, что у него есть молодая дочь, в которой он души не чает и которую прячет среди девственниц храма Артемиды у границы с Фракией.

Я должен уехать в Афины, но продолжу свои изыскания и буду держать тебя в курсе. Береги здоровье.

Каллисфен положил документы в маленький окованный сундучок и лег спать, чтобы на рассвете быть готовым к отбытию.

Еще затемно его разбудили Евмен и Птолемей.

– Слышал новость? – спросил Евмен.

– Какую? – продирая глаза, спросил Каллисфен.

– Похоже, Мемнон умер. От внезапной болезни.

– И неизлечимой, – добавил Птолемей.

Каллисфен сел на край кровати и подлил масла в гаснущую лампу.

– Умер? Когда?

– Известие принес один из новичков. Прикинув время на путь к нам, можно сказать, что это могло случиться полмесяца – месяц назад. Все вышло так, как мы и рассчитывали.

Каллисфен вспомнил дату на письме своего дяди и, тоже быстро прикинув в уме, сделал определенный вывод. Конечно, невозможно утверждать наверняка, что смерть наступила неслучайно, но и исключать этого тоже нельзя.

– Тем лучше, – только и ответил он, а потом оделся, позвал рабыню и велел ей: – Приготовь чего-нибудь горячего царскому секретарю и военачальнику Птолемею.

Глава 46

– Бараньи мозги, – объявил повар-перс, ставя на стол перед Евмолпом из Сол блюдо с румяными лепешками. Под черными, как вороново крыло, усами он в приветливой улыбке открыл все свои тридцать два белоснежных зуба.

Развалившийся на ложе напротив правитель Сирии сатрап Ариобарзан улыбнулся еще приветливее:

– Не это ли твое любимое блюдо?

– О да, конечно, Свет Ариев и непобедимый полководец. Да уготовит тебе будущее честь надеть жесткую тиару, если когда-нибудь – да не будет на то воля Ахурамазды! – Великий Царь поднимется на башню молчания, чтобы присоединиться к своим славным предкам.

– Великий Царь наслаждается превосходным здоровьем, – возразил Ариобарзан. – Но прошу тебя, угощайся. Как тебе эти бараньи мозги?

– Мм… – промычал Евмолп, вытаращив глаза, чтобы изобразить невыразимое наслаждение.

– Ведь это же и слова твоего пароля, когда ты посылаешь сообщения нашим врагам, не так ли? – спросил Ариобарзан все с такой же ослепительной, ничуть не потускневшей улыбкой.

Евмолп закашлялся от полезшего обратно куска.

– Глоток воды? – заботливо предложил повар, наливая из серебряного кувшина, но Евмолп, побагровев, сделал рукой знак: нет, не надо.

Придя в себя, он принял свой обычный невозмутимый вид и посмотрел на сатрапа с самой заискивающей улыбкой:

– Я не понял этой милой шутки.

– Это вовсе не шутка, – любезно объяснил сатрап, оторвав от жаренного на вертеле дрозда крыло и обгрызая его передними зубами. – Это чистая правда.

Евмолп совладал с паникой, взял лепешку и, всем видом показывая, как смакует ее, смиренно произнес:

– Помилуй, мой блестящий радушный хозяин, ведь ты не можешь всерьез придавать значение пустым слухам, которые, несомненно, не лишены остроумия, но бросают тень на репутацию порядочного человека…

Ариобарзан учтивым жестом остановил его, вытер руки о передник повара, потом опустил ноги на пол и, подойдя к окну, сделал Евмолпу знак приблизиться:

– Прошу тебя, мой добрый друг.

Евмолпу ничего не оставалось, как подойти и посмотреть вниз. Несколько проглоченных кусков быстро превратились в отраву, и лицо его побледнело, как зола. Его гонец, голый, был привязан к столбу, а с его тела свисали длинные полосы кожи, обнажая кровоточащие мышцы и сухожилия. Кое-где мясо было содрано до костей, а на шею, как ожерелье, были повешены его яички. Несчастный не подавал признаков жизни.

– Он все нам рассказал, – невозмутимо объяснил Ариобарзан.

Поодаль гирканский раб острейшим ножом стругал акациевый кол. Закончив работу, он принялся шлифовать заточенную часть куском пемзы, так что гладкая поверхность засверкала.

Ариобарзан посмотрел на кол, а потом заглянул Евмолпу в глаза и сделал руками весьма красноречивый жест.

Бедняга сглотнул, судорожно мотнув головой.

Сатрап улыбнулся:

– Я знал, что мы договоримся, старина.

– Чем… чем я могу быть полезен? – пробормотал осведомитель, не в силах оторвать глаз от острого конца кола, и его прямая кишка инстинктивно сжалась в безотчетной попытке воспротивиться страшному вторжению.

Ариобарзан вернулся к столу и улегся на ложе, предложив Евмолпу последовать его примеру. Несчастный вздохнул в надежде, что худшее осталось позади.

– Какого ответа ждет тот маленький яун? – спросил сатрап, называя этой презрительной кличкой захватчика, уже овладевшего всей Анатолией.

– Царь Александр… то есть маленький яун, – поправился Евмолп, – хотел узнать, где Великий Царь будет ожидать его со своим войском, чтобы дать бой.

– Прекрасно! Тогда пошли своего гонца – не этого, который, боюсь, уже отслужил свое, – и пусть он скажет маленькому яуну, что Великий Царь будет ждать его у подножия Сирийских ворот с половиной своего войска, оставив вторую половину охранять Тапсакский брод. Это подтолкнет его к нападению.

– О да, несомненно, – поспешно закивал осведомитель. – Этот глупый и самонадеянный юнец, который, прошу тебя поверить, всегда был мне противен, бросится вперед сломя голову, уверенный в победе, и втиснется в узкий проход между горой Аман и морем, а в это время вы…

– А мы – ничего, – оборвал его Ариобарзан. – Сделай, что велено, сегодня же. Вызови своего человека сюда, в соседнюю комнату, чтобы мы могли тебя видеть и слышать, и немедленно отправь его к маленькому яуну. После нашей победы мы решим, что с тобой делать. Разумеется, если ты будешь решительно сотрудничать с нами, этот кол, что ты видел, можно будет использовать по-другому. Но если что-то пойдет не так… Бац! – Он просунул указательный палец правой руки в сложенные кольцом пальцы левой.

Евмолп приготовился сделать все так, как было велено, а отовсюду, из множества хорошо замаскированных дырок в расписных и разукрашенных стенах, смотрели и слушали глаза и уши.

Он все подробно разъяснил новому гонцу:

– Скажешь, что твой приятель прихворнул и потому я послал тебя. Когда спросят пароль, скажи, – он закашлялся, – «бараньи мозги».

– «Бараньи мозги», мой господин? – переспросил удивленный гонец.

– Именно, «бараньи мозги». Что-то не так?

– Нет, все прекрасно. Я сейчас же отправлюсь.

– Вот-вот, молодец, отправляйся.

Когда гонец ушел, Евмолп из Сол вышел в противоположную дверь, где его ждал Ариобарзан.

– Я могу идти? – не без тревоги спросил осведомитель.

– Можешь, – ответил сатрап. – Пока.

Выступив из Гордия, Александр направился через Большую Фригию в городок Анкира, притулившийся меж нескольких холмов в глубине туманной впадины, и, сохранив тамошнему персидскому сатрапу его пост, оставил несколько македонских военачальников командовать местным гарнизоном.

Потом он предпринял марш на восток и дошел до берегов Галиса, большой реки, впадающей в Черное море, по которой с давних пор проходила граница между эгейским и анатолийским мирами и Внутренней Азией. Это был самый дальний предел, до которого когда-либо доходили греки. Войско прошло вдоль южной излучины реки, а потом – по берегу двух больших соленых озер, окруженных белой от соли равниной.

Александр оставил на своем посту и персидского сатрапа Каппадокии, поклявшегося ему в верности, после чего, не встречая никакого сопротивления, решительно направился на юг по обширному плоскогорью, над которым громадой возвышалась гора Аргей. Этот белый от вечного снега заснувший вулкан по утрам призраком маячил в рассветных облаках. В первые часы утра поля покрывал густой иней, но потом, по мере того как над горизонтом вставало солнце, они приобретали красно-бурый цвет.

Многие поля были вспаханы и засеяны, но там, где еще не проходил плуг, виднелась желтая трава и паслись небольшие стада овец и коз. Через два дня вдали показалась внушительная цепь Таврских гор с белоснежными вершинами, сверкающими на солнце днем и красными на закате.

Казалось невозможным, что эта бескрайняя территория сдастся почти добровольно и многочисленные племена, деревни и города подчинятся без всякого сопротивления.

Слава о молодом полководце уже разнеслась повсюду, как и известие о смерти командующего Мемнона, единственного, не считая Великого Царя, кто мог бы остановить наступление завоевателя.

Затем дорога начала подниматься все круче к проходу, делившему прибрежную Киликийскую равнину пополам. На каждом вечернем привале Александр садился в своем шатре один или с Гефестионом и другими друзьями почитать «Анабасис» Ксенофонта – дневник о походе десяти тысяч, что шестьдесят лет ранее следовали тем же самым путем. Афинский историк описывал проход как теснину, преодолеть которую очень трудно, если ее кто-то уже занял.

Александр хотел провести колонну лично. Защитники прохода, увидев его на восходе солнца, быстро узнали царя по красному знамени с золотой звездой Аргеадов, по гигантскому коню и серебряным доспехам, сверкающим при каждом движении.

Они увидели также медленно, но непреклонно поднимавшуюся бесконечную змею людей и коней и, решив, что вступать в бой с таким числом врагов не стоит, поскорее убежали, так что миновать теснину не составило никакого труда.

На скалах Селевк заметил надписи, которые мог оставить кто-то из десяти тысяч Ксенофонта, и показал их Александру. Тот с любопытством осмотрел их.

Пройдя дальше, царь встал над долиной Кидна и огромной зеленеющей равниной Киликии.

– Мы в Сирии, – сказал Евмен. – Анатолия у нас за спиной.

– Другой мир! – воскликнул Гефестион, направив взор к тонкой голубой линии, видневшейся на краю равнины. – А там – море!

– А где появится Неарх с нашими кораблями? – спросил Пердикка.

– Где-то там, – ответил Леоннат. – Наверное, уставится на эти горы и будет ворчать на нас: «Куда они подевались? Почему не дают о себе знать?»

– Нет ничего проще, – заметил Александр. – Нам надо поскорее занять все морские порты на побережье. Тогда если он прибудет, то может спокойно бросить якорь, не опасаясь засады.

Он пришпорил Буцефала и начал спуск.

Лисимах сказал ехавшему рядом Леоннату:

– Если бы эти вершины над тропой заняли хорошо подготовленные войска, тут и муха не пролетела бы.

– Они струсили, – ответил друг. – Драпанули, как зайцы. Теперь нас никто не остановит.

Лисимах покачал головой:

– Это ты так думаешь. А мне совсем не нравится все это спокойствие. По-моему, мы лезем прямо в пасть льва, который разинул ее и ждет.

– А я бы оторвал ему язык, – проворчал Леоннат и вернулся в хвост колонны проверить арьергард.

Через несколько десятков стадиев атмосфера совершенно переменилась: воздух, бывший на плоскогорье прохладным и сухим, стал жарким и влажным, и все взмокли в своих доспехах.

Сделав всего два привала, они достигли города Тарс, стоявшего недалеко от моря. Сатрап Киликии бежал, решив, что лучше присоединиться к войску Великого Царя, которое продолжало неуклонно двигаться вперед, и город распахнул перед войском ворота. Александр велел разбить лагерь на равнине, а сам с отборными отрядами и старшими военачальниками расквартировался в лучших городских домах. Там ему и объявили о госте.

– Какой-то гонец настаивает на личном разговоре, государь, – сказал один из поставленных у входа стражников.

– Кто его послал?

– Говорит, что прибыл от Евмолпа из Сол.

– Тогда он должен знать пароль.

Стражник вышел, и вскоре послышался его смех. Похоже, там и в самом деле находился гонец от Евмолпа.

– Говорит: пароль… – начал стражник, стараясь одолеть смех.

– Не строй из себя шута, – оборвал его царь.

– Пароль – «бараньи мозги».

– Это он. Впусти.

Стражник, усмехаясь, снова удалился и впустил посланника.

– Государь, меня послал Евмолп из Сол.

– Знаю, у него одного такой дурацкий пароль. Почему не прибыл прежний гонец? Тебя я никогда раньше не видел.

– Он не совсем здоров после падения с лошади.

– Что ты должен мне сообщить?

– Важные сведения, мой господин. Великий Царь уже совсем рядом. Евмолпу удалось подкупить полевого адъютанта Дария и узнать, где состоится сражение, в котором Великий Царь намеревается уничтожить тебя.

– Где?

Гонец огляделся и, увидев прикрепленную на подставке карту, которую Александр всегда возил с собой, указал пальцем на точку на равнине между горами Кармель и Аман.

– Здесь. У Сирийских ворот.

Глава 47

По лагерю из уст в уста, сея панику, молнией пролетела весть:

– Царь умер! Царь умер!

– Отчего?

– Утонул!

– Нет, его отравили.

– Персидский шпион.

– И куда он делся?

– Никто не знает. Убежал.

– Тогда бежим за ним! В какую сторону он побежал?

– Погодите, погодите, вон Гефестион и Птолемей!

– А с ними Филипп, царский врач.

– Значит, он не умер?

– Откуда я знаю? Мне сказали, что умер.

Вокруг троих друзей быстро собрались солдаты. Гефестион, Птолемей и Филипп старались пробиться через толпу в направлении лагерных ворот.

Чтобы помочь им скорее добраться до ворот, выстроился отряд щитоносцев из охраны.

– Что случилось? – спросил врач.

– Мы только что пообедали, – начал Гефестион.

– И ему стало нестерпимо жарко, – продолжил Птолемей.

– Вы пили? – спросил Филипп.

– Царь пребывал в хорошем настроении и налил «чашу Геракла».

– Пол-амфоры вина, – проворчал врач.

– Да, – подтвердил Птолемей. – Потом он сказал, что не может вынести этой жары, и, увидев через окно реку Кидн, закричал: «Искупаюсь!»

– С полным желудком, разгоряченный? – вне себя вскричал Филипп.

Тем временем подали коней. Все трое сели верхом и во всю прыть поскакали к реке, находившейся в двух стадиях.

Царь лежал на земле в тени смоковницы. Его положили на циновку и накрыли плащом. Лицо его приобрело землистый оттенок, вокруг глаз были темные круги, ногти посинели.

– Проклятье! – прорычал Филипп, соскакивая на землю. – Почему его не остановили? Этот человек скорее мертв, чем жив. Разойдитесь, разойдитесь!

– Но мы… – пробормотал Гефестион, однако не смог закончить фразу и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Врач раздел Александра и приложил ухо к его груди. Сердце билось, но очень слабо и неровно. Филипп тут же снова накрыл неподвижное тело.

– Быстро! – приказал он одному из щитоносцев. – Беги в жилище царя, предупреди Лептину, чтобы приготовила ванну с очень горячей водой, и скажи, чтоб поставила на огонь воду и бросила туда травы, которые я тебе сейчас дам, точно в таких пропорциях. – Он вынул из сумки табличку и стилос и торопливо написал рецепт. – А теперь пошел! Беги как ветер!

Подскочил Гефестион:

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Скорее приготовьте тростниковую подстилку и привяжите к паре лошадей. Нужно доставить его домой.

Обнажив мечи, солдаты нарубили на берегу камыша и сделали, как было велено. Потом осторожно подняли царя, уложили на подстилку и накрыли плащом.

Маленький кортеж двинулся вперед, Гефестион впереди вел под уздцы пару лошадей, задавая шаг.

Лептина встретила их, вытаращив полные тревоги глаза и не смея никого ни о чем спрашивать; она увидела царя и с первого взгляда все поняла. Закусив губу, чтобы не заплакать, девушка торопливо провела пришедших в ванную.

Царь не подавал признаков жизни, уже и губы его посинели, а ногти стали почти черными.

Гефестион опустился на колени и поднял его. Голова и руки царя повисли, как у покойника.

Подошел Филипп:

– Положите его в ванну. Тихонько. Погружайте постепенно.

Гефестион пробормотал что-то сквозь зубы, то ли заклинание, то ли проклятье.

Между тем прибыли все товарищи и встали вокруг, держась чуть поодаль, чтобы не мешать Филиппу.

– Говорил я ему не прыгать в воду такому разгоряченному, с набитым брюхом, а он не послушал, – шептал Леоннат Пердикке. – Сказал, что тысячу раз так делал и никогда ничего с ним не случалось.

– Это всегда случается впервые, – обернувшись, ответил Филипп. – Вы просто негодяи, мерзавцы. Пора бы вам понять, что вы уже взрослые, что несете ответственность перед всей страной. Почему вы ему не помешали? Почему?

– Но мы пытались… – хотел оправдаться Лисимах.

– Ничего вы не пытались, никто из вас! – выругался сквозь зубы Филипп, принимаясь массировать тело царя. – Вы знаете, почему это случилось, а? Знаете? Вижу, что не знаете. – (Друзья стояли, опустив головы, как дети перед разгневанным учителем.) – Эта река питается водой из таврских снегов, которые тают от летнего тепла, но путь ее столь короток, а русло так круто, что она не успевает прогреться и впадает в море ледяной, как будто только что с ледника. Это все равно что голому зарыться в снег!

Тем временем Лептина, встав на колени рядом с ванной, ждала указаний врача.

– Вот молодец, хоть ты мне поможешь. Массируй его вот так, от живота вверх, тихонько. Постараемся восстановить пищеварение.

Подошел Гефестион и ткнул в Филиппа пальцем:

– Слушай, он царь и делает все, что захочет, и никто из нас не может ему помешать. А ты врач и должен его вылечить. Понял? Должен, и все!

Филипп посмотрел прямо ему в глаза:

– Не говори со мной таким тоном, я не твой слуга. Я делаю то, что должен, и так, как считаю нужным, понятно? А теперь не путайтесь под ногами, пошли вон!

Но когда все начали расходиться, он добавил:

– Пусть останется один. Один, чтобы мне помочь.

Гефестион обернулся:

– Можно мне?

– Да, – проворчал Филипп, – но сядь в сторонке и не раздражай меня.

Тем временем на лицо царя начали возвращаться краски, но сам он так и не приходил в сознание и не открывал глаз.

– Нужно прочистить ему желудок, – заявил Филипп. – Быстро. Лептина, ты приготовила то, что я просил?

– Да.

– Тогда неси. Я сам продолжу массаж.

Лептина принесла чашу с густо-зеленой жидкостью.

– Вот, теперь помогите мне, – велел Филипп. – Ты, Гефестион, не давай ему закрыть рот: он должен выпить этот отвар.

Гефестион повиновался, и врач капля за каплей влил жидкость.

Сначала царь никак не отреагировал, но потом содрогнулся в неудержимом рвотном позыве.

– Что ты ему дал? – испуганно спросила Лептина.

– Рвотное, которое подействовало, и еще средство, заставляющее его организм, уже поддавшийся смерти, сопротивляться.

Александра долго рвало, а Лептина придерживала его лоб. Сбежавшиеся слуги с готовностью мыли пол рядом с ванной. Потом начались страшные конвульсии, с шумом и хрипом сотрясавшие его грудь.

Средство Филиппа оказалось действенным: оно вызвало сильную реакцию в теле царя, но и здорово ослабило его. Лекарство сделало свое дело, однако потребовало долгого периода выздоровления. Частые рецидивы сопровождались неотвязной коварной лихорадкой, которая с каждым днем подтачивала силы Александра.

Прошли месяцы, пока стало видно улучшение, а люди за это время упали духом и поговаривали, что царь умер, просто никто не смеет официально сообщить об этом. С наступлением осени Александр все-таки смог встать и показаться войскам, чтобы воодушевить их, но после этого ему пришлось опять лечь в постель.

Наконец он начал ходить по комнате, а Лептина следовала за ним с чашей бульона, умоляя:

– Выпей, мой господин, выпей: это тебе поможет.

На исходе дня по обыкновению заходил Филипп. Остальное время врач проводил в лагере, так как некоторые солдаты заболели от перемены климата и пищи. Многие страдали поносом, других мучила лихорадка с тошнотой и головокружением.

Однажды вечером, когда Александр сидел за столом, где снова начал разбирать письма, приходившие из Македонии и покоренных провинций, к нему вошел гонец и вручил свернутое и запечатанное послание от Пармениона. Царь вскрыл его, и как раз в это время вошел Филипп.

– Как самочувствие сегодня, государь? – спросил он, собираясь дать ему лекарство.

Александр пробежал глазами по строчкам, в которых старый военачальник сообщал ему:

Парменион – царю Александру

Здравствуй!

Согласно поступившим ко мне сведениям, твой врач Филипп подкуплен персами и отравляет тебя. Будь начеку.

– Довольно неплохо, – ответил Александр и протянул руку за чашей со снадобьем, а другой подал Филиппу записку.

Тот прочел ее, пока царь пил лекарство. Врач ничуть не смутился и, когда Александр допил, перелил остальное лекарство в кувшин и сказал:

– Еще одну порцию выпей сегодня перед сном. Завтра можешь начать есть что-нибудь не жидкое, я оставлю Лептине указания насчет твоей диеты. Скрупулезно соблюдай ее.

– Буду, – заверил его царь.

– Ну а я возвращаюсь в лагерь. Многие чувствуют себя плохо, знаешь?

– Знаю, – ответил Александр. – И это настоящая беда. Дарий приближается, я чувствую. Мне необходимо поправиться. – А когда Филипп уже уходил, царь спросил: – Как ты думаешь, кто это мог быть?

Филипп пожал плечами:

– Не имею представления. Есть несколько молодых хирургов, очень способных и крайне честолюбивых. Все они могли надеяться получить пост главного врача. Если со мной что-нибудь случится, любой из них может занять мое место.

– Только скажи мне, кто это, и я…

– Лучше воздержаться, государь. Скоро нам понадобятся все наши хирурги, и я даже не знаю, хватит ли их. Как бы то ни было, спасибо за доверие, – добавил он и вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 48

Ближе к середине осени эскадра Неарха бросила якорь перед Тарсом, и адмирал сошел на берег поприветствовать и обнять Александра, который уже совершенно выздоровел.

– Тебе известно, что Дарий собирается преградить проход у Сирийских ворот? – спросил его царь.

– Пердикка сообщил мне. К сожалению, твоя болезнь дала им время укрепить свои позиции.

– Да, но выслушай мой план: мы пойдем вдоль моря, поднимемся к перевалу и пошлем разведчиков разузнать, где находится Дарий. Нам нужно будет внезапной атакой выбить его с позиций, а потом мы спустимся со всем войском и нападем на его силы на равнине. Несмотря на их численный перевес. Десятикратный.

– Десятикратный?

– Таковы донесения. Больных и выздоравливающих я оставлю в Иссе, а оттуда совершу марш-бросок к перевалу. Выступаем завтра утром. Ты с флотом следуй за нами; теперь мы будем на достаточно короткой дистанции, чтобы обмениваться сигналами.

Неарх вернулся на свой корабль, а через день снялся с якоря и взял курс на юг, в то время как войско в том же направлении двинулось по берегу.

Они достигли Исса, городка, что раскинулся у подножия гор, амфитеатром поднимавшихся вокруг, и царь распорядился расквартировать там небоеспособных солдат, а сам с остальным войском предпринял поход к перевалу Сирийские ворота.

На следующий вечер он выслал вперед дозор, а с флагманского корабля Неарх просигналил, что море разволновалось и близится буря.

– Только этого нам не хватало! – выругался Пердикка.

Его солдаты пытались развернуть шатры. Усиливающийся ветер трепал и раздувал полотнища, как корабельные паруса во время шторма.

Когда наконец с приходом ночи лагерь был готов, разыгралась непогода с проливным дождем. Молнии сверкали, среди гор раскатами грохотал гром.

Неарх едва успел причалить, и его экипажи кувалдами вбивали в песчаный берег колья, чтобы закрепить брошенные с носа и кормы канаты.

Наконец с ситуацией как будто удалось совладать, и весь штаб собрался в шатре Александра, чтобы поглотить великолепный ужин и обсудить планы на следующий день. Уже приближалось время расходиться и ложиться спать, когда, весь промокший и в грязи, прибыл гонец из Исса и, запыхавшись, предстал перед царем.

– Что случилось? – спросил Александр.

– Государь, – начал пришедший, едва переведя дыхание, – войско Дария у нас в тылу, у Исса.

– Что ты несешь? Ты пьян? – вскричал царь.

– К сожалению, нет. С наступлением сумерек, откуда ни возьмись, нагрянули персы, застали врасплох дозорных за городом и взяли в плен всех больных и выздоравливающих, что остались в городе.

Александр стукнул кулаком по столу:

– Проклятье! Теперь придется вести с Дарием переговоры, чтобы он их вернул.

– У нас нет выбора, – сказал Парменион.

– Но как они оказались у нас в тылу? – спросил Пердикка.

– Отсюда они не могли пройти: здесь мы, – невозмутимо произнес Селевк, словно желая призвать всех к спокойствию. – И с моря тоже: их бы увидел Неарх.

К гонцу подошел Птолемей:

– А если это ловушка, чтобы мы ушли от перевала и дали Великому Царю время подняться и напасть на нас сверху? Я не знаю этого человека. Вы его знаете?

Все подошли поближе и посмотрели на гонца, который в страхе попятился.

– Я никогда его не видел, – сказал Парменион.

– И я тоже, – присоединился к нему Кратер, подозрительно вглядываясь в посланника.

– Но, государь… – взмолился тот.

– Ты знаешь пароль? – спросил Александр.

– Но я… Не было времени, государь. Мой командир велел мне торопиться, я вскочил на коня и поскакал.

– А кто твой командир?

– Аминта Линкестидский.

Александр замер и многозначительно переглянулся с Парменионом. В то же мгновение сверкнула молния, и так ярко, что ее свет проник в шатер, осветив лица присутствующих призрачным мерцанием. И тут же раздался оглушительный гром.

– Есть лишь один способ узнать, что происходит, – проговорил Неарх, как только громовые раскаты затихли вдалеке над морем.

– То есть? – спросил царь.

– Я вернусь назад посмотреть. На своем корабле.

– Да ты с ума сошел! – воскликнул Птолемей. – Ты пойдешь ко дну.

– Это как сказать. Ветер дует с юга. Немного везения – и может получиться. Не двигайтесь отсюда, пока я не вернусь или не пришлю кого-нибудь. Пароль будет «Посейдон».

Он натянул на голову плащ и побежал под проливным дождем.

Александр и товарищи с лампами в руках последовали за ним. Неарх взошел на борт своего флагмана и дал приказ отдать канаты и грести в море. Вскоре корабль взял курс на север, а когда удалился от берега, над его носом белым призраком поднялся парус.

– Он сошел с ума, – проворчал Птолемей, стараясь прикрыть глаза от хлещущего дождя. – Еще и парус поднял!

– Не сошел, – возразил Евмен. – Это лучший мореход из всех, кто когда-либо плавал отсюда до Геркулесовых столбов, и он знает, что делает.

Белесое пятно паруса вскоре поглотила тьма, и все вернулись в царский шатер погреться перед сном вокруг жаровни. Александр был слишком потрясен для того, чтобы заснуть, и еще долго сидел под навесом у входа, глядя на разбушевавшуюся стихию и время от времени посматривая на Перитаса, который при каждом раскате грома жалобно скулил. Вдруг он увидел, как молния ударила в дуб на вершине холма и сломала его.

Гигантский ствол загорелся, и в отблесках пламени на мгновение мелькнул белый плащ Аристандра. Ясновидец неподвижно стоял под ветром и дождем, воздев руки к небу. Александр почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, и ему показалось, что послышались крики умирающих людей, отчаянный стон множества душ, преждевременно бегущих в подземное царство, а потом его сознание словно провалилось в какой-то мрак.

Ненастье бушевало всю ночь, и только к утру тучи начали рассеиваться, показав маленькие проплешины голубого неба. Когда наконец над вершинами Тавра выглянуло солнце, ветер стих. Море билось о берег длинными, увенчанными белоснежной пеной волнами.

Еще до полудня возвратились разведчики, посланные на юг к Сирийским воротам, и явились с докладом к царю:

– Государь, там никого нет, как и на равнине.

– Не понимаю, – проговорил царь. – Не понимаю. «Десять тысяч» тоже проходили здесь. Другого прохода нет…

Ответ пришел к вечеру, когда вернулся корабль Неарха. Моряки надрывали спины, выгребая вдоль берега против ветра, чтобы доставить Александру известие. Едва завидев судно, царь бегом бросился на берег встречать спустившегося в шлюпку наварха.

– Ну? – спросил он, как только тот ступил на берег.

– К сожалению, гонец сказал правду. У нас в тылу сотни тысяч. С конницей, боевыми колесницами, лучниками, пращниками, копьеносцами…

– Но как…

– Есть еще один проход: Аманские ворота, в пятидесяти стадиях к северу.

– Евмолп подшутил над нами! – взорвался Александр. – Он заманил нас в эту кишку между горами и морем, а Дарий спустился у нас в тылу, отрезав нас от Македонии.

– Возможно, его раскрыли и вынудили послать подобное сообщение, – предположил Парменион. – А может быть, Дарий надеялся захватить тебя больного в постели в Тарсе.

– Это не меняет нашего положения, – заметил Птолемей.

– Вот именно, – поддакнул Селевк. – Оно безвыходное.

– Что будем делать? – спросил Леоннат, подняв рыжеволосую голову, до сих пор опущенную на грудь.

Александр помолчал, размышляя, потом сказал:

– Сейчас Дарий наверняка знает, где мы находимся. Если мы останемся здесь, он нас раздавит.

Глава 49

До восхода солнца Александр созвал совет в своем шатре. Он спал совсем мало, но выглядел бодрым и был в прекрасной физической форме.

В нескольких словах царь изложил свой план:

– Друзья, персидское войско многократно превосходит нас числом, и потому нам надо оторваться от них. Мы слишком на виду. У нас в тылу обширная равнина, а впереди – горы. Дарий окружит нас со всех сторон и раздавит. Поэтому следует отойти назад и встретить его в узком месте, где он не сможет развернуть свои войска. Он не ожидает, что мы отойдем назад, и потому мы захватим его врасплох. Помните то место, где река Пирам впадает в море? Топографы говорят, что там расстояние от холмов до моря не больше десяти-двенадцати стадиев, но свободное от всяких препятствий место не шире трех стадиев, и потому оно подходит для нас. Надежнее всего построиться так: в центре фаланга педзетеров и греческих союзников, справа, у холмов, встану я с «Острием» во главе конницы гетайров, на левом фланге Парменион прикроет нас с моря с остальной тяжелой пехотой и фессалийской конницей. Фракийцы и агриане будут со мной во второй линии, как резерв. Фаланга атакует с фронта, а конница с флангов, как при Херонее, как у Граника. Больше мне нечего вам сказать. Да будут боги благосклонны к нам! А теперь идите к войскам и постройте их, чтобы я провел смотр.

Было еще темно, когда царь в боевых доспехах, в железном панцире, украшенном серебряными полосами и с бронзовой горгоной на груди, объехал на Буцефале свои войска. Справа и слева от него находились телохранители и товарищи: Гефестион, Лисимах, Селевк, Леоннат, Пердикка, Птолемей и Кратер, все в железе и бронзе с головы до ног, с высокими гребнями на шлемах, и плюмажи колыхались на холодном ветру осеннего утра.

– Воины! – крикнул Александр. – Впервые с тех пор, как мы ступили в Азию, перед нами персидское войско во главе с самим Великим Царем. Он зашел к нам в тыл и отрезал нам путь назад. Наверняка он решил наступать вдоль берега и, рассчитывая на свое численное превосходство, раздавить нас, прижав к этим горам. Но мы не будем его дожидаться, а пойдем навстречу, внезапно нападем на него в узком месте и разобьем. У нас нет другого выхода, солдаты! Нам остается только победить, иначе нас уничтожат. Помните! Великий Царь всегда в центре своего войска. Если нам удастся убить его или взять в плен, мы выиграем войну и мгновенно завоюем всю державу. А теперь дайте мне услышать ваш голос, солдаты! Дайте услышать грохот вашего оружия!

Войско ответило ревом, потом все солдаты и командиры обнажили мечи и стали ритмично бить в щиты, так что по равнине волнами прокатился оглушительный гром. Александр поднял копье и пришпорил Буцефала, который своим величавым шагом двинулся вперед; рядом ступали закованные в доспехи всадники. Позади них вскоре раздалась тяжелая размеренная поступь фаланги и топот тысяч копыт.

Они шли на север несколько часов без всяких происшествий, но к середине дня посланные вперед разведчики галопом примчались назад.

– Государь, – крикнул их командир испуганно, – варвары прислали наших людей, которых мы оставили в Иссе.

Александр, не понимая, смотрел на него.

– Они все искалечены, государь, им отрубили руки. Многие умерли от потери крови, другие еле тащатся по дороге с криками и стонами. Это страшно.

Царь поскакал вперед и увидел своих искалеченных солдат и окровавленные обрубки, кое-как перевязанные грязными тряпками.

Лицо Александра исказилось гримасой ужаса; он соскочил с коня и вне себя, рыдая, стал обнимать их одного за другим.

Один ветеран подполз к его ногам, чтобы что-то сказать, но сил не хватило: он ослаб от потери крови.

Царь закричал:

– Позовите Филиппа, позовите врачей, быстро! Быстро! Пусть позаботятся об этих людях. – Потом повернулся к войскам. – Посмотрите, что сделали с вашими товарищами! Теперь вы знаете, что ждет вас в случае поражения. Никто из нас не должен успокаиваться, пока это злодейство не будет отомщено.

Филипп велел погрузить раненых на телеги, чтобы доставить обратно в лагерь, а потом снова вернуться к войску. Он прекрасно понимал, что до заката телеги еще понадобятся.

Войско Дария показалось в виду к полудню, оно развернулось широким фронтом на северном берегу реки Пирам. Это было внушительное зрелище: по меньшей мере двести тысяч воинов стояли в боевом строю в несколько рядов; вперед выдвинулись боевые колесницы с угрожающе торчащими из колес косами. На флангах расположилась конница, набранная из мидийцев, саков и гирканцев; в центре, позади колесниц, – пехота Бессмертных, гвардия Дария, с серебряными колчанами, золочеными копьями и с длинными, в два изгиба, луками на плече.

– Олимпийские боги, сколько их! – воскликнул Лисимах.

Александр ничего не сказал, он высматривал в центре вражеского строя колесницу Великого Царя. Его отвлек Птолемей:

– Смотри! Персы обходят нас справа!

Обернувшись к холмам, царь увидел, что один эскадрон обходным маневром устремился на высоту.

– Мы не можем дать им отпор с такого расстояния. Пошлите фракийцев и агриан остановить их. Они ни в коем случае не должны пройти. Дайте сигнал, мы атакуем!

Птолемей галопом устремился к вспомогательным войскам и направил их к холмам. Гефестион сделал знак трубачам. С левой стороны откликнулись другие трубы, и войско, пехота и конница, шагом двинулось вперед.

– Смотрите туда! – крикнул Гефестион. – Тяжелая пехота греков! Они выстроились в центре.

– А вон там, – вмешался Пердикка, – они забивают в землю колья.

– А река поднялась, – добавил Лисимах. – После ночного дождя-то…

Александр хранил молчание, глядя на агриан и фракийцев, которые бросились на персов и получили отпор. До реки Пирам оставалось не много. Она была неглубокой. Мутная вода быстро бежала меж вязких берегов. Царь снова поднял руку, и трубы протрубили сигнал атаки.

Фаланга, щетинясь сарисами, пошла вперед. Фессалийская конница на левом фланге пустила коней в галоп, и Александр пришпорил Буцефала, ведя за собой гетайров. Он как можно шире забрал вправо и направил Буцефала в реку в самом узком месте; прежде чем персы сумели помешать ему, за ним последовал весь эскадрон. С копьем в руке Александр бросился на фланг вражеского строя.

В то же мгновение фаланга перешла Пирам и начала подниматься на правый берег. Впереди находился тесный строй пехоты из греческих наемников. Неровная, скользкая почва, камни на отмели и на выходе из воды нарушили македонский строй, и греки бросились в промежутки, сковав педзетеров в яростной рукопашной схватке.

Кратер, сражавшийся пешим на правом крыле фаланги, увидел смертельную опасность и велел трубить, вызывая на подмогу щитоносцев, чтобы те заполнили бреши в строю. Многие педзетеры были вынуждены бросить сарисы и вытащить короткие мечи, чтобы защититься от неистовой атаки греческих наемников.

Тем временем на левом фланге Парменион бросал фессалийскую конницу волнами, эскадрон за эскадроном, на правое крыло персидского войска. Каждая волна выпускала тучу дротиков и отходила назад, пока следующая мчалась вперед, не давая врагу передышки. Гирканцы и саки отбивались с бешеной энергией, прикрытые густой тучей дротиков и стрел, выпускаемых киссейскими лучниками. В эту сумятицу вмешались колесницы, но пересеченная местность не благоприятствовала им: многие опрокинулись, и перепуганные лошади убежали, волоча за собой привязанных за запястья вожжами возниц и оставляя на скалах клочья их тел.

Сражение с каждым часом разгоралось все яростнее. Персы вводили все новые и новые войска из своих неистощимых резервов. В какой-то момент щитоносцам во главе с Кратером удалось зайти в тыл пехоте греческих наемников, отрезать ее от остального персидского войска и сломать ее плотный строй.

Изнеможенные долгими усилиями, отягощенные массивными доспехами, попав между двумя вражескими строями, пехотинцы-наемники начали отходить и рассеиваться, а дело довершила фессалийская конница. Тогда щитоносцы отошли на фланги, фаланга педзетеров перестроилась и, опустив сарисы, пошла вперед на широкий фронт десяти тысяч Бессмертных Дария, которые наступали тяжелой поступью, щит к щиту, выставив вперед копья. Из тыла резко прозвучала труба, и послышался гром, заглушивший шум криков, ржание, лязг бьющегося оружия, – Гром Херонеи!

Педзетеры закричали «Алалалай!» и почти бегом ринулись вперед, забыв про усталость и боль от ран. По грудь измазанные в грязи и крови, они возникли перед неприятелем, как вырвавшиеся из-под земли фурии, но Бессмертные Великого Царя не дрогнули и в свою очередь атаковали их. Два войска заколыхались в страшной сшибке, и не раз фронт наступал и отступал под переменным напором яростного боя.

Александр на правом фланге не отходил из передней линии. Знаменосец перед ним сжимал в руках красное знамя с шестнадцатиконечной звездой Аргеадов, и царь бросался в атаку за атакой, но отряды арабских и ассирийских всадников каждый раз с упрямой отвагой наносили ответный удар. Их поддерживал непрерывный град стрел мидийских и армянских лучников. Когда солнце уже начало клониться к морю, фракийцы и агриане наконец взяли верх над противостоящей им персидской конницей и все вместе бросились туда, где грудь в грудь сошлась пехота. Их появление придало новой отваги изнуренным бесконечным сражением педзетерам, а Александр, издав дикий крик и пришпорив Буцефала, повел «Острие» в новую атаку.

Благородному животному передалось бешенство всадника. Огромный жеребец заржал и бросился вперед, выставив мощные колени и с неудержимой силой рассекая плотную массу врагов.

Боевая колесница Дария виднелась уже не более чем в ста шагах, и это зрелище многократно увеличило силы Александра, который прорубал себе дорогу, разя мечом одного за другим всех, кто пытался остановить его.

Ничего не видевший в ярости боя македонский царь вдруг оказался перед своим противником, и два монарха на мгновение посмотрели друг другу в глаза. Однако в этот момент Александр ощутил пронзительную боль в ноге и увидел, что сбоку ему в бедро впилась стрела. Он сжал зубы и вырвал ее, а когда опять поднял глаза, Дария уже не было: его возница повернул коней и бешено хлестал их, гоня в направлении холмов по дороге к Аманским воротам.

Пердикка, Птолемей и Леоннат, окружив раненого царя, освободили пространство вокруг него, а Александр кричал:

– Дарий бежит! За ним! За ним!

Персы дрогнули и стали разбегаться. Только Бессмертные оставались на месте; они выстроились в каре и продолжали отражать вражеские атаки, отвечая ударом на удар.

Оторвав от плаща лоскут, Александр перевязал ногу и снова бросился в погоню. Впереди с обнаженным клинком показался один всадник из царской стражи, но царь вытащил обоюдоострый топор и мощным ударом перерубил меч противника надвое. Оглушенный, тот на мгновение остался безоружным. Царь снова занес свой топор, чтобы добить его, но в этот миг благодаря странной игре света заходящего солнца узнал этого человека.

Он узнал смуглое лицо и черную, как вороново крыло, бороду гиганта-лучника, который много лет назад со ста шагов одним выстрелом сразил бросившуюся на царевича львицу. Далекий день, день охоты и пира на цветущей Эордейской равнине.

Перс тоже узнал его и молча смотрел на Александра, словно пораженный молнией.

– Чтобы никто не трогал этого человека! – крикнул Александр и галопом бросился вслед за своими товарищами.

Преследование Дария продолжалось несколько часов. Царская стража порой показывалась вдалеке и вновь исчезала за густой травой, покрывавшей вершины холмов. Вдруг за одним поворотом Александр и его друзья увидели брошенную колесницу Великого Царя. На краю висели царские одеяния, лежал золотой колчан, копье и лук.

– Дальше гнаться бесполезно, – сказал Птолемей. – Уже темно, а Дарий бежит на свежем коне – мы никогда его не догоним. И ты ранен, – добавил он, взглянув на окровавленное бедро Александра. – Вернемся: сегодня боги и так даровали нам уже многое.

Глава 50

Александр, весь в крови и грязи, вернулся в лагерь глубокой ночью; он пересек равнину, усеянную человеческими телами и трупами животных. Буцефал тоже был покрыт кровавой полузасохшей кашицей, что придавало ему зловещий вид, словно он явился из темного мира.

Товарищи ехали рядом, а позади, прицепленная к их коням, катилась боевая колесница Великого Царя.

Персидский лагерь был совершенно разграблен македонскими солдатами, но царские шатры никто не тронул – они считались собственностью Александра.

Шатер Дария, из выделанной и разукрашенной кожи, с пурпурными и золочеными растяжками, был огромен. Резные кедровые подпорки и столбы были покрыты чистым золотом. Внутри помещения разделялись тяжелыми занавесами из белого, красного и синего виссона, как в настоящем дворце: здесь имелись тронный зал для аудиенций, обеденный зал, спальня с монументальной кроватью под балдахином и банное помещение.

Александр осмотрелся, словно не осознавая до конца, что такая невероятная роскошь находится в его распоряжении. Ванна, амфоры, черпаки были из чистого золота, а служанки и молодые евнухи Дария, все изумительно красивые, приготовили своему новому хозяину ванну и, трепеща от страха, замерли, готовые повиноваться любому его жесту.

Он еще раз изумленным взглядом обвел шатер и пробормотал себе под нос:

– Так вот что, оказывается, значит – быть царем.

После строгой простоты царского дворца в Пелле этот шатер показался ему обителью богов.

Хромая от боли в раненой ноге, он вошел, и тут же его окружили женщины. Они раздели царя и помогли ему лечь. В это время явился Филипп, чтобы осмотреть его и оказать помощь. Он проинструктировал служанок, как омыть царя, не вызвав нового кровотечения, а потом велел уложить раненого на стол. Врач промыл рану и сделал дренаж, после чего зашил рану и аккуратно перевязал. Александр не издал ни единого стона, но невероятные усилия вдобавок к нечеловеческому напряжению дня совершенно опустошили его, и не успел Филипп закончить свою работу, как царь уже провалился в глубокий свинцовый сон.

Лептина всех прогнала, распорядилась уложить царя в постель и сама, раздевшись, легла рядом, чтобы согревать его холодной осенней ночью.

На следующий день его разбудили отчаянные рыдания из соседнего шатра. Александр инстинктивно вскочил на ноги, и его лицо исказилось гримасой боли. Нога болела, однако дренаж, который Филипп провел серебряным катетером, не дал ей распухнуть. Царь ослаб, но все же был в состоянии двигаться и нарушать предписания своего врача, который велел ему не вставать в течение недели.

Александр торопливо оделся и, не прикоснувшись к еде, вышел. Гефестион, спавший в прихожей вместе с Перитасом, подошел, чтобы поддержать его, но Александр отверг помощь.

– В чем дело? – спросил царь. – Что это за стенания?

– В том шатре находятся царица-мать, жена Дария и некоторые из его трехсот шестидесяти пяти наложниц. Остальные остались в Дамаске. Увидев боевую колесницу Дария, его плащ и колчан, они решили, что он погиб.

– Что ж, пошли успокоим их.

Велев одному евнуху объявить о его приходе, чтобы не вызвать переполоха, царь вместе с Гефестионом вошел в шатер. Царица-мать с мокрым от слез лицом в нерешительности заколебалась, а потом бросилась к ногам Гефестиона, приняв его за царя, поскольку он был выше и внушительнее. Евнух, быстро уловив ситуацию, побледнел и шепнул по-персидски, что монарх – другой.

Заголосив еще громче и умоляя простить ее, смущенная женщина простерлась перед Александром, но царь наклонился, помог ей подняться и при помощи евнуха, который переводил его слова, сказал:

– Не придавай значения, моя госпожа: он тоже Александр. – И, увидев, что к царице понемногу возвращается мужество, добавил: – Не плачь и не отчаивайся, прошу тебя. Дарий жив. Чтобы было легче бежать, он бросил квадригу и царский плащ и ускакал верхом. Сейчас он наверняка в безопасности.

Царица-мать снова склонилась к его руке и не отпускала ее, покрывая поцелуями. Супруга Великого Царя тоже подошла к Александру, чтобы выказать ему такое же почтение, и царя молнией поразила ее невероятная красота. Но потом, оглядевшись, он понял, что и другие женщины не менее изумительны, и шепнул на ухо Гефестиону:

– Клянусь Зевсом, эти женщины – мучение для глаз!

Однако было заметно, что он высматривает какое-то одно лицо.

– В лагере нет других женщин? – спросил царь.

– Нет, – ответил Гефестион.

– Ты уверен?

– Совершенно уверен. – Но потом, полагая, что уловил разочарование друга, добавил: – Вся царская свита находится в Дамаске. Возможно, там мы найдем то, что ты ищешь.

– Я ничего не ищу, – резко оборвал его царь и обернулся к евнуху. – Скажи царице-матери, жене Дария и всем прочим, что с ними будут обращаться с должным почтением и им нечего бояться. Они могут, не стесняясь, просить все, что им нужно, и их просьбы в разумных пределах будут удовлетворены.

– Царица и царица-мать благодарят тебя, государь, – перевел евнух, – и за твое сострадание и доброту души призывают на тебя благоволение Ахурамазды.

Александр кивнул и вышел в сопровождении Гефестиона. Он распорядился собрать павших и устроить им торжественные похороны.

В этот вечер Каллисфен написал в своей реляции, что погибло всего тридцать девять македонян. На самом деле счет был гораздо более горьким, и царь, проковыляв мимо страшно изувеченных бездыханных тел, понял, что их тысячи. Наибольшие потери были в центре – там, где стояли греческие наемники.

На холмах срубили десятки деревьев и возвели огромный погребальный костер, на который перед выстроившимся войском возложили тела погибших. А когда погребение закончилось, Александр устроил смотр своим солдатам; перед ним несли красное знамя того же цвета, что и повязка у него на бедре. Для всех отрядов он произнес похвальную ободряющую речь, и все солдаты видели, что сам он тоже сражался отважно. Многим царь вручил памятные подарки.

Под конец он крикнул:

– Я горжусь вами, солдаты! Вы разбили самое мощное войско на земле. Ни один грек или македонянин до сих пор не завоевывал столь обширной территории! Вы лучшие, вы непобедимы. Нет силы, которая могла бы противостоять вам!

Солдаты ответили хором бешеных криков, а ветер тем временем разнес прах их павших товарищей и поднял в воздух, к серому осеннему небу, мириады искр.

Когда наступил вечер, Александр велел отвести себя к плененному персидскому воину, которого он приказал пощадить на поле боя. Пленник сидел на земле со связанными руками и ногами, но, завидев царя, встал перед ним на колени, и тот лично развязал его. После чего спросил, помогая себе жестами:

– Ты помнишь меня?

Пленник кивнул.

– Ты спас мне жизнь, – добавил Александр.

Воин улыбнулся и показал жестами, что в то время еще один мальчик охотился на льва.

– Гефестион, – объяснил Александр. – Он где-то здесь. Он все тот же.

Пленник снова улыбнулся.

– Ты свободен, – сказал Александр, сопроводив свои слова красноречивым жестом. – Можешь возвращаться к своему народу и своему царю.

Персидский воин как будто бы не понял; тогда царь велел привести коня и дал ему в руки поводья.

– Можешь ехать. Кто-нибудь ждет тебя дома. Дети? – спросил царь, опустив руку ладонью вниз и изображая рост ребенка.

Перс поднял ладонь на высоту взрослого, и Александр улыбнулся:

– Да, время идет.

Перс пристально и серьезно посмотрел на него своими черными как ночь, блестящими от волнения глазами, приложил руку к сердцу, а потом коснулся ею груди Александра.

– Иди, – проговорил царь, – пока совсем не стемнело.

Персидский воин что-то прошептал на своем языке, потом вскочил на коня и исчез вдали.

В ту же ночь во вражеском лагере обнаружили египтянина Сисина, из-за которого годом раньше взяли под стражу царевича Аминту. После короткого разбирательства Птолемей без сомнений признал египтянина персидским шпионом, но прежде, чем казнить, велел позвать Каллисфена, в уверенности, что у того найдутся вопросы к этому человеку.

Едва завидев историка, пленник бросился к его ногам:

– Сострадания! Персы взяли меня в плен и хотели получить сведения о вашем войске, но я не сказал ни слова, ни единого…

Каллисфен жестом руки остановил его:

– Несомненно, персы очень хорошо обходятся с пленниками: у тебя роскошный шатер, двое рабов и три служанки. А где следы пыток, которым тебя подвергли? У тебя весьма цветущий вид.

– Но я…

Историк надвинулся на него:

– У тебя единственная возможность спастись – все рассказать. Я хочу знать все, а особенно о деле с царевичем Аминтой, о письме Дария, об обещанных им деньгах за убийство Александра и все прочее.

Лицо Сисина немного обрело цвет.

– Мой выдающийся друг, – начал египтянин, – в мои намерения не входило разглашать тайные и деликатные аспекты моей работы, но, когда на кону стоит жизнь, я с большой неохотой, против собственной воли…

Каллисфен сделал жест, означавший, что у него не так много времени, чтобы попусту терять его.

– И потому, как уже говорил, могу продемонстрировать тебе, что не делал ничего иного, кроме верного служения македонскому трону: это по приказу царицы-матери Олимпиады я придумал ту историю.

Каллисфену вспомнился вкус чернил на том письме, столь знакомый.

– Продолжай, – велел он египтянину.

– Так вот, царица-мать Олимпиада была очень озабочена тем, что Аминта рано или поздно представит собой угрозу ее сыну Александру, который далеко в чужих краях подвергается всевозможным опасностям. А что, если Александр потерпит поражение? Войска могут провозгласить царем Аминту, а взамен добиться возвращения на родину, подальше от такой тяжелой жизни. И потому она заставила своего раба-перса, подаренного ей Филиппом, написать письмо. Он искусно подделал печати варваров, скопировав их с посланий, хранящихся в дворцовой канцелярии. Царица удостоила меня своим доверием, чтобы я…

– Понятно, – прервал его Каллисфен. – Но… как же персидский гонец?

Сисин прокашлялся:

– Мои деликатные занятия часто вынуждали меня бывать в персидских домах, где у меня имеются влиятельные друзья. Было не очень трудно убедить правителя Нисибии предоставить мне вестового и поручить ему доставку письма.

– И не очень трудно было потом избавиться от него при помощи яда, когда ты испугался, что он заговорит.

– Всегда лучше быть уверенным, – невозмутимо ответил египтянин. – Хотя этому бедняге все равно было не о чем особенно рассказывать.

«И таким образом, – подумал Каллисфен, – ты остался единственным хранителем истины. Но какой?»

– Ты многое мне раскрыл, – быстро проговорил историк, – но не объяснил своего присутствия здесь, среди такой роскоши. Нам остается думать, что письмо все-таки было настоящим.

– Согласен, такую возможность можно было бы рассмотреть.

Историк снова замолчал, погрузившись в размышления. Вероятность того, что Великий Царь хотел подкупить Аминту, оставалась. Однако, если не считать инсинуаций Сисина, так и не нашлось доказательств участия в сговоре самого Аминты. Каллисфен решил, что ему придется взять на себя ответственность за принятие определенного решения. Он посмотрел прямо в лицо своего собеседника:

– Тебе лучше сказать мне правду. Ты, македонский осведомитель, найден в персидском лагере в компрометирующей тебя ситуации. У Птолемея нет сомнений, что ты персидский шпион.

– Мой благородный господин, – ответил египтянин, – я благодарю богов за то, что послали мне такого умного и рассудительного человека, с которым можно все обсудить. Я располагаю существенной суммой денег в Сидоне, и, если нам удастся договориться, я подготовлю версию из приемлемых фактов, которыми ты мог бы убедить военачальника Птолемея.

– Лучше скажи мне правду, – повторил Каллисфен, не поддаваясь на столь заманчивое предложение.

– Скажем, я хотел действовать самостоятельно, и, учитывая мои связи, Великий Царь подумал, что я мог бы вернуться в Анатолию и убедить правительства некоторых городов открыть порты его флоту и тем самым…

– И тем самым перерезать наши связи с Македонией.

– Пятнадцати талантов хватило бы, чтобы убедить тебя в моей невиновности?

Историк посмотрел на него подозрительным взглядом.

– А остальные двадцать – чтобы убедить военачальника Птолемея?

Каллисфен поколебался, прежде чем ответить:

– Полагаю, что хватит.

Он вышел из шатра и пошел к Птолемею.

– Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше, – сказал он ему. – Кроме того, что этот египтянин шпион, он еще хранит опасные секреты, касающиеся царицы и…

– Ни слова больше. И к тому же я никогда не любил египтян.

– Погоди так говорить, – ответил Каллисфен. – Скоро ты познакомишься со многими. Ходит слух, что Александр хочет захватить Египет.

Глава 51

Из Дамаска, куда он был послан скорым маршем, Парменион сообщил, что занял царские палаты и захватил казну и свиту Великого Царя.

Всего две тысячи шестьсот талантов в серебряных монетах и пятьсот мин[33] в золотых слитках и еще триста пятьдесят наложниц, триста двадцать девять флейтисток и арфисток, триста поваров, шестьдесят дегустаторов вин, тридцать кондитеров и сорок парфюмеров.

– Великий Зевс! – воскликнул Александр, закончив читать. – Вот это называется уметь жить!

– Есть еще личное послание, чтобы передать устно, – добавил гонец, когда царь свернул письмо.

– Говори. О чем оно?

– Парменион сообщает тебе, что привезет из Дамаска одну знатную даму с двумя сыновьями. Ее зовут Барсина.

Александр покачал головой, словно не веря услышанному.

– Это невозможно, – прошептал он.

– Ах да, – ответил гонец. – Парменион сказал мне, что старый солдат назовет тебе пароль, если ты не поверишь.

– Понятно, – прервал его Александр. – Понятно. Можешь идти.

Он вновь увидел ее через восемь дней, которые показались вечностью. Охваченный неясными чувствами, Александр смотрел на нее, мелькающую между солдатами, когда она ехала верхом, окруженная двумя рядами гетайров из охраны Пармениона. На ней были скифские кожаные штаны и серый войлочный камзол, волосы собраны сзади в узел. Она была, если такое возможно, еще красивее, чем во время прежней встречи.

Ее лицо слегка побледнело и черты заострились, так что черные глаза казались огромными и сверкали ярким мерцающим светом, как звезды.

Александр явился к ней много позже, когда лагерь уже погрузился в тишину и заступила вторая стража. Служанка объявила о его прибытии, и он вошел. На нем был короткий военный хитон и серый шерстяной плащ на плечах.

Барсина успела принять ванну и переодеться – надела длинное, до пят, легкое персидское платье, которое подчеркивало фигуру, – а в ее шатре пахло лавандой.

– Мой господин, – тихо проговорила она, склонив голову.

– Барсина…

Александр приблизился на несколько шагов:

– Я ждал этого момента с тех пор, как последний раз видел тебя.

– Моя душа полна скорби.

– Я знаю: ты потеряла мужа.

– Лучшего из людей, самого заботливого отца, самого нежного мужа.

– Он был единственным врагом, которого я уважал, а может быть, даже боялся.

Барсина не поднимала глаз, понимая, что является его добычей, что жена врага – почетная награда победителю. Но ей также говорили, что этот молодой мужчина проявил сострадание к старой царице-матери, жене и детям Дария.

Александр протянул руку к ее подбородку, и Барсина подняла голову и встретила его взгляд – яркую голубизну ясного неба, голубизну, какая была во взгляде Мемнона, и мрачный цвет смерти и ночи. Женщина почувствовала, что ее словно засасывает водоворотом, захватывает неодолимое головокружение, как будто она смотрит на бога или какое-то фантастическое существо.

– Барсина… – повторил Александр, и его голос дрожал от глубокой страсти, от жгучего желания.

– Ты можешь сделать со мной все, что хочешь: ты победитель. Но у меня перед глазами всегда будет образ Мемнона.

– Мертвые остаются с мертвыми, – ответил царь. – У тебя перед глазами я, и я больше не дам тебе уйти, так как увидел, что жизнь в тебе хочет забыть смерть. Сегодня жизнь – это я. Посмотри на меня. Посмотри на меня, Барсина, и скажи, что это неправда.

Барсина не ответила. Она посмотрела прямо ему в глаза с выражением отчаяния и в то же время растерянности. Две крупных слезы блеснули на ее веках, как чистая ключевая вода, и, медленно скатившись по щекам, смочили губы и остановились там. Александр приблизился так, что ощущал на лице ее дыхание, а грудью чувствовал прикосновение ее груди.

– Ты будешь моей, – прошептал он, а потом резко отвернулся и вышел.

Спустя мгновение послышалось ржание Буцефала и нервный топот копыт, перешедший в мерный галоп, как удары молота в глубокой ночной тишине.

На следующий день Каллисфен получил еще одно шифрованное письмо от своего дяди; оно прибыло с гонцом, доставившим почту Антипатра из Македонии.

Я узнал, где находится дочь Никандра, соучастника Павсания в убийстве Филиппа. Девочка живет в храме Артемиды, у фракийской границы, под опекой тамошнего жреца. Но этот жрец по происхождению перс и приходится родственником сатрапу Вифинии, который в прошлом присылал ему деньги и довольно дорогие дары для храма. Это навело меня на мысль, что царь Дарий был причастен к убийству Филиппа; кроме того, мне удалось тайно прочесть хранящееся в храме письмо, которое, похоже, делает данное объяснение наиболее вероятным.

Каллисфен отправился к Александру:

– Расследование смерти твоего отца продолжается, и вот важные новости: похоже, персы имели прямое отношение к убийству. Они все еще оказывают покровительство человеку, принимавшему участие в заговоре.

– Это многое объясняет, – ответил царь. – И подумай только, Дарий посмел прислать мне такого рода письмо!

Он сунул Каллисфену послание, только что доставленное ему делегацией от Великого Царя.

Дарий, Царь Царей, Владыка Четырех Сторон Света, Свет Ариев – Александру, царю македонян

Здравствуй!

Твой отец Филипп во время правления царя Арзеса первым нанес оскорбление персам, хотя они не причинили ему никакого вреда. Когда царем стал я, ты не прислал мне посольства, чтобы подтвердить старую дружбу, а вместо этого вторгся в Азию, нанеся нам огромный ущерб. И мне пришлось встретить тебя с войском, чтобы защитить мою страну и отвоевать мои древние владения. Исход битвы был таков, как решили боги, но я обращаюсь к тебе как монарх к монарху, чтобы ты освободил моих детей, мою мать и мою жену. Я готов заключить с тобой договор о дружбе; для этого прошу тебя отправить с моей делегацией своего посланника, чтобы мы могли уточнить условия договора.

Каллисфен сложил письмо:

– Он возлагает всю вину на тебя, отстаивает свое право на защиту, однако признает поражение и расположен стать твоим другом и союзником, если ты отпустишь его семью. Что думаешь делать?

В это время вошел Евмен с копией уже приготовленного для царя ответа, и Александр попросил прочесть. Секретарь прокашлялся и начал:

Александр, царь македонян – Дарию, царю персов

Здравствуй!

Твои предки вторгались в Македонию и Грецию, причинив нам огромный ущерб без всякой причины. Я избран верховным командующим греков и вторгся в Азию, чтобы отомстить за вашу агрессию. Вы помогали Перинфу против моего отца и опустошали Фракию, которая является нашей территорией.

Александр остановил его:

– Добавь еще то, что я скажу сейчас:

Царь Филипп был убит в результате заговора, поддержанного тобой, и это доказывают твои письма.

Евмен удивленно посмотрел на Александра и Каллисфена, и последний сказал:

– Потом объясню.

Кроме того, ты захватил трон обманным путем; ты подкупил греков, чтобы они начали войну против меня, и постарался разрушить мир, с таким трудом мною достигнутый. Я с помощью богов разбил твоих полководцев и победил тебя на поле боя и потому в ответе за твоих солдат, перешедших на мою сторону, и других людей, которые рядом со мной. Посему ты должен обращаться ко мне как к владыке Азии. Проси всего, что сочтешь нужным, явившись лично или через своих послов. Проси отпустить твою жену, твоих детей и твою мать, и ты получишь их, если сможешь уговорить меня. И в будущем, если будешь обращаться ко мне, обращайся не как к равному. Ты должен называть меня царем Азии. Я – нынешний владелец того, что когда-то принадлежало тебе. А если не послушаешься, я приму к тебе меры как к преступнику, нарушающему государственные установления. Если же ты по-прежнему будешь заявлять о своих правах на трон, то выходи в поле и сражайся, чтобы защитить их, а не убегай, потому что я все равно найду тебя где угодно.

– Ты ему не оставляешь большого выбора, – прокомментировал Каллисфен.

– Да, действительно, – ответил Александр. – И если он мужчина и царь, то должен будет отреагировать.

Глава 52

В начале зимы войско двинулось на юг, к побережью Финикии. Александр решил, что полностью захватил все порты, доступные персам, и это не позволит противнику предпринять какие-либо действия в Эгейском море, а тем более в Греции.

Город Арад встретил победителя с великими почестями, а Сидон даже пообещал отозвать свои пятьдесят кораблей из персидского флота и передать в его распоряжение. Возбуждение македонян вознеслось до звезд; казалось, сами боги выровняли дорогу перед молодым полководцем, и завоевание превратилось в захватывающее путешествие для открытия новых миров, других народов, чудесных краев.

В Сидон прибыла свита Великого Царя, которую Парменион захватил в Дамаске: невероятная толпа рабов, музыкантов, поваров, дегустаторов вин, евнухов, церемониймейстеров, танцовщиц, флейтисток, магов, гадальщиков, фокусников, и все они поднимали и без того приподнятый дух солдат и командиров Александра. Царь же встретил их с великой человечностью, проявил большое участие к их судьбе и их личным делам и велел обращаться с ними уважительно.

Когда казалось, что перед монархом и его товарищами прошла уже вся процессия, агриане привели еще одну группу пленников.

– Мы их нашли в штаб-квартире сатрапа Сирии, – объяснил командир агрианского отряда.

– А вот этого я знаю, – сказал Селевк, указывая на дородного мужчину с венчиком седых волос вокруг лысины.

– Евмолп из Сол! – воскликнул Птолемей. – Вот так сюрприз!

– Мои господа, государь! – приветствовал их осведомитель, простершись на земле.

– Гляди-ка, гляди-ка… Не знаю почему, но у меня возникло некоторое подозрение… – с иронией проговорил Пердикка.

– И у меня тоже, – перебил его Селевк. – Так вот как Дарий оказался у нас в тылу в Иссе. Скажи-ка, Евмолп, сколько тебе заплатили за предательство?

Бедняга побледнел как полотно и попытался выдавить постную улыбку:

– Но, государь, мои господа, неужели же вы думаете, что я мог…

– О, конечно мог, – подтвердил приведший его командир, обращаясь к Александру. – Мне рассказал о нем сатрап Сирии, который вот-вот прибудет сам, чтобы поклясться тебе в верности.

– Введите его! – приказал царь, входя в свой шатер. – Мы сейчас же устроим над ним суд.

Усевшись в окружении своих товарищей, он спросил осведомителя:

– Хочешь что-нибудь сказать перед смертью?

Евмолп потупился и не произнес ни слова. Это молчание неожиданно придало ему достоинства. Он вдруг стал кем-то иным – не тем всегда готовым к шутке, заискивающим весельчаком, которого все знали до сих пор.

– Тебе нечего сказать? – снова спросил Евмен. – Как ты посмел? Они могли перебить нас всех до последнего. Донесение твоего гонца завело нас в безвыходную ловушку.

– Ну и свинья же ты! – обругал его Леоннат. – Будь решение за мной, ты бы у меня не отделался скорой смертью. Сначала я вырвал бы тебе все ногти, а потом…

Евмолп поднял к своим судьям водянистый взгляд.

– Ну? – продолжал давить Александр.

– Государь… – начал осведомитель. – Я всегда был шпионом. С детства я зарабатывал на жизнь, выслеживая неверных жен и получая деньги от рогатых мужей. Больше я ничего не умею. Я всегда гонялся за деньгами и служил тому, кто платил лучше. Однако…

– Однако – что? – надвинулся на него Евмен.

– Однако, с тех пор как поступил на службу к твоему отцу, царю Филиппу, я не шпионил больше ни для кого другого, клянусь. И знаешь почему, мой господин? Потому что твой отец был выдающимся человеком. О, разумеется, он хорошо платил, но наши отношения этим не ограничивались. Когда я встречался с ним, доставляя свои донесения, он усаживал меня как старого друга, сам наливал мне вина, расспрашивал о здоровье и все такое, понимаешь?

– Неужели ты видел от меня какое-то зло? – спросил Александр. – Я что, обращался с тобой не как со старым другом, а как с продажным шпионом?

– Никогда, – признал Евмолп, – и потому я хранил тебе верность. Но я был бы верен тебе в любом случае, хотя бы потому, что ты сын твоего отца.

– Тогда почему же ты меня предал?

– Из-за страха, мой господин. Сатрап, который сейчас приедет к тебе давать клятву верности и тем самым нарушать клятву, данную раньше своему царю, напугал меня до смерти. Он смотрел мне в глаза, а сам обсасывал жареного дрозда, словно говоря: «Вот что я с тобой сделаю – обдеру с твоего тела каждую косточку». А потом подвел меня к окну, чтобы я посмотрел во двор. Там был мой гонец, тот молодец, которого я всегда посылал к тебе, – с него живого содрали шкуру, а оторванные яйца повесили на шею.

Голос старика задрожал, а водянистые, рыбьи глаза наполнились настоящими слезами.

– С него содрали мясо до костей… И это еще не все. Там сидел варвар и затачивал акациевый кол, а потом, заточив, стал шлифовать его пемзой. Кол предназначался мне. Ты когда-нибудь видел, как человека сажают на кол, мой господин? Кол проходит сквозь тело, но не убивает, и несчастному приходится вынести все, что только может вынести человек, – часами, а порой днями. Я предал тебя, потому что испугался, потому что никто за всю мою жизнь не требовал от меня такого мужества. А теперь, если хочешь, вели меня казнить, я заслужил это; но, пожалуйста, пусть моя смерть будет быстрой. Я знаю, что ты потерял много людей и тебе пришлось вынести жесточайшую битву, но я чувствовал, что ты победишь, я чувствовал. И зачем тебе мучить бедного старика, который не сделал бы тебе ничего плохого, если бы это зависело только от него, и который, предавая тебя, так страдал, что ты себе этого и представить не можешь, мой мальчик.

Больше он ничего не сказал, а только шумно шмыгнул носом.

Александр и товарищи переглянулись и поняли, что ни у кого из них не хватит духу вынести Евмолпу из Сол смертный приговор.

– Я бы должен убить тебя, – заявил царь, – но ты прав: что мне это принесет? И, кроме того…

Евмолп поднял голову, до того опущенную на грудь.

– Кроме того, я знаю, что мужество – это добродетель, которую боги даруют лишь немногим. До тебя они не снизошли, но тебе выпали другие дары: проницательность, ум, а может быть, даже верность.

– Ты хочешь сказать, что я не умру?

– Да.

– Да? – недоверчиво переспросил осведомитель.

– Да, – подтвердил Александр, не удержавшись от полуулыбки.

– И смогу работать на тебя?

– Что вы на это скажете? – спросил царь у своих товарищей.

– Я бы дал ему такую возможность, – предложил Птолемей.

– Почему бы и нет? – подхватил Селевк. – В конечном счете он всегда был отличным шпионом. И потом, мы же победили.

– Тогда договорились, – решил царь. – Но ты должен наконец сменить этот дурацкий пароль, поскольку все равно выдал его врагу.

– О да, конечно, – проговорил явно воспрянувший Евмолп.

– О каком пароле вы толкуете? – полюбопытствовал Селевк.

– «Бараньи мозги», – невозмутимо ответил Александр.

– Я бы обязательно велел его сменить, – сказал Селевк. – Мне кажется, я в жизни не слышал более дурацкого пароля.

Александр сделал Евмолпу знак приблизиться:

– Скажи мне новый.

Осведомитель шепнул ему на ухо:

– «Дрозд на вертеле». – Потом почтительно всем поклонился. – Благодарю вас, господа мои, мой царь, за вашу доброту, – и удалился на подкашивающихся от пережитого страха ногах.

– И какой у него новый пароль? – спросил Селевк, едва Евмолп ушел.

Александр покачал головой:

– Дурацкий.

Глава 53

Жители Сидона, всего несколько лет назад испытавшие жестокие преследования со стороны персидского гарнизона, с воодушевлением восприняли прибытие Александра и его обещания восстановить их прежний уклад. Но царствующая династия вся вымерла, и пришлось искать нового царя.

– Почему бы тебе не заняться этим? – предложил Александр Гефестиону.

– Мне? Но я тут никого не знаю. Где искать? И потом…

– Значит, договорились, – оборвал его царь. – Этим займешься ты. А я должен провести переговоры с другими городами на побережье.

Гефестион нашел себе толмача и стал бродить по Сидону инкогнито, озираясь на рынках, закусывая в кабачках и принимая приглашения на официальные обеды в самые престижные сидонские дома. Но ему так и не удалось найти никого, кто бы оказался достоин такого назначения.

– Все еще ничего? – спрашивал его Александр, встречая на военных советах, и Гефестион лишь качал головой.

Однажды, как всегда в сопровождении толмача, он проходил мимо какой-то грубой каменной стены. За стеной возвышались кроны деревьев – величественных ливанских кедров и вековых смоковниц, протягивающих к небу серые морщинистые ветви, виднелись каскады фисташек и донника. Гефестион заглянул за калитку и был поражен представшими перед взором чудесами: фруктовыми деревьями, ухоженными и подстриженными кустами, фонтанами и ручьями, скалами, меж которых пробивались мясистые колючие растения, каких он никогда в жизни не встречал.

– Их привезли из одного ливийского города под названием Ликсос, – объяснил толмач.

Вдруг откуда-то появился мужчина с осликом, тащившим тележку с овощами. Садовник начал удобрять растения и делал это с изумительной любовью и заботой.

– Когда случилось восстание против персидского правителя, восставшие решили поджечь этот сад, – продолжал рассказывать толмач, – но этот человек встал перед ними у калитки и сказал, что если они хотят совершить подобное преступление, то сначала им придется замарать руки его кровью.

– Вот царь, – заявил Гефестион.

– Этот садовник?

– Да. Если человек готов умереть ради спасения садовых растений, которые ему даже не принадлежат, то что же он сделает ради защиты своего народа и процветания своего города?

В один прекрасный день скромный садовник увидел, как к нему направляется делегация сановников в сопровождении стражников Александра. С великой помпой его отвели в царский дворец и усадили на трон. У него были большие мозолистые руки, напомнившие Александру руки Лисиппа, и спокойный, безмятежный взор. Его звали Абдалоним, и он оказался самым лучшим царем на человеческой памяти.

Из Сидона войско выступило на юг в направлении Тира, где имелся грандиозный храм Мелькарта, финикийского Геракла. Город состоял из двух частей: старого на суше и нового на острове, в одном стадии от берега. Новый город был возведен недавно и поражал взгляд своими внушительными, грандиозными зданиями. Там было два укрепленных порта и стена высотой в сто пятьдесят футов – выше всех, какие когда-либо строили человеческие руки.

– Будем надеяться, они примут нас так же, как Библ, Арад и Сидон, – проговорил Селевк. – Эта крепость неприступна.

– Что думаешь делать? – спросил Гефестион, рассматривая грозные крепостные стены, отражавшиеся в голубых водах залива.

– Аристандр посоветовал мне принести жертву в храме моего предка Геракла, которого жители Тира зовут Мелькартом, – ответил Александр. – Вон отправляется наше посольство, – проговорил он чуть погодя, указывая на лодку, медленно двигавшуюся через узкую полоску моря, отделявшую город от материка.

Ответ пришел во второй половине дня и привел царя в ярость.

– Они говорят: если хочешь принести жертву Гераклу, то для этого найдется старый храм на берегу.

– Я так и знал, – заметил Гефестион. – Они засели в своем каменном гнезде на этом проклятом островке и могут оттуда над всеми смеяться.

– Только не надо мной, – ответил Александр. – Подготовьте новое посольство. На этот раз я объясню им все подоходчивее.

Новые посланцы отбыли на следующий день с письмом, гласившим: «Если хотите, можете заключить с Александром мирный договор. Если откажетесь, царь начнет с вами войну как с союзниками персов».

Ответ, к сожалению, был так же недвусмыслен: членов посольства сбросили со стены на скалы внизу. Среди посланников были товарищи царя, его друзья детства, с которыми он когда-то играл во дворце, и их смерть глубоко потрясла его, а потом вызвала безумную ярость. Два дня Александр не выходил из своих палат и никого не принимал; только вечером второго дня Гефестион осмелился войти и обнаружил царя на удивление спокойным.

Александр сидел при свете лампы, погруженный в чтение.

– Это, как обычно, Ксенофонт? – спросил Гефестион.

– С тех пор как мы покинули Сирийские ворота, Ксенофонт больше ничему не может научить. Я читаю Филиста.

– Ведь это сицилийский писатель?

– Это историк Дионисия Сиракузского, который шестьдесят лет назад завоевал финикийский город Мотия, стоявший на острове, точно так же как Тир.

– И как он это сделал?

– Сядь и посмотри. – Александр взял тростинку и начал чертить на листе знаки. – Вот это остров, а это берег. Он построил до острова мол и подвел по нему к стенам осадные машины. А когда появился карфагенский флот, чтобы прогнать их с мола, он выставил в ряд катапульты с крюками новой конструкции, разбил корабли и потопил их или сжег, оставив только обгоревшие обломки.

– Ты хочешь построить мол? Но до острова два стадия.

– Как и до Мотии. Если получилось у Дионисия, получится и у меня. С завтрашнего дня начинаем разрушать старый город, а материалы используем для постройки мола. Они должны быстро понять, что мы не шутим.

Гефестион сглотнул:

– Разрушать старый город?

– Ты прекрасно понял: разрушать и бросать камни в море.

– Как тебе будет угодно, Александр.

Гефестион ушел передать приказ товарищам, а царь снова погрузился в чтение.

На следующий день он созвал всех инженеров и механиков, следовавших с экспедицией. Они прибыли со своими принадлежностями для черчения и записей. Руководил ими Диад из Ларисы, ученик Фаилла, бывшего главным инженером у царя Филиппа. Это он построил штурмовые башни для разрушения Перинфа.

– Господа техники, – начал царь, – эту войну нам не выиграть без вашего участия. Сначала разобьем врага на вашем чертежном столе, а уж потом на поле боя. К тому же здесь пока что нет никакого поля боя.

В окне виднелось сверкающее море и неприступные бастионы Тира, и инженеры прекрасно поняли замысел царя.

– Так вот, мой план таков, – снова заговорил Александр. – Мы строим к острову мол, а вы проектируете машины выше стены.

– Государь, – заметил Диад, – ты говоришь о башнях более ста пятидесяти футов высотой.

– Полагаю, да, – невозмутимо ответил царь. – Они должны быть неуязвимы и снабжены таранами и катапультами совершенно новой конструкции. Мне понадобятся машины, способные бросать двухсотфунтовые камни на расстояние в восемьсот футов.

Инженеры озадаченно переглянулись. Диад хранил молчание, рисуя на лежащем перед ним листе какие-то очевидно бессмысленные фигуры, а Александр смотрел на него, и все ощутили тяжесть этого взгляда; он был тяжелее валунов, которые предполагалось метать из новых катапульт. Наконец техник поднял голову и сказал:

– Это осуществимо.

– Прекрасно. Тогда можете приниматься за работу.

Тем временем в старом городе раздавались жалобы жителей, которых выгоняли из домов, шум рушащихся крыш и стен. Гефестион велел установить легкие подвесные тараны и с их помощью уничтожал город. В последующие дни лесорубы, набранные из числа агрианских штурмовиков, поднялись в горы, чтобы нарубить ливанских кедров для строительства.

Работа на молу продолжалась день и ночь посменно; быки и ослы тянули повозки с материалом и сваливали его в море. Наблюдая за происходящим с высоких стен, жители Тира смеялись и шутили, издеваясь над чудовищными усилиями врагов. Но когда прошло четыре месяца, веселье поутихло.

Однажды утром, на рассвете, дозорные, совершая обход по стене, замерли, и у них захватило дыхание: по насыпи со скрипом ползли два передвижных колосса более ста пятидесяти футов высотой. Это были самые большие осадные машины, какие когда-либо создавались, и, дойдя до оконечности мола, они тут же вступили в действие. В воздухе засвистели огромные валуны и огненные шары. Они обрушились на стены и город, сея разрушение и страх.

Жители Тира тут же установили на стенах свои катапульты и стали стрелять в строивших мол рабочих и в сами боевые машины.

Александр велел приготовить укрытия и деревянные защитные навесы, покрытые невыделанными шкурами, которые не могли загореться. Работа по сооружению мола продолжалась почти беспрепятственно. Машины все продвигались вперед, и их стрельба становилась все более точной и смертоносной. При таком ходе дел они могли вскоре приблизиться к стенам вплотную.

Тем временем прибыл флот из Сидона и из Библа. По приказу Неарха пришли корабли с Кипра и Родоса. Но тирский флот, укрывшись в своих неприступных портах, не принял боя. Зато он подготовил неожиданную и сокрушительную контратаку.

Однажды безлунной ночью после целого дня непрерывных атак из порта вышли две триеры, таща за собой на буксире брандер – огромную баржу, набитую легковоспламеняющимися материалами. На ее носу возвышались две длинные деревянные мачты, с которых свисали два сосуда со смолой и нефтью. Когда до мола оставалось совсем недалеко, триеры до предела увеличили ритм гребли и отцепили брандер, предварительно успев поджечь его и мачты.

Потом триеры повернули в разные стороны, а охваченная огненными вихрями баржа продолжала по инерции двигаться к молу. Она врезалась в него близ штурмовых башен. Охваченные огнем мачты на носу сломались, сосуды с горючими веществами упали на землю и двумя огненными шарами покатились к основанию деревянных башен.

С охранных постов тут же бросились македонские отряды, чтобы погасить огонь, но высадившиеся с вражеских триер вооруженные бойцы вступили с ними в бой. При свете кровавого пожара, в дыму и блеске искр разгорелась яростная схватка. Невозможно было дышать из-за едкого запаха горящей нефти и смолы. Брандер разлетелся на куски, и две башни полностью охватил огонь.

Сама их высота способствовала усиленной внутренней тяге, отчего пламя и искры взлетали еще на сто футов над огромными опорами, освещая, как днем, весь залив и отбрасывая зловещие отблески на бастионы города.

С высоких стен донеслись ликующие крики жителей Тира; и разгром высадившегося отряда, изрубленного в куски после яростной контратаки, а также уничтожение двух триер явились для македонян слабым утешением. Их многомесячная работа и плоды строительного гения лучших в мире инженеров за несколько часов превратились в прах.

Александр на Буцефале промчался по молу сквозь пламя, как подземная фурия, и остановился перед башнями как раз в тот момент, когда они окончательно рухнули в облаке огня, дыма и искр.

За Александром прибежали его товарищи, а спустя какое-то время – инженеры и механики, соорудившие это чудо. Диад из Ларисы, окаменев, полными бессильной злобы глазами смотрел на свершившееся несчастье, но на его лице не отражалось никаких чувств.

Спешившись, Александр посмотрел на городскую стену, потом на свои разрушенные машины, потом на своих инженеров, завороженно глядевших на это зрелище, и приказал:

– Построить заново.

Глава 54

Через несколько дней, пока инженеры Александра пытались найти способ, как бы побыстрее вновь возвести разрушительные машины, неистовый шторм нанес непоправимый ущерб молу, созданному ценой таких усилий. Казалось, боги вдруг повернулись спиной к своему любимцу, и эта череда несчастий подвергла суровому испытанию самый дух войска.

Царь сделался неразговорчивым, и к нему страшно стало приближаться; он подолгу ездил верхом по морскому берегу, глядя на укрепленный остров, посмеявшийся над его усилиями, или же в задумчивости сидел на камне, созерцая набегающие на берег волны.

Барсина тоже на рассвете ездила верхом по морскому берегу, прежде чем закрыться у себя в шатре со своими служанками и кормилицей, и однажды повстречала Александра. Он шел пешком, ведя за собой Буцефала, и на ноге еще заметна была полученная в Иссе рана. Длинные волосы развевались по ветру, почти закрывая лицо. И снова, как в тот последний раз, когда она видела его, Барсина испытала трепет, словно перед каким-то нереальным существом.

Он взглянул на нее, но ничего не сказал, и она слезла с коня, чтобы не смотреть на него сверху вниз. Женщина склонила голову и прошептала:

– Государь…

Александр подошел к ней, дотронулся ладонью до ее щеки и заглянул ей в лицо, слегка наклонив голову к правому плечу, как всегда, когда был поглощен сильными и глубокими чувствами. Она закрыла глаза, не в состоянии встретить силу этого взгляда, который горел сквозь развевающиеся на ветру волосы.

Неожиданно царь коснулся ее огненным поцелуем, а потом вскочил на коня и поскакал вдоль пенящегося моря. Когда Барсина обернулась ему вслед, он был уже далеко, охваченный облаком радужных брызг, взлетавших из-под копыт Буцефала.

Она вернулась в свой шатер и в слезах упала на кровать.

Подавив в себе бешенство, Александр снова взял ситуацию в руки и собрал расширенный военный совет – на этот раз он созвал военачальников, архитекторов, техников и инженеров, а также пригласил Неарха с капитанами кораблей.

– Случившееся явилось следствием не гнева богов, а нашей глупости. Мы применим средство, с которым Тир не совладает. Во-первых, мол. Наши капитаны должны изучить ветра и течения и дать рекомендации архитекторам, как можно спроектировать новую постройку, чтобы она следовала их силе и направлению, а не противостояла им. Во-вторых, машины, – сказал царь, обращаясь к Диаду и его инженерам. – Если мы будем ждать, когда будет построен новый мол, то потеряем слишком много времени. Нужно действовать так, чтобы жители Тира не знали ни сна ни отдыха. Они должны чувствовать, что нельзя успокаиваться ни днем ни ночью. Поэтому две бригады будут работать одновременно: одна – проектировать и строить машины, которые двинутся по молу, как только он будет готов, а другая – изготавливать плавучие штурмовые машины.

– Плавучие, государь? – спросил Диад, вытаращив глаза.

– Именно. Не знаю, как вы это сделаете, но не сомневаюсь, что справитесь быстро. Моим товарищам я дам задание усмирить племена, обитающие в горах Ливана, чтобы наши лесорубы могли работать спокойно. С наступлением весны мы войдем в Тир, я уверен в этом и скажу вам почему. Этой ночью мне приснился сон, будто бы на городской стене появился Геракл и рукой поманил меня, приглашая к себе. Я рассказал этот сон Аристандру, и он без колебаний растолковал его так: я войду в Тир и принесу жертву герою в его храме за стеной. Я хочу, чтобы эта весть донеслась до наших солдат и они не сомневались в нашей победе.

– Будет сделано, Александр, – сказал Евмен, а про себя подумал: «Как вовремя явился этот сон!»

Работы немедленно возобновились, и насыпь стала возводиться по указаниям моряков с Кипра и Родоса, прекрасно знавших эти воды. Между тем Диад проектировал штурмовые башни, чтобы установить их на платформе на двух сцепленных вместе военных кораблях. Через месяц два таких сооружения были завершены, и, как только выдался день, когда море было спокойным, они на веслах стали приближаться к городской стене. Приблизившись, баржи встали на якорь и пустили в ход тараны, которые принялись непрерывно колотить по стене.

Жители Тира очень скоро отреагировали на это: они послали ночью ныряльщиков, которые перерезали якорные канаты, отправив суда дрейфовать к рифам. Неарх, командовавший царской пентерой, тут же велел дать сигнал тревоги и с десятком кораблей устремился к плавучим платформам, которые из-за ветра не могли маневрировать. Поравнявшись с ними, он перебросил через борт канаты с крюками и на веслах отбуксировал баржи на прежнюю позицию. Якорные канаты были заменены на железные цепи, и удары по стенам возобновились, но тем временем жители города укрепили стены изнутри мешками с водорослями, чтобы смягчить удары таранов. Казалось, упрямому сопротивлению Тира нет конца.

Однажды, пока Александр в горах усмирял ливанские племена, становившиеся все агрессивнее, к новому молу причалил корабль из Македонии с подкреплением и письмами; он также привез к Пармениону гостя. Это был старый учитель царя Леонид, ему уже стукнуло восемьдесят. Услышав о делах своего ученика, он потребовал посадить его на корабль, чтобы, пока не умер, встретиться с Александром и поздравить его. Селевк, Леоннат, Кратер, Пердикка, Филота, Птолемей, Гефестион и Лисимах пришли, галдя, как дети, и выкрикивая хором старую считалочку, которая приводила его в бешенство:

Эк кори кори короне!

Эк кори кори короне!

Вон идет, идет ворона!

Вон идет, идет ворона!

А потом начали хлопать в ладоши и скандировать:

– Дидаскале! Дидаскале! Дидаскале!

Слыша их возгласы «Учитель! Учитель! Учитель!» – так ученики приветствовали его по утрам, сидя в классе с табличками на коленях, – старик Леонид растрогался, но не подал виду и быстро выстроил их в ряд.

– Тихо! – прошамкал он беззубым ртом. – Вы все такие же непослушные сорванцы! Бьюсь об заклад, с тех пор, как вы покинули дом, вы не прочли ни одной книжки.

– Эй, учитель! – крикнул Леоннат. – Ты собираешься спрашивать с нас уроки? Разве не видишь, что мы заняты?

– Тебе не стоило совершать такое путешествие, – сказал Птолемей, – зимой, в такую погоду. Зачем ты приехал?

– Затем, что прослышал о деяниях своего ученика и захотел увидеть его, прежде чем подохнуть.

– А мы? – спросил Гефестион. – Мы тоже неплохо проявили себя.

– Что касается «подохнуть», учитель, то это никогда не поздно, – заметил Пердикка. – Надо было дождаться лета.

– Как же! – возразил Леонид. – Я сам знаю, что делаю, и не нуждаюсь в советах олухов. Где Александр?

– Царь в горах, – объяснил Гефестион, – сражается с ливанскими племенами, которые все еще преданы Дарию.

– Тогда отведите меня в горы.

– Но ведь… – начал было Птолемей.

– В горах снег, учитель, – усмехнулся Леоннат. – Ты простудишься.

Однако Леонид был непреклонен:

– Этот корабль отправляется обратно через пять дней. И что же, я проделал такое путешествие зря? Я хочу увидеть Александра. И велю вам отвести меня к нему.

Леоннат покачал своей кудлатой башкой и пожал плечами.

– Вот всегда так, – пробормотал он. – Ничего не изменилось, ни капельки.

– Замолчи, ты, скотина! Не думай, я еще не забыл, как ты мне подкладывал лягушек в суп, – прокаркал старик.

– Ну, кто его отвезет? – спросил Леоннат.

Вызвался Лисимах:

– Я готов, а заодно отвезу письма.

Они выехали на следующий день в сопровождении гетайров и к вечеру добрались до Александра. Царь был поражен и тронут этим визитом, он никак не ожидал ничего подобного. Александр взял старика под свою опеку, а Лисимаха отослал обратно в лагерь на море.

– С твоей стороны было очень неосмотрительно, дидаскале, приехать сюда. И даже опасно: ведь нужно подняться еще выше, к нашим вспомогательным войскам, агрианам, занявшим перевал.

– Я ничего не боюсь. Сегодня вечером мы поболтаем с тобой, ты многое должен мне рассказать.

Они пустились дальше, но мул Леонида не поспевал за конями солдат, и тогда Александр отпустил их вперед, а сам остался со своим старым учителем. Через некоторое время стемнело, и они оказались перед развилкой. Обе дороги были истоптаны конскими копытами, и Александр выбрал одну из двух наугад. Вскоре путники оказались в глухом пустынном месте, где царь никогда раньше не был.

Тем временем темнота сгустилась, а с севера подул ледяной ветер. Леонид окоченел и старался поплотнее закутаться в свой грубый шерстяной плащ. Александр смотрел на него, посиневшего, со слезящимися, полными усталости глазами. Бедный старик, пересекший море, чтобы повидаться с ним, мог не перенести ночи на этом ледяном ветру. Стало ясно, что они поехали не по той дороге, но возвращаться назад и догонять остальных было уже поздно, и, кроме того, в темноте ничего не было видно. Совершенно необходимо было развести костер, но как? Угля с собой никто не брал, сырые ветки покрывал снег, а погода все ухудшалась.

Вдруг в темноте неподалеку показался огонь, а потом еще и еще.

– Учитель, никуда не уходи, я скоро вернусь, – сказал царь. – Буцефала я тоже оставлю тебе.

Конь захрапел, протестуя, но его удалось усмирить и оставить с Леонидом, и Александр нырнул в темноту, направляясь к огням. Это были вражеские воины, готовившиеся к ночлегу и разведшие костры, чтобы согреться и приготовить ужин.

Александр подкрался к повару, который насаживал мясо на вертел, и, как только тот куда-то отошел, быстро метнулся к костру, выхватил одну головню, спрятал ее под плащом и вернулся назад, но шум ломающихся веток выдал его. Один из воинов крикнул:

– Кто там? – и с обнаженным мечом подошел к костру.

Александр спрятался за дерево, его глаза слезились от дыма, и он задержал дыхание, чтобы не закашлять или не чихнуть. К счастью, в этот момент из лесу вышел другой солдат, который отлучался, чтобы помочиться.

– А, это ты, – сказал первый, находившийся в нескольких шагах от Александра. – Пошли, почти готово.

Царь скользнул прочь и шаг за шагом выбрался на дорогу, все еще держа под плащом дымящуюся головешку. Повалил снег, и дул ледяной, пронизывающий, как клинок, ветер – старик, наверное, уже дошел до крайности.

Вскоре Александр добрался до него.

– Я здесь, дидаскале. И принес тебе подарок, – сказал он, показывая головешку.

Он нашел укрытие под скалой и начал раздувать головню, пока не появился огонь, а потом подбросил веток и сучьев.

Леонид согрелся, и к нему понемногу вернулась жизнь. Александр залез в переметную суму, что висела на седле Буцефала, достал оттуда хлеба, раскрошил его для своего беззубого учителя и сел рядом с ним у огня.

Леонид, чавкая, принялся есть.

– Так, значит, сынок, это правда, что ты забрал доспехи Ахилла? И его щит таков, как описывает Гомер? А что Галикарнас? Говорят, что Мавзолей высотой с Парфенон, а храм Геры в Агре еще выше. Разве это возможно? А Галис? Ты видел его, сынок. Не верится, что эта река в три раза шире нашего Галиакмона, но ты-то его видел и знаешь правду. А амазонки? Это правда, что близ Галиса находится гробница амазонки Пентесилеи? И потом, я все спрашивал себя, правда ли, что Киликийские ворота так узки, как рассказывают, и…

– Дидаскале, – остановил его Александр, – ты слишком много хочешь узнать сразу. Лучше задавай вопросы по одному, а я буду отвечать. Что касается доспехов Ахилла, все было более или менее так…

Александр поделился со стариком своим плащом и проговорил с ним всю ночь. На следующий день, живые и здоровые, они добрались до остальных, и Александр попросил Леонида остаться: ему не хотелось подвергать старика риску при путешествии по морю зимой. Лучше отплыть с наступлением лета.

Глава 55

К окончанию зимы новый мол был готов, а его верхнюю часть засыпали землей, разровняли и утрамбовали, чтобы облегчить проход двух новых штурмовых башен, которые Диад приготовил в удивительно короткий срок. На их площадках вровень с крепостными стенами была установлена батарея катапульт со скрученными пружинами, которые прямой наводкой метали тяжелые стальные стрелы, а сверху, на доминирующей позиции, стояли баллисты, навесом метавшие через стены камни и зажигательные шары, намоченные в смоле, масле и нефти.

Еще две платформы с таранными башнями, установленные на сдвоенных триерах, придвинулись к стене, чтобы пробить брешь. Корабли подошли к берегу и высадили несколько тысяч штурмовиков, которым надлежало захватить плацдарм перед одними из городских ворот.

Реакция защитников Тира была яростной, и на стене забегали солдаты, словно на верхушке муравейника, в который ребенок ткнул палкой. Они тоже установили на стене десятки катапульт и отвечали ударом на удар. Увидев, что штурмовики стараются поджечь ворота, защитники стали сыпать сверху раскаленный песок, который разогревали на бронзовых жаровнях.

Обжигающий песок проникал под одежду и под панцирь, и нападающие, обезумев от невыносимой боли, с криком бросались в море. Другие снимали панцири и становились мишенями для лучников. Третьих зацепляло крюками и гарпунами, которые метали со стен невиданные раньше машины, и тащило вверх, так что несчастные, вопя, оставались висеть в воздухе, пока не умирали. Их душераздирающие крики ранили царя, который не знал покоя ни днем ни ночью и метался, как голодный лев у овчарни.

Но Александру не хотелось начинать решительный штурм, который закончился бы резней; он искал другое решение, не такое жестокое, чтобы сохранить свою репутацию и оставить жителям Тира путь для спасения. Царь восхищался их доблестью и небывалым упорством.

Он решил посоветоваться с Неархом, человеком, более других способным понять образ мыслей населенного моряками города.

– Послушай, – сказал ему адмирал, – мы здесь уже потеряли почти семь месяцев и понесли большие потери. Думаю, вам с войском следует отойти, а меня оставить держать блокаду. У меня сейчас в наличии сто боевых кораблей, и еще новые прибудут из Македонии. Никто не войдет и не выйдет, пока город не сдастся, и тогда я предложу им почетные условия мира. Тир – чудесный город. Его моряки плавали до Геркулесовых столбов и дальше. Говорят, что они бывали в местах, которых никто из людей не видел, и знают даже путь на острова Блаженства за Океаном. Поразмысли, Александр: ведь этот город станет частью твоей державы, так не лучше ли тебе сохранить его? Стоит ли разрушать Тир?

Царь задумался над этими словами, но потом вспомнил известие, полученное несколькими днями ранее:

– Евмолп из Сол сообщил мне, что карфагеняне предложили Тиру помощь и что их флот может вот-вот прибыть. К тому же не надо забывать, что в Эгейском море все еще находятся персы, и, если я уйду, они могут нагрянуть в любой момент. Нет, Тир должен сдаться. Но дадим ему последнюю возможность спастись.

Царь решил отправить в город посольство и выбрал в него самых старых и самых мудрых своих советников. Прослышав о посольстве, к царю явился Леонид:

– Мальчик мой, позволь и мне пойти с ними. Ты не знаешь, но твой отец Филипп не раз доверял мне секретные и крайне деликатные миссии, и всегда я выполнял их, осмелюсь сказать, весьма искусно.

Александр покачал головой:

– И речи быть не может, дидаскале. Это дело очень рискованное, а я не хочу зря подвергать тебя опасности…

Леонид упер руки в боки.

– Зря? – воскликнул он. – Ты сам не знаешь, что говоришь: без старика Леонида это посольство не имеет шанса на успех. В твоем распоряжении самый опытный и ловкий переговорщик, и позволь сказать тебе: когда ты еще писал в постель, я по поручению твоего отца, да живет его имя вечно, возглавлял одно посольство к лютым варварам трибаллам и сумел смирить их без единого удара. Ты еще читаешь «Илиаду»?

– Конечно читаю, дидаскале, – ответил царь. – Каждый вечер.

– И что? Кого послал Ахилл с посольством к ахейским вождям? Разве не своего старого учителя Феникса? А если ты новый Ахилл, то я, само собой, новый Феникс. Позволь мне пойти, и обещаю, что вразумлю этих проклятых упрямцев.

Леонид говорил так решительно, что Александр не смог отказать ему в этом моменте славы. Он отправил послов на корабле со знаком перемирия, чтобы договорились о сдаче города, а сам уединился в своем шатре на краю мола и стал тревожно ждать исхода их миссии. Но часы шли, а ничего не происходило.

К полудню вошел мрачный Птолемей.

– Ну? – спросил Александр. – Что они ответили?

Птолемей знаком предложил ему выйти и указал на самые высокие башни на городской стене: на этих башнях стояло пять крестов с пятью прибитыми окровавленными телами. Тело Леонида было легко отличить по лысой голове и тощим, как у скелета, конечностям.

– Их пытали, а потом распяли, – сказал Птолемей.

Александр остолбенел. На небе сгустились черные тучи, и его взгляд потемнел еще сильнее, а левый глаз превратился в темную бездну.

Потом царь вдруг издал крик. Этот нечеловеческий вопль словно исходил из самого нутра. Безумное бешенство Филиппа и варварская свирепость Олимпиады одновременно взорвались в его душе, высвободив слепую опустошающую ярость. Однако Александр тут же взял себя в руки, и им овладело мрачное, тревожное спокойствие, какое бывает на небе перед бурей.

Подозвав Гефестиона и Птолемея, он приказал:

– Мои доспехи!

Птолемей сделал знак оруженосцам, и те ответили:

– Повелевай, государь!

Они принесли самые роскошные доспехи и начали облачать его, а тем временем доставили царское знамя со звездой Аргеадов.

– Трубы! – снова приказал Александр. – Сигнальте: всем башням – на штурм!

Протрубили трубы, и вскоре над заливом разнеслись удары колотивших по стенам таранов и свист снарядов из катапульт и баллист.

Царь обратился к своему адмиралу:

– Неарх!

– Повелевай, государь!

Александр указал на одну из штурмовых башен, что была ближе к стене:

– Доставь меня вон туда, а тем временем вели флоту выйти в море, ворвись в порты и потопи все попавшиеся навстречу корабли.

Неарх взглянул на продолжавшее темнеть небо, но повиновался и приказал подать царю и его товарищам флагманскую пентеру. Тут же он передал приказ спустить паруса и снять мачты со всех кораблей, потом поднял боевой флаг и вышел в море. Со всех ста кораблей донеслись ритмичные звуки барабана, и воды закипели пеной под ударами тысяч весел.

Флагман подошел к платформе под градом летевших со стены снарядов. Александр в сопровождении товарищей спрыгнул с палубы, и все устремились в башню и стали подниматься по лестнице с этажа на этаж, в оглушительном шуме бьющих по стенам таранов, под пронзительные, протяжные, ритмичные возгласы солдат.

Когда царь выбежал на самый верх башни, почерневшее, как смола, небо прорвала ослепительная молния, на мгновение осветив призрачную бледность распятых, золоченые доспехи Александра и алое пятно его знамени.

На стену перекинули мост, и Александр во главе своих товарищей бросился на штурм. Рядом с ним были Леоннат с топором, Гефестион с мечом, Пердикка, орудовавший огромным копьем, и Птолемей с Кратером, покрытые блестящей сталью. Тут же узнанный по сияющим доспехам, по белоснежным перьям на шлеме и красно-золотому знамени, царь сделался целью для лучников. Один из штурмовиков, линкестидец по имени Адмет, бросился вперед, стремясь проявить отвагу на глазах у царя, и был убит, но Александр тут же занял его место, размахивая мечом и разя врагов ударами щита, в то время как Леоннат освобождал пространство на правом фланге сокрушительными ударами своего топора.

Оказавшись на стене, царь сбросил одного из нападавших, другого разрубил от подбородка до паха, а третьего столкнул с бастиона на крыши стоящих внизу домов. Четвертого Пердикка пронзил своим копьем, поднял в воздух, как рыбу на остроге, и метнул в противников. Александр кричал все громче, увлекая за собой солдат, и его ярость достигла пика, словно усиленная молниями и раскатами грома, который потрясал небо и землю до самого Тартара. Царь неудержимо продвигался по стене. Неуязвимый для града стрел из луков и стальных стрел из катапульт, он устремился к кресту с распятым Леонидом. Защитники Тира встали стеной, чтобы отразить этот натиск, но Александр опрокидывал их, как кукол, одного за другим, а Леоннат тем временем с неудержимой энергией, не глядя, рубил всех своим топором, высекая каскады искр из щитов и шлемов, ломая на куски мечи и копья.

Наконец Александр оказался у креста, рядом с которым находилась катапульта со стрелками.

– Захватите катапульту и направьте ее в другую сторону! – крикнул он. – Снимите этого человека! Снимите его!

И пока товарищи отвоевывали площадку, он увидел рядом с машиной ящик с инструментами, уронил щит и схватил клещи.

Один из врагов прицелился в него из лука с двадцати шагов и уже натянул тетиву, но в этот момент у самого уха царя раздался крик – его позвал голос матери, полный тревоги: «Александрос!»

Чудом заметив угрожавшую ему опасность, царь выхватил из-за пояса кинжал и метнул его в лучника. Клинок вошел точно между ключицами.

Товарищи сдвинули щиты стеной, и он один за другим вытащил гвозди из истерзанных конечностей своего учителя. Александр обнял голое костлявое тело и уложил его на землю. В это время перед его внутренним взором явилось голое тело другого старика, которого он видел золотистым вечером в Коринфе, – Диогена, мудреца с безмятежными глазами, – и душа его смягчилась.

– Дидаскале… – прошептал Александр.

В ответ на это еле теплившаяся в Леониде жизнь, уже угасающая, вспыхнула в последний раз, и учитель открыл глаза:

– Мальчик мой, мне не удалось… – И он обвис в объятиях Александра, бездыханный.

Небо разверзлось над городом и бурным морем – вдруг разразилась гроза с ветром и градом. Но это не охладило ярости битвы: вне порта, среди бушующих волн, тирский флот сошелся в отчаянной схватке с мощными пентерами Неарха, а внутри города защитники сражались за каждый дом, за каждую улицу, бились у дверей своих жилищ до последней капли крови.

К вечеру, когда проглянувшее между тучами солнце осветило мертвенно-синие воды, разбитые стены, дрейфующие обломки кораблей и трупы утопленников, последние очаги сопротивления уже были подавлены.

Многие из спасшихся бежали в храмы и там цеплялись за изображения своих божеств, и царь приказал пощадить их. Но невозможно было остановить жажду мщения македонян, обращавшуюся на всех, кто попадался солдатам на улицах.

Две тысячи пленных были распяты на молу, а тело Леонида положили на костер, и потом его прах отослали на родину, чтобы захоронить под платаном, в тени которого летом он обычно давал ученикам свои наставления.

Глава 56

Александр велел флоту двигаться на юг и перевезти разобранные стенобитные машины к городу Газа – последнему укреплению перед пустыней, отделявшей Палестину от Египта.

А десять кораблей он послал в Македонию, чтобы набрать новых воинов взамен павших.

Как раз в это время Александр получил второе письмо от Дария.

Дарий, царь персов, Царь Царей, Свет Ариев и Владыка Четырех Сторон Света – Александру, царю македонян

Здравствуй!

Хочу, чтобы ты знал: я признаю твою доблесть, а также удачу, которую столь щедро посылают тебе боги. Еще раз предлагаю тебе стать моим союзником, а также заключить со мной узы родства.

Я отдам тебе в жены мою дочь Статиру и дарую власть над землями от Эфеса и Милета, городов, населенных яунами, до реки Галис и еще две тысячи талантов серебра.

Не бросай вызов судьбе, которая может когда-нибудь повернуться к тебе спиной. Помни: ты станешь стариком, прежде чем пройдешь все мои владения, даже если тебе не придется сражаться. Мои земли защищены огромными реками, такими как Тигр, Евфрат, Аракс и Гидасп; преодолеть их невозможно.

Поэтому подумай и прими мудрое решение.

Царь прочел все послание целиком своему военному совету, после чего спросил:

– Что скажете об этом? Что я должен ответить?

Никто не посмел подсказать царю, как поступить, и потому все промолчали. Все, кроме Пармениона, который считал, что имеет право изложить свою точку зрения. Он высказался кратко:

– Будь я Александром, я бы согласился.

Царь опустил голову, словно обдумывая эти слова, а потом холодно ответил:

– Я бы тоже, будь я Парменионом.

Старый военачальник посмотрел на него с печальным удивлением, и было видно, что эти слова задели его достоинство. Он встал и молча удалился. Товарищи тоже недоуменно переглянулись, но царь продолжил миролюбивым тоном:

– Точку зрения Пармениона можно понять, но, полагаю, все вы сознаете, что на самом деле Дарий не предлагает мне ничего, кроме своей дочери. За это он косвенным образом просит отказаться от всех провинций и городов к востоку от Галиса, стоивших нам стольких жертв. Он просто пытается нас напугать, потому что сам в страхе. Мы пойдем дальше. Мы возьмем Газу, а потом завоюем Египет, самую древнюю и богатую страну во всем мире.

И он ответил Великому Царю презрительным отказом и предпринял поход вдоль берега, в то время как флот под командованием Неарха и Гефестиона двигался параллельно по морю.

Газа представляла собой довольно небольшую крепость, но ее стены были сложены из кирпича. Она стояла на глинистом холме примерно в пятнадцати стадиях от моря. Командовал крепостью евнух по имени Бат, человек мужественный и преданный царю Дарию. Он отказался сдаться.

Тогда Александр решил атаковать и объехал крепость вокруг, чтобы посмотреть, где можно сделать подкоп и где к бастионам могут подойти машины. Задача оказалась не такой простой, поскольку почти повсюду холм окружала песчаная почва.

Пока царь думал, в вышине пролетел ворон и выронил ему на голову пучок травы, что нес в лапах, а потом сел на городскую стену и там и остался, завязнув в покрывавшем ее битуме, растаявшем от солнечного тепла.

Царя поразила эта сцена, и он обратился к Аристандру, следовавшему за ним тенью:

– Что все это означает? Какое знамение шлют мне боги?

Ясновидец поднял глаза к огненному диску солнца, потом взглянул сжавшимися в точки зрачками на ворона, который отчаянно хлопал измазанными в битуме крыльями. Птица рванулась еще несколько раз. Наконец ей удалось освободиться, оставив на стене несколько перьев.

– Ты возьмешь Газу, но, если сделаешь это сегодня, будешь ранен.

Александр решил все-таки дать бой, дабы войско не подумало, будто он испугался знамения, предвещавшего рану, и, когда отряды саперов начали копать проход под стеной, сам он бросился на ведущий к городу подъем.

Бат, уверенный в своем выгодном положении, вышел с войском и решительно контратаковал, построив своих персов и десять тысяч наемников – арабов и эфиопов, людей с черной кожей, каких солдаты Александра никогда раньше не видели.

Хотя старая рана, полученная при Иссе, еще причиняла боль, царь занял место в первом ряду пехоты. Он стремился лично встретиться с Батом, черным, лоснящимся от пота гигантом, бушевавшим во главе своих эфиопов.

– Клянусь богами! – крикнул Пердикка. – Это настоящий мужчина, хотя и кастрат!

Александр разил мечом бросавшихся на него врагов, а в это время стрелки на вершине одной из башен навели катапульту на его красное знамя, перья его шлема и сверкающий панцирь.

Очень далеко, во дворце в Пелле, Олимпиада ощутила смертельную опасность и отчаянно крикнула:

– Александрос!

Но ее голос не мог преодолеть эфир, огороженный знамением, и катапульта выстрелила. Со свистом рассекая неподвижный воздух, стрела попала в цель: она пробила щит и панцирь и застряла в плече Александра, который упал на землю. Туча врагов бросилась вперед, чтобы добить его и снять с него доспехи, но Пердикка, Кратер и Леоннат стеной оттеснили их, отталкивая щитами и многих сразив копьями.

Корчась от боли, царь крикнул:

– Позовите Филиппа!

Врач мгновенно оказался рядом:

– Быстро! Унести его отсюда! Унести!

И двое носильщиков положили царя на носилки и вынесли из сражения.

Однако многие заметили его смертельную бледность и попавшую в плечо тяжелую стрелу, и вскоре распространился слух, что Александр убит. Строй стал шататься под вражескими ударами.

Александр, поняв по донесшемуся до его ушей шуму, что происходит, взял за руку бежавшего рядом Филиппа и сказал:

– Я должен немедленно вернуться в строй. Вытащи стрелу и прижги рану.

– Но этого недостаточно! – воскликнул врач. – Государь, если ты туда вернешься, то умрешь.

– Нет. Я уже ранен. Первая часть предсказания сбылась. Осталась вторая: я войду в Газу.

Они были в царском шатре, и Александр повторил:

– Сейчас же вытащи стрелу. Я тебе приказываю.

Филипп повиновался, и, пока царь кусал кожу своего ремня, чтобы не закричать, врач надрезал плечо хирургическим инструментом и вытащил наконечник. Из раны хлынула кровь, но Филипп тут же взял раскаленный на жаровне нож и погрузил в разрыв. Шатер наполнился тошнотворным запахом горелого мяса, и царь издал долгий болезненный стон.

– Зашей, – провыл он сквозь зубы.

Врач зашил рану, заткнул ее тампонами и наложил свежую тугую повязку, перебинтовав плечо спереди и сзади.

– Теперь наденьте на меня доспехи.

– Государь, заклинаю тебя… – взмолился Филипп.

– Наденьте на меня доспехи!

Слуги повиновались, и Александр вернулся на поле боя, где его удрученное войско отступало под ударами врагов, несмотря на то что Парменион вывел в помощь еще два батальона фаланги.

– Царь жив! – громовым голосом крикнул Леоннат. – Царь жив! Алалалай!

– Алалалай! – подхватили воины и бросились в бой с новой отвагой.

Александр снова пошел вперед в первом ряду, невзирая на пронизывающую боль. Он повел за собой войско, изумленное его неожиданным возвращением. Казалось, македонян возглавляет не человек, а неуязвимый и непобедимый бог.

Враг был опрокинут и прижат к городским воротам. Многие пали, не сумев найти убежище внутри.

Но когда ворота снова с большим трудом закрыли, а македоняне издали победный крик, поднявшийся до небес, один вражеский воин, казавшийся убитым, вдруг отбросил прикрывавший его щит и поразил Александра в левое бедро.

Царь пригвоздил его к земле дротиком, но вскоре рухнул и сам.

Три дня и три ночи он бредил в страшной лихорадке, а его солдаты неустанно продолжали вести подкоп в недрах высокого холма, на котором стоял город Газа.

На четвертый день царя навестила Барсина. Она долго смотрела на него, тронутая его безумным мужеством, которое принесло этому юноше столько страданий. Она увидела Лептину, тихо плакавшую в углу, а потом подошла к Александру, коснулась легким поцелуем его лба и ушла так же безмолвно, как и вошла.

К вечеру Александр пришел в сознание, но боль была невыносимой. Он посмотрел на сидевшего рядом Филиппа с красными от недосыпания глазами и сказал:

– Дай мне что-нибудь, чтобы успокоить боль… Не могу терпеть; мне кажется, она сводит меня с ума.

Врач поколебался, но, увидев напрягшееся и искаженное от пронизывающей боли лицо царя, понял, как велики его страдания.

– Лекарство, которое я сейчас тебе дам, – сказал он, – это очень сильное средство, и боюсь, что я еще не знаю всех его побочных эффектов, но без него ты не сможешь долго терпеть эту боль, оставаясь в здравом уме. Рискнем.

В это время издалека донесся шум рухнувшей от подкопа городской стены и крики бросившихся на штурм солдат, и царь забормотал, словно вне себя:

– Я должен идти… Должен идти… Дай мне что-нибудь от боли.

Филипп ушел и вскоре вернулся с маленьким горшочком, откуда зачерпнул какое-то темное вещество с сильным запахом. Попробовав, он протянул его царю.

– Проглоти, – велел Филипп с некоторым опасением.

Александр проглотил данное врачом средство и стал ждать, надеясь, что боль отступит. Шум битвы, доносившийся от стен, вызывал в нем странное, все возрастающее возбуждение, и понемногу его сознание заполнили видения фантастических воинов из Гомеровых поэм. Вдруг царь вскочил. Боль не исчезла, но преобразилась, она стала другой, и неописуемая безжалостная сила распирала грудь темным ожесточенным гневом. Это был гнев Ахилла.

Как во сне, Александр встал с постели и вышел из шатра. В ушах звучали слова врача, умолявшего:

– Не иди туда, государь. Ты болен. Погоди, прошу тебя…

Но эти слова не несли в себе никакого смысла. Он был Ахиллом, и ему следовало спешить в бой, где его товарищи отчаянно нуждались в его помощи.

– Приготовьте мою колесницу, – велел царь, и оруженосцы ошеломленно повиновались.

Взгляд его стал остекленевшим, отсутствующим, а голос звучал однотонным металлом. Александр взошел на колесницу, и возница погнал коней к стенам Газы.

Дальше он видел все как в кошмаре, сознавая лишь, что он – Ахилл, несущийся на колеснице вокруг стен Трои первый, второй, третий раз, волоча за собой труп Гектора.

Когда Александр опомнился, он увидел своего возницу, натянувшего вожжи перед выстроившимся войском. Позади, привязанный двумя ремнями к колеснице, виднелся превратившийся в кровавую бесформенную массу труп. Кто-то объяснил, что это был Бат, героический защитник Газы, которого взяли в плен и привели к царю.

Александр опустил переполненные ужасом глаза и убежал подальше, к морю, где боль проснулась и с еще большей силой стала терзать израненные члены. Царь вернулся в свой шатер глубокой ночью, подавленный стыдом, мучимый угрызениями совести и жестокой болью в плечах, груди и ногах.

Барсина услышала его стоны. В них чувствовалась столь глубокая и отчаянная боль, что она не смогла не подойти. При ее появлении Филипп вышел и сделал знак Лептине удалиться.

Барсина села на постель, стала гладить лоб Александра, покрытый бусинами пота, и смочила холодной водой его губы, а когда он в бреду обнял ее и прижал к себе, не посмела его оттолкнуть.

Глава 57

Вымыв руки, Филипп стал менять тампоны и повязки на ранах Александра. Прошло уже пять дней после зверского убийства Бата, но царь все еще оставался под гнетом совершенного.

– Думаю, ты находился под действием снадобья, что я дал тебе. Возможно, оно сняло боль, но высвободило другие силы, с которыми ты не смог совладать. Я не мог предвидеть… и никто не смог бы.

– Я глумился над человеком, лишенным возможности защищаться, человеком, достойным уважения за свою доблесть и преданность. Меня осудят за это…

Евмен, вместе с Птолемеем сидевший на табурете рядом с кроватью, встал и подошел к царю.

– Тебя нельзя судить наравне с другими, – сказал он. – Ты превзошел все пределы, ты получил страшные раны, ты перенес страдания, каких никто не выносил, ты выиграл битвы, в которые никто не посмел бы вступить.

– Ты не такой, как другие, – присоединился Птолемей. – Ты подобен Гераклу и Ахиллу. Ты переступил условности и правила, управляющие жизнью простых смертных. Не мучайся, Александр: если бы ты оказался во власти Бата, он бы припас для тебя еще худшие зверства.

Тем временем Филипп закончил менять повязки и приготовил настойку, чтобы утихомирить и ослабить боль. Как только Александр задремал, рядом с ним сел Птолемей, а Евмен вслед за Филиппом вышел из шатра. Врач тут же понял, что тот хочет что-то сообщить ему наедине.

– Что случилось? – спросил он.

– Пришло плохое известие, – ответил секретарь. – Царь Александр Эпирский попал в Италии в засаду и погиб. Царица Клеопатра убита горем, и я не знаю, сообщать ли об этом царю.

– Ты прочел письмо?

– Я никогда не вскрываю писем, предназначенных для Александра. Но гонец знал содержание и ввел меня в курс дела.

Филипп ненадолго задумался.

– Лучше не надо. Его дух и тело в очень тяжелом состоянии. Это известие ввергнет его в еще большее уныние. Лучше подождать.

– Подождать до каких пор?

– Я скажу тебе до каких, если ты мне веришь.

– Я верю. Как он?

– Страшно страдает, но выздоровеет. Возможно, ты прав: возможно, он не такой, как все мы.

Барсина тоже мучилась в эти дни от угрызений совести за предательство памяти мужа. Она не находила покоя оттого, что поддалась Александру, но в то же время понимала, как он страдает, и ей хотелось быть с ним. У нее была кормилица по имени Артема, всегда находившаяся рядом. Добрая старушка заметила, как Барсина изменилась с недавних пор и как она подавлена.

Однажды вечером кормилица спросила:

– Что тебя так мучает, доченька?

Барсина опустила голову и молча заплакала.

– Если не хочешь говорить мне, я не буду приставать, – сказала старушка, но Барсина чувствовала потребность поделиться с близкой душой.

– Я уступила Александру, кормилица. Когда он вернулся с поля боя, я услышала его крики и мучительные стоны от страшной боли и не смогла удержаться. Он был добр ко мне и моим сыновьям, и в тот момент я чувствовала, что должна ему помочь… Я подошла к нему и вытерла пот с его лба, погладила его… Для меня он был всего лишь мальчик, иссохший от лихорадки, преследуемый кошмарами.

Старушка слушала внимательно и задумчиво.

– Но вдруг он привлек меня к себе, обнял, и я не смогла оттолкнуть его. Не знаю, как это случилось… – дрожащим голосом пробормотала Барсина. – Не знаю. Его измученное тело издавало особый, таинственный запах, а в лихорадочном взгляде таилась неудержимая сила.

Она разразилась слезами.

– Не плачь, детка, – утешила ее кормилица. – Ты не сделала ничего плохого. Ты молода, и жизнь требует своего. Кроме того, ты мать, попавшая со своими сыновьями во власть врагов. Инстинкт толкает тебя к мужчине, который имеет над ними власть и может защитить тебя и твоих детей. Такова судьба всех красивых женщин: каждая знает, что она добыча мужчины. Только предложив ему любовь или уступив его порывам, можно надеяться найти спасение для себя и своих детей.

Барсина продолжала плакать, закрыв лицо руками.

– Но мужчина, захвативший тебя, молод и красив, – продолжала кормилица. – Он всегда проявлял благородство по отношению к тебе и держался с тобой почтительно. Он заслуживает твоей любви. Ты страдаешь оттого, что в тебе живут одновременно два глубоких и сильных чувства: любовь к человеку, которого нет в живых, – в ней больше нет смысла, но она отказывается умирать – и влечение к человеку, которого ты отвергаешь, потому что он враг и некоторым образом стал причиной смерти твоего любимого мужа. Ты не совершила ничего плохого. Если ты видишь рождение чувства, не подавляй его, потому что ничто не происходит в сердце людей без воли Ахурамазды, вечного огня, источника всякого пламени, небесного или земного. Но помни, что Александр не таков, как другие мужчины. Он подобен ветру, который подул и унесся. Никто не может поймать ветер. Не поддавайся любви, если знаешь, что не сможешь выдержать разлуки.

Барсина утерла слезы и вышла из шатра. Стояла прекрасная лунная ночь, и луч небесного светила прочертил на тихой воде длинную серебристую дорожку. Невдалеке возвышался шатер царя, и свет ламп отбрасывал на его полог беспокойную одинокую тень. Женщина пошла к морю и зашла по колено, когда вдруг ей показалось, что она ощутила запах кожи Александра и услышала его голос, прошептавший:

– Барсина.

Это было невозможно, но тем не менее он стоял за спиной, так близко, что она ощущала его дыхание.

– Мне приснилось, не знаю когда, – проговорил он еле слышно, – что ты подарила мне свою любовь, что я ласкал твое тело, а ты с нежностью принимала мои ласки. А когда я проснулся, то нашел в постели вот это. – Он выронил в воду голубой виссоновый платок, который поглотили волны. – Это твой?

– Это был не сон, – не оборачиваясь, ответила Барсина. – Я пришла, потому что слышала, как ты кричал от боли, и села рядом с тобой. Ты обнял меня с необоримой силой, и я не могла тебя оттолкнуть.

Александр взял ее за талию и повернул к себе. Лунный свет омывал ее лицо белым, как слоновая кость, цветом и мерцал в тенистой глубине ее взгляда.

– А теперь можешь, Барсина. Теперь можешь оттолкнуть меня, когда я прошу заключить меня в твои объятия. За несколько месяцев я перенес всевозможные муки, я забыл мысли своей юности, я достиг дна всех бездн, я забыл, что у меня было детство, что у меня были отец и мать. Пламя войны опалило мне сердце, и я живу, ежеминутно видя рядом смерть, но ей не удается поразить меня. В эти мгновения я ощущаю, что значит быть бессмертным, и это чувство наполняет меня тревогой и страхом. Не отталкивай меня, Барсина, когда мои руки гладят твое лицо, не отказывай мне в твоем тепле, в твоих объятиях.

Его тело напоминало поле боя: ни один участок его кожи не был свободен от царапин, рубцов, ссадин. Только лицо чудом оставалось нетронутым, и длинные мягкие волосы, ниспадая на плечи, обрамляли его с выразительной и печальной грацией.

– Полюби меня, Барсина, – проговорил Александр, привлекая ее к себе и прижимая к груди.

Луна скрылась за плывущими на запад облаками, и он страстно поцеловал желанную женщину. Барсина ответила на поцелуй, как будто ее вдруг охватило пламя пожара, но в то же мгновение ощутила в глубине сердца укол тревожного отчаяния.

Как только царь оказался в состоянии сесть на коня, войско пустилось дальше, в направлении пустыни. Через шесть дней они достигли города Пелузий – входа в Египет на восточной окраине дельты Нила. Персидский правитель, зная, что оказался в совершенной изоляции, проявил покорность и передал в руки Александра территорию и царскую сокровищницу.

– Египет! – воскликнул Пердикка, озирая с крепостной башни расстилавшиеся перед ним, сколько хватало глаз, просторы, ленивые воды реки, колышущийся папирус вдоль дамб у каналов, пальмы, увешанные финиками, уже крупными, как грецкие орехи.

– Не верится, что все это на самом деле, – сказал Леоннат. – Я думал, что это сказки старого Леонида.

Девушка в черном парике и с накрашенными глазами, в льняных одеждах, таких облегающих, что она казалась голой, принесла молодым завоевателям пальмового вина и сластей.

– Ты все так же уверен, что терпеть не можешь египтян? – спросил Александр Птолемея, который не отрывал восхищенного взгляда от красавицы.

– Уже нет, – ответил тот.

– Посмотрите, посмотрите-ка, там, на середине реки! Что это за чудища? – вдруг закричал Леоннат, указывая на бурлящую воду и чешуйчатые спины, что на несколько мгновений сверкнули на солнце, прежде чем снова исчезнуть.

– Крокодилы, – объяснил толмач, грек из Навкратиса по имени Аристосен. – Они тут повсюду, не забывайте: купаться в этих водах крайне опасно. Соблюдайте осторожность, а иначе…

– А вон там? Посмотрите! – снова закричал Леоннат. – Как огромные свиньи!

– Гиппопотамы – так зовем их мы, греки, – снова объяснил толмач.

– «Речные кони», – перевел Александр. – Клянусь Зевсом, Буцефал был бы оскорблен, узнай он, что этих зверей тоже зовут «конями».

– Это только так говорится, – ответил толмач. – Они не опасны, так как питаются травой и водорослями, но своей массой могут перевернуть лодку, а упавшие в воду легко становятся добычей крокодилов.

– Опасная страна, – заметил Селевк, который до сего момента восхищался молча. – И что теперь ты думаешь делать? – спросил он, обернувшись к Александру.

– Не знаю. Наверное, нас примут хорошо, если мы сумеем понять здешний народ. У меня сложилось впечатление, что в этих краях живут люди вежливые и ученые, но очень высокомерные.

– Это так, – подтвердил Евмен. – Египет никогда не терпел иноземных владык, а персы этого так и не поняли: они всегда ставили своего правителя с наемниками в Пелузии, что вызывало все новые и новые восстания, которые персы топили в крови.

– А почему с нами они должны вести себя иначе? – спросил Селевк.

– Они могли бы вести себя по-другому и с персами, если бы Великий Царь не заставил их признать себя фараоном Египта. В некотором смысле это вопрос формы.

– Вопрос… формы? – повторил Птолемей.

– Да, – подтвердил Евмен, – формы. Народ, живущий для богов и ради жизни после смерти, тратящий огромные богатства только на ввоз фимиама, чтобы курить его в храмах, несомненно придает большое значение форме.

– Надеюсь, ты прав, – согласился Александр. – Во всяком случае, мы это скоро узнаем. Завтра должен прибыть наш флот, после чего мы поднимемся по Нилу до Мемфиса, здешней столицы.

Через два дня корабли Неарха и Гефестиона бросили якорь в устье восточной протоки дельты, и царь с товарищами отправились по Нилу до Гелиополиса, а потом до Мемфиса, в то время как войско следовало по суше.

Они проплыли по великой реке мимо пирамид, что алмазами сверкали на стоявшем в зените солнце, мимо гигантского сфинкса, тысячелетиями охранявшего сон великих фараонов.

– Согласно Геродоту, тридцать тысяч человек потратили тридцать лет, чтобы построить его, – объяснил Аристосен.

– Думаешь, это правда? – спросил Александр.

– Полагаю, да, хотя в этой стране рассказывают сказок больше, чем в любой другой части света, – просто потому, что нигде их не копили столько лет.

– А это правда, что в восточной пустыне водятся крылатые змеи? – снова спросил Александр.

– Не знаю, – ответил толмач. – Я никогда туда не ходил, однако это наверняка одно из самых негостеприимных мест на земле. Но смотри, мы приближаемся к пристани. Эти, впереди, с выбритыми головами, – жрецы храма Зевса-Амона. Обращайся с ними уважительно и сможешь избежать многих неприятностей и большой крови.

Едва ступив на берег, Александр подошел к жрецам и почтительно попросил провести его в храм, чтобы воздать почести богу.

Жрецы переглянулись и вполголоса обменялись несколькими словами, после чего ответили вежливым поклоном и повели процессию к величественному святилищу, где затянули религиозный гимн, аккомпанируя себе на флейтах и арфах. Подойдя к помещению с колоннами, жрецы расступились веером, словно приглашая Александра войти, и он вошел один.

Солнечные лучи, проникавшие через окошко в потолке, пронизывали облако фимиама, поднимавшееся из установленной в центре золотой курильницы, но остальное пространство святилища еле различалось в темноте. На гранитном пьедестале возвышалась статуя бога с бараньей головой, рубиновыми глазами и золочеными рогами. Храм казался совершенно пустынным, и в полуденной тишине гомон голосов, доносившихся снаружи, словно терялся в чаще колонн, поддерживающих кедровый потолок.

Вдруг статуя как будто пошевелилась: рубиновые глаза сверкнули, словно ожившие от таинственного внутреннего света, и в огромном колонном зале раздался низкий вибрирующий голос:

– Последнему законному монарху этой страны двадцать лет назад пришлось удалиться в пустыню, чтобы никогда не вернуться. Возможно, ты его сын, который, говорят, родился вдалеке от Нила и которого мы ждем уже много лет?

В этот момент Александр понял все, что слышал про Египет и про дух его народа, и твердым голосом ответил:

– Да, это я.

– Если это ты, – снова заговорил голос, – докажи это.

– Как? – спросил царь.

– Только сам бог Амон может признать в тебе сына, но он вещает лишь через Сивский оракул, стоящий в самом сердце пустыни. Туда ты и должен пойти.

«Сива», – подумал Александр, и ему вспомнилась история, которую в детстве рассказывала мать, история про двух голубок, выпущенных Зевсом в начале времен: как одна полетела и села на дуб в Додоне, а другая – на пальму в Сиве, и из этих мест начали исходить пророчества. Она также говорила, что почувствовала первое шевеление у себя в чреве, когда пришла в Додонский оракул, и божественное рождение Александра должно подтвердиться, когда он посетит другой оракул, в Сиве.

Голос замолк, и Александр под ликующие песни и священные гимны вышел из огромного темного зала на яркое солнце.

К нему подвели быка Аписа, и царь воздал ему почести, возложив на рогатый лоб венок, а потом собственноручно принес в жертву богу Амону антилопу.

Жрецы, восхищенные набожностью царя, приблизились к нему и преподнесли ключи от города, а Александр в ответ на это распорядился, чтобы в храме, начинавшем кое-где приходить в упадок, немедленно начали восстановительные работы.

Глава 58

Путешествие к оазису Сива началось через несколько дней, когда раны Александра как будто бы решительно зарубцевались. Войско выступило на север, а часть его последовала с флотом. Место встречи было назначено в одной лагуне неподалеку от самого западного рукава дельты Нила.

Когда Александр оказался на месте, его совершенно очаровали обширный залив, заросший пальмами и огражденный ими от северного ветра остров и опоясывающая его широкая ровная лента пляжа.

Царь решил разбить здесь лагерь и устроил пир, чтобы вместе с товарищами и войском отпраздновать успех предприятия и мирный прием, оказанный им в Египте. Прежде чем ужин перешел в оргию, как всегда случалось в подобных случаях, Александр пожелал, чтобы друзья послушали музыку в исполнении греческих и египетских музыкантов, а также полюбовались мастерством Фессала, его излюбленного актера, который великолепно исполнял монолог Эдипа из «Эдипа в Колоне».

Не успели стихнуть аплодисменты присутствующих, как царю объявили о посетителе.

– Кто это? – спросил Александр.

– Какой-то странный тип, – в замешательстве ответил Евмен, – но он утверждает, что прекрасно тебя знает.

– Ах вот как? – проговорил царь, пребывавший в добром расположении духа. – Тогда впусти его. Но что в нем такого странного?

– Сам увидишь, – ответил Евмен и удалился, чтобы ввести гостя.

При его появлении по залу прокатился шум, некоторые даже рассмеялись, и все взгляды обратились на вновь прибывшего. Это был человек на пятом десятке, совершенно голый, если не считать львиной шкуры, как у Геракла. В правой руке он держал палицу.

Александр с трудом сдержал смех при виде этой нелепой дани памяти его предка и, стараясь сохранять серьезность, спросил:

– Кто ты, иноземный гость, столь похожий на героя Геракла, моего прародителя?

– Я Дейнократ, – ответил человек. – Греческий архитектор.

– Странный наряд для архитектора, – заметил Евмен.

– Следует учитывать не манеру одеваться, – нравоучительно проговорил пришелец, – а проекты, которые человек в состоянии предложить, а потом и реализовать.

– И какой же проект ты хочешь мне предложить? – спросил царь.

Дейнократ хлопнул в ладоши; вошли два юноши и развернули у ног Александра большой лист папируса.

– Великий Зевс! – воскликнул монарх. – Но что это такое?

Дейнократ с видимым удовлетворением начал объяснять:

– Замысел честолюбив, в этом нет сомнения, но он явно достоин твоего величия и твоей славы. Я намереваюсь превратить гору Афон в фигуру колосса с твоими чертами; вот это ты и видишь на чертеже. Гигант будет держать в раскрытой ладони город, основанный лично тобой. Разве не потрясающе?

– Да, потрясающе, ничего не скажешь, – прокомментировал Евмен. – Вопрос лишь в том, реализуемо ли это.

Александр воззрился на бредовый проект, изображавший его высотой с гору и с городом в руке, потом сказал:

– Боюсь, что это немного чересчур для моих возможностей… И потом, если ты намереваешься возвести такую громадную статую, тебе следовало бы обратиться к одному дерзкому юноше, с которым я познакомился, когда учился в Миезе у Аристотеля, – к ученику Лисиппа по имени Харет. Он мечтает когда-нибудь изваять бронзового гиганта высотой в восемьдесят локтей. Ты знаком с ним?

– Нет.

– А между тем, поверишь ли, у меня самого есть проект, чтобы предложить тебе.

– Стало быть, государь, мой проект тебе не по душе? – спросил разочарованный архитектор.

– Да не то чтобы не по душе…

Царь поманил его к себе и, выйдя на улицу, пошел к морскому берегу. Стоял прекрасный летний вечер, и в неподвижной воде залива отражался серп луны.

Александр снял плащ и расстелил на земле:

– Я хочу, чтобы ты спроектировал город в форме македонского плаща, вот так, вокруг залива, что перед нами.

– Прямо здесь? – спросил Дейнократ.

– Прямо здесь, – ответил царь. – Начни завтра, с первыми лучами солнца. Я должен отправиться в путь, а когда вернусь, хочу увидеть, как возводятся дома, мостятся дороги, строятся пирсы порта.

– Я сделаю все возможное, государь. Но кто мне даст денег?

– Тебе их даст Евмен, мой секретарь. – Александр повернулся и направился обратно в шатер, оставив чудаковатого архитектора с его львиной шкурой и палицей среди пустынной равнины. – И чтобы это была хорошая работа! – предупредил царь.

– И последнее, государь! – крикнул Дейнократ, прежде чем Александр вернулся на пир со своими друзьями. – Как должен называться этот город?

– Александрия. Он должен называться Александрия и стать самым прекрасным городом в мире.

Работы начались очень скоро, и Дейнократ, сняв львиную шкуру и надев приличную одежду, полностью продемонстрировал свою компетентность, хотя у других архитекторов, давно следовавших за экспедицией, вызывал ревность тот факт, что царь дал подобное поручение какому-то незнакомцу. Но Александр часто полагался на интуицию и редко ошибался.

Лишь один эпизод бросил некоторую тень на это предприятие. Дейнократ разметил план города, потом разложил инструменты, чтобы перенести план на местность, и начал мелом наносить периметр, главные улицы, рыночную площадь и храмы. Однако в какой-то момент мел закончился, и, не в состоянии закончить работу, архитектор обратился в войсковое интендантство, где взял несколько мешков муки, с помощью которой и довел дело до конца. Потом он пригласил царя, чтобы тот получил хотя бы первое представление о том, какова будет Александрия. Пока царь вместе со своим предсказателем Аристандром шел туда, налетела тьма-тьмущая птиц и начала клевать муку, уничтожив часть разметки.

Ясновидец уловил во взгляде Александра некоторое смятение, словно в этом эпизоде тот увидел дурное знамение, и успокоил его:

– Не волнуйся, государь: это прекрасное предзнаменование. Оно означает, что город будет богатым и процветающим и со всего света сюда будут приезжать люди в поисках работы и пропитания.

От такого толкования Дейнократ приободрился и взялся за работу с большой энергией, тем более что к тому времени подвезли наконец мел.

В ту ночь Александру приснился прекрасный сон. Он увидел, что город уже построен: повсюду стоят дома и дворцы с чудесными садами, защищенный длинным островом залив кишит стоящими на якоре судами, с которых разгружают всевозможные товары из всех стран изведанного мира. Он увидел протянувшийся до острова мол и башню на нем, гигантский маяк, посылающий в темноте свет приближающимся кораблям. Но тут ему послышался собственный голос, спрашивающий: «Увижу ли я когда-нибудь все это? Когда я вернусь в мой город?»

На следующий день он рассказал свой сон Аристандру и повторил этот вопрос:

– Когда я вернусь в мой город?

Аристандр отвернулся, потому что сердце его забилось в печальном предчувствии, но потом обернулся и безмятежно ответил:

– Вернешься, государь, клянусь. Не могу сказать когда, но вернешься…

Глава 59

Они возобновили свой путь на запад. Справа было море, слева расстилалась бескрайняя пустыня. После пяти привалов войско дошло до Паретония – передового поста, куда стекались местные жители-египтяне и приезжающие из Кирены греки для встреч с кочевыми племенами с материка – насамонами и гарамантами.

Племена разделили между собой побережье, и когда терпел крушение какой-нибудь корабль, он подвергался разграблению со стороны того племени, на чьей территории его выбросило на берег. Потерпевших кораблекрушение продавали в рабство на Паретонийском рынке. Рассказывали, будто два века назад насамоны пересекли великое песчаное море, размеров которого никто не знал, и, оказавшись на другой его стороне, подошли к огромному озеру, населенному крокодилами и гиппопотамами, где по берегам росли всевозможные деревья, плодоносящие круглый год. Говорили также, что в этих местах находится пещера Протея, многоликого бога, живущего в обществе тюленей и умеющего предсказывать будущее.

Александр оставил часть войска в Паретонии под командованием Пармениона. Его опеке он поручил и Барсину. Накануне вечером царь навестил ее и на прощанье подарил золотое ожерелье с эмалями, некогда принадлежавшее царице Нила.

– Нет на свете сокровища, достойного украшать твою красоту, – сказал Александр, надевая ей на шею чудесное ожерелье. – Нет блеска, способного сравниться со светом твоих очей, нет эмали, равной по великолепию твоей улыбке. Я отдал бы любое богатство, чтобы целовать твои губы, чтобы ласкать твое лоно и грудь.

– Улыбка – это дар, которого Ахурамазда с некоторых пор лишил меня, Александр, – ответила Барсина, – но теперь, когда ты уходишь, чтобы испытать долгий, полный опасностей путь, я чувствую, что все время, пока тебя нет, я буду тревожиться и улыбнусь, лишь когда увижу тебя снова. – И, коснувшись его губ поцелуем, добавила: – Возвращайся ко мне, Александр.

Войско продолжило поход в сокращенном составе, а Александр в сопровождении товарищей углубился в пустыню. Сделав достаточный запас воды и провизии, он на сотнях верблюдов направился к святилищу Зевса-Амона.

Все отговаривали царя от подобного путешествия среди лета, поскольку жара была нестерпимой, но он уже не сомневался, что сможет преодолеть любое препятствие, залечить любую рану, бросить вызов любой опасности, – и хотел, чтобы его солдаты также знали это. Однако после первых двух привалов почва нагрелась невыносимо, а потребление воды людьми и животными все возрастало.

На третий день налетела песчаная буря, ставшая суровым испытанием для людей и животных; к тому же она совершенно замела все тропы. Когда после долгих часов страшных мучений мгла рассеялась, вокруг путников была лишь бескрайняя волнистая пустыня без каких-либо признаков дороги или обозначающих ее стел. Пески становились все более жгучими, и обувь уже не могла уберечь ноги от ожогов. Приходилось по колено обматывать их хитонами и плащами.

На четвертый день многие начали терять надежду, и лишь пример царя – он шел во главе пешком, как самый последний из его солдат, всегда пил последним и удовлетворялся по вечерам несколькими финиками – придавал другим силы и решительности.

На пятый день вода кончилась, а горизонт оставался по-прежнему пуст – никаких признаков жизни, ни травинки, ни тени от какого-либо живого существа.

– И все же кто-то здесь есть, – заявил проводник, киренский грек, смуглый, как головешка; несомненно, мать его была ливийкой или эфиопкой. – Если бы нам было суждено погибнуть, горизонт вдруг, как по волшебству, ожил бы, отовсюду, как муравьи, вылезли бы люди и вскоре наши голые скелеты остались бы сохнуть под солнцем пустыни.

– Соблазнительная перспектива, – пробормотал Селевк, тащившийся неподалеку, в широкополой македонской шляпе.

В этот момент Гефестион что-то заметил и обратил на это внимание своих товарищей:

– Смотрите-ка!

– Кажется, птицы, – подтвердил Пердикка.

– Вороны, – уточнил проводник.

– Ох! – лаконично посетовал Селевк.

– Да нет, это хороший знак, – ответил проводник.

– Конечно: значит, наши скелеты не пропадут попусту, – снова прокомментировал Селевк.

– Нет, дело не в этом. Это значит, что мы недалеко от поселения.

– Недалеко для имеющих крылья, но для нас, бредущих пешком, без воды и пищи…

Аристандр, шагавший в одиночестве, вдруг остановился.

– Стойте, – сказал он.

– Что такое? – спросил Пердикка.

Александр тоже остановился и повернулся к ясновидцу, который сел на землю и натянул на голову плащ. По сверкающим, как раскаленная бронза, барханам пронесся порыв ветра.

– Погода меняется, – сказал Аристандр.

– Великий Зевс! Только не еще одна песчаная буря! – безутешно взмолился Селевк.

Но усилившийся ветер разогнал удушающий зной и принес смутный запах моря.

– Тучи, – снова проговорил Аристандр. – Идут тучи.

Селевк переглянулся с Пердиккой, словно говоря: «Бред», но ясновидец действительно ощутил приближение туч, и примерно через час на севере появился грозовой фронт. Весь горизонт заволокло мглой.

– Не будем обольщаться, – посоветовал проводник. – Насколько я знаю, здесь никогда не бывает дождя. Продолжим путь.

В ослепительных зарницах колонна двинулась вперед, на юг, но люди постоянно оборачивались. Тучи все сгущались, на фоне их судорожно пульсировали молнии.

– Может быть, дождя и не бывает, – заметил Селевк. – Однако гром гремит.

– У тебя хороший слух, – ответил Пердикка. – А вот я ничего не слышу.

– Верно, – согласился проводник. – Гремит. Дождя не будет, но, во всяком случае, тучи затянут солнце, и мы сможем идти в тени, не по такой жаре.

Через час на песок с легкими шлепками упали первые капли дождя и воздух наполнился густым и приятным запахом мокрой пыли. Люди, уже дошедшие до крайности, с обожженной солнцем кожей и потрескавшимися губами, словно обезумели: они кричали, бросали в воздух шапки, открывали иссохшие рты, стараясь поймать хотя бы несколько капель, чтобы те не пропали зря в горячем песке.

Проводник покачал головой:

– Я бы посоветовал беречь дыхание. Влага высыхает прежде, чем долетает до земли, и возвращается на небо в виде легкого тумана. Вот и все.

Но не успел он договорить, как редкие капли превратились в настоящий дождь, а потом в ливень; его сопровождали вспышки молний и раскаты грома.

Солдаты воткнули в землю копья и привязали к древкам плащи, чтобы набрать как можно больше воды. Они положили на землю шлемы и щиты вогнутой стороной вверх и скоро смогли пить. Когда ливень кончился, по небу продолжали нестись тучи, пусть уже не такие густые и плотные, но они все еще заволакивали солнце и защищали идущих по пустыне солдат.

До сих пор Александр ничего не говорил и продолжал в задумчивости шагать, словно следуя за каким-то таинственным голосом. Все взоры были обращены к нему. Люди уже не сомневались, что их ведет высшее существо, способное перенести раны, для других смертельные, способное вызвать в пустыне дождь, а возможно, если только пожелает, даже заставить здесь распуститься цветы.

Оазис Сива показался на горизонте через два дня, на рассвете, пучком неправдоподобно пышной зелени среди ослепительного блеска песков. Увидев его, люди радостно закричали; многие заплакали от избытка чувств при виде этого триумфа жизни посреди бесконечного иссушенного пространства; другие вознесли благодарность богам за спасение от лютой смерти, но Александр продолжал молча идти вперед, словно никогда и не сомневался, что достигнет цели.

Обширный оазис покрывали увешанные финиками пальмы, их орошал журчащий родник. Хрустально-прозрачный, он отражал темную зелень пальм и тысячелетние памятники древней таинственной общины оазиса. Солдаты бегом бросились туда, но врач Филипп закричал:

– Стойте! Стойте! Вода очень холодная. Пейте потихоньку, маленькими глоточками.

Александр повиновался, первым подавая пример.

Но самым невероятным всем показалось то, что местные жрецы, по-видимому, ждали их. Они выстроились у лестниц в святилище, а стоящие перед ними служки размахивали кадилами с курящимся фимиамом. Однако уже само путешествие приучило всех к мысли, что в этих краях возможно всякое.

Проводник, исполнявший также обязанности толмача, перевел слова жреца, который приблизился с чашей холодной воды и корзиной спелых фиников:

– Чего попросишь, пришедший из пустыни гость? Если воды и пищи, то найдешь их, потому что закон гостеприимства свят на этой земле.

– Я хочу узнать истину, – ответил Александр.

– У кого же ты попросишь слов истины? – снова спросил жрец.

– У величайшего из богов, у самого Зевса-Амона, живущего в этом величественном месте.

– Тогда приходи ночью, и ты узнаешь то, что хочешь узнать.

Александр поклонился и присоединился к своим товарищам, собравшимся у родника. Каллисфен набрал воды в ладони и омыл лоб.

– А правду говорят, будто к вечеру родник нагреется, а потом, к полуночи, станет почти горячим? – заговорил с ним Александр.

– У меня есть мысль насчет этого. По-моему, сам родник сохраняет постоянную температуру, а температура воздуха невероятно меняется, и утром, когда воздух горячий, вода кажется ледяной, к вечеру, когда начинает холодать, вода как будто нагревается, а в полночь она совсем теплая. Все относительно, как говорил Аристотель.

– Да, – подтвердил Александр. – А о его расследовании у тебя есть еще какие-нибудь известия?

– Нет, о последних результатах я тебе докладывал. Но определенно мы узнаем что-то новое, когда вернутся корабли с новобранцами. Пока кажется, что он нашел следы персидского вмешательства, но я уже знаю, что бы он сказал, окажись здесь сам.

– Я тоже. Он бы сказал, что персы, несомненно, были заинтересованы в убийстве моего отца, но даже если бы они оказались ни при чем, то все равно распустили бы слух, что это сделали они, дабы будущие македонские цари поостереглись предпринимать против них враждебные действия.

– Вполне возможно, – согласился Каллисфен и снова погрузил руки в родник.

Тут подошел врач Филипп.

– Смотри, что нашли твои люди, – сказал он, тряся в руках большую змею с морщинистой треугольной головой. – Ее укус может убить в несколько мгновений.

– Предупреди солдат, чтобы были осторожны, а потом забальзамируй ее и пошли Аристотелю для его коллекции, – распорядился Александр. – И сделай то же самое, если увидишь какие-нибудь интересные травы или что-то еще с неизвестными свойствами. Я дам тебе сопроводительные письма к каждому предмету.

Филипп кивнул и удалился со своей змеей, а Александр, присев у родника, остался ждать вечера. Вдруг он увидел в воде рядом с собой отражение Аристандра.

– Тебя все еще преследует тот кошмар? – спросил царь. – Тот сон с голым человеком, что сгорает заживо?

– А тебя? – спросил Аристандр. – Какие кошмары преследуют твою душу?

– Многие… Может быть, слишком многие, – ответил царь. – Смерть моего отца, убийство Бата, которого я проволок за своей колесницей вокруг стен в Газе, призрак Мемнона, что встает между мною и Барсиной каждый раз, когда я сжимаю ее в объятиях, Гордиев узел, что я разрубил мечом, вместо того чтобы развязать, а еще…

Он замолк, словно не желая продолжать.

– Что еще? – спросил Аристандр, неотрывно глядя ему в глаза.

– Одна считалочка, – ответил Александр, потупившись.

– Считалочка? Какая?

Царь вполголоса напел:

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

И отвернулся.

– Она что-то значит для тебя?

– Нет, это просто считалочка, которую я распевал в детстве. Меня научила ей кормилица моей матери, старая Артемизия.

– Тогда не будем о ней думать. А что касается твоих кошмаров, тут есть лишь один выход, – сказал Аристандр.

– Какой?

– Стать богом, – ответил ясновидец, и едва он проговорил это, его отражение рассеялось от упавшего в воду насекомого, которое потревожило поверхность своими отчаянными попытками избежать смерти.

Когда пришла ночь, Александр ступил на земли великого храма, освещенного внутри двумя рядами ламп, висевших на потолке, и одной большой лампой, которая стояла на полу, отбрасывая неровный свет на колоссальную статую Амона.

Александр поднял глаза на звериную голову гиганта, на его огромные, загнутые назад рога, на широкую грудь, на мощные руки со сжатыми кулаками, висевшие вдоль туловища, и ему снова вспомнились слова, произнесенные матерью перед его уходом: «Додонский оракул ознаменовал твое земное рождение; а другой оракул, скрытый среди пышущей жаром пустыни, ознаменует твое новое рождение – для неугасаемой жизни».

– Что ты спросишь у бога? – вдруг раздался голос среди каменного леса подпирающих потолок колонн.

Александр огляделся, но никого не увидел. Он посмотрел на огромную баранью голову с большими желтыми глазами, пересеченными черной щелью, – стало быть, это существо в самом деле было богом?

– Есть кто-то еще… – начал он.

И эхо повторило: «Кто-то еще…»

– Среди убийц моего отца есть ли кто-то еще, кого я не покарал?

Его слова затихли, отраженные и искаженные тысячами искривленных поверхностей, и на мгновение воцарилась тишина. Потом из груди колосса снова донесся вибрирующий низкий голос:

– Берегись говорить подобные слова, ибо твой отец не из смертных. Твой отец – Зевс-Амон!

Царь вышел из храма глубокой ночью, выслушав ответы на свои вопросы. Ему не хотелось возвращаться к себе в шатер среди солдат, поэтому он прошел через пальмовые рощи и оказался в одиночестве на краю пустыни, под бескрайним звездным небом. Сзади послышались чьи-то шаги, и он обернулся. Это был Евмен.

– Мне сейчас не хочется говорить, – сказал царь.

Евмен не двинулся.

– Но если у тебя что-то важное, я тебя слушаю.

– К сожалению, я уже давно храню печальное известие, дожидаясь подходящего момента…

– И тебе кажется, что подходящий момент наступил?

– Возможно. Во всяком случае, я больше не могу таить это известие в себе. Царь Александр Эпирский погиб, доблестно сражаясь в бою. Варвары одолели его числом.

Александр печально кивнул, а когда Евмен удалился, он снова обратился к бескрайнему небу и бескрайней пустыне и заплакал в их тишине.

Комментарий автора

В тот момент, когда деяния македонского полководца вступили в действительно историческую фазу, передо мной встал литературный выбор, который фактически стал научным выбором, иногда выходящим за пределы традиционных толкований истории. Так, описывая битву при Гранике, я предпочел более реалистичное, с моей точки зрения, воспроизведение событий, не имеющее ничего общего с высокопарными страницами Каллисфена.

Двух разных персонажей, Александра из Линкестиды и Аминту, я объединил в одного Аминту (чтобы избавить от путаницы читателя, который и так уже знаком с двумя Александрами), однако привел жизненные ситуации – династические, политические, психологические, в которых оказывались оба этих персонажа. Воспроизведение топографии, тактики и стратегии при осаде Милета, Галикарнаса и Тира было проделано со скрупулезной тщательностью, равно как и описание сражения при Иссе, которое воссоздано после непосредственного изучения местности. Литературные источники в основном остались те же, что я уже приводил в первом томе, с добавлением заметок Геродота (о летучих змеях) и цитат из Гомера и Гесиода; кроме того, добавилось несколько ссылок на технические подробности со страниц Энея Тактика[34] и «Стратегем» Фронтина[35]. Привлекалось также много материальных свидетельств, и немало сцен будет узнано читателями, знакомыми с произведениями искусства, монетами, мозаиками тех времен. Широко использовались портреты и самые последние данные раскопок на территориях, упомянутых в романе. В разное время там были выполнены исчерпывающие съемки местности.

Пределы мира

Глава 1

На исходе весны царь снова пустился в путь через пустыню. Теперь он пошел по другой дороге, которая вела из оазиса Амона прямо к берегам Нила и выходила в окрестности Мемфиса. Александр часами ехал в одиночестве на своем сарматском гнедом, а Буцефал шел рядом без сбруи и узды. С тех пор как Александр осознал, насколько велик тот путь, который ему предстоит пройти, он старался беречь своего жеребца от всех ненужных тягот, словно желая продлить жизненную силу его молодости.

Потребовались три недели марша под жгучим солнцем и суровые испытания, пока солдаты не увидели вдалеке тонкую зеленую полоску – плодородные берега Нила. Но царь, погруженный в свои мысли и воспоминания, как будто не подвластен был ни усталости, ни голоду, ни жажде.

Товарищи не нарушали его задумчивости, понимая, что он хочет остаться в этих бескрайних пустынных просторах наедине со своими смутными ощущениями, со своим тревожным предчувствием бессмертия, со своими душевными переживаниями. Возможность поговорить с ним появлялась только вечером, и порой кто-нибудь из друзей заходил к нему в шатер составить компанию, пока Лептина помогала царю принять ванну.

Однажды Птолемей ошеломил Александра вопросом, который давно уже не выходил у него из головы:

– Что тебе сказал бог Амон?

– Он назвал меня сыном, – ответил царь.

Птолемей поднял упавшую из рук Лептины губку и положил на край ванны.

– А о чем был твой вопрос?

– Я спросил его, все ли убийцы моего отца мертвы или кто-то еще остался в живых.

Птолемей промолчал. Он подождал, пока царь вылезет из ванны, накрыл его плечи чистой льняной простыней и стал растирать. Когда Александр повернулся, друг заглянул ему в самую глубину души и заговорил снова:

– Стало быть, ты все еще любишь своего отца – теперь, когда стал богом?

Александр вздохнул:

– Если бы не ты задал этот вопрос, я бы сказал, что это слова Каллисфена или Клита Черного… Дай мне твой меч.

Птолемей удивленно посмотрел на него, но возражать не посмел. Он вынул из ножен свое оружие и протянул царю, а Александр надрезал лезвием кожу на руке, так что потекла кровь.

– Что это, разве не кровь?

– Да, действительно.

– Кровь, правда? А не «ихор, что струится по жилам блаженных»? – процитировал Александр гомеровскую строку. – А стало быть, друг мой, постарайся меня понять и не наноси ран попусту, если любишь меня.

Птолемей понял и извинился за то, что повернул беседу таким образом, а Лептина омыла руку царя вином и перевязала.

Александр увидел, что друг расстроен, и пригласил его остаться на ужин. У царя было чем угостить: черствый хлеб, финики и кисловатое пальмовое вино.

– Что будем делать теперь? – спросил Птолемей.

– Вернемся в Тир.

– А потом?

– Не знаю. Надеюсь, Антипатр сообщит мне о том, что происходит в Греции, а наши осведомители в Персии предоставят достаточные сведения о намерениях Дария. Тогда уж и примем решение.

– Я знаю, что Евмен сообщил тебе о судьбе твоего зятя Александра Эпирского.

– Увы, да. Моя сестра Клеопатра убита горем, равно как и моя мать, которая очень его любила.

– Но я почему-то думаю, что самую сильную боль чувствуешь ты. Или я не прав?

– Похоже, прав.

– Что же объединяло вас так тесно, кроме двойного родства?

– Великая мечта. Теперь вся тяжесть этой мечты легла на мои плечи. Когда-нибудь мы пойдем в Италию, Птолемей, и уничтожим варваров, которые убили его.

Александр налил другу немного пальмового вина и проговорил:

– Тебе нравится слушать стихи? Я пригласил Фессала составить мне компанию.

– С превеликим удовольствием послушаю его. Какие стихи ты выбрал?

– Те, где говорится о море. Разных поэтов. Зрелище бескрайних песков напоминает мне морские просторы, а здешний зной заставляет мечтать о море.

Лептина отодвинула в сторону два маленьких столика, и вошел актер. Он был одет как для сцены и загримирован: глаза накрашены бистром, рот подведен суриком, создавая горькую складку, как у трагической маски. Притронувшись к кифаре, Фессал издал несколько приглушенных аккордов и начал:

Ветер, ветер, дитя морей!

Ты по влажным полям несешь

Быстрокрылые челны…

О, куда же ты мчишь меня?[36]

В глубокой ночной тиши Александр зачарованно слушал актера; царь внимал этому голосу, который был способен на любые интонации и умел заставить ответно вибрировать все человеческие чувства и страсти и даже подражать дыханию ветра и рокоту грома.

До поздней ночи они наслаждались искусством великого актера, а тот стонал женским плачем и гремел криками героев. Когда Фессал закончил декламацию, Александр обнял его.

– Спасибо, – проговорил он с огненным взором. – Ты наяву вызвал сны, приходящие ко мне по ночам. А теперь ступай спать: завтра нас ждет долгий марш.

Птолемей остался еще ненадолго, чтобы выпить с Александром.

– Никогда не вспоминаешь о Пелле? – вдруг спросил он. – Никогда не думаешь о матери, об отце, о том, как мы были детьми и скакали верхом по холмам Македонии? О водах наших рек и озер?

Александр как будто задумался на несколько мгновений, а потом ответил:

– Да, часто, но они мне представляются чем-то отдаленным, как будто все это произошло много-много лет назад. Наша жизнь так наполнена, что каждый час идет за год.

– Это означает, что мы состаримся раньше времени – так, что ли?

– Возможно… А может быть, и нет. Лампе, которая светит в зале ярче всех, суждено и погаснуть раньше всех, но гости запомнят, как прекрасен и приветлив был ее свет во время праздника.

Он отодвинул полог шатра и проводил Птолемея наружу. Небо над пустыней сияло бесконечным множеством звезд, и два молодых друга подняли к нему глаза, любуясь этим великолепием.

– А может быть, такова же и судьба звезд, что ярче других сверкают на небосводе. Да будет твоя ночь спокойна, друг мой.

– И твоя тоже, Александр, – ответил Птолемей и удалился в свой шатер на окраине лагеря.

Через пять дней они вышли на берега Нила близ Мемфиса, где царя ожидали Парменион и Неарх, и в ту же ночь Александр снова встретился с Барсиной. Она поселилась в роскошном дворце, раньше принадлежавшем какому-то фараону. Ей отвели жилище в верхней части дворца, открытой северному ветру, который вечером приносил приятную прохладу и колыхал голубые виссоновые занавеси, легкие, как крылья бабочки.

Барсина ждала царя. В легкой сорочке ионийского покроя, она сидела в кресле, украшенном золотыми и эмалевыми узорами. Ее волосы, черные с фиолетовым отливом, ниспадали на плечи и грудь, а лицо было сильно накрашено в египетском стиле.

Лунное сияние и свет лампы, что сочился из-за гипсовой перегородки, смешивались в воздухе, пропитанном ароматами нарда и алоэ, и мерцали желтоватыми отблесками в ониксовой ванне с водой, где плавали цветы лотоса и лепестки роз. Из-за панно с изображением зарослей плюща и птиц, парящих в воздухе, доносилась приглушенная музыка – нежные звуки флейты и арфы. Стены сплошь покрывали древние египетские фрески, на которых под звуки лютни и бубнов кружились в танце перед восседавшей на троне царственной парой обнаженные девушки. В углу комнаты стояла большая кровать с голубым балдахином на четырех деревянных колоннах, украшенных капителями в форме цветка лотоса.

Александр вошел и направил на Барсину долгий страстный взгляд. В его глазах еще горел палящий свет пустыни, в ушах звучали тайны амонского оракула, и аура магических чар исходила от всей его фигуры: от золотых волос, ниспадавших на плечи, от мускулистой, покрытой шрамами груди, от переливчатых глаз разного цвета, от тонких нервных кистей рук с синеватыми набухшими жилами. Его тело прикрывала лишь легкая хламида, схваченная на левом плече серебряной пряжкой древней работы, которая веками передавалась в его династии по наследству; лоб охватывала золотистая лента.

Барсина встала и тут же ощутила, как утонула в сиянии его взгляда.

– Александр… – прошептала она.

Он сжал ее в объятиях и стал покрывать поцелуями, влажными и сочными, как спелые финики, а потом уложил на кровать и ласкал теплую надушенную грудь.

Но мгновение спустя царь ощутил, как ее кожа похолодела и роскошное тело напряглось у него в руках. Александр уловил в воздухе неопределенную тревогу, и это пробудило его задремавшие было инстинкты воина. Он резко обернулся и заметил метнувшуюся к нему фигуру, увидел занесенную руку с кинжалом, услышал визгливый дикий крик, прозвучавший в стенах спальни, – и тотчас этому звуку ответил крик Барсины, полный страха и боли.

Александр легко повалил нападавшего и придавил его к полу, выкручивая ему руку, чтобы тот выпустил оружие. И царь, несомненно, тут же и убил бы его вставленным в лампу тяжелым подсвечником, если бы не узнал пятнадцатилетнего мальчика – это был Этеокл, старший сын Мемнона и Барсины! Мальчик бился, как попавший в капкан львенок, выкрикивая оскорбления, кусаясь и царапаясь.

Привлеченная переполохом, прибежала стража и схватила злоумышленника. Поняв, что здесь произошло, командир воскликнул:

– Покушение на жизнь царя! Отведите его вниз, для пыток и суда.

Но Барсина с плачем бросилась в ноги Александру:

– Спаси его, мой господин, сохрани жизнь моему сыну, умоляю тебя!

Этеокл с презрением посмотрел на нее, а потом повернулся к Александру и проговорил:

– Тебе следует убить меня, потому что иначе я еще тысячу раз попытаюсь сделать то, что пытался совершить сегодня; я буду это делать снова и снова, пока мне не удастся отомстить за жизнь и честь моего отца.

Он все еще дрожал от возбуждения схватки и ненависти, сжигавшей его юное сердце. Царь жестом велел страже удалиться.

– Но, государь… – начал было возражать их командир.

– Уйдите! – приказал царь. – Разве вы не видите, что это мальчик?

Когда начальник стражи повиновался, царь снова обратился к Этеоклу:

– Честь твоего отца не пострадала, а его жизнь унесла роковая болезнь.

– Неправда! – крикнул мальчик. – Ты его отравил, а теперь… а теперь забрал себе его жену. Ты бесчестный человек!

Александр приблизился к пленнику и проговорил твердым голосом:

– Я всегда восхищался твоим отцом. Я считал его единственным соперником, достойным меня, и мечтал когда-нибудь встретиться с ним на поединке. Я бы никогда его не отравил: со своими врагами я встречаюсь лицом к лицу, с копьем и мечом. Что касается твоей матери, то это я – ее жертва. Я думаю о ней каждое мгновение, я потерял сон и покой. Любовь – это божественная сила, сила необоримая. Человек не может ни укрыться от нее, ни избежать ее, как не может он избежать солнца и дождя, рождения и смерти.

Барсина рыдала в углу, закрыв лицо руками.

– Ты ничего не скажешь своей матери? – спросил юношу царь.

– С того самого мгновения, когда твои руки впервые прикоснулись к ней, она больше мне не мать, она для меня ничто. Убей меня, тебе следует это сделать. А не то я убью вас обоих. И посвящу вашу кровь тени моего отца, чтобы он успокоился в царстве Аида.

Александр обратился к Барсине:

– Что мне делать?

Она отерла глаза и взяла себя в руки:

– Отпусти его, прошу тебя. Дай ему коня и провизии и отпусти. Можешь ли ты сделать это для меня?

– Предупреждаю, – снова повторил мальчик, – если ты меня сейчас отпустишь, я отправлюсь к Великому Царю и попрошу у него доспехи и меч, чтобы сражаться против тебя в его войске.

– Если так должно быть, пусть так и будет, – ответил Александр.

Он позвал стражу и, объявив, что отпускает мальчика, велел дать ему коня и провизии.

Этеокл направился к двери, пытаясь скрыть бурные чувства, переполнявшие его душу, но мать окликнула его:

– Погоди.

Мальчик на мгновение задержался, но потом повернулся к ней спиной и шагнул за порог.

Барсина снова повторила:

– Погоди, прошу тебя! – Она открыла ящик под скамьей, вынула оттуда блестящий меч в ножнах и протянула сыну. – Это меч твоего отца.

Мальчик взял его и прижал к груди. Из глаз его хлынули горючие слезы, оставляя заметные следы на щеках.

– Прощай, сын мой, – проговорила Барсина полным горя голосом. – Да хранит тебя Ахурамазда, да уберегут тебя боги твоего отца.

Этеокл прошел по коридору и спустился по лестнице во двор, где стражники держали под уздцы коня. Но прежде чем вскочить на него, мальчик увидел, как в боковой двери появилась какая-то тень – его брат Фраат.

– Возьми меня с собой, прошу тебя, – взмолился мальчик. – Я не хочу оставаться пленником этих яунов!

Этеокл на мгновение заколебался, а младший брат продолжал настаивать:

– Возьми меня с собой, прошу, прошу тебя! Я не тяжелый, конь вынесет нас обоих, пока мы не достанем второго.

– Не могу, – ответил Этеокл. – Ты еще слишком маленький, да и… кто-то должен остаться с мамой. Прощай, Фраат. Мы увидимся, когда закончится эта война. И я сам приду и освобожу тебя.

Он крепко обнял брата и долго не отпускал его, а тот лил слезы вовсю. Потом Этеокл вскочил на коня и ускакал.

Барсина следила за сыновьями из окна своей комнаты и чувствовала, что сейчас умрет, что сердце ее разорвется при виде этого пятнадцатилетнего мальчика, галопом скачущего в ночь. Она безутешно плакала, думая, как горька бывает судьба земных существ. Еще недавно она ощущала себя одним из олимпийских божеств, чьи изображения видела на картинах и скульптурах великих художников-яунов; теперь же чувствовала себя ниже последней из рабынь.

Глава 2

Чтобы войско могло перейти на восточный берег Нила, Александр велел построить два моста из лодок. На другом берегу его ждали солдаты и начальники, на чьем попечении оставалась покоренная страна. Теперь, увидев, что они справились со своей задачей хорошо, царь подтвердил полномочия назначенных им ранее правителей, но разделил их при этом так, чтобы вся власть над богатейшей древней страной не сконцентрировалась в руках кого-то одного.

Однако по воле судьбы те дни, когда Египет принимал царя, вернувшегося из святилища Амона, воздавая ему почести, как богу, и короновав его как истинного фараона, оказались омрачены печальными известиями. Почти каждый день перед глазами Александра вставало отчаяние Барсины, а тут обрушилось еще большее несчастье. У Пармениона, кроме Филоты, было еще два сына: Никанор, командир одного отряда гетайров, и Гектор, девятнадцатилетний юноша, которого старый полководец нежно любил. Возбужденный видом войска, форсирующего реку, Гектор взял египетскую папирусную лодку, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем с середины реки. Из юношеского тщеславия облачившись в тяжелые доспехи и яркий парадный плащ, он встал на корме, чтобы покрасоваться перед всеми.

Однако лодка вдруг натолкнулась на что-то – предполагали, что это была спина гиппопотама, всплывшего в это время на поверхность, – и резко накренилась. Юноша упал в воду и тут же утонул, влекомый на дно тяжестью доспехов и мокрого плаща.

Египетские гребцы ныряли без перерыва, равно как и многие молодые македоняне вместе с его братом Никанором, присутствовавшим при несчастье; все они подвергались опасности попасть в водоворот или в пасть крокодилам, особенно многочисленным на этом участке реки; но все оказалось тщетно. Парменион беспомощно взирал на трагедию с восточного берега реки, откуда следил за переправой войска.

Вскоре об этом узнал Александр. Царь немедленно отдал приказ финикийским и кипрским морякам попытаться извлечь из реки хотя бы тело юноши, но и их усилия оказались напрасны. В тот же вечер после долгих часов мучительных поисков, в которых принял участие и сам царь, Александр отправился нанести визит старому военачальнику, который буквально окаменел от горя.

– Как он? – спросил Александр у Филоты, стоявшего у шатра, словно оберегая одиночество своего отца.

Друг безутешно покачал головой.

Парменион молча сидел на земле в темноте, и во мраке виднелась лишь его седая голова. Александр ощутил дрожь в коленях; он глубоко сочувствовал этому отважному и преданному человеку, который столь часто раздражал его своими призывами к благоразумию и непрестанными напоминаниями о величии его отца. В этот момент старик напоминал вековой дуб, что долго бросал вызов годам с их непогодами и ураганами и вдруг в одно мгновение был сокрушен ударом молнии.

– Довольно печальный визит, Парменион, – неуверенно начал царь, не в силах отвязаться от звучавшего в голове стишка, который в детстве часто напевал при появлении седовласого воина на советах своего отца:

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

Услышав голос своего царя, Парменион машинально встал и прерывающимся голосом проговорил:

– Благодарю тебя за то, что пришел, государь.

– Мы сделали все, чтобы отыскать тело твоего сына. Я бы воздал ему великие почести, я бы… я бы отдал что угодно, чтобы…

– Знаю, – ответил Парменион. – Как говорится, в мирное время сыновья хоронят отцов, а во время войны отцы хоронят сыновей, но я всегда надеялся, что меня это несчастье минует. Я всегда предполагал, что стрела или удар меча раньше найдут меня. А вот…

– Это страшный рок, – проговорил Александр.

Между тем его глаза привыкли к темноте в шатре, и он смог различить искаженное горем лицо Пармениона. С красными глазами, иссохшей морщинистой кожей, взъерошенными волосами, военачальник словно в одночасье постарел на десять лет. Так он не выглядел даже после самых суровых битв.

– Если бы он погиб в бою… – проговорил Парменион. – Если бы он погиб с мечом в руке, это имело бы для меня какой-то смысл: все мы солдаты. Но так… так… Утонуть в этой грязной реке, остаться на съедение речным чудовищам! О боги, боги небесные, за что? За что?

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Его рыдания разрывали сердце. При виде этого горя у Александра не нашлось слов. Он сумел лишь пробормотать:

– Я сожалею… Сожалею… – И вышел, на прощание растерянно посмотрев на Филоту и подошедшего в это время Никанора, также сраженного горем и усталостью, все еще мокрого и покрытого грязью.

На следующий день царь велел возвести кенотаф в честь погибшего юноши и лично выполнил погребальный обряд. Солдаты, построившись рядами, десятикратно прокричали имя Гектора, чтобы сохранить память о нем. Но не так выкрикивали они имена своих товарищей, павших на заснеженных горных вершинах, под сапфировым небом Фракии и Иллирии. В этой душной и тягостной атмосфере, над мутными водами имя Гектора быстро поглотила тишина.

В тот же вечер царь вернулся к Барсине. В слезах она лежала на кровати, и ее кормилица рассказала, что вот уже несколько дней госпожа почти ничего не ест.

– Ты не должна предаваться такому отчаянию, – сказал ей Александр. – Ничего с твоим мальчиком не случится: я велел двум моим воинам проследить, чтобы с ним не произошло никакой беды.

Барсина приподнялась и села на край кровати.

– Благодарю тебя. Ты снял тяжесть с моего сердца… хотя там и остался стыд. Мои сыновья осудили меня и вынесли строгий приговор.

– Ты ошибаешься, – ответил Александр. – Знаешь, что сказал твой сын своему младшему брату? Мне передал один из стражников. Он сказал: «Ты должен остаться с мамой». Это значит, что он любит тебя и сделал то, что сделал, лишь потому, что считал это правильным. Ты должна гордиться этим мальчиком.

Барсина вытерла глаза.

– Мне не нравится, что все происходит так. Я бы хотела нести тебе радость, хотела быть рядом с тобой в миг твоего торжества, а вместо этого лишь плачу.

– Слезы к слезам, – ответил Александр. – Парменион потерял своего младшего сына. Все войско в трауре, и я никак не мог предотвратить несчастье. Что толку становиться богом… Но сейчас сядь, прошу тебя, и поешь со мной: нам нужно вместе отвоевать счастье, которое завистливая судьба пытается у нас отнять.

Флотоводец Неарх получил приказ поднять паруса и отплыть в направлении Финикии, в то время как войско отправилось назад сушей, по дороге, что пролегала по узкой полосе между морем и пустыней. Когда оно подошло к Газе, из Сидона прибыл гонец со страшным известием.

– Государь, – сообщил он, едва соскочив с коня и еще не успев отдышаться, – самаритяне после долгих пыток заживо сожгли командующего Андромаха, твоего наместника в Сирии.

Александр, и так уже огорченный последними событиями, пришел в бешенство:

– Кто такие эти самаритяне?

– Это варвары, живущие в горах между Иудеей и грядой Кармель. У них есть город, называемый Самария, – ответил гонец.

– И они не знают, кто такой Александр?

– Может быть, и знают, – вмешался Лисимах, – но не придают этому большого значения. Думают, что можно бросить вызов твоему гневу.

– В таком случае им полезно будет узнать меня получше, – отозвался царь.

Он отдал приказ выступать немедленно, и войско без отдыха совершило марш до Акры. Оттуда царь с легкой конницей трибаллов, с агрианами и «Острием» в полной боевой готовности направился на восток, вглубь материка. Александр повел войска лично вместе со своими друзьями, в то время как тяжелая пехота, вспомогательные войска и конница гетайров остались на побережье под командованием Пармениона.

Они нагрянули с наступлением вечера совершенно неожиданно. Самаритяне представляли собой народ пастухов, разбросанных по горам и холмам. Через три дня все их поселения были преданы огню, а столица, такая же деревня, но побольше и огражденная стеной, сметена с лица земли. Их храм, довольно убогое святилище без статуи или какого-либо образа, обратили в прах.

Когда рейд завершился, уже наступали сумерки третьей ночи, и царь решил разбить лагерь в горах, чтобы дождаться следующего дня, прежде чем отправиться обратно на морское побережье. На всех окружающих перевалах были выставлены двойные дозоры, чтобы обезопасить себя от внезапного нападения. Для освещения охранных постов развели костры, и ночь прошла спокойно. Вскоре после рассвета царя разбудил командир последней стражи, фессалиец из Ларисы по имени Эвриал:

– Государь, иди взгляни.

– Что такое? – спросил Александр, поднимаясь.

– Кто-то идет с юга. К нам направляется посольство.

– Посольство? От кого же?

– Не знаю.

– На юге есть лишь один город, – заметил Евмен, который давно проснулся и уже совершил первый обзорный обход. – Иерусалим.

– И что это за город?

– Это столица одного маленького царства без царя – царства иудеев. Город стоит на высокой горе и окружен скалами.

Пока Евмен говорил, возле первого охранного поста показалась маленькая группа, которая попросила позволения пройти.

– Пропустите их, – велел Александр. – Я приму их у своего шатра.

Он накинул на плечи плащ и уселся на походную скамеечку.

Тем временем один из пришедших с посольством, говоривший по-гречески, обменялся несколькими словами с Эвриалом и спросил, не этот ли юноша, сидящий перед шатром в красном плаще, и есть царь Александр. Получив утвердительный ответ, он приблизился, ведя за собой всю свиту. Вскоре стало очевидно, кто среди них самая важная персона: это был пожилой человек среднего роста с длинной, аккуратно подстриженной бородой. Голову его покрывала жесткая митра, а на груди висело украшение с двенадцатью разноцветными камнями. Он заговорил первым, и его язык, гортанный и в то же время мелодичный, аритмичный и с сильными придыханиями, на слух показался Александру похожим на финикийский.

– Да убережет тебя Господь, великий царь, – перевел толмач.

– О каком господе ты говоришь? – спросил Александр, заинтересовавшись этими словами.

– О нашем Господе Боге, Боге Израиля.

– И с чего бы это вашему богу беречь меня?

– Он уже сделал это, – ответил старик, – позволив тебе выйти невредимым из стольких сражений, чтобы в конце концов прийти сюда и положить конец кощунству самаритян.

Александр покачал головой, словно не увидел в словах толмача никакого смысла.

– Что такое кощунство? – спросил он.

В этот момент чья-то рука легла ему на плечо. Царь обернулся и увидел Аристандра, закутанного в белый плащ. Прорицатель смотрел на Александра со странным выражением в глазах.

– Отнесись с уважением к этому человеку, – шепнул ясновидец царю на ухо. – Его бог, несомненно, очень могущественный.

– Кощунство, – снова заговорил толмач, – это оскорбление Бога. А самаритяне построили храм на горе Гарицим. Тот, что ты с помощью Господа только что разрушил.

– И это было то самое… кощунство?

– Да.

– Почему?

– Потому что может быть лишь один храм.

– Один храм? – озадаченно переспросил царь. – В моей стране храмов сотни.

Тут вмешался Аристандр. Он попросил позволения поговорить с белобородым стариком.

– Что это за храм?

Старик принялся вдохновенным голосом рассказывать, а толмач переводил:

– Этот храм – дом нашего Бога, единственного сущего, создателя небес и земли, всего видимого и невидимого. Он освободил наших отцов от египетского рабства и даровал им Землю обетованную. В течение многих лет Он жил в шатре в городе Силом, пока царь Соломон не построил ему на горе Сион, в нашем городе, великолепный храм из золота и бронзы.

– И как он выглядит, этот бог? – спросил Александр. – У тебя есть какой-нибудь его образ, чтобы показать мне?

Едва услышав от толмача вопрос, старик всем своим видом продемонстрировал крайнее отвращение и сухо ответил:

– Наш Господь никак не выглядит. Он строго-настрого запретил пользоваться образами. Образ нашего Господа повсюду: он в небесных облаках и в полевых цветах, в пении птиц и шепоте ветра в кронах деревьев.

– Но тогда что же находится в вашем храме?

– Ничего такого, что мог бы увидеть человеческий глаз.

– В таком случае кто же ты?

– Я – верховный жрец. Я представляю Господу молитвы нашего народа, и только мне одному дозволено произносить Его имя, раз в году, в самом уединенном уголке святилища. А ты кто такой, если позволено спросить?

Царь посмотрел в лицо одному из собеседников, потом другому и проговорил:

– Я хочу увидеть храм твоего бога.

Едва до старого жреца дошли слова царя, как он упал на колени и коснулся лбом земли, умоляя не делать этого:

– Прошу тебя, не оскверняй нашего святилища. Никто из не обрезанных, никто из не принадлежащих к Избранному Богом Народу не может входить в храм, и я обязан препятствовать этому до последней капли крови.

Царь едва не впал в бешенство, как случалось всегда, когда он получал отказ, но Аристандр сделал ему знак сдержать свой гнев и снова шепнул на ухо:

– Отнесись с уважением к этому человеку, который готов отдать жизнь за своего бога, не имеющего обличья, но не хочет лгать и льстить тебе.

Несколько мгновений Александр молчал, а потом снова повернулся к старику с белой бородой:

– Я уважу твое желание, но взамен хочу получить от тебя ответ.

– Какой? – спросил старик.

– Ты сказал, что образ единственного бога можно увидеть в облаках на небе, в цветах на лугу, в пении птиц, в шепоте ветра… Но что от твоего бога находится в человеке?

Старик ответил:

– Бог создал человека по образу и подобию своему, но в некоторых людях образ Бога затуманен и искажен их поступками. В других же он сверкает, как полуденное солнце. И ты – из таких людей, великий государь.

И с этими словами он повернулся и ушел туда, откуда пришел.

Глава 3

Войско продолжило поход; оно миновало край Палестины и вошло в Финикию. В Тире царь хотел принести жертву Гераклу-Мелькарту, чтобы торжественным религиозным ритуалом развеять тягостное чувство тоски и тревоги, распространившееся среди солдат после смерти молодого Гектора, которую все восприняли как печальное предзнаменование.

Город еще нес на себе следы разграбления, перенесенного в прошлом году, и все же жизнь упрямо расцветала в нем снова. Выжившие отстраивали заново свои жилища, привозя строительные материалы на лодках с берега. Другие занялись рыбной ловлей, третьи восстанавливали предприятия, где производился самый ценный в мире пурпур из размоченных мидий, что водились на местных рифах. С Кипра и из Сидона прибывали новые колонисты, пополняя население древней метрополии. Царивший над руинами дух запустения постепенно рассеивался.

В Тире к Александру зачастили многочисленные посольства от разных греческих городов и островов; кроме того, прибыло несколько сообщений от военачальника Антипатра, который извещал о ходе воинского набора в северных районах. Пришло и письмо от матери, которое произвело на Александра глубокое впечатление.

Олимпиада – Александру, нежно любимому сыну

Здравствуй!

Я получила известие о том, что ты посетил святилище Зевса средь песков пустыни, и об ответе, данном тебе богом, и в сердце у меня осталось глубокое чувство. Мне вспомнилось, как впервые ощутила я, что ты шевелишься у меня в лоне. Это произошло в тот день, когда я пришла посоветоваться с оракулом Зевса в Додоне, на моей родине, в Эпире.

В тот день порыв ветра принес к нам песок пустыни, и жрецы сказали мне, что тебе суждено величие и что предсказанное осуществится, когда ты придешь в другое великое святилище бога, стоящее среди ливийских песков. Мне вспомнился тот сон, где мне показалось, будто мною овладел бог, принявший вид змея. Я не верю, сын мой, что ты порожден Филиппом; ты – действительно божественного рода. Иначе как объяснить твои поразительные победы? И почему морские волны отступили перед тобой, открывая тебе путь? Почему чудесный дождь окропил жгучие пески пустыни?

Обрати мысли к своему небесному отцу, сын мой, и забудь Филиппа. Не его смертная кровь течет в твоих жилах.

Из этого письма Александр понял: его мать прекрасно осведомлена обо всем происходящем во время его походов и пытается осуществить какой-то собственный, тщательно проработанный план. План, где прошлое должно быть отменено, дабы освободить место будущему, совсем не такому, какое готовили ему Филипп и его учитель Аристотель. В этом новом прошлом не оставалось места даже для памяти о Филиппе. Александр положил письмо на стол, и в это время к нему вошел Евмен с другой табличкой, чтобы царь прочел ее и утвердил.

– Ужасные новости? – спросил царский секретарь, заметив на лице царя выражение растерянности.

– Нет, напротив. Ты, наверное, обрадуешься. Моя мать говорит, будто я сын бога.

– Однако, насколько я вижу, сам-то ты не очень похож на счастливого человека.

– А ты был бы счастлив на моем месте?

– Я знаю одно: нет другого способа править Египтом и получить признание жрецов в Мемфисе, кроме как стать сыном Амона, а следовательно, и фараоном. К тому же Амона почитают Зевсом все греки, живущие в Ливии, и в Навкратисе, и в Кирене, а скоро этого бога примут и греки в Александрии, как только твой город будет населен. Это неизбежно: став сыном Амона, ты также признаешь себя сыном Зевса.

Пока Евмен говорил, Александр взял в руку письмо от матери, и секретарь быстро пробежал глазами по строчкам.

– Царица-мать просто помогает тебе принять твою новую роль, – проговорил он, дочитав.

– Ты ошибаешься. Ум моей матери витает между сном и явью, безразлично переходя туда и обратно. – Царь на мгновение прервался, словно не решаясь посвятить Евмена в столь великую тайну. – Моя мать… Моя мать обладает способностью воплощать свои сны в реальность и втягивать в них других.

– Не понимаю, – вымолвил Евмен.

– Помнишь тот день, когда я бежал из Пеллы, – день, когда мой отец хотел убить меня?

– А как же! Ведь я был там.

– Я бежал вместе с матерью, намереваясь добраться до Эпира. Мы остановились на ночлег в лесу, стадиях в тридцати к западу от Берои. Вдруг посреди ночи я увидел, как она встала и ушла в темноту. Она ступала, словно не касаясь земли, и в конце концов пришла в какое-то место, где стоял покрытый плющом древний образ Диониса. Я видел ее, как сейчас тебя, а из-под земли выползли огромные змеи. Клянусь, я был там и смотрел, как она, играя на флейте, созвала оргию сатиров и менад, одержимая…

Евмен неотрывно глядел на своего царя, не веря услышанному:

– Скорее всего, тебе все это приснилось.

– Вовсе нет. Вдруг я почувствовал, как кто-то сзади тронул меня за плечо. Это была она, понимаешь? Но мгновением раньше я видел, как она играла на флейте, а ее кольцами обвивали огромные змеи. И я оказался там, а не в своей убогой постели. Мы вернулись вместе, пройдя пешком приличное расстояние. Как ты это объяснишь?

– Не знаю. Некоторые люди ходят во сне, а говорят, бывают и такие, кто, заснув, покидает свое тело и уходит далеко, являясь другим. Это называется «экстаз». Олимпиада – не такая, как другие женщины.

– В этом у меня нет сомнения. Антипатр всегда с трудом справлялся с ней. Моя мать желает властвовать, править, она хочет использовать свои способности, и помешать ей непросто. Иногда я спрашиваю себя, что бы сказал обо всем этом Аристотель.

– Это нетрудно узнать, достаточно спросить Каллисфена.

– Каллисфен порой меня раздражает.

– Это заметно. И ему это не нравится.

– Но он ничего не делает, чтобы избежать этого.

– Не совсем так. У Каллисфена имеются принципы, и он учился у своего дяди в этом отношении не идти на компромиссы. Тебе нужно попытаться понять его. – Тут Евмен сменил тему: – Какие у тебя планы на ближайшее будущее?

– Хочу устроить театральные состязания и гимнастические игры.

– Театральные… состязания?

– Именно.

– Но зачем?

– Людям нужно развлечься.

– Людям нужно снова взяться за мечи. Они не воюют уже больше года, и если подойдут персы, я не знаю…

– Персы определенно сейчас не появятся. Дарий занят тем, что собирает самое большое войско, какое только видывали, чтобы уничтожить нас.

– И ты даешь ему на это время? Устраиваешь театральные представления и гимнастические игры?

Секретарь покачал головой, словно считал поведение царя явным безумием, но Александр встал и положил руку ему на плечо:

– Послушай, мы не можем ввязываться в изматывающие боевые действия и брать один за другим все города и крепости персидской державы. Ты видел, чего нам стоило взятие Милета, Галикарнаса, Тира…

– Да, но…

– И потому я хочу дать Дарию время призвать всех его солдат до последнего, а потом встречусь с ним и решу все одним сражением.

– Но… мы можем проиграть.

Александр посмотрел Евмену в глаза, словно друг произнес очевидную нелепицу:

– Проиграть? Невозможно.

Евмен потупился. В этот момент он понял, что письмо Олимпиады только укрепило Александра в том, во что он и так подсознательно верил: он непобедим и бессмертен. А то обстоятельство, что это подразумевает его божественность, было не столь уж важно. Но убеждены ли в этом так же решительно войско и товарищи Александра? Что-то будет, когда средь беспредельной азиатской равнины они окажутся перед величайшим войском всех времен?

– О чем ты думаешь? – спросил Александр.

– Да так, ни о чем. Мне пришел на ум один отрывок из «Похода десяти тысяч» – тот, где…

– Не продолжай, – перебил его царь. – Я знаю, на что ты намекаешь. – И он начал цитировать по памяти: – «Уже настал полдень, а враг все не появлялся, но во второй половине дня вдали на равнине белым облаком показался столб пыли. Чуть позже уже можно было различить блеск металла, копья и шеренги воинов…» Сражение при Кунаксе. Бесчисленное войско Великого Царя призраком возникло из пыли в пустыне. Однако даже тогда греки победили, а если бы они быстро атаковали центр вместо того, чтобы нападать на левый фланг противника, они убили бы персидского монарха и завоевали всю его державу. Организуй гимнастические игры и театральные состязания, друг мой.

Снова покачав головой, Евмен двинулся к выходу.

– Вот еще что, – сказал царь, задержав секретаря на пороге. – Подбери пьесы, чтобы Фессал мог в должной мере продемонстрировать свои голос и осанку. «Царь Эдип», например, или…

– Не беспокойся, – сказал секретарь. – Ты знаешь, что я разбираюсь в таких вещах.

– А как здоровье Пармениона?

– Сокрушен, но не подает виду.

– Думаешь, в нужный момент он будет на высоте?

– Полагаю, да, – ответил Евмен. – Таких людей, как он, на свете немного.

И он вышел.

Александр торжественно открыл гимнастические игры и театральные представления, а потом пригласил друзей и старших командиров на пир. Собрались все, кроме Пармениона, который прислал слугу с извинительной запиской:

Парменион – царю Александру

Здравствуй!

Прошу прощения за то, что не приму участия в пиршестве. Я чувствую себя не очень хорошо и не смогу почтить твое застолье своим присутствием.

Вскоре выяснилось, что это застолье предназначалось для бесед, поскольку не было видно ни танцовщиц, ни гетер, искусных в любовных играх, а сам Александр в качестве симпосиарха – главы пиршества – развел в кратере вино четырьмя частями воды. Все также поняли, что он хочет обсудить философские и литературные проблемы, а не военные вопросы, так как рядом с собой царь оставил места для Барсины и Фессала. Далее расположились Каллисфен и два философа-софиста, прибывшие с афинским посольством. За ними – Гефестион, Евмен, Селевк и Птолемей со своими случайными подругами, а остальные друзья устроились в другой части зала.

Хотя лето было в разгаре, погода испортилась и из набухших черных туч на старый город хлынул дождь. Когда повара начали подавать первое блюдо – ягненка, зажаренного со свежими бобами, вдруг раздался гром, заставив дрожать стены здания и вызвав рябь в кубках с вином.

Приглашенные безмолвно переглянулись, а гром прокатился вдаль и разбился о подножие горы Ливан. Повара продолжили подавать мясо, а Каллисфен, повернувшись к Александру с иронично-шутливой улыбкой, спросил:

– Если ты – сын Зевса, смог бы ты сделать такое?

Царь на мгновение опустил голову, и многие в зале подумали, что сейчас он разразится вспышкой гнева, да и у самого Каллисфена был такой вид, будто он уже раскаялся в своей не слишком удачной шутке. Заметив его бледность, Селевк шепнул на ухо Птолемею:

– На этот раз он обмочился.

Но Александр снова поднял голову, продемонстрировал безмятежную улыбку и ответил:

– Нет. Не хочу, чтобы мои сотрапезники померли со страху.

Все разразились смехом. На этот раз гроза миновала.

Глава 4

Этеокл скакал несколько дней, лишь на краткие часы засыпая рядом со своим конем. Весь этот путь он проделал, пугаясь криков ночных зверей и воя шакалов, опасаясь сбиться с дороги, боясь, что на него нападут и ограбят, отнимут коня и провизию или схватят, чтобы продать в рабство в далекие страны, где его никто никогда не найдет и не выкупит. За всю свою короткую жизнь он никогда в одиночку не сталкивался с такими тревогами и опасностями, но ему придавало мужества ощущение, что меч его отца – рядом. Изо всех сил мальчик сжимал оружие, принадлежавшее раньше великому Мемнону Родосскому. К тому же его высокий рост создавал впечатление, будто он уже взрослый.

Этеокл, конечно, не мог знать, что его безопасность обеспечивают воины, посланные вслед за ним ненавистным врагом, человеком, обесчестившим его отца и овладевшим душой и телом его матери. Возможно, этот человек поистине был воплощением Ахримана, духа тьмы и зла, как говорил однажды Артабаз.

Все шло гладко, пока Этеокл пересекал населенные области Палестины и Сирии, где его эскорту не составляло труда прятаться или смешиваться с караванами, что следовали со своим товаром от одной деревни к другой; но когда беглец ступил на бескрайнюю пустынную равнину, двоим гетайрам пришлось посоветоваться и принять решение. Это были молодые македоняне из царской стражи, из числа самых отважных и сообразительных. Они прекрасно знали характер своего царя. Если они допустят промах и с мальчиком что-то случится, Александр наверняка им этого не простит.

– Если держаться в пределах видимости, – сказал один, – он нас заметит, потому что спрятаться тут негде. А если он скроется с глаз, мы рискуем упустить его.

– У нас нет выбора, – ответил его товарищ. – Один из нас должен догнать его и завоевать его доверие. Иначе нам никак его не защитить.

Они разработали план действий, и на следующий день, на рассвете, когда мальчик, усталый и разбитый после почти бессонной ночи, снова пустился в путь, вдалеке показался одинокий всадник, двигавшийся в том же направлении. Этеокл остановился, задумавшись, не лучше ли дать незнакомцу уйти вперед, а самому двинуться позже. А может быть, следует догнать одинокого путника и проехать какую-то часть пути вместе с ним?

В конце концов он решил, что пережидать будет не очень мудро, так как в таком случае придется ехать в самые знойные часы дня, и убедил себя в том, что одинокий всадник, очевидно, не вооружен и не представит большой опасности. Набравшись мужества, Этеокл ударил пятками в бока своего коня и пустился по пустынной тропе, понемногу догоняя ехавшего впереди всадника. Услышав топот копыт, тот обернулся, и мальчик, поборов смущение, обратился к нему по-персидски:

– Да хранит тебя Ахурамазда, странник. Куда ты держишь путь?

Всадник, зная, что его поймут, ответил по-гречески:

– Я не говорю на твоем языке, мальчик. Я критский ювелир и направляюсь в Вавилон, чтобы работать во дворце Великого Царя.

Этеокл издал вздох облегчения:

– Я тоже еду в Вавилон. Надеюсь, ты не будешь возражать, если мы продолжим путь вместе.

– Ни в коей мере. Наоборот, я очень рад, а то мне страшно ехать по этим краям одному.

– Почему же ты путешествуешь один? Не лучше ли было бы присоединиться к какому-нибудь каравану?

– Ты прав. Однако я слышал страшные истории о купцах-караванщиках, которые часто увеличивают свой барыш, при удобном случае продавая в рабство случайных попутчиков, вот я и сказал себе: «Лучше одному, чем в плохой компании». По крайней мере, я могу охватить взглядом горизонт, тропа хорошо протоптана, и ориентироваться не трудно: достаточно идти все время на восход солнца, и придешь к берегам Евфрата. После чего самое страшное останется позади – садись на хорошую лодку и плыви. Лежи себе, и без труда доберешься до Вавилона. Однако ты кажешься мне слишком молодым для путешествия в одиночку. Разве у тебя нет родителей или братьев?

Этеокл не ответил, и какое-то время под безоблачным небом слышался лишь стук копыт по обширной пустыне. Потом странник заговорил снова:

– Прости меня, мне не следовало соваться в твои личные дела.

Этеокл всмотрелся в горизонт, ровный, как на море во время штиля:

– Думаешь, еще далеко до Евфрата?

– Нет, – ответил незнакомец. – Если и дальше поедем так же, то завтра к ночи доберемся.

Они ехали до вечера, а потом разбили лагерь в небольшой впадине. Этеокл изо всех сил старался не засыпать, чтобы следить за своим незнакомым попутчиком, но в конце концов усталость взяла свое, и мальчик провалился в глубокий сон. Тогда его попутчик встал и пешком пошел назад, пока не увидел в темноте очертания коня, а рядом – лежащего человека. Все шло, как и задумывалось, и потому он вернулся и тоже лег. Время от времени он впадал в дрему, не переставая вслушиваться в ночные шорохи.

Проснувшись на рассвете, мальчик разложил на плаще горсть фиников с сухарями и поставил самшитовую чашку с водой из бурдюка. Вода остыла за ночь, и пить ее было приятно. Путники молча позавтракали вместе и пустились в путь, не останавливаясь под палящим солнцем в неподвижном, душном воздухе. К полудню они увидели, что кони устали, и потому спешились и пошли дальше, ведя их в поводу.

К Евфрату они выбрались поздно ночью. Великая река возвестила о себе шумом своих вод еще до того, как под луной показалось их сияние. Здесь вода клокотала на мелких камнях, и лента пены меж двух берегов обозначала брод. Македонский воин зашел в воду до середины реки, желая убедиться в надежности дна, а потом вернулся назад.

– Здесь брод, – сказал он Этеоклу. – Если хочешь, можешь перейти.

– Почему ты так говоришь? – удивился мальчик. – А сам ты не пойдешь?

Воин покачал головой:

– Нет. Мое задание выполнено, и я должен вернуться назад.

– Задание? – переспросил мальчик, озадаченный еще больше.

– Да. Александр велел нам проводить тебя до границы, чтобы с тобой ничего не случилось. Мой товарищ следует за нами в отдалении.

Этеокл повесил голову, униженный этой ненавистной заботой, а потом ответил:

– Тогда возвращайся к своему хозяину и скажи ему, что это не помешает мне убить его, если я встречу его на поле боя. – И погнал своего коня в реку.

Македонский воин, выпрямившись на коне, продолжал наблюдать за мальчиком, пока тот не вышел из воды на другом берегу и не поскакал по равнине вглубь персидской территории. Тогда он развернул коня и двинулся назад, чтобы встретиться со своим товарищем, который должен был дожидаться неподалеку. Лунный свет становился все ярче, позволяя видеть довольно далеко, но товарища все не было видно. Не нашелся он и на следующий день, при солнечном свете, и еще через день. Пустыня поглотила его.

Глава 5

– Твой сын Этеокл перешел персидскую границу в целости и сохранности, – сказал Александр, входя в комнату Барсины, – но один из моих солдат, что я послал охранять его, не вернулся.

– Мне очень жаль, – ответила Барсина. – Я знаю, как ты привязан к своим солдатам.

– Да, они для меня как сыновья. Но я заплатил эту цену ради твоего спокойствия. А как поживает младший?

– Он при мне. Он любит меня и, возможно, понимает. И потом, дети защищены самой природой: они все быстро и легко забывают.

– А ты? Как ты себя чувствуешь?

– Я очень благодарна тебе за то, что ты сделал, но моя жизнь теперь уже не та, что раньше. Женщина, имеющая детей, не может быть преданной возлюбленной: ее сердце всегда отчасти принадлежит другому чувству.

– Ты хочешь сказать, что больше не хочешь меня видеть?

Барсина в замешательстве склонила голову:

– Не мучай меня! Ты знаешь, что я хочу видеть тебя каждый день, каждое мгновение! Твое отсутствие и твоя холодность причиняют мне боль. Прошу тебя, оставь меня ненадолго в одиночестве, чтобы я пришла в себя. Я построю в глубине моего сердца маленькое убежище для воспоминаний, а потом… Потом я научусь любить тебя так, как ты хочешь.

Он встал, и она подошла к нему, обволакивая царя своей красотой и ароматом. Александр взял в ладони ее лицо и поцеловал:

– Не отчаивайся. Ты снова увидишь своего сына, и, возможно, когда-нибудь в не столь отдаленном будущем мы все сможем жить в мире.

Он погладил ее по лицу и вышел.

На лестнице Александру повстречался Селевк.

– Прибыл корабль от Антипатра со срочным сообщением. Вот оно.

Александр прочел:

Антипатр, регент царства – Александру

Здравствуй!

Спартанцы собрали войско и двинулись на наши и союзные нам гарнизоны на Пелопоннесе, но пока они одни. Очень важно, чтобы все так и осталось. Сделай все возможное, чтобы положение не изменилось, и тогда мне не понадобится помощь. Твои мать и сестра здоровы; возможно, тебе следует подумать о новом браке для Клеопатры.

Береги себя.

– Надеюсь, от старика пришли хорошие известия, – сказал Селевк.

– Не совсем. Спартанцы выступили против нас и напали на наши гарнизоны. Надо бы напомнить афинянам об их обязательствах перед нами. Когда назначена аудиенция афинскому посольству?

– На сегодняшний вечер. Они уже вручили Евмену ноту, в которой просят возвращения афинских пленных, захваченных в битве при Гранике.

– Они не теряют времени. Но боюсь, останутся разочарованы. Что еще?

– Твой врач Филипп следит за беременностью жены Дария. Она вызывает у него сильную озабоченность, и он хочет, чтобы ты это знал.

– Понятно. Скажи афинянам, что я приму их по окончании спектакля, и попроси Барсину прийти в палаты к царице. Она может там пригодиться.

Спустившись по лестнице, Александр направился к Филиппу. Тот как раз выходил из своего жилища в сопровождении двоих помощников с полными лекарств руками.

– Как здоровье царицы? – спросил его Александр.

– Все так же. То есть плохо.

– Но что с ней?

– Насколько я могу понять, ребенок повернулся и она не может родить его.

И врач продолжил свой путь в помещение, где разместились женщины Дария со своими придворными.

– И ты ничем не можешь ей помочь?

– Наверное, я бы мог кое-что сделать, но боюсь, что она никогда не позволит мужчине осмотреть себя. Я пытаюсь давать советы ее повитухе, однако все еще остаются большие сомнения. Это женщина из ее племени, опытная более в магических искусствах, чем в медицине.

– Погоди, сейчас придет Барсина, и, возможно, ей удастся убедить царицу.

– Надеюсь, – ответил Филипп, но по его взгляду было видно, что не очень-то он на это надеется.

Они пришли во дворец, где было отведено место для царского гинекея, и увидели уже прибывшую Барсину; она в беспокойстве ждала их у входа. Евнух встретил их и провел в атриум. С верхнего этажа доносились приглушенные стоны.

– Она не кричит, даже когда начинаются схватки, – заметил Филипп. – Ей не позволяет стыдливость.

Евнух почтительным знаком пригласил их следовать за собой и провел всех на верхний этаж, где им встретилась выходившая из комнаты повитуха.

– Будь моим толмачом, – сказал врач Барсине. – Нужно во что бы то ни стало убедить ее, понимаешь?

Барсина кивнула и вошла в апартаменты царицы. Евнух тем временем отвел Александра к порогу другой двери и постучал.

Дверь открыла персидская дама в богатых одеждах. Она сопроводила гостей сначала в прихожую, а потом в зал, где находилась царица-мать Сизигамбис. Та сидела у окна, положив на колени испещренный буквами папирусный свиток, и вполголоса бормотала что-то. Евнух дал Александру понять, что царица молится, и македонский владыка замер у двери в почтительном молчании. Но царица вскоре заметила его. Поднявшись, она направилась ему навстречу и радушно заговорила по-персидски. На лице ее читались озабоченность, тревога и даже страдание, но не подавленность.

– Царица-мать приветствует тебя, – перевел толмач, – и просит принять ее гостеприимство.

– Поблагодари ее от моего имени, но скажи, что я не хочу доставлять ей никакого беспокойства. Я пришел только для того, чтобы постараться помочь супруге Дария, которая сейчас испытывает затруднения. Мой врач, – продолжил Александр, глядя ей в глаза, – говорит, что, наверное, смог бы ей помочь, если бы она… если бы она, преодолев стыдливость, позволила ему нанести ей визит.

Сизигамбис задумалась, в свою очередь с волнением посмотрев ему в глаза, и оба почувствовали, насколько силен язык их взглядов и насколько далеки они от формальных фраз перевода. В это мгновение тишины до них донесся ослабленный стон роженицы, в гордом одиночестве боровшейся со своим страданием. Царицу-мать как будто ранил этот приглушенный стон, и ее взор затуманился слезами.

– Не думаю, – сказала она, – что твой врач может помочь ей, даже если она позволит ему.

– Почему, Великая Царица-мать? Мой врач очень искусен и…

Александр прервался, поняв по ее взгляду, что ее мысли движутся в другом направлении.

– Насколько я понимаю, – снова заговорила Сизигамбис, – моя невестка не хочет рожать.

– Не понимаю, Великая Царица-мать. Мой врач Филипп утверждает, что ребенок мог оказаться в неправильном положении и не находит выход, и…

По изборожденным годами и страданиями щекам царицы медленно скатились две слезы, и так же медленно из уст, как приговор, донеслись слова:

– Моя невестка не хочет рожать царя-пленника, и никакой врач не в силах изменить ее решения. Она держит младенца в себе, чтобы умереть вместе с ним.

Александр молчал, в замешательстве опустив голову.

– Ты не виноват, мой мальчик, – продолжала Сизигамбис надтреснутым от волнения голосом. – Такова судьба: ты пришел на эту землю, чтобы разрушить державу, основанную Киром. Ты подобен ветру, который бурей пролетает над землей. А потом ветер уносится, и ничто после урагана не остается как раньше. Остаются лишь люди, привязанные к своим воспоминаниям, как муравьи, уцепившиеся за травинки во время свирепой бури.

В этот момент раздался более громкий крик, а потом из внутренних палат дворца донесся зловещий хор рыданий.

– Свершилось, – молвила Сизигамбис. – Последний Царь Царей умер, не успев родиться.

Вошли две служанки – они накрыли ей лицо и плечи черным покрывалом, чтобы она могла дать выход своему горю, не показывая этого другим.

Александр хотел было сказать что-то еще, но, взглянув на старую царицу, увидел, что она подобна статуе, образу богини ночи, и не решился произнести в ее присутствии ни слова. Он лишь коротко наклонил голову и, выйдя из зала, прошел по коридору. Повсюду слышались стенания женщин Дария. От умершей царицы вышел Филипп, он был бледен и безмолвен.

На следующий день Александр велел провести торжественный обряд погребения царицы с великой роскошью и всеми почестями, подобающими ее рангу, а затем возвести на ее могиле огромный курган, как принято в ее родном племени. Когда умершую опускали в землю, он не смог сдержать слезы при мысли о ее красоте и утонченности и о ребенке, так и не увидевшем солнечного света.

В тот же вечер евнух сбежал. Он скакал несколько дней и ночей, пока не добрался до персидских передовых постов у реки Тигр, а там попросил отвести его в лагерь царя Дария, который располагался дальше по реке. Отряд мидийских всадников сопроводил его на несколько парасангов[37] по пустыне, и на рассвете следующего дня его ввели пред очи Великого Царя.

Дарий, в одежде простого солдата, в серых льняных штанах и куртке из шкуры антилопы, проводил военный совет со своими полководцами. Единственными знаками его царского достоинства была жесткая тиара да массивный золотой кинжал на боку – сверкающий акинак.

Евнух бросился на землю, лбом в пыль, и между рыданиями рассказал о том, что случилось в Тире: о долгих и тяжких муках царицы, о ее смерти и похоронах. Не умолчал он и о слезах Александра.

Дарий был глубоко поражен этим известием. Он велел евнуху следовать за собой во внутреннюю часть царского шатра.

– Прости меня, Великий Царь, что принес тебе столь печальную весть, прости меня… – сквозь слезы продолжал умолять его евнух.

– Не плачь, – утешил его Дарий. – Ты исполнил свой долг, и я благодарен тебе за это. Моя жена очень страдала?

– Страдала, великий государь, но переносила муки с достоинством и твердостью, достойными персидской царицы.

Дарий молча посмотрел на слугу. О переполнявших царя противоречивых чувствах можно было догадаться лишь по глубоким морщинам, прочертившим лоб, да по растерянному свету в глазах.

– Ты уверен, – спустя несколько мгновений прервал он молчание, – что Александр плакал?

– Да, мой государь. Он был достаточно близко, и я видел, как по его щекам катились слезы.

Дарий со вздохом опустился в кресло.

– Но в таком случае… В таком случае между ними что-то было: люди плачут, когда умирает любимый человек.

– Великий Царь, я не верю, что…

– Возможно, ребенок был его…

– Нет, нет! – запротестовал евнух.

– Молчи! – закричал Дарий. – Ты, кажется, смеешь мне возражать?

Евнух упал на колени, дрожа всем телом и снова безудержно заплакав:

– Великий Царь, прошу тебя, дозволь сказать!

– Ты и так сказал слишком много. Что еще хочешь ты добавить?

– Что Александр не прикасался к твоей супруге. Напротив, он окружил ее всяческой заботой и уважением и никогда не наносил ей визита, не испросив предварительно позволения, и непременно в присутствии ее придворных дам и подруг. И так же, если не еще более почтительно, относится он к твоей матери.

– Ты не лжешь мне?

– Ни за что на свете я не стал бы лгать тебе, Великий Царь. Все, что я сказал тебе, – истинная правда. Клянусь тебе именем Ахурамазды.

Дарий встал и, отбросив полог, закрывавший вход в шатер, возвел глаза к небу. Оно было безоблачным и сверкало звездами, а через весь небосвод нежным сиянием протянулся Млечный Путь. Лагерь светился тысячами костров.

– О Ахурамазда, владыка небесного огня, бог наш, – взмолился Великий Царь, – даруй мне победу, дай мне спасти державу моих предков. Обещаю тебе: в случае победы я отнесусь к моему противнику с милостью и уважением, ибо, не будь между нами войны, я бы от чистого сердца просил его о дружбе.

Евнух ушел, оставив царя наедине со своими мыслями. Удаляясь от царского шатра, он ясно услышал у ворот лагеря какой-то шум и остановился. Приближался отряд ассирийских всадников; они сопровождали очень красивого мальчика, внешность которого при ближайшем рассмотрении показалась евнуху знакомой. Не веря своим глазам, он подошел еще на несколько шагов. Тем временем маленький кортеж подъехал к царскому шатру, и, когда лицо мальчика осветили укрепленные у входа факелы, сомнений не осталось: это был Этеокл, сын Мемнона Родосского и Барсины!

Глава 6

Выступление Фессала в «Царе Эдипе» было безупречно, и, когда настал черед сцены, в которой герой прокалывает себе глаза острым язычком пряжки, зрители увидели, как грим актера окрасили два ручейка крови, и по рядам амфитеатра разнеслось изумленное «О-о-о-о!», а на сцене зазвучали ритмические стенания Эдипа:

Ойтойтойтойтойтой папай феу феу.

Сидевший на почетной трибуне Александр долго и с воодушевлением аплодировал. Вскоре стали показывать «Алкесту», и изумление публики еще более возросло, когда в финале из-под земли выскользнула сама Смерть, наряженная в мрачные одеяния Таната, и Геракл стал сбивать ее с ног мощными ударами своей палицы. Евмен велел архитектору Диаду, тому самому, что проектировал осадные башни для разрушения стен Тира, создать машины для сценических эффектов.

– Я говорил тебе, что останешься доволен, – шепнул секретарь на ухо Александру. – А посмотри на публику: она просто сходит с ума!

Как раз в это время палица Геракла тщательно рассчитанным ударом поразила Таната; державший актера в воздухе крюк отцепился от подвижной вращающейся петли, и тот с шумом упал на помост, а Геракл тут же набросился на него. Публика неистовствовала.

– Ты чудесно поработал. Проследи, чтобы все получили вознаграждение, особенно архитектор, построивший машину. Никогда не видел ничего подобного!

– Здесь также есть заслуга наших хорегов[38], а царь Кипра оплатил всю установку машинерии. Но у меня к тебе есть другое дело, – добавил Евмен. – Пришли новости с персидского фронта. Я сообщу их тебе сегодня вечером после аудиенции.

И он удалился, чтобы организовать церемонию награждения.

Судьи, среди которых были и гости из афинского посольства, назначенные по долгу вежливости, удалились в помещение для совещаний, а затем вынесли решение: приз за лучшее оборудование присуждается «Алкесте», а лучшим актером объявляется Афинодор, который в женской маске фальцетом исполнял роль царицы Аргоса.

Царь остался разочарован, но постарался скрыть досаду и вежливо поаплодировал победителю.

– Они дали ему приз за голос педераста, – сказал Евмен царю.

Чуть позже Птолемей шепнул на ухо Селевку:

– Насколько я знаю Александра, после такого решения сегодня вечером на аудиенции он вряд ли удовлетворит просьбу афинского правительства.

– Да, но и без этого присуждения у них не было больших надежд: спартанский царь Агид напал на наши гарнизоны, и это может ввести афинян в искушение. Лучше пресечь это немедленно.

Селевк не ошибся. Когда пришел назначенный час, царь принял афинских послов и внимательно выслушал их просьбу.

– Наш город до сих пор хранил тебе верность, – начал свою речь глава посольства, член афинского собрания, отягощенный годами и опытом. – Афины поддерживали тебя на всех этапах завоевания Ионии, они держали море свободным от пиратов, обеспечивая тебе связь с Македонией. Поэтому мы просим у тебя в знак признательности: освободи афинских пленных, что попали в твои руки в битве на Гранике. Их семьям не терпится снова обнять их, и город готов принять их. Да, они совершили ошибку, но сделали это по доверчивости и уже дорого заплатили за свое заблуждение.

Царь переглянулся с Селевком и Птолемеем, после чего ответил:

– В душе я хотел бы пойти навстречу вашей просьбе, но еще не настало время, чтобы полностью забыть прошлое. Я освобожу пятьсот человек – по жребию или по вашему выбору. Остальные останутся у меня еще на некоторое время.

Глава афинского посольства и не пытался спорить. Он неплохо знал характер Александра и потому удалился, проглотив горечь. Ему было хорошо известно, что царь никогда не меняет своих решений, особенно тех, что касаются политики и военной стратегии.

Как только послы покинули зал, все члены совета поднялись с мест, чтобы тоже уйти. Остался один Евмен.

– Ну? – спросил его Александр. – Что за новости?

– Узнаешь чуть погодя. К тебе гость.

Он подошел к задней двери и впустил человека странного вида: его черная борода была аккуратно завита, по волосам также прошлись щипцы, а одежды были сирийского покроя. Александр попытался вспомнить, кто это, и с трудом узнал старого знакомого:

– Евмолп из Сол! Но как же тебя разукрасили!

– Я изменил свою личность. Теперь меня зовут Бааладгар, и в сирийских кругах я пользуюсь репутацией искусного мага и гадальщика, – ответил тот. – Но как должен я обращаться к молодому богу, который стал владыкой Нила и Евфрата и пред именем которого теперь трепещет от страха вся материковая Азия? – И, чуть помедлив, спросил: – А та собака – она тоже здесь?

– Нет-нет, – ответил Евмен. – Ты что, слепой?

– Ну, что за новости ты мне принес? – спросил Александр.

Полой плаща Евмолп смахнул пыль со скамьи и, получив разрешение сесть, тотчас уселся.

– На этот раз я надеюсь послужить тебе, как никогда, – начал он. – Вот как обстоят дела: Великий Царь собирает огромное войско – несомненно, еще большее, чем ты встретил при Иссе. Кроме того, он поставит в линию колесницы новой конструкции – страшные машины, утыканные острыми как бритва клинками. Свой базовый лагерь он разобьет на севере Вавилонии и станет ждать, куда ты направишься. Сейчас он выбирает поле боя. Определенно какое-нибудь равнинное место, где можно будет воспользоваться численным превосходством и пустить вперед боевые колесницы. Дарий больше не просит тебя о переговорах, теперь он хочет поставить все на решающее сражение. И не сомневается в своей победе.

– Что же заставило его столь внезапно переменить свои замыслы?

– Твое бездействие. Увидев, что ты не двигаешься с побережья, он решил, что у него есть время собрать и вооружить войско, которое разобьет тебя.

Александр повернулся к Евмену:

– Видишь? Я был прав. Только так мы можем добиться решающего сражения. Мы победим, и вся материковая Азия будет наша.

Евмен снова обратился к Евмолпу:

– Где он, по-твоему, выберет поле для битвы? На севере? На юге?

– Этого я пока не могу сказать, но знаю одно: где вы найдете открытый путь, там вас и будет ждать Великий Царь.

На некоторое время Александр погрузился в задумчивость. Евмолп исподтишка наблюдал за ним. Наконец царь сказал:

– Мы выступим в начале осени и перейдем Евфрат у Тапсака. Если получишь новые сведения, найдешь нас там.

Осведомитель, церемонно раскланявшись, удалился, а Евмен остался еще немного поговорить с царем:

– Если ты пойдешь к Тапсаку, это означает, что ты хочешь спуститься вниз по Евфрату. Как «десять тысяч», да?

– Возможно, но я этого не говорил. Я приму решение, когда выйду на левый берег. А пока пусть продолжаются атлетические игры. Я хочу, чтобы люди развлеклись и отвлеклись; потом у них не будет на это времени несколько месяцев. А может быть, лет. Кто примет участие в кулачном бое?

– Леоннат.

– Разумеется. А в борьбе?

– Леоннат.

– Понятно. А теперь разыщи Гефестиона и пришли ко мне.

Евмен поклонился и отправился искать своего друга. Он нашел его, когда тот упражнялся в борьбе – с Леоннатом. Гефестион пару раз шлепнулся на землю, прежде чем обратил внимание на прибытие царского секретаря. Тот подождал, пока его повалят третий раз, а потом сказал:

– Александр хочет тебя видеть. Пошли.

– И меня тоже? – спросил Леоннат.

– Нет, тебя не хочет. Оставайся здесь и продолжай упражняться. Если ты не выиграешь у неверных афинян, то не хотел бы я оказаться в твоей шкуре.

Леоннат что-то проворчал и сделал знак другому воину занять место Гефестиона. Гефестион же кое-как умылся и явился к царю со все еще полными песка волосами.

– Ты звал меня?

– Да. У меня для тебя задание. Выбери два конных отряда, хоть из «Острия», если хочешь, и две бригады финикийских корабельных плотников. Возьми с собой Неарха и отправляйся по Евфрату в Тапсак, чтобы обеспечить нашему флотоводцу прикрытие, пока он будет строить два понтонных моста. Мы направляемся туда.

– Сколько времени ты мне даешь?

– Не больше месяца. Потом подойдем мы с остальным войском.

– Значит, мы наконец выступаем.

– Да. Попрощайся с морскими волнами, Гефестион. Больше ты не увидишь соленую воду, пока мы не выйдем на берег Океана.

Глава 7

На сбор конницы, плотников и строительных материалов ушло четыре дня. Под надзором Неарха баржи разобрали, их части пронумеровали и погрузили на запряженные мулами телеги, и длинный караван приготовился покинуть побережье. Вечером накануне отправления Гефестион зашел попрощаться с Александром, а по возвращении увидел какие-то две тени, прятавшиеся за шатрами. Они крадучись приблизились к нему, и он уже схватился за меч, но знакомый голос прошептал:

– Это мы.

– Тебе что, жить надоело? – спросил Гефестион, узнав Евмена.

– Убери эту железяку. Нужно поболтать.

Украдкой взглянув на вторую фигуру, Гефестион узнал Евмолпа из Сол.

– Кого я вижу! – усмехнулся он. – Человек, спасавший свою задницу от персидского кола, дабы предоставить ее всему войску!

– Замолчи, дурень, – ответил осведомитель, – и лучше выслушай меня, если хочешь спасти свою задницу со всеми живущими там вшами.

Весьма удивленный всей этой таинственностью, Гефестион провел их в свой шатер и налил два кубка вина. Евмен сделал глоток и начал:

– Евмолп не сказал Александру всей правды.

– Не знаю почему, но я так и подумал.

– И он поступил умно, клянусь Зевсом! Александр хочет броситься вперед, как бык, не подсчитав ни своих, ни вражеских сил.

– И правильно, именно так мы победили на Гранике и при Иссе.

– На Гранике силы были примерно равны, а при Иссе нам в известной степени повезло. Теперь же речь идет о миллионном войске. Ты хорошо понял? Миллион. Сто мириадов. Ты умеешь считать? Это не умещается в голове. И все-таки я подсчитал: если их выстроить в шесть рядов, они протянутся справа налево больше чем на три стадия. А боевые колесницы? Как поведут себя наши солдаты перед этими страшными машинами?

– А я тут при чем?

– Сейчас скажу, – вмешался Евмолп. – Великий Царь отправит занять Тапсакский брод сатрапа Вавилонии Мазея, свою правую руку, старого лиса, который знает каждую пядь территории отсюда до Инда. Мазей возьмет с собой тысячи греческих наемников, закаленных воинов, которые дадут вам похаркать кровью. А еще знаешь что? Мазей хорошо ладит с этими ребятами, потому что по-гречески говорит получше тебя.

– И все-таки я не понимаю, в чем беда.

– С некоторых пор Мазей впал в глубокое уныние. Он убежден, что держава Кира Великого и Дария приблизилась к своему закату.

– Тем лучше. И что?

– А то, что человек, передавший мне эти сведения, очень близок к Мазею. И возможно, он бы смог потолковать со стариком. Я все объяснил?

– И да, и нет.

– Если вам случится встретиться, поговори с ним, – сказал Евмен. – Неарх может узнать его, так как несколько раз видел на Кипре.

– А потом?

– Миллионному войску мы можем и проиграть. Помощь бы нам не помешала.

– Вы хотите, чтобы я склонил этого замечательного сатрапа к предательству?

– Что-то в этом роде, – подтвердил Евмолп.

– Я поговорю об этом с Александром.

– Ты с ума сошел! – запротестовал Евмен.

– Иначе ничего не выйдет.

Евмолп покачал головой:

– Юнцы, не желающие слушать, думающие, что все знают… Что ж, делай по-своему, сломай себе голову.

Он вышел в сопровождении секретаря, и вскоре они наткнулись на Александра, который вывел Перитаса порезвиться на море. Пес начал яростно лаять в их сторону, и Евмен, посмотрев на него, а потом на осведомителя, спросил у Евмолпа:

– Из чего сделан твой парик?

Отряду Гефестиона потребовалось шесть дней, чтобы дойти до берегов Евфрата у Тапсака. В городе было полно купцов, путешественников, животных и всевозможных товаров, – казалось, его заполняли люди из половины мира, так как только в этом месте великую реку можно было перейти вброд.

Хотя город и располагался в глубине материка, он имел финикийские корни и его название собственно и означало «брод» или «переправа». Смотреть в Тапсаке было особенно не на что: там не было ни памятников, ни храмов, ни даже площадей со статуями и портиками, и все же он был очень оживленным благодаря нарядам своих обитателей, выкрикам купцов и неимоверному числу проституток, которые занимались своим ремеслом с погонщиками мулов и верблюдов, работавших на берегах великой реки. Говорили там на своеобразном общем языке, сложившемся из обрывков сирийского, киликийского, финикийского и арамейского с примесью некоторых греческих слов.

Гефестион провел начальную рекогносцировку и вскоре понял, что вброд перейти не получится: в горах уже начались дожди и река поднялась. Не было другого выхода, кроме строительства моста, и финикийские плотники под руководством Неарха принялись за работу. На каждой доске была выжжена буква из их алфавита, обозначавшая определенное место, чтобы шипы плотно подходили к пазам, соединяя доски.

Когда понтонные баржи были готовы, началось собственно возведение моста. Моряки подгоняли баржу на место, ставили на якорь, прицепляли к предыдущей, а потом делали настил и устанавливали перила. Но как только начались работы, появились войска Мазея – сирийская и арабская конница с греческой тяжелой пехотой. Они тут же принялись беспокоить строителей: вторгались на середину реки, метали зажигательные стрелы, посылали вниз по течению пропитанные нефтью горящие плоты, которые ночью неслись по реке, как огненные шары, и с большой скоростью врезались в сооружение Неарха.

Так проходили дни, не принося существенного перевеса ни одной из сторон, и приближался момент, когда должно было подойти войско Александра с десятью тысячами коней и двумя тысячами повозок с провизией и обозным имуществом. Гефестиону претила мысль о том, что он окажется не готов к этому. Он часто совещался с Неархом в поисках решения. Однажды ночью, когда оба друга сидели на речном берегу, обсуждая, что же им предпринять, Неарх вдруг хлопнул Гефестиона по плечу:

– Смотри!

– Что?

– Вон там человек.

Гефестион посмотрел в указанном направлении и увидел на противоположном берегу одиноко стоящего всадника с зажженным факелом в руке.

– Кто это может быть?

– Похоже, кто-то хочет поговорить с нами.

– Что будем делать?

– Я бы сказал, тебе нужно пойти. Возьми лодку, пусть тебя перевезут поближе. Выслушай, чего он хочет. В случае чего мы постараемся тебя прикрыть.

Гефестион согласился. Он велел отвезти себя к другому берегу и оказался перед загадочным всадником.

– Здравствуй, – произнес тот на безупречном греческом.

– Здравствуй и ты, – ответил Гефестион. – Кто ты?

– Меня зовут Набунаид.

– Чего ты хочешь от меня?

– Ничего. Завтра мы разрушим ваш мост, но перед последней битвой мне бы хотелось вручить тебе вот это, чтобы ты передал Бааладгару, если увидишь его.

«Евмолпу из Сол», – подумал Гефестион, разглядывая терракотовую статуэтку в руках у Набунаида. У основания ее украшали клинописные значки.

– Зачем? – спросил македонянин.

– Однажды он исцелил меня от неизлечимой болезни, и я обещал подарить ему за это вещь, которую он высоко ценит. Вот эту.

«Кто бы сказал? – подумал Гефестион. – А я-то всегда считал его распоследним шарлатаном».

– Хорошо, – ответил он. – Передам. А больше ты ничего не хочешь мне сказать?

– Нет, – ответил странный человек и пришпорил коня, все так же сжимая в руке факел.

Гефестион вернулся к Неарху, который ждал его на последней невредимой барже, стоявшей на якоре.

– Знаешь, кто это был? – спросил адмирал, едва Гефестион приблизился к причалу.

– Нет, а что?

– Если не ошибаюсь, это был Мазей, сатрап Вавилонии.

– Великий Геракл! Но что…

– Что он тебе сказал?

– Что разнесет нас вдребезги, но что он в долгу перед Бааладгаром, то есть Евмолпом из Сол, и просил передать ему вот это.

Он показал статуэтку.

– Это значит, что человек уважает взятые на себя обязательства. А насчет того, что он разнесет нас, мне пришла в голову одна мысль, и через пару дней мы устроим ему хороший сюрприз.

– Что за мысль?

– Я велел перевезти на гору все еще не собранные баржи.

– То есть почти все, что у нас остались.

– Именно. Я велю собрать их все в лесу, вдали от чужих глаз, а потом мы погрузим на них триста всадников, перевезем на другой берег и ночью нападем на лагерь Мазея. Устроим там переполох. Сразу после выгрузки конницы на том берегу баржи спустятся сюда, где мои плотники спокойно сцепят их вместе, после чего по мосту переправишься ты с «Острием» и придешь на помощь уже переправившимся. Мы победили. Они проиграли. Тапсакский брод наш. Партия закончена.

Гефестион посмотрел на флотоводца: этот критянин с курчавыми волосами и смуглой кожей умел найти применение своим лодкам.

– Когда начинаем? – спросил он.

– Уже начали, – ответил Неарх. – Как только эта мысль пришла мне в голову, я решил – незачем терять время. Несколько моих людей уже отправились на разведку.

Глава 8

Маневр Неарха сработал два дня спустя, после полуночи. Всадники переправились на левый берег реки и сразу же двинулись на юг. Освободившиеся баржи, управляемые немногочисленной командой, ненадолго задержались, чтобы проследить за атакой конницы, а потом по быстрому течению Евфрата спустились вниз.

Вблизи лагеря Гефестиона слышны были крики персов, на которых внезапно напали македоняне. Неарх тут же отдал приказ накрепко швартовать баржи одна к другой. Пока во вражеском лагере разгорался бой, ему удалось соединить свое сооружение с левым берегом и твердо поставить на якорь последнюю баржу.

Напавшие на лагерь всадники уже начали испытывать трудности, но тут на подмогу своим изнемогшим товарищам через мост галопом бросился Гефестион во главе «Острия». Бой вспыхнул с новой силой. Греческие наемники, выстроившись в центре квадратом, стойко противостояли всем атакам конницы, прикрывая друг друга тяжелыми щитами.

И вдруг случилось неожиданное: персы, словно повинуясь внезапному сигналу, бросились бежать на юг, и грекам, оставшимся в окружении без подмоги, не оставалось ничего иного, как сдаться. На левом берегу, в центре вражеского лагеря, Гефестион водрузил красное знамя со звездой Аргеадов. Вскоре к нему присоединился Неарх.

– Все хорошо? – спросил он.

– Все хорошо, наварх. Но интересно, как ты себя чувствовал на этих скорлупках, ведь ты привык водить пентеры.

– Приходится пускать в ход то, что есть в наличии, – ответил Неарх. – Главное – победить.

Командиры отдельных отрядов приказали разбивать лагерь и разослали вокруг разведывательные дозоры. Некоторые из этих дозоров, взойдя на вершину небольшой возвышенности, с которой открывался вид на юг, увидели на горизонте красные отблески пламени.

– Пожар! – воскликнул командир дозора. – Скорее, скачем, посмотрим!

– А вон там еще один! – крикнул кто-то из всадников.

– А на берегу – еще! – эхом откликнулся другой.

Повсюду поднималось пламя.

– Что это может быть? – спросил третий.

Командир обвел взглядом объятое пламенем пространство. На обширном участке горизонта ночное небо посветлело от огня.

– Это персы, – ответил он. – Оставляют за собой выжженную землю, чтобы мы по пути не нашли ничего. Они хотят, чтобы мы умерли от голода и лишений. Поехали, проверим, – наконец решил он и погнал своего коня в направлении пожара.

Разведчики поскакали вперед и вскоре воочию смогли убедиться в том, о чем и так догадывались: повсюду, на равнине и вдоль насыпей у Евфрата, пылали деревни. Некоторые из разведчиков забрались на небольшие холмики из засохшей грязи и отчетливо видели, как на фоне неба над пожарами вздымаются столбы дыма и искр. Повсюду скакали всадники с факелами и зажженными головнями – это было страшное и впечатляющее зрелище.

– Возвращаемся назад, – приказал командир. – Мы и так много увидели.

Он натянул поводья и двинулся в направлении лагеря. Вскоре разведчики предстали перед Неархом и Гефестионом, чтобы доложить о случившемся. Но отблески пожаров на равнине уже можно было различить и из лагеря: горизонт покраснел, как будто на юге занималась заря.

– Урожай находился уже в амбарах – не осталось ни пшеничного, ни ячменного зернышка до самого Вавилона. Нужно срочно сообщить Александру! – воскликнул Гефестион.

Он вызвал гонца и немедленно отослал его в Тир.

Тем временем Александр закончил сборы пожитков и снаряжения, погрузил все на повозки и собрался на следующий день отправиться с побережья к Тапсакскому броду. А поскольку слухи о неизбежном выступлении распространились быстро, собралась многочисленная свита, которая всегда двигалась за войском и во время привалов разбивала свой лагерь чуть поодаль. Это были всевозможные торговцы, проститутки обоего пола, а также девушки из бедных семей, установившие постоянные отношения с солдатами и бросившие свои дома. Немало уже родили красивых детей со смуглой кожей, голубыми глазами и белокурыми волосами.

В тот же самый день, с наступлением вечера, к новому молу причалил македонский корабль и стал выгружать ясеневые и кизиловые древки для копий, сундуки с доспехами и разобранные стенобитные машины. Один из моряков сразу направился в старый город и спросил, где находится жилище Каллисфена.

Он нес на плече мешок, а когда подошел к указанной ему двери, то осторожно и коротко постучал.

– Кто там? – донесся изнутри голос Каллисфена.

Не ответив, человек постучал снова, и историк подошел открыть. Он обнаружил перед собой личность довольно крепкого телосложения, с густой бородой и черными курчавыми волосами. Пришелец поклонился ему:

– Меня зовут Гермократ, я солдат из охраны Антипатра. Меня послал Аристотель.

– Входи.

Во взгляде Каллисфена мелькнуло беспокойство.

Пришелец вошел и огляделся. У него была неуверенная походка человека, проведшего много времени на море, и он попросил позволения сесть. Каллисфен усадил его. Гость сразу снял с плеча мешок и положил на стол.

– Аристотель поручил мне отдать тебе вот это, – сказал он, достав железную шкатулку. – И еще это послание.

Историк взял письмо, продолжая со все возрастающим беспокойством рассматривать необычный предмет.

– Почему так поздно? Эта шкатулка должна была прибыть ко мне уже давно. А сейчас – не знаю…

Он пробежал письмо глазами. Оно было от Аристотеля, зашифрованное и без заглавия. Там говорилось:

Это средство вызывает смерть более чем через десять дней с симптомами, очень напоминающими симптомы тяжелой болезни. После использования уничтожь его. А если не используешь, уничтожь все равно. Ни за что не прикасайся к нему и не вдыхай запах.

– Я ждал тебя год назад, – повторил Каллисфен, с большими предосторожностями беря шкатулку.

– К сожалению, я встретил много препятствий. Мой корабль, гонимый сильным Бореем, многие дни носило по морю, пока не выбросило на пустынный берег Ливии. Я и мои товарищи по несчастью несколько месяцев странствовали, питаясь рыбой и крабами, пока не добрались до границ Египта, где мне сообщили о походе царя в святилище Амона. Оттуда все так же пешком мы добрались до одного порта в дельте, где я нашел корабль, который тоже сбился с курса из-за северного ветра, и наконец я погрузился на борт, чтобы прибыть в Тир, где, как мне сказали, находится царь со своим войском и товарищами.

– Я вижу, ты мужественный и верный человек. Позволь же мне вознаградить тебя, – сказал Каллисфен, засунув руку в кошель.

– Я сделал это не ради вознаграждения, – ответил Гермократ, – но приму немного денег, поскольку у меня ничего не осталось и я не знаю, как мне добраться обратно в Македонию.

– Хочешь есть-пить?

– Я бы охотно что-нибудь съел. Надо сказать, пища на корабле была отвратительной.

Каллисфен положил доставленную ему шкатулку в свой личный сундук, запер его и вымыл руки в тазике, после чего выложил на стол хлеб, сыр, куски жареной рыбы и добавил оливкового масла и соли.

– Как поживает мой дядя?

– Хорошо, – ответил гость и вонзил зубы в хлеб, предварительно обмакнув кусок в масло и соль.

– Чем он занимался с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Он отправился из Миезы в Эги. В ненастную погоду.

– Значит, он продолжает свое расследование, – заметил Каллисфен, словно бы про себя.

– Что-что? – переспросил Гермократ.

– Ничего-ничего, – отозвался Каллисфен, покачав головой. Несколько мгновений он смотрел на своего гостя, который поглощал ужин с исключительным аппетитом, а потом задал еще один вопрос: – Известно что-нибудь об убийстве царя Филиппа? Я хочу сказать, какие слухи ходят по Македонии?

Гермократ перестал жевать и молча опустил голову.

– Можешь мне доверять, – сказал Каллисфен. – Это останется между нами.

– Говорят, что Павсаний сделал это по собственной инициативе.

Каллисфен понял, что Гермократ не хочет говорить, но также понял, что вопрос ему не понравился.

– Я дам тебе письмо для моего дяди Аристотеля. Когда ты отправляешься в Македонию?

– Как только найду идущий туда корабль.

– Хорошо. Завтра я отбываю вместе с царем. Ты можешь оставаться в этом доме, пока не найдешь корабль.

Он взял тростинку и начал писать.

Каллисфен – Аристотелю

Здравствуй!

Только сегодня, двадцать восьмого дня месяца боэдромиона[39] первого года перед сто двенадцатой олимпиадой, я получил то, что просил у тебя. Причины, по которой я просил это, больше нет, и потому я его уничтожу, чтобы не создавать ненужной опасности. Дай мне знать при первой же возможности, раскрыл ли ты что-нибудь касательно убийства царя, поскольку даже Зевс-Амон не захотел ответить на этот вопрос. Сейчас мы покидаем побережье, чтобы отправиться вглубь материка, и не знаю, увижу ли я снова море. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии.

Каллисфен посыпал папирус золой, стряхнул ее, свернул лист и вручил Гермократу.

– Завтра на рассвете я отбываю и потому прощаюсь с тобой сейчас. Желаю тебе счастливого пути. Передай моему дяде на словах, что мне здесь очень не хватает его советов и его мудрости.

– Передам, – заверил тот.

На следующий день войско двинулось в путь. За ним последовала царская свита с женщинами из гарема Дария, царицей-матерью, наложницами и их детьми. В этой свите ехала и Барсина. Она, как могла, помогала Сизигамбис, которая была уже в летах.

Еще до того, как они достигли берегов Евфрата, на восточной окраине долины Оронта им встретился гонец от Гефестиона. Его тут же отвели к Александру.

– Государь, – возвестил он, – мы полностью овладели восточным берегом Евфрата и перебросили понтонный мост, но персы сжигают все деревни по пути к Вавилону.

– Ты точно это знаешь?

– Видел собственными глазами: все охвачено пламенем, на сколько хватает глаз, горит даже жнивье. Вся равнина превратилась в море огня.

– Что ж, поехали туда, – сказал царь. – Мне не терпится увидеть самому, что там делается.

И, взяв два отряда конницы, он вместе со своими товарищами помчался к Тапсакской переправе.

Глава 9

На следующее утро, незадолго до полудня, Александр галопом проскакал по понтонному мосту в сопровождении своих товарищей. На другом берегу его встретили Гефестион и Неарх.

– Ты говорил с нашим гонцом?

– Говорил. Положение действительно настолько серьезное?

– Суди сам, – ответил Неарх, указывая на поднимавшиеся повсюду столбы черного дыма.

– А на востоке?

– Ты хочешь сказать, с той стороны? Насколько мне известно, там все тихо: никакого ущерба, никаких разрушений.

– Значит, Дарий ждет нас на Тигре. Эти пожары говорят яснее, чем письменные послания: на юг ведет тот же самый путь, что в свое время предприняли «десять тысяч» Ксенофонта. И тогда не обошлось без тяжелых проблем со снабжением. Сегодня же, когда деревни и запасы уничтожены, это совершенно невозможно. Другого пути не остается, только к броду через Тигр и царской дороге. Там нас ждет Дарий; именно там он выбрал место для решительного сражения. А чтобы облегчить нам задачу, он освободил дорогу, позволив нам пополнять запасы в деревнях у подножия Таврских гор.

– И мы примем его приглашение, не так ли, Александр? – спросил, выйдя вперед, Пердикка.

– Да, друг мой. Приготовьтесь, потому что завтра мы выступаем, чтобы встретиться с ним. Через шесть дней мы столкнемся с самым большим войском, какое только собиралось во все времена.

Парменион, наблюдавший за столбами черного дыма, что вздымались на южном горизонте, ничего не сказал и чуть погодя в молчании удалился.

Птолемей проводил его взглядом:

– Наш полководец не выказывает большого воодушевления, верно?

– Он уже стал сдавать. Стареет, – отметил Кратер. – Пора бы отправить его на родину.

Стоявший неподалеку Филота, услышав это, не сдержался:

– Мой отец, может быть, и стар, но все вы вместе не стоите ногтя на его пальце!

– Эй, успокойся! – сказал Селевк. – Кратер пошутил.

– Пусть шутит над кем-нибудь другим, а то в следующий раз…

Чтобы сменить тему, Гефестион спросил:

– Кто-нибудь видел Евмолпа из Сол?

– Кажется, он в лагере торговцев с женщинами, – ответил Селевк. – А что, тебе что-то нужно от него?

– Ничего. Просто я должен передать ему подарок. Скоро увидимся.

Он вскочил на коня и поскакал туда, где ставили лагерь. Евмолп сидел перед своим шатром; вокруг старика хлопотали двое евнухов: один обмахивал его опахалом, а другой подавал обед на маленький столик.

– Я не принимаю глупых намеков на печальные события, касающиеся моего пленения… – начал осведомитель, едва завидев, как Гефестион слезает с коня.

– Успокойся, я здесь, чтобы передать тебе подарок.

– Подарок?

– Именно. От врага. Я подумал, не доложить ли об этом Александру. По-моему, если взять давильный пресс для маслин и хорошенько отжать тебе яйца, мы бы могли узнать много интересного.

– Молчи, дурень. Лучше дай мне посмотреть, о чем ты говоришь.

Гефестион вручил ему статуэтку, и Евмолп внимательно осмотрел ее:

– Говоришь, подарок от врага? И кто же этот враг?

– Сатрап Вавилонии Мазей. Большая шишка, если не ошибаюсь.

Евмолп пропустил это замечание мимо ушей, продолжая рассматривать статуэтку, а потом вдруг ударил ее о край своего столика, так что она разлетелась на куски. Оттуда выпал маленький папирусный свиток, испещренный клинописными буквами.

– Сговор с врагом, – заметил Гефестион. – Плохи твои дела.

Евмолп из Сол развернул записку и встал, направляясь к военному лагерю.

– Эй, ты куда?

– Найду кого-нибудь, у кого хоть немного мозгов в голове.

– Берегись, как бы тебе не покусали задницу: там бегает Перитас! – крикнул вслед Гефестион.

Осведомитель не обернулся, но правой рукой инстинктивно загородил упомянутое место.

Он нашел Евмена в хозяйственном шатре, где тот проводил инвентаризацию оборудования, запасного оружия и обозов. Евмолп сделал знак, что нужно поговорить, и царский секретарь оставил свои записи помощнику, а сам подошел к осведомителю:

– Есть новости?

– Послание от Мазея.

– Сатрапа Вавилонии? Великий Зевс!

– И правой руки Великого Царя.

– Что он сообщает?

– Он расположен… помочь нам на поле боя, если ему гарантируют сохранение поста правителя Вавилонии.

– Ты можешь ему ответить?

– Да.

– Ответь, что мы договорились.

– Но ему нужны гарантии.

– Какого рода?

– Не знаю… Письмо царя.

– Это можно устроить. Мне уже доводилось писать письма почерком Александра и с его печатью. Зайди вечером ко мне в шатер, и я дам тебе все, что нужно. Но только, ради Зевса, сними этот парик, если хочешь уберечь свою задницу. Где-то тут неподалеку Перитас с Александром.

– Меня уже предупредили, – ответил Евмолп, неохотно снимая украшение со своего черепа и пряча его в мешок. – Этот зверь уже сожрал мою меховую шапку, которая стоила мне целое состояние. Если он меня поймает, придется швырнуть ему и этот мешок.

Осведомитель удалился, и долго еще было видно, как его лысина сверкает под полуденным солнцем.

На следующий день войско двинулось на восток, оставив слева горы Армении, а справа – пустыню. Путевые топографы взяли по дороге нескольких местных проводников, так как не имели ни карты, ни путевых описаний этой территории. Они подготовили инструменты и переносные чертежные щиты, чтобы постепенно, по мере продвижения наносить на них карту этих мест со всей возможной точностью.

Войско совершило шесть переходов, каждый по пять парасангов. Через два дня они прошли сирийскую реку Аракс и углубились в полупустынные земли. То и дело показывались табуны диких ослов, стада газелей и антилоп, пасшиеся среди пучков колючей травы, а на третью ночь пару раз, как гром, среди безграничного пустого пространства донеслось рыканье льва.

Лошади заржали и начали брыкаться, пытаясь освободиться от пут, а Перитас, вдруг проснувшись, яростно залаял, готовый броситься туда, откуда доносился сильный и резкий запах дикого зверя.

Александр успокаивал его:

– Хороший Перитас, хороший. У нас сейчас нет времени, чтобы пойти на охоту. Ну, поспи, поспи пока.

Он гладил пса и чесал за ушами, пока животное снова не свернулось калачиком.

На следующий день они увидели страусов и даже нашли гнезда со страусиными яйцами. Повар, посмотрев их на свет, понял, что они только что снесены, и отложил, чтобы приготовить на ужин. Александр посоветовал придержать пару скорлупок по мере возможности нетронутыми, чтобы послать их Аристотелю для его коллекции. Однако Гефестиону не хотелось отказываться от порции свежего мяса, и он вместе с Леоннатом и Пердиккой, а также парой десятков агриан и трибаллов, вооруженных стрелами и дротиками, устроил охоту на страусов. Но вскоре охотники поняли, что предприятие сулит быть не таким простым, как представлялось: эти неуклюжие с виду птицы бегали с невероятной скоростью, расставив крылья, как паруса, чтобы использовать силу ветра, и ни один конь не мог догнать их.

Когда охотники вернулись, усталые и пристыженные, с пустыми руками, Александр, увидев их, покачал головой.

– Над чем смеешься? – спросил раздраженный Гефестион.

– Если бы ты, как я, прочел «Поход десяти тысяч», ты бы тоже знал, как охотиться на страуса. Не забывай, Ксенофонт был великий охотник.

– И как же на них охотятся?

– Эстафетой. Одна группа охотников преследует страусов и гонит их в определенное место, туда, где, распределившись по этапам, их поджидают другие группы всадников. Когда кони устают, первая группа останавливается и в гонку вступает вторая, потом третья и так далее, пока страусы, изнеможенные, не сбавят скорость. Тогда их можно окружить и перебить.

– Завтра попробуем, – отозвался Гефестион.

– А пока что утешимся яйцами, – сказал Александр. – Они, похоже, превосходны и жареные, и вареные, с солью и постным маслом.

– И страусиными перьями, – добавил Пердикка. – На моем шлеме они будут смотреться великолепно. Посмотри, что за чудо! Их здесь разбросано по пустыне множество. Наверное, у страусов пора линьки.

Но как назло, на следующий день ни один страус не показался на глаза, словно кто-то их предупредил о том, что охотники собрались применить более эффективные методы.

Войско пустилось в путь, не встречая ни одной живой души, если не считать двух караванов, на пятый день разбивших свой лагерь на почтительном расстоянии от войска. Купцы шли из Аравии с грузом фимиама, и Аристандр попросил у царя позволения купить товар, не торгуясь: ввиду неизбежности решительного сражения богам следовало воздать соответствующие почести.

А вечером шестого дня Александр, пришпорив Буцефала, направил его в стремительные воды великого Тигра.

Глава 10

Свет восходящего солнца едва позволял разглядеть, что на другом берегу никого нет. Повсюду, на сколько хватало глаз, не горело ни одного костра и не наблюдалось никаких других признаков человеческого присутствия. Не чувствовалось ни малейшего ветерка, только несколько цапель лениво расхаживали по берегу в поисках мальков и лягушек.

Александр напоил Перитаса, а потом Буцефала, но время от времени натягивал поводья, чтобы тот не очень наполнял брюхо. Потом, набрав воды в пригоршни, поплескал ему на живот и ноги, чтобы освежить. Вскоре все конные отряды выше и ниже брода спешились, и каждый всадник поил из реки своего коня.

– Не могу понять, – проговорил Селевк, взглянув на реку.

– Я тоже ожидал увидеть на берегу выстроившееся войско в полной боевой готовности… – добавил Лисимах, снимая шлем и расстегивая ремни панциря.

Птолемей тоже снял шлем, набрал в него воды и вылил себе на голову, наслаждаясь прохладой:

– А-а-ах! Чудесно!

– Ну, раз тебе так нравится, вот тебе! – крикнул Леоннат и, набрав воды в шлем, собрался было плеснуть на друга, но вдруг остановился. – Гляди, вон господин царский секретарь! Приготовиться! Действуем по моей команде, хорошо?

В этот момент подошел Евмен в боевых доспехах, со шлемом на голове. Шлем густо украшали страусиные перья.

– Александр, – начал он, – послушай. Я получил известие о том, что…

Но не успел он закончить фразу, как Леоннат дико завопил:

– Засада! Засада!

И все одновременно обрушили на секретаря водяную лавину из своих шлемов, вымочив того с головы до ног.

– Мне очень жаль, господин царский секретарь, – сказал Александр, с трудом сдерживая смех, – но эта засада всех нас застала врасплох, и я был не в состоянии ее предотвратить.

Евмен весь промок, и страусиные перья у него на шлеме приобрели жалкий вид.

– Очень остроумно, – проворчал он, печально глядя на то, что осталось от его великолепного плюмажа. – Стадо идиотов…

– Ты должен простить их, господин царский секретарь, – вмешался Александр, желая утихомирить Евмена. – Это же недоумки. Но ты хотел мне что-то сообщить.

– Ничего особенно важного, – сердито проворчал Евмен. – Сообщу в другой раз.

– Ну, не буду настаивать. Жду тебя скоро в моем шатре. И вас тоже! – крикнул царь остальным. – Гефестион! Возьми отряд и организуй дозор на той стороне. До ужина я хочу знать, где они.

В сопровождении Перитаса царь удалился по направлению к месту, где его слуги устанавливали царский шатер, молотками забивая колышки.

Вскоре явился Евмен – в сухих одеждах и без шлема, и царь усадил его рядом с собой, а Лептина и другие женщины стали расставлять столы и ложа к ужину.

– Ну, какие новости?

– Простые. Евмолп из Сол получил послание. Войско Великого Царя находится примерно в пяти парасангах к юго-востоку отсюда, где-то на дороге в Вавилон, неподалеку от деревни под названием Гавгамелы.

– Странное название…

– Оно означает «Дом верблюда». С этим связана одна древняя история. Кажется, Дарий Великий, убегая от засады на верблюде, спасся благодаря его необыкновенной быстроте. В благодарность царь возвел для благородного животного стойло со всеми удобствами и дал в пожизненное пользование эту деревню, которая с тех пор и получила столь странное имя.

– На расстоянии дневного перехода… Странно. Он мог прижать нас к берегу реки и держать здесь неизвестно сколько времени.

– Кажется, он сделал это нарочно. Ты заметил, какова местность на обоих берегах Тигра?

– Пересеченная, с ямами и камнями.

– Именно. Не очень подходящая для боевых колесниц. Великий Царь ждет нас на совершенно гладкой равнине, – сказал Евмен и провел ладонью по отполированному деревянному столу. – Он велел засыпать ямы и разровнять бугры, чтобы колесницы могли развить максимальную скорость.

– Все может быть. Но факт остается фактом: никто не тревожил нас на марше, и мы смогли спокойно пополнять запасы в деревнях, а теперь без всяких трудностей переправимся через Тигр.

– Если не учитывать течения реки.

– Если не учитывать течения реки, – согласился Александр. – Наверное, в горах дожди.

В это время вошли другие царские друзья, а с ними Неарх.

– Вижу, господин царский секретарь снова обрел должный вид, – заметил Леоннат. – Какое преображение! Всего несколько минут назад он напоминал мокрую курицу.

– Прекрати! – оборвал его Александр. – Садитесь. Нужно поговорить о важных вещах.

Все заняли места, а Перитас свернулся у ног царя, покусывая его сандалии, как привык делать, еще будучи щенком.

– Великий Царь, судя по всему, ждет нас на гладкой, как стол, равнине в одном дневном переходе отсюда.

– Прекрасно! – воскликнул Пердикка. – Тогда выступаем. Не хочу, чтобы он соскучился.

– Однако известие, полученное Евмолпом из Сол, пришло от персов. Нельзя исключать, что это ловушка.

– Вот именно: не надо забывать Исс, – проворчал Леоннат. – Этот сукин сын всех нас продаст, лишь бы спасти свою задницу!

– Брось! – осадил его Пердикка. – Хотел бы я посмотреть на тебя, окажись ты на его месте. Какой смысл ему нас предавать? Я Евмолпу верю.

– Я тоже, – поддержал его Александр. – Но я говорил не об этом. Известие могло быть подброшено специально, чтобы заманить нас в безвыходное положение.

– В таком случае что ты намерен делать? – спросил Лисимах, наливая товарищам вина.

– Этой ночью мы узнаем от Гефестиона, действительно ли они так далеко от реки, а завтра перейдем брод и двинемся в направлении вражеского войска. Через два или три парасанга пошлем разведывательный отряд посмотреть, как обстоят дела. Потом соберем военный совет и атакуем.

– А боевые колесницы? – спросил Птолемей.

– Оставим их без дела, а потом бросимся всеми силами в центр. Как при Иссе.

– Мы побеждаем, они проигрывают. Азия наша, – лаконично заключил Неарх.

– Легко сказать, – вмешался Селевк, – а попробуйте представить себе, как понесутся по равнине эти жуткие машины: тучи пыли, грохот ободьев, косы вращаются, сверкая на солнце. По-моему, они постараются смести наши отряды в центре, в то время как конница обойдет нас с флангов.

– Селевк не так уж не прав, – сказал Александр, – но сейчас не время гадать о планах противника. Что касается колесниц, поступим так же, как «десять тысяч» при Кунаксе. Помните? Тяжелая пехота расступилась, освободив коридоры, в которые они проехали, не причинив никому вреда, а лучники тем временем повернулись назад и стреляли возницам в спину. Куда больше меня волнует другое: если не подует хоть небольшой ветерок, с началом сражения поднимется такая пыль, что не различишь пальцев, поднесенных к носу. Придется полагаться на трубы, чтобы сохранять взаимодействие между частями. А пока будем есть и веселиться. Нет причин терзаться сомнениями: мы всегда побеждали, победим и на этот раз.

– Ты действительно думаешь, что на этом пустынном участке нас будет ждать миллионное войско? – спросил Леоннат, явно встревоженный. – Клянусь Гераклом, я не могу даже представить такого! Сколько это – миллион человек?

– Я тебе скажу, – вмешался Евмен. – Это означает, что для победы каждому из нас придется убить по два десятка, и еще останется.

– А я не верю в это, – сказал Александр. – Прокормить миллион человек в постоянном движении почти невозможно. А вода для миллиона лошадей? А прочее? Я думаю… Я думаю, их вдвое меньше, то есть чуть больше, чем было при Иссе. Как бы то ни было, я вам сказал: подождем и сами увидим, как обстоят дела, когда вступим в прямой контакт с противником.

Слуги начали подавать на стол яства, и Александр, чтобы развеселить друзей, велел позвать недавно прибывших из Греции гетер-«подруг». Среди них выделялась одна афинянка необыкновенной красоты, смуглая, со страстными глазами и упругим телом божественного сложения.

– Посмотрите на это чудо! – воскликнул Александр, как только она вошла. – Разве она не поразительна? Знаете, она позировала обнаженной великому Протогену для статуи Афродиты. Ее зовут Таис, и в этом году ее провозгласили «каллипигой».

– То есть самой красивой попкой в городе, верно? – усмехнулся Леоннат. – Можно посмотреть?

– Всему свое время, мой пылкий козлик, – ответила девушка с лукавой улыбочкой.

Леоннат ошеломленно повернулся к Евмену:

– Ни одна женщина еще не называла меня «пылким козликом». Не понимаю, комплимент это или оскорбление.

Вошли и другие «подруги», все очень изящные, и прилегли рядом с сотрапезниками, пока подавали ужин. Птолемей в качестве симпосиарха установил, что вино следует разбавлять в пропорции один к одному, и это решение вызвало всеобщее одобрение.

Когда все наелись и изрядно напились, Таис начала танцевать. На ней был лишь короткий хитон, а под ним – ничего, и при каждом обороте она щедро открывала то, за что получила приз в Афинах.

Вдруг, схватив флейту с одного из столов, она начала аккомпанировать собственному танцу, и эта музыка словно обволокла ее тело, продолжавшее кружиться все быстрее, а потом вдруг рассыпалась каскадом резких, почти визгливых нот. Девушка припала к земле, как дикий зверь перед прыжком, тяжело дыша и лоснясь от пота. Затем заиграла снова, и мелодия донеслась до солдат, неподвижно стоящих на часах. Нежнейшая мелодия, сопровождавшаяся чрезвычайно мягкими и гибкими движениями, страстными, соблазнительными жестами.

Мужчины перестали смеяться, и сам царь замер, зачарованный этим кружением, которое вновь принялось следовать ускоряющемуся ритму музыки. Таис совершенно заполнила собой ограниченное шатром пространство, пропитала его запахом своей кожи, ароматом своих иссиня-черных волос. Чувствовалось, что в этом танце заключена какая-то неодолимая энергия, таинственные могучие чары, и в памяти Александра вспыхнуло воспоминание из прошлого: ночь и флейта, на которой играла его мать Олимпиада в укромной чаще эордейского леса, когда она созвала в ночи оргию, комос вакхического опьянения.

Но вот Таис в изнеможении упала, тяжело дыша, и глаза у всех загорелись жгучим желанием. Однако никто не смел двинуться с места, ожидая, как поведет себя царь. В этот миг напряженную до судорог тишину разорвало конское ржание и топот копыт, и вскоре вошел Гефестион, весь в поту и пыли.

– Войско Дария в полудне пути, – переводя дыхание, сообщил он. – Их сотни тысяч, и их костры сверкают в ночи, как звезды на небе, их боевые рога перекликаются по всей равнине.

Александр встал и огляделся, словно вдруг очнулся от сна, а потом проговорил:

– Идите спать. Завтра перейдем брод, а вечером, на закате солнца, соберем военный совет.

Глава 11

Течение Тигра было довольно сильным, даже в месте брода, и пехотинцы, попытавшиеся перейти первыми, вскоре встретились со значительными трудностями, так как на середине реки быстрая вода доходила до груди. Особенно мешали щиты: если их держали низко, они чересчур сопротивлялись течению, и людям приходилось бросать их; а поднимая щиты повыше, солдаты теряли равновесие, и их несло прочь.

Парменион отдал приказ натянуть с берега на берег два каната и сформировать двойной кордон из привязанных друг к другу солдат без щитов – один выше по течению от брода, чтобы ломать поток воды, а другой ниже, чтобы ловить тех, кого уносило стремниной. Под прикрытием этого живого барьера старый полководец велел пропустить всю оставшуюся тяжелую пехоту. Последней переходила конница, а за ней двигались повозки с провизией и обозы с женщинами и детьми. Голова войска показалась в виду вражеских позиций во второй половине дня, но хвост еще оставался на реке Тигр, и на то, чтобы он подтянулся к остальному войску, ушел весь остаток дня.

Как и обещал, царь собрал военный совет после захода солнца, когда оба войска настолько сблизились, что со своей стороны через обширную равнину Гавгамел македонские часовые могли слышать перекличку персидских дозоров.

С наступлением вечера, в начале ночной стражи, в шатре Александра зажглась лампа, и один за другом начали сходиться товарищи и высшие командиры. Вслед за Парменионом и Клитом по прозвищу Черный пришли Кен, Симмий, Мелеагр, Полисперхон. Все облобызали щеку царя и встали вокруг стола, на котором помощники Александра нанесли план сражения. Разные отряды пехоты и конницы были представлены фигурками разного цвета из царского комплекта шашек.

– Почти наверняка Дарий бросит на нас боевые колесницы, – начал Александр, – чтобы расстроить наши ряды и внести сумятицу в фалангу. Но мы будем наступать косым строем, а поскольку строй врага шире нашего вследствие его численного превосходства, попытаемся обогнуть территорию, которую Великий Царь приказал разровнять для введения в бой своих колесниц. Как только увидите, что колесницы двинулись, дайте солдатам сигнал, чтобы они зашумели как можно громче, колотя мечами по щитам и крича. Кони должны испугаться. Когда колесницы окажутся на расстоянии выстрела, лучники и пращники пусть целятся в возниц. Это должно вывести многих из строя, но сами колесницы, продолжая двигаться вперед, еще могут нанести нам большой урон. На этом этапе командиры протрубят сигнал открыть в строю бреши, чтобы пропустить их, а потом поразить сзади. Когда атака боевых колесниц захлебнется, фаланга нападет на вражеский центр вслед за тяжелой конницей гетайров и фракийскими и агрианскими штурмовиками, а я поведу «Острие» на боевые порядки самого Дария. Нам нужно пробиться и отрезать весь их левый фланг, а потом сойтись в центре и оттеснить Дария и его Бессмертных к фаланге. Отряды Кратера и Пердикки должны выдержать вражеский натиск и контратаковать. Парменион с фессалийской конницей и тремя батальонами педзетеров останется в резерве в глубине нашего левого фланга, чтобы нанести решающий удар. Правый фланг нашего строя будут держать греческие союзники и наемники под общим руководством Черного. Их задача – противодействовать возможному окружающему маневру левого фланга персов, чтобы «Острие» успело разбить вражеский центр. Вопросы есть?

– Один, – сказал Селевк. – Зачем принимать бой на территории, выбранной противником?

Александр как будто заколебался, не зная, отвечать или нет, а потом подошел к нему и посмотрел прямо в глаза:

– Знаешь, сколько крепостей разбросано по державе Дария отсюда до гор Паропамиса? Знаешь, сколько там укрепленных перевалов, сколько скал и обнесенных стенами городов? Мы до седых волос завязнем в тщетных и кровопролитных схватках и будем постепенно терять наших солдат; за долгие годы мы обескровим нашу родину, забирая цвет ее юношества, и обречем ее на быстрый упадок. Дарий думает, что составил ловкий план – заманить меня на это место и уничтожить. А я сделал вид, что попался. Он не знает, что это я так решил и что в последний момент все равно разобью его.

– Каким образом? – снова спросил Селевк, не отводя глаз.

– Увидишь на рассвете, – ответил Александр. – На сегодня все. Теперь идите к своим отрядам и постарайтесь отдохнуть, потому что завтра вам придется выложиться до последней капли пота, до последнего проблеска сил. Да будет с нами удача и благоволение богов!

Все попрощались и ушли. Александр проводил их до порога, а когда никого не осталось, пошел в загородку к Буцефалу, чтобы лично задать ему корма и питья. Когда животное опустило морду в ведро с ячменем, царь сказал своему коню, гладя его гриву:

– Прекрасный Буцефал, мой добрый друг… Завтра – твое последнее сражение, обещаю. Потом ты будешь появляться только на парадах и носить меня на спине, когда мы с триумфом будем входить в города. Или мы с тобой вдвоем отправимся поскакать по холмам Мидии или по берегам Тигра и Аракса… Но сначала ты должен примчать меня к победе, Буцефал, завтра ты должен мчаться быстрее ветра, быстрее персидских стрел и дротиков. Ничто не должно сдержать твоего натиска.

Жеребец поднял гордую голову, фыркая и тряся гривой.

– Ты понял меня, Буцефал? Ты будешь топтать копытами мидийских и касситских[40] всадников, гирканцев и хорасмиев, выдыхая огонь из ноздрей, как химера! Ты будешь увлекать за собой в яростной атаке всех своих товарищей! Ты будешь громом, что потрясает горы, и пятьсот скакунов «Острия», следуя за тобой, заставят содрогаться землю.

Жеребец поскреб копытом землю и вдруг разразился вызывающим ржанием, а потом как будто успокоился и потянулся головой к груди своего хозяина, ласкаясь. Он хотел сказать, что готов и ничто в мире не остановит его.

Александр поцеловал коня в лоб и ушел, направившись к шатру царицы-матери Сизигамбис, что стоял в тени нескольких сикоморов на краю лагеря. Царь велел доложить о себе, и евнух провел его в шатер, где царица-мать приняла гостя, восседая на троне.

Как принято при дворе, Александр подождал, пока она позволит ему сесть, а потом заговорил:

– Великая царица-мать, я пришел сказать тебе, что мы готовимся сойтись с Дарием в решительном сражении – почти наверняка последнем. К заходу солнца лишь один из нас двоих останется в живых, и я сделаю все возможное, чтобы победить.

– Знаю, – ответила Сизигамбис.

– Это может означать смерть твоего сына.

Царица торжественно кивнула.

– Или мою, – чуть погодя добавил Александр.

Сизигамбис подняла полные слез глаза и вздохнула:

– В любом случае для меня это будет печальный день. Как бы ни обернулись дела, каков бы ни оказался исход сражения. Если ты победишь, я потеряю сына и родину. Если ты погибнешь, я потеряю человека, которого научилась любить. Ты обращался со мной с сыновней любовью и с почтением относился ко всем членам моей семьи, как никогда не поступал ни один победитель. Ты тоже, мой мальчик, завоевал место в моем сердце. И потому я могу лишь страдать. Мне не принесут утешения чистосердечные молитвы Ахурамазде о том, чтобы он даровал победу моим соотечественникам. Ступай, Александр, и да будет тебе дано невредимым увидеть закат завтрашнего дня. Вот мое единственное благословение.

Царь поклонился и вышел, возвращаясь в свой шатер. В последние часы перед отдыхом лагерь кипел деятельностью. Собравшись в кружки, солдаты сидели на земле и ужинали, ободряя друг друга перед грядущим сражением. Они хвастали своими подвигами, пили, играли в кости на деньги, которых всегда в избытке получали из сундуков Евмена, развлекались танцами проституток, что следовали за войском на подручном транспорте. Другие проводили этот вечер в лагере торговцев, где многие завели себе постоянных подруг и успели нарожать маленьких детей, к которым привязывались с каждым днем все более.

В этот решающий час наличие глубоких чувств являлось для них источником утешения и в то же время тревоги. Неминуемое сражение, исход которого предсказать невозможно, могло принести им славу и богатство, а могло – смерть или, еще хуже, унизительное рабство.

Александр добрался до своего жилья, пройдя из конца в конец почти весь лагерь. Лептина вышла на порог встретить его и поцеловала руки:

– Мой господин, тут без тебя случился странный визит. Явился какой-то человек. Он принес тебе угощение на ужин. Я никогда раньше его не видела, но он не вызвал у меня доверия, – возможно, пища отравлена.

– Ты выбросила ее?

– Нет, но…

– Дай мне взглянуть.

Лептина проводила царя в помещение для трапез и показала блюдо. Александр с улыбкой покачал головой:

– Дрозд на вертеле. – Он прикоснулся к нему. – И даже еще не остыл. Где этот человек?

– Ушел, но оставил вот это. – Она показала маленький папирусный свиток.

Александр быстро пробежал его глазами, после чего торопливо вышел и позвал своего оруженосца:

– Приготовь мне сарматского гнедого, быстро.

Оруженосец бросился к загородке и вскоре вернулся с оседланным конем. Царь вскочил в седло и галопом поскакал прочь, так что даже охрана не успела сообразить, что происходит. Когда солдаты были готовы догонять Александра, он уже исчез в пустыне.

Глава 12

Александр примчался в маленькую деревушку, состоявшую всего из нескольких домов, сложенных из грубых кирпичей и битума; она располагалась на полпути между его лагерем и рекой, которую он сегодня пересек. Подъехав к колодцу, выкопанному под пальмами, царь спешился и стал ждать.

Вскоре из-за невысоких холмов на востоке взошла луна. Ночное светило рассеяло свой тихий свет по жнивью, золотым кольцом окружавшему деревню, и по бескрайней пустыне, простершейся на необозримую даль за этим обработанным клочком земли. Царь пустил коня пастись среди пучков травы, пробивавшейся между пальмами. И вот он увидел маячившую на юге фигуру. По дороге – правильнее было бы сказать, по тропинке – ехал на верблюде Евмолп из Сол.

– Можешь спокойно слезть, – сказал Александр, заметив его настороженный взгляд. – Перитас остался в лагере.

– Приветствую тебя, великий царь и владыка Азии, – начал осведомитель, но Александр, не имея лишнего времени, прервал его:

– Я прочел то, что ты мне принес. Тебе удалось узнать еще что-нибудь?

– Должен сказать правду: я и раньше знал, что Мазей очень удручен, убежденный в том, что для державы Кира Великого настал последний час. Я попросил Гефестиона, когда тот окажется у Тапсакского брода через Евфрат, уговорить его перейти на нашу сторону. Однако Гефестион отказался. Он, видимо, считал, что переманивать противника нехорошо и бесчестно.

– И я думаю так же.

– Лучше скажем: он думал так же, как ты.

– Если тебе так угодно.

– Хорошо. Но богиня Тихэ повернулась в нашу сторону, – очевидно, она питает к тебе слабость, мой государь. Ты не поверишь, но именно через Гефестиона Мазей и связался с нами. Он вручил ему статуэтку под видом подарка для меня, и я получил ее, когда по делам находился между Тиром и Дамаском. Внутри я нашел послание Мазея, содержание которого сообщил тебе устно через гонца, когда ты с войском подходил к броду через Тигр. Но потом я захотел приехать сам, желая убедиться в том, что послание доставлено надежно.

– Да. Я видел твоего дрозда на вертеле.

– Неплохо придумано, а? Мои слуги поймали этого красавчика в сети сегодня утром, и мне пришла в голову мысль таким оригинальным способом назвать тебе мой пароль.

– Тебе это удалось.

– Так что именно передал тебе гонец?

– Мазей предлагает мне помощь на поле боя, а взамен просит оставить его сатрапом Вавилонии. Сообщает, что его части выстроятся на правом фланге войска Дария и что я могу безопасно ослабить мой левый фланг, чтобы сосредоточить силы в другом месте, где мне грозит окружение. Я правильно понял?

– Совершенно верно. И тебе не кажется, что это честное предложение?

– Ты бы доверился предателю?

– Да, если предложение выгодно обоим, а мне кажется, так оно и есть. Мазей не верит, что Дарий может тебя разбить. Он считает, что ты выйдешь победителем, и потому предлагает тебе нечто, желая получить нечто взамен. Ты из этого извлечешь несомненную выгоду, и он – тоже.

– А теперь только представь себе, что он лжет: я оголяю мой левый фланг, чтобы усилить правый, предвидя обход персидской конницы в этом месте; Мазей же врезается в мой левый фланг и заходит мне в тыл, когда я готовлюсь бросить в атаку «Острие». Катастрофа. Можно сказать, конец.

– Верно. Но если не рисковать и не верить обещанию Мазея, ты все равно можешь проиграть, потому что персов гораздо больше, чем вас. К тому же ты решил принять бой в месте, выбранном Великим Царем. В самом деле, дилемма.

– Тем не менее сейчас я вернусь в свой шатер и спокойно усну.

В неверном свете луны Евмолп попытался рассмотреть выражение лица своего собеседника, но не смог различить ничего особенного, что раскрыло бы его намерения.

– Так что мне передать Мазею этой ночью? – уточнил Евмолп. – Как видишь, я переоделся сирийским купцом и скоро явлюсь к нему, чтобы сообщить твой ответ.

Александр схватил за поводья своего гнедого и одним махом вскочил в седло.

– Скажи, что я принял его предложение, – ответил он и двинулся прочь.

– Погоди! – остановил Александра Евмолп. – Еще кое-что может тебя заинтересовать: в лагере Дария находится тот паренек, сын Барсины. Он собирается завтра принять участие в сражении.

На несколько мгновений Александр замер на своем скакуне, словно это известие парализовало его, потом вдруг очнулся и, пришпорив коня, скрылся в облаке пыли. Евмолп покачал головой и, обдумав про себя этот короткий диалог, опустил своего упрямого верблюда на колени, после чего, кряхтя, залез в седло. Потом прикрикнул на животное, и верблюд поднялся сначала на задние ноги, отчего седок чуть не вывалился вперед, а потом на передние, отчего тот чуть не рухнул назад. Наконец верблюд выровнялся и, подгоняемый пинками своего седока, побежал к персидскому лагерю.

Александр увидел, как навстречу галопом скачет отряд гетайров из царской охраны во главе с Гефестионом, и остановился.

– Куда это вы? – осведомился он.

– Куда это мы? – переспросил Гефестион вне себя. – И ты еще спрашиваешь? Разыскивать тебя! Ты покинул лагерь, никому ничего не сказав, чтобы прогуляться ночью по территории, кишащей вражескими дозорами, – и это накануне сражения, которое решит нашу судьбу. К счастью, один часовой заметил тебя и доложил своему командиру. Мы чуть не померли со страху, а ты…

Александр остановил его жестом руки:

– Это касалось одного дела, которое я должен был выполнить в одиночку, но хорошо, что вы здесь. Кто командир этой части?

Вперед вышел один молодой горец из Линкестиды:

– Я, государь. Меня зовут Евфранор.

– Выслушай меня, Евфранор: когда мы вернемся в лагерь, ты со своими людьми отправляйся по этой тропе в деревню, что в десяти стадиях отсюда, и там оставь половину своего отряда под командованием надежного человека. С другой же половиной проследуй к берегу Тигра и подожди там, пока не услышишь, как с другого берега кто-то крикнет: «Где дорога на Вавилон?» Ты ответишь: «Дорога идет отсюда!» – а потом отведешь этих людей в лагерь и отдашь в распоряжение Кратера.

– Лично ему, государь?

– Лично ему, Евфранор. Следуй в точности этим моим распоряжениям, от этого зависит судьба всех нас.

– Спи спокойно. Никто из нас не сомкнет глаз, и никто не проскользнет между бродом и деревней без нашего позволения. Этого ты от нас хочешь, верно?

– Именно. А теперь поехали.

– Кого это мы ждем? – спросил Гефестион, поворачивая коня в направлении лагеря.

– Увидишь. А пока поехали назад: у нас не так много времени, чтобы выспаться до рассвета.

Они вернулись в лагерь и разделились: Гефестион отправился к своему отряду «Острие», а Александр пошел в шатер к Барсине. Она встретила его поцелуем:

– Я слышала, что ты уехал куда-то один, и волновалась.

Александр прижал ее к себе, ничего не сказав.

– Завтра ты поведешь в бой свою конницу, правда?

– Да.

– Зачем подвергать себя смертельной опасности? Если с тобой что-то случится, твои солдаты останутся без командира.

– У царя есть свои привилегии, но, когда его солдаты идут навстречу опасности, он должен быть готов умереть первым. Послушай меня, Барсина: вон там, в восьми-девяти стадиях отсюда, стоит персидский лагерь. Там находятся твой отец Артабаз и… твой сын.

Взор Барсины вдруг заволокло слезами.

– Если хочешь отправиться к ним, – продолжил Александр, – я прикажу проводить тебя вместе с Фраатом до первого персидского поста.

– Ты этого хочешь? – спросила Барсина.

– Нет. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной, но понимаю, что твое сердце разделено и потому ты никогда не можешь быть счастлива.

Барсина погладила его лицо и волосы, а потом проговорила:

– Я твоя женщина. Я остаюсь.

– Если ты моя женщина, заставь меня в эту ночь перед сражением забыть обо всем, ласкай меня, как никогда не ласкала ни одного мужчину, подари наслаждение. Завтра от меня может остаться лишь пригоршня праха.

И, не дождавшись ее ответа, стал целовать ее в шею и грудь, ласкать ее живот и бедра, с неодолимой силой прижимая ее к себе. Ощутив исходящий от его кожи лихорадочный жар, и аромат его волос, и насыщенный мускусный запах его паха, Барсина отдалась волне желания, пробежавшей под кожей вместе с горячим током крови.

Он продолжал ласкать и целовать ее, а она разделась сама и раздела его, забыв о былой сдержанности. Жадно целуя его в губы и в грудь, она повалила его, голого, на ковер, покрывая страстными поцелуями. Александр подмял ее под себя и яростно овладел ею, словно наслаждался ее телом и ее любовью в последний раз. Он видел, как горят ее глаза, как ее лицо искажается все сильнее и мучительнее, ощущал, как ее руки и ногти впиваются ему в плечи и спину, и наконец услышал ее восторженный крик, вызванный безмерным, ничем не стесненным наслаждением, какое только боги могут послать смертным.

Александр откинулся навзничь на мягкий ковер, а она продолжала целовать его и ласкать, самозабвенно и неистово. Он отвечал на ее поцелуи, а потом, с последней лаской, оторвался от нее и встал.

– Спи со мной, прошу тебя, – сказала ему Барсина.

– Не могу. Завтра перед наивысшим испытанием мои люди должны увидеть меня в одиночестве. Часовые, вышедшие в последнюю стражу, должны знать, что ночью охраняли одиночество своего царя. Прощай, Барсина. Если мне суждено погибнуть в бою, не оплакивай меня: это честь – пасть на поле боя, избежав долгой старости и постепенного телесного и умственного упадка. Если я умру, возвращайся к своему народу и своим сыновьям и живи безмятежно своей жизнью, вспоминая, что тебя любили, любили так, как ни одну другую женщину в мире.

Барсина поцеловала его в последний раз, прежде чем он исчез за порогом. Ей не хватило мужества сказать ему, что она ждет от него ребенка.

Глава 13

Его разбудил Парменион, вошедший в царский шатер:

– Государь, пора.

Полководец был в боевых доспехах, и Александр смотрел на него с неизменным восхищением: в столь преклонные лета старый воин был прям и крепок как дуб. Царь встал и, как был голый, проглотил уже приготовленную Лептиной «чашу Нестора». Пока двое слуг одевали его и облачали в доспехи, третий принес щит и великолепный шлем в форме львиной головы с разинутой пастью.

– Парменион, – начал Александр, – этот день будет полон неопределенности, особенно в отношении того, что произойдет на левом фланге. Поэтому я решил доверить командование этим краем нашего строя тебе. А Черный поведет правый фланг. Мы двинемся вперед, прижав оба крыла, как бросающийся на добычу сокол. Будем идти, пока враги не решат остановить нас, бросив навстречу свой правый фланг. Тогда я возглавлю атаку и расколю пополам их наступление по фронту. Но пока я в центре буду противостоять вражеским головным частям, ты слева столкнешься с их флангом. Я знаю, что ты выстоишь и ни в коем случае не отступишь.

– Не отступлю, государь.

Александр покачал головой:

– Ты всегда держишься так строго, а ведь когда-то сажал меня к себе на колени…

Парменион кивнул и заговорил чуть иначе:

– Я не отступлю, мой мальчик, пока могу дышать. Да помогут нам боги.

Выйдя из шатра, царь увидел, что посреди лагеря Аристандр заколол жертву и сжигает ее. Дым стелился по земле, как длинная змея, и с трудом находил путь к небу.

– Что говорят твои гадания, ясновидец?

Аристандр обернулся к царю характерным движением, страшно напомнившим Александру его отца Филиппа, и проговорил:

– Это будет самый тяжелый день в твоей жизни, Александр, но ты победишь.

– Да пожелают боги, чтобы твои слова оказались правдой, – отозвался Александр и взял поводья Буцефала, которого подвели к нему из стойла.

Лагерь бурлил деятельностью: повсюду раздавались сухие команды, отряды конницы занимали позиции, пехотинцы выстраивались в маршевую колонну. Александр вскочил на коня и, пришпорив его, подскакал к голове «Острия». К царю подъехал Гефестион. Позади него занял место Леоннат, в железных доспехах с огромным топором в руке, а рядом с ним Птолемей. У них за спиной – Лисимах, Селевк и Филота. Царские друзья шли перед прочими конными частями гетайров. Впереди всех на левом фланге бежали пешие фракийцы и агриане, за ними слева следовали фаланги и штурмовой отряд, их вели командиры – Кен, Пердикка, Мелеагр, Симмий и Полисперхон. Замыкающий построение Кратер командовал фессалийцами. Справа уже расположились в походном порядке восемь соединений греческих союзников, а за ними тянулся длинный хвост пехоты из фракийцев и трибаллов, который заканчивался у царских шатров и обоза.

Царь поднял руку, и трубачи протрубили сигнал выступления. «Острие» двинулось шагом вслед за Александром, который повел его к передней границе лагеря. Послышался звук боевых рогов, и показалось необозримое, простертое бесконечным фронтом войско Великого Царя. Впереди несли сотни значков и знамен, и сквозь поднятые шагами облака пыли на солнце искрилось металлическое оружие, металлические блики вспыхивали, как молнии в грозовой туче.

Леоннат обвел взглядом персидский строй, протянувшийся от одного края равнины до другого, и сквозь зубы прошептал:

– Великий Зевс!

Но царь не выказывал ни малейших признаков восхищения этим грандиозным зрелищем. Он просто продолжал шагом ехать вперед, держа у груди поводья Буцефала, который, изогнув мощную лоснящуюся шею, храпел и кусал удила.

Вслед за ним отряд за отрядом, под ритмичный звук барабанов, под грохот тяжелой поступи воинов и возбужденного конского топота, начало вытягиваться все войско. Слева открылось обширное ровное пространство, отделявшее македонян от персидского фронта, который надвигался неодолимо, и Александр начал заворачивать направо, к более пересеченной местности.

Но противник вскоре заметил это. Снова раздался мрачный и протяжный звук рогов, и весь левый фланг персов, скифская и бактрийская конница, начал охватывающий маневр. Александр подал сигнал, и конные агрианские лучники поскакали навстречу вражеским всадникам, выпуская плотные рои стрел. За ними устремились гетайры, чтобы сдержать врага, а царь, словно бы охваченный нечеловеческим спокойствием, продолжал ступать во главе «Острия». Только бывшие совсем рядом с Александром могли заметить нервное моргание его глаз и стекающие по вискам струйки пота.

Пришпорив коней, гетайры помчались в атаку и в короткое время преодолели пространство, отделявшее их от яростного вала азиатской конницы. Столкновение было страшным: сотни коней покатились по земле, сотни всадников с обеих сторон упали на землю в гущу тел и вскоре, несмотря на раны и ушибы, схватились друг с другом меж копыт коней, в удушающей пыли, среди ржания и воя. Густая пыль почти полностью накрыла сражение, так что невозможно было различить, что происходит и каков исход первого столкновения. Тем временем агриане, израсходовав стрелы, извлекли из ножен большие ножи и бросились в свалку, влекомые варварским бешенством. Они вступили в дикую рукопашную схватку с вражескими всадниками, которые, как призраки, носились в густой мгле.

В это время слева донеслись настойчивые звуки трубы, и Леоннат тронул Александра за плечо:

– Небесные боги! Смотри! Колесницы, колесницы с косами!

Но царь ничего не ответил.

Из центра персидского строя выдвинулись страшные машины и устремились на левый фланг македонян. Пердикка, сразу же их заметив, закричал:

– Внимание, воины, внимание! Будьте наготове!

Как раз в этот момент группа вражеских всадников с бешеной скоростью бросилась наперерез, волоча за собой вязанки хвороста. Они подняли прямо перед македонским строем непроницаемую завесу пыли, которая скрыла из виду колесницы. Лишь на короткие мгновения солнцу удавалось выхватывать зловещие блики серпов, вертящихся на ободьях колес или рассекающих воздух перед собой, где они торчали из самой колесницы и из края ярма запряженной квадриги.

Пердикка и другие командиры велели трубить тревогу, чтобы пехота была готова расступиться, как только колесницы вынырнут из пыли, но, когда это случилось, они уже находились на расстоянии меньше одного стадия и не все успели среагировать на сигналы, поднятые на высоких шестах командирами подразделений. В нескольких местах строй расступился, и колесницы промчались, не причинив никакого ущерба, но в других они врезались в ряды македонян, кося солдат, как колосья, так что по земле покатились срезанные головы с распахнутыми в удивлении глазами. Многим острые косы пришлись по ногам, причинив страшные увечья, кого-то опрокинули бешено несущиеся кони, затоптали копытами и растерзали торчащими в днищах колесниц железными штырями. Но войско продолжало наступать вслед за Александром, сохраняя косой строй. Солдаты уже преодолели треть обширного участка, который Дарий разровнял, чтобы разогнать свои колесницы до бешеной скорости, и продолжали продвигаться размеренным шагом под бой барабанов.

Второй отряд агрианских лучников выпустил стрелы в направлении возниц и многих убил; другие верхом бросились преследовать прошедших сквозь строй, чтобы поразить их сзади дротиками. Тем временем на самом выдвинувшемся вперед участке тяжелая скифская и бактрийская конница во главе с Бессом, пользуясь большим численным превосходством, оттеснила гетайров и начала вытягиваться, широким маневром охватывая правый край, где наступали греческие союзники. Увидев конных варваров, несущихся на них во весь опор, греки закричали: «Алалалай!» Они сомкнули ряды, закрыв промежутки между воинами и образовав стену щитов и копий. В этой сумятице воя и конского ржания Александр пустил Буцефала средней рысью, словно гарцуя по равнине. Рядом с ним знаменосец нес флаг Аргеадов, пламенно-красный с золотой звездой, сверкавшей на солнце, которое поднялось уже высоко над головами.

Слева донеслись новые сигналы рога, и новая лавина всадников бросилась вперед. Гирканцы и мидийцы помчались с бешеной скоростью, чтобы вклиниться между наступающими отрядами Пердикки и Мелеагра, которых с тыла поддерживали войска Симмия и Пармениона. Их вел Мазей! Он ворвался в ряды македонской пехоты и изо всех сил, словно бурная река, хлынул в направлении лагеря. Парменион крикнул Кратеру:

– Останови их! Брось на них фессалийцев!

И Кратер повиновался. Он дал знак трубачам, чтобы те протрубили атаку двум подразделениям фессалийской конницы, которая наступала на левом фланге отдельно, как последний резерв. Фессалийцы пересекли путь отряду Мазея и ввязались в яростный бой, а Парменион послал отряд щитоносцев и штурмовиков им в подкрепление.

– Они хотят освободить царскую семью! – крикнул он. – Остановите их во что бы то ни стало!

В этот момент край левого фланга представлял собою единое сплетение пехоты и коней, столкнувшихся в страшной, жестокой схватке, где каждый стремился нанести врагу сокрушительные раны, с дикой яростью сражаясь за каждую пядь земли.

Александр услышал отчаянный призыв трубы, но не обернулся. Посмотрев на знаменосца, он знаком велел ему поднять знамя еще выше, чтобы его видели все, после чего издал воинственный крик, такой мощный и резкий, что перекрыл рев сражения, бушевавшего со всех сторон. Буцефал нетерпеливо забил копытом, заржал и, подгоняемый все более громкими криками царя, бросился в яростную атаку, колотя по земле бронзовыми копытами и храпя, как дикий зверь. А следом стремительным галопом пустилось «Острие». Пять отрядов гетайров выстроились клином позади «Острия», пожирая пространство равнины до того ее участка, где образовался промежуток между центром персидского войска и его правым флангом, совершавшим огибающий маневр.

– Вперед! – кричал Александр. – Вперед!

Обнажив меч, он бросился на отряд Бессмертных, прикрывавший квадригу Великого Царя. За ним устремилась македонская конница, сметая все на своем пути. Скорость и масса огромного Буцефала, покрытого доспехом из жесткой кожи и бронзы, были таковы, что все, кого он хотя бы задевал, летели на землю. «Острие» во главе с царем совершило широкий маневр, а потом растянулось по фронту в четыре ряда с гетайрами на флангах и железной лавиной обрушилось на персидский центр.

Тем временем македонский лагерь был захвачен уже почти весь, и повсюду носились мидийские и касситские всадники Мазея, предавая шатры огню, круша все и опустошая; другой отряд бросился туда, где оставались женщины. Фессалийцы сражались как львы, но, уступая врагу числом, начали отступать, оттесняемые гирканцами. Парменион уже не мог контролировать ход битвы и сам сражался с мечом и щитом, как юноша в расцвете сил. Внезапно увидев рядом вестового, он крикнул:

– Скачи! Скачи к Александру и скажи ему, что мы больше не можем держаться! Нам нужна помощь! Скорее! Отправляйся! Скачи!

И вестовой поскакал. Перепрыгивая через опрокинутые повозки и поваленные шесты шатров, он промчался сквозь гущу воинов, сошедшихся в жестокой схватке, и выбрался на свободное пространство в центре. Из последних сил он погнал коня туда, где в отдалении, посреди яростной битвы, виднелось развевающееся знамя Аргеадов.

Подвергшись удару с фланга и с тыла, Бессмертные Дария, сдерживавшие плотный натиск греческих наемников, проявили незаурядную доблесть, но вскоре были опрокинуты сокрушительной атакой отряда Александра. Рядом с царем Гефестион массивным ясеневым копьем пронзал всех, кто приближался к ним. Леоннат орудовал тяжелым топором, с которого текла кровь, а Птолемей и Лисимах яростно рубились мечом и фракийской саблей, прикрывая фланги и отражая долгую, ожесточенную контратаку греческих наемников и Бессмертных. Упорное сражение продолжалось, и никто не хотел уступать, думая, что это – последний случай отогнать врага и спасти свою жизнь.

На правом фланге конница Бесса натолкнулась на массу тяжелой греческой пехоты. Всадники продолжали снова и снова волнами бросаться в атаку, как морские валы на прибрежные скалы. Крайние отряды, обогнув греческий строй, встретились с фракийцами, защищавшими правую оконечность лагеря, бо́льшая часть которого уже находилась в руках врага.

На левом фланге положение сложилось действительно отчаянное. Парменион со своими людьми был окружен почти полностью, а Пердикка, Мелеагр и другие не могли прийти ему на помощь, так как получили приказ с копьями наперевес атаковать центр Дария с фронта, в то время как сам царь с конницей продолжал давить с фланга и тыла.

Мазей ворвался в шатер царицы-матери и, тяжело дыша, опустился перед ней на колени.

– Великая Царица-мать, – проговорил он, – скорее следуй за мной! Теперь или никогда ты можешь обрести свободу и свое царское достоинство, вновь соединившись со своим царственным сыном!

Но царица не пошевелилась. Она продолжала неподвижно сидеть на троне:

– Я не могу пойти с тобой. Я слишком стара, чтобы скакать верхом. Оставь меня здесь дождаться исхода этого дня, какой будет угоден Ахурамазде. Ступай, не теряй времени! Если сможешь, забери царских наложниц и их детей.

Мазей снова взмолился:

– Заклинаю тебя, Великая Царица-мать, заклинаю!

Но все было тщетно. Царица не двинулась.

Чуть поодаль в другой шатер, где окончания этой страшной битвы ожидала Барсина, вбежал юный воин:

– Мама! Скорее! Я пришел освободить тебя! Скорее беги! Возьми коня и скачи отсюда! Где мой брат?

– Этеокл! – воскликнула Барсина, потрясенная этой встречей. – Сын! – и бросилась вперед, чтобы обнять его.

Но в это мгновение путь ей преградили двое агриан с длинными ножами. У них был приказ: никто не должен прикасаться к женщине Александра. Обнажив меч своего отца, Этеокл попытался прогнать стражей, но он был всего лишь мальчик. Один из агриан выбил у него из руки меч, а другой поднял оружие, чтобы докончить дело и убить врага.

С громким криком Барсина метнулась вперед, грудью на клинок, и рухнула на землю. Этеокл, раненный, бросился на врагов, замахнувшись кинжалом, но противник легко уклонился и с убийственной точностью нанес ответный удар. Мальчик упал на бездыханное тело матери.

Отважных фессалийцев уже вытеснили из лагеря, и войска Мазея строились, чтобы напасть с тыла на педзетеров и фракийцев, которые в центре сражения все еще сдерживали натиск конницы Бесса. Для Мазея битва была уже выиграна, но вдруг снова прозвучал сигнал трубы, а за ним крик тысяч воинов: «Алалалай!»

По дороге от реки приближались три отряда недавно набранной фессалийской и македонской конницы, которые ночью перешли брод. Кратер, уже получивший ранение в руку и обессилевший от долгого сражения, едва заметив их, поднял повыше знамя и крикнул:

– Воины, ко мне!

Он схватил за поводья пробегавшую мимо лошадь без всадника, вскочил в седло и поскакал им навстречу. Растянувшись широким фронтом, они устремились в атаку. Кратер занял место во главе и повел их на мидийцев и гирканцев, на касситов и ассирийцев Мазея – и снова завязалась кровавая схватка.

Исход сражения начал склоняться в другую сторону. Александр все более угрожающе налетал на вражеский центр. Он уже видел Дария на его боевой колеснице. Македонский царь взял со скобы у седла дротик и прицелился. Под прикрытием товарищей Александр с силой метнул его, но промахнулся, однако поразил возницу, и тот упал на землю. Не чувствуя правящей руки, кони помчались к северному краю персидского лагеря, и Дарий вожжами хлестал их, гоня галопом прочь с поля боя. Бессмертные, невзирая на бегство своего царя, продолжали сражаться с невероятным ожесточением, прекрасно понимая, что для них все равно не будет спасения, и только к концу дня они в изнеможении начали отступать. Многие подразделения персидского войска, сбитые с толку известием о гибели Великого Царя, бросились бежать. Бесс же, как только получил известие об исчезновении Дария, немедленно прекратил атаки на греков с левого фланга. Опасаясь, что тиара Великого Царя попадет в руки македонян, он направил свою конницу вслед за бежавшим царем – возможно, чтобы защитить его, а возможно, чтобы при данном развитии событий самому решить его судьбу. А Мазей, еще недавно находившийся в одном шаге от победы, оказался зажат между дополнительными силами фессалийцев и македонян и перешедшими в контратаку отрядами Пердикки и Пармениона. Окруженный со всех сторон, он сдался.

Глава 14

Александр проехал верхом по руинам своего лагеря, среди пожарищ и опустошения, в едком дыму, стоявшем в тяжелом неподвижном воздухе. Он искал шатер Барсины и тут услышал плач маленького мальчика. Это был Фраат, который сторожил тела матери и брата, все еще сжимающих друг друга в последнем объятии.

Царь слез с коня и подошел, не веря увиденному.

– О боги! – воскликнул он с полными слез глазами. – За что, за что столь горькая судьба невинному созданию?

Он опустился на колени рядом с окровавленными телами, осторожно перевернул Этеокла на спину, стараясь уложить юношу получше, и накрыл его плащом. Он убрал с лица Барсины волосы, нежно погладил ее лоб. Ее глаза еще хранили блеск последних слез и словно глядели вдаль, высматривая какую-то удаленную точку на небе, до которой не доносилось ни шума битвы, ни криков ненависти и ужаса. Казалось, они следят за таинственной мечтой, которую погибшая лелеяла так долго и которая вдруг исчезла.

В нереальной тишине, опустившейся на разоренный и опустошенный лагерь, отчаянный плач мальчика казался душераздирающим. Александр повернулся к рыдавшему Фраату и сказал:

– Не плачь. Сын Мемнона Родосского не должен плакать. Наберись сил, мальчик, прояви мужество.

Но Фраат все повторял сквозь слезы:

– Почему умерла мама? Почему умер мой брат?

И на этот вопрос не мог ответить даже самый могущественный на земле царь. Он лишь спросил:

– Скажи мне, кто убил твою мать, Фраат, и я отомщу за нее. Скажи мне, прошу тебя.

Мальчик сквозь слезы попытался ответить, но не смог вымолвить больше ни слова и только указал на агриан, снимавших одежду с одного мертвого персидского всадника. И тогда Александр понял. Он с горечью осознал, что его собственный приказ защищать Барсину любой ценой стал причиной этого двойного убийства.

В это время мимо проходили носильщики из отряда педзетеров, собирая мертвых. Они приблизились к трупу Этеокла, чтобы забрать его. Царь отдал им юношу, а после отослал их. Он сам взял Барсину на руки и отнес в свой уцелевший от огня шатер. Там он положил ее на постель, собрал ее волосы, погладил по бледной щеке и поцеловал в бескровные губы. А потом закрыл ей глаза. Она все еще была прекрасна.

– Спи, любовь моя, – тихо прошептал Александр, после чего взял Фраата за руку и вышел.

Тем временем с поля боя вернулись солдаты, и лагерь огласился победными криками. Пленных отправляли в загон, в одну сторону – греков, в другую – варваров. Пришел Гефестион и обнял Александра:

– Я сожалею о ней и ее сыне: злая судьба, которой можно было бы избежать. Очевидно, Мазею поставили задачу прорвать наш левый фланг и освободить семью Дария. Еще чуть-чуть, и ему бы это удалось: Парменион ранен, Пердикка и Кратер – тоже и у нас много погибших.

В это время мимо провели женщин из гарема Великого Царя вместе с их детьми и царицей-матерью, чтобы доставить в более спокойное место, где установили новый шатер. Там Гефестион увидел и Каллисфена, который следовал за двумя рабами, тащившими корзину папирусов и сундук его личных вещей.

Александр кивнул племяннику своего учителя, а потом вернулся к разговору с Гефестионом:

– Сколько погибло?

– Много. По меньшей мере две тысячи, если не больше, но и персы понесли большие потери. Тысячи трупов разбросаны по равнине, других добивает наша конница, бросившаяся вдогонку.

– А что Дарий?

– Бежал вместе с Бессом. Вероятно, в Сузы или Персеполь, не знаю. Но мы захватили Мазея.

Александр на мгновение задумался.

– Есть известия об Артабазе?

– Кажется, среди знатных персидских пленников я видел и его. Он должен быть с Мазеем, если не ошибаюсь.

– Отведи меня к нему.

– Но, Александр, солдаты ждут тебя, чтобы воздать тебе почести и выслушать твое поздравление. Они сражались как львы.

– Отведи меня к нему, Гефестион, и распорядись, чтобы кто-нибудь позаботился о них, – сказал царь, указывая на тела Барсины и Этеокла, которого носильщики укладывали рядом с матерью. Потом повернулся к Фраату. – Идем, мальчик.

Персидских начальников, сатрапов, полководцев и родственников Великого Царя привели к Евмену, находившемуся поодаль от поля боя, и поместили в большой шатер, где проводились военные советы. Секретарь также распорядился, чтобы войсковые врачи обязательно оказали им первую помощь. Хирурги были невероятно заняты: им приходилось заниматься сотнями раненых, взывавших о помощи с поля боя.

Когда вошел Александр, все склонили головы. Некоторые подходили к нему и склонялись так, что лбом касались земли, а правую руку подносили к губам, посылая ему поцелуи.

– Что это? – спросил Александр у Евмена.

– Персидский обычай – поцелуй для владыки. По-гречески мы называем это «проскинезис». Он означает, что все эти люди признают тебя своим законным монархом, Великим Царем, Царем Царей.

Александр ни на мгновение не отпускал руку мальчика и все выискивал среди присутствующих одно лицо, а потом сказал:

– Этого мальчика зовут Фраат, он сын Мемнона Родосского и Барсины. Он потерял обоих родителей и своего брата Этеокла. – Произнеся эти слова, Александр увидел, как глаза одного пожилого знатного перса, державшегося в глубине шатра, наполнились слезами, и понял, что это и есть тот самый человек, которого он искал. – Надеюсь, – снова заговорил Александр, – что среди вас находится его дед, сатрап Артабаз, последний из оставшихся у него членов семьи, который может позаботиться о нем.

Старик вышел вперед и сказал по-персидски:

– Я – дед этого мальчика. Можешь отдать его мне, если ты мне веришь.

Не успел толмач перевести эти слова, как Александр наклонился к Фраату, который вытирал слезы рукавом хитона:

– Смотри, это твой дед. Ступай к нему.

Мальчик поглядел на царя блестящими от слез глазами, выделявшимися на чумазом лице, и сказал:

– Спасибо.

А потом бросился к старику, который упал на колени и прижал его к себе. Присутствующие онемели и расступились, освобождая проход. Какое-то время слышались лишь всхлипы мальчика и приглушенные рыдания старого сатрапа. Даже Александром овладело волнение, и он обернулся к Евмену:

– Пусть они изольют свою боль, а потом устрой похороны Барсины, как пожелает ее отец, и скажи ему, что он может вернуться к своим обязанностям правителя Памфилии. Он сохраняет все свои привилегии и собственность и может воспитывать мальчика так, как сочтет нужным.

Тут его внимание привлек другой персонаж – немолодой воин, все еще в боевых доспехах и со следами битвы на теле.

– Это Мазей, – шепнул царю на ухо Евмен.

Александр тоже что-то шепнул в ответ и вышел.

Он вернулся в лагерь, где все войско, построившееся в три ряда, и командиры, кто пеший, а кто верхом, встретили его овациями. Парменион, тоже раненный, скомандовал салют, и гетайры разом подняли копья, а педзетеры вскинули вверх огромные сарисы, которые столкнулись в воздухе с сухим стуком. Здесь же, выпятив грудь, стояли и товарищи царя. Кратер и Пердикка щеголяли полученными на поле боя ранами.

Царь направил Буцефала на небольшой пригорок и с этой природной сцены обратился к солдатам со словами благодарности и поздравлением.

– Воины! – крикнул он, и тут же установилась полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием последних пожаров. – Воины, еще лишь наступает вечер, а мы, как я и обещал, победили!

С одного конца лагеря до другого пронесся рев, и ритмические выкрики все громче и громче понеслись к самому небу: «Александрос! Александрос! Александрос!»

– Я хочу поблагодарить наших друзей-фессалийцев и тех македонских конников, которые подоспели с другого берега моря как раз вовремя, чтобы принять участие в сегодняшнем сражении и решить его исход. Мы ждали вас с нетерпением, воины!

Фессалийцы и македоняне из новых отрядов ответили овацией.

– Я также хочу поблагодарить наших союзников-греков, которые выдержали удар справа. Я знаю, что это было нелегко!

Греки начали неистово колотить мечами в щиты.

– И теперь, – продолжил Александр, – вся Азия со всеми ее сокровищами и чудесами – наша. Нет предприятия, которое было бы нам не по плечу, нет чуда, которое мы не могли бы совершить, нет пределов, которых мы не сумели бы достичь. Я поведу вас на край света. Вы готовы следовать за мной, воины?

– Готовы, государь! – закричали они, потрясая копьями.

– Тогда выслушайте меня! Сейчас мы пойдем в Вавилон, чтобы увидеть самый великий и прекрасный город в мире. Там мы насладимся отдыхом после тяжких трудов. А потом… потом мы пойдем дальше и не остановимся, пока не доберемся до последнего Океана.

Налетел ветер. Все усиливаясь, он поднял легкую пыль и волной пробежал по оперению шлемов. Казалось, этот ветер прилетел издалека и принес еле слышные, почти забытые голоса. Царь уловил ностальгию, охватившую его солдат в этот вечерний час, почуял он и тревогу, которую сам возбудил в них своими словами, и потому Александр добавил:

– Я понимаю вас. Я знаю, что вы покинули своих жен и детей и вам хочется повидать их, но Великий Царь побежден еще не полностью – он отступил в отдаленные края своей державы, возможно думая, что там мы не сумеем его настичь. Но он ошибается! Если кто-то из вас захочет вернуться домой, я не упрекну его, но если вы предпочитаете идти дальше, таких воинов я бесстрашно поведу до края земли. До завтра Евмен раздаст каждому по три тысячи серебряных драхм. Будет еще много других денег, когда мы захватим остальные столицы, набитые бесчисленными сокровищами. Мы пробудем в Вавилоне тридцать дней, и у вас будет время подумать. Потом Евмен устроит перекличку, чтобы мы могли узнать, кто вернется домой, а кто отправится со мной в новый поход. А сейчас можете разойтись, солдаты, и приготовиться к завтрашнему маршу.

Войско разразилось бурным продолжительным ликованием, а Александр пятками ударил Буцефала и снова проскакал мимо строя. Он подал знак товарищам, и они поскакали вместе с ним к персидскому лагерю в сопровождении охраны из воинов «Острия» и штурмовиков-агриан.

Царский шатер был, если такое возможно, еще богаче и пышнее, чем Александр видел при Иссе, но число слуг в нем оказалось поменьше. В шатре нашли еще двести талантов в золотых и серебряных монетах, предназначенных для выплаты жалованья наемникам и недавно набранным войскам, и Евмен тут же провел инвентаризацию.

Царь уселся в одно из кресел и предложил сесть друзьям, после чего велел слугам принести чего-нибудь поесть.

Леоннат не сдержался и пробурчал:

– Ребята, даже не верится: этот день представлялся мне довольно страшным. Был момент, когда они прорвались на участке Пармениона, а Бесс тем временем обошел греков справа, и мы оказались между ними как стадо идиотов.

– Ну и сюрприз ты припас! – вмешался Селевк. – Подкрепление из Македонии и Фессалии. Но как ты мог знать, что оно прибудет вовремя? Приди оно часом позже, и…

– И все мы сейчас лежали бы кучей, и вороны гадили бы нам на голову, ожидая, когда придет пора сожрать наши глаза и яйца, – продолжил за него Леоннат. – Они всегда начинают с этого, вы знаете?

– Прекрати! – прервал его Александр. – Не надо фиглярствовать. – И обратился к Селевку: – Антипатр все тщательно приготовил, и еще в Тире я знал о ежедневных передвижениях этого контингента. И не сомневался, что все получится, как задумано. Во всяком случае, скоро мы узнаем больше: мы кое-кого ждем.

– Ничего нельзя наверняка знать заранее, мой молодой блистательный бог, – прозвучал голос у входа в шатер. – Достаточно было предыдущей ночью в горах пройти дождю, и твои фессалийцы и македоняне остались бы чесать репу на другом берегу Тигра, а Дарий разнес бы вас в клочья.

– Заходи, Евмолп, – сказал Александр, узнав осведомителя. – Может быть, мне следовало довериться обещанию Мазея? Это его прорыв оказался самым опасным. Ему чуть было не удалось замкнуть окружение у нас в тылу.

– А почему бы не спросить у него самого? – предложил Евмолп, вводя с собой человека, которого Александр уже видел в шатре среди пленных. – Он здесь. Согласно твоим пожеланиям.

Сатрап направился прямо к монарху и поклонился так низко, что лбом коснулся земли, а потом приложил руки к губам, посылая ему поцелуи.

– Вижу, ты оказываешь мне почести как своему царю, – заметил Александр, – но, если бы я поверил твоим словам, сейчас меня бы глодали собаки и клевали птицы.

Сатрап выпрямился и спросил на безупречном греческом:

– Дозволено ответить, владыка?

– Разумеется. Вообще-то, вам двоим лучше сесть, потому что вы должны мне кое-что объяснить.

Глава 15

Беседа продолжалась до глубокой ночи, и под конец Мазей признался, что хотел с честью выполнить данное Дарию обещание – доставить ему его семью. Для этого он провел столь мощную атаку на македонский левый фланг. Однако Мазей мог бы углубить свою атаку от лагеря до обозов, и тогда бы он внес беспорядок в строй фаланги, которая двигалась на вражеский центр, подставив Мазею тыл.

– И почему же ты этого не сделал? – спросил Александр.

– Потому что не смог, – вмешался Парменион. – Мы еще сражались, а он не мог идти дальше, не уничтожив нас.

– Возможно, и так, но это бесконечная дискуссия. Так что просто ответь на мой вопрос, Мазей.

– Я вавилонянин, Великий Царь, а вавилоняне славятся на весь мир искусством читать послания, начертанные на небе созвездиями. Наши маги видели, как на небе среди других сияет твоя звезда – она совершенно затмила звезду Дария. Я не мог противиться небесным знамениям. Наш верховный бог Мардук подтвердил их своим оракулом в храме Эсагилы в Вавилоне.

– Не уверен, что до конца понимаю твое объяснение, – сказал Александр, – но из всего, что знаю и видел, могу сказать одно: ты с большой доблестью и рвением сражался за своего царя и его семью. И я собираюсь наградить тебя за это, а не за темные пророчества, которые в последний момент остановили атаку твоей конницы. Поэтому ты остаешься сатрапом Вавилонии и получишь в помощь македонский гарнизон, который я оставлю, чтобы гарантировать уважение к твоей власти.

Это был действенный способ сохранить хорошего местного администратора под надзором македонской военной власти и в то же время проявить великодушие. Евмен кивком выразил одобрение.

Мазей склонился еще ниже:

– Означает ли это, что я свободен и могу вернуться в Вавилон?

– Да, возвращайся в свой дворец сатрапа. Прямо сейчас, если хочешь, и со своим личным эскортом.

Мазей выпрямился и, не поднимая глаз, проговорил:

– Нет ничего, отныне и впредь, что вынудило бы меня ослабить мою верность тебе, в чем клянусь тебе богами и моей честью.

– Благодарю тебя, Мазей. Теперь всем пора отдохнуть: день был очень тяжелый, а завтра нам предстоит отдать должное нашим павшим товарищам.

Все встали и верхом отправились в лагерь. Александр же взял под уздцы Буцефала и пошел пешком. Евмолп из Сол держался сзади:

– Ты не возражаешь, если часть пути я пройду с тобой?

– Напротив. После такого кровопролитного дня очень хорошо прогуляться тихим вечером.

– Я знаю про Барсину и ее мальчика. Мне бесконечно жаль. Я предупреждал тебя, что он в лагере Дария, так как боялся каких-нибудь сумасбродств.

– Мальчишки всегда мальчишки, – ответил Александр. В лунном свете его бледное лицо, обрамленное длинными волосами, казалось мальчишеским больше, чем когда-либо. – Он поступил так, как считал правильным. Он погиб как герой в расцвете юности; мы не должны сокрушаться об этом. Ни один человек, оставшись в живых, не может считать, что ему повезло, поскольку не знает, что ждет его завтра. Грядущее может оказаться гораздо хуже смерти: отвратительные болезни, постыдные увечья, рабство, пытки…

Евмолп шел сзади, соразмеряя шаги с медленной поступью Буцефала. Александр провел рукой по гриве коня:

– Бедный Буцефал, даже не было времени помыть тебя и почистить.

– Возможно, тебе просто не хочется разлучаться с другом, который помог тебе завоевать весь мир.

– Верно, – согласился Александр.

И больше ничего не сказал.

В это время издали донеслись протяжные стоны, сопровождавшиеся плачем флейт, и вдали показалось мелькание факелов, как будто там двигалась какая-то процессия. Все поняв, царь по кратчайшему пути через пустынную равнину направился к кортежу, широкой дугой двигавшемуся в направлении пригорка, где был сооружен каменный курган. Евмолп остановился и пробормотал:

– Иди, мой мальчик, проводи ее в последнее пристанище, – а сам удалился, торопливо заковыляв к македонскому лагерю.

С другой стороны, из-за шатра Дария, послышались хриплые крики стервятников, собиравшихся на пир на бескрайнем поле смерти.

Кортеж достиг вершины холма, и могильщики положили носилки на приготовленный каменный курган – «башню молчания». Они прислонили к углам маленького сооружения четыре курильницы, распространившие легкое голубоватое облачко фимиама, и ушли, а Александр, до этого момента остававшийся в стороне, приблизился к телу Барсины, набальзамированному и умащенному благовониями. Благодаря этому черты умершей сохранились, и томно закрытые глаза создавали впечатление, будто она спит. Ее переодели в белые одежды и голубую епитрахиль, а на голову возложили венок из мелких желтых цветов, что растут в пустыне. Александра, стоявшего перед ней в одиночестве, охватили воспоминания. Он снова увидел ее улыбку и ее слезы, снова ощутил тепло ее тела, ласки, поцелуи. Казалось невозможным, что все кончилось и это тело, столь прекрасное, лишилось живого дыхания и уже подверглось разложению. Он снял с волос золотую диадему и вложил ей в руки, потом в последний раз поцеловал ее:

– Прощай, любовь моя. Я никогда тебя не забуду.

В этом совершенном одиночестве, когда шум великой битвы затих, воспоминания о ее нежном голосе, о столь любимом облике, теперь ушедшем навсегда, вызвали в нем чувство глубокой тоски. Предавшись бесконечной печали, Александр упал на колени и приложил голову к камням кургана, плача и повторяя ее имя.

Наконец царь поднялся и посмотрел на Барсину в последний раз. Она была прекрасна, и мысль о том, что это тело будет растерзано бездомными собаками и хищными птицами, вызывала протест. Вернувшись в лагерь, он велел Евмену возвести погребальное святилище из тесаных камней, чтобы защитить ее останки. И, только увидев, что строительство завершено, согласился выступить в поход.

Глава 16

Они покинули поле боя при Гавгамелах, когда похоронили всех павших в бою греческих и македонских солдат, так как в этом месте не нашлось достаточно дров, чтобы возвести погребальные костры. Зной и большое число разлагающихся трупов погибших персов распространили над равниной заразный смрад, и многие воины заболели таинственной лихорадкой, от которой не находилось никакого средства.

Войско вернулось к броду через Тигр и, переправившись на западный берег, двинулось к Вавилону.

К четвертому привалу, пройдя местность, называемую Адиабеной, один из старших стражников Мазея подошел к Александру и объявил, что мог бы проводить его к месту, где наблюдается необычайное явление – фонтан нефти!

– Нефти? – переспросил царь.

Ему вспомнился день в Миезе, когда Аристотель жег нефть, присланную ему во фляге из Азии. Александр не мог забыть тот тяжелый отвратительный запах. Ему также вспомнилось, как жители Тира пустили ночью на осадные машины горящую баржу и как еще целый день после этого в воздухе стоял тот же запах. Тем не менее царь пошел за этим человеком, и тот провел его к впадине, где горел вечный огонь, поднимая к небу густой столб дыма. Все вокруг заливала черная жирная лужа, похожая на болото со странными радужными разводами, и от нее исходила ужасная вонь. Каллисфен был уже на месте и наливал жидкость в стеклянные бутылочки:

– Хочу послать дяде Аристотелю для его опытов.

– Но что это?

– Кто его знает: вкус такой тошнотворный, что трудно и вообразить себе, а вид и запах соответствующие. Возможно, это что-то вроде сока, экссудата этой земли, что живет под чересчур жгучими лучами солнца. Во всяком случае, как тебе известно, это вещество обладает способностью гореть, выделяя огромное тепло. Смотри!

В это время несколько солдат по приказу своего командира наполнили мехи нефтью и разлили ее двумя длинными полосами вдоль дороги в лагерь. Потом командир взял у одного из своих людей горящую лампу и поднес пламя к концам полос. Тут же поднялись две стены огня и со скоростью мысли распространились вдоль дороги до лагерных ворот. Все только рты разинули. Странное вещество еще долго продолжало гореть, подняв две густые зловонные дымовые завесы и распространяя невыносимый жар.

Александру тут же захотелось принять ванну, чтобы избавиться от этого запаха, который проник даже в волосы. Пока Лептина его мыла, он завел разговор с Гефестионом, Птолемеем, Каллисфеном, своим новым массажистом Афинофаном, прибывшим из Афин, и его помощником, юношей по имени Стефан.

– Насколько я могу судить из увиденного, – сказал царь, – эту нефть можно использовать в качестве оружия. Представляете эффект, если ее швырнуть на врага!

– Я слышал, что нефть для этого не годится, – вмешался массажист, в юности посетивший несколько уроков философии. – Ведь она производит совершенно необычный огонь. Огонь, как всем известно, – это элемент эфирный, небесный, который, проходя через воздух, источает тепло и свет. А нефть появляется из земли и горит только в соприкосновении с совершенно сухой землей пустыни или же с влажной и жирной, как на юге Вавилонии. На субстанции промежуточной влажности, такой как человек, она никогда не загорится.

– Эта гипотеза представляется мне несколько поспешной, – возразил Каллисфен. – Умственные категории трудно приложимы к отдельно взятым физическим проявлениям, которые зависят от множества случайных составляющих, невыражаемых количественно, и, кроме того…

– Я уверен в том, что говорю, – перебил его Афинофан, в то время как Александр вылез из ванны и Лептина стала вытирать его льняным полотном, – и мой помощник Стефан, который, так же как и я, слушал уроки моего учителя софиста Гермиппа, поддерживает этот тезис.

– До такой степени, что я готов сам продемонстрировать этот опыт прямо здесь, у всех на глазах! – воскликнул юноша, возможно, просто для того, чтобы заслужить признательность Александра.

– Мне не кажется, что стоит пробовать, – сказал царь. – Лучше оставить подобный вопрос без ответа.

Но юноша настаивал, и его поддержал Афинофан, продолжавший длинно и нудно развивать философские теории. Сказано – сделано: слугу послали за нефтью, и молодой Стефан начал с большой осторожностью умащать себя ею, словно это было оливковое масло.

– А теперь, – объявил Афинофан, беря лампу, – я вам покажу, что на человеческом теле, то есть на субстанции промежуточной влажности, нефть не загорится.

С этими словами он поднес пламя к телу юноши.

Никто и глазом моргнуть не успел, как Стефан превратился в сплошной огненный шар страшной силы и жара. Несчастный отчаянно закричал. Все схватили ведра и прочие сосуды и стали поливать его водой из ванны, которая, к счастью, была под рукой, но погасить пламя оказалось нелегко.

Александр велел немедленно позвать Филиппа, чтобы тот позаботился о юноше, употребив свои мази от ожогов. Ценой больших усилий удалось спасти ему жизнь, но бедняга остался изуродован до конца своих дней и всегда страдал слабым здоровьем.

Каллисфен посоветовал больше не заниматься этим зловонным веществом, прежде чем его дядя Аристотель не изучит его основательно и не откроет, каковы на самом деле его свойства.

На следующий день все двинулись в путь.

По мере продвижения степь постепенно уступала место все более тучным и плодородным землям, орошаемым десятками каналов, связывавших берега Тигра и Евфрата. Местность усеивали многочисленные деревни, где крестьяне уже начинали готовить землю к следующему севу.

Когда войско останавливалось, местные правители приносили в дар местные яства – в частности, приятную на вкус и освежающую пальмовую сердцевину. Пальмовое же вино, наоборот, оставляло тяжесть в желудке, а главное – головную боль, но большого выбора не было: обычное вино, даже лучших сортов, в этом климате не сохранялось, а вода часто была не слишком хороша для питья. Зато эти края изобиловали превосходными, исключительно вкусными финиками и гранатами.

Встречались также обширные участки, затопленные водой. Крестьяне сами затапливали их, возводя на каналах запруды, и такая практика показалась Александру довольно странной. Каллисфен разузнал об этом подробнее и сообщил, что таким способом они вымывают из земли соль, которая образуется на поверхности из-за страшной жары. Так земля сохраняет свое плодородие.

– Они искусственно добиваются того, что Египет получает естественным путем от разливов Нила, – заметил Птолемей. – Наверное, это особенность жарких краев. Однако удивительно, что ни в Тигре, ни в Евфрате не водятся крокодилы. Наверное, эти животные могут жить только в водах Нила.

Неарх не согласился:

– Вовсе нет. Я слышал кое-что от одного человека из Массалии[41], который плавал за Геркулесовы столбы вдоль африканского побережья до устья одной реки – туземцы называли ее Хрет. Эта река была полна крокодилов.

– За Геркулесовы столбы… – вздохнул Александр. – Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы увидеть весь мир!

И ему подумалось об Александре Эпирском и его неотомщенной смерти в землях Гесперии.

В последние дни пути их поход все больше превращался в парад, поскольку вдоль дороги толпами собирались жители, чтобы посмотреть на своего нового царя и поприветствовать его криками. Но все возможные чудеса и ожидания превзошло грандиозное зрелище, когда на горизонте, сверкая на солнце, поднялись стены, башни, пирамиды и сады самого знаменитого города в мире – Вавилона!

Глава 17

Город сам вышел навстречу молодому завоевателю, словно дивясь на сказочное явление. На десять стадиев вдоль дороги столпились тысячи юношей и девушек, которые бросали цветы перед конем Александра. Величественные ворота Иштар в сто футов высотой, украшенные эмалевыми изразцами с фигурами драконов и крылатых быков, с каждым шагом царя и его солдат, облаченных в лучшие доспехи, нависали как будто все более внушительно.

На башнях по обеим сторонам от ворот и на огромных стенах, таких толстых, что позволяли одновременно проехать двум квадригам, толпился народ, стремясь посмотреть на нового царя, который менее чем за два года три раза разбил персов и срыл до основания десятки хорошо укрепленных крепостей.

Жрецы и знать встретили Александра и сопроводили в святилище, дабы принести жертвы богу Мардуку, который обитал на вершине Эсагилы, грандиозного ступенчатого храма, возвышавшегося своей громадой посреди широкой священной площади. По ступеням, что вели с площадки на площадку, Александр вместе со своими полководцами на глазах у необъятной толпы поднялся до самого верха, где стояло золоченое ложе бога, его земная обитель.

С вершины этого сооружения царь смог обозреть впечатляющий вид величественной метрополии. Внизу простирался Вавилон со всеми своими чудесами и бесконечным поясом стен, тройным бастионом защищавших царский дворец и «летний дворец», расположенный в северной части города. Отсюда было видно, как курится фимиам в святилищах, усеивавших обширное городское пространство. Были хорошо различимы пересекавшиеся под прямым углом широкие прямые улицы и все главные магистрали, мощенные терракотовыми плитками. Каждая из главных улиц начиналась и заканчивалась у одних из двадцати пяти городских ворот с колоссальными створками, обитыми бронзой, золотом и серебром.

Город разделяла пополам река Евфрат; она сверкала золотой лентой от одной оконечности стен до другой, а по берегам ее зеленели сады со всевозможными экзотическими деревьями, населенные стаями разноцветных птиц.

За рекой, соединенные с западной частью города массивными каменными мостами, виднелись царские дворцы, чудесно отделанные керамическими изразцами с разноцветными эмалями, которые сияли под солнцем изображениями чудесных существ, сказочных пейзажей и сцен из древней мифологии Междуречья.

Поодаль от царского дворца возвышался великолепнейший комплекс во всей метрополии, считавшийся одним из самых впечатляющих чудес Ойкумены, – висячие сады.

Типично персидское понятие парадиза воплотилось в совершенно невыразительном месте с самым непригодным для жизни климатом, преобразив его в тенистый, усаженный деревьями парк. Все здесь было искусственным, все создано трудами изобретательных человеческих рук. Рассказывают, поведали Александру жрецы, что одна юная эламская царица, вышедшая замуж за Навуходоносора, страдала от тоски по своим родным лесистым горам и тогда царь повелел создать для нее горы, поросшие тенистым лесом и прекрасными цветами. И вот архитекторы возвели ряд платформ одну над другой, и по мере возвышения платформы все уменьшались. Каждая из них устанавливалась на сотнях массивных каменных столбов, укрепленных в асфальте и соединенных изогнутыми арками, и те тоже укреплялись асфальтом, а на платформы наносили земли в таком количестве, чтобы дать возможность укорениться кустам и высоким деревьям, куда запустили стаи дневных и ночных птиц, которые начали вить там гнезда. Иных экзотических птиц, таких как павлины и фазаны, привезли с Кавказа и из далекой Индии. В садах были созданы ручьи и фонтаны с водой, которую хитроумные механизмы постоянно поднимали из Евфрата, с журчанием бежавшего у подножия этого чуда.

С виду это был холм, заросший пышным лесом, но там и сям проглядывали признаки человеческого труда – террасы и парапеты, скрытые среди вьющихся и ниспадающих растений, полных цветов и фруктов.

Александра взволновала мысль о том, что подобное чудо было создано по воле великого царя, чтобы развеять печаль своей царицы, рожденной в горных лесистых краях Элама. Ему подумалось о Барсине, заснувшей навеки на своей «башне молчания» посреди знойной пустыни Гавгамел.

– Небесные боги! – прошептал он, обведя взглядом сад. – Какое чудо!

И царские друзья изумленно взирали на город, тысячи лет считавшийся сердцем мира и «воротами бога», что и означало на местном языке само его название «Баб-Эль». Среди жилых кварталов, строений и дворцов открывались широкие зеленые пространства – огороды и сады, где спели всевозможные плоды, а по реке сновали десятки судов. Некоторые, сплетенные из ивовых прутьев, под большим квадратным парусом, приплывали из дельты, где стояли самые древние города месопотамских мифов: Ур, Киш, Лагаш. Другие, круглые как корзины, обтянутые дубленой кожей, приходили с севера и привозили дары отдаленных земель – зеленой Армении, богатой дичью, лесом и драгоценными камнями.

Небо, вода и земля внутри городских стен, внушительного венка башен, способствовали созданию мира совершенной гармонии. И все же глаз Александра искал другого чуда, о котором он еще в детстве слышал от своего учителя Леонида, – Вавилонской башни, горы из камня и асфальта высотой в триста футов, на строительстве которой работали все народы земли.

Жрец указал на обширный, заросший сорной травой пустырь, совершенно заброшенный:

– Вон там стояла священная Этеменанки, башня, касавшаяся неба. Ее разрушила злоба персов после восстания, поднятого в царствование Ксеркса.

– Он же разрушил и наши храмы, когда вторгся в Грецию, – сказал Александр. – Но я выстрою ее заново, когда снова вернусь в Вавилон.

В тот же вечер царь устроил шумное пиршество. Были тысячи приглашенных. Подавались самые изысканные яства, самые пьянящие вина, перед пирующими танцевали самые прекрасные девушки на всем Востоке: мидийские, кавказские, вавилонские, арабские, гирканские, сирийские, еврейские.

Тридцать дней прошли в пирах, оргиях, кутежах. Солдаты, победившие на Гранике, при Иссе и Гавгамелах, взявшие Милет и Галикарнас, Тир и Газу и собиравшиеся в новый суровый поход, ни в чем не знали отказа.

Однажды вечером, когда Александр удалился в «летний дворец», чтобы насладиться прохладой, Пердикка попросил принять его.

Повязка на его груди еще скрывала рану, полученную на поле боя при Гавгамелах, а в глазах светилось странное выражение опьянения и печали одновременно.

И потому царь спросил его:

– Как твое здоровье, Пердикка?

– Хорошо, Александр.

– Ты хотел поговорить со мной.

– Да.

– И что же ты хочешь мне сказать?

– Твоя сестра, царица Клеопатра, уже больше года как овдовела.

– К сожалению.

– Я люблю ее. И всегда любил.

– Я знаю.

– Откуда? – с явным смущением спросил Пердикка.

– Знаю, и все.

– Я пришел попросить ее в жены.

Александр ничего не ответил.

– Слишком дерзкая просьба, да? – спросил Пердикка со слезами в глазах. – Но я бы никогда не набрался мужества поговорить с тобой, если бы не выпил.

– «Чашу Геракла»?

– «Чашу Геракла», – кивнул Пердикка.

– Дело в том, что…

– Что? – спросил Пердикка с жалким испугом и застыл, разинув рот, в ожидании ответа.

– Что ее просил в жены и Птолемей.

– Ах!

– И Селевк.

– Оба… А больше никто?

– Никто, кроме Лисимаха, Гефестиона и… разумеется, тебя.

– А Парменион, случаем, не просил?

– Нет, он не просил.

– И то хорошо. А то бы у меня не осталось никакой надежды.

– Если хочешь правду, ты единственный из просивших, кто хочет жениться на любимой женщине, а не на сестре Александра, но этого недостаточно. Прошло слишком мало времени со смерти Александра Эпирского. В любом случае человек, который женится на ней, должен проявить себя самым достойным, готовым на любой риск, на любую жертву, перенести невообразимые лишения и страдания.

Пердикка достаточно протрезвел, чтобы почувствовать, что сейчас заплачет, и спросил:

– Но разве я не пошел на все это ради тебя?

– Не больше, чем твои товарищи. Но самое трудное еще впереди, друг мой. Через двадцать дней мы снова выступаем в поход – завоевывать эту державу и преследовать Дария до самой далекой провинции, а потом вернемся в этот город. И здесь я решу, кто из вас самый достойный. А сейчас иди, возьми какую-нибудь прекрасную девушку, коих здесь так много, и утешься с ней, ибо жизнь коротка.

Пердикка удалился, а Александр повернулся к широкому, заросшему цветами балкону, выходившему на город, на играющую тысячами лучей великую реку и сверкающее звездами небо.

Глава 18

Во время своего пребывания в Вавилоне Александр посвятил себя организации новых провинций и нового управления ими, а также корректировке планов на следующий год. Однажды вечером он созвал товарищей и весь военный совет в «летний дворец», где невыносимый зной немного смягчался дуновениями ветра, особенно на закате.

– Я хочу поделиться своими планами, – начал царь. – В первый год нашего похода я решил захватить все порты, чтобы отсечь персидский флот от нашего моря и воспрепятствовать его встречному вторжению в Македонию. Теперь мы займем все столицы Персидской державы, дабы стало ясно, что царствование Дария закончилось и все его владения теперь в наших руках. Вавилон уже наш; на очереди Сузы, Экбатаны, Пасаргады и Персеполь. Дарию ничего не останется, как бежать в самые отдаленные восточные области, но мы последуем за ним и туда. Есть еще одна причина для захвата столиц – деньги. Все сокровища Дария собраны в столицах. С этим безграничным богатством мы сможем помочь Антипатру, которому приходится в Греции сражаться со спартанцами. Кроме того, он ежедневно видится с моей матерью, что, возможно, еще тяжелее.

Все рассмеялись, и даже Перитас, тоже присутствовавший на совете, шумно залаял.

– Кроме того, мы сможем еще набрать наемников и экипировать новых призывников, которые должны скоро прибыть. Парменион с греческими союзниками, тремя фалангами, отрядом гетайров, обозами и осадными машинами отправится на север. Он дойдет до царской дороги и оттуда двинется на Персеполь. А мы с остальным войском поднимемся в горы, чтобы занять перевалы и очистить территорию от персидских гарнизонов. Будет нелегко: в горах уже выпал снег. Поэтому развлекайтесь, пока возможно, и набирайтесь сил, так как дело предстоит нешуточное.

Когда все разошлись, к царю явился Евмолп из Сол, и Александр поскорее схватил зарычавшего Перитаса за ошейник.

– Я озаботился принять меры согласно твоим пожеланиям, мой государь, – начал Евмолп. – Я послал моего человека в Сузы проследить за тем, чтобы царские сокровища не улетучились. Насколько мне известно, речь идет о тридцати тысячах талантов серебра в монетах и слитках, а кроме того, обо всех эти драгоценностях, что украшают дворец. Юношу, которого я послал, зовут Аристоксен. Он знает свое дело. Если ему понадобится связаться с тобой, он воспользуется обычным паролем.

– Дрозд на вертеле. – Александр покачал головой. – Мне кажется, пришло время его сменить. Теперь уже нет таких страшных опасностей, чтобы оставалась необходимость в столь дурацком пароле.

– Поздно, мой государь. Аристоксен несколько дней как в пути. Оставим на следующий раз.

Александр вздохнул. Ему пришлось удерживать Перитаса, пока Евмолп бесшумной поступью удалялся по извилистым коридорам дворца.

Незадолго до отбытия Евмен забрал из царских сундуков деньги, но сокровища оставил под присмотром Гарпала, одного из своих помощников, что приехал из Македонии. Гарпал не мог сражаться, так как был хром, но за время похода он заслужил уважение своими способностями к ведению хозяйства. Кроме того, Александр хорошо его знал, поскольку мальчиком тот часто заходил во дворец в Пелле, хотя из-за своего увечья никогда не принимал участия в забавах царевича и его друзей.

– Гарпал должен справиться, – сказал царь. – Мне кажется, он знает свое дело.

– Я тоже так думаю, – ответил Евмен. – Он всегда был молодцом.

Они выступили к концу осени и поднялись по Паситигрису, притоку Тигра, стекавшему с Эламских гор. Александр оставил Мазея сатрапом Вавилонии и придал ему македонский гарнизон, чтобы обеспечить безопасность провинции и спокойствие в ней. Здешний пейзаж отличался необычайной красотой; местность изобиловала зеленеющими лугами, на которых паслись отары овец, стада коров и табуны коней. Затем луга сменились садами, где зрели всевозможные фрукты, в том числе чудесные персики с бархатистой кожицей и сочной мякотью. К сожалению, этого фрукта отведать не удалось, так как был не сезон, но зато не было недостатка в высушенных на солнце плодах – фигах и сливах.

Через шесть дней похода вдали показались Сузы, и Александру вспомнилось, как вдохновенно описывал их персидский гость, много лет назад прибывший с дипломатическим визитом в Пеллу. Город стоял на равнинной местности, но за ним виднелась цепь Эламских гор. Горные вершины уже покрывал снег, а склоны зеленели еловыми и кедровыми лесами. Город был необозрим. Его окружала стена с башнями, украшенными блестящими изразцами, а крепостные зубцы сияли накладками из золоченой бронзы и серебра.

Как только войско начало приближаться, ворота отворились и показался отряд всадников в великолепных нарядах. Всадники сопровождали вельможу с мягкой митрой на голове и акинаком на боку.

– Это наверняка Абулит, – сказал Александру Евмен. – Он сатрап Сузианы. Собирается сдаться. Мне сообщил об этом Аристоксен, человек Евмолпа. Кажется, сокровища еще целы… или почти целы.

Приблизившись, сатрап слез с коня и согнул перед Александром спину в традиционном раболепии:

– Город Сузы встречает тебя миром. Город Сузы открыл ворота человеку, которого Ахурамазда избрал преемником Кира Великого.

Александр грациозно наклонил голову и жестом попросил вельможу снова сесть на коня и ехать рядом.

– Не нравятся мне эти варвары, – сказал Леоннат Селевку. – Ты посмотри, что делается: они сдаются без боя, предают своего господина, а Александр оставляет их на прежних постах. Они побеждены, но что для них изменилось? Да ничего, в то время как мы продолжаем насиловать себе задницу, день и ночь не слезая с коня. Кончится когда-нибудь эта проклятая страна?

– Александр прав, – ответил Селевк. – Он оставляет на своих постах прежних правителей, и у народа не создается впечатления, что ими правят чужие. Но сборщики налогов и военачальники – македоняне. Все совсем не так, поверь мне. А нам от этого разве не лучше? Города открывают перед нами ворота, и с тех пор, как мы покинули побережье, нам больше не приходится собирать наши стенобитные машины. Или тебе хочется харкать кровью, как под Галикарнасом и Тиром?

– Да нет, но…

– Так будь доволен.

– Да, но… Не нравится мне, что эти варвары становятся близки к Александру. Они обедают с ним, и все такое… Не нравится мне это, вот и все.

– Успокойся. Александр знает, что делает.

Город Сузы, необъятный, почти трехтысячелетний, раскинулся на четырех четырехугольных холмах. На одном из них возвышался царский дворец. Как раз в это время туда упали лучи заходящего солнца. Перед входом располагался величественный портик, который поддерживали огромные каменные колонны с капителями в форме крылатых быков. За портиком следовал зал, застеленный великолепными коврами. Потолок здесь держался на других колоннах, деревянных, из кедра, расписанных красной и желтой краской. Пройдя по коридору в другой зал, Александр попал в ападану, огромный зал для приемов, и все вельможи, евнухи и царедворцы расступились и выстроились вдоль стен громадного помещения, склонив головы почти до земли.

Царь в сопровождении товарищей и военачальников приблизился к трону Ахеменидов и собрался сесть, но ощутил смущение: поскольку роста он был не очень высокого, его ноги не доставали до земли и болтались не вполне царственно. Леоннат, обладавший военной чувствительностью к такого рода вещам, увидел рядом какую-то кедровую штуковину на четырех ножках и пододвинул ее так, что Александр смог поставить ноги сверху, как на скамеечку.

– Друзья, – начал речь царь, – то, что совсем недавно казалось неосуществимой мечтой, теперь сбылось. Две величайшие столицы в мире, Вавилон и Сузы, в наших руках, а скоро мы завладеем и остальными.

Но, едва начав говорить, он прервался, так как услышал где-то рядом приглушенные рыдания. Царь огляделся, и, поскольку весь зал замер, в полной тишине рыдания зазвучали еще более отчетливо. Это плакал один из дворцовых евнухов. Он всхлипывал, прижав голову к стене. Все расступились, понимая, что царь хочет его видеть, и несчастный остался один под взглядом сидящего на троне монарха.

– Почему ты плачешь? – спросил Александр.

Человек закрыл лицо руками, вытирая слезы.

– Не бойся, можешь говорить свободно.

– Эти кастраты, – пробормотал Леоннат на ухо Селевку, – плачут по всякому поводу, как женщины, но, говорят, в постели бойчее женщин.

– Все зависит от конкретного кастрата, – бесстрастно ответил Селевк. – Этот, например, кажется мне так себе.

– Не бойся, говори, – настаивал Александр.

Тогда евнух подошел ближе, и стало видно, что он, не отрывая глаз, смотрит на табурет под ногами царя.

– Я евнух, – начал он, – и по своей натуре предан своему хозяину, кто бы он ни был. Раньше я хранил верность моему господину, царю Дарию, а теперь верен тебе, моему новому царю. И все же я не могу не плакать при мысли, как быстро отворачивается от великих удача. То, чем ты пользуешься как скамеечкой, – и Александр начал понимать причину этого плача, – было столом Дария, за которым Великий Царь вкушал яства, и потому это был для нас предмет священный, достойный поклонения. А теперь ты поставил на него ноги…

Александр покраснел и начал снимать ноги с подставки, чувствуя, что совершил акт непростительного неуважения, но присутствовавший тут же Аристандр остановил его:

– Не отрывай ног от этой скамьи, государь. Не кажется ли тебе, что в этом с виду случайном событии кроется послание? Боги пожелали этого, дабы все увидели, что мощь Персидской державы лежит под твоими ногами.

И потому обеденный столик Дария остался на прежнем месте.

После окончания аудиенции в тронном зале все разбрелись по необъятному дворцу, осматривая его. Распорядитель двора, тоже евнух, провел Александра в царский гарем, где содержались десятки очаровательных девушек в национальных нарядах. Они собрались, смущенно хихикая. Среди них были и смуглые, и голубоглазые с белой кожей, была даже одна эфиопка, и в своей величавой красоте она показалась царю бронзовой статуей работы Лисиппа.

– Если хочешь развлечься с ними, – сказал евнух, – они будут счастливы принять тебя хоть сегодня же вечером.

– Поблагодари их от меня и скажи, что скоро я приду насладиться их обществом.

Потом Александр отправился в другие комнаты обширного дворца и вдруг заметил нескольких своих друзей, столпившихся у какого-то монумента и осматривающих его. Он тоже остановился посмотреть. Это была бронзовая скульптурная группа, представлявшая собой двоих юношей, выставивших кинжалы, словно поражая кого-то.

– Это Гармодий и Аристогитон, – объяснил Птолемей. – Смотри: памятник убийцам тирана Гиппарха, брата Гиппия, друга персов и предателя эллинского дела. Царь Ксеркс захватил этот памятник в Афинах в качестве военной добычи перед тем, как сжечь город. Он стоит здесь полтораста лет как свидетельство былого унижения греков.

– Я слышал, что эти двое убили Гиппарха не ради освобождения города от тирана, а из-за ревности к одному красивому юноше, в которого были влюблены и Гармодий, и Гиппарх, – вмешался Леоннат.

– Это ничего не меняет, – заметил Каллисфен, восхищенно созерцавший знаменитый памятник. – Как бы то ни было, эти двое принесли в Афины демократию.

Эти слова вызвали у присутствующих чувство неловкости: некстати вспомнились пламенные речи Демосфена в защиту афинской свободы от «тирана» Филиппа, и у всех создалось ощущение, что и сам Александр с каждым днем все больше забывает уроки о демократии. Никакие послания учителя (а письма от Аристотеля приходили довольно регулярно) не помогали – душа царя все больше обращалась к пленившему его великодержавному великолепию.

– Распорядитесь, чтобы этот памятник поскорее отправили в Афины как мой личный подарок, – велел Александр, уловив в воздухе то, о чем все подумали, но что не посмели высказать вслух. – Надеюсь, афиняне поймут: македонские мечи добились того, что их ораторам не удалось описать в тысячах своих речей.

Царица-мать Сизигамбис, царские наложницы и их дети вновь поселились в своих палатах, по которым весьма соскучились, и все с волнением снова увидели столь привычные, знакомые вещи. Женщины пролили слезы на ложа, где когда-то их любили и на которых они рожали, на косяки дверей, ограничивавших доступ к их ложам, освященным присутствием Великого Царя… Но теперь все было не так, как раньше. Пусть в коридорах и залах остались те же предметы, однако во дворце раздавалась чужая непонятная речь, и будущее представлялось мрачным и тревожным. Только царица-мать казалась спокойной, погруженная в таинственную безмятежность своей мудрости. Она испросила и получила дозволение заниматься воспитанием Фраата, младшего сына Барсины, последнего в семье.

Александр часто посещал царский гарем, иногда один, а иногда вместе с Гефестионом, и жившие там девушки приучились любить как царя, так и его друга, удовлетворяя все их желания и благоуханными теплыми летними ночами разделяя с ними ложе. Друзья слушали песни подруг и гомон необъятной метрополии, то наслаждаясь, то подавляя страх перед неопределенным будущим.

Находясь в городе, царь каждый день навещал палаты царицы-матери и подолгу беседовал с ней через толмача. Накануне выступления он снова поговорил с ней, как и в день перед битвой у Гавгамел.

– Царица-мать, – сказал он, – завтра мы отправляемся в поход, чтобы преследовать твоего сына. Ему не скрыться от меня даже в самых отдаленных уголках его державы. Я верю в мою судьбу. Верю, что моим завоеваниям помогают сами боги. Поэтому я не оставлю мое дело незавершенным, но обещаю: насколько это в моих силах, я постараюсь сохранить Дарию жизнь. Я также распорядился, чтобы лучшие учителя научили тебя моему языку, так как хочу когда-нибудь услышать его в твоих устах, чтобы никто не стоял между нами, вынужденный переводить наши мысли.

Царица-мать посмотрела ему в глаза и прошептала что-то, чего толмач не смог уразуметь, поскольку царица изъяснялась на таинственном языке, понять который мог только ее бог.

Глава 19

Однажды утром, в начале осени, пока город еще окутывали сумерки, а вершины Эламских гор расцвечивались первыми лучами восходящего солнца, трубы возвестили о выступлении. Армия разделилась на две части: Пармениону надлежало вести основные силы, повозки с разобранными стенобитными машинами и обозы по царской дороге, а Александр с легкими войсками, штурмовиками и агрианами намеревался отправиться по горной дороге через Эламские горы напрямик в Персеполь – еще одну столицу, основанную в свое время Дарием Великим.

Взяв с собой персидского проводника, Александр поднимался по реке, пока она совсем не сузилась, а потом взобрался на перевал, выходивший на плоскогорье, где жили уксии – гордый пастушеский народ. Номинально подчиняясь Великому Царю, по сути они оставались независимыми, и, когда Александр через толмача попросил у них разрешения пройти, они ответили:

– Можешь пройти, если заплатишь, как всегда делал Великий Царь, когда хотел проехать из Суз в Персеполь кратчайшим путем.

Александр возразил:

– Великий Царь больше не правит своей державой, и то, что годилось для него, меня не устраивает. Я все равно пройду, хотите вы того или нет.

Грубые и волосатые, одетые в козьи и овечьи шкуры, уксии были страшны с виду, и от них воняло, как от зверей. Было ясно, что их так легко не запугаешь и они не расположены что-либо уступать просто так. Эти дикари верили в свою страну с ее отвесными склонами и обрывами, в узкие долины, в крутые дороги, где лишь несколько человек могли взбираться разом; им и в голову не приходило, что у этого иноземного царя в войске имеются воины еще более дикие, чем они, привыкшие с необычайной ловкостью передвигаться по горам еще более крутым и неприступным, чем здешние, умеющие переносить холод и голод, боль и лишения, воины отчаянные и лютые, алчные и кровожадные, безрассудно послушные кормящей их руке, – агриане!

Александр собрал командиров и сузианских проводников, чтобы уточнить расположение двух главных дорог, ведущих на плоскогорье, где обитали уксии. Было решено, что Кратер со штурмовиками двинется по менее крутому маршруту и выйдет к перевалам на Персиду, а тем временем Александр с агрианами и двумя отрядами щитоносцев выступит по более трудному пути, прямо навстречу неприятелю.

Кратер подождал, когда царь со своими войсками начнет подъем и привлечет к себе основные силы уксиев, а потом под прикрытием густой растительности двинулся по дороге к перевалам.

Уксии начали пускать стрелы и метать камни из пращей, выволакивать голыми руками валуны и скатывать их под уклон, но ловкие агриане использовали как укрытие любую неровность на поверхности, потом с невероятной быстротой преодолевали открытое пространство и снова прятались за стволами деревьев и скалами. Когда же наконец они вступили в схватку с первыми защитниками, то бросились на них с такой звериной яростью, что те почти ничего не смогли им противопоставить. Многие пали с перерезанным горлом, другие рухнули на колени, удерживая руками кишки, вылезавшие наружу из пропоротых животов. Агриане не тратили силы зря: они наносили удары, только чтобы убить или совершенно искалечить противника, запугивая остальных ужасными на вид ранами.

Вскоре после агриан на плоскогорье поднялись щитоносцы. Сплотив ряды, они бегом бросились на деревни, где в сложенных без раствора каменных домах люди делили жилье со своим скотом. Александр скомандовал пускать зажженные стрелы, и вскоре соломенные крыши бедных хижин превратились в костры и оттуда во все стороны побежала перепуганная скотина.

Не ожидавшие такой атаки уксии отступили к перевалам, где думали найти возможность для более эффективной защиты, но перевалы оказались уже заняты ударными частями Кратера, которые встретили их смертоносной тучей стрел и дротиков.

Зажатые между войсками Александра и Кратера, уксии сдались, но царь наложил на них суровое наказание: им было предписано в полном составе покинуть свои земли и переселиться на равнину, чтобы их присутствие больше не препятствовало проходу между Сузианой и Персидой.

Едва услышав о своей судьбе от толмачей, уксии бросились к ногам царя, слезно умоляя его отменить ужасное решение и испуская отчаянные крики, к которым присоединились вопли женщин и детей. Однако Александр остался непреклонен. Он сказал, что следовало сразу принять его предложение, а так пусть всем будет наука: македонский царь никогда не угрожает попусту и никакая сила в мире не может его остановить.

Однако один из сузианских проводников посоветовал безутешным уксиям попросить о заступничестве царицу-мать Сизигамбис, единственную, кто имел влияние на сердце неумолимого завоевателя. Уксии последовали совету и тайно послали двоих своих вождей через македонские линии. Через четыре дня, когда по более сносным тропам уже поднялась конница, посланцы вернулись на плоскогорье с написанным по-гречески письмом от царицы, которая умоляла Александра снизойти до этих несчастных и оставить их на исконных землях.

Сизигамбис – Александру

Здравствуй!

Ко мне пришли представители народа уксиев, чтобы попросить меня заступиться за них перед тобой. Понимаю, что ты оскорблен, но наказание, которое ты хочешь наложить на них, ужаснее самой смерти. Ведь нет ничего мучительнее, чем быть оторванным от земли, на которой жил с раннего детства, от родников, из которых утолял жажду, от полей, кормивших тебя, от вида, как солнце поднимается и заходит за родные горы.

Ты несколько раз называл меня матерью, именем очень нежным, предназначенным только Олимпиаде, родившей тебя в царских палатах Пеллы. Сейчас в силу великого титула матери, которым ты сам меня наградил, я призываю тебя выслушать меня, как ты слушал свою родную мать: убереги этот народ от муки лишения родины.

Вспомни о своей родине! Эти несчастные ничем перед тобой не провинились, кроме одного: они защищали свою землю и свои дома.

Имей жалость!

Письмо тронуло Александра и угасило его гнев; он согласился оставить уксиям их высокогорье и наложил на них ежегодную дань в пятьсот скаковых коней, две тысячи вьючных животных и мелкого скота. Они согласились, подумав, что этот вспыльчивый юноша и его дикие воины все равно больше не вернутся за их козами и быками, и потому не стоит отказываться.

Утихомирив высокогорное плато, Александр отправился еще выше, в ущелье, называемое Персидскими воротами, поперек которого, на самом высоком месте, сатрап Ариобарзан велел построить защитную стену. Проход уже прослыл неприступным. Войско выступило леденящим утром еще до рассвета, над плато хлестал ветер, а с серого неба начал падать снег.

Глава 20

Дорога к Персидским воротам делалась все круче, пока не превратилась в омытое ливнями скалистое ущелье со скользкими стенами. Передвигаться приходилось с большими усилиями под сильным снегопадом или по голому льду, на котором лошади и мулы скользили и калечились, ломая ноги. Потребовался почти целый день, чтобы авангард достиг первых отрогов подъема к стене, защищавшей ущелье.

Но пока Александр собирал фракийских и агрианских вождей, чтобы решить, как, воспользовавшись темнотой, взобраться на крутой откос, вдруг раздался шум – это персидские солдаты скатывали со стен огромные валуны, вызывая обширные оползни.

– Прочь! Прочь! Назад! – закричали все.

Однако камни катились быстрее, чем бежали люди. Щебень, устремляясь вниз, учинил среди македонского войска настоящее побоище. Сам Александр был ранен, получив множество ушибов, хотя, к счастью, все кости остались целы. Он отдал приказ скорее отступать. Тем временем вражеские солдаты взялись за луки и, хотя снегопад все усиливался и было почти ничего не видно, стали пускать сверху стрелы – в кучу, не целясь.

– Щиты! – крикнул Лисимах, командовавший штурмовиками. – Поднять щиты над головой!

Солдаты выполнили приказ, но персы бегали вдоль края ущелья и поражали тех, кто до сих пор не понял, что происходит. Только полная темнота остановила избиение, и Александру с большим трудом удалось вывести войско на более широкое место, где можно было разбить лагерь. Все чувствовали себя глубоко подавленными. Погибло много товарищей, а еще больше получили ранения и теперь кричали от боли – пораженные стрелами, с искалеченными руками и ногами, сломанными костями.

Филипп и его хирурги взялись за работу при свете ламп: они зашивали раны, извлекали из живой плоти солдат наконечники стрел и дротиков, вправляли переломы, фиксируя конечности повязками и деревянными шинами, а когда не хватало материала, использовали даже древки копий.

Один за другим в царский шатер сошлись товарищи, чтобы держать совет. Не было ни огня, ни углей, чтобы согреться, но висевшая на центральном шесте лампа рассеивала слабый свет, а с ним появлялось и чувство тепла. Здесь особенно бросалась в глаза та невероятная и драматическая перемена, что в последние несколько дней произошла в их жизни: из неги и роскоши вавилонских и сузских дворцов они угодили в холод и лишения нового отчаянного предприятия.

– Сколько их, как вы думаете? – заговорил Селевк.

– Кто знает, – ответил Птолемей. – По-моему, несколько тысяч. Если Ариобарзан решил удерживать перевал, он не стал бы этого делать с малочисленным и плохо вооруженным войском. Наверняка у него отборные солдаты и их больше чем достаточно.

В этот момент, стуча зубами, вошел Евмен, синий от холода. На плече у него был футляр со свитками, тростинкой для письма и чернилами – принадлежностями, при помощи которых он каждый вечер вел свои «Дневники».

– Подсчитал потери? – спросил его Александр.

– Потери тяжелые, – ответил секретарь, пробежав глазами по листу. – Не меньше трехсот убитых, сотни раненых.

– Что будем делать? – спросил Леоннат.

– Мы не можем их бросить на съедение волкам, – ответил Александр. – Нужно принести их.

– Но мы понесем еще бóльшие потери, – сказал Лисимах. – Если пойдем сейчас, то переломаем себе кости среди скал, а если отправимся завтра, при свете дня, то враги в этом проклятом ущелье перебьют нас сверху.

– Я иду, – отрезал царь. – Я не оставлю этих парней непогребенными. А вы, если боитесь, можете за мной не следовать. Вы свободны в своем выборе.

– Я с тобой, – проговорил Гефестион, вставая, словно готовый отправляться немедленно.

– Ты прекрасно знаешь, что дело не в страхе, – возразил задетый за живое Лисимах.

– Ах не в нем? А в чем же тогда?

– Что толку ссориться! – вмешался Птолемей. – Так мы ничего не решим. Постараемся что-нибудь придумать.

– Я… Возможно, у меня есть решение, – сказал Евмен.

Все обернулись к царскому секретарю, а Леоннат покачал головой, подумав, что вечно этот коротышка-грек знает больше других.

– Решение? – переспросил Александр. – И какое же?

– Минутку, – ответил Евмен. – Я сейчас вернусь.

Вскоре он действительно вернулся с одним из местных проводников.

– Говори, не бойся, – велел секретарь. – Царь со своими друзьями тебя слушает.

Поклонившись Александру и товарищам, проводник начал говорить на довольно понятном греческом. Его акцент смутно напоминал кипрский.

– Откуда ты? – спросил Александр.

– Я ликиец из окрестностей Патары. Был отдан в рабство мальчиком за долг моего отца его хозяину-персу, некоему Арсаку. Тот взял меня с собой в Персию и доверил мне пасти скотину на здешних лугах. Я знаю эти горы как свои пять пальцев.

Присутствующие так и присвистнули, поняв, что в руках у этого бедняги неожиданно оказалась судьба всего войска.

– Если вы вернетесь в эту горловину, – продолжил тот, – персы перебьют вас раньше, чем вы доберетесь до подножия стены. Там могут передвигаться лишь маленькие отряды. Однако в часе ходьбы отсюда я знаю одну дорогу, что поднимается через лес. Это овечья тропа, где пройти может лишь один человек, а лошадям приходится завязывать глаза, чтобы они не видели обрывов. Но через четыре-пять часов можно добраться до вершины и оказаться у персов в тылу.

– Мне кажется, у нас нет выбора, – сказал Селевк, – если только мы хотим идти вперед.

– Я тоже так считаю, – согласился Александр, – но есть одна трудность: если тропинка такая узкая, число наших солдат, добравшихся до вершины через разумное время, будет слишком незначительным, чтобы противостоять возможной контратаке персов. Так что кому-то придется отвлечь их со стороны стены.

– Пойду я, – предложил Лисимах.

– Нет, ты пойдешь со мной по тропе. К стене пойдет Кратер с агрианами, фракийцами и одним отрядом штурмовиков. Он постарается потерять как можно меньше людей. Атакуем вместе: мы – сверху, а они – снизу. Одновременное нападение должно вызвать среди персов панику.

– Нужно подать сигнал, – заметил Кратер. – Но какой? Ущелье слишком узкое и глубокое, чтобы увидеть световой сигнал, а расстояние между нашими отрядами, вероятно, будет таким, что крик не услышишь.

– Способ есть, – сказал ликиец-пастух. – Рядом с крепостью есть пост, где эхо отражается несколько раз от стен ущелья. Звук трубы можно отчетливо услышать с большого расстояния. Я пробовал это много раз со своим рожком, просто чтобы скоротать время, когда пас овец.

Александр посмотрел на него:

– Как твое имя, ликиец?

– Мой хозяин звал меня Ох, что по-персидски значит «ублюдок», но мое настоящее имя Ред.

– Выслушай меня, Ред: если ты говоришь правду и проведешь нас в тыл к персам, я тебя озолочу. Ты получишь золота столько, что хватит прожить в довольстве остаток твоих дней, ты сможешь вернуться на родину, купить самый лучший дом, рабов, женщин, скотину – все, чего пожелаешь.

Проводник ответил, не опуская глаз:

– Я сделал бы это и просто так, государь. Персы держали меня в рабстве, колотили и наказывали без причины. Я готов отправиться с тобой в любой момент.

Леоннат выглянул наружу:

– Снегопад кончается.

– Прекрасно, – сказал Александр. – Тогда распорядитесь насчет ужина и всем, кто пойдет с Кратером, дайте запас вина. Объявите денежную награду тем, кто вызовется добровольно, потому что придется выступить вскоре после ужина: персы никак не подумают, что у нас хватит глупости так скоро сунуться к ним снова. А мы последуем за Редом сразу после первой стражи.

Царь трапезничал с друзьями в шатре. Они поужинали тем же пайком, что раздавался солдатам, а потом все разошлись готовиться к ночной экспедиции. Сначала отправился Кратер со своими людьми, а Александр с основными силами, как и объявил, выступил сразу после первой стражи.

Ред проводил их до начала тропы, а потом повел по ней через лесные заросли к ущелью. Тропинка была узкой и трудной, ее высекли в горном склоне не людские руки – веками ее протаптывали ноги пастухов и путников, искавших кратчайшую дорогу в Персиду. Иногда она ползла над пропастью, и коням действительно приходилось завязывать глаза, чтобы животные не пугались, а иногда она прерывалась оползнем или покрывалась льдом, так что людям приходилось держаться за руки или привязываться друг к другу веревками, чтобы не упасть вниз на острые скалы.

Проводник ступал уверенным шагом, несмотря на темноту, и было ясно, что он мог бы одолеть этот путь с закрытыми глазами; между тем несколько воинов сорвались в пропасть, и не представлялось никакой возможности достать их тела. Александр шел вслед за Редом, но то и дело останавливался, чтобы в случае какой-либо трудности помогать другим. Несколько раз он рисковал жизнью, спасая своих солдат.

Перед рассветом стало еще холоднее, и люди продвигались с еще бо́льшим трудом, руки и ноги их окоченели, и все устали от долгого и изнурительного ночного похода. Солнечный свет, прояснивший небо над затянутым тучами горизонтом, немного придал солдатам бодрости. Теперь путь был хотя бы лучше виден, и по поредевшим зарослям можно было догадаться, что до вершины осталось не так далеко.

Когда же наконец войско добралось до цели, поднялся ветер. Александр велел, чтобы первые прибывшие не сходили с места, пока не подтянутся остальные, пусть даже не все. Потом они в тишине пустились дальше, стараясь не показываться из-за вновь появившейся на плато растительности, чтобы персы не заметили их раньше времени.

В какой-то момент проводник указал на возвышение – это была скала, нависшая над проходящим внизу ущельем. Ред сказал:

– Вот это место для эха. Чуть дальше покажется крепостная стена, господствующая над Персидскими воротами. Мы пришли.

Вперед вышел Птолемей:

– Думаешь, Кратер уже занял позицию?

– Наверняка, если ничего не случилось, – ответил Александр. – А даже если это ему почему-либо не удалось, у нас все равно нет выбора. Собирай людей и подавай сигнал. Мы атакуем персидские позиции.

Птолемей выстроил солдат в четыре линии: впереди отряд конницы, за ним легкая пехота с луками и дротиками, затем штурмовики и наконец щитоносцы под командованием Лисимаха. Затем он дал знак трубачу, и тот вышел на самый верх нависавшей над пропастью скалы. Звук трубы прорезал тишину, как петушиный крик, нарушив неподвижность сонного рассвета, и эхо, многократно отразившись от отвесных склонов, разнеслось до самых вершин окрестных гор, тревожа безмятежность пейзажа.

За этим звуком последовала тишина, гнетущая и тяжелая, как свинцовое небо, нависавшее над выстроившимся войском, и все напряженно вслушались, ожидая ответа. И вдруг донесся звук другой трубы, потом еще одной, умножаемый эхом, а за ним послышался дикий крик бросившихся в атаку воинов.

– Кратер бросил в бой агриан! – закричал Александр. – Вперед, воины! Давайте покажем им, как справляться с холодом!

Он вскочил на коня и занял место в центре своего отряда, устремившись на возвышенность, откуда были видны войска персов. Пехота побежала за конницей, стараясь не отставать. Как только стали видны вражеские позиции, Александр возглавил атаку, пришпоривая Буцефала и выкрикивая боевой клич.

Все трубы затрубили в унисон, пехота двинулась вперед, сжимая в руках оружие, а всадники галопом пустились на врага, которому пришлось разделиться на два фронта. Конница Александра ринулась на плато в тылу защитников стены, а следом подошла пехота и вступила с ними в рукопашный бой.

Персы, оценив ситуацию, подняли тревогу, но тем временем им пришлось снять часть людей с бастионов, а агриане карабкались по стене, вбивая в щели кинжалы и прижимаясь к поверхности, когда враги сбрасывали сверху камни или стреляли в них из луков. Вскоре первые из атакующих появились наверху, и пока одни сражались с защитниками стены, другие помогали подняться товарищам, сбросив вниз веревки. Хотя и уступая числом, македоняне сумели одолеть захваченных врасплох противников. Многие из персов даже не успели взяться за оружие.

Ариобарзан едва успел с мечом в руке выйти из своего жилища, как его окружили македонские всадники, угрожая копьями, и ему ничего не оставалось, как отдать приказ сложить оружие. Он бессильно наблюдал за тем, как вражеское войско проходит через ущелье, защищавшее Персеполь. Теперь город был во власти врага.

Глава 21

Александр подождал, когда поднимется все остальное войско, а потом отдал приказ начать спуск на плоскогорье Персиды. Но прежде чем отправиться в путь, он вызвал к себе пастуха-ликийца, который помог ему захватить укрепленное ущелье.

– Успех дела решило твое участие, – сказал он. – Ты помог Александру завоевать Персидскую державу, а возможно, и изменить ход истории. Никто не может сказать, хорошо это или плохо, но в любом случае я глубоко тебе благодарен. – Он хотел прибавить: «Проси у меня все, что хочешь, и я дам», но ему вдруг вспомнился тот далекий день, когда он сказал эту несчастную фразу Диогену, старику-философу, лежавшему в лучах заходящего солнца, и теперь лишь произнес: – Спасибо, друг.

Пастух взволнованно посмотрел на него, а царь сел на коня и начал спуск. Но он не мог пропустить мимо ушей слов, раздавшихся за его спиной.

– Царь велел дать тебе все, чего пожелаешь, как и обещал, – сказал Евмен. – Тебе стоит лишь назвать.

Ред ответил:

– Будь я помоложе, я бы захотел отправиться вместе с ним и посмотреть, что будет дальше. Но я должен подумать о старости: я бы хотел выкупить землю моего отца и дом, где я родился, на заливе, у самого моря. Я так давно не видел моря…

– Ты увидишь его, пастух, и получишь свою землю и дом. Можешь даже завести детей, если захочешь. А если у тебя будут дети и внуки, ты расскажешь им, как однажды вел царя Александра навстречу его судьбе. И если тебе не поверят, покажешь вот это.

– Что это?

Евмен вложил ликийцу в руку маленький предмет:

– Это золотая звезда Аргеадов. Такую имеют лишь ближайшие друзья царя.

Он дал ему также кожаный футляр:

– Здесь письмо царя правителю Ликии – приказ дать тебе все, чего пожелаешь. Это дороже любого золота и серебра. Не потеряй его. Прощай, пастух, удачи тебе.

Вечером следующего дня они спустились к подножию гор и оказались на широком плоскогорье Персиды. Вдали виднелись реки, окаймленные длинными рядами тополей, и множество деревень с домами, сложенными из грубых кирпичей.

Войско пересекло царскую дорогу на реке Аракс, и Александр разбил лагерь, чтобы дождаться Пармениона с остальным войском, но едва начали ужин, как вошел один из стоявших на страже гетайров и объявил:

– Тут пришел какой-то человек и желает поговорить с тобой. Он переправился через реку на лодке и, кажется, очень спешил.

– Тогда пусть войдет.

Солдат ввел человека в персидских одеждах – затянутых у лодыжек шароварах и в завязанном на шее льняном головном платке.

– Кто ты? – спросил Александр.

– Я пришел от сатрапа Абулита, который командует гарнизоном Персеполя. Он готов сдать тебе город и велел передать тебе, чтобы ты поспешил, если хочешь найти сокровища Великого Царя в сохранности. Если опоздаешь, тебе придется бороться с теми, кто призывает сражаться до последнего. Иные хотят спасти сокровища, чтобы поддержать восстание сторонников Дария. Что ответить моему господину?

Александр молча задумался на несколько мгновений, а потом ответил:

– Скажи, что через два дня, на закате, Персеполь увидит меня и мою конницу.

Посланец вышел и вернулся к лодке, а царь тут же вызвал Диада из Ларисы, своего главного инженера.

– До завтрашнего вечера мне нужно построить мост через Аракс, – объявил царь, прежде чем предложить ему сесть.

Диад, уже привыкший к просьбам сделать невозможное в невозможные сроки, и глазом не моргнул:

– Какой ширины желаешь?

– Как можно шире: нужно как можно скорее пропустить всю конницу.

– Пять локтей?

– Десять.

– Десять так десять.

– Думаешь, получится?

– У меня когда-нибудь не получалось, государь?

– Нет, такого не было.

– Однако я должен начать работы сей же момент.

– Как хочешь. Можешь отдавать приказы от моего имени кому угодно, даже военачальникам.

Диад вышел, собрал десять бригад с топорами, пилами, канатами и лестницами, дал им мулов и лошадей и послал в ближайший лес рубить деревья. Одни стволы были ободраны и обожжены на огне, другие распилены на доски. Триста человек трудились всю ночь, а на рассвете все материалы, уже готовые к использованию, притащили на берег реки.

Диад велел взять заостренные колья и в два ряда, пару за парой, через десять локтей вбивать их копрами в дно, а затем связывать вдоль и поперек досками, создавая боковые ребра и горизонтальный настил для прохода. Сегмент за сегментом мост протянулся до середины реки, где сваи пришлось укреплять большими валунами в качестве волноломов, чтобы разбивать течение реки.

К заходу солнца Александр построил конницу в боевой порядок, подождал, когда будет прибита последняя доска, и пустил Буцефала галопом через мост. За ним последовали товарищи во главе четырех отрядов гетайров. За конницей пошла пехота под командованием Кратера.

Они скакали всю ночь и остановились на отдых лишь к концу третьей стражи, перед восходом солнца. Александр, крайне утомленный событиями последних дней и бессонных ночей, глубоко заснул. Нежный воздух плоскогорья, легкий ветерок, долетавший с востока, и роща тенистых платанов и горных кленов создавали ощущение мира и глубокого покоя. Кони свободно паслись у реки и ручья с чистейшей водой близ зарослей ив и кизила, и даже Буцефал бегал на свободе в сопровождении Перитаса, который безнаказанно покусывал его за огромные голени. Ничто не предвещало неожиданностей.

Один из сторожевых дозоров отошел немного на запад в направлении царской дороги, чтобы обезопасить лагерь от внезапного нападения с той стороны, и разведчики лишились дыхания, увидев длинную колонну, движущуюся под красными знаменами со звездой Аргеадов. Войско Пармениона!

Они галопом поскакали навстречу.

– Я Евтидем, командир восьмой группы третьего отряда гетайров, – представился старший из дозорных командиру, двигавшемуся во главе колонны. – Отведи меня к Пармениону.

– Парменион позади, в арьергарде, так как мы только что на равнине подверглись нападению мидийской конницы. Я вызову Клита.

Через несколько мгновений прискакал Черный. На солнце высокогорья его лицо загорело еще больше, так что он выглядел почти эфиопом.

– Что случилось? – спросил он. – Где вы находитесь?

– Мы менее чем в двадцати стадиях отсюда. Нам удалось пройти Персидские ворота. Царь и солдаты отдыхают, поскольку уже две ночи не смыкали глаз, но, как только покажется солнце, мы будем готовы идти на Персеполь. Вы можете продолжать свой марш, а мы двинемся вперед как можно быстрее. Думаю, в свое время царь сам все объяснит.

– Хорошо, – ответил Черный. – Передай от меня привет царю и скажи ему, что мы не встретили серьезных трудностей. А я сообщу обо всем Пармениону. С его сыном Филотой все в порядке?

– В полном. Он принимал участие в бою за ущелье и не получил никаких ранений.

Дозорный вскочил на коня и вместе со своими людьми вернулся в лагерь. Войско уже было готово выступать вслед за Александром, который верхом на Буцефале подавал сигнал к отправлению. Солнце окрасило розовым вершины Эламских гор, что возвышались над темной зеленью леса и желтизной стерни на обработанных полях, расстилавшихся по равнине, сколько хватало глаз.

По дороге ступали вереницы верблюдов со своим грузом, крестьяне ехали на рынок на ослах, тащивших за собой повозки со всяким незатейливым товаром. Женщины в ярких одеждах шли к ручью набрать воды, а другие уже возвращались, неся на голове полные кувшины. Казалось, этот день ничем не отличается от других, а ведь он знаменовал исторический момент, когда величайшей и мощнейшей в мире державе будет нанесен удар в самое сердце.

Прозвучал сигнал трубы, и конница рысью пустилась по дороге, подняв густое облако пыли. По мере того как она продвигалась, картина значительно изменилась. При проходе конного войска двери закрывались, улицы пустели, рыночные площади вдруг обезлюдевали. Население пряталось от завоевателей-яунов, о которых ходили страшные легенды.

И вдруг перед глазами царя, ехавшего во главе войска вместе с Гефестионом и Птолемеем, предстало странное и тревожное зрелище: навстречу им по дороге ковыляло странное сборище оборванцев и калек. Они протягивали руки и культи, словно стремясь привлечь к себе внимание.

– Кто это? – спросил царь Евмена, ехавшего чуть сзади.

Секретарь подъехал ближе, чтобы получше рассмотреть:

– Понятия не имею. Скоро узнаем.

Он слез с коня и пешком приблизился к несчастным, которых при ближайшем рассмотрении оказалось гораздо больше, чем представлялось возможным. Александр тоже спешился и направился к ним, однако по мере приближения ощутил, как его охватывает странное беспокойство, тревожное смятение… Подойдя, он услышал, как они разговаривают с Евменом. Они говорили с ним по-гречески!

Александр увидел страшные увечья: у одних были отрублены обе руки, у других одна или обе ноги; у некоторых кожа сморщилась от широких рубцов, какие бывают у тех, кого облили кипящей жидкостью.

– Масло, – объяснил один из бедняг, ощутив взгляд Александра на своей изуродованной фигуре.

– Кто ты? – спросил царь.

– Эратосфен из Метона, гегемон. Спартанец, третья сиссития[42] восьмого отряда.

– Спартанец? Но… сколько же тебе лет?

– Пятьдесят восемь, гегемон. Персы взяли меня в плен во время второго похода Агесилая, когда мне было двадцать шесть. Они отрубили мне ногу, зная, что спартанские воины никогда не смиряются с пленом.

Евмен покачал головой:

– Времена изменились, друг мой.

– Я тоже пытался покончить с собой, и мой хозяин облил меня кипящим маслом. Тогда я сдался и смирился с горечью плена, но когда услышал, что идет Александр…

– Нам передали, чтобы мы шли ему навстречу, – вмешался другой, показывая обрубленные по локоть руки.

– Но зачем эти увечья? – спросил царь дрожащим голосом.

– Я служил в афинском флоте во время войны с сатрапами и был гребцом на «Кризее», прекрасном, новехоньком корабле. Мы попали в засаду, и нас взяли в плен. Они сказали, что так я больше не смогу грести на афинском корабле.

Александр посмотрел на третьего – с пустыми глазницами.

– А ты что сделал? – спросил он.

– Мне отрезали веки и намазали глаза медом, а потом привязали рядом с муравейником. Я тоже служил в афинском флоте. Персы хотели узнать, где укрылся флот, но я отказался сказать, и…

Вперед выходили все новые и новые, показывая свои увечья и рассказывая о своих несчастьях, – с седыми волосами, с голыми черепами, с изъеденными чесоткой руками.

– Гегемон, – повторял спартанец, – гегемон, скажи нам, где Александр, чтобы мы могли оказать ему почести и поблагодарить за наше освобождение. Все мы здесь являемся свидетельством той цены, которую греки заплатили в своей борьбе против варваров.

– Я и есть Александр, – ответил царь, побледнев от гнева, – и я пришел отомстить за вас.

Глава 22

Он обернулся и громким голосом позвал товарищей:

– Птолемей! Гефестион! Пердикка!

– Повелевай, государь!

– Окружите царский дворец, сокровищницу и гарем, и чтобы никто шагу оттуда не ступил!

– Будет сделано, – ответили они и галопом помчались к своим частям.

– Леоннат, Лисимах, Филота, Селевк!

– Повелевай, государь!

Александр указал на великолепный город, раскинувшийся перед ними на холмах, город, сверкающий на солнце золотом, бронзой и эмалями:

– Возьмите войско и введите в город. Персеполь – ваш, делайте с ним что хотите!

Он обернулся к замершим на своих конях гетайрам:

– Поняли, что я сказал? Персеполь ваш! Чего ждете, берите его!

И конники с гиканьем помчались галопом к столице, которая в этот момент готовилась распахнуть перед ними ворота. Они смели делегацию, посланную Абулитом встретить их, и с яростью диких быков ворвались в богатейший город мира.

Евмен, остолбенев, изумленно смотрел на Александра:

– Ты не можешь отдать такой приказ, клянусь богами, не можешь. Верни их, верни, пока не поздно.

Подошел и Каллисфен:

– Еще как может, и, к сожалению, уже сделал это.

Вышедшие ему навстречу греки в замешательстве попятились, словно осознав, что, сами того не желая, вызвали беду нечеловеческих размеров. Царь заметил их растерянность и повелел Евмену:

– Скажи им, что каждый из них получит по три тысячи драхм и всякому, кто захочет вернуться на родину и вновь обнять свою семью, обеспечивается свободный проезд. Кто предпочитает остаться, получит дом, рабов, земли и скотину в изобилии. Займись этим.

Секретарь повиновался, но, когда отдавал распоряжения, ему было трудно собраться с мыслями, потому что до его ушей уже донесся шум грабежей и отчаянные крики жителей, оказавшихся во власти разъяренной солдатни.

Тем временем подтянулись отставшие отряды и тоже влились в городские ворота, боясь опоздать в погоне за добычей. Гонцы отправились к войску Пармениона, находившегося всего в нескольких стадиях. Они сообщили, что царь отдал город на разграбление. Дисциплина рухнула в одно мгновение – все покинули строй и беспорядочной толпой устремились в Персеполь, над которым уже поднимались столбы дыма.

Парменион пришпорил коня и помчался во весь опор; за ним устремились Черный и Неарх. Они подскакали к Александру, который верхом на Буцефале, неподвижный, как монумент, с возвышенности наблюдал за опустошением города.

Старый военачальник соскочил на землю и с выражением тревоги на лице приблизился к царю:

– Зачем, государь? Зачем? Зачем уничтожать то, что уже твое?

Александр даже не посмотрел на него. Парменион увидел, как мрак смерти и разрушения заполнил левый, черный глаз царя. Каллисфен прошептал, уверенный, что никто его не услышит:

– Не проси: я уверен, что в эту минуту его мать Олимпиада в каком-нибудь тайном месте совершает кровавые обряды. Она полностью завладела его душой. О, если бы Аристотель мог рассеять этот кошмар!

Парменион, покачав головой, лишь испуганно посмотрел сперва на Черного, затем на Неарха, а после сел на коня и удалился.

Только к заходу солнца царь двинулся, словно очнувшись от сна, и направил Буцефала к городским воротам. Одно из самых красивых и приветливых мест на земле, выражение наивысшей вселенской гармонии в идеологии Ахеменидов, оказалось в полной власти орды пьяных дикарей. Агриане насиловали мальчиков и девочек, связав руки их родителям; повсюду бродили фракийцы, накачавшиеся вином и измазанные кровью, хвастая своими трофеями – отрубленными головами персидских солдат, пытавшихся оказать им сопротивление. Македоняне, фессалийцы и даже греки из вспомогательных войск не отставали: они бегали как безумные, нагрузившись награбленным добром – кубками с вправленными драгоценными камнями, подсвечниками, изящнейшими тканями, золотыми и серебряными доспехами. Порой они натыкались на своих товарищей, которым еще не удалось найти добычи, и тогда возникали кровавые стычки. Люди резали друг другу горло, утратив человеческий облик. Некоторые, видя, что их товарищи завладели особенно красивыми женщинами, пытались отобрать их силой и, если это им удавалось, по очереди насиловали их на земле, еще обагренной кровью их родителей.

Царь величественно двигался среди шума и крови, со всех сторон окруженный ужасами, но лицо его не выдавало никаких чувств, словно высеченное Лисиппом из холодного мрамора. Его уши как будто не слышали ни мучительных воплей детей, когда пехотинцы связывали их матерей, ни криков женщин, зовущих к себе детей или плачущих над телами мужей, безжалостно зарезанных на пороге собственного дома. Казалось, он различает лишь цоканье копыт Буцефала по камням.

Глядя прямо перед собой, Александр осмотрел необъятный царский дворец, великолепную ападану, окруженную чудесными садами со стройными кипарисами, серебристыми тополями, платанами, покрасневшими в последних лучах утомленного солнца. Он увидел и прочие диковины – огромные колонны с крылатыми быками, грифонами и изображениями Великого Царя, построившего и украсившего это чудо. А теперь он, маленький яун, владыка маленького захудалого царства крестьян и пастухов, в свое время платившего дань, пришел пронзить сердце этого гиганта; он держал его, агонизирующего, под своей пятой.

Не слезая с коня, Александр поднялся по широкой лестнице и там на каменных стенах увидел изображения покоренных царей и владык, несущих свои дары на новогоднее пиршество персов. Мидийцы и касситы, ионийцы, индийцы и эфиопы, ассирийцы и вавилоняне, египтяне, ливийцы, финикийцы и бактрийцы, гедросцы, карманцы[43], даи[44] – сотни народов ступали торжественным размеренным шагом, приближаясь к золотому балдахину над троном Дария – Великого Царя, Царя Царей, Света Ариев и Владыки Четырех Сторон Света.

А вот и трон. Александр встал перед ним. Из душистого кедра и слоновой кости, инкрустированный драгоценными камнями, поддерживаемый двумя грифонами с рубиновыми глазами. Позади на стене был изображен царь Дарий I; огромный, в блестящих церемониальных одеяниях, он боролся с воплощением Ахримана, гения зла и мрака.

Необъятный зал был пуст, и в нем стояла тишина, но снаружи бушевал океан горя, обрушивая кровавые валы на стены парадиза. Храбрые, верные солдаты Филиппа превратились в орду зверей, дерущихся за клочья добычи, испуская из смрадных ртов непристойности, предавая огню сады и дворцы, опустошая святилища Ахурамазды, бога возвышенного Персеполя.

Сойдя с коня, Александр подошел к трону, поднялся по ступенькам и сел, положив руки на подлокотники из отполированного мрамора. Однако с протяжным хрипом прислонившись к спинке, он разглядел в дверном проеме какие-то темные очертания и услышал еле различимое шарканье.

– Кто там? – спросил он, не двигаясь.

– Это мы, государь! – отозвался голос.

Это были несколько греческих рабов из тех, что встретились ему по дороге в Персеполь.

– Что вам нужно?

Человек не ответил, но отошел в сторону и пропустил двух своих товарищей, которые несли совершенно изможденного старца.

– Его зовут Леокар, – сказал тот, что отошел в сторону. – Это один из «десяти тысяч» Ксенофонта, полагаю, последний очевидец. Ему почти девяносто лет, и семьдесят из них он провел в рабстве.

Александр с трудом скрыл свои чувства.

– Чего ты хочешь, старик? – спросил он. – Что я могу сделать для героя из числа «десяти тысяч»?

Старец что-то пробормотал, но царь не смог разобрать, что именно.

– Ему больше ничего не нужно. Он говорит, что все греки, умершие до этого дня, лишились великой радости – увидеть тебя на этом троне. Говорит, что теперь может умереть спокойно.

Старик от волнения не мог больше произнести ни слова, по его щекам текли слезы, но выражение его лица говорило больше, чем тысяча слов.

Александр наклонил голову и остановил на нем взгляд, почти не веря себе. Старик удалился, опираясь на своих товарищей, и тогда царь спустился с трона и приблизился к Буцефалу, ждавшему его в зале. Однако, взяв коня под уздцы, Александр увидел, словно во сне, персидского воина в великолепном парадном наряде Бессмертных на гнедом коне в роскошной золоченой сбруе. Воин как будто смотрел на него.

Александр схватился за меч, но не двинулся с места. В этот момент затянутое тучами небо осветило землю ослепительной вспышкой, и земля затряслась от громового раската.

И он вдруг вспомнил: это тот воин, который когда-то очень давно спас его от когтей льва и которого сам он спас от неминуемой смерти в битве при Иссе.

Бессмертный двинул своего коня на несколько шагов вперед и плюнул под ноги Александру, а потом повернулся, пришпорил коня пятками и пустился галопом по широкому пустынному двору.

Глава 23

– Его основал в сердце Персиды Дарий Первый Великий, чтобы создать самую блестящую столицу всех времен. Здесь работало пятьдесят тысяч человек из тридцати пяти разных народов в течение пятнадцати лет. Леса на горе Ливан были вырублены, чтобы дать материал для потолков и дверей. По всей необъятной державе высекали камень и мрамор, в бактрийских копях добывали драгоценную ляпис-лазурь, из Нубии и Индии на верблюдах доставлялось золото, из Паропамиса и гедросских пустынь – драгоценные камни, серебро из Испании и медь – с Кипра. Тысячи сирийцев, греков, египтян ваяли восхитительные изображения, что можно увидеть на стенах и дверях дворца, а ювелиры добавляли украшения из золота, серебра и драгоценных камней. Самые искусные ткачи ткали ковры. Персидские и индийские художники оживляли стены фресками. Великий Царь хотел, чтобы это место соединило в чудесной гармонии проявления всех культур и цивилизаций, составлявших его бескрайнюю державу.

Каллисфен замолчал и обвел взглядом великую столицу, бившуюся в агонии, полыхающие факелами парадизы с редчайшими растениями, привезенными из отдаленных провинций, дворцы и портики, почерневшие от дыма пожаров. Он смотрел на улицы, заполненные солдатами, опьяневшими от резни, насилия и разгула, на заваленные трупами фонтаны, продолжавшие издавать свое грустное журчание, источая окровавленную воду; он смотрел на разбитые статуи, на обрушенные колонны, оскверненные храмы. Потом обернулся к Евмену и увидел в его глазах то же выражение испуга и растерянности.

– Этот необычайный дворец, – продолжил Каллисфен прежним ровным голосом, – назывался Новогодним, потому что Великий Царь приезжал сюда на празднование первого дня года, чтобы утром в день летнего солнцестояния первый чистый луч показавшегося над горизонтом солнца упал ему на лицо и озарил отражающий его взгляд, словно сам царь был новым солнцем. Всю ночь до утра жрецы возносили молитвы, которые становились все громче, настойчивее, поднимаясь к звездам и призывая свет на Великого Царя – на живой земной символ Ахурамазды. Все здесь является символом, весь город – символ, и все статуи и барельефы, что ты видишь в этом дворце, – тоже символ.

– И сжигаем мы… тоже символ, – прошептал Евмен.

– Город был спроектирован на следующий день после полного затмения солнца, которое случилось шестьдесят лет и шесть месяцев назад, – он должен был стать памятником веры этого народа, веры, согласно которой миром никогда не завладеет тьма. Вот, смотри, повсюду виден лев, схвативший быка, то есть свет, побеждающий тьму, свет их верховного бога Ахурамазды, воплощением которого они считали своего царя. Пока дворец еще находился в тени, сотни посольств в благоговейном молчании ждали, когда свет прольется на пурпурные и золотые залы, на обширные дворы. И тогда начиналась великолепная процессия, о которой рассказывает Ктезий и другие греческие и варварские авторы, кому посчастливилось присутствовать при этом. То же можно видеть на барельефах, украшающих стены и лестницы. А теперь смотри – этот народ присутствует при величайшей мерзости, при крайнем святотатстве: огонь, священный для них, пожирает столицу, созданную в честь вечного огня, и сжигает их собственных мертвецов.

– Однако и они сами запятнаны всевозможными зверствами, – отозвался Евмен. – Ты видел этих несчастных греков, слышал о перенесенных ими нечеловеческих пытках. Строившие это чудо великие цари Дарий и Ксеркс – это те же самые завоеватели, кто вторгся на нашу землю с огнем и мечом, это они обезглавили и распяли изуродованное тело царя Леонида у Фермопил, это они сжигали храмы наших богов, осквернив их.

– Конечно. А знаешь почему? Смотри, – проговорил Каллисфен, указывая на надпись на одной из стен. – Знаешь, что здесь написано? «Я сжег храмы дэвов», то есть храмы демонов. Это и есть объяснение: наши боги для них – проявление демонов, которых их злой бог Ахриман вызвал в мир, чтобы ввергнуть людей в беду. Побуждением этих царей было – совершить благочестивое дело. Все народы на земле видят зло в других, в чужих народах и их богах, а от этого, боюсь, нет лекарства. Поэтому они и разрушили прекраснейшие творения нашей культуры. Поэтому и мы теперь разрушаем прекраснейшие творения их цивилизации.

Они замолчали, так как говорить было больше нечего. И тогда снова стали слышны стенания и плач умирающего города.

Царица-мать узнала о разграблении Персеполя три дня спустя от одного всадника из числа Бессмертных, который пробрался через заснеженные перевалы. Едва услышав о бесчинствах солдатни, о резне на улицах беззащитного города, об уничтожении прекраснейших творений, она разразилась слезами.

Воин, рыдая, простерся перед царицей.

– Великая Царица-мать, – проговорил он, – убей меня, ибо я заслужил смерть. Я был знаком с этим маленьким демоном-яуном. Это я во всем виноват. Это я много лет назад спас ему жизнь во время львиной охоты в Македонии, и, когда в битве при Иссе он в свою очередь отпустил меня на свободу, я не понял, что таким образом демоны скрывают свою лютую натуру. Вместо того чтобы вонзить ему в горло кинжал, я поблагодарил его и выказал ему свою признательность. А теперь последствия этого предо мной воочию. Убей меня, Великая Царица-мать, и, возможно, моя смерть успокоит гнев богов, она склонит их на нашу сторону, и они вызволят нас из мрака унижения.

Царица сидела неподвижно на своем троне, и ее щеки были мокры от слез. Она посмотрела на него полным сострадания взглядом и сказала:

– Встань, мой верный друг. Встань и не кляни себя за великодушие и мужество. Тому, что случилось, было суждено случиться. Когда Кир взял город Сарды и предал его огню, что думали лидийцы в своем горе? А что думали вавилоняне, когда, изменив течение Евфрата, он овладел городом и заковал в цепи их царя? Мы тоже жгли и резали, мы тоже топили в крови восстания, сжигали храмы и святилища. Царь Камбиз убил в Египте быка Аписа, совершив в глазах того народа самое чудовищное святотатство, какое только возможно. Царь Ксеркс предал огню храмы в афинском акрополе и сровнял город с землей. Весь народ, рыдая, покинул свои дома, чтобы укрыться на островке, и оттуда они видели отблески пожара на ночном небе. Я слышала об этом от тех, кто хранит книги нашей истории. Теперь та же судьба коснулась и нас, наших чудесных городов, наших святилищ, и все это происходит не потому, что Александр такой плохой. Я знаю его, знаю его чувства, знаю, на какую нежность и внимание он способен, и если бы я присутствовала там, я уверена, что смогла бы добиться его милости и заставить свет Ахурамазды восторжествовать в его душе над мраком Ахримана. Ты когда-нибудь заглядывал ему в глаза?

– Да, моя госпожа, и это вызвало во мне страх.

Царица-мать замолчала, проливая безмолвные слезы, а потом подняла голову и спросила:

– Куда ты теперь?

– На север, в Экбатаны, к царю Дарию, чтобы сражаться за него и умереть, если придется. Но дай мне свое благословение, Великая Царица-мать: это согреет меня в снегах и холоде, поможет перенести голод, жажду, лишения, боль.

Он опустился на колени и склонил голову. Царица-мать подняла дрожащую руку и положила ему на голову:

– Благословляю тебя, мой мальчик. Скажи моему несчастному сыну, что я буду молиться за него.

– Скажу, – ответил Бессмертный.

И, испросив позволения удалиться, ушел.

Глава 24

Александр осмотрел дворец Дария только на второй день. Он встал поздно и огляделся вокруг со странным выражением, словно очнулся от кошмара. Его товарищи уже выстроились возле трона, при оружии, словно ожидая приказаний.

– Где Парменион? – спросил царь.

– Его нет в городе, он в своем лагере с теми из солдат, кто не участвовал в грабеже, – ответил Селевк.

– А Черный?

– И он тоже. Говорит, что чувствует себя нехорошо и просит прощения за отсутствие.

– Они бросили меня, – прошептал царь, словно про себя.

– Но мы с тобой, Александр! – воскликнул Гефестион. – Что бы ты ни совершил и что бы ни случилось. Не так ли? – добавил он, обернувшись к товарищам.

– Так, – ответили все.

– Пока довольно, – сказал Александр. – Возьмите патрули из штурмовиков и пройдите по городу с объявлением. Все солдаты – греки, македоняне, фессалийцы, фракийцы и агриане – все без исключения должны покинуть Персеполь и вернуться в лагерь за городскими стенами. Здесь останутся только «Острие» и мои телохранители.

Товарищи удалились выполнять только что полученный приказ.

Александр, Евмен и Каллисфен в сопровождении толмача и нескольких перепуганных евнухов начали осмотр дворца. Они прошли от ападаны до тронного зала. Это было необъятное помещение шириной более двухсот футов, с сотней кедровых колонн. Стены были расписаны золотом и пурпуром, а капители и потолок украшены резьбой и картинами. Трон был деревянный, с мозаикой из слоновой кости, а позади него, прислоненные к стене, стояли зонтик и опахала из страусиных перьев, которые в дни приемов брали роскошно наряженные слуги.

Оттуда завоеватели прошли прямо в сокровищницу, которую открыли четверо евнухов. Массивная бронзовая дверь медленно повернулась на петлях, и перед новым владыкой предстал обширный зал. Здесь в стенах не было окон, и Александр в первое мгновение смог рассмотреть лишь тот участок, на который упал свет из открытой двери, но увиденное потрясло его. Здесь лежали тысячи золотых и серебряных слитков с клеймом державы Ахеменидов – изображением царя Дария, посылающего стрелу из лука. И такое же изображение красовалось на монетах, которые поэтому назывались «дариками». Ими до краев были наполнены десятки кувшинов, стоявших на полу и на полках вдоль стен.

Евнухи принесли лампы, и тысячи гладких или разукрашенных поверхностей засверкали в полумраке помещения, следуя за движениями ламп.

Царь, Евмен и Каллисфен шли по проходу в середине зала, и с каждым шагом их изумление возрастало. Здесь находился не только металл в монетах или слитках: один сектор заполняли драгоценные вещи, скопленные за двести лет завоеваний и господства над территорией от Инда до Истра. Они увидели драгоценности в неправдоподобном количестве, корзины полнились самоцветами всевозможной формы и цвета, белым и черным жемчугом. Сокровищница содержала бронзовые ожерелья, шандалы, статуи и предметы поклонения, прибывшие из древних святилищ, всевозможное диковинное оружие, как боевое, так и парадное: панцири, копья и мечи, шлемы, украшенные замысловатыми гребнями, кинжалы с насечкой и прямым, изогнутым или извилистым клинком, бронзовые посеребренные или золоченые щиты, поножи и портупеи, пояса из золотых ячеек с пряжками, украшенными ляпис-лазурью и кораллами, эмалевые плитки с золотом и серебром, маски из черного дерева и слоновой кости, индийские, ассирийские и египетские ожерелья из золота с эмалями. А еще – короны и диадемы, некогда опоясывавшие лбы египетских фараонов, греческих тиранов, скифских вождей, индийских раджей, скипетры и командирские жезлы из черного дерева, слоновой кости, бронзы, серебра и янтаря…

И ткани: египетский лен, сирийский бистр, ионийская шерсть, финикийский пурпур и другие, роскошные, переливающиеся разнообразными, редкими оттенками. Эта ткань прибыла из далекой страны, объяснили царю, из земли, лежащей за центральными пустынями и даже за Паропамисом. И еще имелись лоскуты материи, которую делали в Индии, – прохладная, как лен, она поддавалась окраске еще проще льна, но была несравненно легче.

– В такой одежде, – пояснил евнух, – чувствуешь себя так, будто на тебе ничего нет. – Он держал в руке список и по мере продвижения монотонным голосом читал: – Двенадцать кувшинов по одному таланту с золотыми дариками, отчеканенными в правление Дария Первого, двадцать талантов серебра в слитках с клеймом царя Ксеркса, черепаховый панцирь, инкрустированный слоновой костью и кораллами, принадлежавший радже Таксилы, парадная сабля скифского царя Курбана Второго…

Александр понимал, что на простое перечисление всех этих чудес потребуется месяц, но не мог оторвать глаз от бесчисленного множества прекрасных предметов, от этого ослепительного великолепия.

– Сколько здесь всего в монетах и слитках? – вдруг спросил Евмен.

Евнух сначала посмотрел на Александра, словно ожидая дозволения ответить на такой вопрос, и, получив знак согласия, тихим голосом произнес:

– Сто двадцать тысяч талантов.

Евмен побелел:

– Ты сказал, сто… сто двадцать тысяч?

– Именно так, – бесстрастно ответил евнух.

Они вышли, потрясенные зрелищем величайшего скопления драгоценностей, какое только бывало на земле. Евмен не переставал повторять:

– Не могу поверить, олимпийские боги, не могу поверить. Если подумать, что всего чуть более трех лет назад у нас не хватало денег, чтобы купить сена для лошадей и пшеницы для ребят…

– Вели раздать каждому из них по десять мин, – приказал Александр.

– Ты сказал: десять мин каждому солдату войска?

– Да, так я и сказал. Заслужили. Добавь еще по таланту командирам, по пять – командирам больших соединений пехоты и конницы и по десять – военачальникам. Представь мне точный расчет.

– Это будет самое богатое войско на земле, – пробормотал секретарь, – но не знаю, останется ли оно после этого и самым доблестным. Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Вполне. Тем более что у них не будет времени все эти деньги потратить.

– Почему? Мы уходим?

– Как можно скорее.

Но они остались. На несколько месяцев. В Персеполе обнаружились архивы и канцелярия Великого Царя, и Евмен сообщил Александру, что прежде, чем идти дальше, необходимо объединить все, что уже завоевано, организовать систему дорог, жизненно важных для снабжения и коммуникаций, раздать сатрапам и правителям всех уже покоренных провинций указания, наладить связь с Македонией и регентом Антипатром. Он также искал документы, которые подтвердили бы ответственность персов за убийство Филиппа, или следы каких-либо их контактов с царевичем Аминтой Линкестидским. Обвиненный в сношениях с Дарием, когда войско находилось еще в Анатолии, Аминта по приказу царя до сих пор оставался под надзором. Но все делопроизводство велось клинописью, и немногим найденным переводчикам для полного и исчерпывающего разбора потребовалось бы несколько лет.

Между тем, как и предвидел Евмен, безделье и бешеные деньги коренным образом изменили поведение солдат, и товарищи царя, поселившись, как и он, в самых роскошных городских дворцах, вычищенных и отремонтированных, жили по-царски. Александр продолжал приглашать их на верховые прогулки и часто, чтобы держать в форме, устраивал игры с мячом. Друзья выезжали неохотно, только для того, чтобы угодить царю, однако, начав играть, снова, как в детстве, наслаждались этим простым развлечением.

В те дни в дворцовых портиках раздавались крики и смех, как когда-то во дворе в Пелле.

– Бросай мяч мне! Бросай, ради Геракла! – кричал Александр.

– Да я тебе уже бросал, так ты его потерял! – еще громче кричал Птолемей.

– Лови, чем болтать-то! Ты что, уснул? – орал Леоннат.

Первым всегда просил перерыва Евмен, не отличавшийся ни атлетическим сложением, ни ловкостью воина:

– Ребята, хватит! Я сейчас сердце выплюну!

– Какое сердце? У тебя вместо сердца учетная книга! – подкалывал его Кратер, самый быстрый и ловкий.

И все же такие разрядки становились все реже и короче. После игры на друзей снова падала тень власти и богатства.

Однажды Евмен решил поговорить с Александром наедине и нашел его в царских апартаментах во дворце.

– С каждым днем все хуже и хуже, – начал он.

– О чем это ты?

– Я говорю, что я их уже не узнаю. Птолемей выписывает девиц аж с Кипра и из Аравии. Леоннат больше не может упражняться в борьбе, если ему не привезут на верблюдах из Египта мешки с мельчайшим ливийским песком. Лисимах соорудил себе золотой ночной горшок, инкрустированный драгоценными камнями. Понимаешь? Ночной горшок из золота. Селевк завел себе рабыню, которая завязывает ему сандалии, другая его причесывает, третья умащает благовониями, четвертая… Это опустим. А Пердикка…

– Как, и Пердикка тоже? – не веря собственным ушам, спросил Александр.

– Да, и Пердикка. Он стелит себе на ложе пурпурное покрывало. А еще есть Филота. Он всегда был высокомерным и самонадеянным, а теперь и вовсе испортился. До меня доходят слухи, что…

Но царь прервал его:

– Довольно! Хватит! Позови вестового, быстро!

– Что ты собираешься сделать?

– Ты слышал? Я сказал: позови вестового!

Евмен вышел и вскоре вернулся с вестовым.

– Тебе надлежит сейчас же отправиться в дома Птолемея, Пердикки, Леонната, Лисимаха, Гефестиона, Селевка и Филоты, – велел ему царь, – и сообщить им, чтобы немедленно явились ко мне.

Вестовой бросился на улицу, вскочил на коня и доставил сообщение, кому следовало. Если он не находил их дома, то передавал слугам приказ для их господ – явиться немедленно, а заодно рассказывал о настроении царя, чтобы те скорее разыскали своих хозяев.

– Собрался на прогулку, – попытался угадать Леоннат, вместе с Пердиккой поднимаясь по лестнице.

– Сомневаюсь. Ты когда-нибудь видел, чтобы посылали вестовых из ударной конницы, чтобы передать приглашение переброситься мячом?

– По-моему, он готовится к походу, – вмешался подъехавший Лисимах.

– К походу? Какому походу? – присоединился запыхавшийся Селевк.

Евмен с лицом сфинкса собрал их в приемной и ограничился словами:

– Он там.

– А ты не идешь? – спросил Птолемей.

– Я? Нет, не пойду.

Секретарь открыл дверь и впустил друзей, после чего закрыл ее и тут же, нагнувшись, стал подслушивать.

Но Александр принялся вопить так громко, что пришлось оторвать ухо от замочной скважины.

– Пурпурная простыня! – орал он. – Ночной горшок из чистого золота! Песок из Египта для борьбы! Почему не взять здешний, он что, неправильный? Или недостаточно мягок для твоей нежной задницы? – усмехнулся царь, подойдя к Леоннату. – Неженки! Вот в кого вы превратились! Вы что, считаете, я вас привел сюда, чтобы полюбоваться, как вы дойдете до такого состояния?

Птолемей попытался успокоить его:

– Александр, послушай…

– Молчи, ты, который выписывает шлюх с Кипра и из Аравии! Я привел вас сюда не ради того, чтобы нежить в роскоши! Мы должны были изменить мир. Может быть, мы начали войну, чтобы перенять образ жизни побежденных? И для этого мы совершали походы, страдали от жары, холода, голода и ран? Чтобы разложиться подобно тем, кого мы покорили? Чтобы жить так, как теперь живете вы?

– Но тогда зачем же… – начал было Пердикка, желая сказать: «Зачем же ты оставил на своих постах правителей-персов?»

Но царь прервал его на полуслове:

– Молчать! С завтрашнего дня все – в лагерь, в шатры, как раньше. Каждый будет собственноручно скрести своего коня и наводить блеск на доспехи. А послезавтра все приходите ко мне, отправимся в горы на львиную охоту, и, если вас с вашими отяжелевшими задницами растерзают звери, я пальцем не шевельну, чтобы вас спасти. Вы хорошо меня поняли?

– Поняли, государь!

– Тогда сгиньте с глаз моих! Вон!

Все поспешили к двери и исчезли, бегом спустившись по лестнице. В это время появился гонец с известием, что Филоту найти не удалось, но что он, несомненно, вот-вот явится. Евмен кивнул и знаком велел ему удалиться вслед за товарищами, но тут Александр позвал и его.

– Я здесь, – ответил секретарь, входя.

– Я не видел Филоты, – первым делом заметил царь.

– Его не нашли. Хочешь, чтобы поискали еще?

– Нет, оставь. Думаю, что моя музыка сама донесется до его ушей. А ты? – спросил он чуть погодя. – Что делаешь ты со своим золотом?

– Я живу хорошо, но без излишеств. Остаток откладываю на старость.

– Молодец, – сказал Александр. – Кто знает, что нас ждет. Если когда-нибудь мне понадобятся деньги в долг, я буду знать, к кому обратиться.

– Я могу идти?

– Да, конечно.

Евмен двинулся было, но царь остановил его:

– Минутку.

– Что такое?

– Приказ, естественно, касается и тебя.

– Какой приказ?

– Ночевать в лагере, в шатре.

– Естественно, – сказал Евмен и вышел.

Спустя недолгое время Александр еще раз вызвал друзей, чтобы сообщить им о своем намерении во время похода на север перевезти сокровища из Персеполя в Экбатаны. Евмен немало удивился такому решению: оно показалось ему совершенно бессмысленным, не говоря уж о страшной дороговизне подобного предприятия. Он попытался высказать свое мнение, но увидел, что решение царя непреклонно.

Только для этой операции, продолжавшейся два месяца, пришлось организовать караван из пяти тысяч пар мулов и десяти тысяч верблюдов, так как на горных дорогах Мидии использование повозок было почти невозможно.

Евмену так и не удалось узнать мотив этого поступка, казавшегося столь странным и рискованным. Каждый раз, когда он просил объяснить, Александр отвечал смутно и уклончиво и все его слова звучали неубедительно. Наконец секретарь отказался от дальнейших расспросов, но в глубине его сердца осталось какое-то мрачное предчувствие.

Глава 25

Некоторое время товарищи подчинялись приказам Александра, но потом Гефестион попросил разрешения вернуться во дворец, так как хотел быть рядом с царственным другом, и Александр не смог ему отказать. Потом он не решился отказать в возвращении и прочим, которые под тем или иным предлогом добились позволения снова занять свои жилища в городе, дав торжественную клятву вести более простую и воздержанную жизнь. Так прошла почти вся весна. Опустошенный город начал понемногу залечивать самые тяжелые раны, но было ясно, что таким, как раньше, ему уже не бывать. Тем временем из северных, еще не покоренных провинций великого царства пришло известие о том, что Дарий собирает новое войско и готовится к обороне в горах Кавказа у Каспийского моря, и Александр решил, что пора выступать. Для достойного завершения этого затянувшегося отдыха он устроил праздник и пиршество, которое надолго всем запомнилось.

Все залы необъятного дворца осветили, как днем, сотнями ламп; повара царской кухни принялись за работу, стряпая самые изысканные кушанья; дворцовые евнухи отобрали самых красивых юношей и самых привлекательных девушек, чтобы те в полуголом виде, по греческому обычаю, прислуживали за столом, а в центре пиршественного зала установили массивные золотые вазы, взятые из сокровищницы Великого Царя, чтобы использовать в качестве кратеров для вина и ароматных пряных напитков, приготовленных по восточным рецептам.

На столы выставили золотые и серебряные кубки из утвари Великого Царя и повсюду расставили вазы с розами и лилиями, срезанными в дворцовых садах, единственных сохранившихся во всем городе.

Праздник начался вскоре после захода солнца, и Евмен отметил, что симпосиархом назначили Гефестиона, и тот, воспользовавшись этим, объявил, чтобы вино подавали по-фракийски, то есть не разбавляя.

– Ты не принимаешь участия в празднике? – вдруг спросил Каллисфен, возникая у секретаря за спиной.

– Я не голоден, – ответил Евмен. – И потом, нужно следить, чтобы все шло как положено.

– А может быть, ты просто предпочитаешь оставаться трезвым, чтобы полюбоваться представлением?

– Каким представлением?

– Кто знает, но определенно что-нибудь да произойдет. Этот праздник – полная бессмыслица. Нелепица. Я вошел через западные ворота – дворец представляет собой полный контраст с опустошенным темным городом. Мы здесь уже несколько месяцев, а Александр не приказал восстановить ни одного дома.

– Но с другой стороны, он никому не мешал восстанавливать.

– Нет, не мешал. Но он не сделал ничего, чтобы знать и богачи не покинули город. Осталась только беднота, а это означает, что город обречен на смерть. А ведь с этим городом…

Евмен поднял руку, словно отгоняя кошмарное видение:

– И слушать тебя не хочу.

– Где Парменион? – спросил Каллисфен, явно для того, чтобы сменить тему разговора.

– Здесь его нет.

– И это, похоже, ничего тебе не говорит. А Черный?

– Я его не видел.

– Вот именно. И мне даже думается, что их не было в списке приглашенных. Зато посмотри, кто идет.

Евмен обернулся и увидел Таис, прекрасную афинянку, босую, в очень смелом наряде – вроде того, в котором она впервые танцевала перед царем.

– Полагаю, она спала с Александром, – продолжил Каллисфен, – и это, по-моему, не сулит ничего хорошего.

– И по-моему тоже, – ответил Евмен, – но это еще не значит, что беда не приходит одна.

Каллисфен не ответил. Он направился к дворцовым воротам, названным в честь Ксеркса, и вышел на заднюю колоннаду. Отсюда, со склона возвышавшейся над дворцом горы, были видны высеченные в скале гробницы Ахеменидов, освещенные ритуальными лампами, и среди них выделялась так и не завершенная могила Дария III. Из дворца слышались крики приглашенных, становившиеся все громче и громче, пока наконец не поднялся непристойный галдеж.

В какой-то момент историк услышал музыку, пробивавшуюся сквозь нестройный гомон. Она звучала под ритмический аккомпанемент барабанов и тимпанов. Пронзительная мелодия, видимо, сопровождала оргиастический танец. Каллисфен возвел глаза к небу и пробормотал:

– Где ты, Аристотель?

Тем временем Евмен, зайдя в ападану, понял, что пир быстро превращается в оргию. Таис, почти совсем голая, кружилась в танце под аккомпанемент крошечных тимпанов, которые держала в пальцах. При каждом пируэте короткий хитон развевался, открывая ее великолепные формы, демонстрируя лобок и мраморные ягодицы. Собравшиеся выкрикивали при этом всевозможные непристойности.

Вдруг девушка остановилась, поднялась на цыпочки и медленно, со сладострастными кошачьими движениями, все так же под аккомпанемент музыки, словно отслеживающей перемену в ее движениях, опустилась на корточки. Снова поднявшись, она, уподобляясь менаде, взяла тирс с шишкой на конце и в экстазе громко выкрикнула:

– Комос!

Таис двигалась среди леса колонн, как менада среди стволов деревьев, зазывая всех на оргиастический танец. Александр отозвался на ее клич первым:

– Комос!

И все присоединились к нему. Другой рукой Таис схватила торчавший в стене факел и повела страстный хоровод через зал для аудиенций, по коридорам, по спальням чудесных царских апартаментов. За ней следовали все участники пиршества: мужчины с возбужденными членами, полуголые или совершенно обнаженные женщины, подстегивающие похоть самыми сладострастными телодвижениями.

– Бог Дионис среди нас! – выкрикнула Таис с горящим взглядом, отражающим огонь факела, которым она размахивала.

– Эвоэ! – в восторге завопили женщины и мужчины, опьяненные вином и похотью.

– Отомстим за наших солдат, павших на поле боя, за наши разрушенные храмы, за наши сожженные города! – выкрикнула девушка, и под ее взглядом Александр бросил свой факел на тяжелую пурпурную портьеру, висевшую у двери.

– Отомстим! – подхватил Александр, словно не в себе, и бросил другой факел на массивное кедровое кресло.

Евмен, который крался за ними, прижимаясь к стенам, беспомощно взирал на это бесчинство. Он непрерывно искал взглядом кого-нибудь, кто остановил бы охватившее всех безумие. Но в кружении распаленных мужчин и женщин не было ни одного, у кого в глазах оставался хотя бы проблеск рассудка.

С шумом взметнулось пламя, и зал озарился алым светом. Гости, словно одержимые демонами, с криками разбежались по необозримым помещениям, по дворам и портикам, предавая все огню.

Скоро по всему великолепному дворцу бушевал огонь. Сотни колонн из ливанского кедра вспыхивали, как факелы; оранжевые языки лизали потолки и распространялись на балки и кессоны, стонавшие и трещавшие в неистовстве пожара.

Жар стал невыносимым, и все бросились наружу, во двор, продолжая плясать, распевать и кричать. Потрясенный и встревоженный, Евмен вышел в боковую дверь и, спускаясь по лестнице, увидел, как на ковре в зале совершенно нагая Таис, стеная и извиваясь в экстазе, ублажала сразу двоих, Александра и Гефестиона.

Жители Персеполя, какие еще оставались в разоренной столице, выбежали из своих лачуг на улицу и смотрели на это бесчинство: несравненный дворец Великих Царей, пожираемый пламенем, рухнул, подняв вихрь искр и столб черного дыма, заслонившего звезды и луну. Люди взирали на огонь, остолбенев, и из глаз их текли слезы.

На следующий день то, что раньше было прекраснейшим в мире дворцом, превратилось в груду дымящейся золы высотой кое-где до четырех-пяти локтей. Над пепелищем торчали только каменные колонны с капителями в форме крылатых быков. Остались порталы, тронное возвышение, фундаменты и лестницы с изображением великой новогодней процессии и Бессмертных из царской стражи, окаменевших на грядущие тысячелетия немых свидетелей катастрофы.

К утру Александр пришел в свой шатер в лагере, где, обессилевший и изнуренный, рухнул на постель и провалился в тяжелый беспокойный сон.

Вскоре после рассвета явился Парменион, и педзетеры стражи тщетно пытались остановить его, скрестив копья перед входом. Старый воин рычал, как лев:

– Прочь с дороги, клянусь Зевсом! Расступитесь! Мне нужно увидеть царя.

Лептина встретила его с поднятыми руками, словно тоже загораживая путь, но он отодвинул ее грубым жестом и сверкнул взглядом на поднявшего лай Перитаса:

– Ты, иди спать!

Александр вскочил с постели и, схватившись за раскалывающуюся голову, крикнул:

– Кто посмел…

– Я! – так же громко крикнул Парменион.

Александр приглушил свое бешенство, словно ожидая, что сейчас в шатер войдет Филипп собственной персоной. Он подошел к тазику и окунул голову в холодную воду. Потом, как был голый, приблизился к нежданному гостю:

– В чем дело?

– Зачем ты это сделал? Этому тебя учил Аристотель? Такой умеренности, такому почитанию всего прекрасного и возвышенного? Всему миру ты продемонстрировал свою первобытную дикость, проявил себя высокомерным мужланом! И этот неотесанный пастух возомнил себя богом! Тьфу! Я пожертвовал своей жизнью ради твоей семьи, я пожертвовал сыном ради этого похода, я водил твои войска в сражения. Я имею право требовать от тебя ответа!

– Любой другой, кто позволил бы себе разговаривать со мной подобным образом, был бы уже мертв. Но тебе я отвечу. Я скажу, зачем я это сделал. Я позволил разграбить Персеполь, чтобы греки знали: только я – истинный мститель за беды Эллады, только меня они могут признать, только мне удалось завершить вековое противостояние. И я хотел… да, я хотел, чтобы афинская девка сожгла великий дворец Дария и Ксеркса. А с другой стороны, если разрушен город, зачем сохранять дворец? Я оставил его на недолгое время, чтобы успеть перевезти сокровища и архивы в Экбатаны и Сузы.

– Но…

– Мы скоро выступаем, Парменион. Мы будем преследовать Дария в самых отдаленных провинциях его державы. Этот дворец, оставь я его невредимым со всеми его богатствами, стал бы слишком сильным искушением для всякого, даже для назначенного мною правителя-македонянина. Самый воздух, который ты вдыхаешь в этих грандиозных залах, эти скульптуры, расставленные повсюду, постоянное напоминание о величии Ахеменидов и их трона… Пустого трона! Золото, сваленное грудами в неимоверном количестве под этими сводами, любого сделало бы самым могущественным человеком на земле. Десятки знатных персов испытали бы искушение завладеть этими сокровищами любой ценой! Они попытались бы сесть на этот трон, взять в руку этот скипетр, а это вызвало бы новые войны, кровавые, изнурительные, бесконечные. И я должен был это позволить? У меня не было выбора, Парменион, не было выбора, понимаешь? Если не хочешь поворачивать назад, нужно разорить это гнездо. Верно, я уничтожил чудо, но кто мне мешает восстановить его, когда придет время? Кто помешает построить здание еще больше и чудеснее? Но пока что я уничтожил символ Персии и ее царей, я показал грекам, что прошлое мертво, что это прах, что нарождается новая эра. Прекрасная эра, необычайно прекрасная. И потому было опасно оставлять его на своем месте.

Парменион повесил голову: оргия, танцы, призывы к богу Дионису, священная одержимость, о которой незадолго до того говорили Евмен и Каллисфен, – все было рассчитано, все подстроено; театральное представление, несомненно реалистичное, но все же представление! Александр был способен и на это, он оказался прекрасным актером и превосходил опытом Фессала, своего любимого исполнителя. А причины, которые он назвал в защиту своих действий, с политической, военной и идеологической точек зрения были безупречны. Этот юноша мыслил и действовал как властелин мира!

Царь принес из своей библиотеки свиток и протянул Пармениону:

– Прочти, это пришло сегодня ночью: Антипатр сообщает мне, что война против спартанцев выиграна. Царь Агид погиб в бою под Мегалополем, и больше никто в Греции не противостоит моей власти верховного полководца всеэллинского союза. По-моему, я поступил правильно: выполнил мое обещание разгромить вечного врага греков. А разгром означает и разрушение этого дворца. Теперь я думаю лишь об одном – о том, что должен следовать за своим предназначением.

Парменион не без труда, так как его зрение сильно ослабло, разобрал строки письма Антипатра и тогда понял, что хотел сказать ему царь.

Александр положил руку ему на плечо и со смесью грубоватой нежности и военной суровости посмотрел на старого воина.

– Приготовься, – велел он. – Собери войско, восстанови железную дисциплину. Мы выступаем.

Глава 26

На исходе весны войско выступило в поход. Оно направилось на север, поднимаясь к центру плоскогорья и оставив пустыню справа, а покрытые снегом Эламские горы – слева. Оно сделало четыре перехода, пройдя в общей сложности двадцать парасангов, и поздним вечером приблизилось к Пасаргадам, древней столице Кира Великого, основателя династии Ахеменидов. Это был маленький городок, населенный в основном пастухами и крестьянами, а в центре его сохранился первый из всех парадиз – дивный парк, окружавший старый дворец Кира. Сложная система ирригации с забором воды из родника, что бил у основания холмов, орошала свежую зеленую лужайку, розовые кусты, кипарисы и тамариски, душистый дрок, тисы и можжевельник. Сбоку, с западной стороны, в одиночестве возвышалась величественная гробница Основателя.

Она имела простую форму и представляла собой квадратный двускатный шатер из шкур. Такими шатрами пользовались степные кочевники, от которых четыре века назад и произошли персы. Бывшие ранее подданными мидийцев и их царя Асиага, впоследствии они завоевали огромные территории. Простое строение располагалось на внушительном каменном фундаменте, выстроенном в шесть уступов, как месопотамская башня; его окружала колоннада, внутри которой виднелся сад с тисовыми деревьями, очень ухоженными и аккуратно подстриженными.

За могилой все еще ухаживали несколько магов, и один жрец каждый день совершал церемонию в честь великого монарха. Увидев приближающегося Александра, они испугались, так как слышали о том, что он сделал с Персеполем, но царь успокоил их.

– Что сделано, то сделано, – сказал он, – и больше не случится. Прошу вас, позвольте мне осмотреть этот памятник. Я хочу воздать честь памяти Кира.

Жрец открыл дверь в святое место и впустил молодого царя, который молча огляделся. Проникший через дверь солнечный луч осветил грубый саркофаг, на котором была лишь короткая надпись:

Я КИР, ЦАРЬ ПЕРСОВ

НЕ НАНОСИ ВРЕДА МОЕЙ МОГИЛЕ

Внизу на костыле висели доспехи великого завоевателя: панцирь из железных чешуй, шлем-шишак, круглый щит и меч из чистого железа с рукоятью из слоновой кости – единственным ценным украшением во всей паноплии.

Над плоскогорьем царила тишина, и слышался лишь легкий свист ветра, ласкавшего величественную одинокую могилу. В этот момент Александр глубоко прочувствовал всю переменчивость человеческой судьбы, эфемерность происходящих событий. Державы возвышались и рушились, уступая место другим, которые, в свою очередь, достигали величия, чтобы потом тоже кануть в забвение. Неужели бессмертие – лишь сон? В этот момент Александр так сильно ощутил присутствие своей матери, что ему показалось, будто он может коснуться ее, если протянет руку к темной стене святилища. Ему даже послышался ее голос:

«Ты не умрешь, Александрос…»

Он вышел на площадку наверху лестницы и, вдохнув сухой душистый ветер плоскогорья, ощутил, как его заполняет этот ярчайший свет. Опустив глаза, чтобы сойти, он увидел Аристандра, как будто ожидавшего его.

– Как ты здесь оказался, ясновидец? – спросил царь.

– Мне послышался голос.

– И мне тоже – голос моей матери.

– Будь бдителен, Александрос, помни случай с Ахиллом, – предостерег его Аристандр и удалился; ветер развевал его плащ, как знамя.

На следующий день они пересекли территорию одного племени, признававшего власть Великого Царя, и покорили его, но чуть дальше, поднимаясь все выше к Мидийскому нагорью, Александр получил донесение от Евмолпа из Сол:

Царь Дарий находится в Экбатанах, где пытается набрать войско из скифов и кадусиев, используя сокровища царского дворца. Свой гарем он отослал на восток через Каспийские ворота. Важно, чтобы ты как можно скорее подошел к городу, иначе тебе придется выдержать тяжелый бой с неизвестным исходом: скифы и кадусии – неутомимые наездники и довольно опасны. Они не атакуют в лоб, а совершают набеги и тут же обращаются в бегство, лишая противника ориентации и изнуряя его постоянными наскоками. Помни, что еще Кир и Дарий Великий потерпели поражение от скифов.

Прочитав донесение, Александр решил выступить немедленно с конницей и пехотой, выстроив войска в боевые порядки, а охрану обозов и сокровищ доверить Пармениону, в распоряжении которого оставил всего три отряда педзетеров и один – легкой пехоты из фракийцев и трибаллов. Оставалась всего одна незахваченная столица Царя Царей, последняя.

Войско начало форсированным маршем взбираться на горы, по мере возможности двигаясь по долинам и вдоль рек, где идти легче. Пейзаж делался все живописнее из-за буйных красок базальтово-черных горных склонов и заснеженных вершин, сверкавших сапфирами в солнечных лучах. Внизу раскинулась золотисто-рыжая пустыня, на которой зелеными островками выделялись оазисы с земледельческими и пастушьими поселениями. По краям долины, у родников и ручьев с чистейшей водой, стояли деревни, и во время прохождения войска жители выходили из домов и шалашей – посмотреть на этих чужаков, что ездили верхом без штанов и носили странные головные уборы с широкими полями.

Время от времени показывались одинокие каменные башни с ведущими наверх лестницами – башни молчания, где обитатели этих земель оставляли своих умерших, чтобы те растворились в природе, не оскверняя ни земли, ни огня. И Александру снова вспомнилась Барсина, оставленная на грубом возвышении в неприветливой пустыне у Гавгамел, и юный Фраат, вернувшийся в Памфилию со своим дедом – единственным оставшимся у него родственником. Какие мысли одолевают теперь мальчика? Мечты? Желание отомстить? Или просто печаль сироты?

Пролетели десять дней похода по все более тесным долинам, и наконец показались великолепные Экбатаны в окружении короны заснеженных гор и зеленой долины. Верхний край стены и крепостные зубцы, украшенные синими изразцами и золочеными листами, сверкали, как тиара на голове царицы. Чистым золотом сияли шпили дворцов и храмов. Александру вспомнилось, как в Пелле персидский гость описывал это чудо. Для него самого, едва вышедшего из детского возраста, тогда это казалось сказкой; мальчик Александр смотрел в черные, глубокие глаза собеседника, на его черную завитую бороду, церемониальный меч с толстой позолотой, и этот человек казался ему посланником сказочной страны. И вот этот легендарный город у него перед глазами.

Рядом ехал Оксатр, сын Мазея, сатрапа Вавилонии, двоюродный брат Великого Царя по материнской линии, честолюбивый юноша, горевший желанием отличиться на глазах у нового господина. Он пришпорил коня и, подскакав к стене, обменялся со стражей несколькими словами. Потом вернулся к Александру и обратился к нему на своем ломаном, но уже более или менее понятном греческом:

– Великий Царь Дарий – нет. Он не сражается, он убегает с сокровищем и войском.

– В какую сторону?

– Туда, – ответил юноша, указывая на север. – Сатрап сдается.

Александр кивнул, что понял, и дал знак войску подойти к городским воротам, которые как раз в это время уже открывались. Все двинулись в полном порядке; была восстановлена железная дисциплина, и за малейшее нарушение наказывали плетьми, если не чем-нибудь похуже.

Парменион со своими войсками и караваном прибыл через два дня, к вечеру. Ему потребовалось пять суток, чтобы войти, разгрузить и вывести с другой стороны двадцать тысяч голов вьючного и тяглового скота, привезшего на себе сто двадцать тысяч талантов царских сокровищ, в среднем по шесть талантов на каждое животное. Этот груз значительно замедлил переход.

Когда операция завершилась и войско расположилось лагерем за городскими стенами, Александр пригласил старого военачальника на ужин. Ужин был очень легким, если не сказать скудным, и совсем не подавали вина, а только воду.

«Раскаяние за излишества в Персеполе», – подумал Парменион, откусывая испеченный в золе персидский хлеб.

– Что ты расскажешь о моем двоюродном брате, царевиче Аминте? – начал Александр. – Я спрашиваю, можно ли ему доверять, или же следует по-прежнему держать его под надзором?

– В царских архивах ничего не выплыло?

– Чтобы разобраться в царских архивах, потребуются месяцы, если не годы. А пока, насколько я знаю, Евмен не нашел ничего относящегося к убийству моего отца или возможной связи Аминты с Дарием. Во всяком случае, я думаю, нам следует быть осмотрительными и продолжить надзор.

Александр отпил воды и, чуть помолчав, сменил тему разговора:

– Мне жаль, что между нами возникали разногласия…

– Я привык говорить то, что думаю, государь, как и при твоем отце.

– Знаю. Но теперь послушай меня. – (Между тем повар разносил овощи, зелень и чашки с кислым молоком.) – Я буду преследовать Дария, пока не догоню и не навяжу ему последний бой. После этого вся держава будет всецело принадлежать нам. Чтобы сделать это, мне нужен здесь, в Экбатане, кто-то, кто будет защищать мой тыл и обеспечивать связь с Македонией, снабжение, посылку подкреплений и все такое, а кроме того, позаботился о царских сокровищах. Такой человек – ты, Парменион; только тебе я могу довериться. Что касается повседневного администрирования, я возложу его на Гарпала. Это смышленый парень, и Евмен его ценит. Ну, что скажешь?

– Понятно. Я слишком стар, и ты больше не хочешь идти со мной в бой, а отсылаешь на покой, и…

– Конечно, ты стар, – ответил Александр со странной улыбкой, а потом выкрикнул: – Конечно, ты стар – учитывая, что сегодня тебе исполняется семьдесят!

При этих словах оглушительный хор позади шатра запел:

Старый солдат на войну торопился,

А сам-то на землю, на землю свалился!

Тут ввалились все товарищи Александра, а также Филота, Евмен и его помощник Гарпал, волоча с собой кур, гусей, жареного теленка, огромный кратер с вином, вертел с куропатками и два – с фазанами и множество всевозможной снеди. По такому случаю пригласили и второго сына Пармениона – Никанора.

Леоннат сбросил на пол овощи и бурдюки с кислым молоком:

– Долой эту гадость! Давайте есть, есть!

Увидев приготовленный в его честь богатый праздник, Парменион растрогался и украдкой вытер глаза. Александр подошел к нему с запечатанным свитком и с улыбкой протянул его:

– А это мой подарок на день рождения.

Парменион развернул и без труда прочел, поскольку написано было специально крупными буквами: царь жаловал ему прекраснейший дворец в Сузах, еще один в Вавилоне и третий – в Экбатанах, а также обширные владения в Македонии, Линкестиде и Эордее и пожизненное жалованье в сто пятьдесят талантов. В другом свитке было назначение его сына Филоты командующим всей конницей. На документе стояла царская печать и удостоверяющая подпись: «Евмен из Кардии, царский секретарь».

– Государь, я… – начал было Парменион дрожащим от волнения голосом, но царь прервал его:

– Ни слова, друг мой; это гораздо меньше того, что ты заслужил. Все мы желаем тебе счастливо дожить до ста лет и дольше. Что касается твоего назначения, то тебе дается самый важный и ответственный пост к востоку от Проливов, ведь ты единственный человек, на которого я могу всецело положиться.

Парменион прочел лист с назначением Филоты и сказал:

– Ты видел, сынок? Видел? Вот, покажи это и своему брату.

Царь обнял старика, а товарищи захлопали в ладоши, и пир продолжался до глубокой ночи. Друзья вернулись в свои шатры лишь во вторую стражу, все пьяные, включая и Пармениона.

Глава 27

Александр хотел остановиться на самый краткий срок, а затем немедленно пуститься преследовать Дария, но пришлось выполнить множество дел, а кроме того, написать письма: матери, продолжавшей жаловаться на обращение с ней Антипатра, Антипатру, выигравшему войну со Спартой, но продолжавшему жаловаться на стычки с Олимпиадой, а также многим сатрапам и наместникам.

– Как ты собираешься решать проблему взаимоотношений Антипатра и твоей матери? – спросил его Евмен, запечатывая письмо. – Ты не можешь продолжать делать вид, будто ничего не замечаешь.

– Нет, не могу. Но Антипатр должен понять, что одна слеза моей матери стоит больше, чем тысяча его писем.

– И это тоже несправедливо, – возразил секретарь. – На Антипатра возложены тяжелые обязанности, и ему нужно сохранять спокойствие.

– Но ему также дана и вся власть, а моя мать, в конце концов, царица Македонии. Нужно и ее понять.

Евмен покачал головой, увидев, что ничего тут не поделаешь. С другой стороны, царь не виделся с Олимпиадой уже четыре года. Несомненно, он хранит о ней лишь хорошие воспоминания. А также очень тоскует по своей сестре Клеопатре, которой не прекращал посылать нежные письма.

Покончив с корреспонденцией, Александр сказал:

– Я решил уволить греческих союзников.

– Почему? – спросил Евмен.

– Мы снова прочно держим в руках всеэллинский союз, и у нас достаточно денег, чтобы нанять любое войско. Кроме того, греки, вернувшись домой, расскажут обо всем, что видели и совершили, и это окажет сильное влияние на народ. Куда более сильное, чем фундаментальная «История», которую пишет Каллисфен.

– Однако они грозные воины, и…

– Они устали, Евмен, а нас ожидает долгий поход. Когда-нибудь эллины могут почувствовать, что слишком далеко ушли от родного дома, и принять опрометчивое решение в самый неподходящий момент. Лучше избежать этого. Завтра же собери их вне лагеря.

По многим признакам греки поняли, что их ждет нечто важное: предрассветный час, приказ собрать вещи и повозки и надеть безукоризненно начищенные доспехи.

Александр выехал к ним на Буцефале в полном вооружении и в сопровождении охраны. Подождав, пока первые лучи солнца заиграют на оружии гоплитов, он начал речь:

– Союзники! Ваш вклад в нашу победу был весьма важен, а в некоторых случаях сыграл решающую роль. Никто из нас не забыл греческую пехоту в день битвы у Гавгамел, сдержавшую на правом фланге непрестанные атаки Бесса с его мидийской конницей. Вы проявили храбрость, доблесть и верность присяге – служить всеэллинскому союзу и его верховному командующему. Вы совершили то, чего не совершал никто из греков, даже участники Троянской войны: вам удалось завоевать Вавилон, Персеполь, Экбатаны. И теперь для вас настал момент насладиться плодами ваших дел: я освобождаю вас от присяги и отпускаю. Каждый из ваших командиров получит по таланту, каждый солдат – по тридцать мин серебра, не считая денег на дорожные расходы, чтобы добраться до Греции. Я благодарю вас. Возвращайтесь к вашим семьям, к вашим детям, в ваши города!

Александр ожидал взрыва радости и аплодисментов, но вместо этого услышал ропот, быстро переросший в ожесточенные споры.

– В чем дело, солдаты? – снова крикнул он, озадаченный. – Я недостаточно заплатил вам? Вы не хотите возвращаться?

Один командир, некий Элиодор из Эгиона, вышел вперед и сказал:

– Государь, мы благодарны тебе и рады, что ты так высоко ценишь нашу помощь. Но мы не хотим покидать тебя.

Александр недоверчиво посмотрел на него, а тот продолжил:

– Мы сражались с тобой бок о бок и научились тому, чему не мог нас научить никто другой; мы справились с задачами, которые до нас не снились ни одному солдату. Многие из нас спрашивают, что еще ты собираешься совершить, какие еще земли завоевать, какие отдаленные места позволишь увидеть тем, кто служит под твоим знаменем. Конечно, многие примут твое предложение и вернутся по домам. Я знаю, что многие покинут тебя с печалью в сердце, потому что за это время мы научились восхищаться тобой и любить тебя. А у некоторых нет семьи… Иные же считают, что для них важнее следовать за тобой, куда ты захочешь, и с честью сражаться, если понадобится, рискуя жизнью. Если эти люди тебе нужны, то они предпочли бы остаться.

Закончив свою речь, он встал обратно в строй.

– Таких солдат, как вы, очень мало, и вы окажете мне честь, если кто-то из вас захочет остаться, – ответил Александр. – Но оставшиеся больше не будут считаться союзниками, посланными от своих городов. Они станут служить частным образом, как профессиональные солдаты. Я положу каждому жалованье в шестьсот драхм за весь поход, а если кому-то суждено пасть в бою, эта сумма будет выплачена семьям. Кто хочет остаться – выйти из строя на три шага; остальные могут в любой момент уйти и унести с собой мою благодарность, мою дружбу и лучшие чувства.

Солдаты долго били копьями в щиты, громко выкрикивая имя царя, как это делали македоняне. Потом пожелавшие остаться вышли на три шага из строя, и Александр увидел, что их почти половина.

В тот же день греки, решившие вернуться домой, отправились в путь. Когда они проходили между пехотой и конницей, выстроившимися на прощание с двух сторон, трубы играли сигнал отбоя, а когда Парменион лично скомандовал: «Оружие… салют!» – у многих бывалых воинов, переживших всевозможные опасности и передряги, на глазах выступили слезы.

Как только греки исчезли за первым поворотом дороги и затих бой барабанов, Александр велел снова трубить в трубы, и войско двинулось вдогонку Великому Царю. Оксатр, знавший кратчайший путь, вызвался с двумя своими наемниками-скифами пойти вперед и галопом ускакал.

Войско двигалось по широкому нагорью, где то и дело показывались маленькие антилопы и дикие козы, а ночью временами раздавалось рычание льва. Темп марша был почти невыносимым, многим пехотинцам пришлось остановиться из-за пораненных ног, и немало вьючных животных рухнуло под тяжестью ноши, но Александр не хотел слушать никаких доводов и продолжал подгонять людей и животных, заставляя их двигаться все быстрее. Ночью он позволял поспать лишь несколько часов под открытым небом, не разбивая шатров, чтобы не давать Дарию передышки.

Ветеранам вспомнилось, как однажды от берегов Истра они добрались до Фив всего за тринадцать дней и сам Александр ночевал на земле вместе с простыми солдатами, накрывшись военным плащом. Временами удавалось найти укрытие в караван-сараях, рассеянных вдоль дороги в восточные провинции, но постройки вмещали только больных или тех, кто совсем изнемог.

Воздух становился все более разреженным и пронизывающим, особенно по вечерам, и Евмен снова стал надевать штаны, в которых чувствовал себя гораздо лучше. За шесть дней форсированного марша на восток войско миновало внушительную горную цепь с заснеженной вершиной невиданной высоты и добралось до входа в ущелье, называемое Каспийскими воротами. В нижней части ущелье имело горловину, по которой бежал ручей, а склоны были такими крутыми, что даже агрианам доставило бы немалого труда на них влезть.

– Если они устроили нам здесь засаду, – сказал Черный, – то запросто разнесут нас в клочья.

Казалось невозможным, чтобы Дарий не воспользовался таким преимуществом. Александр посмотрел вверх, на отвесные склоны и орла, медленно кружащего в вышине:

– Думаешь, там, наверху, кто-то есть?

– Существует лишь один способ убедиться в этом.

– Агриане!

– Я сейчас же пошлю их на разведку.

Вскоре оставшиеся у горловины солдаты, задрав головы, смотрели на акробатическое представление штурмовиков-агриан, взбиравшихся по отвесным скалам. Горцы вбивали в стену маленькие костыли, чтобы цепляться на гладких обрывах, а потом с неутомимой энергией поднимались по этой импровизированной лестнице. У одного из скалолазов, почти добравшегося до верха, нога соскользнула с опоры, пока он пытался схватиться рукой за костыль, и несчастный упал на скалы и разбился. Его товарищи продолжали подниматься. Несколько человек из долины поднялись туда, где между двумя скалами застрял изуродованный труп. Его сняли и с большим риском доставили вниз, а потом уложили на носилки и накрыли плащом.

Тем временем другие, почти двадцать человек, добрались до верха и рожком дали сигнал, что можно двигаться. Войско Александра прошло, не встретив никакого сопротивления Великого Царя. На первом же привале агриане устроили погребение своего погибшего товарища. Его положили на костер из сосновых ветвей и сожгли, хором затянув унылую песнь. Потом, собрав в урну прах с оружием и пряжкой плаща, напились вина и галдели весь остаток ночи.

Глава 28

Незадолго до окончания четвертой стражи задремавший Александр услышал, как залаял Перитас.

– В чем дело? Почуял что-то? Молодец, молодец… Это волк или рысь.

Он поднял глаза к небу и увидел костры, которые агриане разожгли по сторонам горловины в знак того, что путь свободен. Потом донеслось какое-то шарканье и неясный говор.

– В чем дело? – повторил Александр громче.

Вперед вышел Гефестион:

– Это вернулся со своими скифами Оксатр. Хочет поговорить с тобой.

– Оксатр? Пусть пройдет.

Из глубины ущелья приблизились трое всадников, вооруженные и с луками на плечах, все в пыли. Совершенно изнуренный Оксатр слез с коня и пошатнулся. Вероятно, он не чувствовал ног от непрерывного пребывания в седле.

– Царь Дарий отстранен от власти и взят под стражу Бессом, сатрапом Бактрии, – еле переводя дух, проговорил он.

– Тем собачьим сыном, который при Гавгамелах чуть не обошел нас справа, – добавил Леоннат.

Оксатр обратился за помощью к толмачу, чтобы его правильно поняли наверняка, и продолжил:

– Царь покинул Экбатаны с шестью тысячами конницы, двадцатью тысячами пехоты и семью тысячами талантов царской казны, намереваясь оставить за собой выжженную землю и ждать тебя у Каспийских ворот. Но его солдаты, видевшие, что он все время убегает, были деморализованы. Да тут еще они узнали, что ни скифы, ни кадусии не пошлют своих войск в подкрепление. Многие дезертировали. Мы сами встретили несколько таких – они и дали нам эти сведения. По ночам дезертиры покидали лагерь и рассеивались по горам или по пустыне, а тем временем эстафеты сообщали о приближении твоего авангарда. Тогда Бесс при поддержке других сатрапов, Сатибарзана, Барзаента и Набарзана, арестовал царя, заковал его в цепи и, заперев в повозке, направился как можно быстрее в самые отдаленные восточные провинции.

– Где они сейчас? – спросил Александр.

В это время его товарищи оделись и облачились в доспехи, кто-то разжег огонь, и все собрались вокруг костра, догадываясь, что скоро предстоит дело.

– Приблизительно на полпути отсюда к Гекатомпилосу, мидийской столице. Но проход свободен, и если ты отправишься с конницей, то успеешь их нагнать. Отвратительно, что этот честолюбивый изменник сейчас наслаждается плодами своего предательства. Если хочешь наказать его, я отправлюсь с тобой и буду проводником.

– Сдается мне, ты не в состоянии больше ехать верхом, – ответил Александр. – Ты совсем измучен.

– Дай мне что-нибудь съесть и размять ноги, и увидишь.

Александр сделал знак Лептине, подошедшей с «чашей Нестора», и велел подать ее Оксатру.

– Попробуй-ка вот этого, – обратился он к своему разведчику. – Воскрешает даже мертвых. – Потом обернулся к товарищам. – Все конные части приготовить к немедленному выступлению.

Иного они и не ждали. Через несколько мгновений трубы протрубили сбор, и вскоре Александр, вскочив на коня, пустился галопом по ущелью. Рядом скакал Оксатр, а следом – Гефестион, Птолемей, Пердикка, Кратер и все прочие. Постепенно пространство в узкой горловине заполняли отряды гетайров.

Они мчались несколько часов, останавливаясь лишь по необходимости, чтобы дать отдых коням. При приближении к спускавшейся к городу долине горловина расширялась, а из-за заснеженных горных вершин Гиркании начинало выглядывать солнце. Вдруг Оксатр крикнул:

– Стойте! – и натянул поводья.

Конь остановился, храпя и блестя от пота. Александр с товарищами тоже остановились и, расположившись широким кругом, взялись за оружие. Царь обнажил меч, а Леоннат снял со скобы у седла свой топор. Все смотрели на Оксатра, указывающего на что-то в паре стадиев впереди.

– Это повозка из царских конюшен, – сказал тот. – Возможно, они ее бросили, чтобы быстрее бежать.

– Поедем вперед и будем начеку, – распорядился Александр. – Возможно, это ловушка. Гефестион, подходи оттуда, а Птолемей – отсюда. Ты, Пердикка, отправляйся вперед по дороге и посмотри, что за поворотом. Будь внимателен.

Оксатр направил коня шагом вперед, чтобы взглянуть поближе, за ним подъехали Александр с Леоннатом и Кратером.

Царская повозка стояла посреди дороги, очевидно невредимая, с закрытой дверцей.

– Погоди, – сказал Леоннат Александру. – Позволь, я подойду первым. – Он слез с коня и, держа его под уздцы, открыл дверцу, а заглянув внутрь, прошептал: – Великий Зевс…

Александр тоже приблизился. В глубине повозки лежал царь Дарий в боевом наряде, но без знаков своего царского достоинства. Длинные черные волосы, завитая борода и густые усы контрастировали с мертвенной бледностью лица. На груди у него широко расплылось пятно крови, промочившей одежду до пояса. Руки его были связаны цепью. В знак презрения – золотой.

– Подлецы! – в негодовании выругался Александр.

– Быстрее, вытащим его! – воскликнул Птолемей. – Он может быть еще жив. Вызовите Филиппа, живо!

Двое солдат осторожно подняли тело Великого Царя и положили на подстилку, расстеленную на земле, а прибежавший Филипп опустился рядом на колени и приложил ухо к его груди.

– Мертв? – спросил Леоннат.

Филипп сделал знак молчать и продолжал прислушиваться.

– Невероятно… – проговорил он. – Он еще дышит.

Все переглянулись. Александр опустился на колени рядом с Филиппом:

– Можешь что-нибудь сделать для него?

Врач покачал головой и начал снимать с запястий монарха цепи:

– Только одно: дать ему умереть свободным. Это вопрос нескольких мгновений.

– Смотрите! – воскликнул Кратер. – Он шевелит губами…

Оксатр тоже опустился на колени рядом с Великим Царем, поднес ухо к его рту и тут же встал на ноги. Его глаза блестели.

– Он умер, – сказал он дрожащим от волнения голосом. – Великий Царь Дарий Третий умер.

К нему подошел Александр.

– Он что-то сказал? – спросил он. – Тебе удалось расслышать его слова?

– Он сказал: «Месть!»

Александр посмотрел на своего врага. Остекленевший взгляд, в котором когда-то, на поле боя при Иссе, он увидел испуг, теперь вызвал у него глубокую жалость. Александр искренне сострадал человеку, который всего несколько месяцев назад сидел на самом высоком троне на земле, принимая божеское поклонение от миллионов подданных, а теперь, преданный и убитый своими же друзьями, лежал, брошенный на пыльной дороге. И ему пришли на ум стихи из «Разрушения Илиона»[45], описывавшие недвижное тело Приама, убитого Неоптолемом:

Владыка Азии, чьим словом двигались полки,

Лежит, как молнией поваленное древо,

Как ствол без имени, как брошенный предмет.

И Александр прошептал:

– Я сам отомщу за тебя. Клянусь. – И закрыл ему глаза.

Глава 29

Александр – Сизигамбис, Великой Царице-матери

Здравствуй!

Твой сын Дарий умер. Не от моей руки и не моих солдат, а от рук собственных друзей, злодейски убивших его и бросивших на обочине дороги, ведущей на Гекатомпилос.

Я нашел его, когда он еще дышал, но мы ничем не могли ему помочь, кроме одного: мы поклялись отомстить за его бесславную гибель. Последняя его мысль была, несомненно, о тебе, так же как и мои теперешние мысли. Эта смерть нанесла мне такое же оскорбление, как и ему, поскольку лишила меня возможности честной схватки лицом к лицу, схватки, которая выявила бы победителя и побежденного и, во всяком случае, дала бы проигравшему погибнуть с честью.

Теперь я посылаю его к тебе, чтобы ты могла прижать его к груди в последний раз и оплакать, сопроводив в последний приют. Его тело приготовлено для долгого пути отсюда до скал Персеполя, где его ждет гробница рядом с другими царями.

Устрой самые торжественные похороны. Что касается меня, я не остановлюсь, пока не найду убийц и не отомщу им за его смерть. Для матери нет большего горя, чем потерять сына, но прошу тебя, не кляни меня: тебе боги даровали возможность оплакать его и похоронить по обычаям предков. Моей же матери, которая ждет меня уже несколько лет, возможно, не будет дано даже этого.

Сизигамбис свернула письмо и долго плакала в уединении своей комнаты, потом позвала евнухов и велела им приготовить носилки и лошадей, траурные одежды и похоронные дары. На следующий день она отправилась в путь через страну уксиев, за которых ходатайствовала перед Александром.

Когда среди них распространилась весть о том, что царица-мать едет в Персеполь, чтобы похоронить своего сына, вдоль дороги собрался весь народ: мужчины и женщины, старики и дети в молчании встретили старую, убитую горем царицу и проводили ее до границ своей земли, до края нагорья, откуда уже виднелись камни сожженного города, колонны блестящего Новогоднего дворца, окаменевшие стволы пожранного огнем леса.

Она остановилась у ворот разоренного города, велела поставить шатер и там постилась до того дня, когда вдали на Экбатанской дороге показалась повозка, запряженная четверкой вороных коней. Повозка с телом ее царственного сына.

Вскоре Александр возобновил погоню за Бессом и его сообщниками. Через день он прибыл в город Гекатомпилос, где персидский командующий сдался без боя, а оттуда добрался до Задракарты, города в стране гирканцев. Теперь перед ним открылась бескрайняя ширь Каспийского моря.

Царь спешился и в набегавших волнах босиком побрел по прибрежным камням. Его товарищи шли следом, ошеломленные этой водной границей, обозначившей северный предел их похода.

– В какой части света мы, по-твоему, находимся? – спросил Каллисфена Леоннат, стоя рядом с ним перед морем.

– Дай мне твое копье, – ответил историк.

Леоннат с недоумением дал. Каллисфен воткнул его в землю как можно более прямо, а потом тщательно измерил тень:

– Мы примерно на широте Тира, но не могу сказать, как далеко.

– А где кончается это море?

Каллисфен направил взгляд на бескрайнюю морскую гладь, в лучах заката окрасившуюся красным, а потом обернулся к Неарху, – возможно, моряк может дать ответ на этот вопрос. Наварх наклонился, взял с берега несколько камешков и бросил один изо всех сил. Камень упал в воду, оставив распустившийся цветок концентрических кругов, которые затухли, дойдя до песчаного берега.

– Этого никто не знает, – сказал моряк. – Но если построить флот, я бы хотел поплыть вон туда, на север, к новым горизонтам, скрытым от нашего глаза. Узнать, северный ли это залив Океана, как говорят многие, или же озеро.

Пока они говорили, из лагеря послышался какой-то шум – возбужденные крики, песни и звуки веселья.

Александр оглянулся:

– Что делается в лагере?

– Не знаю, – ответил Леоннат, забирая назад свое копье.

– Ну так иди посмотри.

Леоннат вскочил на коня и галопом помчался к лагерю. По мере того как он приближался, крики и песни становились все громче и отчетливее. Вскоре он понял, чем вызвано все это веселье. Узнав о смерти Дария, солдаты решили, что война закончена, и распространился слух, что наконец все вернутся по домам. Они пили вино, и плясали, радуясь до умопомрачения, и распевали старые македонские песни, которые, казалось, уже успели позабыть. Кое-кто собирал вещи в долгий обратный путь.

Леоннат соскочил на землю и остановил первого же проходящего мимо; это оказался пехотинец из фаланги педзетеров.

– Что здесь происходит, ради Геракла?

– Возвращаемся домой, разве не знаешь? Война закончена!

– Закончена? Кто сказал, что закончена?

– Да все говорят: Дарий мертв, война закончена. Возвращаемся по домам, возвращаемся по домам!

– Идиот! – крикнул Леоннат ему в лицо. – Скажи всем этим болванам, чтобы успокоились и прекратили галдеж. Лишь один человек может сказать, что война закончена, – Александр! Понял? Александр! А он ничего такого не говорил, могу тебя заверить.

Он оставил пехотинца, оглушенного, посреди лагеря и неуместной шумной гульбы, а сам поспешил к царю.

– Ну что? – спросил Александр.

Леоннат соскочил на землю и попытался растолковать увиденное:

– Вот, как тебе сказать…

– Ради Геракла, говори! Что происходит у меня в лагере?

– Не знаю как, но разошелся слух, будто бы война закончена и все возвращаются по домам… С тех пор как ты отпустил греков, они думали, что скоро придет и их черед, а поскольку Дарий уже мертв… Они устроили кутеж и…

Александр тут же вскочил на коня и помчался в лагерь. Едва подъехав, он вызвал трубачей и велел трубить сбор, два раза. Шум затих. Некоторое время раздавался еще смутный гомон, потом солдаты группами или по одному собрались в лагере на месте сбора, где в окружении своих товарищей с мрачным лицом стоял Александр. Он поднял руку, призывая всех к тишине, и начал:

– Солдаты! Что вы делаете? Ну, отвечайте! Пусть выйдут ваши командиры и скажут мне, что вы делаете!

Снова поднялся шум, и было видно, что от этого неожиданного охлаждения их веселья всех охватила растерянность. Один за другим вперед вышли командиры разных частей. Они коротко посовещались между собой у возвышения, а потом один ответил за всех:

– Государь, после того как ты отпустил греческих союзников, разнеслась весть, что ты собираешься отпустить и фессалийцев, и они стали собирать пожитки. А в это время мы узнали о смерти Дария, вот и подумали, что война закончилась и нас ты тоже отпустишь домой. Поэтому люди устроили праздник: они хотят вернуться к женам и детям, которых не видели уже четыре года.

– Это верно, – ответил Александр. – Я намереваюсь отпустить фессалийцев, как отпустил греков. Это наши союзники по всеэллинскому союзу, и их задача выполнена. Мы поклялись освободить греческие города в Азии и разбить векового врага греков, и мы сделали это. Мы завоевали все четыре столицы, Великий Царь мертв, но наша задача еще не выполнена. – При этих словах шум разочарования усилился. – Нет, солдаты, соратники в стольких битвах, друзья мои! На востоке мятежные сатрапы готовят контрнаступление, они собирают новое многотысячное войско и ждут лишь момента, когда мы отвернемся, чтобы нанести нам удар в спину. Они будут налетать на нас со всех сторон на своих резвейших скакунах, они не дадут нам передышки ни днем ни ночью, они отравят все колодцы по пути нашего следования, сожгут запасы, разрушат деревни, где бы мы могли найти укрытие от зимних тягот. И наш путь назад после столь славной победы превратится в катастрофу. Этого вы хотите?

Ответом на вопрос царя стало молчание, полное разочарования и уныния. Эти люди, всегда сражавшиеся с неимоверным мужеством, встречавшие опасности, не думая о своей жизни, влекомые и словно зачарованные своим полководцем, теперь испытывали неуверенность и сомнение. Они видели перед собой неведомые земли и моря и как будто даже видели на небе изменение положения созвездий и теперь не имели представления, где находятся. И вдруг все почувствовали, как далеко они от дома, и впервые осознали, что Александр вовсе не собирается возвращаться, но хочет идти только вперед, все вперед и вперед. И они ощутили страх при мысли о том, что не вернутся уже никогда.

Царь заговорил снова:

– Мы должны идти вперед! Должны найти их, разбить и установить нашу власть над всей державой, ранее принадлежавшей персам. Если мы этого не сделаем, все наши усилия, приложенные до сих пор, окажутся бесполезными, все, что мы построили, рухнет и никто не сможет быть уверен в возвращении. Солдаты! Я когда-нибудь не оправдывал вашего доверия? Когда-нибудь я обманывал вас? Может быть, я не отплатил вам щедро за ваши лишения и вы не верите, что я сделаю еще больше, когда мы окончательно завоюем эту землю? Я знаю, вы устали, но также знаю и то, что вы – лучшие солдаты в мире и никто не сравнится с вами в отваге и доблести. Я не хочу никого заставлять. Никто лучше меня не знает, что вы заслужили отдых и награду. И потому я вас не удерживаю. Кто хочет уйти, может вернуться в Македонию с честью и моей благодарностью. Но знайте: даже если все вы бросите меня, я пойду вперед с одними моими товарищами, пока не завершу свое дело, а если придется… то и в одиночку!

Он замолчал и скрестил руки на груди. Последовало бесконечное мгновение тишины.

Товарищи Александра, которые в свое время присоединились к нему в его изгнании среди иллирийских снегов, шагнули вперед, словно по команде, и с мечами в руках выстроились рядом, а вместе с ними шагнули вперед Филота и Клит Черный.

При виде этого один из воинов «Острия», стоявший посреди лагеря с собранным мешком на плече, уронил свои пожитки на землю, обнажил меч и с силой ударил в щит, который громом прогремел в тишине. Все обернулись к нему, и тут же еще один солдат откликнулся таким же ударом. Через секунду к ним присоединился третий, а там и четвертый, и вскоре прочие конники «Острия», где бы ни находились – у ворот, или у частокола, или посреди лагеря, собирая вещи, – один за другим обнажили мечи и начали бить ими в щиты. Постепенно приближаясь к возвышению, они выстроились прямо перед царем. Вслед за ними и другие солдаты из конницы и пехоты, фалангисты, штурмовики и гоплиты, фракийцы и агриане – все сомкнули ряды и присоединились к конникам «Острия», стуча оружием по щитам. Потом знаменосец первого батальона поднял красное знамя со звездой Аргеадов, и все вдруг замерли, каждый на своем боевом посту. Знаменосец шагнул вперед, склонил знамя и крикнул:

– Повелевай, государь!

Александр, потрясенный, вышел вперед и поднял руки к небу. Птолемей, оказавшийся ближе всех, увидел на его глазах слезы. Царь оставался в этой позе несколько долгих мгновений, в то время как войско громовым голосом выкрикивало его имя: «Александрос! Александрос! Александрос!»

Потом в сопровождении товарищей царь сошел с возвышения, пересек лагерь между двумя стенами блестящих копий и подошел к Буцефалу, который в ожидании нетерпеливо бил копытом.

Глава 30

Войско дошло до Задракарты, столицы гирканцев, и там Александр обнаружил челядь Дария III, которую Бесс не захотел взять с собой во время отступления. К этому времени царь отпустил фессалийскую конницу, дав желающим возможность остаться и сражаться в качестве наемников, и велел войску подготовиться к дальнему походу на восток. Оно должно было выступить по прибытии ожидаемого подкрепления из Македонии.

Придворные устроились в одном городском квартале под присмотром евнухов. Александр немедленно дал войску указание взять всех под свою защиту и пожелал узнать, кто из членов царской семьи остался при дворе.

Дворцовый распорядитель, человек на седьмом десятке по имени Фратаферн, без усов и бороды и с выбритым черепом, пришел с докладом:

– Здесь царские наложницы и их дети, а также царевна Статира.

– Статира?

– Да, мой господин.

Александру вспомнилось письмо, в котором Дарий предлагал македонскому владыке господство над Азией к западу от Евфрата и руку своей дочери; ему вспомнился и свой отказ от этого предложения вопреки мнению Пармениона.

– Я желаю, чтобы ты как можно скорее устроил мне аудиенцию с царевной, – сказал он.

Евнух удалился и в первый же день после полудня прислал посыльного с сообщением, что царевна ждет царя после захода солнца в своих палатах во дворце, принадлежавшем раньше сатрапу Парфии.

Александр явился в простом белом греческом хитоне до пят и синем плаще с золотой пряжкой.

Евнух ждал его у дверей:

– Царевна в трауре, мой господин, и просит извинить ее за то, что не украсила свою персону подобающим образом. Но она охотно примет тебя, поскольку ей сообщили, что ты человек благородной души и чувств.

– Она говорит по-гречески?

Евнух кивнул:

– Когда Дарий задумал предложить ее тебе в жены, то велел научить ее твоему языку, но потом…

– Ты собираешься объявить обо мне?

– Можешь войти и без объявления, – ответил евнух. – Царевна ждет тебя.

Александр вошел и оказался в маленьком зале, украшенном цветами и фруктовыми гирляндами. Перед ним была еще одна дверь с резными каменными косяками, а архитрав поддерживали два грифона. Дверь отворилась, и служанка впустила его, а сама вышла и закрыла за собой дверь.

Александр увидел царевну Статиру возле маленького столика для чтения, на котором лежало несколько свитков и стояла бронзовая статуэтка – степной всадник. Царевна была в хитоне из грубой шерсти цвета слоновой кости, подпоясанном на талии кожаным поясом, и в домашних кожаных туфлях, украшенных скромной вышивкой из синей шерсти. На ней не было никаких драгоценностей, не считая маленького ожерелья с серебряной подвеской в виде изображения бога Ахурамазды. Она отказалась от грима, но волевые и изящные черты делали ее лицо одновременно высокомерным и нежным. От отца она унаследовала темные глубокие глаза и четко очерченные брови, а от матери, должно быть, мягкие, влажные, красивой формы губы, тонкую шею, высокую крепкую грудь и, судя по всему, длинные стройные ноги.

Александр подошел и оказался с ней лицом к лицу – достаточно близко, чтобы ощутить тонкий аромат кассии и нарда, окативший его обаянием, которое он уже научился распознавать в восточных женщинах.

– Статира, – произнес он, склонив голову, – я глубоко опечален смертью царя, твоего отца, и пришел сказать тебе…

Девушка с грустной улыбкой вернула ему поклон и протянула руку, которую Александр на мгновение сжал в своих.

– Не желаешь сесть, мой господин? – спросила Статира, и греческие слова прозвучали в ее устах со странным, но мелодичным акцентом, напомнив волнующий голос Барсины.

Ощутив, как учащенно заколотилось сердце, Александр сел напротив и продолжил:

– Я распорядился, чтобы царю Дарию оказали самые высокие почести и похоронили его в его могиле, высеченной в скалах Персеполя.

– Благодарю тебя, – проговорила девушка.

– Я также поклялся поймать убийцу, сатрапа Бесса, который бежал в Бактрию. Я наложу на него наказание, предписанное персидским законом за предательство и убийство своего царя.

Легким и грациозным движением Статира склонила голову в знак одобрения, но ничего не сказала. Тем временем вошла одна из служанок с вазой и двумя чашами снега, перемешанного с уже отжатым гранатовым соком. Снег в чаше сверкал розовым. Царевна протянула чашу гостю, но сама пить не стала, соблюдая суровые правила траура, и лишь молча смотрела на него. Казалось невозможным, что этот юноша со столь совершенными чертами лица, простыми и учтивыми манерами и есть непобедимый, беспощадный завоеватель, разбивший самые могучие на земле войска, демон, спаливший дворец в Персеполе и отдавший город на разграбление солдатам. В этот момент он представлялся ей любезным юношей, который почтительно обращается с захваченными в плен персидскими женщинами, оказывает почести противникам и даже сумел завоевать привязанность царицы-матери.

– Как поживает бабушка? – спросила она простодушно, но тут же поправилась: – Я хотела сказать, Великая Царица-мать?

– Довольно хорошо. Это благородная и сильная женщина, она с большим достоинством выносит удары судьбы. А ты, царевна, как поживаешь ты?

– Тоже довольно хорошо, мой господин, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Александр снова ласково коснулся ее руки:

– Ты прекрасна, Статира, и с тобой легко. Твой отец, должно быть, гордился тобой.

Она опустила заблестевшие глаза:

– Да, мой бедный отец. Сейчас ему бы исполнилось пятьдесят. Но спасибо за твои любезные слова.

– Я говорю искренне, – ответил Александр.

Статира наклонила голову:

– Странно слышать это от юноши, отказавшегося от моей руки.

– Я не знал тебя.

– Разве это что-то изменило бы?

– Возможно. Один взгляд может изменить судьбу мужчины.

– Или женщины, – отозвалась она, не отводя от него глаз, блестящих от слез. – Зачем ты пришел сюда? Зачем покинул свою страну? Она недостаточно хороша?

– О, она хороша, – ответил Александр. – Она прекрасна. Там есть заснеженные горы, алеющие в лучах заката и серебрящиеся при луне, чистейшие озера, прозрачные, как девичьи очи, цветущие луга и леса с голубыми елями.

– У тебя есть мать, сестры? Ты не думаешь о них?

– Каждый вечер. И каждый раз, когда ветер дует на запад, я доверяю ему слова из самого сердца, чтобы он отнес их в Пеллу, во дворец, где я родился, и в Бутрот, где живет моя сестра, как ласточка, в каменном гнезде на утесе над морем.

– Тогда зачем же ты покинул все это?

Александр поколебался, словно боясь обнажить душу перед молодой незнакомкой, и направил взгляд вдаль, за стену, на покрытые лесами и зеленеющими лугами горы. Доносились голоса торгующихся за товар мужчин, болтающих за пряжей женщин, и слышался крик верблюдов, длинной вереницей терпеливо шагавших из Бактрии.

– На твой вопрос трудно ответить, – проговорил Александр спустя некоторое время, словно очнувшись. – Я всегда мечтал шагнуть за горизонт, туда, куда только может добраться взгляд, дойти до последнего предела мира, выбраться к волнам Океана…

– А потом? Что ты будешь делать, когда завоюешь весь мир? Думаешь, будешь счастлив? Только потому, что достиг того, чего действительно хочешь? Или тобой овладеет еще более сильное и глубокое беспокойство, на этот раз неодолимое?

– Возможно, но я не могу этого узнать, пока не достигну данных человеку пределов.

Статира молча посмотрела на него, и при виде этих глаз на миг у нее возникло ощущение, что она заглянула в таинственный, незнакомый мир, в пустыню, населенную демонами и призраками. Царевна почувствовала головокружение и в то же время неодолимое влечение и инстинктивно закрыла глаза. Александр поцеловал Статиру, и она ощутила на лице и шее ласковое прикосновение его волос. А когда вновь открыла глаза, его уже не было рядом.

На следующий день к ней пришел Евмен, царский секретарь, и просил Статиру стать женой Александра.

Глава 31

Бракосочетание справляли по-македонски: жених мечом разрубил хлеб и предложил невесте разделить эту трапезу – простой и волнующий ритуал, что понравилось Статире. И свадьба тоже праздновалась по-македонски: с большими возлияниями, нескончаемым пиром, песнями, представлениями и плясками. Статира не принимала в этом участия, так как все еще была в трауре по отцу; она ждала мужа в своей спальне, комнате из кедра, занавешенной огромными шторами из египетского льна и освещенной лампами.

Когда пришел Александр, во дворе еще слышались непристойные песни солдат, но, как только гогот замолк, в ночи запел одинокий голос. Нежная элегия плыла как пение соловья над кронами цветущих деревьев.

– Что это? – спросил царь.

Статира, в индийской прозрачной рубашке, положила голову ему на плечо:

– Это песня любви наших краев. Ты знаешь историю про Аброкома и Анцию?

Александр обхватил рукой ее талию и прижал к себе:

– Да, конечно, по-гречески. Один наш автор описывает ее в своем труде «Воспитание Кира», но прекрасно слушать ее по-персидски, хотя я и не понимаю твоего языка. Это чудесная история.

– Это история любви, продолжавшейся после смерти, – сказала Статира с дрожью в голосе.

Александр снял с нее одежды и посмотрел на нее, обнаженную, а потом взял на руки, как ребенка, и уложил на постель. Он любил ее так нежно, как только мог, словно отплачивая за все, что отнял у нее: родину, отца, беззаботную юность. Она отвечала с пылкой страстью, ведомая женским инстинктом, вложенным тысячелетиями. Мудрый опыт придворных дам, видимо, передался ей, и она не разочаровала мужа на брачном ложе.

Сжимая ее в объятиях, целуя ее грудь, мягкий живот и длинные стройные, как у юноши, бедра, он слышал, как стоны наслаждения становятся все громче. Древняя песня про Аброкома и Анцию, погибших влюбленных, продолжала звучать в напоенном ароматами воздухе, как сладчайший, щемящий гимн.

Он овладел ею несколько раз, не отступая. Потом лег на бок, а она прильнула к нему, лаская его грудь и плечи, пока не заснула. И песня тоже затихла в ночной дали, остался лишь звук незнакомого инструмента, напоминавшего кифару, но более нежный и гармоничный, – и больше ничего.

На рассвете Александра разбудили первые солнечные лучи. Царь хотел встать и, как обычно, позвать Лептину, но увидел перед собой длинную очередь из мужчин и женщин, выстроившихся в безупречном порядке. Видимо, они уже давно терпеливо ждали его пробуждения.

Еще не совсем проснувшись, Александр было схватился за меч, но удержался. Он сел в постели, прислонившись к спинке, и спросил, скорее ошеломленно, чем гневно:

– Вы кто?

– Мы приставлены к твоей персоне, – ответил один евнух, – а я отвечаю за утреннюю церемонию.

Александр растормошил еще спавшую Статиру, и она тоже села, накрывшись халатом.

– Что я должен делать? – тихо спросил царь.

– Ничего, мой господин, все сделают они. Для того они и здесь.

И в самом деле, вскоре евнух сделал знак следовать за ним в ванную комнату, где две служанки и еще одни молоденький полуголый евнух умыли его, растерли и умастили благовониями, а о Статире позаботились ее служанки.

Потом молоденький красивый евнух приблизился к царю и вытер его деликатными умелыми движениями, задержавшись с определенной настойчивостью на самых чувствительных частях тела. Настал черед одевания. Служанки по знаку наблюдающего евнуха представляли предметы одежды, один за другим, ответственному за облачение, который надевал их на царя опытными движениями: сначала нижнее белье, которого Александр до сих пор никогда не носил, потом шаровары из вышитого бистра, – но тут он жестом отказался.

Евнух покачал головой и в замешательстве переглянулся с ответственным за царский гардероб.

– Я не ношу шаровары, – объяснил царь. – Дайте мне мой хитон.

– Но, мой господин… – рискнул возразить ответственный за гардероб, которому показалось абсурдным, что кто-то может носить нижнее белье, не надевая сверху соответствующих предметов одежды.

– Я не ношу шаровар, – категорично повторил Александр, и тот, хотя и не понимал по-гречески, прекрасно понял тон и жест.

Служанки попытались сдержать смешки. Евнух и ответственный за царский гардероб посовещались, обменявшись взглядами, потом послали слугу за греческим хитоном и надели на царя. Теперь они не могли понять, что делать с остальной одеждой. Тогда инициативу взял на себя молоденький красивый евнух: он велел служанке подать ему кандис, великолепный царский кафтан с широкими плиссированными рукавами, и попытался надеть на Александра. Тот взглянул на кафтан, потом на ответственного за гардероб, который смотрел все более и более озадаченно, и с некоторой неохотой надел. Ему принесли головной платок и повязали с необычайным изяществом вокруг лба и шеи, оставив ниспадающие на плечи складки.

Другие слуги опрыскали Александра благовониями, а молоденький евнух поднес ему зеркало и сказал:

– Ты прекрасен, мой господин.

Александра удивило, что этот молодой человек так хорошо говорит по-гречески, и он спросил:

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Багой. Я был приставлен к царю Дарию и был его любимцем. Никто не мог доставить ему такого удовольствия, как я. А теперь я твой, если ты меня хочешь.

Его двусмысленный и чувственный тон запал царю в душу. Он ничего не ответил и, посмотрев на свое отражение в отполированном серебряном листе, испытал простодушное удовлетворение, найдя, что одеяние ему к лицу. Александр собрался пойти к Статире, чтобы и она полюбовалась на супруга, но тут в коридоре раздался стук македонских подкованных сапог, и появился Черный в полном вооружении и явно встревоженный. Еще не переступив порога, он начал:

– Государь, пришли важные известия из… – Но, едва увидев Александра, запнулся; выражение его лица переменилось, и он разразился хохотом. – Великий Зевс! Но кто все эти люди? Все эти женщины и пустомошоночные? И потом… кто это тебя так разукрасил?

Александр даже не улыбнулся, а раздраженным и обиженным тоном ответил:

– Замолчи, замолчи сейчас же! Помни, что я царь.

– Царь? – продолжал Черный. – Какой царь? Я тебя уже не узнаю, ты похож на…

– Еще одно слово, и я велю разоружить тебя и взять под стражу. Посмотрим, так ли уж тебе захочется смеяться.

Черный склонил голову.

– Что ты хотел мне сказать? – осведомился Александр.

– Пришло известие, что Бесс в Бактрии, где провозгласил себя Великим Царем под именем Артаксеркс Четвертый.

– И ничего больше?

– На дороге из Экбатан видели подкрепление из Македонии, около шести тысяч воинов и с ними оруженосцы. К вечеру будут здесь.

– Хорошо. Я встречусь с ними сегодня же, на исходе дня. Построй войско.

Черный вышел, закусив губу, чтобы ничего больше не брякнуть, и вскоре по всему лагерю разнесся слух, что Александр вырядился персом и его окружают женщины и евнухи.

– Ты шутишь! – воскликнул Филота, узнав об этом. – Мой отец закрыл бы глаза, увидев такой стыд.

– И я бы, пожалуй, тоже, – ответил Кратер. – Не сам ли он устроил нам в Персеполе разнос за то, что мы перенимаем привычки побежденных?

– Не нахожу ничего странного, – вмешался Гефестион. – Вы уже видели Александра в Египте, когда он нарядился фараоном. Почему же в Персии не одеться, как Великий Царь? Он женился на его дочери и унаследовал его царство.

– Что бы Александр ни делал или говорил, тебе все хорошо, – возразил Филота, – но царь Филипп пришел бы в ужас, доведись ему увидеть нечто подобное, и…

– Хватит! – прервал его Гефестион. – Он царь и имеет право делать все, что хочет. А вам должно быть стыдно – и тебе тоже, Черный, что представляешь все это в таком ужасном виде. Когда он оказывал вам милости, когда он наполнял ваши шатры персидским золотом, вам это нравилось, не так ли? Ты, Филота, был доволен, когда он назначил тебя командующим конницей, верно? А теперь ты скандалишь из-за каких-то тряпок. Смешно!

– Тебе смешно? Сейчас я отобью у тебя охоту смеяться!

Черный, постепенно приходя в отвратительное настроение, угрожающе замахнулся кулаком.

Птолемей скорее бросился между ними. Его поддержал Селевк:

– Остановитесь! Вы что, с ума сошли? Хватит! Прекратите, ради всех богов! Прекратите!

Гефестион и Черный разошлись, злобно поглядывая друг на друга, и Кратер встал рядом с Клитом, демонстрируя, что считает его правым.

– Послушайте, – сказал Селевк. – Пусть идиоты распускают руки из-за всяких пустяков. Александр мог нарядиться в персидские одежды, чтобы сделать приятное Статире или просто из любопытства. Мы всегда были заодно и должны и дальше оставаться вместе. Эти земли все еще изрядно нам враждебны. Если на чужбине мы начнем ссориться между собой – мы пропали, как вы не понимаете!

– Это не пустяки, – послышался очень знакомый голос у него за спиной.

Селевк обернулся:

– Каллисфен…

– Повторяю: это не пустяки. Александр покинул Грецию как полководец всеэллинского союза с поручением разбить векового врага греков. Это его истинная и единственная задача, которую он возложил на себя в Коринфе. Единственная, которую поклялся выполнить.

– Он сжег Персеполь, – вмешался Евмен, до сих пор хранивший молчание. – Тебе этого мало? Ради всеэллинской идеи он пожертвовал прекраснейшим дворцом.

– Ты ошибаешься, – возразил Каллисфен. – Он сделал это, потому что у него не оставалось выбора. Об этом я знаю из надежного источника. Ему теперь наплевать на Грецию и греков, как, боюсь, и на всех остальных.

Тут прозвучали трубы, и из западных ворот лагеря галопом вылетел отряд гетайров в парадной форме. Всадники растянулись линиями по сторонам дороги. Вскоре послышался ритмичный бой барабанов и размеренная поступь приближающегося войска.

– Прибывает подкрепление! – воскликнул Птолемей. – Вот-вот появится Александр. Лучше подготовимся, чем стоять здесь и спорить.

Каллисфен снисходительно покачал головой и удалился. Остальные, кто раньше, кто позже, пошли облачаться в доспехи, чтобы построиться перед войском.

Вновь прибывшие безупречным строем прошли через лагерь под торжественные звуки трубы и приветственные крики салютовавших оружием гетайров и расположились на возвышении сбоку от царского шатра. Позади них выстроилось войско в полном составе. Среди вновь прибывших своими белыми плащами и красными хитонами выделялись оруженосцы – молоденькие мальчики из самых знатных македонских семей, пришедшие служить царю Александру, подобно тому как в свое время Пердикка, Птолемей, Лисимах и другие явились к царю Филиппу во дворец в Пелле.

Потом раздались другие сигналы, и все повернулись к восточным воротам, так как эти звуки возвещали о прибытии монарха.

– О боги! – тихо воскликнул Птолемей, схватившись рукой за голову. – Он все еще в персидском наряде!

– Чтобы все знали, как себя вести, – бесстрастно прокомментировал Селевк. – Так лучше, поверь мне.

Александр галопом подскакал на Буцефале, и персидские одежды из тончайшего бистра развевались на ветру, как парус. Головной платок, завязанный крест-накрест на груди и плечах, придавал ему необычный, странно привлекательный вид.

Царь соскочил на землю перед возвышением, медленно поднялся по ступеням на площадку и под недоуменными взглядами собравшихся, от близких друзей до последнего солдата, повернулся в своем диковинном наряде лицом к македонскому войску, где плечом к плечу стояли ветераны и новобранцы. Даже выстроившиеся под помостом мальчики уставились на него, словно не веря своим глазам.

– Я хотел прийти лично, – начал Александр, – чтобы принять наших новых товарищей, которых прислал регент Антипатр, и встретить оруженосцев, которых отправили сюда знатные македоняне, чтобы на службе у своего царя они стали доблестными и верными воинами. Но я вижу изумление в ваших глазах, как будто перед вами явился призрак. Мне известна причина этого: все дело в моей одежде, этом кандисе, в этой тряпке у меня на голове. Я действительно надел персидский наряд поверх греческого военного хитона и хочу, чтобы вы знали: я сделал это преднамеренно, потому что я – царь не одних только македонян. Я также фараон Египта, царь вавилонский и Великий Царь персов. Дарий умер, а я женился на его дочери царевне Статире, и, стало быть, я его наследник. И потому претендую на власть над всей принадлежавшей ему державой. Я хочу упрочить эту власть, преследуя узурпатора Бесса, где бы он ни прятался. Мы схватим его и наложим на него наказание, которого он заслуживает. Сейчас я раздам подарки вновь прибывшим, и сегодня вечером все вы получите особый ужин и в изобилии доброго вина. Я хочу, чтобы вы повеселились и пришли в доброе расположение духа, так как скоро мы отправляемся в поход и не остановимся, пока не достигнем нашей цели!

Раздались жидкие аплодисменты, но Александр не сделал ничего, чтобы вызвать пыл и воодушевление. Он понимал, что испытывают солдаты и его товарищи и насколько ошеломлены только что прибывшие из Македонии мальчики-оруженосцы, для которых он был живой легендой. Перед ними стоял человек в наряде побежденных варваров, имевшем для греков и македонян характерные женские признаки. И это было еще не все: предстояло сказать нечто худшее.

Александр подождал, пока установится тишина, и начал:

– Предприятие, которое мы начинаем, так же трудно, как и все то, с чем мы встречались до сих пор. Свежих войск, только что прибывших из Македонии, не хватит. Нам придется сражаться против врагов, каких мы еще никогда не видели и с какими не сражались раньше. Нам понадобится оставлять гарнизоны в десятках городов и крепостей, воевать с войсками еще более многочисленными, чем те, что мы разбили при Иссе и Гавгамелах…

Теперь над лагерем повисла полная тишина. Солдаты не отрывали глаз от лица Александра, чтобы не пропустить ни единого слова.

– И потому я принял решение, которое может вам не понравиться. Оно абсолютно необходимо: мы не имеем права обескровливать нашу родину постоянными призывами, лишая ее защиты. Поэтому я постановил призвать тридцать тысяч персов и обучить их македонской боевой тактике. Обучение начнется немедленно – завтра же военные вожди всех провинций державы получат точные наставления.

Никто не зааплодировал, никто не попросил слова, никто не раскрыл рта. Царь остался в каменной тишине. Такого одиночества он не испытывал никогда раньше. Только Гефестион подошел и придержал за поводья Буцефала, когда Александр вскакивал в седло. И царь галопом умчался прочь.

Глава 32

Евмен свернул свиток и посмотрел в лицо Каллисфену:

– Значит, таков для тебя Александр?

– Возможно, следовало бы сказать: «таким Александр должен быть», – ответил Каллисфен с замешательством в глазах.

– Задача историка состоит в том, чтобы изложить факты в точности так, как они разворачивались, засвидетельствовав их лично или получив от прямых и надежных свидетелей, – ответил секретарь, словно цитировал по памяти некую формулу.

– Ты полагаешь, я не знаю задачу историка? Но я также должен растолковывать душу и мысли Александра, делать их понятными для тех, кто будет читать мои труды. Я дал тебе прочитать то, что написал до сих пор, потому что мне нужна твоя поддержка, потому что ты ведешь дневник об этом походе, но главное – потому…

– Потому что Александр не умещается на твоих страницах! Потому что он выходит за рамки, в которые ты пытаешься втиснуть его своим произведением?

– Возможно.

– Ты должен признать, что Александр – уже не тот человек, которого мы знали. А возможно, никогда и не был таковым.

– Он поклялся перед всеми греками возглавить поход на Персию, их многовекового врага.

– Он сделал это. И победил. Первый и единственный из всех греков.

Каллисфен рывком встал и непримиримо проговорил:

– Да, но он сам стал одним из них. Он одевается, как они, он окружил себя евнухами и наложницами, он велел обучить персов нашей военной тактике. Говорят, что он берет уроки персидского; говорят, что вчера во время их варварского праздника он при всех целовал в губы этого… Багоя.

– Он решил шокировать всех, кто думает подобно тебе, вот и все, – возразил Евмен. – Он дает вам понять, что мы дошли до точки, откуда нет пути назад. А что касается праздников, то я бы не сказал, что ваши оргии менее варварские. Нам следует смириться с тем, что было всегда, поверь мне, и забыть иллюзии, которые мы строили о нем в нашем безмятежном неведении.

– Безмятежном неведении?

– Да. Представь, что ты создал в своей «Истории» убедительный образ, который легко понять и полюбить образованному греку с довольно умеренными политическими взглядами. А реальный Александр вдруг оказывается совсем не таким.

– О, в этом нет сомнений, он каждый день не упускает случая напомнить нам об этом. Люди растеряны, сбиты с толку. Прибывшие из Македонии новобранцы и юные оруженосцы шокированы. Они ожидали увидеть героя, завоевателя, наследника Ахилла и Геракла, а вместо этого видят человека в женском платье, который ежедневно демонстрирует варварские наряды и постыдные и презренные обычаи.

– Обычаи, отличные от тех, к которым мы привыкли, Каллисфен. Он провел нас по территориям, где раньше не ступал ни один грек. Он шел под другим небом, пересек пустыни и плоскогорья. Он провел нас до Нила, до Тигра и Евфрата и теперь мечтает об Инде. Все не может оставаться, как прежде, как ты не понимаешь!

– Я понимаю, но никогда с этим не смирюсь.

– Ты говорил это ему?

– Конечно.

– И что он тебе ответил?

– Сказал: «Пиши, что хочешь, Каллисфен». Ему теперь все равно, ему на все наплевать.

Евмен ничего не добавил, поняв, что его собеседник слишком огорчен и ничто не сможет заставить его отказаться от прежних убеждений и сформировавшегося в голове образа. Час был уже поздний, и секретарь встал, собираясь уйти, но прежде, чем переступить порог, оглянулся, чувствуя, что должен сказать кое-что еще. Возможно, дать другу совет.

– Александр постоянно меняется, потому что его любознательность ненасытна, а жизненная сила неистощима. Он как альбатрос, который, говорят, за всю свою жизнь никогда не опускается на земную твердь и даже спит в полете, давая ветру носить себя. Если чувствуешь, что тебе не удержаться рядом с ним, уходи, Каллисфен, возвращайся на родину, пока не поздно.

Евмен вышел, а друг остался обдумать его слова и при свете лампы еще раз пробежал глазами по строкам своей «Истории похода Александра». Через некоторое время раздался голос слуги:

– Господин, тут какой-то человек. Прибыл вместе с новобранцами из Македонии. Он уже давно тебя ищет. Ему нужно поговорить с тобой.

– Пусть войдет, и налей нам чего-нибудь выпить.

Человек вошел и представился. Его звали Эвоним, он родился в Византии, но жил неподалеку от Неаполиса во Фракии. Великий ученый из Стагира передал ему послание, чтобы вручить Каллисфену, оплатил хлопоты и пообещал, что адресат заплатит еще.

– Я Каллисфен, – сказал историк, засунув руку в кошель, – вот тебе два новеньких статера за твою любезность. А теперь можно получить послание?

Человек протянул письмо, спрятал деньги, выпил кубок вина и ушел.

В письме говорилось:

Аристотель – своему племяннику Каллисфену

Здравствуй!

Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии. Я же, к несчастью, мучаюсь болями в плече, которые не дают передышки даже ночью. Не знаю, где тебя настигнет мое письмо и пребываешь ли ты в лучшем расположении духа. С некоторых пор ко мне приходит от Александра множество редких растений и животных для моей коллекции, из чего я заключаю, что вы все дальше углубляетесь в отдаленные, малоизведанные земли.

Что касается меня, то, когда не занят в Академии, я возвращаюсь в Македонию и Фракию, чтобы продолжать мое расследование. Человека, назвавшегося Никандром, соучастника Павсания в убийстве Филиппа, на самом деле зовут Евпит. Как я уже сообщал тебе в одном из моих прежних писем, у него есть дочь, которая укрывается в храме Артемиды во Фракии, в окрестностях Салмидесса. С помощью людей Антипатра я разыскал эту дочь и укрыл ее в надежном месте, где отец имел возможность увидеться с ней и убедиться, что должен заговорить, если хочет получить ее обратно.

Надеюсь, он рассказал нам все, что знал, то есть что Павсания убил один из эпирских стражников, бывший в действительности заодно с убийцами царя, и что ему, Евпиту, было поручено подыскать укрытие для этого стражника и помочь ему исчезнуть. Следы, похоже, опять ведут к царице-матери, но лучше рассуждать непредубежденно, пока все окончательно не прояснится.

Этот человек еще жив и скрывается в горной деревушке в Фокиде, неподалеку от Алиарта. Туда я и собираюсь отправиться, как только погода, в настоящее время прескверная, немного улучшится и боли в плече дадут мне передышку.

Береги себя.

Каллисфен свернул письмо, погасил лампу и улегся, стараясь думать о чем-нибудь навевающем сон.

Войско выступило через несколько дней, и вечером накануне отправления все товарищи Александра и командиры крупных частей фаланги и конницы гетайров получили от царя дары – серебряную конскую сбрую на персидский манер и пурпурные плащи. Никто не посмел отказаться, даже Клит Черный, но ни он, ни Филота не воспользовались подарками. Статиру с ее придворными дамами царь отправил в Экбатаны; оттуда она поехала в Персеполь навестить могилу своего отца. Александр с сожалением расстался с ней.

– Ты будешь думать обо мне? – спросила его царевна, пока служанки готовили ее к отъезду.

– Все время, даже в гуще битвы, даже когда окажусь так далеко, что наши созвездия будут видны над самым горизонтом. И ты тоже думай обо мне, моя нежнейшая жена.

– Ты возьмешь с собой Багоя? – спросила Статира с едва заметной ноткой неприязни в голосе.

– Да, – ответил Александр. – Он развлекает меня и успокаивает, когда я отягощен думами и заботами. Он очаровательно поет и танцует.

– И к тому же он очень красив, – добавила Статира. – Такой стройный, что позавидует самая изящная девушка, и кожа у него мягкая и гладкая, как лепестки роз. А вообще-то, ты можешь считать его моим подарком тебе, поскольку это я когда-то подарила его моему отцу.

Александр надолго сжал ее в объятиях, а потом помог сесть в повозку.

– Если почувствуешь, что забеременела, немедленно сообщи мне с самым быстрым гонцом в городе, где бы я ни находился. Я написал моему казначею Гарпалу, чтобы он находился в твоем распоряжении и предоставлял тебе все, что потребуется.

– Мне нужен ты, – ответила девушка, – но нельзя иметь все. Будь осторожен. Я не переживу твоей гибели.

Она снова поцеловала его в губы, а тем временем солнце уже поднялось над вершинами самых высоких гирканских гор.

Тут послышались гром тысяч копыт, крики погонщиков мулов и громкий скрип колес. Александр обернулся и увидел нескончаемый кортеж из повозок, очень напоминавший тот, на котором собиралась отбыть Статира. А в хвосте его шли последние отряды войска в сопровождении вооруженных персов.

– Но… кто это? – изумленно спросил царь у персидского командира, старшего над эскортом.

– Это твои наложницы, мой обожаемый муж, – ответила Статира, прежде чем тот успел открыть рот. – Триста шестьдесят пять, по числу дней в году, каждая с собственной свитой, естественно.

– Мои наложницы? Но я отправляюсь на войну, и…

– Ты не можешь оставить их. Каждая из них – дочь какого-нибудь союзного нам царя или могущественного вождя степных племен. Не хочешь же ты сделать их своими врагами и толкнуть на союз с Бессом?

– Нет, – подавленно ответил Александр. – Конечно нет.

Глава 33

Наконец войско выступило и, направившись на восток, прошло по пересеченному, покрытому богатой растительностью плоскогорью. Вскоре среди всех отрядов распространился слух, что за войском следует весь персидский двор, кроме царевны Статиры. Это посеяло растерянность, вызвало сарказм и даже открытые насмешки. Гефестион не раз обнажал меч, чтобы защитить честь царя, но ехавшие рядом Птолемей и Селевк сразу гасили любые споры и стычки, способные вызвать более серьезные беспорядки.

После двадцати дней марша, когда проводники собирались повернуть на север, к Бактрии, куда бежал Бесс, пришло известие, что Сатибарзан и Барзаент, сатрапы провинций Ария и Арахозия, восстали и собирают войско, намереваясь ударить царю в тыл.

Александр немедленно собрал военный совет, куда явился в греческих доспехах, но ни от кого не ускользнуло, что, кроме кольца со звездой Аргеадов, на пальце у него был перстень с персидской печатью.

– Друзья, – начал он, – вы знаете, что нам придется изменить направление марша: нужно повернуть на юг, навстречу мятежникам Сатибарзану и Барзаенту. Вот что мы сделаем: пока Кратер идет с пехотой, я отправлюсь вперед с конницей. За мной пойдут Филота, Гефестион, Птолемей, Лисимах и Леоннат. Пердикка и Селевк останутся с Кратером. С максимальной быстротой мы обрушимся на мятежников, прежде чем они поймут, что мы изменили маршрут, и сметем их. Кратер, как только подойдет, поддержит нас, если в том будет нужда. Если у кого-то есть лучшие предложения, говорите свободно.

Все молчали, никто не улыбался и не шутил, не бахвалился, как обычно бывало в таких случаях. Царила гнетущая атмосфера недовольства и неловкости. Все знали, как царь обошелся с Клитом в Задракарте, когда тот позволил себе пройтись насчет его наряда. Все думали, не выражая мыслей вслух, каких хлопот и усилий стоит эскортировать огромную свиту из наложниц, слуг и евнухов, которые без толку замедляют движение войска. Все знали о постоянных раздорах между македонскими и персидскими частями.

Александр по очереди посмотрел каждому в лицо, ища понимания и поддержки, но все отводили глаза, едва ли не стыдясь проявить привязанность, которую питали к нему столько лет.

– Не вижу большого воодушевления, – заметил царь умышленно сдержанным тоном. – Может быть, я плохо с вами обращался? Разочаровал вас чем-то? Ну, говорите!

Заговорил Гефестион:

– У них не хватает мужества признаться тебе – они боятся. Посмотри на них! Теперь, разбогатев и надеясь насладиться жизнью, они боятся. Они попрекают тебя за слишком роскошные наряды, за то, что ты ведешь за собой персидских солдат и этих девок. А ведь сами хотели бы жить вот так! А еще лучше – расположиться со всеми удобствами в прекрасном дворце где-нибудь поближе к финикийскому побережью. Что, ребята, не так? Эй, может быть, не так? Ну, скажите же что-нибудь! Или вы все проглотили язык?

– Прекрати, Гефестион, – вмешался Кратер. – Я готов немедленно отдать жизнь за царя, как и все остальные. Вопрос не только в нарядах и наложницах. Людям нужно знать, когда закончится эта война. Назови конечную цель. Скажи, сколько времени понадобится для ее достижения. Они не могут выяснять в последний момент, что теперь предстоит еще один поход, а потом еще один и еще – и так день за днем, все новые и новые. На север, юг – или, может быть, на запад? Они должны узнать тебя заново, Александр, понять, что ты навсегда останешься их царем. Они готовы идти за тобой, но не могут жить в постоянной неопределенности, проводить жизнь без надежды, без уверенности в чем-либо.

Александр молча кивнул, словно принимая к сведению ситуацию, которую всего месяц назад даже представить себе не мог.

Слово снова взял Гефестион:

– А вы-то, вы что скажете вашим солдатам? Ты, Филота, – ведь ты сейчас командующий всей конницей, – что ты скажешь своим гетайрам? По-прежнему будешь твердить, что у Александра ничего бы не вышло без тебя и твоего отца? Что он стал размазней? Что каждый вечер он только тем и занимается, что любуется вереницей своих голых наложниц, выбирая, какую удостоить своим членом? Что он больше не строит военных планов, не заботится ни о своих солдатах, ни о своем предназначении?

– Врешь! – не сдержавшись, закричал Филота. – Я никогда не говорил ничего подобного!

– Не знаю, не знаю, – отозвался Гефестион. – Во всяком случае, такие слухи ходили еще в Киликии после сражения при Иссе и в Египте – после нашего возвращения из оазиса Амона.

– Клевета! Ложь! Приведи мне того, кто говорил такие слова, найди хотя бы одного, кто подтвердит это мне в лицо, если найдет в себе достаточно мужества. Вчера пришло известие, что мой брат Никанор при Задракарте был тяжело ранен стрелой, находясь в дозоре в горах Гиркании, и ни один врач до сих пор не смог найти средства, чтобы помочь ему. Кто-нибудь побеспокоился узнать о его здоровье? Кто-нибудь подумал о моем отце, который уже потерял младшего сына, а теперь, возможно, потеряет второго? А я – может быть, я просил освободить меня и оставить в тылу, чтобы я мог позаботиться о нем?

– Ты командующий всей конницей, и эта должность достаточно тяжела, чтобы забыть про бедного Никанора, – с сарказмом возразил Гефестион.

Вскочив, Филота едва не бросился на него, но его остановил Птолемей, встав между спорщиками и взглянув прямо в глаза Гефестиону.

– Прекрати! – крикнул он. – Несправедливо так говорить с Филотой. Никанор умирает. Недавно я получил известие от гонца – незадолго до начала этого совета. Сейчас он, может быть, уже…

В шатре советов повисла могильная тишина, и несколько нескончаемых мгновений слышались лишь шум ветра над плоскогорьем – тревожный голос безграничного одиночества – да настойчивое хлопанье царского знамени на шесте. Филота закрыл лицо руками. Гефестион потупился, не зная, что сказать. Селевк и Птолемей обменялись беспокойными взглядами, тщетно пытаясь найти ответ в глазах друг друга и не понимая, как разрядить это невыносимое напряжение. Свернувшийся у ног Александра Перитас поднял морду и беспокойно заскулил, словно ощутив тяжесть, гнетущую душу его хозяина.

Александр погладил пса, а потом встал и проговорил:

– Мне искренне жаль Никанора, но я должен знать: могу ли я рассчитывать на вас?

Кратер посмотрел на своих товарищей, потом тоже встал и подошел к Александру:

– Как ты можешь сомневаться в этом? Разве мы не сражались, не жалея себя, не получали ран? Мы хотим лишь понять, чего ты добиваешься от нас, а особенно – от солдат, которые пришли сюда за тобой.

– Я просто хочу, чтобы меня понимали, – ответил Александр, – потому что я не изменился. Мое дело должно быть сделано.

– Можно сказать? – попросил слова Леоннат.

– Разумеется.

– Солдаты боятся, что ты хочешь стать таким же, как Великий Царь, что хочешь сделать их для себя персами, а персов – македонянами.

– Если бы я хотел стать таким, как Великий Царь, разве я сжег бы в Персеполе дворец и тронный зал? Завтра мы выступаем. Евмолп из Сол сообщил мне, что Сатибарзан в Артакоане. Выходим на рассвете. Кто из вас не согласен, может вернуться назад и забрать с собой своих солдат.

– Александр, но мы же… – попытался возразить Леоннат, но царь уже встал и вышел из шатра.

Филота поднял голову и обвел взглядом товарищей.

– Он не имеет права обращаться с нами таким образом. Не имеет права, – повторил он.

Александр тем временем вернулся в свой шатер. Внутри его дожидался Евмолп из Сол.

– Есть новые сведения о Сатибарзане? – спросил царь, опускаясь на табурет.

– Он готовится к сражению, но боевой дух его войска довольно низок. Я не верю, что они окажут упорное сопротивление. Как прошел совет?

Александр пожал плечами.

– Не принимай близко к сердцу, – утешил его осведомитель. – Им просто нужно привыкнуть к новой реальности. Эти люди до сих пор накрепко привязаны к своим традициям. И еще, по-моему, они ревнуют. Они боятся, что ты удаляешься от них и больше не можешь поддерживать прежние близкие отношения.

– Похоже, ты хорошо их знаешь.

– Достаточно хорошо.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что после Исса, вновь поступив к тебе на службу, я занялся и твоими друзьями. Как ты думаешь, кто подкладывал девиц им в постель?

– Ты? Но я не…

– Ах, пустяки! Моя работа или делается хорошо, или не делается никак. И потом, постельные тайны – моя специальность. Тебе известно, что мужчины после постельных утех склонны развязывать язык? Разве не любопытно?

– Прекрати.

– А девицы все мне доносили.

– Мои друзья никогда меня не предадут.

– Возможно, и нет. Но кто-то из них, может быть, больше, чем другие, подвержен некоторым соблазнам. Например, Филота, твой командующий конницей. У этого человека деликатная должность.

Александр вдруг насторожился:

– Что у тебя есть на Филоту?

– Не много. Однако в свое время он имел обыкновение поговаривать, что ты – всего лишь самонадеянный мальчишка, а без него и его отца ты бы никогда не победил ни на Гранике, ни при Иссе и что ты относишься к ним несправедливо.

– Почему же ты сразу не сказал мне об этом?

– Потому что ты не стал бы меня слушать.

– А почему я должен тебя слушать сейчас?

– Потому что сейчас ты в опасности. Тебе предстоит пересечь совершенно незнакомые места, а потом встретиться с дикими народами. Теперь ты должен точно знать, на кого можно положиться, а на кого нет. Будь поосторожнее и со своим двоюродным братом Аминтой.

– Я распорядился потихоньку присматривать за ним после того, как первый раз велел арестовать в Анатолии. Он всегда проявлял отвагу и верность мне.

– Именно: отважный и верный царевич. Если ты потеряешь любовь своих солдат, на кого обратятся их взгляды?

Александр молча посмотрел на своего осведомителя, и Евмолп сам произнес слова, которые юный царь прочел в его глазах:

– На единственного отпрыска дома Аргеадов. Надеюсь, боги пошлют тебе безмятежный сон, Александр. Спокойной ночи.

Он встал, на прощание кивнул и, убедившись в том, что за ним не увязался Перитас, удалился к себе.

Глава 34

Перед войском Александра открывалась материковая Азия с пейзажами все более суровыми и пустынными, с раскаленными каменистыми долинами, где царствовали скорпионы и змеи. Пучки колючек пробивались из земли лишь в руслах пересохших ручьев и умирающих рек, где вода оставалась только в горьких лужах, окаймленных широкой полосой соли. Целыми днями солдаты шли молча, не встречая ни тени, где можно было бы укрыться, ни дуновения ветерка, который хоть немного облегчил бы удушающую жару.

И небо было пустым и раскаленным, оно сияло, как бронзовый щит, и если в вышине порой различались медленные взмахи крыльев, то почти всегда это оказывались стервятники, высматривающие, не отбилось ли какое-нибудь из вьючных животных, не поразила ли уже кого-нибудь смерть среди пустыни.

Даже поход к оазису Амона не был таким удручающим: барханы той пустыни обладали величественной красотой протяженных гребней, четких светотеней, чистотой изящных, непостоянных, изваянных ветром форм. Та пустыня напоминала золотой океан, внезапно замерший по мановению неведомого бога, грандиозный и торжественный театр с бескрайней сценой.

Эти же места не вызывали никаких мыслей, кроме памятования о смерти, пустоте и одиночестве, о безнадежном запустении, и каждый в глубине сердца питал глубокую тоску по родине, испытывая щемящее желание вернуться. Никакая цель, никакая важность предприятия не представлялись осмысленными в эти дни изнурительных усилий. Каждый шаг люди делали через силу, и нежелание двигаться все возрастало, чему немало способствовала угрюмость пейзажей, не имеющих границ и ориентиров. Только местные проводники с непостижимой уверенностью различали на смутном горизонте нужную точку среди множества других таких же.

Более славные дни похода казались уже далекими-далекими, и многие как будто раскаивались в своем порыве откликнуться на призыв царя. Никто не мог понять, чего они ищут в этих удаленных от моря краях, в этих скудных землях, предлагавших снабжение лишь в редких поселках с грубыми кирпичными хижинами, вымазанными верблюжьим и овечьим навозом.

Потом постепенно пейзаж начал меняться, воздух стал свежее, появились холмы, иногда орошаемые дождем и равномерно покрытые вуалью зелени; стали встречаться табуны маленьких косматых лошадок или группы лохматых одногорбых верблюдов. Войско приблизилось к долине какой-то реки и вышло на берег большого озера, над водами которого наконец показались стены и башни Артакоаны, столицы ариев, оплота Сатибарзана.

Войско не успело развернуться, как городские ворота распахнулись и всадники с громкими криками устремились в атаку, подняв облако красной пыли, которое повисло над равниной подобно грозовой туче. Филота и Кратер велели трубить в трубы, гетайры пришпорили своих усталых, обожженных солнцем коней. Однако исход схватки, как показалось в первый момент, был предрешен. Подвергшись атаке свежих, отдохнувших частей, они, несмотря на свою отвагу, с боем отступили, ища поддержки товарищей, которые постепенно сбегались, призываемые настойчивыми звуками трубы.

Тогда Александр послал в атаку персидских солдат, которых до сих пор держал в арьергарде, в охране повозок и обозов с наложницами и придворными дамами. Их парфянские кони, более выносливые и привычные к жаре, бросились галопом вперед с таким же пылом, как и у противников, и мидийские и гирканские воины, а также последние уцелевшие Бессмертные, желая отличиться на глазах у царя, вклинились во вражеские ряды, проломив их и посеяв сумятицу. Одетые точно так же, в суматохе боя они не отличались от врага и при первом налете смогли обрушиться на противника с опустошительной эффективностью. Напряжение битвы постепенно ослабело, и сражение разбилось на множество отдельных яростных схваток. Всадники «Острия», до сих пор так и не построившиеся, сели на отдохнувших коней и во главе с самим царем бросились на вражеский фланг. Атакованные с крайней яростью и теснимые назад, воины Сатибарзана вдруг упали духом. А в это время Пердикка двинул вперед пеших агриан, вооруженных кинжалами и длинными наточенными садовыми ножами. Скрытые густой пылью, они двигались как призраки, выбирая жертву и разя со смертоносной точностью, так что ни один удар не пропадал зря.

Видя неудачу своей попытки, Сатибарзан велел трубить в рога отступление, и его войска, не без потерь, быстро отошли назад, за стену. Вскоре ветер унес пыль и открыл сотни распростершихся на земле трупов и множество раненых, стонущих и взывающих о помощи.

Агриане прошли от одного к другому, перерезая горло всем врагам, забирая у них оружие и снимая украшения. Они делали это на глазах у стоявших на стене женщин, которые рвали на себе волосы и возносили к небу душераздирающие крики.

Между тем Евмен велел разбить лагерь и обнести его рвом и валом. Наблюдая за работой, он слышал недовольное ворчание солдат, которым не понравилось решение царя пустить на войско Сатибарзана персидские части.

– Какая нужда была вмешивать этих варваров? – говорили они. – Мы бы прекрасно справились без них. Пехота даже не успела выйти на поле боя.

– Да, верно, – откликнулся кто-то. – Царь хотел унизить нас. Это несправедливо после всех трудностей, что мы перенесли ради него.

– Ничего не поделаешь, – заметил другой. – Он теперь один из них, он окружил себя персидской стражей, принимает ванну с этим кастратом, который делает ему массаж и уж не знаю что еще. Царь тащит за собой всех этих наложниц, а мы…

Евмен молча слушал эти обидные слова. Слушал их и Евмолп из Сол. Хотя он находился в отдалении и большую часть времени проводил в своем шатре, у него имелось много глаз и ушей, от которых мало что ускользало. И все же, несмотря на эти меры, он не догадывался, что впервые в жизни события преподнесут ему сюрприз.

Лагерь был уже разбит, и солдаты готовились к отдыху. Солнце садилось за охряно-желтую стену Артакоаны. В воздухе разнесся протяжный и жалобный звук рога. Оксатр, бывший проводником у Александра на пути из Экбатан и Задракарты, подъехал к царю.

– Это глашатай, – сказал он; его греческий с каждым днем заметно улучшался. – Глашатай Сатибарзана.

– Пойди ты, Оксарт; может быть, они хотят переговоров… о сдаче.

Оксатр сел на коня и двинулся к городской стене, а тем временем навстречу ему выехал всадник. Они обменялись несколькими фразами, после чего развернулись и поехали обратно, каждый в свою сторону.

В это время товарищи царя собрались вокруг Александра, чтобы сообщить ему о потерях в каждом подразделении и посоветоваться, что делать завтра. Оксатр доложил:

– Сатибарзан вызывает сильнейшего из вас на поединок. Если он победит, вы уйдете; если он проиграет – займете город.

От этих слов Александр загорелся: ему вдруг вспомнились сцены гомеровских поединков, которые в детские годы заполняли его фантазии.

– Я пойду сам, – без колебаний ответил он.

– Нет, – возразил Птолемей. – Царь Македонии не может сражаться с сатрапом. Выбери представителя.

Тут вмешался Оксатр:

– Сатибарзан большой и сильный. – Он поднял руки, изображая необъятную громадину.

– Пойду я, – вызвался Леоннат. – Я тоже достаточно большой и довольно сильный.

Александр смерил его с головы до ног и наклонил голову, словно убеждая себя самого и товарищей. Потом хлопнул друга рукой по плечу:

– Я согласен. Разорви его в клочья, Леоннат.

Два бойца встретились на рассвете следующего дня на свободном выровненном участке, а оба войска почти в полном составе, выстроившись двумя полукружьями, расположились по сторонам, чтобы следить за поединком. Слух о нем быстро распространился меж македонских солдат, а вместе со слухом – и чрезвычайное возбуждение. Все знали силу Леонната и его грозное телосложение и разразились хором воинственных криков, как только увидели его – с головы до ног в доспехах, с огромным щитом, украшенным серебряной звездой Аргеадов, и блестящим стальным мечом, в шлеме с алым гребнем.

Но когда строй персов расступился и показался его противник, многие умолкли: Сатибарзан был гигантом. Шествуя медленным тяжелым шагом, он размахивал острой изогнутой саблей. В левой руке он нес деревянный щит, обитый сверкающими, как зеркало, железными пластинами, а голову его покрывал ассирийский шлем-шишак, с которого сзади свисал защищавший шею кожаный полог с металлическими чешуйками. У сатрапа были густые обвисшие усы и черные брови, сросшиеся над орлиным носом, что придавало лицу суровый и свирепый вид.

Какое-то время противники стояли друг против друга, молча глядя друг другу в глаза и ожидая сигнала обоих глашатаев, македонского и персидского. Толмач перевел:

– Благородный Сатибарзан предлагает смертельный поединок без каких-либо правил и ограничений, чтобы победила лишь сила и отвага.

– Скажи ему, что меня это устраивает, – ответил Леоннат, сжимая в руке меч и готовясь к нападению.

Тогда глашатаи дали сигнал к бою, который должен был закончиться смертью одного из бойцов.

Леоннат начал наступать, ища брешь в защите противника, который был почти полностью закрыт огромным щитом и держал саблю опущенной, словно ни капли не опасался ударов; но, когда македонянин сделал выпад, Сатибарзан молниеносно нанес рубящий удар по шлему, и Леоннат закачался, оглушенный.

– Назад! – встревоженно закричал Александр. – Леоннат, назад! Защищайся, защищайся!

Он хотел бы броситься на помощь другу, но прежде дал слово царя, что никто не будет вмешиваться в поединок.

Сатибарзан ударил еще и еще, и Леоннат, закрывшись щитом, отступил на нетвердых ногах. Все македонское войско затихло и бессильно наблюдало за градом страшных ударов. Персы же воинственно кричали, подбадривая своего бойца, который неодолимо наступал, стремясь нанести смертельный удар. Леоннат, уже не в силах отбиваться, упал на колени, и еще один удар противника процарапал его щит, разрубив серебряную звезду, – зловещее знамение в глазах македонских солдат, а следующий поразил плечо, вызвав поток крови.

В рядах педзетеров раздался испуганный крик, и у многих на глазах выступили слезы в ожидании смертельного удара. Но жгучая боль подстегнула Леонната, как кнутом. С неожиданной энергией он вдруг вскочил на ноги, сорвал с головы помятый шлем и далеко отбросил его. В то же время, увидев кровоточащую рану, он понял, что скоро потеряет силы, и потому с диким криком бросился вперед, нанося противнику удары щитом.

Удивленный внезапной атакой и обескураженный криком, Сатибарзан потерял равновесие и пошатнулся, а Леоннат воспользовался этим: с неистовой силой он ударил мечом – раз, другой, третий, в то время как перс пытался парировать удары саблей. Сатрап упал навзничь, и Леоннат налетел на него с еще большим пылом, но меч разлетелся от удара о прочную сталь сабли.

Увидев это, Сатибарзан сумел встать и бросился на безоружного противника. Он уже занес саблю, которая зловеще блеснула в восходящем солнце, но, пока сатрап собирался нанести последний удар, Лисимах крикнул:

– Лови, Леоннат! – и бросил другу обоюдоострый топор.

Леоннат поймал его на лету и мгновенно, прежде чем Сатибарзан успел опустить свой клинок, начисто отрубил ему руку, а потом, пока враг был неподвижен от боли, вторым ударом снес голову, которая скатилась на землю, глядя по сторонам широко открытыми, изумленными черными глазами.

В македонских рядах поднялся ликующий крик, и зрители тут же бросились на помощь победителю, побледневшему от страшного напряжения и большой потери крови. Чтобы спасти ему жизнь, его отнесли в шатер Филиппа.

Персы собрались вокруг изрубленного, обезглавленного тела своего командующего, отгородив от глаз врагов это жалкое зрелище. Потом труп сложили на носилки и торжественным шагом медленно понесли в город, оставляя за собой длинный кровавый след.

До захода солнца Артакоана сдалась.

Глава 35

Александр переименовал этот город в Александрию Арийскую, получив из Египта известие, что его первая Александрия, построенная архитектором Дейнократом на берегу реки, преуспевает. Там расцвела торговля, а население с каждым днем пополняется новыми жителями, стекающимися со всех сторон, покупающими дома, земли и сады.

Царь оставил в Александрии Арийской македонского правителя и маленький гарнизон из наемников, которым дал доход, собственность, рабов и женщин, чтобы они могли создать семью и почувствовать себя привязанными к этому отдаленному месту, забыв, насколько возможно, свою родину и происхождение.

Царь подождал, пока Леоннат оправится от полученных на поединке с Сатибарзаном ран, а потом дал приказ отправляться на север. Войско двинулось по зеленой долине реки, которая разделялась на множество мелких ручьев, постоянно переплетавшихся, образуя серебряную сеть из тысяч островков, сверкающих изумрудной зеленью. Солдатам предстояло добраться до гряды высоких горных вершин, в сравнении с которыми все прочие вершины мира казались скромными холмиками. Этот грозный барьер, называвшийся Паропамисом, отделял Бактрию от бескрайней, как Океан, долины Скифии.

Леоннат, все еще с повязкой на левом плече, велел слугам приготовить вещи под надзором Каллисфена, который в эти дни погружался во все более мрачное состояние духа. Леоннат спросил историка:

– Разве эти горы могут быть выше Олимпа?

– Мы приближаемся к местам, никем из нас никогда невиданным, – ответил Каллисфен, – и народам, никому из нас неведомым. Может быть, эти горы являются барьером, ограничивающим крайний предел мира, и потому превосходят высотой все остальное. Теперь все возможно, и в то же время все бессмысленно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Историк понурился и не ответил, и Леоннат тоже замолчал. Радость от победы быстро перешла в недовольство; оно словно расползалось в атмосфере подозрительности, которая порой чувствовалась даже среди командиров. Единственными, кого как будто вдохновлял этот поход, были юноши-оруженосцы, пришедшие из Македонии. Они зачарованно озирались по сторонам, созерцая величественные пейзажи, поражающие огненными красками заката, яркой синевой неба, висящего над девственными снегами горных вершин, великолепием звезд в безмятежные ночи.

Природа изумляла их постоянным разнообразием – удивительными растениями и животными, знакомыми лишь по рассказам. Кому-то в низовьях реки уже повстречался тигр в своем полосатом наряде, на рассвете переправлявшийся на другой берег, чтобы устроить засаду на ланей и газелей или больших буйволов с изогнутыми рогами.

Обязанности молодых оруженосцев часто приводили их в царский шатер; юноши бывали как у Александра, так и у царских товарищей и других войсковых командиров. И случилось так, что один из них, изящный белокурый пятнадцатилетний Кибелин, узнал страшную тайну. Заговор с целью цареубийства!

Он шепотом рассказал об этом своему другу по имени Агирий, юноше чуть постарше его самого, который спал рядом в том же шатре и несколько раз вставал на защиту товарища перед более сильными. Кибелин разбудил его, когда все заснули, и Агирий, протирая глаза, сел на край кровати. Пораженно и встревоженно выслушал он невероятный рассказ.

– Если ты не до конца уверен в том, что говоришь, никому не рассказывай, потому что рискуешь головой, – посоветовал он другу.

– Я более чем уверен, – возразил Кибелин. – Я слышал, как двое высших командиров фаланги обсуждали способ, день и час убийства.

Агирий недоверчиво покачал головой:

– Мы всего несколько дней как прибыли и тут же оказались вовлечены в дело такого рода. Это пугает.

– Что, по-твоему, делать? Должен ли я рассказать об этом царю?

– Нет! Ты с ума сошел? Царю – нет. Вряд ли кому-то из нас выдастся случай поговорить с ним напрямую, особенно сейчас, когда церемонии стали такими сложными. Ты бы мог побеседовать с кем-то из его товарищей. С Филотой, например. Он командующий конницей. С завтрашнего дня мы поступаем к нему на службу вестовыми. Думаю, он предупредит царя.

– Мне тоже кажется, так будет лучше, – согласился Кибелин. – Ты дал мне хороший совет.

– А пока спи, – сказал Агирий. – Завтра командир отряда разбудит нас до рассвета на тренировку по верховой езде.

Юноша попытался заснуть, но страшная тайна не выходила у него из головы и не давала покоя, и он долго лежал в темноте на спине с открытыми глазами, мучаясь кровавым кошмаром цареубийства. В то же время его страшно возбуждала мысль о своей великой заслуге, о том, что сам Александр III Македонский, завоеватель Мемфиса, Вавилона и Суз, будет обязан жизнью ему, Кибелину, самому хилому из оруженосцев, который вечно становился мишенью для шуток и насмешек.

Он оделся еще до побудки и молча завтракал среди прочих оруженосцев, сидя рядом с Агирием.

– Эй! Кибелин проглотил язык! – сказал один из товарищей.

– Оставь его в покое! – осадил его Агирий. – Все вы молодцы против маленького.

– Что, хочешь сказать, нужно начать с тебя?

Агирий не поддался на провокацию и молча покончил с завтраком, а потом все пошли за командиром отряда, который отвел их к конскому загону, чтобы начать упражнение по верховой езде.

Кибелин несколько раз упал и получил несколько ушибов, поскольку мысли его витали в другом месте, но все подумали, что дело в его обычной неловкости, и некоторые не оставили это без внимания. Вечером, перед ужином, его вместе с товарищем допустили к Филоте, чтобы помочь военачальнику снять доспехи и позаботиться о его оружии: начистить панцирь и поножи, проверить ремни щита, наточить меч и копье.

Они приложили к этому все старания, а Кибелин тем временем выискивал удобный момент заговорить, но так и не набрался мужества. И так он ничего и не сказал – ни в этот день, ни на следующий. Агирий все подталкивал его:

– Командующий тебя похвалит, сам подумай. Тебе нечего бояться. Время проходит, а в каждое мгновение заговорщики могут решиться на цареубийство. Ну, чего же ты ждешь!

Мальчик наконец решился и следующим вечером, когда Филота уже уходил, ему удалось открыть рот:

– Командующий…

Филота обернулся:

– В чем дело, мальчик?

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Сейчас у меня нет времени. О чем?

– Об очень важном деле. Оно касается жизни царя.

Опустив голову, Филота замер на пороге, словно пораженный молнией, но не обернулся.

– Что ты хочешь сказать?

– Что он в страшной опасности. Кое-кто хочет убить его, и…

Филота захлопнул дверь и обернулся.

– Несчастные олухи! – пробормотал он сквозь зубы. – Не послушали меня…

Мальчик отступил, словно в страхе, но Филота ободряюще посмотрел на него:

– Как тебя зовут, мальчик?

– Меня зовут Кибелин.

– Ладно. Пока что сядь и расскажи мне все, что тебе известно. Мы все устроим, вот увидишь.

Глава 36

Приближался день отправления, и Александр вызвал из Задракарты царевну Статиру, чтобы провести с ней некоторое время перед долгой разлукой. Он выехал ей навстречу, и она, едва завидев его вдали, сошла со своей колесницы и побежала к нему, как девушка бежит в объятия своего первого возлюбленного. Александр спешился и страстно прижал жену к себе, когда она бросилась ему на шею. Его очаровала ее непосредственность и искренность, эта ее послушная готовность, и то, что она никогда ничем не обременяла его, даже в письмах.

Они пошли пешком вместе, беседуя, как старые друзья, к царской резиденции в Александрии Арийской. Статира заметила повсюду множество строительных площадок и поняла, что новые здания превратят старую Артакоану в греческий город – с более высокими храмами, с гимнасием, с площадкой для упражнений молодых воинов, с театром для сценических представлений.

– Меня больше всего волнует мысль о том, что через некоторое время в этом месте, столь удаленном от Афин и Пеллы, зазвучат стихи Еврипида и Софокла, – говорил царь. – Ты никогда не видела наших трагедий?

– Никогда, – ответила Статира, – но я слышала о них. Они представляют жизненные события, актеры декламируют, а хор поет и танцует, да? Мой наставник рассказывал, как видел одну трагедию в городе яунов на побережье.

– Да, более или менее так, – ответил Александр, – но смотреть самой – это совсем другое дело: ты переживаешь чувства и страсти древних героев и их женщин, как будто они живые, настоящие.

Статира сжала локоть супруга, давая понять, как очарована его словами.

– Я бы хотел дождаться завершения строительства театра, да нет времени. Узурпатор Бесс собрался перейти Паропамис, чтобы сговориться с равнинными скифскими племенами. Я должен поймать его и восстановить справедливость и потому велел устроить представление завтра, на деревянной сцене с деревянными трибунами. А послезавтра я отправляюсь.

– Могу я спать с тобой этой ночью? – спросила Статира и шепнула ему на ухо: – Поверишь ли, я преодолела в повозке семьдесят парасангов в основном для этого.

Александр улыбнулся:

– Надеюсь оказаться на высоте ради столь великой жертвы. А пока распоряжусь, чтобы тебя разместили по достоинству.

Тем временем они дошли до своей резиденции, дворца, принадлежавшего раньше сатрапу Сатибарзану. Женщины взяли царевну под свою опеку и отвели в ее комнаты.

Царь вернулся к ней вечером. Он пришел из лагеря, где весь день следил за подготовкой к походу. Солнце опустилось за горизонт и последними отблесками позолотило плывущие по небу редкие облака, но на востоке уже было совсем темно, и именно там Александр заметил свет одинокого костра.

– Что это там? – спросил он у стражи.

– Возможно, пастухи готовят пищу, прежде чем лечь спать, – ответили ему.

Но, приблизившись, они увидели колышущийся под дуновениями вечернего ветерка белый плащ.

– Аристандр, – прошептал царь и пришпорил коня, направляясь к огню.

Охранники двинулись было за ним, но царь сделал им знак остаться, и тем пришлось подчиниться.

Ясновидец стоял перед кучей камней, на которой горел костер. Он не отводил глаз от пламени, с треском пожиравшего сухие ветки акации. Казалось, он не заметил приближающегося топота копыт, но вздрогнул, услышав голос Александра.

– Ты услышал мой призыв? – спросил Аристандр странным, не своим голосом.

– Я увидел твой костер.

– Ты в опасности.

– Я всегда в опасности. Мое тело покрыто шрамами.

Ясновидец как будто только теперь увидел Александра и, взглянув ему в глаза, прошептал:

– Странно, только лицо осталось нетронутым. А вот твой отец, говорят, к моменту смерти был изуродован весь.

– Может быть, ты видел предзнаменования моей смерти, Аристандр? Я желаю претворить в жизнь мою мечту, и мне бы хотелось… завести сына, прежде чем…

Ясновидец прервал его:

– Ты спасешься, но будь внимателен к голосу мальчика. К голосу мальчика, – повторил он. – Больше ничего не могу сказать, не могу… – Его глаза увлажнились.

– А как твой кошмар? Ты все еще видишь того нагого человека, сгорающего живьем на погребальном костре?

– Я вижу его всегда. – Аристандр указал на огонь перед собой. – И его молчание смущает мне душу. Его молчание, понимаешь?

Александр удалился пешком, ведя коня в поводу. Так он приблизился к дороге, где его ждала охрана. Ему померещилось, как отец падает, пронзенный мечом одного из телохранителей, и жестом руки он отослал солдат:

– Уходите. Мне не нужна охрана. Мои солдаты любят меня. И мои товарищи тоже. Уйдите.

Филота вышел из своего жилища ночью и поспешил в верхнюю часть города к массивному зданию из грубых кирпичей, отведенному под штаб командования гетайров. Ночь была безлунная, но небо светилось мириадами крупных сверкающих звезд. По небосводу длинным дуновением света протянулась лента Млечного пути.

Командующий конницей был в темном плаще и прятал лицо под капюшоном, так что никто не мог его узнать. Он скинул капюшон только перед часовым. Тот замер, опустив в знак приветствия свое копье. Филота вошел и увидел Симмия, командира одного из отрядов педзетеров.

– Где остальные? – спросил он.

– Не знаю, – ответил тот.

– Прекрасно знаешь. Как знаю и я. Я не двинусь отсюда, пока не увижу всех, одного за другим, пусть даже для этого придется… предупредить царя.

Симмий побледнел.

– Погоди, – проговорил он. – Одни в башне на восточном бастионе, другие в караульном помещении у центрального двора.

Он вышел через боковую дверь, а Филота принялся расхаживать взад-вперед, сжимая руки в мучительном ожидании.

Один за другим заговорщики собрались, и Филота разглядывал их, как на смотру, но с выражением беспокойства: Симмий из Неаполиса, командир третьего отряда педзетеров, Агесандр из Левкопедиона, заместитель командира пятого отряда гетайров, Гектор из Фермы, командир первой турмы «Острия», Кресил из Метона, командир штурмовиков, Менекрат из Мегаполиса, заместитель командующего греческими наемниками, и Аристарх из Полиакмона, заместитель командира щитоносцев.

Филота набросился на них, не дав им даже раскрыть рта:

– Вы совсем спятили? Что это за история о вашем решении убить царя?

– Послушай, ты ошибаешься… – начал было Симмий, но Филота не дал ему договорить:

– Полно! Ты с кем, по-твоему, разговариваешь? Я требую, чтобы мне рассказали, кто из вас принял такое решение, когда вы намереваетесь его исполнить и главное – зачем.

– Зачем, ты сам знаешь, – ответил Кресил. – Александр больше не наш царь: он царь варваров и окружил себя варварами. А мы? Мы, завоевавшие ему державу, вынуждены унижаться у дверей приемных, если нужно поговорить с ним.

– И мало того, – вмешался Симмий, – он строит свои дурацкие планы – завоевать весь мир. Какой мир? Кто-нибудь из нас знает, где кончается мир? А если он вообще нигде не кончается? Нам придется вечно вот так же пересекать пустыни, горы и безлюдные равнины только ради того, чтобы завоевать какую-нибудь жалкую деревню, вроде этой Артакоаны?

– И это еще не все, – добавил Гектор из Фермы. – Теперь он основывает колонии. Но где? Не на побережье, не в подходящих, приятных для жительства местах, как первую Александрию, – он создает города в пустынных краях, среди варварского населения, на огромном расстоянии от моря. Он вынуждает тысячи несчастных пустить корни в ненавистных местах, сочетаться браком с женщинами-варварками, чтобы породить поколение несчастных ублюдков.

– Все греки в колониях сочетаются с женщинами-варварками, – заметил Филота. – Это еще не причина убивать его.

– Не лицемерь, – ответил Симмий. – Ты единственный из его друзей, кто всегда соглашался с нами в том, что дальше так продолжаться не может. Ты единственный понимал страдания наших солдат, их страх, их желание вернуться на родину, а теперь вдруг разыгрываешь перед нами удивление, как будто узнал что-то новое.

– Неправда! – возразил Филота. – Согласие среди нас было совсем в другом. Я соглашался на военный переворот в нужный момент, чтобы заставить его отказаться от своих намерений.

– При необходимости – силой, – договорил Аристарх.

– Но без кровопролития, – еще решительнее ответил Филота. – Если вы действительно приведете свой план в исполнение, войско останется без руководства в самом сердце чужой страны, а трон – без царя.

– Это не так, – вмешался Агесандр. – У нас есть царь.

– Аминта Четвертый, – сказал Симмий. – Законный сын законного царя Аминты Третьего.

Филота покачал головой:

– Невозможно. Аминта предан Александру.

– Это ты так говоришь, – возразил Симмий. – Подожди, когда он наденет македонскую корону.

Филота опустился на стул и какое-то время хранил молчание. А Симмий продолжил:

– Ты командующий конницей гетайров, и новый царь должен быть уверен в тебе. Нам нужно знать, что ты думаешь.

Филота вздохнул:

– Послушайте, я думаю – нет, убежден! – что нет никакой необходимости пятнать руки кровью Александра, которому все мы многим обязаны.

– Это ты многим ему обязан, – перебил его Аристарх. – А когда он будет мертв, ничто не помешает нам оказать ему высокие почести, воздвигнуть статуи и памятники, высечь его имя по всему миру – так это делается. А Аминта будет обязан нам троном и во всем будет слушаться нас.

Филота продолжил, будто Аристарх ничего не говорил:

– Я не хочу его убивать. Я не хочу, чтобы его убили вы. Я сам скажу вам, что делать и когда.

Он говорил с такой убежденностью, что никто не посмел прекословить. А Филота снова закрыл лицо капюшоном и вышел.

Подождав, пока затихнут его шаги, Симмий обратился к товарищам:

– Кто ему разболтал?

Все покачали головами.

– Филота узнал о нашем решении, стало быть кто-то ему сказал.

– Я не говорил, клянусь, – заверил его Кресил.

– И мы тоже, – эхом откликнулись остальные.

– Теперь мы рискуем головой, – молвил Симмий. – Помните: не должно было просочиться ни единого слова, ни любимым, ни друзьям, ни братьям. А раз Филота узнал об этом, значит знает и кто-то еще.

– Верно, – согласился Аристарх. – Что думаешь делать?

– Мы должны действовать немедленно.

– Ты хочешь сказать, что нужно убить царя прямо сейчас?

– Как можно скорее. Если то, что узнал Филота, дойдет до ушей Александра, мы пропали. Вы когда-нибудь видели македонский суд над государственными изменниками? Я видел. И казнь тоже. Войско разрывает осужденного на части. Постепенно.

– Так, значит, когда? – спросил Гектор из Фермы.

– Завтра, – ответил Симмий, – пока Филота не разузнал прочие подробности. А когда Александр будет мертв, Филота уже не сможет отступить и разделит с нами ответственность. Что касается Пердикки, Птолемея, Селевка и прочих, тут будем действовать по ситуации. Почти все они люди рассудительные. А сейчас слушайте меня внимательно, потому что малейшая ошибка может нас выдать и привести к страшному концу. – Он обнажил меч и стал чертить знаки на утоптанной земле. – Завтра царь открывает новый театр, он хочет, чтобы Статира посмотрела на выступление Фессала в «Молящих». Он выйдет из дворца Сатибарзана и пойдет по этой дороге мимо лавок торговцев пряностями. Добравшись досюда, он свернет на улицу, ведущую к театру, и пройдет между двумя рядами педзетеров фаланги, оказывающих ему почести и отделяющих от толпы. Это и будет наш момент.

Симмий воткнул меч в землю и по очереди посмотрел в глаза каждому из заговорщиков.

Глава 37

Кибелину вместе с его другом Агирием удалось протолкаться в первый ряд, и он с тревогой сбоку смотрел на царя, который шагал в окружении своих друзей и командиров боевых частей. Среди них шел и царевич Аминта.

– Я не вижу Филоту, – сказал мальчик, так и не отыскав его среди свиты Александра.

– Думаешь, он его предупредил? – спросил Агирий.

– Наверняка, – ответил Кибелин. – Он выслушал меня очень внимательно и сказал, чтобы я не беспокоился. Все будет хорошо.

– Но когда, по-твоему, они хотят устроить покушение?

– Не знаю. Когда я подслушивал, на улице было шумно и мне не удалось расслышать хорошенько, но, кажется, они собирались привести свой план в исполнение еще до того, как войско выступит в Бактрию.

– Смотри, – заметил Агирий, указывая на голову свиты. – Вон царь с царевной Статирой, а вон его товарищи. Но там я тоже не вижу Филоту.

– Возможно, он сегодня на задании: я слышал, что другой сатрап, Барзаент, бродит у подножия гор с вооруженными бандами саков и гедросцев. Возможно, Филоте приказано заняться им.

– Возможно…

Теперь царь приблизился, и Кибелин вдруг ощутил прилив странного возбуждения. Без всякой причины его охватила дрожь.

– Что с тобой? – спросил Агирий. – Ты сам не свой.

Как раз в это мгновение его юному другу вдруг вспомнилось слово, услышанное им от одного из военачальников. Тогда оно показалось бессмысленным, а теперь вдруг прозвучало в уме, исполнившись страшного смысла: «Кшаярса гадир» – «Ворота Ксеркса». Так вот же они! У него за спиной, наверху башенки над порталом откуда-то появились три лучника… Они прицелились. Мальчик отчаянно бросился вперед, протолкался через шеренгу педзетеров и закричал:

– Покушение на царя! Покушение на царя! Спасайте его!

В то же мгновение вылетели стрелы, но Птолемей и Леоннат уже подняли щиты и железной броней прикрыли незащищенную грудь монарха. Пердикка проорал во всю силу своих могучих легких:

– Схватить этих людей! – И послал на ворота Ксеркса отряд штурмовиков.

Эти слова эхом отдались в голове Александра, оживив воспоминание и разбудив затихший кошмар – образ царя Филиппа, падающего в багровую лужу с кельтским кинжалом в боку. Рядом он услышал голос Статиры, выкрикивающей непонятные слова, а потом поднялся настоящий вихрь воплей, сухие приказы, бряцание оружия, тяжелый топот конских копыт, но перед глазами Александра неизменно оставались кровь и пепельно-бледное лицо умирающего Филиппа.

Его привел в себя голос Птолемея:

– Этот мальчик спас тебе жизнь. Это мужественный и преданный молодой оруженосец, его зовут Кибелин.

Александр посмотрел на него: с тонкими чертами лица, хрупкого телосложения, с большими ясными глазами. Мальчик дрожал с головы до ног, потупившись, чтобы не выдать своих чувств.

– Откуда ты, мальчик? – спросил царь.

– Из Эвноста. Это такая деревня в Линкестиде, государь, – сумел пробормотать тот.

– Ты спас мне жизнь. Спасибо. Я прикажу наградить тебя за верность. Но скажи, откуда ты узнал, что кто-то хочет убить меня?

– Государь, я говорил об этом с командующим Филотой, и он, конечно, рассказал тебе, что…

Кибелин замолк и смущенно огляделся, заметив недоумение на лице царя и всех его товарищей.

Царский секретарь Евмен из Кардии подошел к Кибелину и положил руку ему на плечо:

– Ладно, мальчик, пойдем отсюда. Ты расскажешь нам все с самого начала.

Взволнованный и возбужденный ролью спасителя царя, Кибелин рассказал в мельчайших подробностях все, что знал о заговоре. Сообщил и то, как он предупредил Филоту, который обещал немедленно передать все царю.

Когда он закончил, Евмен похлопал его по плечу и сказал:

– Молодец, ты сослужил всем нам хорошую службу. Отныне царь Александр назначает тебя командиром всех царских оруженосцев со всеми выплатами и регалиями, полагающимися этому званию. Кроме того, ты получишь один талант серебром, который сможешь оставить при себе или отослать своей семье, целиком или частично. А теперь иди отдохни: этот день был для всех нас насыщен событиями.

Мальчик, взволнованный, удалился и побежал к своему другу Агирию сообщить новость, уже предвкушая, как будет отдавать приказы и назначать наказания всем тем товарищам, которые до сих пор смеялись над ним.

Александр же распорядился немедленно арестовать Симмия из Неаполиса, Гектора из Фермы, Кресила из Метона, Менекрата из Мегаполиса, Аристарха из Полиакмона, Агесандра из Левкопедиона, а также командующего Филоту и царевича Аминту Линкестидского, после чего уединился в своем дворце, не желая никого видеть.

Селевк, Птолемей и Евмен решили поговорить с Гефестионом – единственным, кого царь мог принять в этот трагический момент. Друзья нашли его к вечеру у него в доме.

– Попытайся узнать, что он намерен делать, – сказал Евмен.

– Особенно в отношении Филоты, – добавил Селевк.

– Еще неизвестно, удастся ли мне поговорить с ним. Я в жизни ни разу не видел его таким. Даже когда мы были в изгнании и каждый день могли умереть от голода и холода.

Гефестион уже собрался было уйти, но как раз в этот момент в дверь постучал гонец с приказом всем немедленно явиться к Александру.

– Ну и ладно, – сказал Евмен. – Он нас опередил.

Они встали и вышли все вместе.

– Как думаешь, что ему от нас нужно? – спросил Гефестион.

– Это же очевидно, – ответил Евмен. – Он спросит, что мы думаем о заговоре, а особенно как посоветуем решить судьбу Филоты.

– И что мы ответим? – мрачно спросил Селевк, словно задавая этот вопрос самому себе.

В это время появился Пердикка верхом. Увидев друзей, он спешился и подошел к ним, взяв коня под уздцы:

– Я бы предпочел выйти на льва с голыми руками, чем говорить с Александром об этом деле. А вы уже придумали, что ему сказать?

В глазах друзей Пердикка прочел неловкость, тревогу и растерянность. Он покачал головой:

– Тоже, как и я, не знаете?

Они уже подошли к дворцу сатрапа, охраняемому отрядом педзетеров и четырьмя Бессмертными царской стражи. С другой стороны подошли Леоннат с перевязанным плечом, Клит Черный и Лисимах.

– Не хватает Кратера, – заметил Птолемей.

– И Филоты, – добавил Евмен, не поднимая глаз.

– Да, – ответил Птолемей.

Все молча переглянулись, понимая, что скоро придется дать царю ответ насчет одного из тех, с кем они делили пищу и голод, радости и печали, сон и бодрствование, надежды и разочарования. Решить, жить ему или умереть.

Молчание нарушил Леоннат:

– Филота никогда мне не нравился: в нем всегда было много спеси. Но мысль о том, что его разорвут на куски, не укладывается в голове. А теперь пошли. Я больше не могу выносить этой неопределенности.

Они направились в зал совещаний, где их ждал Александр. Он сидел на троне бледный, с признаками бессонной ночи на лице. У его ног свернулся Перитас – пес то и дело поднимал морду в тщетной надежде, что его приласкают.

Никто даже не ожидал, что им предложат сесть.

– Вы все присутствовали при убийстве моего отца, – начал царь.

– Это так, – тут же подтвердил Евмен, который с тех пор хранил в душе глубокую, все еще кровоточащую рану, – но ты совершишь страшную ошибку, вынося суждение под впечатлением тех кровавых воспоминаний. Это совсем другой случай, совсем другая ситуация, и…

– Другой? – вдруг закричал Александр. – Это я вынул клинок из его бока, я запачкал одежду его кровью, я принял его предсмертный хрип. Я, понимаешь? Я!

Евмен понял, что ничего поделать нельзя: было ясно, что царь обуян мыслью о цареубийстве и ночью его одолевали кошмары о насильственной смерти Филиппа. Тут вошел Кратер, тоже в отвратительном настроении.

– Если ты уже принял решение, – проговорил в это время Птолемей, обращаясь к царю, – то зачем было вызывать нас?

Александр как будто успокоился:

– Я еще не принял никакого решения и не собираюсь принимать его. Пусть по древнему обычаю соберется войско и решит само.

– Стало быть, – вмешался Селевк, – мы не сможем оказать тебе существенной помощи…

Александр прервал его:

– Если хотите, можете идти, я вас не задерживаю. Я позвал вас, чтобы посоветоваться с вами и заручиться вашей поддержкой. Шестеро самых доблестных наших командиров, а среди них – один из самых близких моих друзей, почти брат, устроили заговор с целью убить меня. Вы присутствовали на допросе оруженосца и все видели и слышали.

Слово взял Черный, до сих пор хранивший молчание:

– Будь осторожен, Александр. Против Филоты нет никаких свидетельств, кроме показаний мальчика.

– Который спас мне жизнь и во всем остальном рассказал правду. Под пыткой лучники заговорили. Они полностью подтвердили рассказ Кибелина. Их допрашивали раздельно разные люди, но ответы получили одинаковые.

– Что у нас есть на Филоту? – снова спросил Черный.

– Несомненно, он все знал и ничего не сказал. Понимаешь, Черный? Если бы все зависело от него, я был бы уже мертв, пронзен стрелами, продырявлен насквозь. И мое тело лежало бы там в луже крови.

При этих словах на глазах Александра выступили слезы, и все поняли: они вызваны мыслью не о телесных муках, а о том, что друг, которому он доверял, которого назначил на высочайшую после себя должность в войске, человек, бывший почти олицетворением его самого, плел заговор, имел дерзость представить его пронзенным стрелами, в муках предсмертной агонии. Ни от кого не укрылся полный боли взгляд царя, дрожь в его голосе, его судорожно вцепившиеся в подлокотники трона руки.

– Что я вам сделал? – чуть не плача, спросил Александр. – Что я вам сделал?

– Александр, мы не… – попытался ответить Птолемей.

– Вы его защищаете!

– Нет, – возразил Селевк. – Просто мы не можем в это поверить, хотя все говорит против него.

В зале, затененном вечерними сумерками, повисло долгое молчание, которое никто не смел нарушить, даже Перитас, неподвижно смотревший на своего хозяина большими водянистыми глазами. Все чувствовали себя слишком одинокими, слишком далекими от счастливой поры отроческой дружбы. Неожиданно дни мечтаний и героизма показались такими давними… а теперь пришлось столкнуться с тревогой и сомнениями, искать выход в путанице интриг, лжи и подозрений.

– А что у нас есть на царевича Аминту? – снова спросил Черный.

– После моей смерти он стал бы новым царем, – мрачно ответил Александр, а потом, чуть помедлив, спросил: – Как следует поступить, по-вашему?

За всех ответил Черный:

– Выбора нет. Он служит в царском войске, а командиров царского войска должно судить войско.

Больше говорить было не о чем, и все ушли один за другим, оставив Александра наедине со своими призраками. Даже у Гефестиона не хватило мужества остаться.

Глава 38

Евмен и Каллисфен явились к Александру до рассвета. Он сидел на простом табурете, накрывшийся одной грубой македонской хламидой. Было видно, что царь всю ночь не смыкал глаз.

– Он признался в предательстве? – спросил Александр, не поднимая головы.

– Он вынес пытку с невероятным мужеством. Это поистине великий воин, – ответил Евмен.

– Знаю, – мрачно проговорил Александр.

– И не хочешь знать, что он сказал? – спросил Каллисфен.

Несколько раз медленно кивнув, царь изъявил согласие выслушать.

– Страдая от пытки, он крикнул: «Спросите у Александра, что он хочет от меня услышать, и закончим на этом!»

– Он высокомерен, – отметил царь, – как настоящий благородный македонянин. Высокомерен, как всегда.

– Но как тебя могут не терзать сомнения? – спросил Каллисфен.

– Мне не дано сомневаться, – ответил Александр. – Есть неопровержимое свидетельство, подтвержденное злоумышленниками.

– А Аминта? – в тревоге спросил Евмен. – Пощади хотя бы его. Против него нет никаких показаний.

– Уже был один прецедент. Кроме того, после моего убийства он бы стал царем. Разве этого не достаточно?

– Нет! – воскликнул Каллисфен с невиданным доселе мужеством. – Нет, не достаточно! И хочешь знать, почему? Помнишь письмо Дария с обещанием двух тысяч талантов? Оно было фальшивым! Все было фальшивым – письмо, гонец, заговор… Точнее сказать, заговор действительно был, но его сплела твоя мать вместе с египтянином Сисином, чтобы уничтожить Аминту.

– Ты лжешь! – закричал Александр. – Сисин был шпионом Дария и за это был осужден после Исса.

– Да, но я был последним, кто с ним говорил. Он хотел подкупить меня и Птолемея, и я прикинулся, что согласен: пятнадцать талантов мне и двадцать Птолемею, чтобы мы молчали и подтвердили его невиновность. Я ничего не говорил тебе и держал это в строжайшей тайне, чтобы не тревожить тебя и не сталкивать с твоей матерью. У Олимпиады всегда была навязчивая мысль о наследовании – ведь это она велела задушить в колыбели младенца Эвридики. Или ты уже не помнишь?

Александр задрожал, как будто опять увидел Эвридику, всю в синяках, с исцарапанным лицом и спутанными волосами, прижимающую к груди труп своего ребенка.

– Младенца одной с тобою крови, – беспощадно продолжал Каллисфен, – или, может быть, ты в самом деле считаешь себя сыном бога?

Александр вскочил, словно его ударили, и бросился на историка с обнаженным мечом:

– Ты забываешься!

Каллисфен побледнел, моментально осознав, что своими словами вызвал бешенство, последствий которого не вынесет. Евмен встал между ними, и в последнее мгновение царь сдержался.

– Он сказал то, что думал. Хочешь убить его за это? Если ты предпочитаешь льстецов и прихвостней, говорящих только то, что тебе нравится, мы тебе больше не нужны. – Евмен повернулся к своему товарищу, дрожавшему, как осиновый лист, и бледному, как мертвец. – Пошли, Каллисфен: царь сегодня не в настроении.

Они ушли, а Александр опустился на табурет, прижимая руки к вискам, чтобы сдержать приступ пронизывающей боли.

– Грязная работа, согласен, – раздался голос из-за спины. – Но к сожалению, у тебя нет выхода. Ты должен разить без колебаний, даже если сомневаешься. Может быть, Филота и не хотел тебя убивать. Может быть, он хотел взять тебя под стражу или заставить действовать так, как хочет он, заручившись своим положением и положением своего отца. Но он наверняка участвовал в заговоре, и этого достаточно. – В темноте Евмолп из Сол пересек зал и сел на табурет напротив царя.

– Ты слышал и другие слова Каллисфена?

– Историю про Аминту? Да. Но и здесь можно ли ему верить? Кто присутствовал при допросе Сисина перед его казнью? Насколько я знаю, никого, кроме самого Каллисфена, и, значит, его правдивость не проверишь. Аминта объективно представляет опасность; при персидском дворе его бы уничтожили немедленно. Не забывай, что ты теперь царь персов. Ты Царь Царей. Однако не думаю, что тебе нужно вмешиваться в это: суд и без того наверняка вынесет смертный приговор. Тебе нужно лишь отказать в помиловании, если кто-то попросит такового.

Вошел вестовой и с ним два оруженосца с царскими доспехами.

– Государь, – сказал он, – пора.

Военный суд в присутствии всего войска был древним и страшным ритуалом, введенный предками, чтобы навлечь на изменников больше позора и доставить им больше мук. На таком суде присутствовал царь, и правосудие вершилось на глазах у всего войска, командиров конницы, пехоты и вспомогательных частей. Члены суда в количестве десяти человек избирались из высших по званию командиров и старших по возрасту солдат.

Перед рассветом, созванное громким и протяжным сигналом трубы, от единственной ноты которого, резкой и напряженной, леденела кровь, войско выстроилось на пустынной равнине. Педзетеры в полном вооружении, с сарисами в руках, были расставлены в шесть шеренг. Впереди стояла конница гетайров. На самом краю, замыкая два параллельных строя в прямоугольник, выстроились части легкой ударной пехоты, штурмовики и щитоносцы, оставив лишь маленький проход с восточной стороны, откуда должен был войти царь с судьями и подсудимыми. Не были допущены ни наемники-греки, ни фракийцы с агрианами, поскольку только македоняне могли казнить македонян.

В центре строя гетайров было небольшое земляное возвышение с креслами для царя и членов суда.

Из-за гор показалось солнце. Его лучи сначала упали на концы сарис, засверкавшие от этого зловещими бликами, а потом осветили солдат, неподвижно замерших в скорлупе своей стали, с каменными лицами, загрубевшими от солнца, ветра и мороза.

Троекратный сигнал трубы возвестил о прибытии царя, а вскоре появились и судьи в сопровождении закованных в цепи заключенных. Среди них выделялись Филота – следами пыток на теле и Аминта – бесстрастным видом.

Когда царь и члены суда заняли места на возвышении, самый пожилой из них огласил пункты обвинения. Улики следовали чередой, и глашатай громко повторял каждое обвинение, чтобы слышали все собравшиеся. После этого члены суда проголосовали, и всем обвиняемым был вынесен единодушный вердикт: виновны.

– А теперь, – провозгласил глашатай, повторяя слова самого пожилого из судей, – теперь голосует собрание. Голосуют по каждому подсудимому в отдельности. Кто не согласен с вердиктом – кладет на землю свой меч, а потом все отходят назад на десять шагов, чтобы можно было сосчитать мечи.

Пожилой судья по одному назвал имена подсудимых, и каждый раз воины отступали, положив на землю мечи. Приговоренные устремляли глаза сначала на строй пехоты, потом конницы, в последней надежде, что соратники попытаются их спасти, но каждый раз сверкающих на земле мечей было слишком мало. Когда настал черед Филоты, мечей оказалось побольше, особенно там, где стояли гетайры, но все равно недостаточно. Высокомерие Филоты и неприветливое обращение вызывали к нему неприязнь, особенно у пехоты, к тому же все слышали показания оруженосца Кибелина против него.

Филота, в отличие от прочих, даже не поглядел на землю перед строем: он не отрывал глаз от Александра, сжав зубы, чтобы не дать вырваться стонам. Осужденный продолжал смотреть на царя даже тогда, когда его подвели к столбу казни. Он оттолкнул палачей, хотевших привязать его за запястья и лодыжки, и высокомерно выпрямился, подставив грудь отряду лучников, которым надлежало привести приговор в исполнение. Командир отряда по обычаю подошел к возвышению, чтобы услышать, не захочет ли царь в последний момент отменить казнь и помиловать осужденного.

Александр велел:

– В сердце, первым же выстрелом. Я не хочу, чтобы он мучился еще хоть мгновение.

Командир лучников кивнул и, вернувшись к своему отряду, обменялся несколькими словами с солдатами. По его команде стрелки натянули луки и прицелились. Над полем повисла свинцовая тишина. Конники не отрывали взоров от Филоты, зная, что даже в такой момент, даже обессиленный пытками, он покажет им, как умирает командир гетайров.

Прозвучала команда стрелять, но прежде, чем стрелы пронзили ему сердце, Филота успел крикнуть:

– Алалалай! – И тут же тяжело упал в пыль и остался лежать в луже крови.

Царевича Аминту судили последним, и многие из присутствовавших не могли без слез видеть жалкий жребий молодого, доблестного царского сына, которого судьба лишила сначала трона, а потом, в расцвете лет, и жизни.

Александр вернулся в свой дворец в самом мрачном и подавленном состоянии. Он потерял друга юности не на поле битвы, а у столба казни. Теперь Александра убивала мысль о том, что его ровесник, всегда участвовавший во всех его начинаниях, человек, которому он доверил самую высокую должность в армии, вдруг решился войти в число заговорщиков против своего царя и друга. Но пора лжи и крови еще не закончилась: оставалось принять еще одно, самое ужасное, решение.

После захода солнца царь созвал товарищей на совет в удаленном шатре среди чистого поля. На совете присутствовал Евмен, но не было Клита Черного, занятого организацией похорон казненных. У входа не стояла стража; отсутствовали сиденья и стол; Александр отказался даже от ковров – внутри шатра была одна лишь голая земля. Собравшиеся стояли при свете единственной лампы. Никто из них не поужинал, и на лице каждого читались лишь горечь и растерянность.

– Это не похоже на вас, – начал Александр. – Никто даже не попытался вступиться за Филоту и спасти его от смерти.

– Я грек, – тут же парировал Евмен. – Я не имел права вмешиваться в этот суд.

– Знаю, – отозвался Александр, – иначе ты бы прилюдно высказался в его защиту, как делал это наедине. Но приговор был вынесен судьями, одобрен собранием и приведен в исполнение. Что сделано, то сделано.

– Тогда зачем ты нас позвал? – спросил Леоннат голосом, от которого Александра пробрала дрожь. И было страшно видеть этого сурового гиганта с горящими от волнения глазами.

– Затем, что еще не все кончено, верно? – вмешался Евмен. – Если уж начал дело, надо довести его до конца.

– Каких новых заговорщиков ты обнаружил? – встревожился Птолемей.

Царь посмотрел на старого друга с затравленным видом, словно ему предстояла самая подлая, самая отвратительная задача, а потом проговорил упавшим голосом:

– Сегодня, вернувшись после казни к себе, я сел за стол и начал писать письмо Пармениону…

Одно это имя, едва прозвучав, тут же вызвало в тесном пространстве ощущение всей громадности происходящей трагедии. Товарищи царя неожиданно с ужасом поняли, какое решение предстоит принять.

– …чтобы лично известить его о том, что Филота был приговорен к смерти и по воле всего войска приговор приведен в исполнение. Я хотел написать ему, что как царь был обязан смириться с вердиктом, но по-человечески мне хочется умереть самому, лишь бы избавить его от этой муки.

Евмен посмотрел на Александра: по щекам царя катились слезы.

– Но моя рука замерла. Тяжкая мысль помешала мне продолжать, и вот из-за этой-то мысли я и собрал вас здесь. Никто из нас не выйдет отсюда, пока мы не примем решения.

– Как отнесется к этому Парменион? Эта мысль тебя мучает, не так ли? – догадался Евмен.

– Да, – признал Александр.

– Он уже отдал за тебя двух сыновей, – снова заговорил секретарь. – Гектора, утонувшего в Ниле, и Никанора, скончавшегося от смертельной раны. А теперь ты подверг пыткам и убил третьего, перворожденного, которым он гордился больше всего.

– Не я! – закричал Александр. – Я возвел его на вторую после себя должность. А судили его за то, что совершил он сам.

Он повесил голову, и прошли долгие мгновения, прежде чем царь тихо проговорил:

– Мы одиноки, отрезаны от всего, что знали прежде! Мы затеряны посреди бесконечной, незнакомой страны, и нам предстоит выполнить дело, которое мы поклялись довести до конца. Любая ошибка в состоянии перечеркнуть все. Она может вернуть силу нашему еще не смирившемуся противнику, который готовит восстание. Она может привести к краху весь поход. Хотите ли вы видеть наших товарищей погибшими или взятыми в плен, хотите ли вы видеть, как их пытают и убивают или продают в рабство в далекие края, лишая всякой надежды на возвращение? Хотите, чтобы нашу родину захватили, чтобы в нее вторглось чужое войско, чтобы беспощадные враги перебили ваши семьи, сожгли ваши дома? Если Александр падет, весь мир охватят страшные конвульсии. Разве вы сами не понимаете этого? Ты этого хочешь, Евмен из Кардии? Этого вы все хотите? Я должен разить без колебаний, я должен перешагнуть все границы, растоптать все чувства, все привязанности… всякую жалость.

Царь по очереди посмотрел всем им в глаза и проговорил:

– И самое страшное еще предстоит выполнить.

– Убить Пармениона? – спросил Евмен.

Александр содрогнулся от звука его голоса. Он кивнул:

– Мы не знаем, как он поступит, узнав о смерти Филоты. Но если решит отомстить, всем нам конец. У него хватит денег, чтобы завладеть нашими запасами. Он контролирует все дороги и осуществляет связь с Македонией, откуда нам посылают столь необходимые подкрепления. Он может захлопнуть дверь у нас за спиной и бросить нас на произвол судьбы или вступить в союз с Бессом или с кем-нибудь еще и перебить нас всех до одного. Можем ли мы пойти на такой риск?

– Один вопрос, – проговорил Кратер. – Ты веришь, что Парменион знал о заговоре или участвовал в нем? Филота был его сыном. Можно предположить, что он, по крайней мере, ввел его в курс дела.

– Я не верю в это, но должен думать именно так. Я царь. Никто и ничто не может мне помочь – я один, когда принимаю такие страшные решения. Единственная поддержка в моих тяготах – это дружба. Без вас я не нашел бы в себе силы, воли и целеустремленности совершить все это. А теперь послушайте: я не хочу возлагать на вас груз угрызений совести, который должен нести я один. Но если вы думаете, что это безумие, если считаете, что я перехожу все дозволенные человеку границы, если полагаете, что мои поступки – это поступки гнусного тирана, то убейте меня. Сейчас. Смерть от вашей руки не кажется мне страшной. А потом выберите лучшего среди вас, поскольку у меня нет сыновей, поставьте его во главе войска, свяжитесь с Парменионом и возвращайтесь.

Александр расстегнул панцирь и уронил его на землю, подставив незащищенную грудь.

– Я поклялся идти за тобой до последней черты, – сказал Гефестион. – Даже до черты, разделяющей добро и зло. – Он обернулся к товарищам. – Если кто-то хочет убить Александра, пусть убьет и меня.

Он тоже расстегнул панцирь и уронил его на землю, встав рядом с царем.

У всех на глазах выступили слезы. Некоторые заплакали, закрыв лицо руками. В этот момент Кратеру вспомнился тот далекий день, когда он вместе с товарищами отправился сквозь снежную бурю навстречу своему господину, находившемуся в изгнании в ледяных горах Иллирии, чтобы тот знал: его друзья никогда, ни за что на свете не покинут его. Кратер крикнул хриплым голосом:

– Турма Александра!

И все откликнулись:

– Здесь!

Глава 39

Евмолп из Сол вошел в старый оружейный зал во дворце сатрапа, и находившийся там человек резко обернулся на звук его шагов.

– Как тебя зовут? – спросил осведомитель. – И из какой ты части?

– Меня зовут Деметрий. Пятый отряд третьего штурмового батальона.

– У меня для тебя поручение от царя. – Евмолп показал табличку с оттиском звезды Аргеадов. – Узнаёшь?

– Это царская печать.

– Вот именно. Приказ, который ты получишь от меня, исходит напрямую от Александра. Задание это непростое и очень ответственное, но нам известно, что в делах подобного рода ты не новичок и всегда действовал быстро и точно.

– Кого я должен убить? – спросил Деметрий.

Евмолп прямо посмотрел ему в глаза:

– Полководца Пармениона.

Реакция Деметрия выразилась лишь в учащенном моргании, а Евмолп продолжил, все так же не отводя от него взгляда:

– Приказ устный, и знать его должен ты один. Никто больше. Даже сам царь не знает, что ты отбыл с этим заданием. У тебя будет два местных проводника, абсолютно надежных. Возьмете верблюдов из стойла Сатибарзана – самых быстрых и выносливых. Вы должны быть на месте, прежде чем слухи о смерти Филоты достигнут Экбатан. – Он протянул ему свиток. – Этот документ подтвердит, что ты царский гонец, но, чтобы приблизиться к Пармениону с устным посланием, ты должен знать пароль, известный только ему и царю.

– И каков же этот пароль?

– Это старая македонская считалочка, которую поют дети. Возможно, ты ее знаешь:

Старый солдат на войну торопился…

В глазах убийцы вспыхнул саркастический огонек, и, кивнув, он закончил стишок:

А сам-то на землю, на землю свалился!

– Совершенно верно, – подтвердил Евмолп, не выразив никаких чувств, и продолжил: – Это не может быть достойной наградой за выполнение поручения, но из моего кармана ты получишь талант серебра.

– В этом нет нужды, – ответил Деметрий.

– Пригодится. Действуй кинжалом, бей в грудь. Величайший солдат Македонии не должен погибнуть от удара в спину.

Деметрий снова кивнул:

– Что еще?

– Ты должен застать его врасплох. Если он заметит твое движение, ты пропал. Не рассчитывай на то, что ему семьдесят лет. Лев всегда остается львом.

– Я буду внимателен.

– Тогда отправляйся сейчас же. Нельзя терять ни минуты. Твои проводники ждут тебя в стойле с верблюдами наготове. Деньги найдешь в Экбатанах рядом с халдейским храмом Эшмуна, у южной двери. Сразу же убегай, чтобы никогда больше не возвращаться.

Деметрий вышел, как ему было указано, через черный ход, спустился к стойлу и отправился навстречу заходящему солнцу. С высоты башни Александр наблюдал за убийцей, бледный и неподвижный, пока тот не скрылся из виду и перед глазами остался лишь неровный пустынный пейзаж.

Деметрию понадобилось шесть дней и пять ночей, чтобы добраться до Задракарты; по ночам он спал лишь по нескольку коротких часов, а ел и пил, не слезая с седла. Каждый день он и его проводники меняли верблюдов, чтобы поддерживать постоянную скорость, – казалось невероятным, какие огромные пространства удалось им покрыть таким образом в столь короткое время. Они прибыли в Экбатаны к исходу тринадцатого дня, и Деметрий тут же явился во дворец правителя.

– Ты кто? Чего тебе надо? – спросил стражник.

Деметрий предъявил пропуск с царской печатью:

– Гонец от царя с прерогативами чрезвычайной важности. Устное личное послание Пармениону.

– Ты знаешь пароль?

– Разумеется.

– Подожди, – сказал стражник.

Он удалился в караульное помещение и пошептался со своим непосредственным начальником, который почти сразу вышел и обратился к прибывшему:

– Следуй за мной.

Они пересекли обширный двор с колоннами и колодцем посередине, откуда слуги черпали воду для гостей и животных, и оказались во втором дворе. С западной стороны портика, уже в тени, виднелась лестница, ведшая на верхний этаж. Они свернули в коридор, охраняемый двумя педзетерами, и прошли в самый его конец. Перед дверью не было никакой охраны. Начальник стражи постучал и стал ждать. Вскоре послышались шаги, и чей-то голос спросил:

– Кто там?

– Охрана, – ответил начальник стражи. – Прибыл чрезвычайный гонец от царя с устным посланием и паролем.

Дверь открылась, и показался человек на шестом десятке, почти совсем лысый, с табличкой под мышкой и стилосом в правой руке.

– Я секретарь для разбора почты, – представился он. – Следуй за мной. Парменион сейчас примет тебя. Он только что закончил отвечать на письма и хотел принять ванну перед ужином. Надеюсь, ты несешь ему хорошие известия. Бедняга, он все еще удручен смертью Никанора и все больше тревожится за царя и своего последнего сына.

Секретарь украдкой рассматривал каменное лицо убийцы, словно стараясь угадать содержание известия, предназначенного его господину, но ничего хорошего так и не высмотрел.

Они остановились перед другой дверью, и секретарь сказал:

– Подожди меня здесь. Нужно выполнить одну формальность, прежде чем тебя допустят к военачальнику.

Деметрий, опасаясь обыска, сжал под плащом рукоять кинжала. Некоторое время изнутри не доносилось ни шума, ни голосов, а потом снова появился секретарь. В руках он держал поднос, на котором находились ломоть хлеба, солонка с солью и чаша вина.

– Парменион хочет, чтобы всем входящим в его дом оказывали гостеприимство. Говорит, это приносит добро, – проговорил старик с полуулыбкой. – Прошу, отведай.

Убийца выпустил кинжал и протянул руку к подносу. Он взял хлеб, посолил его и съел, а потом отхлебнул вина и, утерев рот тыльной стороной руки, сказал:

– Поблагодари его от меня.

Секретарь кивнул, поставил поднос на стол и, введя гонца в дверь, за которой находился кабинет Пармениона, велел подождать еще немного. Из-за двери, ведущей в соседнюю комнату, до Деметрия донеслись голоса двух человек. Наконец секретарь вышел и кивнул в знак того, что гонца ждут. Тот вошел и закрыл за собой дверь.

Парменион сидел за своим рабочим столом. За спиной у него виднелся стеллаж со свитками, каждый снабжен ярлыком; а сбоку на треноге была установлена географическая карта, изображавшая провинции Персидской державы к востоку от Галиса. Едва завидев царского посланца, он встал и двинулся навстречу. На нем был военный хитон до колен и македонские кожаные сапоги до середины икры. Парменион отличался чрезвычайно крепким телосложением, его доспехи из железа и кожи, висевшие на вешалке у стены, вместе со щитом весили, наверное, целый талант. Сейчас он был безоружен. Его меч с клинком древней работы висел на перевязи на той же вешалке.

Старый полководец любезно указал на кресло:

– Усаживайся, солдат.

– Я не устал, – ответил убийца.

– Однако, похоже, ты пересек само царство мертвых, – возразил Парменион. – У тебя ужасный вид. Ну же, садись.

Деметрий повиновался, чтобы не вызвать подозрений, и подождал, когда полководец приблизится, но, когда убийца сел, рукоять кинжала высунулась из-под плаща. Заметив ее, Парменион отступил к своим доспехам.

– Ты кто такой? – спросил он, протянув руку к своему мечу. – Ты сказал, что знаешь пароль.

Гонец встал.

– Старый солдат на войну торопился… – проговорил он, берясь за рукоять кинжала.

При этих словах Парменион выпустил меч, который уже сжимал в руке, и подошел к Деметрию с выражением мучительного недоумения в глазах.

– Царь… – прошептал он, не веря. – Как это возможно?

Вонзив ему в грудь клинок, убийца смотрел, как Парменион падает без единого стона, оставляя на полу широкую лужу крови. В затухающем взгляде не виделось ни злобы, ни протеста. Только слезы. И убийце показалось, что с последним вздохом его губы прошептали что-то… возможно, то были слова пароля.

Он вышел через другую дверь, в стене слева, и исчез в лабиринте огромного дворца. Вскоре тишину заката разорвал протяжный крик ужаса.

Через тринадцать дней Александру сообщили, что Парменион злодейски убит, и хотя он сам отдал такой приказ, это известие глубоко его ранило. Он почти надеялся, что какой-нибудь бог направит судьбу по-другому. Царь уединился в своем шатре, охваченный чернейшим унынием, и несколько дней не выходил, ни с кем не встречался, ничего не ел и не пил. Несколько раз Лептина пыталась позаботиться о нем, но каждый раз видели, как она уходит в слезах, а потом садится на корточки возле шатра и на солнцепеке или под дождем плачет в ожидании, что царь все-таки позволит войти. А друзья, то и дело подходившие к шатру, слышали лишь его сиплый монотонный голос, бесконечно повторяющий старую македонскую колыбельную, которую обычно пели маленьким. Они уходили, качая головой.

Четвертую книгу своих «Дневников» Евмен закончил словами:

В шестой день месяца пианепсиона[46] по приказу царя генерал Парменион без всякой вины был убит. Этот доблестный человек всегда воевал с честью и сражался, как молодой, несмотря на свой преклонный возраст. Ни одно пятно не замарало памяти о нем.

Глава 40

Наступил день, когда Александр, небритый, со спутанными волосами, исхудавший, с растерянным видом и бегающим взглядом, пешком вернулся к себе во дворец. Статира приняла его в свои объятия и попыталась облегчить его боль, просиживая ночи у его ног и напевая ему песни под звуки вавилонской арфы.

Лето шло уже к концу, когда царь созвал войско и назначил день выступления. Путевые топографы посоветовались с проводниками, интенданты приготовили повозки и вьючный скот, командиры выстроили свои части и водили их несколько дней маршами, чтобы те вновь привыкли к усилиям предстоящего долгого пути. От военных приготовлений лагерем овладело возбуждение. Солдаты не чаяли часа, когда наконец покинут это проклятое место, где они присутствовали при столь печальных событиях. Каждый из них не желал ничего иного, как забыть эти дни безделья и крови, пролитой на берегах безжизненного озера под потрескавшейся стеной Артакоаны, называвшейся теперь Александрией Арийской.

Царевна Статира забеременела, и это известие принесло царю облегчение и вселило в него некоторую радость. Друзья тоже оживились, подумав, что скоро увидят нового маленького Александра. Поход на север был слишком тяжел для женщины в ее положении, и Александр попросил Статиру вернуться назад и поселиться в одном из своих дворцов. Супруга царя повиновалась и выехала по направлению к Задракарте с намерением присоединиться к своей матери в Экбатанах или Сузах.

Сверкающим утром ранней осени трубы протрубили выступление, и царь в своих самых роскошных доспехах, верхом на Буцефале, как в дни самых славных походов, занял место во главе войска. Рядом с ним гарцевали Гефестион, Пердикка, Птолемей, Селевк, Леоннат, Лисимах и Кратер, все в железных доспехах, с развевающимися на солнце плюмажами.

Несколько дней они поднимались по долине, собиравшей тысячи ручейков в речку. Войско проходило от деревни к деревне без всяких происшествий. Знатные персы, шедшие в войске со своими отрядами, разговаривали с населением и объясняли, что блестящий молодой человек, гарцующий на огромном вороном коне, – это новый Царь Царей. Порой кто-нибудь из местных выходил к армии, в знак приветствия размахивая ветвями ивы. Ночью неизменно ясное небо зажигалось звездами, и их множество увеличивало его бескрайность; звезды словно сами собой тысячами рождались на безбрежном куполе, как цветы на весеннем поле. Каллисфен объяснял, что воздух на некоторой высоте, в отсутствие сгущающих его дымов и испарений, гораздо прозрачнее и потому звезды просто лучше видно. Но многие солдаты верили, что над другими землями и небо другое и что в этих столь отдаленных краях ничему не следует удивляться.

Каждый вечер, к заходу солнца, на берегу реки разбивали лагерь. Огромное множество солдат, к которым добавлялась длинная свита женщин, торговцев, слуг, носильщиков и пастухов со скотом, создавало впечатление настоящего передвижного города.

Наступил день, когда долина речки расступилась и войско вышло на плато, окруженное грандиозной грядой высочайших заснеженных гор, живописно сверкавших на солнце на фоне неба.

– Паропамис! – воскликнул Евмен, взволнованный такой красотой.

Каллисфен возразил:

– В последнее время я переписываюсь с моим дядей Аристотелем. По его мнению, горы, что мы здесь обнаружили, должны быть последними отрогами Кавказских гор, самых высоких в мире.

– И нам предстоит подняться туда? – спросил Леоннат, указывая на перевалы, маячившие между небом и землей.

– Именно, – ответил Птолемей. – Уже сейчас ясно, что Бесс с войском бактрийцев, согдийцев и скифов находится по ту сторону гор.

Прикрыв глаза от солнца рукой, Леоннат снова осмотрел внушительные горы, ослепительные в своем одеянии изо льда и снега, и, покачав головой, поехал вперед.

К географическому предположению Каллисфена присоединился и царь. В последующие дни Александр обнаружил в огромной плодородной долине идеальное место для основания нового города и отправил туда часть обширного каравана, следовавшего в походе за войском. Александр назвал город Александрией Кавказской и поселил в нем тысячу человек, а с ними – почти двести наемников, которые предпочли остаться, лишь бы не переходить головокружительные горы.

В прозрачном воздухе, под сияющим небом, на изумрудных лугах, оправленных серебром речных струй, призраки Артакоаны как будто растворились на время, но кровавая тень Пармениона по ночам продолжала преследовать Александра. Однажды перед заходом солнца, подавленный тоской беспросветного мрака, он явился в шатер к Аристандру и сказал:

– Возьми коня и следуй за мной.

Тот повиновался, и вскоре, ускользнув от надзора охраны, они нырнули в тень, уже спустившуюся с гор, и стали взбираться на склон бескрайней горной гряды.

– Что ты затеял? – спросил ясновидец.

– Я хочу вызвать тень Пармениона, – ответил царь, направив на него лихорадочный взгляд. – Можешь сделать это для меня, Аристандр?

Ясновидец кивнул:

– Если она еще блуждает по этой земле, я велю ей явиться к тебе. Но если она уже сошла в царство Аида, не знаю, смогу ли сделать это, пока не умер сам.

– Недавно ночью мне приснилось, как он поднимается один, пешком, к этой гряде. Он шел сгорбившись, словно под тяжелой ношей, и его седые волосы сливались с чистотой снега. И все время делал мне знак следовать за ним… своей большой мозолистой рукой старого солдата. А потом вдруг обернулся ко мне, и я увидел в его груди рану, но в его взгляде не было ни злобы, ни протеста, одна лишь бесконечная печаль. Вызови его, Аристандр, заклинаю тебя!

– Ты помнишь, в каком именно месте этих гор он тебе привиделся?

– Вон там, – ответил Александр, указывая на место, где каменистая дорога сливалась со снегом.

– Тогда отведи меня туда, пока ночь не скрыла путь.

Они двинулись дальше, сначала верхом, а потом, когда дорога стала слишком узкой и трудной, пешком. К полуночи они добрались до границы снегов и остановились перед чистейшей бескрайней ширью, уходящей к высоким вершинам.

– Ты готов? – спросил Аристандр.

– Готов, – ответил царь.

– К чему?

– Ко всему.

– Даже к смерти?

– Да.

– Тогда разденься.

Александр повиновался.

– Ляг на снег.

Александр лег на снежный ковер, дрожа от леденящего прикосновения, и увидел, как Аристандр опустился рядом на колени и, раскачиваясь на пятках взад-вперед, затянул странную заунывную песню, иногда выкрикивая что-то на варварском, непонятном языке. По мере того как пение поднималось к далекому ледяному небу, тело Александра погружалось в снег, пока не скрылось в нем совсем.

Он почувствовал, как кожу колют тысячи ледяных игл, проникающих в самое сердце и мозг, и боль с каждым мгновением все возрастала, становясь нестерпимой. В какой-то момент он заметил, что и сам вместе с Аристандром испускает из груди короткие неравномерные крики на варварском языке, и увидел, как ясновидец, с белыми, ничего не выражающими глазами статуи, с которой дождем смыло все краски, встал перед ним на колени.

Александр попытался что-то сказать, но ничего не вышло, попытался приподняться, но не нашел сил. Он снова попытался крикнуть, но голоса не было. Он все глубже утопал в снегу, а возможно, колыхался в ледяном прозрачном воздухе над голубыми горными вершинами… И снова, как во сне, увидел себя ребенком, бегущим по залам царского дворца, и увидел старую Артемизию, которая, запыхавшись, тщетно пытается угнаться за ним. И вдруг он оказался в большом зале советов, в оружейной палате, где рядом с царем, его отцом, сидели полководцы. Александр ошеломленно остановился перед величественными воинами в сверкающих доспехах и тут заметил, как из коридора вошел внушительный мужчина с ниспадающими на плечи белыми волосами – первый солдат государства, Парменион!

Военачальник с улыбкой взглянул на Александра и проговорил:

– Как там эта считалочка, молодой царевич, а? Не хочешь еще раз спеть ее для твоего старого солдата, который торопится на войну?

И Александр попытался пропеть считалочку, над которой все смеялись, но ничего не вышло – в горле застрял какой-то комок. Он повернулся, чтобы убежать обратно к себе в комнату, однако увидел перед собой заснеженный пейзаж, Аристандра на коленях, одеревеневшего, как покойник, с белыми глазами. Александр отчаянно собрал последние силы, чтобы дотянуться до брошенного на снег плаща, но когда с чудовищным усилием повернул голову в сторону, то остолбенел от изумления: перед ним стоял Парменион, бледный в лунном свете, в доспехах, со своим великолепным мечом на боку.

Глаза Александра наполнились слезами, и он пробормотал:

– Старый… храбрый… солдат… прости меня.

Чуть искривив губы в грустной улыбке, Парменион ответил:

– Теперь я со своими ребятами. Нам хорошо вместе. Прощай, Александрос. Храни мое прощение до тех пор, пока мы не встретимся. Ждать не так уж долго.

Медленными шагами он удалился по нетронутому снегу и исчез в темноте.

В этот момент Александр вдруг очнулся и увидел перед собой Аристандра, протягивающего ему плащ.

– Накройся, скорее накройся! Ты был близок к смерти.

Александру удалось приподняться и завернуться в свой плащ, и теплая шерсть постепенно вернула в него жизнь.

– Что случилось? – спросил его Аристандр. – Я исчерпал все силы моей души, но ничего не запомнил.

– Я видел Пармениона. Он был в доспехах, но без раны… он мне улыбнулся. – Александр безутешно повесил голову. – Вероятно, мне это только привиделось.

– Привиделось? – проговорил ясновидец. – А может быть, нет. Смотри.

Александр обернулся и увидел в снегу цепочку следов, внезапно заканчивавшуюся у скалы, словно кто-то оставивший их растворился в воздухе. Он опустился на колени, чтобы дотронуться до них пальцем, а потом удивленно обернулся к Аристандру:

– Македонские сапоги… С металлическими накладками. О великий Зевс, разве это возможно?

Ясновидец вперил взгляд в горизонт.

– Вернемся, – сказал он. – Уже поздно. Звезды, охранявшие нас до сих пор, скоро зайдут.

Глава 41

Александр отпраздновал рождение нового города торжественными жертвоприношениями его заступникам, после чего устроил гимнастические игры и поэтические состязания со сценическими представлениями. Лучшие трагические актеры, игравшие самые значительные роли, старались оспорить первенство у легендарного Фессала, голосу которого высокогорный климат придал еще большую силу и звучность.

Кульминацией трагического цикла стала постановка на сцене трагедии «Семеро против Фив», где молодой актер, уроженец Миласы, с большим реализмом воспроизвел роль Тидея, который запустил зубы в череп Меланиппа. Но приз за лучшую игру еще раз получил Фессал, мастерски исполнивший заглавную роль в «Агамемноне».

Празднования продолжались семь дней. На восьмой войско вслед за отрядом местных проводников отправилось к перевалу. Уже через два перехода солдатам пришлось пробираться по глубокому снегу. Территория казалась совершенно пустынной, а поскольку подъем был чрезвычайно крутым, вьючных животных освободили от половины их обычного груза, так что автономность похода существенно ограничилась.

Проводники объяснили, что по пути есть несколько деревень и там можно пополнить запасы, но хижины скрыты в снегу, и потому их совершенно не видно. Единственный способ обнаружить их – это дождаться вечера, когда в домах разожгут огонь для приготовления ужина: дым укажет их точное местонахождение. Таким образом, войско смогло обеспечить себе пропитание, но жителей жалких деревушек пришлось лишить самого необходимого, и они были вынуждены оставить свои жилища и спуститься ближе к долине, чтобы отбивать хлеб у других несчастных.

Поход продолжался ценой неимоверных усилий, и многие солдаты начали страдать от тяжелых повреждений глаз из-за слепящего, сверкающего на снегу света.

После захода солнца Александр позвал врача Филиппа в свой шатер и показал ему отрывок из «Похода десяти тысяч»:

– Ксенофонт рассказывает, что столкнулся с такой же трудностью в снегах Армении. Он говорит, что немалое число солдат ослепли.

– Я велел людям завязать глаза и оставить лишь самые маленькие щелочки, чтобы что-то видеть, – ответил Филипп. – Это должно спасти им зрение. Больше ничего поделать не могу: у нас не хватит лекарств для каждого. Но мне вспомнилось, как мой старый учитель Никомах при твоем рождении пользовался снегом, чтобы успокоить раздраженные ткани, а также чтобы ослабить или остановить кровотечение. Я попробовал это средство на наших солдатах и получил недурные результаты. В этом случае уместно сказать, что человека можно лечить тем же, что ему повредило. А ты как себя чувствуешь, государь? – спросил врач, заметив его усталый вид.

– Моя боль такого рода, что ты не можешь исцелить ее, мой добрый Филипп. Только вином удается иногда приглушить… Только теперь я понял, что имел в виду мой отец, когда говорил, что царь всегда один.

– Тебе удается заснуть?

– Да, иногда.

– Тогда иди отдохни. Да пошлют тебе боги спокойную ночь.

– И тебе тоже, ятрос.

Филипп улыбнулся: царь называл его этим титулом медика, когда особенно ценил его услуги. Легким кивком он попрощался и вышел в звездную ночь.

На следующий день они подошли к огромной, совершенно отвесной скале. Каллисфен долго ее осматривал. Он заметил с одной стороны небольшой полукруглый выступ, по форме напоминавший гигантское гнездо, а с другой, посередине стены, – тени или пятна в виде колец цвета ржавчины и большое углубление, чьи очертания вызывали мысли о человеческом теле гигантских пропорций. Историк немедленно позвал Аристандра.

– Смотри, – сказал он, – какая находка! Мы нашли скалу, к которой был прикован Прометей. Это, – он подошел и указал на выступ, – могло быть гнездом орла, который клевал ему печень, а это, – он показал на ржавые тени, – звенья цепи, удерживающей плененного титана. А вот и отпечаток, оставленный его телом… Если мой дядя Аристотель прав и мы находимся на Кавказе, перед нами действительно может быть скала Прометея.

Весть быстро разнеслась по рядам войска, и нашлось немало таких, кто покинул свое место в строю, чтобы подойти и посмотреть на чудо. И чем больше они смотрели, тем больше убеждались в правоте Каллисфена. Приблизился к скале и Фессал и, вдохновленный величественным пейзажем, начал взволнованно декламировать стихи из «Прикованного Прометея» Эсхила. Громовой голос актера, отражаясь от горных склонов, разносил слова великого поэта по глухим варварским местам, вечно зажатым в тиски мороза:

О свод небес, о ветры быстрокрылые,

О рек потоки, о несметных волн морских

Веселый рокот, и земля, что все родит,

И солнца круг, всевидец, – я взываю к вам:

Глядите все, что боги богу сделали!..[47]

Царь тоже замер и прислушался к возвышенным стихам. Едва актер замолчал, как Каллисфен ответил Фессалу, изображая Гефеста, вынужденного приковать титана:

И потому на камне этом горестном,

Коленей не сгибая, не смыкая глаз,

Даль оглашая воплями напрасными,

Висеть ты будешь вечно: непреклонен Зевс.

Всегда суровы новые правители.

Этот отрывок задел Александра так болезненно, словно говорил о нем самом.

В это время с высочайшей вершины слетел орел, и его хриплый клекот вызвал в безбрежном пространстве эхо. Хищная птица медленно воспарила над ледяной пустыней, как будто сам оскорбленный Зевс отзывался на дерзкие слова смертных.

Каллисфен обернулся и встретил задумчивый взгляд царя.

– Разве не изумительные стихи? – спросил историк.

– Изумительные, – ответил Александр.

И продолжил свой путь.

Через шестнадцать дней марша войско, вытерпев неслыханные страдания, перевалило через страшную горную гряду и спустилось на скифскую равнину. Чтобы преодолеть последний участок этого грозного барьера, пришлось забить часть вьючного скота, зато под конец Александр смог обозреть новую провинцию своих необъятных владений.

С последнего перевала открывался вид на бескрайнюю степь, и при взгляде на это бесконечное однообразное пространство солдаты снова ощутили тоску. Но особенно удивительно показалось им то, что снег и вечный лед граничили с выжженной солнцем полупустыней.

И все же, когда Александр снова повел их за собой, все почувствовали себя так, будто их затягивает в водоворот неодолимая сила, которой они не могли противостоять. Солдаты понимали, что пустились в приключение, ни с чем не сравнимое, какого до них не переживал никто в мире. Они знали: никому еще судьба не посылала такого человека, если только это действительно был человек. Многие из шедших в войске, почти постоянно видя далеко впереди блеск его серебристого панциря у красного знамени с золотой звездой, уже привыкли считать Александра каким-то высшим существом.

Выйдя на равнину, войско сразу направилось к столице здешних мест, в Бактру – город, расположившийся посреди цветущего оазиса, где можно было наконец найти отдых. Бактра сдалась без боя, и Александр оставил сатрапу Артаозу его должность. Тот принял царя в своем дворце и сообщил, что Бесс ушел дальше, оставляя за собой выжженную землю.

– Он не ожидал, что ты так скоро перевалишь через горы, за несколько дней преодолев снега и голод. Не успев собрать достаточно многочисленное войско, чтобы встретиться с тобой на поле боя, он переправился через Окс[48], самую большую из всех рек, стекающих с этих гор, и подошел на той стороне к союзным ему городам, разрушив за собой мосты.

При этом известии царь решил долго не задерживаться и возобновил поход, намереваясь форсировать Окс вслед за врагом. Когда войско вышло на берег, царь позвал к себе Диада, главного инженера, и указал на другую сторону:

– Сколько тебе понадобится, чтобы построить здесь мост?

Диад взял у одного из стражников дротик и метнул в дно, но течение тут же наклонило древко почти параллельно поверхности воды.

– Песок! – воскликнул инженер. – Сплошной песок!

– Ну и что? – спросил царь.

– Дело в том, что столбы не удержатся в этом дне, точно так же как древко моего дротика. – Он огляделся вокруг. – И, кроме того, нигде поблизости я не вижу деревьев в достаточном количестве.

– Я пошлю солдат в горы нарубить елей.

Диад покачал головой:

– Государь, ты знаешь, что ничто меня не останавливало. Не было задания, которое я считал бы невыполнимым. Но ширина этой реки – пять стадиев, течение сильное, а дно – сплошной песок. Никакие столбы и сваи не закрепятся в нем, а без свай мост не построишь. Советую тебе поискать брод.

Вперед вышел Оксатр и на своем ломаном греческом заявил:

– Брод нет.

Александр молча стал расхаживать взад-вперед по берегу на глазах у всего войска и озадаченных товарищей. Потом его внимание привлекла деятельность нескольких крестьян, что работали в поле у реки. Они отделяли солому от мякины, подбрасывая ее вилами вверх. Солома падала неподалеку, а более легкая мякина с ветром улетала к краю гумна. Это было прекрасное зрелище – вихрь искрящихся золотом соломинок.

Увидев подошедшего к ним прекрасного юношу, крестьяне бросили работу и удивленно посмотрели на него, а он наклонился и взял горсть мякины.

Вернувшись к Диаду, втыкавшему в дно там и сям колышки и безутешно смотревшему, как их сносит течением, царь сказал:

– Я нашел способ.

– Способ переправиться? – удивился инженер, разведя руками.

Царь уронил из руки мякину:

– Вот так.

– С помощью мякины?

– Именно. Я видел такое на Истре. Там набивали мякиной бычьи шкуры, зашивали их и спускали на воду. Воздух между шелухой и остями делает бурдюки достаточно легкими, чтобы дать возможность переправиться.

– Но у нас не хватит шкур, чтобы переправить всех, – возразил инженер.

– Да, но у нас их хватит, чтобы построить понтон. Воспользуемся кожей шатров, что ты на это скажешь?

Диад изумленно покачал головой:

– Гениальная идея. А чтобы не промокали, можно смазать их салом.

Товарищей собрали на совет и распределили обязанности: Гефестиону поручили набрать мякины, Леоннату – стащить в кучу все имеющиеся шкуры и кожу от шатров, а также реквизировать их у местного населения. Для строительства настила предлагалось пустить в ход грузовые платформы стенобитных машин, а в качестве якорей воспользоваться камнями, привязанными к веревкам.

К позднему вечеру весь материал был готов, и Александр провел войску смотр, но, оказавшись перед ветеранами, испытавшими долгий переход через горы, царь посмотрел на них так, будто видел в первый раз, и почувствовал к ним сострадание. Многим было уже под шестьдесят, иным перевалило на седьмой десяток. Каждый нес на себе суровые отметины страшных тягот, битв, ран, лишений. Царь чувствовал, что они все равно пойдут за ним, но читал на их лицах испуг при виде этой огромной реки, которую придется форсировать на мешках с мякиной. Они испытывали страх перед бескрайним пространством пустынной равнины, расстилавшимся за водной преградой.

Александр позвал Кратера и велел сразу после захода солнца созвать всех ветеранов к его шатру, решив отпустить их домой. Кратер повиновался, и, когда пожилые солдаты собрались в центре лагеря, Александр взошел на возвышение и начал:

– Ветераны! Вы с честью послужили своему царю и войску, преодолевая все трудности и не жалея сил. Вы завоевали величайшую державу, какая когда-либо существовала в мире, и дожили до лет, когда человек имеет полное право насладиться отдыхом и привилегиями, заслуженными в честных боях. Я освобождаю вас от присяги и отсылаю по домам. Каждый из вас получит по двести серебряных статеров как мою личную награду. Кроме того, вам будет выплачено жалованье за все время до возвращения в Македонию. Передайте от меня привет родине и живите в довольстве все годы, что вам остались. Вы это заслужили.

Он замолк, ожидая овации, но по рядам пробежал невнятный ропот; потом вперед вышел один пожилой командир и сказал:

– Почему ты больше не хочешь вести нас за собой, государь?

– Как твое имя?

– Меня зовут Антенор.

– Ты не хочешь снова увидеться со своей семьей?

– Хочу.

– Не хочешь снова увидеть свой дом и прожить там остаток дней, выпивая и закусывая, окруженный заботой?

– Еще бы!

– Тогда уходите! Будьте довольны своей участью и оставьте трудности молодым, которые займут ваше место. Вы свою часть выполнили.

Солдат не двинулся.

– Что еще?

– Я думаю, что первый такой день будет очень хорош: я снова увижу жену, моих ребят, кое-кого из друзей, мой дом. Куплю новую одежду и вдоволь еды. Но меня пугает следующий день, государь. Понимаешь?

– Я понимаю тебя. Следующий день пугает всех. И меня тоже. Потому я и не могу остановиться… никогда. Я должен бежать, чтобы догнать его и перегнать.

Ветеран кивнул, хотя ничего не понял, и сказал:

– Ты прав, государь. Ты молод, а мы стары. Нам пора возвращаться по домам. Но хотя бы…

– Что?

– Я могу обнять тебя от имени всех товарищей?

Александр прижал его к себе, как старого друга, и только тогда разразилась овация, поскольку все ветераны, от первого до последнего, в этот момент ощутили себя так, будто царь взволнованно обнимает их всех, и из глаз хлынули слезы.

Этой ночью Каллисфен написал длинное письмо своему дяде Аристотелю и вручил его одному из отбывающих ветеранов, жившему неподалеку от Стагира. В качестве оплаты он дал ему золотой статер – первый из тех, что Филипп отчеканил с профилем Александра. Ветераны отбыли на рассвете, их проводили с почестями, салютуя оружием, под громкие звуки трубы. Они ушли на запад вдоль линии гор, в направлении на Задракарту.

Еще не затихло эхо барабанов, четко отбивавших их шаг, как Диад поспешно приступил к наведению понтонного моста, и вскоре началась переправа: сначала гетайры, ведя за собой коней, а потом пехота.

Весь контингент был на другой стороне вскоре после полудня, после чего инженеры до поздней ночи принимали меры, чтобы вытащить материалы на северный берег реки. Пока солдаты ставили шатры, Оксатр со своими всадниками сделал широкий разведывательный круг, после чего вернулся к Александру и доложил, что нашел множество конских следов, видимо оставленных войском узурпатора Бесса.

Царь тут же собрал на совет товарищей, Клита Черного и некоторых командиров, особенно отличившихся в последних операциях. Пришел и Оксатр с несколькими персидскими командирами конницы, что вызвало ледяную реакцию со стороны Клита и его товарищей.

– Наши друзья-персы доказали, что им нет цены, когда прочитали следы нашего врага, – начал царь. – Теперь мы выяснили, куда направился Бесс, и знаем, как действовать. Нужно поскорее поймать его, а не то мы не поймаем его никогда. Птолемей возьмет под свое командование «Острие», один отряд гетайров, два отряда легковооруженных штурмовиков и пустится в погоню со всей возможной и невозможной скоростью. Вместе с вами отправится и Оксатр со своими воинами.

Птолемей сделал легкий нетерпеливый жест, что не ускользнуло от Александра.

– Ты имеешь что-то против, Птолемей?

– Ничего, – поспешно ответил тот.

– Тогда решено. Отправляйтесь сейчас же. Ваши проводники умеют передвигаться в темноте.

Птолемей надел шлем и вышел; за ним последовали другие участники совета. Остался лишь Черный.

– Стоит ли посылать с Птолемеем этих варваров? – спросил он. – Разве мы всегда не справлялись сами?

Александр вперил в него твердый взгляд:

– Стоит, и по двум причинам, Черный. Во-первых, им знакомы эти места, как никому другому, а во-вторых, скоро они вольются в наше войско как регулярные части наравне с нашей конницей и пехотой.

Клит дернул головой, словно проглотил что-то горькое.

– Ты совершаешь страшную ошибку, Александр.

– Почему?

– Потому что рано или поздно тебе придется выбирать… Мы или они.

Он расстался с царем, не попрощавшись. Вскоре трубачи Птолемея протрубили сбор.

Глава 42

Оксатр проявил себя незаменимым. В скифских штанах из дубленой кожи и кожаном камзоле, обшитом железными пластинами, с луком через плечо, колчаном на боку и длинной гирканской саблей, он ехал на маленькой мохнатой, но невероятно выносливой степной лошадке.

Молодой перс велел всем взять факелы, потом зажег свой и красноречиво посмотрел в лицо Птолемею, словно хотел сказать: «Посмотрим, так ли ты крепок, как кажешься». Он пустился галопом, держа факел высоко над головой, чтобы освещать след и чтобы его видели остальные. По мере того как они продвигались вперед, следы становились все свежее и отчетливее – признак того, что враг все ближе.

Птолемей заметил, что азиаты ни на миг не останавливаются и даже мочатся прямо с коня. Когда же он наконец дал приказ сделать остановку, чтобы дать отдых коням и чтобы люди могли поспать, Оксатр покачал головой, выражая свое несогласие, а потом немного вздремнул, прислонившись к шее своего коня. Гирканские и бактрийские всадники последовали его примеру. Другие едва легли на землю, постелив плащи, как перс уже снова выпрямился и ухватился за поводья со словами:

– Уже поздно. Бесс не будет нас дожидаться.

И, запалив второй факел от дымящегося остатка первого, пустился в галоп. За ним поскакали его воины.

Лишь незадолго до рассвета Оксатр остановился. Соскочив на землю, он собрал немного конского навоза и показал Птолемею:

– Свежий. Завтра мы настигнем их.

– Если не сдохнем до того, – ответил один из командиров «Острия».

Птолемей, не желая показывать слабину, крикнул:

– По коням, воины! Покажите, кто вы есть!

Гордость и самолюбие пробудили в уставших всадниках остатки сил, но Птолемей заметил у некоторых кровоточащие ссадины в области бедер.

– Поняли, почему они носят штаны? А теперь вперед, поскакали!

Вскоре взошло солнце, и его яркий свет до бесконечности удлинил их тени на пустынной степной равнине, потом расцветил эти с виду безжизненные места и в час тишины и безмолвия придал степи почти приветливый вид. Здесь виднелись маленькие желтые цветочки диких маргариток, клочки пурпурного чертополоха, там и сям появлялся серебристый кустарник, отсвечивавший золотом на охре песчаной почвы. Однажды встретился караван громадных мохнатых верблюдов с двумя горбами, так называемых бактрианов, которые наполнили воздух странным жалобным ревом.

– Они идут в Смирну, – со смехом пояснил Оксатр. – Хотите с ними?

Птолемей покачал головой и приказал взять вправо. Глаза жгло от усталости, по всему телу пузырями вздулись мозоли, но он бы скорее дал себя убить, чем попросил об отдыхе. Однако несколько его воинов попросту рухнули на землю от усталости. Их бросили, предполагая забрать на обратном пути.

Тем временем солнце поднялось на небосклоне, и жара стала почти невыносимой. Откуда ни возьмись, появились тучи мух; привлеченные влагой, они лезли в глаза, сотни слепней жалили коней, которые лягались и ржали от боли. Птолемей заметил, что персидские лошади не так страдают от насекомых благодаря своей плотной мохнатой шерсти и длинным, до земли, хвостам, настигавшим надоедливых паразитов повсюду.

И как раз когда он размышлял об этом, до него донесся голос Оксатра:

– Город!

Перс указывал на стену из грубого кирпича, окружавшую серое поселение с низенькими домами и лишь одним высоким, внушительным зданием, где, по-видимому, располагалась резиденция правителя. По знаку Птолемея конница развернулась широкой дугой, охватывая город кольцом, чтобы не дать никому войти туда или выйти наружу. Оксатр переговорил с командиром вражеского гарнизона и спустя некоторое время вернулся к Птолемею.

– Они сильно удивлены видеть нас и потеряли мужество. Два сатрапа его сдадут, если мы оставим их свободными.

– Кто они?

– Спитамен и Датаферн.

– И где они сейчас?

– В городе. И Бесс вместе с ними.

Птолемей подумал немного. Тем временем с пастбищ вернулись стада и, не в состоянии вернуться в город, скопились по внешнему кругу выстроившихся дугой всадников. Скотина, вся в пыли, подняла оглушительный рев. Наконец Птолемей принял решение:

– Согласен. Пусть скажут, где принять капитуляцию. На всякий случай основное войско оставим здесь, а сами пойдем на встречу.

Оксатр вернулся к городской стене и снова какое-то время говорил с осажденными, а потом подал Птолемею знак, что договорился, и тот пропустил стада. Скотина со своими пастухами устремилась в открытые ворота, и вскоре бастионы заполнились мужчинами и женщинами, стариками и детьми – всем хотелось посмотреть на покрытых металлом дэвов в шлемах с гребнями, сидящих на огромных конях с лоснящейся шкурой. Они показывали друг другу на них, а потом на окрасившиеся закатными лучами горы в отдалении, словно говоря, что дэвы, как хищные птицы, спустились оттуда.

Оксатр доложил об условиях договоренности: сдача состоится с наступлением вечера в трех стадиях от города. Как только стемнеет, несколько согдийских всадников выдадут Бесса, а Спитамен и Датаферн тем временем убегут через восточные ворота, которые должны остаться свободными.

– Скажи, что меня это устраивает, – ответил Птолемей, рассудив, что ему приказано схватить Бесса, а про двух других сатрапов ничего не говорилось.

Он позволил своим солдатам поесть и попить, сидя на земле, а потом отдал приказ с наступлением ночи освободить восточные ворота.

– Откуда мне знать, что они не нарушат уговора? – озабоченно спросил Птолемей, когда они ехали к условленному месту.

– Я оставил у восточных ворот своих людей, которые знают узурпатора. Если он выйдет, они заметят.

Оксатр остановился, увидев на краю дороги старое сухое дерево акации, и обернулся к Птолемею:

– Вот условленное место. Нужно только подождать.

При наступлении сумерек бескрайнюю равнину поглотила тишина, но пение сверчков становилось все громче, а затем к нему присоединился протяжный вой шакала, словно исходивший ниоткуда и уходивший в никуда. Прошло, наверное, около часа. Послышался собачий лай, а вслед за ним – топот копыт. Оксатр вздрогнул.

– Идут, – сказал он и вдруг напрягся, как хищник в засаде.

Из степи показались какие-то тени: десяток согдийских всадников во главе с командиром-персом везли закованного в цепи человека. Оксатр подул на тлеющий факел, что принес с собой, и поднес его к лицу пленника. Узнав его, он со злобной волчьей усмешкой осветил свое. Сопровождавшие Бесса всадники удалились и вскоре скрылись из виду.

Оксатр знаком велел одному из своих воинов взять факел, а двоим другим – крепко держать Бесса.

– Что ты делаешь? – крикнул Птолемей. – Это пленник Александра!

– Сначала мой, – ответил перс и посмотрел в глаза Птолемею с такой лютой злобой, что тот не посмел вмешиваться.

Оксатр достал из-за пояса кинжал с острым как бритва клинком и приблизился к Бессу, который сжал челюсти, готовясь перенести все муки, какие может вынести человек, попавший во власть своего злейшего врага.

Оксатр перерезал все шнурки на его одежде и оставил его совершенно голым – страшнейшее унижение для перса. Потом схватил его за волосы и отрезал сначала нос, а потом уши. Бесс перенес эти увечья с героическим мужеством, не издав ни стона, ни крика. С обезображенным и залитым кровью лицом, но все еще внушительный и статный, пленник обрел драматическое и страшное достоинство.

– Хватит! – в ужасе крикнул Птолемей. – Хватит, я сказал!

Он спрыгнул на землю, обхватил сзади Оксатра и позвал хирурга, приказав ему перевязать раны пленника, пока тот не истек кровью.

Врачи не нашли другого способа остановить кровь, кроме как обвязав ему все лицо. После этого Бессу пришлось идти пешком, голому и босому, по дороге, усеянной острыми камнями. Птолемей смотрел, как враги тянут его за надетую на шею веревку, и это жалкое зрелище показалась ему нелепой пародией на сцену из «Царя Эдипа», которую он видел в детстве в бродячем театре у себя на родине. Именно так появлялся на сцене Эдип – с окровавленной повязкой на голове после того, как выколол себе глаза.

Они шли всю ночь и весь день, а на третий день встретили Александра с остальным войском. В окружении своих друзей и нескольких персидских командиров царь вышел вперед и посмотрел на своего противника, называвшего себя Артаксерксом IV. Персы, хранившие верность покойному царю Дарию, встретили бывшего узурпатора плевками и пинками, кулаками и оплеухами по ранам, превратив лицо его в кровавую маску.

Александр ничего не сказал. В этот момент он был мстителем за Дария и чувствовал себя его единственным законным наследником. Царь подождал, пока их злоба иссякнет, после чего позвал Оксатра.

– Довольно, – сказал он. – Вели отвезти его в Бактру и скажи, чтобы там к моему возвращению созвали суд. До тех пор ему не должны причинять никакого вреда. – Потом обратился к Птолемею: – Ты выполнил это чрезвычайное задание. Я знаю, что ты за три дня преодолел десятидневный путь. Сегодня вечером придешь ко мне на ужин?

– Приду, – ответил Птолемей.

Когда настала ночь, Александр вернулся в шатер, где Лептина приготовила ему ванну. Когда царь залезал в воду, явился врач Филипп.

– Входи, – пригласил его царь. – Я собираюсь принять ванну. Или что-то не так?

– Нет, государь. Все более или менее хорошо, но должен сообщить тебе печальное известие: у царевны Статиры случился выкидыш.

Александр повесил голову.

– Это был… мальчик? – спросил он надтреснутым голосом.

– Как мне сказали, да, – ответил врач.

Царь больше ни о чем не спросил. Да и в любом случае Филиппу не удалось бы ответить, потому что у него перехватило горло. Он лишь добавил:

– Мне очень жаль… Очень. – И вышел.

Глава 43

Караван, двигавшийся вслед за царским войском, иногда на расстоянии, составлявшем несколько дней пути, становился все более многочисленным. Это уже был настоящий кочующий город: здесь заседали суды, бродячие театры ставили популярные местные драмы и греческие трагедии и комедии, а в лавках продавались всевозможные товары.

И все больше становилось союзов между македонскими солдатами и местными девушками, от которых рождалось много детей со смешанной кровью. Для всего этого нового народа молодой царь уже был богом во всех отношениях – как по своему внешнему блеску, так и вследствие своей непобедимости, своей способности преодолевать естественные препятствия, будь то самые высокие горы или самые широкие реки.

Но Александр прекрасно понимал, что этот табор в конце концов может парализовать войско, значительно затруднить его маневренность и снизить способность с должной быстротой реагировать на нападение. Поэтому он решил часть войска отослать с Кратером назад, на берег Окса, чтобы основать еще одну Александрию. Там поселились несколько сотен мирных жителей с четырьмя сотнями солдат, создавших семьи с женщинами из следовавшего за войском каравана. В общине был установлен уклад греческих городов, с избираемым городским собранием и судьями.

Затем царь предпринял марш на север через выжженные земли и наконец вышел к берегам впадавшей в Окс реки, которую местные жители называли Многоуважаемой. Греки тоже решили называть ее так – Политимет[49]. На реке стоял прекрасный город Мараканда[50], в котором встречались как согдийцы, так и азиатские скифы, приходившие с бескрайних территорий за рекой со своими товарами – мехами, скотом, полудрагоценными камнями, золотым песком, а иногда – с рабами, захваченными в далеких краях. Через горные перевалы туда также прибывали караваны из Индии.

Оттуда Александр двинулся на восток, до таких отдаленных мест, куда не доходили в этом направлении даже персы. На реке Яксарт[51] стоял город, основанный лично Киром Великим, называвшийся Курушкат или, по-гречески, Кирополь. В настоящее время он был оплотом мятежников, дружественных двум сатрапам-изменникам Спитамену и Датаферну. Эти двое выдали Бесса Птолемею, а сами встали во главе народа, отказавшегося покориться новому монарху.

Город был защищен старой стеной из грубых кирпичей, изборожденной дождями и ветрами, а над ней возвышалась деревянная сторожевая башенка. Вокруг располагались семь городков поменьше. Менее чем за месяц все они, один за другим, были захвачены и вынуждены принять македонские гарнизоны.

Александр захотел отпраздновать победу пиром и послал личное приглашение всем товарищам и высшим командирам.

Царь встретил их у порога, поцеловал в щеку, а потом ввел внутрь и рассадил по местам. Все было приготовлено для пиршества: кратер, кубки, черпаки. Когда все расположились, прибыли и другие гости – Оксатр со знатными персами, все в своих роскошных персидских одеяниях; они тоже прошли к отведенным для них местам. Персы отличились при штурме мятежных городов, и царь захотел воздать им честь, пригласив к себе на застолье.

Прочие приглашенные смотрели на «варваров», остолбенев, а потом начали переглядываться, не вымолвив ни слова. В этом замешательстве тишину нарушил сам Александр:

– Мы схватили Бесса, друзья мои, и заняли мятежные города благодаря чрезвычайной быстроте Птолемея и помощи наших персидских друзей. Теперь я должен сделать важное заявление: завтра я собираюсь отпустить союзную конницу ветеранов-фессалийцев. Оставлю лишь самых молодых, прибывших с последним подкреплением.

– Ты хочешь отпустить фессалийцев? – изумленно переспросил Клит. – Но фессалийцы спасли тебя от поражения при Гавгамелах, ты забыл это?

Командующий фессалийцами, очевидно заранее знавший об этом решении лично от царя, даже не открыл рта.

– Мне самому не хочется отсылать их, но многие из них устали, другие после стольких лет войны хотят вернуться к семьям, третьим не хочется рисковать жизнью в походе на скифов…

– На скифов? – спросил Кратер. – Мы идем на скифов? Но… еще никому не удавалось победить их: Кир Великий погиб, войско Дария было уничтожено. Никто не знает, сколько их, где они, и никому не известно, где начинаются и где кончаются их земли. Это все равно что ринуться… в пустоту.

– Возможно, – спокойно ответил Александр. – Однако именно это я и собираюсь узнать.

– И я с тобой, – сказал Гефестион.

Промолчав, Кратер неохотно принялся за поданное на стол баранье жаркое.

Некоторое время прошло в молчании, нарушаемом только тихой болтовней персов.

Наконец заговорил Клит:

– И кто же заменит великолепную фессалийскую конницу?

– Прибывают две тысячи персидских всадников, обученных на наш манер, – твердо ответил царь, глядя прямо ему в глаза. – Я назвал их Преемниками.

При этих словах Черный замер, как парализованный, а его глаза загорелись бешенством. Потом он встал и проговорил:

– Значит, мы тебе больше не нужны – так мне кажется, – после чего завернулся в свой плащ и направился к выходу.

– Стой, Черный! Стой! Не дерзи мне, Черный! – крикнул царь.

Но Клит не обернулся. Все встали и покинули пир с уже накрытыми столами: командующий фессалийцами, за ним командиры отрядов Мелеагр и Полисперхон, а за ними – почти все командиры гетайров.

– Что, и вы хотите уйти? – спросил Александр, обернувшись к друзьям.

Заговорил Селевк, как обычно самый хладнокровный и спокойный, а порой и самый циничный:

– Не обращай внимания. Ничего особенного не произошло. Ведь только мы, оставшиеся, все вместе поклялись тебе следовать за тобой на край света. Остальные могут делать что хотят. Они нам не нужны.

– Верно! – воскликнул Леоннат, только что казавшийся не очень уверенным в себе и происходящем. – И потом, эти скифы тоже из мяса и костей… Я их видел, знаете? В Афинах им платят, чтобы следили за порядком, и они ходят по улицам с деревянными дубинками и луком через плечо. Я в них не заметил ничего особенного.

Птолемей поворошил ему волосы:

– Молодец, Леоннат, ты прав. Но учти, что эти скифы – они из другого теста. Кратер сказал истинную правду: Кира Великого они заставили жрать землю, а Дария Первого поставили на колени. Все войска, углублявшиеся в их бескрайние земли, пропали без следа, и от них не осталось даже воспоминаний.

Глава 44

К моменту расставания фессалийцев засыпали подарками, как и прочих ветеранов. Им выделили щедрую сумму на дорожные расходы для возвращения на родину, что в немалой степени умерило их обиду на Александра. Многие даже были растроганы прощанием. Один ветеран, прошедший все битвы от Граника до Артакоаны, сказал простодушно:

– Я так и знал, что ты будешь сражаться бок о бок с варварами, включив их в свое войско, и что некоторым из них доверишь высокие посты. Не думаю, что ты сделал хороший выбор, и все же я должен признать: каждый раз, когда мы шептались между собой, ворча и жалуясь на твои решения, казавшиеся нам безумными, в конечном счете ты всегда оказывался прав. Нам хочется снова обнять наших родных, снова увидеть наши города и деревни. Гоняться за скифами по бесконечной равнине, где не растет ни одной оливы или виноградной лозы и где, говорят, не увидишь ни одного дома, хоть иди сто дней, не кажется привлекательным занятием. И все же, могу сказать от имени большинства моих товарищей, нам жаль расставаться с тобой, государь. Мы не будем спать ночами, думая о том, каково тебе приходится в этих пустынных краях, в окружении варваров… Но боюсь, ничто не может изменить твоей судьбы. Было здорово сражаться рядом с тобой. Будь здоров, Александрос, и прощай.

Александр верхом на Буцефале устроил им смотр и каждому улыбнулся или помахал рукой, а тем, кого знал или помнил по проявленной в боях отваге, пожал руку. По его лицу текли искренние слезы, когда он смотрел, как они проходят колонной по восемь, двигаясь на огненное солнце, заходящее за горизонт.

На следующий день прибыли первые передовые части персидской конницы, выученные македонской боевой тактике и экипированные македонским вооружением. Их особенностью, кроме внешности – пышных усов и причудливых причесок, были штаны. Да еще обычай подходить к царю с теми же церемониями, какие были приняты у Дария: сгибаясь в глубоком поклоне и посылая издали поцелуи. Македоняне и греки называли этот жест проскинезис, «падение ниц» или «низкопоклонство», и презирали его как варварство, достойное рабов, а не воинов. Но Александр принимал такое отношение, демонстрируя этим, что уже считает себя во всех отношениях законным наследником Ахеменидов.

Рядом с Кирополем текла великая река Яксарт, самый дальний предел владений персов на севере, и Александр, прибыв туда через день марша, разбил на берегу лагерь. На другой стороне уже появлялись плотные отряды скифских всадников в роскошных одеждах и доспехах; скифы что-то кричали с вызывающими жестами или даже пускали стрелы на противоположный берег.

Среди них выделялся один, по-видимому вождь: внушительный мужчина с густой черной бородой и длинными волосами, перетянутыми красной лентой. На нем была рубаха с длинными рукавами и такого же цвета штаны с золотой полоской сбоку. Его грудь защищал чешуйчатый панцирь, а нижнюю часть ног – металлические поножи на греческий манер. На поясе у него был меч, через плечо висел лук, а к конской сбруе был прикреплен колчан. Лошади имели рельефные металлические налобники и великолепные украшения из золотых листов, прикрепленные к кожаным ремням, защищавшим нижнюю часть шеи.

– Что они говорят? – спросил Александр своего толмача.

Но тут вмешался Оксатр, понимавший их язык:

– Они говорят, что ты трус и подлец и должен немедленно убираться отсюда, как только заплатишь им дань. Сто талантов серебром.

Разгневанный Александр подогнал Буцефала к самой воде, не обращая внимания на встретивший его град стрел, в то время как Леоннат и Птолемей пытались прикрыть своего царя щитами.

– Я вас не боюсь! – крикнул Александр. – Я перейду реку и настигну вас где угодно, хоть на берегу северного Океана!

– Думаешь, они поняли? – спросил Селевк со своей обычной иронией.

– Может быть, и нет, – ответил Александр, – но скоро поймут. Скажи Лисимаху, пусть выдвинет на берег все катапульты и держит этот сброд под постоянным обстрелом. Завтра перейдем реку и заложим новый город – Александрию Дальнюю.

Лисимах выстроил двадцать катапульт в два ряда почти у самой кромки воды и начал стрелять. Пока один ряд давал залп, другой заряжался, так что обстрел велся непрерывно и был поистине смертоносен. Десятки человек погибли, множество получили ранения, а остальные в страхе убежали подальше от этих невиданных орудий. Тем временем Александр послал вплавь через реку агриан, а за ними штурмовиков, которые захватили плацдарм на другом берегу. Диад из Ларисы тотчас начал устанавливать настилы на набитые соломой и мякиной кожаные мешки, как делал при переправе через Окс.

К заходу солнца «Острие» уже перебралось на скифский берег, и Александр велел поставить там шатер, несмотря на дурные предзнаменования, полученные Аристандром при жертвоприношении.

Ясновидец пришел глубокой ночью в подавленном состоянии духа и даже не пожелал присоединиться к ужину в царском шатре. Тем временем при свете факелов продолжало подтягиваться остальное войско – через реку переправились гетайры и один отряд персидской конницы, составленный в основном из мидийцев, гирканцев и бактрийцев. Несколько местных жителей на берегу наблюдали это впечатляющее зрелище – бесконечную вереницу коней и всадников, растянувшуюся на равнине. Факелы озаряли пшеничные и просяные поля и искрящуюся поверхность реки.

На следующий день инженеры уже начали очерчивать границы Александрии Дальней. И тут на горизонте появились тысячи всадников; они двигались шагом, построившись невероятно широким фронтом.

– Скифы! – крикнул Леоннат. – Тревога! Тревога!

Прозвучали трубы, и, пока тяжелая пехота строилась квадратом по периметру уже обозначенного нового города, конница собралась на пространстве перед ним.

– Что будем делать? – спросил Кратер.

Вперед вышел вождь фракийцев, когда-то воевавший вместе с Филиппом.

– Можно сказать? – спросил он, обращаясь к Александру.

– Разумеется, – ответил царь, ни на мгновение не отрывая глаз от грозного фронта, наступавшего по пустынной равнине.

– Послушай, я сражался против скифов на Истре вместе с твоим отцом и еще помню это. Горе тому, кто слишком углубится на их территорию и удалится от собственной базы. Посмотри на эту степь: она расстилается непрерывно, если не считать больших рек, до самого Истра, до границ Македонии, а они, – он указал на воинов в блестящих металлических чешуйчатых панцирях, – передвигаются по этой бескрайней равнине, как рыбы в море. Они умеют ориентироваться без деревьев. На тысячи стадиев здесь не встретишь ни одного дома. Сейчас, видишь, они выстроились широким фронтом, но не для атаки. Как только мы двинемся, они рассеются вокруг нас, однако не будут подходить ближе чем на выстрел из лука и с этого расстояния начнут пускать стрелы. В результате сотни будут ранены, в основном легко, и не смогут продолжать бой. Атака вызовет ответную реакцию; скифы не примут боя, а отступят, притворятся, что убегают, чтобы заманить тебя подальше, а потом вдруг налетят снова, подобно призракам, и снова окружат, выпуская тучи стрел, и многих перестреляют. А под конец уже нападут, чтобы добить оставшихся. И когда убьют всех, то разденут трупы, отрежут у них головы, чтобы похвастать трофеями, или снимут скальп, чтобы украсить вражескими волосами копье или боевой топор.

– Интересно, – заметил Селевк, проведя рукой по волосам.

Александр осмотрелся и увидел неподалеку Черного, который следил за своими солдатами, ставившими шатры. С тех пор как Клит покинул царский пир в Кирополе, он держался на расстоянии и старался говорить с царем как можно меньше. Тем не менее военачальник не смог не подойти, когда тот поманил его рукой.

– Повелевай, государь! – приблизившись, ответил Клит согласно военному протоколу.

– У меня нет к тебе поручений, – ответил Александр. – Я лишь хотел бы, чтобы ты послушал, что говорит наш друг, воевавший против скифов на Истре.

– Я тоже воевал там с ними, – сказал Клит.

– И что предложишь?

– Вернуться назад.

Александр посмотрел на широкий вражеский фронт, который замер посреди степи.

– Ты можешь сделать это, хотя твой опыт и твоя доблесть пришлись бы нам сейчас как нельзя кстати, но я не отступаю перед врагом в чистом поле.

– Надеюсь, мне будет позволено дать совет, – снова заговорил фракиец.

– Какой? – спросил Черный, несмотря на свое нежелание вступать в обсуждение.

– Мы пошлем вперед довольно крупные силы, человек тысячу, пусть они пройдут сквозь их правый фланг, словно направляясь вглубь территории, и проследим за передвижениями скифов при помощи эстафеты – скажем, один человек через пять стадиев. Если они не двинутся, пошлем второй контингент со второй эстафетой…

– Я понял, – сказал Александр. – Как только они решат атаковать, эстафета предупредит нас и мы ударим им в тыл всеми оставшимися силами.

– И со всей возможной быстротой, – добавил фракиец. – В данной ситуации конница окажется особенно ценной, – проговорил он, указывая на всадников-персов.

Черный скривил рот, но не произнес ни слова.

– Ну, Черный, ты с нами? – спросил Пердикка.

– А куда бы ты хотел меня деть? – ответил тот.

– Тогда кто отправляется первым? – спросил Александр.

– В качестве наживки? Лучше пойти мне: меня трудно разжевать, – сказал Клит.

Он велел своему отряду играть сбор, а потом приказал выступать. Колонной по четыре гетайры темной искрящейся массой под ритмичные удары барабана двинулись по зеленой равнине. Удаляясь, они становились меньше, но на виду оставалась эстафета, а тем временем скифская конница, застигнутая врасплох этим маневром, как будто не знала, что предпринять.

– Они не двигаются, не заглатывают наживку… – проговорил Птолемей, качая головой.

– Тогда пошлем второй отряд, – решил Александр. – Иди ты, Пердикка, и поскорее: чем скорее догонишь Черного, тем лучше. И возьми с собой их, – добавил он, указывая на персов, ждавших приказа на краю лагеря.

Оксатр показал знаком, что понял, и, как только снова протрубили трубы и отряд Пердикки бросился вперед, он со своими степными всадниками пристроился к нему.

На этот раз скифы как будто тоже никак не отреагировали, а потом, словно по сигналу, повернулись назад и вскоре исчезли.

Александр приказал оставшимся построиться и ждать какого-либо признака развития событий.

Небо вдруг подернулось странной дымкой, которая просеивала солнечные лучи слабым молочным светом, уничтожив всякое чувство расстояния и глубины.

– Смотри! – вдруг крикнул Леоннат. – Эстафета! Они атакуют.

Глава 45

Собрав всю оставшуюся конницу, Александр поручил командование Птолемею и прочим, а сам галопом бросился вперед, взяв с собой второй отряд Оксатра, составленный из сотни скифов, которые еще с прежних пор служили наемниками в войске Великого Царя.

Приближаясь, он не хотел показываться на виду и получал сведения через эстафеты, пока ему не сообщили, что вражеское войско ввязалось-таки в бой с отрядами Пердикки и Клита.

– Как они построились? – спросил царь.

– У них нет настоящего единого строя, они скачут вокруг наших отрядов и пускают стрелы. Пока что наши прикрываются щитами, но так не может продолжаться долго.

– В общем, пора это заканчивать, – ответил Александр и собрал вокруг себя товарищей. – Сейчас с умеренной скоростью выдвинемся и войдем в контакт с неприятелем. Как только покажемся на виду, трубам играть сигнал: по этому сигналу Клит и Пердикка прорвут кольцо с дальней от нас стороны, а потом рассыплются веером и повернут по направлению к нам, чтобы сходящимся маневром ударить скифам в тыл. Пленных не брать, если только не попросят пощады. А теперь по коням!

Александр пришпорил своего сарматского гнедого и вскоре догнал знаменосца. Все остальные последовали за царем по гладкой равнине, развернувшись широким фронтом глубиной всего в четыре шеренги.

Как только появились скифы в своих блестящих одеждах и чешуйчатых доспехах, царь дал знак трубачам, и те протрубили условленный сигнал. Почти мгновенно Клит и Пердикка построили своих солдат клином и направили вперед, на прорыв окружения, продолжая держать их в сомкнутом строю, пока последний воин не вышел из вражеского кольца. Потом войско разделилось на две половины, и каждая совершила круговой маневр, так что, снова соединившись в единый сомкнутый фронт, все они с копьями наперевес бросились назад, на врага.

В тот же миг с другой стороны появился Александр со своими отрядами, уже готовыми к бою. Неожиданно оказавшиеся между двумя вражескими группировками скифы были вынуждены принять рукопашный бой, сбившись на тесном пространстве и не имея возможности выскользнуть в сторону. Оказавшись в ловушке на собственной безбрежной территории, как рыба в сети, они яростно пытались вырваться из окружения, но ровная местность помогала македонской коннице держать плотный строй и использовать преимущество тяжелого вооружения.

Скифы сражались с большим ожесточением, неся огромные потери, и, когда ко второй половине дня поняли, что обречены, бросились все вместе в одну точку, воспользовавшись моментом, когда во вражеском строю образовался промежуток. Во главе со своим вождем им удалось вырваться на открытое пространство и рассеяться по степи.

Македонские солдаты с радостными криками поднимали к небу копья, но царь остановил их.

– Это еще не конец, – сказал он. – Сейчас мы последуем за ними в их села и сделаем так, чтобы они навсегда запомнили Александра и его гетайров.

Но не успел он отдать приказ выступать, как из лагеря прискакал гонец с посланием от командиров пехоты:

– Государь, сатрап Спитамен поднял бактрийцев и согдийцев, и они напали на Мараканду. Командиры хотят знать, что делать.

– Оставьте в новом городе гарнизон и возвращайтесь в Мараканду. Я присоединюсь к вам, как только закончу рейд.

Гонцы умчались обратно, а Александр двинулся дальше по равнине. Оксатр исполнял роль проводника. Они ехали шагом по следам вырвавшихся из окружения скифских всадников. Бескрайняя ширь вызывала удивление и тревогу: нигде не было видно ни дерева, ни камня, ни скалы, ни холмика, а горы Паропамиса за спиной окрасились розовым в лучах солнца, повисшего над заснеженными вершинами.

Птолемей проговорил словно самому себе:

– На острове Эвбея города Халкида и Эретрия пятнадцать лет ожесточенно сражались за власть над тридцатипятимильной равниной.

– Вот-вот, – эхом откликнулся Пердикка, – а здесь наш взгляд беспрепятственно скользит до горизонта, не находя признаков человеческой жизни.

– Однако не могли же они исчезнуть совсем, – заметил Гефестион. – Они все-таки не призраки.

– Они кочевники, – объяснил ехавший рядом Оксатр. – Они живут на запряженных быками повозках вместе со своими семьями – женами, стариками, детьми. Эти кочевники питаются молоком и мясом и могут ехать день и ночь без остановки, так как их кони невероятно выносливы.

– И как далеко простираются их земли? – спросил Александр, помнивший рассказы своего отца о его сражениях со скифами за Истром.

– Никто не знает, – ответил перс.

– Некоторые говорят, – вмешался Селевк, – что на севере они граничат с гипербореями, а на востоке с исседонянами, питающимися одним лошадиным молоком.

– Мы можем заблудиться? – спросил Леоннат, устремив тревожный взгляд на бескрайнюю степь.

– Это невозможно, – успокоил его Селевк. – У нас за спиной горы, а слева Яксарт. Но все равно я бы вернулся назад, учитывая то, что случилось в Мараканде.

Александр молча продолжал двигаться вперед – это был его способ испытать друзей, посмотреть, до какой степени крепки их преданность и решимость бросить вызов неизвестному. В какой-то момент следы скифов совсем пропали, словно их кони вдруг взмыли в воздух.

– Великий Зевс! – воскликнул Пердикка.

Оксатр внимательно осмотрел землю:

– Они обмотали конские копыта тряпками и травой, и на этой сухой траве не осталось четких следов. Но мои скифы отыщут их.

– В таком случае пошли дальше, – велел царь.

Марш возобновился, пока не стемнело и скифские следопыты Оксатра не перестали различать следы. Тогда Александр велел трубачам просигналить привал, и все расстелили на земле плащи, достали из переметных сум хлеб, вяленое мясо и фляги с водой и уселись поесть. Давно уже не было у них такого скромного ужина. Но вокруг царило спокойствие; почти полная луна взошла над горами, осветив обширную равнину и заставив реку заблестеть, а на ясном, совершенно безоблачном небе начали появляться самые яркие созвездия. Только в глубине небосвода, ближе к востоку, над гребнем гор мелькали вспышки зарниц – в остальном мир погрузился в вечерний покой. Азиатские воины собрались в кружок, и кто-то сумел развести огонь.

– Как они это делают? – спросил Гефестион, изрядно замерзший. – Я не видел ни единого кустика на сто стадиев вокруг.

– Навоз, – с выражением глубокого презрения ответил Оксатр на своем небогатом греческом.

– Навоз? – переспросил Селевк, подняв брови.

– От овцы, от коня, от козы. Они его собирают в мешок, сушат и жгут.

– А!

– Для нас это кощунство – осквернение огня. В Персии за такое полагается смерть, но они… – и он произнес слово, по-персидски означавшее «варвары».

– Вам не кажется, что ужин сегодня вкусен как никогда? – спросил Александр, меняя тему разговора.

– Когда ты голоден, – подтвердил Гефестион.

– А это место… Никогда не видел ничего подобного. Ни одного строения, куда ни посмотри. – Он обратился к Оксатру: – Как думаешь, будет жить Александрия Дальняя?

– Будет, – ответил персидский воин. – Когда солдаты уйдут, придут торговцы и город наполнится народом, скотом, жизнью. Будет жить.

Они проспали всю ночь под охраной двойного кольца верховых дозоров, которые могли без труда озирать залитую лунным светом равнину. Поднявшись на рассвете, войско продолжило преследование. Через три дня обнаружились следы колес, и вскоре вдали показалась передвижная деревня бежавшего с поля боя скифского вождя – тройной круг кибиток, покрытых дублеными шкурами.

Оксатр распознал на передней кибитке отличительный знак – деревянное древко с двумя бронзовыми бодающимися горными козлами.

– Это царь, – сказал он. – Возможно, тот, с красной повязкой на голове… Теперь ему некуда бежать. Теперь он думает: «Как ты прошел в сердце моей равнины, как ты нашел путь в этой однообразной равнине?»

Александр дал сигнал товарищам, и они выстроили свои отряды вокруг маленького городка на колесах. Всадники с длинными копьями казались в этом пустынном месте какими-то неземными существами, а лоснящаяся мускулатура их скакунов, острые железные наконечники копий, яркий блеск панцирей и шлемов, колышущиеся на утреннем ветерке гребни создавали впечатление неодолимой мощи.

В неестественной тишине раннего часа вдруг послышался звук рога, который тут же затих в бескрайности равнины. Потом на великолепном сером в яблоках жеребце, сильно отличавшемся от местных маленьких лохматых лошадок, – возможно, то был дар какого-нибудь соседнего царька или добыча, взятая в набеге, – появился вождь. На нем все еще оставался боевой наряд: алая диадема, нагрудник, чешуйчатый панцирь. За ним пешком следовала его супруга в высоченном золотом головном уборе, украшенном параллельными золотыми полосками по краю, и в длинном, до пят, платье, почти закрывавшем расшитые кожаные туфли. Она вела за руку девочку лет двенадцати – судя по сходству, дочь.

Вождь оглядел, почти как на смотре, внушительный строй неизвестно откуда взявшихся воинов в панцирях, потом уверенным шагом направился к Александру и начал говорить. Оксатр подозвал одного из своих наемников-скифов, и по мере того, как тот переводил ему на персидский, он передавал слова скифского вождя Александру по-гречески:

– Никто на человеческой памяти не смел углубляться в земли скифов. Никому никогда не удавалось разбить их и захватить врасплох. Я также слышал, что ты победил царя персов и захватил его царство. Поэтому ты – бог. А может быть, какой-то бог на твоей стороне. Сражаясь против тебя, я потерял моих лучших воинов и еле спасся сам и потому пришел предложить мир, а в качестве залога предлагаю тебе в жены мою дочь.

При этих словах царица подтолкнула вперед упиравшуюся девочку, и Александр увидел под длинными черными ресницами ее блестящие от слез глаза.

Он слез с коня, посмотрел на нее и едва не заплакал сам: ему вспомнилась милая сестра Клеопатра в том же возрасте, когда он отправлялся в Миезу, чтобы пройти долгое обучение под руководством Аристотеля. Сколько же времени с тех пор прошло?

– Твоей дочери еще нужна материнская забота. Я не хочу ее забирать, – ответил Александр. – Чтобы скрепить договор между двумя царями, достаточно клятвы перед небом, которое простерто над головой всех людей, и перед землей, которая когда-нибудь примет всех в свое лоно. И рукопожатия.

Он подождал, пока толмач переведет, потом протянул руку, и скифский царь пожал ее, подняв другую руку сначала к небу, а потом повернув ладонью вниз, к земле.

– Мое имя – Дравас, – сказал вождь, твердо посмотрев в глаза молодому чужаку с золотыми волосами, – а как зовут тебя?

– Александрос, – последовал ответ, – и я могу вернуться в любое время и откуда угодно.

Он проговорил это таким тоном и с таким видом, что скифский вождь ни на мгновение не усомнился в истинности этих слов.

Глава 46

На следующее утро они отправились на запад, чтобы добраться до Яксарта, но оказались в совершенно пустынной, выжженной солнцем местности, так что очень скоро у них кончились запасы воды. Воины легкой конницы, тратившие силы в удаленных дозорах и на страже, изнемогли первыми, и Александр велел отдать им свой личный запас. Так они двигались еще один день, и наконец жажда стала невыносимой. Царь попил застоявшейся жижи из впадины в земле, и еще до вечера у него начались страшные боли в животе, а потом началась сильнейшая лихорадка и дизентерия.

Гефестион велел сделать носилки, и так его несли еще два дня, охваченного бредом, иссушенного жаждой, в собственных экскрементах, которые за неимением воды нечем было смыть, и над ним тучами роились мухи.

– Если не найдем реки, он может умереть, – сказал Оксатр. – Я пойду вперед искать. А вы идите по моим следам. Если поймаете дичь, ешьте сырое мясо. Однако не касайтесь воды, которую не пьют скифские наемники: они знают, что делают.

Он исчез на западе вместе с группой согдийских всадников, самых устойчивых к жаре и жажде, а колонна продолжила продвигаться шагом под неумолимым солнцем. Оксатр вернулся лишь поздней ночью и первым делом спросил о царе:

– Как он?

Гефестион только покачал головой и ничего не ответил.

Александр лежал на земле в смраде своих экскрементов, его губы потрескались и высохли, дыхание вырывалось с хрипом.

– Я нашел реку, – сказал перс. – И принес воды, чтобы пить, но не мыться.

Александр припал к воде. Напоили также тех, кто ближе других был к смерти от жажды. После этого поход продолжился. Шли ночью, желая поскорее добраться до Яксарта, который показался вдали при первых лучах зари. Царя погрузили в холодную воду и держали там, пока жар не снизился. Александр постепенно пришел в сознание и спросил:

– Где я?

– У брода, – сказал Оксатр. – Здесь есть свежая рыба и дрова, чтобы готовить.

– Твой греческий улучшается, – нашел в себе силы проговорить Александр.

Они вновь соединились с остальным войском близ Мараканды, где их ждал горький сюрприз. Командиры педзетеров бросились в безрассудную атаку на войска Спитамена, стоявшие на реке Политимет, и потерпели тяжелое поражение. Почти тысяча солдат осталась лежать на поле боя, а несколько сотен было ранено. Под мрачным, подернутым дымкой небом несколько дней горели погребальные костры.

Лептина залилась безутешными слезами, увидев царя в таком жалком состоянии. Она обмыла его, переодела в чистые одежды и позвала слуг с опахалами из перьев, чтобы обмахивали его день и ночь. Филипп, сразу явившийся к изголовью Александра, подтвердил, что лихорадка все еще крайне сильна. Каждый вечер с заходом солнца царь впадал в бред. Помня предписания своего учителя Никомаха, Филипп послал гирканских всадников набрать в горах снега и прикладывал его к телу Александра каждый раз, когда лихорадка усиливалась, а Лептина всю ночь продолжала менять холодные компрессы на лбу больного. Потом его начали кормить сухарями и кислыми яблоками, пока понос не утих.

– Возможно, я вытащу тебя и на этот раз, – сказал царю врач, увидев, как на его лицо понемногу возвращаются обычные краски. – Но если ты и дальше будешь вести себя столь безрассудно, то и сам Асклепий, который, говорят, оживлял мертвых, не сумеет тебе помочь.

– Я верю, что ты в своем ремесле искусней Асклепия, ятрос, – с трудом отозвался царственный больной и снова заснул.

Едва оказавшись в состоянии отдавать приказы, Александр запретил выжившим после сражения на Политимете рассказывать кому-либо о разгроме, чтобы не сеять уныния, а потом послал Пердикку, Кратера и Гефестиона контратаковать силы Спитамена, чтобы оттеснить их в горы. Но уже началась осень, и преследовать мятежников в горах было безумием. Александр решил вернуться в Бактрию, где томился в плену Бесс. Он пошел на запад вдоль северной границы державы, чтобы заодно укрепить свою власть в этих местах и посмотреть, действительно ли земли скифов простираются в этом направлении на столь обширное расстояние.

Снова по мосту из бурдюков Александр переправился через Окс и углубился в область, все еще по большей части пустынную. Обширная и совершенно гладкая равнина простиралась на север и постепенно терялась в дымке у затянутого тучами горизонта. Иногда встречались длинные караваны из бактрийских верблюдов, идущие на запад; иногда в отдалении за ними следовали более или менее многочисленные отряды скифских всадников; их легко было узнать по ярким нарядам, разукрашенным шароварам и характерным чешуйчатым доспехам. Однажды к заходу солнца, когда войско собиралось уже разбить лагерь, один из передовых дозоров вернулся с ошеломительным известием:

– Амазонки!

Селевк ухмыльнулся:

– Я и не знал, что из-за нехватки воды войскам дают неразбавленное вино.

– Я не пьян, командир, – серьезно ответил солдат. – Там женщины-воины, они построились на возвышении прямо перед нами.

– Я не сражаюсь с женщинами, – важно заявил Леоннат. – Разве что…

– Но у них нет враждебных намерений, – уточнил солдат. – Они улыбались, а та, что казалась главной среди них, очень красивая и…

Он повернулся, чтобы показать царю, где они встретили воительниц, и увидел позади, менее чем в одном стадии, амазонку в сопровождении четырех подруг.

– Пропустите их, – велел Александр и провел рукой по волосам, словно приглаживая их. – Возможно, мы в самом деле попали в края амазонок.

Прекрасная воительница подъехала ближе и спешилась; спутницы последовали ее примеру. Было видно, как остальные в отдалении устанавливают шатер – один среди бескрайней равнины.

Царь с Гефестионом и Кратером вышли навстречу; позади слышался удивленный гомон; среди солдат и по сопровождавшему войско каравану уже расползся слух. Каллисфен, узнав новость, протолкался вперед. Лептину тоже разобрало любопытство, и она подошла поближе, чтобы посмотреть на странное явление.

Царица-воительница уже стояла прямо перед Александром. Она сняла головной убор – нечто вроде кожаного конического шлема с защищавшими лицо загибами, – и все увидели изумительные черные блестящие волосы, заплетенные в длинную косу, доходившую почти до талии.

С виду ей было лет двадцать, и она совсем не походила на знакомый каждому образ великолепной нагой амазонки с барельефов Бриаксия и Скопаса на галикарнасском Мавзолее или с картин кисти Зевксиса и Паррасия на Расписной стое в Афинах. Кроме красивого смуглого лица, все было скрыто. На девушке были синие шерстяные шаровары с красной вышивкой и странный кожаный камзол, узкий в талии и широкий у коленей. На поясе у нее висели меч и фляжка с водой, а через плечо – лук со стрелами, оружие, считавшееся традиционным для амазонок. Но не было щита в форме полумесяца.

Она посмотрела на Александра большими темными глазами и произнесла что-то, чего никто не понял.

Александр повернулся к Оксатру, но перс покачал головой.

– А твои скифы – они что-нибудь разобрали?

Оксатр обменялся с ними несколькими словами, но они знаками показали, что речь воительницы незнакома и им.

– Я тебя не понимаю, – обратился Александр к красавице с улыбкой.

Ему было очень неприятно оказаться перед мифологическим существом, одним из тех, что заполняли его детские грезы, и не суметь обменяться с ним хотя бы несколькими словами.

Она проговорила что-то еще с ответной улыбкой и попыталась помочь себе жестами, но безрезультатно.

– Я ее поняла, – вдруг раздался голос за спиной Александра.

Царь резко обернулся на этот голос:

– Лептина!

Девушка вышла вперед и среди общего замешательства стала говорить с молодой воительницей.

– Но как это возможно? – проговорил Каллисфен, изумленный этим чудом.

Однако в памяти Александра вспыхнула далекая зимняя ночь, когда он проводил с Лептиной время в Эгах, в древнем дворце предков. Он вспомнил, как во сне она говорила на странном, непонятном языке. На плече у девушки была татуировка – такая же, как образ на золотом медальоне, что висел на шее этой амазонки: припавший к земле олень с длинными ветвистыми рогами.

– Такое иногда случается, – вмешался врач Филипп. – Ксенофонт пишет про аналогичный эпизод, случившийся в Армении, когда один раб вдруг распознал язык халибов, совершенно незнакомого ему народа.

А Лептина все говорила, сначала запинаясь, а потом более уверенно; слова выходили из ее уст с трудом, одно за другим, как будто всплывая из скрытых глубин. Александр подошел к ней и, обнажив татуировку у нее на плече, показал молодой воительнице.

– Узнаешь? – спросил он.

Судя по изумленному виду амазонки, она узнала, и этот знак имел для нее огромное значение.

Две девушки продолжили говорить на своем таинственном языке, потом амазонка сжала Лептине руки, посмотрела в глаза молодому чужеземному монарху и направилась к своему шатру.

– Что она тебе сказала? – спросил Александр, как только она удалилась. – Ты из их народа, это правда?

– Да, – ответила Лептина, – я из их народа. Когда мне было девять лет, меня похитила банда киммерийцев. Они продали меня работорговцу на понтийском рынке. Моей матерью была царица одного из племен этих женщин-воительниц, а отцом – знатный скиф, его племя жило близ Танаиса.

– Царевна, – прошептал Александр. – Вот ты кто!

– Вот кем я была, – поправила его Лептина. – Но теперь это время прошло, оно ушло навсегда.

– Это не так. Теперь ты можешь вернуться к своему народу и снова занять подобающее тебе место среди соплеменников. Ты свободна. Я дам тебе богатое приданое – золото, скот, лошадей.

– Подобающее мне место – при тебе, мой господин. Больше у меня нет никого на всем белом свете, и эти женщины для меня чужие. Я уйду с ними, только если ты прогонишь меня.

– Я ничего не заставляю тебя делать против твоей воли. Если тебе угодно, оставайся при мне, пока я жив. Но скажи мне: зачем эта молодая женщина пришла сюда? Зачем разбила там свой шатер?

Лептина потупилась, словно ей было неловко отвечать на такой вопрос, но в конце концов ответила:

– Она сказала, что является царицей женщин-воительниц, живущих между рекой Окс и побережьем Каспийского моря. Она слышала, что ты – самый сильный и могущественный в мире мужчина, и думает, что только ты достоин ее. Она ждет тебя в этом шатре и приглашает провести с ней ночь. И надеется… зачать от тебя сына или дочь, чтобы этот ребенок когда-нибудь получил скипетр из ее рук.

Она закрыла лицо руками и убежала в слезах.

Глава 47

Александр посмотрел на одинокий шатер, еле различимый в темноте среди степи. До его ушей доносился сдерживаемый плач Лептины, и он испытал глубокое волнение, подумав о двойном чуде, произведенном этой таинственной землей: о появлении отряда амазонок в месте, столь отдаленном от реки Термадонт, что течет, согласно легенде, до границ их территории, и об открытии Лептины, вдруг заговорившей на их родном языке.

Ему хотелось бы помочь Лептине, боровшейся со смятением. Столь различные, далекие друг от друга жизни вдруг встретились в ее душе, разрывая ее на части… Но еще сильнее Александра разбирало любопытство узнать эту таинственную женщину, ждавшую его среди степи, окутанной ночным мраком. Он сел на коня и с одним мечом направился к одинокому шатру. Увидев это, Гефестион сделал знак нескольким воинам из «Острия» подойти.

– Расположитесь вокруг этого шатра, чтобы никто вас не видел, – велел он, – и при малейшем подозрительном звуке немедленно бегите на помощь царю. Возьмите с собой Перитаса: в случае опасности он окажется быстрее всех.

Воины повиновались и, скрывшись в темноте, рассыпались вокруг шатра. Один из них, держа на поводке Перитаса, подошел ближе других и притаился в траве вместе с псом. Однако ночь прошла спокойно, и Перитас все время продремал, настораживая уши и поднимая морду, лишь когда до него доносился запах какого-нибудь дикого зверя, проходившего по затихшей степи.

Никто никогда не узнал, что случилось этой ночью и зародил ли Александр сына в лоне царицы бескрайних пустынь, чтобы тот вырос, как дикий жеребец, и бегал, нищий и свободный, по безграничным просторам, под взором солнца и крыльями ветра.

Перед рассветом царь вернулся с ярким лихорадочным светом в глазах, словно спустился с Олимпа.

Он продолжал идти на запад, пока не добрался до какой-то реки. Там Александру захотелось спуститься вниз по течению и посмотреть, куда она течет и не ведет ли к северному Океану, но через три дня похода степь перешла в пустыню, и река зачахла в раскаленных песках. Тогда войско снова повернуло на запад, и через четыре перехода в пять парасангов обнаружилась другая река. Они стали спускаться вдоль нее, но опять увидели, как иссушенная земля поглощает ее в своих трещинах.

Птолемей приблизился к царю, который тревожно вглядывался в подернутый знойной дымкой горизонт, и положил руку ему на плечо:

– Давай вернемся назад, Александр. Ничего там нет, разве что полуденные кошмары. Если земля здесь пожирает реки до того, как они впадут в море, наверняка имеет смысл поскорее бежать из таких мест. Разве может мать сожрать своего сына после рождения?

Каллисфена тоже смутило это явление. Физика и философия подсказывали ему ответы, но тут же поднимавшийся из глубин сознания страх отвергал их.

– Хотел бы я знать ответ на эти вопросы, Птолемей, – не оборачиваясь, сказал царь. – Я бы хотел, если хватит сил, проследить за обманчивыми формами полуденных кошмаров и всех тех призраков, что населяют горизонт. Как повезло Улиссу! Когда он привязал себя к мачте, ему удалось услышать пение сирен… Он никому не рассказал, о чем были эти песни. Эта тайна умерла вместе с ним в далеком укромном месте, куда привело его предсказание Тиресия, у долгожданной цели последнего путешествия…

Войско двинулось дальше на юг. День за днем по мере приближения к Маргианской возвышенности им попадалось все больше воды и травы, растений и животных. На берегу одной реки царь основал еще один город и назвал его Александрия-Маргиана. Там он поселил жившие в окрестностях полукочевые народы, а также часть мужчин и женщин из следовавшего за войском каравана. Кроме того, он оставил там гарнизон – пятьдесят македонян, греков и фессалийцев из числа тех, кто завел семьи с азиатскими женщинами, которые с неимоверным упорством, проявляя нечеловеческую выносливость, шли вслед за войском. Царь оставил в своем новом городе тех солдат, что давно позабыли свои былые семьи, свою далекую родину и то время, когда они жили в Македонии, – хотя, казалось бы, прошло не так уж и много лет.

К концу осени царь вернулся в Бактрию, чтобы перезимовать там. Он велел устроить суд над узурпатором Бессом по персидскому ритуалу. Оксатр собрал совет пожилых судей и велел привести пленника. Раны, нанесенные ему той ночью в темном поле близ Курушката, зарубцевались, но придали обезображенному лицу еще более ужасающий вид.

Суд не занял много времени. Когда подсудимого спросили, не хочет ли он сказать что-либо в свое оправдание, Бесс не произнес ни слова. Он молча стоял перед своими врагами с достоинством человека, желавшего спасти честь Персидской державы, которую унизил Дарий, дважды трусливо бежавший с поля боя. То было достоинство патриота, попытавшегося возглавить восстание против захватчика.

Был вынесен приговор, самый страшный из возможных, выносившийся тем, кто злодейски покушался на священную царственную особу и захватывал трон Ахеменидов, – четвертование.

Бесса раздели догола и вывели на открытое место, издавна предназначенное для исполнения подобных приговоров. Две ивы, длинные и тонкие, стоявшие рядом, наклонили до земли, чтобы они скрестились, и верхушку каждой привязали канатом к вбитому в землю колу. Между двумя согнутыми таким образом стволами получилось нечто вроде лука. Пленника подвели туда и за руки и ноги привязали к двум верхушкам, как можно выше, чтобы он повис над землей на высоте примерно пяти локтей. Присутствовали при этом варварском ритуале не только персы и местные жители. Было также немало македонян и греков. Специально приехала из Задракарты царевна Статира; ей не терпелось увидеть месть за отца, которого она давно похоронила и оплакала. Статира сидела рядом с Александром, бледная и неподвижная.

По знаку верховного судьи палачи подошли к канатам и занесли топоры. По второму знаку они одновременно нанесли точный удар и перерубили канаты. Два ствола тут же выпрямились, и на мгновение мощные мускулы Бесса напряглись в невозможном усилии сопротивления, а потом его тело разорвало. Левая часть от плеча до паха осталась на одном дереве, а другая, с головой и внутренностями, повисла на другом. В глазах казненного еще оставалась тень жизни, когда хищные птицы, всегда ожидавшие поживы в этом месте, опустились попировать на его растерзанном теле.

Александр со Статирой и двором остался в Бактре на всю зиму. Царь много времени проводил с Евменом, чтобы писать послания сатрапам своих провинций: Антигону по прозвищу Одноглазый, который правил Анатолией, Мазею в Вавилон, а также Артабазу в Памфилию. Он поинтересовался, как дела у Фраата: оправился ли он от скорби после утраты своих родных и ведет ли безмятежную жизнь в своем приморском дворце. Царь также велел своим кузнецам сделать маленькую колесницу и послал ему в подарок вместе с двумя скифскими жеребятами.

Он получил письма от своей матери Олимпиады и от Клеопатры, которая рассказывала о жизни во дворце в Бутроте и о своей тоске:

Известия о твоих деяниях доходят до меня ослабленными и несколько искаженными из-за расстояния, и мне кажется невозможным, что я, твоя сестра, не могу видеть тебя, не могу знать, когда ты вернешься, когда сможешь завершить свой нескончаемый поход.

Я страдаю от разлуки с тобой и от одиночества. Прошу, позволь мне приехать, чтобы лично увидеть совершенные тобою чудеса и великолепие завоеванных городов.

Благодарю за подарки, которые ты постоянно мне присылаешь и которыми я горжусь; но самым большим подарком была бы возможность обнять тебя, не важно где, в ледяных ли полях Скифии или пустынях Ливии. Прошу тебя, позови меня к себе, Александрос, и я прилечу без промедления, бросив вызов и бурным морским волнам, и враждебным ветрам. Береги себя.

Александр продиктовал ответ, нежный и ласковый, но твердый, и закончил его словами:

Моя держава еще не умиротворена, нежнейшая сестра, и я должен просить тебя некоторое время потерпеть. Когда все будет закончено, я позову тебя к себе, чтобы ты разделила мою радость и смогла присутствовать при рождении нового мира.

Александр повернулся к Евмену:

– Слог Клеопатры улучшается с каждым разом – сестра определенно берет дорогие уроки у лучшего учителя риторики.

– Верно, – признал Евмен. – И все же даже за ее цветистыми образами, за риторическими прикрасами остается истинное чувство. Клеопатра всегда тебя любила, всегда защищала от гнева твоего отца. Неужели ты не скучаешь по ней?

– Страшно скучаю, – признался Александр, – и тоскую по тем дням. Но не хочу предаваться воспоминаниям, ведь поставленная передо мной задача неумолимо возвращает меня к себе. Это божественное веление, ради которого я должен пожертвовать всем. От него мне никуда не деться.

– Ты не хочешь от него никуда деваться, – заметил Евмен.

– Может быть, ты думаешь, что я смог бы, если бы захотел? Боги помещают в сердца людей мечты, желания и стремления, которые зачастую оказываются больше самих людей. Величие человека заключается в мучительном несоответствии между намеченной целью и силами, отпущенными ему природой.

– Как в случае с Бессом.

– И с Филиппом.

– И с Филиппом, – согласился Евмен, потупившись.

Оба замолчали, словно это место овеяла тень убитого великого монарха, вдруг вызванная из забвения.

Иной раз Александр посвящал себя поддержанию связей с городами, носящими его имя, что основал в самых отдаленных провинциях державы. Он лично переписывался с начальниками гарнизонов и правителями скромных общин, поселившимися на границах труднодоступных и неизведанных земель. Он составлял доклады Аристотелю, рассказывая о местных порядках и жизненных укладах, чтобы обогатить его коллекцию.

Иногда из этих затерянных передовых постов Александр получал послания, написанные на ломаном греческом или македонском диалекте. Почти всегда они содержали просьбы о помощи и подкреплениях, чтобы отбивать нападения извне. Горстка подданных Александра оказывалась осажденной чуждыми народами, ревностно отстаивавшими свою самобытность. Восстание Спитамена вспыхивало повсюду. Уничтожение Бесса лишь расчистило путь новым полководцам, укрывшимся на заснеженных склонах Паропамиса.

Александр всем отвечал одинаково:

Держитесь. Мы собираем новые войска и ждем новых подкреплений, чтобы помочь вам и умиротворить земли, на которых вы воспитаете своих детей.

Так прошла вся зима. С возвращением весны прибыли свежие части из Македонии и Анатолии, и войско выступило в поход. Дойдя до Бактрии, Александр понял, что повстанцы рассеялись по множеству крепостей, и решил разделить свои силы, чтобы нанести ряд целенаправленных атак на каждый центр сопротивления. Но когда царь обсудил это решение со своими военачальниками и товарищами, почти никто его не одобрил.

– Никогда не следует разделять силы! – воскликнул Черный. – Насколько можно судить, царь Александр Эпирский, твой дядя и зять, был разбит варварами в Италии именно потому, что ему пришлось разделить свои силы. А делать это по своей воле… Мне это кажется безумием.

– По-моему, было бы лучше оставить все части вместе, – поддержал его Пердикка. – Мы возьмем эти крепости одну за другой и передавим их, как вшей.

Леоннат кивал в знак согласия, всем своим видом показывая, что не стоит это даже обсуждать.

– Если хочешь знать, что я думаю… – начал Евмен, но Александр оборвал его:

– Тогда давайте сделаем так. Кратер останется на юге в окрестностях Бактры, мы пойдем на север и восток в Согдиану, чтобы выгнать мятежников в горы, и в определенной точке разойдемся веером – пять отрядов, по одному каждому из вас, по одному на мятежную крепость, чтобы взять ее. Диад разработал новые дальнобойные катапульты, они метают стрелы не такие большие, но такие же эффективные.

Леоннат прекратил кивать, осознав, что речь пошла о другом, и смотревший на него Александр спросил:

– Или ты не согласен?

– Вообще-то, я согласен… – попытался ответить тот, но все уже встали.

Больше говорить было не о чем, и Александр проводил их к выходу.

Через несколько дней план был приведен в исполнение: царь и его товарищи с большей частью войска направились к входу в долины, где их ожидали вооруженные повстанцы. Сражения продолжались все лето, и несколько крепостей были взяты, но потом боевые действия замедлились из-за труднопроходимой местности и уклончивой тактики противника, который нападал неожиданно и тут же отступал. Когда погода начала ухудшаться и стало не хватать провианта, Александр снова отвел войско к Мараканде.

У Кратера дела пошли несколько иначе. Он остался в тылу и не успел добраться до столицы провинции, когда ему навстречу попался гонец, посланный командиром гарнизона.

– Спитамен вторгся в окрестности Бактры и разграбил деревни и села. Наш гарнизон один раз вышел и был разбит, потом мы попытались снова совершить вылазку вдогонку Спитамену, но нам крайне нужно подкрепление.

Кратера охватили мрачные предчувствия. Он знал хитрость Спитамена и был почти уверен, что вторжение в окрестности Бактры было всего лишь провокацией, чтобы выманить из города столичный гарнизон и уничтожить его.

– В какую сторону они ушли? – спросил он гонца.

– Вон туда, – ответил тот, указывая на тропу, ведущую в пустыню.

– И мы тоже пойдем туда, – решил македонский командующий. – Только после необходимого отдыха. Идти в столицу бесполезно.

Они возобновили поход до рассвета и, перейдя вброд ручей, приблизились к ущелью, окруженному зарослями акации и тамарисков, – идеальному месту для засады. Тут к Кратеру подошел Кен, командир второго отряда гетайров.

– Смотри, – сказал он, указывая на небо.

– Что? – спросил Кратер, поднеся ладонь к глазам.

– Стервятники, – мрачно ответил Кен.

Глава 48

Открывшееся их глазам зрелище леденило душу: на земле валялись сотни убитых македонских солдат. Трупы были страшно обезображены, многие обезглавлены или со снятым скальпом. Других нашли посаженными на кол, третьих – привязанными к деревьям, со следами страшных пыток. Командиры, два представителя старой гвардии, друзья Клита Черного, были распяты.

– Что будем делать? – мрачно спросил Кен.

– Собери всю конницу, – распорядился Кратер, – мы сейчас же бросимся за ними. Пехота пойдет вслед ускоренным маршем.

Кен велел трубить сбор и приказал коннице тихо пересечь поле брани, над которым висело призрачное молчание. Он хотел, чтобы солдаты, прежде чем броситься вдогонку, увидели, что враги сделали с их товарищами. Пусть в них возрастут безмерная ярость и жажда мести.

Как только ущелье расширилось и вывело солдат на холмистое, поросшее травой плато, Кратер построил войско в пять шеренг по шестьсот человек и крикнул:

– Я не остановлюсь, пока не растерзаю их! Оглянитесь назад, воины! Запомните, что они сделали с вашими товарищами!

Вражеские следы были еще свежими и легко различались, так что коннице даже не пришлось нарушать строй. Воины бросились галопом в туче пыли, рывком преодолев степную низину и длинный подъем к холму, скрывавшему следующую впадину. Кен оказался на вершине в числе первых вместе с Кратером и менее чем в трех стадиях увидел вражеских всадников. Не ведая об опасности, они шли шагом.

– Вон они! – крикнул Кратер. – Трубы, атаку! Не останавливайтесь! Уничтожьте их, перебейте до последнего! Вперед! Вперед!

Многократно прозвучал сигнал атаки, и конница лавиной устремилась вниз по спуску. Земля тряслась, воздух разрывали звуки бронзовых труб и яростные крики. Захваченный врасплох Спитамен во главе войска, набранного из бактрийцев и скифов-массагетов, приказал развернуться лицом к врагу, но маневр удалось выполнить лишь наполовину, когда македоняне налетели на них с копьями наперевес. При первой атаке пало до сотни мятежников, сброшенных на землю и растоптанных копытами. Центр был смят и рассеян, фланги оказали некоторое сопротивление и попытались выполнить ряд отвлекающих маневров, но Кратер не попался на это. Он созвал своих воинов, перестроил и снова бросил в мощную лобовую атаку. Менее чем через час остатки войска Спитамена были разгромлены и уничтожены. Самому сатрапу с несколькими сотнями скифов-массагетов с трудом удалось спастись и бежать в пустыню.

Кратер вернулся назад, чтобы оказать погребальные почести павшим солдатам, но сначала он вызвал к себе Кена:

– Ты знаешь, кто был перед нами?

– Скифы.

– Массагеты. Племя, которое триста лет назад разбило войско Кира Великого и убило его самого. Посей между ними страх, сделай так, чтобы они больше никогда на нас не нападали… Никогда! Ты меня понял?

– Я тебя понял, – ответил Кен и добавил: – Пришли мне баллисты, все, что у тебя есть, и отряд агриан.

Кратер кивнул. Он вернул своих гетайров назад, на поле побоища, куда уже прибыла пехота. Солдаты, сняв с себя доспехи, собирали павших, складывали расчлененные, растерзанные трупы и со слезами на глазах относили их на край поля. Там уже нарубили деревьев и возводили погребальные костры.

Дождавшись прибытия баллист, Кен велел агрианам обезглавить все трупы скифов-массагетов, после чего подошел к границе их территории, обозначенной рекой Артакоэн и охраняемой отрядами вражеской конницы, державшимися на небольшом расстоянии. Там он зарядил баллисты и метнул соединенные гроздьями отрубленные головы, так что они покатились под ноги скифским коням. Потом развернул своих солдат и отправился назад, к остальному войску. Оно двинулось к Бактре, по пути получая знаки покорности от всех селений, ранее присоединившихся к восстанию Спитамена.

Тем временем первое войско, которое отправилось с Александром, временно расквартировалось в Мараканде. Персидские командиры набрали в царскую армию как можно больше юношей из Бактрии и Согдианы, так что теперь воинство Александра имело довольно мало общего с тем войском, которое шестью годами раньше покинуло Пеллу. Врагу оставалось все меньше ресурсов, чтобы подпитывать сопротивление.

Но фактически поход добился лишь ограниченных успехов, и это оказывало влияние на престиж царя, тем более что многие его товарищи отговаривали его от подобной стратегии. Тогда Александр попытался заставить их забыть о создавшейся ситуации, устраивая праздники и пиры. Он пожелал, чтобы там присутствовали и персидские командиры, и это снова создало напряжение среди македонян, в том числе даже среди его собственных друзей. У многих вызывал неприязнь Гефестион, который, казалось, не меньше царя вошел во вкус персидских нарядов и часто одевался на восточный манер.

Прибывало много посольств – вести переговоры; среди них приехал и вождь одного скифского племени, жившего за Оксом, и царь установил для всех протокол персидских приемов с «низкопоклонством». Он часто принимал гостей в кандисе и тиаре. Это только усиливало недовольство.

Привлеченные славой царских походов, а еще больше – распространившимися слухами о сокровищах, захваченных войском, из Греции и Анатолии понаехали философы, гадальщики, ораторы, поэты и актеры – все в надежде ухватить хоть толику этого бесконечного богатства или хотя бы познакомиться с молодым завоевателем. Александр принимал и их и даже допускал на пиры. Ему казалось, что так в эти отдаленные края переносится частичка Греции. Кроме того, он от природы любил слушать философские беседы и диспуты ораторов. Но у всего этого пришлого люда не было других намерений, кроме как добиться расположения царя, и потому они льстили ему как только можно, причем зачастую так тонко и искусно, что бесстыдство этой лести не сразу бросалось в глаза. И это тоже раздражало македонян, привыкших к товарищескому, почти грубому обращению со своим царем, не считая традиционного поцелуя в щеку, припасаемого лишь для самых близких.

Однажды прибыл некто с грузом сушеных фруктов в дар царю – с фигами, миндалем, грецкими орехами прямо из Греции. Александр попробовал, и они показались ему такими вкусными, что он решил предложить часть Клиту Черному – в знак своего расположения и для полного примирения после многих, порой бурных разногласий.

Черный, несмотря на свой раздражительный и довольно спесивый характер, был человеком набожным. Когда пришел посланник с приглашением от царя, военачальник как раз приносил в жертву богам нескольких баранов. Бросив свое жертвоприношение на середине, Клит последовал за посланником, не заметив, что два барана увязались за ним.

Когда он с этой свитой зашел во внутренний двор дворца, Александр не удержался от смеха.

– Черный! – воскликнул он. – Ты заделался пастухом?

Но когда он узнал, что следовавшие за его полководцем животные предназначались для жертвоприношения, то обеспокоился. Царь одарил его фруктами, а как только Клит ушел, позвал Аристандра и рассказал ему о случившемся. Ясновидец помрачнел.

– Это нехороший признак, – ответил он. – Это не к добру.

И в ту же самую ночь, возможно под влиянием услышанных от гадальщика слов, царю приснился Клит. Весь в черном с головы до ног, он сидел вместе с тремя умершими сыновьями Пармениона. Александр проснулся в тревоге и не посмел рассказать свой сон Аристандру, но решил в тот же вечер устроить праздник, чтобы прогнать тяжелое чувство. Несмотря на частые размолвки, он был глубоко привязан к Клиту, чья сестра в детстве кормила его грудью, – по македонским традициям это создавало очень сильную, почти родственную связь.

В ту ночь симпосиархом был назначен Пердикка, который сразу же объявил, что должно быть два кратера: один для македонян, с неразбавленным вином, и один для греков, с одной частью вина и четырьмя воды. Само это решение вызвало общее неудовольствие, а Александр вообще пришел в плохое настроение, поскольку о персидских гостях не было даже упомянуто.

Среди греков, кроме Каллисфена, был один недавно приехавший философ-софист по имени Анасарх – самонадеянный и высокомерный, но очень пронырливый. Он привел с собой двух поэтов, которые тут же набросились на вино и яства. Праздник продолжался с шутками, остротами, непристойными историями при участии нескольких «подруг», которые ни в чем не отставали от мужчин. Все пили без меры, особенно македоняне, включая царя, и к середине вечера пирующие уже были изрядно навеселе.

В это время один из поэтов-прихлебателей, некто Праник, воскликнул:

– Я сочинил маленькую эпическую поэму! Кто-нибудь хочет послушать?

Александр усмехнулся:

– Почему бы и нет?

Воодушевленный одобрением царя поэт начал декламировать свой шедевр, вызвав смех друзей. Но македоняне, едва поняв суть дела, несмотря на опьянение, вдруг ошеломленно замолкли. Они не верили своим ушам: этот стихоплет декламировал глупую сатиру на командиров бактрийского гарнизона, погибших в засаде Спитамена во время весенней кампании. Особенной насмешке подвергся их пожилой возраст.

Каркали песни военные два старикашки,

Уж неспособные выставить твердое древко,

И в землю, кряхтя, упирали копье еле-еле,

Аж потом прошибло, и лысины их покраснели.

Черный встал и плеснул стихоплету в лицо вином из своего кубка, крикнув:

– Замолкни, мерзкий грек, дерьмовая башка!

Александр, пьяный и полуголый, повиснув на двух развлекавших его «подругах», ничего не понял, но, увидев, как обошелся Черный с его греческим гостем, завопил:

– Да как ты смеешь! Попроси прощения и дай ему продолжить! Мне нравится поэзия.

Клит, уже отдавший дань рекам вина, при этих словах совершенно вышел из себя:

– Ты, жалкий, самонадеянный, высокомерный мальчишка! Как можешь ты позволять этому дерьмовому греку глумиться над доблестными командирами, пролившими кровь на поле боя?

– Что ты сказал? – заорал Александр, разобрав лишь оскорбление.

– Что слышал! Да кем ты себя вообразил? Или ты и вправду мнишь себя сыном Зевса-Амона? Веришь всякой ерунде, что распустила твоя ненормальная мать насчет божественного зачатия и прочих глупостей? Да посмотри на себя! Посмотри, как ты опустился: оделся как женщина, весь в вышивках и кружевах! – Он кивнул на персидские одежды.

Александр, бледный от бешенства, встал и велел своему вестовому:

– Труби сбор щитоносцев! Труби, тебе говорю!

Это был крайний жест, к которому македонские цари прибегали, когда возникала прямая угроза их персоне. Вторжение щитоносцев означало немедленную смерть обидчику, и потому вестовой заколебался. С размаху ударив его кулаком по лицу, отчего тот растянулся на полу, Александр завопил что было сил:

– Щитоносцы, ко мне!

– Ага! – вне себя закричал Клит. – Зовешь щитоносцев! Давай-давай, зови! А хочешь правду? Ты без нас – ничто! Пустое место! Это мы побеждали, мы сражались, мы завоевывали. А ты не стоишь и ногтя твоего отца Филиппа!

Птолемей, напуганный таким оборотом ссоры, схватил Клита сзади за плечи и попытался утащить:

– Черный, замолчи! Ты пьян, не оскорбляй царя! Пойдем, ну пойдем же!

Вмешался и Пердикка, и им вдвоем почти удалось вывести его, но Клит высвободил одну руку и, помахав ею в воздухе, крикнул:

– Эй, сын Зевса! Видишь эту руку? Видишь? Это она спасла тебя на Гранике, забыл?

Он вырвался и вернулся назад, продолжая выкрикивать оскорбления.

Александр взял со стола яблоко и швырнул ему в лицо, чтобы тот не подходил, но Клит увернулся и встал прямо перед ним, насмехаясь. Ослепленный яростью, оскорбленный неповиновением своего вестового, осмеянный перед гостями, царь уже ничего не видел. Он выхватил у одного из стоявших у него за спиной педзетеров сарису и метнул в Клита. Однако при этом Александр почему-то был уверен, что тот снова увернется, что это лишь напугает его, станет уроком. Бесконечное мгновение длиной в жизнь, в которое рука, метнувшая сарису, еще вытянутая вперед, захотела остановить ее… Но в это время Черного опять крепко схватил Птолемей, стараясь спасти его от царского гнева и оттащить прочь. Сариса попала в Черного и прошла насквозь.

Александр закричал:

– Не-е-ет! Черный, нет! Не-е-ет! – И подбежал к Клиту, который блевал кровью на пол.

Царь вытащил из его тела смертоносное копье, прислонил древко к стене и бросился на острие, чтобы пронзить и себя. Селевк и Птолемей еле успели поймать его, а Александр вырывался как одержимый, громко рыдая:

– Пустите меня! Пустите! Я не заслуживаю жизни!

На помощь друзьям поспешил Леоннат, но Александр, высвободив одну руку, схватил свой меч и попытался заколоть себя. Его разоружили и силой увели.

Евмен ничего не мог поделать. Он просто сидел в отдалении, в другой части зала, рядом с Каллисфеном и теперь, окаменев, смотрел на страшную сцену. Зал, где всего мгновение назад бушевала оргия, бурлили вино и кровь, моментально затих в нереальном молчании. Юные оруженосцы прислонились к стене в своих праздничных одеждах и переглядывались, бледные и растерянные. Каллисфен обернулся к ним и процитировал Аристотеля:

– «Кто совершил преступление, будучи пьяным, вдвойне достоин осуждения: за то, что был пьян, и за то, что совершил преступление».

Евмен посмотрел на него, недоверчиво качая головой, и спросил:

– Ну что ты за человек?

Однако один из оруженосцев, юноша по имени Ермолай, смотрел на историка в восхищении.

Три дня и четыре ночи Александр отчаянно рыдал, повторяя имя убитого друга и отказываясь от еды и воды, отчего превратился в тень.

Наконец товарищи, озабоченные тем, что их царь вот-вот лишится рассудка, а затем и жизни, попросили Аристандра вмешаться. Ясновидец пришел и долго говорил с царем, напомнив про сон, про то грозное предвестие, когда бараны пришли с жертвенного алтаря: ведь несчастье уже было предначертано судьбой. Оно было неотвратимым. В конце концов ему удалось вернуть царя к жизни, но призрак Клита Черного продолжал отравлять его существование мучительными угрызениями совести. Александр стал пить еще неумереннее. Оруженосцы, которым по древней традиции предоставлялась честь по очереди охранять сон царя, в изрядной степени потеряли уважение к нему, все чаще видя владыку пьяным. Его приволакивали в спальню, неспособного держаться на ногах, и он тут же падал и засыпал, рыгая и храпя, подобно скотине.

Только Лептина продолжала, как всегда, с любовью служить ему, ничего не спрашивая и молчаливо моля своих богов, чтобы те вернули Александру прежнее душевное спокойствие.

В начале осени два корпуса войска соединились в Мараканде, и Кратера потрясло известие о страшной драме. Желая избежать неловкости при встрече с царем, он поскорее выступил в поход, направившись в пустыню, чтобы дать последний суровый урок племенам массагетов, примкнувшим к мятежу Спитамена. Но те осознали, что у сатрапа больше нет надежды поднять против Александра Бактрию и Согдиану. Напуганные случившимся на реке Артакоэн и известием от вождя Драваса, который сообщил им, что пришедший с запада царь – это непобедимый полубог, способный внезапно появляться в любом месте и разить с сокрушительной силой, они собрали совет вождей и решили, что с новым властителем лучше быть в добрых отношениях. Массагеты предательски схватили Спитамена, когда тот спал, отрубили ему голову и вручили Кратеру в знак своего дружеского расположения.

С первыми холодами два корпуса македонского войска снова соединились в Мараканде и отправились в Наутаку, чтобы перезимовать там.

Глава 49

Следующей весной Александр продолжил свой поход по Согдиане, чтобы уничтожить последние очаги сопротивления, и в частности, одну горную крепость, называемую «Согдийская скала». Это неприступное орлиное гнездо удерживал один местный властитель по имени Оксиарт, человек отважный, дерзкий и непреклонный. Добраться к крепости можно было только по узкой труднопроходимой дороге, высеченной в сплошном камне и ведущей к единственным воротам в высоченной стене, нависавшей над пропастью. Сзади стена примыкала к скалистой вершине, почти круглый год покрытой льдом и возвышавшейся над самой крепостью по меньшей мере на тысячу футов.

Александр послал к Оксиарту глашатая и толмача с предложением сдаться, но тот с высоты бастиона крикнул:

– Мы не сдадимся никогда! У нас в изобилии провианта, и мы можем сопротивляться годами, пока вы будете дохнуть от голода и холода. Передайте своему царю: будь у его солдат крылья, он еще мог бы надеяться завоевать мою «Скалу».

– Солдаты с крыльями! – повторил Александр, как только ему передали ответ. – Солдаты с крыльями…

Диад из Ларисы посмотрел ввысь, прикрыв глаза ладонью от ослепительного снега:

– Если ты думаешь о Дедале и Икаре, то не надо забывать, что, к сожалению, это всего лишь легенда. Человек никогда не сможет летать, даже если кто-то приделает ему крылья. Поверь мне, это невыполнимая задача.

– Мне неизвестно это слово, – ответил царь. – И когда-то тебе оно тоже было неизвестно, друг мой. Боюсь, ты стареешь.

Смущенный Диад замолчал и удалился. Как он ни бился, ему так и не пришло в голову мысли, как можно штурмовать подобное укрепление.

Но у Александра уже появилась идея. Он позвал глашатая, которого посылал в качестве парламентера, и велел ему пройти по всему лагерю с обещанием двадцати талантов всякому, кто вызовется ночью взобраться на нависающую над крепостью вершину.

– Двадцать талантов? – сказал Евмен. – Но это несоразмерная сумма.

– Награда должна соответствовать невыполнимости задачи, – возразил Александр. – Такая сумма сделает целую семью богатой на пять поколений вперед. Я уверен, что такие деньги могут придать человеку крылья.

Меньше чем через час явились триста добровольцев: больше половины из них – агриане, остальные – македоняне из горных областей.

– Нам пришла в голову мысль, – сказал один, похоже главный среди них. – Ножи агриан здесь не помогут. Мы воспользуемся колышками от шатров, они из закаленного железа. Мы будем вбивать их в лед молотом, привяжем к ним веревки и поднимемся по одному. Может получиться.

– И я так думаю, – ответил царь. – Возьмите у Евмена знамя и, когда подниметесь на вершину, разверните его. Мы прикажем трубить в трубы, и тогда вам придется лишь высунуться, чтобы вас увидели из крепости.

С наступлением вечера невероятное предприятие началось. Пока было возможно, скалолазы поднимались пешком, неся на спине мешки с веревками и кольями, потом начали вбивать их в лед и подниматься один за другим.

Ни царь, ни его товарищи в эту ночь не смыкали глаз. Затаив дыхание, они смотрели вверх на смельчаков, которые медленно, со страшными усилиями карабкались по ледяной стене. К полуночи еще поднялся ветер, от которого коченели руки и ноги, ледяной ветер, пробиравший до костей, но воины продолжали подниматься. На нетронутой белизне снега была еле различима их темная линия.

Тридцать человек упали в пропасть и разбились о скалы, но двести семьдесят с первыми лучами солнца добрались до макушки пика.

– Знамя! – крикнул Пердикка, указывая на красное пятнышко, развевающееся на вершине. – У них получилось!

– О небесные боги! – воскликнул Евмен. – Никогда бы не поверил, если бы мне рассказали. Скорее трубите в трубы!

Тишину долины нарушил настойчивый сигнал, многократно отраженный эхом, и воины с громкими криками высыпали на вершину, чтобы их услышали обитатели «Скалы». Часовые на бастионах сначала никак не могли понять, откуда исходят голоса, а потом, подняв глаза и увидев солдат Александра на вершине пика, побежали будить своего господина. Тот, не поверив, сам выскочил на стену. Вскоре опять явился глашатай Александра и закричал:

– Как видишь, у нас есть солдаты с крыльями, и их довольно много. Что скажешь?

Оксиарт посмотрел наверх, потом вниз, а потом снова наверх.

– Сдаюсь, – ответил он. – Скажи своему царю, что я готов принять его.

На следующий день, к вечеру, Александр со своими товарищами и гетайрами «Острия» поднялся в «Скалу» и направился в башню Оксиарта, ожидавшего его на пороге. Они обменялись любезностями, а потом гостя вместе с его друзьями хозяин проводил в зал, где по согдийскому обычаю все было готово к пиру. На полу вдоль столов в два ряда были уложены мягкие подушки. Царь оказался напротив Оксиарта, но вскоре его взгляд привлекла особа, сидевшая справа от хозяина дома, – его дочь Роксана!

Это была девушка невероятной красоты, божественных форм, легенда среди своего народа, давшего ей поэтическое имя Звездочка.

Она улыбнулась молодому царю, и ее зубы сверкнули жемчугом; черты ее нежного лица казались совершенными; длинные ресницы блестели; гладкая, как мрамор, кожа имела янтарный отлив. Иссиня-черные волосы обрамляли чистейший лоб и при движениях головы волной оттеняли яркий и тонкий свет больших глаз цвета фиалки.

Александр и девушка посмотрели друг на друга, и обоих охватило вихрем, обволокло волшебной трепетной аурой, расплавленной и разреженной, как утренний сон. Для них больше ничего не существовало, голоса других сидящих за столом затихли вдалеке, и зал как будто опустел – лишь мелодия индийской арфы блуждала в расширившемся, вибрирующем пространстве и проникала в душу и тело, и даже их голоса, говорящие на разных языках, казались одинаковыми в невыразимой, уносящей ввысь музыке.

И тогда Александр понял, что до сих пор никогда не был по-настоящему влюблен. Раньше временами он переживал глубокую и яркую страсть, жгучее желание, привязанность, восхищение – но не любовь. Любовью было вот это – то, что он испытывал сейчас, это трепетное волнение, эта испытываемая к ней жажда, это глубокое упокоение души и в то же время неодолимое беспокойство, это ощущение счастья и страха. Вот что было любовью, о которой говорили поэты. Таков этот непобедимый и беспощадный бог, такова эта необоримая сила, бред ума и чувств, единственное возможное счастье. Александр забыл кровавые призраки прошлого, оставил былые тревоги и страхи; его безмерная тоска улеглась и утонула в глазах Роксаны с фиолетовым отливом, в ее небесной улыбке.

Очнувшись, царь понял, что все смотрят на них и всё понимают. Тогда он встал перед благородным Оксиартом и твердым голосом, с горящими от волнения глазами проговорил:

– Я знаю, что еще несколько часов назад мы были врагами, но теперь я предлагаю тебе долгую и крепкую дружбу и в залог этой дружбы, а также из искренней и глубокой любви, которую испытываю, прошу у тебя в жены твою дочь. – И пока толмач переводил, повернулся к девушке и добавил: – Если ты согласна.

Роксана встала и ответила на своем языке, столь странном и в то же время звучном. Только его имя она выговорила так, как его произносили его друзья:

– Я хочу стать твоей женой, Александрос, навсегда.

Свадьбу справили через три дня с большой пышностью, и Александр пожелал выполнить персидский ритуал с хлебом, но по македонскому обычаю разрубив его мечом. Потом новобрачные съели этот хлеб, глядя друг другу в глаза и чувствуя, что влюблены до конца дней своих и что связь эта не разорвется и за гробом. Роксана была в церемониальных одеждах – синем халате поверх красной длинной рубахи, перетянутой на талии поясом из золотых дисков, с вуалью на голове, ниспадавшей из-под диадемы чистого золота с подвесками из бус, украшенных ляпис-лазурью.

Во время свадебного ужина царь почти ничего не пил и лишь держал за руку свою новую жену, что-то тихо говоря ей на ухо. Она не понимала его слов, слов любви, стихов великих поэтов, образов из сновидений, призывов. Измученная душа Александра искала утешения во взгляде этой непорочной девственницы, в чувстве любви, что исходила из ее рук, из ее глаз, когда она смотрела на него с искренним и нескромным желанием, жгучим и в то же время нежным. При каждом вздохе ее цветущая грудь вздымалась, по щекам распространялся легкий румянец, и в этом дыхании царь в свою очередь искал признаки того внезапного и в большой степени неизвестного ранее чувства, пламенно желая, чтобы оно вечно оставалось неизменным.

Когда они наконец остались одни, Роксана, опустив глаза, начала раздеваться, медленно обнажая свое дивное тело и наполняя земную свадебную постель божественным ароматом своей кожи и волос. Александра охватило глубокое и сильное волнение, словно он погрузился в теплую ванну после долгого хождения под снежной бурей, в тисках мороза, словно выпил он чистой родниковой воды после долгого скитания по пустыне, словно снова почувствовал себя человеком после разврата, жестокости и зверств.

Его глаза светились, и, прижав девушку к себе, Александр ощутил соприкосновение с ее кожей. Он стал искать ее неумелые губы, целовать ее грудь, живот, бедра. Он любил ее с глубокой печалью, полностью отрешившись от себя, как никогда в жизни, и, когда их тела содрогнулись, он ощутил, как вливает в ее лоно жизнь, ту таинственную дикую энергию, которой сметал города и полки, которая позволяла ему пережить самые страшные раны, с которой он топтал самые святые чувства, убивал в себе жалость и сострадание. И когда Александр в изнеможении отпустил Роксану и заснул рядом с ней, ему приснилось, что под черным небом он идет по долгой дороге к берегу океана, ровного, холодного, неподвижного, как плита из вороненой стали. Но ему не было страшно, потому что, как теплое покрывало, как таинственное счастье детских воспоминаний, его обволакивало тепло Роксаны.

Проснувшись и обнаружив ее рядом с собой, еще более прекрасную, с отсветом снов в глазах, он погладил ее с нескончаемой нежностью и сказал:

– Теперь пойдем, любовь моя, и не остановимся, пока я не увижу конец мира и городов Ганга, цапель на золотистых озерах и радужных павлинов Палимботры.

В те дни Александр снова взялся за приготовления и реорганизацию войска. Он набрал еще тысячи азиатских солдат из Бактрии и Согдианы, чья верность теперь вдвойне упрочилась царским браком с дочерью благородного Оксиарта. Прибыли десять тысяч персов, обученных и вооруженных на македонский лад, – их набрали в армию правители центральных провинций державы. Тогда Александру подумалось, что персидские ритуалы и «низкопоклонство» нужно распространить на всех, чтобы со всеми подданными обращаться одинаково. Но македоняне возмутились, а Каллисфен прямо воспротивился Александру, напомнив ему, что такое требование абсурдно.

– Что ты будешь делать, когда вернешься на родину? – спросил он. – Потребуешь, чтобы и греки, самые свободные из людей, воздавали тебе божеские почести? Они не таковы! И даже Геракл не получал подобных почестей – ни при жизни, ни после смерти, пока Дельфийский оракул недвусмысленно не потребовал этого. Ты хочешь стать таким же, как эти азиатские владыки? Но подумай об их судьбе: Камбиза разбили эфиопы, Дария – скифы, Ксеркса – греки, Артаксеркса – «десять тысяч» хорошо известного тебе Ксенофонта. Все были побеждены свободными людьми. Правда, мы на чужой территории и в некотором роде должны мыслить, как эти чужаки, но прошу тебя, помни о Греции! Вспомни уроки своего учителя. Разве могут македоняне общаться со своим царем, как с богом? Разве могут греки относиться к командующему их союза, как к богу? Человеку жмут руку, его целуют в щеку, а богу строят храмы, приносят ему жертвы, поют гимны. Есть разница в чествовании человека и почитании богов. Ты достоин величайших почестей среди людей, потому что был самым доблестным, самым мужественным, самым великим. Но удовольствуйся этим, прошу тебя, удовольствуйся почтением свободных людей, не вели им рабски простираться перед тобой, как перед богом!

Александр опустил голову, и бывшие рядом с ним услышали, как он прошептал:

– Вы меня не понимаете… Не понимаете…

Это слышал и один из оруженосцев, Ермолай, юноша, безмерно восхищавшийся Каллисфеном и презиравший царя. Теперь он был главой оруженосцев, поскольку Кибелин, когда-то спасший Александру жизнь, впоследствии не вынес тягот военной жизни и столь сурового климата. Во время похода на скифов он подхватил тяжелейшую лихорадку и через несколько дней умер. Ермолай почти все время только тем и занимался, что слушал Каллисфена, и нередко пренебрегал службой.

В конце концов царь объявил, что те, кто не желает воздавать ему подобные почести, могут не делать этого. Однако такое решение не принесло покоя его землякам. Им было противно смотреть, как Александр принимает «низкопоклонство» от азиатов, для которых этот жест казался естественным и подобающим. Многие продолжали тайком клеймить царя как заносчивого тирана, ослепленного властью и непомерной удачей.

К несчастью, недовольство не ограничилось ворчанием и перешептыванием. Созрел еще один заговор с целью цареубийства. И на сей раз заговор затеяли самые юные, ближе всех допущенные к царской особе – те, кому доверили охранять сон царя.

После того как войско вернулось в Бактру, во время развлечения и веселья, на охоте на кабана, произошло неприятное событие. Ермолай, как старший над своими товарищами, скакал совсем рядом с царем. Внезапно, преследуемый Перитасом и прочими собаками, из кустов выбежал кабан и бросился на него. Александр занес дротик, чтобы поразить зверя, но Ермолай, увлеченный охотничьим пылом, ударил первым и свалил зверя, опередив царя.

Это был тяжелейший проступок, признак высокомерия и полного презрения к традициям и придворному протоколу. В подобных случаях только сам царь мог назначить телесное наказание оруженосцу, или командиру, или любому иному виновному, и Александр воспользовался этой прерогативой: он велел связать юношу и дать ему розог.

Это было суровое наказание, но в обычаях македонского двора подобное считалось нормальным. Всех мальчиков наказывали так, и не только Леоннат до сих пор носил на спине следы розог, но и Гефестион, и Лисимах не раз расплачивались за свою недисциплинированность по приказу царя Филиппа, принимая кару от руки Леонида или своего учителя военного дела. Традиционно наказание являлось заодно и упражнением в преодолении боли, способом приучения к послушанию, закалкой души и тела. В Спарте порка мальчиков практиковалась вообще без цели наказания, а просто для воспитания в них отваги, самопожертвования и выносливости.

Однако Ермолай счел себя жертвой беспричинно жестокого унижения и несправедливости и с того дня затаил такую глубокую злобу на царя, что стал вынашивать план убийства. Было бы нетрудно убить Александра во сне. Однако требовался помощник, который помог бы убийце скрыться. Одержимый лихорадочной мыслью о свободе, Ермолай не сознавал, что он не афинский гражданин, долг которого – защищать демократию родного города от тирана, а всего лишь македонский оруженосец на службе своему царю в дальних краях, среди всевозможных опасностей. Уроки Каллисфена о демократии не шли ему впрок. Кроме того, он не сознавал, что Каллисфен тоже кормится из рук Александра, получая от царских щедрот хлеб, одежду и кров.

Со свойственной подросткам безрассудностью Ермолай поделился своими планами с другом по имени Епимен, а тот рассказал одному товарищу, которому слепо доверял, некоему Хариклу, который, в свою очередь, рассказал брату Епимена Еврилоху, а тот, испугавшись, попытался всеми способами их отговорить.

– Вы с ума сошли? – сказал он однажды, когда все они собрались в шатре. – Вы не можете сделать подобного.

– Еще как сможем! – ответил Ермолай. – И освободим весь мир от зверя, от ненавистного тирана.

Еврилох покачал головой:

– Ты сам был виноват: ты же прекрасно знаешь, что первый удар наносит царь.

– Он чуть не упал с коня, как он мог нанести удар?

– Болван! Александр никогда не падает. И все равно, как ты мог задумать такое? По-твоему, это так легко – убить царя?

– Конечно. Думаешь, как умер царь Филипп, бывший куда лучше нынешнего? И злоумышленника так и не нашли.

– Но здесь мы одни, а вокруг варвары и пустыня. Нас разоблачат тут же. И потом, если хочешь знать, о тебе и Каллисфене уже ходят слухи, что вы ведете себя подозрительно. Кто-то тебя подслушал, когда ты спрашивал его, как стать самым знаменитым человеком в мире, и он тебе ответил: «Убить самого могущественного человека в мире». Вам обоим еще повезло, что эти слова не дошли до ушей царя, но нельзя долго нарываться безнаказанно. – Он обратился к Епимену: – Что касается тебя, тут достаточно одного: как твой старший брат, я велю тебе порвать с этими бессовестными. А вы ведите себя почтительно, и, возможно, эти слухи понемногу исчезнут.

Ермолай пожал плечами.

– Я делаю что хочу, и если ты не желаешь помочь мне, это не меняет дела: у меня найдутся другие друзья. Это же раз плюнуть.

Он плюнул Еврилоху под ноги, еще раз пожал плечами и вышел.

Юноши-заговорщики решили подождать, когда Александр с войском выступит против мятежников, чтобы его смерть показалась делом рук проникших в лагерь врагов.

Когда царь покидал дворец в Бактре, Роксана крепко обняла его:

– Не уходи!

– Ты делаешь большие успехи в греческом, – ответил Александр. – Когда выучишь его, я научу тебя также македонскому диалекту.

– Не уходи! – повторила Роксана с тревогой.

Александр поцеловал ее.

– Но почему я не должен уходить?

Девушка со слезами на глазах посмотрела на него и проговорила:

– Два дня. Вижу… мрак.

Царь покачал головой, словно отгоняя неприятную мысль; потом вестовые облачили его в доспехи и проводили во двор, где уже ждали всадники, готовые к отправлению.

Прошло два дня, и Александр, встревоженный предсказанием, поговорил с Аристандром:

– Что, ты думаешь, может это означать?

– Женщины здесь занимаются гаданием и магией, они обладают способностью чувствовать угрозу, растворенную в воздухе. А кроме того, Роксана тебя любит.

– И что же мне делать?

– Не спи сегодня ночью. Читай, пей вино, но ни на мгновение не теряй ясности мыслей. Ты должен оставаться начеку.

– Сделаю, как ты говоришь, – ответил Александр и стал ждать наступления темноты.

Глава 50

Птолемей увидел, как в шатре Александра зажегся огонь, и зашел туда. Двое дежурных оруженосцев отдали ему салют.

– Что это ты еще не спишь в такой час? – спросил он. – Уже вторая стража.

– Не спится. Вот, читаю.

Птолемей мельком глянул:

– «Индия» Ктезия. Ждешь не дождешься, да?

– Да. А когда завоюем Индию, можно будет сказать, что вся Азия в нашей власти. Тогда вернемся назад и начнем перестраивать мир, Птолемей.

– Ты в самом деле веришь, что мир можно перестроить? Что подобный проект действительно выполним?

Александр оторвал глаза от свитка, что держал перед собой.

– Да, верю. Ты уже не помнишь того вечера в святилище Диониса в Миезе?

– Помню. Мы были юнцами, полными энтузиазма, надежд, мечтаний…

– Эти юнцы завоевали величайшую державу на земле, две трети мира! Они основали в сердце Азии десятки городов с греческой культурой и порядками. Думаешь, все это произошло случайно? Думаешь, это не имело смысла, цели?

– Хотелось бы верить. Во всяком случае, ты всегда можешь рассчитывать на мою дружбу. Я никогда тебя не брошу, в этом можешь быть уверен. А в остальном… иногда я сам не знаю, что и думать…

Тут вошел Ермолай. Перитас зарычал, и Птолемей обернулся к юноше:

– Этой ночью твоя смена?

– Да, гегемон, – ответил тот.

– Тогда почему же тебя до сих пор не было?

– Царь еще не спал, и я не хотел ему мешать.

– Ты мне не мешаешь, – сказал Александр. – Можешь оставаться, если хочешь.

Юноша сел в углу шатра. Птолемей посмотрел на него, потом перевел взгляд на Александра – и ощутил какую-то странность, неосязаемое напряжение в воздухе, некую затаившуюся энергию.

– Это тот юноша, которого на днях наказали после охоты, – сказал Александр.

– Ты обиделся? – спросил Птолемей оруженосца, увидев, что тот помрачнел. – О, не стоит. Знал бы ты, сколько меня наказывали в твои годы! Царь Филипп лично давал мне пинков под зад и тоже однажды велел высечь, когда из-за меня захромал его конь. Но я не принимал этого близко к сердцу, потому что он был великий человек и делал это для моего же блага.

– Времена изменились, – заметил Александр. – Эти юноши не похожи на нас. Они… другие. А может, это мы стареем. Мне тридцать, подумать только!

– Что и говорить, для меня эти годы пролетели в одно мгновение. Ладно, продолжу свой обход. Можно взять собаку? Составит мне компанию.

Перитас завилял хвостом.

– Возьми, пусть немного подвигается, а то жиреет.

– Тогда я пошел. Если понадоблюсь, зови.

Александр кивнул и вновь погрузился в чтение, то и дело отхлебывая из стоящего на столе кубка.

Ермолай молча сидел перед ним, сжав челюсти и опустив глаза. Царь иногда отрывался от свитка и смотрел на него с загадочным выражением на лице. И вдруг проговорил:

– Ведь ты ненавидишь меня, правда? За то, что я велел тебя высечь.

– Неправда, государь. Я…

Но было видно, что он лжет. Царь убедился в том, что этот юноша коварен, так как не нашел в себе ни мужества проявить свою ненависть, ни силы отказаться от нее.

– Ладно, не важно.

Так прошла почти вся ночь – холодная, пустая, бесполезная. Приближался час смены караула. Близился рассвет. Ермолая терзали сомнения, и он не отрывал глаз от царя, который то и дело склонял голову, словно сморенный сном.

Еврилох тоже всю ночь не ложился, сознавая, что все три оруженосца в карауле – заговорщики. Он был уверен, что они решили действовать, тем более что командующий Птолемей обычно забирал с собой Перитаса, совершая обход караулов. Но потом, видя, что свет в царском шатре все не гаснет и царь не спит, хотя нет никакой непосредственной опасности вражеского вторжения, Еврилох пришел к убеждению, что там происходит нечто страшное. Может быть, Александр все узнал… Или Ермолай и прочие нападут перед самым рассветом. Он подумал, что этих бессовестных можно спасти только одним: если рассказать кому-то о заговоре. И как раз в этот момент он увидел Птолемея, завершавшего свой обход. Еврилох решил подойти к нему:

– Гегемон…

– В чем дело, мальчик?

– Я… Нам нужно поговорить.

– Я тебя слушаю.

– Не здесь.

– Тогда пошли в мой шатер. – Он провел оруженосца с собой и велел войти. – Ну? Что за таинственность?

– Выслушай меня, гегемон, – начал Еврилох. – Мой брат Епимен, Ермолай и другие юноши… Как бы это сказать… Им пришла в голову странная мысль… Ты знаешь, что Ермолай с моим братом и несколькими товарищами бывает у Каллисфена, и тот забил им голову всякими глупостями насчет демократии и тирании, и вот…

– И что? – спросил Птолемей, нахмурив брови.

– Они всего лишь мальчишки, гегемон, – продолжил Еврилох, не в силах сдержать слезы. – Возможно, в этот раз они отказались от своего плана… Может быть, царь что-то заподозрил… Не знаю… Я решил поговорить с тобой, чтобы ты напугал их… чтобы они больше и не думали ни о чем таком. Это все Каллисфен, понимаешь? Сами они никогда бы не додумались. Хотя царь и велел высечь Ермолая за того кабана, не знаю, пришло бы ему… Хотя кто знает…

– О великий Зевс! – не выдержал Птолемей и крикнул: – Перитас, беги, беги к Александру!

Пес бросился вперед и ворвался в царский шатер, когда его хозяин собирался задремать за столом, а Ермолай тихонько засунул руку за пояс, под хитон. Перитас повалил парня на землю и схватил зубами сжимавшую кинжал руку.

Тут же вбежал Птолемей и еле успел удержать пса за ошейник, пока тот не откусил юноше руку. Александр, от этого шума моментально стряхнув дремоту, вскочил и схватился за меч.

– Они хотели тебя убить, – тяжело дыша, сказал Птолемей, отобрав у Ермолая кинжал.

Юноша, вырываясь, кричал:

– Проклятый тиран! Кровавое чудовище! У тебя руки в крови! Подлый убийца, ты убил Пармениона и Филоту!

Два других караульных оруженосца, стоявшие снаружи, попытались улизнуть, но Птолемей громким голосом позвал трубача и велел трубить сигнал тревоги. Пытавшихся сбежать юношей тут же задержали щитоносцы. Еврилох, плача, умолял:

– Не трогай их, гегемон! Не причиняй им зла. Они ничего не сделали, клянусь! Отдай их мне, я накажу их, я изобью их в кровь, но не причиняй им зла, прошу тебя!

Александр вышел, бледный от бешенства, а Ермолай продолжал громко выплевывать всевозможные оскорбления ему вслед. Посреди лагеря уже было полно солдат, сбежавшихся со всех сторон.

– Чего заслуживают эти люди, государь? – ритуальной фразой вопросил Птолемей.

– Пусть их судит войско, – ответил Александр и удалился в свой шатер.

Тут же собрались военные судьи, и оруженосцев подвергли допросу. Их допрашивали целый день и всю ночь, устраивали им очные ставки, ловили на противоречиях, били и пороли, пока они во всем не сознались. Никто из них даже под пытками не назвал имени Каллисфена, но Еврилох, которого не тронули, так как он спас царю жизнь, продолжал утверждать, что эти юноши не задумали бы ничего такого, если бы Каллисфен не растлил их своими идеями. И до последнего он продолжал умолять, чтобы их пощадили.

На рассвете следующего дня, хмурого и дождливого, виновных забросали камнями.

Евмен, присутствовавший как на суде, так и на казни, вошел в шатер к Каллисфену и увидел, что тот весь трясется, бледный, как мертвец, и в тревоге заламывает руки.

– Кто-то назвал твое имя, – сказал ему секретарь.

Каллисфен со стоном упал на табурет:

– Значит, все кончено, да?

Евмен не ответил.

– Для меня все кончено, верно? – крикнул историк громче.

– Твои фантазии обретают плоть, Каллисфен. Они облеклись в плоть этих мальчиков, которые сейчас лежат под кучей камней. Такой человек, как ты… Разве ты не знал, что словом можно убить больше людей, чем мечом?

– Меня будут пытать? Я не выдержу, не выдержу. Они заставят меня сказать все, что захотят! – прорыдал Каллисфен.

Евмен кивнул в замешательстве:

– Мне очень жаль. Я лишь хотел тебе сказать, что скоро за тобой придут. У тебя не много времени.

И ушел под проливным дождем.

Каллисфен в отчаянии огляделся, ища какое-нибудь оружие, какой-нибудь клинок, но вокруг были одни папирусные свитки, его труды, его «История похода Александра». Потом вдруг ему вспомнилась одна вещь, которую давно следовало уничтожить. Историк подошел к скамье с ящиком, пошарил, замирая от страха и тревоги, и наконец сжал в пальцах железную шкатулку. Там лежали завернутый в ткань свиток и стеклянная бутылочка с белым порошком. На папирусе было написано:

Никто не может уследить за развитием болезни. Но это средство дает те же симптомы.

Одна десятая лептона[52] вызывает тяжелую лихорадку, рвоту и понос в течение двух или трех дней. Потом наступает улучшение, и кажется, что больной на пути к выздоровлению. На четвертый день лихорадка возвращается со страшной силой, и вскоре наступает смерть.

Каллисфен сжег записку, а потом проглотил все содержимое бутылочки. Когда пришла стража, историка нашли лежащим навзничь среди свитков «Истории» с полными ужаса, широко раскрытыми, уставившимися в одну точку глазами.

Глава 51

Отчетливо вырисовывалось побережье Фокиды, выступая из вечерней дымки, а тучи на небе и морские волны горели в свете заката. Ветерок легко гнал судно через Эгинский залив. Аристотель прошел на нос корабля, чтобы посмотреть, как причаливает судно, и вскоре сошел на небольшой Итейский пирс, где толпились швартовщики, грузчики и торговцы священными предметами.

– Хочешь барана предложить в жертву богу? – спрашивал один. – Здесь он вдвое дешевле, чем в Дельфах. Посмотри на этого ягненка: всего четыре обола. Или пару голубей?

– Мне нужен осел, – ответил философ.

– Осел? – ошарашенно переспросил торговец. – Ты, должно быть, шутишь: кто предлагает богу осла?

– Я вовсе не собираюсь приносить его в жертву. Я собираюсь на нем ехать.

– А, это меняет дело. Если так, смотри: у меня есть друг – погонщик ослов, у него много послушной и спокойной скотины.

Торговец сразу увидел, что перед ним ученый, книжный человек, наверняка мало склонный к верховой езде.

Они договорились о цене за три дня пользования и о залоге, и Аристотель в одиночестве отправился к святилищу Аполлона. Час был уже поздний, а народ обычно предпочитал подниматься в рощу роскошных серебристых олив утром, при свете, но не в сумерках, когда вековые стволы превращаются в угрожающие фигуры. Спокойный шаг осла способствовал неспешным размышлениям, а последнее тепло опускавшегося к морю солнца согревало руки, озябшие от вечернего ветра, который, наверное, прилетел с первого снежка на горе Китерон.

Философ думал о долгих годах, в течение которых он не переставая расследовал убийство царя Филиппа, преследуя ускользающую обманчивую истину.

Известия, приходящие из Азии, огорчали: Александр, похоже, забыл уроки своего учителя, по крайней мере те, что касались политики. Он ставил варваров на одну доску с греками, одевался, как персидский деспот, требовал «низкопоклонства» и верил слухам, распространяемым его матерью Олимпиадой, о своем божественном происхождении.

Бедный царь Филипп! Но такова уж судьба: все великие люди – Геракл, Кастор и Полидевк, Ахилл, Тезей – называют себя отпрысками какого-нибудь бога или богини… Александр не мог стать исключением. Да, это можно было предвидеть. И все-таки, несмотря на все это, Аристотелю не хватало Александра и он бы все отдал, чтобы снова повидаться и поговорить с ним. Кто знает, как он там? Сохранил ли забавную привычку склонять голову к правому плечу, когда слушает или читает берущие за душу слова?

А Каллисфен? Пишет, несомненно, бойко, хотя ему и немного недостает критицизма. А вот со здравым смыслом у него и впрямь плохо. Кто знает, как он выпутывается из экстремальных положений в недоступных местах, среди диких народов, в лабиринте интриг кочующего двора, непостоянного и оттого еще более опасного. Известий от племянника не приходило уже несколько месяцев, но, конечно, почте нелегко преодолевать столь обширные пространства с пустынями и плоскогорьями, бурными реками и горными хребтами…

Философ ударил пятками своего осла, желая добраться до вершины прежде, чем стемнеет. Ах да, убийца… Должно быть, изощренный злобный ум, раз до сих пор он смеется над философом и всеми прочими. Первый след привел к царице Олимпиаде, но подозрение оказалось маловероятным: вряд ли жена Филиппа совершила бы такой демонстративный жест – увенчала труп исполнителя убийства. К тому же у царя было много друзей, и она могла дорого заплатить за подобную выходку, тем более будучи иностранкой и потому вдвойне уязвимой и беззащитной. Затем Аристотель развивал гипотезу о преступлении, связанном со страстью, – историю о мужеложстве, в которой Павсаний, убийца, отомстил Филиппу за оскорбление, понесенное от Аттала, недавно ставшего царским тестем, отца молоденькой Эвридики. Но теперь Аттал мертв, а мертвые не делятся сведениями.

Равномерный стук ослиных копыт по каменистой дороге сопровождал раздумья философа, словно задавая спокойный ритм его мыслям. Ему вспомнилась беседа с невестой Павсания на могиле холодным зимним вечером. И вот третья гипотеза: как только последняя жена Филиппа, юная Эвридика, родила сына, ее отец Аттал измыслил дерзкий план – убить Филиппа и объявить себя регентом при внуке, который по достижении зрелости должен взойти на престол. Такой замысел мог иметь известные шансы на успех, поскольку мать ребенка, в отличие от Олимпиады, была чистокровной македонянкой. И совершенно логично план завершался убийством Павсания, единственного свидетеля заговора. Но это так и осталось недоказанным предположением, поскольку Аттал после смерти Филиппа никак не попытался захватить власть. Возможно, он бездействовал из страха перед Парменионом. Или Александром?

Но в таком случае как объяснить слова невесты Павсания? Она была, несомненно, хорошо осведомлена и, похоже, верила, что ее возлюбленного изнасиловали подручные Аттала, что не имело никакого смысла, если тот был наемным убийцей. Философ пытался разыскать эту девушку снова, но ему сказали, что она куда-то пропала и о ней давно нет никаких известий.

Оставался последний след, ведший в Дельфийский храм, – святилище, выдавшее двусмысленное предсказание насчет неминуемой смерти Филиппа. Предсказание сбылось. И неподалеку оттуда под вымышленным именем жил человек, убивший Павсания, единственного свидетеля, который мог вновь привести Аристотеля к вдохновителям заговора.

Философ обернулся. Последний луч заката окрасил пурпуром воду залива меж двух мысов, а в вышине слева храм Аполлона мерцал отсветами огней, горящих на треножниках и в лампадах. В прозрачной тишине вечера послышалась нежнейшая песня:

Бог с серебряным луком, Феб златокудрый,

Свет уносящий на земли Элизия, в обитель блаженства,

Что в Океане затеряны, средь водоворотов глубоких,

Вернись, о, вернись к нам, божественный Феб!

Улыбкою светлой, розовоперстой зарей

Ночь изгони – кошмаров всех мать, Хаоса темную дочь…

Все, он на месте. Аристотель привязал осла к кольцу у фонтана и пешком направился по священной дороге между маленькими храмами, что воздвигли некогда афиняне, сифнийцы[53], фиванцы, спартанцы. Все они полнились трофеями в честь кровавых побед над братьями, все принесены сюда греками, убивавшими греков. Глядя на них, философ словно услышал, что бы сказал Александр, окажись он здесь в данный момент.

Из храма выходили последние паломники, и сторож уже собирался запереть дверь пустого святилища, но Аристотель попросил его подождать:

– Я приехал издалека и завтра до рассвета должен отправиться дальше. Заклинаю тебя, удели мне всего одно мгновение! Позволь вознести молитву богу и задать неотложный вопрос, так как я стал жертвой страшного чародейства и меня преследует проклятье, – и протянул ему монету.

Сторож опустил ее в кошель со словами:

– Ладно, но только поскорее. – И принялся подметать ступеньки крыльца.

Аристотель вошел и сразу скользнул в полумрак бокового нефа. Он быстро прошел вдоль стены, рассматривая висевшие там сотни предметов, принесенных паломниками богу. Его вела интуиция, тень давнего воспоминания о том, как много лет назад, еще в детстве, он пришел в этот храм, держась за руку своего отца Никомаха. Тогда один предмет особенно привлек его взгляд. Это воспоминание вместе с подозрением и привело его в эти стены.

Философ дошел до конца; под перламутровым взглядом сидящего на троне бога перешел на другую сторону и там продолжил свой осмотр. Но ему не удалось различить ничего, что подтвердило бы изрядно выцветший образ, то давнее воспоминание. Было слишком темно. Тогда Аристотель взял висевшую на колонне лампу, прислонил ее к стене, и на лице его отразилось торжество: да, он не ошибся! Перед ним на стене еле вырисовывался выцветший от времени след предмета, провисевшего там многие годы.

Философ огляделся, убеждаясь, что рядом никого нет, потом одной рукой поднял лампу, а другой вытащил из сумы кельтский кинжал, которым убили царя Филиппа, и медленно, почти со страхом, поднес к отпечатку на стене. Кинжал совпал с ним в точности!

В стене еще оставались две заклепки, которым соответствовали изгибы рукояти, как усики бабочки, и Аристотель повесил кинжал на место.

– Ну, закончил свои молитвы? – раздался снаружи голос сторожа. – Мне пора закрывать.

– Иду, иду, – ответил философ и поспешно вышел, осыпая сторожа благодарностями.

Он провел ночь в портике, завернувшись в свой плащ, как и все прочие паломники, но спал мало. Амфиктиония![54] Возможно ли такое? Возможно ли, что самое почитаемое святилище в греческом мире спровоцировало убийство царя Филиппа? Эта тень на стене могла быть всего лишь странным совпадением. Возможно, он любой ценой хотел отыскать разгадку тайны, многие годы бросавшей вызов его уму. Однако эта гипотеза была единственной, содержащей объективное доказательство: кинжал, орудие цареубийства, был взят из храма! И в конце концов, гипотеза была логичной: могла ли духовная власть, высшая во всем греческом мире, вечно подчиняться воле одного человека? И не глубочайшее ли это проявление рационализма – убить великого царя именно в тот момент, когда обвинить в преступлении можно было почти всех?

Афиняне видели в нем поработителя и узурпатора, отнявшего их главенство среди греков; фиванцы люто ненавидели его за побоище при Херонее; персы боялись вторжения в Азию; царица Олимпиада ненавидела супруга за унижения и за то, что он предпочел ей юную Эвридику; царевича Аминту Филипп лишил законного наследования престола. И даже Александр в какой-то степени оставался под подозрением. Да, подозрение падало на всех. А значит, ни на кого. Тонко. И момент был из тех, что оправдывают любое преступление: власть над думами людей гораздо сильнее и значительнее любой другой власти в мире и больше любой другой напоминает божественную.

Но оставалась последняя проверка: человек, убивший Павсания и работавший, по сведениям Аристотеля, в поместье, принадлежащем храму.

Философ встал еще затемно, взвалил на своего осла узел с пожитками и отправился в путь. Он спустился примерно на десять стадиев по дороге, ведущей к морю, свернул на горную тропинку, убегавшую влево, и вышел на маленькую площадку, вырытую в склоне вместе с террасами виноградарей.

Нужный дом, должно быть, вон тот, за виноградником, рядом со столетним дубом – убогая, крытая черепицей хижина с навесом, подпертым стволами олив.

Аристотель вошел на гумно, где несколько свиней с чавканьем поедали валявшиеся под дубом желуди, и позвал:

– Есть тут кто-нибудь? Эй, есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Философ слез с осла и постучал в дверь, которая отворилась, впустив внутрь луч света.

Он был там. Он висел на веревке, привязанной к потолочным балкам.

Аристотель растерянно попятился, потом вскочил на своего осла и как можно скорее погнал его прочь.

Философ спешно вернулся в Афины и несколько дней никого не хотел видеть. Он уничтожал свои заметки и копии писем, посланных племяннику по поводу цареубийства. Из исследований он оставил лишь пустые, общие замечания и начал писать заключение: «Причина преступления, вероятно, кроется в грязной истории, касающейся сексуальных отношений между мужчинами…»

К концу месяца в его дверь постучал гонец и вручил объемистый пакет. Аристотель вскрыл его и увидел там несколько личных вещей Каллисфена, а также все отправленные ему письма. Кроме того, там находился свиток с печатью Птолемея, сына Лага, телохранителя царя Александра, командующего корпусом в македонском войске. Трясущимися руками философ развернул его и прочел:

Птолемей – Аристотелю

Здравствуй!

В четвертый день месяца элафеболиона[55] третьего года сто тринадцатой Олимпиады твой племянник Каллисфен, официальный историк похода Александра, был найден мертвым в своем шатре, и Филипп, царский врач, констатировал, что смерть наступила вследствие приема какого-то сильного яда.

Незадолго до этого несколько юношей-оруженосцев составили заговор с целью убить царя, и, несмотря на то что никто из обвиняемых не дал на суде показаний против Каллисфена, все же некоторые возложили на твоего племянника моральную ответственность за этот преступный замысел. В самом деле, казалось странным, что без чьего-либо наущения столь молодые юноши додумались до попытки злодейски убить своего царя. Можно предположить, что именно по этой причине твой племянник прибег к самоубийству и таким образом избежал более тяжелого наказания.

Царь, обуреваемый противоречивыми чувствами, не захотел писать тебе сам и решил поручить это мне.

Я знаю, что это известие прибудет к тебе с большим запозданием, поскольку сейчас, когда я начал писать тебе, войско уже двинулось в поход через труднопроходимую местность с целью вторжения в Индию. Кроме того, я хотел послать тебе писарскую копию «Истории похода Александра», сделать которую распорядился сам Каллисфен. К сожалению, печальный исход жизни твоего племянника оставил его труд неоконченным.

Я решил известить тебя о том, что случилось до настоящего момента, и описать наиболее примечательные эпизоды похода на Индию, если ты захочешь завершить сочинение Каллисфена, как сам сочтешь уместным.

Я бы также хотел рассказать одну историю, которая может показаться тебе интересной. В нашем лагере жил один человек из Элиды по имени Пиррон[56]. Он начал свою карьеру бедным художником, почти никому не известным, и следовал за нашим войском, надеясь немного заработать. Но в последние годы он встречался с магами из Персии, а потом с индийскими мудрецами. Он часто захаживал к Каллисфену. И этот человек выводит из своего опыта новый способ мышления, о котором, насколько я понимаю, может распространиться немалая слава.

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Береги себя.

Глава 52

Только к концу месяца, с началом первых холодов, Аристотель решился прочесть доклад Птолемея, краткое, но яркое изложение событий, способное послужить основой для продолжения Каллисфенова труда.

«Войско двинулось через Паропамис, или Индийский Кавказ, как некоторые предпочитают называть эти горы, и преодоление его стоило тяжелых жертв. Холод на перевале стоял такой, что однажды ночью всех часовых нашли мертвыми. Они так и стояли, прислонившись к деревьям на своих постах с открытыми глазами, с обледеневшими усами и бородами. Александр еще раз проявил глубокую человечность. Увидев одного ветерана, на исходе сил дрожавшего от холода, он велел принести свой деревянный трон и сжечь его, чтобы солдат мог согреться. Через девять дней такого похода мы прибыли в город Низа, где, по утверждению местных жителей, бывал Дионис, когда скитался по пути в Индию. В доказательство они приводили тот факт, что название здешней горы Мерос по-гречески означает «бедро», а ведь Дионис родился из бедра Зевса. Кроме того, говорят, что это – единственное место в Индии, где растет плющ, священное растение Диониса.

Все здесь увенчивают себя плющом и устраивают великие праздники и оргии, пьют, танцуют комос и кричат: „Эвоэ!“

Войско разделилось на два контингента. Один, доверенный Гефестиону и Пердикке, спустился по долине реки на плоскогорье до ее впадения в Инд, чтобы построить там мост. Другой, в котором остался и я с царем и другими товарищами, совершил переход к верхнему течению Инда, чтобы покорить города, расположенные в тех долинах, – Массагу, Базиру и Ору, которые пали после нескольких штурмов. Самый большой из тамошних городов – Аорн; он имеет более двадцати миль в окружности, расположен на высоте восемь тысяч футов и защищен со всех сторон рвом и отвесной стеной.

Царь велел насыпать вал и пандус, и я ночью занял позицию на передовом посту, откуда мог угрожать городу в одном из уязвимых мест. Индийцы защищались с великой отвагой, но в конце концов тараны пробили брешь в стене, и войско ворвалось внутрь. Мы объединили два отряда и взяли город после одновременной атаки. Александр предложил индийцам вступить в его войско наемниками, но они предпочли спастись бегством, чтобы не сражаться против своих братьев.

В этих городах мы захватили несколько слонов, к которым Александр очень привержен. Это замечательные животные огромных размеров с большими торчащими изо рта клыками. Они могут переносить на спине башни с вооруженными воинами, а правит слоном человек, сидящий у него на шее. Если в бою такого возницу убивают, слон теряет ощущение направления и не знает, куда идти.

Индийцы высоки ростом, и у них самая темная кожа из всех народов, не считая эфиопов; они очень отважны в бою. Завоевав Аорн, царь оставил там гарнизон, а правителем назначил индийского принца, который раньше поддерживал Бесса, а потом перешел на нашу сторону. На местном языке его имя Сашагупта, а греки называют его Сисикотт. В Аорне мы взяли двести пятьдесят тысяч быков, из которых выбрали самых сильных и красивых, чтобы послать в Македонию – пахать поля и улучшать породу. Александр велел построить лодки и даже два корабля с двадцатью пятью парами весел, и мы начали спуск по течению Инда, реки огромной и судоходной, насколько мне известно, почти по всей своей длине.

Так мы прибыли в место, где Пердикка и Гефестион закончили строительство моста близ одного города, называемого Таксила. В этом городе нас встретили приветливо. Тамошний царь, индиец по имени Таксил, предложил Александру двадцать пять слонов и триста талантов серебра. Золота там, по всему видно, мало. Что касается легенд, согласно которым в этих землях гигантские муравьи добывают в горах несметное количество золота, а потом отдают его под охрану крылатым грифонам, то я не нашел этому никаких достоверных подтверждений и думаю, что следует считать эти рассказы лишенными каких-либо оснований.

Оттуда мы выступили по реке Гидасп, первому из притоков Инда, широкому и бурному после прошедших в горах сильных дождей. На другом берегу находился индийский царь по имени Пор с многочисленным войском: тридцать тысяч пехоты, четыре тысячи конницы, триста боевых колесниц и двести слонов. Переправа была невозможна, так как Пор непрестанно передвигался, мешая нам. Тогда Александр отдал приказ своим войскам идти без остановки, даже ночью, с криками и страшным шумом, чтобы сбить противника с толку. В конце концов Пор решил разбить лагерь и ждать нас там.

Мы оставили напротив него Кратера с некоторым числом солдат, а сами вместе с Александром, гетайрами, конными лучниками, агрианами и тяжелой пехотой поднялись вверх по реке. Тем временем разыгралась страшная гроза, гром гремел оглушительно, сверкали молнии. Непогода задержала индийцев и не позволила им разослать дозоры по берегу Гидаспа. Переправа оказалась крайне тяжелой, и осуществить ее удалось лишь благодаря острову посреди реки. Люди переходили брод по грудь в воде, а лошади погружались по холку. Хотя после Гавгамел Александр и дал слово больше не водить Буцефала в бой, но в данном случае решил оседлать его. Лишь его размеры помогли одолеть вражеских всадников, скакавших на резвых, но более низкорослых конях.

На рассвете Пор узнал, что македонские войска форсировали реку, и послал на них своего сына с тысячей всадников. Мы опрокинули их первой же атакой. Сам юноша был убит. Тогда Пор понял, что этой ненастной ночью сам Александр перешел Гидасп, и двинулся на него со всем войском. Индийцы выставили впереди боевые колесницы, за ними расположили слонов, а за слонами – пехоту; конница разместилась на флангах. Сам Пор, настоящий гигант, восседал на огромном слоне. Как только завязался бой, он повел своих воинов в атаку.

Первыми двинулись колесницы, но размокшая от дождя земля замедлила их бег, и нашим конным лучникам удавалось издали расстреливать возниц.

Одолев линию колесниц, Александр бросил в атаку стоявшую на флангах конницу, связав индийских всадников яростным рукопашным боем. Индийцы сражались с большой отвагой. Тем временем Пор послал вперед, на наш центр, слонов, и эти огромные звери устроили в сомкнутых рядах фаланги настоящее побоище. Тогда Пердикка и Гефестион отдали приказ расступиться и пропустить слонов, а тем временем Лисимах стал стрелять из катапульт, которые наконец удалось собрать после переправы через реку. Мы послали в атаку на этих чудовищ также конных лучников и метателей дротиков. Пешие лучники начали стрелять по погонщикам, поражая их одного за другим. Обезумев от боли и страха, слоны стали неуправляемыми и разбежались в разные стороны, не различая друзей и врагов и одинаково топча всех.

Выведя слонов из боя, Пердикка перестроил фалангу и двинул ее в атаку с громким воинственным криком, чтобы возбудить своих воинов. Сам он шел в первом ряду. Пор продолжал наступать. Он сражался с невероятной энергией. Его слон шагал неодолимо, как фурия, сметая все на своем пути, его ноги были по колено в крови, а Пор, закованный в непробиваемые доспехи, метал десятки дротиков с силой катапульты.

Бой бушевал восемь часов подряд без передышки, и в конце концов Александру, возглавившему «Острие» на правом фланге, и Кену, возглавлявшему левый фланг, удалось обратить в бегство вражескую конницу и сойтись в центре. Окруженные со всех сторон индийцы сдались, а сам Пор, раненный в правое плечо – единственное место, не защищенное доспехами, – начал шататься.

Нельзя было без волнения смотреть, как слон, заметив, что его хозяин попал в беду, замедлил ход и остановился, а потом опустился на колени, чтобы позволить Пору медленно соскользнуть на землю. Видя, что тот растянулся на земле, слон попытался вытащить у него из раны дротик. Погонщики увели животное прочь, так что индийского царя смогли доставить к нашим хирургам, чтобы те позаботились о нем.

Александр изъявил желание встретиться с Пором, как только тот будет в состоянии держаться на ногах. На македонского царя произвела впечатление гигантская фигура индийца. Ростом он более шести футов, а его сверкающие стальные доспехи покрывали все тело, как вторая кожа. Сначала к Пору послали в качестве толмача царя Таксила, но индийский царь попытался убить его, как предателя. Тогда Александр явился к нему лично с другим толмачом и приветствовал побежденного врага с большим уважением. Царь похвалил его за доблесть и выразил сожаление по поводу потери обоих сыновей, павших в бою. Под конец он спросил:

– Как ты хочешь, чтобы с тобой обращались?

И тот ответил:

– Как с царем.

И с ним обращались как с царем: Александр позволил ему править всеми индийскими землями, что он завоевал до сих пор, и оставил ему его дворец.

Но радость от столь тяжелой и доставшейся с таким трудом победы, вырванной, если можно так выразиться, у почти сверхчеловеческого врага в бою со страшными чудовищами, омрачилась печальным событием, ввергшим царя в глубочайший ужас. Буцефал, раненный во время битвы и захромавший после столкновения со слоном, через четыре дня мучений умер.

Царь оплакивал его, словно близкого друга. Он оставался с конем, пока тот не испустил последнее дыхание. Я присутствовал при этом и видел, как царь нежно гладил коня и что-то тихо говорил ему, вспоминая все перенесенные вместе испытания, а Буцефал слабо ржал, как будто хотел ответить. По лицу царя текли слезы – он сотрясался от рыданий, когда его верный конь вздохнул в последний раз и затих.

Александр велел возвести для Буцефала каменную гробницу и основал в его честь город, названный Александрия-Буцефалея. Такой чести не удостаивался ни один конь, даже самые знаменитые победители на состязаниях колесниц в Олимпии. Но ты знаешь, что в этой гробнице Александр похоронил часть своего сердца и самый счастливый период ушедшей молодости.

Близ поля боя, где он разбил Пора, Александр основал еще один город под названием Александрия Никея, в память о победе. Там он устроил игры и принес жертвы богам. Оттуда мы направились на восток, воодушевленные Пором, который дал нам пять тысяч своих солдат, и вышли на берег Акесина, второго притока Инда, весьма быстрого и бурного. Вода здесь пенится, вскипая на камнях. Многие из наших лодок разбились о скалы и пошли на дно вместе с находящимися на борту людьми. Но потом нашлось место, где река расширяется и течение замедляется, и нам удалось перейти. Мы захватили шестьдесят городов, из которых по крайней мере половина имеет свыше пятидесяти тысяч жителей, и наконец остановились под стенами города Сангала, стоявшего на берегах Гидраота.

Не знаю, что ждет нас дальше, если мы возьмем и этот город и перейдем и эту реку. Далее расстилается пустыня, а за ней начинается непроходимый лес; а за ним – другие могучие царства с сотнями тысяч воинов. Наши устали уже невыносимо. В лесах ползают змеи ужасающих размеров, настоящие чудовища; одну из них Леоннат убил ударом топора, и ее длина оказалась шестнадцать локтей».

Аристотель горестно вздохнул. Шестнадцать локтей! Он встал на ноги, чтобы измерить эту длину шагами, и ему пришлось выйти за дверь, так как помещение, где он находился, оказалось недостаточно длинным. Потом он вернулся и продолжил чтение.

«Здешние земли очень плодородны, но со всех сторон их окружает лес, и в некотором смысле они как будто в осаде. Повсеместно водится большое количество обезьян всевозможных размеров; они обладают любопытным обыкновением подражать всему, что видят. У некоторых взгляд настолько выразительный, что представляется человеческим, как можешь видеть сам».

Рядом с этими словами Птолемей поместил сделанный угольком рисунок одной из тех обезьян, – вероятно, работу выполнил искусный художник, так как взгляд обезьяны действительно глубоко поразил философа и его охватило странное, неспокойное чувство.

«Здесь есть деревья невероятных размеров, индийцы называют их баньян. Высотой они достигают шестидесяти локтей и такие толстые, что пятьдесят человек не могут обхватить ствол. Один раз я видел, как более пятисот человек скрывались от солнца в тени такого гиганта.

Здесь также водятся змеи. Некоторые похожи на бронзовую ветку, другие темного цвета и расширяются у шеи в виде капюшона с двумя пятнами, похожими на глаза. Если такая укусит, умрешь почти сразу же в страшных мучениях, покрывшись кровавым потом. Встретившись с этими тварями в первый раз, мы не спали всю ночь, боясь, что они укусят нас во сне, но потом стали разводить огонь вокруг лагеря, а местные жители научили нас пользоваться определенными травами в качестве противоядия.

И все же эти змеи более опасны, чем тигры, которыми также изобилуют здешние непроходимые леса, потому что от последних, говорят, можно защититься хорошим мечом и дротиком. Тигр больше льва, и шкура у него великолепных цветов, с желтыми и черными полосами, а его рыканье по ночам сотрясает воздух на огромном расстоянии. Я никогда не встречал ни одного, но видел шкуру и потому могу описать этого зверя.

Сейчас я должен остановиться: из-за проливного дождя писать невозможно – от сырости все гниет. Люди болеют. Иные заканчивают свой век в пасти крокодилов – эти твари кишат повсюду, поскольку реки выходят из берегов и их воды затопляют деревни на тысячи и тысячи стадиев. Сам я не знаю, когда смогу пожить как человек, а не как последняя скотина.

Только он словно не знает ни усталости, ни уныния, ни страха перед чем-либо. Он всегда идет впереди всех, прокладывая путь мечом среди зарослей, поддерживая тех, кто упадет, подбадривая уставших. И во взгляде его горит лихорадочный блеск, как давным-давно, когда я видел его выходящим из храма Амона в Ливийской пустыне».

Здесь рассказ Птолемея прерывался. Аристотель свернул свиток и положил на полку.

Он подумал о Каллисфене, и глаза его увлажнились. Эта его авантюра бесславно закончилась где-то на краю света, и, возможно, еще прежде яда его убил страх. Философ пожалел о племяннике, зная, насколько его мысли были сильнее его духа и как сильно не хватало ему мужества. Хотелось бы в последний момент оказаться рядом с ним и напомнить ему последние слова Сократа: «А теперь пора уходить: мне – чтобы умереть, а вам – чтобы жить…» Впрочем, возможно, охваченный ужасом, он бы даже не стал слушать.

Аристотель погасил лампу и, вздохнув, стал укладываться в пустой комнате, освещенной бледными лучами осенней луны. И ему подумалось: а испытывает ли жалость Александр?

Глава 53

Поднимая грязные брызги, Гефестион под проливным дождем подбежал к царскому шатру. Стража впустила его, и он приблизился к дымящейся, пышущей теплом жаровне. Александр вышел ему навстречу, а Лептина подала сухой плащ.

– Сангала сдается, – объявил Гефестион. – Евмен заканчивает подсчет убитых и раненых.

– Много?

– Увы. От тысячи до полутора. Несколько командиров. И ранен Лисимах, но, кажется, не очень тяжело.

– А у них?

– Семнадцать тысяч убитых.

– Побоище. Они оказали упорное сопротивление.

– Мы взяли множество пленных. А кроме того, захватили триста боевых колесниц и шестьсот слонов.

Вошел Евмен, совершенно промокший:

– Окончательный итог: у нас пятьсот убитых, из которых сто пятьдесят македоняне и греки, и тысяча двести раненых. Лисимах серьезно ранен в плечо, но, судя по всему, опасности для жизни нет. Есть еще какие-либо распоряжения?

– Да, – ответил Александр. – Завтра отправляйся в два других города, что между Сангалой и рекой Гифас. Возьми с собой нескольких пленников, пусть расскажут, что случилось в Сангале. Если в этих городах признают мою власть, новых убитых и новой резни не будет. А мы с остальным войском тем временем двинемся за тобой.

Евмен кивнул и, накрывшись плащом, вышел наружу. Весь лагерь озарялся вспышками молний, а гром гремел как будто над самым царским шатром.

– Пойду посмотрю за перемещением пленных, – сказал Гефестион. – Если получится, до ночи зайду еще раз – доложить.

Он приблизился к окружавшему лагерь частоколу, держа над головой щит, и увидел вереницу пленных, тащившихся между двумя рядами педзетеров, неподвижно стоящих под проливным дождем. Два всадника вели их к обширному огороженному участку у западных ворот. За загородкой стояли шатры, способные вместить чуть больше половины всего количества людей. Гефестион проследил, чтобы сначала приют нашли все женщины и дети, а потом велел разместить мужчин, которые в страшной тесноте, мокрые и грязные, сбились в кучу.

Он поднял глаза к небу, затянутому черными тучами. На горизонте непрерывно полыхали молнии. Беспросветное небо, непрестанный дождь. Что это за страна такая? И что-то еще окажется за той рекой, до которой Александр хочет добраться?

В это время среди мчащихся по небу туч мелькнула вспышка, такая яркая, что осветила все окрестности и сам город. Она выхватила какую-то призрачную фигуру: к открытым лагерным воротам поднимался полуголый человек, худой как скелет. Озадаченный Гефестион приблизился к нему и крикнул сквозь оглушительные раскаты грома:

– Ты кто? Чего тебе надо?

Человек ответил что-то невразумительное, но не остановился. Он продолжал шагать между шатрами, пока не оказался перед огромным баньяном, а там сел на пятки, сложил руки на животе, повернув ладони вверх и соединив большой и указательный пальцы правой руки, и замер так, наподобие статуи, под шум дождя.

Чуть подальше Аристандр под навесом маленького деревянного храма, который он велел воздвигнуть для защиты лагеря, приносил овцу в жертву богам, чтобы они прекратили дождь. Вдруг он ощутил сильную боль в затылке и услышал зовущий его издали голос.

Ясновидец быстро обернулся и увидел незнакомца, медленным уверенным шагом идущего через лагерь. Рядом не было никого другого, кто мог бы его окликнуть, и это глубоко озадачило Аристандра. Он вышел, натянув на голову плащ, и тоже направился к баньяну. Гефестион видел, как ясновидец попытался заговорить с неподвижным полуголым индийцем, а потом тоже сел на землю.

Гефестион покачал головой и, все так же держа щит над головой, зашагал к своему шатру, где получше вытерся и переоделся в сухое.

Дождь шел всю ночь. Страшно грохотал гром, молнии освещали деревья и хижины, на краткий миг похищая их у темноты. Наутро выглянуло солнце, и когда царь вышел из шатра, то перед ним стоял Аристандр.

– Что случилось?

– Смотри. Это он. – Ясновидец указал на скелетоподобного голого человека, сидевшего под баньяном.

– Кто он?

– Тот голый человек из моего кошмара.

– Ты уверен?

– Я сразу его узнал. Он уселся там вчера вечером. И оставался в неизменном положении, неподвижный как статуя, всю ночь под бушевавшей непогодой, не дрогнув, не моргнув глазом.

– Кто он?

– Я спросил других индийцев. Никто его не знает. Никто с ним не знаком.

– У него есть имя?

– Не знаю. Думаю, это самана, один из их философов-мудрецов.

– Отведи меня к нему.

Увязая в жидкой грязи, покрывавшей весь лагерь, они приблизились к дереву и остановились перед таинственным пришельцем. Александру сразу вспомнился Диоген, голый философ, которого он встретил теплым осенним вечером, когда тот лежал, растянувшись перед своей амфорой, и теперь царь ощутил, как от волнения в горле встал комок.

– Кто ты? – спросил он.

Человек открыл глаза и уставился на него горящим взглядом, но не раскрыл рта.

– Ты голоден? Хочешь пойти в мой шатер? – Царь обернулся к Аристандру. – Скорее, пусть придет толмач.

Когда привели толмача, он повторил:

– Ты голоден? Хочешь пойти в мой шатер?

Человек указал на маленькую мисочку перед собой, и толмач объяснил, что бывают такие святые люди, аскеты, ищущие вечного невозмутимого покоя; они живут на милостыню, и им достаточно горстки вареного болотного зерна, ничего больше.

– Но почему он не хочет войти в мой шатер, обсушиться, согреться и досыта поесть?

– Это невозможно, – сказал толмач. – Это нарушило бы его путь к совершенству, к растворению в окружающем, к единственно возможному покою, к единственно возможному освобождению от страданий.

«„Панта рей“[57], – подумал Александр. – Идеи Гераклита… Все растворяется во всем, и все создается заново в другой форме. И сознание тоже… Крушение как единственная надежда…»

– Дай ему его пищи, – велел он, – и скажи, что я буду счастлив поговорить с ним, когда он захочет.

Толмач ответил:

– Он сказал, что поговорит с тобой, как только выучит твой язык.

Александр поклонился мудрецу и вернулся в свой шатер. Между тем трубы протрубили войску сбор, и оно двинулось в направлении Гифаса, последнего притока Инда, последнего препятствия на пути к бескрайней глубинной Индии, к Гангу и сказочной Палимботре, на пути к берегам последнего Океана.

Войско углубилось в редкий подлесок, который по мере приближения к реке постепенно становился все гуще. На второй день опять хлынул проливной дождь. Он продолжался весь третий день и четвертый. Индийцы-проводники объяснили, что сейчас сезон дождей и обычно он длится шестьдесят дней. Когда солдаты Александра вышли к берегам Гифаса, река поднялась и замутилась. Царь собрал в своем шатре военный совет. На совете присутствовал флотоводец Неарх, его заместитель Онесикрит, отличившийся в последних операциях по форсированию рек и спуске по Инду из Аорна в Таксилу; а также – Гефестион, Пердикка, Кратер, Леоннат, Селевк, Птолемей и Лисимах. Старой гвардии Филиппа больше не существовало, и командующими всех больших боевых соединений стали бывшие юноши из Миезы.

Присутствовал также союзный индийский царь по имени Фагай, прекрасно знавший местность по ту сторону Гифаса.

Александр начал:

– Друзья мои, мы уже дошли туда, куда никогда еще не заносило ни одного грека. Мы находимся дальше тех мест, где бывал бог Дионис в своих скитаниях. И это – благодаря вашей беспримерной отваге, вашей исключительной стойкости, вашему героизму и героизму ваших солдат. Осталось сделать еще один великий шаг. Мы перейдем последний приток Инда, и больше не останется препятствий нашему продвижению к Гангу и берегам Океана. И там, на берегах Океана, мы завершим наш поход, самый грандиозный из всех, что когда-либо предпринимали люди или боги. Мы воплотим в жизнь величайшую мечту. А сейчас, полагаю, Неарх должен сообщить нам план по форсированию реки, после чего командиры боевых частей изложат свою точку зрения на предстоящий переход.

В это время над шатром прогремел гром такой силы, что все на столе затряслось. Несколько мгновений после этого все молчали, и шум дождя казался неправдоподобно громким.

Птолемей быстро переглянулся с Селевком и заговорил первым:

– Послушай, Александр, мы ли не следовали за тобой? Знай, мы готовы идти за тобой и дальше, идти в грязи, по болотам, среди змей и крокодилов, мы готовы пересечь новые пустыни и новые горы… Мы готовы идти за тобой до пределов земли, но твои солдаты – нет.

Александр изумленно посмотрел на друга, словно не веря собственным ушам.

– Твои солдаты отдали тебе все свои силы без остатка. Им больше нечего отдавать.

– Неправда! – воскликнул Александр. – Они разбили Пора и захватили десятки городов!

– И потому изнемогли. Разве ты сам не видишь? Посмотри на них, Александр! Остановись и посмотри на них! Они бредут под непрерывным дождем, по колено в слякоти, со спутанными бородами, с красными от недосыпания глазами. Ты подсчитывал, сколько их умерло, чтобы воплотить в жизнь твою мечту? Ты считал их, Александр? Сколько погибло от ран, от незаживающих язв, от гангрены, от змеиных укусов, в пасти крокодилов, от малярии, дизентерии? Истощенные и изможденные, они тащатся к этому отдаленному пределу мира, но им страшно. И боятся они не врагов, не их боевых колесниц и слонов, нет! Они боятся страшной, враждебной природы, неба, постоянно сотрясаемого громами и раздираемого молниями, чудовищ, что ползают в лесах и болотах! Они боятся даже ночного небосвода, когда прямо над головой видят те созвездия, которые в земле их детства клонились к горизонту и почти тонули за ним. Посмотри на них, Александр, они уже не те: их одежды обтрепались, они вынуждены носить рванину или пользоваться одеждами покоренных варваров. У их коней сточились копыта, и они оставляют на земле кровавые следы.

– Я переносил все то же, что и они! Я мерз вместе с ними, испытывал такой же голод и жажду, я страдал от дождей и ран! – крикнул царь, распахивая одежду на груди и показывая шрамы.

– Да, но они – не ты, у них нет твоей энергии, твоей жизненной силы. Они – просто люди. И они измучились, ослабели. Годами они не видят своих семей и с тоской думают о своих женах и детях, которых покинули слишком давно. Подумай о тех, кого ты оставлял в городских гарнизонах, порой наказывая за дезертирство не согласных остаться с тобой. Даже это пугает их: они боятся, что от тебя придет глашатай и велит навсегда поселиться в гарнизоне какого-нибудь забытого передового поста. Верни их домой, Александр, заклинаю тебя именем всех богов, верни их домой!

Птолемей замолк, опустив голову, и все прочие товарищи хранили молчание. Молния со страшным шумом ударила в землю, и потом еще долго грохотал гром, как бой далекого барабана.

Александр подождал, когда он стихнет, а потом воскликнул:

– Выражайся яснее, Птолемей! Бунт? Мое войско пошло против меня? И мои командиры, мои самые близкие друзья заодно с ними?

– Как ты можешь говорить такое? Как можешь ты обвинять нас и своих солдат в таком преступлении? – не сдержался Гефестион, и слова самого дорогого друга заставили Александра вздрогнуть. – Никто не собирается выказывать неповиновения, никто не хочет, чтобы ты действовал против своей воли. Птолемей прав. Если ты хочешь идти дальше, пойдем и мы. Мы – твои друзья, мы поклялись не покидать тебя никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Но твои солдаты имеют право вернуться к своей прежней жизни. Они заплатили достаточно, они отдали все, что могли. Они опустошены, изнурены. Они умоляют нас убедить тебя, что мы и делаем. Ничего больше. Обдумай это. А потом пошли к нам своего гонца, пусть он передаст, чего ты от нас хочешь, и мы сделаем это.

Один за другим они вышли под бушующую непогоду.

На два дня царь закрылся в своем шатре, он ни с кем не встречался и не притрагивался к еде, проклиная судьбу. Даже Роксана, обожаемая жена, пожелавшая во что бы то ни стало последовать за ним и разделить с ним все опасности и тяготы, не могла утешить его.

– Почему ты не хочешь послушать своих друзей? – сказала она Александру на своем еще не уверенном греческом. – Почему не хочешь послушать тех, кого любишь? Тех, кто ни разу не бросал тебя? Почему не пожалеешь своих солдат?

Александр не ответил, а лишь посмотрел на нее полными отчаяния глазами.

– Значит, для тебя так важно завоевать другие земли? Тебе мало тех, которыми ты уже владеешь? Думаешь, что обретешь счастье, господствуя над другими местами, другими городами, другими богатствами? О Александрос, скажи мне, чего ты ищешь за этой рекой! Скажи любящей тебя Роксане.

Царь издал долгий вздох:

– Мне было пять лет, когда я впервые убежал из дома моих родителей: я хотел добраться до гор, где живут боги. С тех пор мне всегда хотелось увидеть то, что кроется за горизонтом на востоке и на западе, за горами и долами, за светом и тьмой, за добром и злом – за всем.

Роксана покачала головой. Эти слова были слишком мудрены для нее, но она поняла его взгляд и уловила его тоску.

– Пошли, – сказала она. – Я и ты. Пойдем посмотрим мир за этой рекой.

– Нет, – ответил Александр. – Не в этом моя судьба, не об этом говорили оракулы. Я не могу покинуть мое войско, отказаться от славы… Роксана, я хочу приблизиться как можно ближе к богам, хочу выйти за пределы времени, превзойти всех предшественников. Я не хочу кануть в забвение, когда спущусь в царство Аида.

Жена посмотрела на него потерянно: этот разговор был слишком труден для нее. Однако она чувствовала внутри мужа неодолимую силу, неутолимое желание. Он напоминал мальчика, бегущего к радуге, орла, летящего к солнцу. Она погладила его, нежно поцеловала в лоб, в глаза, в губы и проговорила на своем языке:

– Возьми меня с собой, Александрос, не оставляй меня никогда. Я не смогу жить без тебя.

И она не покидала его ни на минуту, а сидела в сторонке молча, ожидая его взгляда или слова, следя за каждым движением его век, за каждым исходящим из его уст вздохом. Но царь словно окаменел. Он замкнулся в своем непроницаемом мире, плененный мечтами и кошмарами.

Вечером третьего дня, перед заходом солнца, когда он сидел во мраке своего шатра, нечто неожиданное вдруг привлекло его внимание. Перед ним возник индийский мудрец и уставился на него черными глубокими глазами. Царь понял, что пришельца никто не видит: стража не остановила его, и даже Перитас не ощутил его присутствия – свернувшись клубком, пес дремал в углу.

Пришедший ничего не сказал, просто указал рукой на лагерь, но его жест источал грозную силу, которой было невозможно противостоять. Царь вышел и остолбенел: тысячи его солдат стояли вокруг его шатра, с красными глазами, со спутанными, свисавшими до плеч волосами, в изодранных одеждах, с печальным и тоскливым, но твердым взглядом ожидая от него ответа, и Александр наконец увидел их и понял. Он ощутил на себе все их страдания.

– Мне сказали, что вы не хотите идти дальше, – крикнул он. – Это правда?

Никто не ответил. Лишь глухое ворчание пробежало по рядам.

– Я знаю, что это неправда! Я знаю, что вы – лучшие солдаты в мире и никогда не пойдете против своего царя! И я решил идти вперед и вести вас дальше, но сначала хотел узнать волю богов и велел совершить жертвоприношения. К сожалению, знамения все время были против этого решения. Никто не смеет бросить вызов воле богов. И потому готовьтесь, воины! Готовьтесь, ибо настал час насладиться тем, что вы заслужили. Мы возвращаемся. Возвращаемся домой!

Не было ни оваций, ни радостных криков – лишь глубокий, глухой гул. Многие плакали безмолвно, и скупые слезы медленно стекали по их жестким бородам. Лица солдат исхудали за восемь лет битв, недосыпания, атак, холода и жары, снега и дождя. Они плакали оттого, что царь не разгневался на них; что он все еще любит их, как детей, и теперь ведет домой. Один ветеран вышел из строя и подошел к Александру.

– Спасибо, – проговорил он. – Спасибо, государь, за то, что ты позволил твоим солдатам победить тебя. Спасибо… Мы хотим, чтобы ты знал: что бы ни случилось, что бы нам ни уготовала судьба, мы никогда тебя не забудем.

Александр обнял его, а потом велел всем возвращаться в свои шатры и готовиться к отправлению. Когда солдаты разошлись, он в одиночестве вышел на берег Гифаса. Тем временем тучи рассеялись, и луч заката зажег великую реку и окрасил багряным далекие очертания Паропамиса, его высокие пики, поддерживающие небо. Царь устремил взгляд на другой берег, на бескрайнюю равнину, расстилавшуюся до самого горизонта, и заплакал, как не плакал еще в жизни. Никогда он не увидит величественного течения Ганга, не пройдет по берегам золотистых озер, распугивая радужных павлинов Палимботры. Слезы текли из голубого, как небо, глаза и из другого, черного как ночь.

Глава 54

Непогода на несколько дней прекратилась, словно небо одобряло решение Александра. Царь разделил войско на двенадцать частей и велел построить на берегу Гифаса двенадцать гигантских каменных алтарей, высоких, как башни, в честь двенадцати олимпийских богов. Потом в присутствии всего войска он устроил грандиозное жертвоприношение, прося богов не позволять никому другому из людей заходить дальше этих знаков. А на следующий день все отправились в обратный путь, к Инду. Они добрались до Сангалы и недавно основанных городов – Александрии-Буцефалеи и Александрии-Никеи.

Здесь полководец Кен, героически сражавшийся при Гавгамелах, а потом вместе с Кратером в кампании против Спитамена в Бактрии, заболел и умер. Александр устроил ему пышные похороны и воздвиг грандиозную гробницу на вечную память о его доблести.

Александр оставил Пору власть над всей завоеванной Индией – семью народами и двадцатью городами, возложив на него дань – снабжать македонского сатрапа в Александрии-Никее всем необходимым и поставлять ему войска.

Отсюда он предпринял поход до Гидаспа и спустился по нему до слияния с Акесином. Индийские правители по собственной инициативе явились оказать ему почести и проявить покорность. Они сообщили, что к югу, если двигаться по реке Инд, осталось еще много лютых и независимых народов. Здесь к царскому войску присоединился контингент из двадцати тысяч солдат, завербованных в Греции и Македонии, с грузом новых доспехов, новых одежд греческого фасона и восьмьюдесятью талантами медикаментов, а также перевязочных материалов, хирургических инструментов и шин для фиксации сломанных конечностей, хотя во всем последнем, говоря по правде, нужда была гораздо раньше.

Вместе с подкреплением и припасами пришло письмо от Статиры. В памяти Александра вдруг расцвело воспоминание о ней, и он раскаялся в том, что совсем забыл про нее.

Статира – Александру, нежнейшему мужу

Здравствуй!

Я пережила очень печальные дни после смерти нашего сына, а вскоре получила известие, что ты встретил новую любовь – дочь одного горного вождя в Согдиане. Говорят, что она очень красива и ты назвал ее своей царицей и матерью будущего царя. Я бы солгала, если бы сказала, что не испытала горечи и разочарования и не ощутила угрызений ревности. Не из-за власти и почестей, а лишь потому, что она наслаждается твоей любовью, что она спит рядом с тобой, и слышит по ночам твое дыхание, и вдыхает запах твоей кожи. О, если бы я смогла родить тебе сына! Сейчас я обнимала бы его и видела бы в его чертах сходство с тобой. Но у каждого смертного своя судьба. Богами мне суждено было за короткое время утратить отца и сына, а потом и любовь мужа. Я не хочу печалить тебя своими горестями, я лишь надеюсь, что ты счастлив и, когда вернешься, тебе снова захочется увидеть меня и побыть со мной немного, хотя бы один день или одну ночь. Узнав тебя, я поняла, что одно мгновение может равняться целой жизни.

Не подвергай себя опасностям без нужды, береги себя.

Александр ответил в тот же день под любопытствующим взглядом Роксаны, которая еще только училась писать.

– Кому ты пишешь? – спросила она.

– Царевне Статире, на которой женился до того, как узнал тебя.

Роксана помрачнела, а потом произнесла тоном, какого Александр никогда не слышал от нее раньше:

– Не хочу знать, что ты пишешь, но держи ее подальше от меня, если не желаешь ее смерти.

Уже стояла поздняя осень, и дожди прекратились. Царь решил спуститься по Инду, чтобы узнать, куда он течет. Среди его географов некоторые считали, что Инд – не что иное, как верхнее течение Нила: как и в Ниле, в нем водились крокодилы, а на его берегах жили люди с темной, как у эфиопов, кожей. Если это было правдой, то многочисленный флот мог бы с триумфом спуститься до Александрии Египетской.

Зачарованный этой мыслью, царь призвал Неарха на берег бегущих вод, на возвышенное место, откуда открывался вид на все войско, снова такое же великолепное, как во время отбытия из Македонии, но вчетверо больше.

– Многие из этих солдат прошли сто тысяч стадиев, – сказал он. – А теперь я хочу, чтобы они путешествовали с удобствами. Я хочу, чтобы ты построил флот, который мог бы перевезти людей вместе с конями. Мы спустимся по течению до Инда и будем останавливаться повсюду, где увидим какой-нибудь город, чтобы установить над ним власть, которая раньше принадлежала Дарию.

– А что потом? – спросил Неарх.

– Кратера с половиной войска пошлем назад через Арахозию и Карманию, а я с тобой отправлюсь туда, куда приведет река, – в Александрию, если Инд действительно окажется верхним течением Нила, или к Океану.

– Ты представляешь, сколько нужно судов, чтобы перевезти всех наших солдат?

Александр покачал головой.

– Не меньше тысячи, – сказал флотоводец.

– Тысяча кораблей?

– Около того.

– Тогда за работу! – воскликнул Александр. – Как можно скорее!

– Наконец-то! – обрадовался Неарх. – А то я, наверное, единственный флотоводец в мире с мозолями на ногах.

Тут их внимание привлекла стройная фигура Роксаны. С распущенными волосами, она скакала на великолепном белом коне по степи вдоль реки.

– Разве не хороша? – спросил Александр.

– Хороша, – согласился Неарх. – Единственная в мире женщина, достойная тебя.

Роксана увидела их и, повернув коня, пустила его галопом на холм. Приблизившись, она соскочила на землю и поцеловала Александра в губы. Шедшие мимо солдаты, увидев этот маневр, закричали: «Алалалай!» – и царь, не отрываясь от губ жены, поднял руку в шутливом ответе на этот салют.

Неарх послал глашатая в части, чтобы собрать всех солдат, живших ранее в приморских районах: греков с побережья и островов, финикийцев, киприотов, понтийцев. И началось строительство судов. Сотни деревьев были повалены и распилены на доски; плотники начали сгибать доски в обшивку и скреплять корпуса при помощи шипов и пазов.

Расчет Неарха оказался верен: в конце концов были изготовлены тысяча грузовых барж и восемьдесят кораблей на тридцать гребцов каждый. Под аплодисменты и радостные крики флот был спущен на воду.

Стоял солнечный день, и многие местные жители собрались у реки, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем. Солдаты были вне себя от радости, полагая, что самый опасный, тяжелый и драматичный период их жизни остался позади. На самом же деле они понятия не имели о том, что ждет их впереди. Все известия о территориях, которые предстояло пересечь, поступали от местных проводников, но и из них никто не ведал, что находится дальше трех-четырехдневных переходов пешком или по реке.

Неарх отправился во главе флотилии на самом большом корабле. На флагман взошли и царь с царицей. Флотоводец дал сигнал отправления, весла опустились на воду, и корабль отошел от берега, а за ним вереницей потянулись остальные. Когда весь флот отчалил, картина стала еще внушительнее: под форштевнями и веслами пенились волны, тысячи знамен и флагов развевались на ветру, щиты и доспехи сверкали.

На царском корабле вместе с другими философами находились Пиррон из Элиды, Аристандр и индийский мудрец, таинственно появившийся в лагере в Сангале. Он сидел на носу, скрестив ноги и положив на колени руки, и смотрел прямо перед собой, неподвижный, как статуя.

– Что ты узнал о нем? – спросил царь Аристандра.

– Его зовут Калан, что по-гречески звучит «Каланос». Он великий мудрец среди своего народа и обладает необыкновенными способностями, достигнутыми путем долгих упражнений в медитации.

– Этот народ, – вмешался Пиррон, – верит, что их души, жившие неправильно, после смерти переходят в другие тела, и так – много раз, пока полностью не очистятся от боли и страданий, как металл в печи. Только тогда они смогут раствориться в вечном покое, который они называют нирвана.

– Это напоминает мне мысль Пифагора в одной поэме Пиндара.

– Верно. Вероятно, эти мысли пришли к Пифагору из Индии.

– Откуда тебе все это известно?

– От самого Калана. Он выучил греческий меньше чем за месяц.

– Меньше чем за месяц? Как такое возможно?

– Возможно, раз это случилось. Однако я не могу этого объяснить. Но еще до того, как он научился говорить, – продолжил Аристандр, – он мог каким-то образом общаться со мной. Я слышал, как его мысли звучали у меня в голове.

Александр посмотрел на волны, ласкавшие борт корабля, потом поднял взгляд и обозрел речной простор и скопление судов на его середине. Усевшись на моток канатов на корме, Пиррон писал что-то на табличке, положив ее на колени.

Царь спросил своего ясновидца:

– Ты говорил с индийцем о своем кошмаре?

– Нет.

– А он все еще снится тебе?

– Нет, с тех пор, как этот человек явился в лагерь.

– А ты знаешь, зачем он явился?

– Чтобы познакомиться с тобой. И помочь тебе. Он давно знал, что с запада придет великий человек, и решил встретиться с ним.

Александр оторвался от борта и подошел к Калану.

– Что ты рассматриваешь, Калан? – спросил он.

– Твои глаза, – ответил мудрец странным, вибрирующим, как звук какого-то бронзового инструмента, голосом. – Это образ темной линии, пересекающей твою душу, граница между светом и тьмой, по которой ты бежишь, как по лезвию бритвы. Трудное и очень болезненное занятие…

Царь изумленно проговорил:

– Как можешь ты рассматривать мои глаза, не отрывая взгляда от волн? И как вышло, что ты заговорил на моем языке так хорошо, если никто тебя не учил?

– Я видел твои глаза еще до того, как встретился с тобой. А язык один, владыка. Поднявшись к истокам собственной души и натуры, человек в состоянии понимать все человечество и изъясняться с ним.

– Зачем ты пришел ко мне?

– Я следую за моими поисками.

– И куда же ведут тебя твои поиски?

– К миру, к спокойствию.

– Но я несу войну. Я готовился к этому с детства.

– Но ты готовился также и к знаниям. Я вижу в твоих глазах тень великой мудрости. Мировое спокойствие – это высшее добро. Высшему добру нельзя следовать, не пройдя ранее через огонь и меч. Ты уже миновал и огонь, и меч. Я хочу помочь тебе взрастить в себе мудрость великого государя, который когда-нибудь станет отцом всех народов. Для этого я пришел к тебе.

– Я рад тебя видеть среди моих гостей, Калан, но мой путь был предначертан еще в тот день, когда я впервые пересек море. Не знаю, смогу ли я изменить его.

– Скоро эта река вынесет нас к течению великого отца Инда, – ответил Калан, снова направив взгляд на быстрые волны. – Если ты поднимешься по его течению, то увидишь маленький ручеек с прозрачной водой. Но потом, спустившись в долину, ты найдешь и другие ручьи, смешивающие свои воды с его водами, и каждый малый ручей немного изменяет цвет отца вод и направление его течения. Ты увидишь деревья, склоняющие свои кроны к самой воде, увидишь всевозможных рыб, змей и крокодилов, вдруг выныривающих и снова погружающихся в глубину, увидишь птиц, что вьют гнезда на реке. Река, что течет перед тобою сейчас, – это одно; приближаясь к Океану, она постепенно становится другой. А там она погружается в вечные воды, во вселенское лоно, окружающее всю землю. И когда это произойдет – тогда больше не будет великого Инда, а будет часть единой живой жидкости, из которой рождаются тучи и птицы, реки и озера, деревья и цветы…

Больше он ничего не сказал и вновь погрузился в свое непроницаемое молчание.

В это время к царю с озабоченным видом подошел Неарх.

– В чем дело? – спросил Александр.

– Пороги, – ответил тот.

Глава 55

Неарх указал на угрожающее бурление воды прямо по носу, стадиях в десяти.

– Нужно немедленно причалить и исследовать течение реки, прежде чем подвергать опасности флот, – сказал он и велел поднять тревожный флаг, приказывая рулевым сворачивать к берегу.

Старший над гребцами крикнул:

– Весла правого борта – суши!

Одни гребцы подняли весла из воды, в то время как другие продолжали грести. Корабль совершил поворот к правому берегу реки. При виде сигналов и этого маневра флагмана остальные суда также повернули, подошли к берегу и бросили якоря. Но пока команды собирались пришвартоваться к берегу, послышался громкий крик, и с возвышающихся над рекой холмов появились тысячи воинов, с ходу бросившихся в атаку.

Александр велел трубить в трубы, и щитоносцы и штурмовики, попрыгав в доспехах в воду, побежали вперед, чтобы задержать врагов, подошедших уже совсем близко.

– Кто это? – спросил царь.

– Маллы, – ответил Неарх. – Мы близки к слиянию с Индом. Это лютые, непримиримые бойцы.

– Мои доспехи! – велел Александр.

Оруженосцы принесли панцирь, поножи, шлем с гребнем.

– Не ходи, Александрос! – умоляла его Роксана, повиснув у него на шее.

– Я царь. Я должен быть первым. – Он поспешно поцеловал ее и крикнул своим солдатам: – За мной!

Схватив щит, царь бросился в воду и изо всех сил устремился к берегу.

Тем временем и с других кораблей высаживались тысячи воинов.

Оказавшись на суше, Александр тут же побежал к батальонам тяжелой пехоты, а выше по реке уже начали выводить лошадей, чтобы построить первые конные отряды.

После первого столкновения враги начали пятиться под натиском македонских частей, получивших подкрепление и перешедших в атаку сомкнутым строем. Увидев, что их не одолеть, маллы начали организованное отступление, упорно сопротивляясь, пока, поднявшись на склон холма, не получили позиционного преимущества, и тогда контратаковали с новой силой. Фронт заколебался, и поначалу было неясно, кто одолеет, маллы или македоняне. Но ближе к полудню с кораблей выгрузилось достаточное количество лошадей, чтобы сформировать два полных отряда конницы, которая охватила фланги противника. К этому времени и Александр сел на коня и возглавил атаку. Как раз в этот момент впереди на холмах появились вражеские конники и устремились вниз.

Разгорелся яростный бой, но к полудню македоняне наконец взяли верх и оттеснили маллов за линию холмов. Оттуда Александр смог обозреть пять городов, среди которых выделялся один – мощными укреплениями из грубых кирпичей.

Тогда царь разделил свое войско на пять колонн, каждая из которых направилась к одному из городов. Пятую, самую многочисленную, повел он сам, позвав с собой Пердикку, Птолемея и Леонната, чтобы атаковать столицу маллов. Но когда царь собрался дать приказ к штурму, Леоннат крикнул:

– Александр, смотри! Перитас сбежал с корабля.

И действительно, огромный пес что есть мочи мчался вверх по холму к своему хозяину.

– Великий Зевс! – воскликнул царь. – Если с моей собакой что-то случится, я велю высечь того, кто смотрел за ним. Вон, Перитас! Пошел вон! Возвращайся к Роксане. Прочь!

Собака на мгновение как будто послушалась, но, как только Александр поскакал во главе своих воинов, бросилась вслед за ним.

Во второй половине дня македоняне были уже под стенами, а маллы нашли убежище внутри города – трое ворот открылись, чтобы впустить их.

Александр, увлеченный азартом преследования, мельком заметил, что в одном месте стена частично размыта дождем или просто начала рушиться от плохого ухода. Соскочив с коня, он побежал к этому месту, намереваясь с ходу взять город. Александр взобрался на стену, не встретив ни одного защитника. Никто его не заметил, кроме Леонната, который бросился следом, крича:

– Александр, не надо! Стой! Погоди!

Но царь в пылу битвы и шуме криков не услышал его и спрыгнул с другой стороны.

Леоннат со своими солдатами бросился за ним, но несколько врагов уже устремились наперерез и устроили заслон, чтобы их товарищи за стеной могли убить царя.

Тем временем Александр, оказавшись в окружении один, отступил и, прижавшись спиной к огромной смоковнице, отчаянно отбивался от целой тучи противников. Леоннат, прорубая себе путь топором, отчего враги кубарем катились по валу, кричал:

– Александр, держись! Держись, мы идем!

Но сердце его грызла тревога при мысли, что царя могут вот-вот одолеть.

Тут за спиной у него послышался лай, и он вспомнил о псе. Не оборачиваясь, Леоннат что было силы крикнул:

– Перитас! Сюда, Перитас! Сюда! Беги к Александру!

Огромный пес, как фурия, взлетел на вал и оказался наверху как раз в тот момент, когда его хозяин, раненный дротиком в грудь, упал и из последних сил защищался, закрываясь щитом. Мгновение – и Перитас соскочил со стены и, молнией метнувшись в гущу врагов, заставил их попятиться. Одного он укусил за руку, с сухим хрустом раздробив кости, второго цапнул за горло, третьему разодрал живот, так что вывалились внутренности. Великолепное животное сражалось, как лев. Перитас рычал, обнажая окровавленные клыки, его глаза горели, как у дикого зверя.

Александр воспользовался этим, чтобы отползти назад, а между тем Леоннат, наконец взобравшийся со своими солдатами на стену, спрыгнул вниз и, бешено крича, устремился вперед, размахивая топором. Он набросился на нападавших и первого же разрубил надвое от головы до паха, а прочие, напуганные этой ужасающей силой, отступили. Через несколько минут внутрь ввалились сотни македонских штурмовиков и щитоносцев, наполнив город отчаянным криком, яростным воем и бряцанием оружия.

Леоннат опустился на колени рядом с царем и снял с него панцирь. В это время Александр повернул голову, и его глаза наполнились слезами и отчаянием.

– Перитас! Что они с тобой сделали!

Окровавленный огромный пес, скуля, подполз к нему с дротиком в боку.

– Позовите Филиппа! – закричал Леоннат. – Царь ранен! Царь ранен!

Перитасу удалось добраться до руки хозяина; он лизнул ее последний раз и упал бездыханный.

– Перитас, нет! – сквозь рыдания застонал Александр, прижав к себе друга.

Подошел изнуренный, весь покрытый кровью Пердикка:

– Филиппа нет. В сумятице атаки никто не догадался дать ему коня.

– Что будем делать? – еле дыша, спросил Леоннат упавшим голосом.

– Мы не можем так его нести. Нужно вытащить наконечник. Держи его. Ему будет очень больно.

Леоннат сжал руки Александра, обняв его со спины, а Пердикка разорвал на царе хитон, чтобы обнажить рану. Потом, упершись одной рукой ему в грудь, другой попытался вырвать наконечник, но тот застрял между ключицей и лопаткой.

– Нужно сделать рычаг из клинка, – сказал Пердикка. – Кричи, Александр, кричи что есть силы, больше мы ничем не можем облегчить твою боль!

Он обнажил меч и засунул клинок в рану. Александр взвыл. Пердикка уперся концом меча в лопатку и с силой толкнул ее назад, другой рукой держа древко. Дротик вдруг вышел, выпустив наружу поток крови. С последним криком царь без чувств упал на землю.

– Найди головню, Леоннат, скорее! Нужно прижечь, а то он истечет кровью.

Леоннат бросился прочь и вскоре вернулся с обломком бревна из горевшего неподалеку дома. Головню сунули в рану. Поднялся тошнотворный запах горелой плоти, но кровотечение остановилось. Между тем солдаты Пердикки соорудили носилки, на них положили царя и понесли к городским воротам.

– Отнесите и его, – с красными от слез и перенапряжения глазами сказал Леоннат, указывая на неподвижное тело Перитаса. – Это он – герой сегодняшнего сражения.

Глава 56

Глубокой ночью Александра доставили на берег, где Неарх разбил лагерь, и уложили в постель. Царь был без сознания и горел в лихорадке. Навстречу ему с отчаянными криками выбежала Роксана. Она опустилась на колени рядом с мужем и в рыданиях целовала его руку. Лептина смотрела на него краем глаза, бледная и испуганная. В ожидании Филиппа она готовила чистые бинты и кипятила воду.

Врач пришел почти сразу. Он разрезал грубую тряпку, которой Пердикка и Леоннат пытались перевязать его, и стал промывать рану водой.

Потом приложил ухо к груди Александра и долго прислушивался, в то время как друзья, в молчании пришедшие по одному, в тревоге ожидали приговора.

– К сожалению, эта рана не такая, как прежние, – проговорил врач, вставая. – Наконечник дротика задел легкое. Я слышу бульканье крови при каждом вздохе.

– И что это значит? – спросил Гефестион.

Филипп покачал головой, не в состоянии говорить.

– Что это значит? – снова крикнул Гефестион.

В это время Александр застонал, и изо рта его вытекла кровавая слюна, оставив на подушке большое красное пятно.

Птолемей подошел к другу и положил руку ему на плечо.

– Это значит, что Александр может умереть, Гефестион, – проговорил он сквозь ком в горле. – Ну, пошли. Дадим ему отдохнуть.

В это время вместе с Кратером и Лисимахом вошел Селевк, возглавлявший атаку на город. Он сразу понял, что к чему, и, подойдя к Филиппу, тихо спросил:

– Есть надежда?

Врач посмотрел на него, и в этом взгляде Селевк увидел такое замешательство, такое бессильное отчаяние, что больше не стал задавать вопросов.

В шатре стало пусто и тихо. Слышался лишь сдавленный безутешный плач Роксаны, покрывавшей слезами и поцелуями бесчувственную руку мужа.

Лептина, всегда в глубине души тихо ненавидевшая всех, кто был близок с Александром, медленно подошла и положила руку ей на плечо.

– Не плачь, моя царица, – прошептала она. – Прошу тебя, не плачь. Он слышит тебя, понимаешь? Нужно набраться сил. Нужно подумать… Нужно думать о том, что все его любят… Все мы любим его, а любовь сильнее смерти.

Филипп снял окровавленный фартук и, уходя, сказал:

– Не спускайте с него глаз ни на мгновение. Я приготовлю все необходимое для дренажа раны. В случае чего сразу зовите меня.

Лептина кивнула, а врач взял зажженную лампу и ушел. В лагере он видел Птолемея и Леонната, опускавших тело Перитаса на кучу дров. Рядом они положили его украшенный серебряными накладками поводок, как ритуальное подношение на погребальный костер героя.

– Какой ужасный день, – тихо пробормотал Птолемей. – И как раз когда казалось, что горести и испытания уже позади… – Он погладил собаку, лежавшую на красном шерстяном покрывале, и со слезами сказал: – Мне будет тебя не хватать, славный пес. Ты всегда составлял мне компанию во время обходов.

В это время подошел Кратер с отрядом педзетеров. Они выстроились у костра в два ряда.

– Мы подумали, что он заслуживает воинских почестей, – объяснил Леоннат. – Он был первым телохранителем царя.

Потом он взял факел и зажег костер, а дождавшись, когда пламя, потрескивая в темноте, разгорелось, крикнул:

– Педзетеры, салют!

Пехотинцы подняли сарисы, и душа Перитаса улетела с ветром, впервые с рождения покинув своего хозяина.

Филипп вместе с Роксаной и Лептиной всю ночь не смыкали глаз. Только к рассвету царица, сморенная долгим бдением, задремала, но и во сне продолжала стонать, мучимая тревожными мыслями.

Со светом дня пришли Гефестион и Птолемей, и было видно, что они тоже не спали.

– Как он?

– Ночь пережил. Больше ничего сказать не могу, – ответил Филипп.

– Если он умрет, мы сожжем этот город со всеми жителями. Это будет погребальной жертвой в его честь, – мрачно проговорил Гефестион.

– Погоди, – ответил Филипп осипшим от усталости голосом. – Он еще жив.

Прошло еще два дня, но жизнь царя, невзирая на некоторое улучшение, похоже, приближалась к печальному эпилогу. Грудь опухла, несмотря на сделанный Филиппом дренаж, лихорадка свирепствовала, дыхание оставалось прерывистым и хриплым, лицо приобрело землистый цвет, глаза потемнели и ввалились.

Товарищи постоянно несли караул у шатра, чтобы не беспокоить Александра, и сторожили по очереди, отходя лишь ненадолго поспать. Лагерь, обычно полный шума, погрузился в неестественное молчание, словно остановилось само время.

В тот вечер, когда лихорадка снова усилилась и дыхание царя стало еще более затрудненным и мучительным, Филипп вдруг встал и вышел.

– Куда это он? – спросил Леоннат.

– Не знаю, – ответил Гефестион. – Ничего не знаю. Я уже ничего не понимаю…

Филипп прошел через лагерь, мимоходом бросив взгляд на Аристандра, продолжавшего жертвоприношения на алтаре, дымящемся в ночи, и подошел к гигантскому баньяну. Там он остановился перед скелетообразной фигурой Калана, погруженного в медитацию.

– Очнись, – грубо окликнул его врач.

Калан открыл глаза.

– Наши боги и наша наука бессильны. Спаси Александра, если можешь. А если нет, уходи и больше никогда не возвращайся.

Калан встал – легко, как будто невесомый:

– Где он?

– В своем шатре. Пошли, – ответил Филипп и повел его за собой.

Темнокожий индиец с Филиппом вошли в освещенный лампами царский шатер.

– Погасите все лампы, – велел мудрец твердым голосом. – И оставьте нас наедине.

Все повиновались, а Калан уселся на пятки позади ложа Александра, в темноте уставился на его голову и застыл так, словно окаменел.

Его видели все в том же положении на следующий день и через день. На рассвете четвертого дня Филипп вошел, чтобы сменить повязку и открыть край полога. Омывая в тазике руки перед перевязкой, он вдруг услышал за спиной голос:

– Филипп…

Врач резко обернулся:

– Государь!

Лихорадка отступила, дыхание Александра стало ровным, сердце билось слабо, но ритмично. Филипп прослушал больного – глухое бульканье в груди прекратилось. Он позвал Лептину:

– Сообщи царице. Скажи, что царь пришел в себя. И поскорее свари чашку бульона, его нужно покормить: он истощен.

Лептина удалилась, а Филипп выглянул из шатра, где в ожидании стояли Лисимах и Гефестион.

– Передайте всем, – сказал врач, – царь пришел в себя.

– Как он? – тревожно спросил Гефестион.

– А ты как полагаешь? – грубо оборвал его врач. – Как человек, получивший пядь железа под ключицу, как же еще?

Он вернулся в шатер, чтобы позаботиться об Александре, и только тут заметил Калана. Тот лежал на земле, неподвижный и холодный, словно труп.

– О великий Зевс! – вырвалось у врача. – Великий Зевс!

Он велел помощникам перенести мудреца в другой шатер и наказал им согреть его во что бы то ни стало и заставить поесть, при необходимости – силой, а потом вернулся к Александру. Рядом стояла Роксана, не веря своим глазам, а Лептина пыталась накормить больного бульоном единственно возможным способом: намочив тряпочку в тарелке и давая ему пососать ее.

– Что случилось? – спросил Александр, едва увидев Филиппа.

– Всего тут наслучалось, мой государь, – ответил тот. – Но ты жив, и есть надежда, что так оно и будет дальше. Ты не поверишь, как я счастлив, – добавил он с дрожью в голосе. – Ты не поверишь… Но молчи, не напрягайся, ты очень ослаб. Ты спасся чудом, и, я думаю, благодаря Калану.

– Перитас… – удалось прошептать Александру.

– Перитаса больше нет, мой государь. Леоннат сказал мне, что он погиб, спасая тебе жизнь. Не сделай его жертву напрасной: постарайся поесть, а потом отдохни, пожалуйста, отдохни.

Александр еще немного попил из рук Лептины, а потом откинулся на подушку и закрыл глаза. Но сквозь сомкнутые веки вытекли две слезы и, скатившись по щекам, намочили подушку.

Глава 57

Много дней царь лежал в постели между жизнью и смертью, и попытки решительно вернуть его к жизни часто казались тщетными. Хотя организм уже пережил момент наибольшей опасности, общее состояние раненого оставалось настолько тяжелым, а улучшение – столь несущественным, что Филипп не знал, можно ли считать его спасенным, или же Танат, на время отступивший перед героизмом Калана, вновь начнет наступление. Лишь у индийского мудреца не было сомнений. Он постоянно повторял:

– Я договорился. Он выздоровеет.

Но если кто-нибудь спрашивал его об этом «договоре», Калан ничего не отвечал.

Только через месяц Александр сумел опереться на спинку кровати, и прошло еще двадцать дней, пока с помощью Лептины, кормившей его с ложки под бдительным оком Роксаны, царь смог отведать густой похлебки. Говорил он мало и с трудом, но постоянно просил Евмена почитать ему стихи Гомера. По молчаливому соглашению между товарищами царский секретарь понемногу начал исполнять политические обязанности монарха.

Иной раз Роксана тихим голосом пела Александру свои горские песни под аккомпанемент струнного инструмента, звучащего просто и чарующе.

Через два месяца Филипп разрешил своему пациенту встать и сделать несколько шагов по шатру при поддержке Кратера и Леонната. Было очевидно, что даже это минимальное усилие стоило Александру огромного напряжения, и вскоре, обливаясь потом, он провалился в тяжелый сон.

Однажды, когда Лептина кормила его отваром, пришли Леоннат, Кратер и Гефестион. Леоннат почесал свою вечно взъерошенную голову и, словно осененный удачной мыслью, предложил:

– А что, если дать ему «чашу Нестора»?

Филипп снисходительно посмотрел на могучего воина:

– Ты сам не знаешь, что говоришь. Мед, мука, вино и сыр! Ты что, хочешь его убить?

– Может быть, ты и прав, – возразил Леоннат, – но знаешь, что говорят? Говорят, что царь умер, а мы скрываем это, чтобы не сеять панику.

– Как можно придумать такую глупость? – воскликнул Филипп. – Всем известно, что царь жив.

– Это не совсем так, – вмешался Гефестион. – Что царь жив, известно нам, и больше никому. Я отдал приказ, чтобы даже стража не видела его в таком состоянии. А солдаты пали духом. Они не видят своего царя, и он для них все равно что умер.

– Вот именно, – согласился Евмен. – Дело в том, что люди вот уже несколько месяцев наблюдают одно и то же: как мы то и дело входим и выходим из его шатра или собираемся вместе. Кое-кто приметил, как я ставлю царскую печать на отсылаемые в сатрапии документы.

– А в некоторых частях обсуждают, не пора ли устроить общее собрание македонского войска, – добавил Кратер. – Вы знаете, что это означает?

Евмен кивнул:

– Это означает, что они могут вынудить нас принять делегацию в царском шатре и показать им Александра. Когда он в таком состоянии!

Филипп обернулся к друзьям:

– Пока я здесь, никто не ступит внутрь без моего позволения: я главный царский врач и несу ответственность за…

Кратер положил руку ему на плечо:

– В отсутствие царя общее собрание является верховной властью – они могут сделать это. И почти наверняка сделают.

Вошли Селевк и Лисимах, чтобы осведомиться о здоровье Александра.

– Что тут происходит? – осведомился Селевк.

– Дело в том… – начал Кратер.

Все забыли о присутствии Александра, – казалось, он глубоко уснул, но вдруг все вздрогнули при звуке его голоса:

– Послушайте меня.

Товарищи ошеломленно обернулись. Евмен, поняв, что царь, видимо, все слышал, попытался объяснить:

– Александр, тут такое дело, которое мы прекрасно можем решить сами…

Царь приподнял правую руку, недвусмысленно призывая всех к молчанию:

– Селевк…

– Повелевай, государь, – привычно ответил друг, взволнованный тем, что после столь долгого времени получит приказ Александра.

– Построй все войско. После захода солнца.

– Будет сделано.

– Леоннат…

– Повелевай, государь, – ответил тот, еще более потрясенный.

– Приготовь моего коня. Гнедого…

– Сарматского гнедого, да, да. Будет сделано.

– Ничего сделано не будет! – не сдержался Филипп. – Что здесь происходит? Вы все с ума посходили? Царь не может даже…

Александр снова поднял руку, и Филипп не договорил, пробормотав что-то себе под нос.

А царь продолжал:

– Гефестион…

– Слушаю тебя, Александрос.

– Приготовь мои доспехи. Они должны сверкать.

– Будут, Александрос, – ответил Гефестион, чувствуя комок в горле. – Засияют, как звезда Аргеадов.

Все было подумали, что царь больше не хочет угасать в постели, а решил умереть в седле. Даже Филипп поверил в это. Он сидел в углу и бормотал:

– Делайте что хотите. Если хотите убить его – валяйте. Я в этом не участвую, я…

– Леоннат, – снова проговорил царь, – я хочу коня сюда, в шатер.

– Ты его получишь, – ответил друг, поняв, что царь не желает, чтобы солдаты видели, как ему помогают сесть в седло.

– А теперь ступайте.

Все повиновались, а Александр, как только они ушли, упал на подушку и заснул. Его разбудили голоса Гефестиона и Леонната. Открыв глаза, он увидел, что шатер погрузился в неясный свет заката.

– Мы готовы, – объявил Гефестион.

Александр кивнул, с усилием приподнялся, чтобы сесть, и попросил друзей отвести его умыться. Лептина вымыла его и умастила тело и волосы благовониями, а потом вытерла и стала одевать.

– Придай моим щекам немного цвета, – попросил он, и девушка повиновалась. Пока она оживляла щеки румянами и осветляла темные круги под глазами, он погладил ее по лицу и сказал: – Я отдам тебя в жены какому-нибудь владыке и дам приданое, достойное царицы. – Он говорил искренне, уверенным голосом.

Когда Лептина закончила, Александр спросил:

– Ну, как я?

– Неплохо, – ответил Леоннат с полуулыбкой. – Похож на актера.

– А теперь доспехи.

Гефестион завязал панцирь и поножи, повесил сбоку меч и перехватил волосы Александра диадемой.

– Приведите мне коня. Солдаты построились?

– Построились, – заверил его Гефестион.

Леоннат вышел и вернулся через задний ход, ведя под уздцы сарматского гнедого в полной сбруе. Гефестион встал на колени и сложил руки, сделав для Александра ступеньку. Царь уперся в них ногой, и друзья подняли его в седло.

Леоннат подошел с ремнями:

– Мы подумали, надо бы тебя привязать к конской сбруе. Никто ничего не увидит: ты скроешь ремни под плащом.

Александр не ответил, и его молчание было воспринято как согласие. Ремешки, которыми опоясали царя, привязали к сбруе гнедого, а сверху накинули пурпурный плащ.

– Поехали, – скомандовал Александр.

Гефестион вышел из шатра, Леоннат сделал знак, словно говоря: «Пора!» – и Гефестион взмахнул рукой. При этом жесте тягостная тишина сумерек разбилась мрачным громыханием. Оно прозвучало как отдаленный гром. Удар, потом другой и еще! Александр прислушался, как будто не веря своим ушам, потом инстинктивно выпрямился и коснулся пятками брюха коня. Гнедой вышел, обошел шатер и, повинуясь удилам, направился к длинной линии выстроившегося войска.

Грохот, медленный и торжественный, отбивал величественную парадную поступь мощного жеребца, и Александр с трудом сдерживал слезы, чувствуя, как вибрирует воздух от низкого громового голоса огромного барабана Херонеи!

Солдаты, застыв в строю с сарисами в руках, ошеломленно смотрели, как их царь с величавой осанкой и твердым взглядом проводит смотр войска. У каждой части, к которой он приближался, командир выходил на шаг из строя, обнажал меч и кричал:

– Здравствуй, государь!

И Александр отвечал еле заметным кивком.

Когда он дошел до конца, Гром Херонеи замолк, и один пожилой командир из первой шеренги гетайров выехал на коне вперед и воскликнул:

– Повелевай, государь!

– Разойтись, – велел Александр и, пока трубы повторяли приказ, натянул поводья гнедого и трусцой направился к своему шатру.

– Он с ума сошел, – сквозь зубы пробормотал Филипп, наблюдавший за ним издали. – От каждого толчка он может упасть и…

– Он не упадет, – успокоил его Селевк, похлопав по плечу. – Не упадет.

Птолемей не мог оторвать глаз от спины Александра:

– Теперь все увидели его и знают, что он жив и снова на коне.

Александр въехал в шатер верхом, и друзья отвязали его и помогли слезть, потом начали освобождать от плаща, панциря и поножей, отстегивать меч.

– Скорее уложите его в постель, – велел Филипп.

Александр покачал головой, все еще неуверенным шагом направился к своему походному табурету и положил руки на стол.

– Я голоден, – сказал он. – Кто-нибудь намерен поужинать со мной?

Все изумленно уставились на него. Леоннат застыл на пороге, держа за повод коня.

– Лептина, – позвал царь. – Убери со стола всю эту снедь и принеси мне «чашу Нестора»!

– «Чашу Нестора»? – воскликнул Филипп. – Ты хочешь умереть? Эта пища останется у тебя в желудке, тебе станет плохо, стошнит, от этого откроются раны, и…

– «Чашу Нестора», – повторил Александр.

Все уставились на него, разинув рот: он словно возродился, преобразился.

– Звук того барабана и вид солдат воскресили его, – шепнул Кратер врачу. – Дай ему поесть. Ничего с ним не случится, вот увидишь.

Лептина принесла «чашу», и Александр принялся есть. Единственным признаком усталости была легкая испарина на лбу. Филипп изумленно смотрел на Александра, его челюсти тоже инстинктивно двигались, словно помогая больному жевать. Прочие сгрудились вокруг стола, наблюдая за невероятным явлением.

Наконец Александр вытер рот и поднял глаза на ошеломленных зрителей.

– В чем дело? – спросил он. – Никогда не видели, как едят?

Глава 58

Царь полностью поправился к концу следующего месяца. В последние дни снова стал гулять пешком и верхом и тренироваться в борьбе вместе с Леоннатом. К концу лета он велел снимать шатры и грузиться на корабли.

Войско спускалось по течению два дня, пока не добралось до границ местности, называвшейся Синд. Там царь попросил Неарха причалить. Проводники говорили, что отсюда ведет дорога к горной долине, из которой можно добраться до Александрии Арахозийской.

Царь созвал товарищей в свой шатер на ужин. Показав им карту, которую топографы составили с помощью местных проводников, как персидских, так и индийских, он обратился к Кратеру:

– Завтра возьми половину войска, пройди через Арахозию и Дрангиану и восстанови порядок везде, где встретишь мятежи или нарушения. Индийские моряки говорят, что Инд – не приток никакой реки, он впадает прямо в Океан в Патале. И потому мой план таков: из Паталы Неарх и Онесикрит отправятся с флотом вдоль южного побережья державы, а я с остальным войском буду двигаться по суше, обеспечивая снабжение флота в пунктах высадки через каждый день плавания. Мы снова все встретимся на равнине близ Гармозия, города, господствующего над проливом между Океаном и Персидским заливом.

– Зачем тебе идти через Гедросию? – спросил Кратер. – Говорят, это страшное место, выжженная солнцем пустыня, без единой былинки, без единого деревца.

– Нам остается неизвестной лишь южная граница державы. Нужно побывать в тех местах.

Они поели и выпили весьма умеренно, так как рана царя еще иногда давала о себе знать, а потом легли спать. На следующее утро, на рассвете, все выстроились, чтобы попрощаться с отбывающим войском Кратера. Александр крепко обнял друга.

– Ты – один из самых дорогих моих друзей, – сказал он. – Мне будет не хватать тебя.

– И мне тебя, Александрос. Береги себя, пожалуйста. До сих пор ты слишком полагался на свою удачу. Да будут благосклонны к тебе боги.

– И к тебе тоже, друг мой, да будут они благосклонны.

Вскочив на коня, Кратер поднял руку, и длинная колонна двинулась под звуки трубы и приветственные крики товарищей, оставшихся с Александром. Как только последний отряд арьергарда скрылся в степной дали, Александр велел грузиться на корабли.

Они снова поплыли на юг, и при каждой остановке местные правители выказывали им свою покорность и почтение, пока войско не достигло Паталы, великого города неподалеку от устья Инда. Город был богат и густо населен, в нем бурлила жизнь. Со всех краев сюда прибывали корабли, многие приплывали с огромного острова на востоке, называвшегося Тапробане[58], и говорили, что он велик, как сама Индия.

Оттуда флот двинулся к самому устью. Река в этом месте разливалась так широко, что с одного берега еле виднелся другой, и Онесикрит подсчитал, что ширина составляет пятьдесят стадиев.

Вечером последнего дня плавания они достигли устья, и Неарх решил поставить корабли на якорь. Течение здесь было столь медленным, что вода казалась неподвижной. Флотоводец боялся, что, решительно выйдя в открытый Океан, не сможет найти укрытия в случае внезапной бури. Но случилась беда не менее страшная, чем буря: ночью начался отлив, так что корабли оказались на мели и многие опрокинулись. Неарх велел никому не двигаться и ждать, когда вода снова поднимется, а сам, обеспокоенный, пришел к Александру:

– Я не мог предвидеть такого явления, хотя и слышал, как один моряк из Массалии, некий Питей, рассказывал про одно место в южном Океане. Там есть водоворот, который каждые шесть часов засасывает воду, а потом извергает ее назад, осушая и вновь заливая обширные участки побережья. Тогда мало кто поверил этому Питею, а теперь мы сами оказались в южном Океане. Как мог я представить нечто подобное? Какое несчастье… Какое несчастье!

– Ты делал необычайные вещи, – ответил Александр. – Не стоит терзаться. Я знаю, что нам удастся с честью выиграть и эту битву против реки и моря. Мой предок Ахилл сражался со Скамандром и выиграл поединок. Выиграю и я. Подождем утра. При свете дня многое меняется.

Из-за новолуния ночь была темной, и темнота еще больше усиливала панику. Неарх велел трубить тревогу и передать корабельным командам, чтобы никто ни в коем случае не покидал кораблей, но многие моряки, испуганные незнакомым явлением, припомнили все те ужасы, что слышали у себя на родине, в кабаках, и попытались бежать, чтобы спастись на берегу. Все они погибли в зыбучих песках, как погибли и те, кто первым бросился им на помощь. Их отчаянные мольбы о спасении разносились в ночи, наполняя страхом оставшихся на кораблях товарищей, которые ничего не могли поделать. Потом вопли затихли один за другим, и слышались лишь крики ночных птиц да далекое рычание тигра, бродившего в чаще в поисках добычи.

На флагманском корабле Роксана, обняв Александра, дрожала от страха, напуганная этой враждебной природой, так страшно отличавшейся от природы ее родных гор, от их ясного неба. Неарх и моряки корабельной команды тоже оставались на месте; все молчали, лишь изредка самые бывалые шепотом делились своим опытом. Незадолго до рассвета послышался какой-то отдаленный шум, и царь прислушался.

– Слышишь? – спросил он.

Неарх уже бежал на нос. Он склонился через борт, пытаясь рассмотреть, что вызывало этот шум, который с каждым мгновением делался все громче. Вдруг он увидел быстро приближавшуюся белеющую полосу и в бледных лучах рассвета разглядел угрожающее бурление пены, услышал грохот морских валов, несшихся на беззащитный, завязший в грязи флот.

– Трубы! – закричал адмирал. – Трубить тревогу! Трубить тревогу! Идет приливная волна! За весла! За весла, быстро! Кормчие, к рулю!

И пока звуки трубы пронзали серое утреннее небо, бросил царю канат, чтобы тот привязал себя и Роксану к мачте, а сам бросился к рулю, на подмогу, готовясь к удару.

Команды других кораблей тоже подняли тревогу, и все пространство реки огласилось возбужденными криками.

Удар огромного приливного вала был страшен: одни корабли подняло и, как тростинки, швырнуло назад; другие, слишком крепко завязшие в грязи, разбило, а третьи, принявшие удар бортом, опрокинуло и перевернуло силой колоссальных водяных масс.

Онесикрит, правивший царской пентерой, кричал гребцам, чтобы они изо всех сил выгребали против волн, не позволяя кораблю опрокинуться, а сам на корме отчаянно работал рулевым веслом, противостоя водовороту, созданному приливом.

Океанический вал наконец улегся, и Неарх смог оглядеться и оценить величину бедствия. Сотни судов были разбиты, многие – повреждены, а на поверхности плавали обломки, и люди судорожно цеплялись за влекомые течением бревна и куски обшивки.

Весь день ушел на спасательные работы. Александр лично отдавал все силы для спасения своих людей. Порой он даже сам бросался в воду, вытаскивая тех, кто выбился из сил и начинал тонуть.

К вечеру все оставшиеся корабли пристали к берегу близ устья, у песчаного пляжа Океана, и командиры устроили перекличку. Погибло более полутора тысяч человек. Все тела, что удалось выловить, положили на погребальные костры перед выстроившимся войском, и солдаты выкрикивали их имена ветру и морским волнам, чтобы память о погибших не исчезла бесследно.

Для всех пропавших царь исполнил погребальный ритуал и установил на берегу кенотаф, чтобы их души обрели покой в царстве Аида. От всего сердца он возблагодарил богов за то, что никто из его друзей не погиб в этом бедствии. Он также произнес похвальное слово Неарху и Онесикриту: ведь только благодаря их мужеству и искусству беда не обернулась окончательной катастрофой.

Войско встало лагерем на берегу на двадцать дней, чтобы отбившиеся от своих подразделений могли вновь соединиться с товарищами, а также чтобы произвести ремонт поврежденных судов.

Неподалеку обнаружилось укрытое место, окруженное плодородными полями и граничащее с пустынной землей, населенной дикими племенами оритов. Там Александр основал город и поселил в нем всех тех, кто из-за пошатнувшегося здоровья не был в состоянии продолжить путь через пустыню Гедросия. Он построил пирс и хорошо укрытый порт и отвел место для храмов. Завершив все эти дела, царь назначил день отправления, как для флота, так и для войска.

Неарх ждал его на только что построенном пирсе, и Александр с чувством обнял его, как обнимал в час разлуки Кратера.

– Было бы здорово, если бы эта река, как утверждали некоторые, оказалась верхним течением Нила. Тогда бы мы отправились вместе до самого Египта.

– К сожалению, это не так, – ответил Неарх. – Темнокожих людей и крокодилов недостаточно для того, чтобы стать Нилом.

– Да, – согласился царь, – но ты никогда не теряй из виду берег и войско. Когда сможешь, приставай к берегу – там, где увидишь наши костры: так будет проще снабжать тебя провиантом и водой.

– Так и сделаю, если будет возможность, Александрос. Мне следует воспользоваться этим ровным восточным ветром, чтобы сберечь силы моих моряков. Не знаю, сумеете ли вы поспеть за мной. В любом случае мы встретимся в Гармозии. Онесикрит тоже хотел бы удостоиться чести попрощаться с тобой. Он прекрасный моряк и заслуживает знаков твоего внимания.

Онесикрит вышел вперед, и царь протянул ему руку:

– Да помогут тебе боги, и да снизойдет на тебя благоволение Посейдона. Сегодня утром вместе с Аристандром я принес жертву Океану, и мы попросили его милосердия и благоприятных ветров. Мы и так заплатили ему слишком большую дань.

Неарх и Онесикрит взошли на свои корабли и приказали отдать швартовы. Флот на веслах отошел от пирса, но почти сразу поднял паруса, и ветер тут же наполнил их своим мощным дыханием. Вскоре корабли стали маленькими, как детские лодочки, а Александр спустился к Океану и воткнул в дно копье в знак того, что овладел и этой отдаленной областью. После чего обернулся к своим товарищам и крикнул:

– А теперь пора отправляться и нам. Дайте сигнал!

Все – Гефестион, Леоннат, Птолемей, Селевк, Лисимах и Пердикка – сели на коней и отправились к своим отрядам. Царь тоже сел на коня, перед которым несли царский флаг, и с развернутыми знаменами, под звуки труб и бой барабанов длинная колонна двинулась в путь.

Глава 59

Заросли берегов Инда вскоре сменились болотистой равниной, где паслись огромные буйволы с изогнутыми рогами, олени, антилопы, а в отдалении появлялись небольшие группки львов, довольно схожих с теми, на каких охотились в Македонии. На высоких деревьях сидели птицы, в том числе и множество разноцветных попугаев. Потом болотистая равнина перешла в степь, где встречался редкий кустарник и паслись небольшие стада быков и овец, которые перегоняли пастухи дикого, почти первобытного вида.

– Ориты, – объяснил индиец-проводник. – Эти из прибрежного племени, но дальше мы встретим других, живущих в степи и пустыне. Те действительно дикие и свирепые. Они могут оказаться очень опасными. Они устраивают гнезда в песке, как скорпионы, и неожиданно нападают оттуда.

– Передайте это всем, – велел Александр.

Им приходилось удаляться от берега, чтобы следовать по более или менее проходимой дороге, и Океана уже не было видно.

На четвертый день марша войско подошло к краю пустыни. Люди с тревогой смотрели на простиравшиеся перед ними пески, раскаленные добела, на безжизненное пекло без единой травинки, без какого-либо укрытия, на этот ад, в любое время года выжигаемый неумолимыми солнечными лучами.

Проводники-индийцы вернулись назад, и Александру пришлось положиться на опыт нескольких персидских командиров, которые еще во времена Дария принимали участие в походах на Дрангиану и Арахозию.

Марш в таких жутких условиях почти сразу показал себя тяжелейшим, почти безнадежным делом. Вскоре командиры реквизировали всю воду и держали ее под постоянным надзором. Однако такая предусмотрительность имела лишь ограниченный успех: охрана тоже вскоре изнемогла. Возникла неотложная необходимость искать редкие колодцы, разбросанные вдоль пыльного, залитого солнцем пути. Запасов еды хватило чуть дольше, кроме прочего еще и потому, что проект по созданию пунктов снабжения для флота в действительности оказался неосуществимым: кораблей не было видно – восточный ветер, сильный и ровный, должно быть, угнал их далеко вперед.

Скифские проводники в одном месте неподалеку от пути следования заметили следы и предупредили царя. Существовала реальная опасность подвергнуться нападению: в столь скудных землях чужое войско являлось долгожданной добычей из-за припасов и большого числа вьючных животных и коней.

– Удвойте дозоры, – приказал Александр, – и держите зажженными костры, если можете.

Но было трудно отыскать топливо; лишь несколько стволов, как скелеты, выбросило на берег морским прибоем.

Нападение было внезапным. Оно произошло безлунной ночью, и первым подвергся атаке отряд Леонната. Его солдаты шли в арьергарде, растянувшись на несколько стадиев. Враги нанесли удар в темноте с губительной точностью. Они возникли, как призраки скалистых ущелий, выскочив злобными фуриями за спиной усталых воинов, и устроили настоящую бойню. Леоннат сражался с отчаянной отвагой. После того как внезапно появившийся из песков враг перерезал горло его трубачу, он сам схватил трубу и стал посылать протяжные сигналы тревоги, призывая на помощь Александра.

Царь с двумя отрядами конников устремился туда. Ему удалось прорвать окружение и выручить друга. Взошедшее солнце осветило более пятисот бездыханных солдат.

Их похоронили вместе с оружием в песке, так как для погребального костра не было дров. Воины Александра покидали эти могилы с тяжелым сердцем, понимая, что наспех созданные погребения скоро будут разграблены.

Как-то раз отряд разведчиков, вернувшись из дозора, доложил, что на берегу, близ устья жалкого ручейка, несущего в море струйку воды, обнаружено несколько сел. Царь решил напасть на них этой же ночью. В ту ночь было полнолуние, и луна, как днем, освещала меловую белизну пустыни.

Леоннат вставил в скобу у седла топор, схватил бронзовый щит весом в шестнадцать мин и вскочил на своего жеребца, но Александр удержал его:

– Твоя рана еще не зажила. Останься здесь и позволь нам самим справиться с этим.

– Не останусь, даже если вы меня свяжете, – прорычал друг. – Они мне заплатят за всех убитых солдат, подло зарезанных в темноте.

Царь, его друзья и отряд солдат, всего двадцать человек, отобрали вороных коней и надели черные плащи, чтобы раствориться в ночных тенях. Александр подал сигнал, и всадники пустились бешеным галопом, плечом к плечу, голова в голову, по пустынной равнине, как демоны, порожденные царством Аида.

Когда ориты заметили их, было уже поздно, но они все же бросились в контратаку, защищая свои селения, детей и жен. Их опрокинули при первом же столкновении и перерезали, как скот. Македоняне бросились грабить, а разъяренный Леоннат со своим топором ринулся за убегавшими врагами, кося их, как колосья, пока не ощутил, как сердце разрывается у него в груди, и не услышал голос Александра:

– Хватит, Леоннат!

Тогда он остановился, дымясь от пота, весь покрытый кровью.

Вскоре прибыл второй отряд легкой конницы, он привел вьючных животных с бурдюками и телегами, чтобы вывозить провиант. В селах нашли лишь овец и коз в загонах, сложенных из камней. Слой засохшего навоза говорил о том, что их довольно редко выводили на пастбище.

– Спрашивается, чем же их кормят, – проговорил Евмен, прибывший вместе с конвоем за припасами.

– Похоже, вот этим, – ответил Селевк, показывая на мешки из высушенных водорослей, набитые какой-то белесой пылью.

– Воняет рыбой, – заметил Лисимах.

– Это и есть рыба, – подтвердил Евмен, зачерпнув пригоршню и поднеся к носу. – Сушеная рыба, перемолотая в муку.

Они вернулись в лагерь с водой и угнанным скотом, но, когда его зарезали, от мяса тошнотворно воняло тухлой рыбой. Однако выбора не было, и пришлось питаться тем, что удалось добыть.

Еще много дней они шли под палящим солнцем, мучимые жарой и жаждой. Порой цвет пустыни менялся; она вдруг становилась ослепительно-белой, и войску приходилось ступать по соляной корке, образовавшейся на месте древних морских лагун. Соль разъедала конские копыта и обувь пехоты, вызывая на ногах сначала глубокие трещины, а потом болезненные язвы. Много вьючных животных погибло от жажды и голода; вскоре начали умирать и люди.

Не было ни времени, ни сил похоронить их или воздать погребальные почести. Солдаты даже не замечали, если товарищ падал в изнеможении, а если замечали, то не могли ему помочь, и брошенное тело оставалось лежать добычей шакалам или стервятникам, что постоянно кружили над колонной. Царь терзался, глядя на страдания солдат. Не мог он без боли смотреть и на свою молодую жену, переносившую все эти тяготы и лишения. А тут еще тревога за судьбу флота, от которого не было никаких известий с того самого дня, как они расстались в Патале.

В этом тяжком испытании только Калан, казалось, не чувствовал никаких страданий: он шел босой по раскаленному песку, накинув на плечи лишь лоскут ткани. Вечером, когда темнота приносила относительную прохладу, мудрец садился рядом с царем и беседовал с ним, обучая своей философии и искусству контролировать плотские страсти и нужды. Роксана, несмотря на юный возраст, тоже держалась образцово, проявляя невероятную силу и твердость духа; часто видели, как она едет в согдийском камзоле рядом с мужем, иногда пытаясь из лука подстрелить пролетавших птиц.

Однажды, когда люди уже дошли до крайности, один солдат из царской охраны чудом нашел углубление на дне впадины, где как будто осталось немного влаги. Он начал копать клинком, пока не увидел, как капля за каплей появляется вода. Ему удалось собрать немного на дне шлема, и, чуть намочив себе губы, он принес драгоценную влагу Александру, который тяжело переносил лишения из-за последствий раны.

Царь поблагодарил солдата, взял шлем и хотел было поднести ко рту, но в то же мгновение осознал, что все войско смотрит на него. Глаза у солдат покраснели, кожа иссохла, губы потрескались. И у Александра не хватило духу выпить. Царь вылил воду на землю со словами:

– Александр не пьет, когда его солдаты умирают от жажды. – Потом, увидев, что многие еле держатся на ногах, крикнул: – Солдаты, мужайтесь! Подумайте: неужели боги позволили вам совершить столь великие дела, чтобы потом уморить в этой пустыне? Нет, поверьте мне! Обещаю, что завтра вечером мы выйдем из этого пекла и вы получите вдоволь воды и пищи! Хотите сдаться именно сейчас? Хотите остаться здесь и умереть в шаге от спасения?

При этих словах солдаты набрались мужества и продолжили путь до наступления темноты. Море уже давно осталось позади. Они поднимались к гряде каменистых холмов, где в знойную ночь надеялись найти хотя бы малую прохладу. На рассвете следующего дня они подошли к перевалу и увидели вдали стены какого-то города.

– Это Пура, – сказал один из персидских командиров. – Мы спасены.

Александр крикнул:

– Слышали, солдаты? Вы слышали? Мы спасены! Ваш царь держит свои обещания!

Солдаты взбирались на гребень один за другим. Они видели город и кричали от радости, подбрасывая в воздух оружие и обнимаясь, некоторые плакали.

Птолемей с изумлением на лице подъехал к Александру:

– Как ты это сделал?

– Помнишь, вчера мы оказались перед развилкой дорог? Там, где один путь шел на запад вдоль моря, а другой поднимался на холмы?

– Да, помню.

– Калан сказал мне тогда: «Лучший путь – тот, что труднее».

– И все?

– И все.

– Ты рисковал.

– Не в первый раз, кажется.

– Да, действительно.

К заходу солнца из последних сил они добрались до города, и командир крепости с подозрением вышел им навстречу.

– Кто вы? – спросил он.

Александр повернулся к Птолемею:

– Оксатр еще жив?

– Кажется, да, – ответил тот. – Я видел его пару дней назад.

– Разыщи его.

Птолемей удалился и вскоре вернулся с Оксатром, и тот объяснил персидскому командиру все, что ему следовало узнать.

– Александр? – ошеломленно переспросил тот. – Но разве он не умер?

– Как сам видишь, жив и здоров. Но прошу тебя, впусти нас. Мы совершенно измучились.

Командир гарнизона тут же отдал распоряжения, и вскоре ворота Пуры распахнулись, впуская войско, которое все считали пропавшим, и царя, которого мнили мертвым.

Они оставались в Пуре четыре дня, отдыхая и отъедаясь. Александр поинтересовался у местного правителя, не приходило ли в Гармозий каких-нибудь известий от флота. Перс ответил, что ему ничего не известно, но он может навести справки и доложить.

– Я не строю больших иллюзий, – сказал Селевк. – Я знал, что этот путь в некоторых местах опасен из-за мелей и кишит пиратами, которые нападают на разбитые корабли. Если бы Неарх прибыл, об этом было бы уже известно.

– Может быть, ты и прав, – ответил Александр, – но ведь нас тоже считали погибшими, и все же мы здесь. Никогда не надо отчаиваться.

Он возобновил поход в направлении Персиды, снова через знойные выжженные земли. Командир пурского гарнизона дал им опытных проводников, которые вели войско мимо колодцев с хорошей водой и пастушьих селений, где можно было запастись молоком и мясом, а также сушеными овощами, хранившимися в больших обожженных горшках.

Стояла уже середина зимы, когда войско подошло к Салмосу, городу на самой границе с Персидой. Александр послал отряд разведчиков на юг разузнать что-нибудь о флоте: двоих македонских командиров и дюжину солдат из вспомогательных войск с персом-проводником и полудюжиной верблюдов, груженных мехами с водой.

Они сделали два перехода по пять парасангов по совершенно пустынной местности и к полудню, когда солнце палило сильнее всего, что-то заметили вдали.

– Не можешь разобрать, что это? – спросил один из солдат, наемник-палестинец из Азота.

– Похоже, люди, – ответил его товарищ.

– Люди? – проговорил один из командиров. – Где?

– Вон там, – указал другой командир, видевший их уже отчетливо. – Смотри, они машут нам, кричат… Кажется, они нас увидели. Скорее!

Разведчики поскакали вперед и через несколько мгновений оказались перед двумя несчастными, почти утратившими человеческий облик: их одежды были изодраны, глаза впали, кожа покрылась язвами и обгорела на солнце, губы растрескались.

– Кто вы? – спросили они по-гречески.

– Это вы кто? – спросил командир. – И что делаете здесь?

– Мы моряки царского флота.

– Ты хочешь сказать, что флот Неарха…

Он не посмел закончить фразу, так как облик этих двоих недвусмысленно говорил о том, что они потерпели крушение.

– Спасся, – сказал человек, еле дыша. – Но ради всех богов, дай мне глоток воды, если хочешь услышать всю историю!

Глава 60

– По коням! – закричал царь вне себя от возбуждения, едва услышал известие. – Неарх со всеми кораблями на побережье. Не потерян ни один! Евмен, вели приготовить телеги с водой, мясом, со сластями, фруктами, ради всех богов! Тащи все вино, какое найдешь. И как только сможешь, возвращайся ко мне!

– Но для этого нужно время, – попытался образумить его секретарь.

– Если успеешь до вечера, будет прекрасно. Клянусь Зевсом, я хочу устроить торжество для этих людей. Мы закатим грандиозный пир прямо на пляже! Нужно устроить праздник, нужно устроить праздник!

Его глаза блестели волнением и нетерпением, он казался ребенком.

– И позаботьтесь об этих моряках. Обращайтесь с ними как с царями, как с самыми почетными гостями. И царица! Я хочу, чтобы царица была со мной.

Александр умчался вместе с товарищами; вслед бросились два отряда гетайров. На закате третьего дня вдали показался морской лагерь Неарха. Флотоводец был покрыт пылью и потом, но глаза его светились. Вода сверкала ослепительными золотыми бликами, и на светлом зеркале Океана черными силуэтами выделялись корабли Неарха, украшенные флагами и знаменами.

Едва завидев Александра, Неарх вышел к воротам лагеря. Царь спешился, и они оба в восторге пробежали расстояние, разделявшее моряков и прибывших всадников, чтобы поскорее сплести руки. Их встреча была скорее похожа на слияние, чем на объятие. Они с трудом разомкнули руки, чтобы, не веря, посмотреть друг другу в лицо. Их переполняли чувства, и оба не могли выговорить ни слова. Наконец Александр взорвался смехом и крикнул:

– От тебя несет тухлой рыбой, Неарх!

– А от тебя – конским потом, Александрос!

– Не могу поверить, что вы все остались живы, – проговорил царь, глядя на изнуренное лицо своего наварха.

– Это было нелегко, – ответил Неарх. – Одно время мне не верилось, что у нас получится. Мы выдержали две бури, но особенно страдали от жажды и голода.

Они уже подходили к лагерю, и таково было взаимное любопытство и желание рассказать о пережитых приключениях, что оба не заметили, как Птолемей выстроил конницу, чтобы поприветствовать обоих.

Их привел в себя крик командира:

– Царю Александру и адмиралу Неарху, алалалай!

– Алалалай! – прогремели всадники, подняв копья и бесконечно повторяя свой крик, пока последние лучи солнца гасли за огненными волнами Океана.

– Позволь мне упомянуть также Онесикрита, – проговорил адмирал, сделав знак своему кормчему выйти вперед. – Он проявил себя великим моряком.

– Приветствую тебя, Онесикрит, – поздоровался с ним Александр. – Я так рад тебя видеть.

– Приветствую тебя, государь, – ответил кормчий. – Я тоже рад тебя видеть.

– Мне очень жаль, – снова заговорил Неарх, – что немногое могу тебе предложить. Мы весь день ловили рыбу, но улов был скуден. Однако попалась парочка довольно жирных тунцов, и сейчас их жарят.

– Об этом не беспокойся, – ответил царь. – Я приготовил вам всем сюрприз, хотя, боюсь, он прибудет только завтра.

– Если это то, что мне представляется, жду не дождусь! – воскликнул Неарх. – Подумать только, что, отчаянно нуждаясь в провианте, мы пытались совершить набеги на прибрежные поселения. И знаешь, какова была добыча?

– Не знаю, но, пожалуй, могу догадаться.

– Рыбная мука. Множество мешков с рыбной мукой. У этих несчастных больше ничего нет.

– Мы тоже о ней кое-что знаем.

Они вошли в шатер Неарха, и вскоре к ним присоединились Птолемей, Гефестион, Селевк и прочие.

– Смотрите, – сказал Неарх, показывая папирусный свиток, развернутый на походном столе. – Эту карту составил Онесикрит за время нашего похода из Паталы.

– Великолепно! – одобрил Александр, проведя пальцем по линии бесконечного пустынного побережья, вдоль которой заместитель наварха поместил надпись «ихтиофаги» – «рыбоеды».

– Рыбоеды, – повторил Гефестион. – Хорошо сказано! В этих краях даже козы воняют рыбой. При одном воспоминании тошнит.

– Ты не представляешь, сколько мы думали о вас с тех пор, как потеряли с вами всякую связь, – сказал Александр.

– И мы тоже, – ответил Неарх. – Было нелегко замедлить движение, чтобы дождаться вас, а когда нам это удалось, мы вас не увидели.

– Рыба готова, – возвестил один из моряков.

– И пахнет неплохо, – заметил Селевк.

– Надеюсь, мы сможем расположиться на пляже, – сказал флотоводец. – На моих кораблях не хватит пиршественных лож и столов.

– Нас устроит что угодно, – вмешался Пердикка. – Голод есть голод.

Но когда все с шутками и смехом отправились на ужин, раздался тревожный сигнал трубы.

– Великий Зевс! – воскликнул Александр. – Кто здесь осмелился напасть на нас? – Он обнажил меч и крикнул: – Гетайры, ко мне! По коням, по коням!

Лагерь моментально наполнился сигналами труб и ржанием коней, защитный частокол отодвинули, и конники приготовились вылететь наружу, чтобы отбить вражескую атаку. И в самом деле, вдали показалось облако пыли. Оно угрожающе приближалось, как грозовая туча, и уже можно было различить оружие и металлические щиты.

– Но это же македоняне! – крикнул часовой.

– Македоняне? – переспросил Александр, жестом руки останавливая гетайров, уже готовых броситься в атаку.

Прошло несколько напряженных мгновений. Слышался лишь топот приближавшихся галопом коней. Потом в напряженной тишине вновь прозвучал голос часового:

– Там вино! – с ликованием воскликнул он. – Евмен прислал вина с отрядом штурмовиков!

Напряжение разрядилось океаническим хохотом, и вскоре под рукоплескания товарищей в лагерь ворвались штурмовики – каждый с двумя мехами вина, притороченными к крупам коней на манер переметной сумы.

– Ну что, поедим? – спросил Леоннат, слезая с коня и расстегивая панцирь.

– Поедим, поедим, – ответил Неарх.

– И выпьем, клянусь Зевсом! – расхохотался Александр. – Спасибо царскому секретарю.

Они уселись на теплом песке, и моряки начали подавать рыбу.

– Тунец кусочками по-кипрски! – торжественно объявил моряк из Пафоса. – Наше фирменное блюдо.

Все набросились на еду, и беседа тут же оживилась, так как у каждого нашлось что рассказать: то были истории о лишениях и опасностях, о бурях и штилях, о ночных засадах и морских чудовищах, о том, как долго боялись они больше никогда не увидеть своих друзей.

– А где-то теперь Кратер? – вдруг спросил Александр.

И товарищи на мгновение замолчали, переглянувшись.

Глава 61

Кратер со своим войском прибыл в Салмос через пятнадцать дней, и ликование Александра и его друзей вознеслось до небес. Они долго пировали, а когда войско вновь выступило в поход, царь не захотел прерывать празднества. Он велел построить повозки, на которых приказал установить пиршественные ложа и столы, так что пирующие могли лежать, выпивая и смеясь. Солдаты тоже получили возможность в свое удовольствие приложиться к мехам с вином, которые везли за колонной.

На одной из повозок ехал Калан, и порой царь и его товарищи подсаживались к мудрецу, чтобы послушать его поучения.

Все вокруг оглашалось песнями. Не стало войска, шагающего в сердце Персиды, – был комос Диониса, шествие в честь бога, освобождающего человеческое сердце от всех тревог радостью вина и весельем.

Между тем Неарх отбыл со своим флотом, выполнив необходимый ремонт и пополнив трюмы всем необходимым для долгого путешествия. Через пролив Гармозия корабли вышли в Персидский залив, направляясь к устью Тигра. Их целью были Сузы, куда можно было добраться по судоходному каналу. Тяжкие времена наконец-то остались позади, и моряки мощно гребли и бодро управлялись с парусами и шкотами, торопясь завершить свои приключения.

Был лишь один напряженный момент, когда на волнах близ флагманского корабля поднялись высоченные струи, а вслед за ними появились блестящие спины гигантских существ, которые вскоре снова погрузились в море, всплеснув огромными хвостами.

– Но… что это? – спросил перепуганный моряк-киприот, тот самый, что готовил ужин на пляже для царя и его товарищей.

– Киты, – ответил боцман-финикиец, которому доводилось плавать за Геркулесовыми столбами. – Они ничего нам не сделают, только нужно быть внимательными и не таранить их, ведь им стоит лишь хлопнуть хвостом, и… Прощай, флагманский корабль! Проглотят тебя одним глотком!

– Я предпочитаю тунцов, – пробормотал моряк и снова спросил, встревоженный: – Но ты уверен, что они не нападут на нас?

– На море ни в чем нельзя быть уверенным, – ответил Неарх. – Возвращайся на свой пост, моряк.

Войско Александра продолжило поход по дороге, ведущей в Пасаргады, и царь обнаружил, что гробницу Кира кто-то осквернил: саркофаг был открыт и тело Великого Царя выбросили наружу. Желая узнать, кто это сделал, Александр велел допросить и судить магов, в чьи обязанности входило следить за гробницей, но они ничего не сказали даже под пыткой. Тогда царь отпустил их и велел вернуть гробнице прежний облик, после чего продолжил свой путь к Персеполю. Тем временем слух о его возвращении уже распространился, и многих сатрапов, а также наместников-македонян это привело в замешательство. Все они полагали, что Александр умер, и погрязли в воровстве и всевозможных грабительских поборах.

Царский дворец предстал перед Александром таким, каким был после ужасного пожара: только каменные колонны и гигантские порталы торчали на огромной площади, почерневшей от дыма, покрытой пеплом и сухой грязью. Драгоценные камни из барельефов вытащили, комки расплавившегося при пожаре драгоценного металла вырвали и растащили. Единственной памятью о величии Ахеменидов оставался огонь, горевший перед гробницей Дария III.

Царь вспомнил о Статире, которую не видел так давно. Получила ли она письмо, посланное ей с берегов Инда? Он написал ей снова. Сообщил, что любит ее и встретится с ней в Сузах.

Однажды вечером, когда Александр вместе с Роксаной отдыхал на веранде дворца сатрапа, ему объявили о госте, и вскоре вошел тучный плешивый человек, который приветствовал царя с широкой улыбкой.

– Мой государь, ты не представляешь, как я рад снова тебя видеть. Но… я не вижу собаки, – добавил он, подозрительно озираясь.

– Евмолп из Сол… Перитаса больше нет. Он погиб в Индии, спасая мою жизнь.

– Мне очень жаль, – ответил осведомитель. – Я знаю, что ты его очень любил.

Александр кивнул:

– Буцефал тоже умер, как и многие, многие мои друзья. Это был тяжелейший поход. Но откуда ты взялся? Я считал тебя мертвым, ведь ты исчез, ничего не сказав, и больше я тебя не видел.

– Если уж говорить об этом, то и я считал тебя мертвым. Что касается моего исчезновения, то это нормально. Как только я понял, чего ты от меня хочешь, я, недолго думая, испарился при первой же благоприятной возможности: хороший осведомитель никому не сообщает о своих передвижениях, даже работодателю.

– Насколько я тебя знаю, – сказал Александр, – ты пришел сюда не только ради удовольствия увидеть меня снова.

Евмолп протянул ему свиток:

– Это действительно так. В твое отсутствие, мой государь, и согласно твоим пожеланиям, если помнишь, я был твоими глазами и ушами. Я не забываю добра, а ты оказал мне доверие и сохранил жизнь, когда все хотели предать меня смерти. Здесь написаны вещи, которые тебе вряд ли понравятся: это полный список всех злодейств, грабежей, разбоев и актов насилия, совершенных в твое отсутствие сатрапами и наместниками, в том числе македонянами. Здесь также список всех свидетелей, которых ты сможешь допросить, если захочешь устроить суды. Для начала – ответственный за царскую сокровищницу, этот хромец… Приятель Евмена…

– Гарпал?

– Он самый. Он забрал из сокровищницы пять тысяч талантов, завербовал шесть тысяч наемников и направляется в Киликию, если мои осведомители сообщают точно. Полагаю, он снюхался с некоторыми своими афинскими дружками, которые не слишком тебя жалуют.

– С Демосфеном?

Евмолп кивнул.

– По-твоему, куда он направился?

– Вероятно, в Афины.

В это время вошел Евмен с выражением большой обеспокоенности на лице:

– Александрос, пришло ужасное известие! Я даже не знаю, с чего начать, потому что… в некотором смысле это моя вина.

– Гарпал? Уже знаю. – Царь кивнул на Евмолпа, который притаился в углу, стараясь остаться незамеченным. – И знаю много всякого другого, весьма неприятного. Вот что следует нам сделать: немедленно проверь обоснованность обвинений, приведенных в этом документе, и возбуди дела против всех указанных лиц, будь они македоняне, персы или мидийцы. После этого устрой показательные суды. Македонян, если окажутся виновными, будет судить собрание войска, и приговор будет исполняться по традиционному ритуалу.

– А Гарпал?

– Разыщи этого проклятого хромоножку, Евмен, – приказал Александр, побледнев от негодования. – Разыщи во что бы то ни стало. И убей как собаку.

Евмолп из Сол встал:

– Мне кажется, мы сказали все, что следовало сказать.

– Да. Евмен щедро заплатит тебе.

Евмен кивнул, еще более встревоженный.

– Это не твоя вина, – проговорил Александр, вставая. – Ты никогда не обманывал моего доверия, и я знаю, что никогда не обманешь.

– Благодарю, но это не облегчает моего разочарования.

Он направился к выходу и в дворцовом коридоре встретил Аристандра. У ясновидца странно светились глаза, вид у него был потрясенный, и он не поздоровался. Возможно, он даже не заметил секретаря.

Аристандр вошел к Александру, и выражение его лица глубоко поразило царя.

– Что случилось? – спросил Александр и понял, что боится ответа.

– Мой кошмар. Он вернулся.

– Когда?

– Этой ночью. И есть кое-что еще.

– Говори.

– Калан заболел.

– Невозможно! – воскликнул Александр. – Он перенес самые страшные лишения, кровавые испытания, дожди и палящее солнце, голод и жажду…

– И тем не менее ему очень плохо.

– Давно?

– С тех пор, как мы прибыли в Персеполь.

– Где он сейчас?

– В отведенном ему доме.

– Проводи меня к нему немедленно.

– Как изволишь. Следуй за мной.

– Куда ты, Александрос? – встревоженно спросила Роксана.

– К другу, которому плохо, любовь моя.

Он пересек город, на который опустилась вечерняя тень, и оказался перед красивым домом, окруженным портиком; раньше здесь жил персидский вельможа, но он пал в сражении при Гавгамелах. Александр отдал этот дом Калану, чтобы тот мог расположиться там с удобствами после утомительного похода.

Вдвоем с Аристандром они прошли по тихим коридорам и добрались до комнаты, едва освещенной последними лучами солнца. Калан лежал на расстеленной на полу циновке. Его глаза были закрыты. Он совсем исхудал.

– Каланос, – прошептал царь.

Мудрец открыл глаза, черные, огромные, лихорадочные:

– Мне плохо, Александрос.

– Не могу поверить этим словам, учитель. Я видел, как ты шел через всевозможные испытания, не чувствуя боли.

– А теперь я страдаю. И страдание мое невыносимо.

Александр обернулся и встретил нахмуренный взгляд ясновидца:

– Что за страдание? Скажи мне, чтобы мы могли помочь.

– Это страдание души, самое жестокое, и от него нет лекарства.

– Но что у тебя болит? Разве ты не прошел весь путь, ведущий к невозмутимости?

Глаза Калана и Аристандра встретились, и в них отразилось мрачное взаимопонимание. Мудрец с трудом заговорил снова:

– Прошел. Пока не встретил тебя, пока не увидел в тебе мощи бурного Океана, дикой силы тигра, грандиозности заснеженных пиков, подпирающих небо. Я хотел узнать тебя и твой мир. Я возжелал спасти тебя, когда слепая ярость толкала тебя к разрушениям. Но я знал, что сделаю, если ты падешь. И я заключил договор с самим собой. Я полюбил тебя, Александрос, как и все, кто знал тебя. Я мечтал следовать за тобой, чтобы защитить тебя от твоих инстинктов, научить мудрости, отличной от той, которой обучали тебя философы и воины – все, кто сделал из тебя несокрушимый инструмент разрушения. Но твою тантру нельзя согнуть таким образом, теперь я знаю это. Теперь я вижу то, что грядет, что неотвратимо. – Он снова поднял глаза и встретился с трепетным взглядом Александра. – И это увеличивает безмерность моих страданий. Если я доживу до того, чтобы въяве увидеть грядущее, боль никогда не позволит мне достичь высшей невозмутимости и растворить душу в бесконечности. Ты же не хочешь этого, Александрос, не хочешь, правда?

Александр взял его за руку.

– Нет, – ответил он сорвавшимся от волнения голосом. – Не хочу, Калан. Но скажи мне, прошу тебя, скажи, что это за страшное грядущее?

– Не знаю. Я лишь чувствую. И не могу этого вынести. Позволь мне умереть так, как я поклялся умереть.

Царь поцеловал скелетоподобную руку великого мудреца, потом взглянул на Аристандра и сказал:

– Выслушай его последнюю волю и скажи Птолемею, чтобы исполнил ее. Я… я… не могу…

И ушел, плача.

В условленный день Птолемей выполнил все, о чем его просили, и начал готовить Калана в последний путь к бесконечной невозмутимости.

Он велел воздвигнуть погребальный костер – в десять локтей высотой и в тридцать шириной. Вдоль дороги, ведущей к костру, выстроились пять тысяч педзетеров в парадных доспехах, и Птолемей велел молодым девушкам разбросать по пути розовые лепестки. Потом прибыл Калан, столь ослабший и изможденный, что не мог идти, и четыре человека несли его на носилках – по индийскому обычаю, в венке из цветов. Его положили на костер голым, каким он пришел в мир, и хор юношей и девушек пел красивейшие гимны о его земле. Потом из рук в руки передали зажженный факел.

Сначала Александр решил не присутствовать на погребении. Однако в последний момент вспомнил, как Калан пробудил его к жизни, когда он умирал, и решил оказать ему последние почести. Александр смотрел на мудреца, голого и хрупкого, и ему опять вспомнился Диоген, лежавший с закрытыми глазами перед своей амфорой на солнце. Тем далеким вечером, наедине, философ сказал Александру то же самое, что говорил Калан, – говорил, не открывая рта, в темноте шатра, когда раненый царь боролся со смертью:

«Нет такого завоевания, которое имело бы смысл; нет такой войны, где стоило бы сражаться. В конце концов, единственная земля, что останется нам, – та, в которой нас похоронят».

Александр поднял голову и увидел, как тело Калана охватило пламенем. Невероятно, но в этой огненной плазме мудрец улыбнулся, и показалось, что он шевелит губами, шепча. Шум пламени был слишком силен, чтобы что-то расслышать, но в голове Александра отчетливо прозвучал голос мудреца:

«Увидимся в Вавилоне».

Глава 62

Вскоре Александр покинул Персеполь с его печальными воспоминаниями и направился в Сузы, куда и прибыл в середине зимы.

Почти тотчас он нанес визит царице-матери, которая разволновалась, увидев его, и вышла навстречу поприветствовать на греческий манер, по-дружески:

– Хайре, пай!

– Твой греческий безупречен, царица, – поздравил ее Александр. – Счастлив застать тебя в добром здоровье.

– Я плакала, получив известие о твоей смерти, – ответила царица. – Представляю горе твоей одинокой матери в Македонии.

– Я послал ей письмо, как только прибыл в Салмос, и думаю, сейчас она уже получила его и утешилась.

– Могу я надеяться, что ты соизволишь пообедать со мной?

– Конечно. Мне это доставит большое удовольствие.

– В моем возрасте я ни от чего не получаю такого удовлетворения, как от визитов, и твой – самый желанный. Садись, мальчик мой.

Александр сел.

– Царица, я пришел не только поздороваться с тобой.

– А зачем еще? Говори, не стесняясь.

– Я слышал, что у царя Дария была еще одна дочь.

– Да, это правда, – признала Сизигамбис.

– Так вот, я хочу жениться на ней.

– Зачем?

– Я хочу собрать наследие Дария. Его семья должна стать моей.

– Понимаю.

– Могу я надеяться на твое позволение?

– Если бы был жив ее отец, он бы все равно выдал ее замуж, желая укрепить какой-нибудь политический союз или упрочить преданность своего сатрапа. Он не стал бы возражать; однако ее имя напомнит тебе великую утраченную любовь. Знаешь, как ее зовут? Барсина.

Александр опустил глаза, охваченный воспоминаниями. Образы, казавшиеся поблекшими от времени, вдруг ярко вспыхнули в его памяти.

– Этот ужасный день при Гавгамелах, – продолжала царица-мать. – Никогда его не забуду… Статира будет счастлива жить со своей старшей сестрой. Но Роксана?

– Роксана меня любит. Она знает, что царица – она, а также знает долг царя. Я с ней уже поговорил.

– И что она сказала?

– Она заплакала. Как плакала моя мать, когда мой отец Филипп привел новую жену. Но я люблю ее больше всего на свете, и она знает это.

– Я охотно отдам тебе Барсину. Ты уже соединил дом Аргеадов с домом Ахеменидов: ты и мы больше не победители и побежденные. Но как ее воспримут твои солдаты?

– Я смогу убедить их.

– Ты так полагаешь?

– Уверен. И у меня есть к тебе еще одна просьба: прошу у тебя и младшую сестру Статиры и Барсины.

– Ты хочешь и Дрипетис? Естественно.

– Не для себя. Для моего друга Гефестиона. В детстве мы думали, что будет здорово, если мы женимся на сестрах и наши сыновья станут двоюродными братьями. Теперь это возможно, если ты согласишься.

– Я согласна всей душой. Остается лишь надеяться, что этот брак будет принят твоей знатью.

– Не сомневаюсь и в этом, – ответил Александр. – Многие мои солдаты уже живут с персидскими и мидийскими женщинами и имеют от них детей. И правильно делают. Для некоторых я сам выбираю персидских жен. В конечном счете, я подсчитал, свершилось около десяти тысяч браков.

Старая царица вытаращила глаза, и морщины на ее лице разбежались по скулам.

– Десять тысяч? О великий Ахурамазда, такого в мире еще не видывали! – Она улыбнулась с невинной хитростью. – А с другой стороны, полагаю, ты прав: брачное ложе – самое подходящее место для основания долгого мира.

Пока все устраивали к новой свадьбе, Александр начал замышлять новые походы, чтобы открыть еще неведомые земли, и потому с нетерпением ждал прибытия Неарха с флотом. Флотоводец сообщал, что с началом весны прибудет в устье Тигра.

Флагманский корабль, подняв знамя Аргеадов с золотой звездой, наконец бросил якорь в плавучем доке канала, который подходил почти под самые городские стены. Вслед за ним под радостные возгласы, рукоплескания, звуки труб и бой барабанов пришвартовался остальной флот.

Неарх, облаченный в доспехи, принял почести от строя двух отрядов педзетеров, а потом был принят Александром, восседавшим на троне рядом с Роксаной. Она была ослепительна в царских одеждах с золотым шитьем, вся осыпанная драгоценностями.

Едва завидев своего флотоводца, царь встал, пошел ему навстречу и расцеловал в обе щеки, а потом принял Онесикрита и командиров всех кораблей, чтобы поздравить их и каждого наградить подарками.

В тот же вечер царь созвал на ужин всех друзей, включая Неарха и Евмена, чтобы изложить свои планы. Пир устроили в тронном зале, и обеденные ложа поставили вдоль трех стен, чтобы все могли видеть и слышать царя. Не было ни женщин, ни музыкантов, и если бы не пиршественные ложа, собрание могло бы показаться скорее военным советом, чем праздником.

Александр начал:

– Я решил, что пришло время вам жениться.

Все в замешательстве посмотрели на него.

– Вы уже достигли определенного возраста, – продолжил он, – и должны подумать о создании семьи. Я выбрал вам прекрасных жен, высочайшего ранга… Все персиянки.

На мгновение воцарилось молчание.

– И не только это, – снова заговорил царь. – Я решил отпраздновать все браки между македонянами и азиатскими девушками, фактически уже заключенные. У многих, как сами знаете, успели родиться дети. Я также выплачу приданое всем тем, кто решит устроить свадьбу сейчас. Разумеется, при условии, что невеста будет персиянка. Это единственный способ обеспечить будущее нашим завоеваниям, погасить взаимную ненависть, уничтожить желание отомстить. Одна родина, один царь, один народ. Таков мой план, и такова моя воля. Если кто-то из вас возражает, пусть говорит без стеснения.

Все затаили дыхание. Только Евмен поднял руку.

– Я не македонянин, а также не герой, как все вы. Я не собираюсь участвовать в основании великой державы. Если бы меня освободили от этой весенней оргии размножения, это было бы для меня большим облегчением. От одной мысли о жене в моей постели у меня мороз по коже, и…

– Твою будущую жену, – с улыбкой перебил его Александр, – зовут Артонис, это дочь сатрапа Артаоза, очень изящная и преданная. Она тебя осчастливит, я уверен.

Церемония состоялась весной, под огромным шатром, по персидскому ритуалу. В заранее установленном порядке были расставлены кресла с высокими спинками. Прибыли женихи, чтобы по обычаю произнести тосты и взаимные пожелания счастья. Вскоре после этого вошли невесты в брачных одеждах, и каждая села рядом со своим женихом. По примеру царя, возглавившего церемонию, новобрачные взяли друг друга за руку и поцеловались. Каждому гостю подарили по золотому кубку. Накрыли столы для ужина – шумного пира на двадцать тысяч приглашенных. Вино лилось рекой, и каждый мог пить сколько угодно, а хоры девочек и мальчиков распевали свадебные гимны под аккомпанемент вавилонских и индийских арф, флейт и тимпанов.

За два дня до свадьбы из Экбатан прибыла Статира. Она тоже приняла участие в церемонии в качестве подруги своей сестры Барсины. Когда пришла пора уходить, она проводила сестру до порога спальни, где той предстояло соединиться со своим новым мужем. Александр приветствовал Статиру поцелуем:

– Я рад, что ты приехала, Статира. Прошло так много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Это так, мой господин, много времени прошло.

– Надеюсь, ты в добром здоровье.

– В добром, – ответила она с загадочной улыбкой, – но спрашиваю себя, в таком ли добром здоровье и ты.

– Возможно, я немного выпил, – отозвался Александр, – но в такую ночь вино не принесет ничего, кроме добра.

– И верно, ведь твоего внимания жаждут тридцатилетняя девственница, а также жена, не видевшая тебя более четырех лет.

Александр как будто на мгновение задумался над этими словами.

– Как летит время…

Потом подошел к ней поближе, посмотрел прямо в глаза и спросил:

– Ты хочешь предложить мне свою любовь или откажешь?

– Отказывать тебе? С чего бы это? Я буду ждать в соседней комнате, пока ты осчастливишь мою дорогую сестру: она новая жена и имеет право снять сливки твоих сил, – ответила Статира с самой ласковой улыбкой.

Она поцеловала его и удалилась в свою комнату, закрыв за собой дверь.

В эту ночь царь возлег с обеими своими персидскими женами – сначала с Барсиной, а потом со Статирой, но, когда Статира наконец заснула, накинул на плечи хламиду и вышел в коридор. Он огляделся и, увидев, что все спокойно, спустился по лестнице, пересек двор и пришел в царские палаты к Роксане. Александр старался не шуметь, но едва он улегся рядом, как она вдруг повернулась к нему и набросилась, словно фурия, молотя кулаками и царапая ногтями.

– На тебе еще запах этой бабы, и ты смеешь приближаться ко мне! – кричала она.

Александр схватил ее за запястья и прижал к постели. Он чувствовал, как она пытается вырваться и пыхтит под ним, но ничего не сказал. Он позволил ей кричать сколько заблагорассудится, а потом она заплакала, и плакала долго и безутешно. Наконец Александр отпустил ее и снова лег рядом, дожидаясь, когда пройдет ее гнев.

– Если хочешь, я уйду, – сказал он.

Роксана не ответила.

– Я тебе говорил, что женюсь на Барсине и что вернется Статира. У царя есть обязанности…

– Это ничего не меняет! – крикнула Роксана. – Думаешь, от этого мне легче?

– Нет, не думаю, – ответил Александр. – Вот почему я и спросил, хочешь ли ты, чтобы я ушел.

– И ты правда уйдешь? – спросила она.

– Только если ты меня попросишь, – ответил царь. – Но надеюсь, что этого не случится, потому что ты единственная женщина, которую я любил за всю мою жизнь.

Роксана долго лежала, ничего не говоря, а потом проговорила:

– Александрос…

– Да?

– Если ты сделаешь это, ты убьешь меня, а вместе со мной умрет и твой ребенок. Я беременна.

В темноте Александр крепко сжал ее руку.

На следующий день царь объявил, что лично оплатит долги всех солдат-македонян, которые брали денежные ссуды. Сначала многие не посмели признаться, подозревая, что это военная хитрость, чтобы выяснить, кто не в состоянии вести свои дела должным образом и кому не хватает щедрого жалованья.

Но Александр, видя, что заявлений о возмещении долгов мало, дал понять: он не хочет знать личности должников, но намерен лишь уточнить общую сумму задолженности. Тогда все набрались мужества, представили Евмену документы, подтверждающие ссуды, и получили деньги на погашение долга.

Царский секретарь подсчитал расход: он составил десять тысяч талантов.

К концу весны царь устроил маневры близ Описа, вдоль Тигра, где к нему присоединились тридцать тысяч персидских юношей, обученных на македонский манер. Состоялся грандиозный парад, на котором молодые азиатские воины, получившие имя Преемников, проявили исключительную доблесть и отличную выучку. Это вызвало раздражение у македонских солдат, боявшихся, что их поставят на одну доску с теми, кого они разбили на поле боя. Их недовольство усилилось еще более, когда они узнали, что Александр собирается уволить всех раненых, инвалидов и калек и отослать их на родину вместе с Кратером, которому надлежало заменить старого Антипатра на месте регента Македонии.

– Они разъярены, – доложил царю Кратер, – и просят, чтобы ты принял от них делегацию.

Маневры закончились, и молодые Преемники вернулись в свои шатры. Александр велел вынести наружу свой трон и сказал другу:

– Пусть придут, – но было видно, что он не в духе и очень раздосадован.

Кратер отправился в македонский лагерь, строго отделенный от персидского, и вскоре показался отряд солдатских представителей от разных частей войска: конницы, тяжелой пехоты, штурмовиков, щитоносцев, конных лучников.

– Чего вы хотите? – холодно спросил у них царь.

– Это правда, что ты отправляешь домой ветеранов, инвалидов и калек? – спросил командир отряда педзетеров, самый пожилой в делегации.

– Да, – ответил царь.

– И ты считаешь, что это хорошо?

– Это необходимо. Будут новые походы, а ветераны уже не в состоянии сражаться.

– Но что ты за человек? – крикнул другой. – Теперь, когда у тебя есть эти маленькие варвары, разодетые, как дамочки, играющие в солдатики и устраивающие пируэты, тебе не нужны твои солдаты, потом и кровью завоевавшие для тебя полмира!

– Верно! – воскликнул третий. – Теперь ты посылаешь их домой, но какими? Такими ли, какими оторвал от семей десять лет назад? Нет! Тогда они были молодыми, сильными, совершенными! А теперь они измучены, опустошены, изранены, искалечены, они инвалиды. Какова будет их жизнь на родине? А ты подумал о тех, кто уже не вернется? Кто погиб, попав в засаду, кто замерз в снегах, разбился, упав с горных скал, утонул в илистых водах Инда, кого сожрали крокодилы, укусили ядовитые змеи, кто погиб от жажды и голода в пустыне! О них ты подумал? А об их вдовах и детях? Нет, государь, не подумал, а то не принял бы такого решения. Мы всегда тебя слушали, всегда повиновались, но теперь ты выслушай нас! Мы, твои солдаты, устроили собрание и решили: всех или никого!

– Что ты хочешь сказать? – спросил Александр, мрачнея все больше.

– Я хочу сказать, – ответил командир роты, – что если ты соберешься отправить домой ветеранов и инвалидов, то тебе придется послать домой всех. Да, мы возвращаемся. Оставайся со своими варварами в золоченых панцирях, и посмотрим, способны ли они потеть кровавым потом, как мы. Прощай, государь.

Солдаты легко кивнули царю, повернулись и размеренным шагом пошли в лагерь.

Александр встал, побледнев от гнева, и обратился к всадникам своей личной охраны:

– Вы думаете так же?

Их командир молчал.

– Вы думаете так же? – снова крикнул царь.

– Мы думаем так же, как и наши товарищи, государь, – последовал ответ.

– Тогда уходите! Я освобождаю вас от службы: вы мне больше не нужны.

Командир кивнул в знак того, что понял, после чего собрал своих солдат, и они галопом ускакали в лагерь.

Вскоре их место заняли персидские Преемники, до того красовавшиеся перед царским шатром в новых блестящих доспехах, узорчатых одеждах, под пурпурно-золотистыми знаменами.

Два дня Александр отказывался видеть своих солдат и сообщать им о своих намерениях, но его жест вверг всех в замешательство. Солдаты чувствовали себя как стадо без пастуха, как дети без отца, одни посреди чужой страны, которую завоевали и которая теперь смотрела на них снисходительно-насмешливо. А над всеми этими чувствами преобладало одно – страдание оттого, что царь лишил их своего присутствия. Теперь он без них замышляет новые походы, без них предается новым мечтам, без них затевает новые удивительные приключения. Боль оттого, что больше они не видят Александра, не чувствуют его близости.

Прошло два дня, а царь все не показывался. На третий день некоторые солдаты сказали:

– Мы поступили нехорошо. В глубине души он всегда любил нас, всегда страдал вместе с нами, ел то же, что и мы, и был ранен больше, чем любой другой. Он заваливал нас подарками и наградами. Пойдем в его шатер и попросим у него прощения.

У других это вызвало смех:

– Да-да, идите-идите – и получите пинок под зад!

– Может быть, и получим, – сказал тот, что заговорил первый. – Но я пойду, а ты как хочешь.

Он снял доспехи и, в одном хитоне, босой, пошел из лагеря. Другие последовали его примеру. Их становилось все больше, пока половина войска не собралась вокруг царского шатра под удивленными взглядами персидской стражи.

В это время их увидел проходящий мимо Кратер. Прибывший с задания на Тигре Птолемей спросил:

– Что здесь происходит?

Они вошли в шатер, и Кратер сказал:

– Там снаружи люди, Александр.

Тут кто-то рядом с шатром крикнул:

– Прости нас, государь!

– Я слышу, – ответил Александр с очевидным бесстрастием.

– Александр, выслушай нас! – раздался другой голос.

Птолемей не смог сдержать своих чувств:

– Почему ты не выйдешь к ним? Это же твои солдаты.

– Это больше не мои солдаты. Не я отверг их, а они отвергли меня. Они не захотели меня понять.

Птолемей больше ничего не добавил: слишком хорошо он знал своего друга, чтобы настаивать в такой момент.

Прошел еще день и ночь, и еще один день, и еще одна ночь, и жалобные крики солдат становились все громче, а просьбы все настойчивее.

– Все, хватит! – крикнул Птолемей. – Хватит! Они не спят и не едят двое суток. Если ты человек, выйди к ним! Ты что, действительно не можешь их понять? Ты царь, тебе знакомы интересы власти и политики, а они знают одно: ты привел их на край света, позволил им проливать кровь за тебя, а теперь отсылаешь прочь и окружаешь себя теми, с кем до вчерашнего дня они сражались. Неужели тебе не понять их чувств? Или ты думаешь, что заплаченные им деньги могут заглушить эти чувства?

Александр как будто очнулся и посмотрел в лицо Птолемею, словно впервые услышал такие слова. Потом встал и в угасающем свете дня вышел из шатра.

Там было все войско: тысячи солдат без оружия и доспехов сидели в пыли на земле, многие в слезах.

– Я услышал вас, солдаты! – воскликнул царь. – Думаете, я глухой? А вы знаете, что по вашей вине я две ночи не спал?

– И мы две ночи не спали, государь! – ответил чей-то голос из толпы.

– Потому что вы неблагодарные, потому что не хотите понять меня, потому что… – закричал Александр.

Но вперед вышел однорукий седобородый ветеран с длинными спутанными волосами; он посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Потому что мы сильно тебя любим, мальчик.

Александр закусил губу, почувствовав, что сейчас расплачется, как маленький, – он, царь Македонии, Царь Царей, фараон Египта, владыка Вавилона, расплачется, как глупый мальчишка, перед всей этой проклятой солдатней. И он расплакался. Горючими слезами, безудержно, даже не закрыв лица. А когда наконец успокоился, то ответил:

– И я вас сильно люблю, мерзавцы!

Глава 63

Александр, сидя в своем кресле на возвышении, смотрел на солдат, которых трубой созвали к нему. Потом сделал знак Евмену, и тот начал читать:

Александр, царь македонян и всегреческий гегемон, постановляет:

Ветераны, признанные врачом непригодными к военным действиям, возвращаются на родину с Кратером.

Они получат от царя личный подарок, чтобы всегда помнили о том, как боги соизволили оставить им жизнь. Кроме того, каждый из них получит золотую корону, чтобы по праву носить на всех публичных мероприятиях, на атлетических состязаниях и театральных представлениях. В таких случаях они должны сидеть в первых рядах на отведенных им почетных местах.

Кроме того, царь постановляет, что они получат пожизненное содержание, а сироты, чьи отцы с честью пали на поле брани, получат содержание до достижения двадцатилетнего возраста.

Македоняне из царской охраны восстанавливаются в своей должности. Получившие легкие ранения или заболевания после излечения возвращаются в строй. Царь выделяет своего личного врача Филиппа, чтобы занялся ими, и всем выражает свою глубокую благодарность и добрые чувства. Навсегда!

При этих словах раздались стук мечей по щитам, восклицания, песни и восторженные крики.

Через четыре дня колонна во главе с Кратером отправилась в направлении Евфрата и моря. Александр смотрел им вслед, пока последний человек не скрылся за горизонтом.

– С ними ушла и частица меня, – проговорил он.

– Ты прав, – откликнулся Евмен, – но ты издал прекрасное постановление. Можешь не сомневаться: теперь все они будут ходить в театр, даже те, кто раньше туда ни ногой, просто ради возможности сесть на специальные места в первом ряду и покрасоваться на публике золотой короной.

– А как, ты думаешь, воспримет это Антипатр?

– Замену Кратером? Не знаю. Он всегда был тебе предан и верно служил. Испытает горечь, это точно, но не более того. А с другой стороны, он – последний из старой гвардии твоего отца. Что ты собираешься делать теперь?

– Помнишь уксиев?

– Кто забудет этих дикарей!

– На севере есть племя еще более дикое – касситы. Они склонны попытаться восстановить прежнюю власть. Нужно уладить это дело. Потом пойдем в Экбатаны, последнюю столицу, и утвердим там нашу власть, чтобы провести ревизию в царской сокровищнице и осудить лихоимцев-правителей. Оттуда – в Вавилон, будущую столицу державы.

– Сколько это займет, на твой взгляд?

– Два, может быть, три месяца.

Александр ошибался: на покорение касситов ушла вся весна, и бо́льшую часть лета он провел в Экбатанах. Три высоких македонских военачальника – Геракл, Мелеагр и Аристоник – были обвинены во взяточничестве, воровстве и святотатстве в стенах персидских святилищ и казнены. Таким образом, царь продемонстрировал, что не делает различия между македонянами и персами. И действительно, немало правителей-персов, уличенных в мздоимстве и расхищении казны, были подвергнуты мучительной казни. Во всех случаях сведения, полученные от Евмолпа из Сол, подтвердились.

Завершив эти дела, царь решил объявить праздник с играми и представлениями, тем более что из Греции прибыло три тысячи атлетов, актеров и постановщиков. Их разместили в царском дворце вместе с Роксаной. Статира с сестрой поселилась во дворце в Сузах. Таким образом, они избежали ревности со стороны Роксаны, которая становилась все сильнее, поскольку царица осознавала свою власть над сердцем мужа: он ни в чем не мог ей отказать. Однажды вечером после любовных утех, когда она, как обычно, лежала рядом с ним, положив голову ему на грудь, Роксана сказала:

– Теперь я совершенно счастлива, Александрос.

Царь крепко обнял ее.

– И для меня это счастливое время, – ответил он. – Мой флот вернулся целым и невредимым, я закончил все военные походы, помирился с моими солдатами, объединил два рода браком, и скоро у меня будет сын.

– Погоди говорить, – засмеялась Роксана. – Еще может быть и дочь.

– Ну нет, – возразил Александр. – Я уверен, что будет мальчик, Александр Четвертый! Ты станешь матерью наследника трона, Роксана. И чтобы отметить это, я устрою грандиозные празднества с состязаниями и театральными представлениями. Есть вещи, которых ты не знаешь, но я уверен, что быстро освоишь их и полюбишь. Представь себе сотни колесниц, запряженных четверками коней, которые несутся с безумной скоростью; представь истории, изображаемые на сцене людьми, которые притворяются персонажами этих историй; представь атлетов, состязающихся в беге, борьбе, прыжках, метании копья. А еще танцы, музыка, песни…

Девушка смотрела на него в восхищении. Оставив родные горы, населенные одними пастухами, она навидалась всяких чудес, и жизнь со всемогущим Александром представлялась ей бесконечным сном.

Начались празднества и пиршества, но во время этих торжеств заболел Гефестион. Получив от Евмена известие об этом, царь тут же поспешил к его постели.

– Что с ним? – спросил он.

– Сильная лихорадка и тошнота, – ответил Евмен.

– Позови Филиппа.

– Ты забыл, что оставил его в Сузах? Я велел прийти Главку, он прекрасный врач.

Несмотря на лихорадку, Гефестион сохранил способность шутить:

– Не нужно врачей. Лучше пришлите мне кипрского вина, и все пройдет.

– Не паясничай, – осадил его Александр. – Делай, что скажет врач.

Спешно явившийся Главк обнажил грудь больного и прослушал его.

– Интересно, почему у врачей всегда такие холодные уши, прямо лед! – воскликнул Гефестион.

– Если хочешь врача с теплыми ушами, достаточно только позвать, – пошутил Евмен. – Твой друг – владыка мира и найдет все, чего пожелаешь.

Главк начал щупать надутый и твердый живот пациента:

– По-моему, ты заболел оттого, что съел какую-то дрянь. Я пропишу тебе слабительное, а потом тебе придется поголодать по меньшей мере три дня и пить только воду.

– Ты уверен, что это хорошее средство? – спросил Александр.

– Думаю, Филипп прописал бы то же самое. Если бы он был не так далеко, я бы послал гонца проконсультироваться с ним, но думаю, дело того не стоит. Подобная болезнь должна пройти скорее, чем гонец доберется до Суз.

– Тем лучше. И все же не спускай с него глаз. Гефестион – мой самый дорогой друг.

При этих словах взгляд царя упал на украшение, висевшее на шее у Гефестиона, – это был оправленный в золото молочный резец, зуб Александра. А сам царь носил при себе детский зуб Гефестиона – первый залог дружбы, которым они обменялись давным-давно.

– Не бойся, государь, – ответил врач. – Мы поставим Гефестиона на ноги в кратчайший срок.

Александр вышел, а врач скорее дал пациенту слабительного и предписал диету:

– Через три дня, если станет лучше, можешь выпить немного куриного бульона.

И действительно, через три дня Гефестиону полегчало: лихорадка спала, хотя и оставалась еще довольно сильной, и живот уже не так пучило. В этот день были назначены гонки квадриг, и Главк, страстный любитель лошадей, зайдя проведать пациента и увидев, что ему лучше, попросил разрешения отлучиться на несколько часов:

– Сегодня гонки, на которые мне очень хотелось бы посмотреть. Я бы пошел туда, если у тебя нет никаких возражений.

– Конечно нет, – ответил Гефестион. – Иди спокойно, развлекись.

– Можно не волноваться? Ты будешь осмотрителен?

– Можешь быть совершенно спокоен, ятрос. После того, что я перенес за последние десять лет, какая-то лихорадка мне не страшна.

– Во всяком случае, до вечера я вернусь.

Главк вышел, а Гефестион, не в силах больше терпеть голодания и слабительных, позвал слугу и велел приготовить пару жареных цыплят и подать к ним ледяного вина.

– Но, господин… – попытался возразить слуга.

– Ты послушаешь меня или велеть тебя высечь? – заорал на него Гефестион.

Перепуганный слуга сдался: приготовил цыплят и сходил за вином, хранившимся в погребе в снегу. Гефестион жадно набросился на мясо и выпил пол-амфоры ледяного вина.

К вечеру Главк вернулся в превосходном настроении и вошел в спальню пациента.

– Как тут наш доблестный воин? – спросил врач, но тут его взгляд упал на цыплячьи кости, а потом на валявшуюся в углу пустую амфору, и он побледнел.

Главк медленно повернул голову к постели: Гефестион даже не смог добраться до нее. Он лежал навзничь на полу. Мертвый.

Глава 64

Об этом немедленно доложили Александру, и царь поспешил в дом друга в слабой надежде, что это какое-то недоразумение. Когда он вошел, там уже находились Евмен, Птолемей, Селевк и Пердикка, и по их лицам и взглядам стало ясно, что никакой надежды нет.

Его друг лежал на постели, причесанный, побритый и переодетый в чистые одежды. Александр бросился на его тело и громко, безутешно зарыдал. А потом сел в угол, обхватив голову руками и молча проливая слезы. Так он сидел всю ночь и весь следующий день. До дежуривших у двери друзей то и дело доносились его стенания и всхлипывания.

На закате следующего дня они решили войти.

– Выйди, – сказал Александру Птолемей. – Выйди отсюда. Мы уже ничем не можем ему помочь, только приготовить к погребению.

– Нет, оставьте меня, я не могу покинуть его. Мой бедный друг! – зарыдал Александр, охваченный отчаянием.

Но товарищи вывели его силой, подняли, как груз, и вынесли прочь, чтобы дать египетским бальзамировщикам подготовить тело должным образом.

– Это моя, моя вина, – стонал Александр. – Если бы я не оставил Филиппа в Сузах, он бы его спас и Гефестион был бы сейчас жив.

– К сожалению, все дело в простой небрежности, – сказал Селевк. – Врач оставил его одного, чтобы пойти на бега, и…

– Что ты говоришь? – вскричал Александр с исказившимся лицом.

– К сожалению, это так. Может быть, он думал, что нет никакой опасности, но… Оставшись один, Гефестион стал есть и пить без меры: объелся мясом, напился ледяного вина, и вот…

– Разыщите его! – закричал Александр. – Разыщите этого червя и немедленно доставьте ко мне!

Стражники разыскали несчастного врача, который укрылся в погребе, и привели к царю, трясущегося и бледного как полотно. Главк пытался что-то лепетать в свое оправдание, но Александр заорал:

– Молчи, несчастный!

Он с силой ударил врача кулаком в лицо, так что тот покатился по земле с расквашенными губами.

– Казнить немедленно, – велел царь, и бедняга повис на руках стражников, плача и умоляя о милосердии.

Казнь состоялась в глубине двора. Главка поставили к стене, а он все плакал и умолял. Командир крикнул:

– Стреляйте!

И лучники одновременно отпустили тетивы.

Врач без единого стона осел в лужу крови и мочи.

Несколько дней Александра одолевала черная меланхолия. Потом, почти в одночасье, на него напало странное безумие – страстное желание воздать честь своему самому любимому другу такими пышными похоронами, каких еще не бывало в мире. Он отправил посольство к оракулу Амона в Сиве, чтобы спросить бога, дозволяется ли устраивать жертвоприношения Гефестиону как герою, а потом отдал войску приказ отправиться в Вавилон и перенести туда забальзамированное тело, чтобы справить похороны там.

Но его товарищи сочли это проявление горя несоразмерным, хотя все они тоже любили Гефестиона. Леоннат никак не мог понять, зачем Александру понадобилось задавать оракулу в Сиве подобный вопрос.

– Александр создает религию для своего нового мира, – объяснил ему Птолемей, – со своими богами и своими героями. Гефестион умер, и Александр хочет, чтобы он стал первым из этих мифических героев. Он уже начал превращать нас в легенду, понимаешь?

Леоннат покачал головой:

– Гефестион умер от несварения желудка. Не вижу в этом ничего героического.

– Потому-то Александр и готовит столь пышное погребение. В конце концов, церемония-то и останется в памяти людей: скорбь Александра по умершему Гефестиону – это скорбь Ахилла над мертвым Патроклом. Не так уж важно, отчего умер Гефестион; важно, кем он был при жизни: великий воин, великий друг, юноша, безвременно сраженный судьбой.

Леоннат кивнул, хотя не был уверен, правильно ли понял мудреные рассуждения Птолемея. Ему подумалось, что Танат пробил брешь в турме Александра, выведя из строя первого из семерки, и он поневоле задумался над тем, кто же станет следующим.

Во время переноса тела в Вавилон царь встретил гадальщиков-халдеев, которые предостерегли его, посоветовав быть начеку и не входить в этот город; если же войдет, то ему уже оттуда не выйти. Александр обратился к Аристандру:

– Что ты об этом думаешь?

– Может ли что-либо помешать тебе сделать то, что ты уже решил?

– Нет, – ответил царь.

– Тогда иди. В любом случае наша судьба в руках богов.

Они въехали в город в начале весны. Александр поселился в царском дворце и сразу стал отдавать приказы по подготовке погребального костра – башни высотой в сто сорок локтей, установленной на искусственной платформе в полстадия шириной.

Проект осуществлял главный инженер Диад из Ларисы, возглавлявший целую армию плотников, декораторов и скульпторов. Чудесное сооружение возвышалось пятью этажами, его украшали статуи слонов, львов и всевозможных мифологических зверей, а также огромные панно со сценами гигантомахии и кентавромахии. По углам установили колоссальные, покрытые чистым золотом факелы, а на верху катафалка водрузили статую сирены в человеческий рост.

Когда огромный погребальный костер был готов, гетайры из отряда Гефестиона перенесли на плечах забальзамированное тело своего командира к основанию башни. Александр и товарищи следовали сзади. Оттуда тело подняли наверх специально построенной машиной и положили на катафалк. Как только солнце скрылось за горизонтом, жрецы разожгли огонь. Сооружение тут же охватило пламенем, которое с ревом поднялось, пожирая статуи, панно, украшения и принесенные в жертву богатства.

Александр без слез созерцал это потрясающее варварское зрелище, сознавая изумление присутствующих, потрясенно взирающих на столь нелепое проявление мощи. Но вдруг, подняв глаза к вершине охваченной огнем башни, начавшей рушиться со зловещим треском, Александр снова увидел двух мальчиков во дворе царского дворца в Пелле. «До смерти?» – спросил тогда Гефестион. «До смерти», – ответил Александр.

Рука инстинктивно потянулась к шее, к оправленному в золото залогу вечной дружбы. Александр разорвал цепочку и бросил медальон в огонь, чтобы растворить его в урагане пламени. И царя охватила бесконечная печаль, глубочайшее страдание. Первый из них, первый и самый любимый из семи друзей, связанных единой клятвой и объединенных мечтой, уходил навсегда. Смерть унесла его, и прах его развеяло ветром.

Весна закончилась, и Александр принялся осуществлять планы мирового господства, а тем временем живот Роксаны рос в ожидании сына. На берегах Евфрата вырыли огромный док, способный принять более пятисот судов, и Неарх собирался начать строительство нового грандиозного флота для исследования Аравии и берегов Персидского залива. Финикийцы перевезли сорок разобранных кораблей к Тапсакскому броду в Верхней Сирии, а потом собрали их и спустили на реку. Они добрались вниз по течению до столицы; в Сидоне, Араде и Библе укомплектовали команды и были готовы пуститься в плавание к самым отдаленным местам таинственной Аравии. Флот состоял из двух пентер, двух тетриер, двадцати триер и тридцати пентеконтер[59]. За два месяца его переправили из Средиземного моря в южный Океан; ничто не казалось невозможным молодому монарху, не знающему поражений.

Со всего мира – из Ливии и Италии, из Иберии и с Понта, из Армении и Индии – прибывали посольства, чтобы выказать почтение, принести дары и попросить союза, и он принимал всех в своем грандиозном дворце, среди чудес Вавилона, из которого готовился сделать столицу Ойкумены.

Однажды, ближе к началу лета, во время разлива Евфрата, Александр решил спуститься по реке и войти в Паллакоп – канал, служивший для отвода воды, чтобы она не заливала поля.

Он сам встал к кормилу рядом с Неархом и дивился на широкие лагуны, открывавшиеся вдоль канала, из которого высовывались полузатопленные гробницы древних халдейских царей. И вдруг порыв ветра сорвал с его головы широкополую шляпу, защищавшую от солнца, вокруг которой была повязана золотистая лента – символ царского достоинства.

Шляпа утонула, но лента осталась, зацепившись за пучок ивовых прутьев.

Один моряк тут же нырнул и сумел ее поймать. Боясь повредить столь драгоценную вещь, он повязал ленту себе на голову и так поплыл к кораблю. Когда он поднялся на борт, всех поразило это предвестие беды, и следовавшие с царем маги и халдеи шепотом посоветовали ему наградить моряка за спасение царской диадемы, а сразу после этого предать смерти, чтобы остановить злую судьбу.

Царь ответил, что за подобное кощунство довольно и порки, и снова повязал диадему.

Неарх попытался отвлечь Александра разговором о великом походе к Аравии, но увидел во взгляде царя тень – точно такую же, как в тот час, когда он смотрел на сожжение Калана.

Через несколько дней царь, сидя на троне, наблюдал за маневрами своей конницы, проходившими за городской стеной. В какой-то момент он встал, чтобы подойти к командирам, и вдруг, пока все были отвлечены, какой-то незнакомец прошел меж царедворцев и с безумным смехом уселся на царское место. Персидская стража тут же убила его, но халдейские жрецы стали бить себя в грудь и царапать себе лица в знак отчаяния, утверждая, что это – худшее из знамений.

Однако, несмотря на несчастливые предзнаменования, любовь Роксаны и желание увидеть своего сына позволяли Александру отогнать печальные мысли.

– Интересно, на кого он будет больше похож: на тебя или на меня, – говорил он. – Мой учитель Аристотель утверждал, что женщина – всего лишь сосуд для мужского семени, но, по-моему, он и сам в это не верил. Очевидно, что некоторые дети больше похожи на мать, чем на отца. Например, я сам.

– Да? А твоя мать, она какая?

– Ты с ней познакомишься: я привезу ее, когда родится мой сын. Она была прекрасна, но прошло десять лет… Десять очень тяжелых для нее лет.

Слух о тревожных знамениях распространился и среди друзей, и все наперебой стали приглашать царя на обеды и ужины, чтобы развеселить его. И тот принимал все приглашения: он никому не говорил «нет» и проводил дни и ночи за пиршественным столом, ни в чем себе не отказывая. Однажды вечером, вернувшись с пирушки, Александр почувствовал себя странно: тяжесть в голове, шум в ушах. Однако он не придал этому значения, а принял ванну и лег рядом с Роксаной. Та уже спала, но лампа в спальном покое горела.

На следующий день у царя началась лихорадка. Он все равно встал с постели, несмотря на настойчивые просьбы царицы. Александра ждал к обеду один его друг-грек, недавно прибывший в Вавилон, некто Медий. К вечеру, будучи за столом, царь внезапно ощутил резкую боль в левом боку – такую сильную, что закричал. Слуги подняли его, уложили в кровать, и через некоторое время боль как будто утихла.

С готовностью прибежал врач и осмотрел его, но не посмел прикоснуться к больному месту. Александра сильно лихорадило, и он чувствовал смертельную усталость.

– Я велю перенести тебя во дворец, государь.

– Нет, – ответил Александр. – Я останусь здесь на ночь. Уверен, что завтра мне полегчает.

Он остался ночевать у Медия. На следующий день лихорадка не ослабла, а усилилась.

Состояние царя продолжало ухудшаться час от часу, но Александр словно не придавал этому значения. Он созвал своих командиров. Неарх и товарищи поняли, что царь болен. Тем не менее он продолжал обсуждать с ними подробности похода и дату отправления.

– Почему бы нам не отложить все? – предложил Птолемей. – Тебе надо полежать в покое, подлечиться, восстановить силы. Может быть, сменить климат: здесь жара невыносимая, ты плохо и мало спишь. Ты когда-нибудь задумывался, почему Дарий лето проводил в Экбатанах, в горах?

– Мне некогда уезжать в горы, – ответил Александр, – и некогда дожидаться, когда пройдет лихорадка. Когда пройдет, тогда и пройдет, а я хочу идти вперед. Неарх, что тебе известно о протяженности Аравии?

– По некоторым сведениям, она размером с Индию, но мне трудно в это поверить.

– В любом случае скоро мы это узнаем, – ответил Александр. – Подумайте только, друзья: земля ароматов – фимиама, алоэ, мирры.

Товарищи изобразили энтузиазм, но в глубине души даже эти слова прозвучали для них знамением: царь перечислил благовония, которые использовались для бальзамирования умерших.

Встревоженная Роксана послала за Филиппом, который в это время находился с войсками на севере от города по случаю эпидемии дизентерии. Но когда в лагерь пришел вызов от царицы, врач уже отбыл дальше на север, никому не сообщив, как его найти.

Следующие три дня Александр продолжал выполнять свои обязанности и решать текущие вопросы, выполнять жертвоприношения богам и собирать товарищей, организуя поход в Аравию. Его состояние ухудшалось на глазах.

Наконец разыскали Филиппа. Царю как будто стало лучше: лихорадка отступила, и Александр немного поговорил со своим врачом.

– Я знал, что ты приедешь, ятрос, – сказал он. – А теперь уверен, что вылечусь.

– Конечно вылечишься, – ответил Филипп. – Помнишь тот случай, когда ты чуть не умер после купания в ледяной воде?

– Как будто это было вчера.

– А записку от бедняги Пармениона?

– Да. Там говорилось, что ты хочешь меня отравить.

– Это была правда, – со смехом проговорил врач. – Я давал тебе яд, который убил бы и слона, а тебе ничего! Ты стал еще здоровее. Что тебе какая-то лихорадка?

Александр улыбнулся:

– Я тебе не верю, но мне приятно это слышать.

На следующий день ему стало еще хуже.

– Спаси его, ятрос, – умоляла Роксана. – Спаси, заклинаю тебя.

Филипп бессильно качал головой, а Лептина в слезах смачивала Александру лоб, чтобы хоть немного охладить.

На следующий день Александр не смог встать, и жар усилился выше мыслимого. На носилках Александра перенесли в летний дворец, где к вечеру становилось прохладнее, и Филипп велел делать ему холодные ванны, чтобы снизить жар. Все оказалось тщетно. Роксана в отчаянии не отходила от него ни на мгновение и покрывала тело мужа поцелуями и ласками. Товарищи дежурили без отдыха и сна день и ночь.

Селевк отправился в святилище Мардука, покровителя города, бога-врачевателя, и попросил жрецов перенести Александра в храм, чтобы бог исцелил его, но жрецы ответили:

– Бог не хочет, чтобы царя переносили в его дом.

Расстроенный Селевк вернулся в царский дворец и сообщил о результатах своей миссии.

– Тебе следовало перебить этих святош: если они не могут исцелить царя, зачем им оставаться в этом мире? – воскликнул Лисимах.

– А я говорю, он выкарабкается и на этот раз, – сказал Пердикка. – Не беспокойтесь, он и не такое переносил.

Филипп посмотрел на него печальным взглядом и ушел в царскую спальню. Александр еле слышным голосом попросил воды.

На следующий день он уже не мог говорить.

Тем временем среди солдат распространился слух, что царю совсем плохо; кто-то говорил даже, что он умер. Они снова собрались у входа во дворец и угрожали выбить двери, если их не впустят.

– Я выйду к ним, – сказал Птолемей и спустился в караульное помещение.

– Мы хотим знать, что с царем! – крикнул один из ветеранов.

Птолемей склонил голову.

– Царь умирает, – ответил он. – Если хотите увидеть его, поднимитесь сейчас по одному, но тихо. Не тревожьте его в предсмертный час.

Длинной вереницей, один за другим, солдаты потянулись по лестницам, по коридорам до царского изголовья. Плача, они чередой проходили мимо ложа и приветствовали своего владыку поднятием руки. И Александр всем отвечал взглядом, кивком, еле заметным движением губ.

Его солдаты, его товарищи по тысячам приключений, железные люди, покорившие Нил, Тигр, Евфрат и Инд, они видели его в последний раз. А Александр на прощание опять смотрел в их лица, задубевшие от мороза и опаленные зноем, видел их загрубевшие щеки, мокрые от слез. И вот опустилась тьма… Он еще слышал отчаянные рыдания Роксаны и всхлипы Лептины, а потом – голос Птолемея:

– Конец… Александр умер.

В это мгновение он подумал о своей матери, о ее тщетном и горьком ожидании. Ему показалось, что он различает ее на башне дворца – она кричит сквозь слезы и отчаянно зовет его: «Александрос, не уходи, вернись ко мне, прошу тебя!» И этот крик на мгновение позвал его назад… но всего лишь на мгновение. И вот ее голос, ее лицо исчезли вдали, унесенные ветром… Александр увидел бескрайнюю равнину и цветущие луга, услышал собачий лай, но то был не мрачный вой Кербера – это гавкал Перитас! Он бежал навстречу своему хозяину, обезумев от радости, совсем как в тот день, когда Александр вернулся из изгнания. И вскоре по необъятной степи разнесся топот копыт, и вдруг послышалось ржание. Прибежал Буцефал с развевающейся на ветру гривой, и Александр вскочил на него и крикнул: «Вперед!» Жеребец бросился вперед, подобно огненному Пегасу, и бешено помчался к последнему горизонту, к бескрайнему свету.

Эпилог

«Не успело остыть твое тело, а мы уже спорили о твоем наследстве. Мы продолжали сражаться за него долгие годы. Тебя больше не было с нами, а вместе с тобой ушла и объединявшая нас мечта. Лептина захотела последовать за тобой – мы нашли ее на полу у твоего ложа с перерезанными венами. Царица-мать Сизигамбис покрыла голову черным платком и уморила себя голодом. Роксана решила жить, чтобы дать жизнь твоему сыну.

Пердикка исполнил свою мечту и женился на Клеопатре, но он же первым пал в попытке удержать в целости твою державу. Он пал, сражаясь против моих войск. Бедный Пердикка!

Странно: хотя мы жестоко бились, постоянно создавая и разрывая союзы, у нас не было ненависти друг к другу. Наоборот, в определенном смысле мы оставались друзьями. Один раз через несколько лет после твоего ухода мы все встретились в Вавилоне, чтобы прийти к согласию, однако вместо этого наше собрание превратилось в безобразную склоку. Но вдруг из-за двери появился Евмен и бросил на опустевший трон твой плащ и твой скипетр, и как по волшебству свара прекратилась, крики затихли, лица стали задумчивыми. Мы стояли перед этим плащом и пустым троном, словно ты вдруг чудом возник перед нами.

Мы были недостойны тебя и все же пытались во всем подражать тебе: мы велели изображать себя в тех же позах, с головой, слегка наклоненной к левому плечу, с откинутыми со лба волосами, даже когда волос осталось совсем мало, – лишь бы воспользоваться твоим образом. У нас не хватило мужества даже на то, чтобы сберечь твою семью, она была погублена, безжалостно уничтожена одной-единственной фразой в конце договора о разделе наследия: „В том случае, если с ребенком что-то произойдет, Македония переходит к…“ Тем самым мы приговорили его к смерти. Твоя жена, твоя мать, твой сын – все они погибли… Жажда власти иссушила наши души, превратила нас в чудовищ.

И почти все мы вскоре отреклись от персидских жен, которых ты нам дал. Исключением стал лишь Селевк, полюбивший свою Апаму и посвятивший ей прекрасные города.

Селевк… На какое-то время он стал новым Александром, и ему почти удалось вновь собрать твою державу. Теперь он старик, как и я, множество хворей одолевают его. Несколько раз мы воевали друг с другом или, точнее, наши войска встречались на границах Келесирии, слишком нечетко определенных последним договором – одним из множества. Но сами мы оставались в хороших отношениях как старые друзья.

Не знаю, как он поживает теперь. Полагаю, он тоже приближается к закату, как и я. Что касается меня, я уже два года как передал скипетр и царство моему сыну Птолемею II, а сам пишу вот эту историю. Единственной своей заслугой, если не считать добровольного отказа от власти, прежде чем меня вынудила к этому смерть, я считаю перемещение тебя сюда, в Александрию, единственное место, достойное тебя. О, как бы я хотел, чтобы ты увидел ее теперь! Знаешь, как она прекрасна? Это чудесный, цветущий город – такой, о котором ты мечтал. Помнишь?

Тогда мы были молоды и наши души горели мечтами, которые ты рисовал перед нами. Мы были подобны богам, когда скакали рядом с тобой, великолепные в своих сверкающих доспехах.

Я завершил последнюю главу моей истории. Пока я писал, она отдавалась эхом у меня в голове, как будто я переживал все заново. Я вновь слышал наши беседы, споры, шутки. Помнишь, каким дремучим был всегда Леоннат? Конечно, все будет записано должным образом: получится хороший текст, отредактированный в соответствии с правилами, которым нас учили в Пелле и Миезе. Однако я предпочитаю видеть нашу историю вот так, как будто переживаю ее вновь, день за днем, мгновение за мгновением.

Сегодня, ощутив на затылке ледяное дыхание Таната, я решил спуститься сюда, чтобы забыть все случившееся после того, как ты покинул нас, и заснуть спокойно рядом с тобой, друг мой.

Пришла пора турме Александра построиться вновь, как в тот день, когда мы встретили тебя в Иллирии на заледеневшем озере, под крупными хлопьями снега. Пора и нам, зажившимся на этом свете, закрыть глаза… А когда мы проснемся, то снова будем вместе, молодые и красивые, как раньше, чтобы скакать рядом с тобой – навстречу последнему приключению. И на сей раз это будет продолжаться вечно».

Послесловие автора

Последняя часть истории о жизни Александра, возможно, самая важная и сложная для понимания, поскольку содержит много событий, которые и в первоисточниках не совсем ясны, например сожжение Персеполя, убийство Клита Черного и два заговора: заговор Филоты и так называемый заговор оруженосцев. Роман как художественное произведение не ставит перед собой задачу решить проблемы, достаточно широко обсуждаемые в историографической критике. Тем не менее повествование может дать некоторые толкования, вполне заслуживающие внимания, особенно если учитывать общую картину, которая часто ускользает от узкопрофессионального взгляда или специализированного исследования. Пример тому – сцена, где Парменион спрашивает у Александра о смысле разрушения Персеполя.

Во всяком случае, македонский завоеватель изображен максимально правдивым образом, в том числе и в наиболее щекотливые моменты его истории, не самые славные в его жизни. Только несколько эпизодов, представленных явно в искаженном свете неполных источников, были некоторым образом подправлены.

У читателей, а особенно у читательниц может создаться впечатление, что некоторые женские персонажи должны занимать в душе главного героя большее место. Но даже здесь я предпочел воссоздать ситуацию в максимальном соответствии с обществом той эпохи и характером Александра. В античных источниках женские персонажи, даже наиболее важные, едва обозначены; и на основании логических размышлений я постарался придать им некоторое значение и восстановить их присутствие.

Топография описанной местности приближена к действительности лишь в самых общих чертах: утерянные «Эфемериды», вероятно отредактированные Евменом из Кардии, и ссылки бематистов («путевых топографов»), дающие точное описание маршрута, позволяют лишь приблизительно воссоздать пейзажи и их особенности.

Примечания

1

Александрос – греческая форма имени Александр. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Истр – река Дунай.

3

Паноплия – доспехи и вооружение гоплита, тяжеловооруженного пешего воина.

4

Пальметта – орнамент из стилизованных цветочных гирлянд, характерный для античного греческого искусства.

5

Имеются в виду Босфор и Дарданеллы.

6

Талант – античная мера веса. Аттический талант равен 26,2 кг.

7

Стадий – греко-римская мера длины. Аттический стадий равен 176,6 м.

8

Одиссея. Песнь одиннадцатая. Перевод В. Жуковского.

9

Перевод В. Иванова.

10

В те годы еще не умели ткать парчу.

11

Парадиз – большой сад (перс.).

12

Хоасп – река Керхе.

13

Борей – греческий бог северного ветра.

14

Чтобы было удобнее разворачивать свиток, на его концах прикрепляли палочки.

15

Илиада. Песнь вторая.

16

Турма – конный отряд из 30–32 всадников.

17

Кратер – в Древней Греции сосуд в виде плоской чаши для смешивания вина с водой.

18

Итальянское beota означает «беотиец», а также «болван».

19

Целла – внутренняя часть культовых зданий, где находилось изображение божества.

20

Ликабетт (Ликавитос) – крутой каменистый холм в Афинах.

21

Паропамис – горная система Гиндукуш.

22

Брисеида – рабыня и возлюбленная Ахилла.

23

Понт – историческая область и государство в северной части Малой Азии.

24

Пропонтида – Мраморное море.

25

Хорасмии – племя, жившее в пустыне Каракумы между Каспийским и Аральским морями.

26

Так у автора. – Примеч. ред.

27

Локоть – 0,46 м у древних греков.

28

Агора – площадь для проведения собраний, центр городской общественной жизни.

29

Телмесс – город, территория которого ныне входит в пределы города Фетхие, Турция.

30

Анкира – город Анкара, столица Турции.

31

Перевод В. Вересаева.

32

Илиада. Песнь двенадцатая. Перевод Н. Гнедича.

33

Мина – приблизительно 600 г.

34

Эней Тактик — греческий политический деятель и полководец IV века до н. э., известный своим трудом об осадном искусстве.

35

Фронтин (ок. 40–103) – римский наместник в Британии, оставивший после себя, в частности, собрание примеров военных хитростей «Стратегемы».

36

Еврипид. Гекуба. Перевод И. Анненского.

37

Парасанг – древнеперсидская мера расстояния, соответствует 30 стадиям, приблизительно 5–6 км.

38

Хорег – в Древней Греции богатый гражданин, который в качестве общественной повинности брал на себя расходы по содержанию хора и подготовке пьесы к постановке в театре.

39

Боэдромион – месяц древнегреческого календаря, примерно с 22 августа по 22 сентября.

40

Касситы – древние горные племена Западного Ирана.

41

Массалия – город Марсель.

42

Сиссития (др. – греч. совместная трапеза) – мелкое подразделение спартанского войска, жившее в одном шатре.

43

Карманцы – жители Кармании, региона, примерно соответствующего иранской провинции Керман.

44

Даи – скифы-кочевники, жившие к востоку от Каспийского моря.

45

«Разрушение Илиона» – древнегреческая эпическая поэма, созданная в VIII или VII веке до н. э. и повествующая о взятии Трои при помощи деревянного коня. Автором считается Арктин из Милета. Автор одноименной (в ряде переводов: «Гибель Илиона») мелической поэмы – Стесихор.

46

Пианепсион – месяц древнегреческого календаря, примерно с 22 сентября по 22 октября.

47

Здесь и ниже перевод С. Апта.

48

Окс – река Амударья.

49

Политимет – река Согд, она же Когик, Зеравшан.

50

Мараканда – город Самарканд.

51

Яксарт – река Сырдарья.

52

Лептон (мн. ч. лепта) – мельчайшая крупица (греч.). В Древней Греции лептами назывались мелкие бронзовые монеты.

53

Сифнийцы – жители греческого острова Сифнос.

54

Амфиктиония – название союза греческих племен, живших по соседству со святилищем общего божества и объединявшихся для его защиты.

55

Элафеболион – месяц древнегреческого календаря, примерно с 22 февраля по 24 марта.

56

Пиррон из Элиды (ок. 360–270 до н. э.) – основоположник скептицизма.

57

«Все течет» (греч. πάντα ῥεῖ) – основное положение учения Гераклита.

58

Тапробане (греч. страна медных песков) – остров Цейлон (Шри-Ланка).

59

Пентеконтера – одноярусная пятидесятивесельная галера.

Content

Валерио Массимо Манфреди
Александр Македонский: Сын сновидения. Пески Амона. Пределы мира (сборник)

Сын сновидения

Послесловие автора

Пески Амона

Комментарий автора

Пределы мира

Эпилог

Послесловие автора

Примечания