Виталий Иванович Зюзин

Хиппи в СССР 1983–1988. Мои похождения и были

Часть 1. 1983–1985

Предисловие

В то время, которое предшествовало знакомству с хиппи, случаев познакомиться с ними у меня было предостаточно. Еще живя в Москве на Ленинском проспекте в доме 71, из которого мы переехали в 1971 году, я видел довольно много наших же дворовых старших ребят с волосами как у былинных русичей, то есть значительно длиннее общей детской прически «полубокс», – именно с такой длиной волос, как потом у 80 % активной тусовки в мою бытность хиппи. Дворовые ребята постоянно что-то бренчали на гитарах компаниями у подъездов и в скверах за бутылкой портвейна. Все они подражали неведомой мне моде. То есть вид хайра, заправленного за уши, клешей и прочих отступлений от «уставного образца» был уже привычен и в 60-е, и в 70-е, типа жевания жвачки. Спустя многие десятилетия выяснилось, что часто в третьем подъезде нашего дома у одного пьянчужки, дяди Коли, бывал Владимир Высоцкий. Может быть, поэтому наши дворовые стиляги переняли его стиль песен, расклешенных штанов и длинных волос. А может, он тогда с ними пел на улице, а я не знал, кто этот очередной жиган[1]… В том же подъезде, что и дядя Коля, жила семья художника Вербового, сыну которого разрешалось носить довольно запущенную прическу, но все же не до плеч.

И позже, в середине – конце 70-х, было даже в школах полно таких хулиганистых хайратых ребят в несколько расклешенных брюках «неуставного образца», но поначалу они редко были настоящими фирменными джинсами. Часто это были штаны из какой-то полосатой, широкими разноцветными, но неяркими полосами грубой материи типа матрасной. Но именно в нашей школе один из четырех старших классов, так называемый «простой», то есть не математический, мог похвастаться левисами, райфлами и вранглерами у нескольких представителей. Просто этот класс набирался из окружавших школу домов, заселенных зачастую военной, научной и административной номенклатурой, которая имела другие возможности, как в форме спецраспределителей, так и за счет больших зарплат и, самое ценное, поездок за границу. Некоторые из них, как оказалось, были знакомы с кем-то из Системы (как описываемый далее Андрей Субботин), и она оказывала на них поверхностное влияние. Но большинство просто слепо перенимало тот внешний вид, который был у западных музыкантов или героев западных фильмов. Поэтому, видимо, такой внешний вид молодежи особого внимания окружающих уже не привлекал.

В это же время, выезжая в центр города с родителями или самостоятельно, я видел группки или одиноких сильно патлатых, как тогда говорили, молодых людей, но значения этому не придавал.

Времена были на редкость странными: с одной стороны, на улицах серая масса плохо одетых одинаковых людей, с другой – в транспорте встречались дамочки без бюстгальтера, и даже учительниц в школе можно было встретить в таком виде. Мини-юбки, распущенные волосы, сверхузкие сверху и расширенные максимально снизу штаны (в пику только что отгулявшей моде облегающих штанов стиляг), цветастые рубахи, распахнутые на груди у молодежи, представляли собой праздник жизни в отличие от суконной толпы в фуражках, которой в Москве было море разливанное. И если в начале 70-х слушали Высоцкого и травоядных «Битлов», то в конце 70-х все повально сидели на «Перплах», «Цеппелинах», «Трексах», «Блэк Саббатах», «Киссах», «Спарксах», «Статус-Кво» и одновременно психоделических «Пинк Флойдах», «Йесах» и «Кинг Кримсонах». А танцевали под «Арабесок», «Бонни М.», «Аббу» и диско.

Кстати, очень детальное знакомство со всеми этими группами у нашего класса было совершенно правильным, но нестандартным для советских школьников. Классе в 8-м или 9-м наша одноклассница, потомок А. С. Пушкина, Катя Пушкина, организовала очень основательную лекцию в самом классе о рок-музыке, которую вели студенты, кажется, МГИМО. И вот представьте, какого они были вида, эти будущие идеологические борцы за коммунизм в джунглях западного капитализма, – худые, высокие, в джинсе с ног до головы, причем самых модных брендов, опять-таки с широкими классными клешами (мои дети презрительно сейчас их называют «слоновьи ноги») и с длиннющими волосами. Аппаратура у них была не магнитофон «Маяк-203» и стереопроигрыватель «Аккорд-001» советского производства, как у некоторых из нас, а добротные «Акаи», «Панасоники» и уж не помню, что еще. Они ставили слушать очень для нас необычную и по названию, и по звучанию музыку, как, например, отрывки из рок-оперы «Иисус Христос Суперстар»[2], «врубившей» множество народа на планете в хиппизм и духовные поиски, и много других. Но и они никак не связывались в моей голове с особой субкультурой и специфическим сообществом, которое надо бы поизучать вблизи. В 10-м классе мы с моим приятелем из соседнего дома, Вовкой Никольским, уже начали заниматься перезаписью пластинок на магнитофонные ленты, что-то на что-то менять, доставать фото западных музыкантов и даже их плакаты, но и тогда я не обращал внимания на общую моду отращивания волос у слушателей рока.

Следующие встречи, причем бок о бок и в течение нескольких часов, были в самом логове «неформалов», как говорили позднее, а именно в питерском «Сайгоне», в который я попал два раза с перерывом в три года – летом 1978 года и летом 1981-го. Множество хиппарей и прочей выдающейся публики было вокруг, но почему-то все мое внимание было сосредоточено на большом выборе пирожных, чае (кофе долго не пил) и томике Пушкина «История Пугачевского бунта», купленном за углом в «Букинисте»… Мимо, мимо и еще раз мимо… Хотя насчет бунта, наверное, в самую точку.

Когда я написал первую часть, нашлись дневники и другие записи того времени, которые проливают свет на то, как же было на самом деле, хотя большинство событий и лиц я помню, как мне казалось, «как вчера». И сами факты, и последовательность происходившего и толкование спустя 35 лет во многом претерпели множественные изменения в моей голове… Это по вопросу работы с «источниками» для историков. И сами участники, и очевидцы, и те, кому все рассказывали, со временем меняют и акценты, и даты, и последовательность, и истолкование. Наверняка была еще масса событий и людей, которых я забыл, а после прочтения дневника вспоминаю… Так что в воспоминания включаю выписки из дневника и других источников.

Начало. Крока

C первым хиппи я познакомился в самом конце 1983 года, через месяц по отбытии армейской службы. В подвал к Кроке (Сергею Бобылеву по паспорту) меня привел знакомый часовщик Юра Брусиловский, с которым мы познакомились в самодеятельном школьном театрике Зальцмана «Здравствуйте». С ним мы тогда же, после занятий у Зальцмана, ходили почти во все московские театры, бывало посещая и по три спектакля за вечер по одному отделению в каждом. В общедоступные театры, не «дефицитные». О них отдельный разговор. Но общности у театралов не было, все люди, входя и выходя из театра, никак между собой не общались, и, соответственно, никакого удовлетворения ищущей общения натуре это не давало. Да и у Зальцмана царила снобистская и стесняющая атмосфера, а премьеры и любимцы упражнялись в неприличных полунамеках и соревновались в специфическом остроумии. Они все друг друга хорошо знали по школе, так как Зальцман был школьным учителем литературы. И в этой же школе по вечерам вел театральный кружок.

Крока и Виктория Эйт. 1983

Этот первый хиппарь по прозвищу Крока до сих пор остается в моем сознании как классический творческий индивид и образцовый хиппи. Самовлюбленный, начитанный, талантливый, окружающий себя почитателями и просто публикой, он постоянно что-то выдумывал, творил картины, хеппенинги и праздники, кипел энергией и впадал в красивую ипохондрию.

Крока (потом переименовавший себя в Улитку Сольми, затем просто в Сольми) работал плотником в каком-то ЖЭКе в Измайлове и, несмотря на то что его мама была на номенклатурной высоте, жил в малюсеньком подвале, вернее, одной комнатенке полуподвала, где одновременно что-то строгал для ЖЭКа и писал темперные, пастельные и акварельные картины очень радужных, радостных цветов, где было много мыльных шариков, улиток, бабочек, его любимых ирисов (на которые я до него никакого внимания не обращал, так же как и на другие цветы, которых у нас на дачах у всех росла уйма) и его самого, обладая правильным рисунком и неизмеримым нарциссизмом. Его подруга, Эйт, впоследствии Виктория (Оля Спиридонова), с красивыми близорукими и близко поставленными глазами, была его музой. Расставшись с ним, она стала музой совершенно другого типа хиппаря, но тоже творческого человека, большого поэта Аркадия Гуру (Славоросова, тоже покойного ныне).

Аркадий Гуру и Виктория Эйт

Сольми, как и декларировал, шел всегда своим путем, редко соглашаясь участвовать в событиях, организованных не по его инициативе. Идеи, как, например, с «Улицей Любви», долго вынашивал, но не отступал перед трудностями и умел реализовать в том или ином виде через многие годы. Но в основном он жил восхищением от эпохи модерна, Серебряного века, писал картины, стихи, делал какие-то ювелирные украшения, прибамбасы и штучки-дрючки. Он создавал вокруг себя специальную творческую тусовку, которая разделяла его восторг от начала XX века, сама была заражена стихо- и художественным творчеством и, главное, признавала его гениальность. Действительно, к нему приходило много музыкантов: Хонки, Леша Ной, Фрэнк питерский, Боровский, Милорд, но много народа просто немного играло на гитарах, как сам Крока, или на флейтах (хорошо играла только Кэт), и сейшена образовывались сами собой.

В мастерской Кроки. Крайний слева – Крока, крайний справа – Пахом Сергей. 1983

С Крокой связаны не только мои первые знакомства с хипповой средой, живописью и фенечками, но и первый хипповый выезд в Ригу, первый автостоп, кафе «Русский чай» на улице Кирова и сама уличная тусовка. Было такое легендарное кафе самообслуживания за чайным домиком на ул. Кирова (ныне Мясницкой) рядом с магазином «Спорт», в котором я успел побывать один-единственный раз перед его закрытием и поглядеть там на «олду» (старых хиппи) и винтилово, которое продолжилось через час до подземного перехода от «Кировской» (теперешняя станция «Чистые пруды») к «Тургеневской», где также собирался пипл, и мы убегали от «Березы»[3] и ментов. Еще были походы по историческим местам Москвы, как, например, в Донской монастырь, чтобы посмотреть сохранившиеся барельефы с храма Христа Спасителя, о котором я ничего толком не знал, хотя и слышал, купаясь постоянно в бассейне на его месте, и по переулкам в центре с особняками в стиле ар-деко. Были и всякие невероятные истории. Например, помню, заходит к Кроке в мастерскую очень колоритный человек, Леша Ной, тоже плотник и гитарист, с многолетним сивым хайром, выпучив и без того круглые глаза, и рассказывает, как на него напала урла. А он шел из хозяйственного, где для работы купил кулек гвоздей. Нес их в авоське и, когда шпана попыталась его чем-то ударить, размахнулся и всадил авоськой по черепу нападавшему. Гвозди массой впились в череп без мозгов, ну и нападающих тут же как ветром сдуло.

Внешность у Ноя просилась на сказочные, типа лешего или Кащея, сюжеты. Впрочем, на библейские он бы тоже подошел, хотя никакого отношения к евреям, даже несмотря на свою сильную картавость (как и я), не имел. После 1984–1985 годов его почти не встречал, семейная жизнь, видимо, заела.

Кстати, у хиппи я никогда не слышал разговоры про национальность в том смысле, как они возникли после 1991-го. Зато я узнавал там про князя Кропоткина, Бакунина, Уолта Уитмена и даже получалось брать почитать Торо и Воннегута с Маркесом. Хотя, услышав о достойных авторах, мог сходить к моему приятелю Грише Бердичевскому за подобной литературой. У Гриши я брал и Станислава Лема, и Стругацких, и того же Воннегута, Булгакова и многое другое, что невозможно было купить или даже взять в библиотеке. Это сейчас все эти книги на развалах за копейки продаются, а тогда или ходи по друзьям и выцыганивай почитать, или иди на толкучку на Кузнецком мосту или у памятника Ивану Федорову, где предлагались кое-какие, не все, из этих книг за многократно увеличенную сумму сравнительно с официально значившейся на обложке. Да и не каждому предлагали, часто отворачивались, заподозрив или отсутствие достаточного количества денег, или провокацию милиции. Хорошие и не всегда оцениваемые по достоинству вещи проскальзывали в журнале «Иностранная литература», как, например, Анхель Мария де Лера и Марио Варгас Льоса, которыми я зачитывался похлеще, чем книгами Хемингуэя и Фицжеральда. Кстати, хиппи с их рукодельным шитьем и вышивкой, хайрами и хайратниками заставили меня прочесть дореволюционное роскошное издание «Песни о Гайавате» Лонгфелло с превосходными гравюрами[4], которое долго у меня лежало без дела. Правда, без обложки. Мы его когда-то добыли в пункте сдачи макулатуры с моим тогдашним другом Вовкой Никольским. То есть люди сдавали старинные прекрасные и редкие издания, чтобы получить какую-нибудь «Графиню Монсоро» или «Собаку Баскервилей» на ужасной бумаге… Кстати, у Вовки или у Аркадия Нозика я еще в 10-м классе, кажется, брал «Архипелаг ГУЛАГ» читать, который окончательно меня избавил от совковых туманных иллюзий.

У Кроки в подвале отогревались и отпаивались чаем с неизменным вареньем Володя Поня, Миша Мигель (или Майкл) с Коломенской (со своим молчаливым приятелем почти близнецом Тони) и с красивой Светой с очень большими глазами и круглым лицом (она постоянно ходила в шляпке-панамке по типу наших солдатских из Среднеазиатского военного округа), Машка с Володей Ромашкой, высокая герла нехипповой внешности, но страшно тусовая, Лена Кэт, гитарист Сережа Хонки (Щелкунчик), Пал Палыч и Леша Пахом из Крокиного худучилища и их преподаватель по фамилии Сальпетр, милейший Милорд с полиомиелитными ногами, высокомерный и неразговорчивый скрипач Серж Паганель, Маги Габарра из Пскова, легкомысленная, но себе на уме Джуди, шумная большая Гелла и непредсказуемая эталонная хиппица Света Шапокляк… в общем, почти все, как мне кажется, из активной тусовки начала – середины 80-х и бездна «сочувствующих».

Этот подвальчик был одним из немногих гостеприимных и безопасных мест тусовки, хотя и находился далеко от центра, на какой-то там Парковой в Измайлове. Настоящее подполье и при этом в некотором роде светский салон, где было много музыки, смеха, стихов, картин, книг, умных разговоров, чая с вареньем (которое я несколько раз доставлял через всегда открытое маленькое окошечко для этих детей подземелья), иногда вино или травка, но никогда не было ширялова. Любителей понапускать важности и таинственности хватало, они привносили свой шарм в общество, но было не так скованно, как в театре Зальцмана. То кто-нибудь Шамбалой[5] и Гурджиевым заморочит нам голову, то, наоборот, сказками про оптинских или загорских старцев-мухоморцев, то сказочками из жизни поэтов Серебряного века, то слухами про западных хиппи. Сальпетр, небольшой, кругленький, лысоватый блондин с профессорской бородкой, в костюме, считался большим знатоком китайского и японского акварельных набросков, а также тантрической йоги, которая была, конечно же, на порядок круче, чем модная тогда обычная йога.

Кстати, о моде тогда на такие вещи, которые предшествовали Джуне, Кашпировскому и прочим прорицателям и лекарям. Все это было подпольно в буквальном смысле. Все эти любители йоги, карате, культуризма, иглоукалывания и только входившего в силу джиу-джитсу проводили свои занятия в буквальном смысле под полом, в таких же подвалах, под вывесками кружков гимнастики и дыхательных упражнений или без них. КГБ одно время их гонял, а потом, видимо, и сам увлекся. Вся литература по этим направлениям магии, позам лотоса с придыханием и силовым единоборствам была в виде ксероксов, продавалась маленькими книжечками рублей по пять и со страшными предосторожностями. При этом, естественно, все ксероксы были на строгом учете в КГБ, поэтому многие подозревали, что печатают и распространяют их сами гэбэшники, прибавляя себе к зарплате больше, чем некоторые цеховики[6]…

Кстати, еще о Кроке. Был он один из самых мощных «врубщиков» в Систему и, легко знакомясь где угодно, делал из молодых людей тусовщиков и романтиков. Из тех, что я помню, с десяток-другой советских комсомольцев забыли и про комсомол, и про светлое коммунистическое будущее и начали просто жить светлым настоящим… Иногда и в коммунах, антикоммунистических по сути.

Прозвища

Чуть позже, когда я уже знал много народа в Системе и много со всеми общался, я стал думать, какое бы прозвище взять себе. Романтическая атмосфера предполагала романтическое и неординарное самоназвание. Помню, как, спускаясь по лестнице на станции метро «Беляево» встречать какую-то компанию, где были девушки, которые были мне не совсем безразличны, я решил стать Прекрасным Принцем, сокращенно P. Prince. Меня к этому подталкивал также Крока, который сам мне ничего придумать, однако, не мог. Он также оказался в той компании на станции. Я ему сообщил о своем новом прозвании, а он торжественно и громко провозгласил, кто я теперь есть. Нужно сказать, что никакой иерархии в Системе не было, и мое самопровозглашение хоть Червяком, хоть Повелителем Вселенной не предполагало никакого статусного положения. В Системе были Герцог, пара или тройка Князей и Графов, Князек, какие-то, кажется, Маркизы и еще некоторые самотитулованные особы, типа Лорда, но, так же как Моцарт и Кошка, никто из нас не мнил себя ни владетельной особой, ни гениальным композитором, ни кем-то, кто должен бегать за всамделишными мышами и вести себя с соответствующими претензиями. Просто, как часто и в школах, скучно было называться именем и фамилией, какими-нибудь Петями Сидоровыми и Машами Горюновыми… И надо сказать, что и на Западе люди творческие часто брали псевдонимы, как Леди Гага, Дэвид Боуи или тот же Принц, о существовании которого я несколько лет спустя своего самоназвания с раздражением узнал. В Системе никто никогда не обсуждал, хорошо или плохо называться таким-то или другим прозвищем, что оно значит и почему так, а не иначе. Все с готовностью принимали и с легкостью называли друг друга именно так, не имея никаких комплексов по этому поводу. При этом клички иногда прилипали, как и в обычной жизни, от посторонних людей, то есть были не только самоназвания. Кто-то кого-то называл каким-нибудь словом, и так и шло дальше, если человек не сильно сопротивлялся.

Влад Маугли

Славик Волшебник

Кто-то назывался по именам героев любимых литературных произведений, как Бегемот, Гелла, Алиса, Мастер, Сталкер (аж минимум три разных было), Паганель (пара была), Гулливер (тоже два разных), Багира, Маугли (тоже не один), Скво (двое), или сказочных персонажей – Леший, Берендей, Шапокляк, Дюймовочка, Пудель, Артымон, Шерхан, Кащей или просто по внешнему сходству – Поня, Диоген, или еще школьными кличками, которые иногда были производными от фамилий, а иногда нет, – Бравер(ман), Федор(ов) и т. д. Но чаще всего брались слова, никак с этим всем не связанные: Пессимист (по складу характера), Крис, Шуруп, Света Конфета, Скиппи (две или три герлы с одинаковым прозвищем), Алиса Черная, Алиса Белая, Гриф, Индеец, Малыш и пр. Впрочем, была масса народа, которая называлась запросто своими именем и фамилией, как Антон Маркелов, Андрей Дубровский, Саша Иванов, Макс Левин, Андрей Грачевский или Витя Рябышев.

Саша Диоген. 1987. Мой рисунок

Боб Шамбала (Волчек). Мой портрет

Андрей Грачевский. 1985. Мой портрет

Часть народа имела клички по месту происхождения или жительства: Силламяевский, Питерская, Кемеровский, Львовский, Чебоксарский, Фрязинский и т. д. Были и оригинальные названия: Мафи, Таблетка, Шкипер, Одуванчик, Солнышко, Генерал, Воробей, Волшебник, Чубчик, Сироп, Втататита. Большинство любило заморские имена – Джон, Ганс, Стив, Тони, Долли, Фил, Патрик, Энди, Лонг и прочие. Еще называли по их качествам, профессиям и склонностям: Художник, Поэт, Крэзи, Трехногий, Милый, Дзен-Баптист. Были и специфические: Рекламист, Диверсант, Террорист (недавно умер) и все Юры, кажется… Экзотические – Вечная Память, например, Приква и Мама Кошек. И стремные, как Мент, к тому же Рижский. Один приятель Леши Фашиста (Соболева) назвался по названию альбома «Пинк Флойд» – Ума Гума.

Первая поездка

В это время хайр у меня какой-никакой отрос, и я мог уже надевать хайратник и в доказательство своей принадлежности к новому клану нацепил какие-то советские пацифистские значки, которые продавались во всех газетных киосках по 10–15 копеек и совершенно не пользовались у обычных граждан популярностью. Еще парочку нарисовал сам и вставил под круглое оргстекло, вытащив оттуда кадр из «Ну, погоди!».

Рижский Мент (в форме) с Шапокляк на Гауе

Мое первое хипповое путешествие, поездка в Ригу летом 1984-го, была не стопом, а впиской в фирменный поезд, где мне пришлось охмурить молодую латышскую практикантку-проводницу, в результате чего Сольми выспался в вагоне, а я не спал всю ночь в ее купе, так что таскался потом, как плеть, по утреннему городу. Но восторг раннего солнечного утра в почти загранице с островерхими крышами все же подбодрил на первые два часа. Первую ночь мы провели вовсе не на вписке у тех герлов, что звали нас в Москве, а на лавочке в парке у Милды[7], у рукотворного ручья. Разбудили нас лучи фонариков в глаза. Но, к нашему неимоверному удивлению, менты удалились после проверки документов, всего лишь осведомившись, что мы тут делаем. Видимо, сыграли роль этюдники при нас. Заезжали в последующие дни на Гаую (у станции Лиласте) – ежегодное палаточное становище хиппарей в прибрежном сосновом лесу. Оно было основано в не тронутом туризмом месте рижанином Мишей Бомбиным (тоже покойным уже, одним из столпов Системы), где совершенно русалочьего, модельного вида герлы расчесывали волосы до пояса своим худющим приятелям, купались в красных водах озера и морозили ноги в воде совершенно безлюдного залива.

Лагерь на Гауе. 1984

Гауя. Игорь Осокин, Юра из рижского «Пилигрима», спиной Синоптик и Александр Пушкин минский. Сидят Цеппелин львовский и Юра Плант симферопольский. 1984

Миша всегда покровительствовал этому месту, сопротивлялся законным и не очень разгонам этого лагеря и тогда, когда был просто хиппи, и когда внештатником каких-то западных «голосов», и тем более когда был выбран депутатом в сейм независимой Латвии. Лагерь хиппи произвел на меня сильное впечатление.

Тут никто не прятал волосы под одежду или шапку, здесь не стеснялись своей наготы, здесь спокойно наслаждались дикой природой и не выгоняли незнакомцев. Такое было мое главное ощущение от этого первого визита сюда, оно закрепилось в виде идеала на несколько лет, пока я не столкнулся с совершенно противоположными явлениями и отношением на том же месте уже у следующего поколения вроде бы тоже хиппи…

На следующий день после найта на лавках в парке, через перекрестные созвоны удалось найти-таки тех герл, которые нас звали в Ригу. Одна из них жила около церкви Св. Екатерины, где мы провели несколько ночей, по утрам светски беседуя с ее родителями. Днем мы гуляли по Риге, любуясь старой архитектурой и рисуя ее, ездили в Юрмалу купаться, сидели на Домской площади в обществе других хиппи. Можно было бы сказать, что романтика выплескивалась из берегов, если бы не то обстоятельство, что я не ощущал внимания от попадавшихся герл. Сейчас вспоминаю по дневниковым записям, что девочки, хоть и с показной крутостью, были совсем юные, лет по 16–17, кажется, так что это объяснялось их возрастом, который был у них самый сумбурный, особенно учитывая ту степень свободы, которую они получили от родителей… Мы с Сольми рисовали переулки и торчащие шпили, как и все, в самой старой части латвийской столицы. Но восхищались архитектурной вычурностью и в то же время основательностью и лаконизмом многоэтажных домов в стиле модерн. Целая улица волшебства, правда, они его называли на немецкий манер югендстилем.

Домой я ехал своим первым стопом в Москву через Питер с Сэмом, питерским торчком, с которым мы познакомились в Риге. Этот Сэм был довольно самовлюбленным и нагловатым типом, но в минуты вдохновения на трассе пел «Синюю птицу» «Машины времени». Я бы сказал, что Макар ему в исполнении именно этой песни мог бы позавидовать.

От одного его восторженного пения мы согревались на холодном балтийском утреннем ветру. Да, я был с этюдником, и в принципе он должен был помогать автостопу и избавлять от лишних вопросов. Ну, художники и художники, они вечно волосатые, бедные, при этом уважаемые чудаки общества, но под утро машин просто не было, и нам пришлось ежиться на лавке у пустынной трассы, а потом для согрева идти вдоль нее пару километров. В Питере Сэм меня вписал к одному сильно волосатому киномеханику из кинотеатра «Колизей». Флэт был в буквальном смысле в центре коммуналки, даже посреди коридора, то есть это была комната, отделенная со всех сторон фанерными щитами от общего пространства коридора, в котором тем не менее оставили проходы с боков этой комнаты куда-то дальше в бесконечность двадцатикомнатной коммунальной квартиры. И дом был прямо в двух шагах от «Колизея», тут же, за углом Невского. С утра шли в «Сайгон» и «Гастрит», гуляли по городу, ходили на Казань (площадь перед Казанским собором), где сидело несколько человек волосатиков. Пробыли там пару дней и рванули в Москву.

Знакомства

Там же, на Гауе, я познакомился с Геной Саблиным, москвичом, только-только обрезавшим длиннющие волосы и игравшим под гитару из книжечки американской секты «Дети Бога»[8] пафосные, но простенькие песенки. Привело это к тому, что мы с ним и двумя его герлами в следующем или том же году ездили куда-то опять в Прибалтику сначала на подпольный и тоже в лесах слет такой же протестантской секты, а потом «врубали» людей на улице в божественные мудрости некоего американского «отца Давида»[9]. Как тогда тюрьмы избежали, можно объяснить только чудом! Это было, наверное, в Эстонии, точно не помню.

Осенью 1984-го я познакомился с творческой компанией на даче в Лианозове, которая обсуждала создание своего творческого объединения. Тогда хоть это и была территория Москвы, но дачно-деревенская застройка там еще преобладала. Ребятки были молодые и энергичные. Часть из них притусовалась впоследствии к хиппи, как Артур Арыч (снят даже документальный фильм «Арыч» о его житье-бытье в Москве и на даче в Симеизе[10]; фамилия у него двойная, очень дикая: Церих-Глечян) и Женя Парадокс, а часть всегда просто участвовала в выставках и концертах, как Авенир Казанский (фамилия такая) с женой Надей, но не тусовалась в нашей среде постоянно и не болела хиппизмом. Я потом сдружился с Авениром, частенько приезжал к ним на «Ждановскую» (теперь «Выхино»), где собиралось иногда много молодежи. Еще позже мы у них собирались для чтения вслух Евангелия с Поней, Шурупом и еще с полудюжиной ребят, при этом Авенир, у которого «один глаз на вас, другой в Арзамас» (видимо, был вставной), хоть и затягивал какой-нибудь глас пятый или «Славу…», сам над нами подхихикивал. Зарабатывал он в церковном хоре и игрой на флейтах в разных группах неэлектронной музыки (возможно, именно он познакомил меня с группой «Деревянное колесо»), но был любителем сальных анекдотцев. Родом он был из Сибири, небольшого росточка и для важности носил академическую бородку с усами. Главной достопримечательностью их с Надей комнаты была клизма с длиннющим шлангом, которая почему-то висела прямо на стене. Надя хоть и уважала мужа, который был ее намного старше, но постоянно громко и матом, что тогда было редкостью у девушек, ругалась с ним. Еще минусом был огромнейший черный ньюфаундленд. Его редко расчесывали и не всегда вовремя выводили гулять. Про то, чтобы мыть псину, и речи не было, поэтому в квартире стоял тяжелый смрад. Однажды, когда хозяева вдруг срочно разбежались по делам, меня попросили выгулять пса. Надо сказать, что я собак никогда не выгуливал, а единственный пес, с которым я дружил в жизни к тому времени, был соседский Рекс, который свободно, без ошейника, разгуливал по всем купавинским дачам, где калитки были открыты, ожидая подачек и ласки. Этому я решил тоже дать свободно побегать и, когда вошел в пустынный по осени парк Кусково, просто спустил его с поводка. Молодое животное тут же резко рвануло, как ракета, вперед и через пять минут уже переплывало протоку очень изрезанного кусковского пруда, вокруг которого мне пришлось бегать два часа в надежде изловить зверюгу. Пес прекрасно наигрался и еле-еле дал себя посадить на поводок. Я и сам наполовину был мокр от того, что временами сползал в воду, и от брызг отряхивавшегося мастодонта.

До лета 1985 года мне казалось, что все было очень затаенно, никто особенно не вылезал ни в «Этажерку» (так мы называли булочную-кондитерскую с кафе на втором этаже) на улице Горького (теперешней Тверской), ни на Стрит (улица Горького), ни на Кировскую, и знакомств чисто хипповых было мало. Про «Гоголя´» (памятник Гоголю в начале Гоголевского бульвара) я не знал, но, кажется, именно в то время разгон повсюду был полнейший, и пипл отсиживался по домам. Через всякие художественные тусовки и студии я знал Анюту Зелененькую, которую мы рисовали вместе с Антоном Лайко и компанией человек в двадцать таких же бездарей, стремившихся поступить в Полиграфический институт, еще Гошу Квакера (Острецова), но они не очень мне симпатизировали, так что через них я никого не узнал, и в дальнейшем практически на наших тусовках и выставках они не бывали. Да и художники они были никакие. Квакер, по слухам, вообще принадлежал к домашним и очень изнеженным хиппи, предпочитая в своей квартире на «Белорусской» собирать интересных ему людей, преимущественно религиозного толка, сам при этом особо не загораясь их идеями. Собственно хиппари именно в художественной ипостаси в большинстве своем не проявили себя сильно, так же, впрочем, как в музыке и литературе. Одна Умка за всех до сих пор отдувается (шутка).

То есть большинство рок-музыкантов, отрастив волосы под хипповую моду, пели песенки и ревели гитарами в их вкусе, хотя… черт знает, все было перемешано! Кстати, было удивительно в середине или конце 90-х появление Чижа с чисто хипповым репертуаром, с быстро выходящими один за другим дисками, которое лично для меня стало событием, затмевавшим большинство русских групп и исполнителей своей искренностью, энергичностью, поэтичностью и собственно музыкальностью, притом что звучание было вневременным и в то же время современным, настоящим. Мне лично все время мешали фальшивость и натужное притворство даже в интонациях у «Машины времени», не говоря уже про полную скуку и маразм официальных советских исполнителей типа «Веселых ребят» и «Голубых гитар». С одной стороны, проявлялась неприятная подражательность, с другой – почти академическая скука и идеологическая мертвечина. Как говорят сейчас, «ни о чем». По радио «по заявкам слушателей» передавали годами одни и те же арии и песни одних и тех же исполнителей – Анны Герман с ее «Светит незнакомая звезда», Пугачевой с «Арлекино», Робертино Лоретти с «О соле мио» и арию Мистера Икс из оперетты. Душно и скучно… Так что выбора у нас не было.

В это время я пытался побольше открыть для себя новый мир и побольше узнать людей оттуда. Уж не помню, с кем еще я тогда познакомился, но точно, что контактов было немного, единомышленники находились трудно и на шею никто особо не бросался. Это зима – весна 1984–1985 годов.

В принципе можно было просто шляться по улицам и в метро с утра до ночи, заглядывая время от времени в места типа «Этажерки» или «Трубы» (подземный переход к «Пушкинской»; с начала 80-х так называли переход у «Тургеневской»), чтобы столкнуться с кем-то из тусовки или отдельно от всех существующим волосатым. Или даже не очень волосатым. Достаточно было увидеть у кого-то явно несовкового вида на руке фенечки – бисерные, кожаные или сплетенные из мулине браслетики, какие-нибудь необычные бусы, пацифистские значки, холщовую разукрашенную вышивкой сумку или джинсы в заплатках, обшитых цветными нитками, чтобы вскинуть два пальца в приветствии Victory, подойти и, используя сленг, убедиться в том, что человек наш. Самыми явными признаками были хайратники – ленточки вокруг головы, и ксивники, мешочки для документов на шее и специфические сумы. Это уже было безусловным доказательством системности, и если ты кого с ними видел или видели тебя, практически сближения было не избежать. То есть волосатыми иногда случались и какие-нибудь слесари с завода, никакого отношения не имевшие ни к Системе, ни к рок-музыке, а вот вторичные признаки оказывались более существенными, чем сам хайр. Кстати, и рок-опера такая была про хиппи в Америке – «Hair»[11].

Но была и обратная сторона, – если чувак был еще с недлинным хаерком, хоть и весь в феньках и прикиде соответствующем, он воспринимался всегда как «пионер» со стороны хайратых, то есть сама длина волос делала авторитет человеку, хотя в старину говаривали: «Волос долог, ум короток». Так нам вдогонку все бабки замечали.

Работа

Но мне было не совсем до шландранья, я еще принадлежал профессионально прежней жизни и к тому же, работая художником, хотел пойти учиться живописи в официальном учебном заведении. Для этого приходилось не только довольно много времени проводить на своей работе, которая к тому же располагалась чудовищно далеко от дома, но еще и ходить в рисовальные кружки.

С 1984 года, после прихода из армии, я работал на АЗЛК (Автомобильном заводе имени Ленинского комсомола) художником-оформителем (при цехе «Покраска-2»). Машины я не красил, а занимался наглядной агитацией, вернее, всякими поздравлениями и объявлениями. Туда меня устроил муж моей одноклассницы, который на заводе работал гонщиком и добирался на завод за 20 минут на своем «Москвиче». А зачем мне нужно было за скромную зарплату в 150 рублей мчаться полтора часа в один конец точно к восьми утра и полтора обратно, я сейчас не могу понять. Особенно угнетало то, что за десятиминутное опоздание у меня отбирали пропуск, как у тех, кто работал на конвейере, передавали профоргу и за пару-тройку таких ничего не значащих в моей работе опозданий лишали премии. Не значащих потому, что работы обычно в день хватало максимум на пару часов – плакатики поздравлений с днями рождения, новогодние и прочие праздничные листочки, таблички о технике безопасности и объявления профорга, которая сидела у меня за спиной в своем кабинете и которой и приносили мой пропуск. Обычно художники до обеда приходили в себя и дремали на рабочих местах, потом обедали и ходили друг к другу в гости в разные цеха пить чай и слушать сплетни вперемешку с гитарой. И только. Поспав еще после обеда, мы могли что-нибудь покрасить.

Работу подобную и лучшую можно было найти где угодно, и даже в двух шагах от собственного дома, как я потом многократно и обнаруживал (в своем же ЖЭКе, например), но за эти мучения я получил-таки от судьбы двойную компенсацию. Первая состояла в том, что в ДК АЗЛК в изостудии преподавал недоверчивый, неразговорчивый (с мальчиками), но выдающийся пейзажист Сухинин. А вторая в том, что стройуправление при АЗЛК, а точнее комитет комсомола заводской, переманило меня из цеха на свою стройку при практическом удвоении зарплаты. Я работал при комсомольцах в вагончике их штаба стройки на верхушке холма (как в известной песне Гребенщикова, о котором я узнал примерно в это же время), и один из секретарей, Воль (Владимир Суслов), оказался настолько симпатичным человеком, что не только порвал через некоторое время с комсомолом, но и стал инициатором первой большой тусни в пицундском третьем ущелье, которое он знал с давних времен и о котором речь впереди. В этом штабе стройки цехов для новой модели «Москвич-2141» у нас сложилась теплая компания с Волем и двумя симпатичными девушками-секретаршами, проходившими практику от института, так что мы все время на работе болтали и хохотали, а потом вместе гуляли. Это страшно задевало главу этого штаба, рослого костюмного карьериста, который был в одну из наших подруг влюблен. Но так как эта подруга на него почти не обращала внимания и предпочитала нашу демократическую компанию, он решил привязываться ко мне, некомсомольцу (я, придя из армии с рекомендациями для вступления в КПСС, даже не стал вставать на учет и выбыл из ВЛКСМ), думая, что я и есть разрушитель его счастья. Но привязываться не по моей антикомсомольскости, а по графику работы: стал стоять над самым обрывом холма и засекать мои опоздания по минутам, когда я от метро полтора километра доплетусь и поднимусь по крутой лестнице до штаба. При этом наглядная агитация у меня была в порядке, хотя нужными материалами для уличных стендов он меня не обеспечивал. А имевшиеся в моем распоряжении были никуда не годны – гуашь на клею размывало дождем, полиэтиленовая пленка раздувалась, рвалась и пропускала воду, а автомобильными нитролаками трудно было рисовать. В конце концов нужный плакат в пластиковой печати им удалось заказать через какое-то только созданное современное дизайнерское агентство, которых до этого в СССР не было. Весь дизайн создавался на самих производящих какую-то продукцию заводах и просто утверждался в министерствах. Дизайнерских школ тоже не существовало, но был факультет промышленной графики в Строгановке, куда я начал готовиться поступать в следующем году.

Неожиданно я опять избавился от строгого контроля режима, да и сама работа сменилась. Дело в том, что на вторую, параллельную с прежней цеховой работу в штабе комсомола на строительстве нового цеха АЗЛК меня устраивали в его же строительном управлении, которое тем не менее являлось другим юридическим лицом. Соответственно, руководство строительного управления сочло себя вправе меня у комсомольцев отнять и оставить у себя. И когда я в очередной раз пришел к ним за второй зарплатой (первую мне продолжали платить в цехе, хотя я там больше не появлялся; так выходили из положения из-за дефицита художников-оформителей), замначальника управления Неклюдов выловил меня и препроводил в узкий отдельный кабинет с длинным столом, где и предложил работать, забыв про комсомольцев. Я с радостью согласился, тем более что и девчонки из-за окончания учебной практики, и Воль по испарении комсомольского энтузиазма увольнялись со стройки. За неделю-полторы я для строительного управления переделал все строительное и поздравительное, что у них накопилось, и стал сначала меньше проводить времени на работе каждый день, а потом и вообще являлся на полчаса раза два в неделю. Изредка спохватывался то штаб комсомола, то цех, но я всегда отделывался наглым враньем, что вчера был в цеху, а в цеху говорил, что в управлении, а комсомольцев я просто не брал во внимание. Ни те, ни другие, ни третьи не имели приоритета на меня, поэтому гулять получалось по четыре дня в неделю и более. Да и что делать, если самой работы – агиток и плакатов – почти не было…

Флэт у меня дома

С весны мои родители-пенсионеры уезжали на дачу в Купавну, оставаясь там до глубокой осени, и мало-помалу у меня в квартире стало собираться и задерживаться на ночи и на недели некоторое сменяемое сообщество. Сменяемое потому, что я никогда не знал, кто у меня останется из тех, кто вчера ночевал, или кого нового приведут. Я сам никогда к тому времени на так называемых флэтах никогда не был, кроме рижских, и порядки устанавливались сами собой тем более естественно, что в целом никто никого ничем не напрягал. Ну и моя армейская привычка к порядку способствовала. Не помню, откуда брались еда, чай и все прочее, но, кажется, никто особо этим не заморачивался. Главное было общение, новые знакомства, музон и вообще драйв. Между прочим, временами происходили идеологические диспуты. Самый яркий и значительный для всего нашего времени был у меня в присутствии Пони между Володей Дзен-Баптистом (Теплышевым), Женей Парадоксом и Геной Саблиным. Парадокс был подкованным безбожником, Баптист, вопреки своему прозвищу, тянул на мистический Восток, а Гена твердо держался «отца Давида» и его примитивных поучений на христианской основе. Спор был интеллигентным, мирным, никто особо никого не прерывал, все уважали оппонентов, морду не били и мерялись только интеллектуальным багажом. Бедный Женя был разбит по всем позициям (атеизм уже был не в моде), но, не признав поражения, был страшно доволен возможностью блеснуть недюжинной эрудицией перед старшими товарищами. Ему тогда было лет 19, мне, Саблину и Поне года 22–24, а Баптисту лет 35, при этом его стаж «ходок», вернее тусовок, начинался с самого начала движения, с 1968 года… Помню, что присутствовал еще поэт Влад, очень похожий на молодого Бельмондо, который всех мирил и все порывался читать свои длинные восторженные стихи. Он вообще был самым восторженным человеком, которого я когда-либо встречал: буквально влюблялся в каждого второго, мужчину или женщину, и посвящал им стихи. Однако и в его жизни случилась роковая женщина, которая его настолько измучила и выжала, что его восторженность и искрящийся мистицизм как-то постепенно улетучились, превратив его в мрачноватого тусклого воздыхателя. Влад споткнулся на девочке по прозвищу Собачья Мама (была еще Мама Кошек), кажется, так ее звали.

Ира Фри

Герла была небольшого роста, но хорошо сложена, со славянским румяным лицом и длиннющими, чуть не до колен русыми волосами; у нее в квартире жило несколько собак, с которыми, видимо, ленились гулять, отчего в квартире стоял тошнотворный запах собачьих испражнений…

У меня бывали и зависали Ира Фри (тертая наркоманка, которой к тому же везло на автокатастрофы во время автостопа: раз семь машины с ней переворачивались, в том числе дальнобойщиков), потрясающий джазовый музыкант Миша Артымон, Поня с очередной подругой (и гитарой), студент-кинооператор Леша Фокс, который так ничего и не заснял из нашей жизни, еще какие-то девочки и мальчики с Рязанского проспекта, у которых там сложилось очень тесное сообщество, еще один хороший тишайший провинциальный поэт. Была такая же тусня на Речном вокзале, откуда ко мне беспрерывно приезжали какие-то девицы совершенно несистемного вида, сидели по день-два, не обращая на меня внимания, и без всяких прощаний исчезали. Те же, кто задерживался, частенько выходили аскать к остановке на Профсоюзной, представляясь заблудившимися или разорившимися художниками из Эстонии. Какие-то копейки, а иногда и рубли собирали. По ночам к той же остановке выходили попрошайничать сигареты или, если уже никого не было, поискать бычки на асфальте.

Немного позже неделю пожил у меня Сольми и очень красиво расписал мне стенку на кухне, с моим портретом (потом варварски мною закрашенную из-за желания разменять квартиру с родителями).

В целом тусовка налаживалась, порой даже слишком. Помню, что, выйдя с кухни помыться минут на пятнадцать и возвратившись обратно, я был поражен тем, что за столом сидел другой пипл, причем я никого не знал, и так увлеченно беседовали, не замечая меня, как будто они тут очень давно, а я просто сосед какой-нибудь зашел на огонек…

Была пара ночей, когда у меня оставались Пахом с Пал Палычем, и мы горланили народные песни, сверяясь с песенниками, но изменив мелодии на рок-н-ролльный или блюзовый манер, стучали и гремели всем что ни попадя, и я удивляюсь до сих пор, как соседи снизу не вызвали наряд милиции.

Где-то в то же время от рязанской тусовки мне перепала очень небольшого росточка, но отлично сложенная подружка, Люба. Мы с ней проходили в метро на один пятак, так как она висела у меня на шее и обнимала ногами, как ребенок в «кенгуру» (которые, к слову, тогда еще не существовали в нашем быту, первое такое нам прислала из Америки Нина Коваленко, кажется). Не весила ничего. Но ревнивая была до обмороков. Раз меня предупредила уже после разрыва надоевших мне отношений, что за мной ночью должны прийти. Папаня у нее в органах служил. Я тогда смотался ночевать за две остановки к Жене Беляевской, хотя она жила уже в Теплом Стане с папой.

Началось с Любой все с игры в подушки, которые затеяла шумнейшая киевская пятнадцатилетняя Инга, кровь с молоком; ей по развитым формам и напористости никто не давал ее возраста. Непонятно было, как эту расфенькованную герлу отпустили и не хватились родители, так как она месяцами ездила по всей стране и зависала у кого попало. Но на ее призывно торчащую могучую грудь никто не смел реагировать, так как возраст был все же малолетний и загреметь при ее обидчивости и скандальности можно было основательно. Как у меня Инга с Любашей оказались (возможно, отбились от какой-то компании, которая уехала, а их забыла), я не помню. Впрочем, то же можно сказать про многих, кто у меня зависал тогда…

Света Каганова. Мой рисунок

Последний этап работы на АЗЛК

В общем, в свое стройуправление я почти перестал ходить, наведывался только от силы раз в неделю по привычке. Режима там никакого не было, в отличие от завода, да и самой работы тоже, но замначальника Неклюдов все равно меня страшно материл каждый раз при встрече, при этом регулярно выписывая полную зарплату. В цехе обязаны были платить другую часть зарплаты, не имея понятия, где и чем я реально занимаюсь. Так что я был на тот момент вполне состоятельным человеком с зарплатой (ни за что) в 250 рублей. Эта зарплата должна была стать решающим фактором для принятия меня в женихи родителями жгучей красавицы Светы Кагановой из Московского финансового института, портрет которой мы рисовали у Клары Голицыной под присмотром грозного живого орла на балконе. Мы – это сама Клара, я с Квакером (Гошей Острецовым, знаменитым одноклассником ныне не менее знаменитого немецкого писателя Владимира Каминера), Сашей Чижовым (милейшим поэтом и почеркушечным таким тоже милым художником) и еще одним большим добродушным человеком с волнистым светлым хайром, но совершенно несистемным, Андреем Рачиновым. Художники они все были так себе, впрочем, хороший портрет девушки с опущенными глазами и густейшими черными волосами было действительно нарисовать непросто. Происходило позирование в Клариной однушке на Юго-Западной. Клара так и сказала: «Я тебе, Виталий, красавицу приведу рисоваться». Когда закончили портрет, мы переместились все с моделью на кухню, и там у меня прорвалось красноречие, и я, стараясь понравиться Свете, стал рассказывать всякие свои приключения, особенно про поездку на теплоходе по Черному морю, знакомство с интересными людьми и особенно с бывшими фрейлинами императрицы в Севастополе. Я поехал ее провожать, и после этого мы стали с ней встречаться, но я все испортил… Женихом я так и не стал и опять воспарил в свободный полет, как птица, вырвавшаяся из подготовленных силков. Если бы попался тогда в клетку, ничего бы из того, что случилось со мной впоследствии, не произошло и повода писать эту забавную книжицу не было…

В мае меня замучила совесть, и я решил расписать в помещении стройуправления задник актового зала фреской с какой-нибудь строительной тематикой, чтобы как-то компенсировать свое безделье. Опыта фресковой живописи у меня не было, но я смело взялся за роспись по принципу «и так сойдет». Взял за основу незамысловатую картину стройки из журнала «Художник» с кранами, несколькими рабочими в касках, строительной техникой и уходящей перспективой с какими-то строениями вдали. Предварительный эскиз был очень немудрящий и непривлекательный. Тут же наметал композицию на стене и понял, что особо тут и не нужно вылеонардоваться. Но необходимо было хотя бы купить на казенные деньги материалы. Красок в салоне на «Октябрьской» оказалось только шесть разных цветов, причем очень тусклых, плохого качества и не смешиваемых почти между собой, в литровых банках, так что пришлось сильно помучиться, а заодно и прочесть, чтобы работа не казалась слишком быстротекущей, «Тихий Дон», причем у меня осталось впечатление полной антисоветскости этого гениального романа.

Вообще, к неприятию режима я был готов давно, еще лет с тринадцати, имея ежедневные контакты с семьей из ГДР и их соседями из очень культурных, богатых и выездных семей, а также с одним другом с дачи, у которого папа был референтом министра и который ничего прямо не утверждал, а просто рассказывал всякие интересные вещи из западной жизни и задавал провокационные вопросы, как я к тому или иному явлению отношусь. Но и сама обыденность окружавшей меня жизни, где задавали тон крикастые ублюдочные продавщицы в магазинах, обязаловка и показуха в идеологическом плане, дурацкие лозунги повсюду, которыми никто всерьез не заморачивался, даже карьеристы и кагэбэшники, не вызывала симпатии к этому туповатому строю. И я начинал подумывать, мечтать о том, чтобы уехать из СССР, повидать нормальные страны и нормальных людей, но никогда не изучал, что же там такого в этих странах особенного и чем они в деталях отличаются от нашей. Понятия нормальности и правильности в первую очередь появлялись от антагонизма с идиотизмами совка, а подкреплялись всякими фактами из дореволюционной жизни, которая, ясное дело, тоже была далека от идеала, но, по крайней мере, имела много естественных и рациональных начал, которые были выкорчеваны большевиками «до основанья», а вот «затем», нам всем казалось, у них не получилось. Смех над ними стоял везде с конца 70-х.

Еще одним потрясением в позднем детстве был разговор между моим отцом и врачом-психиатром Владимиром Феофиловичем, мужем коллеги моей матери по машинописному бюро в универмаге «Москва». Как-то они пригласили нас в гости, и в конце дня врач стал рассказывать про всякие преступления сталинского режима.

Главным же именно идейно оформленным сдвигом стала для меня дружба с моим одноклассником из математической школы Аркадием Нозиком, который очень спокойно и доходчиво в рассуждениях о сталинщине и современности расставлял правильно акценты и открывал для меня бездну фактов истории, социологии и политики. К концу девятого класса я стал абсолютным антисоветчиком и полным антагонистом любых официально установленных утверждений даже в курсе школьной литературы. Не только сомневался во всем постоянно, но прямо видел натянутость, нелогичность и прямую ложь гуманитарных, исторических и экономических официальных совковых учений. В классе нас было двое некомсомольцев – я и Аркадий. Но если мой друг был молчаливым и скромным, то я был явственным горлопаном и активным антиобщественным элементом (с точки зрения классного руководителя, организатора всяких коллективных выездов и выходов, а также нашей комсомольской ячейки, которая с неохотой раз в месяц прорабатывала меня на собраниях). Моя «антиобщественность» была по достоинству оценена впоследствии учениками нашего дружного класса, которые до сих пор не теряют связь друг с другом. А этот высокоморальный классный руководитель спустя лет 25 после нашего окончания школы мне наедине хвастался, как они с физруком имели школьниц в гараже и в спортзале…

Первое апреля 1986 года на Арбате

С осени 1984-го по весну 1985-го я усиленно занимался на курсах подготовки к поступлению в Строгановку и в частных рисовальных студиях, что требовало времени и денег. И с тем, и с другим у меня проблем не было, и я еще завел очень милую худенькую подружку, которая очень кстати не хотела замуж, потому что только недавно освободилась от мужа-тирана. Она ходила со мной на курсы рисования, но с ней я разошелся тоже очень вовремя. Потому что начиналась новая жизнь.

Первой видимой ласточкой нового веяния в стране был масштабный праздник 1 апреля 1986 года, День смеха на Арбате, только-только открытом после многолетней реставрации. Это было совсем не в духе советчины, к которой все привыкли, совершенно несмешной, и надо глубоко благодарить устроителей этого масштабного события, которое, впрочем, абсолютно забылось в череде гораздо более значительных событий, случившихся в стране. Но, как всегда, организация его проведения была в прежнем духе – с ограждениями и ограничениями. Мы малость припозднились со сборами, поэтому не смогли свободно пройти в веселую зону и пробирались через заборы и по крышам церковных строений внутрь оцепления. Кто был, уже не помню, собралось примерно человек десять волосатиков на партизанское проскальзывание через патрули. Было очень весело и авантюрно. В самой «особой зоне развлечения», как бы я сейчас назвал, всякую «антисоветскую», стремную публику впервые в истории не только не винтили, но и преимущественно пропускали в некоторые огражденные уже внутри праздника места, в то время как цивильных тормозили, считая нас, видимо, участниками каких-то спектаклей. В одном дворике выступал разгульный театр с настоящей каретой и сильно декольтированными (в мороз!) женщинами. Туда нас беспрепятственно пропустили, а приличным студентам пришлось говорить, что они «с нами», чтобы пропустили и их…

День смеха был с самоварами и бубликами, шутами и гармошками на улице, которую только недавно замостили специальным кирпичом, поставили красивые фонари и покрасили все домики так, что они выглядели как новенькие. По сравнению с остальной Москвой и тем более с провинцией, тонувшими в унылой серости и разрухе, сама по себе эта улица стала праздником для всей страны. Пугачева пела в этот вечер под зенитными прожекторами на высокой сцене, были еще какие-то известные группы и певцы, клоуны и шутники, даже, кажется, водили медведей. Все ходили туда-сюда, и повсюду что-то было интересное и забавное. Вообще атмосферу отвязности и веселья, несмотря на холод, создать организаторам удалось, хотя никого из них не было видно. Просто выпустили театрики, клоунов, общепит и музыкантов делать что хотят. Впоследствии вышла огромная статья в газете, где какой-то фантазер рассказывал, какой сказочно прекрасный будет Арбат, когда его совсем закончат переделывать. Предполагались мастерские художников на первых этажах, всякие кафе и развлекаловки. Но так как после Дня смеха никаких описываемых дальнейших преобразований на Арбате было незаметно, пришлось мне их подтолкнуть и делать выставки прямо на этой улице и непроизвольно его «открывать» для того вида, в котором он просуществовал два с половиной десятилетия как витрина свободы, которую потом придушили власти.

Пицунда 1

После написания моей фрески в стройуправлении и фрески Сольми у меня на кухне («фресковый период») наступили жаркие деньки, да мне уже и надоело держать толпу у себя дома, так что раз я их даже вывез к себе на дачу копать огород (затея, практически не давшая результатов с худосочными Фри, Хонки (которого еще звали и Щелкуном, и Боцманом) и не любившим физический труд Поней), а потом предложил всем под уговоры Воля отправиться стопом в Пицунду, в дикие ущелья на самом берегу.

Хонки, Фри и я у меня на даче в Купавне. 1984

Не в пансионаты на мысу, где отдыхали официальные отпускники в высотных зданиях, а именно дикарями, как было принято в нашей среде. Воль, которого тусовка практически не знала, там однажды недолго был до этого, и ему очень понравилось. Из моей компании на Кавказ стопом ездила только Ира Фри. И про то, что можно дикарем жить на самом берегу моря на Кавказе, в Системе не особо знали, и мало кто пробовал, так как это была погранзона и всех с палатками должны были вечером просто сгонять. А уходить в близко подступавшие горы было, видимо, не очень удобно из-за местных, домиками которых были застроены все пологие склоны курортных поселков. Про пицундские ущелья, совершенно свободные и от застройки, и от обычных туристов, никто не слышал. Куда пипл до этого ездил на море на Кавказ, я не знаю. Кажется, что такого места тусовки не было. Ломились в основном в Крым или в холодную Латвию, на Гаую.

Необустроенность дорог соответствовала совсем небольшому количеству машин, которые по ним передвигались. Иногда можно было час не увидеть на какой-нибудь довольно важной дороге ни одной проезжающей машины.

Выехали парами. Я ехал до Харькова с Поней. Первую ночь мы разбили палатку метрах в 50 от трассы, где-то в Тульской области, и всю ночь пугались каких-то шумов снаружи, отчего встали совсем не выспавшимися, разбитыми и запуганными. Никакого матраса или даже подстилки мы по неопытности не взяли, и наше счастье, что не было дождя, а то еще и промокли бы и спали в луже.

На развилке, которая вела в Харьков, мы расстались. Он решил ехать дальше, а я в этом злополучном городе искал Иру Фри, которая там в это время просто гуляла со знакомыми музыкантами, и никто из них не думал сидеть рядом с телефоном и отвечать на звонки. Мобильников тогда, естественно, не существовало, да и домашние телефоны были далеко не у всех даже в Москве. Мне, собственно, не нужна была Ирка, а интересно было познакомиться с музыкантами, о которых она постоянно говорила и которые в городе везде были свои и могли показать город с интересной стороны. Но у меня ничего не вышло, а долго сидеть тут я не хотел. Не найдя их, я переночевал в пригородном лесу на сухих сосновых иголках, а утром встал стопить машины в сторону моря. В этом лесу чуть дальше моей ночевки располагалась, кстати, какая-то воинская часть, и первая машина, которая меня вывезла оттуда, была военная.

Доехав до Горловки, я сошел с машины около открытого кафе, где гуляла скучающая шахтерская компания. Они подивилась на меня, накормили, сильно напоили, заставили стрелять в тире, пугая тирщика, положили к кому-то в дом спать, предварительно вытащив все мои деньги, рублей 80, скрученный полиэтилен от дождя, палатку и карманный Новый Завет, подарок Саблина. И за вещи, и за деньги было очень обидно, тем более что, кажется, они в деньгах не особо нуждались, поскольку хвастались мне зарплатными листами, где суммы доходили до 930 рублей…

Сильно расстроенный, я, однако, продолжил свой путь на следующий день. К вечеру я добрался до Горячего Ключа, а дальше пришлось идти полночи пешком в абсолютной темноте, так что часто сбивался с дороги в кювет. Ни звезд, ни луны, ни фонарей, ни огонька вдали. Вдруг сильный луч прожектора издалека, сзади меня, осветил пространство, и возник глухой рокот, который по мере приближения превращался в сотрясающий все на свете гул. Я несколько испугался такой напасти в скифской степи, начавшей вздыматься по сторонам курганами, так что можно было предположить приземление инопланетян. Спрятался в яме, и скоро мимо меня с ревом и скрежетом гусениц об асфальт стали проноситься куда-то танки. Целый танковый полк, штук около ста машин, пер куда-то к морю. Купаться, что ли, собрались или усмирять взбунтовавшихся отдыхающих? Впечатление было сильное и неприятное. Перед рассветом меня подобрала добрая молодая учительница, предварительно спросив, не бандит ли я. Это был акт большого мужества, потому что у нее на заднем сиденье спала малолетняя дочь. В этот день я проехал немного через Джубгу и далее по берегу до Агоя и заночевал, а проснувшись, обнаружил дикий чеснок, которым и позавтракал с хлебом. Бывали такие места, что разъезжающие беспрестанно машины совсем не хотели брать, потому что пугались подобных незнакомцев с непривычным внешним видом и потому что их поездки все были местными, в радиусе нескольких километров, и им понятно было, что мы едем намного дальше. Кстати сказать, в СССР автостоп был развит в отдельных небольших районах, и то там в основном ездили за деньги. Мы же принципиально (принципы были хорошо подкреплены пустыми карманами) передвигались бесплатно. Хотя бывали случаи, когда водители силой вымогали деньги.

Дальше день был хоть и очень тугим в отношении стопа, но тем не менее интересным. Перед Сочи меня подхватил какой-то местный лихач, который на каждом крутом повороте гнал со скоростью 80–100 километров в час, приговаривая, что вот тут у него один друг сорвался в пропасть, вот тут другой… Он повез меня к почитаемому веками их предками-адыгейцами дубу в цепях, потом к своему семейству, где меня накормили, потом отвез этими дикими серпантинами куда-то дальше по побережью (далеко по извилистой дороге, но не так далеко, если мерить по прямой). В этот же день к вечеру я наконец прибыл в Пицунду. Надо сказать, что при путешествиях такого рода мало у кого бывала карта, да и сами карты из-за постоянных недомолвок с совковой паранойей секретности не показывали все строения, населенные пункты, заводы и т. д., так что не всегда можно было и с картой понять, где находишься и куда ведет какая дорога. В географии молодые люди тоже были не сильны, а указатели на дорогах были чересчур лаконичны и чрезвычайно редки, так что иногда по 200 километров по трассе ты не встречал никаких указаний на названия и направления, не говоря про данные о расстояниях до крупных населенных пунктов. Получалось, что само прибытие куда надо, да еще и за четыре дня, без случайных заездов далеко в сторону от пути можно было считать событием необыкновенным.

Третье ущелье располагалось довольно далеко и в другой стороне от самого фешенебельного советского курорта с четырьмя высотками на мысу и старой частью города, полной туристами. Надо было идти по самому берегу, сплошь заваленному огромными острыми глыбами, дальше на юг или поверху, петляя по гребням обрывов. Весь путь занимал, наверное, часа полтора-два.

Сначала в первом ущелье по пути попался хилый пионерлагерь, потом какое-то сильно обжитое дикими, как тогда говорили, но в нашем понимании приличными, цивильными туристами второе ущелье, а затем путь тянулся так, что можно было идти или по берегу, опять-таки перескакивая по глыбам и местами по пояс в воде, или по карнизу поверху. Но при самом приближении к третьему ущелью карниз превращался в гору, влезть на которую или обойти не было никакой возможности, кроме как по воде, так что этот путь поверху приводил к единственной возможности попасть дальше – пройти через совершенно темную и длинную пещеру. На ум приходили блуждания в кромешной тьме Тома Сойера с подружкой в подобном месте, где они чуть не умерли.

В первый раз я выбрал путь по берегу, и правильно сделал, потому что ни факела, ни фонарика, ни провожатого негде было взять, а заблудиться или застрять в разветвленном ходами подземелье мне не улыбалось. Да и вообще про пещеру мне никто и не говорил. Когда я все-таки с кем-то прошел там впервые, было, надо сказать, стремно, потому что мы в одном месте чуть не провалились в бездну, а в другом еле пролезли в узкое горлышко, едва не задохнувшись и не застряв. При этом провожатый, бывший комсомольский вожак Воль, рассказывал страшные истории, связанные с этим местом. До этого я был знаком только с очень окультуренными пещерами. Когда после окончания школы попал в Новый Афон, то был на экскурсии в Новоафонскую пещеру, куда сначала везли на вагончиках, а потом водили по большим подземным залам с подсвеченными сталактитами и сталагмитами. Играла музыка, и гид зорко следила, чтобы кто-нибудь не исчез в боковые ответвления, из которых она и сама бы, наверное, не выбралась, потому что рассказывали, что по этим естественным туннелям можно чуть ли не к Эльбрусу добраться. Если, конечно, по дороге не задохнуться и не быть съеденными в каком-нибудь подземном озере бесцветными доисторическими рыбищами…

Дикая жизнь

Жизнь в ущелье была романтичной и по первозданности природы, и по малочисленности и составу обитателей, а также по их вольным нравам. Поня, Воль и Влад играли вечерами на гитаре, Бабушка Удава сводила Влада с ума, я рисовал пейзажи на картонках и камешках и даже продавал их иногда в городе туристам (опять-таки совершенно невиданное и не разрешенное в СССР занятие), а потом писал портрет маслом безрукого профессора аж за 25 рублей, которые он мне любезно предложил. Мне это сильно пригодилось, так как я из-за ограбления в дороге до этого жил на иждивении общества. Там же на пригорке в зарослях рододендрона проводила лето старушка-балерина, у которой была железная кровать под шатром. А в начале следующего ущелья – сказочно красивая пара: хиппи из Москвы, причем парень, которого звали Володей, был этаким улыбчивым гуру и экстрасенсом и когда-то лечил нашу Фри от наркомании. Но в Москве эти полубоги мне потом не попались. Далее, уже ближе к белоснежному кораблю-санаторию ЦК партии в четвертом ущелье, жили две пары системных литовцев, и мы ночью несколько раз ходили к ним в гости, освещая себе тропинку над обрывом, держа в руках светлячков. В одном месте слева от нас отвесная скала метров в десять переливалась светом этих жуков, и это сияние было просто волшебно. Надо сказать, что прибалтийские хиппи хоть и состояли в дружеских отношениях с нами, русскими хиппи, но все же держались несколько особняком, не особо стремясь к нам ездить и осматривать красоты остального Союза. И тут, на море, тоже чаще ходили к ним в гости мы, а они просто задерживались на полчасика у нас по дороге в Пицунду или из нее. Их герлы были очень стройны и грациозны, но по-прибалтийски деловиты. Кажется, все четверо там подтарчивали на героине, так что не удивлюсь, если никого из них уж и в живых-то нет. После того лета и не встречал их больше.

В нашем лагере было три палатки на человек десять, но в одной жили постоянно Машка с Ромашкой, вторая часто пустовала из-за жары, а в третьей держали провизию и посуду. Спали же все вместе в гроте на расстеленных одно к другому одеялах и матрасах так близко к морю, что иногда к ногам докатывались волны.

Через наши ноги с утра переступали все, кто шел берегом из ущелья в ущелье. Надо сказать, что вставали мы поздно, потому что по утренней прохладе все как-то подмерзали, хотя и жались друг к дружке, и старались доспать в начинавшемся тепле, но все же еще до жары. К тому же до грота солнечные лучи доходили не сразу с восходом, а только к полудню, и тогда пекло поднимало уже и последних сонливцев. Впрочем, думаю, похожая ситуация у всех туристов-палаточников и прочих дикарей.

А те, кто шел не низом, а продвигался верхней дорогой, лезли, как я говорил, через космически черную длиннющую двухуровневую пещеру и рисковали при выходе из нее наткнуться на наши «даблы» в окружающих кустах. Причем в паре мест этого тоннеля надо было вставать на коленки, чтобы протиснуться в следующее расширение довольно опасного подземелья, а в двух других пещерный ход раздваивался, в одном вверх и вниз, в другом в сторону, и надо было угадать, в какой лезть, чтобы в кромешной тьме не угодить вглубь и не попасться в лапы к царю горы… Как мы не боялись там лазить, не имея фонарей, сейчас с трудом понимаю. Кажется, брали какие-то зажженные палки-факелы поначалу, а потом привыкли лазить полчаса там на ощупь без какого-либо источника света…

Еще кажется странным, что в туалет надо было забираться наверх и делать свои дела с видом на расположившихся внизу людей. Снизу, конечно, было не видно, но вот я представил, что мог бы случиться ураганный ветер или ливень…

Посередине ущелья тек чистый ручей, из которого все брали воду для питья и готовки, и однажды вечером я решил прогуляться по нему немного вверх и поискать на склонах грибы. Литовцы вечером перед этим показывали нам много найденных белых грибов, которые ели сырыми, просто посыпав сольцой. Обманчивая параллельность склонов завела меня в абсолютную глушь далеко от берега. Где-то вдали уже был слышен шум автомобильной дороги, которая, по слухам, шла параллельно берегу, но далеко от него. Хребты шли ни перпендикулярно, ни параллельно линии пляжа, а незаметно закручивались и переходили один в другой. Пытаясь приблизиться к берегу, я вдруг оказался перед обрывом, поросшим лианами, будучи в одних вьетнамках (я в них добрался из Москвы, и другой обуви у меня по легкомыслию просто не было). Не рискуя отступать, чтобы не заблудиться еще больше, я сиганул сверху, как Тарзан, метров с десяти, держась за лиану, и приземлился, слегка вывихнув ногу и потеряв одну шлепку. Кое-как доковылял в лагерь в одной непорванной вьетнамке. Сейчас думаю, случись со мной что-либо серьезное, кто бы и когда бы меня нашел? Да, а грибов я ни одного так и не нашел…

Другой случай был более забавным. Раз утром мы услышали шум рядом с нашими палатками, стоявшими в стороне. Проснувшись и выглянув из грота, увидели кабанов, которые, испугавшись, стали от нас удирать. Я погнался за ними довольно далеко по крутым склонам, бросая в них булыжники, и дальше попал практически в джунгли, на бегу чуть было не наступив на свернувшуюся на земле гадюку. Перескочив чудом через нее в рекордном для меня, как у Нуреева, прыжке, я остановился. Пыл преследования и охоты тут же остыл, и я не столько уже горевал о сожранном кабанами недельном запасе хлеба и круп, сколько радовался, что вместо кабанов к нам на ночлег не пожаловали змеи…

Так мы прожарились и просолились в море недели две-три. На июль осталось человек пять. После нас приезжал еще кто-то, и колония хиппарей и подхиппков постоянно в то лето сохранялась. Знаю, что Воль оставался там до морозов, отрастил громадную бороду и длиннющие волосы, но с тех пор я его видел один только раз и знаю, что в конце концов он получил просветление, доведшее его до дурдома. Ну а мы тогда двумя парами – я с Володей Поней и Машка с Ромашкой – двинулись сначала по железной дороге, а потом автостопом в Крым. На Лоо вышли, искупались, отлежались, но когда мы погрузились в электричку, меня прихватило, и я побежал в жутко грязный туалет на станции. Чуть не остался. Ромашка так размахивал руками на перроне и таким на меня орал матом, что поезд даже попридержали… Подъезжая к паромной переправе в Крым, ночевали в стогах сена в вишневых садах практически на Таманском перешейке. Лепота! Объелись и изляпались так, что потом годами вишню видеть не могли.

Притом что отъезжали от какого-то места на разных машинах, договаривались, в каком следующем городе (обычно в дневном броске, километрах в 300 или меньше, в зависимости от трассы) встретимся, причем обычно на почтамтах, обязательном атрибуте всех городов, единственных общественных местах, не закрывавшихся допоздна. Доехав до Феодосии, прошли ее пешком и залезли на какие-то странные необитаемые лысые горы, все в проволоке, чтобы поставить палатку. Через полчаса прикатил уазик с погранцами. Скоренько так нас погрузили и почти без слов отвезли назад в центр города. Поздний вечер, почти ночь, не спать же на асфальте! Сели мы, бедолаги, на автобус и поехали, куда у этого автобуса глаза глядели. Прибыли на пустынный берег, где просто легли на песок под одеяла и заснули. Утром проснулись от того, что полуголые люди ходили почти по нам, а нам хочется в туалет. Кто в море, кто за дорогу сходил, но, в общем, не понравились нам такие порядки. Остальная троица решила ехать дальше по Крыму, а я отвалил в Москву с мыслью поступать в Строгановку. Но по приезде это намерение не стал реализовывать. Уж даже не помню почему, но явно не потому, что считал себя крутым художником.

По дороге был забавный случай. То ли в районе Харькова, то ли Курска, на каком-то перекрестке располагался пост ГАИ, на котором машину, в которой я ехал, тормознули и меня высадили. Хотели вызывать наряд, чтобы меня за бродяжничество куда-то упечь, но когда я заявил, что я художник, потребовали нарисовать портрет их начальника, который полчаса, не шелохнувшись, позировал. Для меня это было плевое дело, потому что уже в 8-м классе перед первым уроком в нашей математической школе я довольно похоже мелом нарисовал по памяти во всю доску профиль нашего нового классного руководителя. Ему даже жалко было его стирать. Тот портрет офицера ГАИ не только подарил мне свободу. Благодаря ему меня и накормили, и напоили те же менты, которые еще и остановили машину и строго наказали довезти меня как можно дальше по трассе к Москве.

Гауя, Ставрополь

В Москве я оставался недолго. Из столицы все разъехались. Хорошая погода и тяга к тусовкам потянули опять в дальние края. Поехал на Гаую безлюдной Волоколамской трассой. Встретил у Сася (сейчас Александр Дормидонтов – бывший депутат эстонского сейма и кавалер ордена Почетного легиона Франции!) дома под Таллином Мишу Безелянского, с которым только что расстался в Москве. Он говорил про какую-то девочку из Ставрополя на Гауе. Эту девочку, Иру Кнопку (Фролову), я там и встретил, и даже приютил в ее же палатке всеми отвергаемую Сюзанну Мэм (впоследствии она отблагодарила меня тем, что вписывала в Питере то с моей первой женой, то со второй)… Между прочим, Сась очень сочувственно отнесся к моему прежнему увлечению нумизматикой и надарил мне с полсотни монет независимой в 20-е и 30-е годы Прибалтики, большей частью мелких номиналов. Он сам собирал бумажные деньги, так называемые боны, или банкноты, которых у него скопилось такое количество, что он даже стал коллекцию заполнять по подписям управляющих и кассиров и по номерам серий, что сделало из обычной одной бумажки одного выпуска, как у всех, склады килограммовых пачек одного типа. Но более редкие банкноты у него были в больших старинных писцовых книгах, как в альбомах, проложенные их листами. В 90-е годы его ограбили, зная про эту коллекцию, и проломили голову, но Саша выжил. Кроме основного заработка, шитья штанов, которые в СССР были большим дефицитом, даже в Прибалтике, он занимался антиквариатом, забирал или покупал старые чемоданы с чердаков со всяким хламом, и однажды ему попалась даже картина Мясоедова, которую он продал то ли за 1500, то ли за 3500 рублей, что было огромной суммой в те времена.

Сась Дормидонтов

С Гауи через Москву я поехал навестить Кнопку в Ставрополь. Город с многочисленными частными домиками и вообще малоэтажный утопал в цветах, благоухал и производил впечатление райского уголка. Оттуда, между прочим, в Москву попал незадолго до описываемых событий Михаил Горбачев. Там по «ящику» увидел на трибунах Лужников, где проходил какой-то концерт, страшно волосатых иностранцев. Это был Фестиваль молодежи и студентов 1985 года[12], которого мы поначалу опасались, как очередного официозного комсомлятского мероприятия, так перед его началом зверствовали менты и психиатры, высылая из Москвы неугодных или сажая их в дурдома. Оказалось, что на фестиваль приехали не только ярые сторонники Совдепии, но и люди, которые ничего о комсомоле не слышали. Совку нужна была валюта, пропагандистская открытость и хоть какой-то праздник после стольких лет удушья, прошедших с Олимпиады. Сорвавшись от впавшей в «измену», то есть (в языке хиппи) депрессию, Иры, я погнал опять автостопом обратно в Москву.

От этого фестиваля все вроде бы бежали, как от чумы, зная, что власти одних попрятали в дурки, других посадили, третьих запугали или постригли. А тут не изнутри страны, так снаружи приехавшая молодежь показала свое разнообразие и полную несовковость! Туда нужно было срочно ехать!

Как ни странно, все-таки многие остались в летней Москве, огляделись, вылезли на улицы этого праздничного города и перезнакомились, осмелели и стали открыто и активно собираться.

Рассуждение 1. Система, рок

Вот я все думал: почему наше сообщество молодых и не очень людей, которые хипповали, мы сами называли Системой? Объяснений я слышал несколько. Не буду копаться, чтобы отыскивать цитаты.

Два обстоятельства подвигли меня на самостоятельное толкование. На самом деле не так важно, почему наши первые хиппи свое движение назвали странным для отвергающих любую системность людей словом «система», важно, что это именно системное сообщество в математическом смысле слова. То есть замкнутость этого малого множества в большом относительна, но упорядочена, перемещение субъектов извне внутрь и обратно вполне логично и подчиняется своим законам.

Теперь о других соображениях. Первое возникло после беседы с одной нашей эмигранткой-мамашей из Англии, которая очень жаловалась, что своим пятерым детям она не может там найти занятий всесторонних и системных после школы, чтобы дети максимально развивали свои способности, будь то спорт, математика, музыка или искусство. Нанимала, говорит, репетиторов, как в Союзе, а все выходило бессистемно и бестолково. Занятия спортом больше одного раза в неделю тоже найти сложно, поэтому все получается спустя рукава. Говорит, что только пара их знаменитых университетов что-то представляют из себя, но и то больше гонору, чем толку… Плюнула и отдала в посольскую российскую школу. Тетка, заметьте, не русская, еврейка из Латвии. Главное, чтобы толк был. А толк вырастает из системного подхода. Системный подход ввинчивать в мозги прогорклым нашим предкам, как нам поведал Карамзин, стал Петр Великий. С этим никто спорить не будет, хотя стóящие мировые достижения завозили на Русь массово еще при деде Ивана Грозного. И все системное образование и просвещение пришло с Запада. Науки, литература, гражданское и военное строительство, флот, бытовая культура и искусства. Почитайте воспоминания князя Щербатова о художественном процессе XIX – начала XX века, в котором он сам принимал деятельное участие и подталкивал российских художников следовать парижской, венской или мюнхенской моде. Вся медленно запрягающая российская история подводила к системности и преемственности с Запада. При этом не факт, что российская посольская школа что-то толковое сейчас может дать… То есть наши люди привыкли к системности и даже любую анархию упорядочивают и узаконивают своими внутренними конституциями, а без этого им жить некомфортно и не видно результатов.

Второй толчок к пониманию Системы дала карикатура, кажется Сергея Москалева, на поиски американскими хиппи кайфа через ЛСД и на наше скучненькое сидение на Пушке (Пушкинской площади).

Вроде бы на Западе должно было быть абсолютно свободно и клево по-настоящему, а у совков все по-совковому. Совок подошел даже тут системно в лице своих антисистемных, антисоветских по сути антиподов! Как именно, с какими требованиями писалось во всяких манифестах, мы с вами знаем, но вышло даже круче всего писанного, так крепенько, со своими канонами и сплоченненько, что никаким западным хиппи и не снилось. Впрочем, им так не особо и надо было, наверное. Правда и то, что сплоченненько наши и полегли, подсев на недобрую…

Для объяснения того, как было «у них» и как «у нас», приведу пару примеров о них. Я часто встречаю одного из первых парижских хиппи, Алана. Когда я его расспрашивал, как жили они, как вместе тусовались, он толком и ответить не может. Общего почти ничего и не было у них, никаких мест тусовок, вписок, легенд и мифов, героев и антигероев… Не знакомились даже толком друг с другом, не было принято. Так и жили все параллельно, не пересекаясь в настоящую дружбу и коллективную сплоченность, что в Париже, что в провинции. Ну срубят они тогда где-нибудь бабла, съездят в Сен-Тропе или пустятся в путешествие через всю Переднюю Азию в Индию и Непал. И все. Партнеры по путешествию, не более… Еще был один из бывших в 60–70-е хиппи на Монмартре, Бернар, который все малюсенькие поселки от Стамбула до самого Катманду помнил, а ни одного своего приятеля вспомнить не мог, потому как и не было их на самом деле. Очень вроде знающий человек, рассуждавший с толком о многом, но алкоголь, враг всего живого, его источил. Умер примерно в 2011-м.

Так у них никакой системы не было, и каждый практически в одиночку или с подругой и являл себя миру. Вроде вольность и прикольность и сейчас ходит по улицам с распущенным хайром и на концертах сидит, а чего-то им сильно не хватает. С ходу познакомиться, узнать, кто да что, угоститься чаем-пивом, предложить или попросить чего… В целом, общности, непосредственности нашей тогдашней и элементарного дружелюбия!

Кстати, старые хиппи (Пудель, например) рассказывают, что раньше, когда на тусовке появлялись новенькие, пионеры, как их называли, то их старались «разобрать» по уже устоявшимся кружкам, чтобы правильно «врубать» – давать книжки, манифесты, объяснять и поучать примером.

Хочу еще добавить важное соображение в «Три источника и три составляющие силы хиппизма»[13], образно говоря. Про рок.

Я, как и вся молодежь того времени, отчаянно не мог слушать никакие отечественные песни – ни народные, ни эстрадные, вообще ничего на своем родном языке. Все казалось окрашенным совковостью, фальшью и пошлостью. То ли дело западная музыка! Вообще любая, от западных границ СССР! Начиная с поляков, чехов и югов наш восторг рос, рос и достигал апогея при желанных звуках английского языка. Но это уже классе в восьмом-девятом. А классе в шестом, помню, мы писали сочинение по музыке о «Битлз» преподавательнице, которая, наверное, им сочувствовала, и у меня выходило, что они просто бездари и ничтожества, притом что до этого мы и не слышали их нигде, а просто повторяли пропагандистские штампы из журнала «Крокодил». До этого я слушал старые шеллаковые пластинки родителей с Марио Ланцей и Робертино Лоретти. Зато через годик-другой, лет с четырнадцати, нас «пробивало» на слушание всего громкого: электрогитарного запила, барабанного грохота и голосового визга. После нескольких лет слушания всяких «Саббатов», «Перплов» и «Цеппелинов» как-то приходило озарение, что тихие, мелодичные песни этих же или просто более спокойных групп, как те же Ленноны с Маккартнями, все же приятнее для слуха. И сто раз на дню повторение пары-тройки самых-самых песен из порядком уже запиленного альбома любимой группы сменялось тихим журчанием какого-нибудь Дилана, Моррисона или скучненькой, примитивненькой, но такой спокойненькой «Лестницей в небо», а иногда даже Дассеном и оркестром Поля Мориа. Многие из советской молодежи к тому времени увлекались диско, как ритмически пригодной для энергичных танцев музыкой. Некоторые совки типа «Песняров» и «Голубых гитар» им немножко подражали и тоже слегка обзаводились хаерком и похожими концертными костюмами, но музыку они соорудить подобную не могли. А странно, ведь в СССР было, как оказалось впоследствии, множество прекрасных композиторов…

Впрочем, неважно, что именно слушали старшие школьники и студенты, кому что милее. Главное, что все эти западные музыканты были, как правило, сильно хайраты и тощи от злоупотреблений. Чего именно, мы не всегда знали. И сейчас не надо детям рассказывать, а то пойдут барабанить… Но многие уже от одной рок-музыки имели симпатии к волосатым, и когда воочию встречались с такими, у них замирало сердце – «ну вот же они!» Сознаюсь, я к возрасту 23 лет (времени рассказа) переел грохочущего рока, хотя и не стал великим по нему спецом, как многие. А сейчас из всего рока могу слушать несколько раз на дню Сюзи Кватро «She’s in love with you», которую в свое время пропустил мимо ушей, а теперь восхищаюсь и музыкой, и стихами.

На этой подростковой стадии многие так и остались. Уже и групп тех 100 лет как нет или собираются беззубыми ртами пошевелить под «фанеру» раз в десятилетие, и нового ничего нет от тех «производителей», а народ «слушает»… Заболевание какое-то специфическое музыкальное, видимо. Такое же примерно с любителями «классической музыки». 30–40 лет слушать постоянно одно и то же от 200 лет назад умерших композиторов, да еще млеть от знаменитых скрипачей или, того хуже, виолончелистов…

В общем, на мировые туры тех музыкантов и сейчас толпы валят. Потому как ребята, раз в жизни выдав хит про, например, дом какого-то там солнца, становятся, во-первых, небедными на всю жизнь за счет защиты авторских прав и, во-вторых, довольно востребованными до самой смерти как живые легенды.

А у нас Витя Цой, Кинчев и Гребенщиков, при огромной популярности, работали кочегарами, сторожами и дворниками, как мы с Поней, Шурупом, Сашей Локомотивом и даже иногда докторами наук без пяти минут… То есть про тебя уже фильмы снимают и ты «ждешь перемен», а тебе, с одной стороны, часть олды – «рок бывает только англоязычным», а с другой – в филармонию не берут, концерты проводить не разрешают, но трудоустройства требуют. Мы это часто между собой обсуждали.

Если бы востребованность Цоя или Гребня монетизировалась, как на Западе, они бы уже в годы перестройки катались на правительственных «ЗИЛ-117» с шоферами. Или даже на «Линкольнах»… Но это к Системе уже отношения не имеет. Может, так, как сложилось, и к лучшему…

Фестиваль молодежи и студентов 1985 года

Приехав из Ставрополя в Москву (это был третий день фестиваля), я первым делом попробовал обзвонить немногочисленных знакомых хиппей, но достал только Макса Левина, с которым договорился встретиться после его работы в Театре оперетты. Вышли на Стрит, и тут начали встречать народ, знакомый и не очень. Первыми попались Джуди с Анжелой Черной, потом Маша Большая, потом еще и еще. И каждый рассказывал, что много встречают волосатых на улицах, менты никого не винтят и не проверяют даже документы. Продвигаясь вверх и вниз по Стриту, как-то добрались до сквера перед Большим театром. Собирались там стихийно, а потом кто-то сказал, что вся круть в Парке культуры, куда мы и потопали дружной толпой.

У Грибоедова. Слева сидят Совдеп, Баптист, Джуди, снизу Матвей, крайний справа Малыш, третья слева от него Янка Тальвирская. 1986

Запись из моего пипл-бука 1988 года: «Фестиваль 1985 г. Я думаю, что это был пик радости, возбужденности и тусовочности. Нас не винтили. Я как раз приехал из Ставрополя, где не мог усидеть, когда увидел по ТВ волосатые физиономии на открытии. И вот мы с Максом Левиным вечером на Стриту, к нам подбегают герлы, тащат на “Квадрат” [Советская площадь, ныне Тверская], потом на площадь перед Музеем Ленина. Там толпа, совдеповские активисты и проститутки пляшут с неграми гопака. Волосатая братия тусуется среди плясунов и держится особняком. Для нас тогда был свой фестиваль – мы встречались друг с другом и узнавали других. Я тогда впервые увидел так много пипла сразу. Огромная тусовка собиралась в Парке культуры им. Горького, потом все испарялись и митинговались уже часов в 12 ночи у фонтана Большого театра. Никодим с Матвеем ходили только кругами вокруг иностранцев. Я был дня три с утра до ночи от “Джанга” [“Джалтаранга”] до Яшки».

Программу фестиваля никто из нас не знал, оповещения о ней я тоже нигде в публичных местах не обнаружил, поэтому питались циркулировавшими слухами (где, кто, что и когда) и метались с места на место, пытаясь попасть на интересные мероприятия. Но тусовались по-прежнему и на Чистопрудном, и на Гоголях, и на Стрите.

В Парке культуры им. Горького было шумно, многолюдно, шли какие-то концерты (кажется, только взлетевшая на небосклон популярности «Бригада С» в числе прочих), и на них присутствовало приличное количество волосатых и офенькованных людей. Но часто мы опаздывали и после бесплодных поисков легендарных групп и исполнителей решались вырулить куда-нибудь из парка. А так как вокруг было вавилонское столпотворение, то, чтобы не потеряться, мы брались за руки и такой километровой цепочкой, пританцовывая и извиваясь между прохожими, шли вперед, в центр, и оказывались обычно перед гостиницей «Метрополь» на только отстроенной площади со скамейками у памятника Якову Свердлову. Это место назвалось Яшкой по имени Свердлова, и пару лет там была тусовка.

Хотели поначалу остановиться у Большого театра, но говорили, что в позднее время там собираются только голубые, но так же, как и около Плешки (памятника героям Плевны), визуально никаких таких стремных персонажей я никогда там не замечал.

Из следующей пары дней, когда мы проделывали такие же десятки километров по Москве в сборах по крохам пипла, кульминационных моментов в моей памяти сохранилось два. Первый – это полный хиппарями троллейбус, горланящий песни и несущийся без остановок в час ночи. Получилось это так: еще на Яшке кто-то предложил податься к американскому клубу. Зачем, тем более в этот глухой час? Не могу вообразить. Но так как делать было все равно нечего, а там могло что-то быть, то все и ломанулись. У Большого театра застопили троллебас (бас для троллей?) и поехали. Водитель был страшно нам рад. Остановился только раз, подобрав кого-то, и этот кто-то был безмерно ошарашен такой необычной толпой. (Добавление от Ришелье, который отлично помнит этот троллейбус. Тогда он из вильнюсской тюрьмы, где сидел с уфимским Одуваном, приехал в последний день фестиваля и попал на Яшку, где Стив пел полублатные песни в белой маске. Оттуда – в троллейбус.

Так вот, Саша говорит, что в троллейбусе играл Владик Маугли на губной гармошке (вспоминается вроде, но потом он испарился из моей памяти вплоть до выставки Сольми в каком-то дворце культуры), Поня пел под гитару, и ему подыгрывал Крис. Было человек 30–40 хипни. Саша помнит там Леню Волкова, в дальнейшем специалиста по канцерологии (у него старшая сестра была знатная хиппица, поэтому он с детства общался дома на Пироговке с уймой олдовой волосни). Водитель специально для нас изменил маршрут и даже переставил дугу на другую линию (кроме нас, в троллейбусе все равно никого не было). Вошел офицер милиции в форме и спросил водителя, идет ли машина до нужной ему остановки. Водитель в угаре от нас сказал, что маршрут изменен. Мент сошел на следующей. Но потом пипл раздухарился и стал в микрофон петь песни, на это водитель обиделся и высадил нас.

Леонид Волков. Мой рисунок

Дальше мы пошли пешком и, проходя через длинный подземный переход, стали орать хором: «Мы не будем воевать!» и даже что-то про Афган. Народ в переходе, а потом и на улице стал присоединяться к нам, и в результате к посольству вышла толпа человек в 200, из которой хиппи была одна пятая часть. Рядом на мостовой откуда-то взялись белые «Волги», из которых выскочили «силовики» и попытались кого-то винтить. Мы на них орали и взялись цепью под руки так, что те никак оторвать друг от друга нас не могли. Но в какой-то момент Стив, шедший рядом с Ришелье в белой маске и плохо все видевший, с перепугу заорал: «Атас!» Все ломанулись в разные стороны и щели. Таким вот пшиком закончилось историческое шествие… и в клуб не попали, даже не дошли до него, и толпу не сохранили.)

Запись из пипл-бука: «Потом все дернули в час ночи к американскому клубу на троллейбусе. Ночь, пусто, только несется битком набитый волосатыми троллейбус № 3, орущими “We shall overcome”. У клуба все притворились американцами, говорили по-английски, и вдруг сзади голос Игоря Джона: “Пипл, курить есть?” Занавес…»

Второй эпизод – это финальный праздник в предпоследний день фестиваля на ступеньках этого самого Яшки, спускающихся к «Метрополю». Еще часов с пяти дня тут скопилось сотни две хиппарей, как и в предыдущие дни, музыкантов и прочей стремной молодежи, причем была компания безумно волосатой публики, видимо из разных рок-групп, которая очень усердно обсуждала какие-то тонкости игры на электрогитаре. Помню там Сергея Борова из «Коррозии металла» с худым и высоким гитаристом Ромой с нормандским светлым хайром ниже попы, который с подобными же сильно хайратыми музыкантами обсуждал какие-то гитарные партии, изображая без гитары игру на ней. Известно, что у классических блондинов волосы сами по себе хуже, ломкие и секущиеся постоянно, да еще и растут медленнее. На вид-то Роме было лет 20–22, и можно было только предполагать, из какого класса средней школы его выгнали за такие патлы… Такой длины волосы я видел перед этим только раз, на Гауе, у какого-то Краснокаменского, который все три дня моего там пребывания только и делал, что расчесывал волосы и сам, и с помощью подруги. Но тот был брюнет. А у брюнетов и даже темно-русых волосы обычно толще и растут быстрее. А этого Рому я потом, кажется, больше и не встречал.

Так вот, на Яшке сам собой завязался концерт. Началось, возможно, с вялотекущего, как всегда, Пита, не помню. Помню только потом какого-то шотландца или ирландца с кучерявой пышной рыжей шевелюрой, игравшего неплохо на боковой флейте. Потом то ли Шлягер, то ли Элис Рижский что-то пытались петь. Затем кто-то еще. И не сказать, чтобы музыканты виртуозно играли, но, главное, слушатели были благодарны за любое развлечение. В конце этого концерта в ночи кто-то стал направлять на нас фотоаппараты со вспышкой. Женя Лонг крикнул, что это гэбуха и он их знает. Мы стали прятать лица, а в результате у Юрия Роста из «Литературки», а это был он, вышли не совсем правильные фотографии. Одна из них была опубликована, а через пару лет он подарил мне оригинал.

Вспомнил там еще английского хиппаря Алана с вьющимися блондинистыми волосами, кажется, в круглых очках, который все рассказывал по-английски, как хорошо живется в Англии.

Фестиваль заканчивался. Было начало жаркого приятного августа. В Москву стали подтягиваться из Крыма, Азии, Прибалтики. Все говорили, что на подъезде к столице менты тормозят и стараются не пропустить стремных попутчиков. Но москвичи все же имели право возвратиться домой. Однажды в начале вечера мы большой толпой, усталые после каких-то хождений, стояли перед памятником Грибоедову (уж не знаю, как там все оказались) и обменивались телефонами и адресами, расспрашивали друг друга о том о сем. Вдруг Стас Миловидов воскликнул что-то типа «Во, вылез наконец!», показывая в сторону метро. Неспешным шагом в яркой самострочной рубахе, расчесанный и благоухающий, выплыл не челн Стеньки Разина, а, как Иисус Христос, но без венчика из роз, Саша Пессимист (Вяльцев). Все налетели на него, как на долгожданную добычу, и стали чуть не ощупывать. Библейский вид худющего и несколько надменного человека с длиннющими русыми волосами и малюсенькой стильной барбюшеткой провоцировал любопытство. Когда всем надоело его терзать, благоразумные Стас и Федор Щелковский предложили: «Пипл, ну что, вот так все и закончится?! Давайте соберемся через три дня на День памяти Хиросимы и отметим это страшное событие маршем мира по Москве!» Ответом было дружное бурное согласие. Никто не хотел окончания праздника.

Из записей в пипл-буке: «Мне запомнилось, как Саша Пессимист вылез из метро “Кировская”, весь в прикидах, и столкнулся неожиданно для себя с такой же карнавальной тусовкой и приклеился, как и все, до конца фестиваля. Замечательный был сейшн на ступеньках Яшки, где играли “Битлов”, подыгрывал какой-то английский хиппи на кларнете, пилил что-то Пит, Петер, а Федор Щелковский выкрикивал лозунги. Нас фотографировали, а мы закрывали лица, думая, что это снимает гэбуха. Оказалось, что снимал Юрий Рост из “Литературки”… А шествие в переходе от Стрита к Красной площади! Сотенная толпа идет и скандирует: “Мы не будем воевать! Мы не будем воевать!” Встречные показывают два пальца: виктори. Анжела Черная хохочет, на нее оборачиваются еще двести человек. Харрисон, Шуруп в первых рядах демонстрации. Кто-то на ходу балуется травкой. Анюта Зелененькая идет в шлепанцах и что-то втирает своему другу индусу Рою. Щелковский с Женей Лонгом кричат, проходя мимо “Этажерки”: “Да здравствует «Этажерка!»” Игорь Билл с Ромой из “Коррозии металла” орут на всю улицу, когда спорят о каких-то музыкальных дисках. Эта прогулка-демонстрация по бульварам до метро “Арбатская” продлилась до самого рассвета. Там мы все обменялись адресами и телефонами, там нас сфотографировал какой-то человек, из Чебоксар, что ли. Мы смеялись и издевались над ментами, которые ездили за нами на машинах всю ночь и смотрели, как к нам присоединяются люди из других толп (например, один спартаковец Саша, который потом надолго к нам прибился), – под конец стало человек 150. И разъехались по домам, с тем чтобы встретиться уже 6 августа в День памяти Хиросимы».

Марш памяти Хиросимы

Марш этот был по пыльной, солнечной и пустынной воскресной Москве этаким большим гуляньем по бульварам, переулкам и даже дворам, откуда все население выехало на дачи и моря. Впрочем, в центре и тогда уже мало жило людей, все больше кособокие конторы. Повсюду эти организации были огорожены заборами, кроме одного ничем не ограниченного двора, в котором стояли строгие современные здания, утыканные антеннами. Где-то в районе Трубной, куда шумные полуцыгане и не преминули свернуть. Выбежали милиционеры и замахали на нас руками, чтобы поскорей из этой зоны убирались. В принципе мы могли с ними и поспорить и настоять на своем праве, но там было неинтересно и можно было беспрепятственно обойти с другой стороны и все равно выйти примерно в то же место, так что мы лениво развернулись и обошли, доставив охранникам, наверное, награды, медали и чины, как отбившим вражеское нападение…

Гуляли, знакомились и делились рассказами о давних и недавних приключениях. Шуруп рассказывал про крупное винтилово в Гурзуфе, а крепко к нам приблудившийся спартаковский фанат из Подольска Саша – про свои футбольные страсти и стычки с металлистами[14]. Интересный рассказчик был Федор Щелковский. Он, по-моему, в конце концов и предложил в ближайшие дни отправиться на природу. Но сначала мы устроили первую уличную выставку.

Никита Головин

Выставка у Грибоедова в августе 1985 года

Следующая акция была целиком придумана мной и по значимости была очень даже весомой и прародительницей всей последующей нашей смелости в уличных и квартирных выставках, да и самого Арбата, о котором теперь знают все художники и нехудожники мира. (Когда русские теперь приезжают на Монмартр и видят художников на площади, они так и говорят: «Это как у нас на Арбате», хотя до 1986–1987 годов эта улица была пустым местом в художественном смысле и стала тем самым Арбатом только благодаря мне и поддержке всего пипла в моих настойчивых акциях.) Эту самую первую выставку у подножия памятника Грибоедову на Чистых прудах 18 августа 1985 года я подготовил в несколько дней, собрав коллектив из десятка художников и просто объявив на плотной в тот момент тусовке о ее проведении. Хотя собственно художники-хиппи почти и не выставились. Предполагалось еще потанцевать под музыку на пустынном бульваре в воскресенье днем.

Оказывается, перед этим, в мае, в химкинском лесу у канала была проведена Никитой Головиным, Мишей Сталкером и другими художниками – Андреем Фроловым, Игорем Котвицким, Валерой Царевичем и кем-то еще – двухдневная, кажется, выставка картин, которые они сами туда привезли, потусовались с друзьями около них и в тот же день разъехались. Но я о ней ничего не слышал к тому времени. Это должно было быть интересно, но затаенность ее за городом, да еще и в лесу, без обзвона и открытого приглашения на тусовку не могла иметь резонанс.

Выставка у Грибоедова. Я, Клара Голицына, Джек, Август и Герцог. 1985

А тут я попросил участвовать несколько своих знакомых, из которых только Сольми отказался лично присутствовать (у него, как и многих хиппарей, висела за плечами психушка для отмазки от армии, и поэтому на любой подобной акции был риск опять туда, но уже насильно, загреметь), но несколько картин на оргалите дал. Еще моего тогдашнего приятеля Витю, которого я прозвал Врубелем. Мы с ним писали натюрморты и обнаженку в разных студиях. Он принес практически единственную свою классную картину с букетом сирени, сделанную в духе Врубеля, которого он боготворил. У Вити тоже, кстати, висела дурка, но он не побоялся. Чьи еще картины были, кроме моих, Кроки и Вити Врубеля, не помню, но кто-то еще выставлялся точно, и не один, потому что памятник был обставлен картинами с трех сторон и еще вдоль бордюра напротив. Другой приятель, мнивший себя уже маститым художником, Андрей Фролов, пришел, посмотрел со стороны и незаметно удалился.

Выставка у Грибоедова. Витя Врубель. 1985

Выставка у Грибоедова. Крайний слева Макс Левин. 1985

Запись из моего пипл-бука: «Я пришел, когда у памятника Грибоедову ребята поставили уже японскую магнитолу и питерская Мэм начала отплясывать с кем-то рок-н-ролл. Были представлены работы Пессимиста, Вити Врубеля, Долли (которая со Странником тогда уже была), еще кого-то и Сольми (самого его не было, а я выставил его работы, которые он у меня оставил, пока жил. И тогда же расписывал стену на кухне)».

И наши, и незнакомые люди гуляли вокруг памятника и стояли небольшими компаниями. Пришли такие персонажи, как ушедший к тому времени в монастырь Герцог и друг Никодима Август, которые потом почти не бывали на тусовке.

Август, правда, бывал изредка в «Джалтаранге» – тихий, умный невысокий человек с вьющимися светлыми волосами. Чем его привлекал туповатый Никодим, было загадкой. Народу на выставку пришло всего человек сто от силы, все было мирно и без нарывательств. Оно и не планировалось. Хотя консультант по разборкам с властями сидел на лавочке. Им был папа Ильи Гущина, отставной полкан синих органов (я потом числился в его строительном кооперативе, одном из первых в СССР, и получал свои 25 рублей просто за положенную туда трудовую, по которой он выписывал немалые деньги; мне это тоже было выгодно: не хотелось пока работать, и менты не могли пришить тунеядку). Предполагалось примерно так, как на фестивале, – развлечение для себя. Однако многих брали уже на выходе из метро, а потом и в самом метро. Но картин 20–30 все-таки простояли 45 минут. Это было недетским успехом. В СССР к тому времени рекордом уличных акций (не считая Бульдозерной выставки на окраине, а точнее, перед моими окнами в Конькове) было менее получаса. А тут органы замешкались. То ли были совершенно не в курсе, а в выходной день начальству не смогли дозвониться, то ли затянулось с подтягиванием ресурсов, неясно. Зачем они нас винтили, я до сих пор не понимаю. Усердие не по разуму. Мы хотели невинного праздничка себе и танцы устроить: притащившие магнитофон Джуди с Анжелой уже начали танцевать, но какие-то имбецилы в штатском подошли к ним и стали этому мешать. Зачем? А потом подогнали интуристовский «Икарус» и в это комфортабельное судно стали помещать участников и даже зрителей. Клару Голицыну посадили, но она выскочила за спинами замешкавшихся ментов, а настойчивая Нина Коваленко, которая своими работами даже не участвовала, как и Клара, с гордостью заняла место в автобусе. Кое-кто успел сбежать до винтилова, и первой, как утверждают, была Анюта Зелененькая. Герцога я тоже в отделении не упомню.

Когда большинство запихнули в автобус, «провожающих» тоже оставалось еще на пол-автобуса такого же.

Из пипл-бука: «Через минут 10 подошел постовой, попросил разойтись, отошел, потом, откуда ни возьмись, в гражданском, показывают муровские (Московского уголовного розыска; какое отношение они имеют к нам, которые не убивали и не грабили?) удостоверения. Приглашенные Максом бразильцы моментально исчезли, а якобы приглашенные Храмовым западные корреспонденты так и не появились, как и он сам. Подошедший Гриша Шлягер так и не распаковал гитару, а был отправлен восвояси под угрозой отправки в дурку гэбистом Рыжовым, который и проводил всю операцию. Зелененькая, как только почувствовала запах паленого, с работами Милорда скипанула в сторону “Джанга”, с ней еще человек пять. Через полчаса подогнали интуристовский “Икарус”, шикарный автобус по тем временам, и всю веселую толпу засадили в него. В автобус поместилось 60 человек. Клара Голицына просто сбежала, Андрея Фролова приняли за прохожего, человек 20–30 еще не выпускали из метро. Подвезли нас к 46-му отделению, по цепочке препроводили внутрь. Сидели часа три-четыре, пели песни, играли на флейтах, смеялись, подстебывались над Мэм и Ингой Киевской (видимо, потому, что им не было 18), Анжела заливалась настоящим негритянским хохотом. Пессимиста сдернули за ногу со стола, на котором он сидел, а несколько человек попеременно втирали двоим стерегущим нас ментам так, что вскоре один из них сказал: “Ну что же, мне сбросить форму и отпустить волосы?” Ответили дружно: “Да!” Картины и рисуночки, по два раза переснятые на “Кодаках”, хотели оставить у себя, но мы не дали. Пытались заставить подписать какие-то бумаги нас с Пессимистом, но мы героически отказались. Потом, выйдя от ментов, таскали тяжеленную кипу работ до “Джанга”, пока не встретили Стейка, который, как всегда, искал Никодима».

Художественный уровень работ тут не играл никакой роли, хотя редкие прохожие их внимательно рассматривали. Я выставил среди прочих первую свою творческую работу, над которой корпел долго, но с очень скромным результатом, – деревья в снегу ночью под фонарным светом, которую задумывал в духе теперешнего прекрасного художника Лупшина.

Еще была обнаженка приличная, написанная в квартире Клары Голицыной, натюрморт в сезанновском ключе и еще мой автопортрет очень сырой, а также пейзаж поля в одуванчиках и с настроенными высотками вдали, на котором как раз и была Бульдозерная выставка, и еще одна довольно большая в высоту моя обнаженка суховатой модели, похожей на Ахматову.

Может, за эротику запретили? Ценность представлял натюрморт маслом Виктора и большой пастельный портрет в фас Виктории, подруги Сольми, его же руки, на любимом им оргалите, очень похожий. Он у меня потом долго хранился, а когда Сольми его забрал, то уничтожил в гневе на то, что подруга его оставила.

Сейчас вспоминаю работы Пессимиста на стандартных тоненьких грунтованных картонах небольшого альбомного формата, на которых он в своей суховатой неяркой манере преимущественно бледно-голубой и бледно-охристой красками изображал хиппарей и себя самого.

На самом деле менты и гэбуха не предполагали эффекта того, что они сделали. Если бы они нас не трогали, мы бы потусовались, потанцевали, попели и разошлись, может быть, часа через три. Но нас собрали вместе, отвезли в 46-е (ныне не существующее, на Богдана Хмельницкого – Чернышевского (имена-то какие!) улице) отделение милиции (там ныне посольство Беларуси), оставили всех вместе в приемной зале и тем спровоцировали продолжение «банкета» и вообще беспредел, с их точки зрения. Нам не оставалось ничего другого, как оправдать надежды придурков в погонах и в цивильном и развлечь себя в полную силу, так как дальше отделения нас деть было пока некуда. Никто из нас не обращал внимания на покрикивания и замечания ментов – мы просто смеялись, подыздевываясь над ними, а Крис запел еще в автобусе, и много раз потом повторяли песню «По Миссисипи плывут пироги, в пирогах хиппи, не мыты ноги…». Хор был разудалым и мощным, но слово «марихуана» пропускали, просто мыча в этом месте. Подпевали даже цивильные «свидетели». Потом про цветочную поляну и сосны-великаны, как водится. По одному вызывали на беседы-допросы. Менты были взмыленные, у них царил полный аврал и беспорядок, они были злы на свалившихся на их головы в мирное воскресенье чекистов с целым автобусом шумной молодежи. И я тут с гордостью увидел, что мои работы впервые в жизни увековечивали на иностранный фотоаппарат «Полароид» с моментальной выдачей готовых, отвратительного качества, но цветных фотографий. Но, главное, в отделении милиции мы еще лучше перезнакомились и потеряли страх. До этого всякая «Береза» (добровольные помощники гэбухе и ментам, а вернее, самые гнилостные элементы из студенчества, комсюки тупорылые, доносчики и карьеристы, которые охотились за нами) и менты нас хватали по одному-два, максимум пять человек, и в своих конурах, так называемых штабах, а не в отделениях милиции, что было противозаконно, нас прессовали довольно успешно, а тут нас было в десятки раз больше, чем их, мы совершенно распоясались, а менты и комитетчики с комсюками просто не знали, что с нами делать, как запугать и что-то заставить…

Виктория Эйт рядом со своим портретом, рядом автор картины Сольми (Крока). 1984

В результате отпустили всех часа через четыре, когда на каждого составили протокол, но я потом не слышал, чтобы эти протоколы и задержания как-то отразились на жизни кого-то из нас. То ли новые горбачевские веяния во власти заставили утихомирить рвение всех этих бездельников, то ли просто кто-то не совсем дурак у них нашелся и не увидел никакого нарушения закона, что и было на самом деле. Лозунгов мы не выкрикивали, иностранных корреспондентов не звали (впрочем, может, это Храмов все подпортил?), за границу ехать не так чтобы рвались, власть свергать не призывали, все были трезвые и не буйные, ментам не сопротивлялись… В конце концов, на улицах Москвы очень часто по воскресеньям шумные большие компании устраивают танцы, посиделки и пьянки. У нас же вместо бутылок были картины, что тоже не противоречило моральному облику строителя коммьюнизьма. Коммунизм и коммуны, кстати, были скорее характерны для нас, а не для их расслоенного общества бюрократов и их подданных, почти крепостных.

Выезд на Клязьму

Никто не знал, куда мы едем и что там будем делать. Ну, решили и выехали. Помню очень молодого, веселого, громкого и борзого Рому Албана с темными волосами, который один год тогда и был на тусовке, а потом куда-то запропастился. Ехало человек 30, если не ошибаюсь. По дороге, слава богу, никто к нам не привязался – ни контролеры, ни менты, ни урлы, так что доехали весело и спокойно. И бесплатно. Это было святое. Место называлось Пирогово (почти Комарово, как у Скляра[15]). Ни еды толком с собой не припасли, ни выпивки. Впрочем, последняя и не пригодилась. И так почудили. Во что-то типа футбола или фрисби поиграли, погуляли, посидели, поболтали. Но главная идея созрела, когда на речке увидели привязанные лодки. Отцепили одну, разделись догола (одни мальчики, к сожалению), искупались, залезли в лодку и под дружный смех и улюлюкание поплыли с одним веслом. Потом то ли весло выронили, то ли не справились с управлением, сидя впятером или больше, но вынесло нас «на люди». Мы привлекли внимание отдыхающих не только тем, что громко ржали, визжали и кричали, но и тем, что были в чем мама родила. Волосатые дикари. Хипповать так хипповать! И тут, откуда ни возьмись, по берегу побежали серые мундиры, размахивая руками, свистя в свистки и чуть ли не хватаясь за табельное оружие. Никаких документов голые люди предъявить не могли, и денег на проезд из отделения до своих вещичек тоже не было. Этакий принудительный нудизм в общественных местах вышел. Но ничего, обошлось. И до вещей добрались, и целы-невредимы остались, и смеху было!

На Клязьме. Инга Киевская, Рома Албан и другие

Из пипл-бука: «В следующую нашу вылазку на купание в Пирогово нас тоже винтили. Герой дня был Рома Албан, в штанах переплывший реку, побывавший в ментах и так же, босиком и без рубахи, возвратившийся к нам на автобусе. Но настроение было отличное – море, не то что речка, по колено! И пели, как нельзя к месту, блюз, автором которого мы считали Криса:

По Миссисипи плывут пироги,

В пирогах хиппи, не мыты ноги.

А рядом с ними, ругаясь матом,

Плывет огромный аллигатор…

Плывите, хиппи, грудь нараспашку,

На грязном теле – следы тельняшки…»

Однако по признанию в ютубе Хана Манувахова, эту песню написал он сам с Александром Ефименко в конце 60-х, и слова там были чуть другие.

Подпольные концерты на «Соколе»

Выписываю из пипл-бука, потому что мне казалось, что этот концерт или концерты были проведены в подполье дома Маши Ремизовой, а я его помню только на «Соколе». Но, оказывается, эти розовато-охристые основательные сталинские дома там были и есть в некотором количестве. Так что запись из пипл-бука (1988) будет поточнее:

«Через несколько дней (после клязьминского купания) Билл предложил провести в подвале на Соколе андеграунд (в прямом смысле) сейшн. [Подполье было в виде капитального обширнейшего бомбоубежища на солидной глубине.] Всем идея очень понравилась, за исключением, может быть, Синоптика. Гена Саблин играл с Джанис и Димой Прониным, потом предлагал принять Иисуса в свое сердце, помолившись и взявшись за руки. Играли еще Саша Фролов из “27-го километра”, Поня, которому подпевала половина обдымленной аудитории, кто-то еще из “Пилигрима”. А под пронинское “Пойдемте собирать листья” повизжали и поорали всласть. После этого была еще пара концертов там же, но в конце нас разогнали дружинники из-за того, что сигаретный чад поднимался вверх в квартиры и удушал жильцов».

Рассуждение 2. Куда сходить? Чем развлечься?

Хоть хиппи и называли себя выспренне – «дети цветов», но в большинстве своем в ежедневном поведении, особенно между собой, когда не надо показывать свою особость, проявлялись самые обычные человеческие качества и слабости характеров, которые многих доводили до банального алкоголизма и наркомании, бессмысленного бродяжничества и полной социальной неустроенности. А когда появлялись у них дети, то это была зачастую катастрофа… Например, тот же фактурный Саша Пессимист, так красноречиво писавший о нелюбви окружающих к себе и нам, таким прекрасным и замечательным, сам просто ненавидел своего пасынка, что выражалось в любом взгляде и слове, тому адресуемом. А вообще большинство жило в своих норках, по возможности минимально контактируя с окружающим неприветливым миром. Или опять-таки испытывая себя на прочность на мучительных автостопах, с тем чтобы увидеть примерно то же самое, что они могли видеть в любом пригороде рядом с собой… Там вдали, за эти тысячи километров, их никто не ждал и смотреть было особо нечего, так как заброшенная, неухоженная столетиями страна большевицкой властью была доведена до полной разрухи, а отношения между людьми также дошли до довольно низкой ступени…

Аполлонистый Пессимист

Я был всегда против такого примитива и однобокости, тем более что начинал в истинно артистической тусовке Кроки – Сольми, где общение в кружке единомышленников и креативность были важнее и домоседства, пусть даже в обнимку с умными книжками, и постоянных разъездов без определенного смысла. Синей птицы пропал и след, но небо время от времени все-таки манит синим взмахом ее крыла…

Не стоило начинать социально протестное движение, выделяться, нарываться и прочее, если все заканчивалось тем же, чем у гопников в подворотне. То есть пьянство плюс чисто наркоманское существование было ни мне, ни многим даже тем, кто так жил, неинтересно, недостаточно и требовало не столько развлечений, сколько наполнения каким-то особым, активным занятием (с выделением адреналина) серого вещества и расширения горизонтов, черт возьми! Смысл выделяться и отгораживать себя от фальшивого мира мог быть только тогда, когда мы сами могли бы создавать ежедневное отличие от окружающего совка интеллектуальным, творческим и даже бытовым усилием. Не то чтобы все были такие креативщики, таланты и духовные подвижники, а просто сидение по флэтам с гремящим роком, косяком или вмазкой было и опасно, и неимоверно скучно. Большинство только рассуждало о каких-то крутых писателях, философах, интересных фильмах, книгах, картинах и идеях, но сами, как правило, не могли ни на что особенное разродиться, оправдываясь евангельскими словами «будьте как дети». Нас тянуло порисовать, пописать стишки, показать их, сходить куда-нибудь на выставку чего-нибудь несовкового, людей интересных посмотреть и пообщаться, проявить себя миру, с противоположным полом опять-таки где-то встретиться и потусоваться. Но где? Не на комсомольском же собрании…

Кстати, даже многие хипповые коммуны разваливались именно из-за замкнутости, монотонности и вследствие нараставшей конфликтности на чисто бытовой почве. Обособленность от неинтересного внешнего общества уютна, но без открытости к себе подобным и постоянного привлечения свежих идей и сил такая флэтовость приводит к такой же тоске… И тут бывали застой и вымирание, как у динозавров…

Идеи, как нам самим развлечься и самовыразиться, исходили из простой невозможности найти вовне что-то, что могло бы удовлетворить молодую, несерьезную публику. Это сейчас на любой вкус и кошелек концерты, клубы, интернеты, путешествия по заграницам и походы в супермаркеты. А что тогда имелось из более-менее несоветского? Не на ВДНХ же ходить любоваться свиноматками по 500 кило… Был зал Московского горкома графиков на Малой Грузинской, на вернисажи «Двадцатки»[16] и прочих объединений которого выстраивались часовые очереди. Оно, конечно, были Третьяковка и Пушкинский, в которых именно в это время стали проводиться масштабные тематические выставки. А постоянные экспозиции уже в зубах застряли. В мемориальные и экзотические музеи, типа Музея музыкальной культуры и Зоологического, не тянуло. Бывали, правда, уже лекции некоторых умников о том о сем интересном и спектакли театра Зайцева по Ионеско в каком-нибудь НИИ[17]. Ну кино, типа «Иллюзиона», куда на интересные показы было трудно попасть, закрытые просмотры в Доме кино, Доме архитектора, ЦДРИ, с десяток спектаклей в модных театрах «Ленком», Театр на Таганке, Театр на Юго-Западе. Какие-нибудь мастерские художников, дачи кинорежиссеров и прочей творческой публики, к которой мы, увы, в большинстве не принадлежали. Даже не припомню ничего больше… И это в Москве, а в провинции вообще тоска зеленая… Играть в «Эрудит», складывая из букв слова, шахматы и шашки, решать кроссворды, заниматься рукоделием или самодеятельной живописью, книги читать, в конце концов? Не знаю, насколько это все было массово…

А как нашему асоциальному типажу можно было в такие места попасть? Спецпропусков не было, знакомств маловато, а самое главное, и денег на билеты пшик, даже когда вдруг что-то интересное наклевывалось…

Я ни в коем случае не унижаю людей с печальной судьбой, наркоманов и алкоголиков. И прошу простить, если кто-то подумал, что я очень свысока на таких людей взираю.

Моим большим приятелем в свое время был торчок Андрей Беляевский. Мы друг к другу в гости ходили, несмотря на разные жизненные позиции. От Чапая, Володи Трехногого (у него костыль был, которым он лупил ментов и кого ни попадя в пьяных драках и от него получил свое прозвище) и Леши Шмелькова тоже не упомню грубого слова в свой адрес. Миша Красноштан живал у меня, любил старинные байки порассказать, стихи свои почитать (по его словам, он был когда-то даже в Союзе писателей), философские беседы вел многочасовые и в конфликтных ситуациях брал мою сторону, хотя поначалу хотел натравить на меня Андрея Субботина. А мы с последним в одной школе учились. Он, сын профессора-африканиста, в простом классе, я, сын школьного учителя, в математическом. Было наехал, да узнали друг друга, едва не расцеловались…

Про благородство Майкла Крэзи напишу чуть дальше. Это были люди, которых мне тоже хотелось приподнять и вывести из их грубого мирка, особенно наркомании. Для этого я устраивал позднее разные встречи и поездки, например к священнику Дмитрию Дудко, который в то время был живой, интересный и авторитетный человек. Он приезжал раз ко мне встретиться с потерянным поколением. И даже Гена Саблин кому-то мог помочь, несмотря на полную профанацию идеи. А уж искусство, поэзия, вообще высокие материи, которые не в стороне от тебя, а идущие из тебя, пусть даже скромного «качества», очень облагораживают любую публику, и их надо было поощрять.

Насчет идеологии тоже не соглашусь. Именно тогда она у нас и была. И манифесты писали, и спорили до утра. А как цивильным гражданам доказывали свою правоту или на автостопе водил «врубали»!.. И было ведь чему и кому оппонировать. Сейчас все размылось и в лучшем случае живется старыми преданиями и духом прежних времен (это предложение писалось году в 89-м, переписано из пипл-бука). На самом деле все манифесты и формулировки нашего движения были несколько фанфаронскими и многословными. Для себя теперь, особенно после прекрасного фильма «Дом Солнца»[18], я определяю это движение как стихийную самоорганизацию романтических натур, которые поодиночке были окружены безумной идеологией, лживой действительностью с ее бессмысленными и глупыми карьерными стремлениями окружающих и невозможностью попасть в западный мир свобод. Свобод от государственного контроля и установленных неестественных форм жизни. Советские (вернее, антисоветские) хиппи восприняли как родные найденные в Америке и Европе формы внутренней эмиграции, опознавательной символики и способов внешнего объединения. Они были очень актуальны тогда, но с падением совка и свободами, которые хлынули в страны, получившиеся из СССР, такое существование стало анахронизмом и мешало, видимо, встраиваться в очень тяжелые новые условия. К тому же поколения менялись очень быстро в последние годы. Молодые люди отхипповывали год-другой, и на следующее лето, каждый год, ты с удивлением видел тусовку наполовину обновившейся. Или даже более чем наполовину. Ротация кадров, так сказать. И всегда это были совершенные юнцы, лет 15–18, и очень редко, как Серж Сидоров, приходили люди под 30. Серж, кстати, отличался даже среди нас оригинальностью. Он в виде фенек и бус навесил на грудь иконостас какого-то заслуженного служебного пса. Но к концу он переоделся в настоящего московского барина с шубой и шапочкой пирожком на профессорской голове с необходимейшей бородкой.

Серж Сидоров

Был еще оригинал среди нас, оригиналов, рижанин Андрей Мент, щеголявший разными униформами – то зелеными френчами, то стародавней синей милицейской формой с галифе. Даже мне как-то рязанский Кришна подарил украденные из военторга кагэбэшные офицерские брюки с синей узкой лампасиной, которые я надевал под алую куртку с самодельными деревянными пуговицами (просто молния сломалась), с перекинутой наискосок самодельной же сумкой. Военные в метро таращились, но, видимо, загадка им казалась неразрешимой, и никто ничего мне не говорил.

Двуликость и скукота официоза были в тягость даже комсомольцам. Они устраивали с послевоенных лет какие-то тяжелые походы, которые заканчивались «перевалами Дятлова»[19] или (позднее) слетами Клуба студенческой песни, но дальше этого их смелости и идеологической зрелости не хватало. Было окошко в виде не потухшего и поныне по странной случайности КВН, но все это носило такой же шероховатый надуманный характер, как самодеятельные театры или многочисленные вокально-инструментальные ансамбли по всей стране, где можно было таки отрастить немножко хаерка и произносить не только официальные лозунги, но не более. Самоцензура и отсутствие свободы редко дают качественный творческий всплеск, да и он рождается вопреки, сильно вопреки, а не благодаря окружающему удушающему строю.

Ник Рок-н-Ролл

Про всяких металлистов, байкеров и рокеров во главе с Хирургом я писать не буду, так как если кто-то из них как-то и пересекался с нами, все равно саму их жизнь я не знаю. Но вот первый настоящий советский панк, который просто случайно жив до сих пор, Ник Рок-н-Ролл, довольно плотно терся с нами. Его похождения на стороне, где он постоянно клал кучи то в метро рядом с ментами, то на флэтах, я лично, слава богу, не видел, зато при мне в «Туристе» он не на спор, а просто чтобы шокировать отгрыз и проглотил практически половину граненого стакана. И это при том, что зубов своих у него уже оставалось только несколько штук, а еще несколько металлических, вставных…

Красноштан

Большего идиотизма я в жизни не видел. Нет, видел раз. Не помню, каким образом нас с Мишей Красноштаном затащили совершенно несистемные люди в какой-то дом в Царицыне, рядом с метро, где собралась неизвестная нам компания и где один лихой малый, русский с Северного Кавказа, после принятия некоторого количества горячительных напитков босиком вышел в окно прогуляться по узенькому наклонному жестяному подоконнику восьмого этажа. Красноштан еще подзуживал его к этому рискованному поступку. Я не выдержал и выбежал оттуда глубокой ночью и дошел до метро, где сильно озяб, ожидая открытия станции…

В Москве в начале 2000-х старых тусовок я не обнаружил. Не особо искал, но в традиционных местах не попадались. Раз только попал в толпу несовершеннолетних на Арбате, где Вадим Сироп (Сидоров) слыл чуть не за святую Троицу Системную в одном лице. Через десяток лет Сироп пропитался постсовковой, еще более бессмысленной, антизападной пропагандой, и мы с ним разругались. Но до этого, сразу после Болотной 6 мая 2012 года, он успел заработать, тиснув полностью (кроме вступления) мной написанное интервью с самим собой (вопросы якобы Сироп задавал), которое озаглавил (не я, а Сироп) очень претенциозно: «Французский Принц русских революций», из-за чего, видимо, статья вышла только в электронном виде на сайте «Новой газеты», а в печатном варианте на полосе был помещен другой материал.

У Мишки

Послефестивальная осень 1985 года

В августе 1985 года мы продолжали собираться на Яшке, но то ли из-за того, что менты и «Береза» стали туда наведываться, то ли вообще там было чересчур многолюдно, в смысле «постороннего» народа, тусовку переместили в тишайший скверик у подножия памятника Ломоносову, гораздо более симпатичному человеку, поблизости от храма науки – старого здания Московского университета, где были гуманитарные факультеты.

Возможно, это место предложил студент с факультета журналистики типа Володи Тодреса или кто-то другой вспомнил про тусовки прежних времен на этом месте. У Михаила Васильевича появилось много вечерних поклонников из нашей среды, в том числе горевшие звездочками злополучные Кац, Кацман и некоторые другие. Но и сюда добралась дринч-тусовка и время от времени портила «атмосфэру». Собирались, однако, там до самой поздней осени затемно. Саша Ипатий приезжал на скейте, новомодном в то время, и играл с народом в фрисби, тоже до той поры невидаль. Подтягивались и прочие музыканты, но пели нечасто. Когда подъезжали ментовские упаковки (милицейские машины, их еще называли бобиками), все мгновенно ретировались через заднюю калитку в какой-то и ныне убитый переулок. Там, как и ранее на Яшке, мы не раз играли даже в ручеек (это, кажется, я вспомнил нашу школьную игру на переменках), но в основном время было посвящено высиживанию седалищного нерва на свежем воздухе и беседам о том о сем. Осень довольно долго стояла относительно сухая и теплая, и мы радовали друг друга своим общением практически каждый вечер.

Макс Ланцет

Из пипл-бука 1987–1988 годов: «По вечерам собирались на Яшке. Тут же вокруг нас, откуда ни возьмись, затусовались битломаны, глухонемые, металлисты (которых было совсем мало), панки и прочие. К ночи перебирались под защиту демократии и знаний – на Мишку, к старому зданию университета. Кто-то играл во фрисби, а однажды один толстяк-здоровяк показал класс брейк-данса».

Днем, естественно, посещались и «Этажерка», и открывшееся незадолго перед тем индийское заведение «Джалтаранг», стоявшее на Чистых прудах, и, реже, Гоголя. В «Джанге» потом постоянно заседали Леша Кришнаит и никодимовские друзья – Матвей, Август, Стейк, Бравер и прочие.

Все это требовало денег. Никодим, одевавшийся в хорошую джинсу и кожаный плащ и ездивший, как мафиозо, на такси, видимо, приторговывал чем-то (как мне рассказали уже в 2020 году Женя Зайферт и Бравер, он фарцевал джинсами из своей дворницкой тут же, недалеко от дома бывшего страхового общества «Россия», где у него был складик). А Лешу Кришнаита я как-то встретил на аллеях Битцевского парка (до Олимпиады 1980 года называвшегося Зюзинским лесом) торгующим бисерными фенечками, на которые он и Максим Ланцет (бывший школьный учитель химии у Алисы и Светы Конфеты) были большие мастера. Потом они оба работали по контрактам по восстановлению древних восточных ковров в Самаркандском музее, как мне говорили. Битцевский парк был предтечей и Измайлова, и потом уже и Арбата в смысле опытных продавцов и коммерческих художников, которые просто переезжали на новые, более посещаемые покупателями места. Но места эти нужно было еще отвоевать и засидеть. Гоняли их везде, но на окраинах не очень усердно, так же как и барахолку в Малаховке, на которую я так и не попал.

Измайлово, вернее остров посреди Измайловского парка, на котором находятся собор и прочие музейные строения (туда после наводнения из ГИМа переезжали иконы и многие другие экспонаты году в 1989-м), представляло из себя до первоначального вернисажа довольно глухой уголок Москвы. И я помню, как мы с Крокой, еще до появления там всяких торговцев и прочей тусни, ходили пешком от его подвальной мастерской и купались голышом при полном отсутствии человечества на этом заброшенном и пустынном острове. Так же купались с ним в нудистском виде, правда, не днем, как в Измайлове, а ночью, в Даугаве и пугались там близко подступавших к поверхности воды густых водорослей. В Измайловском пруду их не было, и мы вдоволь в нем бултыхались и заплывали далеко.

О лживости и двуличии советского строя

Многочисленные знакомства требовали закрепления. Попросту хотелось поближе со всеми познакомиться и найти наиболее интересных людей. Активно проходили встречи, хождения по гостям, высиживание и поиск новых тусовых мест, чтобы опять народ не рассеялся по домам и не растусовался, как в дофестивальное время. К этому мы с Поней и Шурупом относились очень серьезно, потому что к тому времени встречаться в городе стало почти негде. В «Этажерке» было стремно, оперативный комсомольский отряд «Береза» не дремал, его главный штаб находился недалеко, в 108-м отделении милиции за кафе «Лира», и винтилово происходило довольно регулярно. Пару раз, сопротивляясь этому винтилову, мы применяли тактику фестиваля – брали уже на улице под руки друг друга и цепью уходили. Но чаще всего нас поодиночке отлавливали и отводили в помещение на задах улицы, которую персонаж Ролана Быкова в фильме «По семейным обстоятельствам» называл улицей Койкого, и нудно выспрашивали и пытались запугать. Мне это было нипочем: социально я был вне обычных нападок, угроза психбольницы и уголовной статьи за тунеядство мне была не страшна, да и дурки я не боялся – прошел армию в строевых, и на работу тогда устроился в собственный ЖЭК, где в силу авторитета моего отца, председателя комитета ветеранов, график работы был абсолютно свободный. Другим хиппарям было действительно опасно – и дурдом, и тунеядка светили почти всем. Спасала неповоротливая бюрократическая машина, безалаберность комсюков и стойкость «оловянных несолдатиков», находивших лазейки по трудоустройству. А может быть, сыграл роль опять-таки Михаил Сергеевич, который на тот момент чуточку охладил пыл борцов на идеологические фронте. Или пример фестиваля, когда эти блюдуны впервые увидели совершенно свободных западных молодых людей, с приездом которых устои не рухнули, а работу им задавали скорее обычные совковые граждане, которые то фарцевали с иностранцами, то воровали, то пьянствовали и буянили. Впрочем, это как раз считалось нормой поведения, достойной только легкой проработки на собрании и лишения премии.

Впрочем, фарцовка каралась довольно строго. Иметь заграничные вещи, валюту, «Мальборо» и «Кэмел», журналы и книги, изданные за рубежом, западный алкоголь, музыкальную аппаратуру – магнитофоны и проигрыватели, диски, а также контактировать с иностранцами и знать, как выглядит валюта в кошельке, имели привилегию только сами коммуняки и их приближенные. Они щеголяли в замшевых пиджаках, кожаных пальто, дубленках, с чемоданчиками-дипломатами, в норковых шапках и заграничной обуви, а их дети – в фирменных джинсах и прочей молодежной современной одежде. Обычному человеку, даже имевшему деньги, все эти товары были недоступны: в открытой продаже их не было. Все, в том числе машины и мебель, продавалось с заднего крыльца и составляло так называемый дефицит, который можно было достать (а не просто купить!) только по блату или, если человек имел номенклатурный статус, в спецраспределителях, куда пускали по пропускам. Там тебе и финская салями, и джинсы «Левис», и сигареты «Кэмел» и «Мальборо» (не говоря уж о «Данхилл», о которых тогда никто не слышал), и магнитофон «Сони», причем все это по очень демпинговым ценам, именно по официальному курсу…

Работой в забое денег можно было заработать больше, чем на профессорской кафедре, которая привилегий не давала в обществе диктатуры пролетариата. Царили, как всегда в России, сплошное вранье, лицемерие и глупость. Это нас приводило сначала к унынию, потом к активному протесту. Кто-то видел отдушину в футбольном болении, кто-то в походах «за туманом и за запахом тайги», кто-то в роке (безобидные битломаны, например, или металлисты в коже и шипах) и диско-музыке (нью-вейв, нью-эдж, брейк-данс), без дальнейшего продвижения разумом и духом в антисоветскость. Были, правда, анархические панки, но их было даже гораздо меньше, чем нас. Еще были увлеченные буддизмом – индуизмом – йогой и прочим отлетанием в мировой космос, но те не составляли сообщества, а были разобщенными духовидцами-одиночками, социально нейтральными. А мы были самой идейно выдержанной и непримиримой почти организацией без организаторов. Этакой Системой бессистемной. При всем видимом невооруженным взглядом облике идейного врага, комсюки никак не могли ни сломить хиппарей (на крайние меры власти тогда уже не шли), ни понять и задушить в корне причины возникновения новых и новых поколений волосатиков. То, что и комсомольцы, и партийные, и чекисты жизни свои клали не за коммунизм, а за материальные блага и поездки за границу, особенно в Европу и США (якобы самые ненавистные), за возможность иметь джинсы и прочие шмотки, диски рок-музыки, как раньше джаза (а сами твердили прилюдно: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст»), западные журналы, особенно мод и рассыльной торговли, а также валюту (обменивавшуюся внутри страны на так называемые чеки Внешпосылторга, на которые уже покупались товары в валютных «Березках») и даже жвачку, было очевидно… На тот момент идейных коммунистов не осталось, и даже их твердокаменные кретины постоянно кивали на успехи Запада, который и секунды не думал о том, чтобы с совком соревноваться, а жил сам по себе припеваючи. Одним словом, как сказал Станислав Лем, «одна имитация»…

У меня был случай, который меня в этом убедил окончательно. В девятом или десятом классе мы с Аркадием Нозиком ездили играть в игру «Монополия» (которую, естественно, в СССР знали только единицы) к другу Аркадия Мите на улицу Бутлерова. Он был сыном известного диссидента Валентина Турчина, профессора математики и информатики, создателя какого-то прорывного языка программирования и научного руководителя огромного НИИ. Директором этого ЦНИПИАССа[20] был туповатый партиец, отец нашей одноклассницы Елены Гусаковой, в послешкольное время расцветшей красавицей на папиных хлебах. Папа окончил строительный техникум. Но это, несмотря на характеристику системы, к моему рассказу не относится. Валентин Турчин выступил в защиту академика Сахарова, и его выгнали, как антисоветчика, с работы. Институт с тысячью программистов встал за неимением основного мыслителя (мы были в этом институте на практике и многое услышали), а этого мыслителя не брали на работу даже в дворники, хотя объявления о нужности этой профессии висели на каждой доске объявлений и даже на каждом столбе. Так вот, к нему для интервью домой (а куда еще? других мест для спокойной беседы без чужих ушей в СССР не было) приезжали иностранные журналисты и в благодарность за эти интервью, которые им хорошо оплачивали их издания, и зная нужду профессора, приносили ему в подарок одежду, журналы, книги (они считались в СССР самыми ценными), диски для его сыновей и какие-то незначительные сувениры. Денег, по-моему, он от них не получал, а вот одежду, те же джинсы, вместо того чтобы их носить, его сыновья продавали, и на эти деньги семья выживала до их отъезда в Штаты, где их умам нашлось достойное применение.

Так вот, я просматривал у них эти журналы с бытовыми товарами, ухоженными женщинами, необыкновенной домашней техникой и вообще невиданными у нас предметами, а также фоторепортажами о всяких заморских землях и людях. Но время от времени у профессора проходили обыски, проводимые комитетчиками, в ходе которых у Турчиных изымалось очень много вещей, в том числе эти журналы и книги. А совершенно случайно квартира одного из проводивших обыски у диссидентов, некоего полковника Сысуева, находилась напротив квартиры моих знакомых немцев из ГДР в 35-м или 37-м доме по моей улице Островитянова. Самого этого невзрачного и даже на вид чмошного полковничка я частенько видел, и даже приходилось здороваться с ним, но оказалось, что его единственный сын является приятелем моего ближайшего друга Володи Никольского, с которым и я, и этот полковничий сын, страшный дурак и урод, имели дела по перезаписи рок-дисков и магнитофонных лент. Никольский ему еще помогал по примитивной школьной математике, для того чтобы этот осел сразу же не провалился на вступительных экзаменах, даже имея такого папу. И как-то раз Никольский привел меня к Сысуеву домой, и я у него увидел как раз те журналы и вещи, которые неделю назад конфисковали у Турчиных, как вражеские… Тогда-то я и понял, чем занимается его папаша. Они просто грабили вещи у нормальных людей и с помощью обысков и изъятия вещей унижали достойных людей. Все эти аппаратчики, коммуняки и комсюки, кагэбэшники и номенклатура хотели хоть каких-то западных благ исключительно для себя за счет остальных граждан, которые должны были жить в страхе, нищете, унижении, подчинении и «идеалах коммунизма» в совковых вещах страшенного ширпотреба, похожего на лагерное обмундирование.

«Турист» на улице Кирова. Женя Беляевская

«Русский чай» на Кировской прикрыли под предлогом ремонта, и мало-помалу определились два основных места встреч – кафе «Турист» напротив «Русского чая», где усатые кавказцы меланхолично варили кофе по-турецки в раскаленном мелком песке (не знаю, есть ли подобный где-нибудь теперь в Москве, а вот в Париже пока так и не встретил), и «Джанг», между которыми лежал благословенный Чистопрудный бульвар с лавочками и аллейками. Я заметил, что сейчас москвичи и приезжие наконец-то по достоинству оценили это место, и в солнечные дни с весны по осень все лавочки заняты, народу гуляет много, и многочисленные (не то что в наши времена!) кафе в округе, являясь достаточно симпатичными, не пустуют. А тогда на дорожках было безлюдно, и мы могли наслаждаться покоем и междусобойным общением. Оттуда же приезжие из других городов хиппаны разъезжались по гостеприимным (в отличие от снобистского Питера) флэтам поздно вечером в разные концы Москвы, в том числе в южном направлении – Беляево, Коньково и Теплый Стан. Вписывались к Андрею Беляевскому с его разбитой ментами и не закрывающейся от этого входной дверью, ко мне, совсем редко к Грише Шлягеру, Андрею Дубровскому изредка, к кому-то еще и к девочке Жене.

У «Туриста»

К этой Жене, вышедшей впоследствии замуж за Йорга Зайферта и уехавшей в Германию, когда она жила в Теплом Стане, меня впервые привез Никодим. Я удивился тогда, что большую часть времени он общался с папой Жени, который так и метал угощение за угощением и готовил места для ночлега. Странно это было потому, что Никодим был крайне ограниченным человеком и очень косноязычным, с трудом слагавшим сложные и внятные предложения. Женя жила потом в Чертанове с Йоргом, а я после их отъезда в Германию снимал ее оставшуюся квартиру.

Недавно списался с Женей, которая живет в Германии с пятью сыновьями. По ее словам, дело было так. У Жени умерла от рака мама, девочка была в страшной депрессии, наелась с горя таблеток и поехала на тусовку, на которой была до этого один-два раза всего. Далее цитирую:

«9 октября 1985 года. По дороге выяснилось, что именно сегодня день рождения Леннона – и не просто день рождения, а круглая дата (45 лет!). И еще выяснилось, что пиплу негде было это праздновать – и тут я такая подруливаю на тазепамовской кочерге, папа на работе (был программистом и очень любил работу, поэтому домой никогда не спешил), мама в небе, ощущение свободы и полной независимости! И предлагаю отпраздновать днюху непосредственно у меня. Я не знаю, как передалась информация, по каким тайным каналам и проводам, ибо никакой мобильной связи не существовало тогда и в помине. Но, вероятно, телефонные будки за двушку тоже сыграли благотворную роль в сборе народа на праздник. Я знаю, что мы примерно вдесятером поехали ко мне – Никодим, Боров, ты, Принц, там тоже был… а к 8 вечера трехкомнатная квартира была забита до отказа (70 человек). Народ валил и валил. Лифт только и успевал, что перемещаться с первого этажа на седьмой. Сейшна как такового не было, в смысле организованного концерта, – пели каждый в своей комнате кто во что горазд. Пели весь репертуар “Битлов” – кто что знал. И помню, выходя из моей квартиры, хором распевали Yellow Submarine».

Из записей моего пипл-бука: «9 октября 1985 г. взяли да устроили День Рождения Леннона. Все говорили, что клевый чувак и надо отпраздновать (напомню, что его убили уже лет пять к тому времени, и он сильно этим повысил свою и без этого немалую культовость). О’кей! У Дженни на Беляево собрались 70 человек, и до тех пор, пока не привезли гитару, само собрание такого количества пипла и было главным кайфом. Андрюльник Бодлер читал стихи, хорошие стихи, которые ему давались с трудом, так как он не выговаривал сразу 3 или 4 буквы. До Беляева обратно шли пешком, и менты сделали доброе дело, остановили нас, подождали, пока все подтянутся, поговорили, а потом заставили идти по двое-трое, и мы растянулись на целый километр».

Помню, что я шел с Владом, похожим на Бельмондо поэтом, который жил тогда у меня, и он, почитав свои стихи, почему-то вдруг стал называть меня богом…

Тусовщики

Из тогдашних постоянцев на тусовке помню немногих: Диму Бравера, Машу Большую, Моцарта, Наташу Геллу, Анюту Зелененькую (она, когда приезжала ко мне в гости, все время только и говорила об индийце Рое и второй своей страсти, Серже Паганеле; но вообще она, как большой интеллектуал и гиперактивный человек, сильно влюбчивая была), еще Федора Щелковского (Володю Федорова), Диму Проныру Кантора, Виталика Совдепа, Лешу Кришнаита, Августина, Макса Левина, Макса Ланцета, гитариста Стива, Джека с женой, Ромашку (Володю Лукашина).

Алиса и Света Конфета

С Машкой Женю Лонга, Марину Таблетку, Иру Жужу, Свету Конфету, Алису, Элиса Рижского, Мишу Артымона, Артура Арыча, неугомонного Патрика, Мишу Безелянского (будущего сооснователя «Альфа-Групп»), Андрея Бодлера, Вадима Сиропа, Грюна, Максима Столповского, другого еще Макса, помоложе, – Фрилавушку, Андрея Криса, Андрея же Крыса с Рязанского проспекта, тоже сочинителя и исполнителя под гитару, Сашу Мафи (Тенянова), Рому Глюка, Сашу Ришелье, Свету Шапокляк, Сергея Пахома (Пахомова) с Пал Палычем, Сергея Хонки (Щелкуна), который кроме как к Кроке никуда вроде и не вылезал, Сашу Берендея, Михася, Ипатия и каких-то прочих тусовщиков, которых отчасти помню по лицам, отчасти по именам, а некоторых не могу упомнить ни так, ни этак. Многие, проскальзывая нашу тусовку, быстро находили себя в других местах и занятиях. К тому же была масса «одноразовых» посетителей, в том числе битломанов, металлистов и всяких рокеров (тогда так назывались поклонники тяжелого рока), да и прочих, впоследствии названных «неформалами». Появлялись и олдовые («старослужащие») хиппи типа Баптиста, Андрея Дубровского, Энда с Мадонной, Азазелло и Дюймовочки, Андрея Поэта, а вот легендарных Юру Солнца и Сергея Москалева увидеть я ни разу не сподобился. Впрочем, и не искал их никогда. Возможно, многие из старорежимных выплывали вскользь встретиться с кем-то и, не увидев для себя знакомого или интересного, опять скрывались в мраке неизвестности.

Михась Санадзе

Моими близкими единомышленниками, друзьями и активистами, если можно так выразиться, были в основном Саша Шуруп (Тюряков) и Федор Щелковский, с которыми я сошелся на фестивале и старался не терять с ними контакт. Именно с ними было многое обговорено, передумано и придумано. И совершено. Практически все последующие после фестиваля тусовки, организованные, как в советское время принято было называть, мероприятия были задуманы и осуществлены с их помощью и участием. Были другие «активисты» для наших приключений, как Саша Вяльцев с Машей Ремизовой, Боб Шамбала, Илья Гущин и Володя Поня с Ромашкой, а остальные тусовщики были вялые на собственную фантазию и инициативу, хотя каждый раз все-таки заводились чужой (моей в основном) новой идеей и способствовали ее осуществлению. Но при этом большинство просто были не прочь поучаствовать или послушать-посмотреть, и то далеко не всегда. Довольно часто, даже если куда-то народ шел, ехал или сидел на каком-то концерте или выставке, их лица были равнодушны и отстранены. Но бывало и много смеха, дурачеств и безудержного веселья. Именно эти моменты я ценил и пытался их создать, как мне «завещал великий Сольми», хотя он тогда сам активно существовал и продолжал со своей стороны творческий процесс.

В чем был основной спор среди хиппи? Не в личном отношении к богу, существование которого в пику совковому атеизму признавалось нами почти всеми; не в том, насколько совковой системе можно служить, – считалось, что по минимуму, чтобы не посадили за тунеядку; не в том, надо ли делать профессиональную карьеру, – совок это никому бы толком не позволил. А в том, надо ли заниматься политикой и до какой степени мы должны быть отстранены от цивильных процессов. Под политикой подразумевались хоть какие-то выступления, демонстрации, политические лозунги на значках у нас на груди, подписание прокламаций и участие в чисто политических сборищах антисоветского, естественно, характера, которых, по существу, нигде и не было. Часто повторялся лозунг «Лучше влезть в грязь, чем в политику». Споры об этом велись, а политикой явной у нас никто не занимался. Второй основной спор был о наркоте, и вот тут дело обстояло прямо противоположным образом: говорилось и осуждалось мало, а вмазывалось очень часто, причем иногда людьми, про которых и не подумал бы…

Саша Шуруп

А по поводу нашей особости и жизни только в своем сообществе и по своим принципам нам всегда было с кого брать пример – те же цветастые юбки, браслеты, удлиненные волосы у мужчин, свой язык и нежелание работать на государство, вечные перемещения по стране и уязвимость для ментов. Я говорю про цыган. Вот уж кто был народом-бродягой и антисоциальным целым государством в государстве, так это они. Мы были вторые после них… Про то, кто настоящий хиппи, а кто нет и что значит быть хиппи, конечно, обсуждалось и многое идеализировалось. Могли обсуждаться принципы нашего движения, рассказываться какие-то сказки из жизни американских волосатых, цитироваться Торо, Аллен Гинзберг или Лев Толстой, хотя он больше был авторитет по религиозной чистоте, вслед за Иисусом Иосифовичем. Особые умники цитировали Николая Кузанского или Фому Аквинского, но правильность цитат или их толкование некому было проверить…

Поня, Наташа Солнышко и Алиса

«Чайник» на «Ноге»

В холодные осенние месяцы активность тусовки резко уменьшилась. Внутри «Туриста» поместиться было трудно, да его и переделали в стояк, до «Джалтаранга» ходить под ветром и дождем тоже было неуютно, да и цены там были неслабые. В общем, пошли мы с Поней и Шурупом в один день искать по центру новое удобное и незастреманное место тусовки. После недолгих поисков нашли его прямо через скверик напротив ЦК КПСС и под боком у ЦК ВЛКСМ, только узнали мы об этом соседстве не в первый и не во второй месяц, так поначалу в «Чайной» на Ноге (пл. Ногина, сейчас Китай-город) было приятно, тихо и чинно, а государственными учреждениями, которыми центр города забит, мы не интересовались. Попросту их игнорировали. Симпатично там было еще то, что очень недорого. Были там оладушки, варенье из лепестков роз, мед в маленьких блюдечках, сосиски, яичница, мягкие кресла и множество хороших столов, так что даже при наплыве публики тут, в отличие от «Этажерки», «Туриста» и «Джанга», можно было поместиться немаленькой компанией, никого не стесняя. Мы старательно высиживали это место, особенно по вечерам, когда вся публика, захаживавшая сюда пообедать из офисов, разъезжалась по домам и было совершенно спокойно. Пипл зазывали сюда всех и отовсюду. В результате место узнали и признали. Часто туда прямо с трассы приезжали иногородние и искали вписки. Зимой как-то вваливается Толик Гродненский с приятелями только что из Средней Азии, из Чуйской долины, затаренные по полной всем тем, чего нельзя. А тут облава, менты с «Березой», которая ради нового нашего места тоже открыла-таки свой филиал поблизости. Пришлось держать оборону, сцепив руки и не давая комсюкам сцапать наших, и даже отбиваться, пока Толик с компанией не исчезли во мраке скверика и далее в подворотне. Я, кстати, думаю, что соседи не сразу нас обнаружили именно из-за того, что собирались мы по вечерам, когда цековцы уходили со своих «работ», но и днем со стороны комсомольцев вряд ли могло быть особое внимание в таком месте, а от ЦК партии нас отгораживала густая зелень великолепного сквера. Интересная еще деталь заключалась в том, что прямо напротив ЦК ВЛКСМ у памятника героям Плевны рядом с единственным в округе общественным туалетом днем, особо ни от кого не прячась, тусовались голубые, которых никто при мне ни разу не винтил. Но они, правда, и опознавательных знаков, в отличие от нас, никаких не носили, поэтому праздно слонявшихся подозрительных мужчин нельзя было точно идентифицировать как подпадавших чисто по виду под УК РСФСР.

В «Чайнике» на «Ноге» «высиживаем место» с Поней и Шурупом

Кстати, насчет ЦК партии. Рассказывает Саша Ришелье (Пробатов, ныне француз без российского паспорта, живущий в Ницце). Как-то раз в начале 80-х, прогуливаясь по Кремлю в позднешкольные свои годы, он проходил к Боровицким воротам мимо Кремлевского дворца. А из него нежданно-негаданно стали выходить вожди. Саша пропустил стариков. Брежнев, выйдя, аж остановился и оторопело уставился на стоявшего в двух шагах волосатого индейца. А индеец ему на чисто русском: «Здравствуйте, Леонид Ильич!» В ответ: «Здравствуйте», и в машину… Без последствий обошлось. Такие патриархальные были времена…

Концерт Лозы в Политехническом

Раз как-то сидим (рассказ про осень – весну 1985–1986 годов), скучаем в большом собрании в «Чайнике», не знаем, чем заняться. Вдруг вбегает какой-то волосатый и с воплем «Спасите!» просит нас всех идти срочно в Политехнический музей, а то там он не может петь. Никодим сразу признал Юрия Лозу, и все охотно пошли его на дармовщинку послушать. Входим в зал, битком набитый молодыми людьми в костюмах, галстуках и всяких диковинных комсюковских значках, и проходим на первые два ряда, специально для нас освобожденные. Я думаю, что полный состав ЦК ВЛКСМ и руководство «Березы» впервые воочию столкнулись с вражеской Системой в таком количестве и должны были ее мирно терпеть в течение полутора часов прямо у себя под носом. А когда Лоза затянул по третьему разу свой «Плот», волосатые не выдержали и стали в темноте зала вытягивать вверх зажженные зажигалки и спички. Сверху кубарем скатились рядовые березовцы и чуть не собственными пальцами стали тушить огни. А на какую-то песню о мире без войны мы вообще встали и стали громко подпевать, опять-таки пытаясь зажечь огоньки… Так мы разбавили собой то событие, о котором комсюки дома бы горделиво говорили, что они самого Лозу слушали на спецконцерте…

«Чайник» был прекрасен, еще более удобен местоположением и счастлив своим мирным, нескандальным существованием. В «Туристе» то и дело происходили пьяные стычки, а сюда никто из алконавтов типа Алексея Шмелькова не совался. А те, кто приходил, просто преображались. Кстати, и тут Федор Щелковский любил в соседней подворотне угостить «Агдамом», но это было совсем другое дело. Как-то при большом скоплении безденежных и голодных людей, которые даже на чай не могли наскрести, появился Майкл Крэзи, который просто выручил всех, высыпав на кассу всю свою инвалидную пенсию в 30 рублей и заказав всем чая, варенья, хлеба и прочего. Невиданной щедрости поступок, учитывая, что жил он чрезвычайно трудно и никто ему, кажется, не возвратил и части этих денег. Впрочем, он и не рассчитывал, сказав, что все равно их продринчит и проторчит.

Леша Шмельков с женой Мариной

Позже и это милое место переоборудовали в пролетарский жестокий стояк, как ранее «Турист», чтобы нам стало менее удобно.

Московские культурные и политические тусовки в нашей среде

Все шло своим чередом. Много новых людей. Гораздо большая свобода, чем раньше. Всему этому дали импульс фестиваль и послефестивальные тусовки, своей смелостью и напористостью опережавшие «мороприятия» против нас и сплачивавшие новых и старых хиппарей.

Майкл Крэзи с подругой

Например, с человеком, прозвище которого само за себя говорит, Вандерфулей[21], или просто Фулей, блаженным умницей и стародавним тусовщиком, я познакомился у Клары Голицыной еще в дофестивальные времена. Но видел его еще, возможно, у лианозовцев. То ли художник, то ли поэт, то ли просто святой и нищий, вхожий во многие дома и сообщества, везде был как свеча или живая благость. Говорят, жив до сих пор.

С Колей Храмовым меня знакомили прямо как с Чернышевским, только вышедшим из застенков, на станции метро «Коломенская».

Вечно возбужденный, спонтанный, он, однако, играл временами в Шерлока Холмса, с трубкой во рту и с усилием подавляя на минуту-две порывы вскочить, говорить и бежать куда-нибудь. Его и Сашу Рулевого (Рубченко, сына, между прочим, полковника КГБ) все остерегались, что-то на них наговаривали, типа того, что они провокаторы и политиканы. И вообще, самые главные доверисты. Группа «Доверие»[22] почему-то тогда доверием не пользовалась в хипповой среде, несмотря на декларируемый путь к сближению с Америкой, которую все и тогда, и сейчас в развивающихся и загнивающих странах многие почитали, как самую передовую страну. А уж мы, волосатые, всегда вообще брали пример с американских хиппи, зачитывались книжками (кто мог достать и знал язык) о них и о битниках (сейчас-то я думаю, что американские хиппи тоже не много сами написали из-за своей лени…) и рассматривали те редкие фото оттуда, которые до нас доходили в скупой советской печати. То в журнале «Ровесник» что-то проскочит, то в «Комсомолке», то в буклетике с пластинками «Меридиан», то в «Вокруг света», так как в проталкиваемом совком по всему миру пацифистском движении именно волосатые-полосатые играли не последнюю роль своей численностью. Еще у многих валялись стопки пропагандистских журналов «Америка» и «Англия» (последние намного реже), где были статьи про Вудсток, рок-революцию, студенческие тусовки, кино и театр, контркультуру, психоделики, коммуны в Калифорнии и вообще молодежную свободу. Даже свободные посещения лекций студентами, спокойные переходы с одной специальности на другую, из одного университета в другой и запросто получаемые отпуска для размышления без потери места в учебном заведении были для нас шоком, не говоря про сельскохозяйственные и городские коммуны таких сумасшедших

Вандерфуля

Да, Запад, Америка… «Человек, человеческий детеныш… Я встану на его защиту!»[23] Тогда мы все вставали на защиту других ценностей, отличных от официально декларируемых коммуняками, а в жизни ими же первыми презираемых. Мало того, что лет с 13 все повально слушали очень шумную западную свободную музыку, названную роком, так еще и Воннегутов с Гессе позже почитывали, не говоря об отечественных Стругацких. А фильмы, по-моему, за исключением Тарковского, вообще смотрели только западные. Ну еще «Ежика в тумане» и «Сказку сказок»… Ходили и на «Чучело», и на «Покаяние»[24], а мне посчастливилось в мои дохипповые времена смотреть лучшие спектакли лучших театров того времени – Ленкома, Таганки, студии Беляковича на Юго-Западе и МХАТа на Тверском, которые, без сомнения, было лучшими культурными событиями и достижениями официального театра и хоть сколько-нибудь терпимого властями гуманизма, явления совершенно западного. Попадал я туда в основном благодаря моему однокласснику Вадику Когану и нехватке рабочих сцены в московских театрах, из-за чего им приходилось заключать с институтами договора на оказание помощи студентами.

Как-то Маша с Пессимистом позвали на день рождения к себе. Вернее, не к себе, на «Автозаводскую», а в обширную квартиру Машиного семейства – бабушек и дедушек на «Соколе». Компания «благородных», образованных и интеллектуальных хиппи просто радовала глаз и ухо.

Обоняние мое, правда, так и не приучилось к запаху косяка, который курили у себя в комнате мои ровесники, а по хипповым меркам олда, хипповавшая со времени окончания школы. Там была, как я ее назвал, «архитектурная тусовка» – Вася, два Федора, очень красивая Арина, Олег Пудель, Стас Миловидов (вот уж фамилия кому точно соответствовала, хотя и остальные их друзья были так же милы и умны!), Саша Иванов, нудный Андрей Дубровский, Синоптик и энциклопедист Сережа Терещенко, который впоследствии открыл свое издательство, а потом, уже во времена благоденствия и свободы 90-х, внезапно повесился. Компания по багажу знаний, хипповому опыту и вообще общей культуре превосходила не только меня, но и всю уличную на тот момент компанию, вместе взятую. Это были, во-первых, люди с высшим гуманитарным, архитектурным в основном, образованием, подкрепленным постоянным чтением самых развивающих книг и правильным общением, а во-вторых, те, кто начал тусоваться в гораздо более продвинутые времена и имел привычку интеллектуального соревнования. Тогда хиппи были как будто и начитаннее, и воспитаннее, и вообще, наверное, в большинстве из хороших семей, проживавших недалеко от Стрита. Единственное, что было у нас общего, – это возраст. Я затусовался тогда, когда они уже оттусовались, но сохраняли еще долго длинные, большими трудами отращенные волосы. К тому времени они стали домашними хиппи, а я еще был уличным тусовщиком, хоть и не красноштанного и багириного типов, но не совсем им неровня. То, что я на тот момент узнавал, они уже начинали забывать. Их удалые времена пришлись на те годы, когда я уныло ходил в стенах Московского энергетического института (где я учился в 1978–1981 годах) и по вечерам в общежитии на дискотеках влюблялся в накрашенных недалеких студенточек. В технических вузах было не так много интересных людей, а в МЭИ царили особенная пустота, скука и провинциальность.

В середине 80-х, судя по рассказам Иры Фри и некоторым намекам Боба Шамбалы, были уже какие-то центры, домашние собрания на тему восточных мудростей и даже некие умельцы, которые постигли некоторые из этих мудростей в плане практического лечения душевно неуравновешенных и психотропно зависимых людей, а также в плане духовного просветления и освобождения своего «астрального тела» от мирской суеты. Йога и оккультизм шли в первых рядах этого всего. Но кажется, что такие люди, как правило, просто замыкались в себе.

Добавление от Пуделя и Пессимиста (2022). Оказывается, года с 81-го или 82-го выставки старались устраивать два раза в год – весной и осенью. По крайней мере в 82-м Пудель хорошо помнит две такие – одну 17 июля, которая проходила в руинах Царицынского дворца, и участвовали человек 20 со своими работами. А дату второй забыл, она была вроде на берегу канала им. Москвы. Участники: Никита Головин, Миша Сталкер, Втататита, Валера Царевич (с фамилией Курочка), наверное, сам Пудель тоже. При плохой погоде выставки проходили у кого-то на даче.

Из записей конца 80-х: «Году в 87-м ходили на мрачный, но важный фильм “Письма мертвого человека”[25], где я второй раз в жизни видел живого Ролана Быкова, который выступал перед премьерой. На меня кино произвело такое сильное впечатление, что, когда народ стал вставать в конце с мест, я закричал о науке, которая погубит мир, обслуживая партию и армию. Кстати, и ходили в тот раз по приглашению от самого Быкова, им подписанному. Билетерша растерялась, пошла за администратором, а за это время я пропихнул с десяток хиппарей без всяких билетов и приглашений».

Вообще-то больше всего любили ходить, и не по одному разу, на мультики, которые стали только-только появляться, – «Властелин времени», «Корабль-призрак», «Сказка сказок», «Кэтти»[26] и т. п., которые были для нас событиями. Дневной билет стоил 10–20 копеек – цена одной пачки мороженого.

Другие художники

Побывал у Нины Коваленко, очень самобытной художницы-самоучки из Сибири, которая стремилась всеми силами уехать на Запад и вступила ради этого в группу Батоврина и Шатравки «Доверие». Отцов-основателей группы уже на тот момент в ней не было: Батоврин выехал, Шатравка после попытки бежать в США оказался в тюрьме. Возглавляли ее какие-то то ли Глейзеры, то ли Медведковы, а потом вообще стал заправлять жирный, мерзкий и ловкий Кривов, с которым меня потом столкнула судьба уже во Франции, где я ему сильно помог, а он в конце нашего общения не удержался и проявил свою гадкую натуру…

Сосед с дачи, старше меня лет на пять, работавший в Парке Горького, привел меня в их обширную мастерскую и познакомил с главным художником этого парка Владиславом Поляковым. У него готовилась выставка в ЦДХ, прямо напротив Парка, и все его картины, штук 80, были развешаны и расставлены в этой мастерской. В основном он писал на оргалите с гладкой стороны (в отличие от Сольми, который для своих цветных пастелей использовал шершавую сторону). По проработанности работ, совершенно ренессансной, по точности сюжетов и благородству стиля я не видел на московских выставках ни одного подобного современника, а портрет его жены, который он сделал в духе Моны Лизы, недавно привозившейся тогда в Москву (я не пошел ее смотреть), вызвал у меня такой восторг, который не проходит и по сей день. Этот художник, по какой-то загадочной причине не ставший новым российским классиком, остается в моих воспоминаниях сильнейшим и значительнейшим из тогдашних современников. Даже картины мною любимого Худякова на Малой Грузинской были написаны с чуть меньшим вкусом, хотя и более сложны технически.

Илья Гущин. 1984

Вездесущий Миша Безелянский привел меня в мастерскую модного тогда по Малой Грузинской (и по ранее проходившим в конце 70-х квартирным выставкам нонконформистов) художника и бывшего хиппаря Игоря Каменева, который довольно приветливо, но несколько устало, в духе Карла Брюллова, нас принял и показал много своих картин. Тогда у него в картинах было много неподдельного романтизма и великолепного мастерства. На прощание Игорь нарисовал мой портрет практически одной линией, который оказался лучшим из всех моих кем-то нарисованных. Позднее я познакомился с Борисом Жутовским, легендой еще хрущевских времен, увидев работы которого Никита Сергеевич назвал этих необычных колхозному взору творцов пидарасами. Жутовский имел мастерскую, заваленную его странными скульптурами, где-то на Маяковке, был сангвиником и неутомимым рассказчиком. Мы у него бывали с Ильей Гущиным, выпускником Училища 1905 года (где меня даже не допустили к экзаменам), и Шурупом. Борис рассказывал и о хрущевских временах, о которых Илья уже много знал, и о своем друге Эрнсте Неизвестном (которого я видел много позже единственный раз на присуждении «Триумфов», устроенном Березовским в роскошном дворце на Елисейских Полях)[27], и о множестве других людей и держал себя с нами вовсе не как старший мэтр, а как ровня.

Вообще художников, официальных и неофициальных, и их мастерских в Москве было, наверное, полгорода. Это были и специально отстроенные здания на Нижней Масловке, в которых я никогда не был, и всевозможные прочие обширные помещения, распределяемые Союзом художников, как, например, в одном типовом под школьное здание на улице Вавилова у Черемушкинского рынка, Горкомом графики и еще бог знает кем. Основные же помещения неофициальных художников, как тогда называли «самодеятельных», находились или в квартирках, как у Вербового в нашем доме на Ленинском, или в тесных подвалах и жэковских комнатушках дворников, истопников и слесарей. Я, признаться, в отличие от Андрея Фролова, собутыльника всех мало-мальски известных художников, редко попадал в эти святая святых, но об одном человеке хочу рассказать.

Саша Жданов, бывший несистемный волосатый и участник легендарной Бульдозерной выставки у меня под домом, по виду из-за растрепанной бороды и неухоженной шевелюры мог бы сойти на пацифиста на пенсии, если бы не его буйный нрав, которого боялись даже менты. Его мастерская в форме стакана с пятиметровыми потолками находилась между Новослободской и Лесной улицами на первом этаже какого-то старого здания. И он, представлявшийся донским казаком, при этом грозно зыркая глазом, очень шустро организовывал у себя вернисажи. Покупалась пачка в 100 листов ватмана и тушь. Ничего больше. Листы он раскладывал на полу, выливал на каждый немного туши и размазывал ее слегка половой щеткой. Давал высохнуть, развешивал на всю высоту стен и зазывал публику. Где он добыл столько телефонов иностранцев, работавших в Москве, я не знаю, но вся стена в прихожей рядом с аппаратом у него была ими исписана. Надо сказать, что иностранцы боялись не прийти, по его словам. Уж не знаю, какие меры воздействия он имел, но припералась страшная толпа корреспондентов, консульских и посольских работников, студентов и т. д. Все с деньгами. И не было случая, по свидетельству людей, его знавших, чтобы после такого вернисажа оставался хоть один непроданный лист и чтобы в течение следующей недели деньги от продажи не были пропиты самим творцом и теми из публики, кого он не отпустил восвояси. Бывали случаи, что какой-нибудь журналист, искусствовед или студент пропивался у него дотла уже после пропитых от продажи «шедевров» денег… и уходил от него разве что не в трусах. Не знаю уж, кто на него и за что жаловался, скорее всего, соседи, но частенько в конце разгула, когда хозяин уже должен был лишаться вроде бы сил, заявлялась милиция. Наверное, чтобы отодрать и отправить в лоно семей незадачливых собутыльников. Саша сопротивлялся, его доставляли каким-то чудом, наверное дождавшись, когда он уснет, в отделение. Оттуда он несколько раз просто уходил, разметывая всех и все на своем пути. Тогда же никаких клеток или камер в отделениях у ментов не было. Последний раз его приковали наручниками к двадцатисекционной батарее, которую не способны поднять даже пятеро крепких мужчин, в чем я убедился, когда работал дворником на Лермонтовской и в том доме меняли батареи отопления. Саша проснулся и дошел домой вместе с батареей. Никто его не преследовал, потому что в отделении происходил форменный потоп обжигающей воды… Он изображал из себя маститого художника, а маститые, как известно, ездят на этюды с натуры, и Саша все мне говаривал: «Я тебя научу писать кусты!» Почему кусты, а не воздушную перспективу, лес, озеро или скамейки с целующимися парочками, я так и не понял…

Другой пример «подпольного», а на тот момент уже вполне неплохо устроившегося художника представляла собой Натта Конышева, занимавшая тоже не самую маленькую мастерскую прямо за церковкою напротив высотки на Котельнической, в Серебряническом переулке. Они все, семидесятники, своим упорством, количеством и организованностью сумели добиться от разомлевшего к началу 80-х годов государства мастерских и выставочных площадей. Натта с удовольствием принимала гостей, поила чаем с вареньем, часто их быстро и похоже, но очень грубо писала и показывала несметное количество своих маляк. Меня с первой женой она запечатлела минут за 30–40. Бабка была тоже вполне прихиппованная и просто сменила уличные тусовки на художественные по мастерским и выставкам, зато к ней дорогу знали многие поколения хиппарей. Она, Клара Голицына и другие женщины периодически устраивали свои отдельные выставки на Малой Грузинской, отделяя женское искусство от мужского. В 2022 году ее не стало, но еще за два месяца до ее кончины, как мне рассказывал один шустрый антиквар и ее приятель, Натта появлялась, хоть и почти немощная, на каких-то выставках, и ей устраивали собственные вернисажи.

В группе «Доверие», куда я несколько раз попадал по приглашению сначала Храмова и Рубченко, а потом Арыча и Нины Коваленко, я познакомился еще с одним чрезвычайно симпатичным художником, прошедшим путь от гонений до успеха за границей, Сашей Калугиным, у которого были проблемы со здоровьем, но который при этом создавал великолепные графические картинки, описывающие красоту и нелепость русского быта. Смесь злой карикатуры и доброй улыбки. Он и его семья тогда не так давно переехали с Трубной, где прямо с помоек набрали и перевезли сюда отличную коллекцию икон, хоругвей и других предметов старины. Их гостеприимству не было пределов, и мы с женой уезжали от них сытые, убаюканные добрыми советами и интересными рассказами несколько заикавшегося Саши и его разговорчивой и милой жены.

Почему-то, хоть они все и бывали на наших выставках, я не приглашал их в них участвовать. Скорее всего, просто блюл чистоту собственно хипповых рядов, но и подозревал, что они на своих квартирниках уже отвыставлялись и заново начинать этим заниматься, не имея перспектив тут хорошо продаваться или иметь хорошую рекламу, было просто неинтересно. У них уже покупали из мастерских или из дома заезжие коллекционеры или дилеры, которые давно делали им имена на Западе.

Многие, наверное большинство, этих «неофициальных» художников 60–70-х годов были представлены в коллекции Лени Талочкина. Он жил в доме на Новослободской улице, в ее конце, рядом с Вадковским переулком, на восьмом этаже. Вся его немаленькая квартира была завалена рядами картонов, холстов на подрамниках и в огромных свертках, папок с рисунками и всевозможными причудливыми композициями и рулонов. Могучий старик, с острым взглядом умных глаз и длинными седыми волосами, часами показывал свое богатство и, как всякий коллекционер, гордился случаями, когда работы тех или иных известных людей доставались ему почти даром или в подарок. Он их всех знал лично, многим помогал, другим просто наливал и ставил перед ними мольберт с холстом и красками. Говорил увлеченно, с большим знанием всех направлений, отношений между художниками и событий их жизни. Много смеялся. Я, честно говоря, первый раз в жизни видел столько хлама. Он, наверное, сейчас стоит больших денег; Леня уже тогда называл сумму в один миллион долларов, что сейчас можно смело удвоить или утроить, но на мой вкус там не было ничего интересного. Во-первых, художники под ящик водки, даже самые незаурядные, вряд ли способны на что-то стоящее, а во-вторых, в их время вообще все авангардили в пику совковому реализму. Так что получилось, что только подписи под этими каляками-маляками имели материальную ценность у чумовых коллекционеров, а художественная составляющая роли в них не играла…

Леша Фашист. 1985

Валера Царевич с женой и сыном на Арбате. 1988

У Лени была новая жена, сильно моложе меня, стройная, тихая, хрупкая, и маленький ребенок. У него я встретился впервые с Лешей Фашистом, имевшим густой хайр ровно до пояса, который он состриг сразу после этого дня. Первая встреча с ним была мимолетной, уже когда я выходил от Талочкина, а Алексей заходил. Кажется, он на тот момент уже что-то обо мне слышал, поэтому сразу обменялись телефонами, а в дальнейшем стали очень близкими друзьями.

Вообще встречи и знакомства с художниками старшего поколения как-то образовывались в то время сами собой, без всякого напряга.

Молодых и не очень художников среди хиппи и близких тусовке тоже подобралось десятка с два: Валера Царевич, Дима Кретов, Илья Гущин, Никита Головин, Миша Сталкер, Сергей Сольми, Саша Иосифов, Витя Топ (Захаров), Боб Шамбала (Борис Волчек), Арыч (Артур Церих), Алиса шуруповская, Милорд и другие.

Миша Сталкер

Андрей Аксенов

На кухне у Аксеновых при ремонте. Наташа рязанская с короткой стрижкой, Пушкин, Лена рязанская, Ира Жужа и другие

Аксеновы

Одним из центров домашних интеллектуальных тусовок была семья Андрея Аксенова и Наташи Литвиновой. Они были очень гостеприимны, легки на подъем (несмотря на двух маленьких детей), всегда были в курсе, где и что происходит, и не упускали случая что-нибудь культурно-хеппенинговое организовать. Наташа, заваленная книгами, рукописями и фотографиями, не выходила из-за круглого стола на кухне, вокруг которого вечно сидели ребята и гоняли чаи.

По дому шустрил Андрей, только успевая выполнять указания Наташечки. У них всегда живало много народа, вернее, засиживалось допоздна и оставалось до утра.

Вокруг них группировались фотографы, молодые литераторы, аквариумисты (Андрей Судариков с друзьями) и прочие любознательные и творческие личности. Но и семейство Аксеновых можно было встретить почти на любом концерте и выставке, где они находили мгновенно новых знакомых через пару вопросов: «А ты знаешь такого-то…?», или «Я вот был недавно у такого-то», или «Я вместе с таким-то…» Прообраз нынешнего «Фейсбука».

Вспоминая поименно тех выживших людей из Системы и около нее, которые создавали интеллектуальный драйв в то время, я без удивления многих сейчас вижу на Западе. И четверть из них в Израиле. Впрочем, Израиль ведь не совсем Восток нынче тоже… Но есть и в Прибалтике, Северной Америке, а кое-кто обосновался даже на Бали, в Индии и Таиланде.

Музыкальные тусовки

Начиная с той осени и всю зиму 1985–1986 годов и весну 1986 года стали процветать квартирные сейшена известных музыкантов, в основном из Питера. Флэтов, принимавших их, было много, всех не упомнишь. И чем дольше живу, тем больше новых узнаю, которые были в те времена. Контркультура так и перла, но, наверное, сказывалось и то, что возникло много продюсеров этих музыкантов, которые, с одной стороны, становились лицами тем необходимыми и к ним приближенными, что уже было сверхпочетно, а с другой – начинающие дельцы немного зарабатывали на известных и малоизвестных именах, раскручивали их и получали массу знакомств, например среди красивых тусовых девочек, которых они могли сводить на такой подпольный, вернее частный, концерт.

Зародилось много отечественного, которое вдруг, и для меня тем более неожиданно, стало намного интереснее зарубежного. Я был только на нескольких таких сейшенах, на самом деле особо не интересуясь при этом всем спектром подобной музыки. Были культовые группы – «Аквариум», «Кино», «Зоопарк», отчасти «Алиса», а остальные можно было послушать, а можно было и не слушать.

Обычно звонила похожая на японку очень обидчивая герла, которая была в курсе всего, Ира Авария (живущая сейчас в Голландии). Помню ее еще с длинными чернейшими волосами, которые она быстро состригла, в алом платье, когда она и Макс Столповский случайно встретились у Сяся (Дормидонтова) дома под Таллином и долгое время были неразлучны. Была она то ли переводчицей, то ли гидом для туристов. И она даже живала у меня, так как была немосквичка и постоянно к кому-то вписывалась, уже тогда стриженная под ежа, в огромных очках, создававшая столько шума и телефонных звонков, сколько не производили все прочие останавливавшиеся у меня, вместе взятые. Она постоянно в кого-то влюблялась и, не будучи красавицей, просто обвивала своих избранников своим маленьким и гибким телом и заставляла себе какое-то время отвечать взаимностью. А потом изводила их скандалами и ревностью. Я наблюдал это со стороны и очень забавлялся. Но с Максом у них как-то устаканилось, видимо, сказалась одинаковость невротических и творческих натур. Она должна была бы стать какой-нибудь актрисой, или телеведущей, или крутой бизнесменшей типа Хакамады (они, кстати, очень с ней похожи), но в дальнейшем она быстро пропала. Макс потом жил с не менее взбалмошной, но совершенно гениальной джазовой и рок-певицей Олесей Троянской, которая под свою 12-струнную гитару могла петь сутки напролет постепенно хрипнувшим, но необыкновенно звучным голосом.

А вот у Столповского дома я впервые тогда услышал на сорокапяточке песни Алексея Хвостенко, Хвоста, который до эмиграции был большим другом отца Макса. Они с Хвостом были одними из первых творческих хиппи. Хвост так и говорил: «Мы – хиппи». Кстати, оказывается, на свадьбе у Столповского в 1989 году, которая продолжалась дня три-четыре, свидетелем с его стороны был другой выдающийся современник, Виктор Пелевин, с которым Макс потом по многу часов годами обсуждал всякие приколы и повороты сюжетов и, думаю, внес не менее половины шизы в произведения последнего…

Олеся Троянская с Максом Левиным

Так вот, флэтовники бывали, в частности, у прекрасного музыканта Саши на Воровского (теперь, как и до революции, Поварская), недалеко от Арбата, который и сам в своей большой квартире организовал замечательную группу «Деревянное колесо». Потом был концерт Константина Кинчева в небольшой квартире, где я сидел напротив него, а он буравил меня своими темными глазами. Перед концертом рок-музыканты обычно догонялись горячительными напитками, особенно удачно это получалось у Папы Леши. Его песня «Вперед, вперед, отважные полки, за Родину, за веру, за КПСС» очень всех веселила и давала понять, что протест против Афганистана звучит уже не только в наших тайком написанных в лифте лозунгах («Нет войне в Афганистане!») и в возмущении на «вражеских голосах», но и в веселом стебе антивоенной хипни. Результат такого несерьезного отношения также сыграл немалую роль, как и в случае с Леонидом Ильичом, над которым в конце его правления смеялись все, и это в немалой степени подорвало доверие к коммунистической доктрине и ее применению.

Цоя снимали на профессиональную камеру или даже две для фильма на квартире Гали Берн на Преображенке, но это было на полгода позже. Никогда потом этих кадров я нигде не встречал, и это очень странно, притом что Цой остается кумиром покруче Талькова, Круга, Юрия Шатунова и, смею предположить, даже «Битлов» для всех россиян по сей день.

Помню, что это было в самом начале лета, когда я с моей первой женой и Честновым собрались отъезжать на юг.

Кинчев с тусовкой. Внизу справа Серж Сидоров

Цой

Выступали на флэтах еще Шевчук, еще кто-то из свердловцев типа «Урфина Джюса» и питерский Фрэнк. Плата за вход определялась Кацманом в 1–3 рубля, но пропускались все, достаточно было выгрести все содержимое из карманов. Напитки приветствовались. «Крематорий» и «Коррозия металла» уже имели, кажется, свои площадки – какие-то дворцы культуры, где они базировались, – и квартирники вряд ли устраивали. А вот только появившийся Юра Наумов давал концерт именно у Саши на Воровского. Он был восходящей звездой, собирал позднее приличные залы, но потом уехал в Ленинград, а позднее в США. Но еще раз, году в 1988-м, когда Наумов давал концерт в ДК «Москворечье», уже в большом зале, я повел туда своего нового друга, австралийского атташе по культуре Джона Ричардсона, который от скуки хотел познакомиться поближе с неофициальными культурными процессами. Совершенно не помню, чтобы кто-то тогда ходил на «Бригаду С» Гарика Сукачева и были ли у него свои подобные выступления, но в дальнейшем некоторые хиппы с ним дружили и получали совместно морщины и хрипоту от огромного количества выпитого, как Вадим Сироп.

Олег Мочалов в Загорянке. 1985

Умка

А такие исполнители, как Олег Мочалов, Умка, Гриша Шлягер, Фрэнк и прочие, не пересилив своей хипповой общедоступности и противоестественности брать со своих деньги, так и не вышли на коммерческий уровень раскрученных певцов. Или поздно спохватились…

Папа Леша

Арыч

Гребенщиков, кажется, был более всех популярен, но на него я попал не на квартирнике, а на его первом выступлении на официальной сцене Москвы, в Московской рок-лаборатории, базировавшейся в доме культуры Курчатовского института, куда не продавались билеты, а распределялись спецпропуска среди самых доверенных и выслужившихся комсюков. То есть эти концерты, Лозы или Гребенщикова с Агузаровой, приравнивались к поднебесным благам, типа продовольственных «заказов» с икрой, венгерским сервелатом и советским шампанским… Напомню, что в конце совка в магазинах даже в Москве на витринах громоздились горками только консервные банки с морской капустой, а в непродовольственных пропали даже резиновые калоши для валенок…

Фрэнк

Саша Ипатий

Уже зимой, на день гибели Леннона, в морозы, Театр на Красной Пресне пригласил тусовку посмотреть отдельно от прочей публики спектакль по Сэлинджеру, который был тогда для нас чем-то типа Библии, основного писания, из которого постоянно цитировались фразы. До этого мы в числе прочей публики смотрели этот спектакль в зале многократно, а Поня даже закадрил актрису труппы Инну и впоследствии женился на ней. Но в этот раз, когда в назначенный час, около полудня, мы, человек 50–70, подтянулись к их зданию, которое располагалось во дворе напротив тогдашней фирмы «Мелодия», а сейчас опять католического костела, оказалось, что в театр не пускают ни нас, ни актеров. И запрет этот исходил откуда-то из райкома то ли комсомола, то ли партии, и спорить было бесполезно. Пришлось им играть на стуже во дворике перед театром, но от этого они играли просто остервенело и взахлеб, несмотря на то что по роли надо было обнажать надолго грудь (мужскую, к сожалению). Мы все оттоптались на снегу час или полтора спектакля, бешено аплодируя и даже свистя для поддержки актерам. Зрителям разносили горячий чай, а через колонки звучал голос Леннона и его песни. Но после «Над пропастью…» осталось ощущение, что мы заведены, и расходиться просто так в середине дня не хотелось.

Я предложил пойти в стоячую блинную на улице Герцена (ныне Большая Никитская), которая была рядом. Надо сказать, что подобными заведениями Москва тогда еще не заполнилась, они были крайне редки, поэтому и было очень трудно найти следующее место для тусовок. Частные кооперативные заведения начали открываться только года через два-три. Зашли туда, как цыгане, шумною толпой, проели и пропили (безалкогольно в основном) почти все деньги (обычно собираемые в большинстве с пионеров, так как их жизнь еще не износила и родители помогали вовсю), отогрелись и стали думать, что делать дальше. Надо идти. Куда идти, было не совсем ясно, но пошли. Упорно. Дошли бульварами до начала Нового Арбата (тогда Калининский проспект) и отходящей от него тогда улице революционера Воровского. Тут меня осенило, я вспомнил про большой и гостеприимный флэт Саши с его «Деревянным колесом». Мы направились туда. У Саши Тигра довольно часто проводились квартирные сейшена всяких музыкантов, и чаще всего его собственной группы неэлектрических народных инструментов, которая, однако, играла собственную, особую музыку. Преимуществом его квартиры являлось то, что она была в центре (а жило и тогда в центре уже крайне мало нашего народа), что он жил без родителей в трехкомнатной просторной квартире старой планировки и что у него, куда ни глянь, везде были расставлены и развешаны всякие инструменты для извлечения звуков.

Так вот, когда мы поднялись на его пятый этаж, дверь нам открыла молодая американка. Самого хозяина дома не было. Мы сделали вид, что нас тут давно ждали, и попросту ввалились внутрь всей толпой человек в тридцать-сорок. Мы и замерзли, и устали. Вольготно развалившись по всей квартире, стали попивать чаек, любезно предложенный воспитанной хозяйкой, а потом и бесцеремонно самостоятельно опустошать холодильник и прочие съестные припасы и осматривать и ощупывать все эти рожки, скрипки, гитары, колокольчики и гусли. Потом согревшиеся гости стали пробовать играть на этих инструментах, и мало-помалу получилась импровизированная группа, которая распевала хипповые и прочие приходящие на ум песни. «Наша крыша – небо голубое, наше счастье – жить такой судьбою…»[28] Это про наш-то климат… Скучавшая до нас в одиночестве подруга хозяина была в полном восторге. Я просидел там несколько часов и одним из первых поехал домой. А тусовка попросту зависла там дня на три, и когда я заехал на третий день, там оставалось еще с десяток человек, причем кто-то уже приударял за иностранкой. Не знаю, что сказал вернувшийся хозяин, но догадываюсь, что ничего доброго. Ту иностранку я потом встречал в компании кого-то из тогдашних зависальщиков.

Из моих записей того времени: «Из флэтовых сейшенов мне приходилось бывать на Юрии Наумове, Кинчеве, Цое, “Деревянном колесе”, Папе Леше, лидере “Крематория” Армене Григоряне (происходило у Майка Якутского на Кропоткинской, там же, где через несколько месяцев провалился концерт Гребенщикова, организованный Юрием Кацманом). Кацман потом, в 1989-м продавал билеты на какой-то концерт на Арбате и, увидев меня, пытавшегося там рисовать портреты, стал через мегафон создавать мне рекламу, которая не возымела действия.

В 1986-м я специально ездил в Питер на концерт “Зоопарка” с Майком Науменко в рок-клуб, но качество то ли колонок, то ли электрических контактов было такое поганое, что слышны были только треск и шум, и ни одного слова я не разобрал. В эту же поездку поутру я собрал в “Сайгоне” всех имеющихся в наличии тусовщиков и повел их в Эрмитаж. На билетах сэкономили благодаря удостоверению учащейся худучилища Принцессы и одолженному мне каким-то музыкантом из группы “27-й километр” удостоверению студента Института культуры».

Далее там же про годы 1987–1989-й: «Многие тусовочные музыканты избрали местом своих сборов ДК “Москворечье”, где была джазовая студия, и многие из наших в 1985–1987 годах учились там дуть во флейты, стучать в барабаны, кричать, мычать и проч. Бывали там и концерты, где учащимся в студиях давалось право проходить на них с заднего входа без всяких билетов. Бывал там и Чекасин, дуя свой излюбленный номер одновременно в два саксофона».

Сергей Курехин и Сергей Летов

Музыкой назвать это было сложно, но всем импонировали усилия, от которых он сгибался пополам и чуть ли не по полу катался… Видимо, там же проходил джазово-авангардный сейшн с Сергеем Летовым, Сергеем же Курехиным и Сережей Африкой (три Сергея, ССС), который, когда уставал стучать, начинал очень уморительно ходить по сцене с длиннющей водопроводной трубой. На бис при этом игралась лезгинка… Дурачились, в общем, по полной.

В Олимпийской деревне шли концерты Чекасина, и почетный первый ряд занимали волосатые. Впрочем, громкие визгливые звуки саксофона были невыносимы, и все потихоньку перетекали на задние ряды…

Из пипл-бука: «Раньше, да и сейчас самые большие тусовки собирались на музыкальные сейшена, как на Западе (на Вудсток вроде полмиллиона приехало, а еще два миллиона не доехало). Только в 70-х выступления групп не как копирок популярных западных групп на танцульках-дискотеках, а самостоятельного творчества для слушания были реже, поэтому и народ собирался весь, ехали черт-те куда в глухое Подмосковье, где зачастую выдерживали сражения с местными. Народ со Стрита тогда был побойчее, и помахаться было делом привычным и с урлой, и иногда с ментами, которые ни дубинок, ни перцового газа, ни наручников еще не носили. Билеты на всякие “Машины времени” стоили немало, рублей по пять. В Питере с огромными трудностями, как мне рассказывали, Гене Зайцеву удалось организовать рок-клуб, и это в городе, где к волосатым и прочим неформалам относились суровее, чем в Москве. Теперь, когда рок-клуб расцвел, его возглавили какие-то комсюки, и Гену там не жалуют (это все по рассказам). Похожую историю мне рассказал Бодлер об одном системном энтузиасте, открывшем литературное кафе в Москве, куда его самого теперь не пускают… Зайцев с братом одними из первых в Союзе доставали диски и записи “Битлз” и распространяли не только в городе, но и по всей стране. Саша Художник, наш заядлый битломан, говорил мне, что Гена когда-то написал письмо Леннону, и тот ответил ему диском с автографом.

В Симферополе проходил рок-фестиваль примерно 10–15 июля 1987 года, и волосатых понаехало больше сотни.

Прежние времена с легендарными группами “Рубиновая атака”, “Високосное лето” и “Машина времени” вспоминают как настоящий советский андеграунд. Я из этих трех слышал только “Машину” в общежитии энергомашиностроительного факультета МЭИ в 1978-м, которую туда притащил мой одногруппник Вадик Кузьмин. Играли опять-таки очень громко, потом еще извинялись, что без клавишника».

Добавление от Диогена: он помнит, как провожали во Францию Диму Певзнера (которого я никогда так и не увидел, хотя он жил одно время в башне того самого замка, где я Гребенщикову устроил концерт в 1995-м) в 1987 году и он играл на прощанье. И еще про один концерт Цоя у Наташи Ворониной (Вороны) на Коровинском шоссе, где была такая уйма народа, что все стояли как в часы пик в метро, плотно прижимаясь сиськами друг к другу, чуть не вываливаясь с балкона и даже под балконом. Так соседи вызвали ментов, которые пришли и спросили, что тут происходит. На ответ, что тут празднуют день рождения, менты обвели помещение взглядом и спросили опять: «А тогда почему не пьете?»

Я, кстати, хорошо помню, что слушал в магнитофонной записи на бобине «И там не быть, и тут не сбыться» Певзнера, и думаю, что если бы он остался тогда, то взошел бы звездой не меньше Гребня, у которого стихи, на мой взгляд, часто совершенно невнятные.

В принципе и множество мне лично незнакомых исполнителей и групп вышло из какого-то волосато-полосатого бока хиппи и подхипков, если можно так выразиться. Мне кажется, что и Егор Летов, и Леха Паперный, и Чиж, и много всего прочего ценного из музыкальной культуры 90-х и современности тоже выросло оттуда, из контркультуры, как нас принято называть.

Гриф. Концерт Гребня и Агузаровой в рок-лаборатории

Как-то зимой Шуруп привел меня в дом рядом с домом Леши Кришнаита у метро «Проспект Вернадского». Там была берлога его большого друга, Леши Грифа, и его начинавшей сморщиваться в старушку малюсенькой красивой еще пока жены Земляники. Более неприятного человека, чем Гриф, я в те годы не встречал.

Тот же Берендей, напуская на нас чары преисподней, зазывал в гости в огромнейшую мастерскую своего отца-сезанниста, состоявшую из целого арбатского особняка, поил чаем, осторожно расспрашивал, гнал безумные телеги и угощал какими-нибудь баранками и был на самом деле робким и смешливым человеком, ничем особенным не злоупотреблявшим. А тут была совершенно другая, не напускная чернуха, настоящее царство ужаса и плесени.

У Берендея, крупного добряка с напускной адовитостью, мы просто отогревались и писали натюрморты и обнаженку с Пахомом, Пал Палычем и Сольми. Берендей светил отраженным светом своего кумира, некоего чернушника Капралова, с которым я раз встречался, но его старательное асмодейство не произвело на меня должного впечатления.

Леша Гриф

Гриф был действительно совершенно черный, сгорбленный, мерзкий на вид (а на самом деле крайне несчастный) чувак, с пронзительным, но и потухшим одновременно, как у стервятника, взглядом. И вся атмосфера была невыносимо давящей. Не только торчилово, которое там просто кастрюлями варилось, а вообще все (не знаю, как их назвать, так как слово «друзья» язык не поворачивается произнести) были им подавлены и находились на положении каких-то зависимых. У Грифа в компании серых торчков выделялась только рыжая стройная девица с огромными зелеными глазами в голубом свитере, которая все время смеялась, играла на пианино и что-то пела. Такую яркую красавицу я, пожалуй, редко в жизни встречал. Она, видимо, еще окончательно не подсела на иглу в этой мрачной тусовке, и свежая кровь, только в малой степени разбавленная героином, так и бурлила у нее в жилах. Ее-то я самоуверенно и повел через несколько дней в рок-лабораторию, адреса которой не знал, не имел билетов и даже не знал часа выступления музыкантов. Говорили, что долгожданный Гребень там будет петь, и не только он.

Подобравшись в снежной ночи к небольшому ДК Курчатовского института, мы поняли, что попасть по-человечески туда не получится. То есть билетов не продают, да их и не существовало в принципе. Были какие-то институтские комсюковские приглашения, но и их, естественно, не достать. Концерт начнется вот-вот, и народу, в том числе волосатого, у клуба скопилось сотни. Собрав своих и обойдя вокруг, мы нашли возможность проникнуть внутрь. Это было окно, вернее открытая форточка мужского туалета, в которую все курили изнутри. Залез первым я и открыл окно нараспашку. Толпа снаружи, пока строго своих, человек тридцать, ввалилась внутрь. Из тех, кто был в туалете, никто не возражал, – такие были времена и нравы, да и вид у нас был чисто флибустьерский. Побежали вверх по запасной лестнице и столкнулись с закрытой дверью третьего этажа. Тут я впервые увидел прямо перед своим носом легендарного Шамиля, которого окликнул Пессимист. Он тоже пролез с подругой за мной в туалетное окно. Волевое обветренное лицо, настоящий стетсон с заломленными полями вверх, кожаный плащ, атлетическое сложение, в общем, герой из вестерна. А пройти-то все равно никак. Снизу подтянулись еще человек двадцать. Саша Пессимист предложил всем достать свои ключи, чтобы попробовать открыть дверь. Первый замок сдался, а второй мы с Шамилем просто сломали, вдарив плечами по двери. И в этот самый момент снизу раздалось: «Атас, менты!» Мы просто ломанулись внутрь коридора, я впереди со своей пассией и чуть не сбил Жанночку Агузарову, которая выпорхнула из своей гримерки милым мотыльком. Бежали, как стадо обезумевших слонов. Чудом вылетели на сцену за кулисы, вернее за задник. Менты и дружинники за нами, мы за занавесом, потом под пианино за группой сидящих людей, а туда преследователи не сунулись, тянулись только за теми, кто пробирался еще за задником. Кого-то схватили, но ведущий Андрей Вознесенский обратил внимание на беспорядок, выразил какое-то удивление и тем остановил охранников, которые только продолжали грозить кулаками. Задник еще минуту шевелился, впуская в зал остатки наших партизан, а тут как раз и окончились вступительные бессмысленные слова покровителей рок-музыкантов и начался сам концерт.

Мы все рассыпались по залу. Мы с подругой заняли место недалеко от сцены слева перед колонной. Это было успешное, почти киношное приключение, я чувствовал себя героем, победителем маленького охраняющего зал дракона, и трудно было предположить, каким бы было разочарованием, если бы мы не попали сюда.

Первой выступала Агузарова. Я никогда ее до этого толком не слушал и был сражен ее пением, сильным резким голосом, виртуозной манерой и способностью сделать из какой-то скучной песни 50-х хит сегодняшнего дня. После перерыва Боречка Гребенщиков блеял свои прелестные песенки (и главное, как потом я узнал, не свои, а Гуницкого, за счет которых и выскочил), потом ярил рок-н-роллом, и все в зале, заведенные еще группой «Браво», просто неистовствовали в экстазе. Это было сказочно круто, тем более что основную массу зрителей составляли обычные запуганные комсюки из активистов.

Как потом оказалось, Агузарову из Америки вытащил горячо ею любимый Максим Столповский, который и тут сыграл немалую роль в становлении и обретении выдающегося таланта, как и с Пелевиным. Какой он все-таки и герой-любовник, и подспорье для нашей культуры!

Запись из пипл-бука о том концерте: «В Московской рок-лаборатории был первый и, вероятно, последний, очень прикольной сейшн с “Аквариумом” и “Браво”. Охраняли его взводы дружинников и ментов во главе с майором и капитаном. Билетов, естественно, взять негде, вот пипл и полез во все щели внутрь: в окна туалетов, в подвалы, я же, прорвавшись через туалет, был в той куче, которая ломилась с запасной лестницы. Две двери открыли подходящими ключами, осталась третья. Мы сорвали ее с Шамилем, этим знаменитым человеком, которого я тогда увидел впервые. Толпа в 70 человек прорвалась в коридор, чуть не сшибив Ивонну Андерсен, как тогда себя называла Жанночка, и Гребня тоже, выглянувшего из гримерки на шум. Вбежали за кулисы и стали просачиваться за задником сцены в зал. Задник колыхался, в зале было заметно, а там нас дружинники пытались поймать, Женю Лонга с парочкой друзей им удалось ухватить за ноги под пианино, откуда они выскочили сразу в зал… В перерыве, после выступления “Браво”, мы с Пессимистом (я его взял для важности) подошли к Гребенщикову попросить его выступить специально для волосатых. Пришлось для этой просьбы прервать историческую беседу Гребня с Макаревичем и Стасом Наминым и растолкать щелкающих фоторепортеров. Но Боб, как все его звали, сделал вид неприступной замученной звезды и уделил нам лишь пару ничего не значащих фраз, по существу отказав».

Надо сказать, что спустя много лет, в 1995-м, Гребенщиков все же дал такой концерт, только не совсем для волосатых. Я устроил ему этот концерт в русском замке Монжерон под Парижем и даже выдал ему гонорар из своих скромных художественных заработков. Самым сложным тогда было не столько уговорить Боба, с которым я прошландался по Парижу неделю, показывая город и рассказывая ему и всей его группе всякие байки, сколько собрать достаточно публики, которая очень неохотно давала деньги, прямо как на московских квартирниках.

Собственно, квартирники были не только у знаменитостей. Выступали среди своих Ипатий, Гриша Шлягер, Умка Аня Герасимова (но ее больше тогда занимали обэриуты)[29], Юрий Наумов (из Новосибирска), Арыч, Пит, Папа Леша, группы «Мистер Твистер», «Крематорий», Фрэнк, «Чудо-Юдо», «Деревянное колесо» и многие другие, на которых я был не по одному разу. Но собственно рок был все-таки властям пока еще нежелателен. Изредка официальный «Автограф» мог погреметь где-нибудь в ДК или кинотеатре «Новороссийск» (где в первом ряду посредине сидел хамоватый Градский, окруженный какими-то юницами) своими «Пристегните ремни!», а о более радикальных товарищах власти пока не готовы были слышать. «Ария» была тоже в полуподпольном состоянии, а о «Коррозии» и говорить нечего. Из более «легких» групп питерский «Аукцыон» как-то совсем был в нашей среде неизвестен, да и в Москве в целом тоже. Я аукцыонщиков встречал потом у Хвоста в скватте, но так же, как и многих прочих «Лицедеев», видел и слышал только за столом с початыми бутылками дешевого французского вина.

Джаз, кстати, уже не обвиняли в том, что «завтра Родину продашь», и Курехин и бессмысленный виртуоз Владимир Чекасин заполняли битком большие второстепенные залы городов и столиц, дудя одно и то же в разной степени визгливое. В Москве они трубили рядом с Онкологическим центром и дурдомом на Каширской… Заканчивался, напомню, 85-й год и наступал 86-й.

Алиса. Миша Красноштан

Почему-то еще вспомнил, что в это время я воспылал любовию к Алисе (Ларисе Соколовой). Был в гостях у Конфеты на Шаболовской, и она мне как-то особенно бросилась в глаза (не в объятия…), хотя до этого мы очень часто виделись повсюду. Неправильное, впрочем, выражение «бросилась в глаза», как будто соль или пыль… Помню еще завидущие такие слова Шурупа в последующие дни: «Да, вы с Алисой – самая красивая пара в Москве!» Хотя мы не были парой, и эта красавица абсолютно не обращала на меня внимания. Несмотря на это, я сделал Алисе предложение. Это было возле «Этажерки», и оно просто огорошило Алису. Потом на ней женился Шуруп, и тут я понял, как осчастливила на самом деле меня Алиса своим отказом!

Оказалось, что молодым бываешь только однажды, и та бесшабашность и энергия не даются дважды.

Рассказчиком отменным (и, как оказалось, писателем) был Миша Красноштан. Но редко и далеко не со всеми. Вспоминается, что многих он как-то очернял своими рассказами (гонками, как мы выражались), выдумывая какие-то гадости, а себя, как он считал, этим приподнимал. Было странно, что, имея знакомства со всей советской богемой, он опустился до нашего уличного, стритового уровня, причем и в нем он выбрал именно алкашно-угарную компанию… Был один раз случай в то самое время, когда я к Алисе сватался, что из «Чайника» на Ноге вся тусовка поехала ко мне вместе с Алисой. Очень веселая компания была. И Толик Гродненский со своим авторитетным хайром предводительствовал. Я уже тогда был против всяких, даже легких, наркотиков и предупредил пипл, что у меня ничего употреблять нельзя. Но народ раздухарился, пустил по кругу самокрутку. Я восстановил статус-кво и пошел к себе в комнату беседовать с Красноштаном. Он не только в общей компании не принимал участия, но и поддерживал меня в правах хозяина квартиры. В общем, на третий раз, уже глубокой ночью, я их всех выставил, вместе с Алисой.

Миша, чтобы сгладить мое неловкое положение, стал мне рассказывать свою жизнь, особенно тот момент, когда он сломал ноги, они начали гнить, и он решился поехать в горы на Кавказ, потом еще куда-то, чтобы там его лечили народными средствами, в частности мумиё. Про то, какие были эти лекари, которые и по-русски почти не говорили, и про обычаи тех мест, и про то, что он там выздоровел и слез с наркотиков, и какие друзья у него там завелись, и как даже хотел остаться в памирских горах, в общем, отдельная новая жизнь пошла. Он даже жалел, что обратно приехал тогда в Москву и опустился в эту клоаку…

У Миши были постоянно бегающие маленькие глазки, не вызывающие доверия, как у человека с зоны. Постоянно сальные волосы, приземистая осанка как будто желающего спрятаться человека, жесты с мизинцами, вогнутыми внутрь, провокационная манера говорить; все это никак не вписывалось в довольно обычную и нежную московскую молодежную студенческую и творческую тусовку. К тому же он постоянно как-то горизонтально не по-доброму передвигал нижнюю челюсть, что не добавляло к нему симпатии. В результате его общение сводилось к дринч-тусовке – где бы выпить… При этом упитым в хлам я его тоже не помню. Своей легендарности с красными фанерными штанами «Левис» на въезде в Москву во время Олимпиады он никак не соответствовал, да и джинсы редко носил, все больше какую-то темную грязноватую одежду, чуть не треники, и большинство его избегало. Где он жил постоянно и было ли у него свое жилье, никто не знал. Подозреваю, что тот вечер откровений, который он мне устроил, был большой редкостью для него. По крайней мере, в последующие с ним встречи он не проявлял никакой теплоты и дружелюбия, чего среди интеллигентных людей после откровений не бывает.

Концерт в Загорянке. Гребень в Манеже

Собственно, все время что-то происходило, и творческие люди, публикой которых были хотя бы частично волосатые, почувствовали послабления властей (спасибо Михаилу Сергеевичу за все, особенно за будто бы отданный им приказ после мартовского пленума: «Больше политических не сажать!») и стали вытаскивать на тусклый свет флэтов, клубов, улиц и даже учреждений свои творчество и планы. Уже пошли публикации в толстых журналах ранее запрещенных авторов, но пока еще туго и с постоянной опаской, что все может отмениться опять. Одним из эпизодов этого процесса был концерт в московском пригороде в клубе на станции Загорянка углубленного психоделика Олега Мочалова, потом нашего простого самоучки Саши Ипатия, а в конце Димы Пронина с его неизменным «Пойдемте собирать листья». Ипатий перед этим несколько раз приезжал ко мне репетировать и доводил до звона в ушах своими запилами на электрогитаре с усилителем.

Дело уже было зимой. Собирались в Загорянку на площади трех вокзалов, и кто-то из организаторов пожаловался, что денег у исполнителей нет даже на чай с булочкой, и Рулевой бросил клич собрать им деньги. Я снял свою шапку, и первым взносом был Рубченковский червонец за себя и Колю Храмова. Я это хорошо запомнил, потому что в худшие времена мы могли жить, правда ограничивая себя во всем, может быть, месяц на такие деньги. Так что этот червонец Саши был жестом невиданной щедрости! Бодренько накидали с кило мелочи и несколько бумажек, и все отправились в вагон. Было очень весело, смешили всех Макс Столповский с Ирой Аварией, но были и серьезные дяди и коллеги-музыканты с аппаратурой. Потом залезли в электричку и, случайно не промахнувшись направлением с неприятного Ярославского вокзала, весело доехали до Загорянки, где клуб был совсем недалеко от станции. Кажется, набралось в результате в холодном зале человек под сто. Терпеливо прослушали импровизированную программу убойной громкости при мученических выражениях лиц самих гитаристов. Почему-то вообще профессиональные рок- (а скорее всего, и другие, которых мне приходилось встречать гораздо меньше) музыканты – очень невеселые граждане, вечно как с бодуна. Я так и не понял, что их так напрягает в жизни, – то ли невозможность еще более высокого визжания их гитар, то ли просто отбитые громкой музыкой головы.

Я собираю деньги для музыкантов на концерт в Загорянке. В шапочке в очках Ира Авария с Максом Столповским, в капюшоне Грюн

Мочалов оттрындел свои заунывные повизгивания на какой-то только на фото западных групп виданной гитаре с двумя грифами (хотя мне показалось, что и трех струн ему много), а потом на сцену вышли Ипатий с Алексом питерским и Питом, не всегда попадавшим по струнам, и тут уже они народ взбодрили! Кажется, даже пытались еще играть Поня с компанией, но народ уже расходился. При всей вроде бы пустоте содержания, все такие события очень сплачивали пипл, способствовали новым знакомствам, доставляли положительные эмоции, давали чувствовать значимость «коллектива» и придавали смелость для дальнейших причуд. И самое главное то, что мы понимали, что возможно иное, некомсомольски-обязательное и не занудно-карьерное, как у наших сверстников и родителей, существование и общение. Что жизнь может быть яркой и свободной! Одно это делало нас самой организованной антисоветской группой населения с абсолютно своими системой координат и повседневностью.

Алекс, Мочалов и Ипатий на концерте в Загорянке

На концерте в Загорянке. Снейк, Европейский, Храмов, спартаковский болельщик Саша, спереди кто-то из архитектурной тусовки, сзади обернулся Патрик

Кстати, тогда очень трудно было узнать, где, что и когда будет происходить. И организаторы, и потенциальные зрители-слушатели обзванивали часами людей, каждому объясняя одно и то же в деталях и прося передать другим. Интернета не было, и даже простые афишки нельзя было расклеить… Все было запрещено. Поэтому, наверное, у хиппи советских особенно был популярен лозунг западных хиппи, где тоже после войны общество еще было строго регламентировано: «Запрещается запрещать!»

Например, в июле 1986 года было необычное комплексное мероприятие в Манеже, где проходила какая-то выставка, потом встречи с писателями или другими известными людьми, а в конце никем не афишируемый концерт Гребенщикова, о котором (концерте) знали только избранные, и, чтобы его не пропустить, мы должны были последние часы не выходить из Манежа, потому что обратно уже не впускали. Часов в шесть вечера собралось в конце Манежа в импровизированном отгороженном от остального пространства зале полукругом до пары сотен человек, половина из них системные, некоторые из них залезли даже на какие-то строительные леса в зале. Это было, кажется, второе официальное выступление Боречки перед публикой в Москве, и оно сопровождалось видеосъемкой и последующей статьей в газете «Собеседник» с фото нашего Ильи Бороды на лесах. Долго ли играл Боб, я не помню, но помню, что в какой-то момент после выступления мы могли задавать в микрофон свои вопросы. Причем принимал их Андрей Вознесенский, который, видимо, и покровительствовал «Аквариуму» в Москве. Какая-то наболевшая тема или горячая дискуссия в наших кругах заставила меня задать им обоим вопрос о коллаборационизме с властями. Мол, и вы, Андрей, помните времена, когда вы, как вольная птица, читали свои стихи у памятника Маяковскому, и вы, Борис, еще недавно гордились своей подпольностью и противопоставляли себя и свой мир совку. А сейчас вы оба мелькаете по телевизору (например, в передаче «Музыкальный ринг» одна бабка отчитывала Боба за неподобающий внешний вид: «У вас из-под пятницы суббота торчит», имея в виду, что рубашка навыпуск), имеете официальные концерты, издания книг, признание властей в той или иной мере. Так до какой степени может быть такое если не сотрудничество, так взаимовыгодное сосуществование с нелюбимой нами властью? Оба вопрошаемых не особо парились с ответом и не были расположены расставлять точки над чем бы то ни было. Но событие свершилось, и некоторые бывшие подпольщики и партизаны услышали, может быть, даже упрек с нашей стороны. С моей, по крайней мере. Наши не все были согласны с постановкой вопроса, и вообще вопросы своим кумирам они хотели задавать совсем другие. Наверное, такие: «Какого цвета вы носите трусы?» или «Какой жгучести блондинок вы предпочитаете?»

Запись в пипл-буке: «В Манеже в тот значительный вечер, кстати, кроме Гребенщикова, много кто выступал: Градский (на концерты которого раньше ездили как на своего, а в тот раз в Манеже просто чуть не заплевали), Ролан Быков (он рассказывал по следам фильма о ядерной катастрофе «Письма мертвого человека», и очень умно: и фильм был актуален после Чернобыля, и Ролан играл там главную роль, переживая на себе все кошмары), Жанна Рождественская (тогда все пошли курить), какой-то старик с проектом восстановления Сухаревой башни, много Андрей Вознесенский как ведущий, Андрей Макаревич со слюнявыми романсами, Жванецкий, космонавт какой-то, еще кто-то».

Добавлю такую немаловажную деталь. И в первый раз, когда я Боречку просил устроить отдельный концерт, потому что на другие попасть нам никак легально не удавалось, и во второй раз, когда я задал острый вопрос, так как уже тогда начинались попытки властей нас приручить, Боречка очень свысока, как сейчас говорят, «через губу» если не отмахивался, то совершенно не придавал значения нам как особенной публике, из которой отчасти сам вырос, и предмету этих обращений. И я издалека, анализируя сегодняшнюю ситуацию с полным фиаско оппозиции в России и контркультуры, могу сказать, отчего это. Каждый чуточку заметный человек начинает у нас считать себя полубогом по отношению к той самой аудитории, без которой он ничто… Контрастом было его более чем скромное поведение со мной в Париже, и понятно почему: страны и языка он не знал, в городе и обычаях не ориентировался и чувствовал себя неизвестным и какой-то лишней букашкой, на которую, по его ощущению, смотрели свысока местные. Может, я не точно передаю его состояние, но вся его российская спесь слетела как пена, и он превратился в обычного человека, который хоть и будет выступать в центральном парижском театре, тем не менее не уверен ни в успехе этого выступления, ни в том вообще, насколько он соотносится с тысячелетней богатой западной культурой. И тут он говорил и отвечал долго, откровенно и вообще интересно. Потому что в чем-то тут я ему был ровня. В российской же нормальной обстановке эти знаменитости вообще не считают обычных людей за тех, с кем надо разговаривать. Они должны быть только их почитателями, фоном, оттеняющим их блеск, несмотря ни на какие достоинства этих людей. То же с «говорящими головами» на закрытом ныне «Эхе Москвы», даже с ординарными ведущими и дикторами. Когда люди дозванивались им (мне, правда, не удалось ни разу из трех попыток) и старались что-то объяснить, дополнить, их резко и грубо обрывали такие вот небожители: «Вы вопрос задавайте!», как будто у них на все вопросы имелись готовые ответы, и обычным людям более 30 секунд не давалось на высказывание и ничего, кроме вопросов, говорить не дозволялось. Во Франции есть две разговорные в основном радиопередачи, рядом на шкале стоящие, и при этом одна крайне правая, а другая крайне левая по политическому спектру, где ведущими выступают часто известные писатели, депутаты и люди, имеющие в своей жизни достаточно нерадиозаслуг. Так там, когда слушатели звонят, им позволяется говорить достаточно долго, иногда по 15–20 минут, и, как правило, никаких вопросов никто не задает, так как слушатели зачастую бывают гораздо умнее, логичнее, информированнее и интереснее ведущих. А в России эти ведущие и «гвозди» программ на улицах и в магазинах несут надменные лица постоянно занятых и торопящихся куда-то людей, причем улыбнуться и выслушать могут только кого-то тоже известного. Просто чинопочитание и гонор повсюду, даже в якобы демократических кругах. Пока это в России не закончится, не ждать нам других, более значительных перемен.

Приложение к части 1. Дневник 1984 – начала 1986 года

11 февраля 1984 г. Неделю назад «тусовались» с Крокиной компанией на Кировской, зашли в чайную. Взял у Кроки для наших художников из цехов (АЗЛК) «Pif» ы (французские детские комиксы).

16 апреля 1984 г. Понедельник. В субботу я, Эйт (Оля Спиридонова – подруга Кроки) и девочка из Минска попали в «Березу». Выпутались, поехали к Кроке (подвал в Измайлове) смотреть его работы и есть торт Сальпетра, который его привез в честь своего дня рождения. Я остался ночевать (в мастерской в подвале у Сергея).

‹…› Хожу на этюды и в студию Сухинина (в ДК завода АЗЛК). Крока сказал, что я не иду, а бегу вперед.

6 июня 1984 г. Крока приехал с Кавказа, – я звонил его маме, – она вспомнила меня как «красивого мальчика».

1 июля 1984 г. Воскресенье. В Строгановке вчера встретил двоих хиппей, с которыми сидели в ДНД[30] «Березе» на Пушке.

13 августа 1984 г. Понедельник. В этот четверг возвратился из Риги, куда поехал с Крокой (Леша Диги (Ной), гитарист, сошел в Волоколамске). Выехали в среду 1 августа. Устроили себе проводы в мастерской Кроки. Были Кузнечик (Щелкунчик), первая «жена» Кроки (Леля) и Карина.

Ехали в поезде бесплатно. Я совращал Сандру, латышку-проводницу, а Крока в соседнем проводницком купе спал и просыпался, чтобы сказать, что талант должен быть голодным, но гению немного можно, и получал еще еду. Одеты мы были в свитера без рубашек, в значках, с хипповыми сумками, Крока со всякими фенечками на шее и проч.

С Сандрой, расставаясь, плакал. Тяжело расставаться не с красотой, а с человеком.

В Ригу вступили как сумасшедшие, ликовали – шли в золотой прозрачный закат. Искали Диану или Татьяну (девочки, которые некоторое время назад, кажется весною, вписывались в мастерскую к Кроке). Диана подошла к своему дому только затемно. Крока (с новым псевдонимом Смайл Сольми) рисовал улиток, ирисы и эмблемы на стене, как вдруг появилась Диана. Не худая и невзрачная, с длинным хайром, какой я ее помнил по Москве, а цивильная, с волосами всего по плечи. Встретила тяжело, чувствовалось внутреннее разочарование всеми хиппи, а может быть, еще чем-то. Мало-помалу мы своей неуемной энергией начали пробуждать в ней улыбку, бродили по городу, смотрели на дома и через минуту кричали: «Вот это модерн!»

Пошли в старый город к Марине. Дом у нее уникальный – в нем живут уже 500 лет! В Москве таких домов нет, тем более жилых, а там целый старый город. На набережной Даугавы у необыкновенного моста просидели до двух часов ночи, купались, пили сгущенку и вспоминали и рассказывали об общих знакомых. Потом у Маринки пили чай, и ее тетка возмущалась тем, что мы разговаривали в три часа ночи. Я тогда совсем не думал (не мог поверить, точнее), что такой взрослой на словах и по образу пресыщенной мысли девчонке только-только исполнилось 16 лет! Она бесилась и меня бесила дня три, а потом вмиг затихла и стала просто чудом.

Ночевали первую ночь на горе, в искусственном парке с падающими каменистыми ручьями на лавках, недалеко от Милды. Рано утром проснулись от комаров и холода. Ночью подходил мент и, удостоверившись в том, что паспорта при нас, ушел. Мы думали, что заберет.

Пошли по городу. Удивительные парки, троллейбусы, улицы, которые утром поливают из шлангов женщины, мало похожие на дворников, целая улица в модерне, где мы свернули головы, множество костелов и кафешек. Кафе «NICA» – Ника, Ница! Почти каждый день мы в нем завтракали, или шли в город порисовать, или ехали сразу в Юрмалу на море. Первый раз приехали – все как во сне, в тумане, – море, берег, люди. Только несколько дней назад установилась погода. Крока сказал, что это мы ее привезли с собой. Была еще недогулявшая Лейла, сестра Марины, дикое и бледное существо. Единственное неудобство было то, что Сергей ехал, и мы тащились с ним к шести часам на Домскую площадь, потому что он всех зазвал в Ригу и обещал там ждать (каждый день) на Домке[31] в 6 часов дня (но никто так и не приехал). Из-за этого и из-за его приевшейся гениальности мы с ним начали ссориться. Один раз они с Дианой ушли искать другое место для этюдов, а я, порисовав и передумав искать их, зашел в [собор] Св. Томаса. Там разговорились со смотрителем, сторожем храма, были еще туристы и московский артист с женой. О кальвинизме, лютеранстве, 1200 г. – годе основания Томаса, православии, католическом храме в Москве, единственном первом кардинале из Риги, разных приходах и пр.

До 11 вечера слонялся по городу. Дианы не было дома. Было плохо, отчаянно, бесприютно. Сидел у Милды и писал отчаяние. Резко рядом сел сатана в образе девушки, покурил, пошел, не спуская с меня глаз. Чудно и за себя, и за него! У [церкви] Св. Катарины окликнул Крока, и я пошел к Диане. Там сидела Марина, а Сэм был в ванной. Он меня поразил своей светлотой и покоем. Пришла Эва, драконина Сэма. Легли часов в 3–5. Перед этим ночью с Крокой рисовали. Он – ирис по мокрому и девушку в божьих коровках, траве и проч., я – тройку и Диану. Ночью, говорят, Марина с Эвой горланили песни от мака – «хань, ханка».

Ездили в Лиласте, за Гаую, в лагерь хиппи на берегу заболоченного озера. Пока шли, я набрал полпакета грибов. С Крокой на плоту плавали за лилиями, а почти весь обратный путь я плыл в воде, красной, холодной и страшноватой. Там купались многие голышом, много народа. Хороший гитарист Андрей и Миша ночевали в ту ночь с нами у Дианы. Один парень из Теплого Стана. Крест на холме и могила диктатуры пролетариата. Соседи-туристы, уезжая, отдают остатки съестного им. Я рисовал, но скомкал и выбросил. Очень понравился Ганс – рассказывал по дороге в Ригу в тамбуре электрички о Тартуском рок-фестивале, на который не пустили кучу хиппов и вывезли за пределы не только города, но и республики.

Возвращались стопом через Псков, Новгород и Калинин с Сэмом.

19 октября 1984 г. Четыре раза в неделю студии – в Строгановке и у Джута (на Остоженке), еще лекции в университете, Женя и частью работа (тем и неприятная, что рано вставать) очень меня утомляют. Я в состоянии постоянного возбужденного напряжения. Устаю. Но не чувствую разбитости, как от бестолкового или неинтересного труда. Тут цель – Строгановка.

20 октября 1984 г. Суббота. Сегодня с Андреем Фроловым встретился в ЦДХ на выставках пацифистских плакатов международной и рисунков СССР. Был там мужичок со студии Сухинина, волосатый, – и с ним одного мнения, – то, что это позор, а не выставка. Одинаковость, безликость, вплоть до формата рисунков.

На праздники хочу с Женькой махнуть в Питер. Сэму возьму эфедрин, а у него акварель. Там сейчас Марина из Риги.

‹…› в студиях Земцова и Джута мне пообломали крылышки. Не знаю, куда деться. Поеду в бассейн «Москва».

2 декабря 1984 г. Ездил в редакцию «Юности» с прозой и стихами «Беспомощность».

30 декабря 1984 г. Вчера ходил с Крокой, Олей (Эйт), Хонки, Натали (с Дмитровского шоссе), Костей (барабанщиком с Коломенской), Шурой Великим и проч. в Калининское училище (где учился Крока и где преподавал Сальпетр) на дискотеку. Был сначала капустник с Пахомом и Пал Палычем. Полураздетые девицы и вообще уйма, несметная тыща девушек молоденьких, танцы на сцене рок-н-ролла, наши прыжки, крики, сидячие забастовки, музыка – все отлично. Пили в аудитории за сценой шампань и портвейн, и Хонки виртуозно играл на фоно….

14 января 1985 г. ‹…› На Новый год с 5 до 8 вечера был у Кроки – буянили, пили шампанское из кастрюли, ели, пели «Пойдем собирать листья», визжали…

Читаю «Преступление и наказание». Захватывает, как редкая книга может захватить.

Был у Виктора «Врубеля» в Строгине (он потом участвовал великолепным натюрмортом с сиренью на первой уличной выставке у Грибоедова).

У Кроки познакомился с Шапокляк, Лукой, Людой. В пятницу ходили с Женей в Третьяковку, потом на «Прохиндиаду, или Бег на месте»[32], заходили на Остоженку. Я закончил натюрморт. Заплатил в сберкассу 156 рублей за студию. Раньше купил абонемент в университет. Получил сегодня 93 рубля в строительном управлении.

Читал Аллилуеву и Кл. Саймака. Хочу обменять себе альбом Врубеля на «Гадких лебедей» (ксерокопию) у Вити.

28 февраля 1985 г. У Клары выставка на Малой Грузинке. На открытии я был с отцом, Крокой, Кокси, Маги Габаррой и Кларой, Гошей (Квакером, тоже у нее рисовал), Леной и Валерием.

Крока 7-го переехал к Жанне. Конец подвала! И хорошо, и плохо. Целая эпоха позади. Крока вдоволь себя натешил, а мы и не прочь были. Сколько людей! Самые яркие и постоянные, которых я знал, – Сальпетр, Хонки, Эйт, Поня, Шура Великий, Пахом, Леша Диги (Ной – это про него история с авоськой гвоздей), Берендей, Шапокляк, высокая и в теле Лена, не помню, кто еще.

Через Кроку я узнал Сальпетра (с которым так сдружился, что был свидетелем у него на свадьбе), всю рижскую поездку, через нее Сэма, через того Фролова, через последнего студию на Остоженке и Клару, потом Свету и даже Женьку, с которой познакомился в метро, когда ехал из Архангельского, где был с Фроловым и Сэмом [в дневнике много про одноклассников, с которыми поддерживал тесные отношения, несмотря на три года в институте и два года армии, еще про всякие любовные переживания, так как девки всю жизнь только и делали, что морочили мне голову, про всяких других друзей, по которым я ежедневно и не единожды мотался].

2 июля 1985 г. Поездка в Пицунду стопом – рождение (настоящего) хиппизма во мне. За неделю до этого я почти перестал появляться на работе, растусовался, подписывая людей на сейшена. Толпы людей, почувствовавших свободу, мотались по Москве от меня на «Рижскую», с «Рижской» на «Бабушкинскую», оттуда в Мосрентген или на «Кантемировскую» (это к Андрею аквариумисту Сударикову с «Кантемировской» с Парадоксом и к другому Андрею, Аксенову), или на «Кировскую», на Сретенку. Много людей жило у меня (по нескольку дней) и часто появлялось – Ипатий, Поня, Ира Фри, Леша Фокс, Ира Авария, Пал Палыч (с которым по ночам на рок-н-рольный и прочие мотивы распевали песенники русских песен), Дима (очень земной, основательный и немногословный человек, при этом поэт, пока без хайра, быстро исчезнувший из тусовок), Голубь, Гена Саблин, Влад (поэт, похожий на Бельмондо) и еще куча новых знакомых с Рязанского проспекта, Речного, из Марьиной рощи и т. д.

На работе на праздники 9, 10 и 11 мая закончил, т. е. расписал стену актового зала СУ темперой и гуашью (за неимением в магазинах подходящих красок) на строительную тематику с тем, чтобы в строительном управлении помогли мне с отпуском или переводом. Зам по кадрам перевод не подписал, я получил деньги в СУ, написал бумагу в ВЦСПС, и с Поней выехали на трассу. В тот же день выехал Влад на Воронеж, Маша с Ромашкой и Дина маленькая (потому что была еще большая, Дина-Долли) с Бабушкой Удава и Фри выехали чуть позже на поезде.

Перед Харьковом мы с Поней разделились, я завернул в город знакомиться с Энди, а Поня дальше по трассе. Но Энди проводил вечер с Фри, и я их дома не застал, ночевал в городском парке на окраине (под боком у воинской части), недалеко от трассы. Это была вторая ночь у дороги. Первую мы с Поней провели километрах в 500 от Москвы у стоянки машин в лесочке. Всего пугались и поминутно светили фонариком.

Третью ночь я провел в Антраците Донецкой области, где был напоен компанией шахтеров в доску и под утро обобран. Четвертую шел от развилки на Краснодар до Горячего Ключа и спал в нем на лавке у речки. Пятую уже в Пицунде в ущелье у ребят, уставший, голодный, но уснувший со всеми только под утро. Утром нас разбудили прибывшие Машка с Ромашкой. Ночевали сначала в палатках, потом в пещере прямо у воды. Бабушка Удава скоро легла со мной. Я был с Фри. Бабушка Удава побесилась и ушла. Через две недели начались ссоры и раздоры, так как кончились деньги, и мы все разъехались (Воль остался там до октября). Я, Поня и Машка с Ромашкой через Сочи, Туапсе, Агой (Огайо почти), Новороссийск (с капустным полем), Керчь и Сенную (с черешневыми или вишневыми садами) добрались до Феодосии. Там обожрались, посмотрели с восхищением Музей Айвазовского и весь город с окрестностями, добрались до какого-то пустынного холма с видом на море, спугнули там зайцев, но тут же были подобраны майором погранвойск, который подъехал на газике. Он нас вывез обратно в центр, где мы взяли автобус в другой конец города, где и выбрались в темноте на пляж. Там и заночевали в спальных мешках. Наутро я вышел тут же на стоп в Москву. Меня подобрал жигуль со стереомузоном, который доставил меня со скоростью 135 км в час в Симферополь. Самый интересный шофер вез до Новомосковска Днепропетровской области – говорили о хиппах. Я серьезно задумался над логикой мира сего, о тюрьме, которая будто бы нас всех ждет, о художниках и т. д. Болтали без передышки часов шесть-семь. От Курска, где ночевал под дождь в недостроенной даче, до Москвы за один день довез очень медленный грузовик. На 235-м автобусе добрался до дома. Дома папа и голый холодильник. Но наконец-то с родителями наладил отношения – ничего у них не прошу и спокойненько живется, они на даче, а я дома [ничего себе отношения, подумал я через 35 лет, единственный сын у них, когда сейчас я над всеми своими шестерыми до сих пор трясусь и впихиваю им по максимуму внимания и средств].

К подаче работ в Строгановку готовился серьезно – днем и ночью рисовал и писал, сделал 12–13 рисунков + наброски, показывал три обнаженки (одну полностью из головы, а одна с Анюты Зелененькой в студии на Остоженке – дворницкой, где с ней и познакомился) – масло, два пейзажа ночных и этюд с плохой погодой (с грузовичком на пустыре, где проводилась Бульдозерная выставка).

Интересно, что Витя Топ с моими другими бросовыми работами поступил в Училище 1905 года, а меня не допустили даже до экзаменов.

Я и Долли пролетели в Строгановке. Зато потом некоторое время встречались. На этих встречах Костя Странник (барабанщик) и увел Долли (зачем брать третьего?). Передо мной на просмотре в Строгановке был какой-то Зюзин из Подольска (наверняка родственник), его допустили. Мой дядя Володя, брат матери, который за меня хлопотал, ничем не помог.

У меня иссякли все силы. Я постоянно голоден, невыспавшийся, сексуально голодный, уставший и обломанный.

Познакомился с Милордом (на самом деле видел его уже у Кроки в подвале задолго до этого), Тимом из Уфы и Димой из Эстонии.

Добрался до 0.

Ездили в лес – Странник, Дима Кретов, Лена (архитектор и художница, знакомая Фокса), молчаливый Дима, Фред и я. Устроили неделю рождения. Начали с четверга – Лена привезла цветы, вино и книгу. На следующий день в моей комнате (родительская заперта), на кухне, в коридоре и на крыше были – Миша, Сольми и Виктория (переименованная из Эйт), Лена Герасимова – художница, Тимур, Таня и Энди, Ира и Царевич (только-только с ними познакомился за день до этого в метро), «японка» Ира с «Бабушкинской» (Авария), Пал Палыч и Голубь, Фредди и Дима Кретов (по моим воспоминаниям, самый лучший человек), Странник и Долли, Женька моя (нехипповый человек, с ней ходили гулять в лес и возвратились в 4 утра поссорившиеся и усталые), стриженый гитарист, Ира и Женька с «Багратионовской», Леша Фокс и Олег Леннон (из Ясенева), Андрей Рачинов (волосатый, но не тусовщик, громадный художник из компании Клары). На следующий день – Леша, Олег, Ной, Костя с Ирой, Таня с Сашей (Васильевым – моим армейским другом, поваром), Авария. Потом (в следующие дни) Фри, Костя, искупавшийся в Москве-реке, Андрей…

Потом ездили в Загорск и к Леше Фоксу, который везде ходил с профессиональной сумкой фотографа, но не помню, чтобы снимал что-нибудь, на дачу, где спугнули Сейфуль-Мулюкова.

За два месяца малозначительные события – знакомство с литовцами и с Игорем из Питера, дни рождения Кретова и Иры с «Багратионовской» (она – невысокая плотная девушка с темными вьющимися волосами и толстых очках, сюсюкающая, но громкая, года три бывала на тусовках регулярно), с профессором Леонидом Леонидовичем (в Пицунде и продолжил знакомство в Москве пару раз) и Лешей Романовым из «Воскресения» (в доме через дорогу от моего), две поездки к Хонки и драки там из-за кассет Хонки, с Катей Залетаевой [теперь известный декоратор кино, а тогда свободно и точно делавшая большие набросочные рисунки животных и жившая недалеко, в Теплом Стане], возобновление отношений с Женькой, в гости к Славе-реставратору – его абстракции, месячная свадьба у Саши Васильева (повара из армии) с Таней, флирт с Долли, в гости к Ире и Ною, кинофестивальный фальшивый «Аэробика и любовь», отобранная отцом у меня коллекция монет, выставка Зильберштейна, весенняя и абстракционизма на Малой Грузинке и молодежная на Кузнецком мосту…

С завтрашнего дня – краски, карандаши и ручки!

Надо же было мне прочесть 1000 [на самом деле пару сотен с хвостиком] книг, чтобы наконец прочесть Евангелие (Гены Саблина подарок) и уверовать (не с первого прочтения!) в Иисуса Христа!

Забыл, пожалуй, одно из самых малозначительных событий – меня, кажется, уволили с завода по 33-й статье[33]?

20 июля 1985 г. Поездка в Ригу (на Гаую) – Таллин – Питер.

На вокзале на электричку провожали нас со Snake’ом Авария с Олегом Ленноном из Ясенева, ударник Ноя с герлой, девочка Снейка (Коли) и Ира с «Бабушкинской» – она привезла мне какой-то ксивник, и я ее поцеловал.

Выехали в среду в 20.30. До Волоколамска ночь на трассе – до Ржева. До Риги на поезде и глубокой ночью мы на Лиласте. Там Поня и куча людей, но ни Машки с Ромашкой, ни Ипатия нет. Трепались полночи у костра, потом спать. Они ночью там вмазывались черной.

Каждый день бывали в Риге. Один раз нас свинтили на вокзале в день рождения Графа. Сфотографировали. Я – номер 79.

Сошелся там с Ирой Кнопкой. Трудов стоило, но на третий, последний день добился своего. В палатку приняли изгнанную всеми Мэм из Питера.

Ире пришел перевод – купили палатку, рюкзак, кеды ей, остальные 140 рублей потратили так, что, когда она уезжала из Москвы, аскали рубль на дорогу в поезде на Ставрополь.

В лагерь приходили кришнаиты, которых я видел впервые. Приносили своей еды, пели мантры, спорили и кое в чем убедили меня (хотя некоторые типа Пони и Конфеты приняли их довольно неприветливо). С тех пор какое-то время не ел мяса. В Риге ко мне подошел Андрей Аксенов, у которого Крока жил последние дни перед отъездом в Псков (к Маги Габарре). Ходили с ним и двумя девочками пить пиво.

До Таллина две трети пути проехали (с Кнопкой) на «Жигулях» преподавателя зарубежной истории из Западной Украины. Очень долго и умно говорили. Он острил, но все равно утомил.

В Таллине пили кофе с Натальей, а потом поехали к Сясю, Саше Дормидонтову, антиквару и бонисту. Видел его в Москве. Утром у него встретил слезающую с чердака Аварию и Олега из Ясенева – им удалось посмотреть (поприсутствовать) на рок-фестивале. Понедельник – Рига, вторник – Таллин, Ленинград, среда и четверг – Москва, пятница – Кнопка уехала.

В Питере тоже один день пробыли. Покатались ночью на жигулях, звонил Сэму (Сергей Кузнецов), поехали ночевать к Вадиму (киномеханик в кинотеатре на Невском) на Моховую в очень странную коммуналку. С утра ходили в «Сайгон» с Вадимом.

Впечатление – безразличные, безликие люди, без нутра, без наружи. Рад был уезжать из города камня и подавления человека. Но и в Москве почувствовал то же отчуждение и даже хуже, когда гуляли с Кнопкой. Теперь без надобности в город ни шагу! До Москвы ехали хорошо. До Любани на электричке, а оттуда на трассу. В Калинине были в среду в 10.30, в Москве в 5 утра четверга.

Взяли Кнопке билет домой. Почти не спали, дурачились, съездили в город, обломались от него и обратно домой…

Проводил ее на вокзал и поехал на дачу. Спал целый день, ночь, утром читал Толстого «Записки христианина» (очень верно!) и Лескова «Грабеж» и «Чертогон» – смеялся. Собирал смородину, потом вдруг ломанулся в Москву домой. От клубники и прочего получил расстройство. Дома натянул холст для портрета Ноя, а его и нету дома… Куда он с женой и ребенком делся?

3 сентября 1985 г. Все, все изменилось, все по-другому!

Кнопки я с тех пор не видел: она уехала из Ставрополя, но ни в Питере, ни в Москве ее нет. Ровно месяц назад приехал из Ставрополя, где провел с Ирой дня четыре. Доехал из Москвы в Ставрополь за 26 часов по Воронежской трассе. Последние 50 километров везли на старой «Волге» двое адыгейцев, с ними глухой; ночью искали дом Иры, я их еле дозвался зайти со мной к ней. Сидели, болтали, пили чай. Они подарили ящик помидоров. Кнопка была рада. Сутки мы с ней бедовали на мои 10 рублей, а потом приехали ее родители (с Севера) на купленной новенькой «Ниве». Ночью с ними пили водку. Мы с Ирой с Гауи не ели мяса из принципа. Днем шатались в городе, пили кофе и пиво везде, рвали цветы на улице, ели вишню и тутовник. Город – рай, сплошной сад и цветник, домики небольшие, аккуратные, чисто, люди под new wave, но приличные, лучше его быть не может! Я там себя чувствовал богом!

Потом я посмотрел по ТВ открытие фестиваля и захотел ехать в Москву. Решили вроде бы ехать вместе, но в последний день уехал я один. Ира обещала приехать, но так и не приехала…

Доехал до дома и два дня гнил – писал в Куйбышев, что никаким фестивалем тут не пахнет. Но ночью пошли прогуляться по Стриту с Максом Левиным, встретили, как бурю, Тэйт, Машу Большую с кем-то еще, и они, подхватив нас, впихнули в самый водоворот и вихрь hippies at the festival[34]. Был «Парк Горького», «Караван» и пр., были демонстрации (просто наши гуляющие толпы) по 100 человек, поездка в американский клуб, новые знакомства и вылазка из подполья кучи людей, «Джанг» и пр.

6 августа 1985 г., в день памяти Хиросимы, тоже собирались, погуляли и разошлись. Две недели назад – выставка у Грибоедова, 40 минут, и 58 человек в 46-е отделение милиции на «Икарусе», 30 не взяли. Пирогово – 30 человек (когда голые на лодке), опять винт, герой дня – Ромка.

Потом в воскресенье сейшн на «Соколе». Отлично, много кто играл – Гена Саблин с Димой Прониным, «27-й километр», Поня, кто-то из «Пилигримов», молчаливый Дима, еще кто-то. Поваляли дурака под «Пойдемте собирать листья» и т. д.

Собирались на Яшке, там же битломаны, панки, металлисты, глухонемые. Два раза еле ушли от винтилова. Потом Мишка (у Ломоносова).

На субботу и воскресенье ездили с Воробьем (такая простонародная полненькая продавщица из овощного, которой одно время Поня увлекался) и Геной (Саблиным) в Ригу. Сейчас история с Любашей.

27 сентября 1985 г. Время летит так, что не знаешь, в какой десятке сегодня число, что за месяц… Очень устаю, плохая осенняя погода, безмазовые тусовки. Позади выставка у Топа, сейшн электрических групп у Билла, позади Люба… Грустно. Я раздражен, устал, плохо сплю, не высыпаюсь, не могу использовать хоть как-нибудь с толком мое время, но ношусь с Шурупом по Москве, как будто точно знаю, куда и зачем иду. Разочаровался в хиппях, не могу устроиться и решиться пойти на работу, ничего не получается с рисованием.

Но в руках Евангелие, появился один замысел на тему проповедей пророка (И. Х.), будет выставка Н. Коваленко, выставка хип-прикидов, февральская выставка [наших] художников. Главное впереди: сплочение людей вокруг Гены – евангелистов и людей чистой веры, и вокруг Пони – благородных тунеядцев-хиппарей. Не знаю, как с новыми коммунами, – не сделают ли люди церковь опять?

Познакомился с Борисом Жутовским, опять был у Щекочихина – предлагает ТВ, Талочкин, Бич, Красноштан.

Приехал Сольми из СПб., Мэм крутится около меня. Хорошие, добрые отношения со всеми, особенно с Шурупом, Ипатием, Поней. Хипня здесь – болото из тусовочных людей, много торчков (чернота, бесы!), но много и просто клевых волосатых – Саша Пессимист с компанией. Всегда приятны встречи с такими светлыми людьми. Даже не очень важно, разделяют ли взгляды по вере или нет, – живут они по Богу.

11 октября 1985 г. Ездил к Поне смотреть фотки и прикиды на выставку.

9-го был день рождения Дж. Леннона. Праздновали у Дженни 70 человек. У моего дома меня останавливала милиция. Сегодня был визит участкового.

Понял сущность своей деятельности – сделать так, чтобы люди не скучали, не были одинокими и жалкими.

Вспомнил: ходили на театр Зайцева – «Стулья» Ионеско.

Все ладоши отхлопали – они прошлись по всем сторонам жизни и идей, и именно путем абсурда. Выходили, писали на стенах, теперь он (Зайцев) в гневе (от страха), ищет нас побить.

Чувство взлета и счастья не покидает меня. Читал вторую часть «Степного волка».

21 октября 1985 г. Завтра поеду (хочу поехать) в Питер походить по Эрмитажу. О суете – Алиса и торчки. Выгнал. Алла (миниатюрная герла с громадными еврейскими глазами, лет 17, которую с некрасивой подружкой выцепил Никодим с какой-то битломанской тусовки), Алиса, потом Ипатий. Днем на даче, вечером в гостях (у меня) Сольми, Катя и ее брат Саша. Жду Ларису (Алису).

Дурацкая история с Капраловым – встречался с сатанистами. Это для меня даже не интересно. К себе надо относиться с юмором!

1 ноября. Первый день работы в ДЭЗ художником.

Выставка прикидов.

23 декабря 1985 г. Ромашка и Траян выглядят уже сильно олдовыми по сравнению с пионерами.

За это время крестился у монаха Серафима, въехал в православие, хожу в церковь на Неждановой, был два раза в Загорске, причащался.

Работал две недели в Даниловом монастыре, перегрузился. Ушел. Был порыв уйти в монахи.

Разговоры о Новом годе. Вчера был концерт Мочалова и Ипатия в Загорянке. Человек 250 волосатых и системных.

Был на концерте Гребенщикова и «Браво» с Леной. С Шамилем взламывали дверь. Говорил с Борисом о возможности концерта для хиппи. Рядом стояли Макаревич и Стас Намин.

Мысли о коммуне типа Лонго-Май.

История с днем смерти Леннона на Больших Гоголях. Через час – «Принц, уводи своих!» с предъявлением удостоверения МУРа (на самом деле агенты КГБ под прикрытием). На Ленинских горах в то же время Коля Храмов получил сотрясение мозга.

Саша Сталкер написал новый манифест, но все испугались его поддержать. Потом в «Этажерке» забрали Алекса Сюсю, потом «Турист», и 50 человек в заброшенном доме, песни Леннона, Вишня читал стихи свои, Арыч пел песни и «We shall overcome», потом пешком до Ноги (пл. Ногина). На следующий день, 9 декабря в Олимпийской деревне на лекции Саши Иосифова наших 60–70 человек, песни, лекция о жизни Ленина, пардон, Леннона, слайды и музыка и наше подпевание хором «Give peace a chance!», дискотека и разговор до часу ночи с Андреем Дубровским. На следующий день я перестал работать в монастыре. Люба выходит замуж за рижского Мента.

Два дня на «Речном Вокзале» у Миши Безелянского и Игоря. Пили вино и вкусно ели, очень спокойно.

Поня теперь транспортом не пользуется, ходит пешком. Несколько нетерпимым он стал.

Как-то на концерте Кинчева видел Свету Каганову.

Нарисовал лучший свой портрет Аллы, когда еще живал у меня Красноштан (рисовал со злюкой Алиской).

Читаю Воннегута и готовлюсь к завтрашней репетиции у Саши Вяльцева «Девятого праведника» на Новый год.

25 января 1986 г. На Новом году познакомился с Леной Григорьевой из Рязани. С тех пор не расстаемся. Через два месяца станем женатиками. Жизнь круто изменилась, от Системы я как-то отдаляюсь, чувствую даже некоторую неприязнь к той деятельности для всех, которой занимался. Все меня только ругают, как и сообщила мне Зелененькая в письме из Риги. Можно делать только для некоторых, например выставки. Цель – для художников, а не показатель массовости тусовки.

Ходим постоянно на концерты и выставки. В Рязани смотрели «Строй»[35] – полный вперед! Были на Чекасине, Летове, еще где-то, убей, не помню. На выставке на Малой Грузинской – там картины Новоженова. На лекции о Тибете – интересен современный Китай. Прочел сборник Воннегута, «Собачье сердце» Булгакова, «Тайные писания первых христиан» и читаю Смирнова «Государство Солнца»[36]. Смотрели «Апокалипсис» Копполы. Доделываю портрет Аллы, сделал удачный карандашный портрет Лены своей.

Приезжал к нам в гости с женой Валера Царевич (-король, королевич). Хорошо, но мало поговорили. Я ему подарил кисточки, он похвалил «Монастырь в лунную ночь».

С Пессимистом хотим сделать квартирную коммуну. Машка его горит театром, написала пьесу. У них живут Шуруп (с ним мы почти разошлись из-за герлов), Поня, Алиса, Катя Калинкина, Ромашка. Встречали Старый Новый год у них. Федор – не в кайф.

А сам Новый год вся тусовка со мной во главе начала на Арбате (у Галчонка), потом памятник Свердлову и полковник Рыжов с его предложением не ходить по Горького, удачная тусовка к Тимуру-Гоге (приятель Никодима, азербайджанец – авангардист, очень дикий, но веселый) на «Икарусе» и Новый год со свечами под елками на Старом Арбате. Потом – заброшенный дом на бульварах, танцы с Машкой Ремизовой, Калифорния, Ленка, потом песни Пони, на следующий день сейшн Ипатия.

Часть 2. 1985–1986

Подготовка к выставке

Логическим продолжением уличной выставки у Грибоедова были поиски возможностей многодневной выставки художников в помещении у кого-то, кто либо сам хипповал, либо был близок по духу и дружеским связям с нами. В дома культуры, библиотеки, заводские клубы и кинотеатры, чтобы выставить в фойе, я стучаться или не догадался, или тогда еще это все было обречено на неудачу. Все эти учреждения наверняка стали бы запрашивать разрешения у горкома или райкома партии, так как именно он занимался идеологией, а идеология тогда была одна, и она никак с нашей не сопрягалась… Поэтому и были выбраны стены квартиры для развески.

Самих художников набиралось достаточно, но я еще знал далеко не всех: Никита Головин, Саша Иосифов, Илья Гущин, Миша Сталкер, Витя Топ Захаров, Макс Казанский Шешуков, Дядька Казанский, далековато, правда жил, Нина Коваленко из старшего поколения, Боб Шамбала Волчек, Сольми (Сергей Бобылев), Пал Палыч, Пахом (Алексей Пахомов), Дима Кретов, Саша Пессимист (Вяльцев), Валера Царевич, Игорь Котвицкий, одноклассник Алисы и ее давний поклонник, я сам, P. Prince, он же Виталий Зюзин, Милорд. Позднее присоединились Хихус (Паша Сухих) и Арыч (Артур), работы которого были авангардистского ключа, типа прикрепленного к доске водопроводного крана. Впоследствии он какие-то (наверно, более интересные) работы продавал за хорошие деньги иностранцам.

Кто бы напомнил остальных, кого я подзабыл? Например, приятеля Гущина Андрея Матюнина, у которого были интересные декоративные работы.

Понятно, что все они были творцы каждый по-особенному и на разный вкус. Наиболее мастеровитыми были Топ, Царевич и Иосифов. Наиболее хипповыми можно назвать Сольми, Пессимиста и опять Иосифова. Самыми авангардными – Илью Гущина, Мишу Сталкера, Арыча и отчасти Головина. А еще, может быть, Лешу Фашиста, но не помню, участвовал ли он в наших выставках, хотя, скорее всего, я сошелся с ним немного позже, да к тому же он тогда старался, кроме меня, ни с кем не общаться.

Арыч в мастерской перед инсталляцией с водопроводным краном. 1986

Я посетил раз Мишу Сталкера недалеко от Ушей – памятника Крупской на Сретенке, тоже бывшего когда-то местом тусовок и просто встреч. Там в нескольких переулочках жили творческие ребята, работавшие в ЖЭКах. Миша был одним из них. Кажется, где-то рядом обретался, то есть дворничал, и другой Сталкер, Саша, который примерно в это время или чуть позже написал очередной манифест хиппи.

Мишины работы меня не впечатлили. Саша Сталкер тоже что-то рисовал, но в целом был человеком не особо общительным и, кажется, с какими-то комплексами. Или так представлялось со стороны, когда оттусовавшийся давно человек и даже в свое время не нашедший друзей возвратился опять на тусовку, где все лица совершенно для него оказались новыми и у него не было своей тусовки; несмотря на все «сепаратистские» усилия, «вечера» и «семинары» привлекали не много народа. Впрочем, вроде у него была еще умнюсенькая и спокойная жена (или сестра) Алена.

Манифест Мефодия. Первая страница

Года через два-три можно стало организовывать (и бесплатно при том) выставки в ВАСХНИЛе, в клубе ЗИЛа и прочих укромных местах, и даже сами начальники московского комсомола приглашали выставиться в их зале рядом с Новокузнецкой, где снималась телепередача «Что? Где? Когда?», а в описываемое время еще все шло тяжело. Я же вообще принципиально не хотел иметь дело с комсомольскими фарисеями и идти хоть на какие-то сделки с ними. Поэтому стали искать квартиру, как более безопасный и традиционный (по легендам) вариант. Ничего умнее не придумали, как сделать выставку зимой у Вити Топа (Захарова) в двухкомнатной малогабаритной квартире, где у него был маленький, грудной еще ребенок. Спасибо за терпение Ирине, его жене!

Первая квартирная выставка

Выставку благополучно развесили в большой комнате у Топа, она продолжалась три вечера в 10-х числах сентября 1985 года. На квартиру шли группами, собиравшимися в метро «Красногвардейская». Начинали сбор ближе к вечеру, когда Ирина могла отвезти ребенка родителям. Конспирацию соблюдали тем, что осматривали как сами группы, так и тех, кто шел за ними, и при входе в саму квартиру. Казалось, что посетителей много, но всего вряд ли пришло больше 250 человек. Миша Сталкер привел группу стариков нонконформистов (вот откуда я знаю Талочкина!), выставлявшихся еще на Бульдозерной выставке и в Измайлове, создав тем преемственность. Никаких манифестов, текстов или призывов не писалось, о сути (кто же мы?) тоже споры не велись. В конце дня распивали чай и легкие напитки на кухне, тяжелые – на лестничной площадке вместе с куревом. После осмотра картин, веревочно-кукольной композиции Гоши Квакера (Острецова) и каких-то фенечек брались иногда за гитару или клавиши пианино (на пианино в три ряда стояли картонки с живописью Нины Коваленко). Как-то даже попели хором. В общем, оттягивались, знакомились и заполнялись энергией взаимной благожелательности.

Но в день, когда пришли Руль и Храмов, вслед за ними стали пытаться войти люди с какими-то корочками. Рулевой, оценив момент, просто плечом мощно придавил дверь, которую тут же запер на ключ и замки Коля. Видимо, прием был уже отработан, и враг не прошел.

Хозяин квартиры, Виктор Захаров, числился за какой-то дурбольницей и в принципе мог иметь неприятности в виде принудительного лечения на месяц-другой. Но на этот раз обошлось. Опять-таки иностранцев не звали, манифестов по вражеским голосам не зачитывали, за границу не рвались, требования не предъявляли. Самодеятельность не запрещена же… К тому же в стране пошло бурление разными увлечениями, от агни-йоги и изучения древних языков до создания настоящих революционных кружков, так что, начни они нас прессовать, власти, во-первых, создали бы нам известность, а во-вторых, невольно подтолкнули бы к присоединению к какому-нибудь политическому движению. А это как сами себе по голове дубиной…

В общем, выставка прошла достаточно успешно, хотя сформулировать ее результат вряд ли удастся и теперь… Выставлялись не для продажи, а чтобы хоть кому-то показать свое творчество и развлечь (нет, не хозяев квартиры, которым за одно только сверление и вбивание гвоздей в невбиваемые панельные стены можно ставить памятник) волосатых бездельников. Причем многие из них очень неохотно выползали, а когда узнавали, что это край света, не сразу и решались ехать…

На выставке Вити Топа. Я и Авенир Казанский сидим под куклой Квакера и перед его веревочной композицией. 1985

Кого бы еще вспомнить из тусовщиков того времени? Ира Настя (с которой одно время тусовался Бравер), Андрей Грачевский, Сид с красивой малолетней сестрой Сашей Сяо, которая потом была с Чапой, этот самый милейший системный фотограф Сергей Чапа, Паша Моцарт, питерская барабанщица Кэт (высокая и неэмоциональная девица), питерская же Оля Китти и Янка Тальвирская, светлая и наивная личность (как и большинство юных герлов); неизменная Света Шапокляк (которая через года два стала герлой Михася, старинного хромого хиппи, долго жившего на Казбеке), Серж Паганель (Сергей Воронцов, живущий сейчас в Иерусалиме), Анюта Зелененькая (его бывшая невеста, а теперь соседка по Иерусалиму) с рижским Валерой Батюшкой, которого она называла Ботиночком (до сих пор, говорят, в Москве изготавливает электрогитары), Князек (был еще Князь, и не один, кажется), Юра Кацман (устраивавший с несколькими друзьями из Театра на Красной Пресне (Каминером и Табахом) флэтовые сейшена за деньги), Элис Рижский (алкаш и глубокий наркоман, часто не контролировавший себя товарищ (вписывался как-то у меня, но обошлось без ущерба)), Саша Диоген, очень надоедливый Вадим Сироп, Граф Володя Ключевский (старый рижский человек, устроившийся дворником на Ордынке и собравший коллекцию ценной старины с местных помоек), Родя (друг Шурупа и Алисы), Владик Маугли, Андрей Крис, Антон Европейский, очень колоритный человек старшего поколения Аристарх, Дима Кантор, Женя Кемеровский, активный тусовщик, Андрей Собака, гитарист и певец, Шереметев Олег, мрачноватый и меланхоличный тип, домосед; Антон Маркелов, словоохотливый Володя Борода Омич, Ганс Рижский, Тони Одесский, шумная и крупная Маша Гелла; Одуван Уфимский; Андрей Чебоксарский, вписывавшийся ко мне с двумя большими собаками, Шурик Силламяевский, простой и добрый человек, Егор Львовский, так не вовремя севший с наркотой и тем разрушивший союз с милейшей красавицей Татьяной из Вильнюса; Махно, спокойный, как удав, человек с Украины; Андрей Стив, гитарист из группы «Чудо-Юдо» и сам чудо-юдо; Шкипер, важный для Системы фотограф Вилли Павленко, покойный; очень чумовой миляга, но тем не менее оправдывавший свое прозвище, Леший; очень обстоятельный и разумный Саша Иванов, редко уже появлявшийся на тусовках, но активно плодившийся на дому; яркая Марина Таблетка с неудачной судьбой; весельчак, балагур, блондин Илья Борода; Малыш молодой (потому что до этого был высоченный другой Малыш), клеившийся ко всем герлам без разбору; Саша Гусева, дочь известного реставратора фресок Ферапонтова монастыря; Аркаша Шерхан, неустойчивая личность, переменившая из-за какой-то случайности пацифизм на агрессию; Люба Скво и много других…

Наташа Литвинова, Маша Большая с мамой (в центре) и Дима Кретов на выставке у Топа. 1985

Олег Шереметев

Аркадий Шерхан

Из пипл-бука: «До нового года (1986-го) успели провести две выставки еще: живописи и прикидов (одежды). Первая была у Вити Топа Захарова на “Красногвардейской”, заняли комнату и коридор. Художников 30 было, работы все маленькие – штук 120. Продолжалась дня три, народу перебывала масса, миллион знакомств, на третий день – менты, но кто-то и у нас был с какой-то красной книжицей, отпугнул ментов. Тогда уже выставлялась на пианино Нина Коваленко. Рулевой притащил американок, Авенир играл на флейте и скрипке в углу старинную музыку, а американки довольно нагло не обращали на музыку внимания».

Религиозные приобщения

Вспоминаются продолжившиеся тогда духовные поиски. Тусовавшиеся люди были различной направленности, но одинаково любопытные ко всему высшему и потустороннему. В обычном образовательном процессе эти понятия были исключены. А различные гуру и проповедники разжигали наш интерес и приводили к последователям каких-то сложившихся культов или просто увлеченным людям и толстенным книгам. Были тусовки с монахами на «Белорусской» у Квакера, где я никогда не был, был опять-таки Гена Саблин с «Джесус пипл» или «Пипл оф год», были тибетские монахи у Маши Большой на Стриту, были увлекающиеся Рерихом и Шамбалой, были хождения в церковь на улице Неждановой (где служил грозный очами Питирим), Архангела Михаила на иноземном подворье с Огородниковым, в синагогу, в католические храмы и протестантские кирхи, в монастыри и дацаны, наконец, в мечети и молельные дома сектантов.

Лично меня взял в оборот рыженький монашек Серафим (Левитских Сергей – с такой фамилией был главным гонителем жидомасонов, ха-ха!), который учился в Одесском художественном училище с будущим известным иконописцем Зиноном. Внешности самой славянской, самой ординарной. Появился он через Илью Гущина, в его квартире, где за ним следил дед Ильи, партиец с 50-летним стажем, который на Серафима и настучал. Тот еле успел ноги унести к другим новообращенным. Окрестил меня в тазу и поставил перед тем фактом, что у меня теперь есть обязательства. Мы сами по себе, собравшись где-нибудь у Авенира на «Ждановской» (позднее «Выхино»), чинно и вдумчиво читали вслух Новый Завет, делились мнениями и спорили, изредка повторяя за Поней выученные им уже молитвы или обходясь в простоте без них. А тут на тебе: «Должон то, должен это!» Чтить, поститься, посещать, отвергать и вникать. Наоборот, не вникать, а послушать… Одни обязательства с нашей стороны – головой в ярмо! Помню, он так усердствовал в комфортабельной квартире в сталинском доме у какой-то пианистки на Кутузовском, что заставил нас с Шурупом вытягивать одно из ее пианин столетней давности во двор, скалывая гранитные ступеньки при переноске и создавая адский шум деки… А во дворе мы еще зачем-то устроили безумство, когда топорами перерубали струны изящного, умного, старого, прекрасного инструмента… Молодые идиоты… единственный раз жалею, что соседи не вызвали вовремя наряд ментов!

Любители буддизма у Маши Большой на Тверской. 1985

Потом этот самый Серафим, как водится, опираясь на каких-то безумных «старцев» из дурацких книжек, все ядовитенько так погружал нас в разъяснение ужасов грехов, распри между иерархами и их «неистинность» и все склонял к бессмысленной молитвенности и почитанию себя как единственно правильного. Но раз я его подловил, когда он за приготовленным обильным столом в строгий пост рыбку изволил кушать. Так отбрехался, собака, сказал, что он в дороге, а в дороге дозволяется. В какой дороге, когда вторую неделю на той квартире на всем готовом жил? Целый выводок молодежи, но нехипповой состоял в полку его почитателей или прямо в послушниках. Особенно одна девица страшненькая усердствовала… Ездили мы как-то с ним в Троице-Сергиеву лавру, чтобы проявлять чудеса благочестия и прикладываться как можно чаще к каким-нибудь объектам… Мы потом еще с первой женой и множеством народа на Пасху 1986 года тоже совершили туда паломничество. Тогда это была экзотика, прикосновение к корням национальной духовной истории.

Новый, 1986 год

И вот с приближением нового, 1986 года задумались мы о том, как бы его вместе всем встретить, а не по отдельности, каждый в своей конуре. С Шурупом и Федором Щелковским вспомнили, что, когда искали новое кафе для ежедневной тусовки, видели немало заброшенных домов. В те патриархальные времена у многоквартирных домов не было входных замков, в любые двери можно было войти, чем и пользовались, например, влюбленные, которые входили греться и обниматься-целоваться на незнакомые лестничные площадки. На автостопе мы могли, въехав в любой город, войти в подъезд и даже забраться на крышу (чердачные люки тоже редко запирались) и переночевать прямо там. Что я пару раз и делал. Никаких бомжей по углам я тогда не помню, они в городах расселились уже в послеперестроечное время. Встреч с преступным миром, домушниками какими-нибудь тоже не упомню. Кто-то, может, их и знал, из Красноштанов – Чубчиков – Шмельковых, но не я.

Пошли прогуляться по Москве, чтобы найти подходящее место. В одном доме полы все вскрыты (до нас тогда не доходило, что таким образом можно было поискать клады), в другом все стекла выбиты, в третьем места мало, в четвертом соседи злые, так и зыркают… Но к концу похода нашли отличное дореволюционное здание и с полами паркетными, и с целыми окнами, и даже с большой залой с высокими потолками и без соседей. После этого мы еще несколько раз проезжали или проходили мимо этого дома, заходили, осматривая, не начнутся ли какие разрушительные работы, но все оставалось по-прежнему. Выпасали, в общем. Но этого мало. Когда стали делиться с друзьями этой мыслью, Маша Ремизова (Мата Хари с некоторых пор) предложила разыграть там спектакль. Стали искать сюжет и что-то библейское то ли нашли, то ли Маша с Сашей его написали сами. Собрали друзей на репетицию и разучивание ролей у них дома. Талантов не оказалось. Маша кричала на нас и чуть не била, но ни я, ни Поня, ни Машка с Ромашкой, ни Шуруп с Федором, ни Алиса с Конфетой не отличались артистическими талантами. Приходили к ним потом еще несколько раз, пили чаи, болтали, потом пыжились, выпучив глаза и забывая роли, и переходили к обычным разговорам… В общем, подготовились плохо по тексту, хотя Маша сделала на всех даже костюмы – какие-то хламиды. Кончилось тем, что довольно много наших артистов просто поселились в их сытом доме…

На самом деле по моей задумке заброшенный дом со спектаклем должен был быть в самом конце новогодней программы. Сначала мы намечали пройти от Яшки, где намечался сбор, по Горького вверх до Пушки и потом до Арбата со всякими свистелками, дуделками и гремелками, там на метро до «Кировской»-«Тургеневской» и оттуда уже пешком или на трамвае к дому на Яузском бульваре в самом его начале.

На нашу стрелку на Яшке вместо 8 часов вечера толпа подтянулась значительно позднее. Было дико холодно, и сейчас я не понимаю, как мы могли так долго стоять на улице и ждать. Не помню, чтобы кто-то имел по-настоящему теплые ботинки и правильную верхнюю одежду. У нас тогда все одевались обычно совсем не по сезону, а как попало. Вообще, перспектива гуляния по 20-градусному морозу с сильным ветром начинала меня страшить, но затеянное надо было доводить до конца. В некотором смысле помогли комитетчики, с которыми (именно теми, кто нами конкретно занимался) я столкнулся впервые. Мы в принципе подозревали, что три одинаковых человека гражданских, которые чуть в стороне уже с час обивали себе каблуки, не случайные люди в это время в абсолютно пустынном месте. Ко мне подошли двое с физиономиями типичных служак, под носом стриженые усики. Один из них сказал: «Я – полковник Рыжов, молодежный отдел. Виталий Иванович, вы хотите провести Новый год в тепле в заброшенном доме? И мы хотим дома праздновать, у себя, в тепле и с семьями. Давайте договоримся: вы не идете со своей музыкой и компанией по улице Горького, а сразу спускаетесь в метро и благополучно едете себе на “Кировскую”, а мы снимаем наблюдение и разъезжаемся по домам». Я был немного удивлен, что этот «полковник Рыжов» (а им пугали даже маленьких детей в Системе, хотя я догадываюсь, что у них каждый сотрудник нам представлялся этим именем) знает не только кто я такой, но и о наших замыслах, хотя адрес дома мы старались держать в секрете. Но согласился я сразу, потому что было понятно, что иначе мы через полчаса будем сидеть в отделении и никакого праздника не получится. Мы с ними разошлись, и я всех своих позвал в метро. Там ко мне подошел Рулевой и, узнав, в чем состоял разговор, подтвердил, что это был настоящий полковник Рыжов, который неоднократно с Сашей имел беседы. Но так как времени до Нового года было еще достаточно, мы рванули сначала в гости к Тимуру-Гоге на «Новослободскую», а потом, поскольку там остаться не получилось, на Арбат, где поводили хоровод у елки, а уж потом на «Кировскую». От нее до дома мы почему-то пошли пешком. То ли трамвая долго не было, то ли не рассчитали правильно дистанцию. А дороги-то там на самом деле километра три… Но еще перед выходом из метро, поднимаясь по мраморной лестнице, я заметил какую-то незнакомую очень симпатичную девочку в белой куртке и шапочке с помпоном, которая при повороте зыркнула на меня глазами. Сначала я подумал, что она с Рулевым, но потом понял, что она сама по себе, хоть и знает Рулевого.

Шли мы долго, растянувшись длиннющей змеей, потому что кто-то поджидал друзей у метро и уходил вслед за первыми, потом еще кто-то подъезжал, терялся, не зная, куда идти, кто-то возвращался, чтобы показать дорогу… прямо как в снежной степи – ни людей, ни уюта по сторонам, ни транспорта. Дошли только через час. Ледяной ветер дул со всех сторон, но отступать было некуда. Это первые человек 25–30, а остальные подтягивались еще час-полтора. Но, главное, мы попали хоть и в ненатопленное, но закрытое от ветра и уличной стужи помещение и стали отогревать заледеневшие руки и ноги. Я раньше не подумал, что нам нужно захватить что-то, чтобы поесть и выпить, но кто-то сразу вытащил несколько бутылок вина и водки. Водки было только бутылки две (публично, остальные распивались в маленьких компаниях близких друзей по углам других комнат), а насчет закусона вообще мало заморачивались. Отогревались достаточно долго собственным теплом (отопление ведь было отключено, но стекла в окнах были целы), выпивали, закусывали, получше знакомились, включали музыку на переносном магнитофоне. Да, самое главное то, что освещение было от свечей, и все приобретало просто сказочный антураж. Приезжала архитектурная тусовка – Стас Миловидов, Ариша и кто-то еще. Встретив Новый год шампанским, которое кто-то все-таки донес, мы решили показать наконец наш спектакль, переодевшись в соседней комнате. Далее нескольких пафосных сцен дело не пошло, пипл смеялся и дурачился, глядя на нас, и у Маши опустились руки. Суфлер тоже сбивался, чертыхался, а потом просто сбежал. К этому моменту на нас уже никто не обращал внимания, все громко болтали, рассевшись группками, но тем не менее для сотни человек места хватало. Тут кто-то предложил потанцевать (уж не помню, под магнитофон или живые инструменты), и я, оттанцевав с кем-то из знакомых девиц, опять встретил снизу яркий взгляд черных глаз и прекрасную улыбку юной мадонны. Я ее пригласил на танец, и больше мы до утра не расставались, уединившись в соседней такой же ничейной квартире. Совершенно сумасшедшая искра, которая случайно проскочила между нами на лестнице, объяснялась, видимо, тем, что Лена уже видела меня где-то на тусовке и, узнав, что я за фрукт, присмотрелась повнимательнее. Она действительно получала знаки внимания от Рулевого, мало того, ею очень интересовался Никодим и несколько раз уговаривал ее поехать к нему. Как-то получилось, что и Бравер успел в нее влюбиться… Но в результате увез к себе ее я.

Запись в пипл-буке: «Сначала мы зашли к Галчонку на Арбат и выпили пару-другую бутылок. На Новый год сбор затянулся. Стрелки было две, и обеим не повезло: к Поне пришло человека четыре, а у нас при полусотенной толпе – один, зато офицер ГБ или МУРа Рыжов. Он, заранее зная о наших планах, которые вслух обсуждались при всем честном народе в “Чайнике” на Ноге, попросил не устраивать уличное шествие по центру к Арбату, сказав, что хочет встретить Новый год дома с семьей, а не с нами на улице. К такому повороту мы готовы не были и решили на удачу принять приглашение Гоги (Тимура) ехать к нему. Сам он с Милордом остался ждать опоздавших. Тимурова мама уходила, к тому же она испугалась толпы, и мы там не остались. Но душевный подъем у нас был большой, и мы не раздумывая кинулись в метро, чтобы не где попало встречать полночь, а на Арбате под елкой (первоначальный план предполагал там же. Мы надеялись, что там будет праздник, потому что за месяц до этого Стас Миловидов говорил мне, что власти хотят провести масштабный московский Новый год на Арбате. Но… кроме елок и кучек ментов там никого не оказалось. Мы лупили шампанское из горла, неслись как одержимые к елкам и попробовали водить вокруг одной из них хоровод. Потом потянулись к обезлюдевшему метро и согревались на длиннющем эскалаторе станции “Арбатская” и поздравляли громко нескольких пассажиров, ехавших нам навстречу. Вылезли на “Кировской” в ветер и холод, и когда, растянувшись длинной колонной по бульвару, все же добрались до заброшенного теплого дома, все были очень рады. Зажгли приготовленные свечи, не догоревшие в метро. Кто-то сразу отправился пыхать, кто-то пить водку. Пессимист с Машей включили слабенький мафон, немного поплясали под него, потом расселись вдоль стен, болтали, спали, ходили туда-сюда. Помню, что Шуруп не давал водку Багире».

Принцесса

Лена Григорьева оказалась восемнадцатилетней студенткой художественного училища из Рязани и имела несколько знакомых системных людей как в Рязани (о существовании этой «ячейки» мы даже не догадывались, хотя, кроме архивариуса Саши Ришелье и гэбухи, и не вели никаких учетных картотек Системы), так и в Москве. Девочка вела себя совершенно естественно, без малейшего жеманства, и отдавалась чувствам в полную силу. С ней было легко и влюбленно.

Мне кто-то 1 января отзвонился и сообщил, что всем так понравилось в этом доме, что многие просто разбрелись по другим квартирам и хорошенько выспались, а сейчас все опять собрались, и подъезжают много других. Ожидали концерт Пони, Димы Пронина и еще кого-то. Володя Поня и Саша Шуруп звали нас ехать обратно. Мы хоть и устали, но решили поехать, чтобы продолжить праздник. Явившись уже парой, мы были бурно встречены друзьями и просидели там какое-то время. Маша уговаривала все же показать спектакль, и мы, выйдя уже в другую залу с полукруглой нишей, более удачно на этот раз повторили действие. Все смеялись и аплодировали. Так в этом доме понравилось, что некоторые хиппаны во главе с Майклом Крэзи недолго продержались в нем коммуной. Следующий день или два мы с Леной оставались просто у меня, а потом поехали в ее Рязань, где я до этого никогда не был. Надо сказать, что с родиной я вообще мало знаком до сих пор, и тогдашние путешествия автостопом многое мне открыли. Но в Рязань мы поехали на электричке и тащились туда часа четыре. Мама Лены восприняла мой приезд стойко и не подала вида, что у нее шок. Хотя я подозревал, что она немножко видела студентов-художников, друзей своей единственной дочери, и уже знала, что эта публика имеет не самый ординарный вид. Они жили на Гагарина, 12, и впоследствии, когда я бывал по месяцу в Рязани в командировке от «Росреставрации», я частенько посматривал на знакомые окна. В первые приезды в Рязань моя подруга познакомила меня со всеми местными тусовщиками. Ими оказались кудрявый талантливый художник Рома, азиатского басмаческого вида Кришна, огромный и добрейший до невозможности Саша Щеголев (тогда главный художник-декоратор Рязанского театра), а также большой спец в реставрации, а тогда уже уволенный из сотрудников Музея Рязанского кремля (его мы реставрировали через три года) диссидент Виктор Лозицкий, уехавший чуть позже в Канаду.

Я на Ямках с Леной Принцессой. Сзади стоит Света Шапокляк

В Москве мы с Леной разъезжали по музеям, выставкам, по моим друзьям. Чаще всего мы ездили к Аксеновым, где за круглым столом собиралось много интересных людей чуть старше Лены. С ними мы обсуждали всякие книги, выходящие в журналах и газетах статьи, фильмы, события, в том числе те, которые происходили в хипповой среде, около которой они тоже крутились. Наталья Литвинова, жена Андрея Аксенова, была филологом и хорошо знакома с Серебряным веком и прочими на тот момент малоизвестными, но придыхательными авторами. Кстати, Андрей Аксенов выставлял свои фотографии на квартирной выставке у Вити Топа, и для меня это было очень внове, чтобы фотографии, пусть и очень удачные, рассматривать как искусство наравне с картинами. Так вот, частым гостем у них был Андрей Судариков, который жил сам по себе в двухкомнатной квартире, занимаясь аквариумизмом, и которого удалось уговорить провести у себя следующую квартирную выставку. Это на метро «Кантемировская». Он для ее проведения выделил большую комнату, а маленькую зарезервировал для себя. Надо сказать, что характеры что у Топа, что у Сударикова были одинаковые – тихие, чрезвычайно симпатичные люди, неторопливые, но умеющие хорошо делать дело, с ясными голубыми глазами, с хорошим спокойным чувством юмора. Выставку устраивали, кажется, в феврале – марте 1986 года. Участвовали Лена, Боб, Макс Казанский, Нина Коваленко и другие. От меня была картина со светом, льющимся с небес во внутренность храма, темная в целом (и штуки три других), а у Лены – очень светлая: солнечный свет-дождь, проливающийся на улыбающуюся обнаженную девушку по пояс, написанную сильными мазками.

Помню, что после этой выставки, уже в жаркое время, я ездил на дачу к Никите Головину и видел у него картину, после которой признал в нем большие способности. В светлых тонах, как бы высокая трава, и в ней торчит какая-то закрученная белая фигня. Но самый ударный эффект, когда я ее увидел, был в том, что на нее падал ярчайший солнечный луч из открытого окна, превращая ее в совершенную сказку. Волшебство! Когда я узнал, что он уничтожил этот шедевр, я страшно расстроился, потому что основное хипповое художественное творчество сводилось к каким-то жестким картинкам то с музыкантами с электрогитарами, то с чернушными экспрессиями своих депрессий, то, наоборот, с девическими солнышками, цветочками и миленькими домиками.

К этому вспомнил одну забавную деталь про Макса Казанского, теперешнего востребованного иконописца. Когда у них с Татьяной родился ребенок, она попросила меня нарисовать какую-нибудь радостную картинку, а то «не могу же я максовские ужасы вешать над кроваткой ребенка!» Я написал розового слона на какой-то холщовой дерюге, натянутой на рамку от предвыборного плаката; такие рамки я по совету одной знакомой художницы навострился тырить с улицы, разбивая стекла и выбрасывая агитки, и натягивать на них холсты. Этот слон до сих пор у меня, я подумал, что папаша сам должен постараться и подучиться что-то радостное рисовать. Кстати говоря, в рисунках почти всех хиппей-любителей на каких-нибудь тетрадных листах больше всего встречаются совершенно чернушные сюжеты отчаяния, страха, измождения и прочего негатива, как я говорил. В школах уже в наше время ученики всех школ, не обращая внимания на уроки, рисовали на последних страницах что-нибудь, часто связанное с рок-музыкой или войнушкой. Так что почеркушечная эта традиция ждет еще своего изучения.

То, что можно было бы назвать политической активностью

Прочитал в апреле 2020 года статью Ирины Гордеевой, молодой исследовательницы молодежной среды, оппозиционной политическому курсу советского государства. Ею подробно рассматриваются Юра Диверсант и группа «Доверие», основанная Батовриным и Шатравкой. Ни с одним из этих троих персонажей я не был знаком, но наслышан с разных сторон. Это были люди, политически созревшие и жаждавшие конкретной деятельности по разрушению той душной, злобной, мстительной, лживой тоталитарной системы, которая нас всех окружала с детства. Круг подобных активистов, инициаторов был крайне мал, и людям, даже уже начавшим оппозиционную деятельность, зачастую было трудно как найти просто единомышленников, столь же решительных, так и наладить контакты с уже известными диссидентами. Поэтому старались рекрутировать в своей среде. В случае с Батовриным и Диверсантом это были волосатые. Но это все была либо совершенно зеленая молодежь, пьяная от эйфории свободы, найденного общения и от своей особости, либо уже потасканная по дуркам, спецприемникам и наркодиспансерам олда, которая держалась своего круга и больше была занята рок-музыкой, семьями с детьми, работенкой и изредка поездками к старым друзьям в другие города. Они все были инфантильными романтиками, отвергающими политику и не способными к ней. Вообще, хиппи свой собственный лозунг «лучше влезть в грязь, чем в политику» плохо понимали. Ведь первоначально под политикой понимали ту «взрослую» политику с интригами, ложью, войнами и несправедливостью, которая была политикой их родителей. И действительно, становиться участниками циничной и жестокой «взрослой» политики было подло и низко. А создавать свою политику они не хотели и не умели.

При этом само их существование было политикой. Бессистемное, никому не подчиняющееся и никем не контролируемое, оно противопоставляло себя иерархичной и упорядоченной системе обыденной жизни всех советских граждан, к тому же довольно военизированной и нацеленной ракетами на весь мир, который априори считался враждебным. Мы же мир считали божьим даром, всех людей братьями и сестрами. Более открытых и дружеских людей в Союзе было, наверное, не сыскать. В этом смысле хиппи как бы противопоставляли Марксу и Ленину Кропоткина и Бакунина. Хотя в жизни их почти никто не читал. Все больше Торо или Нагорную проповедь.

В чем разница деятельности организаторов политического сопротивления, традиционно называемых диссидентами, и моей? Прежде всего не в прямой политизированности, а скорее в культурной. Хоть мы и находились под наблюдением, но оно было бы в любом случае из-за нашего внешнего вида и принципиальной оппозиции режиму, хотя не выраженной прямо, как у классических правозащитников. Они декларировали желание соблюдения прав кого-то, мы же свои права осуществляли. Они подписывали письма в защиту кого-то и изредка (после 1968 года, наверное, мало кто) выходили на улицу с плакатами. Мы выходили с картинами и раз с плакатами, но действовали хитрее, не через подписи на ничтожных бумажках, а прямо «врубали» молодых людей в антисоветский образ мысли и, главное, жизни. У нас был громадный коллектив, каждый член которого одним своим видом влиял на бездну людей. А диссиденты по внешнему виду не отличались от остальных совков. И воздействовать напрямую им было не на кого – ни обсуждать, ни проповедовать, ни врубать, ни примером показывать. Они оставались очень замкнутыми людьми в своей среде и зачастую даже других диссидентов не знали. Поэтому к нам прибивались «доверисты», а не мы к ним. Например, даже на политической акции (в защиту разогнанных художников на Арбате и побитых на Гоголевском бульваре наших друзей) никаких плакатов или призывов к свержению власти не было, а только увещевание: «КГБ и МВД, возлюбите ближнего своего!» Над этим красовался православный крест, еще не модный, как в последующие годы. Я и придумал, и написал, и держал этот плакат. Были, правда, и более решительные лозунги, которые привезли «доверисты» или которые были сделаны по их наущению на той же акции, – например, против войны в Афганистане, – которые не противоречили нашим антивоенным убеждениям. Но времена жестоких методов разгона уже уходили, и сами власти изворачивались, терпели нас часа два у памятника Гоголю, а потом, не выдержав, высадили десант «рабочей молодежи»…

Мы продолжали невольно традиции художников, которые выставлялись сначала в Беляеве (вернее, в Конькове, она же Бульдозерная, но традиционно закрепилось это название последней на тот момент станции метро на той ветке), в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ (где среди прочих нонконформистов была от хиппи группа «Волосы»), потом на квартирах тоже. Я, если честно, не осознавал этого и практически почти ничего не знал про те выставки; даже ту знаменитейшую, что проходила прямо на углу моего дома через дорогу, под моими окнами, в которые я особо и не смотрел из-за унылого пейзажа, я своими глазами не видел, только последствия. Все акции мною придумывались спонтанно, и ни у кого, насколько я помню, из остальных ребят, участвовавших в организации выставок и тусовок, сравнений с предыдущим поколением бульдозерников-нонконформистов или с еще более ранними, типа поэтической тусовки у памятника Маяковскому, не возникало. Даже приходившие на Грибоедова, в квартиры и потом на Арбат художники того круга, которые десятилетием раньше сами участвовали в тех выставках, не особо и упоминали про них. Просто все, видимо, считали, что оно так идет само собой беспрерывно и по-другому и у нашего поколения не получится. То, что раз удалось выставить в Манеже и раз на ВДНХ, вряд ли повторится. Все знали, что художники и музыканты в СССР должны идти только официальным путем получения диплома, потом вступления в творческий союз или филармонию и только так становиться профессионалами и иметь возможность выставляться или играть на сценах. Такой средневековый цеховой принцип. Но он стал рушиться довольно давно, а уже с развитием перестройки сами комсюки стали подбивать под нас клинья и некоторые мои друзья ходили с ними встречаться (был такой видный комсомолец среди московских Юрий Резниченко). В принципе, при некоторой покладистости можно было пробовать организовывать выставки и концерты в комсюковских и прочих более-менее официальных местах, но это уже через года два-три, но на самом деле не все были готовы на сотрудничество с нашими гонителями. А в 1985-м и 1986-м ледяная глыба еще не подтаяла… И задача историка как раз в том, чтобы максимально подробно описать события и участников, а не какие-то писульки-манифесты, которые дальше квартир не выходили, а если выходили, то не имели поддержки и, главное, действия.

Не помню, чтобы тексты Диверсанта попадались мне на глаза, и даже тем, у кого они могли быть, типа Леши Фашиста, который много о нем рассказывал, хранить их было ни к чему. Может быть, их хранил Рубченко, но и у него, как он сам рассказывал (но на самом деле не факт), проходили обыски и изъятия. Саша Ришелье раз поставил свою подпись под какой-то петицией Диверсанта, где уже стояла сотня подписей, году в 1977-м. И манифест Мефодия был редкостью, и только два человека из тысячи хиппарей пробежали мимолетно его глазами, когда он им попал в руки, а так никому из нас не нужны были эти манифесты. Я помню, как Саша Сталкер с подругой Любой раздавали эти свои вымученные манифесты пиплу в «Туристе» и на входе в метро «Тургеневская». Никто почти не брал, потому что хиппи и был манифест сам по себе, который не нуждался в многословных объяснениях! Это же не абстрактное «искусство», которое требовало многотомного словоблудного объяснения, так как образного, визуального не имело! Хиппи был уже протестом, даже если он не произносил ни единого звука и не выходил ни на какие демонстрации. За что он был, было яснее ясного, – любовь, мир, свободу, радость, счастье.

Я недавно прочел, что Юра Солнце предал хиппарей и подставил их под убой, чего раньше никогда не слышал. Самого Солнца я никогда не видел, но верю в это слабо. Причем эту нескладную версию озвучил какой-то хмырь, молоденький довольно чекист, что якобы Юра был завербован и т. д. В первую очередь хочу сказать всем последующим исследователям и съемщикам фильмов, что этой гнуснейшей червивой породе подслушивателей, подсматривателей, фальсификаторов, запугивателей верить нельзя, запрещено моральными законами антисоветского человека! Они вруны, подлецы и просто мразота, поливающие и в отставке всех своих прежних оппонентов.

По поводу исследовательского подхода приведу еще один пример, более наглядный. Все знают Монмартр, вернее маленькую площадь Тертр, где сидят художники. Их видели и видят с послевоенных времен масса туристов, которые текут сюда беспрерывным потоком со всего света. Это одни из самых долженствующих быть известными людей на планете. Об этом месте написаны тонны всяких заметок, очерков, статей в путеводителях, журналах и газетах, а также в книжках, рассчитанных на поверхностное знакомство. И всегда поименно перечисляются те знаменитости, которые работали на Монмартре в мастерских, а не на улице, и почти никого из работавших именно на этой площади не упоминают. А потом бодренько так переходят к современным художникам, представляя фото двух-трех одних и тех же колоритных персонажей (кстати говоря, совершенно бездарных и нелюбимых своими коллегами), даже не называя их имен. Просто – вот были Утрилло, Пикассо и Дали (условно), а сегодня сидят сотни других… Все. Нет нигде понимания не только откуда эти-то сидельцы взялись, но и как толком это явление началось, ни имен и историй (и произведений) тех, кого можно увидеть сейчас и поговорить с ними. И при этом ни я, ни другие ни разу не слышали подобных расспросов ни от туристов, ни от историков-специалистов. Результат – вот же вы сидите тут 300 человек, а вас нет! Ни кто вы, ни откуда вы, какие у вас другие произведения и что у вас за плечами, какая история этого сидения и каких интересных людей вы рисовали, кому картины продавали и о чем говорили. Это об очень популярных в массе людях планеты! Никого не заинтересовали за 70 лет биографии тех, кто ушел и кого уже большинство не помнит даже из самих художников. Если чересчур обобщать, получилось бы опять общее место с рассуждениями необязательного, неинтересного и надуманного характера. Как о хиппи в ютубе: «Они были прекрасны, их идеалы были любовь и свобода» или «Они были ужасны и все полегли на поле неравного боя с наркотой»… Ни о чем… История должна писаться конкретно, точно и хронологично. А еще лучше летописно.

Так публицистику заканчиваю и возвращаюсь к хронике. Итак, в это время меня стали обхаживать «доверисты» Руль и Храмов, про которых моя вторая жена говорила: «Смотрите, Рулевой подхрамывает, и Храмов подруливает!»

Они действительно привязывались ко всем, но достаточно деликатно. Им нужно было заполучить твою подпись под каким-нибудь протестным документом. Их аргументы были убийственны: «Ну не хочешь же ты продолжения войны в Афганистане?» или «Ну не хочешь же ты, чтобы людей сажали в тюрьму за убеждения? Тогда подпиши!» Уклониться было непросто, и я, как мог, увиливал. Но подписавшие какой-нибудь такой листочек (который эти вербовщики тут же прятали) через несколько дней имели последствия: их допрашивали уже как участников группы «Доверие». Это были и Саша Мафи, и Света Конфета, и Арыч, и Гелла, и многие другие. То есть, имея подпись нового лица, в самой группе (я не знаю механизм, но Кривов совершенно откровенно и цинично рассказывал в конце 90-х, что группа эта была создана и функционировала только для эмиграции) это лицо считали новым участником группы, и создавалась видимость ее растущей популярности. Ирина Гордеева нашла-таки пару моих подписей под их документами. Видимо, не увернулся.

Саша Рулевой смотрит на Колю Храмова. 1987

Безусловно, мы, как и все советские люди, вели между собой разговоры о политике, особенно сравнивая нашу и западную системы и быт. К ним еще добавлялись всякие байки про свободы именно хипповой и музыкальной тусовки заграничной с их рок-фестивалями, неразгоняемыми лагерями, свободным передвижением по странам автостопом или на своих машинах. В нашей среде никто сам автомобилей не имел. Были львовяне – Мефодий, Алик Олисевич, Цеппелин с друзьями, – которые совершали мотоциклетные вылазки по Союзу. В основном в Прибалтику, где к бородатым и волосатым или сильно бородатым, но лысым относились спокойнее. Они взяли в пример «Ангелов ада» и прочих харлейщиков Калифорнии. Мне, кстати, чуть позднее Леша Фашист подарил оригинал небольшого легендарного альбомчика калифорнийских хиппи конца 60-х «Hippy Hi»[37], который я до сих пор храню.

Из «наглядной агитации» того образа жизни многими были приобретаемы плакаты рок-групп с худющими, волосатыми и хмурыми ребятками с гитарами, которые все любовно развешивали у себя в спальнях. Даже самые адские комсюки. Это уже не считалось изменой родине и партии. В новогодних выпусках «Мелодий и ритмов зарубежной эстрады» уже промелькивали песенки от «Смоки», «Аббы» и других групп, чьи пластинки какое-то время назад гэбуха конфисковывала, как антисоветские…

Саша Мафи в парадном наряде

Обложка буклета «Hippy Hi». 1968

Но чисто политические вопросы – многопартийности, преступности коммунистического прошлого и идеологии, несвободы религии, преимущества капиталистического производства – в деталях обсуждали единицы. Обычно просто: «Смотри, какая крутая тачка» или «У них там Бродвей с огнями и можно ездить в любые страны». О тонкостях, вернее толстостях, можно было говорить с Рубченко, Терещенко, Щелковским, Пессимистом. Хотя последний в это время больше увлекался Керуаком, психоделикой и вообще был ленив на разговоры, но если начинал, то его нельзя было остановить. При этом он никого не слушал и на любой твой контраргумент отвечал всегда, начиная с «Ну почему? Вот…» и далее, что ему в тот момент приходило в голову, но не помню ни одного случая, когда кто-нибудь мог бы его переубедить даже самыми сильными доводами. Даже полностью загнанный в угол, он тянул: «Ну не знаю» – и высокомерно усмехался, отворачиваясь от собеседника. Пессимиста скорее интересовал он сам, а не мнение окружающих по какому бы то ни было вопросу. Видимо, именно такого сорта люди и вникают глубоко в философские и моральные учения, чтобы просто оправдать собственный эгоцентризм.

Рубченко, напротив, вас внимательно выслушивал и отвечал очень основательно, используя невероятно специальную терминологию и сложную лексику, заворачивая свою речь в сложноподчиненные и обобщающие предложения, причем выражался так вычурно как на русском, так и на английском. Иностранцы, даже англичане и американцы, не веря своим ушам по поводу уровня его языка, часто переспрашивали, сами не зная значения многих терминов, которые употреблял этот сугубый интеллектуал. Его, наоборот, очень интересовали чужие мнения, и вообще он был больше экстраверт.

Видимо, решив взяться всерьез, он стал меня приглашать на заседания группы «Доверие» в квартиры. За три года я побывал в трех разных квартирах этой группы. При этом я старался ничего не подписывать. Мне там многие «доверисты» (самым уважаемым был безногий инвалид Юра Киселев, передвигавшийся на маленькой тележке, отталкиваясь от земли деревяшками) начинали жаловаться на своих руководителей, что те работают только в своих корыстных интересах и к остальным относятся как к балласту. Это мне часами рассказывал один цивильный пожилой человек, бывший боксер и кандидат философских наук, а тогда уже сторож, Саша, а также Нина Коваленко, которые в группе были очень активны, имея лишь одну цель – эмиграцию. Для неевреев это было единственное объединение, нацеленное на выезд, которое власти более-менее терпели.

Потом Рубченко сделал еще одну приманку – добыл для меня с Леной приглашения на вечера культурной программы в резиденцию американского посла Спасо-хаус. Честно говоря, американцы с культурой не парились и попросту показывали фильмы, не очень-то даже интересные. Но потом, после фильма, происходила главная тусня в фойе, где встречались и общались между собой всякие диссидентствующие особы или просто тусовщики. Американцев среди публики практически не было, и я помню только раз, когда один работник посольства задал моему приятелю вопрос. Я там ни с кем не познакомился и ничего интересного, кроме того, что впервые ступил ногой на чужую территорию и поглазел на необычное место, не вынес. Меня за это никто никуда не вызывал, и неприятностей я не имел. Даже упоминаний на работе не было. На тот момент я числился художником в ЖЭКе, и никакого ущерба в карьере подобные оргвыводы мне нанести не могли. Ниже по социальной иерархии стояли только дворники и истопники, в которые я со временем и опустился.

Первым человеком, который называл себя членом протухшего уже к тому времени и почти антикварного НТС[38], была Лариса Чукаева, жена посаженного за политику Саши Чукаева, которого я никогда не видел. Она жила с сыном в одной большой комнате в старом доме на Рязанском проспекте. Я у нее был единственный раз – забирал какие-то антисоветские журналы и в шутку наградил ее дореволюционными медалями «За усердие» и «300 лет династии Романовых» с колодками.

Еще довольно стремными можно было бы считать всякие религиозные увлечения, но у нас они носили очень поверхностный характер, и никто, кроме Огородникова, моего будущего соседа по Зюзинской улице, не пытался устроить из этого конец света. Лучше даже сказать, что, кроме Огородникова, никто огород не городил, или – не сажал на этом огороде опасных огородов… С Огородниковым, с которым меня внешне путали, я познакомился позднее, а примерно в это время я бывал пару раз у раскольничего, умного, но совершенного интригана в церковных делах, из которых он сам не мог выпутаться, священника Владимира Шибаева, который жил около Данилова монастыря. Когда Шибаев выехал сначала в Париж, а потом в Цюрих, он нам писал открытки и письма, а когда мы сами приехали в Цюрих и попросили помочь, он ответил, что нас не знает… Я жалею, что не познакомился с Александром Менем, потому что это был единственный из них светлый, глубоко знающий и способный к обновлению священник. А Огородников все делал для того, чтобы быть известным на Западе и получать ежедневно кипу писем со всех концов света. Он их как медали за доблестный труд показывал, и они стопками лежали у него повсюду дома. У него была красивая боевая подруга-брюнетка, которую никак невозможно было заподозрить хоть в какой-то религиозности и которая, казалось, все происходящее воспринимает как плохо играемый спектакль…

Кстати, как я рассказывал, примерно в это время мы попытались посредством организации церковного прихода открыть церковь XVII века у санатория «Узкое», бывшего имения Трубецких, где скончался крупный религиозный философ Владимир Соловьев, сын известного историка. Как-то с помощью знакомого мента мы с семейством гэдээровских дипломатов Рихтеров прогуливались там по парку, собирая грибы, и осматривали снаружи старый особняк. В послешкольные годы на поле чуть ниже к оврагу я с одноклассниками играл в футбол целыми днями, а вечером, все потные и усталые, мы плюхались в пруд. Потом там же гоняли мяч и с хиппарями – Вяльцевым, Миловидовым, Пуделем, Синоптиком, Щелковским, Максом Левиным, Антоном Семеновым и Кириллом Мининым. Саму церковь снаружи восстановили уже очень давно, и, когда мы переехали с Ленинского проспекта в Коньково, нам она была хорошо видна из окон девятого этажа, с хорошо выбеленными стенами и золотыми куполами. В ней, за решетками окон без стекол, хранились дублетные книги Библиотеки им. Ленина, в частности ценнейшая библиотека Кенигсбергского университета, неизвестно для чего вывезенная из ставшего уже советским города. Книги гибли, сваленные просто на пол и не защищенные от непогоды.

Моя задумка была по такому обновленческому прототипу, где священником можно было бы попросить стать известного нам сына Дмитрия Дудко, но с условием, чтобы служба велась в упрощенной форме и желательно большей частью на современном русском языке, а прихожане были бы в основном из нашей хипповой тусовки. Конечно, мы не могли собирать подписи за открытие храма, стоя на улице с подписным листом или обходя квартиры. Давали читать и подписывать только хорошо знакомым людям. Может, мы немного таких людей в округе и знали, но все-таки среди сотни тысяч населения Конькова, Теплого Стана, Ясенева и Беляева мы так и не набрали необходимого для общины минимума в двадцать человек! Как смешно это звучит сейчас, когда этих «верующих» стало во много раз больше, чем в наши времена коммунистов и комсомольцев, вместе взятых! И все эти перевертыши вас и сейчас учат… Как все быстро меняется, с минуса на плюс!

На спектакле по пьесе Ионеско «Стулья»

А наши антивоенные марши, когда мы скандировали «Нет войне в Афганистане», можно пересчитать по пальцам, да и длились они не более 20 минут и не так чтобы у всех на виду. Я как-то исписал этим лозунгом стены НИИ, где мы, хиппи, смотрели вечером спектакль «Стулья» по Ионеско, о чем я уже пару раз упоминал.

Потом был нагоняй организаторам вечера, и люди меня в этом упрекали. Это не пользовалось популярностью даже среди хиппи. Всем было все равно…

Мы носили значки с самодельными или дареными с Запада пацификами. Наши волосы, как мы говорили, были сами по себе знаменем свободы и неприятия насилия. Но насилия только по отношению к нам самим, как оказалось. Не более. Сами-то мы в этом плане не всегда были на высоте по отношению и друг к другу, и к окружающим, и к собственным детям особенно…

Опять-таки не знаю, к чему причислить ленноновские (почти ленинские) даты, к политическим или культурным мероприятиям (но не от слов «меры приняты»!). Сначала они были более политическими, всякое там «тлетворное влияние» и прочий бред, а потом по мере смягчения нравов уже культурными. Помню, что еще в 1985-м на фестивале к нам присоединились какие-то молодые битломаны, но в целом их тусовок и влияния мы не замечали. Среди нас был довольно глубокий, но умеренный (не то что Гена Зайцев в Питере!) битломан Саша Иосифов, который, кстати, благодаря своей мягкости и интеллигентной профессии (работал архитектором) мог договариваться о проведении вечеров, посвященных «Битлз», в каких-то залах и попутном использовании этих помещений под наши выставки. Это были уже существенные уступки властей или проявления самостоятельности распорядителями залов. Но опять-таки это стало возможным только года с 1987-го. Иногда работает метод мытья, иногда катанья, но при общих благоприятных обстоятельствах.

В этой связи вспоминаю случай участия в таком мероприятии. Мы знали, что в Олимпийской деревне будет проходить вечер, неизвестно кем устроенный, и толпа человек в 40 собралась ехать на этот вечер, который как-то пробил этот самый Саша Иосифов, или Саша-художник, как его называли. Оказалось (уже на сборном пункте у метро «Юго-Западная»), что вход стоит один рубль. Но будут слайды, редкие фото, музыка и лекция под это дело самого Саши. Причем деньги шли не ему, а кому-то из ловких залообладателей. Мы вывернули карманы и обнаружили большую нехватку денег на всех. Тогда благородный Саша Вяльцев доплатил недостачу в 35 рублей из своей только что полученной зарплаты. Мы благополучно попали на этот вечер, послушали и посмотрели, пообщались и повеселились. Я потом собирал на Яшке дня три деньги и собрал даже с небольшим избытком. Саша совершенно не ожидал возврата денег и воспринял мой приезд к нему на «Автозаводскую» с большим удивлением.

Второй раз такое же мероприятие, к битловскому юбилею, но уже бесплатное, Саша Иосифов проводил через год в каком-то дворце культуры. И совместил его с выставкой картин хиппи, в том числе и моих, которые там провисели с неделю. Зал не запирался, и кто угодно мог без всякой охраны смотреть наши картины в любое время дня. Но мы старались все-таки приезжать и посматривать за обстановкой. Помню, там были три Сашины картины, выполненные в немного суховатой манере, как будто темперой. На одной из них менты винтят волосатых. Там выставлялся и Сольми, который тут же рекрутировал Сашу и Боба Волчека в свое мигом им придуманное объединение «Ирис»[39]. Сольми вообще-то мог свободно выставиться в гостиничном комплексе «Измайлово», как я сейчас понимаю, и помочь нам всем избежать множества проблем. У него мама работала там главным администратором. Но он предпочитал показную независимость от нее, хотя по телефону очень смешно, покровительственно и присюсюкивая, с ней общался.

Так плавно из политики и религии я опять съехал на свой конек, субкультуру. В общем-то это моя гордость, потому что в это самое время, как никогда до этого, Система стала, в немалой степени благодаря моим усилиям, не только потребителем, но и производителем культуры, причем создавая ее под свои потребности и следуя тоже определенной идеологической направленности, вернее антиидеологической. И получалось, что мы потребляем то, что сами производим. Нет, конечно, все эти гуляния по художественным и историческим местам, в которые нас любил таскать Сольми, – по местам особняков и многоэтажных зданий в стиле модерн, на Донское кладбище, в Новодевичий, а также просто музеи и выставки общегражданского, так сказать, значения – не потеряли своей актуальности и для нас, но нам всегда хотелось чего-нибудь особенного и своего, «сектантского».

Безусловно, одно только наше существование являлось большим вкладом в борьбу с советской идеологией и образом жизни, точно так же как американские и европейские хиппи и попавшие под их влияние студенты Сорбонны своим бунтом остановили войны, заставили прислушаться к пацифистским настроениям молодежи и вообще сделали военную риторику несовременной, а политику в целом более позитивной, социальной, экологичной и мирной. В этой связи вспоминаю песню задолго до того времени уехавшего во Францию Леши Хвоста, которую пели среди нас:

Пускай воюют пацифисты,

Пускай стреляют в них буддисты,

Пускай считают каждый выстрел,

А на войну я не пойду,

И не пойдем мы воевать,

И не хотим мы воевать,

Не нужна нам война опять…

Потом в Париже в скватте на улице Жюльетт Додю, где Хвост принимал Гребенщикова впервые в 1993 или 1994 году прославившей его песней «Над небом голубым» (хотя Хвост всегда пел «Под небом голубым»), я часто слышал его исполнение этой песни, которая должна бы стать гимном Новой Прекрасной России будущего.

Вспоминает Шуруп: «В принципе мы были единственной несоветской средой, поэтому к нам тянулись все, и мы были абсолютно толерантны ко всем. Именно мы сами по себе и были контркультурой, антисоветской средой, в которой уживались и просто асоциальные типы, и психически больные, и оригиналы всех мастей – панки, битломаны, рокеры, гомосексуалисты (как Макс Ланцет), фашисты, которых мы тем не менее старались разговорами наставить на путь истинный, верующие, которых в Совке гнобили, и т. п. Что не терпелось, так это кидалово (воровство) и сотрудничество со спецслужбами. Слово “стукач” изредка произносилось в отношении кого-то, и его избегали. С обратной стороны нашего “Чайника” на Ноге находилась центральная московская синагога, и по пятницам вечером правоверные евреи в ермолках радостно нас приветствовали по пути туда и обратно, а частенько и задерживались поболтать. Перчик же и Виталик Совдеп и не вылезали от нас, были своими, как и Моцарт и Паганель. Музыканты группы “Пилигрим” Сергей Калугин и Ольга Арефьева постоянно подтусовывались с нами. Менявший церковную юрисдикцию с официальной Московской патриархии на катакомбную некий Никанор считал своим долгом прийти и объявить об этом тусовке.

Кстати, Виталик Совдеп, тоже частый посетитель синагоги, раз по простоте душевной на стопе огреб неприятности, назвав районный центр деревней. Дело было так. Проходя пешком какое-то низкоэтажное селение, он был остановлен ментом и после предъявления паспорта, когда мент стал у него допытываться, неужели он и в Москве так вот ходит, в рваных джинсах и с распущенным почти шаром волнистых непослушных волос, Виталик съязвил: “Нет, в Москве я волосы вот так, за воротник заправляю, в костюме хожу, а тут у вас в деревне…” – “У нас в деревне? – взревел мент. – Да у нас тут двести домов, две школы, ясли, детские сады, два магазина, да еще книжный, газетный киоск, дом культуры, наконец!..” В общем, Совдеп сильно обидел местных, и его хорошо что не побили, а отправили на несколько суток в спецприемник, где его почти наголо остригли. Волосы у евреев растут быстро, и он к переезду в Израиль года через два отрастил опять пушистый хайр. Каково же было его удивление на новой родине, когда его за какой-то мелкий проступок и там словил местный полицейский и хватанул дубинкой по горбине, приговаривая на чистом русском языке: “Я вас в России п…, волосатых, и тут буду!”»

Опять возвращаемся к культуре. Выставка прикидов

Теперь о литературе. Трудно было достать хорошие книги, да и узнать, какие книги хорошие. В магазинах лежали горы никому не нужных материалов съездов и совковых скучных писак про радостную жисть в колхозах и в цехах, но иногда попадалась классика. Хорошие книги были большим дефицитом, и даже не слишком интеллектуальные граждане считали важным иметь дома интересные книги, хотя мало кто от них прозревал в отношении того строя, при котором жили. С большим трудом можно было купить приличную литературу, но самым важным считалось иметь многотомные собрания сочинений, подписки на выход томов которых либо распределялись на предприятиях, либо получались в результате стояния в многочасовых очередях перед книжными магазинами. Книгами обменивались или просто давали почитать «на ночь». Шуруп мне как-то дал солидный том Воннегута, а «Гадких лебедей» я брал у своего друга Гриши Бердичевского, совершенно не связанного с тусовкой. У него же и «Мастера и Маргариту», «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», «Над пропастью во ржи»[40], книги Стругацких и много чего еще… Странно, что он не захипповал в свое время при таком направлении мозгов. Хотя Гриша выбрал более радикальное решение – эмигрировать по еврейской линии в США.

Тем не менее кто-то что-то доставал, и не обязательно это была художественная литература. Кто-то читал антигосударственные и антицерковные труды Льва Толстого, а кто-то пытался разобраться в писаниях Николая Кузанского (мне двухтомник[41] одалживал Артымон, но я не осилил и трети первого тома) и Павла Флоренского (мне давал в самиздате Макс Столповский)… «Грани», «Экспресс-хроники» и «Хроники текущих событий»[42] в нашей среде не читали и не интересовались ими (кроме уже вошедших в политику Чукаевой, Рябоконя, Рулевого и т. д.), а вот те, кто не читал «Колыбель для кошки» и «Бойню номер 5» Воннегута, «Степного волка» Гессе, «Алису в Стране чудес» Кэрролла, считались сами себя обделившими. Впрочем, у каждого свой путь. Меня, например, торкнула «Башня из черного дерева» Джона Фаулза[43], а другим достаточно было прочесть Конфуция и Лао-цзы… Шуруп подсказывает мне про забытые вещи Генри Миллера, как ни странно, Толкиена[44], Оруэлла «1984» и «Скотный двор»[45], ну а кто владел английским языком, мог читать и Тимоти Лири.

С фильмами так же. Кому-то после «Генералов песчаных карьеров»[46], просмотренных в 13 лет, можно было уже не доказывать лживость существующего уклада вещей во взрослом мире и прелести бродяжничества и естественных истин, а кому-то надо было попасть на недоступный широкой советской публике «Забриски-пойнт», чтобы окончательно оформиться в изгоя… Но надо сказать, что уже в середине 80-х у выездных номенклатурных семей стали появляться видеомагнитофоны, к которым некоторым из нас изредка был доступ. Например, мы с женой году в 1987-м уже смотрели у сына одного академика «Апокалипсис сегодня», «Полет над гнездом кукушки»[47] и какие-то еще фильмы, которых не могло быть в советском прокате.

Самым главным нашим опознавательным знаком, живым манифестом и знаменем были наша одежда (прикид) и волосы (хайр). На самом деле в наше время народ в основном уже ленился шить что-то оригинальное или даже неоригинальное, по образцу западных тусовщиков. То есть хотя бы из ковров или цветных кусочков материи смастерить какие-нибудь сумки, жилетки или куртки, как в 70-е. В основном просто обшивали мулине заплатки на джинсах и расшивали этими же яркими нитками рубашки и ксивники. Я сподобился смастерить суму, скроив и сшив ее из какого-то плотного холста, предварительно его выкрасив в темно-вишневый цвет, пришил лямку из маминого старинного широкого пояса от плаща и нашив ряды различной красной тесьмы. Швы обвязал мулине и присобачил деревянную пуговицу. На этот подвиг у меня ушло дня два. Еще у меня была льняная рубаха хиппового вида, алый хайратник, алая куртка (купленная у спартаковского болельщика, соседа), к которой я пришил деревянные пуговицы, и черный полушубок с нарисованным на нем на плече сзади желтым кенгуру. Потом уже мне вторая невеста сшила дивной красоты радужный ксивник, который у меня и сейчас где-то лежит, а пока это были все отличия, кроме нескольких бисерных фенечек и еще расклешенных, со студенческих времен, джинсов, с массой заплаток, которыми я по одежде отличался от окружающих советских людей. Многие и так себя выразить не заморачивались. Но были умельцы, которые возвели самострок почти в культ и обшивали себя и знакомых буквально с ног до головы. К их числу принадлежали Володя Баптист, его ученик Поня, Понина соседка Конфета, ее подруга Алиса и еще несколько герлов. Еще Крис и Ромашка. Они шили все, включая (изредка) даже обувь.

Крис со Светой

Но прежние поколения, к которым принадлежал Баптист, ходили в ярких, в цветах и надписях, одеждах и сильно выделялись в толпе, хотя сам Баптист, а за ним и Поня предпочитали серо-бурую гамму, наверное заимствованную у индейцев, которые таким образом прятались в лесах. Поня решил сделать осенью 1986-го или в начале 1987-го выставку прикидов в двушке Саши Вяльцева на Автозаводской. Тот согласился, тем более что сам был не чужд хипповому стилю в одежде.

Собирали то, что было под рукой, Баптист даже специально еще что-то нашил, Конфета ездила к Дюймовочке, Офелии и Азазелло брать «канонические» вещи. Развесили все это хозяйство, но казалось, как и на всех наших выставках, что выглядит это бедновато. Помню, что сюда приезжал петь свое «Развевается в воздухе хайр» Гриша Шлягер, который уже несколько лет не выходил из дома в Беляеве и только мучил влюбленную в него Наташу Солнышко, подругу Алисы, а заодно и маму своими капризами.

Леша Фашист

Совсем рядом с метро «Беляево» над организованным (позже, конечно) выставочным залом авангардистов на пятом этаже жил Леша Фашист (Соболев). Он, кстати, даже ни разу не спускался в этот зал, чтобы его друг и художественный руководитель Государственного центра современного искусства Леня Бажанов, куратор этого зала, не узнал, где Алексей живет. Просто Леша уже всеми мыслями был в Америке (где он и родился, между прочим) и много общался только со мной. Хотя телефон ему позванивал, и он отвлекался от разговора на то, чтобы ответить кому-то по эмиграционным делам. Леша был кладезем хипповых историй всех 70-х и начала 80-х, так как он начал тусоваться совсем юным и первый раз приехал на Гаую в кепочке и с ранцем, похожими на нацистское обмундирование. Поэтому и получил эту кличку. Он был в самом центре тусовки, ближайшим другом Сергея Москалева, тогдашнего вождя хиппи и более развитого, чем Подсолнух, человека, и участвовал во множестве приключений. Его любовью какое-то время была Втататита (Ира Иванова), которая к концу 80-х сошлась с Кириллом Крыловым, милейшим и тишайшим человеком, ныне давно покойным (†2010).

Алексей очень нас с женой полюбил и частенько к нам захаживал в гости, а мы к нему. Причем он мог начать свой очередной рассказ (совсем не «гонку», как можно было подумать, а правдивый и содержательный), например, в 11 утра, а заканчивал сильно за полночь. Множество персонажей, которых я никогда не видел, путались у меня в голове, но увлекательно было настолько, что я боялся его перебить своими уточнениями. Помню только несколько эпизодов из рассказов об их тогдашней яркой жизни.

Первый был в кафе «Аромат» (его хипня звала «Вавилоном»), которое было также культовым местом сбора волосатых на Гоголевском бульваре рядом с метро «Кропоткинская» на высокой части. Гоняли и старались забрать менты там очень часто. В конце концов это так надоело, что пипл решился на крайние меры. Когда в очередной раз приехала их там винтить упаковка, несколько парней попилили себе вены заготовленными бритвами. Кровища так напугала ментов, что они отвезли их всех в пункт скорой помощи и долго не решались их опять хватать. Хотя поодиночке выслеживали, насильно стригли налысо, клали в дурдома или сажали на 15 суток. Леша лежал так несколько раз, но, правда, он изначально сам там косил от армии. Но его не стригли. Волосы отросли у него до пояса, и я его впервые таким увидел. Потом он стал их укорачивать и в конце концов к моменту отъезда в Штаты имел совершенно цивильный вид, хотя и любил выкурить косячок. Ширяться он давно перестал и, видимо, неосновательно подсаживался в свое время.

Сергей Москалев

Втататита и Кирилл Крылов с ребенком

Второй был в доме почти напротив «Вавилона», угловом с бульваром и Пречистенкой. Раньше там располагался продмаг, а за ним на первом этаже по бульвару была квартира, в которой жила какая-то хипповая герла. У нее постоянно бывала куча народа, и флэт жил весело, в частности тем, что окно в ванной выходило на улицу. И то ли оно было не закрашено, то ли его пипл специально открывал в летние месяцы, но в ванной плескались голые зримые нимфы, вызывая у прохожих столбняк от изумления… В СССР, как известно, секса не было… Об этом флэте и Красноштан рассказывал.

Кстати, как недавно рассказал Ришелье из своей Ниццы, он этот флэт не знал, так как жил с некоторых пор постоянно в Симферополе и бывал в Москве нечасто, но он помнил, что напротив «Вавилона» на другой стороне бульвара была мусарня, куда и таскали волосатиков, а прямо над ней жила тусовая герла, которая частенько вписывала к себе иногородних.

Третий случай был подтвержден Сашей Ришелье и был связан с тем, что летом 1979 года пипл сговорился рвануть в какую-то глухую заброшенную деревню на Валдай. Такое паломничество в дикую природу от надоевшего в городах винтилова. И что вы думаете? Власть по своей глупости не изменила себе и свинтила по всем дорогам, где стопом передвигались по направлению к этой деревне волосатые, сотни пипла, задействовав целую дивизию ментов! Добралось до места назначения около дюжины, чудом избежав облав. А ведь эти хиппи могли устроить себе там сельскохозяйственную коммуну типа Лонго Май[48] и избавить власти от проблем в городах… Идея эта им пришла, когда они съездили большой компанией в Ясную Поляну и прониклись толстовскими мыслями. То есть суть совка сводилась к тому, чтобы всем нагадить, даже когда самому это невыгодно.

Как я говорил, его другом был «предводитель дворянства», а точнее массовик-затейник типа меня, Сергей Москалев, который долгое время мучился, что у него нет кликухи. Тогда сам человек обычно себя не называл, надо было дождаться от других. Но никто не называл, и Москалев попросил называть его Верховным суфием всея Руси (или что-то в этом роде), но вроде не прижилось, и придумал потом себе кличку Хеопс, и его стали звать Хеопс твою мать… Злой пипл все усматривал у него желание «пасти народ»… Как-то его взяла «Береза», и он, ожидая своей очереди для душеспасительной беседы, рисовал какие-то каляки, а внизу подписал «План взятия Кремля». Шухер был не слабый… Он же первый догадался коммерциализировать чисто хипповое увлечение плести фенечки из бисера. На вильнюсском празднике Казюкас[49] 1977 или 1978 года он начал их там продавать, а уж по его примеру и многие другие.

Леша с Москалевым в 1980 олимпийском году, когда ходили по квартирам всех неблагонадежных, а также отлавливали волосатых на Валдае, подстраховались и вписались с Эстетом (Андрей Масальцев) и Втататитой к архитектору Тюрину в его трехкомнатную квартиру в Беляеве на две недели. Веселая была коммуна. А потом Москалев в Козихинском, в мастерской отца своей жены, устраивал бдения с суфийским уклоном, где все должны были высокомудро толковать басни Ходжи Насреддина. Но в конце он расслаблялся и становился прежним, ржал и травил анекдоты.

На Никитском бульваре находился Музей народов Востока, куда устроился сторожем Олег Мочалов (в 1982–1983), а потом и какие-то другие хиппи, так что народ стал с Гоголей после 7 вечера в будни и после 5 в выходные (но свои, определенной компании) приходить оттягиваться тут иногда до утра. Про Мочалова говорили, что он всё хотел поженить мухоморы с гитарой, но получалась отчаянная занудная какофония, которая официально называлась психоделикой… Играл он не всегда один, а с другом, тоже музыкантом, Федором (Володя Евстигнеев), с которым они и экспериментировали. Подруги у них бывали общие. Тогда в тусовке герлы часто меняли парней, и какая-нибудь Арина была герлой то Шамиля, то Мочалова, то Леши Соловьева, что было признаком значительной эмансипации.

Надо сказать, что Алексей угощал нас не только хипповыми историями и чаем со сладким. Он был хорошо информирован в искусстве, политике, чуть меньше в истории, знал много забавных и значительных случаев из советской и западной политической и культурной жизни, много смотрел кино и все из него помнил. Я, например, впервые от него услышал имя его любимого режиссера Фасбиндера. Рок-музыку он тоже неплохо знал, и в основном именно ту ее элитную часть, где «Вельвет Андеграунд» и «Кинг Кримсон». Самые интересные для нас истории были, конечно, про первых американских хиппи, их цветочные и экологические коммуны, их деятелей и о происшествиях, фестивалях и путешествиях. Это были как сказки 1001 ночи, о недостижимом и волшебном, которое, как нам казалось, и детям нашим не светит никогда. Но и россказни про Мочалова, Москалева, Прикву, Йоку, Машу Белявскую, Витю Рябышева и множество других отечественных персонажей очень питали наши мозги возможностями свободной жизни, к которой мы стремились и тут. Например, рассказ о том, что Том и Гулливер решили пересечь границу и отправились на Памир, где Гулливер погиб в результате схода лавины.

Алексей изредка вылезал после моих уговоров на тусовку, сидел стриженый или еще с узенькой косичкой на Гоголях в сторонке, угорал над всеми, но все же встретил пару раз кого-то из старинных знакомых напоследок.

Алексей родился в Штатах, когда там работал его отец, и он мечтал вернуться на родину, в Штаты, где он хотел заниматься авангардным искусством и начать с поступления в какую-то адски престижную в этом направлении школу в Нью-Йорке. Надо сказать, что он знал все имена, события, направления и цены на авангард и рассказывал об этом далеком и отталкивающем меня направлении взахлеб. Дома у него стояли повернутые к стене большие холсты, и он время от времени их нам показывал, но видя, что они не вызывают восторга, убирал. Я никогда не видел, чтобы он рисовал или писал красками. Видимо, Советский Союз не вызывал в нем творческий подъем, и он в конце концов попал в свой американский рай, поступил в эту школу, но его через пару недель после этого сбила насмерть машина…

А через дом от Алексея жил Андрей Беляевский, урловатый наркоман, который очень редко вылезал на тусовку из-за стремаков, хотя у него в квартире постоянно останавливались наркоши, и от постоянных вламываний ментов дверь просто не закрывалась. Но они с Лешей между собой не были знакомы. Вот такие парадоксальные стороны одной Системы…

Саша Диоген

Одним из первых хиппи, с которыми Саша Фомичев познакомился, был Пессимист, который работал ночным сторожем напротив диогеновской бочки, тьфу, дома на Песчаной площади. И почти каждый раз, когда Пессимист заступал на дежурство, он через некоторое время приходил от скуки к Диогену в гости попить чайку и поболтать. Диоген был так же или немного иначе, но интеллектуально подкован, и им было о чем говорить. Видимо, из-за некоторого сходства с древним киником и склонности к гонкам на основополагающие философские темы он и получил свое прозвище. Вообще, так как Диоген жил один в маленькой комнате в коммунальной квартире, то у него довольно часто зависал народ, создавая опять-таки флэт. Поэтому хозяин флэта, пресыщенный пиплом (до 20–30 человек) у себя дома, редко вылезал на многолюдные тусовки в центре. Герлов он редко оставлял у себя надолго. Он больше любил путешествовать стопом и однажды с Ильей Ермаковым, своим ближайшим другом, его герлой Ирой Жужой, Толиком Гродненским, Анжеем (Андреем) Минским и Олей Киевской (но подобрали ее в Одессе, где говорили на русском) пошли через Памир в Катманду. Но, естественно, не дошли. По дороге, в Хиве, у них была неприятная история, и они разошлись. Ездили на Тянь-Шань с Илюшей. Илюша, женившись на Жуже в конце 80-х, уехал с ней в Данию, но через некоторое время возвратился, потусовался тут и женился на очень богатой немецкой журналистке, с которой катается теперь по миру с большим комфортом. А тогда они топали по пыльным среднеазиатским степям, где для путников через определенные расстояния на вбитых в землю колышках была натянута веревочная или ременная кровать, чтобы змеи, тарантулы, скорпионы и прочая симпатичная живность не беспокоила спящих.

Проезжая Ростов с Анжеем и двумя герлами, в придорожной столовке один из его спутников подошел к человеку, который мирно поставил свой комплексный обед на стол, но, попробовав суп, отодвинул его и стал есть второе. Этот спутник спросил: «Вы суп будете еще есть?», тот ответил: «Нет», думая, что это хоть и несколько обросший, но сотрудник столовой, который собирает посуду со столов. Каково же было его удивление, когда он увидел, что этот изможденный сотрудник преспокойно начинает хлебать его суп на соседнем столе. Мужик встал и вышел. Через десять минут возвращается с двумя ментами. Оказывается, что он тоже мент, просто в гражданке. Их забрали, отвели в отделение, посадили перед собой и, разглядывая их и листок бумаги, долго молчали. У хиппарей правило: если дело может обернуться скверно, молчи. Диоген с приятелем молчали в ответ и смотрели на ментов. Потом один из ментов прокашлялся и спросил напарника: «А кто это?» (он был в затруднении при заполнении бумаги). Другой ответил небрежно: «Да панки, наверное». – «Ах, панки, ну идите отсюда»… Ребята пошли к Дону и дошли до пляжа в городском парке к 11 вечера. Все разделись и стали купаться голышом. Тут к замешкавшемуся на берегу Диогену подходят опять два мента и спрашивают, что он тут делает. Тот отвечает: «Мы купаемся с друзьями». – «Купаться тут нельзя, табличка висит». – «Так темно, не видно табличек». – «А где твои друзья?» – «Вон выходят из воды, только вы отвернитесь, они в таком же виде, что и я, и там девушки». Окей, пипл вышел, оделся и проследовал на пост милиции парка, в котором эти менты просто дохли от скуки: ни телевизора, ни радио, ни газет, но висит гитара. Диоген, который за всю жизнь выучил только «Лестницу в небо», взял гитару и сыграл ее. Менты были в восторге, тут же достали из шкафа много сушеной рыбы и трехлитровые банки с пивом и гудели вместе всю ночь…

Из Ростова всякими кружными путями та же компания поехала в Астрахань. Уже в нескольких десятках километров от Астрахани, чтобы доехать до города, застопили два жигуленка, сели туда двумя парами и поехали в бесконечную степь. При этом ехавший на первой машине Диоген увидел на полу перед задним сиденьем шесть бутылок вина. «Я такое никогда не пробовал». – «Ну так открывай!» Пили все, не исключая водителя, так что, когда добрались до Астрахани, водитель второй машины удивлялся, какие кульбиты выделывала впереди идущая машина…

Нашли там какого-то несистемного парня, который как-то общался с проезжавшим в тех местах Пессимистом и был от него в восхищении. Он их отвез пожить на дачу, где повсюду висела таранька на веревочках, а в холодильнике было только несколько банок с черной икрой и здоровенный осетр… Но вот виноград рвать не разрешалось. Зато в заборе была магическая дырка, в которую можно было просунуть рубль с пустым ведром, и через несколько минут рука неведомого существа безмолвно протягивала ведро, наполненное пивом… Женщины в городе ходили в призывных мини-юбках или, наоборот, в юбках до пят, по вечерам играл рок-н-ролл – в общем, отрезанный от мира в степях без дорог оазис 60-х годов. На Волге они насмотрелись цветущих лотосов. При этом одна высокая стройная блондинка из местных решила покинуть с их компанией этот оазис и отправиться с ней в Среднюю Азию.

Диоген туда ездил несколько раз и не как все, не за сбором конопли (он не курил и сигарет), а просто ради экзотики. В результате они приехали в Хиву, вернее на огромное озеро под Хивой, в нескольких километрах, на причал, на котором в прошлом году Диоген познакомился и с рыбаками, и с одним русским чудаком, который вздумал там организовать байдарочную станцию. Но у местных вообще была неприязнь к воде, и байдарочное дело заглохло. Кстати, тогда Хива сохраняла тот вид, какой имела в Средневековье, будучи городом, построенным из той самой глины, которую рыли из того поначалу небольшого озера, которое таким образом превратилось чуть ли не в море.

В этот раз никого из знакомых не было, но по принятому на Востоке обычаю гости должны были быть приняты хорошо, накормлены, напоены и спать уложены. В домике, где их приняли, их поили и кормили, но когда Илюха ушел в другой дом, соблазнившись обещанием водки, хозяева оскорбились и попытались в напиток Диогена подмешать какой-то наркотик. Сами-то они, кроме своего насвая[50] за щекой, никаких других наркотиков не употребляют. Сашка выходит на причал с опьяневшей астраханкой, а за ним вываливается один из рыбарей с ножом. А надо сказать, что местные ножи имеют вороненое лезвие, и их не видно ночью. В общем, он раз махнул им, но задел только висевшего на груди на цепочке металлического Будду… Будда спас… Было понятно, что тип с ножом хотел поиметь астраханку, и у нее был шанс расстаться еще за это с жизнью. Дело в том, что если насиловали или просто обесчещивали на Кавказе, например в Грузии, в те времена, то обычно давали деньги и просто отправляли домой, а в Средней Азии убивали…

Оттуда они поехали в Самарканд и Бухару, где ночевали в полностью покрашенном белой известью медресе. Причем старинные деревянные створки этих дверей так были подогнаны друг к другу, что, когда закрывались, невозможно было увидеть щель и раздвинуть их. А в Самарканде попали на местную свадьбу, где их посадили в самом конце длиннющего стола в форме буквы Т, где сбоку от брачующихся сидели их отцы и матери, потом родня, далее дальняя родня, соседи, потом знакомые, ну а в конце оказались совсем незнакомые… Весь стол был уставлен едой и питьем, так что поздно вечером Диоген с другом и кем-то из местных настолько напились, что уснули, уткнувшись головами в стол. Проснувшись утром, они увидели, что весь стол убран, кроме их конца, где все оставили как есть, чтобы не разбудить случайно гостей из самой Москвы. Вообще, Москва для них была дальше, чем Луна, поэтому москвичей часто хорошо принимали и расспрашивали очень почтительно. Раз Диогена зазвал к себе в квартиру даже капитан милиции и хорошо принял, благо семья была в отъезде. Хотя ночевали порой и в красных уголках под портретами вождей, и просто на земле у главпочтамтов…

Личная жизнь

Моя Лена перестала учиться в своей Рязани. Я хотел, чтобы она осталась у меня жить, и надо было ее переводить в Московское училище 1905 года (в которое она так и не стала переводиться и вообще забросила учебу), а для этого ей нужна была московская прописка. Мои родители прописывать ее у нас в Конькове не хотели. Я ее назвал, естественно, Принцессой, и так ее с тех пор все и звали. Она была очень приятным и красивым человеком, и все молодые люди вели себя с ней очень куртуазно, чего она смущалась и очень мило этому смеялась. Единственное, что меня огорчало, это то, что она могла где-нибудь в компании выкурить сигаретку.

Бесило это меня до невозможности, и уже очень скоро я ее начал доставать пламенными речами, чтобы она возвратилась на путь истинный. Почему меня это так клинило, не понимаю, но не могу этого простить себе и вспоминаю постоянно со стыдом свои на нее наезды. Такая нервотрепка за несколько дней до нашей свадьбы, когда мы были компанией у Натали, подруги Алисы, довела до того, что Принцесса выпила лишнего, расплакалась и, закрывшись в ванной, порезала себе вены… Это была жуткая беда, которая, к сожалению, меня ничему не научила. Нет, Принцесса выжила, ее все успокаивали, и Натали, и Алиса, и Шуруп, но больше всех Илюша Гущин, который даже позвонил в неурочный час своему психиатру, и тот ее успокоил, взяв с меня слово не доводить до такого состояния невесту.

С Принцессой мы расписались в самом начале весны, в солнечный день, в Черемушкинском загсе в присутствии свидетелей – супругов Безелянских, Миши (который потом стал сооснователем «Альфа-Групп») и Оли.

Я был в только что купленном по совету Сальпетра костюме, в который более никогда не облачался. Миша с Олей нам подарили необыкновенные цветы – царские оранжевые колокольчики, которых я ни до, ни после не видел, хотя у нас на дачах в Купавне каких только цветов не выращивали.

Миша Безелянский с женой

Из загса мы поехали ко мне домой, где мои родители раскошелились-таки на большой торт. Но в разговоре с моим отцом выяснилось, что он Лену ни при каких обстоятельствах прописывать не хочет. Я разозлился и запустил ему в лицо куском торта. Он стал ломиться ко мне в комнату с топором, так как это было для моего отца, довольно уравновешенного человека, крайней обидой. Впрочем, он мне рассказывал случай со своим отцом, что когда он сам приехал после первых заработков учителем в Серпухове домой, в деревню, то его отец попросту снял с него костюм и забрал себе, сказав, что он еще заработает. Такие были нравы, что мой отец, 1917 года рождения, своему возразить не смел. В наше время получилось иначе.

От моих родителей мы поехали к Аксеновым, где нас ждали хозяева, Папа Леша с гитарой и мешком вина, Поня, Крис, Федор Щелковский и еще много народу, практически вся тогдашняя тусовка. Музыканты много пели, пили и курили. Федор время от времени с кем-то, пошушукавшись, выходил. Я думал, что они просто чего-то своего особенного выпить хотят, а они выходили дернуть травы. Вышла с ними и Принцесса. Меня как током резануло, и я опять на нее накинулся. Федор вовремя меня остановил и обещал больше этим тут вообще не заниматься, хотя у Аксеновых был очень терпимый в этом отношении флэт. Эту ночь или две мы провели у них, помирились и подождали, пока у моих утихнут страсти. Приехали окончательно ко мне, я попросил прощения у отца, и медовый месяц начался. Выезжали на неделю в Рязань, откуда возвращались с Лениными подругами Натальей Деевой и второй, крупной, тоже, кажется, Леной, которые в результате стали и большими подругами Аксеновых, и активно затусили.

Смерть Гоги

Весной 86-го произошла трагедия, правда мало замеченная тусовкой: Тимур-Гога, наш единственный хиппи – азербайджанец и вообще кавказец (может быть, Михась еще был оттуда, он что-то рассказывал про Казбек, на котором долго жил, и я ощущал в его речи некоторый акцент или речевой дефект), выбросился из окна своего дома. Почему, не знаю. Очень шизовый и очень веселый был человек. Иногда пытался нагнать страха на кого-то своим громким и хриплым голосом, но в основном что-то гнал, пытаясь сойти за умного. Дружил практически только с Никодимом, без которого мы его редко видели. Тогда он клеил всяких герлов, смотря на них огромными темными немигающими глазами. А смеялся, как ребенок, всякой ерунде, заливисто и громко. Хоть мы и не искали с ним встреч, но особого от него какого-то негатива вроде тоже не было, хотя внешность разбойника именно это и предполагала. Я с ним разговаривал раза четыре всего. Он выдавал себя за художника, его идеалом был Ван Гог, и одно время его так и звали – Тимур Ван Гог. Да, именно так: в какой-то момент он решил, что быть художником – это круто, и выбрал себе в прозвище самого шизового и модного, Ван Гога, о котором он мало что знал. Накупил красок, кистей и холстов и стал мазать всякие ужасы. Никодим, чтобы поддержать реноме своей свиты (он тоже пытался красить, но что-то такое чернушное получалось, и это несмотря на стойкий слух, что Никодим учился в духовной семинарии), уважительно при всех звал Тимура Ван Гогом. А тусовка, видимо, просто стала стебаться над таким ником и переименовала Гогой на его родной кавказский манер…

Это была одна из первых смертей среди тех, кого я знал в то время, но с годами смерть увеличила свои аппетиты и стала безжалостно вбирать в себя десятки знакомых системных людей за год. Время от времени Ришелье, общавшийся со многими людьми, сообщал длинные списки имен ушедших. Конечно, большинство сами были виноваты, злоупотребляя черной, какой-то химией и алкоголем. Государство почти не прилагало усилий для помощи наркозависимым и депрессивным личностям, а параноиков и шизофреников «лечило» сильнейшими дозами лекарств, которые причиняли сильные боли и страдания таким пациентам. Да и вообще, что в СССР, что в современной России повсюду ощутимо желание максимально унизить человека и причинить ему боль… Видимо, часть отчаявшихся и душевнобольных людей, подозревая, что их ждет при попадании в такие медучреждения, решали покончить с собой. Возможно, это бывает и совершенно спонтанно, от белой горячки, как в Париже с сыном Оскара Рабина, с которым мы за две недели до его самоубийства выставлялись на одной стене в Сите-дез-Ар недалеко от Нотр-Дама.

Опять Рига. У Батюшки

Когда уже стало пригревать первое весеннее солнце и обманчиво зазеленела трава на газонах, мы решили поехать автостопом в Ригу, куда ехало много наших друзей. Выехали довольно легко одетыми, а я вообще в кедах. А в Калининской (Тверской теперь) области лежал еще толстый слой снега, который промораживал насмерть мои кеды. Хорошо, что в самый критический момент нам попалась машина с вагончиком со строителями, отапливающимся изнутри печкой. Отогревались километров 30 и стучали зубами полпути еще. Добрались благополучно в Ригу до квартиры Валеры Батюшки, родители которого работали в Югославии. Поначалу мы думали все ехать пожить в палатках на Лиласте (Гауе), но из-за зимних температур ночью это стало невозможным. В результате у Батюшки поселились Бравер, мы с Принцессой, Макс Столповский и Багира, с которой он сошелся примерно в это время или чуть раньше. До этого у него была такая же по темпераменту Ира Авария. Хорошо подготовился к поездке только мудрый Бравер, который запасся и деньгами, и кофе, которым он избранных, в виде поощрения, угощал. Я был лишен в один момент этой благодати, так как при общей поездке в Саулкрасты, где мы опять чуть не заморозили свои щиколотки в ледяной воде Балтийского моря, я прикрывал Макса, когда он для общего скудного стола спер курицу в магазине. Обчество накинулось с осуждением, но с аппетитом уплело куренка, которого Бравер и приготовил. Особенно старались с морализаторством Шуруп с Алисой, а я это рассматривал как милое приключение. Должны же у нас быть шалости!

Леша Кришнаит и Дима Бравер на Арбате

Алиса не зря так назвалась, она, как лиса, очень притворно, театрально и прекрасно разыграла трагедию: «Я больна всеми болезнями и нуждаюсь в самой мягкой постели!» Надо сказать, что на самом деле ее прекрасное тело доживет до Второго пришествия в целости и сохранности. Но каков успех! Все покорились ее желанию и уступили, и покорялись и далее ее милым капризам. Первым был превращен в раба, естественно, Шуруп и продолжал им быть до самого развода… Еще у них с Алисой была черта какого-то собственнического отношения к интересным людям. Они свои знакомства старались держать только для себя и не допускать других до священной благодати общения с ними. Такими для них был Илья Гущин, Батя минский (хотя он вроде был «общедоступным» тусовщиком, но все равно этим кругом огораживался по возможности, когда приезжал в Москву и останавливался у Конфеты, которая жила одна со своими собаками – они ее подстраховывали на стопе, потому что была попытка изнасилования), Катя Калинкина (потому что она их безотказно вписывала в Питере), Родя, Гарик Рижский, Володя Пацик и особенно какой-то путаный типаж Володя Псаломщик…

В Риге у нас с Принцессой произошли опять трения по поводу сигарет, я даже подключил для этого дела местного священника из храма Святого Александра Невского, но он мне не помог, потому что по доброте своей признался, что и сам тайком покуривал первые десять лет служения. Я, однако, был неумолим. Видимо, у таких как я, кто зацикливается на своей правоте, всегда в конце концов случаются диктаторские замашки… Но до конфликта мы успели у того священника крестить Лену по настоянию Алисы (той страшно хотелось стать крестной матерью кому-то).

Питер. Эрмитаж

На обратном пути заехали, естественно, в Питер, где остановились у необыкновенно благожелательной Мэм Сюзанны. Наутро пошли пить кофе в «Сайгон», где скучная надменная местная тусовка пока не появилась, а расположились приятные молодые люди. Был один блондин с приличным хайром, весь в черном и черной шляпе, и еще с десяток пипла (вспомнил еще Кэт-барабанщицу). Я их всех подписал на визит в Эрмитаж, в котором половина из них не была. На Ленкин и чей-то еще студенческий в разных кассах всем взяли льготные билеты и пошли шляться по музею. Зашли в залы импрессионистов и от них пошли по галерее, в которую стало светить сильное, редкое для Питера солнце через приспущенные прозрачные шторы. И в конце анфилады солнце падало на одну барбизонскую картину[51] так, что казалось, на тебя идет реальная отара овец (объекты на картине были изображены в натуральную величину). Нас этот эффект ошеломил совершенно. Из-за эффекта солнечного освещения эта картина казалась лучшей в Эрмитаже. Тот же случай с лучами, что и у Никиты Головина… Поразило еще то, что многие смотрители были очень больные психически люди. Сказали, что другие не идут сюда работать. Случай с «Данаей» Рембрандта мог бы насторожить дирекцию…

Данилов монастырь. Честнов

По возвращении из Риги я подался на заработки в начавший восстанавливаться Данилов монастырь, где можно было приходить в любое время и трудовую книжку не требовали. Такая форма работы практиковалась, насколько я знаю, впервые в Москве, так как заказчиком, в отличие от всего остального народного хозяйства в стране, было не государство, а церковь. К тому же я еще захаживал на основную работу. В монастыре меня определили в малярную бригаду, где задания давали разные, от ровного обведения контура окна толстенной кистью до составления нежного небесного оттенка, имея при этом в распоряжении для смешивания черный, белила, грязный зеленый и мерзейший прогорклый синий. Полстены монастырской покроешь пробами, прежде чем волшебные советские краски не дадут нужного, но невозможного в теории результата… Но вот для покраски привходной колокольни все же привезли финскую светостойкую розовую краску, которую в СССР не производили и которой было очень приятно красить, стоя на высоченных лесах и наблюдая сверху всю монастырскую жизнь. Советское все было некачественное. Насчет красок очень подробно это рассказывал наш бригадир, который на основной работе был специалистом как раз в НИИ красок.

Платили хорошо, почасово, по два рубля в час, при этом мы сами были себе контролерами и вписывали лишние часы довольно нагло. В принципе, когда авралов не было, а оставались какие-то остатки от начатых работ или рутина, нас бывало и по два человека в день, но поначалу, когда все кипело и деньги в бухгалтерии водились, человек 10 было всегда, а в авралы и все 15. Но с зарплатой часто задерживали, и бывало, что мы месяца по три работали на потом, и тогда ходило человека два-три. Зато в получку, особенно те, кто часто ходил, как мой приятель Борис, который еще и хорошо приписывал, получали на руки до тысячи рублей… Среди этих маляров каких только людей и судеб не попадалось! От научных сотрудников до боевых отставных вертолетчиков, покрошивших не одну деревню в Афгане. Но были и простые работяги, всю жизнь тянувшие какую-то идиотскую лямку, при этом явно способные на большее. У меня там завелись даже друзья, хотя ходил я нечасто. Был один подпольный предприниматель, Андрей Никишин, который шил из так называемой варенки модные тогда джинсы и куртки. Зачем ему был нужен еще и монастырь, даже не представлял, пока он не признался, что сидеть за швейной машинкой весь день одному страшно скучно. А в монастыре мы часто, приходя работать, ею обеспечены не были и сидели где-нибудь в сторонке или на куполе главного Троицкого храма и травили байки из жизни или обсуждали в открытую проходивших мимо толстенных монахов. Сначала начальником работ был пузатый архимандрит в очках, Евлогий, которого все же сняли, потому что он в монастыре поселил свою любовницу и еще ей немаленькую зарплату выписывал. После него был назначен здоровый лоб Савва, энергичный, как первоцелинник, но не забывавший про грех чревоугодия, и поэтому был, как говорили, «в теле». Потом, уже при нас, Савву сделали епископом за строительные заслуги. А настоятелем там был вообще двенадцатипудовый Тихон, приятель моей будущей знакомой по бригаде Кристи, Натальи Кастальской, чей брат, такой же антисемит, как и она, преподавал древнееврейский язык в Троице-Сергиевой лавре. Тихон, едва пролезавший сквозь сделанные для него широкие специальные двери, через год раз вызвал меня к себе перед нашей уличной выставкой на Арбате и попросил не приглашать на нее иностранных журналистов… Говорил он это явно нехотя, но опасаясь все-таки подслушивавших, видимо, чекистов. Быть такими тучными монахов располагали неподвижная жизнь и обильная трапеза, которая у них всегда была необыкновенно богата и разнообразна. Как-то раз в пост, когда мы на лесах красили дом настоятеля, мы видели такой стол, который не во всяком ресторане и сейчас вам накроют даже при неограниченном бюджете. А нам лили в уши: «Молитеся, братие и сестры, и поститеся»… Худющие бабки и сморщенные и без постов старички, приходившие на эти долгие и бессмысленные службы, воспринимали все буквально и вообще почти переставали есть, зато монахи на их пожертвования ни в чем себе не отказывали и переваривали бабками не переваренное…

Вообще в голодной Москве жизнь монахов и всей публики в монастыре была как у Христа за пазухой. Все бабки, за неимением больших средств и по дореволюционной традиции, тащили в виде подношений хлеб. Один раз какой-то поп на хозяйстве отвел нас в кладовку размером с вагон, доверху заваленный этим белым хлебом, и предложил брать домой сколько хотим, так как он у них пропадал. Но они продолжали принимать этот ненужный им хлеб и заваливать им дальше склады. Куда потом они девали черствые батоны, неизвестно, но нам больше его не предлагали. В этой связи я вспоминаю конец царствования Бориса Годунова, когда из-за трех лет подряд неурожая разразился голод, и Годунов раздал сначала собственные запасы, потом казенные, вызвав приток голодающих из провинции в Москву. И когда запасы полностью истощились, он призвал открыть амбары Троицу, которая была вторым после государя собственником по количеству крепостных и земель на Руси. Так монахи, молитвенники и кандидаты в святые, отказались, и пришлось Годунову послать войска, которые с боем и артиллерией взяли крепость и раздали хлеб умиравшим христианам… Да и какой тогда хлеб был? Ржаной, гречишный да овсяный, поди…

А тогда я еще ходил крестился на иконы, целовал ручки попам, выстаивал службы в главном, Троицком храме, и меня ставила в пример Наде, жене Авенира, ее мать, хотя смотрела сквозь пальцы, что очень компанейская матерщинница Надя курила как паровоз. Главное для недавно обращенной мамаши было именно требование по посещению служб, как комсомольских собраний в прежней ее жизни…

Через месяц я там познакомился с Владимиром Честновым, который, не желая корпеть программистом на совок, решил поработать на монахов обычным рабочим. Так как вид у него был абсолютно хипповый, да еще он был невероятно подкован во всяких буддистских и китайских мудростях, мы с ним быстро сошлись. Говорил он, как всякий неглупый одинокий человек, без умолку и очень убежденно. Темы выбирались в основном про сравнение жизни и принципов тут и там во всех аспектах, про восточные мудрости и нарушение совками собственного законодательства. Про Систему он ничего не знал, хотя хайр и борода у него были на редкость приличной длины. Я стал его понемногу знакомить с нашими, и с легкой руки Рулевого, который не расслышал его фамилию, его стали звать Честным, хотя он оказался в результате на редкость бесчестным со своей китайщиной. Он привязался ко мне и стал постоянно припираться к нам домой, когда ему вздумается. Довольно сильно порой напрягал, но мы с Принцессой зачем-то его терпели. К Системе он относился подозрительно и в общем недолюбливал ее, как-то, видимо, не всегда зная, как себя вести с остальными людьми. Хотя наглости ему было не занимать. Так он и прицепился именно к нам, сволочь, видимо положив глаз на мою молодую жену.

Чернобыль

Еще одно важное, что забыл. В мае 1986-го к нам приезжал и останавливался у нас какой-то умненький меленький человечек из Киева, еврейской внешности, которого звали Романом; он и рассказал нам про Чернобыльскую трагедию, о которой мы абсолютно ничего не знали, так как я никогда не слушал западные голоса, а общение с чисто диссидентской средой тоже никогда не было налажено до такой степени, чтобы быть информированным о событиях достаточно быстро. Это потом я познакомился с Володей Рябоконем, Таней Плетневой, Подрабинеками и еще кое с кем. А тогда этот совковый и антисовковый негатив не хотелось получать. Я вообще никакого радио не слушал и телевизор не смотрел. Но по советскому телевизору из-за трусости руководства, а в совке оно всегда было наглое, но трусливое, правдивой информации и вообще хоть какой-нибудь информации о катастрофе континентального значения не было. Телик стоял у родителей, но я его у них не смотрел со времени суперматчей по хоккею с американцами и канадцами в середине 70-х годов.

И вот по поводу чернобыльского ужаса я написал довольно удачную картину, которая выставлялась потом на Арбатской выставке 6 сентября 1986 года (ее держала в руках Принцесса, пока со мной беседовали в КГБ на Лубянке). Потом эта картина была мной подарена в Данию в хипповую коммуну «Христиания».

Разное восприятие путешествий

Рижский Мент женился на моей бывшей подруге Любочке с Рязанского проспекта. С ней мы тусовались только в Москве, она нечасто оставалась у меня. Но если бы мы с ней куда-то рванули стопом, то связь стала бы наверняка более крепкая и мучительная. Дело в том, что она меня жутко ревновала и устраивала многочасовые допросы, доходя до совершенно шизофренического состояния. Я был рад тому, что Рижский Мент меня избавил от нее.

Сплочение пар на стопе было обычной практикой. Опытные хиппари хоть и знали о том, что с герлами машины стопятся лучше, тем не менее предпочитали ехать или в одиночку, или с приятелем, с которым возникало меньше проблем, чем с девицами, которые вечно уставали, требовали массу внимания, капризничали и вообще по большому счету были не очень приспособлены к тяготам походной жизни. О хипповом автостопе подробно написал незнакомый мне эстонский хиппи Владимир Джа Гузман в книге «Тропой Священного Козерога, или В поисках абсолютного центра» (СПб., 2005).

Энди Бодрягин, я с зонтом, справа Владик Маугли и спиной Алекс. 1986

Между собой они, скорее всего, и знакомы не были, и подход к путешествиям у них совершенно разный. Если Пессимист, верный своему прозвищу, которое он, видимо, получил от окружающих, постоянно жалуется на непонимание и отсутствие восторга от своей волосатости со стороны местного населения в любой почти точке СССР, пишет о трудностях с водителями, проводниками, ментами, пограничниками, продавщицами и официантами кафе, то Гузман во всем видит забавность, приключение, повод проявить свою эрудицию и наладить прекрасный контакт с попадающимися на пути людьми.

Книга произвела на меня сильное впечатление тем, насколько глубоко автор знал Восток, вернее советскую Среднюю Азию, буквально лучше местных, – и глубокую историю, и древние духовные практики.

1 июня 1986 года

В этот день я первый раз попал на праздник – общий сбор хиппей 1 июня в Царицыне, помню, что долго не разгоняли. И вся память – вот это фото. То есть само событие, если бы не это фото, не вспомнил бы. Спиной стоят Влад Маугли и один малый, Алекс, который вообще-то крутился около иностранцев с неплохим английским языком и отличной американской улыбкой, что-то у них выманивал, а потом фарцовал. Время от времени появлялся на тусовке в 1985–1986 годах, потом исчез. Или женился на иностранке и уехал, или посадили, как мне кажется. Сидит всякая олда разлива середины 70-х с Энди Бодрягиным, а я с зонтом, с левого краю Машка ромашкинская.

Тогда мы еще воспринимали праздник Дня защиты детей как «защитите нас – мы же дети! Дети цветов», а уже через два-три года отмечали его, обзаведясь собственными детьми, которым требовалась защита от нас и нами одновременно…

Кстати, вспомнил одну забавную особенность тогдашних хиппи: многие заводили дома белых крыс и часто ездили с ними по городу. Держались они у нас на загривке, прячась в длинных волосах. Существа они были крайне мирные, но любопытные, и когда высовывались в метро посмотреть на публику своими близорукими альбиносскими глазами, сильно пугали окружающих.

У нас с Леной была тоже своя крыска, но однажды, оставив ее на несколько дней на холодильнике с водой и кормом, вернувшись, обнаружили ее пропажу. Родители мои с дачи за это время не возвращались, и вообще они относились терпимо к животному. Кошек в доме тоже не водилось, и ее пропажа осталась для нас тайной…

Свадьба Ромашки и Машки

В конце июня – начале июля 1986 года собрался Ромашка обженить Машку. Очень она к нему холодеть стала и на Артымона заглядываться. Положение надо было упрочить и занятого плацдарма врагу не отдавать! Его соперником в борьбе за меланхоличную и не очень добрую Машку с лицом, напоминающим блин, был прекрасный музыкант Артымон. Он частенько у нас дома тогда зависал и долго-долго мог тихонько играть какую-то невнятную «бакалею» и смотреть в глаза своими темными, как ночь, немигающими глазами, мелодично мурлыкать под свою музыку и улыбаться. Миша учился в Институте культуры или педагогическом, точно не помню, и с утра до ночи, где бы ни оказался, перебирал и перебирал струны гитары или клавиши пианино. Скучно для моего тугого уха, но очень профессионально. Улыбка блаженного гения не сходила с его уст. И так он увлекался этим делом, что от моей квартиры пехом, а потом в метро всю дорогу до самой «Тургеневской» он так и пел, так и струил струнами, и брови его то поднимались, то сгущались, и неслышный в подземном грохоте голос все выводил и выводил слова и мелодии…

Раз мы останавливались у него в Питере. Он минут двадцать не пел и не играл поначалу. А потом как пошел петь, как пошел легкими пробегами пальцев на пианино прямо над натруженным ухом струиться затейливым ручьем, подбирая какие-то все более вычурные мелодии, что мы не заметили, как заснули. А когда утром пробудились, он еще что-то такое джазил и еще больше улыбался от того, что нащупал какой-то необычно тонкий ход теперь уже на гитаре. А в следующую нашу ночевку он вообще сразу вышел за двойную дверь на лестницу трепать струны своей гитары тоже до утра, не обращая на окружающую жизнь никакого внимания. И при этом вроде бы не один жил. Но если видел, что на него обращают внимание, пел негромко песенки на свой оригинальный лад. Память у него была феноменальная, как у профессионала-песенника, – ни одного слова из нескольких тысяч песен не забудет!

Ну да ладно, речь-то о Машке с Ромашкой. Решили они как-нибудь похипповее отметить такое событие, желательно поближе к природе. Я предложил им у Бисеровского озера в Купавне, благо места эти мои дачные, знакомые. Есть там и дубовые солнечные рощи с большими полянами, и пляжи песочные, и луга заливные. Так нет же, нашлись какие-то умники, никогда в этих краях не бывавшие, которые повели всех сразу влево от станции, в тайгу непроходимую и лютыми комарами населенную. Ну и стали их усиленным пайком мы все, человек 40, с палатками, с провизией дня на три. С нами приехала группа «Мистер Твистер», которая использовала на концертах электричество, но тут явилась с банджо и контрабасом, который я помогал тащить от станции по джунглям Подмосковья. Нашли самое непроходимое место, то есть то, дальше которого было уже не продраться в зарослях и буреломах, и, удовлетворенные, остановились, разбив палатки и расчистив место для плясок и хороводов, то есть дискотеки. Днем и вечером поплясали, сгоняли на станцию пару раз за горючим. А вот ночь выдалась холодная. И несмотря на то, что молодожены взяли с собой всякие роскошества типа пуховой перины, в полных потемках то и дело раздавалось хлопанье по лицу и телу с протяжным матерным сопутствием. Кой-кого я взял на свою многострадальную дачу ночевать, но окна сетками с вечера закрыты не были, так что и тут воздух звенел от злобных и могучих комаров. Никто не выспался. Выйдя из леса на берег в пяти свитерах, похмельные, с кривыми и опухшими от укусов рожами, мы были очень недовольны вольготно расположившимися загорать и купаться дачниками. Те, в свою очередь, совершенно офигели от наших нечесаных и мрачных рыл. В общем, мы им объяснили очень пацифистски, что тут свадьба и не черта тут разлеживаться на нашем берегу. Они-то ушли, мы морды ополоснули, зубы почистили, волосы длинные расчесали, кое-кто даже искупнулся, но пришли новые дачники, покрепче прежних, которые сами могли отвесить, и пришлось нам ретироваться в чащу. А в конце, через день, пришли уже деревенские с такими же опухшими рожами, и те действительно всем раздали «этих самых». Контрабас еле спасли… А начиналось все красиво…

Пицундское винтилово 1986 года

В июне стало нестерпимо сидеть в душном городе, и хиппы стали его покидать толпами, стремясь к мерному плеску южного моря, кто в Крым, а кто на Кавказ. На Кавказ, естественно, в третье ущелье Пицунды, о котором мы сдуру всем раструбили. Раньше-то там из наших никто, кроме хранивших тайну избранных, не бывал, да и в прошлом году не особо распространялись о райском местечке. Собрались туда ехать втроем с Честновым (на кой черт я его взял? подвела моя всегдашняя любовь к толпе!). Только собрались с рюкзаками, как звонит Галя Берн и зовет к себе на квартирник Цоя. Но адрес мы перепутали и поехали на ее старый, где на звонки в дверь никто не отвечал, и мы просидели на лоджии межэтажных лестниц с час, пока не додумались перезвонить ей и выяснить новый адрес. После концерта Виктор шел с нами тремя до метро, и было странно, что столь популярного певца не подхватили даже киношники, которые его снимали на том концерте. Был очень прост, что-то рассказывал, но по большому счету был не особо разговорчив и внимательно, с улыбкой и интересом, слушал нас. Мы его расспрашивали про его взгляды на хиппизм и философию, которой сами подкреплялись по жизни, в том числе религиозной. Кажется, он был не особо знаком с нашими принципами и вообще не слишком углублялся в серьезные вопросы и даже этого немного смущался, но отвечал откровенно и не строил из себя недоступного гуру, как Гребенщиков.

На следующий день мы выехали-таки автостопом в Пицунду. Там в ущелье уже толпились с дюжину хиппарей, но жили все не внизу, а над пещерой в тех самых кустах, где у нас в прошлом году был «дабл». Мы тоже там встали, благо зимние ливни смыли все наши нечистоты. Палаток было штук семь. В них жили Егор Львовский с Таней Вильнюсской, чумовая Багира, Пессимист с Машей и ее малолетним сыном Данилой, уфимский молодой паренек, вильнюсская подруга Тани с короткой стрижкой, Макс Казанский со второй Таней, Честнов и мы с Принцессой. Шуруп говорит, что он нас встретил и потом ушел в четвертое ущелье к кому-то в гости. Или он уже переехал в четвертое и даже нас предупреждал, что намечается винтилово и чтобы мы тоже остановились в следующем лагере.

Пару дней мы нежились на жарком солнце, купались в море и ходили совершенно голыми, как и было принято в этом месте. Самыми потрясающими фигурами блистали Татьяна из Вильнюса и моя Принцесса. Татьяна была более в теле и на самом деле была чернобровой со свежим румянцем и белейшими зубами украинкой, что чувствовалось даже по ее мелодичному выговору. Так часто было в Союзе – многие семьи в силу обстоятельств сменили место жительства. Маша, Татьяна московская и Багира были просто худыми стройными моделями с канонически длинными ногами и узкой талией.

И вот на третий день самым ранним, какое только можно представить, утром нас будят грубые окрики какой-то солдатни. Выглянув из палаток, мы чуть не решили, что опять фашисты напали на родину, так беспардонно орали на нас эти сволочи, разве что не по-немецки, как в фильмах: «Шнелле! Хенде хох! Рус, выходи!» Уроды были вооружены автоматами, которыми тыкали в палатки, еще они кричали с берега в матюгальник. Были тут представители всех карательных органов, как оказалось: КБ, погранцы, менты и наркоконтроль. Направляли в три лодки у берега и уверяли, что собирают всех незаконных туристов, хотя, кроме нас, никого не беспокоили. Так получилось, что даже из наших забрали не всех и почему-то долго гонялись по горам за полуодетой и в огромных резиновых сапогах Багирой. Вслед за ней в катер влез только что прибывший Макс Столповский, который прямо в одежде окунулся в море, радуясь, что наконец доехал.

Везли нас на быстроходных катерах по чудесной утренней спокойной глади, и мы могли насладиться картиной прибрежных пейзажей со стороны моря, за что язвительно благодарили этих хмурых дуболомов. Они все опасались, чтобы кто-нибудь из нас не спрыгнул в воду, и мы посмеивались: «Если прыгнем, вы что, стрелять по нам будете?» Тем, видимо, на этот счет не было дано указаний, и они отмалчивались, не зная, что сказать. С пирса нас довезли на каком-то кривобоком транспорте в центр Гагры, где разгрузили и повели прямиком в суд. Но суд находился в процессе ремонта, и весь основной зал был завален громадной кучей папок с делами, которые сюда притащили из всех кабинетов. На входе встали нас охранять ментовские майор и сержант, но кроме маляров, которые только пришли на работу, никого больше, в том числе и судейских, в здании не наблюдалось. Тут у них вышел прокол; вся эта совковая тупая система как раз и состоит из одних проколов и нестыковок, и огромный аппарат чиновников занят не правильным планированием и исполнением, а борьбой с такими авралами. Судьи не пришли, документы на нас не поступили, начальства никакого не появилось. Что с нами делать дальше, два крайних в этом деле милиционера не знали. Майор с сержантом от нечего делать спорили, кто из них раньше встал и кому первому идти перекусить.

С точки зрения закона нас следовало сначала привезти в отделение и составить протоколы задержания. Суд-то должен выносить решения на основании документов, а в нашем случае их не было. Или все-таки завозили в мусарню? Вот подзабыл. Помню только, что где-то на нас орали и грозились стереть в порошок. «Интересно, на каком основании и по какому закону?» Ответ ошеломил: «У нас тут закон гор!» Тем не менее, судя по нашим перемещениям, они хотели оформить все с видимостью законности. По общей практике сделали бы просто: мусарня, протоколы, спецприемники, стрижка наголо, а некоторых в дурдом. Или «временное задержание» в какой-нибудь камере. Но что-то пошло не так. И мы сидели, вернее лежали вольготно, в зале суда, где заседания давно уже не проходили по причине полного ремонта всего здания. Весь зал был завален папками с делами и прочей делопроизводственной макулатурой, которая, строго говоря, должна была быть куда-то перевезена и храниться в строгом порядке. Мы провели среди кип бумаг часа три. Надоело всем, включая и ментов. Сначала ретировался один и не вернулся, потом второй, взяв с нас честное слово, что не убежим…

Пессимист, Честнов, я и Багира в суде Гагры

Наша компания по выходе из суда Гагры

Мы в Гагре на пляже

Едрена матрена, какие смешные приключения бывают! Мы решили довести все до абсурда. Так как никого, кроме нас, не было, мы втроем с Честновым и Багирой уселись в кресла Верховного суда Абхазской АССР (не хухры-мухры!), и я, как председатель суда, взял и поднял какую-то тряпку в виде флага на швабре, а Пессимист отдал ему честь… Все мы ржали над этим открытым издевательством над властью, а еще от того, что мы читали в свободно доставшихся нам делах, – как там на ломаном русском местные аборигены излагают свои проступки и оправдания. Тут мы просто под стол падали!

Вдруг появились наши друзья и жены, не попавшие под раздачу в ущелье. Оказалось, что они чудом узнали, куда нас отправили, и перед тем, как прямо идти в суд, обе Татьяны, довольно скандальная Маша, уфимский чувак и моя жена направились в местную прокуратуру, чтобы узнать, что с нами случилось и по какому праву все это произошло. На наше счастье, в прокуратуре слыхом ни слыхивали про спецоперацию и ордер не выдавали. То, что их обошли и так ими пренебрегли, повергло прокурора в ярость. Поэтому вслед за нашими боевыми друзьями и женами появились менты и, отобрав документы и заставив что-то подписать, временно отпустили. Мы сразу же ринулись всей толпой в прокуратуру мимо наглухо закрытого особнячка управления КГБ, перед которым не преминули покуражиться. Никто не вышел и не скрипнула ни одна ставня.

В прокуратуре выяснилось, что операцию затеяли местные власти, абхазцы, которые, видимо, были в хороших отношениях и с русскими из конторы, и с погранцами. А прокурор был довольно симпатичный грузин, который недолюбливал абхазцев. Когда он нас стал расспрашивать, что случилось, посматривая с участием на трехлетнего Данилу, и услышал про закон гор, то просто взбеленился. Он вызвал начальников КГБ и ментуры к себе и в нашем присутствии стал на них орать. Это была небесная музыка для наших ушей, и вид этих справедливо униженных кретинов доставил нам неземное наслаждение! Выпустили нас вчистую, вернув документы и ничего от нас не потребовав.

Мы, зверски голодные, пошли отметить такое событие в местную столовку: просто поели объедки из оставленных на столах тарелок, не стесняясь и со смехом. У туристов, которые впервые видели волосатых до пояса парней и модельных девок, жрущих объедки с таким видом, как будто все так всегда едят, да еще спрашивая: «Вы это не будете доедать?», просто отвисли челюсти. Но нам ничего не оставалось делать: денег было крайне мало, не ели мы часов 14, а навалившиеся события аппетиту еще добавили.

На этом наше издевательство над обывателями и туристами не закончилось. Мы пошли на самый центральный пляж города загорать, раздевшись как нудисты. Ничего окружающие сказать нам не могли, видимо, принимали за иностранцев (распространенное в наших широтах заблуждение!), тем более что, пересказывая друг другу все обстоятельства, мы опять смеялись до упаду, а веселые люди тоже воспринимаются с настороженностью, даже одетые…

Провели на пляже пару-тройку часов, немного обгорели и начали подумывать, что делать дальше, куда идти. Теоретически можно было попробовать остаться на пляже на ночь, но брало верх соображение, что менты в этом городе на нас злы и лучше не испытывать судьбу дважды. Танина подруга вспомнила, что в пригороде Гагры у нее живет родственница, и мы, не имея другого варианта, двинулись за ней. Но эта подруга очень нетвердо помнила и адрес, и само место, поэтому наша долгая поездка на автобусе, которую мы предприняли, могла и не увенчаться успехом. В какой-то момент мы просто вылезли в надвинувшиеся сумерки. Вместе с нами сошла какая-то милая женщина, у которой мы стали расспрашивать про адрес родственницы. Женщина оглядела нас и спросила: «Вам ночевать, что ли, негде? Идите ко мне!» – и провела в свой домик на самом берегу моря, где даже для большей части нашлось место для ночлега в помещении. Некоторые из нас спали на улице и проснулись от гортанных криков аборигенов из-за забора, которые тыкали в нас пальцами и смеялись над нашей внешностью на своем малоприятном наречии. Отогнали мы их кое-как, но мальчишки все равно шли на нас смотреть, как на невиданный аттракцион. В книгах пишут, что абхазы – ветвь древнего народа алан, которые в древние времена имели на Северном Кавказе обширное государство Аланию. Но с тех пор то ли они одичали, то ли те, кто с мозгами, ушли от них, но которые остались, производили на нас впечатление человекообразных обезьян. Конечно, с их точки зрения все было наоборот. Тут, правда, была одна загвоздка: расчесав свои длинные волосы, Пессимист читал Керуака в оригинале, а местные не умели даже писать ни на своем языке, ни на русском, в чем мы убедились, читая дела в суде.

Замечу кстати уж о Керуаке. До этого момента я не знал ни о нем, ни о Берроузе. Это к разговору о нашей подражательности. Что-то мы знали, кто-то интересовался глубоко, но большинство, восприняв главное (а главное – это стремление к свободе от государства, ну и плюс внешние атрибуты, в которых мы видели небесную красу), не обращало внимание на первоисточники и не зазубривало их, как наши антиподы с Марксом и Лениным. Впрочем, и из них мало кто на самом деле вникал в сочинения так называемых классиков…

По некотором рассуждении я пришел к выводу, что это просто сила привычки, – если непривычен чей-то внешний вид, то любой человек обратит внимание и будет дивиться любой диковинке. И потом, мы ведь сами выбрали шокирующий вид. В чуть более поздние времена всякие головорезы, наоборот, брились наголо и тоже тем самым регистрировали свой общественный код; сейчас все татуируются. Ну и насчет насмешек и языка – любая урла (так мы называли быдлоту) даже в русских городах и деревнях вела себя часто точно так же, и не только по отношению к волосатым, и ее словоизвержение тоже не представляло приятности для уха…

После обеда в частное владение учительницы явились местные блюстители – капитан местного погранотряда и замначальника отделения милиции. Они откровенно сказали, что хотели бы как можно быстрее удалить нас с подконтрольной им территории. Переписали наши данные из паспортов и обещали делать нам визиты утром и вечером для учета выбывших.

Хозяйка была невероятно гостеприимна и не собиралась пока нас выставлять. Но мы все же обсуждали, куда нам деваться. Вильнюсцы решили податься в свои благолепные страны, а тем, кому не хватило приключений, решили двинуть в Хиву и Среднюю Азию через весь Кавказ. Я колебался: то ли присоединиться к Вяльцеву, Егору и уфимцу (через Кавказ я так никогда и не проехал, и в Азии никогда тоже не был, если не считать службы в армии во вполне европейском, кроме климата, Ленинске, столице Байконура), то ли двинуть в гораздо более близкий благословенный Крым, который тоже был для меня terra incognita. Решили мы с Леной и опять не к месту присоединившимся Честновым не искать краев далеких, а попросту отправиться в Крым. В направлении на Краснодар ехали и остальные участники нашего приключения. Какое-то время, как и в прошлом году, ехали по побережью на электричках, ничего, естественно, не платя за билеты. На каком-то перегоне поезд вдруг останавливается, и мы вздрагиваем от открывающихся дверей. Запаниковали, что идут контролеры. Так нет, входил начальник следующего погранотряда с ментами и солдатами проверять списочный состав нашей команды, причем с приказом не разделяться на отдельные группы и не менять направление движения…

Но мы все же чуть позже разделились (Столповский и Таня московская с молчаливым Максом Казанским двинули на Ростов). А пока все провели пару ночей в живописнейшем заброшенном и спрятавшемся в зарослях домике в Лоо. Купались, собирали стеклотару на берегу, улучшая экологию и зарабатывая на этом (бутылки и банки тогда можно было сдавать за довольно приличные деньги, копеек по 6–12 при стоимости буханки черного хлеба 18 копеек). Я и Макс нарисовали несколько картинок. Макс в привычной для наркоманов психоделической манере, а я очень симпатичный небольшой этюдик нашего домика в горах, ярко освещенного солнцем. Надо сказать, что этот этюд нас спас от спецприемника. Однажды на берегу во время сбора бутылок наших женщин и Столповского замели менты и заставили показать, где они остановились. И когда вошли к нам, стали спрашивать, кто мы. Макс ответил, что мы художники. «Покажи художества!» На его картины сразу был дан вердикт – спецприемник, а увидев мой пейзажик, смягчились и согласились, что да, художники, и ушли восвояси, приказав нам назавтра убираться. То есть наш план остаться в Лоо в этом чудном домике провалился. И мы окончательно выбрали Крым.

Крым. Феодосия. Эйчкидаг

Честнов предлагал двинуться на западную часть полуострова, в Новый Свет, Гурзуф, одни названия которых рисовали просто рай. Но в результате мы до них не доехали, и я так никогда там и не побывал. Ехали автостопом отдельно от Честнова и поздно встретились в Феодосии на почтамте (это единственное место в городах, не закрывавшееся допоздна). Пошли к морю в полной темноте (почему-то уличного и прибрежного освещения не было совершенно) и на ощупь, без фонарика, разбили палатки где-то рядом с морским прибоем. Опасались, что окажемся на проезжей части, такая тьма стояла. Примерно так и было: утром обнаружили, что стоим между дорогой и тротуаром впритык к воротам еще не открывшегося магазина. Причем этот зеленый квадрат 3 на 3 метра был единственным газоном на всей территории, которую вокруг было видно. Как мы в темноте умудрились найти это газончик, уму непостижимо! Вылезая из палатки, я, еще не оглядываясь по сторонам, понял, какой это райский уголок для собак, но был компенсирован тем, что услышал вдруг раздавшиеся звуки хорошего рока у себя за спиной.

То были добрые крымские рокеры, ранним утром решившие всем окружающим поднять адреналин с открытой сцены. Если бы не они, мы бы сразу продолжили свой путь, может быть, только ради приличия осмотрев Феодосийскую картинную галерею. А тут оказалась целая хоть и небольшая, но необыкновенно радушная и творческая тусовка, в которую мы сразу окунулись и были приняты на несколько дней. Мы были первыми людьми из Системы в их жизни, несмотря на такое популярное место. Среди жизнерадостных феодосийцев самым молодым был поэт Толик, тусовщик и обожатель Гумилева и Волошина. Несколько замученный своей подругой тоже поэт и соло-гитарист блондин Вася. Самым волосатым и стремным, с несколько пиратским выражением лица, пока оно не улыбалось, был басист Дима.

Мало этого. У них был волосатый спонсор и вдохновитель, подпольный ювелир армянин Саша, который был еще более волосат, чем все, и поблескивал золотыми перстнями с кабошонами и золотыми же зубами. Человек добрейший и тишайший, но, так же как и Дима, желанный в любой фильм о морских разбойниках. Он поил кофе и соками всю местную братию в тусовочной кафешке, наподобие нашего «Туриста», тоже маленькой стекляшке с кофе в песке, но в гораздо более уютном месте на каком-то высоком холме (опять прямо по песне Борис Борисыча) с видом на море. Саша тосковал по дальним странам, в которых по молодости побывал матросом, и жалел, что не остался там. Время от времени местные власти развеивали его тоску-печаль обысками и изъятиями золота и драгоценных камней, которые он с большим трудом добывал, в том числе на московском Птичьем рынке.

Из всех названных никто не знал о существовании Системы и вообще какой-то тусовки волосатых, тем более в масштабах всей страны. О том, что мы ездим из города в город и можно у кого-то из знакомых вписываться, и о ежегодных слетах в разных местах страны они тоже не слышали. Зато радушно поселили у себя и беспрестанно куда-нибудь таскали и что-то показывали с большим энтузиазмом. В Музее Айвазовского мне их друзья-реставраторы даже подарили нужный мне лимонный кадмий. Галерея сама произвела сильное и вдохновляющее впечатление. Потом мы были в Музее Волошина, где служила жена Димы, Наталья, то ли экскурсоводом, то ли научным работником. Ездили на Карадаг, но не забирались на него. Как-то мы решились самостоятельно покорить эти горы, но полезли на соседний с Карадагом Эйчкидаг. Полезли снизу, от абсолютно пустынного песчаного берега вверх по зеленым склонам. На одной из платообразных ступеней обнаружили озеро, из которого набрали воду, вскипятили и заварили чай. Попили, но с большой подозрительностью, потому что при кипячении образовалась желтая пена. Потом выяснилось, что это было отстойное озеро нечистот от каких-то соседних спрятанных за горами селений… И никаких ограждений или предупредительных табличек…

Но зато мы были вознаграждены после этого испытания тем, что еще выше было поистине райское место: заросшая деревьями, мелиссой и другими душистыми травами лощина с чистейшим ручьем, берущим начало в ключе тут же из скалы, и рядом стоящий каменный домик без двери, но с крышей и заботливо постеленной кем-то соломой на земляном полу. От домика с большой высоты открывался совершенно потрясающий вид на морские дали, как мне казалось, до самой Турции, в которую бы не мешало, наверное, уплыть от совка и его порядков. Нам казалось, что в Турции и в любой другой стране, даже африканской, можно дышать свободнее. Я потом написал вертикальную картину небольшого размера на тему этих видений и мечты. Хорошо, что не рванули вплавь за горизонт, потому что Олег Саханевич, с которым я близко сошелся через пять лет в скватте у Хвоста, рассказывал, как его турки морили голодом долгие месяцы в тюрьме и мучили подозрениями, что он советский шпион.

Особым небесным даром в этом месте была раскидистая шелковица (тутовник), которая нас кормила своими сочными плодами с множеством витаминов с утра до ночи.

Познакомились с милейшим молодым пастухом, очень интеллигентным, который использовал этот домик для ночлегов при переходах небольшой отары овец с места на место. Он рассказывал легенды о Карадаге, который был у нас как на ладони. Про царя и его дочь, превратившихся в каменные фигуры на тронах по какому-то сильному недоразумению, про морское чудовище типа лохнесского, о котором до революции много писали в газетах очевидцы, о необыкновенных драгоценных камнях, то находимых, то исчезавших, и про другие необычные явления на этой горе, и все в таком мистическом духе.

А увидели мы его так. Проснувшись утром и выйдя из домика, увидели рядом с потухшим костром завернувшегося человека в спальном мешке. А когда он проснулся и вылез из мешка, вместе с ним выползла здоровенная, сантиметров 20, сколопендра, которой он не испугался, а приветствовал с радостью, как старую знакомую. Мы, проводя ночь на соломе прямо на полу в домике, стали опасаться, что такие милые членистоногие могут и до нас добраться… У этого человека была сильная экзема на руках, и доктора ему посоветовали поехать жить в Крым, чтобы лечиться морской водой и мягким климатом. И он устроился тут чабаном, лесничим, смотрителем гор и заповедника.

Прожили мы на райской (хотя были и ливни) горе недели две, а когда закончились все деньги и припасы, двинулись обратно в Москву.

Записи из дневника

2 апреля 1986 г. Первая свадьба. На роспись пришли Миша и Оля Безелянские с букетом «царской короны», Наташа Солнышко, Лена рязанская. Перед свадьбой на дне рождения Алисы Лена (Принцесса) попортила себе руку.

Свадьба началась дома у меня с родителями, а к двум часам мы были у Андрея Аксенова. На свадьбе были Кретов, Никодим с герлой, Илюша Гущин, Рома и Лена из Рязани, Шуруп и Алиса, Федор Щелковский, Сан Саныч с герлой, еще две герлы какие-то, Конфета, Крис, Артымон с Любой своей, Столповский и Пессимист, Боб с каким-то питерским человеком, Папа Леша с герлой, Андрей Беляевский, Ипатий, Честнов, Катя и Галя, Шлягер и Солнышко, Сольми с Викторией, Федор, Ромашка и Машка, Царевич с Ирой + прочие – весь цвет и краса тусовки.

Ездили в Ригу через Новгород и Псков (там общались с Маги Габаррой, жившим в Москве некоторое время и тесно общавшимся с Крокой). В Риге жили у Батюшки с Зелененькой. Были на Днях искусств, в Саулкрастах (купались Столповский и Койот), крестили Лену, были на выставке в выставочном зале «Латвия». Обратно через Витебск и Смоленск. В этом году наездил уже около 3000 км за три поездки.

11 ноября 1986 г. Ссора с родителями и первое предупреждение Лене от ментов. Будем искать выход.

На носу выставка в «Что? Где? Когда?». Ничего нового у меня нет, и вообще не знаю, что из этой затеи выйдет. Надо бы больше рисовать и думать, а не суетиться и портить нервы.

Событий было много – и свадьба Ромашки с Машкой в Купавне с «Мистером Твистером», и винтилово на Гоголях перед Играми доброй воли[52] и во время них (вот она, «добрая» воля совдепа!), хотели влепить мне 15 суток. Наши мотания по прокуратурам и моя нервозность (Моцарт отсидел сутки, потом осенью постригся и ушел, за ним Бравер с тусовки), весной посадили много торчков – Готю со Светой, Шамиля, некоторых с Рязанки и т. д. Гауя, где было сначала два, потом три лагеря, уличная выставка 6 сентября на Арбате, собравшая 400 волосатых, среди них 50 художников и музыкантов, тысячную толпу зрителей и бешеное винтилово на Арбате…

Вчера Манеж с Гребенщиковым. Выставка «Деятели культуры в борьбе за мир». Пока мы ездили по Таллинам и Питерам, тут выступали «Браво», «Мистер Твистер», Мэрфи, Кролик. А вчера Вознесенский вел концерт в Манеже. Были «Аквариум», «Метро», архитекторы с проектом восстановления Сухаревой башни, злой Градский, Макаревич со слюнявыми романсами, Ролан Быков, Жванецкий, с которого уже многие ушли. В дискуссии я ругался с Вознесенским и грубил Градскому.

Перед входом в тусовочное кафе с условным названием «Ударник». 1986

Том (Леша Спирягин), спиной к окну Дядька Казанский, правее Женя новосибирский, Кэт питерская, Малыш, Китти, Моцарт, Галя Берн. 1985

Часть 3. Завоевание арбата и прочие мои похождения

«Ударник». Мысль о выставке на Арбате

Когда мы возвратились в Москву, то узнали, что основная (опять сильно посвежевшая за счет «нового призыва») тусовка переместилась в найденную мной и Поней незадолго до отъезда сосисочную (так как «Чайник» превратили в стояк) напротив плавучего ресторана «Бургас», в котором снимали сцену с Манькой Облигацией для «Места встречи»[53]. Сам ресторан практически бездействовал, места вокруг были безлюдные и поэтому довольно безопасные. Называлось место «Ударником» по соседству через рукав Москвы-реки со страшным советским кинотеатром. Позади кинотеатра была просто ужасающая кондитерская фабрика «Красный Октябрь» с торчащими заводскими трубами.

В начале лета у меня возникла плодотворная идея. Не помню, как она появилась, возможно, кто-то сказал: «Надо бы еще что-нибудь замутить, Принц!», или сказалось спокойное, без особого винтилова, прохождение последних наших выставок и ощущение общего идеологического поворота (хотя еще было далеко до вала разоблачительных публикаций и нападок Лигачева на перестройку), на который мы тогда только надеялись и которому по-своему решили помочь. Скорее всего, это была просто спонтанная идея для поднятия общей креативности. Только в какой-то момент я собрал толпу в полусотню человек перед самим «Ударником» в Репинском сквере в начале Болотной площади на полукруглых каменных лавках и предложил провести большую выставку с концертом на Арбате. Никодим скептически покачивал головой с хайром, вечно спрятанным за воротник. Много кричали, спорили, но все вдохновились. На следующий же день я узнал от Любочки, что кто-то настучал в КГБ об этих планах…

Я давно уже присмотрел в начале Арбата с левой стороны, наискосок от ресторана «Прага», длинный желтый забор какого-то долгостроя. Там что-то за забором тогда снесли, еще во время реставрации улицы, и поставили это «симпатичное» ограждение с полукруглыми арками сверху метров 50 в длину. То есть места хватило бы всем и было бы удобно вбивать в забор гвозди и вешать на них картины. Плюс если тут же играть на непременных хипповых флейтах и гитарах и что-нибудь петь, то выйдет еще лучше. А если использовать оставшиеся бесконечные десятки метров этого забора, прикрепив на них листы чистой бумаги и раздав краски с кистями всем желающим, то будет вообще шикарный хеппенинг (слово, которому меня научил Леша Фашист). Ничего специально антисоветского не планировалось. И опять-таки я базировал свою фантазию на громадной публикации в одной из газет о видении будущего после реставрации Арбата, где повсюду на улице предполагалось художественное и музыкальное творчество. Мне представлялось, что любая газетная публикация есть официальная точка зрения. Так как никаких мастерских и помещений под хоры и концерты на открывшемся Арбате не оказалось, надо было этому помочь. Подогревало еще воспоминание о Дне смеха, очень обрадовавшем москвичей после десятилетий ледяного официоза и смертной скуки на серых безликих улицах с серыми же, скучными людьми. Кстати, если кто забыл, напомню, что в советское время очень много трудоспособных мужчин носили форму, а еще немало числились в КГБ и прочих секретных ведомствах и внешним видом старались не выделяться из толпы. Так что на улицах и в транспорте постоянно мелькали фуражки с серыми или грязно-зелеными шинелями и плащами, портфелями и нажратыми или спившимися мордами.

По поводу приноса картин на заборную экспозицию я договорился со многими художниками, а с красками и бумагой мне взялся помочь мой тогдашний учитель, преподаватель Строгановки Сергей Лебедев.

Главными участниками сразу согласились быть Андрей Аксенов, Сергей Чапа, Нина Коваленко, Володя Поня с Конфетой (она, кстати, была совсем не за и в результате сыграла там немалую, причем не совсем положительную роль), неизменные Шуруп с Федором и Пессимистом, Крис, Миша Сталкер, Макс Казанский, Макс Левин с Олесей Троянской. Феноменальная джазовая певица, но невероятно чумовой человек: раз я приехал к ней с какими-то иностранцами, так Олеся, распевшись и упившись, разделась догола и стала в таком виде громко петь и в окно высовываться.

В то время видимых репрессий на улицах в Москве не было. Время от времени наверняка кто-то залетал в дурку за наркоту или на 15 суток за какое-нибудь хулиганство. Москва большая, и люди разные. Но если бы были какие-то специальные гонения, я бы еще десять раз подумал, делать эту выставку или нет.

Я играл в футбол в Узком на поле с «архитектурной» тусовкой – Пессимистом, Машей Ремизовой, Пуделем (Олегом Романенко), Андреем Дубровским (уже постриженным, он тоже на «Беляеве» жил), Стасом Миловидовым и Синоптиком, которого я меньше всего знал. Он, кстати, позже всех «врубился» в христианство и уже после того, как мы в нем искупались, стал приезжать к нам и проповедовать. Это уже году в 1989-м.

Изредка мы выбирались с Принцессой на тусовки, и одну я запомнил очень хорошо. Позвонила моя старая знакомая Ира, которая приехала из своего Ставрополя в Москву. Мы встретились втроем в «Туристе», и она дипломатично ничего не стала рассказывать Принцессе о нас, и моя жена так ни о чем, кажется, и не подумала. Впрочем, Лена ревнивой и не была.

В это время была постоянная тусовка в так называемом бункере у Никодима, на самом деле маленькой дворницкой, которую ему удалось получить после лет двух трудов по очистке московских улиц. Про аскетичного на вид Никодима рассказывали, видимо из-за его сходства с монашком, что он учился какое-то время в семинарии в Лавре. Бункер этот находился где-то в районе метро «Кировская» во дворах напротив дома дореволюционного страхового общества «Россия», в полуподвальчике, вход в который был изнутри подъезда, и у него часто сидели Руль с Храмовым, Женя Беляевская, Сергей Боров из «Коррозии металла» и всякие герлы время от времени. И там, не имея музыкального слуха и чувства ритма, в отдельной комнатенке Никодим барабанил на ударной установке и, не имея еще и голоса, что-то выл. Я там никогда не был, хотя слышал Никодима где-то «поющего», и рассказываю со слов Жени Беляевской, которая сейчас живет в Германии с пятью сыновьями. Артымон тоже имеет пять детей. И Саша Иванов тоже. Эк некоторые из нас расплодились! С этого маленького бизнеса и небольшой зарплаты одинокий Никодим и шиковал (по нашим меркам) в «Джалтаранге» и мог себе позволить ездить на такси. Я, например, не помню, чтобы мои родители хоть раз в жизни в Москве брали такси. Со станции до дачи и обратно, со своими вечными сумками, да, там были скромные тарифы, а в городе… только аристократы и спекулянты.

Умка, Сид, Толик Пикассо, Крыс; стоит Федор Щелковский

Гарик Рижский. Моя акварель

Иштван Ужгородский. Портрет моей работы

Из активных хиппей вспоминаются Антон Европейский с Русланом, Ярик Киллер, Хихус, Женя Кемеровский, Люба Скиппи, Галя Берн, Ира Жужа, Ленин (за огромный лысый лоб, общую схожесть в профиль с Ильичом и свою картавость), Толик Пикассо одно время, Сократ из Минска, Вадим Сироп, Патрик, Леший, Илья Борода, очень активный блондин, Света Таблетка, Сергей Махно с Украины, Гарик Рижский (акварельный портрет которого я нарисовал и который впоследствии стал известным толстовцем), изредка Сеня Скорпион, друг Боба Шамбалы, Алекс Сюсю, Энд с Мадонной, граф Ключевский (последние шестеро олда), Володя Князек, Иштван ужгородский и визуально вспоминается еще пара-тройка десятков безымянной для меня молодежи.

Сильно поддававший в свое время Антон Европейский смог бросить это дело, а когда потом ему предлагали, отказывался со словами: «Я раз изгнал этого злого духа из себя, зачем мне его опять приглашать?» Он расстался с Натали, и где она сейчас, никто не знает.

Тоже был лихой человек, картавый, в очках, тем не менее с нами вполне вменяемый, даже интеллигентный, веселый и без фокусов, в отличие от Руслана, которого частенько приходилось просить утихомириться.

Руслан Индеец

Кстати, про Руслана Индейца, ближайшего друга Европейского. Мне напомнил Шуруп, что это я его, сразу после прихода из армии, привел на тусовку. Он за это очень тепло относился ко мне и моему другу Шурупу. Шуруп про Индейца (кличка, взятая, скорее всего, из песни Феди Чистякова), знавший его с самого начала и до самой его внезапной смерти, говорил, что это был человек с полным отсутствием чувства страха. В конце 80-х – самом начале 90-х он заимел учебный муляж гранаты лимонки и ею запугивал кооператоров, протягивая в палатку и предлагая поиграть, выдернув чеку. Требуемая сумма собиралась в течение суток. Он не ценил эти деньги и хранил на общие нужды своей коммуны в корпусе раздолбанного советского радиоприемника, откуда кто угодно мог брать 10, 25, 50 рублей, что было неплохими деньгами. Сам этот корпус находился в скватте, который он захватил, вернее организовал, с Шерифом, Шерханом и Антоном Европейским (единственный из них живой сейчас, в 2022-м) прямо над тем кафе-тусовкой «Ударник» в стареньком купеческом особняке. Мы и до этого знали, что дом необитаем, и раз, когда эта компания искала, где можно тихо выпить и подкурить, залезли в него и нашли квартиру, из которой была видна вся тусовка и даже Кремль чуток… Руслан, как говорили, «отбил скватт», даже дом, от ментов. Это означало, что менты, то есть участковый с помощниками, которые рано или поздно узнавали про захваченное самовольно помещение, приходили и пытались население, вернее самозаселившихся, выгнать. Но часто скваттеры могли договориться с ментами, что если те будут терпеть самозаселенцев, то последние больше никому другому в доме не дадут заселиться (особенно опасны были бомжи, из-за которых нередко происходили пожары и потопы). Чаще всего менты соглашались. Так было и со скваттами на Ямках (Маяковке) примерно в то же время.

Кстати, Руслан не боялся и злобных байкеров, подходя один к нескольким и забирая у них через драку какие-то вещи и деньги. Был весь израненный, в шрамах и переломах. А умер он просто: полный сил молодой здоровый человек пришел домой, сел на стул и помер… так же, как позже, в мае 2021-го мой лучший друг Илюша Гущин у себя на даче в Александрове. Проплыл километр в озере, покосил траву на участке и, почувствовав неладное, присел на стул. Аневризма аорты, будь она неладна…

Арбатская выставка 6 сентября 1986 года. Завоевание свободы

Это событие начиналось так. За день или два мы поехали к Нине Коваленко и долго разговаривали не столько о предстоящей акции, так как понимали степень импровизации в таких делах, сколько о всяких делах «доверистов», просто о художниках и немного о западных корреспондентах, которых она знала. Мы обзвонили некоторых из них и тех многих, телефоны которых я заботливо переписал у Саши Жданова со стенки. К ней как раз в тот вечер приходил даже один, импозантный господин из «Los Angeles Times». Какой интерес мог быть у людей из солнечной Калифорнии к скромной художнице из Сибири, я не знаю, но так как он был, то это говорило об их широком мировоззрении.

А часов в 6 вечера в день до выставки мне в дверь позвонил участковый Петрушин и предложил следовать за ним в мое 90-е отделение милиции, где со мной сначала для проформы осторожно поговорил полковник в форме, начальник этого отделения, а потом в задней комнате какие-то два упрелых субчика три часа отговаривали меня от этой выставки. Сразу решили напугать: «Мы из КГБ». Окей. Я был совершенно спокоен и совершенно не понимал преступности своих развлекательных замыслов, тем более для целого государства. В конституции не запрещено, да и закона никакого не было, запрещающего уличные выставки. На это им нечего было возразить, и в конце они просто взвыли: «Но вы же пригласили иностранных корреспондентов!!» Ну и что? Эти, по крайней мере, точно придут, а если бы наших позвал, то наши бы не пришли. «Виталий Иванович, мы вас просим, не зовите иностранцев!» Как я мог их не звать, когда уже позвал? Ребята явно не знали, что им делать и как меня отговорить. И я ничего определенного им сказать или пообещать не мог, так как все уже было запущено, и мы только зря тратили время. В результате я был отпущен домой, где мы и спали до 6 часов утра. По совету Нины встать надо было рано и сразу выйти с картинами из дома и шляться по городу некоторое время, а потом встретиться с ней и пойти на акцию.

При выходе из подъезда в 7 утра мы увидели дежурившего у дверей оперативника. амбалистого и неуютного типажа, который курил сигарету и молча на нас смотрел. Расчет, видимо, был, что мы его испугаемся и вернемся. Мы испугались, но прошли мимо него по своим делам. Он за нами не пошел. И вроде никто не пошел. Это была суббота, и народ после рабочей недели отсыпался. На улицах ни души. Почему нас с Леной тут же не загребли, непонятно.

Мы доехали до «Тургеневской» и на лавочках Чистопрудного бульвара встретились с Ниной, которая тоже привезла свои работы. Сидели, болтали, но в какой-то момент я захотел пúсать. Нет чтобы в кустики сходить, я пошел в единственный общественный туалет во всей округе. Он был в подворотне в доме справа от метро. Спустился я в него, а там у писсуаров стоят с красными бессонными глазами оба вчерашних разговорчивых суслика из КГБ, которые, даже не дав мне совершить то, за чем я пришел, заломили мне руки и выволокли во двор этой подворотни, где нас ждал тесный «Москвич», в который мы еле втиснулись. Я был зажат между этими болванами на заднем сиденье. Главный, майор, сидел справа, но держал руку высоко, согнув так, что локоть находился напротив моих зубов. И когда машина вырулила из двора, проехала по бульвару, развернулась в обратную сторону и мы приближались к лавке, где так и сидели Нина с Принцессой (вот опять же дебилы, не могли другой маршрут выбрать! Эх, совок…), этот майор прошипел: «Крикнешь – врежу!» (И опять-таки кто их заставлял держать открытым именно то окно, которое будет со стороны бульвара? И вообще зачем было открывать окна?). Я промолчал, оберегая свои зубы, которые мне неплохо в жизни потом послужили и более-менее целы до сих пор.

Довезли они меня до входа в приемную КГБ на Лубянке. Не в главное здание, а в такую избушку в несколько комнат с холлом. И вот завели меня в комнатенку сразу справа от входа, где усадили и стали опять со мной беседовать. Те, которые вчера толковали, еще в машине приговаривали раз пять: «Ну мы же просили не звать иностранцев! Ну мы же предупреждали!», как будто уговаривая самих себя… Тут уже воду в ступе толкли двое других; как водится, злой и добрый. Добрый потом не выдержал, послал злого в соседний гастроном купить кефир и булочки и предложил их мне.

Акция, назначенная на 10 часов утра, началась, естественно, без меня. Что там происходило, я узнавал из отрывков фраз, которые удалось улавливать, когда у дежурного звонил телефон и кто-то из моих обалдуев выбегал ответить. Вроде все шло по плану, и эти двое очень нервничали. Не знаю, что им от меня было нужно, если все и так уже шло. От того, выпустят меня или еще оставят у себя, ровным счетом ничего не изменилось бы, но они все же опасались, что если я окажусь на баррикадах, то события развернутся еще более неприятным для них макаром. Часа четыре я там просидел, пока на Арбате уже не стало утихать, а когда вышел, без всяких обязательств своим собеседникам, то рванул, естественно, во все лопатки на место событий. Был бы я умудрен, как сейчас, надо было потребовать еще справку, что я был там-то с такого-то по такой-то час… Еще на подходе к «Праге» меня перехвалил какой-то комсюк с повязкой ДНД (добровольная народная дружина) и боязливо сказал: «Виталий Иванович, мы вашу жену не трогали». Я ее сразу же нашел, и она подтвердила, что при всех разгонных действиях ее не трогали. Потом пришлось мне оправдываться и выслушивать множество возбужденных рассказов, как все происходило. Народ был в восторге.

Выставка на Арбате. Спиной к забору слева Поня, около него Конфета, посредине сестра Чапы, справа Шуруп. 1986

Со слов очевидцев опишу отдельные моменты.

Собралось довольно много народу, большей частью наши хиппаны, но листы прикрепить для творчества не смогли, так как ни бумага, ни краски не прибыли. Я даже потом не выяснял у Лебедева почему. Забивать гвозди в забор не разрешили, так что пришлось встать спиной к забору и на вытянутых руках держать картины и фотографии Чапы (Сергей Чаповский, один из трех-четырех наших летописцев-фотографов) и картины. Одну держала его миловидная юная сестра Саша Сяо, стоя рядом с моей женой, которая держала как раз мой пейзаж-мечту с Эйчкидага, кто-то невысокий держал мою «Чернобыльскую тучу», единственную вещь, которую с натягом еще как-то можно счесть политической, и то если знать, что именно изображено. На ней в арочном проеме колокольни раскачивается колокол на фоне пейзажа с рекой, уходящей вдаль, и встает из-за горизонта тяжелая коричневая тучища. И слева из верхнего угла по всей картине крестом расходятся солнечные лучи.

Выставка на Арбате. Сестра Чапы держит фото и цветок. 1986

Нину Коваленко с дочерью Ксенией забрали еще до Арбата и, продержав некоторое время и конфисковав навсегда ее картины, отвезли куда-то на «Речной вокзал» и высадили. Но 20 сентября, когда ее арестовали на ее собственной акции, которую она делала в одиночку, ей все-таки припомнили Арбат.

По свидетельству Бравера, разгонять стали далеко не сразу, и все время (немного более часа), что он находился с Лешей Кришнаитом позади толпы в основном цивильных людей, стоявшая поодаль милиция никого не разгоняла. Все было вполне чинно и спокойно. А по воспоминаниям Нины Коваленко, Бравер появился потом в окне отделения милиции (со стороны улицы), где ее с дочерью держали, и передал все новости. При этом рядом с Ниной уже были молодые люди, которых загребли с выставки.

Я так думаю, что разгон у них получился удачно под прикрытием пресс-конференции по Николасу Данилову (якобы шпиону), проводимой в то же самое время, которую, я уверен, КГБ подготовил и провел в последний момент, чтобы отвлечь все журналистские иностранные силы от Арбата и создать такой информационный шум по Данилову, чтобы заглушить как можно сильнее нашу выставку. Никогда за всю историю СССР ни по какому шпиону или врагу народа не упомню пресс-конференций, а тут на тебе, да еще и в нерабочий день! И сейчас догадываюсь, что меня они выдернули лишь для того, чтобы скомпрометировать и создать иллюзию, что я всех специально подставил и что вообще вся моя деятельность провокационная и опасная, по старой, отработанной на Юре Солнце их лживой методе. К счастью, в результате никто не пострадал, никого ни на сутки не забрали, не судили, последствий на работе или в институтах тоже не было. Зато отдухарились наши все на славу и приобрели массу симпатизантов среди прохожих. Конфета рассказывала, как обычные тетки ухватились за нее и не давали ментам волочить в машину. Другой, кого запихнули в упаковку, просто вышел из противоположной двери и спокойно встал чуть поодаль. Видели, как задерживали каких-то офицеров Генштаба, которые в субботу шли в гражданской одежде на работу через Арбат относить секретные папки. Они яростно сражались за них, потому что их могли за утерю или распространение сверхсекретной информации судить и посадить. Вообще, на подходах, оказывается, хватали всех, кто нес что-то похожее на картины, рисунки, папки, свертки, музыкальные инструменты или выглядел хоть как-то подозрительно. Забили народом два отделения милиции и еще опорный пункт в округе, держали одновременно по 200 человек и, когда были не в силах справиться с наплывом новых задержанных, прежних отпускали. Говорят, что в этот день прошли через руки карателей от 600 до 800 человек, причем некоторых забирали не по одному разу…

Деталей о самой выставке я до сих пор не знаю. Одни говорили, что ничего особенного не было, другие утверждали, что было несколько поливальных машин, которые разгоняли толпу. Говорили, что были тысячные толпы, что действительно всех с похожими предметами для наших действий винтили. Что места у забора хипня заняла беспрепятственно и что менты в количествах околачивались в сторонке, что все было мирно и празднично, пока какая-то (не знаю ее чина-звания) бабень не налетела на Свету Конфету со специально спланированной, скорее всего, руганью, а та ей не менее смачно ответила. Тогда началась какая-то потасовка, при этом хиппей с детьми стали обычные граждане защищать очень убедительно, а винтилово производили люди в штатском, причем очень нескладно, и поначалу менты им не помогали. Потом, когда уже высокое начальство стало бросать в бой этих же ментов, они волокли за руки и за ноги Конфету и других героев дня в упаковки. Люди брались за руки, отвоевывали своих и… держали высоко картины и фотографии, которые так и не смогли ни прикрепить, ни прибить к тому славному забору. Но ни одной фотографии или картины не было арестовано или попорчено, все вернулись владельцам в целости.

Рассказывали, что все-таки прорвались три-четыре журналиста, и за одним негром, спортивным парнем, который не хотел расставаться с камерой, гнались несколько не очень резвых толстяков в форме и без. Парень имел отличную спринтерскую подготовку и длиннющие ноги, поэтому оторвался сразу метров на 50 от преследователей. Другого корреспондента побили, а третьего то ли задержали, то ли вытолкали подальше. Но вечером правдивое радио, несколько станций, сообщили правду и о выставке, и о разгоне.

Я считаю эту выставку кульминацией хипповской активности и, как бы это сказать, общественной акцией самопоказа и самовыражения. Она родила вообще дух свободы на Арбате, и первые художники там появились именно после нее. Или, вернее, во время нее. Дело в том, что, как я узнал впоследствии, Московский союз художников выдал в тот день специальные разрешения для работы на улице, и именно на Арбате, троим художникам из молодежного подразделения МОСХа. Одним из них был Ринат Анимаев, который сейчас работает во Франции. Поэтому менты и допытывались у наших художников, есть ли у них формальное разрешение для демонстрации работ на улице. Никто тогда и представить не мог, что такие разрешения возможны и допустимы с точки зрения советской действительности и законодательства. Но это был просто предлог для разгона.

Из воспоминаний Шурупа: «Начинали разворачивать уже на выходе из метро: “Идите обратно! Вам тут нечего делать!” Он с Алисой сел в метро и доехал до “Смоленской”. На выходе там тоже был кордон, но они его как-то обошли и пошли дворами параллельно Арбату к центру. Пришли к заветному забору, а там кагэбэшников в штатском и с ровными прическами в одинаковых плащах больше, чем хиппарей. Публика и многие хиппи с фотоаппаратами. Все друг друга спрашивают: “Где Принц?” И когда прошло немало времени, кто-то, кажется, Маша Ремизова завязала бучу: “Пипл, Принц не придет, доставайте работы!” Все стали доставать из сумок и свертков работы, а люди в штатском и менты начали сразу же винтить и отбирать фотоаппараты, вынимать из них фотопленку (поэтому и фото почти с нее нет!). И народ начинает расходиться». Саша с Алисой тоже пошли, пробыв там всего минут 40.

Добавление от единственного, видимо, серьезно пострадавшего от этой выставки Саши Диогена: «Нас с Сольми собралось пипла около того забора человек 30. Стояли ребята с картинами и фотографиями. Кто-то был с пацифистским плакатом на белом куске от простыни типа “Миру мир” и какими-то другими, и сразу началось винтилово. Плакат этот упал, и его в суматохе затоптала обычная публика. Меня схватили и отвели сначала в 5-е отделение на Арбате, потом отвезли в Киевский районный суд одного, а оттуда отправили на 15 суток в Лианозовский спецприемник. Из волосатых там я сидел один».

Кстати говоря, все в подробностях Саша Фомичев (Диоген) описал во вступительном творческом сочинении на факультет журналистики МГУ по свежим следам, так что при желании можно его найти в архиве МГУ. Он, правда, не знал об истинном организаторе этой выставки и считал, что это Сольми, так как тот его позвал в последний момент.

Добавление Антона Семенова: 6 сентября Антон и Кирилл шли к этому месту на Арбате, и их еще на подходе повязали. Они издалека видели забор и то, что выставка почти закончилась, но еще шумели, выкрикивали лозунги, и играла музыка. Но подойти не было возможности, так как выставляющиеся были окружены плотным кольцом «Березы» и оперативников с повязками дружинников и без. Полукругом стояли, спиной к прохожим, плечом к плечу, чтобы никто не подходил. Причем у Кирилла и хайра-то не было еще. Пока их вели два опера и два березовца, за ними увязался иностранный корреспондент с фотоаппаратом, который все задавал Антону вопросы, но оперативник его чуть не лягал и шипел: «Уйди отсюда!» Доставили их в опорный пункт, где задержанных было уже битком. Они сказали, что не имеют отношения к выставке, и их отпустили. Оба пришли на Гоголя, где народ гудел…

Кирилла после этого выперли из МИРЭА, где он, правда, и без того учился очень не очень. Пришлось ему искать что-то другое, и они с Волшебником стали успешными фотографами на свадьбах и прочих мероприятиях.

Настоящее значение этой выставки стало пониматься позднее. После нее и потом демонстрации в поддержку свобод на Арбате и бульварах и против беззакония властей Арбат стал настоящей витриной перемен, и без этой витрины, возможно, перестройка могла бы и заглохнуть. А так все видели наглядно, что разрешили то, что раньше было строго запрещено. Плюс, конечно, стенды «Московских новостей», от читателей которых и пошли многие партии в новой России. И кооперативы.

Зачем нас было разгонять?

Так кто же сделал из этой невинной акции политическую? Разве я? Ни одного лозунга, требования, сбора подписей, раздачи листовок, рекрутирования в ряды какой-нибудь антисоветской партии! Ничего этого не было! А эффект вышел политический! В первую очередь благодаря ментам и тупорылой гэбухе. Если бы на нашем месте были «доверисты» или Юра Диверсант, все как раз было бы наоборот. Пришло бы, во-первых, три человека, все бы боялись всего, к ним бы никто не подошел, а те бы из кожи вон лезли, чтобы банальные свои листочки раздать, лозунги покричать и подписи заполучить… Поэтому, кстати, скудные умом на красивые, шумные и эффектные акции «доверисты» постоянно присваивали себе мои мероприятия: передавали западным корреспондентам, что это они или с их участием прошла акция, а Зюзин был сбоку припеку. И поэтому не делились инфой и контактами иностранцев ни с кем из обычных людей, чтобы монополизировать их для своей не всегда честной интерпретации событий.

Все натяжки исследователей, которые желают притянуть движение хиппи только к одному полюсу – политике, неверны. Прежде всего это явление культуры, его так и называли контркультурой, то есть такой культурой, которая противостояла совковой или прочей укрепившейся государственной культуре. Подразумевалась, конечно, и политика, но как часть общей поведенческой культуры, и именно в этом русле хиппи придумали поговорку «Лучше влезть в дерьмо, чем в политику!». То есть нельзя влезть в традиционную лживую, циничную деятельность подлой власти! Хиппи ведь не создавали партий, не баллотировались в депутаты, не занимались интригами, чтобы занять какой-нибудь административный пост. Они просто решили жить параллельно тому миру, имея друг друга в качестве моральной поддержки и ближайшего единомышленника, без которого просто тоска заест! Понимаете, некое стадо, среда необходима человеку, тем более такому, который сам себя выкинул из привычного общества. Он среди обычных людей как в пустыне! Но противостоять активно прежнему миру и неразумной, на их взгляд, политике было всегда необходимой реакцией людей, отвергающих насилие, армию, чрезмерные, в частности на вооружение, налоги и вообще не желавших подчиняться плохим законам. Свой протест они и выражали в культурной форме, которая, безусловно, в свободных странах могла выражаться и на прямых митингах и демонстрациях. Антикультура ведь со временем начинает расцениваться тоже как часть культуры, когда завоевывает те же права… Например, с точки зрения советских морали, законов и привычных форм жизни художники, свободно выставляющиеся в людных местах или в своих квартирах, являлись нонсенсом и даже преступниками, потрясателями каких-то ранее выдуманных основ и шоком для обывателей. Это оттого, что другого выхода у таких самодеятельных групп художников не было, им просто не давали выставляться, и бесполезно было просить. А вот через несколько лет, еще до падения советской власти, было уже привычно видеть все подоконники на двухкилометровом Арбате заставленными матрешками, иконами, павловопосадскими платками, картинами и знаменами, утыканными советскими значками с Лениным. И те самые, которые возмущались тремя годами ранее, гордились «самым длинным в мире вернисажем, который даже занесен в Книгу рекордов Гиннесса». А ведь пять лет назад эту самую книгу Гиннесса изымали при обысках, как антисоветскую. Совки часто преследовали за то, что законом было не запрещено, поэтому диссиденты и выдвигали часто требование к властям соблюдать хотя бы собственную Конституцию и прочие законы.

Эйфория от успеха окрыляла, но была и усталость от такого количества потраченной энергии и вброса адреналина. Это был пик славы и самый успешный результат культурных усилий Системы и моих лично, так что я могу по праву считаться отцом-основателем Арбата, который славно просуществовал более 20 лет витриной свободы в России, но сейчас скончался вместе с этой свободой во всей стране…

Были, безусловно, многие важные страницы, в том числе ежегодные Первые июня, ленноновские даты, забытые фестивали и некоторые сугубо системные концерты и летние стойбища. Но все эти события были вдали от людей, от шумных и значимых мест. Только, наверное, сама тусовка, то есть ежедневные посиделки в центре, являлись явной постоянной демонстрацией, которая многого стоила. Пушка и Гоголя в Москве, «Сайгон» и Казанский собор, «Эльф», Треугольник[54] и «Маяк» (станция метро «Маяковская») в Питере, Домка (площадь перед Домским собором) в Риге и т. д. – это повод для гордости. Мог бы быть, добавлю я, если бы не такие короткострельные и несчастные судьбы у громадного большинства тусовщиков. В основном наркота, с которой я пытался бороться, да все впустую… Ну и алкоголь в сочетании…

Но вот другой очень типичный случай, рассказанный Антоном. Как-то раз летом 1987 года в «Этажерке» он стал свидетелем мерзкой сцены, когда менты втроем ни за что ни про что стали мирно пившую чай юную герлу выволакивать на улицу. Та упиралась и кричала, но безрезультатно. Антон ей и посоветовал, чтобы она села на асфальт, и тогда менты вынуждены будут или нести ее на руках, или отпустить. Один сержант вдруг подбежал к Антону: «Ты что, самый умный? Оказываешь сопротивление?» – «Нет, но я тоже сейчас сяду на тротуар». Мент в ярости не дает Антону сесть и вцепляется в его пышные волосы. Двое других отпускают герлу и бросаются к своему озверевшему коллеге: «Ты чего? Успокойся!» Антон кричит: «Люди, смотрите, что творится!» Коллеги еле оттащили того бешеного, с пеной уже почти у рта, сержанта, запихнули в «козлик» и уехали… Я такое видел не раз. И вот вопрос: какая польза обществу от такого количества подобных держиморд? Что они для него сделали, кроме вреда? А Антон стал реставратором искусства и архитектуры высшей категории и восстановил не только вагон всяческих икон, картин, фресок и мозаик, но и центры некоторых исторических городов, таких как Ивангород, Смоленск, и квартал Консерватории в Москве, не говоря о проектах множества церквей и монастырей, хотя порой и не без конфликта с такими же безумными попами и чинушами Минкульта…

О полиции и секретных службах

Вот, кстати, хочу высказаться и об «органах» – всех этих идеологических отделах, комсомолах, КГБ, контрразведке, спецподразделениях МВД и т. д. Я считаю, что вся их деятельность абсолютно бесполезна и даже абсолютно вредна. Вредна хотя бы для бюджета – раз она не имеет пользы, значит, траты на этих трутней не нужны. Почему бесполезна? Очень просто. Они изначально заточены силовыми методами подавлять недовольство или борьбу оппозиции за власть. То есть они устраняют следствие, а не причину (по типу: а ну принять меры! Оп, дров наломали и отчет – меры приняты! Отчетец в папку прикололи, чины и награды новые получены, все путем, ищем следующего невиновного, чтобы дело ему пришить) и мешают здоровому потоку жизни к обновлению. Поэтому нужно законодательно запретить существование этого сорта силовых ведомств, чтобы не распылять попусту средства, и лучше видеть причины недовольства и канализировать их в легальные формы проявления (в случае с Бульдозерной выставкой им же дали в конце концов и на ВДНХ выставиться, и получить свой зал на Малой Грузинке, чтобы постоянно экспонироваться, а усилий на разгром было потрачено как на маленькую войну!). В целом же органы государственной безопасности надо рассматривать как излишние, потому что если растет внутреннее недовольство в стране, то эти органы только мешают эволюции системы, а если есть угрозы внешние, то, с одной стороны, эти органы не защитят, а с другой – грош цена этому государству, если оно в современных условиях не смогло договориться со своими врагами и вообще их себе нажило. Про всякие разведданные тоже чушь – никогда они, по большому счету, ничему не помогали, даже нападение Гитлера не предотвратили, не убедили.

Расставание и новая встреча

Осенью 1986-го я расстался с Принцессой по собственной дурости и очень жалел об этом. Причиной стало все то же проявление моей нетерпимости к ее эпизодическому курению табака (хотя эта нетерпимость все же имела свою причину в том, что Ленка хотела попробовать вмазаться, как она говорила – ей снилась по ночам вмазка, и она этого хотела до зубовного скрежета). Я себя проявил как КГБ к нашей выставке… Единственным оправданием может служить то, что я был уставший и на взводе от постоянных мероприятий и событий, которые тогда происходили, а также то, что я, желая ей добра, никак не мог найти слова убеждения. Я ударил ее по лицу. Не первый раз. Принцесса, моя боевая подруга и половина, была оскорблена и не выдержала этого. Сбежала к Даше Серой, может быть даже на время, чтобы успокоиться и разобраться. Но я со своим натиском не дал ей этого, потому что знал, что Даша, временная подруга Фашиста, покуривает нехорошую траву. Та решительность, которая мне помогала, где ее нужно было проявить, сыграла обратную роль там, где мне надо было просто подождать и самому отыграть назад. Вообще, наша ранимость проявлялась, только когда ранили нас самих, а раны, наносимые нами другим, мы очень часто не замечали. Мы и побивали собственных детей, и бросали женщин, иногда беременных, и не помогали в беде собрату, оставляя его наедине с бедой… все это было.

Из пипл-бука подпись под фото: «Мы в Таллине осенью 1986 г. По дороге за стаканом домашнего шуруповского вина обсуждали, что хорошо бы поднять кампанию протеста против заключения под стражу весной Шамиля за наркотики. Говорили о его стихах и имидже, который он себе создал по примеру Моррисона.

Кончилось все тем, что я в Питере сорвался на свою жену (в домике у Пацика) и поругался с ней навсегда.

В Питере же познакомился с Ворохобой, который рассказывал, что раньше, до поветрия снобизма из Москвы (со стороны Шамиля), ребята у них были проще, обычные друзья, “врубавшие” в Систему направо и налево и не особенно торчавшие. Кстати, Красноштан с Ятивом (тоже стародавний хиппан из начинавших самыми первыми) говорили, что первый торч появился в московской Системе в 1972-м, а повально охватил только через год, в 73-м. До этого торч и пых были только в среде уголовников».

Когда я накричал на Дашу по телефону и пригрозил, что сейчас к ней поеду, чтобы забрать Принцессу, та упорхнула оттуда. Угадайте, к кому? Мне и в голову не пришло, что она спрячется у «друга семьи» и тот не позвонит, а первой же ночью просто присвоит ее себе.

Мне не раз приходилось принимать у себя чужих жен и подруг на ночь, и даже укладывая их прямо к себе в кровать, красоток, как Таню Вильнюсскую, жену Егора Львовского. Но мне и в голову не приходило ими завладевать или хоть как-то к ним приставать, а вот такие «честные» могли! Кладези китайской и буддийской мудрости, будь они прокляты! Не верьте этой казуистической шелухе! Все это только дымовая завеса жадности, завистливости, нечестности, подлости, эгоизма и двоедушия!

Но горевал я недолго, тем более что увидел, что они стали парой и Лена не хочет возвращаться. Наверное, и я не смог бы принять обратно, не знаю… Тогда я понял своего отца, который не хотел никого скоропалительно прописывать в квартире, а после расставания с Леной мне сочувствовал.

Тусовка тем была хороша для одиноких сердец, что идет постоянная подпитка новыми герлами и хиппанами и познакомиться и завести отношения проще, чем в обычной жизни. Тем более что теоретически проповедуется или по крайней мере вспоминается принцип Free love. У нас даже один такой персонаж в это время завелся – Максим Фрилавушка.

Вообще, толкованием этого термина занимались многие, но сломали только зубы, кто теоретически, а кто и на практике… До 1986 года, когда он уехал в Израиль, был такой Виталик Совдеп, который вообще кроме этой темы не говорил ни на какую другую, естественно, потому, что его не пожалела и не согрела ни одна женская, скажем так, душа. В большинстве своем пользовались ситуацией, конечно, мальчики, но иногда и девицы навязывали себя красивым мальчикам, так сказать, отношения без обязательств, даже разово, наверное, как минимум для повышения самооценки, а как максимум для использования шанса получить в полную собственность. Иногда второе им удавалось (как, впрочем, и повсюду в жизни), так что часто оторопь берет, как такой красавец живет с таким крокодилом. И наоборот… Но чужая душа – потемки, как говорят…

Там же, на тусовке, на Гоголях и в «Ударнике» я себе присмотрел новую герлу, очень юную, с длинными прямыми светлыми волосами и огромными глазами, очень смешливую и стройную.

А в записях совсем не так: «В ДК им. Свердлова и другом, на набережной Москвы-реки было несколько интересных сейшенов, на одном из которых я заметил юную герлу, ставшую впоследствии моей второй женой. Это было на “Мистере Твистере”, где публика отплясывала рок-н-ролл и вездесущий Никодим в черных круглых очках, как у кота Базилио, тряс хайром поближе к герлам. Герла Мышка, которая тусовалась тогда с Сольми, носила там крохотного настоящего мышонка, которого я взял поносить, чтобы привлечь внимание Кати. Кстати, ей обо мне и Никодиме рассказали, что мы с ним чемпионы-фрилавщики…»

Новый арбатский пипл

В начале 1986-го основная и самая активная тусовка стала происходить у «Ударника», как я уже писал. И осенью она сильно освежилась, новые люди появлялись десятками в месяц, и «пионеров», совершенно нам неизвестных, туда набиралось огромное количество.

Они сами собой, эта мелкотня, часто еще не окончившая школу, начинали составлять костяк, и прежнее поколение (настоящая олда 70-х уже давно попряталась в свои щели, а те, которые тогда считались олдовыми, имели стаж года три-четыре, редко пять и более, как Поня и я) порою начинало себя там чувствовать не в своей тарелке. Были там и персонажи типа Милого, и очень творческие личности типа нового Паганеля, который беспрестанно, как заведенный, пел песни, свои или чужие, уж не знаю, сидя на подоконнике на входе. Народу при входе (курящего) скапливалось намного больше, чем внутри, поэтому в слушателях у него недостатка не было. Некоторые тоже гремели на гитарах и дули во флейты. После закрытия «Ударника» многие уходили тусоваться на Арбат на теплой решетке у кафе «Арба», ныне не существующего. По тогдашним меркам это было с претензией, но, в сущности, простое по отделке, обшитое изнутри деревом кафе, где тоже были отличный кофе и закуска, но еще дороже, чем в «Ударнике». Активность бездельной и фланирующей жизни Москвы уже потихоньку перебиралась на Арбат, и «Арба» была одним из немногих мест оттяжки. Пипл по вечерам аскал прохожих, опять-таки заслушивался местных соловьев Паганеля и Вишню, который производил на меня впечатление очень симпатичного и открытого молодого человека, с бóльшим талантом, чем замкнутый и себялюбивый Паганель. Паганель вообще ничем другим не занимался (по примеру некоторых старших товарищей), кроме собственного имиджа, в чем и проигрывал Вишне, сколотившему быстро собственную группу и начавшему давать полноценные концерты. Не знаю, где он и что сейчас, скорее всего, канул в лету невостребованности и эфемерности эстрады…

Было интересно другое. В предыдущие годы вновь приходившие были личности подражательные, не особо самостоятельные и даже в большинстве своем либо депрессивные, либо неугомонные, типа киевской Инги, питерских Мэм, Скиппи и смешной детской Китти, претендовавшей на роль очень серьезного человека. А в тусовке у «Арбы» оказалось, что появилось новое творческое поколение – музыкантов и поэтов, причем раскованных и естественных в поведении, никак не комплексовавших перед олдой и составлявших собственное сообщество уверенных и полнокровных людей. Поэтов было даже очень много, может быть, в связи с начавшимися публикациями поэтов Серебряного века и шестидесятников – Окуджавы, Галича и Высоцкого и бешеной на них заново моды. Как-то я простоял на решетке чуть не до полуночи в осеннюю неприветливую погоду, выслушивая стихи трех поэтесс, в том числе одной пухленькой, небольшого роста девицы с яркими еврейскими чертами в больших очках, которая часа два кряду наизусть читала совершенно потрясающие стихи собственного сочинения. Вокруг чуть не метель, пустыня с бродячими собаками и парой пьяных прохожих. И царство стихов… Впечатление на всю жизнь!

Новые хиппи

Кстати, эта молодежь не была повально одержима внешними атрибутами хиппизма: длинными волосами, самострочными сумками и одеждой с обязательным обшиванием швов цветным нитками, бахромой и заплатами. Разве что хайратники и фенечки на руках. Фенечки позднее вообще вошли в повседневный наряд людей всех сословий и возрастов, и сейчас еще их можно увидеть у людей в костюмах и на строгих дамах в офисах.

Днем и к вечеру оживали Гоголя, где опять-таки правила бал новая приятная молодежь. Я сдружился в ту зиму с Антоном Семеновым и Кириллом Мининым из Матвеевского, уже прилично волосатыми. Они жили в соседних подъездах в Матвеевском, вместе с детства играли во дворе (потом в хоккей), имели похожие привычки и интересы, так что все, и я в том числе, долгое время считали их братьями, если не родными, то двоюродными точно. Антон жил только с отцом-художником, которого довольно часто не было дома, но зато с оставленным очень хорошо упакованным холодильником. Кирилл же жил вообще без холодильника и без родителей, самостоятельно, с младшей довольно вредной, но молчаливой сестрой и хохотушкой-женой Тамарой, которая во все «врубалась» и была очень компанейской, но без склонности к выпивке и распущенности хиппарей.

«Береза» проверяет документы у Сержа Сидорова на Гоголях. 1987

Умка с Чапаем

Добродушные, щедрые на веселые выдумки и розыгрыши, оба часто приглашали нас в гости, и мы ездили опустошать антоновский холодильник, рассматривать семейные реликвии (у Антона дед был основателем «Веселых картинок») и играть в жмурки. Потом бывало, что приходилось вписываться к Кириллу с Тамарой.

Это времяпрепровождение было необычно по своей активности для традиционных хиппарей, каких я по большей части знал. Раньше в основном они просто зависали друг у друга на квартирах, совершенно изголодавшиеся, не поднимавшиеся со своих мест, выходившие на улицу только пострелять сигарет, пособирать окурки или съездить к кому-нибудь в гости за наркотой, бухлом, едой или зимней одеждой. А уж когда совсем нужда прижмет, аскали у прохожих, прикидываясь застрявшим студентом из Кохтла-Ярве. И когда тоска их заедала от тупого слушания в стотысячный раз всех этих «Лед Зеппелин» или «Юрайя Хип», они срывались на автостоп в какие-нибудь дальние дали… В 1986–1987 годах автостоп никуда не делся, все направления поездок остались в прежней силе, но жизнь в Москве стала более для нас насыщенной и немного безопаснее. Винтилово иногда происходило и в «Этажерке», и просто на улице, были даже в сосисочной возле «Ударника». Однажды, когда безумный поп Серафим нагрузил меня тремя экземплярами страшно стремной книги «Протоколы сионских мудрецов»[55] с иллюстрированным дополнением, нагрянули менты и отвели нас в отделение. Слава всевышнему, что не заглянули по халатности ко мне в сумку! Но в целом чувствовалось ослабление волчьей хватки наших врагов. Я потом все эти экземпляры раздал кому попало, не прочитав ни строчки сам. Тоже стремное дело – распространение…

Кроме зеленого молодняка, изредка начинали тусоваться и люди уже относительно зрелого возраста, как, например, Серж Сидоров.

Упомяну и общепризнанное хипповое национальное достояние – Аню Герасимову (Умку). Тогда она, защитившая вскоре диссертацию по обэриутам на филфаке МГУ, вдруг запала на такого далекого от литературы человека, как пьяница и дебошир Чапай.

Мне это было совершенно непонятно. Аня всегда, однако, ко мне относилась скептически, если не сказать свысока, и любила меня кольнуть. Ей, наверное, во мне одновременно не нравилось как отсутствие полного анархизма, так и не то направление деятельности, которое ей казалось правильным. Ее «Автостопный блюз» и прочие теперь канонические вещи в целом об одиночках, а я кучковал народ. Володя Каминер рассказывал, что она позднее долго с Чапаем жила у них в Берлине и там же с ним разошлась. Я ее в поздние годы видел раз, году в 2005-м, после концерта в кинотеатре «Улан-Батор». Шел на ее концерт от метро «Академическая», моего родного метро, я там учился в 21-й математической школе. Шел в толпе незнакомых юных волосатиков и просто любителей ее творчества. Потом сидел в заполненном зале человек в 200 в самом центре и, осматриваясь по сторонам, каждый раз ловил себя на мысли, что не вижу ни одного знакомого лица… То ли большинству наших тогдашних друзей она не очень нравилась или надоела, то ли они могли до сих пор и бесплатно ее слушать у себя на кухнях, то ли народу того осталось совсем чуть-чуть в Москве в живых, не знаю… Потом мы с ней встречались еще раз, в Париже, в малюсеньком подвальчике книжного магазинчика «Глоб», где она давала такой же малюсенький концерт. Голос у нее остался пронзительным, резким, но так и не приобрел притягательной красоты. Стихи, видимо, у нее интересные, но, наверное, время русских стихов уже прошло, и вообще наш хипповый протест и непонятен уже, и не востребован. А она его тащит до сих пор, только не ясно, против кого и куда…

Новый, 1987-й

Новый, 1987-й год отмечали компанией человек в десять на даче у Славика Волшебника в Мичуринце. Я, как водится, проспал время встречи приглашенных на «Киевской». И поскольку я был единственным, кто знал, куда ехать, то, когда наше высочество соизволило-таки появиться на «Киевской» в 9 вечера вместо 7, народ был на взводе, и чисто случайно я остался жив. Вот что такое пацифизм, ребята!

На даче были Кирилл Минин с Тамарой, которая всем своим видом и укладом жизни выдавала в себе нехипповость, но позитивность, Крис с Таней, Антон Семенов, хозяева – Славик Волшебник с Катей, только что вышедшая из тюрьмы Лариса Чукаева, Поня с Инной, Саша Колотушкин, который получил очередное прозвище Парень Рок, и кто-то еще. Были снежки, прятки, традиционные уже жмурки, песни Пони и Криса под гитару, скромный стол и разбредание по теплым комнатам и холодной веранде. Дача, кстати, снималась у полковника КГБ и была очень обширна и комфортабельна. Тоже забавная деталь, совершенно сюрреалистическая для советского строя… Хотя добавлю (и это не относится к Новому году), что до этого в жизни Антона Семенова был еще больший сюр, характеризовавший перемены в обществе: его от военкомата откомандировали в воинскую часть Кремля, и работал он в здании, которое находилось за теперешней статуей Владимира Мономаха перед Пашковым домом. Там он, не стригшийся со школы и отрастивший за два года солидный пушистый хайр, работал чертежником и рисовал совершенно секретные плакаты (как и я в армии для строительного управления Байконура) под присмотром лейтенанта. Плакаты показывали и рассказывали о подлете вражеских ракет и о наших ответах. Потом он устроился в другую секретную контору, но ходил на приемы в Спасо-хаус с Ниной Коваленко и со мной, а особист, вызывая его на беседы по этому поводу, вздыхал и приговаривал: «Мы знаем, куда вы ходите. Только вы осторожнее, Антон Александрович! Не сбейтесь с дороги!»… Это уже 1987 и 1988 годы, а ведь годом-двумя ранее человека не только бы выгнали с работы, но могли и посадить…

У Криса с Таней сложилось все очень трагически, и, как чаще всего у нас и бывает, виной всему была наркота. Я помню, как мы большой тусовкой приехали с Крисом к нему домой в его однокомнатную квартирку на втором этаже рядом с немецким посольством в стороне от Ленинского проспекта. Были Рулевой, Саша Мафи со Светой, еще кто-то. Вечером кто-то пытался варить какую-то гадость из эфедрина или мака на кухне, но Крис переламывался и не участвовал. Мы, большинство, тоже этому делу совсем, мягко говоря, не сочувствовали и заставили прекратить процесс. Завели умные разговоры о западных свободах и о нашем движении. Проговорили тихонечко на кухне при свете ночника до зари. Крис спал очень беспокойно, его крутило, он постанывал во сне и скрежетал зубами. Был конец очередных ломок, и на нас это произвело угнетающее впечатление.

Крис

Русалочка и я. 1987

Прожили они с Татьяной еще год. Про детей и речи не шло. Сначала умерла Таня, потом у Криса была другая герла, а потом и Крис ушел из жизни. От него у меня остались какие-то фотографии и его портрет моей кисти.

А тогда на Новый год мы играли в жмурки на холодной террасе, причем Антон меня все время журил за то, что я стараюсь поймать девушку с длинными прямыми волосами… Потом ходили к кому-то из волосатых на дачу в гости там же, в Мичуринце. Потом, естественно, в магазин…

Тогда Катя, которую я назвал Русалочкой, уже была моей подругой, и мы встречались отдельно от тусовки. Она работала библиотекарем в отделе иностранной литературы в ИНИОНе, куда ее потом приходили стращать какие-то маломощные офицерики КГБ за связь с хиппи и участие во всех наших мероприятиях.

Антон утверждает, что я с ней встретился у него на жмурках, но мне помнится, что познакомился с ней на Гоголях. Она на самом деле уже тогда сбежала от своей диктаторской мамаши и вместе с подругой Натальей, битломанкой, поселилась у Саши Диогена в его отдельной комнате в коммуналке. А на первом свидании у меня, когда Катя приехала, я сильно обескуражил ее тем, что дверь открыла моя мама в очень затрапезном виде и сказала: «А он спит»… Я действительно прилег…

А Катя попала на тусовку через своих подруг-битломанок: Наталью Самыгину и кореянку, естественно, по прозвищу Йоко…

Казань. «Наутилус», «Урфин Джюс», «Чайф»

В самые страшные морозы после Нового года мы с Диогеном отправились в Казань, слушать музыку нам неведомых, но уже известных групп. Стояли страшные морозы. В Казани –42 градуса. На обратном пути мы бегали по вагонам, чтобы запутать проводников при проверке билетов, и в конце концов воткнулись внаглую в какое-то уже спящее купе на пол. Но под утро, еще в темноте, вскочили на полки от того, что в вагоне отключили отопление. Все пассажиры сидели скрючившись и смотрели на нас в страхе, как будто это мы Деды Морозы и можем их заморозить до смерти.

Все стекла в транспорте обледенели изнутри в толщину пальца так, что через них не было видно улицу, и мы не то что толком, а вообще никак не посмотрели город. Сиденья в трамвае были пластмассовые, и на них тоже нарос многосантиметровый слой льда. На остановках жестоко мерзли уже через минуту ожидания трамвая или автобуса, а приходилось ждать минут по 15…

Концерт проходил в каком-то кинотеатре, где от выходных дверей в зал намело горки снега, но это не помешало Пантыкину из «Урфина Джюса» радостно подпрыгивать и крутиться под песни, «Наутилусу» петь про нам неизвестную Америку, с которой почему-то уже прощались, а «Чайфу» рубить настоящий простецкий рок-н-ролл. Впечатление было гигантским, как от настоящей легенды и мощной свежей струи одновременно. Диоген добавляет, что когда я услышал и увидел Вячеслава Бутусова на сцене, то стал говорить, что они сатанисты. Скоропалительные выводы…

Выставки в ДК ЗИЛа. «Ирис» и «Фризия». Прочие

В это же время образовались два хипово-художественных объединения по типу тех, что были в начале века, – «Мир искусства», «Голубая роза»; одно было сольмиевский «Ирис», а другое – «Фризия». Во втором Боб Шамбала с «Павелецкой» был скромной движущей силой, принимая постоянно друзей у себя в пыльной комнате коммуналки с никогда не открывавшимся окном на Садовое кольцо, шумное и смрадное от выхлопных газов всяких КрАЗов, МАЗов и прочих шедевров советского автопрома. Оба объединения делили между собой небольшое количество системных художников, но особо не стремились включать в себя посторонних людей. Самого мастеровитого и идейного Сашу Иосифова рвали друг у друга, но в принципе и там, и тут было много одних и тех же творцов. Они выставлялись в ДК ЗИЛа, в издательстве «Молодая гвардия», но это уже в 89-м и позже, когда вожжи идеологических запретов сильно ослабли. Это уже был выбор и местá, куда можно было пойти в скучном городе. Теперь этого не понять. Сегодня развлечений в Москве хоть отбавляй, и рекламы о них множество, начинавшейся с информационного «Досуга» в 90-е и нулевые, который организовал тоже один волосатый приятель, Илья Фальковский. Сейчас и «Таймпад», и «Фейсбук», и рассылка по мейлу, и вообще сейчас труднее уклониться от приглашений на мероприятия, чем тогда найти хоть что-нибудь. Тогда просто некуда было пойти. Сами себя развлекали.

Сольми на своей выставке разговаривает с Бобом Шамбалой. 1986

Из записей конца 80-х: «У Саши Иосифова была выставка летом 86-го в кинотеатре “Правда”, где было много хороших рисунков на тему Леннона, а также портрет брата Гены Зайцева.

В 87-м Боб Шамбала с Иосифовым на “Пролетарской”.

В 88-м зимой Сольми с “Ирисом” (Глюк, Головин и пр.) в издательстве “Молодая гвардия”.

В марте 88-го наша “Оттепель-2” – Леша Фашист, Макс Казанский, Аксенов, Горячкин, Слава Бородин (профессиональный реставратор лет 50, не имевший отношения к волосне, просто мой знакомый хороший художник), Митя, Илья Гущин, Матюня. Мало того, что публика не пришла, так еще и на развешивание и сверление дырок было трудно кого-то из художников зазвать, и пришлось делать все самому, хотя жена рожала. Пришли только мой приятель Джон Ричардсон и какая-то начинающая журналистка, взявшая у меня интервью».

Печать о нас. 1987

В это время печать очень осторожно стала затрагивать несоветские проявления в обществе, не те, которые давались установками компартии и комсомола. Началось в «Литературке» и местами в «Комсомолке» какими-то смутными рассуждениями о неформальных лидерах в коллективах (пока рабочих, а потом и прочих). Потом мало-помалу перешли к неформальным, то есть официально не утвержденным, объединениям по интересам, хобби и социальной направленности. То про болельщиков в спорте, то про художников, то про музыкантов. И это вывело на тему молодежных тусовок типа хиппи, панков, рокеров, битломанов и т. д. В «Аргументах и фактах», «Собеседнике» и других газетах стали выходить статьи о всяких некомсомольских объединениях, и хоть писали о всех нас как об убогих, но все же не с ненавистью, как раньше.

После фестиваля и арбатской выставки, Манежа, когда у журналистов накопилось много обзорного фото- и видеоматериала, где многие эти объединения (и в первую очередь хиппи) стали открыто выступать, медиа начали подбираться к самим действующим лицам. При этом некоторые из журналистов сами в юности хаживали на тусовки и отращивали волосы, поэтому хипня не была совсем уж им незнакома.

Замечательный человек, сыгравший огромную роль в оттаивании общества начиная с брежневской эпохи, когда он четырнадцатилетним юношей стал заведывать целой полосой (по пятницам) в «Комсомолке» – знаменитым «Алым парусом», был Юра Щекочихин, который в свое время и сам тусовался на Пушке и в «Аромате» непродолжительное время, так как журналистика позже поглотила с головой, но тем не менее он прекрасно помнил и дух, и персонажей эпохи конца 70-х. Он помнил и Подсолнуха, и Азазелло, и много кого еще…

Он-то как раз и оказался самым настырным, чтобы пробивать самые смелые и скандальные публикации о тех, кто идет не в ногу с комсомолом, так как молодежи по возрасту многое прощалось, а о взрослых, несогласных с режимом, писать еще было стремно.

Как-то раз в редакцию «Литературной газеты» рядом с тусовкой на Чистых прудах пригласили представителей всяческих «неформалов», и нас в том числе. Круглый стол заняли спартаковские болельщики (Фархад и Никита), мы (двумя незнакомыми между собой компаниями хиппи; я не знал Майка Якутского, а он меня), панки, металлист и несколько персонажей. Высказывали свои кредо, не спорили, болтали и между собой, и с приглашенными. Были там еще этакие заговорщики по улучшению коммунистической доктрины и быта. Последние сразу заняли враждебную ко всем позицию, но по чрезмерной молодости и неопытности не смогли справиться с общими к себе насмешками и презрением. Тем не менее встреча носила, стараниями Юры, очень благодушный характер, но мы все равно старались держать марку и ошарашивать собравшихся довольно-таки парадоксальными и экстремистскими лозунгами и идеологическими догмами. Присутствовали всякие молодоведы-сексологи, отставные генералы КГБ и милиции (помощники Юры), фотограф Юрий Рост и несколько прочих интересующихся.

Результатом встречи стала огромная, на разворот статья с довольно урезанными и приглаженными интервью, причем больше всего резали и гладили почитателей коммьюнизьма!

Это было нашей победой, признанием, хоть и косвенным, нашего существования и права мыслить и жить по-другому. Но, к сожалению, большинство хиппей в этой свободе предпочла заняться самоубийством от наркотиков… Как мне это было не по душе, помнит всякий, кто тогда со мной общался. Когда-то Леша Фашист рассказывал мне байки про первых американских хиппи, что настоящие, идейно упертые ушли от своих закайфовавших товарищей из города в дикие долины Калифорнии и стали там разводить цветы и этим жить. Перед тем было сожжение хипповых прикидов в знак протеста против возникшей на них моды и вообще какие-то очистительные акции от ухудшавшихся отношений между волосатыми в квартале Хейт-Эшберри. Но, как говорится, все повторяется и какую новую красивую идею ни выдумай, энтропия все низведет опять до пшика…

Наша идея, как я понимаю, была в очень простом принципе – относитесь к нам бережно, потому что мы – особенные. И потому что мы и без вашей помощи очень быстро ноги протягиваем…

Дворники-котельщики. Жутовский

Надо сказать, что после выставки на Арбате ничего сразу там происходить не начало. Не было ни художников (даже разрешенные куда-то тут же пропали), ни той бойкой торговли на подоконниках, которую я помню в 1989–1991 годах.

Понадобились еще кое-какие события и действия, чтобы измайловско-битцевские торговцы переместились в самый центр города. Хотя какие-то музыканты, поэты и декламаторы кое-где уже вроде тусили по вечерам. А мы не думали, что дело обернется таким образом, что из идейной сферы перейдет в коммерцию…

Я учился на котельщика вместе с Сашей Шурупом, Лешей Фашистом и Сашей Локомотивом, числился при этом дворником, а в основном, естественно, тусовался. Дворниками мы с Локомотивом числились в ЖЭКе за теперешним посольством Казахстана, там, где задние дворы театра «Современник». ЖЭК располагался в старинном особняке со скрипучими деревянными лестницами, но народ в нем сидел из какой-то лимиты и очень нас не любил. Мы, правда, не очень и старались понравиться, так как записались в дворники только для того, чтобы посещать курсы котельщиков, профессии нетрудоемкой и дававшей, кроме того, возможность с окончания отопительного сезона и до самой поздней осени быть совершенно свободными.

Но иногда наши прорабы заставляли нас убирать у себя на участках, и случались комические и трагические сцены. Например, мой участок состоял из одного-единственного дома рядом с полукруглым выходом из метро «Лермонтовская» (сейчас «Красные Ворота»). В нем проходил перманентный ремонт и еще располагался продовольственный магазин, из которого уборщица раз в час выливала помойное ведро прямо под двери своего же магазина, чтобы из него не выходить и не простудиться. Образовывалась постоянная наледь, и когда я ее перестал скалывать, отчаявшись убедить уборщицу и директора магазина не выливать грязную воду перед магазином, лед вздыбливался непроходимой горкой. Но и долбить его с утра до ночи я не желал, а хотел добиться, чтобы поскальзывающиеся прохожие вдолбили, наконец, тупой уборщице, что нужно выливать воду в другом месте. Впрочем, если бы я и скалывал лед до асфальта, неприятности все равно мне были обеспечены ремонтом, поскольку отодранные обои со всего семиэтажного дома выносили на мусорку и они сразу были разносимы по всему двору и далее сильнейшим сквозным ветром, так как мусорки тогда не закрывались. Не закрываются по добрейшей совковой традиции и сейчас…

Следующее приключение ждало нас с Локомотивом в моем же доме. Совершенно неожиданно жэковское начальство решило, что снимаемые старые батареи из квартир должны выносить во двор по лестницам и складывать в машины с высоченными бортами дворники, а не ремонтные рабочие. Надо сказать, что двенадцатисекционная чугунная батарея отопления совершенно неподъемна, а там встречались и двойные… Что я сделал? В то время из Геттингена приехала одна аспирантка, которой были интересны в первую очередь книги из Кенигсбергской библиотеки, сваленные в книгохранилище Государственной библиотеки СССР им. Ленина в церкви в Узком, но и в принципе она обожала узнавать такую для нее экзотическую нашу жизнь. Я ее позвал, чтобы она сфотографировала и сделала репортаж про каторжную работу с батареями и вообще бестолковым ремонтом дома. И когда мы с невероятными усилиями с помощью здоровенных коллег стащили с последнего этажа вниз одну такую батарею, то совершенно выбились из сил. Аспирантка верещала на ломаном русском об опасности таких операций, и мы с Локомотивом, бросив эту батарею рядом с машиной, просто развернулись и пошли по домам с мыслью, что в принципе это не наша работа, и вообще, будь что будет…

На работу я почти не ходил и на самом деле имел на это право, так как во время учебы не обязан был приходить. Из ЖЭКа мне звонили, угрожали, но так как у этих лимитчиков была только одна мера воздействия (лишить служебного жилья и временной московской прописки), а меня она не касалась, я просто вешал трубку. И когда приходило время получать зарплату, они мне ее старались или не дать совсем, или урезать до минимума. Один раз я зашел к ним по пути на тусовку с Русалочкой и Сашей Литтлом, который целыми днями просто бредил Кинчевым и его дурацкой группой «Алиса». И вот поднимаемся мы по скрипучей лестнице, а нам навстречу начальница ЖЭКа, которую сильно пугает Литтл, громко шипя из «Алисы»: «Я – меломан-н-н-н, я – меломан-н», имея при этом злобный вид и горящие глаза в снопе черных как смоль волос на всем лице, из которых торчали только большой нос и в зверином оскале рот. Он еще вращал руками, как будто стараясь вцепиться начальнице, которую он в артистическом угаре и не видел толком, в лицо. Бедная тетка перепугалась и закричала бухгалтеру, чтобы она меня рассчитала. Я, получив спокойно только половину причитавшихся мне денег, а именно 35 рублей, ушел со всей компанией и в следующем месяце уже, получив удостоверение котельщика, устроился на Таганку по этой новой профессии.

Новым знакомствам всегда был рад и по интересным гостям изредка ходил. Помню, как мы с Шурупом приезжали в гости к Борису Жутовскому, который как-то был на нашей выставке. Он рассказывал об Эрнсте Неизвестном, своем лучшем друге, показывал массу картин своих и друзей на стенах и травил байки о всяких забавных преданьях старины глубокой, например о том, как в Манеже Хрущев именно ему бросил знаменитую фразу «Пидарасы!» в отношении всех этих несоветских по духу художников. Надо же, бывают такие обстоятельства, когда гордятся такими ругательствами, о которых в любые прочие моменты никто не будет вспоминать! Борис хорошо знал тусовку в 60-е на Пушке, на Маяке, и лианозовских, потом бульдозерных творцов, и вообще он замечательный рассказчик, так что даже вещи и произведения искусства, которые тебе внутренне очень несимпатичны, становятся после его рассказов заслуживающими внимания. У него есть огромная серия выдающихся и интересных портретов современников, нарисованных ребром графитного стержня на больших листах в духе Юрия Анненкова. Кстати, с другом Анненкова Рене Герра и его учеником Володей Гофманом я потом познакомился в Париже. Тоже очень увлекательные рассказчики, повидавшие уйму интереснейшего народа в своей жизни.

Тогда Борис очень удивился, когда увидел мои панталоны. Дело в том, что рязанский Кришна спер из Военторга офицерские кагэбэшные штаны с синей каймою (не знаю, как называется тонкий такой лампасик) и подарил их мне. Второй раз я к нему ходил уже с Ильей Гущиным, а в каких штанах, уж не помню…

Манифесты Мефодия и Саши Сталкера

То ли от избытка публики, то ли от взросления и некоторого осмысления происходило образование групп даже не по личной дружбе и не через вписки-флэты, а как бы «салонами». Организовался один такой салон в конце года на «Пионерской» под «председательством» Саши Сталкера. Были назначены даже специальные дни, кажется среды и пятницы. Это был высокий и крепкий парень с очень большими амбициями, которым потакал Боб Шамбала. Сталкер написал манифест, видимо, для того, чтобы стать одним из идейных столпов движения, примазаться к отцам-основателям, так сказать, к классикам. Его манифест, который был явно хуже мефодиевского, которым тоже никто, в сущности, не интересовался, развозился по тусовке, и автор ревниво наблюдал за реакцией. Несколько листов претенциозного текста, в котором он желает мне насильственной смерти. Дома у него собиралось некоторое количество хиппов, до десятка, и подхипков, в том числе Майк, с которым я познакомился в «Литературке» у Щекочихина. Но главной движущей силой этого сборища была бывшая жена Саши, Алена, очень добрая женщина. Она еще болела чем-то сильно. Этот Сталкер как-то довольно быстро умер от воспаления легких (хотя слухи были о самоубийстве).

В свое время у меня скопилось штуки четыре или пять разных манифестов хиппи, которые, однако, практически никого не интересовали, так как буквально все формулировки вызывали если не отторжение, то сильную критику и ничего нам не давали и не могли убедить посторонних в нашей правоте. Из них манифест Мефодия был более-менее приемлем, но никто никогда не пытался себе его переписать или даже сфотографировать. Обсуждали их лениво, и то только в тех случаях, когда о них заводили разговор и специально поддерживали их. Одним словом, в манифестах мы не нуждались.

Любера

В тот год мирное и относительно безмятежное существование уличных тусовщиков (в отличие от домашней, безмерно более крутой, хайратой и начитанно-продвинутой части Системы) получило еще одну проблему в лице невесть откуда взявшихся организованных хулиганов под названием «любера». Происходили они действительно из города Люберцы в Подмосковье, где кто-то очень целенаправленно занялся их сплочением, приведением в спортивный вид тренировочно-качательными залами и внушением моды на знаменитые клетчатые штаны.

Я долго считал, что это происки КГБ или комсомола, искавших новой, силовой опоры в определенной части молодежи. Но выяснилось, что примерно в те же годы подобное явление появилось, например, и в Югославии. И там начали массово качаться, стричься почти наголо и демонстрировать агрессивность всяческие неумные юноши.

Слухи про люберов очень быстро распространились и стали пугающими. И уже зимой мы с ними стали сталкиваться то тут, то там. Это были стаи молодежи лет 13–25, которые приезжали в центр города, чтобы кого-нибудь зацепить, поколотить, ограбить и унизить. Интересно было то, что именно по их маршруту никогда не было милиционеров. Пару раз я видел, как они выходили в своих характерных шапочках-«пакетиках» из «Пушкинской», шли плотной массой по бульварам до Калининского проспекта и ныряли в метро, чтобы и там угрожающе себя вести и выскочить из метро в другом месте. Однажды мы шли небольшой группой с Гоголей бульварами, а любера шли нам навстречу. Нас, впередиидущих, они просто осмотрели и пустили вслед какие-то обидные реплики. А шедших в конце двух парней обобрали, отняв быстро и ловко часы и деньги. Мы это узнали только минут через десять, когда эти двое нагнали нас и все рассказали. Не находя милицию, мы прошли до Пушки, где остановили упаковку и стали им жаловаться на налет. В конце концов, должна же была проявиться хоть какая-то справедливость и защита для нас! Мы тоже граждане! Менты посадили меня и одного из пострадавших в машину и поехали с мигалкой с хорошей скоростью вдоль бульваров, даже заезжая быстренько в выходящие улочки и призывая по рации своих коллег на помощь в розыске. Доехали так до «Арбатской», где встретили кого-то из волосатых, только вышедшего из метро, где он грелся на входе. Он сказал, что любера всей толпой зашли 15–20 минут до этого в метро и искать их бесполезно. На этом в тот день все закончилось. Менты посоветовали в таких случаях пострадавшим сразу звонить 02. Тогда были телефонные будки, чтобы звонить двухкопеечной монетой, но эти будки встречались не на каждом углу…

Потом любера повадились сразу приходить на Большие и Малые Гоголя, зная, что тут они могут найти себе жертвы. Однажды днем, уже весной, они пришли, встали в стороне и выпустили какого-то малолетку на нас. Тот походил, походил, поматерился и как-то задел пару человек, в том числе меня. То ли схватил за рукав, то ли толкнул, уж не помню. Взрослые их ребята уже стали выдвигаться, предчувствуя возможность почесать кулаки. Никто из нас не проявил ответной агрессии, а я просто подошел к их вожакам и попросил унять мальца и вообще удалиться. И пока я там разводил разговоры, этот малец опять стал распускать руки и задел не абы кого, а Аркадия Гуру то ли словом, то ли рукой. Тот, несмотря на молодость задиры, мгновенно тяпнул ему в челюсть. Малец отлетел и какое-то время в себя не приходил. Я подбежал, а Аркадий, готовясь к потасовке, меня весело так подбодрил: «Не ссы, Принц, мы за тебя постоим!» Это было сказано, конечно, насмешливо, подразумевая мою нерешительность, но в конце дня он эти слова повторил очень серьезно, так что я их запомнил на всю жизнь. Было очень неудобно, но лестно.

Любера постарше стали напрыгивать на Аркадия и прочих, но дальше словесной баталии, очень матерно энергичной, дело не пошло. Сыграло роль то, что Аркадий сам оказался их земляком, люберецким. А я все удивлялся, как Рулевого и Аркадия их соседи-качки не трогают. Видимо, они своих признавали, и даже не таких боевитых, как Аркадий.

Руководитель отряда «Березы» защищает хиппню на Гоголях от люберов

Но вообще Гуру, Пикассо, Умка и многие другие очень скептически ко мне относились, подозревая, что я ищу лавров, но со временем убеждались, что это не так. И напряжения уже не чувствовалось.

Однажды с этими люберами приключилась-таки накладка. Они на Гоголях привязались к Сержу Сидорову, который привлек их внимание роскошной бородой и собачьим «иконостасом» – полным комплектом медалей на шее. Стали они его задирать, а тут как раз славная «Береза» подрулила, которая начала было свое привычное дело по свинчиванию «волосатых хулиганов и нарушителей порядка». Мы им настойчиво указали на другой субъект нарушения порядка и даже действительного хулиганства.

С некоторой неохотой «березовцы» перенесли свое внимание на люберецких и вступили с ними в дискуссию, защищая нас, что было впервые в их практике. Менты тоже появились в этот момент.

Игорь Каменев

Вспомнил еще одного выдающегося персонажа – Игоря Каменева. Когда-то он начинал как хипповый протестный художник, устраивал какие-то акции в середине 70-х и был фотографируем итальянскими журналистами – с длинными волосами, в широкополой шляпе прилегшим на Красной площади. Тогда это было круто.

Игорь был настоящим мастером живописи со своим миром, автором картин очень сильной экспрессии. Помню его большую картину – Иисус, идущий по волнам Тивериадского моря. Очень красивая и отлично написанная вещь. Меня к нему привел в 1987 году Миша Безелянский, вместе с моими знакомыми – туристами из ГДР. Они были поражены барственной обстановкой художника, его шикарными картинами, шикарной женой, угощением и долгим показом картин и каталогов. При этом сам маэстро делал это с легким флером аристократической усталости в духе Карла Брюллова, даже внешне на него походя. Потом он сделал быстрый и красивый мой портрет карандашом и подарил несколько кистей. Какими я тогда рисовал кистями, сейчас стыдно даже вспоминать.

Тогда хорошие или скандальные художники уже имели прямой доступ к западным коллекционерам, которые скупали замечательные картины и просто шутовскую лабуду за копейки забавы ради и с расчетом на дальнейшее прославление творцов. Вернее, западные дельцы имели к ним доступ, и благодаря этому некоторые творцы быстро становились успешными и состоявшимися. Не у всех, конечно, этот успех закрепился и стал постоянным, но какой-нибудь гиперреалист Файбисович до сих пор продает свои картины за несколько десятков тысяч долларов. А вот работы Каменева, судя по его сайту в интернете, сильно испортились и превратились в коммерческую вкусовщину. Думаю, что и цены у него уже не те, исписался маэстро… Так что мастерство и опыт не синонимы вдохновения и подлинности…

Еще о Системе

Термин «Система» означал взаимосвязь специфических людей из разных городов и местностей. По моим с Ришелье примерным подсчетам, в Системе одновременно в Союзе в 1970–1980-х было несколько тысяч человек, причем старосистемные могли никуда уже не вылезать, но сохраняли отношения со своими друзьями из этой же среды. Так было с теми, кто был на поколение и два старше нас по тусовочному возрасту: Приква, Толик Пикассо, Сеня Скорпион, впрочем довольно общительный человек, Дюймовочка, Йоко старая, Маша Белявская, Дубровский, Витя Рябышев (который, правда, уже в самом начале 87-го умер), Краснокаменский, Москалев, Вишня с Факси и прочие динозавры, большинство которых, однако, были или мои ровесники, или старше меня лет на 5–6.

В целом Систему должно было пройти не менее 15 тысяч человек, а с небольшим касанием и тусовкой в одну поездку или один сезон раз в 5–10 больше. В живых, судя по мартирологам на хипповых форумах и в личной переписке на «Фейсбуке» и в «Ватсапе», осталась дай бог десятая часть, причем из этих людей, повторю, половина, если не три четверти, младше меня… Конечно, те, кто начинал в 1968-м, были 1950–1952 годов рождения, но наверняка среди них были и те, кто родился через два-три года после войны. Этих, за исключением Баптиста и Азазелло, я уже не застал. Но сколько людей, которые соприкоснулись с нашим мирком и иначе стали смотреть на совковую действительность? Чисто умозрительно, не имея достаточного материала для исследования, я для себя выделяю такие поколения или периоды тусовщиков:

– до 1968 года какое-то подобие битничества,

– в 1968–1973 первое поколение советских хиппи, документы которых уже стоят денег,

– в 1973–1978 второе поколение,

– в 1978–1981 третье поколение,

– в 1981–1985 четвертое поколение,

– в 1985–1990 последнее, пятое поколение.

Явление хиппи было нами перенято, как и все остальное, с Запада, но, как и многое другое, у нас его творчески переосмыслили и не слабо развили. На Западе, как я упоминал в случае с парижским Аланом и Роже, не было дружного сообщества, тем более такого, которое готово было тебя вписать, накормить и помочь. У нас подход был академический, системный, и появилась Система бессистемно живущих, причем сплоченным сообществом, молодых людей.

Задача, вернее цель, их была проста – жить в кайф, свободно и как можно меньше иметь якорей. Вокруг нас копошились в муравьиной, часто бессмысленной деятельности миллионы людей, которые так и не могли себе обеспечить ни дня счастливой и свободной жизни. Многие занимались скряжничеством и мелочным накопительством, другие беспощадно лезли в гору карьеры, третьи просто уходили от жизни в беспробудном пьянстве, но все они были в путах советского тоталитаризма, который, в немалой степени благодаря нашему расслаблению и лени, понемногу рассыпался. Американские и европейские хиппи не имеют таких традиционных мест сбора, по крайней мере я не упомню, где все всех знают и просто тусуются вместе, как у нас до сих пор 1 июня в Царицыне. Там собираются на концерты, но каждый сам по себе. Наша Система – явление в мире уникальное и ценное, просуществовавшее в каком-то виде даже и в тяжелейшие 90-е годы. Если кто-то скажет, что мы ничего не создали, то ответ будет такой: иногда лучше не создавать, воздержаться от деятельности, чем что-то сделать. Например, не в меру деятельный Эйнштейн предложил идею создания атомной бомбы, которая была сделана и потом сброшена на Хиросиму и Нагасаки без достаточной причины. Эйнштейн потом всю оставшуюся жизнь мучился, вспоминая этот поступок, и формулировал моральную сторону технического и научного прогресса очень жестко, так же как и Андрей Сахаров. Лучше бы они не участвовали в военных программах! И хотя среди нас были люди, прошедшие армию и даже Афганистан (как Крис), все поголовно были антимилитаристы и пацифисты.

В психушке на Каширке

Новое уже шло полным ходом и захлестывало общество. Публикации ранее запрещенного, дискуссионные клубы, новые издательства и коммерческие ларьки… Менты, гэбуха и «Береза» слегка притихли. Но все равно некоторая часть хиппов стремалась из-за своих статей (по психиатрии) и вообще связи с дурдомами. Время от времени мы кого-то навещали в них. На Каширке были два таких учреждения, и мы приходили под окна и старались подбодрить товарищей. Внутрь не пускали, но какими-то хитрыми способами удавалось что-то передать.

Очень важное добавление от Шурупа.

Мы тут, в Совке, были настолько зажаты всеми нормами и правилами тогдашней жизни, что поневоле сплачивались и помогали друг другу в малочеловеческих условиях контроля, запретов и обязанностей (в этом отношении я вспоминаю одного француза, который про Францию, довольно бюрократическую страну, говорил: «En France tout est interdit, et tout ce que ne pas interdit, est obligatoire»[56]. Я думаю: что бы он сказал, узнав на своей шкуре советскую систему?). Так вот, на двух примерах Саша все и объяснил. Первый случай произошел в Питере (тогда еще Ленинграде, но мы все так его называли). Поздний вечер, они с Алисой идут по какой-то глухой окраине города, где они искали кого-то из друзей и не нашли. Вдруг видят, что им идет навстречу хайратый человек. Шуруп поднимает два пальца в символе «виктории», и первое, что встречный нехотя произносит: «Ну вписка нужна, понятно», и далее просто ведет их к какому-то своему приятелю в котельную, где и оставляет на ночь. То есть это не обязанность какая-то, а моральная и физическая поддержка пипла в ситуации, в которой и ты можешь сам оказаться.

А второй случай в 1989 году как раз показывает полное отсутствие взаимопомощи и чувства локтя не то что у западных, а даже у восточноевропейских волосатых. Опять же Шуруп с Алисой были в Будапеште, первый раз за границей, и, изрядно измотавшись, увидели компанию таких же, как они, волосатых где-то в кафе. И тоже, подойдя к ним: «Пипл, виктори, хиппи…» Те просто удивились и не поняли, чего от них хотят и зачем им общение с незнакомыми, хоть и с такими же волосатыми, как они…

Кем еще работали

Из старых записей: «В сентябре 88-го более сотни волосатых собрались на сбор мандаринов в Абхазию. Было, как рассказывают, две бригады, из которых одну возглавлял толстовец из Херсона Степа Гура (почти гуру), чрезвычайно спокойный в личном общении и совершенно буйный в отстаивании политических прав человек. Видимо, это способствовало тому, что его бригаду обвинили в воровстве и заплатили так мало за тяжелейший труд, что всем еле хватило на дорогу обратно».

В это же примерно время болевший своей Шамбалой Боб (Борис Волчек) сагитировал народ на сбор папоротника для японцев на Алтай. На хрена японцам папоротник, непонятно, возможно, это из той же серии, что и с шишками, когда японцы закупали грошовые шишки, но при доставке их выкидывали, а в употребление шли отличные доски ящиков, в которые эти шишки запаковывали… Боб, ездивший периодически на свой сказочный Алтай, откуда привозил сильно цветные, срисованные по памяти с Рериха этюды горных вершин, как-то раз признался, что леса там настолько густые, что на самом деле он ни разу ни одной вершины, тем более заснеженной и освещенной в розовые его любимые цвета, так и не видел. Но они, мол, его инспирировали и вдохновляли заочно…

Саша Смоленский по прозвищу Депутат ездил в археологические экспедиции, чем «закрывал» в трудовой периоды вынужденной безработицы, так как в небольших городках после смены нескольких работ найти следующую хиппарю бывало очень трудно, а менты со своим желанием привлечь по статье о тунеядстве так и висели на шее…

В Москве Ланцет (который по первой работе был школьным учителем химии), старая Натали, Макс Левин, Кришнаит, Боб и Никодим подрабатывали натурщиками в Строгановке, где попутно еще «врубали» молоденькие таланты, особенно красивых девиц, в Систему. Большой антисоветской идеологической стойкости Федор Щелковский работал инженером по установке и починке лифтов. Были, как мне лично неизвестная Маша Белявская, научные и гуманитарные работники, но в огромном большинстве основную массу тусовщиков составляли студенты и люди, перебивавшиеся случайными заработками или сидевшие на иждивении родителей.

Выставка на Гоголях 3 мая 1987 года

По весне, в солнечную жаркую уже погоду, 3 мая жена Дана Каменского, Аня, и я организовали выставку на месте нашей традиционной тусовки, Гоголях. Это было продолжением традиции выставок на улице, но хотели сделать тихую, мирную и не на Арбате, а на Гоголях, на первых же лавочках бульвара сразу за памятником.

Надо сказать, что Арбат такой, каким мы его запомнили в истории, еще не функционировал, и отдельные художнички, перебравшись из Измайлова, только-только начали выставлять на продажу свои картиночки, но их гоняли, и такие стремаки могли себе позволить только самые отчаянные головы.

Выставка на Гоголях. Я и Аня Каменская. 1987

Мы делали свою выставку как всегда, без малейшего намека и задумки на коммерцию. И опять, как обычно, чекисты узнали о наших планах заранее и пытались помешать ее проведению. У метро стали проверять наши с Аней и Катей документы, глупо решив, что, взяв наши документы в руки, они нас остановят. Советский человек же был полностью напуган принципом «без бумажки ты букашка». Мы же решили оставить им их для дальнейшего скрупулезного ознакомления, а сами рванули к лавкам, где сидели наши друзья, окруженные людями в штатском, которые не давали им встать с этих лавок. Руль с Храмовым как нельзя вовремя в этот момент подвалили с иностранцами, на которых накинулась часть «штатских» и в форме, а я, пользуясь суматохой, поставил свои картины прямо у подножия памятника, за мной еще одна девица, потом Аня, и выставка началась. Мою многострадальную «Чернобыльскую тучу» тут же арестовали в воронок и потребовали убрать картины с памятника. Мы попрепирались, но дали себя уговорить и сошлись на том, что поставили их на несколько лавочек дальше за памятником, как, впрочем, и намеревались изначально. «Тучу» отдали, и мы спокойно могли продолжать.

Народу навалило уйма, в том числе совершенные раритеты, как Саша Локомотив, старая Йоко и Железняковы, Энд с Мадонной. Картины были в основном мои, в том числе не так давно нарисованный карандашный портрет питерской Скиппи, которая как-то ко мне вписывалась. Свои работы принесли Аня Каменская и Втататита.

Нины Коваленко в этот раз не было. Народу по случаю погоды было много, но через час все стали уходить в Манеж, куда я их посылал по просьбе Андрея Аксенова, который там выставлялся в группе фотографов. И главный мент, из тех, что все-таки присутствовали, какой-то полкан в парадной белой рубахе и огромной фуражке, стал советовать: «Ну что, постояли, показали, а теперь пора уж и расходиться! Смотрите, ваши все расходятся. Пора уж и вам». Очень миролюбиво и без больших сил милиции. Мы уж и сами подумывали пойти глянуть, что там в Манеже. Но Рулевой и Храмов просто не давали нам собраться и все провоцировали ментов. А нам говорили: «Ну погодите еще 20 минут! Должны подойти важные люди, дипломаты и журналисты». Ждали мы, ждали и дождались винтилова. Милицейский «Москвич» совершил очень необычный маневр, съехав по ступенькам памятника Гоголя на бульвар, оттуда вышли менты и стали неторопливо забирать всех в машину. Но упаковка была одна, обычный «Москвич», а нас было много. Забрали сначала Аркашу Курова, потом понесли меня, задели ненароком Аркашину жену, из-за чего Аркадий взбеленился, затем мою жену, Руля, Аньку. Меня и многих других участников и зрителей отвели в результате в отделение пешком. Пока мы сидели в отделении в приемном зале, к нам прибежали Коля Храмов и кто-то еще из друзей и стали с нами общаться в открытое окно тут же, на первом этаже. Менты никого не отгоняли и через 2–3 часа всех отпустили. Руль, однако, своего добился, и по всяким «Голосам Америки» передали про «его», вернее группы «Доверие», акцию, разогнанную милицией. Хотя «доверисты», и то только двое-трое, всего лишь присутствовали на нашей выставке. Впрочем, Аня была тогда членом «Доверия», так что 50 на 50. Но об этом я просто не знал.

Что случилось на бульваре

На следующий вечер произошла экстраординарная история, свидетелем которой я не был, потому что находился дома. Поздно вечером мне позвонили и сказали, что на Гоголевском бульваре, на всем его протяжении, было жуткое винтилово всех тусовщиков, волосатых и сочувствующих. Начали с Арбата, но так как там почти никого не было, пришли на наше обычное на тот момент место. Финт с машиной им понравился, и теперь несколько упаковок циркулировали по бульвару, вылавливая всех подряд. Задействовали ментов, курсантов, дружинников, которые избивали волосатых. Когда всовывали в ментовскую машину какую-то герлу, которая кричала и сопротивлялась, а ее били головой об машину, к ментам подошел мой сосед этажом ниже, студент последнего курса мехмата, будущий известный математик Федя Покович и поинтересовался: почему с ней так жестоко обращаются? Он оказался там случайно и был свидетелем, что никакой акции или другого неблаговидного действия никто, и в том числе эта герла, не производили. Менты в ярости стали и его толкать с заломленными руками в узкую дверь «Москвича». Когда он попытался высвободиться, ему дверкой придушили шею. У Феди отключилось сознание и пошла пена изо рта. Менты перепугались и вызвали реанимацию. Доставили Федора в Склиф[57] и кое-как откачали бедного парня, который и хиппов-то видел только у меня на кухне. Это стало известно западным радиостанциям, и они разнесли эту весть очень оперативно. Когда Федор попал домой, к нему пошли нескончаемой чередой отечественные журналисты. Но только один (В. Юмашев) опубликовал репортаж, причем огромный, на всю страницу, с грозным заголовком «Что случилось на бульваре»[58], который у меня сохранился. Кстати, менты кричали в тот вечер, что больше волосатые не смогут собираться на бульварах. Но, и это важно, перед этим менты еще разогнали нескольких только начавших устраиваться на Арбате уличных художников и продавцов сувениров.

В общем, после звонка я сильно возбудился и стал сразу же отзванивать Шурупу, Ане, Рулевому, Поне, Конфете и другим, чтобы посоветоваться, что же нам теперь делать. Аня пригласила всю компанию к себе на «Пражскую». Туда пришло много «доверистов», из чего я понял, что эта Аня, милая и приятная художница, является активным участником группы. Мне раньше это в голову не приходило. В данной же ситуации, когда «доверисты» не пострадали, получалось, что они будут обсуждать, что делать в такой ситуации хиппарям. Мне казалось, что после позавчерашнего винтилова по их вине надо очень от них дистанцироваться. Но раз приехали, не уезжать же! Были Поня (его менты как-то раз душили, надев пыльный мешок из-под картошки, в другой раз обстригли, так что он был бывалый страдалец от совка), Конфета, которой вообще постоянно доставалось, Храмов, Руль и другие, всего человек двадцать. Там же появилась впервые такая оригинальная бабень, как Дебрянская. Я слышал, что с месяц назад о себе заявили на каком-то подобном сборище две отвязные тетки – Дебрянская и Новодворская. Именно так о них говорили. Жаль, попалась в тот раз на флэту у Ани не Новодворская! Жалею до сих пор, что не познакомился с ней.

Так вот, еле добились, чтобы начали рассказывать те, кто был вчера на бульваре, что видели и слышали. Я, кстати говоря, до этого все узнал от выпущенного из Склифа Феди и решил за него заступиться. А Рулевой решил говорить совсем о другом, а потом поставил кассету с чтением книги «Номенклатура»[59], которая была совсем не к месту. Запыхавшись, появился Коля Храмов и сказал, что его пасли от самого метро и весь дом оцеплен агентами в гражданском. Ну спасибо! Квартира же находилась на первом этаже, так что мы даже решили окна и форточки закрыть, а курящим курить поменьше. Тут стук в дверь и звонок… Все забегали, но кто-то приоткрыл сдуру дверь на цепочке. Стали вваливаться несколько неумелых то ли оперов, то ли просто «березовцев». Коля Храмов в это время набирал уже телефоны информационных агентств. Одновременно другие стали открывать окна в надежде скипнуть через окно или просто покурить. Рулевой мощным телом напирал на дверь и спокойно твердил Коле, чтобы он диктовал журналистам: «Лезут в дверь». Другие же кричали: «Закройте окно!» Коля в панике орал кому-то в трубку: «Лезут в окно! Закройте дверь!»… Гвалт стоял несусветный, метались все взад-вперед и только мешали Рулю. Дверь Саша с помощью всех остальных одолел. Бам! – и она закрылась на замок, задвижку, защелку и еще раз на цепь…

Вытерли пот, встряхнули дрожавшие руки. Передохнули. Тут зазвонил телефон – якобы почтальон принес посылку. Отправили по обратному адресу. Через 10 минут менты, видимо для создания впечатления почти армейской операции, пустили зеленую ракету, обозначая ею отбой своим сотрудникам.

«Ну так что, все так и оставим и дадим их нас разгонять, запугивать и винтить?!» – вопрошала Конфета. «Доверисты» пытались обсуждать какие-то свои отвлеченные вопросы. «Будем делать демонстрацию или нет?» – настаивал я. Нам советовали переждать, подумать… Блин! «Ну раз не хотите, я один пойду!» – говорю я. Конфета присоединяется, и мы втроем с Русалочкой уже идем к выходу. Будь что будет, но нам просто надоело это болото! Нас удержали, заявили, что и они тоже готовы на акцию протеста…

Разошлись без приключений.

Я и Конфета на демонстрации на Гоголях. 1987

Манифестация против насилия властей 10 мая 1987 года

Вечером от меня обзвонили всех, кого могли (в первую очередь Щекочихина из «Литературки»), и приступили к изготовлению плакатов. Я на куске картона вывел сверху православный крест и начертал из Евангелия (как будто это было учебное пособие для ментов и гэбухи): «МВД и КГБ! Уважайте личность! Соблюдайте права! Возлюбите ближнего своего!» Глупее ничего нельзя было представить. Но именно с этим наивным плакатом я и стоял назавтра в середине небольшой группы человек в 25–30 спиной к волосатому Николаю Васильевичу и лицом к бульвару, на котором было пару дней назад винтилово с удушением моего соседа Феди. Кирилл Минин безответно ссылался всем недовольным нашим присутствием на статьи Конституции, Рулевой своими вежливыми речами пытался вразумить возбужденных старушек, остальные юные борцы за права хиппующих и художничающих мирно стояли и отбивались от нападок беснующихся.

С полчаса или больше мы постояли одной линией, Конфета привезла еще с полдюжины отлично изготовленных на простынях лозунгов, которые раздала всем смельчакам. Маевка, одним словом. Кто-то нас фотографировал, снимали на кинокамеры. Мы весело переругивались с обывателями и злобными старушками, которым тут за два десятилетия уже просто обрыдли эти волосатые и усатые. Хотя откуда старушки в этой части центра, если почти всех уже тогда выселили в новостройки на окраины?

В какой-то момент сзади к монументу подъехал открытый военный грузовичок и из него дружно попрыгали десятка два пьяных обалдуев. С развязными воплями: «Я за тебя, падла, в Афгане кровь проливал!» стали оттаскивать тех, кто стоял по краям. И несмотря на то, что у Храмова волос было меньше всех, отмутузили его за них основательно, пока рвали из наших объятий. Когда же вырвали, то пару раз коленкой он получил по пути в «пятерочку» (отделение милиции номер пять на Арбате). Плакаты рвали и сталкивали нас вниз.

Ну а потом настал и наш черед. Еще волокли беременную жену друга Антона Европейского. Моя жена и кирилловская Тамара фотографировали с последнего этажа рядом стоящего дома, с лестничной площадки из окна, но сквозь уже пробивавшуюся весеннюю зелень сверху, из дома напротив, невесть что получилось…

Но побои были не напрасны. Косвенно, но самым видимым образом эта акция способствовала утверждению свободной для художников и связанных с ними коммерсантов зоны в самом центре Москвы. Относительно свободной, конечно. После этой манифестации власти почти перестали гонять и хиппи, и художников, которые потихоньку перебрались вместе с торговцами сувенирами и стариной с Измайловского острова на Арбат, создав в считаные месяцы самый длинный в мире вернисаж. Кстати, почти все современные московские галеристы и владельцы антикварных салонов начинали свою карьеру с подоконников Арбата, который без меня и не состоялся бы… Так что борьба стоила свеч! Сейчас надо бы с этих галеристов процент просить за светлое прошлое…

Из записей конца 80-х об этой акции: «Кирилл Минин всем пытался читать Конституцию, а Саша Верещагин доказывал, что честному человеку жить в совке невозможно. Простояли мы часа полтора, что было почти рекордом за 70 лет последних, наверное; потом, как и предсказывал папа Ильи Гущина, бывший кагэбэшник, а тогда уже кооператор, приехал грузовичок с одинаковыми пьяными охламонами, которые стали кричать, обвинять нас и порвали нам плакаты. Мы толпой пошли к метро, но тут я вспомнил, что после последних двух акций мы остались без каких бы то ни было ксив перед летним сезоном путешествий. Повернули и пошли по Арбату к пятому отделению. Тут Коле Храмову некстати пришло в голову развернуть мой уцелевший чудом плакат, и это переполнило чашу терпения у следовавших вокруг нас агентов безопасности. Самый главный подошел к нам и срывающимся голосом стал требовать пройти к нему в автобус, а когда мы стали его спрашивать, кто он, собственно, такой, он отвечал, что «простой советский гражданин»… Мы ржем и обходим его с двух сторон. Тут какой-то японец начинает меня спрашивать, что тут происходит. Я стал отвечать и вдруг вижу, что наших 50 человек окружает плотная толпа в одинаковых костюмах, отгораживая их от окружающих. При этом подворотню в отделение милиции перегородили курсанты, не давая пройти, что тоже странно, так как обычно никто туда по своей воле не рвется и ментам приходилось нас туда затаскивать силой. Потом выскочили молодцы в курточках и всем стали крутить руки, при этом избивая. Самого неволосатого, Храмова, тянули и за стриженые волосы, и за бороду, Конфете отбили и без того больные почки. Меня спас, сам того не желая, какой-то ветеран, который стал расталкивать двоих оперативников, которые меня держали. Они несколько опешили и стали просто волочь к отделению, думая, что мужик весь в наградах (дело-то было на День Победы практически) за меня заступается. И только в отделении выяснилось, что это бывший начальник погранзаставы (тоже КГБ) хотел внести свою лепту в пересчет моих ребрышек…

В отделении набралось 36 человек, из них двое случайных и пара алкашей, которых брали обычные менты. Катя и Тамара Минина, несмотря на то что фотографировали с крыши, все-таки тоже угодили к нам. К окнам подбегала Лариса Чукаева, спрашивала о задержанных и бежала звонить в западные корпункты.

Видимо, такой нашей реакции на избиения хиппарей и решимости никто не ожидал, и, опасаясь дальнейшей политизации происшедших облав, менты просто делали дурацкие лица, отдавали документы и ни слова не произносили о побоях и только что случившейся демонстрации. Между прочим, говорят, было два уголовных дела против ментов в связи с историей Феди Поковича, которого замучили, как героя и жертву ментовского беспредела».

Некоторые говорят, что только те, кто хотел уехать на Запад, из кожи вон лезли и пытались себя показать борцами с режимом. Сомневаюсь. Не у всех эта мотивация была. Я лет с двенадцати не хотел в СССР жить. И поступал так впоследствии, потому что то общество вокруг нас было мне совсем не родное и неприятное и я просто не хотел считаться с его законами и понятиями. И творил собственную жизнь. Сначала мой круг общения составили немцы из ГДР с довольно несовковым мировоззрением и их друзья, потом продвинутые ребятки из математической школы (наполовину разъехавшиеся благодаря наличию у них пятого пункта). Потом пытался пристать к театралам, а когда нашел подходящую протестную среду единомышленников, отвязных волосатых пиплов, стал себя и их развлекать по мере сил и талантов, противопоставляя нашу жизнь совкам вокруг нас. И не знал тогда никто, уедем мы или останемся и что вообще будет… Не помню ни одного из тогда тусовавшихся хиппарей, кто прилагал бы усилия для выезда, кроме Виталика Совдепа, у которого была еврейская линия. И довольно скоро для выезда стало не нужно отказываться от гражданства, от квартиры и вообще от родины. Просто время перестройки уже рвануло вперед, и в 1988-м уже стали ездить за границу много обычного и даже стремного народа и, что самое удивительное, возвращаться! С нами была та же история. Перемены шли семимильными шагами, и, между прочим, опять-таки благодаря отсталости и диктаторской системе, в которой, если первый человек в стране говорил что-то, это становилось беспрекословным законом. Хорошо, что попался Михаил Сергееич, а не очередной Иосиф Виссарионыч…

Свадьба с Катей Русалочкой

За 10 дней до этой манифестации мы с Русалочкой 1 мая 1987 года обвенчались у Дмитрия Дудко в глухой деревне на 103-м км от Москвы, в Песках. Фату соорудили из занавески. А позже, кажется уже в июне, была свадьба у меня в Конькове на крыше девятиэтажного дома.

Леша Фашист был лихой игрок, и Антон Семенов, и Кирилл Минин тоже. Я, по неумению и азарту, толкнул Кирилла во время борьбы за мяч к самому бортику крыши. Чудом он не свалился с тридцатиметровой высоты. До сих пор этот эпизод появляется во сне и каждый раз заставляет просыпаться в холодном поту…

Там же и так же отмечали мой день рождения, 28 июня, и, кажется, день рождения Русалочки, 14-го. Почему-то люк на крышу был открыт и соседи участкового не вызывали. А может, и вызывали, да новый, заместо Петрушина пришедший, ленился…

Напротив, в соседнем доме, в то время жила веселая семейка Зелененькой и Ботинка (она только так его называла, еще Башмаком, хотя кличка у благодушного Валеры была Батюшка). Их квартира сильно выделялась: Анюта на девятом месяце беременности самолично, стоя на подоконнике, выкрасила в зеленый цвет наличники своего окна при общей белизне всех остальных окон в восемнадцатиэтажном доме. Я шел как раз к ним и задрал голову, чтобы посмотреть, дома ли они, – открыта ли форточка, и был потрясен видом огромного высунутого живота в окно… Думал, решила убиться.

Мой день рождения на крыше моего девятиэтажного дома. Двое литовцев, Батюшка с Зелененькой, Иштван, Русалочка, ее подруга Марина, Илюша Гущин в правом углу, за ним Тамара Минина, Наталья Самыгина, я и Антон Семенов. 1987

Поколение дворников, сторожей и котельщиков

Вопреки словам песни Гребенщикова все наши старались устроиться не столько дворниками и сторожами, то есть в профессиях, где нужно было трубить весь год каждый день или ночь, за исключением месячного или того меньше отпуска, причем пахать «конкретно», сколько именно котельщиками, где и работали сутки, а потом было три выходных, и имели отпуск, правда не всегда оплачиваемый, с апреля по конец октября. В котельной ничего не надо было делать, только следить за давлением в трубах. Не числиться на работе, пусть и не работая, никто не имел права вплоть до 1990 года, когда уже можно было положить трудовую в какой-нибудь кооператив и заниматься своими делами. А тогда в котельщики шли люди, кому свободное время было нужнее зарплаты и карьеры в данный момент. В дворники шли в надежде получить служебную жилплощадь, а в сторожа просто любители почитать, пописáть и… хотел сказать: «Поиграть в игры», но тогда электронных и вообще никаких игр, кроме шашек, шахмат и домино, практически не было, а в них без партнеров не поиграешь. Нашими коллегами были не только такие же хиппаны, но и музыканты, которым нужно было время для репетиций, концертов и поездок, и, не поверите, ученые. На Ямках была котельная, где волосатый был один, а трое остальных сменщиков во время работы и дома писали диссертации.

Но устроиться и котельщиком с дипломом было не так-то просто.

Шуруп вспоминает: «Пошли мы с тобой искать, куда устроиться котельщиками. Приходим в один ЖЭК, который располагался в длинном и извилистом подвале где-то в центре, естественно. Естественно потому, что за Садовым кольцом в Москве котелен не было, везде центральное отопление, которое питалось от огромных ТЭЦ. Идем, идем этими коридорами и, наконец, в самом конце находим начальницу, которая начинает нас прорабатывать, чтобы мы постриглись и тогда приходили устраиваться. Мы слушали, слушали, не понимая, какая связь между длиной волос и отоплением, потом развернулись и ушли. На самом выходе ты, Принц, открыл электрический щиток и со словами “А пошли вы все!” опустил рубильник… Крики, паника, удары лбами обо все что только можно… Ну а мы пошли в следующую контору»…

Кстати, об этом обсессивном синдроме советских людей. Шуруп вспоминает одного мента, который остановил их где-то на трассе в кукурузных полях Черноземной России и, тупо глядя на него, на все доводы, объяснения и просьбу отпустить твердил одно: «Волосы у мужчины должны быть не длиннее спички, сломанной пополам»… Раз уж вспомнил про трассу, автостоп и трудности, связанные с ним, не буду выделять отдельной главы, скажу просто, что часто народ попадал в так называемые спецприемники (вид тюрьмы для бродяг на 10, 15 и 30 суток), где их стригли или даже брили налысо (не всегда даже, только если увидят вошь!). Ни я, ни Шуруп не были там ни разу, хотя я один раз сильно рисковал, как Поня, выехав автостопом без всяких документов. Но и иметь я их не мог, потому что сначала паспорт, а потом военный билет у меня отобрали в Москве менты на акциях и не отдавали. Я должен был ждать приглашения из своего отделения, куда должен был прийти и прослушать нравоучение, которое всегда давалось косноязычным ментам с большим трудом. Так вот, Поня где-то в Краснодарском крае попал так за решетку на 30 суток и был обхайран. С ним вместе сидел житель этого же села, который, не найдя водки в местном магазине, сел на трактор и поехал в соседнюю деревню за самогоном к своему родственнику. На обратном пути с объемистой бутылью был взят в спецприемник. И сидел он, глядя в окошко и комментируя местную жизнь: «Вон Катька пошла корову доить, а этот-то, Ефим, уже пьяный с утра, идет, спотыкается…»

Мне дали котельную где-то во дворах за Театром на Таганке. Это был подвал с огромными шумными котлами, одетыми в цемент, и небольшой комнаткой в конце. Первый раз я там, как и положено, заночевал, но где-то в десятом часу вечера ко мне постучали. Я, подумав, что это начальство, открыл. На ступеньках выше меня стояла пара алкоголиков, которые хотели зайти ко мне и распить на троих бутылку, как они, видимо, делали с другими моими напарниками. Я их не пустил и получил ногой в лицо… Догонять я их не стал, а, стерев кровь с лица, пошел спать. Уснуть от боли и шума так толком и не удалось, так что я обдумывал почти всю ночь свое положение и пришел к выводу, что в принципе тут опасно. Конечно, я должен был смотреть за температурой в котле, но, с одной стороны, она оставалась сама по себе совершенно постоянной и мне нечего было регулировать, с другой стороны, если вдруг рванет, а произойти это может внезапно и при моем присутствии, лучше уж пусть без меня. Больше я там не ночевал, за исключением одного раза, когда мы разругались с Катиной мамашей и, купив надувной матрас, провели там пару ночей. Матрас, как ему, подлецу, и положено, все время сдувался, и мы оказывались на бетоне… Таким образом, я просто приезжал вступить в свою смену, расписывался, сидел часа два, чтобы встретить случайного проверяющего, и уезжал домой. Никаких сменщиков и тех, кто мне сдавал дежурство, я ни разу не видел… Так же поступал со своей котельной, которая была рядом с моей, и Шуруп, поэтому на работе мы с ним никогда не встречались.

Булгаков. Нехорошая квартира

В 1973 году вышло первое советское издание «Мастера и Маргариты», а в первой половине 1980-х его несколько раз переиздали, и все подсели на этот беспримерный и выдающийся роман. Все грезили быть Мастерами и Маргаритами, постоянно цитировали то про разлитое подсолнечное масло, то про то, чтобы не читать советских газет, вспоминая уже «Собачье сердце». Булгаков и его чертовщина овладели всей интеллигенцией и молодежью, которая еще не была ознакомлена с гениальнейшим Михаилом Афанасьевичем и героями его произведений. Но первым, кто мне открыл этот мир, был Крока. В постоянных цитатах, которыми он обменивался с Шапоклячкой, Пахомом, Леной Кэт, чувствовалось, что Сергей и восхищен этим мне тогда неведомым романом, и очень много знает об Иисусе Христе, и себя втайне считает неким Мастером…

Надо сказать, что Воланд воспринимался с большой симпатией тогда и не вызывал споров, настолько точно была прописана эта фигура, противостоящая не столько всему божественному, сколько мерзости советской власти. А вот фигура Иешуа вызывала чувство именно божественной мудрости, вселенской печали, простоты, сопричастности земной его жизни и сострадания в его конфликте с религиозными фанатиками, зигзагами мерзкого политиканства и бессмысленностью всех устоев общества. И именно он, этот роман, привел к вере значительную часть интеллигенции в то время. Не иконы, обряды, ханжеские проповеди попов, золотые купола или воспоминания о сорока сороков, а именно этот вроде бы довольно светский роман, где Мастер прозревает и доказывает всем своим подвижническим трудом то, что мы уже к тому времени привыкли читать в суконном новозаветном изложении, а Маргарита, связавшись с забавной компанией Воланда, испытывает чудеса, невозможные даже в фантазиях скучных, затюканных казенной пропагандой советских людей. Уйма хиппарей, правда в основном довольно ограниченные люди, стали ездить по монастырям, ходить в церкви, сами становиться священниками и монахами. В том числе Герцог, Иштван Ужгородский и прочие. Множество, однако, долгие годы все же отдавались восточным практикам и всяким Раджнишам и «Бхагаватгитам» с «Харе Кришнами», но и там более умные предпочитали всему этому даосизм…

Результатом таких увлечений стали паломничества в «нехорошую квартиру» на Большой Садовой в доме 10, где теперь музей. Вначале, когда мы ходили туда с Крокой, был подъезд как подъезд, без надписей и паломников. А потом, в конце 80-х, потоком полилась сюда молодежь, выписывая и изрисовывая все стены до последнего этажа, где находилась необитаемая квартира под номером 50.

Напомню, что в СССР подъезды не имели замков и только в редких элитных кооперативных домах сидели при входе вахтеры (иногда тоже волосатые, но по большей части старушки и отставники-военные). Помню, и мы несколько раз ходили в булгаковский дом, один раз с Женькой Беляевской и Йоргом, который нас снимал на редкостную тогда цветную фотопленку. Все стены были тогда исписаны всякими цитатами, дилетантскими рисунками Воланда, Мастера и Бегемота, и живого места уже не было. Как и впоследствии на Стене Цоя на Арбате, народ начинал рисовать поверх старых надписей и рисунков, выражая свое восхищение великим произведением.

Скватты

Года с 1986-го, но более всего в 1987-м, когда волосатые стали больше внедряться в дворницкую жизнь ЖЭКов, они стали замечать, что многие дома в центре стоят пустые, либо целиком, либо этажами. И хотя иногда в них была отключена горячая вода, но канализация, отопление, холодная вода и электричество функционировали. Для хиппарей, которые привыкли месяцами жить без удобств на трассе, в лесах и пустынях, дикарями, как говорили, на берегу моря, не воспользоваться такой возможностью и не организовать коммуны, о чем мы только мечтали и беспрестанно говорили, было просто грех. Мне кажется, что эта мысль пришла первому Поне, который, с одной стороны, видел множество таких домов, когда мы искали место для встречи нового, 1986 года, а с другой – почему-то тяготился жить дома с мамой, которая вроде бы его ничем не напрягала. Вход в его комнату был очень оригинальным – через дверцу шкафа, который был поставлен в коридоре так, что загораживал нормальный вход к нему. Обычную дверь при этом он снял и выбросил.

Так вот, Поня подговорил некоторых близких ему людей – Конфету, Шапокляк, Шурупа с Алисой, кого-то еще, и они заняли большую квартиру в одном таком доме, ныне снесенном, в Оружейном переулке. Мыться с горячей водой они ходили по очереди к рядом жившему на улице Фадеева Илье Гущину. Мы с Принцессой ездили туда пару раз, но однажды Миша Красноштан устроил там какую-то безобразную сцену, и желание навещать их у нас пропало.

Рядом, на 4-й Тверской-Ямской был еще один такой скватт, где жил Диоген со своей будущей женой Нахапетовой, Ленот и Тима с Сашей-журналисткой. Это была трехкомнатная квартира в доме под снос, где тоже были не все удобства, а соседнюю двухкомнатную занял Сольми с Масиком, которая впоследствии сторчалась. Судя по той инфе, что я недавно увидел в интернете, эта мода еще какое-то время держалась и даже в 90-е был один скватт на Петровке…

В 1989-м Антон Семенов с женой Татьяной нашли заброшенный дом на Цветном бульваре (в котором сейчас марокканский ресторан), договорился в ЖЭКе и устроил там в четырехкомнатной квартире свою мастерскую, где он много писал городские пейзажи для своего диплома в Педагогическом институте им. Ленина. Потом там поселился Славик Волшебник со своей новой женой красавицей Леной Крокодилом, но в другой квартире. С Антоном жил Кирилл Минин, его друг детства и сосед по Матвеевскому, но он же его и «спалил», дав ключи каким-то торчкам, из-за которых пришла милиция в 1994 году и опечатала квартиру вместе с картинами…

Говорят, что много было скваттов в конце 80-х и позже в центре Питера.

И снова Крым

В конце июня 1987-го мы с женой отправились в Крым в тот самый домик, в котором в предыдущем году я жил с Принцессой и злополучным Честновым. Ехали через Киев и Чернигов. Чернигов мы посетили исключительно потому, что там в городском театре работал балетмейстером мой армейский друг Саша Хорошилов, который и в армии командовал взводом артистов из Дома культуры строителей Байконура. В Киеве, в котором я никогда до этого не бывал, нас встретили очень радушно и дали даже местного волосатого гида, который, имея несколько орлиные внешность и взгляд, обрушил на нас огромный поток информации, время от времени по забывчивости переходя на мову. Этот гид оказался в моей жизни единственным настоящим украинским националистом и знатоком своей культуры и истории. Прекрасный город произвел сильное впечатление и своими пространствами, и людьми, и цветущими каштанами.

Добрались мы до Феодосии и, не останавливаясь в ней, полезли на Эйчкидаг в избушку. Стояла ясная солнечная погода, мы ходили в соседний поселок за продуктами, купались и наслаждались своим медовым месяцем.

Однажды, откуда ни возьмись, появилась группа туристов, которую вела бойкая запрограммированная гидша, толстая советская тетка, которая, ничтоже сумняшеся, усадила группу вокруг нашего костра слушать ее бесконечную гидскую трескотню. Туристов никак не смущало наше присутствие, и в конце они уже пели какую-то дурацкую песенку про то, что они «родниковую водичку пили»… Как мы ни просили их отойти в сторонку, ближе к этому самому роднику, эти совки с феноменальной наглостью и упорством не сдвигались ни на сантиметр и орали свои песни еще громче. Спустя часа три они удалились, но эта совковая беспардонность меня в очередной раз потрясла. От этого дерьма никуда в этой стране не уйдешь – они достанут даже на безлюдной скале… Думаю, что эта гидша еще настучала погранцам, потому что они нежданно-негаданно заявились на следующий день, погрузили нас в вездеходный грузовичок и отвезли в Феодосию. Никаких протоколов они не составляли, а просто совершенно беззаконно запретили нам там стоять, хотя мы были вне их зоны контроля, далеко от берега. Во всей этой истории мне было жалко несостоявшихся доходов от кучи собранной в горах стеклянной посуды. Такая экологическая операция должна была нам принести около 10 рублей, которых бы нам хватило чуть не на 2 недели, а случился такой облом!

Пока тряслись в уазике, надвинулась туча и полил дикий ливень. Сгрузившись в центре Феодосии уже ближе к вечеру, мы под проливным дождем шагали по щиколотку в воде. На наше счастье, опять зазвучал откуда-то, как в прошлом году, могучий рок, и мы зашли в привокзальный клуб, где играли мои прошлогодние друзья! Мы были спасены и возблагодарили судьбу в очередной раз. Мы пробыли у них пару суток и уехали, разминувшись с прибывшими к феодосийцам Честновым (с Принцессой) и Пессимистом. Одни ехали из Москвы, другой из Азии, и все зачем-то искали меня.

А поехали мы на берег Коктебеля, где в укромном уголке с левой стороны поставили палатку в зарослях камыша, что было удобно для справления нужды. На побережье не было ни одного общественного туалета, и антисанитария при большом наплыве туристов была просто катастрофической. Костры, мусор и прочее… Пограничники вроде пытались гонять, но что нам было делать, если все пансионаты и санатории не принимали «дикарей» без путевок, а кемпинги, если и были, в летнее время работали в авральном режиме. И это считалось романтикой… Море, жара, раздетые люди… Все работающие в холодах, а это три четверти страны, мечтали любым способом провести тут время, трясясь по несколько дней в жутких вонючих плацкартных вагонах, чтобы сюда попасть.

Одним словом, только мы стали приживаться, проведя две ночи на берегу, отбиваясь от погранцов и окрестной публики, как стало понятно, что пора валить. И на прощанье решили шикануть – на последние три рубля купить большой арбуз. Иду я с этим арбузом от торговой палатки к жене и вижу идущего мне навстречу Сашу Диогена с какой-то герлой. Радости от встречи не было предела. Я зазвал их к нам. Они расположились тут же рядом, мы развели костерчик, поели, закусили сладчайшим арбузом, и Саша стал рассказывать содержание умопомрачительного американского многосерийного фильма «Планета обезьян»[60], который он успел посмотреть у кого-то на видике. Мы еще этой штуковины не видывали и вообще не знали, какие бывают интересные современные фантастические фильмы-ужастики. Он рассказывал полночи в таких подробностях и красках, как может только увлеченный этим жанром будущий журналист.

У меня соседом в Конькове был синхронист-переводчик, который часто приглашал на закрытые просмотры в Дом архитектора, Дом кино и т. п., где я с его детьми наслаждался очень качественным кинематографом западного производства. Но такого невероятного по сюжету, эффектам и приключениям фильма мне не попадалось. Был фильм-мультик «Приключения Гулливера»[61], тоже довольно мощный, еще какие-то, но этот, по рассказам, был настолько захватывающ и замечательно сделан… что я потом даже не стал его смотреть, когда появилась возможность, настолько мне врезался в память красочный рассказ о нем. А та герла диогеновская, Нахапетова, вышла за него замуж и стала лет через 15 редактором какого-то экономического журнала.

А феодосийские ребята приезжали к нам в Москву в следующем году. Толик очень быстро завязал множество знакомств и впоследствии зависал уже у новых знакомых. А с Сашей-ювелиром была забавная история, которую я опишу дальше. Сам он страдал от разорений в своей Феодосии, которым его подвергали менты, дававшие ему года два-три поднагулять жирок, а потом приходившие с обысками и находившие у него серебро, золото и драгоценные камни в форме кабошонов, которые он покупал сам или ему давали заказчики. Так что с внезапными банкротствами к тому времени он сталкивался раза три-четыре.

Поня и Инна

Пары

В это время очень многие из нашего «призыва» переженились между собой или с только пришедшими на тусовку свеженькими герлами. Шуруп с Алисой, Руслан Индеец с одной очень приятной девушкой, Саша Мафи со Светой, Владик Маугли с Мариной Таблеткой (оба утонченной, но разной красоты), Славик Волшебник с Катей, которая мне потом французский язык преподавала, Олег Шереметев с Олей, Шурик Силламяевский с кем-то тоже, Макс Шешуков Казанский с Таней, Егор Львовский с Татьяной и так далее. Продолжали жить ни шатко ни валко пары, сложившиеся годом-двумя-тремя ранее, как Шлягер с Наташей Солнышко, Макс Левин с Олесей Троянской, милейший Женя Кемеровский с бывшей кемеровской подругой, они наконец перебрались в Москву, Поня с Инной, Арыч (Артур Церих-Глечян) с Настей, Сид с сестрой Чапы Сашей Сяо. И даже Максим Фрилавушка вроде женился. То есть никакой беспорядочной свободной любви у нас не наблюдалось, в отличие от Хейт-Эшбери 1967–1969 годов…

Принцесса и Честнов

Кстати, о тогдашней нашей дурости: на следующую акцию моя беременная жена уже не пошла, а залезла на последний этаж близстоящего дома, чтобы с Аксеновым фотографировать все сверху. Кодовых замков, напомню, нигде не было в стране. Но это полдурости. Основная была позже, когда нашего нормально родившегося сына мы под влиянием банды рожавших в воду и вообще водяных мучителей детей в начале апреля следующего, 1988 года купали в ледяной проруби в Нескучном саду. Такие были веяния, которым поддавались многие.

В реставрации

За осень – зиму 1987–1988 годов благодаря своему новому ближайшему другу, Антону Семенову, я пошел учиться реставрации икон в кремлевскую бригаду Евгении Михайловны Кристи. Антон к тому времени женился на дочери священника, молоденькой пятнадцатилетней хиппице Тане Свешниковой. Они жили в начале Покровки, и ее отец собирал своих «духовных чад» на вечера бесед и молитв. И, зашедши раз в гости к Антону и Магдалине, я попал на такое собрание, в конце которого симпатичный паренек, Леша Белов, спросил собравшихся, нет ли кого, кто хочет заниматься реставрацией икон. Я взял номер его телефона и, посоветовавшись дома с женой, которая настояла на том, чтобы я воспользовался этой возможностью, пошел к нему в ученики. Мой дед по матери, которого я никогда не видел (он умер за четыре года до моего рождения), был иконописцем до революции.

Арыч с Настей

В бригаде, которая сидела в основном здании «Росреставрации» на Кадашах, атмосфера была напряженная, но благодаря моей общительности я довольно быстро нашел общий язык со всеми. При этом друг с другом эти люди почти не разговаривали, контакт поддерживали зачастую через меня. В июле бригада отправилась на Кижи для работы над иконами Преображенского храма, главного на Кижах. Не буду рассказывать про то замечательное лето и нашу неторопливую работу, в основном по ночам из-за страшной жары, скажу лишь, что некоторые из нас писали там этюды, ходили босиком по острову, полному гадюк, знакомились с местным кузнецом-музыкантом и мотогонщиком, а также музейщиками, участвовали во встрече приплывавшего (как и все) на «Ракете» (быстроходном судне на подводных крыльях, важном, но забытом изобретении советских конструкторов) будущего патриарха Алексия II. Главное же удовольствие было кататься на гребной лодке на другой берег и, распугивая медведей, собирать ягоды и грибы. Заплатили нам за эти два месяца очень щедро.

Часть написанных этюдов я оставил продаваться в местной галерее и потом об этом не пожалел, а некоторые забрал в Москву. Самый большой и удачный из них мы с приехавшим в Москву феодосийским ювелиром Сашей поехали продавать на Арбат. Поставили картины на подоконники рядом с «Арбой» и стали болтать, рассматривая проходящую публику. Моя жена сидела рядом с маленьким сыном. И вдруг к нам несется с распростертыми объятиями один очень работящий и простодушный приятель, рабочий с Кижей, который только-только получил расчет за несколько месяцев очередной сезонной работы на острове и искал меня в необъятной Москве. Ему чудом это удалось в вавилонском столпотворении, и от восторга он тут же купил у меня этюд. Тут на него мгновенно наскочила куча мелких цыганят, которые своими жалостливыми визгами и криками частью уговорили отдать им чуть не половину всех оставшихся денег, а вторую часть этих денег попросту сперли. И мгновенно испарились. В результате минуту назад богатый человек, облагодетельствовавший цыганский табор, остался почти без гроша. И Саша одалживал этому парню потом на обратный билет в Петрозаводск…

До поездки на Кижи, пока еще рассматривался вопрос о моем зачислении в реставраторы, мы с беременной Катей ездили в Польшу по приглашению какой-то религиозной коммуны на самый север страны, в Кошалин. Оттуда мы приехали в Варшаву, где нами занимались две сестры, обожавшие русскую культуру и читавшие Льва Шестова даже в трамвае. Все, даже незнакомые люди, относились к нам очень доброжелательно. И это в то время, когда из Польши выводился советский гарнизон. Я помню, в туалете на вокзале Познани слышал такую реплику испуганного советского офицера, обращенную к другим: «Нам надо вместе держаться, а то поляки нас будут бить поодиночке!». Нам стало уже ясно, что не нужно сбегать сейчас на Запад, случится более удобная оказия. Да и непонятно, как было туда выбираться из советской еще Польши.

Последняя тусовка. Неприветливая Гауя

В 1989-м в начале лета, оставив ребенка на тещу, решили мы вспомнить, как раньше гуливали, и подались на Гаую (у станции Лиласте) с палаточкой. Пожить с пиплом одним общим духом, так сказать, отдохнуть, вспомнить былую волю… Я потом только сообразил, почему туда редко забредали, вернее долго там не живали, умные хиппи, хотя ее и устроил умнейший Миша Бомбин, – просто, как всегда, «хотели как лучше…»

Ну так вот, доехали мы до Риги, оттуда электричкой пришкандыбали в лагерь. Не успели осмотреться, оглядеться, только на пляж сходили (о чем отдельный разговор), как на нас ни с того ни с сего Конфета как налетит! Ну точно из пословицы про то, что каждая уборщица хочет себя чувствовать директором в своем туалете… Надо было с пониманием к этому отнестись и возложить уборщицкие лавры на голову, а мы так серьезно все восприняли… Одним словом, дала она нам от ворот поворот: «Не будешь ты тут стоять, Принц! Это наш такой, растудыть его в качель, лагерь, где мы всяких прынцев не принимаем…» Я от обиды, как ребенок, чуть не расплакался. Отошли мы для приличия метров на 30 и заночевали там в палатке. Все анархическое общество было в сборе, а Батя Минский поглядывал на создавшуюся ситуацию этак одобрительно, «исполненный очей»… Надо сказать, что в нашей среде, и без того гонимой как гопниками, так и властями, редко встречалась грубость в отношениях. Скорее царила благожелательность. Тем больнее было для нас такое позорное изгнание из лагеря, как нам казалось, от хорошо знакомых людей, которым мы никогда ничего плохого не делали и никак не могли опорочить их своим краткосрочным присутствием. Только славный Саша Литтл пытался за нас заступиться и ушел от них нас утешить… Благородный, чистый человек, до сих пор с теплотой только его и вспоминаю… Сейчас почти вся та компания – покойники, и именно из-за своего тогдашнего возврата к маковым делам (мак они собирали по огородам в Саулкрастах и Вентспилсе)…

А сцена и участники были одни и те же в тех лагерях каждый год, но менялось в них вот что. Они то все вмазывались черной, то в святош и гонителей наркоманов играли и выгоняли из лагеря всех тех, кто по ночам для них же в том числе мак драл, вытаптывая все огороды в предместьях… Видимо, это перерождение время от времени взыгрывало в них дурными настроениями и в отношении нейтральных особ. Перверты и ничтожества, бывшие благоприобретателями всех моих и прочих инициатив, но так и не доросшие до чего-то высшего. Оказалось, что этот мирок хоть и противопоставлял себя всему остальному миру, но страдал всеми пороками, и еще худшими, мира гражданского и даже советского, не имея в себе ничего лучшего. Все манифесты оказались только красивой ширмой, пустопорожними бумажками и ничего в реальной жизни не стоили. Так же как и «правильные» манифесты Компартии. Никто ни в чем не раскаялся, и мало кто исправился… Маргинальность нашего мирка не переросла во что-то большее, хотя имела некоторое влияние на умонастроения общества в целом.

А поход на пляж знаменовался также сильнейшим стрессом, так что выставление нас из лагеря наших знакомых просто взорвало наш мозг. Дело в том, что на пляже несколько раз проезжал мимо нас танк, которому мы в порыве пацифизма стали оказывать всякие неблагожелательные знаки внимания. В один момент он остановился и из него вышли солдаты, причем уже давно отслужившие, а сейчас призванные на сборы. Это были обычные простые, как неандертальцы, парни, еще и в сильном подпитии, которых разозлили наши жесты.

В принципе, такое хулиганство со стороны хиппи было обычным явлением на этом пустынном пляже, но так как личный состав танковых экипажей менялся и новые могли не знать, как вели себя с прежними экипажами какие-то волосатые дикари, то бывшим в тот момент в танке это показалось оскорбительным. Мы сами себе создали сложности неосмотрительным поведением. Надо сказать, что это был, наверное, самый опасный момент в нашей жизни. Один или двое схватили меня, пара других мою жену, и неизвестно, что могло произойти дальше. Парни были нетрезвы и настроены достаточно агрессивно. Честно говоря, я даже не помню, что я им говорил, скорее всего, упрашивал отпустить Катю, и каким-то чудом страшного не произошло, они отпустили. Но еще поугрожали, поглумились словесно и запретили тут появляться. Мы, дрожа от пережитого унижения, побрели в лагерь, где и случился описанный выше афронт. Вместо человеческого сочувствия, теплоты со стороны вроде бы друзей мы получили отлуп, даже не успев рассказать про пережитое только что ужасное приключение. Никто не интересовался, и мы так это никому и не рассказали…

Потом

Потом, когда я в 1989-м, после того злополучного визита к «гостеприимным» хиппи на Гауе, практически вышел из тусовки, у них больше ничего и не было интересного, и вспомнить им просто нечего своего собственного (собственно московского). «Шипот» и прочие фестивали, как я понимаю, не они организовывали. Сами абсолютно ни к какой инициативе почти не способные, они просто мерли потихоньку и даже при открывшихся свободах не смогли организоваться хоть во что-то стоящее. Сольми, Баптист, Умка и несколько других музыкантов как-то поддерживали реноме, да еще Первое июня в Царицыне…

Вообще, отношение друг к другу среди хотя бы чуточку выдающихся людей в Системе часто было ревнивое – у кого стаж в Системе больше, у кого хайр длиннее, у кого прикид круче, кто бывал в большем числе мест, кто знает кого из олдовых… микрополитика или, лучше сказать, некоторая склочность секты или партийной структуры… Как и в любом коллективе. К тем, кто высовывался и, по их мнению, лез в главари, отношение было тем хуже, чем олдовее или самовлюбленнее были судящие о нем персонажи. Поэтому, наверное, можно понять тех, кто, как улитка, залезал в свою раковину. Или начинал жить в узком кругу единомышленников-друзей. Мне этого было уже недостаточно и неинтересно.

На той Гауе шли уже постоянные склоки и разборки по всяким мелочам. Кто что не сделал и кто что должен. В основном по поводу еды в общий котел, посуды и вмазок. Это была их стихия, как у бомжей, дележки добытого бухла и хавки. Не у всех, конечно. Большинство приезжало посидеть у большого самодельного шатра со всякими свисающими фенечками и послушать песни под гитару и флейту, ведя довольно автономное существование в лагере. Так было, как нам казалось, в прежние годы, когда было кому успокоить какую-нибудь разбушевавшуюся бабу «на хозяйстве»…. И многие в лагерь приезжали только переночевать, оставляя спокойно там палатки, а основное время проводя в Риге. Многие, кстати, ездили на целый день аскать в Ригу, и порой это так удачно у них получалось: раскошеливались в основном туристы как раз из Центральной России и Питера, полагая, что помогают местным, так что хватало и на хавчик к костру, и на обратную дорогу, и даже на дальнейшие неделю-две…

Кстати о торче. Редко бывало, что люди могли слезть с героина или эфедрина, и загибались совсем молодыми. Но даже те, кого это или не сильно затянуло, или они смогли переломаться, даже если они уходили во всякие монахи-священники, торчковое прошлое умело достать и там и закончить довольно быстро земной путь многих. Таковы Иштван Ужгородский, бывший священником, и тот самый Саша Литтл, ставший монахом…

Автопортрет Кроки (Сольми)

Все они с удовольствием, казалось бы, участвовали в моих для них развлечениях, но ломались, чтобы их еще уговаривали… Делал я не совсем для них, но и не напоказ, а чтобы самому веселее жить было, но в «работе с массами» надо, наверное, иметь меньшую чувствительность и быть готовым к интригам и простой человеческой глупости… Собственно, то громоподобное разочарование в хиппи, особенно в тех, которые меня хорошо знали, не прошло и с годами. Можно было бы списать на «демократический выбор» – мол, не обязан народ любить всех подряд и даже своих вожаков. Но дело было в том, что в большинстве эти гонители были моими близкими, почти ежедневными знакомыми и не считались недругами, а во-вторых, стайное поведение нарушил из них только один, самый сердечный. И впоследствии никто не одумался, не пожалел о своем поступке, а продолжали дальше глумиться, как бы злясь на себя, что сами были ни на что не способны интересное в принципе. Между прочим, я и тут везде пишу в основном «мы» про организацию всех тех затей, так как сам я мог только что-нибудь выдумать и подхватить, но организовать без помощи «активистов» Шурупа, Пони, Федора Щелковского, Маши Ремизовой, Антона Семенова и многих других было невозможно…

Сольми с флагом перед кинотеатром «Одесса»

Активную творческую организацию продолжал Сольми.

Как-то раз летом 1988 года был просмотр в кинотеатре «Одесса» битловского фильма «Yellow Submarine»[62], на который пришли исключительно системные и битломанские тусовщики. Так как Сольми размахивал каким-то белым флагом перед входом и всем распоряжался, я подумал, что он и есть устроитель этого просмотра. Скорее всего, так и было.

Еще одно значимое мероприятие, которое мы посетили более-менее большой тусовкой (уже сильно охладевшие к подобным мотаниям и неудобствам из-за семейных нагрузок), был рок-фестиваль в Подольске в 1987-м. Так и назывался – рок-фестиваль, что было абсолютно немыслимо в московских краях еще пару лет перед этим. Была хорошо нам знакомая «Бригада С», а обещанная группа «ДДТ» так и не появилась. Впервые играла группа «Калинов мост», обматерившая ментов в одной своей песне, очень в жилу, им все подпевали и сильно аплодировали. Мне же эта выходка не понравилась. Собралось сотни три системных тусовщиков, из которых я уже опять-таки половину никогда не видел. Пришло опять новое поколение, которое еще года три-четыре поддерживало прежний образ жизни, который вскоре стал просто немыслим. В первый день приехали любера и кого-то побили, зато в следующие от самой станции стояли коридором милиционеры и охраняли порядок.

На «Yellow Submarine» в кинотеатре «Одесса»

В этом же 1987 году мы с женой ездили на Казюкас и вписывались к старой моей знакомой Тане, герле Егора Львовского, которая переехала из центра Вильнюса на окраину, в район Фабиёнишкес. Она совершенно отошла от хиппизма, но нас приняла радостно. Была промозглая погода, и праздник традиционных ремесел в честь святого Казимира превратился в наши общие с толпой хаотичные передвижения по центру города все больше от одной глинтвейной к другой. Кстати, ездили туда на поезде, наверное наполовину состоявшем из пипла, так что все в дороге, пока не легли спать, ходили в гости друг к другу, пели песни, шутили, болтали, знакомились, в общем, создавали шум и неудобства остальным пассажирам. Основным приобретением там становились длинные стебли, красиво украшенные множеством засохших цветов, которые у всех стояли букетами в углах комнат, что тоже служило опознавательным знаком и обязательным атрибутом многих хиппи. Хотя их покупали и везли домой не только хиппи.

После 1989 года мы уже практически никого не видели и даже немного опасались встретить после того случая на Гауе. Сначала после рождения старшего сына мы перемещались из квартиры Катиных родителей к моим и обратно, потом снимали квартиру у уехавшей в Германию с Йоргом Женьки Беляевской. А когда получили новую квартиру на Зюзинской (вернее, Цюрупы), в нее заезжали знакомые и друзья, но редко.

Но несколько раз еще до рождения первого сына я подбивал компании человек в 5–10 ездить в Пески к священнику Дмитрию Дудко и пару раз собирал у себя дома пипл для встречи с ним. Надо сказать, что тогда отец Дмитрий был очень простодушен и, как бывший политзэк, был против советской власти и на нашей стороне, но, конечно, как член своей секты, старался гнуть к обрядности и всяким внутренним несвободам, которые были далеко не всем по душе. Но в меру. Самое главное, что и он, и Шибаев по моей просьбе старались доказать торчкам пагубность их увлечения и как-то помочь им вырулить от этой зависимости. Со временем мне стало понятно, что такой способ борьбы с наркоманией не особо эффективен, тем не менее отдельным персонажам из нашей тусовки эти встречи облегчили решение попробовать покончить с вмазками.

Я к тому времени работал от «Росреставрации» в музее «Коломенское», на лето выезжая с бригадой на консервацию иконостаса Рязанского кремля (на тот момент самого высокого в СССР), зарабатывал неплохо; там сложилась своя симпатичная компания, и, в общем, семейная жизнь с рождением первого, а потом и второго ребенка утихомирила нас как тусовщиков. На десятилетие окончания школы я зазвал своих одноклассников к себе, и старые дружеские отношения с нашими интеллигентами-технарями если не возобновились, то по крайней мере не забылись.

До гауйской эпопеи еще выползли на 1 июня 1989 года и встретили в последний раз радостную толпу наших друзей тоже с маленькими детьми. Все нарожали в одно и то же время – Руслан Индеец с женой, Честновы, Мафи со Светой и кто-то еще.

Но это был только красивый последний эпизод прежней тусовки. У нас был годовалый сын, через некоторое время родилась дочь, и нам было хоть и несколько тоскливо, но не скучно. Через какое-то время мы уехали. В новой жизни мы изредка получали известия о трагически ушедших, особенно через Сашу Ришелье, который появился у нас лет через 5–6. Когда он у нас поселился и потом переехал в другой город, мы долгое время с ним дружили и ездили друг к другу в гости, и каждый раз при обмене новостями он сообщал о десятке-полутора очередных потерь.

Джон Ричардсон

Перед тем как мы сняли квартиру в Чертанове у Жени с Йоргом, которые укатили в 1988-м в Германию (потом у нас появилась своя квартира на стыке Зюзинской улицы и Цюрупы), мы жили то в Конькове у моих родителей, то у родителей Кати через лес (однажды я с коляской прошел ночью напрямки по заснеженному лесу минут за 40) у Конноспортивного олимпийского комплекса. Семейная жизнь и рождение сына, работа, непростые отношения со всеми родителями замкнули нашу жизнь на нас самих, и мы могли себе позволить лишь изредка в виде развлечения куда-нибудь сходить: на выставки, пару раз на тусовки и к приятелю Гриши Бердичевского Бяке посмотреть фильмы на видеомагнитофоне. Приобретались книжки по философии, религии, художественная литература и вечерами читалась. Одно время у тещи я читал Кате вслух Библию, и теща исходила воплями, что я заморачиваю девушке голову. Сейчас у нее обклеены и заставлены иконами все стены и полки, а я стал противником религии в принципе…

Наши друзья тоже погрязли в быту и детях, так что живого общения ни с кем почти не получалось. Изредка году уже в 1989-м или 1990-м приезжала к нам подружка детства Кати со своим ухажером, младше меня, который занимался совершенно необычным делом – восстанавливал разрушенные перестройкой связи предприятий по конкретным видам деятельности и продукции, в частности поставками автоматических линий. Это было крайне необычно, тем более что человек не только не занимал никакой руководящей должности, но и вообще нигде не числился, однако получал баснословные гонорары за сделки.

Мне ясно виделось, что открываются новые горизонты, но самой загоризонтной мечтой в тот момент у меня почему-то была Австралия, о которой я ничего, в сущности, не знал. И я по справочной узнал номер австралийского посольства и позвонил туда. Меня соединили с атташе по культуре, который очень вежливо меня выслушал и согласился на следующий день приехать в гости. Я просто сказал, что у меня есть много чего интересного посмотреть. Оказалось, что он изнывает от скуки от посольской рутины и никак не может познакомиться с обычными советскими людьми. А с необычными тем более. Мы были самыми необычными. Звали его Джон Ричардсон, и он говорил по-русски. Учился он у одного известного профессора в Австралии, но не обладал живой практикой, которая в нашем лице и подоспела.

Приехал он на белой «Ауди» невиданной роскошности и поставил у нас под окнами, не заезжая во двор. Это сейчас весь двор ломится от джипов и БМВ с «Киа» и даже «Майбахом», а тогда в Москве иностранные машины были большой редкостью, и ездили на них в подавляющем большинстве иностранцы. Я помню, в юности, проезжая на автобусе весь Ленинский проспект от Центрального дома туриста до Калужской заставы, то есть Октябрьской площади (где, кстати, и жил Джон), я насчитывал от силы штук 15 иностранных машин на одной из самых оживленных магистралей столицы.

Я тогда видел ее в первый и последний раз, потому что посол, испытывая трудности с наличием рублей для зарплаты советским сотрудникам, попросил Джона продать эту машину за рубли. И тот купил наши убогие «Жигули». Впрочем, убогими они нам вовсе не казались. Как-то, уже приехав к нам в гости на них в Чертаново, он весело предложил мне научиться водить, и я чуть не разбил ему их, нажав слишком резко на газ…

Кроме моих любительских картинок и картинок моих друзей, а также бедненькой коллекции монет и немногих старинных книжек, смотреть, честно говоря, было нечего, но меня распирало от желания рассказать про наше сообщество, советскую жизнь и расспросить про тамошнюю. Про быт я почему-то не задавал вопросы, интересовался климатом, географией и культурой, и тут оказалось, что Джон, будучи культурным атташе, с австралийской культурой практически не знаком. В результате он брал пару фильмов в посольстве и, приглашая к себе, нам их показывал. Вообще, он многому у нас удивлялся, но больше даже для вида, и в конце концов у нас создалось впечатление, что он практиковал язык и просто отдыхал у нас. Жена его, кстати, зарабатывала тем, что готовила обеды для дипломатов разных стран в их непростом доме, который стоит и сейчас белой стеной позади памятника Ленину на «Октябрьской». Однажды мы попробовали этот обед, но она так перестаралась с каким-то вонючим сыром, что с тех пор мы есть у него отказывались и предпочитали сами его кормить своими скудными борщами, которых он поедал по три тарелки.

Однажды я ему сказал, что хотел бы уехать пожить в Австралии, на что он рассмеялся и ответил, что у нас тут Европа. А они живут в отдалении от всего мира в пустыне, и даже дипломаты ждут не дождутся, чтобы их назначили куда угодно в Европу, считая и совок ее частью. Просто они могли купить билет дешево и слетать на выходные или недельку в любую точку этой самой Европы и заодно купить, например, суперский комбинезончик и игрушки для нашего сына. Своих детей у них не было.

Однажды я сводил его на концерт Юры Наумова, и Джон по этому случаю надел черную рокерскую куртку, желая быть как все, но только привлек еще больше внимания, так как они были тоже невидалью у нас.

Я говорю о нем в этом контексте, поскольку Джоник стал на пару лет моим практически лучшим приятелем и, несмотря на то что он особо ничем не интересовался специально или интересовался всем сразу, но умеренно и все его удивляло, он был далек от хиппизма и вообще какого-то противопоставления себя обществу и у нас часто был понятийный барьер, с ним было легче, чем с друзьями-хиппарями, которые, впрочем, все куда-то подевались.

2000-е

Предпоследний раз большую тусовку мне удалось организовать совместно с Баптистом году в 2009-м, когда я приезжал в зимнюю Москву. Дело было так. Созвонившись с Володей Баптистом и проболтав с ним о том о сем с час, я получил от него приглашение поддержать молодых музыкантов на их первом выступлении в чайном доме, который располагался в подвале около прежнего Музея истории Москвы. Володя пришел с тремя своими «послушниками».

Я их так в шутку называю, потому что мне рассказывали до этого, и Володя подтвердил, что в 90-е или нулевые он устроил своеобразную «Академию хиппизма» в «булгаковском доме» и чуть ли не в самóй «нехорошей квартире». Набирал туда кучу молодежи и находил там очередную молоденькую жену. По его уверениям, жен у него было с полдюжины по жизни (больше имел только Игорь Дудинский – ровно дюжину). Он был талантливейший заливайло, который гнал телеги одну заковыристее другой, которые покоряли глубиной эрудиции рассказчика, и даже в том чайном домике он умудрился объяснять, как правильно заваривать чай, при этом цитируя на память разные китайские трактаты. Поэтому в «Академии…» у него отбоя не было от слушателей, особенно от слушательниц, ради знакомства с которыми все и затевалось. Дело в том, что его жены каждый раз выгоняли и нужно было искать новую. Вот он с помощью тусовки обновлял свою семейную жизнь, причем жены были каждый следующий раз все моложе и моложе.

Ребятки ни шатко ни валко отлабали в чайной свою нехитрую программу, попили с нами благоуханного напитка и стали собираться. Мы вышли с ними и решили пройтись по морозному городу. Шли вниз к Солянке. Там был маленький магазинчик, где я ребятам купил какого-то вина, а Баптист, чуть не рассердившись, что я такую ерунду взял, пошел и купил сам бутылку водки. Было часов 9 вечера. Вдруг из-за угла повалили какие-то приличные люди, про которых, если бы не поздний час, я бы подумал, что сотрудники министерства (например, Министерства культуры, которое рядом, но с другой стороны) идут с работы. В это время Баптист, дав всем хлебнуть по глотку, стоял, высоко задрав голову, и крупными глотками дожирал бутыль. И вот чуть не каждый третий из проходящих по ходу, как самому обычному встречному, бросал: «Привет, Володь!» И Баптист, продолжая булькать, недовольно кивал слегка головой и бурчал сквозь глоткú, типа «здорово!» Я был поражен такой известностью всей Москве стоявшего в серой коротковатой швейцарской шинели своего друга. Шинель не была «подпоясана»: солдатский советский ремень со звездой находился выше, почти на груди…

После этого пошли в клуб «Проект ОГИ» в Потаповском переулке[63], и, не доходя до него, я вспомнил про квартиру Саши Пессимиста с Машей Ремизовой и бросил в их окна снежок. Саша выглянул, и мы его позвали с собой в клуб. Когда он туда пришел, мы уже были сильно поддатые, причем именно Баптист выпил втрое больше всех, вместе взятых, а был всех нас трезвее. И потом, ночью, когда мы приперлись всей тусовкой к Маше, Баптист долго заворачивал кольца философских тонкостей, выводя Машу из равновесия. А меня мутило неимоверно, так что я вышел во двор и стал тыкаться головой в сугробы. Проходивший мимо молодой человек из ОГИ участливо спросил меня, не нужна ли помощь и не вызвать ли такси, чем привел меня в чувство и укрепил в вере, что выросло новейшее поколение, которое разорвет дурную цикличность российской истории.

Последний раз что-то стоящее получилось, когда Саша Ришелье приехал в Москву из своей Ниццы отмечать свой день рождения.

Собрал волосатых, в основном поколения 1958–1963 годов рождения, в парке в Борисове, который идет по склону широкого оврага; я накупил провизии, и мы расположились шумным табором в самом живописном месте. Беседуем, пьем, закусываем, собаки с нашего «стола» кормятся, Маша Ремизова на них орет, а пятеро сыновей Саши без развлечения маются… Тут я увидел поблизости девчат («чувих», по нашему старинному вокабуляру) их возраста и пригласил поиграть с Сашиными парнями во фрисби. Одним словом, через год был первенец от брака старшего сына с одной из этих девиц, а теперь вроде уже у них трое…

А самая последняя тусовка, уже без судьбоносных последствий, произошла скромным сбором в полдюжину человек у Саши Мафи дома, из окон которого видна кольцевая автодорога МКАД и кусочек Москвы, правда, лесной. Случилось это за несколько дней перед началом «специальной военной операции», в возможность которой мы не верили и поэтому болтали на всякие неполитические темы, тем более что за пять лет перед тем я в «Фейсбуке» Пессимиста был им забанен, как человек, «ничего не понимающий в присоединении Крыма»… Привез меня к Мафи Шуруп, а потом подтянулись Пессимист со своей новой подругой и Пудель, с которым мы за неделю до этого столкнулись на концерте Умки в клубе «Китайский летчик Джао Да». Повспоминали и стародавние времена, и менее давние, как, например, когда Мафи жил на Покровке, вернее Маросейке еще. И как мы ходили к нему в эту дворницкую полускваттерную малюсенькую обитель-келью в гости, и как там после нас снимали по Пелевину фильм, кажется, «Generation П»[64]. Помянули много-много-много умерших наших товарищей и выпили за свое здоровье. Правда, чуть-чуть.

Закончу тем, с того начинал. Еще немного о Сольми

Осенью 1985-го, когда я активно ходил еще на Мишку, Сольми мирно завис у меня дома на «неделю рождения», и к нему, то есть ко мне, приезжало много всякого народа, которого он вызванивал по телефону от меня (надо сказать, что у многих москвичей тогда дома телефонных аппаратов не было, и они ходили или к соседям звонить, или в телефонную холодную будку, иногда с разбитыми стеклами, за двушку, то есть 2 копейки одной монетой, но говорить можно было хоть сутки, пока другие желающие не начнут возмущаться). Сольми на тусовку на Гоголя, Мишку, «Чайник» на Ноге или любую другую общепринятую никогда не ездил, предпочитая расписать мне стену или нарисовать пастелью или темперой картину на оргалите, его любимом материале. Он много стихов знал наизусть и постоянно читал всякие интересные книги. От него я впервые услышал стихи Бодлера, Гумилева и Волошина, узнал про искусство прерафаэлитов и про Альфонса Муху, его любимейшего художника, репродукции работ которого у нас днем с огнем было не сыскать, про архитектора Шехтеля, особняками которого и элементами декора Сергей просто бредил постоянно. Музыка у него в мастерской включалась нечасто, но какие-то песенки молодого Гребня его забавляли, хотя ему была интересна больше классика. Даже ходили с ним слушать орган в католические костелы в Москве и Риге.

К религии он относился как и ко всему – со стороны поиска забавного и умного, иногда перефразируя известные выражения. Сам же смеялся над своим высказыванием о том, что добро должно быть с кулаками[65], но это скорее от нашей беспомощности перед лицом силы и государства, и урлы. И про металлический пацифик советовал.

В старых отдельных записях нашелся случай из 1985 года, который я уже совсем забыл: «Как-то раз одна знакомая Сольми пригласила его на свой день рождения. Праздноваться оно должно было в квартире ее подруги, Иры, которую никто не знал. Сольми должен был уезжать на юг из-за начинавшейся аллергии и решил совместить пышные проводы с днем рождения своей какой-то подруги. Пригласил массу народа. Собирались мы на “Павелецкой”, а ехать нужно было на “Бабушкинскую”. Собирались в метро долго, и, чтобы не создавать стремака, Сольми отправил всех на “Бабушкинскую”, а сам остался дожидаться Колю Храмова и еще кого-то. Менты его там и повязали, а мы благополучно нашли Иру и начали заходить в большую темную квартиру. Хозяйка всех пропускает в длинный без света коридор, здоровается по очереди с незнакомцами, и когда число здорований доходит до 36, а единственного приглашенного Сольми так и нет, совершенно обламывается. Но хиппарей это не смущает, мы решаем переменить настроение хозяйки и именинницы и, разбредшись по четырем комнатам, двум туалетам и особенно заполнив кухню, где уже была пара незнакомцев с двумя бутылками вина, в четыре гитары и три флейты молодыми задорными голосами стали создавать праздничное настроение. Я со всех делал наброски и раздаривал их, а в конце концов приехал Сольми с Геной Саблиным, который тут же завел свою душеспасительную шарманку…

На этом история с Ирой не закончилась. Нам понравилась ее гостеприимная и большая квартира, и поехали как-то к ней опять громадной толпой, причем из всех только двое были там до этого, я и Ира Фри, к тому моменту сильно торчавшая и, как и я, плохо помнившая адрес. У метро мы застопили “Икарус” и в надежде, что по дороге узнаем место, водителю просто сказали: “Езжай прямо”. Но, запутавшись в одинаковых многоэтажках, мы уже отчаивались, однако нас спас водитель, который по номеру телефона понял, куда ехать, и довез-таки. Все, выходя, просто благодарили шофера, а последний из выходивших заплатил последней своей пятирублевкой. Это был громадный поэт Сева, писавший стихи, похожие на железобетонные блоки».

Году в 1987-м отец Антона Семенова упросил главреда журнала «Техника – молодежи» устроить выставку для Сольми и его друзей. Это было в здании на Дмитровском шоссе на предпоследнем этаже, так что народ еще устроил танцы на крыше редакции по образцу того, как танцевали и играли в футбол на моей крыше. Работ Сольми было штук 20, у Нины Коваленко 3–4, у Антона 5–6, а у Диогена одна, но какая! Дверь с приклеенным разбитым стаканом и настоящей бабочкой…

А, например, в Коктебеле Сольми раз устроил свой грандиозный день рождения. Он был человеком обаятельным и умел располагать к себе. Перед своим днем рождения 7 августа («Я – Лев и, как всякий лев, царствую», – говорил он) всех встречных в городе и на пляже он приглашал «к себе на гору», где он стоял с друзьями, в том числе Диогеном и журналистом «Московского комсомольца» Тимошиным. Пришла бездна народа, и все с бутылками, которые принимал Диоген и сортировал по крепости. Когда Тимошин рвался быть виночерпием, Диоген ему отвечал, что он сегодня Дионис и разливать будет сам. На шум пришли и пограничники, но и их очаровал Сольми и высказал пожелание услышать в честь себя салют. Погранцы, решив по тому, что пол-Коктебеля находится у этого волосатого художника в гостях, что он – важная персона, действительно грохнули в своей части какой-то мощный взрывпакет со световым эффектом салюта…

Весной у Сольми открывалась жуткая аллергия в Москве, и он летел в уже отцветший Крым или Кавказ. Его обеспечивала мама, и его немного притворная нищета не совсем соответствовала действительности. У них дома на Коломенской в двухкомнатной квартире, сплошь увешанной картинами Сергея, был несколько раз Антон Семенов. Антон, имея немаленький хайр, увидел и познакомился с первым в своей жизни хиппи, которым оказался именно Сольми. Потом я сильно сдружился с Антоном, но без посредства Сольми. У Сольми после Виктории (Ольги Спиридоновой) была еще некая Масик, которая потом сторчалась и умерла. А потом красивая, умная и спокойная Маша, с которой он жил в Беляеве. А в конце жизни одна молодая девушка, Аня, родила Сергею Сольми (он добился, чтобы это прозвище сделали его официальной фамилией) сына, названного Моцартом (Моцарт Сергеевич Сольми, ФИО такое же странное, как у одного моего одноклассника с тремя фамилиями, если в отчестве ставить ударение на О, – Эйнштейн Давидóвич Авербух…).

В 90-е и нулевые, как рассказывают, Сольми не изменил своих идей и все занимался самопиаром, причем не желая как будто раскручиваться коммерчески. Продавливал идею «Улицы Любви», выставлял по старинке в каких-то малопосещаемых местах свои прекрасные картины, толстел, потом перестал рисовать и сочинять и больше находился в пьяных грезах. Прожил жизнь как настоящая богема!..

Заключение

Что бы написать такое, что бы оправдывало и давало общечеловеческую ценность нашему опыту? Прежде всего, это был путь эффективного сопротивления тоталитарной системе, который, безусловно, внес свою весомую лепту в изменение сознания десятков тысяч людей в стране, дал им пример жизни не по лжи, то есть не по господствовавшей коммунистической лжи (в Америке и Европе была своя ложь, против которой выступали их несогласные), что так или иначе подтачивало государственную систему. Люди приучались быть свободными, выражать открыто свои взгляды и суждения, порой, может быть, и парадоксальные, но не лишенные своей логики и искренности. А это было уже немало в стране, где с малых лет приучали все заучивать и повторять, как попки, и даже в школьных сочинениях преследовались мнения, не согласные с установками в учебниках и теми, что втирали тупые училки. Причем в школе нам ставили в пример народные восстания Болотникова, Пугачева, Разина, народовольцев и вольнодумцев типа Чацкого в литературе и Чаадаева с Герценом в истории, но любое вольнодумство в школе или желание докопаться до правды пресекалось и часто наказывалось. Про Кропоткина и Бакунина говорилось вскользь, так же как и про множество всемирно известных философов, и их сочинения рассматривались всего лишь как ступень постижения истины в последней инстанции в макулатуре Маркса, Ленина и Брежнева. Про этих отстойных деятелей вообще нельзя было говорить хоть в каком-то критическом духе, и мне сейчас трудно вспомнить, как приходилось крепиться, чтобы не послать всю эту троицу на много-много нехороших букв!

Представьте, как тяжело жилось одиночкам, не согласным с этой задавившей любую мысль и свободу государственной машиной, которая еще и следила в виде пионерских, комсюковских и партийных активистов за каждым шагом и словом таких людей! А хипповая Система хоть и не была панацеей, так как множество молодежи все равно становились мизантропами или домоседами, не в силах выносить давления общества, но как-то поддерживала их и была глотком свежего воздуха в душной атмосфере тотального конформизма и ненависти. Было с кем повидаться, куда сходить и съездить, где познакомиться с такими же изгоями противоположного пола, а не просто замыкаться или даже пилить себе вены от безысходности.

Конечно, существовали кружки кройки и шитья, бального танца, рисования, художественной гимнастики и собирателей марок с открытками, и там люди могли осторожно обмениваться мнениями, но найти среди десятков и сотен людей в своем окружении кого-то, кто был бы столь же радикален, как и ты, было непросто. Я, например, в школе сочинения писал в старших классах с обязательной критикой положительности положительных героев романов и с сомнением в отрицательности отрицательных, за что постоянно получал тройки и имел конфликты с туповатой училкой. Которая просто меня возненавидела после того, как после очередного ее крика я ей спокойно ответил, что она просто дура… А умненькие мальчики и девочки, чтобы не портить себе оценки и аттестаты, писали как положено, хотя в коридорах нашей математической школы просто ржали над глупостями литераторши, военрука и математика (с прозвищем Зеленый), который был одновременно директором школы…

Эта привычка к двоемыслию сказывается и сейчас. А ведь все дело в том, что все подстраиваются под серость, которая непременно подминает под себя все разумное и свежее. Поэтому в Новой Прекрасной России будущего нужно ориентироваться на мнения людей умных и образованных, при этом понимающих ценность свобод и дружбы со всем миром.

Для здоровья любого общества должна существовать не только свобода сама по себе, закрепленная законом, но и анархия в определенной степени, которая, безусловно, очень опасна для ее носителей, но обладает необыкновенно притягательной силой, когда имеешь только позитив в своих мыслях. Степень эта определяется сама собой, она противоречит в краткосрочной перспективе закону энтропии и способствует оздоровлению общества и экономики. Вот мы и были этой анархией по отношению к сверхструктуризированному совку, при этом у нас в принципе насилие не приветствовалось и не наблюдалось. Редчайшие случаи, как со мной, были исключениями (у меня, наверное, последствиями армейского быта в течение двух лет) и осуждались сообществом. Мир движется к разрешению всех конфликтов без применения насилия, и жаль, что в России, которая и по духу стала правопреемницей Совка Совковича, этого не понимают.

Про свою деятельность опять-таки повторю, что моим стремлением было всегда обычную тусовку превратить в праздник, хотя тусовка иногда сама по себе бывала праздником в серейшей совковой действительности. И у меня это часто получалось, а также развивался творческий потенциал многих других тусовщиков, и все мы чувствовали себя свободнее и наполненнее.

Краткий словарик жаргона хиппи

Аскать – выпрашивать деньги у прохожих.

Бухло – выпивка.

Виктори – победа, знак в виде вскинутых указательного и среднего пальцев.

Винтилово – процесс задержания милицией или дружинниками.

Винтить – задерживать «нарушителей порядка».

Вмазывать – употреблять наркотики.

Вписаться – устроиться переночевать или пожить в чьей-то квартире.

Вписка – квартира, где можно пожить или переночевать.

Врубаться – понимать.

Герла – девушка.

Дабл – туалет.

Дринч – тусовка.

Дурка, дурдом – психиатрическая лечебница.

Кайф – 1. Прекрасно, замечательно; 2. Наркотическое средство; 3. Состояние эйфории.

«Козлик» – ГАЗ-69.

Контора – Комитет государственной безопасности.

Косяк – папироса с забитой в нее марихуаной (травой).

Круть (от наречия «круто») – мощно, замечательно.

Ксивник – сумочка для паспорта или другого документа, носимая на шее.

Музон – музыка.

Мусарня – ментовка, отделение милиции.

Найт – ночевка; от англ. night (ночь).

Пацифик – знак пацифистского движения, похожий на куриную лапку в круге.

Пионер – новообращенный в хиппизм.

Пипл – народ, сообщество хиппи; от англ. people (народ).

Пипл-бук – самодельный альбом типа дамских альбомов XIX века или современного дембельского альбома, куда вклеиваются рисунки, письма и фотографии и вписываются тексты, стихи и дневниковые записи хиппового прошлого, друзей и их творчества для памяти о них.

Прикид – одежда, наряд.

Прикольно – необычно, забавно.

Пришкандыбать – притащиться, прийти.

Сейшн – музыкальная тусовка; от англ. seishn (концерт).

Система – 1. Советская государственная машина. 2. Хипповая Система.

Скватт (сквот) – захваченное для проживания или творчества чужое помещение.

Скипануть – убежать, уйти.

Стоп – бесплатное передвижение на попутном транспорте с согласия водителя.

Стрелка – встреча.

Стремак – опасность.

Стрематься – пугаться.

Телега – забавная история.

Торчать, торч – употреблять наркотики.

Тусоваться – проводить время в обществе себе подобных.

Тусовка – место, где тусуются, и те, кто тусуется.

Упаковка – милицейская машина.

Урла – хулиганы.

Фенечки – украшения, в основном на запястьях и шее, чаще самодельные из бисера и прочего.

Флэт – квартира, куда можно прийти тусоваться и иногда жить.

Хавка – еда (пришло из армейского и уголовного жаргона).

Хайр – волосы; от англ. hair (волосы).

Хайратник – ленточка вокруг головы для удержания волос.

Ханка – варево из головок мака, процеженное через марлю, которым вмазываются «по вене» шприцем.

Черная – наркотики.

Чернушник – человек, употребляющий наркотики.

Чмошный – презираемый, жалкий.

Чувак – парень.

Чувиха – девушка.

Ширяево – наркотики, вводимые шприцем.

Шландранье – гуляние.

Иллюстрации

Мой пейзаж озера Лиасте около хиппового лагеря. 1984

Моя картина «Домик на Эйчкидаге». 1986

Моя картина «Портрет Ришелье». 1997

Моя картина «Обнаженная девушка». 1984

Моя картина «Синяя птица». 1987

Моя картина «Божественный свет». 1988

Моя картина «Путник» 1984 г., экспонировавшаяся на нескольких хипповых выставках

Мы с Женей Беляевской в Булгаковском подъезде. 1987

Справа налево: Пудель, Пессимист, я, Шуруп и Мафи. 2023

Сноски

1

Жиган (жарг.) – вор в законе.

2

Речь идет о рок-опере Э. Л. Уэббера и Т. Райса «Иисус Христос – суперзвезда» (Jesus Christ Superstar; 1971).

3

«Береза» – оперативный комсомольский отряд. Был прозван так, поскольку его штаб-квартира находилась на Тверской улице недалеко от магазина «Березка».

4

См.: Лонгфелло Г. У. Песнь о Гайавате: с англ.: в стихах / Пер. И. А. Бунина, ил. амер. худож. Ремингтона. СПб., 1903.

5

Шамбала – мифическая страна в Тибете.

6

Цеховик – нелегальный производитель каких-либо вещей в советское время.

7

Милда – неофициальное название памятника Свободы на центральной улице Риги – бульваре Бривибас, на вершине которого находится фигура Свободы.

8

«Дети Бога» – христианская секта, возникшая в США в 1968 г., при этом большинство первых ее членов были из числа хиппи. Особую важность «Дети Бога» придают «Закону любви», согласно которому если в основе действий человека лежит жертвенная любовь, то он поступает в соответствии с Писанием. «Закон Любви» распространяется и на сексуальные отношения, которые представляют собой чудо божьего творения.

9

Имеется в виду американский проповедник Давид Вилкерсон (1931–2011), предсказывавший всяческие бедствия и катастрофы и создавший программу освобождения от зависимости наркоманов и алкоголиков.

10

Имеется в виду короткометражный документальный фильм «Арыч» (2021; реж. А. Седов).

11

«Волосы» (англ.) – мюзикл (музыка Г. Макдермота, слова Д. Рэдо и Дж. Раньи; 1967), отражающий взгляды хиппи.

12

XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов проходил в Москве с 27 июля по 3 августа 1985 г.

13

Отсылка к названию статьи В. И. Ленина «Три источника и три составных части марксизма» (1913).

14

Металлисты – молодежная субкультура поклонников металлической музыки, которую отличает преклонение перед силой и стилизация одежды под одежду байкеров.

15

Речь идет о песне «Комарово» (1985) Игоря Скляра.

16

Имеется в виду объединение «Двадцать московских художников» (1977–1987).

17

У актера и режиссера Алексея Никифоровича Зайцева (1939–2018) не было своего театра. Его друг режиссер Г. И. Залкинд поставил в 1970-х в Москве спектакли по «Стульям» Э. Ионеско, «Сторожу» и «Кухонному лифту» Г. Пинтера и другим пьесам, которые шли в различных домах культуры.

18

«Дом Солнца» (2010; реж. Г. Сукачев) – фильм о хиппи.

19

В 1959 г. на севере Свердловской области погибла группа лыжников из девяти человек, совершавшая поход под руководством Игоря Дятлова. В память о ней расположенный неподалеку перевал был назван перевалом Дятлова.

20

Аббревиатура от «Центральный научно-исследовательский и проектный институт автоматизированных систем в строительстве».

21

От англ. wonderful (прекрасный, замечательный).

22

Пацифистская Группа за установление доверия между СССР и США (с 1985 г. – между Востоком и Западом) была создана в 1982 г. и прекратила существование в 1989 г. С 1983 г. в деятельности группы активно участвовал Н. Е. Храмов. Группа распространила предложения правительствам и общественности СССР и США, имевшие целью установление доверия между этими странами. Власти СССР преследовали членов группы.

23

Цитата из мультфильма «Ракша» (1967; реж. Р. Давыдов), первого из пяти мультфильмов цикла о Маугли.

24

Упомянуты короткометражные мультипликационные фильмы Ю. Б. Норштейна «Ежик в тумане» (1975) и «Сказка сказок» (1979), а также игровые фильмы «Чучело» (1983; реж. Р. Быков) и «Покаяние» (1984; реж. Т. Абуладзе).

25

«Письма мертвого человека» – фильм Константина Лопушанского (1986).

26

Упомянуты полнометражные мультфильмы «Властелин времени» (1982; реж. Р. Лалу), «Летающий корабль-призрак» (в советском прокате «Корабль-призрак»; 1969; реж. Х. Икэда), «Кэти» (1984; реж. Х. Л. Моро, С. Моро) и короткометражный фильм «Сказка сказок».

27

Премия «Триумф» присуждалась в 1992–2010 гг. фондом «Триумф – ЛогоВАЗ», учрежденным Б. А. Березовским.

28

Процитирована песня «Ничего на свете лучше нету…» (слова Ю. Энтина, музыка Г. Гладкова) из мультфильма «Бременские музыканты» (1969; реж. И. Ковалевская).

29

В 1988 г. А. Г. Герасимова защитила кандидатскую диссертацию «Проблема смешного в творчестве обэриутов».

30

ДНД – аббревиатура от «добровольная народная дружина».

31

Домка – площадь перед Домским собором.

32

Упомянут фильм режиссера В. Трегубовича 1984 г.

33

В Кодексе законов о труде Российской Федерации, утвержденном ВС РСФСР в 1971 г., ст. 33 содержала перечень оснований, дающих право администрации организации инициировать по собственной инициативе расторжение трудового договора с работником. Чаще всего увольнение по этой статье означало, что работник уволен в связи с прогулом или систематическими дисциплинарными нарушениями.

34

Хиппи на фестивале (англ.).

35

Речь идет об американском фильме «Parades» («Парады», «Смотры»; 1972), который был выпущен в прокат в СССР под названием «Строй».

36

Воннегут К. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей; Колыбель для кошки; Завтрак для чемпионов, или Прощай, черный понедельник; Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями / Пер. с англ. Р. Райт-Ковалевой. М., 1978; Свенцицкая И. С. Тайные писания первых христиан. М., 1980; Смирнов Н. Г. Государство Солнца: исторический роман. Красноярск, 1985. Повесть М. Булгакова «Собачье сердце» была опубликована в СССР только в 1987 г., автор читал или иностранное издание, или его копию.

37

Упомянут фотоальбом Ричарда Кроуна 1967 г.

38

Народно-трудовой союз русских солидаристов (НТС) – политическая организация русской эмиграции, которая вела борьбу за ликвидацию коммунистического строя; после распада СССР действовавала и на территории России.

39

Арт-группа «Ирис», которую возглавлял Сольми, была создана в 1987 г.

40

Бах Р. Чайка по имени Джонатан Ливингстон: Повесть-притча / Пер. с англ. Ю. Родман // Иностранная литература. 1974. № 12; Сэлинджер Д. Над пропастью во ржи / Пер. Р. Райт-Ковалевой // Иностранная литература. 1960. № 11. Позднее печатались в сборниках: Зарубежная повесть. По страницам журнала «Иностранная литература». М., 1975; Над пропастью во ржи. Повести. Девять рассказов. М., 1983.

41

Николай Кузанский. Сочинения: В 2 т. / Сост. В. В. Бибихин. М., 1980.

42

«Грани» – ежеквартальный журнал литературы, искусства, науки и общественной мысли, долгое время связанный с НТС. Выходил с 1946 г. во Франкфурте-на-Майне, с 1991 г. издается в Москве; «Экспресс-Хроника» – еженедельная машинописная подпольная правозащитная газета, созданная в 1987 г.; «Хроника текущих событий» – подпольный правозащитный машинописный информационный бюллетень, выходивший в 1968–1983 гг.

43

Упомянутый роман Дж. Фаулза был первые опубликован в переводе на русский язык в журнале «Иностранная литература» (1979. № 3), переиздан в сборнике «Современная английская повесть» (М., 1984).

44

Толкин Д. Р. Р. Хоббит, или Туда и обратно / Пер. Н. Рахмановой. Л., 1976; Он же. Хранители / Сокр. пер. с англ. А. Кистяковского, В. Муравьева. М., 1983.

45

Оруэлла стали издавать в СССР только с 1989 г.: Оруэлл Д. 1984 / Пер. с англ. В. Голышев; Скотоферма / Пер. с англ. Г. Щербак. М.: Мир, 1989; Он же. Скотный двор. Эссе. Статьи. Рецензии / Пер. с англ. М.: Известия, 1989; Он же. «1984» и эссе разных лет. М.: Прогресс, 1989, и др.

46

«Генералы песчаных карьеров» (The Sandpit Generals) (1971; реж. Х. Бартлетт).

47

Упомянуты американские фильмы «Забриски-пойнт» (Zabriskie Point) (1970; реж. М. Антониони), «Апокалипсис сегодня» (Apocalypse Now) (1977; реж. Ф. Ф. Коппола), «Полет над гнездом кукушки» (One Flew Over the Cuckoo’s Nest) (1975; реж. Ф. Ф. Коппола).

48

Лонго Май – основанная в 1973 г. во Франции, Германии, Австрии, Швейцарии и др. странах сеть сельскохозяйственных кооперативов с антикапиталистической, антимилитаристской и эгалитарной идеологией.

49

Казюкас – традиционная ежегодная ярмарка изделий народных промыслов, проходящая в Вильнюсе 4 марта.

50

Насвай – наркотик; смесь табака и щелочи, продаваемая в форме маленьких зеленых шариков.

51

То есть картина одного из барбизонцев, как называли группу французских пейзажистов 1830–1860-х гг.

52

Имеются в виду Игры доброй воли в Москве в июле 1986 г., которые были организованы как альтернатива Олимпийским играм после бойкота США и других западных стран Олимпийских игр в Москве в 1980 г. и бойкота СССР Олимпийских игр в Лос-Анджелесе в 1984 г.

53

«Место встречи изменить нельзя» – пятисерийный телевизионный фильм (1979; реж. С. Говорухин).

54

Треугольник – место тусовки ленинградских хиппи в пространстве от кафе, прозванного «Сайгон», по Владимирскому проспекту и Стремянной ул. до кафе «Эльф», оттуда по Стремянной до ул. Марата.

55

Фальшивка «Протоколы сионских мудрецов» была впервые опубликована в 1903 г. и затем несколько раз переиздана. В советское время не издавалась.

56

«Во Франции все запрещено, а все, что не запрещено, обязательно» (фр.).

57

Имеется в виду НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского.

58

Статья была опубликована 3 июля 1987 г. в «Комсомольской правде».

59

Имеется в виду монография М. С. Восленского «Номенклатура: господствующий класс Советского Союза», впервые изданная в Лондоне в 1984 г., а в СССР опубликованная только в 1991 г.

60

«Планета обезьян» (Planet of the Apes) – американский научно-фантастический фильм (1968; реж. Ф. Шеффнер). Вскоре было снято несколько сиквелов: «Под планетой обезьян» (Beneath the Planet of the Apes) (1970; реж. Т. Пост), «Бегство с планеты обезьян» (Escape from the Planet of the Apes) (1971; реж. Д. Тэйлор), «Завоевание планеты обезьян» (Conquest of the Planet of the Apes) (1972; реж. Дж. Л. Томпсон), «Битва за планету обезьян» (Battle for the Planet of the Apes) (1973; реж. Дж. Л. Томпсон).

61

«Путешествия Гулливера» (Gulliver’s Travels) – американский мультфильм (1977; реж. П. Хант).

62

«Желтая подводная лодка» (Yellow Submarine) – англо-американский мультфильм по песням «Битлз» (1968; реж. Д. Даннинг).

63

Клуб «Проект О. Г.И.» (Объединенного гуманитарного издательства) существовал в Москве в Потаповском переулке в 1998–2012 гг.

64

«Generation П» – российский фильм (2011; реж. В. Гинзбург).

65

Процитирована первая строка стихотворения С. Ю. Куняева «Добро должно быть с кулаками…» (1959).

Content

Виталий Иванович Зюзин
Хиппи в СССР 1983–1988. Мои похождения и были

Часть 1. 1983–1985

Предисловие

Начало. Крока

Прозвища

Первая поездка

Знакомства

Работа

Флэт у меня дома

Последний этап работы на АЗЛК

Первое апреля 1986 года на Арбате

Пицунда 1

Дикая жизнь

Гауя, Ставрополь

Рассуждение 1. Система, рок

Фестиваль молодежи и студентов 1985 года

Марш памяти Хиросимы

Выставка у Грибоедова в августе 1985 года

Выезд на Клязьму

Подпольные концерты на «Соколе»

Рассуждение 2. Куда сходить? Чем развлечься?

Послефестивальная осень 1985 года

О лживости и двуличии советского строя

«Турист» на улице Кирова. Женя Беляевская

Тусовщики

«Чайник» на «Ноге»

Концерт Лозы в Политехническом

Московские культурные и политические тусовки в нашей среде

Другие художники

Аксеновы

Музыкальные тусовки

Гриф. Концерт Гребня и Агузаровой в рок-лаборатории

Алиса. Миша Красноштан

Концерт в Загорянке. Гребень в Манеже

Приложение к части 1. Дневник 1984 – начала 1986 года

Часть 2. 1985–1986

Подготовка к выставке

Первая квартирная выставка

Религиозные приобщения

Новый, 1986 год

Принцесса

То, что можно было бы назвать политической активностью

Опять возвращаемся к культуре. Выставка прикидов

Леша Фашист

Саша Диоген

Личная жизнь

Смерть Гоги

Опять Рига. У Батюшки

Питер. Эрмитаж

Данилов монастырь. Честнов

Чернобыль

Разное восприятие путешествий

1 июня 1986 года

Свадьба Ромашки и Машки

Пицундское винтилово 1986 года

Крым. Феодосия. Эйчкидаг

Записи из дневника

Часть 3. Завоевание арбата и прочие мои похождения

«Ударник». Мысль о выставке на Арбате

Руслан Индеец

Арбатская выставка 6 сентября 1986 года. Завоевание свободы

Зачем нас было разгонять?

О полиции и секретных службах

Расставание и новая встреча

Новый арбатский пипл

Новый, 1987-й

Казань. «Наутилус», «Урфин Джюс», «Чайф»

Выставки в ДК ЗИЛа. «Ирис» и «Фризия». Прочие

Печать о нас. 1987

Дворники-котельщики. Жутовский

Манифесты Мефодия и Саши Сталкера

Любера

Игорь Каменев

Еще о Системе

Кем еще работали

Выставка на Гоголях 3 мая 1987 года

Что случилось на бульваре

Манифестация против насилия властей 10 мая 1987 года

Свадьба с Катей Русалочкой

Поколение дворников, сторожей и котельщиков

Булгаков. Нехорошая квартира

Скватты

И снова Крым

Пары

В реставрации

Последняя тусовка. Неприветливая Гауя

Потом

Джон Ричардсон

2000-е

Закончу тем, с того начинал. Еще немного о Сольми

Заключение

Краткий словарик жаргона хиппи

Иллюстрации

Сноски