Леон Эйдельштейн

Оппенгеймер

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Грех физиков заключается в том, что они не могут утратить свои знания. Когда ученый видит нечто, кажущееся ему техническим открытием, он хватается за это «нечто», осуществляет его и только после этого думает о том, какое применение найдет открытие, это происходит после того, как сделано открытие.

Роберт Оппенгеймер

Глава первая

Безоблачное детство

В десять или двенадцать лет у меня было три занятия – минералы, поэзия и чтение, а также архитектура.

Роберт Оппенгеймер

Джулиус Роберт Оппенгеймер родился 22 апреля 1904 года в Нью-Йорке в семье эмигранта, приехавшего в Соединенные Штаты в 1888 году из немецкого городка Ханау, входившего тогда в состав Германской империи. В отличие от большинства эмигрантов, семнадцатилетний Джулиус Селигманн Оппенгеймер сразу же по приезде получил хорошую работу в текстильной компании Rothfeld, Stern & Co, принадлежавшей двоюродным братьям его отца. В 1903 году Джулиус-старший стал партнером и женился на высокой голубоглазой красавице Элле Фридман. Физический недостаток – врожденное отсутствие большого и указательного пальцев на правой руке – не препятствовал занятиям живописью, которые Элла совмещала с преподаванием в Барнардском женском колледже. Союз делового человека и утонченной интеллектуалки оказался успешным. Джулиус получил в жены «настоящую леди» (в отличие от англичан, американцы произносят это словосочетание с оттенком иронии), а Элла обрела финансовую стабильность, которой ей недоставало после смерти отца-предпринимателя.

Свадебную церемонию, состоявшуюся 23 марта 1903 года, провел лидер Общества этической культуры Феликс Адлер. Это обстоятельство, имеющее очень большое значение для понимания той обстановки, в которой вырос будущий Отец Атомной Бомбы», требует разъяснения. Джулиус и Элла были немецкими евреями, разница между ними заключалась лишь в том, что Элла родилась в Соединенных Штатах. Оба они были приверженцами хаскалы[1] – интеграционного движения, возникшего среди европейских евреев во второй половине XVIII века. Сторонники хаскалы выступали против культурно-религиозной обособленности еврейских общин и видели своим идеалом полное стирание границ между евреями и теми народами, среди которых они проживали. Но если в культурной сфере границы могли стираться довольно быстро, особенно в том гигантском «плавильном котле», который представляли собой Соединенные Штаты, то в религиозной сфере этот процесс шел крайне медленно. Отошедшие от иудаизма евреи не спешили принимать иную веру, а создавали свои светские общественные организации, одной из которых было нью-йоркское Общество этической культуры, созданное философом Феликсом Адлером. «Мы выступаем за полный отказ от молитв и любых иных проявлений ритуала, – объяснял Адлер. – Различные убеждения при единстве действий – вот наша практическая религия… готовая принять и верующих, и неверующих».

Если в Европе к концу XIX века хаскала начала терять популярность (в первую очередь, из-за всплеска антисемитизма), то в Соединенных Штатах интеграционно-ассимиляторские идеи расцвели пышным цветом, особенно в верхних слоях еврейского общества. «Мы не евреи, а американцы», – как бы сказали миру Джулиус-старший и Элла, поручив проведение свадебной церемонии Адлеру. Семья, в которой родился Роберт Оппенгеймер, была далека от еврейских традиций, и нашему герою напоминала о его происхождении только фамилия. Кстати, свое первое имя – Джулиус – он не любил, предпочитая, чтобы его называли Робертом. Иной раз на вопрос: «Что означает буква “J” в вашем имени?» Джулиус Роберт Оппенгеймер мог ответить: «Не знаю».

На момент рождения Роберта его матери шел тридцать шестой год. По меркам того времени Элла вышла замуж и родила первенца очень поздно. У других женщин в таком возрасте уже появлялись внуки. Можно представить, какую радость испытывала она при мысли, что у нее наконец-то есть семья и ребенок.

По складу характера Элла была перфекционисткой (возможно, что именно в этом, а не в физическом недостатке, крылась причина столь позднего замужества) и ей хотелось, чтобы ее первенец рос в идеальной среде, благо финансовые возможности это позволяли. Роберта окружали материнская любовь и забота нянек и горничных. Идеальное детство в уютном благополучном мирке, в который из внешнего мира не проникало ничего плохого… «В детстве я не был подготовлен к тому, что в мире существуют жестокость и зло», – сказал однажды Оппенгеймер. Мать он обожал, а к отцу относился, мягко говоря, неоднозначно. Во-первых, Джулиус-старший при всех своих стараниях не дотягивал до уровня своей супруги. Вряд ли его можно было бы назвать вульгарным, но элегантным он не был однозначно, да и воспитание хромало: нет-нет да проявлялся под лощеной маской сын «неудачливого мелкого торговца из средневековой немецкой деревни» (именно так отзывался о своем деде по отцу Роберт). Герберт Уинслоу Смит, школьный преподаватель Роберта, ставший его другом, объяснял натянутые отношения нашего героя с отцом эдиповым комплексом и «вульгарностью делового человека», оказывавшей на Роберта угнетающее действие. Безупречный человек хотел жить в безупречном окружении, из которого Джулиус-старший, к сожалению, выпадал. Разумеется, сыграло свою роль и то, что занятого бизнесом отца ребенок видел гораздо реже, чем мать. Судя по всему, Элла не смогла стать сыну другом, но образцом для подражания она была безусловно. Одна из одноклассниц Оппенгеймера вспоминала, что, когда он говорил о матери, его глаза «горели».

Летом 1909 года Джулиус с семьей побывал на родине, где пятилетний Роберт познакомился со своим дедом Бенджаменом Оппенгеймером и получил от него два ценных подарка – энциклопедию архитектуры и коллекцию минералов. Подарки подталкивают к двум выводам: «мелкий торговец из средневековой немецкой деревни» был весьма образованным человеком (что, в общем-то, не редкость среди еврейских лавочников), а его внук был неординарным ребенком, заслуживающим столь взрослых подарков. По признанию самого Роберта, коллекционирование минералов, архитектура и чтение были главными занятиями его детства. Ну а чем еще заниматься ребенку, встречавшемуся со сверстниками только в воскресной школе Общества этической культуры?

В семилетнем возрасте Роберт начал учиться в начальной школе Общества, куда его приняли сразу во второй класс. Выбор был предопределен. Во-первых, тем, что образование здесь давалось превосходное, а, во-вторых, «новым американским евреям» особенно-то и некуда было податься. Религиозные иудейские школы им не подходили, а в нееврейских американских школах того времени можно было запросто столкнуться с антисемитизмом. И не только в школах. Так, например, президент Гарвардского университета Эббот Лоуренс Лоуэлл в 1922 году пытался ввести квоту на поступление евреев, мотивируя такой шаг… ростом антисемитизма среди студентов. Логика Лоуэлла была следующей – антисемитизм в студенческой среде возрастает с увеличением числа студентов-евреев, если таковых будет мало, то антисемитизм сойдет на нет. Несмотря на все старания Лоуэлла, квоту официально ввести не удалось, но ему удалось принять такие ограничительные меры, как квотирование стипендий по национальному признаку или же возможность отказа абитуриентам в приеме без объяснения причин.

Если обобщить воспоминания одноклассников о Роберте, то картина будет такой: умный, застенчивый, неловкий мальчик, плохо ладивший со сверстниками. Коммуникативные навыки начинают закладываться в раннем детстве, а за пару часов пребывания в воскресной школе вряд ли можно научиться находить общий язык со сверстниками. Ребенок, которым дома все восхищаются, ожидал чего-то подобного и в школе, но там его разносторонние познания, почерпнутые из книг, не вызвали восторга. Одноклассников раздражала демонстрация интеллектуального превосходства, а педагогам было трудно учить мальчика, значительно опережавшего своих сверстников в развитии. Вот пример того, насколько значительным было это опережение. Двенадцатилетний Роберт вступил в переписку с членами Нью-Йоркского минералогического клуба, которые предложили ему выступить с докладом и были очень удивлены, когда узнали о возрасте мистера Оппенгеймера.

Когда началась Первая мировая война, Роберту было десять лет. Возросший спрос на военную форму (пока еще в Европе, Соединенные Штаты вступили в войну только в 1917 году) дал Джулиусу Оппенгеймеру возможность хорошо заработать на продаже подкладочных материй, и он приобрел большой загородный дом на Лонг-Айленде и парусную яхту.

В 1917 году Роберт перешел в среднюю школу, где познакомился с уже упоминавшимся выше Гербертом Уинслоу Смитом, преподававшим в Школе этической культуры английский язык. Смита заинтересовал эрудированный юный поэт (хотя, скажем прямо, задатков второго Уитмена[2] у Роберта не было), а ученик потянулся к учителю, который держался с ним просто и вообще не был похож на других преподавателей.

Детство для него закончилось летом 1918 года в летнем лагере для мальчиков на острове Гриндстоун, расположенном на реке Святого Лаврентия близ озера Онтарио. С первых же дней пребывания в лагере Роберта начали травить за его «девчоночьи привычки»: он ежедневно писал домой и не скрывал свою любовь к поэзии, совершенно несвойственную большинству тринадцати-четырнадцатилетних мальчиков. Возможно, все обошлось бы малой кровью, ибо к издевательствам со стороны сверстников Роберту было не привыкать, но он сам невольно подлил масла в огонь. Родители интересовались, как у их сына складываются отношения с другими мальчиками (это был животрепещущий вопрос), и он вдохновенно сочинял подробности, которые должны были их успокоить. Желая подчеркнуть степень близости со сверстниками, он написал в одном из писем, что кто-то из старших говорил с ним о сексе. И тогда Джулиус Оппенгеймер поступил наихудшим образом. Он приехал в лагерь и устроил директору скандал по поводу творящегося здесь «разгула непристойностей». Директор пригрозил ученикам «десятью казнями»[3], а те решили наказать ябедника. И наказали его очень жестоко. В один из вечеров Роберта схватили, привели в ледник, где раздели донага, затем вымазали его ниже пояса зеленой краской, привязали к брусьям и оставили в таком состоянии до утра. Примечательно, что Роберт не стал сообщать родителям о происшедшем, а предпочел остаться в лагере до конца срока. На первый взгляд это может показаться удивительным, но на самом деле ничего удивительного здесь нет. Отец критиковал Роберта за неумение ладить со сверстниками, причем делал это в довольно резкой форме (потому-то Роберт и врал в письмах о дружбе с другими мальчиками). «Алмаз резал алмаз»[4] – отец был недоволен неприспособленным к жизни сыном, а сын стеснялся своего вульгарного отца. Мать играла роль буфера и примирителя.

Формулу детства Роберта Оппенгеймера можно представить в следующем виде:

5 безмятежных лет +

+9 плохих лет =

= разочарование.

Роберт был разочарован в том мире, в который он только-только вступил, и горечь этого разочарования осталась с ним на протяжении всей жизни.

Глава вторая

Юность

Я настолько сильно люблю химию, что когда меня спрашивают, как можно пробудить в людях интерес к науке, я привычно отвечаю: «Познакомьте их с основами химии».

Роберт Оппенгеймер

Юный Роберт был «чистой доской», на которой можно написать все что угодно. Ему хотелось приложить к чему-то свой замечательный ум, но с точкой приложения он пока еще не определился. И никогда, насколько нам известно, не мечтал стать физиком или химиком, пока не встретился с Августом Клоком, преподававшим эти предметы в Школе этической культуры. Судя по отзывам учеников, Август Клок был таким же неординарным педагогом, как и Герберт Смит. Он любил учеников больше, чем свои предметы и, по выражению Оппенгеймера, «старался пробудить в них вкус к жизни» через занятия наукой. «Ему нравился сам предмет, – вспоминал Оппенгеймер, – ему нравилось вести учеников к знаниям сложной, извилистой и будто бы случайной дорогой, и нравилось восхищение, которое он вызывал у молодежи».

Клоку принадлежит лучшая характеристика Роберта Оппенгеймера (хоть умри, но лучше не скажешь): «Он был настолько гениален, что даже самый выдающийся педагог не мог помешать ему получить образование».

«Пробуждение» началось с физики, к изучению которой Роберт приступил осенью 1919 года, когда перешел в третий класс средней школы. Четвертый класс был выпускным, и в нем преподавалась химия. В наши дни, когда обе эти науки принято изучать параллельно, такой подход кажется немного странным, но для того времени он был в порядке вещей: заложили одну основу, затем приступили к закладыванию другой.

Роберт Оппенгеймер был теоретиком до мозга костей, человеком, способным разработать стройную целостную теорию, оттолкнувшись от одного-единственного факта. От факта, а не от эксперимента. Склонности к работе в лаборатории у Оппенгеймера никогда не было, и об этом еще будет сказано позже. Сейчас же речь идет о том, что прирожденных теоретиков чаще всего привлекает математика, но, видимо, харизма Августа Клока была гораздо сильнее харизмы школьного преподавателя математики, которую наш герой знал хорошо (без этого знания ни физиком, ни химиком не станешь), но делом всей жизни она для него не стала. Впрочем, возможно, причина предпочтения физики и химии заключалась в том, что эти науки «живые», то есть тесно связанные с природой, а математика представляет собой сухую абстракцию.

Знакомство с физикой пробудило интерес к химии. Можно сказать, что началась цепная реакция. Интерес был настолько велик, что Джулиус Оппенгеймер договорился с Клоком о дополнительных занятиях летом 1920 года. Пока его сверстники развлекались на последних школьных каникулах, Роберт все глубже и глубже погружался в химию с физикой. Лучшего отдыха, чем занятия наукой, для него никогда не существовало. Гениальность – это пять процентов врожденных способностей и девяносто пять процентов труда. Открытие может совершиться в один миг, но фундамент под него выстраивается годами.

Мы не расставались пять дней в неделю, – вспоминал Оппенгеймер о лучшем лете в своей жизни. – Тогда меня увлекли электролиты, и я провел несколько экспериментов по изучению проводимости… Я настолько сильно люблю химию, что, когда меня спрашивают, как можно пробудить в людях интерес к науке, я привычно отвечаю: «Познакомьте их с основами химии». Химия выгодно отличается от физики тем, что берет начало в центре природы вещества, и очень скоро перед вами раскрываются связи между окружающим вас миром и химическими законами. Свои законы существуют и в физике, но они не настолько очевидны и не так доступны пониманию.

О том, насколько велика была его любовь к химии, можно судить хотя бы по тому, что подаренный отцом на шестнадцатилетие одномачтовый шлюп Роберт назвал «Тримети» в честь триметиламина – химического вещества, которое является основным компонентом «запаха моря». Вода сама по себе никакого запаха не имеет, пахнет то, что в ней находится, а тот своеобразный аромат, который ощущается на морском побережье, создается в процессе разложения рыбы. Можно сказать, что Роберт выбрал для названия своего суденышка наиболее подходящее вещество.

Надо сказать, что Джулиус сделал сыну не хороший, а просто идеальный подарок, побудивший равнодушного к физическим упражнениям Роберта к занятиям спортом. Он быстро вошел во вкус и очень скоро плавал по заливу Грейт-Саут с видом заправского моряка. Иногда его сопровождал младший брат Фрэнк, родившийся в августе 1912 года. В детстве восьмилетняя разница в возрасте сводит все общение к встречам за обеденным столом, но у шестнадцатилетнего подростка и восьмилетнего мальчика уже могут быть общие интересы. Роберт был хорошим братом. Он уделял Фрэнку довольно много внимания, переписывался с ним во время отлучек из дома, интересовался его жизнью, тактично давал советы… Короче говоря, родство было скреплено дружбой.

Кроме Фрэнка, с Робертом плавал его единственный школьный друг Фрэнсис Фергюссон, в котором ирландская кровь смешалась с немецкой, а еврейской не было ни капли, но тем не менее он учился в Школе этической культуры (высокая репутация учебного заведения привлекала даже потомков пилигримов[5]). Родители Роберта всячески привечали Фрэнсиса, принадлежавшего к американской культурно-политической элите. Его отец был конгрессменом. Несмотря на все старания последователей хаскалы, их интеграция в американское общество происходила со скрипом – евреи были готовы к слиянию, а вот американцы нет. Дружба с потомком пилигримов открывала перед Робертом дверь в высшее общество, но сам он в момент сближения с Фрэнсисом вряд ли думал об этом, просто тот был единственным из сверстников, с которым у Роберта обнаружились общие интересы. Старший брат Фрэнсиса, Харви, был довольно известным в свое время писателем, популярность которого скакнула вверх после того, как в 1929 году Paramount Pictures экранизировала его рассказ «Волчья песня» с Гэри Купером[6] в главной роли. Сестра Фрэнсиса, Эрна, тоже занималась литературной деятельностью, но ее известность была меньше, поскольку она специализировалась на историко-этнографической тематике. Жили Фергюссоны в Альбукерке, куда отец Фрэнсиса переехал из Алабамы в поисках более прибыльной адвокатской практики (когда-то семья была богатой, но во время Гражданской войны дед Фрэнсиса Сэмпсон, служивший капитаном в армии конфедератов, лишился своего состояния).

В Нью-Йорк Фрэнсиса привело желание поступать в Гарвард. Школа этической культуры считалась постоянным поставщиком абитуриентов для «Оплота Истины»[7] и обучение в ней существенно повышало шансы на поступление. В 1921 году друзья благополучно стали студентами. Роберт, ясное дело, собирался изучать химию, а Фергюссон выбрал биологию, как наиболее интересную для него и не слишком сложную науку (вообще-то он, подражая сестре и брату, собирался стать писателем).

Роберту пришлось отложить учебу на год, потому что он тяжело заболел. Считалось, что он заразился дизентерией во время летней поездки в Европу (по-видимому, родителям хотелось предъявить родне гарвардского студента, ведь в еврейской традиции образование ценится выше богатства). Болезнь протекала настолько тяжело, что с парохода домой Роберта транспортировали на носилках… Встревоженные родители уговорили его повременить с учебой до полного восстановления сил, и он не выходил из дома до весны 1922 года.

Напрашивается вопрос: что это за дизентерия с такими ужасными последствиями? Да, дизентерия – опасное заболевание, могущее привести к смертельному исходу, но если человек идет на поправку, то полностью восстанавливается примерно за месяц, максимум за два, а молодым людям бывает достаточно и двух недель. Можно с большим на то основанием предположить, что заболевание Роберта носило невротический характер. В научной литературе многократно описаны случаи расстройства функции желудочно-кишечного тракта на фоне сильных эмоциональных переживаний, а смена обстановки (школы на университет) не могла не вызвать переживаний у нашего чувствительного героя. В школе ему было не очень-то комфортно, но где гарантия того, что в университете будет лучше? Школа, по крайней мере, находилась в родном Нью-Йорке, и Роберт проводил в ней только шесть-семь часов в день, а в Гарварде придется жить в общежитии… На мысль о невротической природе заболевания наводит не только его продолжительность, но и то, что Роберт во время своего восстановления мог запереться в своей комнате и по нескольку дней не выходить из нее. Видимо, состояние его было настолько угнетенным, что родители решили отправить его к Фергюссонам.

Современный Юго-Запад стал, если так можно выразиться, чересчур современным. Но сто лет назад жителям Нью-Йорка он представлялся истинным раем. Теплый климат, чистый воздух, живописные пейзажи и свежие деревенские продукты должны были творить чудеса, да и смену обстановки нельзя было сбрасывать со счетов. Можно только представить, как надоело Роберту сидеть дома. Короче говоря, старые врачи знали, что делали, когда прописывали своим пациентам вместо пилюль и порошков путешествие. В сопровождающие выбрали его бывшего педагога Герберта Смита, который дружил не только с Робертом, но и с Фрэнсисом и был заочно знаком со всеми Фергюссонами. Оппенгеймеры были готовы оплатить Смиту пропущенный семестр, но этому воспротивилось школьное руководство, да и самому Герберту вряд ли хотелось прерывать учебный процесс. Поэтому поездка состоялась во время летних каникул, и рассказ о ней заслуживает вынесения в отдельную главу. Почему? Да потому что у Джулиуса Роберта Оппенгеймера было две любви: физика и пустыня Нью-Мексико[8]. Давайте поговорим о Нью-Мексико, а затем перейдем к физике, ради которой наш герой изменил своей ненаглядной химии.

Глава третья

Tierra de Encanto

На улицах играют дети, способные решить некоторые из моих главных задач по физике, потому что у них есть возможности сенсорного восприятия, которые я давно утратил.

Роберт Оппенгеймер

У любого человека есть какие-то особенные места, в которых ему очень приятно находиться, в которых он заряжается позитивной энергией. Не обязательно, чтобы место было связано с каким-то хорошим воспоминанием, порой достаточно одной лишь комфортной обстановки. У Роберта Оппенгеймера в Нью-Мексико совпали оба фактора: и воспоминания о первой настоящей любви, и умиротворяюще-неспешная провинциальная среда, разительно непохожая на привычную нью-йоркскую суету. Людям свойственно больше всего ценить то, чего им недостает. Роберт никогда не гнался за деньгами, поскольку вырос в обеспеченной семье, сумевшей пронести свое состояние через горнило Великой депрессии[9]. За год до того, как грянул гром, Джулиус Оппенгеймер продал свою долю в бизнесе и вложил полученные деньги в надежные банки (как говорится, кому везет, у того и петух несется). Но комфорт Роберт ценил высоко и потому столь лестно отзывался о Нью-Мексико, точнее, о Альбукерке.

Примечательная деталь – перед отъездом из Нью-Йорка Оппенгеймер спросил Герберта Смита, не могли бы они путешествовать под фамилией Смит, как два брата. Смиту эта идея не понравилась, но для биографов она очень важна, поскольку доказывает, что наш герой стыдился принадлежности к еврейской нации. Хотел ли он стать «настоящим американцем» или же пытался избежать дискриминации, неизвестно, но тем не менее такое предложение имело место. Современному человеку, далекому от расовых предрассудков и выискивания потаенных корней у окружающих, фамилия Оппенгеймер может представляться сугубо немецкой, но столетие назад все носители немецких фамилий подозревались в еврействе. Что же касается довольно распространенной фамилии Оппенгеймер, то после изданного в 1808 году наполеоновского декрета об обязательности наследственных фамилий[10] ее массово получали евреи, жившие в городе Оппенгейм, находящемся на юго-западе современной Германии (в настоящее время население Оппенгейма составляет около семи тысяч человек, и, наверное, примерно столько же Оппенгеймеров проживает в Соединенных Штатах и Канаде).

В Альбукерке у Роберта появился еще один друг. Фрэнсис Фергюссон, приехавший домой на каникулы, познакомил его с Полом Хорганом, будущим лауреатом двух Пулитцеровских премий[11], работавшим в то время в местной газете. Принято считать, что название «Тринити» («Троица»), которое Оппенгеймер дал первому экспериментальному взрыву атомной бомбы, было отсылкой к творчеству Джона Донна[12], но некоторые биографы склонны думать, что на самом деле наш герой имел в виду тот триумвират единомышленников, который сложился летом 1922 года в Альбукерке.

«Наряду с юмором, Юго-Западу присущи терпимость и дружелюбие, – пишет в книге “Наш Юго-Запад” сестра Фрэнсиса Эрна. – Различия в религии и в моральных стандартах принимаются здесь без критики… Житель Новой Англии, убегающий от общества, которое отрицает власть небес, и южанин, уверенный в незыблемости своих устоев, сливаются здесь воедино и превращаются в людей, забывших о своих социальных различиях и живущих в добром соседстве с людьми любой расы, любого цвета кожи и любого вероисповедования… Любой дом был открытым для любого путника, который был желанным гостем и мог рассчитывать на радушный прием…».

Вам уже захотелось на Юго-Запад? Что ж, поезжайте. Только не забудьте открутить маховик машины времени на сто лет назад, и вы попадете в благословенное место, где разве что реки не текут молоком и медом[13].

Характеристика, данная Полом Хорганом Оппенгеймеру, стоит особняком среди множества прочих свидетельств, рисующих нам не то интеллектуала-мизантропа, не то интеллектуала-социопата. «Он был самым умным человеком из всех, кого я когда-либо знал, – писал Хорган. – В то время [1922 год] невероятное остроумие сочеталось в нем с легким отношением к жизни и неизменно превосходным настроением… Он был весьма незаурядным и при том крайне обаятельным и простым в общении человеком, обладавшим изысканными манерами… Меня всегда удивляло, когда о нем отзывались, как о высокомерном эгоисте… Я ничего подобного за ним не замечал». Просто не верится, что речь идет о Роберте Оппенгеймере, но тем не менее это так. Время меняет людей, и многое зависит от круга общения. В психологическом плане Оппенгеймер был похож на черепаху, которая при малейшей опасности прячется в свой панцирь. А панцирем ему служили интеллект и вежливость.

Юношам, вырвавшимся на свободу (пусть даже и относительную) из-под неусыпного родительского контроля, положено влюбляться и совершать различные безумства. Первым, но мимолетным увлечением Роберта стала сестра Хоргана Розмари. А затем он влюбился по-настоящему, по-взрослому – в двадцативосьмилетнюю замужнюю даму Кэтрин Чавес Пэйдж, принадлежавшую, как и Фергюссоны, к сливкам альбукеркского общества и дружившую с Эрной, сестрой Фрэнсиса. По отцовской линии Кэтрин имела испанские корни, а испанки не очень-то склонны сдерживать свои чувства. Так что, несмотря на свое недавнее замужество, Кэтрин благосклонно воспринимала те знаки внимания, которые ей оказывал Роберт. А знаки были откровенными: при каждой встрече Кэтрин получала букет цветов, к которому прилагалась хорошая порция комплиментов. Очень скоро дело дошло до совместных верховых прогулок, в ходе которых влюбленная пара якобы открыла неизвестное прежде горное озеро, которое Оппенгеймер назвал именем своей возлюбленной (красивая легенда, не правда ли?). Не нужно удивляться тому, что городской юноша много ездил верхом. Если наш герой увлекался чем-то, будь то плавание на шлюпе или езда на лошадях, то очень быстро осваивался. Неуклюжесть или, точнее, «неспортивность» Роберта были обусловлены не физическими особенностями его организма, а отсутствием потребности. Зачем бегать с мячом или прыгать с ракеткой в руке, если можно прочесть что-то интересное?

Кэтрин стала для Роберта тем, чем Лаура была для Петрарки – воплощением идеальной женщины. Любовь Роберта была скорее поклонением, нежели физической страстью, и вряд ли во время их длительных и частых прогулок он пытался переходить границы дозволенного. Воспринимала ли Кэтрин его чувства всерьез? Если даже и не воспринимала, то никак не показывала этого. Флирт – не измена, а пикантная приправа к жизни, разве не так? Эта история будет иметь продолжение, а пока что Роберт получил то, чего ему всегда не хватало: он стал более раскованным и уверенным в себе. Как сказали бы в наше время – «перестал зажиматься». Ранчо отца Кэтрин «Лос-Пинос» («Сосновое»), расположенное к северу от столицы штата Санта-Фе, стало местом, в котором, по словам Смита, «Оппенгеймер впервые в жизни почувствовал, что его любят, ценят и восхищаются им».

Если бы Оппенгеймера попросили выразить свое отношение к Нью-Мексико формулой, то, скорее всего, она имела бы следующий вид:

Свобода + Любовь = Нью-Мексико

Свобода не случайно стоит на первом месте, потому что ощущение свободы, оставшееся от эпохи первопроходцев, доминировало над всем остальным. В Нью-Мексико все было как-то проще и дышалось здесь привольнее, чем в Нью-Йорке, как в прямом, так и в переносном смысле.

Tierra de Encanto не просто очаровала Роберта Оппенгеймера, она взяла его в плен и не отпускала до конца жизни.

С подачи Кэтрин Пэйдж наш герой обзавелся коттеджем, расположенным неподалеку от ее ранчо. Сначала снял на длительный срок, а по истечении его купил. Коттедж был сложен из бревен и сырцового кирпича[14], поэтому его прозвали «хижиной». «Официальное» название «Перро Калиенте» в переводе с испанского означало «горячая собака». История происхождения названия была следующей. Когда Кэтрин спросила Роберта, нравится ли ему коттедж, тот воскликнул: «Хот-дог!»[15], что на жаргоне того времени соответствовало современному cool[16]. «Перро Калиенте» стало уединенной обителью (хижина, шесть акров[17] и ручей), в которой наш герой отдыхал от мирской суеты.

Глава четвертая

Студент

Вместо пяти тысяч энергичных, начитанных молодых людей с живым умом, собравшихся вместе для обдумывания идей и обмена ими, я вижу пять тысяч неотесанных деревенщин, покинувших свои вонючие фермы или захолустные городишки только для того, чтобы поорать на бейсбольных матчах.

Фрэнсис Фергюссон

Под приведенной в качестве эпиграфа фразой из письма Фрэнсиса Фергюссона к Герберту Смиту Роберт Оппенгеймер охотно бы поставил свою подпись. При близком знакомстве Гарвардский университет оказался весьма далеким от того идеального представления, которое формировали воспоминания его выпускников вкупе с рекламными буклетами. Люди обычно вспоминают о своей alma mater только хорошее, ведь тень репутации учебного заведения ложится на каждого выпускника, да и вообще хорошее дольше сохраняется в памяти.

Разумеется, Фрэнсис делился с другом своими впечатлениями от Гарварда, так что Роберт приехал туда уже подготовленным, без розовых очков и радужных надежд. Но был один фактор, который Фергюссон оценить не мог – антисемитизм. Поступление Роберта совпало по времени с кампанией за введение квоты на обучение евреев, развернутой президентом Гарвардского университета Эбботом Лоуренсом Лоуэллом.

Лоуэлла сильно беспокоил рост доли студентов-евреев. Их уже было свыше двадцати процентов, в то время как в Принстоне, главном конкуренте Гарварда, – всего три процента. Казалось бы, ну и что с того? Но не будем забывать, что времена были другие, а также, что Гарвард и прочие университеты, объединенные впоследствии в Лигу плюща[18], соперничали между собой не только в научной, но и в политической сферах. Высокий процент студентов-евреев никак не коррелировал с имиджем самого элитарного университета Соединенных Штатов, этакого академического клуба для избранных. Возможно, что сам Лоуэлл не имел ничего против евреев, но президентская должность обязывала его делать все возможное для укрепления репутации Гарварда. Тем более что буквально под носом был весьма тревожный пример: после того, как в Колумбийском университете доля студентов-евреев дошла до сорока процентов, оттуда начался отток «сливок общества». Как уже было сказано выше, квоту установить не удалось, но некоторые дискриминационные меры более мелкого порядка были введены.

Один из выпускников Гарварда охарактеризовал антисемитизм двадцатых годов прошлого века как «мягкий, но удушающий». Евреев не преследовали и не ущемляли в правах напрямую, просто перед ними открывались не все двери, например двери студенческих клубов. Но если судить по письмам той поры, лично Оппенгеймеру его национальность никаких проблем не создавала, иначе где-то бы проскользнул хотя бы намек. Наш герой постоянно приукрашивал действительность только в переписке с родителями, а в письмах к Фергюссону или, скажем, Смиту, делал это изредка. Пожалуй, единственной «дезинформацией» в письмах к Смиту являются упоминания о большом количестве друзей. На самом деле, таковых было мало. Поездка в Нью-Мексико придала Роберту уверенности в себе, но с людьми он все равно сближался туго.

Первым другом, приобретенным в Гарварде, стал Фредерик Бернхейм, у которого было много общего с Робертом, начиная с происхождения и заканчивая учебой в Школе этической культуры. Бернхейм был классом младше нашего героя, поэтому в школе они не общались, но теперь из-за пропущенного Робертом года, стали учиться на одном курсе. Оба изучали химию, и Бернхейм впоследствии стал известным биохимиком-фармакологом. Первый год друзья прожили в общежитии для первокурсников, а затем стали снимать на пару жилье (две смежные комнаты) в Кембридже[19]. В средствах Оппенгеймер стеснен не был, так что совместное проживание с Бернхеймом можно расценивать как следствие возникшей между ними приязни.

Оба приятеля стремились общаться со студентами-неевреями (каждый упоминал об этом в письмах или воспоминаниях). Их положение можно было охарактеризовать фразой «чужие и среди своих, и среди чужих». С евреями у них не было ничего общего, кроме национальности. Сомнительно, что Роберт или Фредерик могли сказать, когда в этом году будет праздноваться Песах и что нужно делать в Пурим. Оторванность от еврейских традиций препятствовала сближению с соотечественниками, к тому же обоим это было не нужно. А потомки пилигримов, в первую очередь, обращали внимание на происхождение, все прочее было для них вторичным.

На первом курсе Роберт стал членом Либерального клуба, в который принимали без оглядки на национальность, и даже написал пару статей для студенческого журнала Gad-Fly[20], но уже весной 1923 года вышел из клуба и прекратил заниматься беллетристикой. Нет никаких свидетельств того, что его принудили к подобному решению, оно явно было принято по своей воле. Можно с уверенностью предположить, что Роберту стали неинтересны и клуб, и журнал. Или, может, изначально были неинтересны? «Я не знаю, зачем мне это понадобилось, – писал Оппенгеймер Смиту. – Я чувствовал себя как вытащенная из воды рыба… Я задыхался от всей этой дурацкой помпезности».

Кроме Бернхейма, Роберт сблизился с другим студентом-химиком – Уильямом Клаузером Бойдом, будущим светилом иммунохимии и соавтором Айзека Азимова (!)[21]. Бойд был англосаксом из Штата Пещер[22], иначе говоря, типичным или классическим американцем, с которым у Оппенгеймера, на первый взгляд, не могло быть ничего общего. Но это только на первый взгляд. Сближение началось с того, что Роберт попросил Уильяма, знавшего химию лучше всех сокурсников, проверить свою работу. Знакомство стало перерастать в дружбу после того, как было обнаружено общее хобби – оба писали стихи и рассказы. Можно представить, как ценно человеку, пишущему «в стол», обрести друга, с которым можно обсуждать свои произведения и вообще разговаривать о литературе. В Гарварде основной темой был футбол, на втором месте стояли бейсбол и парусные гонки, на третьем – политика, а литература находилась где-то в самом конце, вместе с живописью и музыкой, к которой, к слову, наш герой никогда не проявлял интереса. Семья Оппенгеймер вообще была не музыкальной, а интерес к музыке обычно прививается с детства, редко когда он пробуждается сам по себе.

Вместо триумвирата сложился треугольник. Бернхейм недолюбливал Бойда, которого считал высокомерным снобом, а Бойд, в свою очередь, находил Бернхейма «чересчур приземленным». Связующим звеном между ними был Оппенгеймер, ревновавший обоих своих друзей к прочим их знакомым. В представлении Оппенгеймера имело смысл поддерживать близкие отношения только с теми, кто реально тебе близок и «созвучен», а на остальных не стоит тратить времени. «Он мог устроить мне выволочку, если я начинал слишком часто ужинать вместе с кем-то из знакомых, – вспоминал Бернхейм. – Свидания с девушками тоже не стоило особо афишировать… Роберт был немного ревнив и порой это доставляло мне неудобство… В его обществе отчасти было некомфортно, потому что он всегда казался человеком, занятым решением неких важных проблем. Когда мы жили вместе, он по вечерам запирался в своей комнате, размышляя над постоянной Планка[23] или чем-то подобным. Я представлял, как он вдруг станет великим физиком, а я только лишь стремлюсь закончить Гарвард».

Примечательно, что Фергюссон, учившийся курсом старше, не общался ни с Бойдом, ни с Бернхеймом. Оппенгеймер распределял друзей по орбиталям, словно электроны в атоме. Фергюссон и Хорган – это один круг, а Бойд и Бернхейм – другой. Был еще и брат Фрэнк, которому в 1923 году исполнилось одиннадцать лет. Разница в возрасте пока еще не позволяла дружить с братом в полном понимании этого слова, но Фрэнк был для Роберта своим.

С определением лучшего, наиболее близкого друга Роберта Оппенгеймера у биографов возникают сложности, но на самом деле «ребус» решается просто. Лучшим другом Роберта Оппенгеймера всегда был Роберт Оппенгеймер. Не стоит выдвигать на первый план эгоизм, уместнее будет вспомнить о таком качестве, как самодостаточность. Наш герой был самодостаточным человеком, живущим по принципу, провозглашенному когда-то Омаром Хайямом: «лучше будь один, чем вместе с кем придется».

На второе место в иерархии друзей Оппенгеймера правильнее всего поставить Фрэнка Фергюссона, который был для Роберта не только другом, но и в какой-то степени кумиром. Когда Фрэнк создал в Гарварде клуб, целью которого было углубленное изучение наук, Роберт сразу же вступил в него. Вступил не только потому, что любил углубляться в науки, но и по той причине, что клуб был создан Фрэнком, который не мог создавать ничего неинтересного. В одном из писем к Герберту Смиту Фергюссон перечисляет членов клуба, не называя их имен: «чокнутый кембриджский пуританин, молодой человек из Атланты, изучающий химию, немец из Нью-Йорка, франт из Миннесоты, грек, ассистент профессора философии, гений математики и множество других разнообразных и очень вкусных рыб». Обратите внимание на слово «немец». Так называл Оппенгеймера не только Фергюссон. Роберт и впрямь соответствовал тому представлению, которое сложилось о немцах. Он был пунктуальным, любил порядок, держался корректно-холодно. Невозможно представить, чтобы Роберт закинул ноги на стол или хлопнул бы собеседника по плечу, как любят делать парни со Среднего Запада. Немец! Истинный немец! Да и имя немецкое – Роберт.

Стоит заметить, Фергюссон был недоволен Гарвардом, да и биология его никогда особо не привлекала. Он стремился заниматься литературой. И в 1923 году ему удалось получить стипендию для двухгодичного обучения в Оксфордском университете, где он как раз собирался изучать литературу.

Напрашивается вопрос: для чего студентам лучшего американского университета понадобилось углубленно изучать науки в клубном формате? Дело в том, что Эббот Лоуэлл делал акцент на разносторонности образовательного процесса, а не на его глубине. С одной стороны, такой подход удобен, поскольку дает возможность «попробовать понемногу от каждого пирога», но с другой – он не может удовлетворить пытливые умы, которым приходится изыскивать дополнительные возможности получения знаний. Среди курсов, которые проходил Оппенгеймер, был даже курс по истории Англии. Согласно гарвардским правилам, «естественнонаучники» должны были изучать несколько гуманитарных предметов. Справедливое требование, ведь здесь готовили культурную элиту Америки.

На первом курсе Оппенгеймер осваивался в Гарварде, пробуя на вкус различные науки, а со второго семестра начал учиться всерьез. «Я работаю, – сообщал он Смиту, – бесконечно пишу доклады, статьи, стихи, рассказы и разную чепуху, посещаю математическую и философскую библиотеки, где делю свое время между майн герром Расселом[24] и созерцанием очаровательной и премилой леди, которая работает над диссертацией о Спинозе… Я отравляю воздух в трех разных лабораториях… уезжаю на выходные для того, чтобы переработать низкопотенциальную энергию в смех и усталость, читаю по-гречески, совершаю faux pas[25], переворачиваю все на столе в поисках писем и сожалею, что не умер».

«Сожалею, что не умер» – это не совсем шутка. Периодически Оппенгеймер впадал в меланхолию или, как принято говорить сейчас, переживал периоды депрессии. Дискомфорт был не только внешним, но и внутренним. Оппенгеймер долго не мог определиться с тем, что ему следует делать после окончания университета. Постепенно он начал уделять все больше внимания физике и математике, без которых в квантовой химии делать нечего.

Лучшим курсом Оппенгеймер считал «Продвинутую термодинамику», которую читал Перси Уильямс Бриджмен, удостоенный в 1946 году Нобелевской премии за открытия, сделанные в физике высоких давлений. Оппенгеймер отзывался о Бриджмене как о «замечательном учителе», который «никогда не принимал вещи такими, какими они выглядели, и всегда все обдумывал».

В июне 1925 года Роберт Оппенгеймер окончил Гарвард с дипломом summa cum laude[26] по химии. Свежеиспеченный бакалавр мог бы продолжить обучение в alma mater под руководством Бриджмена, но он решил сменить один Кембридж на другой, избрав в наставники «отца ядерной физики» Эрнеста Резерфорда.

Помимо платы за обучение, кембриджский Колледж Христа[27] затребовал характеристику, которую написал Бриджмен. В этом документе есть два заслуживающих внимания фрагмента. Первый: «У него скорее аналитический ум, чем физический, и он неловок в лабораторной работе». Второй: «Оппенгеймер – еврей, но не имеющий обычных качеств своей расы. Это высокий, хорошо сложенный, скромный молодой человек, и я думаю, что вам не стоит принимать во внимание причины подобного рода при рассмотрении его заявления».

Резерфорд, родившийся в семье новозеландского фермера, не имел расовых предрассудков, но «чистые теоретики» ему не требовались, поэтому он отказал Оппенгеймеру, сославшись на наличие большого количества «отличных кандидатов» на место студента-исследователя в его лаборатории.

Отказ не лишал Оппенгеймера возможности учиться в Колледже Христа. Нашему герою пообещали место в магистратуре в том случае, если он проявит способности к экспериментально-практической работе. С этим «авансом» он в сентябре 1925 года прибыл в колледж, подал заявление на поступление в магистратуру по физике, матанализу и физической химии, а затем отправился в путешествие по Корнуоллу[28] с Фрэнсисом Фергюссоном. Нужно было адаптироваться к Англии под руководством друга, который, как уже было сказано, изучал английскую литературу в Оксфорде.

Следует отметить, что здесь разница в положении друзей проявлялась гораздо острее, чем в Штатах. Да, Фрэнсис был сыном конгрессмена и условным «потомком пилигримов», а Роберт – сыном еврейского бизнесмена, но в Штатах определяющее значение всегда имели деньги, которые уравнивали аристократов и «неаристократов». А в «старой доброй Англии» происхождение имело первостепенное значение. Фергюссон вращался в высших кругах интеллектуальной аристократии, куда Оппенгеймеру путь был заказан, и ничего нельзя было с этим поделать. Как сказал Сэмюэл Джонсон[29], – «предрассудки не имеют разумных оснований, поэтому их нельзя опровергнуть разумными доводами».

Глава пятая

Кавалерист на корабле

Вряд ли я мог предпринять что-то, что-то сделать или не сделать, будь то работа по физике, или лекция, или то, как я читал книгу, как я беседовал с другом, как я любил, что не вызывало бы во мне чувства глубокого отвращения, словно я делаю что-то не так.

Роберт Оппенгеймер

Одновременно с Оппенгеймером в Кембридж приехали Фредерик Бернхейм, собиравшийся изучать здесь биохимию, а также еще несколько их гарвардских соучеников, но наш герой чувствовал себя одиноким, поскольку отношения с Бернхеймом быстро сошли на нет (явно сказалось напряжение, возникшее между ними еще в Гарварде), а прочие знакомые держались на расстоянии. Неизвестно, что именно произошло между Робертом и Фредериком, но в письме к Фергюссону Оппенгеймер писал, что краснеет, когда думает о Бернхейме.

Стрессы провоцируют и усугубляют невротические расстройства – это аксиома. Переезд в Кембридж стал одним из самых крупных стрессов в жизни нашего героя, и то, о чем будет сказано далее, нужно оценивать с учетом этого обстоятельства.

Не меньше, чем одиночество, которое вдали от дома ощущается особенно остро, Роберта угнетало то «подвешенное» состояние, в котором он оказался. Вопрос с поступлением в магистратуру решался довольно долго. Попробуйте поставить себя на его место. В Гарварде вы были в числе лучших учеников, и перед вами открывались определенные возможности, но вы предпочли продолжать обучение в Европе и в результате «остались на бобах». Есть отчего переживать, не так ли?

Для того чтобы доказать свою способность к исследовательской работе, Роберту пришлось сделать шаг назад. Вместе со студентами, которые только готовились стать бакалаврами, он посещал лекции и лабораторные занятия, на которых заново обучался азам исследовательской деятельности. Патрик Блэкетт (еще один будущий лауреат Нобелевской премии), которому поручили наставничество над Оппенгеймером, представлял идеального исследователя так: «Он должен владеть ремеслом стеклодува и уметь обрабатывать металл, пускай и не в той степени, чтобы зарабатывать себе на жизнь этими занятиями, он должен уметь плотничать, фотографировать, монтировать электрические цепи и создавать всевозможные приспособления, для него крайне ценна инженерная подготовка, и он должен уметь применять свои математические способности на практике». А наш герой не мог спаять два провода, не говоря уже о владении рубанком, напильником или выдувной трубкой. «Дела мои очень плохи, – жаловался он Фергюссону. – Лабораторная работа – невероятная скука, и успехи мои настолько малы, что вряд ли можно сказать, что я чему-то научился… Лекции отвратительны». Короче говоря, ничего хорошего.

Все это ввергло нашего героя в столь сильную депрессию, что в Кембридж приехали встревоженные родители, пригласившие с собой Инес Поллак, с которой Роберт учился в одном классе в Школе этической культуры. О связанных с приездом родителей странных обстоятельствах известно в основном по дневнику Фергюссона, которому рассказывал об этом Роберт. Показания свидетеля, данные на основании слов другого лица, не имеют большой ценности в суде, но в нашем распоряжении нет других источников. Каждый из читателей волен поступать по своему усмотрению: верить или не верить.

В Саутгемптон, куда должны были приплыть родители, Роберт ехал на поезде, причем в вагоне третьего класса. То ли с деньгами у него в тот момент было туго, то ли не смог купить билеты получше. Напротив него сидела парочка, которая миловалась, не стесняясь окружающих, и это отвлекало нашего героя от чтения научной литературы по термодинамике (было бы странно, если бы Оппенгеймер коротал время за чтением газеты). Когда мужчина вышел из вагона, Роберт поцеловал женщину, после чего упал перед ней на колени и, рыдая, стал просить у нее прощения… Но это еще не все. В Саутгемптоне, поднимаясь по лестнице, ведущей с перрона в город, он увидел внизу свою попутчицу и… швырнул ей на голову свой саквояж, который, к счастью, пролетел мимо.

В этой истории невероятно все – от поездки третьим классом до швыряния саквояжа в незнакомую женщину. Но тем не менее история стала одним из анекдотов о Роберте Оппенгеймере и заслуживает место в его биографии.

Не расслабляйтесь, дальше будет еще невероятнее…

Инес Поллак понадобилась Элле Оппенгеймер для того, чтобы излечить Роберта от депрессии. Любовь – лучший целитель, разве не так? Однако Фергюссон пишет, что Элла считала Инес недостойной парой для своего сына, так что вся эта затея выглядела чересчур… хм… пикантно. Оппенгеймеру пришлось проявлять внимание к Инес, она воспринимала его ухаживания благосклонно, и скоро дело дошло до постели. Кто кого туда затащил – неизвестно. Фергюссон сообщает лишь, что оба лежали раздетыми и дрожали от холода, а затем разрыдались. И тут в дверь постучалась Элла…

Если в детстве отношения Роберта с матерью были безоблачными, то по мере его взросления на небосклоне начали появляться тучи. Причина была банальной. Элла пыталась сохранить контроль над сыном, а тот всячески этому сопротивлялся.

После конфуза Инес уехала в Италию, куда она вроде как и собиралась изначально, а Джулиус и Элла остались при сыне надолго. И надо признать, что основания для этого у них имелись. Депрессия Роберта не развеялась, а, напротив, продолжала усугубляться на фоне осознания своей никчемности…

Наш герой совершил весьма распространенную ошибку – он выбрал неверную цель. «Чистому теоретику» нечего было делать в Кембридже, где правил балом Резерфорд, фанат и корифей эксперимента. У англичан есть выражение «кавалерист на корабле». Так говорят о людях, оказавшихся не на своем месте и занимающихся не своим делом. В Кембридже Роберт Оппенгеймер был кавалеристом на корабле.

Напрашивается вопрос: на что он рассчитывал, отправляясь туда? Он же прекрасно осознавал свою неприспособленность к лабораторной работе и должен был понимать, что обрекает себя на страдания. Скорее всего, он втайне надеялся, что сумеет как-то отвертеться от лабораторной работы. В конце концов, паять да плотничать умеют многие, а светлую голову Бог дает не каждому. Определенно заслуживает упрека Реймонд Эдвард Пристли, секретарь Колледжа Христа, ведавший приемом в магистратуру (при всем уважении к этому выдающемуся ученому, принимавшему участие в двух антарктических экспедициях). Пристли знал, что экспериментатор из Оппенгеймера никудышный, и должен был понимать, что раз уж он за три года, проведенных в Гарварде, не смог освоить лабораторное дело, то вряд ли сумеет сделать это за несколько месяцев, да еще и в непривычной для него обстановке. Не стоило обнадеживать Оппенгеймера, следовало сразу же отказать ему наотрез. Впрочем, можно было поступить и иначе – найти ему руководителя, нуждавшегося именно в теоретике. В конечном итоге проблема была решена не лучшим, но единственно возможным образом. Оппенгеймера пристроили (иначе и не сказать) в лабораторию Джозефа Джона Томсона, лауреата Нобелевской премии, предсказавшего существование электрона. Томсон был выдающимся ученым, но возраст его близился к семидесяти годам, научная активность уже сошла на нет, и в колледже его держали скорее из уважения к былым заслугам, нежели в надежде на новые открытия. Оппенгеймер, мягко говоря, не радовался такому наставнику, однако выбора у него не было.

Но вернемся к странностям. Впереди нас ждут две особенно невероятные истории.

В конце первого кембриджского семестра Оппенгеймер решил отравить своего ментора по исследовательской работе Патрика Блэкетта, прославившегося в 1924 году первыми фотографическими снимками превращения ядра азота в изотоп кислорода (это был сложный эксперимент, свидетельствующий о высоком исследовательском мастерстве исполнителя). Оппенгеймер оставил на столе Блэкетта яблоко, в которое был введен цианистый калий, и отбыл на рождественские каникулы.

Об этом случае вспоминает гарвардский однокашник Роберта Джеффрис Уайман, который продолжал свое образование в Лондоне и путешествовал с Оппенгеймером по Корсике во время каникул. Когда Уайман предложил отправиться с Корсики в Рим, Оппенгеймер сказал, что он должен вернуться в Лондон, потому что оставил на столе Блэкетта отравленное яблоко.

Уайман решил, что отравленное яблоко привиделось Роберту. У такого странного типа, как он, вполне могли быть галлюцинации. Во время поездки Роберт жаловался приятелю на свою тяжелую жизнь в Кембридже и говорил, что сознание собственного ничтожества и безысходность настолько сильно угнетают его, что он ложится на пол и перекатывается из стороны в сторону, чтобы облегчить свое состояние.

Об отравленном яблоке также упоминает и Фергюссон, которому Роберт якобы рассказал об этом во время их совместного пребывания в Париже.

Недоверчивые скептики, которым непременно нужно видеть фотографию огрызка того яблока и полицейский протокол, считают, что история была выдумкой, порожденной ненавистью Оппенгеймера к Блэкетту. С чего ему было ненавидеть своего ментора, о котором современники отзывались как о дружелюбном, корректном человеке? Ответ лежит на поверхности – из зависти. Блэкетт был высоким стройным красавцем с героическим прошлым (в Первую мировую войну он служил во флоте), завидным настоящим и большим, как все считали, будущим. Ему благоволил Резерфорд, а еще у него была жена-красавица. Игроки в бридж говорят о таких: «ему судьба сдает тузы с королями». Роберт и без того чувствовал себя ничтожеством, а на фоне Блэкетта он выглядел какой-то инфузорией.

Фрэнсис Фергюссон считал, что история с яблоком была правдой, и что курс лечения у одного из лондонских психиатров, который Оппенгеймер проходил в первой половине 1926 года, был напрямую связан с попыткой отравления Блэкетта. Тот понял, что яблоко отравлено, и сообщил об этом руководству колледжа. Джулиусу Оппенгеймеру удалось замять историю (несложно догадаться, каким способом), но с условием, что его сын обратится за помощью к психиатру.

Но самая сногсшибательная история осталась напоследок. Фергюссон пишет, как, будучи в Париже (вскоре после рассказа о яблоке), он зашел в гостиничный номер Оппенгеймера, наклонился, чтобы взять какую-то книгу, а Оппенгеймер набросился на него сзади и попытался задушить ремнем от чемодана. Фергюссону удалось освободить шею от ремня, после чего Оппенгеймер упал на пол и разрыдался.

Тут самое время вспомнить, что Фергюссон был литератором, и воскликнуть: «Ну это уж явная ложь!». Но сохранилось письмо, написанное Оппенгеймером Фергюссону вскоре после возвращения из Франции. «Я должен был не отправлять письмо, а совершить паломничество в Оксфорд, идя во власянице по снегу, с постом и молитвой, – пишет наш герой. – Но я придержу угрызения совести и чувство стыда, вызванные неадекватным поведением по отношению к вам, пока не смогу сделать для вас нечто не столь бесполезное. Я не понимаю, почему вы настолько снисходительны и милосердны ко мне, но можете быть уверены, что я этого не забуду». В начале марта Роберт вновь вернулся к этому инциденту. «Мои сожаления о том, что я чуть не задушил вас, теперь носят скорее интеллектуальный, нежели эмоциональный характер», – пишет он и приглашает Фергюссона посетить его в Кембридже. «Это будет абсолютно безопасно, и я буду очень рад вас видеть». Выходит, что Фергюссон написал в дневнике правду. Он откликнулся на приглашение, но, остановившись в том же доме, где снимал жилье Оппенгеймер, на ночь подпер дверь стулом. Предосторожности никогда не бывают лишними.

О работе нашего героя под началом Джозефа Томсона также известно из писем к Фергюссону. Оппенгеймер сообщал: «Томсон находил мои эксперименты довольно неплохими, но в остальном не очень-то и помогал». А в целом характеризовал свою деятельность как «профанацию». Не профанацией была разве что статья по квантовой механике, над которой Роберт начал работу еще в первом семестре. Существует версия, согласно которой «отравленным яблоком» был черновик статьи, который Оппенгеймер перед отъездом оставил на столе Блэкетта. Поняв, что черновик получился «сырым», он решил срочно вернуться в Кембридж в надежде забрать его до прочтения Блэкеттом. Может, оно так и было, но Фергюссона Оппенгеймер пытался задушить всерьез.

В окончательном варианте статья, ставшая первой научной публикацией Оппенгеймера, называлась «О квантовой теории вращательно-колебательных спектров». В июле 1926 года она была опубликована в журнале Кембриджского философского общества[30]. Не углубляясь в подробности, понятные лишь продвинутым физикам, скажем, что статья была очень толковой, несмотря на отдельные арифметические ошибки, и научное общество восприняло ее весьма благосклонно. Экспериментатор-неудачник в мгновение ока превратился в одаренного теоретика (каковым он всегда и был). Следом за первой публикацией состоялась вторая – «О квантовой теории задачи двух тел». Эта статья привлекла внимание Макса Борна, одного из основоположников квантовой механики, и стала для Оппенгеймера билетом в Гёттинген, где в то время работал Борн. В 1933 году ему, как еврею, пришлось переехать в Кембридж по приглашению Патрика Блэкетта. Научный мир очень тесен.

В Гёттингене все было иначе, совсем не так, как в Кембридже. Прежде всего, здесь не было высшего общества в британском понимании этого слова, и наш герой не испытывал дискомфорта от «запертых дверей». В Кембридже Оппенгеймер поначалу был бакалавром на правах студента, страдавшим нервным расстройством, а в Гёттинген приехал перспективный молодой теоретик. В Кембридже от Оппенгеймера отказался Резерфорд, а в Гёттинген его пригласил сам Борн! Несмотря на то, что в Германии уже поднимал голову нацизм и составлялись списки евреев, которых нацисты собирались лишить должностей после прихода к власти, дышалось там вольготнее, чем в Кембридже. Здесь не окружающие подавляли Оппенгеймера своим величием, а он подавлял их. Подавлял интеллектом, знанием французского языка и утонченной французской поэзии, богатством, которое часто выставлял напоказ, вернувшейся к нему элегантностью и усвоенным в Кембридже налетом аристократизма. Короче говоря, повсюду, где только было возможно, Оппенгеймер демонстрировал окружающим свое превосходство. Макс Борн невольно способствовал этому, выделяя его из общей массы своих учеников. На всех учеников Борну времени не хватало, но для Роберта оно находилось всегда. И в обстоятельной автобиографии Борна нашему герою уделено много внимания.

В частности, Борн рассказывает о том, как попросил Оппенгеймера проверить расчеты в своей статье «Квантовая механика процессов столкновений», ставшей одной из наиболее известных его работ. Борн немного путался в длинных расчетах (довольно обычное дело) и не стеснялся прибегать к помощи своих учеников. Он вообще был лишен такого качества, как высокомерие, держался с учениками запросто, на равной ноге.

Проверив расчеты, Оппенгеймер вернул Борну статью со словами: «Я не смог найти ни одной ошибки. Неужели вы и впрямь сделали расчеты самостоятельно?». «Я не обиделся, а стал относиться к этой замечательной личности с еще бо`льшим уважением», – пишет Борн. К уважению примешивалась боязнь. Да, Макс Борн немного побаивался своего одаренного ученика, который сначала очаровал его, а потом начал подавлять. О степени этого подавления можно судить по одному весьма показательному случаю.

Очень скоро Оппенгеймер освоился настолько, что начал самовольно вмешиваться в учебный процесс: перебивал профессора, если не был согласен с его высказываниями, давал оценку знаниям других учеников, а порой перехватывал инициативу и начинал вести семинар вместо Борна, который покорно терпел столь беспардонное поведение, потому что не мог, точнее, не осмеливался приструнить его. Но других учеников бесцеремонность Роберта сильно раздражала. В конце концов они хотели учиться у Борна, а не у Оппенгеймера. Студенты выступили резко, но в то же время деликатно – написали ультиматум с угрозой бойкота занятий «профессора Оппенгеймера» и положили его на стол Борна. Ультиматуму был придан вид документа, то был явный намек на древнее право студентов выбирать себе учителей.

Борн оказался между двух огней: угрозой бойкота его замечательных семинаров по квантовой механике и угрозой открытого конфликта с Оппенгеймером. Решение он нашел идеальное – устроил так, чтобы ультиматум попался на глаза Оппенгеймеру словно бы случайно, и проблема была решена.

Репутация нашего героя в научном мире за время пребывания в Гёттингене возросла настолько, что еще до получения докторской степени[31] ему предложили стипендию (грант) Национального ресурсного центра Соединенных Штатов для ученых с докторской степенью, причем предложили по собственной инициативе, без подачи заявки. Практически одновременно Оппенгеймер получил от своего «замечательного учителя» Перси Бриджмена приглашение в Гарвард. Было решено воспользоваться обеими возможностями. Сначала поработать в Гарварде, а затем использовать стипендию для работы в Калифорнийском технологическом институте, который совсем недавно превратился из технического училища в первоклассный университет. Интересно перекликаются девизы двух учебных заведений. Гарвард говорит: «Истина», а Калтех[32] отвечает: «Истина сделает вас свободными».

Получение докторской степени вылилось в формальность. За диссертацию нашему герою зачли статью «О квантовой теории непрерывных спектров», опубликованную в авторитетном журнале Zeitschrift für Physik. Но Роберт Оппенгеймер не был бы Робертом Оппенгеймером, если бы стал доктором философии без какой-то истории. Вдруг выяснилось, что он не потрудился зарегистрироваться в Гёттингенском университете (да, вот представьте!). А как можно присудить ученую степень студенту, которого формально нет? Да еще в Германии, заслуженно считающейся мировым центром бюрократизма. Но Борну удалось уладить этот вопрос, причем уже не из расположения к Оппенгеймеру, а из желания поскорее от него отделаться (руководство университета потребовало от Оппенгеймера подготовить новую диссертацию после официальной регистрации в качестве студента). «Этот человек едва не погубил мою душу», – жаловался Бор Паулю Эренфесту, автору известной теоремы Эренфеста, связывающей квантовую механику с классической. Под душой имелась в виду способность к преподаванию и научной работе. Обоснованием для регистрации Оппенгеймера в университете «задним числом» послужило… его крайне стесненное материальное положение. Борн написал министру образования, что герр Оппенгеймер настолько нуждается, что не может позволить себе задерживаться в Гёттингене. Ничего, прокатило, и в июле 1927 года новоиспеченный доктор философии покинул Гёттинген.

Глава шестая

Доктор Оппенгеймер, перспективный молодой теоретик

Я могу сделать это понятнее, но я не могу сделать это проще.

Роберт Оппенгеймер

В течение пяти проведенных в Гарварде месяцев Оппенгеймер укрепил свою репутацию перспективного молодого теоретика несколькими научными статьями. Можно предположить, что именно это укрепление и было целью его пребывания в alma mater. Требовалось показать, что нынешний Роберт Оппенгеймер разительно отличается от того чудака, которому удалось блестяще окончить Гарвард (далеко не все лучшие выпускники становились перспективными учеными). Главным отличием, которое сразу же бросалось в глаза и сохранялось на протяжении всей жизни нашего героя, было высокомерное или, если выражаться мягче, снисходительное отношение к окружающим. Не будем слишком строги к нашему герою. При всем своем высокомерии он всегда оставался вежливо-корректным в общении, его поведение могло задевать, но никогда не оскорбляло.

Пока еще Роберт продолжал «баловаться пером», но годом позже он начнет охладевать к литературному творчеству, потому что поймет пределы своих способностей, поймет, что ему не стать выдающимся писателем или поэтом (начав со стихов, он впоследствии начал писать и рассказы). Разочаровавшийся в своих творческих способностях, автор с чисто немецкой педантичностью уничтожил свой литературный архив, но кое-что из его творческого наследия все же сохранилось. Вот отрывок из стихотворения второго гарвардского периода, напечатанного в университетском литературном журнале Hound & Horn:

Вечером мы подошли к реке,

Луна зависла низко над пустыней

В горах мы потеряли ее, забыв

В холоде, в росе,

И в вершинах, заслонявших небо.

Когда же мы снова нашли ее

В высохших холмах у реки,

На нас дохнуло жарким ветром.[33]

Местность угадывается легко – это благословенная Tierra de Encanto. Что же касается литературных качеств, то, честно говоря, стихотворение представляет собой более чем посредственное подражание Томасу Элиоту[34].

В начале 1928 года, отгуляв рождественские каникулы, Оппенгеймер уехал в Пасадену[35]. Калифорнийский технологический институт активно развивался, открывая каждые два года по новому факультету (в 1928 году был открыт биологический), а руководил им выдающийся физик Роберт Эндрюс Милликен, удостоенный в 1923 году Нобелевской премии за измерение элементарного электрического заряда и работы по изучению фотоэлектрического эффекта. Милликен был убежденным антисемитом, не считавшим нужным скрывать свои взгляды, но репутацию института он ставил выше прочих соображений, особенно в области физики. Ученые, специализирующиеся на квантовой теории, были в то время в Штатах, что называется, «на вес золота», и в их отношении Милликен «отключал» свой предрассудок. Ни Оппенгеймеру, ни другим ученым-евреям в Пасадене никаких препятствий не чинили, разве что только председатель исполнительного совета института (так называлась должность Милликена) держался от них на расстоянии.

В Пасадене у Роберта едва не появился новый друг – Лайнус Полинг, сын немца и ирландки, будущий лауреат двух Нобелевских премий[36]. Полинг в то время работал над своей докторской диссертацией, посвященной исследованию структуры кристаллов при помощи рентгеновских лучей. Расположение, возникшее в процессе научного сотрудничества (была запланирована совместная работа по изучению химических связей), оказалось настолько велико, что Роберт подарил Лайнусу свою коллекцию минералов (минералы – это же кристаллы). Невозможно представить, чтобы наш герой расстался с такой ценностью, но тем не менее это произошло, и Полинг был невероятно рад подарку.

Камнем, о который разбилась зарождавшаяся дружба, стала жена Лайнуса – Ава. Ее нельзя было назвать красавицей или обворожительной особой, скорее подошло бы определение «милая». Однажды Роберт пригласил Аву поехать с ним в Мексику, иначе говоря, пригласил на длительное свидание, но та отказалась и рассказала об этом приглашении мужу. Полинг обиделся и навсегда разорвал отношения с Оппенгеймером. Вот и вся история. Кстати, коллекцию минералов Полинг не вернул, так что напоминание о дружбе с нашим героем осталось с ним на всю жизнь.

Здесь впору ужаснуться: ну как же Оппенгеймер мог поступить подобным образом? Или задаться вопросом – что это было? Пламенная любовь или проходная интрижка? По поводу «как он мог?» можно сказать только одно: Оппенгеймер не считал чужой брак препятствием для романтических отношений (можно вспомнить хотя бы Кэтрин Чавес Пэйдж) и не был склонен тратить на романтику много времени. При таком отношении приходилось иметь дело с теми женщинами, которые оказывались, что называется, «под рукой». Что же касается чувств, испытываемых к Аве, то вряд ли они были глубокими, поскольку вскоре после разрыва с Полингами Роберт нашел себе новый объект – Хелен Кэмпбелл, помолвленную со знакомым ему еще по Гарварду физиком Сэмюэлом Аллисоном. Отношения продолжились и после того, как Хелен вышла замуж, причем Оппенгеймер не особо их и скрывал. Для него имело большое значение общение с нравившейся ему женщиной, а не только сам секс, поэтому имели место и совместные прогулки, и частые ужины в ресторанах. Примечательно, что отношения с Хелен не отразились на отношениях Оппенгеймера с Аллисоном, вплоть до того, что они вместе принимали участие в Манхэттенском проекте (а вот Полинг от предложения Оппенгеймера по поводу совместной работы отказался).

Свое любовное кредо Оппенгеймер изложил в одном из писем к брату Фрэнку: «Не заводи романов с девчонками только потому, что так надо, поступай так только в случае необходимости… если ты хочешь этого, то добивайся, если не хочешь – оставь». Во главу угла Роберт ставил свое желание, а прочие обстоятельства не имели для него большого значения. Если уж женщина заслуживала того, чтобы тратить на нее драгоценное время, то все прочее оказывалось несущественным.

Оппенгеймера приглашали преподавать и в Гарвард, и в Калифорнийский университет. Но он решил снова уехать в Европу на год, для того чтобы заниматься проблемами квантовой механики под руководством кого-то из европейских светил. От Международного совета по образованию, бывшего одним из фондов филантропической системы Рокфеллеров, Оппенгеймер получил годичную стипендию на работу в Кембридже, а затем в Лейдене или в Копенгагене.

В Кембридже он собирался работать под началом Ральфа Говарда Фаулера, весьма одаренного ученого, научные интересы которого простирались от астрофизики до чистой математики. С начала двадцатых годов Фаулер занимался разработкой квантовой теории поля и созданием британской школы квантовой химии. Лучшего наставника, пожалуй, невозможно было и вообразить. В голландском Лейдене работал Пауль Эренфест, тот самый, который состоял в тесной переписке с Максом Борном. Ну а Копенгаген был вотчиной Нильса Бора, создателя первой квантовой теории атома и одного из основоположников квантовой механики.

По возвращении в Штаты Оппенгеймер планировал делить свое время между Пасаденой и Беркли[37], благо расстояние между этими городами составляет всего четыреста миль. Калифорнийский университет привлекал тем, что в нем, по выражению Оппенгеймера, «не было никакой теоретической физики», а амбициозному человеку приятно быть основоположником. Калтех же рассматривался нашим героем как дополнительная научно-преподавательская база, нечто вроде «запасного аэродрома».

В письме от 2 августа 1928 года Оппенгеймер сообщил в Международный совет по образованию, что у него вдруг обнаружился туберкулез, и врачи порекомендовали ему отложить отъезд за границу до полного выздоровления. В ответ Совет отозвал выданную Оппенгеймеру стипендию. 25 августа Оппенгеймер сообщил Совету, что его состояние улучшилось и он может ехать в Европу.

Лечение туберкулеза – дело долгое, особенно по тем временам, когда не было лекарств, подавляющих возбудителя этого заболевания (кстати говоря, первый в истории специфический противотуберкулезный препарат – парааминосалициловая кислота – был разработан с подачи Фредерика Бернхайма, обнаружившего в 1940 году, что ацетилсалициловая кислота, известный всем аспирин, неблагоприятно влияет на туберкулезную палочку). А тут не прошло и месяца, как наш герой пришел в норму! Невероятно! Невероятно и непонятно.

Совет потребовал полного медицинского обследования, которое Оппенгеймер прошел в середине сентября. Никакого туберкулезного процесса у него не нашли. Болезнь оказалась сродни той «дизентерии», которая заставила его отложить учебу в Гарварде, а скорое «выздоровление» было обусловлено отзывом стипендии. Поняв, что проволочка может обойтись ему очень дорого, Оппенгеймер решил не затягивать с отъездом. Стипендию ему вернули, но в урезанном виде – на девять месяцев вместо двенадцати. Получалось, что август, сентябрь и октябрь пропали впустую, но часть все же лучше, чем совсем ничего.

Хотя не совсем впустую, ведь за лето и осень 1928 года Роберт сильно сблизился со своим младшим братом Фрэнком, которому уже исполнилось шестнадцать лет. Грандиозным событием в жизни братьев стала покупка Chrysler Roadster семидесятой модели, на котором они, толком не умея водить, поехали из Колорадо-Спрингс, где Роберт проходил обследование, в Пасадену. Во время поездки наш герой получил перелом правого предплечья, а новенький автомобиль – несколько повреждений, но все же братья доехали на нем до места назначения.

Поскольку срок стипендии был сокращен, Оппенгеймеру пришлось пожертвовать Кембриджем. Он сразу же отправился в Лейден. Почему не в Копенгаген? Потому что с Эренфестом, с которым Оппенгеймер познакомился в Кембридже, сложились хорошие отношения. Оба понравились друг другу несмотря на то что Макс Борн предостерегал Эренфеста: «Оппенгеймер очень долго был со мной, а теперь он с вами. Мне бы хотелось узнать, что вы думаете о нем, и пусть на ваше мнение не повлияет мое признание, что никогда и ни с кем я не мучился так, как с ним. Вне всякого сомнения, он весьма одаренный человек, но среди его качеств отсутствует дисциплина ума. При всей своей внешней скромности, внутренне он крайне высокомерен. Своей манерой знать все лучше всех и хвататься за любую идею, которую ему предлагают, он парализовал всех нас на три четверти года. После того, как он уехал, я снова могу дышать свободно и могу заставить себя работать. Моя молодежь испытывает те же самые чувства. Не держите его при себе слишком долго, это опасно».

Но Эренфест не внял предупреждению и, когда Оппенгеймер написал ему о своем желании приехать в Лейден, ответил, что ждет его «с распростертыми объятиями», правда, с оговоркой, что Оппенгеймер не станет корпеть над публикациями и «использовать тяжелую математическую артиллерию». Во время своего пребывания в Гарварде Оппенгеймер написал статью о недавно открытом эффекте Рамзауэра[38] и отправил ее на рецензирование Эренфесту. Суть статьи заключалась в том, что, отталкиваясь от частного эффекта, Оппенгеймер пытался создать общую теорию для всех атомов и молекул. Эренфест обнаружил несколько ошибок в расчетах. Статья так и не была опубликована, но переписка с Оппенгеймером показала ему, что тот чересчур «зацикливается» на математических расчетах и очень тяжело переживает ошибки. Эренфест же был сторонником иного научного подхода – легкого, не вязнущего в мелочах, и потому способного воспарить к вершинам познания. «Думаю, что его [Эренфеста] стремление к простоте и ясности действительно было прекрасно, но меня, как бы то ни было, все еще привлекали формализм и усложнение, так что бо`льшая часть того, что было привлекательно для меня, не интересовала его», – говорил Оппенгеймер, объясняя свой скорый уже в ноябре 1928 года отъезд из Лейдена.

Кроме несовпадения интересов, Оппенгеймера отталкивали такие качества Эренфеста, как замкнутость и уныние (люди, склонные к депрессии, обычно не любят наблюдать других в таком состоянии). Тот Эренфест, с которым наш герой общался в Кембридже, сильно отличался от нынешнего. Причин было четыре. Во-первых, в начале 1928 года скончался учитель и друг Эренфеста Хендрик Лоренц – великий ученый, лауреат Нобелевской премии по физике. Эренфест тяжело переживал его смерть. Во-вторых, эти переживания наложились на неуверенность в собственных силах, вызванную тем, что физика усложнялась не по дням, а по часам, и Эренфест чувствовал, что не поспевает за научным прогрессом. В-третьих, младший сын Эренфеста, Василий, родился с синдромом Дауна, и его содержание в частных клиниках обходилось очень дорого. Четвертым фактором стали нелады с женой, приведшие к разводу. В сентябре 1933 года Эренфест застрелился, предварительно застрелив Василия. «Никто из нас, бывших его учениками, никогда не освободится от чувства вины в этом его отчаянии», – писал Оппенгеймер в письме к одному из бывших сотрудников Эренфеста.

Изначально наш герой собирался ехать из Лейдена в Копенгаген к Нильсу Бору, но задержался на несколько недель в Утрехстском университете, где работал ученик Бора Хендрик Крамерс, а затем решил, что продолжит свою стажировку в Цюрихе у Вольфганга Паули. Пребывание в Утрехте было для него отдыхом в компании приятного и интересного собеседника. Крамерс был похож на Оппенгеймера по характеру и взглядам, а кроме того, имел свои претензии к Эренфесту, в свое время отказавшемуся принять его в число своих учеников. Эренфест считал, что у Хендрика нет задатков ученого, а вот Бор поверил в него и не ошибся. Разумеется, Оппенгеймер и Крамерс много говорили о Боре, и в результате Роберт передумал работать в Копенгагене. Теоретики легки на подъем и свободны в выборе места работы, поскольку свою лабораторию они носят в голове. Среди основоположников квантовой механики Бор стоял на первом месте. Но для Оппенгеймера при выборе научного руководителя, помимо репутации, имели большое значение сопутствующие факторы. Много позже Оппенгеймер сказал: «Бор с его мутным величием не был тем лекарством, в котором я нуждался».

Но почему «лекарством» стал Вольфганг Паули, бывший всего четырьмя годами старше нашего героя? Прежде всего, из-за своего возраста. Оппенгеймер уже достиг такого уровня, что нуждался не в менторах, а в товарищах-единомышленниках, на которых можно «оттачивать» свои идеи. Несмотря на молодость, Паули уже вписал свое имя в анналы квантовой механики, открыв в 1925 году новое квантовое число (спин) и сформулировав фундаментальный принцип запрета Паули, согласно которому два электрона (или вообще две любые частицы с полуцелым значением спина) не могут иметь одинаковое квантово-механическое состояние в одном атоме или одной молекуле. Без подготовки понять смысл принципа сложно, но достаточно знать, что в квантовой механике принцип Паули имеет такое же значение, как первый закон Ньютона в механике классической. Но определяющую роль в выборе Паули в качестве руководителя сыграл Эренфест, который имел обыкновение опекать своих бывших учеников бескорыстно, из чистого человеколюбия. В письме к Паули Эренфест характеризовал Оппенгеймера как ученого с остроумными идеями, которого нужно «вовремя и с любовью поколотить». «Поколотить» надо понимать как «наставить на путь истинный» или «спустить с небес на землю». Примечательно, что прекращение работы с Оппенгеймером Эренфест объясняет откровенно, в нелестном для себя ключе: «я не могу понять ничего, что невозможно представить, и, несмотря на то что он [Оппенгеймер]… пытается меня удовлетворить, я больше мешаю ему, нежели помогаю».

В январе 1929 года в Лейпциге на собрании Немецкого физического общества состоялось личное знакомство Оппенгеймера с Паули. Оба произвели друг на друга хорошее впечатление, и вопрос о сотрудничестве был решен. Симпатия не мешала Паули отпускать критические замечания в адрес нашего героя, порой весьма резкие. Паули вообще не привык сдерживаться в выражениях (в рамках приличий, разумеется), и говорил то, что думал, невзирая на лица. Наиболее едким из известных высказываний Паули об Оппенгеймере является: «физика для него – хобби, а психоанализ – призвание». Примечательно, что помимо низкой дисциплины и склонности бросать начатое на полпути (вспомним хотя бы так и не опубликованную статью об эффекте Рамзауэра), Паули находил у Оппенгеймера такой недостаток, как чрезмерное уважение к авторитетному мнению. По словам Паули, Оппенгеймер воспринимал его утверждения как «окончательную и неоспоримую истину». Что могли сказать на это Борн или Эренфест? Только одно – Паули сумел подобрать ключик к Роберту и дал ему то, что не могли дать другие.

Оппенгеймер резюмировал свою вторую европейскую стажировку следующим образом: «Время, проведенное с Эренфестом, ужасно не соответствовало тому, что на самом деле было в Эренфесте. Время, проведенное с Крамерсом, было хорошим, но не очень содержательным. Время, проведенное с Паули, было просто очень и очень хорошим». Здесь он слегка кривит душой: в Цюрихе он провел время весьма содержательно, несмотря на то что опубликовал за цюрихский период всего одну статью, посвященную излучению электронов в кулоновом поле. Статья получила высокую оценку Паули, который не скупился на слова «глупо», «ошибочно» или «сыро», но слово «безупречно» употреблял редко.

Стипендия покрывала пребывание в Европе до конца июля 1929 года, но Оппенгеймер уехал в Штаты на месяц раньше – то ли по причине ухудшения самочувствия (кашель, вызванный интенсивным курением, начал сильно ему досаждать), то ли для того, чтобы иметь время для подготовки к преподаванию в Калифорнийском университете, точнее, для «настройки» на преподавание. Сам Оппенгеймер ссылался на ностальгию: «Меня так сильно терзала ностальгия по родине, что я не покидал ее на протяжении девятнадцати лет».

Цель у нашего героя была простой и в то же время сложной – создать в Беркли школу теоретической физики. «Я не начинал с поиска учеников, а просто стал пропагандировать новую квантовую теорию, которую любил сам и продолжал изучать», – скажет Оппенгеймер много лет спустя. Он делал акцент на привлечение единомышленников, а не на быструю «раскрутку» своей школы и своего имени. Роберт Оппенгеймер мог работать только в комфортной среде и теперь он получил возможность создать ее в условной «пустыне», практически с нуля.

Глава седьмая

Восходящая звезда

Не должно быть препятствий для свободы исследования… В науке нет места догме. Ученый свободен и должен быть свободен задавать любые вопросы, сомневаться в любом утверждении, искать любые доказательства, исправлять любые ошибки

Роберт Оппенгеймер

Что можно было бы сказать о физике Джулиусе Роберте Оппенгеймере, если бы он не стал «отцом атомной бомбы»? Чем бы он запомнился потомкам?

Оппенгеймер не совершил ни одного выдающегося научного открытия и не создал какой-либо оригинальной теории. Но при этом нельзя сказать, что он не внес существенного вклада в науку. В научных анналах его имя встречается не раз – приближение Борна – Оппенгеймера, процесс Оппенгеймера – Филлипс, предел Оппенгеймера – Волкова…

Образно говоря, Оппенгеймер делал кирпичи, из которых складывались фундаментальные теории, и создавал предпосылки для новых открытий. Он не двигался только в одном-единственном направлении, а занимался тем, что его интересовало в данный момент. Слово «разбрасывался» здесь не подходит. Правильнее будет сказать, что Оппенгеймер обладал разносторонними научными интересами. Кроме того, он активно популяризировал физику, и сегодняшняя американская физическая школа не была бы такой известной и успешной без Роберта Оппенгеймера, воспитавшего большое количество исследователей, которые увлеклись квантовой теорией под его влиянием. Оппенгеймера можно сравнить с Фитцем Галлеком, который не прославился так, как Генри Лонгфелло или Уильям Брайант[39], но тем не менее внес большой вклад в североамериканскую литературу. Лауреат Нобелевской премии Ханс Бете, возглавлявший теоретический отдел Лос-Аламосской лаборатории, не преувеличивал, когда назвал школу, созданную Оппенгеймером в Беркли, «величайшей школой теоретической физики, когда-либо существовавшей в Соединенных Штатах». По истечении некоторого времени молодым американским физикам уже не нужно было отправляться в Европу для совершенствования в квантовой теории. Все, что им требовалось, можно было получить в Беркли. Разумеется, прогресс американской физической школы во многом был обусловлен массовым притоком европейских ученых, бежавших от нацистов, но кадрам для работы нужны базы, подобно тому как семенам нужна почва для того, чтобы прорасти. Школа Оппенгеймера стала одной из таких баз.

Называя Беркли «пустыней», наш герой немного преувеличивал, поскольку кафедра физики в Калифорнийском технологическом институте имелась, но уровень ее, мягко говоря, оставлял желать лучшего, несмотря на то что там с 1918 года работал такой выдающийся ученый, как Раймонд Тайер Бирдж, прославившийся своими исследованиями в области спектроскопии[40]. Но, как известно, «человек – не остров»[41]. Бирдж собирал вокруг себя талантливых молодых ученых, в том числе Роберта Оппенгеймера, которого можно сравнить с выигрышным лотерейным билетом, поскольку от его присутствия кафедра физики и весь Калифорнийский университет в целом сильно выиграли.

Другим «выигрышным билетом» был Эрнест Лоуренс, типичный янки со Среднего Запада, который перешел в Беркли из Йельского университета за год до появления на кафедре Оппенгеймера. Лоуренс работал над проблемой искусственного получения высокоэнергетических частиц, поставленной перед научным сообществом Резерфордом. Практический смысл проблемы был обусловлен редкостью радиоактивных элементов в природе. Лоуренс собирался «обстреливать» атомы различными частицами и размышлял над тем, как можно придать им высокую скорость. В 1930 году он создал ускоритель-циклотрон, в котором частицы носились по кругу, и девятью годами позже удостоился за это изобретение Нобелевской премии.

У Оппенгеймера сразу же установились с Лоуренсом хорошие отношения. Физики сказали бы, что сработало правило притяжения разноименных зарядов – общительный, неизменно спокойный и невероятно энергичный Лоуренс был прямой противоположностью нашему герою. Кроме того, оба были безумно влюблены в физику, вокруг которой вращалась бо`льшая часть их разговоров.

Уверенность в собственной состоятельности не излечила Оппенгеймера полностью от его «странностей», но все же оказала весьма благотворное действие. Верхушка айсберга, скрытого в душе нашего героя, уменьшилась, и теперь окружающих удивляла только его закрытость. Оппенгеймер не впускал никого в свою жизнь дальше определенной границы. А в остальном это был элегантный и приятный в общении молодой человек, о котором у местных дам сложилось хорошее впечатление благодаря букетам, раздариваемым налево и направо, и его финансовому положению, которое не пострадало во время Великой депрессии благодаря удачливости или предусмотрительности Джулиуса Оппенгеймера, вовремя продавшего свое дело. Налет загадочности, созданный закрытостью Оппенгеймера, тоже играл в его пользу. Короче говоря, обстановка для нашего героя сложилась более чем комфортная, и преподавал он с большим удовольствием, несмотря на проблемы, которые возникли буквально с первых же дней.

По его собственному признанию, сделанному годы спустя, Оппенгеймер был преподавателем, «который все очень сильно усложнял». Он не вел своих студентов от простого к сложному, а сразу же начинал разговаривать с ними как с равными. Тем, кто жаловался на непонимание, Оппенгеймер рекомендовал научную литературу, бо`льшая часть которой была написана на немецком языке, а им владели разве что уроженцы обеих Дакот или Висконсина[42]. Причем если студенты считали, что лектор продвигается вперед с бешеной скоростью, то сам Оппенгеймер сетовал на замедленность учебного процесса. Потребовалось некоторое время, чтобы студенты и лектор притерлись друг к другу. «У Оппенгеймера было учиться сложно, но интересно, – вспоминал один из студентов. – Сначала я испытывал жуткий дискомфорт по поводу собственной тупости, потому что не понимал на лекциях ровным счетом ничего, но в тот день, когда я начал понимать, меня охватила настолько огромная радость, что отголоски ее сохраняются в моей душе до сих пор».

Совмещение преподавания в Беркли и Пасадене происходило следующим образом: с августа до конца декабря Оппенгеймер читал лекции в Калифорнийском университете, а с января по июнь – в Калтехе. Июль был отпускным месяцем, который наш герой предпочитал проводить в Нью-Мексико. В Нью-Йорк он приезжал редко, а после смерти матери в 1931 году вообще перестал там бывать. И Джулиусу приходилось приезжать в Калифорнию, чтобы повидаться со старшим сыном, который наконец-то оправдал отцовские надежды и стал гордостью семьи (как говорится, лучше поздно, чем никогда). Когда руководство Калифорнийского университета продлило первый семестр и на январь, Оппенгеймер сократил преподавание в Пасадене до шести недель в конце учебного года. Но полностью рвать с Калтехом не стал, поскольку здесь он преподавал не студентам, а аспирантам на более высоком уровне и с ожиданием большей отдачи. Лекции в Калтехе были не столько лекциями, сколько дискуссиями, к которым аспиранты, к сожалению, не были готовы. Посещаемость была низкой, но тем не менее руководство института держалось за Оппенгеймера как за восходящую звезду теоретической физики.

Следует сказать, что университетскому преподавателю выгоднее читать сложные для понимания лекции, нежели простые. В первом случае он выглядит этаким небожителем, снизошедшим до своих слушателей с научного Олимпа, а во втором – банальным и неинтересным. И еще нужно понимать, что целью Оппенгеймера было не научить, а увлечь. Увлеченный человек станет грызть гранит науки самостоятельно, и преподавателю остается только направлять этот процесс в нужную сторону. А того, кто не увлекся, учить бесполезно, все равно что лечить покойника.

Сидеть в аудитории и ждать появления юных гениев не очень-то результативно. На гениев нужно вести активную охоту. Местом охоты стала летняя математическая школа в Энн-Арборе на базе Мичиганского университета. Заодно наш герой привил интерес к физике своему младшему брату Фрэнку, который в 1930 году начал изучать ее в университете Джона Хопкинса[43]. Научный прогресс в представлении Оппенгеймера был напрямую связан с ростом количества ученых, и он делал все возможное для того, чтобы в Соединенных Штатах было бы как можно больше физиков. Как наберется критическая масса[44] – пойдет процесс.

Как научный руководитель Оппенгеймер был гибридом Эренфеста и Паули. Он заботился о том, чтобы его аспиранты приобрели базовую научную репутацию, для чего широко привлекал их к соавторству, но вел их по дороге знаний твердой рукой.

В 1931 году Оппенгеймер увлекся изучением природы космических лучей – излучения, проникающего к нам из космоса. Космические лучи поражали исследователей своей высокой энергией, и было непонятно, образовалась она при распаде вещества или же при его образовании. С физической точки зрения вопрос стоял так: из чего состоят лучи? Из фотонов, порожденных созданием вещества, или же из образующихся при распаде протонов? Оппенгеймер и его ученик Джон Фрэнклин Карлсон предположили, что космические лучи состоят из «нейтронов», неизвестных науке частиц, существование которых предположил Вольфганг Паули.

Проблема имела религиозный аспект. Верующие ученые априори считали, что космические лучи состоят из фотонов, ведь божественная сила создает, а не разрушает. К числу верующих относился и Роберт Милликен, возглавлявший Калифорнийский технологический институт. Если другие физики пытались доказать свою правоту посредством расчетов и экспериментов, то Милликен пытался сделать это при помощи интервью и гонений на оппонентов в стенах института. Избавиться от Оппенгеймера Милликен не мог (в институте этого не поняли бы), но крови нашему герою попортил изрядно: позволял себе резкие высказывания в его адрес, задержал на несколько лет назначение доцентом и т. п. К чести Оппенгеймера, нужно сказать, что на подобные вещи он обращал мало внимания и не считал возможным для себя опускаться до дрязг или сведения счетов. Физика – вот что его интересовало!

Почему именно космические лучи? Прежде всего, лучи были загадочным явлением, которое требовало объяснения. Кроме того, до создания мощных ускорителей частиц, превосходящих лоуренсовские циклотроны, лучи были единственным потоком частиц, движущихся со скоростью, приближавшейся к световой, и потому служили субстанцией, пригодной для проверки положений квантовополевой теории электромагнитных взаимодействий (квантовой электродинамики). Можно сказать, что наш герой, увлеченный теорией поля и электродинамикой, просто не мог, не имел права не заинтересоваться космическими лучами.

1932 год, который за большое количество значимых экспериментальных открытий физики прозвали «годом чудес», вынудил Оппенгеймера пересмотреть свое отношение к экспериментальной физике. Отныне игнорирование достижений «технарей» (так теоретики в своем кругу называли экспериментаторов) сменилось перманентным интересом к их работам. Наука стала слишком сложной для того, чтобы теоретики и экспериментаторы могли работать раздельно.

Главным событием «года чудес» стало расщепление ядра лития сотрудниками Резерфорда Джоном Кокрофтом и Эрнестом Уолтоном, которые обстреливали атомы этого легкого[45] металла ускоренными протонами. Это открытие определило судьбу Оппенгеймера, вошедшего в историю как «отец атомной бомбы». Хотя в 1932 году его больше интересовала природа космических лучей.

Общество восприняло эксперимент Кокрофта и Уолтона крайне позитивно. О том, что атомная энергия может стать оружием, от которого нет спасения, в тот момент никто не думал. Люди надеялись на то, что в ближайшем будущем энергия станет дешевой и доступной повсеместно без проводов. Поставил дома маленький «атомный генератор» и пользуйся энергией в свое удовольствие! Хотя, если говорить начистоту, идея создания супермощного оружия, в основе действия которого лежало бы расщепление атома, была высказана еще в начале двадцатых годов уже упоминавшимся выше Бертраном Расселом в книге «Азбука атомов». Но людям всегда хочется верить в лучшее, не думая о плохом.

Глава восьмая

Брат

Не думаю, что с моей стороны было бы ужасно сказать, что физика нужна мне больше, чем друзья, ведь это правда.

Роберт Оппенгеймер

Окончив в 1933 году Университет Джона Хопкинса, Фрэнк Оппенгеймер полтора года провел в Кавендишской лаборатории, которой продолжал руководить Эрнест Резерфорд. Единственная область, в которой Фрэнк смог превзойти старшего брата, была исследовательская работа. Уже по сроку, проведенному под началом Резерфорда, можно судить о том, что Фрэнк был хорошим исследователем-экспериментатором. После Кембриджа он некоторое время пробыл во Флорентийском институте, а именно в обсерватории Арчетри, где занимался разработкой счетчиков частиц, а завершил свою европейскую стажировку вояжем по Германии.

Осенью 1935 года Фрэнк начал проходить магистратуру в Калтехе. Выбор учебного заведения был предопределен тесной близостью между братьями. После женитьбы Фрэнка отношения несколько охладели, но все равно продолжали оставаться дружескими, а не сводились к встречам на День Благодарения и Рождество. Да, именно так. Странно было бы представить, чтобы братья Оппенгеймер отмечали бы Песах и Рош ха-Шана[46]. Кстати, обратили ли вы внимание на то, что братья и их отец носили сугубо европейские имена? Это не случайно. Сочетание европейского имени с еврейской фамилией указывает на приверженца хаскалы. Правда, у Фрэнка вторым именем стала материнская девичья фамилия Фридман, не иначе как по настоянию матери.

Фрэнк Фридман Оппенгеймер был еще бо`льшим неевреем, чем его брат, потому что он был убежденным коммунистом, то есть интернационалистом, делившим людей не по расовым, а по классовым признакам. Следует отметить, что в то время коммунизм в той или иной степени привлекал многих американцев. Прежде всего впечатляли успехи Советского Союза, которому в начале двадцатых годов прошлого столетия предрекали скорый крах, а он устоял и начал превращаться в индустриальную державу. На расстоянии обычно видится хорошее: отсутствие безработицы, контролируемые государством цены, социальная поддержка, бесплатное здравоохранение… С наступлением Великой депрессии все эти преимущества начали впечатлять еще сильнее. Даже Роберт, который вследствие своего полного погружения в физику обратил на спад внимание лишь спустя несколько месяцев после «черного четверга»[47], со временем столкнулся с депрессией лично. Дело было не в деньгах, поскольку материальное положение Оппенгеймеров не пострадало, а в сложностях с трудоустройством учеников, в котором наш герой принимал активное участие. Казалось бы, специалистов по квантовой физике должны расхватывать, как горячие блинчики, но многим университетам и институтам урезали бюджеты до минимального предела, который кое-как позволял выживать, но не развиваться.

Фрэнк Оппенгеймер с младых ногтей отличался обостренным чувством справедливости, вдобавок он вырос в среде передовых немецких эмигрантов, где у него сформировалось идеальное представление об американском обществе. Эмигранты противопоставляли America the Beautiful[48], стране свободы, демократии и равных возможностей, те мрачные места, которые они вынуждены были покинуть… И вдруг оказалось, что America не настолько уж и the Beautiful, что здесь многое нужно изменить, начиная с отношения к темнокожим гражданам и заканчивая трудовым законодательством. Было над чем поработать, было за что бороться, и Фрэнк Оппенгеймер охотно включился в эту борьбу.

Сторонники любой политической концепции делятся на две категории: сочувствующие и активисты. Фрэнк был активистом, полностью принявшим коммунистические доктрины, а Роберт – сочувствующим, принимавшим лишь некоторые тезисы. Но тем не менее Роберт Оппенгеймер читал труды Маркса и Ленина, посещал митинги и вообще начал проявлять несвойственный ему ранее активный интерес к политике. Разница между братьями заключалась в расстановке приоритетов. Для Фрэнка в какой-то момент политика стала важнее физики, а для Роберта на первом месте всегда стояла физика, только физика, и ничего, кроме физики. Недаром же он говорил, что физика нужна ему больше, чем друзья. Вполне возможно, что не будь Роберт так сильно увлечен физикой, он мог бы стать столь же рьяным коммунистом, как и Фрэнк. В определенной мере сыграло свою роль и то, что коммунизм противопоставлялся нацизму. Фрэнк побывал в Германии несколькими годами позже Роберта, видел марширующих по улицам нацистов, ощутил витавшую в воздухе злобу и наслушался страшных рассказов своих родственников.

Весной 1936 года, на первом году обучения в Калтехе, Оппенгеймеры познакомились с Джакнетт Куанн, учившейся в аспирантуре по специальности экономика. Девушка была, что называется, «из другого мира», о котором братья Оппенгеймер имели лишь отдаленное представление. Дочь бедного канадского рабочего, могущая рассчитывать только на себя, совмещала учебу с работой, дававшей ей средства на жизнь, но тем не менее доучилась до аспирантуры и находила время для политической деятельности, будучи членом Лиги коммунистической молодежи. Знакомство, к слову, произошло во время работы Джакнетт: братья зашли в гости к знакомой, с ребенком которой сидела девушка. Фрэнк, что называется, влюбился в нее с первого взгляда, и в сентябре того же года состоялась свадьба, от которой жениха и невесту всячески пытался отговорить Роберт, считавший, что брат должен сначала получить докторскую степень. Но когда это голос разума мог победить голос любви? К доводам разума примешивалась и личная обида. Годы спустя Роберт признается, что женитьба брата глубоко уязвила его, поскольку была воспринята как предательство. Фрэнк предал их дружбу и предпочел обществу брата «какую-то официантку» (Джакнетт и этим подрабатывала).

Роберт также отговаривал брата и его жену от вступления в коммунистическую партию, убеждая их, что в такое время ученому очень непросто найти работу, а для коммуниста шансы вообще сводятся к нулю. Так оно, по сути, и было. Но Фрэнк снова не послушал Роберта, и в начале 1937 года стал «официальным коммунистом» и проявил на этом поприще заметную активность. Степень доктора философии Фрэнк все же получил в 1939 году, после чего прошел двухгодичную стажировку в Стэнфордском университете. «Моему брату хорошо давалась физика, но он был медлительным, – говорил Роберт. – Ему потребовалось много времени для того, чтобы получить докторскую степень, потому что его чересчур отвлекали другие дела».

«Другие дела» – это политика. Приобщение самого Роберта Оппенгеймера к ней началось в 1934 году с посещения митинга в поддержку забастовки портовых грузчиков. Очевидица этого события вспоминала, как наш герой кричал вместе со всеми: «Забастовка! Забастовка! Забастовка!». Некоторые биографы склонны думать, что пробудившийся интерес к политике отвлекал Роберта от научных занятий, но это не так. В конце 1934 года он опубликовал чрезвычайно содержательную статью под названием «Верны ли формулы для поглощения высокоэнергетических излучений?», а летом следующего года в работе, написанной вместе с его ученицей Мельбой Филлипс, описал процесс, названный их именами. Процесс Оппенгеймера – Филлипс – это разновидность ядерной реакции, индуцируемой дейтроном (стабильным изотопом водорода с одним протоном и одним нейтроном). Не вдаваясь в подробности, скажем, что описание этого процесса «открыло новую дверь» в ядерном синтезе. При этом наш герой говорил, что «никогда не находил ядерную физику такой уж прекрасной». Ему больше нравились теория поля с электродинамикой, но стремление решить проблему иногда было выше предпочтений.

В 1937 году вышла статья «О мультипликативных ливнях», написанная в соавторстве с Джоном Франклином Карлсоном. В следующем году были опубликованы «Заметки о природе частиц космических лучей» и «Распад высокоэнергетических протонов». Нет, Роберт Оппенгеймер не изменил своей обожаемой физике ради политики, если чем-то ему и пришлось пожертвовать, так это досуговыми занятиями.

К слову, о Карлсоне. Когда Роберт отговаривал Фрэнка и Джакнетт от вступления в коммунистическую партию, он непременно должен был привести в пример Карлсона – талантливого молодого ученого, который очень долго не мог найти работу и вынужденно пребывал при своем руководителе до 1937 года, пока не получил место в Университете Пердью[49].

Пытаясь смягчить брата, Фрэнк пригласил его на партийное собрание, состоявшееся у них дома в Пасадене. Роберт принял приглашение и впоследствии описал свои впечатления так: «Подробностей я не помню, но могу сказать, что много рассуждали о необходимости распространения пропагандистской литературы и что главной темой собрания была расовая сегрегация в муниципальном бассейне в Пасадене…[50] Все это произвело на меня довольно жалкое впечатление». Наш герой явно ожидал от коммунистов чего-то большего, но до революции в Штатах дело так и не дошло.

В том же 1937 году умер Джулиус Оппенгеймер, оставивший сыновьям чуть меньше четырехсот тысяч долларов (умножайте на двадцать один, чтобы получить современный эквивалент). Получив наследство, Роберт Оппенгеймер написал завещание, по которому его состояние передавалось Калифорнийскому университету для выплаты стипендий выпускникам. Да, в то время у нашего героя не было жены и детей, но тем не менее факт весьма показательный, из числа тех, которые формируют представление о человеке.

Активная политическая деятельность Фрэнка Оппенгеймера сошла на нет после его отъезда в Стэнфорд. Ничего примечательного в политическом смысле он не совершил, но впоследствии «попал в прицел» Комитета по антиамериканской деятельности Палаты представителей Конгресса США и в 1949 году был вынужден уйти с преподавательской работы в Университете Миннесоты. К преподаванию он смог вернуться только в 1957 году, когда получил место в средней школе города Пагоса-Спрингс (штат Колорадо), а в 1959 году начал преподавать физику в Университете Колорадо. Принципом Фрэнка был Docendo discimus. «Лучший способ учиться – это учить».

Фрэнк Оппенгеймер умер 3 февраля 1985 года, на восемнадцать лет пережив своего старшего брата. «Чем дольше я живу, тем лучше понимаю, кем был для меня Роберт», – сказал он незадолго до своей кончины.

Глава девятая

Дуэль

Наука – это еще не все, но наука весьма прекрасна.

Роберт Оппенгеймер

Немец Вернер Гейзенберг в 1923 году едва не пролетел мимо степени доктора философии, завалив устный экзамен по экспериментальной физике, которая его в то время совсем не интересовала. Гейзенберг был таким же прирожденным теоретиком, как и наш герой. И вообще, изначально он собирался изучать в Мюнхенском университете математику, но профессор математики Фердинанд фон Линдеман не принял его. И тогда Гейзенберг попросился в ученики к физику-теоретику Арнольду Зоммерфельду, который взял его к себе. После защиты Гейзенберг переехал в Гёттинген, где стал одним из ассистентов Макса Борна. «Он напоминал простого крестьянского парня с короткими светлыми волосами, ясными живыми глазами и приветливым выражением лица, – писал о Гейзенберге Борн. – Он исполнял свои обязанности ассистента гораздо лучше, чем Паули, и сильно мне помогал. Непостижимая быстрота, с которой он все схватывал, и острота ума позволяли ему справляться с колоссальными объемами работы без особых усилий». Осенью 1924 года Гейзенберг уехал в Копенгаген, где работал под руководством Нильса Бора до весны 1925 года, а затем вернулся в Гёттинген, где в сотрудничестве с Максом Борном и Паскуалем Йорданом разработал матричную квантовую механику (матричная механика) – первую логически согласованную концепцию квантовой теории. Британский физик-теоретик Поль Дирак разработал для этой концепции новую математическую основу, а австрийский физик Эрвин Шрёдингер в статье «Квантование как задача о собственных значениях» доказал, что матричную механику можно согласовать с классической физикой с помощью математики, а именно дифференциальных уравнений. Научное сообщество высоко оценило статью Шрёдингера. Дирак после непродолжительной полемики признал его правоту, а вот Гейзенберг этого делать не стал, игнорируя очевидное, он стоял на том, что теория Шрёдингера ошибочна. Вдобавок у Гейзенберга сформировалась стойкая личная неприязнь к Шрёдингеру. Ученые, да и вообще все профессионалы, обычно отделяют личное от рабочего и не отмахиваются от неудобных фактов, но Вернер Гейзенберг был не таков.

В октябре 1927 года двадцатипятилетний Гейзенберг занял должность профессора теоретической физики Лейпцигского университета, и это был случай, когда молодость не являлась недостатком. У Гейзенберга уже был весьма солидный научный багаж (другому ученому этого на всю жизнь бы хватило).

В 1933 году Гейзенберг получил за создание квантовой механики Нобелевскую премию. Примечательно, что Максу Борну премии не дали, а Поль Дирак и Эрвин Шрёдингер получили одну премию на двоих «за открытие новых форм квантовой теории». Налицо была явная несправедливость. Ладно, пускай одна премия на двоих, но почему премию не дали Борну, вклад которого в создание матричной механики был довольно весомым? Премию присуждают люди, а люди поддаются влиянию. Гейзенберг обладал не только острым умом и научной интуицией, но и умел лоббировать собственные интересы.

Нацисты, как известно, распространяли свои одиозные идеи на все сферы жизни, в том числе и на науку. «Неполноценные» евреи, в представлении нацистов, не могли эффективно заниматься наукой, а кроме того, евреям нельзя было доверять. На передний план после прихода Гитлера к власти начали выдвигаться ученые из числа «чистокровных арийцев», и Вернер Гейзенберг был как раз из их числа. Поначалу его не раз критиковали за приверженность «еврейской физике» (так нацисты называли квантовую механику и теорию относительности, поскольку основными разработчиками этих теорий были евреи) и даже прозвали «белым евреем». Однако взять и отказаться от какого-то из научных направлений так, как в Советском Союзе впоследствии отказались от генетики[51], нацисты не рискнули. Они сделали «ход конем»: объявили, что ученые-евреи присваивали результаты, полученные работавшими под их началом неевреями, и всячески раздували достижения арийских ученых, доказывая тем самым, что настоящих успехов в науке (как и во всем прочем) способны добиться только арийцы.

Неудивительно, что у физиков-евреев, работавших в тридцатые годы в США, были две главные цели – продемонстрировать состоятельность американской физической школы и утереть нос нацистам.

Это была преамбула, а теперь начинается основное действие.

Подобно нашему герою, Гейзенберг также занимался изучением космических лучей (их научные интересы вообще сильно совпадали). В июне 1936 года Гейзенберг опубликовал статью, в которой утверждал, что теория квантовой электродинамики не годится для космических лучей, обладающих крайне высокой энергией. «Инструментом» для изучения этих лучей Гейзенберг считал теорию бета-распада итальянского физика Энрико Ферми, суть которой заключается в том, что при бета-распаде (слабом радиоактивном распаде, изменяющем заряд ядра на единицу без изменения массового числа) в одной точке взаимодействуют четыре частицы – протон, нейтрон, электрон и нейтрино. Если это сложно для понимания, то можно не вникать глубоко в суть. Достаточно понимать, что Гейзенберг выдвинул утверждение, с которым Оппенгеймер не был согласен.

Ответом Гейзенбергу стала статья Оппенгеймера и Карлсона «О мультипликативных ливнях», опубликованная в феврале 1937 года (ливни, упомянутые в названии, представляют собой электромагнитные каскады – лавинообразно нарастающие потоки электронов, позитронов и фотонов). «Вероятно у теории Гейзенберга отсутствует убедительная экспериментальная основа, – говорилось в статье. – Можно предположить, что ее настоящим фундаментом является формалистическое толкование теории электронного нейтринного поля».

В этой полемике Роберт Оппенгеймер выступал не только от своего имени, но и от имени созданной им в Беркли школы теоретической физики.

Критика концепции Гейзенберга содержалась и в статье «Заметки о природе частиц космических лучей», опубликованной в июне 1937 года. Эту статью Оппенгеймер написал в соавторстве со своим учеником Робертом Сербером, которого даже можно назвать не учеником, а другом нашего героя, настолько они были близки в период пребывания Сербера в Беркли. Надо отметить, что комфортная обстановка в Беркли и Пасадене оказала на психику Оппенгеймера крайне благотворное воздействие. Возможно, сказался также и возраст, но комфорт в любом случае стоит на первом месте. С Робертом Оппенгеймером образца тридцатых годов можно было сдружиться гораздо легче, чем с Робертом из ревущих двадцатых[52].

Одновременно с «Заметками» была опубликована статья «Распад протонов высокой энергии», авторами которой были Оппенгеймер, Сербер, бежавший от нацистов физик Лотар Нордгейм и его жена Гертруда. Соавторство с Нордгеймом, хорошо разбиравшимся в теме, было очень ценным для Оппенгеймера, поскольку придавало бо`льший вес его мнению. В «Распаде протонов» аргументированно доказывалось, что теория Ферми не способна объяснить феномен космических ливней.

Припертый к стенке, Гейзенберг попытался вывернуться и повел себя как ящерица, жертвующая хвостом ради спасения. От вынужденно признал, что теория Ферми не может объяснить ливни космических лучей, но продолжил настаивать на том, что квантовая электродинамика работает только до определенных значений энергии. Все это было изложено в статье «Пределы применимости современной квантовой теории», опубликованной в мае 1938 года. Трудно поверить в то, что такой умный человек, как Гейзенберг, не мог осознать свою ошибку, особенно с учетом того, что ему ее разъяснили самым подробным образом. Конечно же он все понимал, но не хотел ронять свой престиж и престиж арийской физики в глазах научной общественности, внимательно следившей за полемикой между ним и Оппенгеймером.

Летом 1939 года, незадолго до начала Второй мировой войны, Вернер Гейзенберг посетил Соединенные Штаты, побывал в нескольких университетах, а также принял участие в симпозиуме по космическим лучам, который проходил в Чикаго. Докладчики, и в первую очередь Роберт Оппенгеймер, критиковали теорию Гейзенберга, но тот все же попытался защитить свои взгляды с трибуны. Выступление Гейзенберга, не желавшего признавать свои ошибки даже после того, как его ткнули в них носом, закончилось перепалкой между ним и Оппенгеймером, в которой оба участника не давали себе труда сдерживаться. Оппенгеймер победил, потому что истина и логика были на его стороне. «Американцы невыносимы, – жаловался Гейзенберг в письме к своей жене Элизабет. – Их бесцеремонность превосходит все границы. У меня было такое ощущение, будто я нахожусь среди ковбоев в каком-то салуне».

Осенью того же года Гейзенберг был включен в команду ученых, занимавшихся разработкой нацистского «Уранового проекта», административными кураторами которого были министр авиации рейхсмаршал Герман Геринг, рейхсляйтер Мартин Борман (правая рука Адольфа Гитлера), рейхсминистр почты и связи Вильгельм Онезорге и рейхсминистр вооружения и боеприпасов Альберт Шпеер. Научным куратором проекта являлся физик Эрих Шуман, имевший звание генерала сухопутных войск (а еще он был внуком известного композитора Роберта Шумана). В рамках проекта Вернер Гейзенберг занимался теоретическими работами по конструированию ядерного реактора.

К «Урановому проекту» мы еще вернемся, а пока только скажем, что Роберт Оппенгеймер победил Вернера Гейзенберга и в этой большой «дуэли». Первая в мире атомная бомба была создана в Соединенных Штатах.

Зверства нацистов, которые, по собственному признанию Оппенгеймера, вызывали в нем «тлеющую ярость», пробудили чувство сопричастности к еврейской нации. Оппенгеймер не раз жертвовал довольно крупные суммы в пользу бежавших от нацизма ученых, а также организовал переезд в Соединенные Штаты младшей сестры своего отца Хедвиги Штерн и семьи ее сына Альфреда. Когда кузен спросил у Роберта, что представляет собой Америка, тот ответил: «Это великая страна не только по размерам, но и по духу, где у всех равные возможности для устройства своей жизни благодаря наличию демократических средств… Вас волнует вопрос: могут ли здесь иметь место зверства, подобные тем, что вы видели в Европе? Я отвечу, что здесь насилие невозможно, потому что в саму природу американской демократии встроен предохранительный клапан».

Мнение нашего героя об Америке и ее «демократических средствах» будет изрядно подпорчено в 1954 году. Но до этого пока еще далеко…

Глава десятая

Джин из рода Тэтлоков[53]

Тайны науки открываются не потому, что они полезны, а потому что их можно было найти.

Роберт Оппенгеймер

Весной 1936 года Роберт Оппенгеймер познакомился с Джин Тэтлок, учившейся на медицинском факультете Стэнфордского университета, а с осени начал ухаживать за ней. Довольно приличный временной разрыв между знакомством и ухаживанием свидетельствует о том, что чувства к Джин были осознанными, обдуманными, а стало быть, глубокими.

В кого мог влюбиться такой неординарный человек, как наш герой? Только в неординарную женщину.

Отец Джин, Джон Тэтлок, получивший докторскую степень в Гарвардском университете, был известным филологом, специалистом по Джефри Чосеру и литературе елизаветинской эпохи[54]. На момент знакомства Роберта и Джин Джон Тэтлок занимал профессорскую должность в Калифорнийском университете, так что наш герой хотя бы шапочно должен был быть с ним знаком. Но с Джин Оппенгеймера познакомила Мэри Эллен Уошберн, у которой он арендовал квартиру. Мэри Эллен и Джин объединяло членство в Коммунистической партии, но ходили слухи, что девушек связывают и иные отношения. Слухи слухами, но в одном из писем Тэтлок писала, что «был период, когда я считала себя гомосексуальной и отчасти вынуждена верить в это по сей день, но логика убеждает меня в том, что я не могу быть такой из-за своей “немужественности”».

В 1936 году американские коммунисты массово проводили сборы средств для испанских республиканцев, которые воевали с националистами, возглавляемыми генералом Франсиско Франко. Некоторые американцы не ограничивались финансовой помощью, а ехали в Испанию сражаться на стороне республиканцев. Набором добровольцев и вообще всей помощью республиканцам занимался Коминтерн – мировая коммунистическая партия[55], так что любой помогающий в той или иной степени вступал в контакт с коммунистами.

«Я не думаю, что ее интересы действительно были политическими, – писал Оппенгеймер в 1954 году, когда Джин уже не было в живых. – Она просто любила эту страну, ее людей и ее жизнь… Не должно создаваться впечатление, что именно под влиянием Джин Тэтлок я завел друзей левого толка или почувствовал симпатию к делам, которые до тех пор были далеки от меня, как дело лоялистов [республиканцев] в Испании и помощь мигрантам. Я уже упоминал некоторые другие причины, которые этому способствовали. Мне понравилось новое чувство товарищества, и в ту пору я чувствовал сопричастность к жизни своего времени и своей страны».

Скорее всего, Оппенгеймер был прав: интересы Джин вряд ли были сугубо политическими, ведь она выросла в буржуазной среде и вращалась в буржуазных кругах, основу которых составляла интеллектуальная элита. Реальный вклад Джин в коммунистическое дело выражался лишь в том, что она время от времени писала статьи для коммунистической газеты Western Worker, не более того. Да и сам возраст вступления в Коммунистическую партию – девятнадцать лет! – наводит на мысль о том, что вряд ли это было сделано по стойким убеждениям, скорее всего, сыграла роль свойственная юности склонность к протестам.

Изначально Джин собиралась пойти по стопам отца – изучала в колледже английскую литературу, но затем предпочла медицинскую стезю и в 1933 году поступила на годичные подготовительные курсы в Калифорнийском университете, а с 1935 года начала учебу в Стэнфорде. Джин привлекала психиатрия, и можно предположить, что этот интерес был «корыстным». Ей хотелось разобраться в себе и своем мироощущении. Судя по тому, что в 1943 году Джин впала в тяжелейшую депрессию, закончившуюся 4 января 1944 года суицидом, проблемы у нее были серьезные, но до поры до времени ей успешно удавалось их скрывать. Возможно, все началось с переживаний по поводу собственной гомосексуальности, но могли быть и другие предпосылки. В предсмертной записке Джин написала, что ей все опротивело, что она хотела жить с полной отдачей, но ее словно бы парализовало, и она не может понять, почему так произошло, но хотя бы может избавить мир от себя.

В 1936 году все было иначе. Джин жила «на полную катушку»: изучала медицину, зачитывалась Фрейдом, писала статьи в газету, которая годом позже прекратит свое существование, посещала коммунистические мероприятия и часто меняла свои сердечные привязанности. Оппенгеймер, сумевший пробыть рядом с ней с осени 1936 до весны 1939 года, установил своеобразный рекорд по продолжительности отношений и был готов продолжать их и дальше. Но Джин дважды отвергла предложение руки и сердца, а затем порвала с ним, не дождавшись третьего предложения.

Может, оно и к лучшему, потому что вряд ли Оппенгеймер был бы счастлив с такой спутницей жизни, которая внезапно могла надолго исчезнуть, а по возвращении приводить его в исступление рассказами о своих похождениях. Он любил и потому прощал. А про Джин можно сказать, что она всего лишь позволяла себя любить, не более того. При таком раскладе не стоит желать многого и проявлять свои чувства слишком явно и слишком часто, поскольку это может расцениваться как давление. Но Оппенгеймер этого не понимал и предпринимал одну «лобовую атаку» за другой. Если Джин не хотела его видеть, он являлся без приглашения, надеясь, что роскошный букет смягчит ее сердце. Но настойчивость, временами переходящая в назойливость, вызывала у нее только раздражение. И весной 1939 года отношения были прекращены по инициативе Джин.

Однако разрыв не был окончательным. Известно, что Джин и Роберт вместе встречали Новый 1941 год. Роберт к тому времени уже был женат (об этом пойдет речь в следующей главе), а Джин заканчивала учебу в Стэнфордском университете, после которой она на год уехала в Вашингтон для прохождения интернатуры в больнице Святой Елизаветы. В 1942 году Джин поступила в ординатуру на кафедру психиатрии Медицинского центра Калифорнийского университета, после чего продолжала изредка встречаться с Робертом. Последняя их встреча была зафиксирована агентами службы безопасности, наблюдавшими за Оппенгеймером, 14 июня 1943 года. Ему тогда было тридцать девять лет, а ей – двадцать девять. Вроде бы инициатива встречи принадлежала Джин. Возможно, она чувствовала приближение депрессии или уже пребывала в ней и пыталась найти поддержку у старого верного друга. Они провели вечер в недорогом мексиканском заведении (Джин не любила показного шика и всякой роскоши), а затем приехали на квартиру Джин, где остались до утра. Агент указал в своем рапорте, что Оппенгеймер относился к Джин с нежностью…

Все, кто знал Роберта Оппенгеймера, сходятся на том, что любовь к Джин Тэтлок была самым ярким чувством в его жизни. Некоторые даже склонны утверждать, что только ее он любил по-настоящему.

У коронера не было сомнений, что Джин Тэтлок покончила жизнь самоубийством. Она приняла большую дозу хлоралгидрата (сильного седативного средства с выраженным снотворным эффектом), опустилась на колени перед заполненной водой ванной и опустила голову в воду. В принципе, для того чтобы умереть, было достаточно и хлоралгидрата, но Джин предпочла подстраховаться.

С подачи старшего брата Джин Хью Тэтлока получила распространение версия, что самоубийство было инсценировкой, устроенной спецслужбами. Якобы Джин была убита «из предосторожности», как человек, с которым Роберт Оппенгеймер мог поделиться секретными сведениями, касавшимися Манхэттенского проекта. Логика проста: коммунистка Джин могла послужить передаточным звеном между доверявшим ей Оппенгеймером и Москвой.

Версия с убийством Джин Тэтлок представлена в телевизионном сериале «Манхэттен», закрытом в 2016 году после выхода второго сезона. Сценаристы любят все загадочное, но с точки зрения здравого смысла эта версия не выдерживает критики. Если бы Джин хотели убрать как «агента Кремля», то убрали бы раньше, в середине 1943 года, вскоре после ее последней встречи с Оппенгеймером. В подобных делах нужно спешить, ведь информация уходит по назначению быстро, а не откладывать устранение «связующего звена» на полгода. Впрочем, до истины в этом вопросе докопаться невозможно, можно оперировать только домыслами, тем более что тело Джин было кремировано по распоряжению ее отца.

Глава одиннадцатая

Китти

Пытаться быть счастливым все равно что пытаться создать машину, от которой требуется только одно – чтобы она работала бесшумно.

Роберт Оппенгеймер

Человек, хорошо знакомый с биографией Роберта Оппенгеймера, имеет возможность пить в барах за чужой счет (нужно только менять локации, чтобы не примелькаться).

Читатели могут проверить себя. Скажите, это правда, что чистокровный еврей Роберт Оппенгеймер состоял в родственных отношениях с гитлеровским фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем, повешенным в Нюрнберге в октябре 1946 года?

Так и подмывает поставить десять… нет, сто против одного на то, что это неправда, но на самом деле – чистая правда. Жена Роберта Оппенгеймера, Кэтрин Пуэннинг, по матери приходилась Кейтелю двоюродной племянницей, но на этот факт как-то не принято обращать внимание.

Кэтрин Пуэннинг родилась в августе 1910 года в Реклингхаузене, небольшом городе на севере Рурской области. Тремя годами позже ее отец, инженер-металлург Франц Пуэннинг, получил работу в одной из питсбургских[56] сталелитейных компаний, и семья переехала в Соединенные Штаты. Франц Пуэннинг был не простым инженером, а изобретателем, владевшим несколькими патентами на конструкцию доменных печей, то есть довольно обеспеченным человеком, а Кэтрин была его единственным ребенком. Иначе говоря, девушка выросла в атмосфере полного достатка, но, тем не менее, со временем начала сочувствовать коммунистам. Считается, что к этому ее подтолкнул Джозеф Даллет – младший, сын богатого нью-йоркского бизнесмена (к слову, немецкого еврея) с которым Кэтрин дружила в конце двадцатых годов.

Случайно ли две главные женщины в жизни Роберта Оппенгеймера оказались коммунистками? Скорее всего, да, случайно. Коммунистические идеи в то время были весьма распространены в Соединенных Штатах, чему сильно поспособствовала Великая депрессия со всеми ее последствиями.

Роберт Оппенгеймер никогда не был убежденным коммунистом – это первое. Но то, что он видел вокруг себя, подталкивало его к принятию некоторых коммунистических идей. Америка далека от совершенства и сейчас. Но сто лет назад совершенства было еще меньше, если не сказать, что не было совсем. С одной стороны, с каждой трибуны провозглашались демократические идеалы, без которых, по образному выражению Герша Гудельмана[57], – «и баночки ваксы нельзя было продать», а с другой – права простых американцев повсеместно ущемлялись. И даже настолько далекий от политики человек, как наш герой, постоянно сталкивался с этим и под влиянием виденного был вынужден изменить свои взгляды.

Джозеф Даллет – младший стал вторым, гражданским, мужем Кэтрин. Первый – Фрэнк Рамсейер, музыкант, с которым она познакомилась в Париже, не оставил в ее жизни глубокого следа, поскольку оказался наркоманом и гомосексуалистом. А вот Даллет оставил след. Под его влиянием Кэтрин вступила в Коммунистическую партию, членом которой был, и он сам, и начала активно участвовать в партийной жизни, правда, на низовом уровне: она продавала коммунистические газеты, ходила на митинги, раздавала листовки и организовывала сборы средств. По ее собственному признанию, эта деятельность была «мучительной». Но сильнее всего девушку, выросшую в атмосфере достатка и благополучия, угнетала бедность. Джозеф принципиально не брал денег у своего отца, а его собственные заработки были скудными. Дело закончилось тем, что Кэтрин ушла от него и уехала в Британию, где в то время жили ее родители. А в октябре 1937 года Джозеф, сражавшийся в Испании на стороне лоялистов-республиканцев, погиб в бою. В память о нем Кэтрин остались письма, опубликованные в 1938 году[58]. Вроде как она собиралась присоединиться к своему возлюбленному, но вынуждена была отложить отъезд в Испанию по состоянию здоровья (из-за перенесенной операции по поводу кисты яичника), и это был случай из категории «опоздать навсегда».

Надо сказать, Кэтрин оставалась одинокой недолго. Сначала она пыталась утешиться в объятиях соратника и друга Джозефа – Стива Нельсона, а затем (спустя год после гибели Джозефа) вышла замуж за доктора медицины Ричарда Харрисона, который проходил стажировку в Пенсильванском университете, где Кэтрин в то время изучала ботанику.

Подобная востребованность рисует в воображении образ роковой очаровательной красавицы. Но давайте отставим воображение в сторону и посмотрим правде в глаза. «Красавицей» Кэтрин Пуэннинг не смог бы назвать даже отъявленный лжец. С фотографий на нас смотрит простецкое скуластое лицо с невыразительными глазами и носом, которому ну очень далеко до классических пропорций. Крупные зубы, которые Марк Твен назвал бы «лошадиными», довершают впечатление. Никакого сравнения с изящно-утонченной Джин Тэтлок. Но, видимо, в Кэтрин был какой-то особый магнетизм, который не могут передать фотографии…

Люди, знавшие ее, отзывались о ней по-разному. Одни восхищались ею, а другие считали ее лживой и недостойной уважения женщиной. Скорее всего, истина лежала где-то посередине. Кэтрин производила хорошее впечатление на тех, кто ей нравился, и не думала о том, какое впечатление производит она на тех, кто не заслуживал ее расположения.

В августе 1939 года на вечеринке, устроенной друзьями, Кэтрин Харрисон познакомилась с Робертом Оппенгеймером. В то время она была аспиранткой в Калифорнийском университете и параллельно сотрудничала с физиком из Калтеха Чарльзом Лауритсеном, который занимался исследованиями в области лучевой терапии онкологических заболеваний. Лауритсен с супругой и устроили ту самую судьбоносную вечеринку.

Надо сказать, что после разрыва с Джин Тэтлок Оппенгеймер не переживал свое горе в одиночестве, но знакомство с Кэтрин выделялось из ряда прочих глубиной возникших у него чувств. Оппенгеймер предложил Кэтрин и ее мужу провести лето в Нью-Мексико, где у него давно уже было свое ранчо. Но вышло так, что Ричард Харрисон не смог воспользоваться приглашением, и Кэтрин отправилась в Нью-Мексико с уже упоминавшемся выше Робертом Сербером и его женой Шарлоттой.

Неизбежное случилось очень быстро, то ли в Перро Калиенте, то ли в доме Кэтрин Чавес Пэйдж, к которой наш герой некогда испытывал романтический интерес. (Ах, как причудливо переплетаются нити судьбы! И там Кэтрин, и здесь Кэтрин!) Кэтрин Харрисон забеременела от Оппенгеймера, развелась с Ричардом (развод оказался легким, поскольку его хотели обе стороны), и 1 ноября 1940 года вышла замуж за нашего героя. Так Джулиус Роберт Оппенгеймер стал семейным человеком и без пяти минут отцом.

Были ли Оппенгеймер счастлив с Кэтрин, которая стала для него Китти, или нет? И насколько желанным вообще был этот брак, единственный в его жизни? Известно, что на момент их знакомства Кэтрин уже собиралась уйти от Ричарда, который разочаровал ее «полностью и окончательно», как писала она одной из своих подруг. Что же касается Оппенгеймера, то о его отношении к Кэтрин судить сложно. С одной стороны, он активно стремился с ней сблизиться, но то же самое происходило и с другими женщинами, появившимися в его жизни после расставания с Джин Тэтлок. Уж не стала ли беременность определяющим фактором? С другой стороны, трудно представить, чтобы Роберт Оппенгеймер, живший по правилу «делай так, как считаешь нужным», мог пойти на такой ответственный шаг, как женитьба, против своей воли. Беременность Кэтрин могла подтолкнуть нашего героя к принятию решения о женитьбе, но не навязать его. «Мой брат всегда знал, чего он хочет, и этим выгодно отличался от меня, – сказал в одном из интервью Фрэнк Оппенгеймер. – Заставить его сделать что-то против желания было невозможно, все равно, что заставить солнце взойти на западе. Он просто делал так, как считал нужным, всегда и везде. Он был свободным человеком в полном понимании этого слова».

Интересная деталь – на свадьбе Роберта и Кэтрин не было гостей. В свидетели пригласили тех, кто подвернулся под руку, секретаря суда и уборщика. Скорее всего, такой максимально скромной церемония стала по желанию нашего героя, потому что Кэтрин любила принимать гостей, устраивать вечеринки и вообще «жить напоказ».

Сразу же после свадьбы Оппенгеймер снял дом в Беркли на Кенилворт-корт, хорошо запомнившийся многим из его учеников, к которым наш герой относился как к членам семьи, а членов семьи принято приглашать на обеды. Оппенгеймера нельзя было назвать эталонным хлебосолом, но двери его дома всегда были открыты перед учениками, и не только перед ними. Жившие в Беркли коммунисты часто бывали здесь на собраниях. А что такого? Почему бы людям не собраться в приятной компании для обсуждения «живонасущных» вопросов бытия? В то время многие представители американской интеллигенции разделяли левые идеи, ведя при этом типично правую, буржуазную жизнь, и никого подобная дихотомия не напрягала (достопочтенный Джозеф Маккарти[59] только недавно стал окружным судьей в Висконсине и вряд ли предполагал, в какие выси забросит его судьба). Поскольку среди знакомых четы Оппенгеймер было много «левых», у наблюдателей могло создаться впечатление, что коммунистические собрания проходят в доме на Кенилворт-корт одно за другим, но на деле чаще собирались просто ради общения. Кэтрин пользовалась среди коммунистов уважением как вдова героя, погибшего в борьбе за правое дело, и с ней охотно общались видные партийные деятели. Заодно они общались и с Оппенгеймером. А круг общения во многом формирует мнение о человеке.

Кроме того, наш герой время от времени делал взносы в партийную кассу. С одной стороны, это было благотворительностью и выглядело как благотворительность, но при желании можно было трактовать действия Оппенгеймера как систематическую финансовую поддержку коммунистической деятельности. Как известно, даже самый длинный день имеет свой конец[60]. В свое время Оппенгеймеру все припомнят, а пока Федеральное бюро расследований в марте 1941 года завело на него досье, а в Калифорнийском университете провели внутреннее расследование по поводу его политической деятельности. Но об этом будет сказано отдельно. Сейчас надо запомнить, что женитьба на Кэтрин упрочила и расширила связи Роберта Оппенгеймера с коммунистами.

Спустя семь месяцев после свадьбы, 12 мая 1941 года, Кэтрин, которую муж и знакомые обычно называли сокращенным именем Китти, родила мальчика, которого назвали Питером. Выбор имени ребенка, особенно первенца – дело серьезное, и чаще всего этот выбор бывает предопределенным. Детей называют в честь кого-то из родственников или в честь знаменитостей. Отца Кэтрин звали Францем, у Роберта в роду вообще не было Питеров, следовательно, получается, что имя было взято «с потолка». Скорее всего, родителям хотелось дать ребенку какое-нибудь англосаксонское имя, и остановились на этом варианте.

При всем желании Кэтрин нельзя было назвать образцовой матерью. Она могла оставить младенца на попечение няни-медсестры и уехать с Робертом в Перро Калиенте, да и вообще бо`льшую часть времени Питер проводил с нянями, потому что Кэтрин было не до него. Во-первых, она работала лаборантом в Калифорнийском университете (не ради заработка, а чтобы находиться на людях) и вела оживленную светскую жизнь. Тяга к светской жизни была у Китти настолько выраженной, что в ней впору было заподозрить аристократку или представительницу богемы. Впрочем, несмотря на всю свою «коммунистичность», ей всегда хотелось выглядеть аристократкой. Она охотно рассказывала знакомым (не всем подряд, а только тем, кто этого заслуживал), что ее отец был потомком какого-то немецкого герцога или курфюрста[61], а мать находилась в родстве с Ганноверской династией британских королей[62]. Разумеется, никто в это не верил, к ее рассказам относились как к безвредной причуде милой женщины. Китти производила на людей разностороннее впечатление: одни находили ее «милой до умопомрачения», а другие видели «сильную женщину с твердыми принципами». С мужчинами она ладила лучше, чем с женщинами. Впрочем, возможно, что сложности в отношениях с представительницами своего пола объяснялись соперничеством и завистью. Женщины не могли простить Китти ее стремления быть в центре внимания.

Постепенно характер Кэтрин Оппенгеймер менялся, и главной причиной тому было чрезмерное увлечение спиртным. Присцилла Даффилд, бывшая секретаршей Оппенгеймера в Лос-Аламосской лаборатории, вспоминала, что Кэтрин не ладила не только с женщинами, но и с мужчинами, которым не нравились ее деспотические замашки и язвительность. «Очень хорошие мужчины называли ее “сукой”, – пишет Даффилд. – Она была способна на подлости и, вообще, от нее можно было ожидать чего угодно». Элли Моррисон, муж которой, Филип, был учеником Оппенгеймера (и активным коммунистом), отзывалась о Кэтрин в том же ключе: неуживчивая и вредная особа, которая под настроение может быть очаровательной, но не стоит этим обольщаться. Кэтрин могла разорвать отношения с кем-то из знакомых без причины, ее симпатии и антипатии менялись, как мартовская погода, и в результате очень скоро она осталась в изоляции, несмотря на свой статус первой дамы Лос-Аламоса. Да и этот «титул» потом перешел к Марте Парсонс, жене заместителя Оппенгеймера капитана Уильяма Парсонса, который отвечал за артиллерийскую составляющую Манхэттенского проекта. «Я рада тому, что Марта собрала вокруг себя весь “курятник”», – говорила Китти. Но на самом деле ревновала к Марте и от этого все сильнее замыкалась в себе. И все чаще прикладывалась к бутылке. Ширли Барнетт, супруга семейного педиатра Оппенгеймеров, вспоминала, что Кэтрин даже за рулем не расставалась с бутылкой.

Утверждение «если человек, состоящий в браке, злоупотребляет алкоголем, значит его брак несчастлив» нельзя распространять абсолютно на все браки, поскольку супружество – субстанция тонкая, а все люди разные, но для большинства случаев оно справедливо. Брак Роберта и Кэтрин нельзя было назвать счастливым, потому что каждый из партнеров не мог дать другому желаемого. Роберт любил физику больше, чем жену (если такое сравнение вообще уместно), иначе говоря, не уделял своей Китти того внимания, которое ей хотелось получать. В Лос-Аламосе наш герой вообще погрузился в работу с головой, и Китти, вырванная из привычной среды общения, ощущала свою «заброшенность» особенно остро (и пила еще больше). В свою очередь, сдержанному Роберту не нравилась манера поведения Китти, становившаяся все более экзальтированной, не нравилось то, что она очень мало внимания уделяет дому, ну и, конечно же, не нравился ее энтузиазм по части выпивки. Роберт и сам любил выпить, но делал это в рамках допустимого, а Китти никаких рамок знать не желала. Жена Фрэнка Оппенгеймера Джеки, приехавшая в Лос-Аламос в начале 1945 года, вспоминала о коктейльной вечеринке у Китти, начавшейся в четыре часа дня: «Кроме Китти, там было четыре или пять ее подруг, точнее, собутыльниц. Мы почти не разговаривали, просто сидели и пили. Это было настолько ужасно, что я впредь никогда не принимала подобных предложений».

Кто играл первую скрипку в этом браке?

В этом браке у каждого была своя скрипка, и это, пожалуй, стало главной проблемой Роберта и Китти.

7 декабря 1944 года у Оппенгеймеров родилась дочь Кэтрин, которую, чтобы не путать с матерью, дома называли «Тони» и это имя приросло к ней на всю жизнь. Беременность, скорее всего, была случайной, ведь обоим было тогда совсем не до детей. Едва придя в себя после родов, Китти совершила несколько продолжительных вояжей за покупками к Рождеству в Альбукерке и дальше, оставляя Питера и его новорожденную сестру с няней. А в апреле 1945 года на три с половиной месяца уехала из Лос-Аламоса в Питсбург к родителям, взяв с собой только Питера. Китти окончательно заскучала в Лос-Аламосе, и ей захотелось развеяться. Других причин для столь длительной поездки не было. Тони она оставила на попечении своей подруги Риты Шерр, которую все звали Пат. «Все это время [пока не было Китти] Роберт вел себя очень странно, – вспоминала Пат. – Придя домой, он разговаривал со мной, но не изъявлял желания увидеть ребенка. А как-то раз… спросил: “не хотела бы я удочерить Тони?” [у Пат незадолго до того умер маленький сын, и она еще не оправилась от горя]. Я ответила, что, разумеется, не хочу, и удивилась, с чего ему вздумалось задать мне подобный вопрос? “Я не могу полюбить ее”, – сказал он в ответ на мой удивленный взгляд».

Бедная Тони! Журналист Роберт Струнски, хорошо знавший семью Оппенгеймер, не сильно преувеличивал, когда говорил, что «быть ребенком Роберта и Китти Оппенгеймер значит иметь один из величайших недостатков в мире». В подростковом возрасте Тони стала «матерью» для Китти: следила, чтобы та не учудила чего-нибудь спьяну и не сожгла дом, заснув с сигаретой в руке. Роберт так и не смог полюбить свою дочь, но Тони любила отца и сильно переживала его смерть. Обвинения Роберта в коммунистической деятельности «аукнулись» Тони в 1969 году, когда ей было отказано в должности переводчика при Организации Объединенных Наций, потому что ФБР не предоставила ей допуск к секретной деятельности. Тони дважды выходила замуж, и оба раза неудачно. В 1977 году Кэтрин «Тони» Оппенгеймер покончила с собой через неделю после своего тридцатитрехлетия.

Питер Оппенгеймер рос таким же замкнутым, как и его отец, и имел ряд других проблем. Когда Пэт Шерр, продолжавшая общаться с Оппенгеймерами после завершения Манхэттенского проекта, сказала Роберту, что Питеру не помешала бы помощь детского психолога, Роберт резко ответил, что его сын не может нуждаться в психологической помощи. На том дело и закончилось. В 1967 году, вскоре после смерти отца, Питер Оппенгеймер поселился в Перро Калиенте, где стал вести уединенный образ жизни. Сын «отца атомной бомбы» Роберта Оппенгеймера стал работать плотником, и это очень по-американски. Питер продолжил род Оппенгеймеров. У него трое детей: Дороти, Чарли и Элла.

Но вернемся к Китти и доведем рассказ о ней до конца, хоть это и будет забеганием вперед. 1945 год оказался переломным в жизни семьи. Роберт стал знаменитостью, а Китти не могла с этим смириться и пила все больше. Быть женой признанного гения оказалось гораздо труднее, нежели быть женой университетского профессора. К тому же теперь у Китти не было общества, в котором она могла блистать (да и нечем уже было блистать, если уж говорить начистоту). Постоянными спутниками жизни стали переломы костей, полученные как при падениях, так и при вождении в нетрезвом виде. Но надо отдать Китти должное – она бодрилась, она сохраняла веру в то, что скоро все изменится к лучшему, только вряд ли смогла бы объяснить, что и как будет меняться.

После смерти мужа Китти сошлась с его учеником и коллегой Робертом Сербером, жена которого покончила с собой в том же 1967 году. Оппенгеймер привил Китти любовь к парусному спорту, которую разделял и Сербер. Осенью 1972 года они собрались доплыть на кече[63] до Японии через Тихий океан. Но в пути Китти стало плохо. Она умерла 27 октября 1972 года в армейском госпитале Горгас в Панама-Сити. Прах ее был развеян в том же месте, где развеяли прах Роберта Оппенгеймера… Можно считать, что их похоронили рядом.

Глава двенадцатая

Яблоко упало

В мире природы нет секретов. Секреты существуют в мыслях и намерениях людей.

Роберт Оппенгеймер

История с яблоком, побудившим Исаака Ньютона к открытию закона всемирного тяготения, повторялась, повторяется и будет повторяться. В любой из научных сфер, в любую эпоху падают свои яблоки. Главное «яблоко» в нашей истории заслуживает особого внимания, так что мы рассмотрим его пристально и обстоятельно.

К своему полувековому юбилею немецкий физик Отто Ган успел сделать многое: получил первый в истории изотоп[64], открыл несколько новых радиоактивных веществ и явление ядерной изомерии, заложил основу прикладной радиохимии[65]… Его кандидатуру дважды выдвигали на Нобелевскую премию по физике, но оба раза награда пролетала мимо. Судьба словно бы намекала Гану на то, что главное открытие ждет его впереди.

Атомы химических элементов состоят из трех типов элементарных частиц: протонов, нейтронов и электронов. Протоны и нейтроны образуют атомные ядра. Порядковый номер химического элемента в таблице Менделеева равен количеству протонов в его ядре. Электроны вращаются вокруг атомного ядра подобно тому, как планеты вращаются вокруг солнца.

В 1934 году итальянский физик Энрико Ферми начал обстреливать ядра химических элементов нейтронами. Целью было посмотреть, что из этого выйдет. Превращение атома одного химического элемента в другой было открыто в 1919 году Эрнестом Резерфордом, который превратил азот в кислород, обстреливая его альфа-частицами – положительно заряженными частицами, образованными двумя протонами и двумя нейтронами. Атом азота поглощал частицу (принимал два протона) и испускал один протон, превращаясь тем самым в кислород, находящийся в следующей ячейке периодической таблицы Менделеева. Ничем особенным этот процесс не сопровождался и был интересен только как первый в истории науки пример «алхимии» – искусственного превращения одного вещества в другое.

В 1932 году, в тот самый год чудес, Кокрофт и Уолтон, обстреливая ядро атома лития протонами, расщепили его на два атома гелия. Ядро лития, состоявшее из семи протонов, принимало один протон и распадалось на два ядра по четыре протона. Так был проведено первое в истории расщепление атома, но… эксперимент имел только научно-теоретическое значение, без какой-либо практической пользы. При распаде «утяжеленного» ядра атома азота надвое не происходило выделения колоссального количества энергии.

В своих экспериментах Ферми получал одно и то же. Захватывая нейтрон, ядро атома становилось нестабильным радиоактивным изотопом, который распадался и превращался в химический элемент, находящийся в следующей ячейке периодической таблицы. Не будем вдаваться в подробности, а просто запомним, что при обстреле нейтронами вещество превращалось в вещество более высокого порядка.

Дойдя до урана, последнего на то время элемента в таблице с номером девяносто два, Ферми ожидал получить новое вещество с номером девяносто три, но потерпел неудачу. С обстрелянным ядром урана происходило что-то непонятное.

17 декабря 1938 года Отто Ган и его ассистент Фриц Штрассман повторили эксперимент по обстреливанию урана и получили невероятный результат – «девяносто второй» уран превращался в «пятьдесят шестой» барий. Никакого другого вещества в пробирке не обнаруживалось. Удивление ученых можно сравнить с удивлением человека, который положил в кошелек девяносто два доллара, а после нашел там всего пятьдесят шесть. Куда исчезли тридцать шесть долларов? Даже если предположить, что ядро атома урана распалось надвое, то как мог получиться барий, имеющий в ядре пятьдесят шесть протонов?

Когда физики-экспериментаторы получают результаты, кажущиеся абсурдными, они начинают сводить не сходящиеся концы с помощью теории. Волшебства в природе не существует. Есть только то, что кажется нам волшебством по причине отсутствия нужных знаний. Отто Ган сообщил о проблеме Лизе Мейтнер, которая работала вместе с ним с 1907 года, но в 1938 году из-за своего еврейского происхождения была вынуждена эмигрировать в Швецию. Мейтнер и ее племянник Отто Фриш, молодой физик, работавший прежде в Копенгагене у Нильса Бора, предположили, что Гану удалось расщепить ядро атома урана на меньшее по размерам ядро бария и энергию, много-много энергии. У человека, далекого от ядерной физики, может возникнуть вопрос: почему Берлин не был разрушен в результате эксперимента Гана? Все дело в количествах. Ган экспериментировал с ничтожным количеством вещества, а для получения такого эффекта, как в Хиросиме или Нагасаки, его нужно много.

Когда Фриш рассказал об эксперименте Гана Бору, тот стукнул себя кулаком по лбу и воскликнул: «Какими же мы были идиотами, что не видели этого раньше!». Ничего странного, просто «яблоко», брошенное Ганом, должно было упасть рядом с Мейтнер и Фришем.

По формуле E = mc², где E – энергия объекта, m – его масса, а c – скорость света в вакууме, выходило, что «расщепление Гана» высвобождает огромные количества энергии, причем весьма дешевым способом. Практическая выгода была налицо, осталось только придумать, как ее извлечь.

На следующий день после разговора с Фришем Бор отбыл в Соединенные Штаты. Он пообещал Фришу хранить открытие в тайне до тех пор, пока тот не отправит в журнал сообщение. Фриш собирался провести несколько экспериментов, чтобы подтвердить свои выводы на практике. 16 января 1939 года Бор ступил на американскую землю и в тот же день получил известие о том, что Фриш отправил две статьи в британский журнал Nature. Теперь уже было можно рассказывать новости коллегам, что Бор и сделал. Таким образом, в Соединенных Штатах стало известно о ядерном распаде еще до официального извещения о нем. Экспериментаторы пробовали повторить то, что сделали Ган и Штрассман, а теоретики, как им и положено, сомневались: уж правда ли это? Их скептицизм был обоснованным, поскольку на одно реальное открытие обычно приходится не менее трех «дутых».

Что же касается Роберта Оппенгеймера, то он сказал, что подобное деление невозможно, и привел в подтверждение своего мнения несколько доводов. Но после того как работавший в Калифорнийском университете физик Луис Альварес продемонстрировал Оппенгеймеру эксперимент, практика возобладала над теорией, и наш герой признал возможность ядерного деления. В отличие от упоминавшегося выше Вернера Гейзенберга, Оппенгеймер умел признавать свои ошибки и никогда не «упорствовал ради самого упорства». «Было удивительно наблюдать за тем, как быстро работал его мозг и как быстро он пришел к правильным выводам», – писал Альварес. Оппенгеймер не только быстро пришел к правильным выводам, но и сразу же оценил практическую пользу открытого явления, сказав, что теперь можно будет делать бомбы и получать энергию «всего за пару минут».

Пока большинство теоретиков сокрушались по поводу того, что не додумались до деления ядра, Оппенгеймер увлеченно пропагандировал открытие в научной среде, выдвигая на первое место возможность создания оружия невиданной мощности. Не нужно считать нашего героя кровожадным монстром, похожим на Гитлера или Гиммлера. Во-первых, он был ученым, который не мог отказаться от перспективной идеи, а во-вторых, в Европе уже шла развязанная нацистами война, и все здравомыслящие люди понимали, что Соединенные Штаты неизбежно ввяжутся в драку (правда, для этого потребовалась атака на Перл-Харбор[66]).

В середине 1939 года Нильс Бор и американский физик-теоретик Джон Арчибальд Уилер, работавший в Принстонском университете, опубликовали в американском журнале Physical Review статью «Механизм деления ядер», в которой изложили свою теорию деления атомного ядра. Эта теория вошла в историю как «теория Бора – Уилера». Но справедливо было бы добавить в название и имя нашего героя, поскольку в то время, пока Бор с Уилером работали над статьей, Оппенгеймер прочел в Беркли несколько лекций, в которых содержались его собственные выводы, практически полностью совпадавшие с еще не опубликованной теорией. Однако слишком углубляться в проблему Оппенгеймер тогда не стал: обдумал ее, сделал выводы и отложил в сторону.

В марте 1939 года работавший в Колумбийском университете физик Лео Силард (венгерский еврей, бежавший от нацистов в Великобританию, а затем перебравшийся в Соединенные Штаты) установил опытным путем возможность цепной реакции деления. В отличие от Бора, выступавшего за полную открытость в науке, Силард не спешил обнародовать свое открытие, поскольку хорошо понимал его военную ценность. К сожалению, первая попытка заинтересовать военное ведомство оказалась неудачной. Энрико Ферми, делегированный физиками на встречу с контр-адмиралом Стэнфордом Колдуэллом Хупером, техническим советником главнокомандующего военно-морскими силами, не смог произвести нужного впечатления на своего собеседника. Как и положено ученому, Ферми начал излагать адмиралу научные аспекты, а нужно было рубить сплеча – можно построить бомбу, которая будет мощнее тысячи самых мощных современных бомб. Короче говоря, собеседники говорили на разных языках, и потому ничего путного из их встречи не вышло.

В Германии все складывалось иначе: то ли генералы Гитлера были дальновиднее, то ли немецкие ученые лучше умели разъяснять перспективы. 24 апреля 1939 года директор Института физической химии при Гамбургском университете и советник Управления вооружений сухопутных сил рейха Пауль Хартек представил Верховному командованию вермахта письмо, в котором говорилось о возможности создания принципиально новой разновидности сверхмощного взрывчатого вещества. «Страна, первой сумевшая реализовать на практике достижения ядерной физики, получит абсолютное превосходство над другими странами», – говорилось в письме, которое также подписал доктор Вильгельм Грот, работавший под началом Хартека. Уже 29 апреля (немцы не любят откладывать дела «на потом») Имперское министерство науки, воспитания и народного образования провело совещание, на котором были обсуждены открывшиеся перспективы. Было решено создать при Управлении вооружений сухопутных сил, которое отвечало за разработку всех новых видов вооружения, специальную группу под руководством физика Курта Дибнера, работавшего на военное ведомство с 1934 года. На полигоне Куммерсдорф под Берлином нацисты начали строить ядерный реактор, а заодно запретили экспорт урана.

26 сентября 1939 года Управление армейских вооружений провело совещание ученых, специализировавшихся в области ядерной физики, на котором присутствовали Пауль Хартек, Курт Дибнер, Вернер Гейзенберг и еще несколько человек. Участники совещания сочли возможным создание ядерного оружия за срок от девяти до двенадцати месяцев. Так родился нацистский Uranprojekt («Урановый проект»), он же Kernwaffenprojekt («Проект ядерной войны»).

В Соединенных Штатах события разворачивались следующим образом. 2 августа 1939 года Альберт Эйнштейн отправил президенту Франклину Делано Рузвельту письмо, написанное вместе с учеными-физиками Лео Силардом, Юджином Вигнером и Эдвардом Теллером (Эйнштейн в этой компании играл представительскую роль, инициатором затеи был Силард).

В течение последних четырех месяцев благодаря работам Жолио во Франции, а также Ферми и Силарда в Америке, стала вероятной возможность ядерной реакции в крупной массе урана, вследствие которой может быть освобождена значительная энергия и получены большие количества радиоактивных элементов. Можно считать практически достоверным, что этого можно будет достичь в ближайшем будущем.

Подобное явление также может привести к созданию ядерных бомб, которые, вероятно, станут исключительно мощными бомбами нового типа. Одна такая бомба, доставленная на корабле и взорванная в порту, способна полностью разрушить весь порт вместе с прилегающей к нему территорией. Дело в том, что такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной транспортировки.

Соединенные Штаты обладают весьма малым количеством урана. Значимые месторождения находятся в Канаде и Чехословакии. Солидный источник есть в Бельгийском Конго.

С учетом сложившегося положения, не сочтете ли Вы желательным установление постоянного контакта между правительством и группой американских физиков, исследующих проблемы цепной реакции?

Вы могли бы уполномочить лицо, пользующееся Вашим доверием, выполнять неофициальным образом следующие обязанности:

А) поддерживать связь с правительственными учреждениями, информировать их об исследованиях и давать им необходимые рекомендации, особенно по части обеспечения Соединенных Штатов ураном;

Б) содействовать ускорению экспериментальных работ, ведущихся сейчас за счет внутренних средств университетских лабораторий, посредством привлечения частных лиц и промышленных лабораторий, обладающих нужным оборудованием.

Мне известно, что Германия в настоящее время прекратила продажу урана из захваченных ею чехословацких рудников….

Рузвельт получил это письмо только 11 октября того же года (так сложилось, 1 сентября гитлеровцы вторглись в Польшу, и у президента появились более важные дела). Президент поручил директору Национального бюро стандартов Лайману Бриггсу сформировать «Консультативный комитет по урану» (огласке эта затея не предавалась). Первое заседание комитета состоялось 21 октября 1939 года в Вашингтоне. Было решено ассигновать шесть тысяч долларов на проведение экспериментов в Колумбийском университете под руководством Ферми и Силарда. В пересчете на современные цены шесть тысяч долларов сорокового года нужно умножать на двадцать два, но, скажем прямо, и сто тридцать две тысячи «современных» долларов были весьма скромной суммой. Тем не менее исследования начались. Одновременно велись поиски урановых месторождений в подконтрольных Соединенным Штатам регионах.

Для сведения: критическая масса (минимальная масса делящегося вещества, необходимая для начала самоподдерживающейся цепной реакции деления) для урана составляет 50 кг, а для плутония, который получают из природного изотопа урана с атомным номером девяносто два и массовым числом двести тридцать восемь – 10 кг. Урановой была только бомба «Малыш», сброшенная 6 августа 1945 года на Хиросиму. «Толстяк», упавший 9 августа того же года на Нагасаки, представлял собой плутониевую бомбу, работавшую на основе распада плутония с атомным номером девяносто четыре и массовым числом двести тридцать девять. Собственно, для деморализации японцев и склонения их к капитуляции хватило бы и «Малыша». Но правительству Соединенных Штатов было важно испытать «в полевых условиях» оба варианта, а заодно продемонстрировать свою силу Советскому Союзу, который в августе 1945 года рассматривался уже не в качестве союзника, а в качестве потенциального противника. Кстати говоря, плутоний был открыт группой сотрудников Калифорнийского университета под руководством Гленна Теодора Сиборга в феврале 1941 года. Открытие было совершено с помощью усовершенствованного циклотрона Эрнеста Лоуренса. Если Роберта Оппенгеймера называют «отцом атомной бомбы», то Гленн Сиборг носит неофициальный титул «отца ядерной химии».

Во время совместной работы с Робертом Оппенгеймером Сиборга поражала его способность предугадывать. Оппенгеймер отвечал на вопрос до того, как тот был задан. Ответы были пространными, и нередко не содержали того практического зерна, которое было нужно Сиборгу. Гленну пришлось подстраиваться под старшего товарища и формулировать свои вопросы предельно конкретно для того, чтобы получить нужный ответ. «Поражали не только его знания и острота ума, но и полет его мысли, – вспоминал Сиборг об Оппенгеймере. – Мысль могла воспарить так высоко, что он сразу видел всю проблему целиком, в то время как нам приходилось складывать целое из кусочков». Тем не менее, в периодической таблице Менделеева есть сиборгий – сто шестой элемент, открытый в 1997 году. А вот оппенгеймерий там вряд ли появится…

Но ничего страшного, история все равно будет помнить Роберта Оппенгеймера, человека, которому удалось изменить мир. Это не красивые слова, а чистая правда, поскольку ядерное оружие действительно его изменило.

Если критическая масса для урана составляет 50 кг, а для плутония – 10, то почему Эйнштейн писал Рузвельту, что «такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной транспортировки»? На дворе был не 1900 год, когда братья Райт[67] подняли в воздух свой первый планер, а 1939-й.

Просто в октябре 1939 года профессор физики Бирмингемского университета Рудольф Пайерлс (еще один бежавший от нацистов еврей) рассчитал, что критическая масса урана должна составлять несколько тонн. Пайерлс был уважаемым ученым, его расчеты казались верными, так что научный мир принял их без оспоривания и успокоился. Вряд ли при таких раскладах получится создать атомную бомбу. Но Пайерлс рассчитывал критическую массу для «обычного» природного урана, а его коллега Отто Фриш задумал сделать то же самое для чистого изотопа урана-235. Что нужно для запуска разветвленной (то есть нарастающей в геометрической прогрессии) цепной реакции, при которой выделяется колоссальное количество энергии? Нужно, чтобы при распаде одного ядра испускалось не менее двух свободных нейтронов. Ядро урана-235 при распаде «выстреливает» до восьми нейтронов, в среднем – 2,4. Фриш и Пайерлс высчитали, что для разветвленной цепной реакции будет достаточно около килограмма урана-235. Расчеты получились чересчур оптимистичными, поскольку на деле требовалось не менее 15 кг, но главным было то, что счет шел не на тонны, а на килограммы.

Фриш и Пайерлс подготовили меморандум о свойствах радиоактивной «супербомбы» и ее конструкции, который был передан декану физического факультета Бирмингемского университета Марку Олифанту. Олифант отнесся к меморандуму с максимальной серьезностью, и в результате 10 апреля 1940 года состоялось первое заседание комитета M.A.U.D. (Military Application of Uranium Detonation[68]) под председательством ведущего британского ядерного физика Джорджа Паджета Томсона.

Возвращаясь к шагам, приведшим к получению цепной реакции, я хотел бы отметить, что в конце 1939 года, согласно имевшимся на тот момент знаниям, заслуживали внимания два подхода к решению этой задачи, – писал Энрико Ферми в статье «Создание первого ядерного котла», опубликованной в 1947 году. – Первым шагом в одном из них должно было стать выделение из обычного урана редкого изотопа 235, ответственного за деление урана медленными нейтронами. При таком выделении исключается паразитное поглощение нейтронов в распространенном изотопе 238, поэтому считалось, что, как только будет получен уран-235, станет возможным без помех осуществить и цепную реакцию. Реальная сложность состояла, разумеется, в том, чтобы осуществить разделение изотопов в промышленных масштабах. Другое направление опиралось на использование естественного урана. Размещение этого вещества таким образом, чтобы смогла запуститься цепная реакция, представляло, конечно же, гораздо более трудную задачу, чем аналогичная проблема для урана-235. Следовало крайне бережно использовать нейтроны, образовавшиеся в результате первичного деления, чтобы на фоне большого паразитного поглощения их ураном-238, добиться положительного баланса. Требовалось приложить все силы для того, чтобы изменить соотношение между полезным и паразитным поглощениями нейтронов в благоприятную сторону. Соотношение между этими поглощениями зависит от энергии нейтронов. Не вдаваясь в детали, можно сказать, что оно наиболее благоприятно для нейтронов, обладающих малой энергией. Поэтому один из шагов заключается в замедлении нейтронов… Уже был известен простой процесс, помогающий этого достичь. Этот процесс основан на очевидном факте, когда быстрый нейтрон сталкивается с атомом и отскакивает от него, то некоторая часть энергии нейтрона теряется, передается атому. В случае с легкими атомами, которым легче испытывать отдачу, этот эффект возрастает и достигает максимума для водорода.

На этом наше научное отступление можно считать завершенным. Теперь мы знаем достаточно для того, чтобы с пониманием следить за дальнейшей судьбой Роберта Оппенгеймера, для которого самым важным событием 1939 года стала публикация статьи «О продолжающемся гравитационном сжатии», в которой он и его ученик, Хартленд Снайдер, предсказали существование явления, известного в наше время под названием «черная дыра». Когда иссякнут все термоядерные источники энергии, звезда начинает сжиматься, и если ее масса не уменьшится за счет излучения или иных потерь до определенных значений, сравнимых с массой Солнца, то это сжатие будет длиться бесконечно. Гравитационное притяжение «черной дыры» настолько велико, что покинуть ее не способны даже объекты, движущиеся со скоростью света, в том числе и световые волны, поэтому «дыра» и выглядит черной.

В астрофизике существует предел Оппенгеймера – Волкова, представляющий собой верхний предел массы невращающейся нейтронной звезды[69], при которой она еще не сжимается в «черную дыру». Роберт Оппенгеймер и его ученик Джордж Майкл Волков доказали существование нейтронных звезд задолго до их обнаружения в июле 1967 года (вот вам пример возможностей «чистой теории»).

Глава тринадцатая

Сомнение служит мне надежной опорой

Если вникнуть в суть, то причина, побудившая нас выполнить эту работу, заключается в органической необходимости. Если вы ученый, вы не можете отказаться от таких вещей. Если вы ученый, то вы считаете, что полезно узнать, как устроен мир; что хорошо узнать, каковы реалии; что хорошо передать человечеству максимально возможную власть над миром.

Роберт Оппенгеймер

«Ситуация в Беркли и здесь, в Пасадене, в определенном смысле весьма мрачная, – писал Оппенгеймер в мае 1941 года своему бывшему ученику Эдвину Уэлингу, – а здесь [в Калифорнийском университете] так особенно. Почти всех мужчин, занимавшихся физикой, призвали на войну, а оставшиеся увязли в административных и преподавательских делах, а также в проблемах защиты [от призыва]. Число выпускников тоже сильно уменьшилось, наиболее заметные потери понесли те, кто заканчивает изучать ядерную физику, но в целом потери есть на всех факультетах». Наш герой еще не знал о том подарке, который уготовила ему судьба, и, скорее всего, думал, что проведет войну в Беркли и Пасадене.

Комитет Бриггса просуществовал недолго. В июне 1941 года президент Рузвельт создал Управление научных исследований и разработок под руководством Вэнивара Буша, своего главного советника по научным вопросам. В состав Управления вошел Национальный комитет оборонных исследований, частью которого был комитет по урану, по соображениям секретности получивший название S-1 («секции один»). Бюрократическая деятельность по созданию и реорганизации структур велась активно, но дело при этом буксовало. Работы над созданием атомного оружия никак не начинались. Это сильно удивило, если не сказать возмутило, Марка Олифанта, который прилетел в Соединенные Штаты в конце августа для того, чтобы посмотреть, как здесь идут дела. Выяснив, что дела не идут никак, Олифант прибыл в Беркли для встречи с Эрнестом Лоуренсом, который был членом реорганизованного уранового комитета и, кроме того, сотрудничал с британскими коллегами, собиравшимися использовать для ускорения нейтронов его циклотрон.

Иначе говоря, Лоуренс знал о проекте по созданию атомного оружия. «Что знает барон, то знает и король», – гласит старинная английская пословица. Олифант был уверен в том, что Роберт Оппенгеймер, учитель и старший коллега Лоуренса, тоже знает о проекте, и вел секретные разговоры в его присутствии. Когда же Олифант понял свою ошибку, ему не оставалось ничего другого, кроме как привлечь Оппенгеймера к работе над проектом. Если уж он все знает, то пусть приносит пользу.

Выходит, что Роберт Оппенгеймер попал в Манхэттенский проект случайно, вовремя (точнее, не вовремя) оказавшись в нужном месте. Пригласили бы его в проект в ином случае? Пятьдесят на пятьдесят. С одной стороны, он был известным физиком-теоретиком, создавшим сильную физическую школу в Калифорнийском университете, а с другой – он имел славу «волка-одиночки», неспособного эффективно работать в команде, и славу ученого, мысли которого часто витают в облаках, в отрыве от реальности. Но в конечном итоге все устроилось наилучшим образом. Оппенгеймер стал не просто членом команды, а ее руководителем. Роль лидера всегда была ему по душе, так что в этом случае склонности нашего героя полностью совпадали с обстоятельствами. Что же касается «витания в облаках», то оно тоже пришлось к месту, ведь работа над проектом во многом шла от теории к практике, а не наоборот. К тому же Оппенгеймер был не из тех, кто привык рубить сплеча. Он мог бы сделать своим девизом слова Фальстафа: «Благоразумие – лучшая часть доблести»[70]. Хотя нет, Оппенгеймеру лучше бы подошли слова Уитмена: «Сомнение служит мне столь же надежной опорой, что и непоколебимая вера»[71].

Спустя месяц после встречи с Олифантом, 21 октября 1941 года, Оппенгеймер оказался на заседании уранового комитета (будем называть его так, чтобы не путаться в менявшихся названиях). Пригласили его с подачи Лоуренса, написавшего курировавшему проект председателю Национального комитета оборонных исследований Джеймсу Брайанту Конанту, что «у Оппенгеймера появились новые важные идеи». Ни Конант, ни Лоуренс, ни сам Оппенгеймер не знали, что ФБР уже завело на нашего героя досье как на подозрительного субъекта, тесно связанного с коммунистами, иначе говоря, как на потенциального советского шпиона. И этот «потенциальный шпион» вдруг оказался посвященным в одну из самых секретных тайн государства!

В семидесятые годы один нестандартно мыслящий журналист опубликовал статью, в которой утверждалось, что Роберт Оппенгеймер был агентом ФБР, внедренным в Манхэттенский проект. Шантажируя Оппенгеймера возможными последствиями его связей с коммунистами, фэбээровцы якобы перетянули его на свою сторону и использовали как наблюдателя и осведомителя. Никаких доказательств у автора версии не было. Он основывался лишь на том, что подозрительный субъект мог попасть в секретный проект только в том случае, если бы был агентом ФБР и никак иначе. Послевоенное шельмование Оппенгеймера объяснялось тем, что в какой-то момент он разочаровал своих кураторов из ФБР… Удивительно, что эта версия не легла в основу какого-нибудь сериала. Но на самом деле «странность» с участием «подозрительного» Оппенгеймера в секретном проекте объясняется гораздо проще. В мае 1941 года ФБР ограничилось заведением досье на нашего героя. Слежки за ним не велось, телефонной и домашней прослушки не проводилось, так что «люди в черном»[72] тогда не были в курсе всех дел Роберта Оппенгеймера и не могли помешать ему узнать о секретном проекте, тем более что это произошло случайно.

В архивах ФБР есть сведения о том, что в начале октября 1941 года Оппенгеймер встречался со Стивом Нельсоном, одним из лидеров калифорнийских коммунистов, председателем партийного комитета в Сан-Франциско. Оппенгеймер познакомился с Нельсоном годом раньше на благотворительном вечере, организованном для помощи беженцам из Испании, где к тому времени победили националисты. Нельсон хорошо знал Китти, так что знакомство приобрело семейный характер. Супруги Оппенгеймер и Нельсон несколько раз бывали друг у друга в гостях.

Эту встречу некоторые биографы пытаются представить как «доказательство шпионской деятельности» Оппенгеймера, который сообщил «своим кремлевским покровителям» об урановом проекте. Но почему бы не предположить обратное. Оппенгеймер мог встретиться с Нельсоном для того, чтобы предупредить о сворачивании своих контактов с коммунистами. Скорее всего, так оно и было, поскольку наш герой, имея перед глазами пример своего младшего брата, хорошо понимал, что эти контакты могут помешать его участию в проекте. И навряд ли советская разведка, прославившаяся не только своей результативностью, но и своей скрытностью, стала бы использовать в качестве агента такого видного коммунистического функционера, как Нельсон, находившегося под плотным колпаком у ФБР. Кроме того, до сих пор не найдено ни одного доказательства того, что Роберт Оппенгеймер сотрудничал с советской разведкой. Есть только домыслы, а домыслы служат весьма ненадежным основанием для выводов. В качестве примера можно вспомнить хотя бы широко известное «дело Дрейфуса»[73]. И самое главное, Роберт Оппенгеймер был полностью в курсе всех деталей Манхэттенского проекта. Если бы он сотрудничал с русскими, то атомная бомба у Советского Союза появилась бы одновременно с Соединенными Штатами, а не в 1949 году[74].

Перед тем как подключиться к «урановому проекту», наш герой совершил один поступок, абсолютно нелогичный как с точки зрения лояльного американского ученого, которым он стремился выглядеть, так и с точки зрения советского агента. Предыстория такова. В штате Нью-Йорк был создан комитет, известный как комитет Раппа – Кудерта (по именам его сопредседателей). Его задачей было определение степени коммунистического влияния в образовательной системе штата, иначе говоря, комитет должен был выявлять коммунистов в высшей и средней школах. Оппенгеймер написал одному из сопредседателей, сенатору-республиканцу Фредерику Кудерту-младшему, гневное письмо с обвинением в нарушении Первой поправки Билля о правах[75]. И дошел даже до того, что назвал Кудерта ханжой, чего в деловой переписке делать явно не стоило. Советский агент, собиравшийся внедриться в круг разработчиков атомного оружия, никогда бы не позволил себе подобной опрометчивости. Лояльному ученому, надеявшемуся на участие в секретном проекте, тоже не стоило так себя вести. Так какими же мотивами руководствовался наш герой? Ведь у него непременно должны были быть какие-то мотивы…

Зная характер и особенности личности Роберта Оппенгеймера, можно с уверенностью предположить, что это письмо стало проявлением нервного срыва. Он заинтересовался проектом и искренне желал принять в нем участие, но боялся, что связи с коммунистами (вплоть до подписки на партийную газету People’s World) могут этому помешать. Тревога «накручивала» его все сильнее и сильнее. Письмо стало закономерной и обоснованной попыткой Оппенгеймера выплеснуть накопившееся раздражение (прием вообще-то полезный, но лучше было сжечь письмо сразу после его написания). Результатом стало только усиление внимания к нему ФБР.

Основной проблемой, обсуждавшейся на первом совещании с участием Оппенгеймера, был дефицит урана-235, которого, по уточненным расчетам, требовалось не менее ста фунтов (для создания одной бомбы). Извлечение такого количества из природного урана было крайне долгим делом, грозившим растянуться не на месяцы, а на годы. Методов извлечения было два: газовая диффузия и центрифугирование. В первом случае уран переводился из твердого состояния в газообразное, после чего подавался в разделитель, где был установлен мембранный фильтр с микроскопическими отверстиями. Более легкие атомы урана-235 имеют более длинный диффузионный пробег и потому проходят через мембрану в большем количестве, нежели «обычные» атомы урана-238. Разделение в центрифуге тоже основано на разнице в весе. Легкие атомы урана-235 соберутся в центре, а атомы урана-238 распределятся на периферии.

Как вариант, можно было создать бомбу на основе недавно открытого плутония, имевшего меньшую критическую массу. Но этот элемент, не имевший стабильных изотопов, находился в природе в виде диоксида[76] в настолько ничтожных количествах, что о его добыче не могло быть и речи. Плутоний нужно было получать из урана.

Предположительный срок создания бомбы равнялся трем с половиной годам, но он был назван только для того, чтобы что-то назвать, поскольку никто из участников совещания не представлял, сколько времени займет накопление нужных количеств урана или плутония.

После этого совещания Урановый комитет был реорганизован в секцию S-1. Оппенгеймера в нее не включили, что выглядело явным проявлением недоверия. Наш герой собственными руками «подлил масла в огонь», собравшись вступать в Американскую ассоциацию научных работников – профсоюзную организацию левого толка. Он устроил у себя дома заседание Ассоциации, на которое пригласил Лоуренса и других сотрудников университета. Лоуренс не пришел, отговорил приходить других, а также «вправил мозги» Оппенгеймеру, объяснив, что не нужно давать Вашингтону лишний повод для придирок. Оппенгеймер согласился с его доводами и больше об Ассоциации не вспоминал, однако позволил себе посетить благотворительный вечер, на котором собирали средства для ветеранов войны в Испании. Психологи могут сказать, что бессознательное пыталось оттолкнуть нашего героя от участия в создании смертоносного оружия. Кто его знает, это непостижимое бессознательное? Может быть, и пыталось…

В декабре 1941 года на заседании секции S-1 Лоуренс предложил получать уран-235 электромагнитным методом, суть которого заключалась в том, что в магнитном поле атомы урана с разным весом станут двигаться по разным траекториям. Электромагнитный метод позволял разделять компоненты с высокой чистотой, но скорость его оставляла желать лучшего.

Нобелевский лауреат Артур Комптон, участвовавший в работе S-1, писал в своих воспоминаниях: «Период с декабря 1941 года, когда у нас появились полномочия финансировать работу над атомным проектом, до июня 1942 года, когда ответственность на себя взяла армия, был критическим». Критическим не столько в том смысле, что дело продвигалось очень медленно, сколько в том, что решалась судьба самого проекта. Нужно было понять, возможно ли реализовать его в ближайшее время?

По соображениям секретности и ради улучшения взаимодействия между участниками проекта в конце 24 января 1942 года было решено сосредоточить все исследовательские работы в одном месте. Выбор пал на Чикагский университет – вотчину Комптона, который обещал запустить цепную реакцию деления ядер урана к концу года. Для этого нужно было не только набрать достаточное количество вещества, но и создать ядерный реактор. Первый в мире реактор, созданный в Чикаго под руководством Энрико Ферми к декабрю 1942 года, получил из-за своей кустарной конструкции название «Чикагской поленницы». Название понравилось, и с тех пор на жаргоне физиков все реакторы называются «поленницами».

Формально Роберт Оппенгеймер не участвовал в проекте по созданию атомной бомбы до сентября 1942 года, но на самом деле он принимал в нем активнейшее участие, обсуждая с Лоуренсом различные теоретические проблемы. Вовлеченность была настолько велика, что в марте 1942 года Оппенгеймер прекратил преподавание в Калтехе, на которое у него уже не оставалось времени. В то же время Лоуренс написал Комптону письмо с предложением принятия Оппенгеймера в S-1, но Комптон предпочел проигнорировать это предложение. Принято считать, что его настораживали политические взгляды Оппенгеймера, но, скорее всего, Комптон опасался конкуренции. В качестве уступки Лоуренсу, игравшему в проекте одну из ключевых ролей, Оппенгеймера назначили консультантом. Хоть что-то. Ситуация сложилась парадоксальная: консультант засекреченного проекта, занимавшийся такой важной проблемой, как столкновения быстрых нейтронов, не имел официального допуска к секретной информации.

Прежде консультантом по быстрым нейтронам был Грегори Брейт, еврей, родившийся в Российской империи. Брейт был ярым антикоммунистом и человеком с очень сложным характером (проще говоря, тем еще склочником), а кроме того, имел чрезмерное, если не сказать патологическое, пристрастие к секретности. Оставив должность консультанта, Брейт стал руководить оружейной частью проекта. Уровень секретности, которого требовал Брейт, затруднял взаимодействие между участниками проекта, то есть серьезно тормозил его реализацию. Когда Оппенгеймер выступил против подобной политики, Брейт попытался от него отделаться, но не нашел поддержки у Комптона и 1 июня 1942 года оставил свой пост. Функции руководителя оружейной части перешли к нашему герою. Но официально это не было закреплено, поскольку Комптону было не до кадровых решений, он готовил доклад для президента.

17 июня Рузвельт санкционировал продолжение работ над проектом, которые Комптон оценил в сто миллионов долларов. Вопрос «возможно ли?» отпал. Теперь на повестке дня стоял вопрос «когда?». Президент решил передать проект под контроль военных в Корпус инженеров[77]. 18 июня полковник Джеймс Маршалл получил приказ создать базу для разработки ядерного оружия. Временная штаб-квартира Маршалла находилась на Манхэттене, поэтому проект получил официальное название «Манхэттенский инженерный район»[78], которое впоследствии сократилось до «Манхэттенского проекта».

23 сентября 1942 года руководителем проекта стал бригадный генерал Лесли Гровс, прежде в звании полковника занимавший должность заместителя начальника строительного отдела Инженерного корпуса сухопутных войск. Один из подчиненных Гровса сказал, что тот был «самым большим сукиным сыном, которого я когда-либо встречал в своей жизни, но также и одним из самых дельных людей». Гровс действительно был большим – шесть футов роста и более двухсот пятидесяти фунтов веса. И он определенно был дельным человеком. Сразу же после своего назначения провел решение о покупке 1250 тонн урановой руды у Бельгии[79] и выбил (иначе и не сказать) для своего проекта высший приоритетный рейтинг ААА, который открывал неограниченный доступ к любым ресурсам, имеющимся в распоряжении правительства Соединенных Штатов, то есть сделал финансирование проекта практически безграничным[80].

Манеры Гровса оставляли желать лучшего, в речи то и дело проскакивали бранные слова, а проект он называл «дорогостоящим сборищем идиотов и кретинов». В физике он разбирался ровно настолько, насколько должен был разбираться в ней инженер-строитель. Но для нашей истории это не так уж и важно. Важно то, что именно Лесли Гровс выбрал Роберта Оппенгеймера своим гражданским «напарником». Они превосходно дополняли друг друга – Громила и Ботаник.

Глава четырнадцатая

Лаборатория среди тополей

История науки богата примерами плодотворности соединения двух наборов методов, двух наборов идей, разработанных в разных контекстах, для поиска новой истины.

Роберт Оппенгеймер

5 октября 1941 года Гровс приехал в Чикаго, где осмотрел строящуюся «поленницу» и встретился с участниками проекта, наиболее представительными из которых были Артур Комптон, Энрико Ферми, Лео Силард и Джеймс Франк, удостоенный Нобелевской премии за открытие законов соударения электрона с атомом.

Франк заслуживает того, чтобы уделить ему несколько строк. В 1933 году он был директором Института экспериментальной физики Гёттингенского университета. После прихода к власти нацисты не сместили его с должности, в отличие от остальных евреев, потому что он участвовал в Первой мировой войне и имел офицерское звание. Но Франк подал в отставку по собственной инициативе, да еще и выступил с осуждением преследования ученых и учащихся еврейской национальности. Благодаря своим связям в научном мире он трудоустроил за границей всех своих сотрудников и только после этого эмигрировал сам. А в 1945 году Франк пытался отговорить правительство от бомбардировки японских городов. Убеждал, что для того, чтобы продемонстрировать миру (Советскому Союзу) сверхмощное оружие, достаточно испытательного взрыва на полигоне.

Разумеется, ученые мужи считали, что верховным руководителем научного проекта должен стать кто-то из них, а не какой-то там «подрядчик» (так они называли между собой Гровса). Высокомерное отношение «ученых бездельников» сильно задело амбициозного генерала, который заявил, что его опыт стоит двух докторских степеней, и отбыл в Беркли, где его ждало очередное разочарование. Калютрон (усовершенствованный для разделения изотопов урана циклотрон) Эрнеста Лоуренса оказался супердорогой игрушкой, не способной обеспечить в сжатые сроки нужные количества урана-235.

Надо признать, что президент Рузвельт был тысячу раз прав, когда решил передать проект под военный контроль. Ученые привыкли работать неспешно, им были важны идеи с теориями, а не сроки. Военному же можно было ставить задачу предельно конкретно: приказываю обеспечить к такому-то сроку! Без генерала Гровса, ни черта не смыслящего в ядерной физике, у Соединенных Штатов не было бы атомной бомбы в 1945 году.

Сбить спесь с ученых не было проблемой для Гровса. В конце концов, он был руководителем проекта и имел много рычагов для воздействия на подчиненных. Проблема крылась в другом: ни один ученый из тех, с кем довелось встретиться Гровсу, не показал способностей к масштабному мышлению. Каждый думал о своем – кто о «поленнице», кто о калютроне. А Гровсу был нужен человек, способный держать в уме весь проект целиком.

Но «мяч катится в руки игроку»[81]. 8 октября 1942 года на обеде, устроенном президентом Калифорнийского университета Робертом Гордоном Спроулом, генерал Гровс познакомился с Робертом Оппенгеймером. Наш герой произвел на него хорошее впечатление отсутствием высокомерия и наличием масштабного стратегического мышления. Оппенгеймер считал, что все ученые, работающие над проектом, должны быть собраны под одной крышей в централизованной лаборатории, где они могли бы свободно и оперативно обсуждать вопросы. При этом Оппенгеймер не выступал против военного контроля и даже предложил присвоить всем ведущим участникам проекта воинские звания (это предложение не было реализовано, посчитали, что призыв на военную службу может оттолкнуть многих ученых от участия в проекте). После Чикаго и встречи с Лоуренсом слова Оппенгеймера были бальзамом, излившимся на душу Гровса. Генерал не спешил с официальным назначением, но Оппенгеймер стал его научным советником, помогавшим выбирать место для лаборатории и участвовавшим в ее организации.

Разумеется, наш герой подыскивал место в милом его сердцу штате – Нью-Мексико. Гровсу понравилось ранчо Лос-Аламос, находившееся на плоской горе. С одной стороны, оно было уединенным, а с другой – до Санта-Фе, столицы штата, было всего пятьдесят миль. Правда, на ранчо располагалась школа, но для проекта категории ААА это не создавало проблем. Скорее наоборот, помещения школы можно было использовать для нужд лаборатории. В феврале 1943 года ранчо было освобождено, а уже в марте сюда начали съезжаться участники проекта. Оппенгеймер переехал в «лабораторию среди тополей»[82] 16 марта 1943 года. Он уже был не «вольным стрелком», а недавно назначенным научным руководителем лаборатории.

Почему при всем расположении Гровса и при всей степени вовлеченности в проект Оппенгеймер получил назначение только в феврале 1943 года?

В своих воспоминаниях Гровс подробно отвечает на этот вопрос, начиная с того, что никто из тех, с кем он обсуждал назначение Оппенгеймера, «не проявил большого энтузиазма» по поводу его кандидатуры. Прежде всего, у Оппенгеймера практически не имелось административного опыта. Да, он был создателем научной школы в Беркли, но никогда не руководил лабораторией, не заведовал кафедрой и не занимал должность декана. Сотрудники Оппенгеймера, по сути, были его младшими коллегами по научной работе, не более того. Статус тоже вызывал нарекания. Ну как же человек, не имеющий Нобелевской премии, может руководить командой нобелевских лауреатов? Престижу Гровс придавал большое значение, поскольку в научном мире, не имеющем воинских званий, иерархия выстраивается в первую очередь по престижу. Сильно настораживало досье Оппенгеймера, в котором, по словам Гровса, «было много такого, что нам совершенно не нравилось». Но, тем не менее, Оппенгеймер в конце концов был назначен научным руководителем проекта, поскольку Гровсу стало ясно, что никого лучше он не найдет.

Незадолго до отъезда из Беркли Оппенгеймера пыталась завербовать советская разведка. Сотрудники советского консульства в Сан-Франциско вышли на жившего в Беркли британского химика-коммуниста Джорджа Элтентона, а тот, в свою очередь, переговорил с профессором французской литературы Калифорнийского университета Хааконом Шевалье, который дружил с Оппенгеймером. Шевалье сообщил Оппенгеймеру, что у Элтентона есть возможность передачи технической информации для советских ученых, но наш герой на заброшенную удочку не клюнул, и на том разговор закончился. Оцените, как мастерски было сделано предложение – через коллегу-профессора, часто бывавшего в доме Оппенгеймеров. Сторонние наблюдатели не могли заметить ничего подозрительного. Этот разговор «аукнулся» Шевалье в 1950 году, когда он был вынужден уйти из университета и эмигрировать во Францию, поскольку перспективы на получение работы в Соединенных Штатах были нулевыми.

Помощником Оппенгеймера был назначен Джон Генри Мэнли, физик-нейтронщик, работавший прежде в металлургической лаборатории Чикагского университета. Мэнли, экспериментатор с административным опытом, стал идеальным дополнением нашего героя. «Я позволил уговорить себя присоединиться к Оппенгеймеру, но при этом у меня были кое-какие опасения, – вспоминал Мэнли. – Я был знаком с ним шапочно. Год или два назад я вел коллоквиум в Беркли и был слегка напуган его отчетливо проявлявшейся эрудицией и отсутствием интереса к мирским делам». Тем не менее руководитель и его помощник прекрасно поладили. Науку Оппенгеймер оставил себе, а управление лабораторией поручил Мэнли. Но не стоит рассматривать Мэнли как чистого администратора. В Лос-Аламосе он активно занимался научной работой по своему профилю (быстрые нейтроны).

Чуть ли не каждый участник проекта в той или иной мере описывал структуру лаборатории. Вникать в детали нам нет необходимости, но общее представление иметь нужно. Она разделялась на четыре отдела: теоретический, экспериментальный, артиллерийский и отдел химии и металлургии. Все отделы, кроме небольшого теоретического, делились на группы. Каждый занимался своим делом, но при этом каждый был в курсе того, как продвигается проект. Под «каждым» подразумеваются ученые, а те люди, кто занимался обеспечением проекта на низовом уровне (например, изготавливал какие-то детали или наблюдал за показаниями приборов), чаще всего не имели представления, на кого работают. Военное ведомство старалось обеспечить максимальную секретность, несмотря на большое количество участников проекта. На пике деятельности к нему было привлечено более ста пятидесяти тысяч человек, бо`льшая часть которых работала в дополнительных лабораториях, находившихся в Ок-Ридже (штат Теннесси) и Хэнфорде (штат Вашингтон), а также в Чикаго. Армейская служба безопасности при участии Оппенгеймера даже разработала дезинформационную операцию. Распространялись слухи, что в Лос-Аламосе создают электрическую ракету.

Оппенгеймер собирался лично возглавить теоретический отдел, но коллеги отговорили его от этой идеи. И правильно сделали, ведь в таком случае внимание нашего героя, назначенного руководить всем проектом, замкнулось бы в границах отдела. Кроме того, одному человеку было бы очень сложно совмещать руководство проектом с руководством наиболее «интеллектоемким» отделом. В результате теоретический отдел возглавил Ханс Бете, ученик Зоммерфельда, которому в 1933 году пришлось эмигрировать из Германии, поскольку его мать была еврейкой. Все ключевые расчеты проекта и теоретические обоснования принимаемых решений – заслуга Бете, который оказался для Манхэттенского проекта таким же незаменимым приобретением, как Оппенгеймер и Гровс.

Официальный допуск к работе с секретными сведениями будущий «отец атомной бомбы» получил лишь в конце июля 1943 года, после того, как Гровс направил начальнику армейской инженерной службы Южно-Тихоокеанского округа категорическое послание, в котором потребовал оформить Оппенгеймеру допуск «независимо от тех сведений о нем, которые есть в вашем распоряжении» (Роберт незадолго до того переспал с Джин Тэтлок, чем в очередной раз привлек к себе внимание спецслужб). Оформление допуска ничего не изменило в работе Оппенгеймера, но оно подтверждало его благонадежность или как минимум отсутствие крупных претензий со стороны правительства. Аванс требовал отдачи. Для того чтобы окончательно очиститься от подозрений, нужно было каким-то образом подтвердить свою лояльность. Он решил рассказать Гровсу о предложении, поступившем от Джорджа Элтентона, и во время последовавшего вскорости приезда в Беркли повторил свой рассказ лейтенанту Лайаллу Джонсону, возглавлявшему местную секретную службу.

Вышло не очень-то гладко. Намереваясь очиститься от подозрений, Оппенгеймер навлек на свою голову новые. Капитан Борис Пэш, курировавший Манхэттенский проект, вцепился в нашего героя, как терьер в крысу. Пэш был сыном русского православного священника, направленного на служение в Калифорнию. С 1913 по 1920 год он жил в России и успел повоевать против большевиков в рядах Белой армии. До Второй мировой войны Пэш был преподавателем физкультуры и бейсбольным тренером в Высшей школе Голливуда в Лос-Анджелесе, а с ее началом был призван в армию, где за два года продвинулся до руководителя контрразведки Южно-Тихоокеанского округа (помог богатый жизненный опыт).

Пэш был уверен, что Оппенгеймер замешан в шпионаже. Начал он издалека с вопросов о том, с кем был связан Элтентон и через кого он передал свое предложение Оппенгеймеру, а затем начал «стягивать сеть». Дошло до утверждения, что Оппенгеймер «играет ключевую роль в попытках Советского Союза получить с помощью шпионажа особо секретную информацию, имеющую жизненно важное значение для безопасности Соединенных Штатов» (цитата из отчета одного из подчиненных Пэша). Решающую роль в защите Оппенгеймера сыграли Гровс и капитан военной разведки Джон Лэнсдейл, руководивший обеспечением безопасности лаборатории в Лос-Аламосе. Лэнсдейл считал нашего героя «фанатичным республиканцем» и благонадежным гражданином, который не очень тщательно выбирал знакомых. Лэнсдейл смог убедить Оппенгеймера, что тот должен назвать имя посредника между ним и Элтентоном; так в протоколы допросов попало имя Шевалье, которого он не хотел подставлять под удар. Были названы и некоторые другие имена. Поняв, что дело может принять плохой оборот, наш герой постарался сделать все возможное, чтобы остаться в проекте, который стал главным делом его жизни. И это ему удалось. Британский физик Джеймс Лесли Так, посетивший Лос-Аламос в начале 1944 года, писал впоследствии об Оппенгеймере следующее: «Божьей милостью американское правительство выбрало подходящего человека. Его обязанности заключались не в том, чтобы проводить глубокие оригинальные исследования, а в том, чтобы вдохновлять на их проведение. Для того чтобы быть выше групповой конкуренции и объединять всех, требовалось большое знание науки и ученых. Личность меньшего масштаба не смогла бы справиться с такой задачей».

После того как 2 декабря 1942 года в «Чикагской поленнице» была запущена первая цепная реакция, иначе говоря, была доказана возможность управления реакцией ядерного распада, главной задачей стало получение необходимых количеств урана и плутония. В первом случае расчетная величина равнялась шестидесяти килограммам, а во втором – пятнадцати. Использование отражателей, которые возвращали бы улетавшие в атмосферу нейтроны обратно, теоретически могло бы снизить критическую массу урана до пятнадцати килограммов, но и это количество было труднодостижимым. Изначально было решено вести работу по обоим направлениям – урановому и плутониевому. Уран был лучше изучен, а плутоний имел меньшую критическую массу (правда, пока еще не было определено ее точное значение). Да и вообще, две бомбы лучше, чем одна.

В конструкции бомбы предполагалось использовать «пушечный метод», предложенный в меморандуме Фриша и Пайерлса. «Начинку» делили на две неравные части. В нужный момент меньшая часть выстреливалась в бо`льшую, и таким образом создавалась сверхкритическая масса расщепляемого вещества. Урановая бомба «Малыш», сброшенная на Хиросиму, была бомбой пушечного типа.

Данный метод создания субкритической массы не очень-то подходил для плутониевой бомбы, поскольку имел гораздо более высокий нейтронный фон (уровень излучения нейтронов), что создавало опасность преждевременного запуска цепной реакции еще до соединения частей заряда.

Как в нужный момент превратить в сверхкритическую, заложенную в бомбу, некритическую массу плутония? Решение проблемы подсказал еще в 1942 году Ричард Чейс Толмен, профессор физической химии и математической физики Калтеха, ставший научным советником при генерале Гровсе. Некритическую массу нужно сжать настолько, чтобы она от повышения плотности стала критической. Сжатие осуществлялось посредством взрыва слоев фугасного материала (тротила), расположенного вокруг сферы с делящимся веществом. Теоретически идею проработал уже знакомый нам Роберт Сербер, а затем ею увлекся Сет Неддермейер, который убеждал Оппенгеймера в том, что бомба имплозивного[83] типа обладает более высоким поражающим действием, поскольку в ней доля вещества, подвергшегося делению, выше, чем в бомбе пушечного типа[84]. Оппенгеймер показал, что при необходимости он может быть таким же решительным, как и генерал Гровс. В июле 1944 года Лос-Аламосская лаборатория переключилась с разработки плутониевой бомбы пушечного типа, известной как «Худыш», на разработку бомбы имплозивного типа. К этому типу относились взорванный на полигоне Аламогордо «Гаджет» и сброшенный на Нагасаки «Толстяк».

Почему, несмотря на высокий нейтронный фон плутония, в Лос-Аламосе продолжались работы над плутониевой бомбой пушечного типа? Считалось, что при использовании плутония, очищенного от сильно «фонящего» изотопа плутоний-240, фон можно будет уменьшить до безопасных значений. Но раз уж появился более перспективный вариант, то от «Худыша» пришлось отказаться. Не все шло гладко, нужно было найти ответы на множество вопросов. Не сразу удалось добиться равномерного сжатия (поначалу сферу сплющивало взрывом), но то были уже мелочи. Как говорил Томас Эйкинс[85]: «Главное – определиться с перспективой, а детали сами встанут на свои места».

В августе 1944 года в Лос-Аламос прибыл Дэвид Грингласс, призванный в армию со студенческой скамьи. Сестра Дэвида Этель и ее муж Юлиус Розенберг были коммунистами и советскими шпионами, занимавшимися сбором военно-промышленной информации. Розенберги объяснили Дэвиду, который не был в курсе целей проекта, что в Лос-Аламосе разрабатывают атомное оружие, и сделали его своим агентом. Многого Дэвид им сообщить не мог, поскольку занимался изготовлением форм для взрывчатых веществ, используемых в бомбе имплозивного типа. Но кое-какие сведения он передал, в том числе и грубую схему «Толстяка». Шпионы были разоблачены только после войны, в 1950 году. Розенберги, оказавшиеся на электрическом стуле в 1953 году, стали единственными гражданскими лицами, казненными в Соединенных Штатах за шпионаж в период холодной войны. А Грингласс, пошедший на сотрудничество со следствием, получил пятнадцать лет заключения, из которых отбыл десять.

В том же 1944 году в Лос-Аламосе оказался еще один советский шпион – вундеркинд Теодор Холл, поступивший в четырнадцатилетнем возрасте в Колумбийский университет, а в восемнадцать лет получивший докторскую степень в Гарварде. На момент включения в Манхэттенский проект Холлу было девятнадцать. Разумеется, его проверяли, но юный нью-йоркский еврей, родившийся в семье, эмигрировавшей из России, был чист как стеклышко. Никто не мог предположить, что он по собственной инициативе пойдет на контакт с советской разведкой и передаст ее агентам чертежи «Толстяка» (дело было в конце 1944 года). Холл симпатизировал коммунистам и считал, что монополия на сверхмощное оружие опасна в первую очередь для самих Соединенных Штатов. Наличие аналогичного оружия у Советского Союза, по мнению Холла, создавало паритет и служило гарантией его неприменения.

Холлу невероятно повезло. Его разоблачили в рамках начатого в феврале 1943 года проекта «Венона» по расшифровке советских зашифрованных донесений. Поднимать шум было нельзя, потому что в этом случае советская сторона поняла бы, что ее секретная переписка активно изучается. Ради большего пожертвовали меньшим и не стали наказывать изменника, которому грозила смертная казнь, а просто уволили его из проекта.

Но самую важную информацию советская разведка получила от немецкого физика-теоретика Клауса Фукса, участвовавшего в Манхэттенском проекте от Великобритании. В 1932 году Фукс вступил в Коммунистическую партию Германии, а годом позже бежал за границу, осел в Великобритании, где продолжил обучение, а затем занялся научной работой. Своих политических взглядов он не афишировал и считался благонадежным «хорошим» немцем. В ноябре 1941 года Фукс явился в советское посольство в Лондоне и предложил свои услуги в качестве шпиона. Сотрудничество продолжилось и после переезда в Соединенные Штаты. Связь ненадолго прервалась, когда Фукса перевели в Лос-Аламос. Но в январе 1945 года советской разведке удалось наладить связь с ним и там. Фукс передал своим кураторам большой объем ценных сведений, в том числе и отчет о первом испытании атомной бомбы, известном как «Тринити». Принято считать, что благодаря стараниям Фукса советские физики смогли сократить срок создания атомной бомбы на три года.

Разоблаченному в 1949 году Фуксу тоже повезло, хотя и не так сильно, как Холлу. Его судили в Великобритании за шпионаж в пользу дружественного государства (Советский Союз и Великобритания были союзниками во Второй мировой войне). Благодаря этому он получил четырнадцать лет заключения, и Великобритания отказалась депортировать его в Соединенные Штаты, где Фукса ждал электрический стул.

12 апреля 1945 года президент Франклин Делано Рузвельт скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг. «Рузвельт был нашим президентом, нашим главнокомандующим и нашим предводителем в ветхозаветном и искреннем смысле… – сказал Оппенгеймер на памятном собрании. – Эти дни напоминают средневековые времена, когда смерть доброго, мудрого и справедливого короля ввергала его подданных в скорбь и отчаяние».

8 мая капитулировала нацистская Германия. Но это не могло и не должно было остановить Манхэттенский проект. Обе бомбы были уже, что называется, «на подходе», и было ясно, что они будут применены против Японии. Предложение ограничиться испытательным взрывом на полигоне с целью демонстрации наличия атомной бомбы не устраивало военную верхушку, сумевшую навязать свое мнение Гарри Трумэну, сменившему Рузвельта у власти (в то время как за ходом Манхэттенского проекта внимательно следили в Москве, Трумэн узнал о нем только после того, как начал исполнять президентские обязанности, – секретность обеспечивалась хорошо, правда, не совсем).

В свое время ряд ученых, в том числе и сам Оппенгеймер, проявляли озабоченность по поводу того, что атомная бомба может выжечь земную атмосферу, вызвав взрыв содержащегося в ней азота. Но расчеты, произведенные под руководством Ханса Бете, показали, что в глобальном смысле с атмосферой ничего не произойдет, изменения будут носить исключительно локальный характер.

Близился день испытания атомной бомбы, которому было суждено стать звездным часом или моментом позора Роберта Оппенгеймера и его команды. В рамках подготовки к испытанию 7 мая 1945 года был произведен «репетиционный» взрыв ста тонн тротила, понадобившийся для проверки и регулировки контрольного оборудования.

В том же месяце Оппенгеймер, Лоуренс, Комптон и Ферми были назначены членами армейского Научно-консультативного совета, деятельностью которого руководил военный министр Генри Стимсон. На первом заседании Совета Оппенгеймер сказал: «Возможно, было бы разумно, если бы Соединенные Штаты предложили миру свободный обмен информацией с особым акцентом на использование [атомной энергии] в мирных целях. Главной целью всех усилий, предпринимаемых в этой области, должно стать улучшение жизни людей. Если мы предложим обменяться информацией до того, как применим бомбу, наша моральная позиция будет гораздо сильнее».

Предложение не было принято. На заседании было подтверждено решение использовать атомную бомбу против Японии, которое было одобрено Рузвельтом и Черчиллем во время их встречи в Квебеке в августе 1943 года, и намечена первая цель – большой портовый город Хиросима. Перл-Харбор требовал отмщения. Президент Трумэн принял решение о сбросе атомной бомбы на Японию 1 июня 1945 года, еще до ее испытания.

Глава пятнадцатая

«Тринити» и то, что было после

Чрезвычайная опасность для человечества, присущая предложению [разработки термоядерного оружия], полностью перевешивает любое военное преимущество.

Роберт Оппенгеймер

Если разобрать на отдельные идеи концепции обеих атомных бомб, разработанных под руководством Роберта Оппенгеймера, то может создаться впечатление, что сам Оппенгеймер не внес в эту работу никакого вклада, кроме общего руководства проектом. На самом же деле его вклад был огромным, ведь ему постоянно приходилось принимать ключевые решения, влияющие на ход проекта, отделять «зерна от плевел», то есть перспективные идеи от неперспективных, выбирать, чем можно пожертвовать ради ускорения работы, и обеспечивать слаженную работу механизма, в котором отдельные «шестеренки» (да простится автору такое сравнение) то и дело пытались вращаться в обратную сторону. Оппенгеймер осуществлял не столько административное руководство проектом, сколько аналитическое, и эта задача была невероятно сложной. Но он с ней справился.

Испытательный взрыв не случайно был назначен на 16 июля 1945 года. Точнее говоря, 16 июля стало крайней датой, потому что на следующий день в городе Потсдаме близ Берлина должна была начать работу третья и последняя конференция, на которой присутствовали лидеры так называемой большой тройки – Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза. Эта конференция решала судьбу не только послевоенной Германии, но и всей Западной Европы. И президенту Трумэну был нужен козырной туз.

Взрывотехническим отделом Лос-Аламосской лаборатории руководил Джордж Кистяковский, прежде занимавшийся разработкой взрывчатых веществ в Национальном исследовательском комитете по обороне. В молодости Кистяковскому, сыну известного российского юриста, пришлось пережить тяжелые испытания: с гимназической скамьи он ушел в Белую армию, два года сражался с большевиками, а затем был вынужден эмигрировать. У таких людей нередко формируется своеобразное чувство юмора. Сборку бомбы Кистяковский назначил на пятницу, 13 июля. Многим такое решение не понравилось, но Кистяковский утверждал, что «черный» день принесет удачу. Впрочем, возможно, на самом деле ему просто хотелось иметь в запасе один день, поэтому сборка была начата за три дня до испытания, хотя для нее с лихвой хватило бы и двух дней.

Бомбу установили на тридцатиметровую стальную вышку, а плутониевый заряд, во избежание неожиданностей, вложили в нее непосредственно перед взрывом, который был назначен на четыре часа утра – «тихий час», когда все спят. Полигон находился примерно в шестидесяти милях от города Аламогордо, более уединенного подходящего места в штате Нью-Мексико найти не удалось.

Оптимальной для испытания была ясная безветренная погода, поэтому в ожидании наилучших условий взрыв отложили до половины шестого. Решение принимал Оппенгеймер, который каждые пять или десять минут выходил из блиндажа, находившегося в пяти с половиной милях от вышки с бомбой, для того чтобы оценить погоду.

Взрыв произошел в пять часов двадцать девять минут сорок пять секунд. «Моим первым впечатлением стало ощущение очень яркого света, который залил все вокруг, а обернувшись, я увидел знакомое теперь многим зрелище огненного шара… – вспоминал Лесли Гровс. – Вскоре, буквально через пятьдесят секунд после взрыва, до нас дошла ударная волна. Я был удивлен ее относительной слабостью. На самом деле ударная волна была не такой уж и слабой, просто вспышка света оказалась такой сильной и такой неожиданной, что реакция на нее на время снизила нашу восприимчивость… Вскоре после взрыва Фарелл [бригадный генерал, помощник Гровса] и Оппенгеймер вместе с другими людьми, находившимися на пункте управления, вернулись в лагерь. Первыми словами подошедшего ко мне Фарелла были: “Война окончена”. Я ответил: “Да, но только после того, как мы сбросим еще две бомбы на Японию”. Затем поздравил Оппенгеймера, сказав, что испытываю гордость за него и всех его людей. Он поблагодарил меня. Я уверен, что в тот момент оба мы уже думали о будущем, о том, сможем ли мы повторить наш успех и тем самым обеспечить победу».

Справедливости ради надо отметить, что в одиночку Япония, воевавшая из последних сил и ресурсов, не могла оказывать длительного сопротивления, особенно с учетом того, что боевые действия против нее готовились начать советские войска (это произошло 9 августа 1945 года, в день сброса атомной бомбы на Нагасаки). Япония была обречена, и это хорошо понимали в Белом доме и Пентагоне (строительством которого с сентября 1942 года руководил тот же Лесли Гровс). Обе бомбы были демонстрацией нового оружия для устрашения Москвы. Япония капитулировала бы и без этого, разве что неделей позже.

Генерал Фарелл был вместе с нашим героем в момент взрыва. «Доктор Оппенгеймер, на котором лежала громадная ответственность за происходящее, в этот последний момент стал еще напряженнее, – вспоминал он. – Вцепившись руками в стойку, он едва дышал… Когда диктор крикнул в свой микрофон: “Взрыв!” и все вокруг залила ослепительная вспышка света, за которой последовал глухой рев, его лицо выразило глубокое облегчение».

Нобелевский лауреат Исидор Раби, бывший консультантом проекта, сравнил походку вышедшего из машины Оппенгеймера с поступью победителя, продемонстрированной Гэри Купером в фильме «Ровно в полдень»[86]. Что ж, Оппенгеймер имел все основания чувствовать себя победителем. Многократно проверенные расчеты показывали, что бомба непременно должна взорваться. Но наука знает множество примеров того, когда действительность не оправдывала расчетов.

А вот впечатления самого Оппенгеймера: «Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Я вспомнил строку из индуистского священного писания Бхагавадгиты: Вишну пытается убедить принца в том, что тот должен исполнить свой долг, и, чтобы произвести на него впечатление, предстает многоруким и говорит: “Теперь я – смерть, разрушитель миров”. Думаю, что все мы так или иначе думали об этом».

Взорванную бомбу назвали «Гаджетом», а испытание получило кодовое название «Тринити». И биографы до сих пор спорят, какую именно троицу имел в виду Роберт Оппенгеймер. Объяснения обычно даются сложные, с экскурсом в его прошлое или же в поэзию, но почему-то никто не замечает или не хочет замечать наиболее простого объяснения, которое лежит буквально «под носом». «Гаджет» стал первой из ТРЕХ атомных бомб, которые планировалось изготовить: одну – для испытаний, две – для сброса на Японию. «Гаджет», «Малыш» и «Толстяк» – вот троица Оппенгеймера.

Мощность «Гаджета» составила примерно двадцать тысяч тонн в тротиловом эквиваленте. Вспышку было видно за сотню миль, и ударная волна распространилась на большое расстояние, так что сохранить испытание в тайне не удалось. «В окружающих населенных пунктах, особенно в Эль-Пасо, жители были крайне взбудоражены этим событием, – пишет Гровс в своих мемуарах. – Как часто бывает в подобных случаях, взрыв, не нанесший никакого ущерба лагерю и другим близко расположенным объектам, повредил одно или два зеркальных стекла в городе Силвер-Сити на расстоянии ста восьмидесяти километров. Газеты в Эль-Пасо вышли с кричащими заголовками, сообщавшими о взрыве и его последствиях. Благодаря бдительности и стараниям Управления цензуры удалось предотвратить появление каких-либо сообщений о взрыве в газетах восточной части страны, за исключением нескольких строк в одной из утренних вашингтонских газет. Но на Тихоокеанском побережье эти новости попали в радиопрограммы и распространились широко». После того как стало ясно, что огласки избежать невозможно, журналистам сообщили о взрыве на складе боеприпасов, возникшем в результате случайной детонации.

Впрочем, секретность была уже не нужна. Спустя неделю президент Трумэн словно бы мимоходом сообщит Сталину, что у Америки есть оружие необычайной разрушительной силы, а Сталин воспримет это сообщение как само собой разумеющееся (подробности сотрудничества Клауса Фукса с советской разведкой засекречены по сей день, но можно с уверенностью предположить, что отчет об испытании был сделан подробный).

В отчете, представленном военному министру Генри Стимсону, генерал Гровс позволяет себе перейти на художественный язык, не вполне уместный для официального документа: «Яркость вспышки на расстоянии двадцати миль была такой, словно несколько солнц светило в полдень. Образовался огромный огненный шар, который через несколько секунд превратился в гриб и поднялся на высоту более десяти тысяч футов…». Отныне понятие «ядерный гриб» войдет в обиход несмотря на то что «гриб» не является признаком именно ядерного распада, он указывает только на мощность взрыва.

«Тринити» стало торжеством научной идеи, доказательством того, что двухлетняя работа большого коллектива ученых и помогавших им специалистов не пропала впустую. Но теперь нужно было сосредоточиться на изготовлении бомб, которые будут сброшены на населенные города. И у большинства ученых мысли об этом вызывали сильный дискомфорт. Одно дело – работать ради реализации научной идеи, и совсем другое – готовить смерть для десятков тысяч людей, пусть даже и японцев, которые были столь безжалостными в Перл-Харборе и вообще. Секретарша Оппенгеймера Энн Уилсон вспоминала, что после испытательного взрыва торжествующим он был недолго, очень скоро это состояние сменилось унынием. Наш герой выглядел не как победитель, а как побежденный. И когда Энн поинтересовалась причиной такого настроения, то услышала ответ: «Я не могу перестать думать обо всех этих бедных маленьких японцах». «Отец атомной бомбы» не был монстром, каким его иногда стараются изобразить. Он был патриотом, делавшим все возможное для своего государства, для его победы. Пока существовала гитлеровская Германия, в которой активно шла разработка атомного оружия, старания Оппенгеймера имели смысл. Теперь же, когда Германия была повержена, а Соединенные Штаты получили сверхмощное оружие, изготовление бомб для сбрасывания на Японию выглядело не благородным патриотическим поступком, а чем-то иным.

«Гаджет» был единственной бомбой, собранной в Лос-Аламосе. «Малыша» и «Толстяка» собирали на тихоокеанской военной базе ВВС, расположенной на острове Тиниан. Оппенгеймер в сборке не участвовал, ею руководил Роберт Сербер.

Сброшенный на Хиросиму «Малыш» (урановая бомба пушечного типа) была не столь мощной, как «Гаджет», «всего» двенадцать с половиной тонн в тротиловом эквиваленте, но этого оказалось достаточно, чтобы создать «ад на земле». Роберт Кэрон, хвостовой стрелок бомбардировщика Б-29 под командованием полковника Пола Тиббетса, сбросившего бомбу на Хиросиму, вспоминал: «Я пытался описать гриб, эту кипящую массу. Я видел, как в разных местах вспыхивают пожары, словно языки пламени, вырывающиеся из углей. Меня попросили их пересчитать. Я переспросил: “Пересчитать?” Черт побери, я бросил на пятнадцати, они вспыхивали слишком быстро, чтобы их можно было сосчитать. Я до сих пор вижу все это – и гриб, и кипящую массу, похожую на лаву или мелассу[87], которая покрыла весь город… и повсюду вспыхивали пожары, так что очень скоро из-за дыма стало невозможно что-либо разглядеть».

Оппенгеймер узнал о бомбардировке Хиросимы только из официального заявления, зачитанного пресс-секретарем президента 7 августа 1945 года в одиннадцать утра по вашингтонскому времени. «Шестнадцать часов назад американский самолет сбросил бомбу на Хиросиму, важную военную базу японцев… – говорилось в сообщении. – Это атомная бомба. Мы покорили силы Вселенной. Сила, из которой черпает энергию Солнце, была направлена против тех, кто принес войну на Дальний Восток. Мы потратили два миллиарда долларов на величайшую научную авантюру в истории и выиграли. Если японцы теперь не примут условия Потсдамского ультиматума[88], то пусть ждут разрушительный ливень с небес, подобного которому на Земле еще не видели». Гровсу доложили о взрыве еще до официального заявления, но он не стал сразу же информировать Оппенгеймера и не позволил сделать это его помощнику Джону Мэнли, который находился в Вашингтоне в ожидании новостей. Не нужно усматривать в этом какого-либо пренебрежения, просто Гровс понимал, что новость тут же разнесется по всей лаборатории, а деловой этикет требовал, чтобы о столь важных событиях первыми сообщали правительственные источники.

В Лос-Аламосе новость была воспринята с радостью (как-никак очередной успех, теперь уже в полевых условиях) и облегчением. Теперь, после того как о наличии у Соединенных Штатов атомной бомбы узнал весь мир, режим секретности, сильно осложнявший жизнь участников проекта, должен был быть смягчен. О жертвах в первый момент мало кто думал. Сам Оппенгеймер на праздничном торжестве выглядел победителем. «Пока еще рано говорить о конкретных результатах, но можно быть уверенными в том, что японцам это не понравилось, – сказал он в своей короткой речи. – И единственное, о чем я жалею, так это о том, что мы не успели создать бомбу раньше, чтобы использовать ее против немцев». К японцам у Оппенгеймера не было личных счетов, в отличие от немцев, которые от преследования евреев перешли к их массовому уничтожению.

9 августа 1945 года на Нагасаки был сброшен «Толстяк». Накануне войну Японии объявило правительство Советского Союза, которое японцы рассматривали в качестве потенциального посредника на переговорах с Соединенными Штатами. 15 августа 1945 года император Хирохито объявил по национальному радио, что Япония принимает условия Потсдамского ультиматума. Капитуляция спасла Японию от очередной атомной бомбы, которая должна была быть готова примерно к 18 августа. В случае упорства японцев к трем бомбам, сброшенным в августе, должны были добавиться еще по три бомбы в сентябре и октябре. Разыграв козырную карту, Соединенные Штаты были намерены играть до победного конца. Японию спасло от полного уничтожения благоразумие императора Хирохито, сказавшего: «Продолжение войны принесет смерть десяткам, а, возможно, что и сотням тысяч людей. Весь народ обратится в пепел. Как же я тогда смогу исполнять волю моих божественных предков?» [89]

Из рапорта, написанного одним из агентов ФБР, известно, что 9 августа после известия о бомбардировке Нагасаки, у Оппенгеймера был нервный срыв. Мысль о многочисленных жертвах и страшных разрушениях, причиненных его творением, была невыносима. Но человеческая психика устроена так, что на пике переживаний часто открываются спасительные двери. Такой дверью для Роберта Оппенгеймера стала мысль о том, что атомное оружие положит конец войнам. Никто не рискнет развязывать войну под угрозой получения столь сокрушительных ударов. В свое время то же самое говорили и об авиации, считая, что угроза бомбардировки глубоких тылов может удержать от войны. На самом же деле то, что заложено в человеческой природе эволюцией, представляющей собой непрерывную борьбу за выживание, невозможно вырвать с корнем, и мощное оружие скорее побуждает к его использованию, нежели служит сдерживающим фактором.

Если сбрасывание первой бомбы на Хиросиму многие участники Манхэттенского проекта воспринимали как пусть и страшную, но неизбежную демонстрацию силы, необходимую для того, чтобы переломить ход войны и вынудить чрезвычайно упертых японцев капитулировать, то бомбардировка Нагасаки выглядела неоправданной жестокостью, целью которой было испытание плутониевой бомбы имплозивного типа на живых людях в условиях большого города. И ничего больше.

В докладе Научно-консультативного совета военному министру, подписанном Оппенгеймером, говорилось, что безопасность нации может основываться только на недопущении будущих войн.

12 августа 1945 года, всего через несколько дней после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, был опубликован отчет «Атомная энергия в военных целях», подготовленный участником Манхэттенского проекта Генри Деволфом Смитом по инициативе генерала Гровса. В этом отчете, известном также как «отчет Смита», весьма откровенно излагалась информация о Манхэттенском проекте. Оппенгеймер и многие его коллеги восприняли отчет как демонстрацию миролюбия, как стремление к открытому диалогу с Советским Союзом. На самом деле отчет Смита просто проводил границу между тем, о чем можно было говорить открыто, и секретной информацией. Практически сразу же после выхода отчета президент Трумэн подписал указ, запрещавший раскрытие любой информации об атомном оружии, а государственный секретарь[90] Джеймс Бернс передал Оппенгеймеру через Джорджа Харрисона, возглавлявшего Отдел полевой службы Управления научных исследований и разработок, «что его предложение о международном соглашении пока не имеет практического смысла и что он и остальные должны продолжать работать в полную силу».

В конце августа Оппенгеймер «взял тайм-аут», уехав вместе с женой на несколько дней в Перро Калиенте. Ему необходимо было сбросить то невероятное напряжение, в котором он пребывал последнее время, и подумать о будущем. На старое место в Беркли его уже не тянуло, поскольку отношения с руководством Калифорнийского университета были изрядно подпорчены за время работы в Лос-Аламосе (ничего личного, одни только проблемы рабочего взаимодействия, но наступает момент, когда рабочее становится личным). В предложениях недостатка не было. Любой университет Соединенных Штатов был готов распахнуть двери перед руководителем самого известного научного проекта в истории страны. Но в конечном итоге наш герой предпочел вернуться на «насиженное место» в старый добрый Калтех. И это неудивительно: после всего пережитого ему очень хотелось укрыться в уютном знакомом мирке. Но возвращение в Пасадену произойдет только в ноябре 1945 года. А пока Оппенгеймер вернулся в Лос-Аламос, где испытал сильное потрясение, укрепившее его в мысли о том, что ядерное оружие никогда больше не должно применяться.

Двадцатичетырехлетний физик Гарри Даглян, работавший в Лос-Аламосе под началом Отто Фриша, во время очередного эксперимента (надо сказать, довольно опасного) получил большую дозу радиации и, несмотря на все усилия врачей, скончался через двадцать пять дней в больнице. На тот момент в Соединенных Штатах было принято считать японские сообщения о страшных последствиях лучевой болезни «пропагандистскими сказками». И вот Оппенгеймер столкнулся с такой «сказкой» в реальной жизни. Масла в огонь, горевший в душе нашего героя, подлили рассказы Роберта Себера, вернувшегося в Лос-Аламос из Японии в середине октября.

В начале сентября ученые Лос-Аламоса создали ассоциацию, выступавшую за свободный обмен информацией, касающейся атомной энергии, между всеми странами. Альтернативой полной «уравнивающей» открытости была бесконечная гонка вооружений, которую участники ассоциации надеялись предотвратить. Исполнительный комитет ассоциации подготовил обращение к президентской администрации с призывом к установлению международного контроля над ядерной энергией и направлении ее использования в мирное русло.

9 сентября Оппенгеймер отправил копию этого обращения Джорджу Харрисону. Ответом властей стал законопроект Мэя – Джонсона, представленный на рассмотрение Конгресса 3 октября по инициативе члена палаты представителей Эндрю Мэя и сенатора Эдвина Джонсона. Смысл законопроекта, который в конечном итоге прокатили в Сенате как чересчур милитаристский и недостаточно либеральный, сводился к тому, что у Соединенных Штатов есть секреты, которые нужно защищать. За разглашение государственных секретов предусматривалось строгое наказание – крупный штраф или тюремное заключение.

Коллеги Оппенгеймера были крайне удивлены тем, что он выступил в поддержку этого законопроекта и убеждал исполнительный комитет Ассоциации ученых Лос-Аламоса поддержать его. «Парадоксу» дал объяснение Фрэнк Оппенгеймер, принимавший активное участие в деятельности ассоциации: «Роберт считал, что должен иметь возможность изменить ситуацию изнутри». Вряд ли у нашего героя была бы такая возможность в случае принятия законопроекта, но он в глубине души был идеалистом, верившим в силу разумных доводов.

16 октября 1945 года Роберт Оппенгеймер оставил свой пост в связи с истечением срока контракта. В прощальной речи, после всего, что полагается говорить в подобных случаях, он сказал, что «если атомные бомбы окажутся в арсенале воюющих или готовящихся к войне стран, то настанет день, когда род человеческий проклянет Лос-Аламос и Хиросиму» и призвал нации объединяться для того, чтобы не погибнуть. Из Лос-Аламоса он отправился в Вашингтон, чтобы выступить перед комиссиями Конгресса с разъяснениями по поводу законопроекта Мэя – Джонсона. Он еще верил, что сможет что-то изменить.

Глава шестнадцатая

«Не хочу видеть этого сукина сына в своем кабинете!»

Совершенно очевидно, что весь мир катится в пропасть и единственный возможный шанс, что это не так, заключается в том, что мы не пытаемся это предотвратить.

Роберт Оппенгеймер

Радужные мечты нашего героя разбились после встречи с президентом, итогом которой стало распоряжение Трумэна, данное заместителю государственного секретаря Дину Ачесону, который в 1949 году поднялся на ступень выше и стал руководить внешней политикой Соединенных Штатов. «Не хочу видеть этого сукина сына в своем кабинете!» – сказал Трумэн, и с этого момента карьера Роберта Оппенгеймера покатилась под откос. Есть слова, которые ни в коем случае нельзя произносить в разговоре с вождями нации. «Мне кажется, что у меня руки в крови», – сказал Оппенгеймер. И из героя, давшего Соединенным Штатам супероружие, превратился в «сукина сына». Трумэн ответил, что это у него самого руки в крови, и на этом аудиенция закончилась. Оппенгеймер еще оставался героем в глазах американцев, но курс его акций рухнул ниже низшей отметки.

После встречи с президентом он, что называется, «закусил удила» и в начале ноября 1945 года в речи, произнесенной в Лос-Аламосе перед членами Ассоциации ученых, сказал, что «если вы ученый, то вы не можете остановиться [в своих благородных стремлениях]» и что «секретность губит суть науки». Это был открытый вызов, брошенный правительству, которое «зациклилось на односторонних обязательствах в разговорах об обладании атомным оружием».

Давайте сделаем паузу и подумаем вот о чем. Самый популярный физик Соединенных Штатов, который мог бы почивать на лаврах всю оставшуюся жизнь и снимать со своей популярности жирные пенки, идет на конфронтацию с правительством, которое при всем торжестве демократии имеет множество рычагов для воздействия на нелояльных граждан (и наш герой вскоре в этом убедился на личном опыте). В 1945 году Роберту Оппенгеймеру был сорок один год – середина жизни, когда пора делать выводы и пожинать плоды. Он же перечеркнул всю свою прошлую жизнь ради того, чтобы больше никогда не повторились трагедии Хиросимы и Нагасаки… Если это не подвиг, то что еще можно называть подвигом? Роберт Оппенгеймер был героем в полном понимании этого слова, потому что был готов пожертвовать всем ради достижения поставленной цели. Можно удивляться, можно осуждать, это уж кому как хочется, но наиболее правильной эмоцией будет восхищение. Человек переступил через себя, переступил через то, что он сделал, и имел смелость посмотреть на итог своей деятельности с другой точки зрения. В свое время Америка не поняла, кем был Роберт Оппенгеймер, но по прошествии лет все же начала понимать. И здесь можно сказать только одно: лучше поздно, чем никогда!

В 1946 году под руководством Дина Ачесона был создан комитет, которому предстояло разработать предложения о международном контроле над ядерным оружием. Оппенгеймер вошел в консультативный совет этого комитета. Председателем совета был Дэвид Лилиенталь – юрист, демократ и либерал[91]. Правительство Соединенных Штатов откровенно признавалось, что не обладает пониманием проблемы атомной энергии, и комитету предстояло внести ясность в этот вопрос.

Дэвид Лилиенталь был сыном далеких от иудаизма евреев, иммигрировавших из Австро-Венгрии. Детство Дэвида прошло в штате Индиана, где его отец то вел собственную торговлю, то управлял чужой. Окончив юридический факультет Гарварда, Лилиенталь занялся частной практикой, а затем стал специализироваться на праве общественной утилиты[92] и в 1932 году вошел в команду Франклина Делано Рузвельта, победившего на президентских выборах. У Лилиенталя и Оппенгеймера было много общего, но общее не всегда располагает к приязни, тем более когда речь идет о таких сложных людях, как наш герой. Но в данном случае Оппенгеймер увидел в Лилиентале если не союзника, то хотя бы человека, способного понять ход его мыслей. А Лилиенталя впечатлил интеллект Оппенгеймера – единственного ученого в консультативном совете.

Доклад, представленный советом правительству, современному человеку может показаться утопическим, но это потому, что человечество пошло по другому пути. В целом же предложение создать международное Управление по атомной энергии, которое сосредоточит в своих руках все ядерные технологии и ядерное сырье, было вполне рациональным: сообща владеем, вместе контролируем, и ни одна страна не может создавать собственное ядерное оружие. Из членов совета против этого предложения проголосовал только Гровс, но от генерала другого и нельзя было ожидать. Доклад, известный как «доклад Ачесона – Лилиенталя», даже собирались опубликовать, что стало бы чем-то вроде политической оферты. Но «ястребы»[93] всполошились, и очень кстати для них, 5 марта 1946 года, Черчилль произнес в Фултоне свою знаменитую речь[94], которую начал с торжества американской демократии, вместе с превосходством в силе принявшей на себя неимоверную ответственность перед будущим, а закончил тем, что «было бы неправильным и неосмотрительным доверять секретные сведения и опыт создания атомной бомбы, которыми в настоящее время располагают Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, Всемирной Организации [Организации Объединенных Наций], пока что пребывающей в младенческом состоянии». Противопоставляя союз Британского Содружества и Соединенных Штатов (где «коммунизм находится в стадии младенчества») коммунистическому лагерю во главе с Советским Союзом, Черчилль заявил, что «старая доктрина равновесия сил теперь непригодна» и что только всемерное усиление американо-британского союза сможет обеспечить «совершенную уверенность в безопасности». Неизвестно, использовался ли во время подготовки фултонской речи доклад Ачесона – Лилиенталя, но могло создаться такое впечатление, будто Черчилль отвечает его авторам.

Примечательно, что на момент произнесения своей самой известной речи Черчилль уже был не премьер-министром, а лидером парламентской оппозиции, и в Фултон он прибыл с частным визитом. Но, тем не менее, его речь фактически стала официальным призывом к обострению отношений между Западом и Востоком, которое очень метко назвали холодной войной. На миролюбивых инициативах можно было ставить жирный крест, но не все осознали это сразу же, в том числе и наш герой.

Оппенгеймер продолжал упорствовать в следовании своим убеждениям и не замечал того, что над головой его начали сгущаться тучи. Джон Эдгар Гувер, возглавлявший ФБР с 1924 года и в некоторых сферах американской жизни значивший больше президента, был убежден, что Роберт Оппенгеймер является хорошо замаскировавшимся врагом. На вопрос: «Как враг Соединенных Штатов мог создавать для них супероружие?» ответ был простым: «Надо еще разобраться в том, что именно он делал в должности руководителя Манхэттенского проекта – способствовал созданию или тормозил его?». Версия, согласно которой Советский Союз мог поставить своего агента во главе проекта для того, чтобы иметь полную информацию о нем, тоже выглядела весьма заманчиво. К деловым соображениям примешивались и личные. Будучи «ястребом из ястребов», Гувер ненавидел «голубей» и всех, кто был похож на них.

26 апреля 1946 года Гувер попросил (точнее, потребовал) у генерального прокурора Томаса Кларка разрешение на «техническое наблюдение» за Оппенгеймером, иначе говоря, на прослушивание его телефонов. Кларк, про которого говорили, что «он хороший прокурор и хороший адвокат, но прежде всего он основательный политик», не мог отказать директору ФБР, располагавшему досье на всех высокопоставленных чиновников. И «техническое наблюдение» началось 8 мая. Из-за несовершенства техники наблюдение было далеким от идеала. При подключении «слухача» к линии или отключении от нее слышался щелчок, так что Оппенгеймеры сразу же поняли, что их прослушивают, и в телефонных разговорах между собой отпускали шуточки по этому поводу. Так, в общем-то, и ведут себя люди, которым нечего скрывать и нечего бояться. Но вместо того, чтобы шутить, нашему герою следовало бы задуматься и изменить линию своего поведения так, чтобы не навлекать на себя дальнейших неприятностей. Однако этого не произошло. Со временем прослушивание сняли по причине его безрезультатности. Ничего компрометирующего добыть так и не удалось.

Прозвучал и другой тревожный «звоночек». Представителем Соединенных Штатов по международному контролю над атомной энергией в только что созданную Организацию Объединенных Наций президент Трумэн с подачи государственного секретаря Джеймса Бирнса назначил Бернарда Баруха, удачно совмещавшего бизнес с политикой. Мало того, что консервативный Барух «смотрел в рот» президенту, так он еще и вложил крупные средства в компанию, владевшую урановыми рудниками. Так что его позиция была предопределена изначально. Барух «перекроил» доклад Ачесона – Лилиенталя таким образом, что идея международного контроля над атомной энергией, сохранившись на словах, на деле трансформировалась в контроль Соединенных Штатов. Суть «Плана Баруха» можно было выразить следующим образом: мы «замораживаем» текущий статус, чтобы больше никто не создал атомного оружия. Только самые наивные могли поверить в то, что американский орел добровольно зароет в землю свои стрелы[95]. В качестве сдерживающего фактора план Баруха предлагал не полную открытость, а… наличие арсенала атомных бомб, хранителем которого ООН должна была назначить Соединенные Штаты. В ответ на обязательство других стран отказаться от разработки атомного оружия американцы обещали не добавлять новых бомб к уже имеющимся. Это напоминало старую ковбойскую шутку из разряда «отдай мне свой револьвер и проваливай». Разумеется, Советский Союз не согласился с предложениями Баруха, однако иных предложений никто в американском правительстве делать не собирался.

Барух предлагал Оппенгеймеру принять участие в составлении плана в качестве научного консультанта (ему были нужны не знания нашего героя, а его громкое имя). Но тот отказался от сотрудничества и начал выступать с лекциями, в которых пропагандировал свои взгляды, касающиеся правильного международного контроля над атомной энергией, способного предотвратить применение атомного оружия в будущем. Это был очень опрометчивый шаг, типичный жест одиночки, оказавшегося в изоляции. Во-первых, позиция Оппенгеймера уже была озвучена не раз, и ничего нового он сказать не мог. Во-вторых, большинство американцев считало, что супермощное оружие нужно крепко держать в своих руках, а призывы Оппенгеймера воспринимало как «пораженческий бред». В-третьих, отдельные лекции не могли изменить мнение общества. Наш герой был похож на Дон Кихота, сражавшегося с ветряными мельницами.

А тучи тем временем продолжали сгущаться. Агенты ФБР усиленно копались в прошлом Оппенгеймера, ища доказательства его связи с советской разведкой, а к телефонному прослушиванию добавилась слежка. У Гувера имелись на руках хорошие карты (с плохими старина Эдгар никогда игру не начинал), но к ним был нужен козырной туз. Неопровержимое или хотя бы кажущееся неопровержимым доказательство шпионской деятельности Джулиуса Роберта Оппенгеймера, «сукина сына» и «занозы в заднице» (так Гувер называл тех, кто доставлял ему сильное беспокойство).

Лаборатория в Лос-Аламосе тем временем продолжала работу. Теперь ею руководил Норрис Брэдбери, рекомендованный Оппенгеймером в качестве своего преемника. Брэдбери окончил аспирантуру в Калифорнийском университете и недолго преподавал там, но в конечном итоге осел в Стэнфорде, где в 1943 году стал профессором. После войны лаборатория, превратившаяся в научно-производственное объединение, начала разваливаться. Одни сотрудники демобилизовались, другие уволились, большинство научных светил вернулись в свои «гнезда» и вдобавок ко всему сократилось финансирование. Разумеется, Брэдбери хотел сохранить лабораторию, а для этого требовалось продолжать создавать атомное оружие. И тут его интересы вступили в противоречие с интересами нашего героя. В конце 1945 года Брэдбери предложил Оппенгеймеру принять участие в операции «Перекресток», посвященной изучению действия атомной бомбы на море, но Оппенгеймер отказался. Он написал письмо президенту Трумэну, в котором мотивировал свой отказ невозможностью добавить что-то новое к уже известному и раскритиковал саму идею морского атомного взрыва, который планировали провести на атолле Бикини посреди Тихого океана. Зачем производить испытание, если его результаты легко можно предсказать? А если уж понадобилось что-то уточнить, то это можно сделать в лабораторных условиях, сэкономив большую сумму денег.

Доводы Оппенгеймера были разумными, но на самом деле операция «Перекресток» имела не столько научное, сколько политическое значение. Американскому правительству была нужна еще одна демонстрация своей военной мощи. Изначально предполагалось пригласить на испытание наблюдателей от разных стран, в том числе и от Советского Союза. Разумеется, письмо не оказало воздействия, а всего лишь укрепило неприязнь Трумэна к «ученому-плаксе» и еще раз подтвердило «антиамериканскую» позицию Оппенгеймера.

Разуверившись в своей способности повлиять на текущее состояние дел, Оппенгеймер вернулся к «чистой» научной работе и снова начал делить свое время между Пасаденой и Беркли. Некоторая напряженность в отношениях с руководством Калифорнийского университета сохранялась, но репутация «отца атомной бомбы» значила больше, чем трения. Оппенгеймер продолжил работать над темой космических лучей и тем, что было с ней связано (до 1950 года он опубликует пять статей, которые станут его последними научными работами).

Весной 1947 года Оппенгеймер согласился занять должность директора Института перспективных исследований в Принстоне и с октября приступил к исполнению обязанностей. К оставлению насиженных мест его побудила позиция ректората Калифорнийского университета, которая препятствовала ему создавать новую команду единомышленников взамен той, что рассыпалась в годы войны. В том же 1947 году Оппенгеймер вошел в состав Генерального консультативного комитета при Комиссии по атомной энергии, несмотря на всю неприязнь, президент Трумэн был вынужден назначить его туда. Немного позже молодой социолог Филип Рифф напишет, что «Оппенгеймер олицетворяет новый статус науки в американском обществе. Его красивое худощавое лицо стало новым образом гения, пришедшего на замену Эйнштейну».

В конце 1948 года Оппенгеймера избрали президентом Американского физического общества. «Роберта назначили министром физики», – шутила Китти. Примерно в то же время Оппенгеймер прочел в Рочестере[96] лекцию, в которой подверг пересмотру свои прежние взгляды. За два послевоенных года его мнение о Советском Союзе заметно изменилось в худшую сторону, и теперь основную часть вины за срыв мирной атомной инициативы он возлагал на советское правительство, но, тем не менее, продолжал подчеркивать преимущества открытости в межгосударственных отношениях.

Могло показаться, что жизнь нашего героя начала налаживаться, но тучи продолжали сгущаться, а сеть, которую плело вокруг него ФБР, стягивалась все туже.

Глава семнадцатая

Комиссия по расследованию анти-американской деятельности

Многие из тех, кто способствовал переворотам в науке, впоследствии тяжело переживали то, что они вынуждены были сделать.

Роберт Оппенгеймер

7 июня 1949 года Роберту Оппенгеймеру пришлось выступить перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности[97], которая в 1946 году сменила свой статус с временного на постоянный. Читая дальше, держите, пожалуйста, в уме, что наш герой был сложным человеком со значительными проблемами психологического характера, и не всегда его поведение было предсказуемым или легко объяснимым.

Оппенгеймера спросили, что он думает о своем бывшем ученике Бернарде Питерсе, защитившем в 1942 году докторскую диссертацию под руководством нашего героя. О том, что Питерс «изрядно красный» и имеет склонность к активным действиям (ясно каким), Оппенгеймер заявлял в беседе с представителем службы безопасности еще в январе 1944 года, когда его допрашивали по поводу самоубийства Джин Тэтлок. Но тогда эти слова не стали достоянием гласности. Теперь же Оппенгеймер добавил к сказанному ранее, что Питерс, бежавший в Соединенные Штаты от нацистов, был опасным, потому что критиковал американскую компартию за ее соглашательскую политику и имел «внушающее опасения прошлое». Будучи членом Коммунистической партии Германии, он участвовал в стычках с нацистами, а затем совершил побег из концлагеря.

Вышло так, что спустя неделю после допроса газета Rochester Times-Union опубликовала все, что Оппенгеймер говорил о Питерсе, и наш герой оказался в неловкой ситуации и лишился значительной доли уважения среди коллег-ученых, которые считали его доносчиком, способным перечеркнуть чужую жизнь ради того, чтобы обезопасить себя. В конечном итоге Питерс понял, что в Соединенных Штатах его карьере настал конец, и в 1951 году уехал в Бомбей (сейчас Мумбаи), где смог продолжить научную работу.

После Роберта Оппенгеймера перед Комиссией предстал Фрэнк, который после слушаний лишился профессорской должности в Миннесотском университете. Отчасти он был виноват в этом сам, поскольку не раз, в том числе и в беседах с руководством университета, отрицал свою принадлежность к компартии, а во время слушаний был вынужден признаться в этом (известно же, как в Америке не любят уличенных во лжи). Более пятидесяти ученых-физиков подписали обращение к ректору Миннесотского университета Джеймсу Льюису Морриллу с просьбой восстановить Фрэнка в должности, но среди подписавших не было Роберта Оппенгеймера. С этого момента в отношениях между братьями пролегла глубокая трещина. Фрэнк и в особенности его жена Джеки не могли простить Роберту «предательства», которое на самом деле было не столько предательством, сколько нежеланием ввязываться в очередную политическую акцию, пусть даже и локального характера. Осознав свои перспективы, Фрэнк на остатки отцовского наследства приобрел ранчо в Колорадо и занялся сельским хозяйством.

9 февраля 1950 года в канун Дня Линкольна[98] сенатор-республиканец Джозеф Маккарти выступил с речью в Республиканском женском клубе города Уилинга (штат Западная Вирджиния). Порассуждав о безнравственности коммунизма и слабости Соединенных Штатов перед лицом советской угрозы, он сказал: «Я держу в руках список из двухсот пяти имен… которые были представлены Государственному департаменту как члены Коммунистической партии и которые, тем не менее, все еще находятся на службе и продолжают участвовать в формировании политики Государственного департамента». Рожок прозвучал, охота на «красных лис» началась, и одной из них стал наш герой, в то время активно выступавший против создания водородной бомбы – нового оружия массового уничтожения, действие которого основано на использовании энергии, выделяющейся при реакции образования ядра гелия из двух изотопов водорода. Во время этой реакции часть массы ядер водорода превращается в огромное количество энергии. Активатором служит взрыв относительно небольшого плутониевого заряда, создающего необходимые условия для ядерного синтеза, высокую температуру и высокое давление. Первая советская водородная бомба, взорванная 12 августа 1953 года на полигоне под Семипалатинском, имела мощность в четыреста килотонн тротила, то есть была в двадцать с лишним раз мощнее «Малыша», сброшенного на Хиросиму. Сравнение уместно проводить именно с советской бомбой, поскольку то, что взорвали Соединенные Штаты 1 ноября 1952 года на атолле Эниветок на Маршалловых островах, было не полноценным снарядом, который можно сбросить с воздуха, а стационарным зарядом.

Оппенгеймер выступал против водородной бомбы не только как сторонник всеобщего разоружения, но и как прагматик, считавший, что реализация этой идеи займет много времени, отвлечет многих ученых от более полезных дел, обойдется очень дорого, и не факт еще, что готовое изделие получится транспортабельным из-за высокой массы. В феврале 1951 года возглавляемая Оппенгеймером Группа долгосрочных целей (очередная комиссия по изучению перспектив ядерного оружия) представила доклад, в котором говорилось, что возможность создания водородной бомбы – дело долгое и туманное, лучше бы заняться разработками тактического ядерного оружия, а именно плутониевых бомб.

Практически одновременно с представлением доклада Оппенгеймер опубликовал в Bulletin of the Atomic Scientists статью под названием «Замечания о военной ценности атома», ставшую чем-то вроде научно-популярного приложения к докладу. Помимо прочего, в статье подвергалась критике концепция стратегических бомбардировок: бомбардировок многонаселенных городов с расположенными в них важными заводами в глубоком тылу противника. При этом Оппенгеймер ссылался на слова контр-адмирала Ральфа Офсти, который в октябре 1949 года сказал, что: «стратегические воздушные операции… несостоятельны в военном отношении и имеют ограниченный эффект, но при этом они аморальны и решительно вредят стабильности послевоенного мира». Офсти после этих слов остался на службе и дослужился до командующего Шестым флотом. А вот нашему герою подобного выпада не простили, тем более что он вскоре подлил масла в огонь. В середине 1951 года Оппенгеймера пригласили принять участие в проекте «Виста», посвященном изучению возможностей тактического применения ядерного оружия. В то время шла Корейская война[99], но проект рассматривал действия армии Соединенных Штатов в Западной Европе. Заключение Оппенгеймера и его коллег было следующим: стратегические ядерные бомбардировки советских городов не встретят понимания у европейцев, которые будут бояться ответных ударов по своим городам, разумнее будет использовать все средства для нанесения ударов по наступающим советским войскам, это будет воспринято в Европе позитивно.

Что можно подумать о тренере, который вместо удара в челюсть, могущего привести к нокауту, советует своему ученику дать сопернику оплеуху? Выводы ученой команды, которую возглавлял Оппенгеймер, были расценены военными как заведомо пораженческие, как диверсия, направленная против единственной силы, могущей сдержать советскую экспансию. Разумеется, сразу же возник вопрос, на чью мельницу льет воду Роберт Оппенгеймер. Министр военно-воздушных сил Томас Финлеттер запретил привлекать его к любым проектам своего ведомства и лишил его доступа к секретным документам. Это был очень тревожный сигнал – явное выражение недоверия. Ветер переменился, и большинство тех, кто прежде восхищался Оппенгеймером, начали ругать его на все лады.

Когда-то Роберт Оппенгеймер умел очаровывать людей, но со временем он то ли разучился делать это, то ли уже не находил в этом нужды. На критику в свой адрес он отвечал резко, а когда его попытались примирить с Финлеттером, устроив с этой целью званый обед, повел себя самым вызывающим образом: ни на кого не смотрел, не вступал ни в какие разговоры, да вдобавок позволил себе сильно опоздать, короче говоря, всячески демонстрировал сотрапезникам свое презрение.

Сыграла свою роль и его непоследовательность. Подчас Оппенгеймер выражался туманно, нередко противоречил сам себе. Но наиболее опасным его качеством (особенно для него самого) было то, что он не соотносил свое поведение с текущим политическим курсом, а для публичной личности и участника государственных проектов это необходимо.

В апреле 1952 года Дин Ачесон создал группу правительственных консультантов, ведущими членами которой стали Оппенгеймер, Вэнивар Буш, влияние которого при Трумэне заметно снизилось, и Аллен Даллес, заместитель директора Центрального разведывательного управления. Задачей группы стала все та же оценка перспектив развития ядерного оружия. Если у вас создалось впечатление, что после 1946 года наш герой переходил из одной группы или комиссии в другую и так без конца, то примерно так оно и было. Постепенно Оппенгеймер из ученого превратился в консультанта высшего разряда. Доклад, подготовленный группой, призывал Соединенные Штаты отложить запланированное испытание первого водородного заряда и начать переговоры с Советским Союзом о полном запрете ядерных испытаний. Но, тем не менее, испытание было проведено. Надо отметить, что затяжная Корейская война, закончившаяся на том, с чего и начиналась, способствовала повышению интереса к ядерному оружию. И Соединенные Штаты, и Советский Союз, и Китай поняли, что при достаточном запасе ресурсов войны «по старому образцу» становятся затяжными и малоперспективными. Сформировалась новая концепция, согласно которой противника нужно как можно скорее «обескровить», то есть лишить основных ресурсов – людских и материальных. Доклад в эту стратегию не укладывался совершенно.

В феврале 1953 года Оппенгеймер выступил в Нью-Йорке перед членами Совета по международным отношениям[100] с лекцией «Атомное оружие и американская политика». Лекция представляла собой конспект вышеупомянутого доклада Группы по разоружению. Оппенгеймер, в который уже раз, твердил одно и то же: гонка вооружений бесконечна и бесперспективна. Единственным путем к миру является разоружение. В публичном выступлении нельзя было говорить о водородной бомбе, но многие из слушателей уже знали о появлении нового чудо-оружия, правда, не представляли, насколько оно разрушительно. На самом деле лекция предназначалась для нового президента Дуайта Эйзенхауэра, только что сменившего Гарри Трумэна, и его администрации. И вроде бы президент прислушался…

Но тут грянул гром! В мае 1953 года журнал Fortune[101] опубликовал статью под названием «Скрытая борьба за водородную бомбу: история настойчивых попыток профессора Оппенгеймера изменить военную стратегию США». Неуказанным автором статьи был военный обозреватель журнала Чарльз Мерфи, офицер ВВС в отставке. По сути, статья являлась заказной – военная верхушка и близкие к ней деятели науки решили положить конец «проискам» нашего героя. На Оппенгеймера обратил внимание сенатор Джозеф Маккарти, с января возглавлявший постоянный подкомитет Сената по расследованиям, но Гувер не дал сенатору перехватить инициативу, сказав ему, что публичное расследование в отношении столь выдающейся личности, как Роберт Оппенгеймер, требует тщательной подготовки.

У «нового гения, пришедшего на замену Эйнштейну», был антагонист Льюис Штраус – бизнесмен, политик, контр-адмирал (это звание он получил во время Второй мировой войны). Как и Оппенгеймер, Штраус был сыном немецких евреев, и на этом сходство между ними заканчивалось. Штраус не относился к сионистам и выступал против создания еврейского государства в Палестине, но при этом соблюдал все заповеди иудаизма. Своей единственной родиной он считал Соединенные Штаты и был рьяным американским патриотом. К ядерной физике Штраус пришел окольным путем. Его родители умерли от рака, и в память о них он создал Мемориальный фонд Льюиса и Розы Штраус для исследований в области лучевой терапии онкологических больных. После войны Штраус стал представителем Военно-морского флота в Межведомственном комитете по атомной энергии, а осенью 1946 года – членом государственной Комиссии по атомной энергии, в которую вошел и Оппенгеймер. Штраус не был «ястребом» (например, он выступал за то, чтобы сбросить первую атомную бомбу не на Хиросиму, а на какую-то безлюдную символическую цель на территории Японии), но он был патриотом, и позиция Оппенгеймера сильно его раздражала. Считается, что Штраус приложил руку к злополучной статье в Fortune, ставшей первым публичным – и очень громким! – выпадом против «отца атомной бомбы». Также Штраус был солидарен с Гувером в том, что обвинение Оппенгеймера требовало обстоятельной подготовки. Гувер долго тянул с этим, потому что ждал какого-то «козыря», который мог сокрушить нашего героя одним махом. Давайте не будем забывать, что речь шла о самом известном американском ученом, находившемся в центре внимания нации, по отношению к нему нельзя было допустить ни малейшей оплошности.

«Козырь» в руки Гуверу дало советское правительство, произведя в августе 1953 года уже упоминавшееся выше испытание первой водородной бомбы, которая оказалась технически совершеннее того заряда, который взорвали американцы на атолле Эниветок. Отсутствие стремления к переговорам у советской стороны и ее техническое превосходство убедило даже самых миролюбивых «голубей» в том, что у Соединенных Штатов нет другого выхода, кроме совершенствования ядерного вооружения. Призывы Оппенгеймера теперь звучали как откровенно предательские.

7 ноября 1953 года Уильям Лискам Борден, недавно покинувший пост исполнительного директора Объединенного комитета Конгресса Соединенных Штатов по атомной энергии, направил Гуверу письмо, в котором говорилось о том, что «скорее всего Дж. Роберт Оппенгеймер является советским агентом». Добавив это «авторитетное мнение» к тому, что у него уже имелось, Гувер получил согласие президента Эйзенхауэра на дальнейшее расследование. В декабре 1953 года допуск Роберта Оппенгеймера к секретным сведениям был приостановлен. Отсутствие допуска лишало его возможности заниматься научной работой, касающейся атомной энергии, и участвовать в работе профильных комиссий.

Штраус, ставший к тому времени председателем Комиссии по атомной энергии, предложил Оппенгеймеру добровольно уйти в отставку с должности консультанта Комиссии, но Оппенгеймер отказался и потребовал разбирательства, то есть слушаний. Он явно переоценивал свои силы и недооценивал своих противников, иначе предпочел бы по-тихому покинуть Комиссию, сославшись, к примеру, на нездоровье – как заядлый курильщик, он всегда отличался чрезмерной худобой и беспрерывно кашлял. Отказ был воспринят Штраусом и Гувером как вызов. Впрочем, исходя из характера Гувера, не любившего выпускать добычу из рук, можно предположить, что он подвел бы нашего героя под слушания даже в случае его добровольного ухода из Комиссии. Так что, возможно, Оппенгеймер поступил правильно. С неизбежным лучше покончить раньше.

1 января 1954 года на прослушивание снова были поставлены его домашний и рабочий телефоны, кроме того, за ним было установлено наружное наблюдение. 12 апреля 1954 года Оппенгеймер снова предстал перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. На сей раз «игра в вопросы и ответы» растянулась на три с половиной недели, ставшие наихудшим периодом в его жизни. «Опубликованные в 1954 году протоколы включают сотни страниц, написанных мелким шрифтом, – скажет впоследствии Оппенгеймер. – Мне приходилось слышать, что в этих записях подробно описаны мои лучшие годы и вообще вся история моей жизни. Это не так. Там нет почти ничего из того, что для меня важно или вообще имеет какое-то значение».

Проходить по протоколам нет ни необходимости (все компрометирующие моменты уже были освещены выше), ни возможности, поскольку в них легко можно увязнуть. Собственно, на том и строился расчет, чтобы Оппенгеймер запутался в своих показаниях. Его защитой занимались два юриста, но у них не было допуска к секретным сведениям, и поэтому, как только речь заходила о чем-то секретном, им приходилось покидать зал. Это происходило довольно часто, так что можно сказать, что защита «играла вслепую». Разумеется, всплыло и давнее дело с Элтентоном и Шевалье, а также злополучное последнее свидание с Джин Тэтлок. Юристу Роджеру Роббу, представлявшему на слушаниях интересы Комиссии по атомной энергии, удалось поймать Оппенгеймера на важных противоречиях. Так, например, он был вынужден признать, что его сообщение о «подозрительной деятельности» Элтентона, сделанное в ходе беседы с лейтенантом Лайаллом Джонсоном в Беркли, было выдумкой (Элтентон был связан с советским консульством, но Оппенгеймер тогда об этом не знал). Эта ложь была не единственной, но, пожалуй, хуже всего выглядело свидание с Джин. Женатый мужчина, отец семейства, занятый в сверхсекретном проекте, позволяет себе спать с отъявленной коммунисткой. Под давлением Робба Оппенгеймер был вынужден признать, что его поступок был «плохой практикой».

Пожалуй, надо отметить, что никто не собирался упрятывать Оппенгеймера за решетку. Это было бы слишком и могло привести к грандиозному скандалу. Оппенгеймера нужно было отстранить от дел, лишить влияния и выставить хроническим лжецом, чтобы впредь никому не захотелось прислушиваться к его словам. Неудобный ученый выводился из игры без шансов когда-либо вернуться в нее.

Выступавший в роли обвинителя Роббс спланировал свои действия идеально. Он постоянно «топил» Оппенгеймера и искусно разбивал все доводы, выдвинутые в его защиту. В качестве примера можно привести вопрос, заданный Роббсом генералу Гровсу, на которого защита нашего героя и он сам возлагали большие надежды. «Генерал, с учетом вашего опыта в вопросах безопасности и известных вам сведений о профессоре Оппенгеймере, дали бы вы ему сегодня допуск [к секретным сведениям]?», – спросил Роббс. Гровс был вынужден ответить, что сегодня он отказал бы Оппенгеймеру в допуске. После этого все хорошее, что мог сказать об Оппенгеймере Гровс, уже не имело значения. Такова была тактика Роббса, а стратегия его основывалась на вопросе: «Можно ли доверять человеку, которого не раз уличили во лжи?».

Слушания сопровождались газетной шумихой, еще сильнее осложнявшей положение нашего героя. Настроение общества изменчиво, как мартовская погода. Сначала большинство американцев испытывали удивление, смешанное с недоумением: как можно допрашивать Ученого Номер Один. Но очень скоро на первое место выдвинулся интерес: ну-ка, посмотрим, где он еще соврал?

Вкратце вывод, к которому пришла комиссия, можно изложить так: «Профессор Оппенгеймер – лояльный гражданин, но восстановление его допуска противоречит интересам безопасности Соединенных Штатов». Доводами в пользу лишения допуска стали «серьезное пренебрежение требованиями соблюдения секретности», «подверженность стороннему влиянию», «несоответствие поведения высшим интересам безопасности» и «проявление неискренности в показаниях». Официальное заявление Комиссии по атомной энергии Соединенных Штатов об отказе в допуске было сделано 29 июня 1954 года, накануне истечения срока годичного консультантского контракта Оппенгеймера. При этом Институт перспективных исследований в том же году продлил директорский контракт с нашим героем, что не позволило ему полностью «выпасть из обоймы». Льюис Штраус попытался надавить на Совет попечителей института, но почти все его члены были сторонниками Оппенгеймера, так что давление не имело успеха. Штраусу пришлось утешаться тем, что он добился своей главной цели – убрал Роберта Оппенгеймера с политического горизонта.

Глава восемнадцатая

На закате

Я, как и все, могу либо принять какое-то решение и действовать, либо начать думать о побуждающих меня мотивах, о моих личных качествах, достоинствах и недостатках, и пытаться решить, почему я поступаю так, а не иначе. Каждое из этих действий присутствует, но при этом совершенно ясно, что одно исключает другое.

Роберт Оппенгеймер

Можно сказать, что после 1954 года знаменательных событий (по-настоящему знаменательных) в жизни Роберта Оппенгеймера не происходило. В качестве директора принстонского института перспективных исследований он выполнял сугубо административные функции. Научно-преподавательская работа осталась в прошлом, да и, судя по всему, его к ней и не тянуло, несмотря на то что время от времени он заявлял о своем интересе к атомной физике и стремлении к поиску новых идей. Но показателем плодотворной научной деятельности являются опубликованные работы, а их больше не было. Но наш герой не мог позволить себе выпасть из центра внимания, и его совершенно не радовала возможность вести тихую, относительно спокойную жизнь. У Роберта Оппенгеймера были две сильные зависимости: потребность во внимании-восхищении окружающих и пристрастие к табаку (а вот к алкоголю он относился довольно сдержанно, как постоянный, но не слишком усердствующий потребитель). Вместо научно-политических, точнее, политико-научных лекций он начал выступать с научными, которые пользовались большой популярностью, ведь их читал «тот самый Оппенгеймер».

Время от времени он позволял себе и политические высказывания, правда, довольно сдержанные. Так, например, в февральской лекции 1956 года, посвященной двадцатипятилетию Американского института физики (приурочивание выступлений к памятным датам было коньком Оппенгеймера), он сказал, что «несмотря на “сохранение мира путем взаимной угрозы”, несмотря на доктрины “сдерживания” и “возмездия”, несмотря на нарастающую убежденность в том, что глобальная или тотальная война стала “немыслимой”, полного понимания новой ситуации, разумеется, сегодня не существует». То была не очередная попытка изменить общественное мнение, со своими иллюзиями Оппенгеймер уже расстался, а попытка сохранить самоуважение, следуя своим убеждениям.

Многие ученые смотрят на популяризацию науки снисходительно – мол, ненастоящее это дело. Но вряд ли они правы. Каждый человек, в том числе и ученый, живет в обществе и трудится на благо общества. Популяризация научных идей – благородное и нужное дело. Открытость науки поднимает ее авторитет и избавляет ученых от нападок (к месту можно вспомнить, как генерал Гровс называл Манхэттенский проект, сыгравший столь важную роль в истории Соединенных Штатов, «дорогостоящим сборищем идиотов и кретинов»). Кроме того, популяризация привлекает в науку свежие силы, молодые умы, которые могли бы выбрать и иной путь. Разумеется, заслуги Оппенгеймера-ученого были гораздо выше заслуг Оппенгеймера-популяризатора, но это не означает, что после 1954 года он занимался пустячными делами.

В мае 1957 года скончался Джозеф Маккарти, и «охота на политических ведьм», накал которой к тому времени изрядно снизился, скоро прекратилась совсем. Годом позже Льюис Штраус оставил свой пост в Комиссии по атомной энергии. Новым руководителем стал Джон Маккоун, у которого не было неприязни к нашему герою. Юридическая экспертиза дела Оппенгеймера, проведенная по инициативе Маккоуна, установила, что имело место «персональное злоупотребление судебной системой с целью личной мести». Это открывало дверь перед Оппенгеймером, но он не захотел воспользоваться предоставившимся шансом. То ли обида была сильнее желания переиграть все в свою пользу, то ли он не хотел снова сталкиваться с настороженным отношением к себе.

Последним неприятным эпизодом, связанным с прошлым, стал художественный опус Хаакона Шевалье «Человек, который хотел быть Богом», посвященный отношениям автора с нашим героем. Шевалье явно рассчитывал на скандал, но просчитался. Во-первых, он оказался никудышным литератором, неспособным увлечь читателя, а во-вторых, ворошить старое всегда было неблагодарным делом. Книгу просто не заметили, и сейчас о ней вспоминают только биографы Роберта Оппенгеймера.

Ярким событием стала трехнедельная поездка по Японии, которую чета Оппенгеймер совершила в сентябре 1960 года по приглашению японского Комитета по интеллектуальному обмену. Комитет проявил определенную смелость, пригласив его, а он, в свою очередь, смело принял приглашение. В целом все прошло хорошо, за исключением первой пресс-конференции, состоявшейся сразу же после прилета в Токио. Оппенгеймера спросили, сожалеет ли он о своем участии в разработке атомной бомбы. «Я не жалею о своем вкладе в технический успех этого проекта», – ответил Оппенгеймер, сумев соблюсти и вежливость, и достоинство. По сути, вопрос был напрасным и отчасти провокационным, поскольку его отношение к проблеме атомного оружия было давно известно во всем мире. Он гордился участием в решении сложной научной задачи и искренне сожалел о жертвах, которых, по его глубокому убеждению, можно и нужно было бы избежать.

Поездка с женой была данью приличиям, не более того. Семейные отношения Оппенгеймеров к тому времени оставляли желать лучшего, и это еще мягко сказано. Китти все сильнее увязала в пучине алкоголизма. Питер, не унаследовавший даже малой толики отцовского интеллекта, разочаровал родителей непоступлением в Принстонский университет, и их неодобрение оттолкнуло его от семьи. Бедняжка Тони страдала от недостатка родительской любви… Впрочем, об этом уже было сказано достаточно. С бытовой точки зрения как муж и отец Роберт Оппенгеймер был абсолютно несчастным человеком. Хотя вряд ли, обладая таким характером, как у него, можно было вообще быть счастливым. С 1954 года Оппенгеймеры весной отдыхали на Виргинских островах, где со временем обзавелись собственным домом. Но то была всего лишь имитация единства, игра в «настоящую американскую семью». Питер, достигнув совершеннолетия, предпочитал отдыхать в Нью-Мексико вместе с дядей Фрэнком, который был ему ближе, чем отец (хотя бы потому, что ничего от него не требовал и ни в чем не упрекал).

29 апреля 1962 года состоялось нечто вроде «официальной реабилитации» Оппенгеймера. По приглашению президента Джона Кеннеди он побывал на приеме в Белом доме, устроенном для нобелевских лауреатов и выдающихся ученых, не имевших этой награды. После приема состоялся ужин, во время которого «отец ядерной химии» Гленн Сиборг сказал нашему герою, что у него есть возможность получить допуск к секретным сведениям при условии прохождения новых слушаний Комиссии по безопасности. «Не в этой жизни», – не раздумывая ответил Оппенгеймер. Можно предположить, что в глубине души он испытал радость. Ведь одно дело, когда тебя лишают чего-то, и совсем другое, когда ты отказываешься от этого сам.

Годом позже реабилитация Оппенгеймера была подтверждена присуждением ему премии Энрико Ферми, учрежденной Комиссией по атомной энергии, «в знак признания выдающегося вклада в теоретическую физику, а также за научное и административное руководство работами по созданию атомной бомбы и за активную деятельность в области применения атомной энергии в мирных целях». Можно сказать, что победа была двойной: имела место не только реабилитация, но и признание заслуг на высшем уровне, ведь премия присуждалась с ведома и одобрения президента. Кеннеди собирался лично вручить премию, но был убит за десять дней до этого, и награждал Оппенгеймера его преемник Линдон Джонсон. К тому времени от отцовского наследства мало что осталось, так что пятьдесят тысяч долларов (по состоянию на 1963 год[102]) стали весомым приложением к награде. «Я считаю, господин Президент, что вам, скорее всего, пришлось проявить милосердие и мужество для того, чтобы вручить сегодня эту награду, – сказал Оппенгеймер в своей благодарственной речи. – Я думаю, что это хорошее предзнаменование на будущее для каждого из нас».

В одном интервью, данном летом 1965 года по случаю двадцатых годовщин испытания «Тринити» и бомбардировок Японии, Оппенгеймер в последний раз подтвердил, что не сожалеет по поводу своего участия в Манхэттенском проекте: «Я знаю, что у нас была веская причина заниматься этим. Но я не думаю, что наша совесть могла быть спокойна, когда мы, отступив от изучения природы, стали использовать свои знания для того, чтобы изменить ход человеческой истории… Вряд ли это можно считать занятием, подходящим для настоящего ученого».

Пожалуй, на этом можно заканчивать. В феврале 1966 года у Оппенгеймера диагностировали рак гортани. Двухмесячный сеанс лучевой терапии, казалось, дал положительный эффект, но это впечатление было обманчивым. Состояние нашего героя прогрессивно ухудшалось, и спустя год стало ясно, что дни его сочтены. 18 февраля 1967 года Джулиус Роберт Оппенгеймер скончался в Принстоне в возрасте шестидесяти двух лет. Тело его было кремировано, а прах развеян над Карибским морем…

В 1964 году немецкий драматург Хайнар Кипхардт написал пьесу «Дело Оппенгеймера»[103], в основу которой легли материалы слушания 1954 года. Оппенгеймеру пьеса не понравилась: «Вся эта чертова канитель [слушания] была фарсом, а эти люди пытаются увидеть во всем этом трагедию». Перефразируя эти слова, можно сказать, что вся жизнь Роберта Оппенгеймера была трагедией одиночки, которую сам он хотел бы видеть фарсом.

Вместо эпилога

Вместо эпилога читателям можно порекомендовать посмотреть документальный фильм «На следующий день после Тринити»[104], снятый в 1981 году режиссером Джоном Эльсом. Название фильма является отсылкой к интервью, в котором Оппенгеймера спросили, что он думает о попытках сенатора Роберта Кеннеди склонить президента Линдона Джонсона к проведению переговоров по ограничению распространения ядерного оружия. «Это должно было произойти на следующий день после Тринити», – ответил Оппенгеймер.

Вы сможете увидеть Фрэнсиса Фергюссона, Фрэнка Оппенгеймера, Ханса Бете и других людей, знавших нашего героя. Если вас увлекла биография Роберта Оппенгеймера, то фильм однозначно заслуживает вашего внимания.

«Если бы разработку противником, а также нами термоядерного оружия можно было бы предотвратить, я думаю, что сегодня мы жили бы в несколько более безопасном мире», – сказал Роберт Оппенгеймер в 1954 году.

Основные даты жизни Джулиуса Роберта Оппенгеймера

22 апреля 1904 – в семье богатого нью-йоркского предпринимателя Джулиуса Селигманна Оппенгеймера родился первенец Роберт.

1915–1921 – обучение в школе Общества этической культуры.

1922–1925 – обучение в Гарвардском университете.

1926–1927 – прохождение магистратуры в Европе, завершившееся получением докторской степени.

Июль 1926 – публикация первой научной работы – статьи «О квантовой теории вращательно-колебательных спектров».

1928–1929 – вторая европейская стажировка.

1929 – начало создания собственной научной школы в Калифорнийском университете.

1935 – описание процесса Оппенгеймера – Филлипс, типа ядерной реакции, индуцируемой дейтроном.

1 ноября 1940 – женитьба на Кэтрин Пуэннинг.

12 мая 1941 – рождение сына Питера.

1943–1945 – руководство созданием атомной бомбы в рамках Манхэттенского проекта.

7 декабря 1944 – рождение дочери Кэтрин.

16 июля 1945 – «Три́нити» (англ. Trinity)[2] – первое в мире испытание технологии ядерного оружия в штате Нью-Мексико (США) на полигоне Аламогордо в рамках Манхэттенского проекта.

6 августа 1945 – бомбардировка Хиросимы. Общее число погибших составило 80 тысяч человек.

9 августа 1945 – бомбардировка Нагасаки. Общее число погибших составило 160 тысяч человек.

1947 – занятие должности директора Института перспективных исследований в Принстоне (штат Нью-Джерси).

Май 1953 – в журнале Fortune опубликована статья «Скрытая борьба за водородную бомбу: история настойчивых попыток профессора Оппенгеймера изменить военную стратегию США».

Апрель-май 1954 – участие в слушаниях по вопросам о безопасности.

1963 – награждение премией Энрико Ферми «в знак признания выдающегося вклада в теоретическую физику, а также за научное и административное руководство работами по созданию атомной бомбы и за активную деятельность в области применения атомной энергии в мирных целях».

18 февраля 1967 – смерть от онкологического заболевания.

Примечания

1

В переводе – просвещение. – Здесь и далее примечания сделаны переводчиком.

2

Уолт Уитмен (1819–1892) – выдающийся американский поэт.

3

Имеются в виду десять казней, насланных Богом на Египет за отказ фараона освободить порабощенных сынов Израилевых. В переносном смысле выражение «десять казней» означает строгое наказание.

4

Английское выражение, аналогичное по смыслу русскому: «нашла коса на камень».

5

«Отцами-пилигримами» называют первых поселенцев, прибывших в начале XVII века из Англии для создания колонии в Северной Америке. Под «потомками пилигримов» имеются в виду американцы англосаксонского происхождения.

6

Гэри (Фрэнк Джеймс) Купер (1901–1961) – знаменитый американский киноактер, сумевший пронести свою популярность от заката эры немого кинематографа до начала шестидесятых годов ХХ столетия.

7

Девиз Гарвардского университета: «Veritas» (в переводе с латыни – «истина»).

8

Вообще-то пустыня, расположенная на территории американских штатов Нью-Мексико, Техас и Аризона, называется Чиуауа, но ее нью-мексиканскую часть часто называют «пустыней Нью-Мексико». Эта пустыня хорошо известна любителям сериалов «Во все тяжкие» и «Лучше звоните Солу». Самым крупным городом штата Нью-Мексико (но не столицей) является Альбукерке. Официальное прозвище штата Нью-Мексико – «Земля очарования» (на испанском – «Tierra de Encanto»).

9

Великой депрессией называют мировой экономический кризис, начавшийся 24 октября 1929 года с биржевого краха в США и продолжавшийся до 1933 года (окончательно его последствия исчезли в 1939 году).

10

Действие этого декрета распространялось на оккупированные французами Нидерланды, Бельгию, Люксембург и западногерманскую Рейнскую область.

11

Пулитцеровская премия – одна из наиболее престижных наград Соединенных Штатов в области литературы, журналистики, музыки и театра, основанная по завещанию газетного магната Джозефа Пулитцера (1847–1911). В наше время размер премии составляет пятнадцать тысяч долларов, но это тот случай, когда почет дороже денег.

12

Джон Донн (1572–1631) – английский поэт-метафизик и проповедник, крупнейший представитель литературы английского барокко.

13

«И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его и иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед, в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев» (Исход, 3:7–8).

14

Сырцовый кирпич производится из смеси глины и песка, которая не обжигается, а высушивается. В России аналогичный строительный материал называют саманом.

15

Hot dog дословно переводится с английского как «горячая собака».

16

В переносном смысле – «круто».

17

Акр – 0,405 гектара

18

Лига плюща – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи северо-восточных штатах. Название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Лига включает в себя Брауновский, Гарвардский, Дартмутский, Йельский, Корнеллский, Колумбийский, Пенсильванский и Принстонский университеты.

19

Город, в котором находится Гарвардский университет. Ныне входит в состав Бостонской городской агломерации. В тексте идет речь о двух Кембриджах – британском и американском, что может вызывать у читателей небольшую путаницу.

20

Gadfly (без дефиса) в переводе означает «овод».

21

Азимов и Бойд вместе написали научно-популярную книгу «Расы и народы. Ген, мутация и эволюция человека».

22

Прозвище штата Миссури, расположенного на Среднем Западе США.

23

Постоянная Планка – основная константа квантовой теории, коэффициент, связывающий величину энергии кванта электромагнитного излучения с его частотой.

24

Бертран Артур Уильям Рассел (1872–1970) – выдающийся британский философ и математик.

25

Faux pas – неверный шаг, оплошность (франц.).

26

Summa cum laude – с наивысшей похвалой (лат.). Оппенгеймер получил диплом с высшим отличием.

27

Административно Кембриджский университет представляет собой конфедерацию тридцати одного колледжа, одним из которых является Колледж Христа.

28

Графство на юго-западе Англии.

29

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – выдающийся английский литературный критик и поэт.

30

Кембриджское философское общество – это научное общество при Кембриджском университете, основанное в 1819 году. Название происходит от средневекового значения слова «философия», использовавшегося для обозначения любого исследования, проводимого за пределами областей теологии, юриспруденции и медицины.

31

Доктор философии – ученая степень, присуждаемая в ряде зарубежных стран в различных научных областях (не только в философии) по итогам прохождения курса обучения в магистратуре и исследовательской работы.

32

Сокращенное название Калифорнийского технологического института.

33

Для желающих оценить поэзию Роберта Оппенгеймера в оригинале стихотворение приводится полностью:

It was evening when we came to the river

With a low moon over the desert

that we had lost in the mountains, forgotten,

what with the cold and the sweating

and the ranges barring the sky.

And when we found it again,

In the dry hills down by the river,

half withered, we had

the hot winds against us.

There were two palms by the landing;

The yuccas were flowering; there was

a light on the far shore, and tamarisks.

We waited a long time, in silence.

Then we heard the oars creaking

and afterwards, I remember,

the boatman called us.

We did not look back at the mountains.

34

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – выдающийся поэт-модернист, драматург и литературный критик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1948).

35

Калифорнийский технологический институт находится в городе Пасадена (штат Калифорния).

36

По химии (1954) и премии мира (1962).

37

В городе Беркли расположен старейший кампус Калифорнийского университета.

38

Эффект Рамзауэра – явление аномально слабого рассеяния медленных электронов атомами нейтральных газов. Впервые наблюдался в 1921 году немецким физиком Карлом Рамзауэром при изучении рассеяния электронов в аргоне.

39

Фитц Грин Галлек (1790–1867) – американский поэт, прозванный «американским Байроном». Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882) – выдающийся американский поэт и переводчик, автор широко известной «Песни о Гайавате». Уильям Каллен Брайант (1794–1878) – выдающийся американский поэт, журналист и переводчик, один из инициаторов создания Республиканской партии США.

40

Спектроскопия – раздел физики, посвященный изучению спектров различных видов излучения.

41

Английское выражение, аналогичное по смыслу русскому «один в поле не воин».

42

В штатах Северная Дакота, Южная Дакота, Висконсин, а также Небраска, Миннесота и Айова проживает большое количество американцев с немецкими корнями.

43

Частный исследовательский университет в городе Балтиморе (штат Мэриленд).

44

«Критической массой» в ядерной физике называется минимальная масса делящегося вещества, необходимая для начала самоподдерживающейся цепной реакции деления.

45

Атомная масса лития равна семи единицам.

46

Еврейский Новый год.

47

Так называют четверг 24 октября 1929 года, когда с биржевого краха в США началась Великая депрессия.

48

America the Beautiful («Америка прекрасна») – американская патриотическая песня, начавшая набирать популярность в тридцатых годах ХХ века.

49

Общественный исследовательский университет, расположенный в городе Уэст-Лафейетт (штат Индиана).

50

В то время в США существовала довольно жесткая сегрегация по цвету кожи. В частности, бассейн, о котором шла речь, был открыт для чернокожих американцев только по средам, после чего воду сливали и наливали новую.

51

В 1948 году на августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина генетика была объявлена лженаукой, созданной для оправдания евгеники и расизма. Возрождение советской генетики началось только в шестидесятых годах ХХ века.

52

Ревущие (в смысле, бурные по аналогии с реками) двадцатые (Roaring Twenties) – устоявшееся название двадцатых годов прошлого столетия в США и Великобритании.

53

Название главы служит отсылкой к широко известному роману английского писателя (и поэта) поздневикторианской эпохи Томаса Гарди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», в котором рассказывается о трагической судьбе сильной женщины.

54

Джефри Чосер (ок. 1340–1400) – один из основоположников английской национальной литературы и литературного английского языка, первым начавший писать сочинения не на латыни, а на английском языке, автор широко известного стихотворного сборника новелл «Кентерберийские рассказы». Елизаветинской эпохой называют период правления королевы Елизаветы I (1558–1603).

55

Коммунистический интернационал (Коминтерн) можно называть мировой коммунистической партией лишь образно. На деле Коминтерн представлял собой международную организацию, объединявшую коммунистические партии различных стран в 1919–1943 годах.

56

Питсбург – второй по величине город в американском штате Пенсильвания, в былые времена один из металлургических центров страны.

57

Герш Гудельман (1892–1967) – американский литератор, редактор и художник, много работавший в жанре сатиры.

58

Letters by Joe Dallet, an American volunteer, to his wife (New York: Workers Library Publishers, 1938).

59

Джозеф Рэймонд Маккарти (1908–1957) – американский сенатор-республиканец, придерживавшийся крайне правых, если не сказать, реакционных политических взглядов, и ставший инициатором антикоммунистического политического движения, получившего название маккартизма. «Всякий раз, когда вы пытаетесь изгнать международный коммунизм из колледжей и университетов, поднимается крик о “нарушении академической свободы”, – говорил Маккарти. – Однако следует помнить, что там, где власть захвачена международным коммунизмом, нет вообще никаких академических свобод». Слово «достопочтенный» в данном контексте носит явно иронический характер.

60

Английское выражение The longest day has an end («Самый длинный день имеет свой конец») аналогично русскому «сколько веревочке ни виться, а конца не миновать».

61

Курфюрстом (в дословном переводе с немецкого – «князь-выборщик») в Священной Римской империи назывался князь, обладавший правом голоса на выборах императора.

62

Представители Ганноверской династии правили Великобританией с 1714 по 1901 годы (последней из «ганноверцев» была королева Виктория).

63

Кеч – двухмачтовое парусное судно с косыми парусами, у которого задняя мачта ниже передней.

64

Изотопами называют разновидности атомов химического элемента, имеющие одинаковый атомный номер, но разные массовые числа (одинаковый заряд ядра, но разные количества нейтронов).

65

Прикладная радиохимия занимается разработкой методов применения радиоактивных изотопов в химических исследованиях.

66

7 декабря 1941 года воздушные и подводные силы японского флота атаковали американскую военно-морскую базу в гавани Перл-Харбор на гавайском острове Оаху. Было потоплено или повреждено восемнадцать американских кораблей, уничтожено сто восемьдесят восемь самолетов и еще сто пятьдесят девять машин получили серьезные повреждения. Около двух с половиной тысяч американских военнослужащих погибли и более тысячи получили ранения. В тот же день Соединенные Штаты объявили войну Японии, а ее союзники – Германия и Италия – объявили войну Соединенным Штатам.

67

Братья Уилбер и Орвилл Райты создали первый в мире самолет (аппарат тяжелее воздуха с двигателем), способный летать.

68

«Военное применение уранового взрыва» (англ.).

69

Нейтронная звезда – стадия (результат) эволюции звезды, в которой она состоит из нейтронной сердцевины, покрытой сравнительно тонкой (примерно километровой толщины) корой, образованной атомными ядрами и электронами.

70

Фраза Discretion is the better part of valour («Благоразумие – лучшая часть доблести»), которую произносит сэр Джон Фальстаф в первой части пьесы Уильяма Шекспира «Генрих IV», стала у англичан пословицей.

71

Из поэмы Уолта Уитмена «Песня о себе».

72

Прозвище сотрудников Федерального бюро расследований.

73

«Делом Дрейфуса» называется состоявшийся в декабре 1894 года во Франции судебный процесс по обвинению в шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба, эльзасского еврея капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935). Главным доказательством вины подсудимого служило анонимное письмо на имя германского военного атташе в Париже полковника Максимилиана фон Шварцкоппена, в котором автор, французский офицер, предлагал свои услуги в качестве шпиона и сообщал некоторые подробности о французском мобилизационном плане. Дрейфус был признан виновным, разжалован и приговорен к пожизненной каторге во Французской Гвиане. Дело Дрейфуса получило широкий общественный резонанс, усилившийся еще больше после того, как в январе 1898 года известный писатель Эмиль Золя опубликовал под заголовком «Я обвиняю!» открытое письмо президенту Феликсу Фору, в котором выступил в защиту Дрейфуса и обвинил французское правительство в антисемитизме. После пересмотра дела приговор был смягчен до десяти лет каторжных работ, но это не устроило ни самого Дрейфуса, ни общественность. 12 июля 1906 года в ходе нового пересмотра дела Дрейфус был полностью оправдан, восстановлен на службе и награжден орденом Почетного легиона.

74

Успешное испытание первой советской атомной бомбы было проведено 29 августа 1949 года на Семипалатинском испытательном полигоне.

75

Билль о правах – неофициальное название первых десяти поправок к Конституции США, которые закрепляют основные права и свободы граждан и обеспечивают механизм их реализации. Первая из этих поправок провозглашает свободу слова, свободу религии, свободу прессы, свободу собраний, право на подачу петиции, а также налагает запрет на установление официальной государственной религии.

76

Диоксидом называется соединение химического элемента с двумя атомами кислорода.

77

Корпус инженеров Армии США – федеральное ведомство и военная организация, занимающиеся инженерными вопросами, имеющими отношение к армии.

78

Manhattan Engeineer District.

79

В Бельгии нет месторождений урана. Уран добывался бельгийцами в африканской колонии, известной как Бельгийское Конго (в провинции Катанга).

80

Желающие могут прочесть мемуары Лесли Гровса, переведенные на русский язык. Л. Гровс. Теперь об этом можно рассказать. М.: Атомиздат, 1964.

81

Английское выражение, аналогичное по смыслу русскому «на ловца и зверь бежит».

82

Los Álamos переводится с испанского как «тополя».

83

Имплозия – взрыв, направленный внутрь.

84

Распадается не весь заряд, а только часть его.

85

Томас Каупертуэйт Эйкинс (1844–1916) – один из крупнейших представителей американской реалистической живописи.

86

«Ровно в полдень» – черно-белый вестерн режиссера Фреда Циннемана, снятый в 1952 году и считающийся классикой жанра. В Соединенных Штатах фильм пользовался популярностью, сравнимой с популярностью картины «Чапаев» в России. Гэри Купер играл героического шерифа Кейна, который в одиночку расправляется с тремя опасными бандитами.

87

Меласса – кормовая патока, тягучая жидкость темно-бурого цвета, побочный продукт производства сахара.

88

Потсдамская декларация, опубликованная 26 июля 1945 года в рамках Потсдамской конференции от имени правительств Великобритании, США и Китайской Республики, требовала от Японии безоговорочной капитуляции. В случае отказа Японию ожидало «быстрое и полное уничтожение». 28 июля японское правительство отклонило требования Потсдамской декларации.

89

Согласно синтоистским верованиям, прародительницей японского императорского рода является богиня Аматэрасу-о-миками. В 1946 году под давлением американской оккупационной администрации император Хирохито издал «Декларацию о человеческой природе», в которой представление о том, что император будто бы обладает божественной природой, а японский народ превосходит прочие расы и предназначен для мирового господства, объявлялось ложным.

90

Государственный секретарь возглавляет Государственный департамент – ведомство внешней политики США, то есть является министром иностранных дел.

91

Демократ и либерал – это не одно и то же. Демократия представляет собой политический режим, а либерализм – идеологию.

92

Общественная утилита – это организация, поддерживающая инфраструктуру для какой-либо государственной службы (предприятие коммунального хозяйства).

93

«Ястребами» называют политиков, склонных к решению конфликтов военным путем, а «голубями» – сторонников мира.

94

Фултонская речь (оригинальное название – The sinews of peace) была произнесена 5 марта 1946 года Уинстоном Черчиллем в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури.

95

Орел (точнее, белоголовый орлан), изображенный на гербе Соединенных Штатов, в одной лапе держит пучок стрел, а в другой – оливковую ветвь, что символизирует стремление к миру при постоянной готовности к войне.

96

Имеется в виду город в американском штате Нью-Йорк, центр округа Монро.

97

Вообще-то название House Un-American Activities Committee переводится как «Комиссия (Комитет Палаты представителей) по неамериканской деятельности», то есть деятельности, источники финансирования которой находятся за пределами Соединенных Штатов.

98

До середины семидесятых годов прошлого века 12 февраля в большинстве американских штатов отмечали день рождения Авраама Линкольна, шестнадцатого президента США. Теперь этот праздник отмечается совместно с днем рождения первого президента Джорджа Вашингтона в третий понедельник февраля и называется Днем Президентов.

99

Корейская война – это война между Северной и Южной Кореей (фактически между США, с одной стороны, и СССР и КНР – с другой) с июня 1950 года по июль 1953 года.

100

Совет по международным отношениям – частная американская организация в области международных связей.

101

Широко известный американский деловой журнал, который издается с 1930 года.

102

По современным меркам размер премии превышал полмиллиона долларов.

103

In der Sache J. Robert Oppenheimer.

104

Оригинальное название – The Day After Trinity.

Content

Леон Эйдельштейн
Оппенгеймер

Глава первая Безоблачное детство

Глава вторая Юность

Глава третья Tierra de Encanto

Глава четвертая Студент

Глава пятая Кавалерист на корабле

Глава шестая Доктор Оппенгеймер, перспективный молодой теоретик

Глава седьмая Восходящая звезда

Глава восьмая Брат

Глава девятая Дуэль

Глава десятая Джин из рода Тэтлоков

Глава одиннадцатая Китти

Глава двенадцатая Яблоко упало

Глава тринадцатая Сомнение служит мне надежной опорой

Глава четырнадцатая Лаборатория среди тополей

Глава пятнадцатая «Тринити» и то, что было после

Глава шестнадцатая «Не хочу видеть этого сукина сына в своем кабинете!»

Глава семнадцатая Комиссия по расследованию анти-американской деятельности

Глава восемнадцатая На закате

Вместо эпилога

Основные даты жизни Джулиуса Роберта Оппенгеймера

Примечания