Кристофер Ишервуд

Фиалка Пратера

Посвящается Рене Блан-Роос

Christopher Isherwood

PRATER VIOLET

© Christopher Isherwood, 1945, 1973

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

– Мистер Ишервуд?

– Слушаю.

– Кристофер Ишервуд?

– Да, это я.

– Знаете, мы вчера весь день не могли до вас дозвониться, – с легкой укоризной произнес голос на том конце провода.

– Меня не было дома.

– Не было дома? – Кажется, звонивший мне не поверил.

– Да.

– А, понятно… – Задумчивая пауза, затем с подозрением: – Странно… У вас постоянно было занято.

– Простите, а с кем имею честь? – резковато поинтересовался я.

– «Империал буллдог».

– Кто-кто?

– «Империал буллдог пикчерз». Я звоню от имени мистера Четсворта… К слову, вы не бывали в Блэкпуле в тысяча девятьсот тридцатом году?

– Вы что-то напутали… – Я уже приготовился повесить трубку. – Ни разу в жизни не бывал в Блэкпуле.

– Прелестно! – Мой собеседник деловито хохотнул. – Значит, вы и мюзикл под названием «Фиалка Пратера» не видели?

– Нет. При чем тут?..

– Его сняли после трех показов. Однако мистеру Четсворту нравится музыка и почти все песни… Кстати, ваш агент утверждает, что вы прямо-таки знаток Вены.

– Вены? Я ездил туда всего раз, и то на неделю.

– Всего на неделю? – сварливо повторил голос. – Не может быть. Нам дали понять, что вы там жили.

– Речь, наверное, шла о Берлине.

– Ах, Берлин? Там ведь почти как в Вене? Мистеру Четсворту нужен человек, понимающий европейцев. Вы же говорите по-немецки? Это пригодилось бы, ведь режиссером у нас будет Фридрих Бергманн из Вены.

– А-а…

– Сам Фридрих Бергманн.

– Не слыхал о таком.

– Странно. Он тоже много проработал в Берлине. Вы не работали там в сфере кино?

– Я никогда и нигде в кино не работал.

– Как не работали? – испуганно спросили меня и тут же, оживившись, добавили: – Впрочем, не важно, мистеру Четсворту, по-моему, все равно. Он часто привлекает авторов без опыта в кинематографе. Я бы на вашем месте не волновался…

– Послушайте, – перебил я, – с чего вы взяли, будто мне хоть сколько-нибудь интересно ваше предложение?

– О… знаете, мистер Ишервуд, это уже, боюсь, вне моей компетенции… – затараторили в трубке. – Уверен, мистер Кац все уладит с вашим агентом. Не сомневаюсь, мы с вами как-нибудь договоримся. Будем на связи. До свидания…

– Минуту, я…

Трубку повесили. В некотором возмущении я, как дурачок, принялся давить на рычаг. Потом отыскал в справочнике номер «Империал буллдог», набрал было его и тут же положил трубку. Вернулся в столовую – мама с Ричардом, моим младшим братом, все еще сидели за столом. Я встал в дверном проеме и как ни в чем не бывало закурил.

– Это Стивен? – спросила мама. Обычно она знает, когда нужно заговорить первой.

– Нет. – Я выдохнул облако густого дыма и хмуро взглянул на каминную полку, где тикали часы. – Киношники.

– Киношники! – Ричард со звоном опустил чашку на блюдце. – О, Кристофер, это же здорово!

Я нахмурился сильнее.

Выдержав должную паузу, братец очень и очень осторожно поинтересовался:

– Хотели, чтобы ты написал им сценарий?

– Судя по всему, – скучающе протянул я.

– О, Кристофер, это так увлекательно! О чем фильм? Или тебе нельзя говорить?

– Я не спрашивал.

– А, понятно… Когда приступаешь?

– Никогда. Я отказался.

– Отказался? О… жалость какая!

– Вообще-то…

– А что так? Мало денег предлагали?

– О деньгах мы не говорили, – с намеком на укор ответил я Ричарду.

– Ну да, конечно, это не твое дело. О таких вещах договаривается агент. Уж он-то знает, как выдоить заказчика досуха. И много ты запросишь?

– Я же тебе сказал: я отклонил предложение.

Повисла еще пауза, после которой мама самым своим заботливым и беззаботным тоном произнесла:

– Право слово, фильмы нынче день ото дня становятся только глупее. Неудивительно, что путного писателя в кино никакими деньгами не заманишь.

Я молчал, но хмурился уже не так сильно.

– Думаю, через пару минут они перезвонят, – с надеждой произнес Ричард.

– С какой стати?

– Должно быть, ты нужен им позарез, иначе стали бы они звонить в такую рань? К тому же киношники отказов не принимают, так ведь?

– Поди, звонят уже следующему в списке кандидатов, – фальшиво зевнул я. – Ладно, пойду, что ли, домучаю одиннадцатую главу.

– Умеешь же ты сохранить хладнокровие в любой ситуации, – восхищенно и с полным отсутствием Софоклова сарказма похвалил меня Ричард. – Я бы на твоем месте так переволновался, что до конца дня не сумел бы выжать из себя и слова.

– Увидимся, – пробормотал я, снова зевая и потягиваясь, однако у двери на меня напала такая нерешительность, что я застыл, глядя на сервант. Потеребил ключик в замке на ящике с ложками, закрыл его, открыл, закрыл. Высморкался.

– Еще чаю? – предложила мама, с легкой улыбкой глядя на мое представление.

– О, не отказывайся, Кристофер, он еще совсем не остыл!

Не говоря ни слова, я вернулся за стол. Утренняя газета так и лежала там, где я бросил ее полчаса назад, – смятая и безвольная, будто из нее кровью утекли все новости. По-прежнему муссировали тему выхода Германии из Лиги Наций. Какой-то эксперт предсказывал, что где-то в следующем году, когда линия Мажино[1] станет неуязвимой, Гитлеру нанесут превентивный удар. Геббельс предупредил германский народ, что на выборах двенадцатого ноября[2] будет всего два пункта: «за» и «за». Губернатор Кентукки Руби Лаффун присвоил Мэй Уэст[3] звание полковника.

– Дантист кузины Эдит, – сообщила мама, передавая мне чашку, – похоже, не сомневается, что Гитлер скоро нападет на Австрию.

– Серьезно? – Я как-то вдруг повеселел и, сделав большой глоток, откинулся на спинку стула. – Право, у дантистов такие источники сведений, каких больше ни у кого нет. Вот только я в своем неведении не возьму в толк, каким образом…

И меня понесло. Мама подливала чаю Ричарду и себе. Словно разыгрывая пантомиму, они с улыбками передавали друг другу молоко и сахар, а потом сидели, с комфортом откинувшись на спинки, – ни дать ни взять завсегдатаи ресторана при первых нотах любимой мелодии.

Через десять минут я разгромил все возможные аргументы, которых стоило ожидать от дантиста, и еще много тех, которых не стоило. В ход пошли мои любимые словечки: гауляйтер, солидарность, демарш, диалектичный, гляйхшальтунг[4], инфильтрация, аншлюс, реализм, транш, партиец. Затем, закурив еще сигарету и переведя дух, я вкратце принялся рассказывать историю национал-социализма после Пивного путча[5].

Зазвонил телефон.

– Вот ведь докучливая штуковина! – мягко посетовал Ричард. – Вечно звонит, когда ты рассказываешь что-нибудь интересное. Не отвечай. Скоро им надоест…

Однако я уже вскочил с места, едва не опрокинув стул, и выбежал в коридор.

– Алло, – запыхавшись, произнес я в трубку.

Ответа не было. Лишь кто-то горячо с кем-то спорил на фоне музыки по радио.

– Алло? – повторил я.

Голоса зазвучали еще тише.

– Алло! – уже кричал я.

На этот раз меня услышали. Трубку накрыли ладонью, окончательно глуша голоса и музыку.

– Ну и черт с вами!

Ладонь убрали.

– Идиотизм! – пророкотал мужской голос с сильным иностранным акцентом. – Словами не выразишь!

– Алло! – закричал я. – Алло! Алло! Алло! Алло! Алло!

– Подождите, – отрывисто, будто назойливого ребенка, попросил иностранец.

– Черта с два я стану ждать! – Прозвучало так глупо, что я сам расхохотался.

С трубки на том конце снова убрали ладонь, и в микрофон водой из-за прорванной плотины хлынули голоса и музыка. Да как громко!

– Алло, – быстро и нетерпеливо заговорил иностранец. – Алло, алло!

– Алло?

– Алло? Это доктор Бергманн.

– Доброе утро, доктор Бергманн.

– Да? Доброе утро. Алло? Алло, я бы хотел поговорить с мистером Ишервудом. Немедленно, если позволите.

– Слушаю.

– Мистер Кри-истоф-фер Ишерву-уд… – очень осторожно, как будто читая с бумаги, протянул доктор Бергманн.

– Да. Это я.

– Ja, ja…[6] – Терпение Бергманна достигло предела. – Я бы хотел лично переговорить с мистером Ишервудом. Позовите его, будьте добры.

– Кристофер Ишервуд – это я, – ответил я на немецком. – С вами только я и говорил.

– Ах, так это вы, мистер Ишервуд! Чудесно! Что же вы сразу не сказали? И вы знаете мой язык? Браво! Endlich ein vernünftiger Mensch![7] Вы не представляете, как я рад вас слышать! Скажите, дружище, можете вы ко мне приехать, прямо сейчас?

– Сегодня, хотите сказать? – насторожился я.

– Нет, сейчас, как можно немедленнее, сей же миг.

– У меня жутко занятое утро… – попробовал отговориться я, однако доктор Бергманн перебил меня, страдальчески вздохнув:

– Какая глупая затея. Просто ужас. Я сдаюсь.

– Впрочем, после обеда я бы, пожалуй…

Бергманн как будто не слышал.

– Безнадежно, – бормотал он. – Я совершенно один в этом проклятом идиотском городе. Никто ни слова не понимает. Ужас. Ничего не поделаешь.

– А вы бы не могли, – предложил я, – приехать ко мне?

– Нет, нет. Ничего не поделаешь. Забудьте. Это все чересчур сложно. Scheusslich[8]. – Повисла пауза.

Я в напряжении закусил губу и стал обдумывать главу одиннадцатую. Решимость постепенно таяла… Да будь он проклят!

– Где вы живете? – без энтузиазма спросил я.

Бергманн там к кому-то обернулся и воинственно проревел:

– Где я живу?

Я не расслышал, что ему ответили. Сам Бергманн прорычал:

– Ни слова не понимаю. Вот сами ему и скажите.

– Алло, сэр? – уверенно заговорил со мной кокни[9]. – Мы в отеле «У Кована», что в Бишопсгейте. Сразу через улицу от станции метро. Не промахнетесь.

– Благодарю, – ответил я. – Скоро буду. До св…

Бергманн торопливо заговорил:

– Момент! Момент! – После непродолжительной, но яростной борьбы он, похоже, вновь завладел трубкой: – Скажите, друг мой, когда вы будете?

– О, примерно через час.

– Час? Это слишком долго. На чем вы едете?

– На метро.

– Не лучше ли взять такси?

– Нет, – решительно возразил я, прикинув стоимость поездки от Кенсингтона до станции «Ливерпуль-стрит», – не лучше.

– Почему же?

– Так даже медленнее, чем на подземке. Ну знаете, пробки на дорогах…

– Ах, пробки. Просто ужас. – Снова послышался глубокий-глубокий хриплый вздох. Точно кит приготовился нырнуть в пучину океана.

– Не волнуйтесь, – попытался я ободрить Бергманна. Разубедив его насчет такси, я к нему даже потеплел. – Очень скоро буду у вас.

Бергманн слабо застонал. Он явно не поверил мне.

– Прощайте, друг мой.

– Auf Wiedersehen… Или нет, так пока нельзя сказать? Мы же с вами еще не виделись[10]. – Однако он успел повесить трубку.

– Что, снова киношники? – спросил Ричард, когда я вернулся в столовую.

– Нет. То есть да, в некотором смысле. Потом расскажу. Сейчас надо бежать. О, мамочка, я, наверное, слегка опоздаю к обеду…

* * *

Само собой, отель «У Кована» не располагался через улицу от станции метро. Вообще, если вас заверяют, мол, что-то стоит сразу через дорогу от станции метро, знайте: это не так. К отелю я прибыл в дурном расположении духа; мне дважды неверно указали дорогу, один раз меня чуть не сбил автобус, а еще я запыхался. Так хотелось встретить Бергманна достойно, но всю дорогу от подземки пришлось бежать.

Заведение было довольно небольшим. У двери стоял носильщик – должно быть, нарочно ждал.

– Вы мистер Ишервуд, верно? То-то доктор будет рад. Он сильно недоволен. Из-за какой-то ошибки приехал на день раньше условленного. В порту его никто не встретил, были какие-то проблемы с паспортом и на таможне, да еще он потерял чемодан. Обычная кутерьма. Порой такое случается.

– Где он сейчас? Наверху?

– Нет, сэр. Только что выбежал за сигаретами. Наши ему не нравятся. Видно, если привык к континентальному табачку, другой и не нужен. У него вкус мягче.

– Хорошо. Я подожду.

– Позвольте совет: лучше идите за доктором. Сами знаете, каково у нас иностранцам: средь бела дня на Трафальгарской площади теряются. Не то чтобы мы на их месте вели себя ловчее… Уже не знаю, что и думать, доктора минут двадцать как нет.

– В какую сторону он пошел?

– Третий дом за углом налево. Не промахнетесь.

– Как я узнаю доктора Бергманна?

– О, сэр, – с задором ответил носильщик, – его ни с кем на свете не спутаешь.

* * *

Девушка в табачной лавке оказалась не менее словоохотливой. Не пришлось даже описывать доктора Бергманна – его визит и без того произвел на нее сильное впечатление.

– Тот еще чудак, – хихикая, сказала она. – Спросил, каково мне целый день тут торчать. А я ему: даже не думала, времени нет… Потом мы разговорились о снах.

Бергманн поведал о некоем заграничном докторе, утверждавшем, что в снах заложен совершенно неожиданный смысл. Преподнес он это как великое научное открытие, чем сильно позабавил девушку, уронив себя в ее глазах: она-то про сны знала давно. От тетки ей достался «Сонник царицы Савской», который составили, еще когда тот доктор на свет не родился.

– Представляете, сосиски снятся к ссоре. Если только вы их не едите – тогда сон к любви или доброму здравию, так же как и чихание или грибы. Мне на днях приснилось, будто я снимаю чулки, а на следующее утро брат перевел мне почтой пять фунтов и шесть шиллингов. Сны, конечно, не всегда вот так сбываются, бывает, что и не сразу…

Тут я наконец сумел перебить ее, спросив, в какую сторону ушел Бергманн.

Девушка ответила, что ему захотелось купить журнал или еще какого чтива, и она отправила его к Митчеллу, это в конце улицы – там сразу увидишь.

– Вы бы отнесли ему сигареты, – добавила она. – Он их на прилавке забыл.

У Митчелла тоже запомнили иностранного господина, но уже не в таком хорошем свете. Тут он успел набедокурить. Бергманн попросил «Нью Уорлд-стейдж» и пришел в сильное негодование, когда парнишка-продавец, решив, что это театральный журнал, принес не то «Стейдж», не то «Эра». Я живо представил, как Бергманн стонет: «Безнадежно. Ничего не поделаешь», – снисходя потом до объяснений, дескать, «Нью Уорлд-стейдж» – это немецкий журнал о политике. Парнишка посоветовал ему заглянуть в привокзальную книжную лавку.

Я совершенно вышел из себя. Дело все больше напоминало погоню, и я, точно гончая, несся по следу. Однако только в книжной лавке ощутил себя полным глупцом. Продавцы там были слишком заняты и не запомнили никого с иностранным акцентом; за последние полчаса к ним таких заглянуло несколько человек. Я ошалело огляделся по сторонам, обратился к двум похожим с виду незнакомцам, нарвавшись в ответ на подозрительные и оскорбленные взгляды, и поспешил назад в отель.

Носильщик снова меня ждал.

– Не повезло, сэр. – Он обращался ко мне, как сочувствующий болельщик к последнему в забеге с препятствиями.

– Вы о чем? Бергманн так и не вернулся?

– Вернулся и снова ушел, через минуту, как вы убежали. «Где он?» – спрашивает, совсем как вы. Потом ему позвонили – господин со студии. Мы ему все утро дозвониться пытались. И вот, он попросил доктора приехать как можно быстрее. Я говорил, что вы сейчас вернетесь, но доктор и слушать не стал. Он такой, сэр, – само нетерпение. Я его в такси и посадил.

– Он не оставил мне записки?

– Оставил, сэр. Вы должны встретиться с ними в кафе «Рояль». Ровно в час.

– Да будь я проклят.

Я прошел в вестибюль, сел в кресло и утер пот со лба. Что ж, ладно. Кем они себя возомнили? Будет мне наука. Одно я решил точно: от меня они и слова не дождутся. Только если не придут ко мне сами и не просидят у порога весь день.

* * *

Я нашел их в гриль-зале.

Явился на десять минут позже, слегка потешив уязвленное тщеславие. Метрдотель знал мистера Четсворта и указал, где его найти. Я же присмотрелся к нему с расстояния, не спеша подходить к столику.

Спиной ко мне сидел обладатель взъерошенной седой шевелюры, а напротив него – мордатый блондин с жиденькими прилизанными волосами, в очках с толстой роговой оправой. Седой напряженно подался вперед, тогда как мордатый, душа нараспашку, откинулся на спинку стула.

– Между нами, – разглагольствовал он, – у них один недостаток: нет savoir vivre[11].

Взгляд его бледных, увеличенных очками глаз блуждал по залу. Без удивления он задержался на мне:

– А вот и мистер Ишервуд. Рад видеть. Вы двое, полагаю, еще не знакомы?

Сказав это, мордатый остался сидеть, зато Бергманн с поразительной живостью вскочил из-за столика. Ни дать ни взять клоун на представлении.

«Грустный клоун», – отметил я про себя и, пожимая Бергманну руку, не сдержал улыбки: мне показалось, что представлять нас друг другу излишне. Бывает, встретишь человека, и оказывается, что давно его знаешь. Разумеется, мы с Бергманном знали друг друга. Сам он, его голос, черты были несущественны, а вот его лицо я знал. Это было лицо политической ситуации, целой эпохи. Лицо Центральной Европы.

Уверен, Бергманн понимал, что происходит у меня в голове.

– Как поживаете, сэр? – Он с легкой иронией выделил последнее слово. Мы некоторое время постояли, приглядываясь друг к другу.

– Присаживайтесь, – великодушно пригласил мистер Четсворт. Затем он поднял голос: – Garçon, la carte pour monsieur![12] – Посетители на нас обернулись. – Советую взять Tournedos Chasseur[13], – добавил он.

Я же выбрал Sole Bonne Femme[14], которое мне, в общем-то, не нравится, просто оно первым попалось на глаза, да и я был решительно настроен доказать Четсворту, что решаю за себя сам. Он успел заказать шампанское.

– До вечера ничего другого не пейте. – Четсворт поведал, что в Сохо есть погребок, где он хранит личные запасы кларета. – Прикупил неделю назад на аукционе шесть дюжин. Поспорил с дворецким, что найду нечто получше того, что было у нас. Он у меня чертовски хорош, негодник такой, но тут был вынужден признать мою правоту.

Бергманн чуть слышно хмыкнул. Под его пристальнейшим взглядом любой смутился бы и смолк, но Четсворт продолжал неспешно есть, сопровождая каждый кусочек новым откровением. Бергманн же, проглотив мясо с каким-то остервенелым нетерпением, закурил. Зажатая в его крепких волосатых пальцах без колец сигарета обвиняющим указательным перстом смотрела точно в грудь Четсворту.

Невероятно крупная голова Бергманна была словно высечена из гранита. В ней я видел бюст римского императора с темными глазами старого лихача. Тесный тускло-коричневый костюм Бергманну не шел, воротник рубашки душил, неровно повязанный галстук сбился набок. Краем глаза я разглядывал большой и крепкий подбородок, угрюмо сжатые в линию губы, резкие морщины, идущие вниз от царственного носа, буйные черные волосы в ноздрях. У Бергманна было лицо императора, а вот глаза… глаза принадлежали его рабу, рабу, который с насмешкой повинуется, следит, шутит и осуждает непонимающего господина; раба, на которого господин всецело полагается в развлечениях, руководстве и проявлении власти; раба, что пишет басни о зверях и людях.

От вина Четсворт плавно, как бы невзначай, перешел к Ривьере. Спросил у Бергманна, не бывал ли тот в Монте-Карло. Бергманн отрицательно хмыкнул.

– Охотно вам признаюсь, – сказал Четсворт, – что Монте – родина души моей. Канны мне всегда были безразличны, а у Монте есть je ne sais quoi[15], нечто уникальное. У меня пунктик: каждую зиму приезжать туда дней на десять. Дела, не дела – срываюсь и еду. Если бы не отдых в Монте, проклятые туман и морось Лондона меня доконали бы. Месяц гриппа, если не хуже. Да я, черт возьми, студии услугу оказываю – так им и говорю. Garçon!

Четсворт сделал паузу, чтобы заказать, не спросив нас, креп «Сюзетт», и признался, что он на самом деле вовсе не игрок.

– Мне хватает азарта и риска в киноиндустрии, а рулетка – забава для дурачков. Пусть сосунки да старухи в нее играют. Хотя шмен-де-фер[16] мне нравится, в том году пару тысяч в нее просадил. А вот моя супруга предпочитает бридж. Чертовски, говорю я ей, ограниченно.

Мне стало любопытно, хватает ли Бергманну познаний в английском, чтобы поспевать за мыслью Четсворта. Выражение его лица становилось все более и более загадочным. Похоже, и Четсворт это заметил, он начал сомневаться в своей аудитории. Попробовал зайти с другой стороны, похвалив метрдотелю креп «Сюзетт».

– Мои комплименты Альфонсу, и передайте ему, что он превзошел себя.

Метрдотель низко поклонился. Видимо, знал, как вести себя с Четсвортом.

– Ради вас, мсье, мы всегда рады постараться. Вы большой знаток и ценитель.

Четсворт прямо просиял.

– Жена все пеняет мне, называет красным. А я вот не могу удержаться, с души воротит от того, как обращаются с обслугой. Никакого внимания, особенно к шоферам, будто они не люди вовсе. У наших снобов люди дохнут на работе: встают ни свет ни заря, собственной душой не владеют. Я себе такого позволить не могу, держу трех шоферов: двое возят меня днем, третий ночью. Жена всю плешь проела, говорит, уволь кого-нибудь. Я ей: «Либо у нас работают все трое, либо садись за руль сама». Уж она-то не сядет. Женщины чертовски дурные водители, но моя хотя бы это признает.

Подали кофе, и Четсворт достал внушительный чехол удивительной работы: отделанный красным сафьяном, размером с карманную Библию. Внутри лежали сигары. Каждая, сообщил Четсворт, стоит пять фунтов и шесть пенсов. Я отказался, зато Бергманн угостился, прикурив с невероятно мрачной и хмурой физиономией.

– Стоит к ним пристраститься, и больше ничего другого курить не станете, – заверил нас Четсворт, а потом снисходительно добавил: – Завтра пришлю вам коробочку.

До этого образ Четсворта казался мне неполным, зато сейчас, попыхивая сигарой, он словно вырос. В бледных глазах зажегся пророческий огонек.

– Уже много лет у меня одна великая цель. Вы будете смеяться, как и все. Говорят, я чокнутый… Мне все равно. – Он сделал паузу, а после торжественно произнес: – «Тоска», с Гарбо[17].

Бергманн бросил на меня быстрый загадочный взгляд, затем выдохнул с такой силой, что голову Четсворта окутало облаком смешанного дыма. Видимо, такой реакции Четсворт и добивался, потому как вид у него был очень довольный.

– Без музыки, конечно же. Я бы сделал все совершенно просто. – Он снова замолчал, видимо, ожидая наших возражений, но мы молчали. – Это одна из величайших историй, просто люди ее не понимают. Боже, она величественна.

Еще одна многозначительная пауза.

– Знаете, кого я хочу в сценаристы?

Судя по тону, Четсворт готовился нас оглушить.

Тишина.

– Сомерсета Моэма.

Полнейшая тишина, нарушаемая пыхтением Бергманна.

Четсворт откинулся на спинку и, будто вынося ультиматум, произнес:

– Не заполучу Моэма, брошу затею к черту.

Я хотел было спросить: «Уже обращались к нему?» – но вопрос показался мне неуместным. Под серьезным взглядом Четсворта я выдавил слабую нервную улыбочку. Она ему, впрочем, понравилась: видимо, он истолковал ее как-то по-своему и неожиданно ответил мне своей довольной улыбкой.

– Уверен, я знаю мысли Ишервуда, – заявил Четсворт. – И он тоже прав, черт побери. Признаю. Я несносный интеллектуальный сноб.

Бергманн резко поднял на меня взгляд. Ну вот, подумал я, наконец-то он заговорит. Черные глаза сверкнули, губы изогнулись, формируя слово, а руки уже обрисовали жест, как вдруг Четсворт произнес:

– Привет, Сэнди.

Я обернулся и не поверил глазам: возле столика стоял Эшмид. Эшмид, который за десять лет остался практически прежним: все тот же красавчик шатен, не изменивший вкусу к повседневной моде, в изящной спортивной куртке, шелковом пуловере и фланелевых брюках.

– Сэнди – наш редактор, – принялся представлять его Бергманну Четсворт. – Упорный, как мул: и Шекспира перепишет, если ему не понравится.

Эшмид по-кошачьи улыбнулся.

– Привет, Ишервуд, – тихо и весело произнес он.

Мы встретились взглядами.

Так и хотелось спросить: «Ты-то здесь за каким чертом?!» Я ведь и правда сильно поразился. Эшмид поэт. Эшмид звезда Общества Марлоу[18]. Он явно сообразил, о чем я думаю, однако своими ясными золотистыми глазами смотрел на меня с усмешкой как ни в чем не бывало.

– Вы двое знакомы? – спросил Четсворт.

– В Кембридже учились, – коротко ответил я, продолжая с вызовом глядеть на Эшмида.

– В Кембридже, говорите? – впечатленный, повторил Четсворт. Мои акции явно взлетели на несколько пунктов.

Взглядом я как бы призывал Эшмида: ну, опровергни, – однако он лишь улыбался.

– Время возвращаться на студию, – вздохнул Четсворт, поднимаясь из-за стола и разминая ноги. – Доктор Бергманн поедет с нами, Сэнди. Поставишь ему тот фильм с Розмари Ли, хорошо? Как он, чтоб его?..

– «Луна над Монако», – ответил Эшмид таким тоном, каким иной человек запросто произносит «Гамлет».

Бергманн с глухим трагичным стоном встал.

– Работа так себе, – весело сказал ему Четсворт, – зато увидите актрису в деле.

Мы направились к двери. Довольный и дородный Четсворт, высокий и стройный, словно кипарис, Эшмид, а между ними – массивный и приземистый Бергманн. Я же плелся в хвосте, ощущая себя лишним.

Четсворт властным жестом отослал гардеробщика прочь и сам помог Бергманну надеть пальто. Со стороны казалось, будто он одевает римскую статую. Шляпа Бергманна напоминала дурную шутку: маленькая, она нелепо сидела на макушке в копне седых кудрей, а лицо Бергманна угрюмо выпирало из-под нее, словно лик низложенного и осмеянного толпой императора. Эшмид, конечно же, не носил ни шляпы, ни пальто. При себе он имел только идеально сложенный зонт. На улице ждал «роллс-ройс» Четсворта с шофером – машина в светло-серых тонах, в масть свободной, ладно скроенной одежде хозяина.

– Сегодня лучше хорошенько выспаться, Ишервуд, – милостиво посоветовал мне Четсворт. – Мы загоняем вас в хвост и в гриву.

Эшмид молча, с улыбкой забрался в машину следом за ним.

Бергманн задержался. Пожимая мне руку, он невероятно тепло и очаровательно улыбнулся.

– До свидания, мистер Ишервуд, – произнес он по-немецки, стоя ко мне чуть не вплотную. – Я позвоню утром. – Его взгляд был глубок и ласков. – Уверен, нам понравится работать вместе. Вы и сами уже знаете, я перед вами совершенно открыт. Мы с вами как двое женатых мужчин, что встретились в борделе.

* * *

Дома Ричард с мамой ждали меня в гостиной.

– Ну?

– Успехи есть?

– Как все прошло?

– Ты его видел?

Я плюхнулся в кресло.

– Да, – сказал я, – мы встретились.

– И… все хорошо?

– В каком смысле – все хорошо?

– Ты берешься за работу?

– Не уверен… хотя… да. Да, видимо, берусь.

* * *

Человек Четсворта определил Бергманна на служебную квартиру в районе Найтсбридж, недалеко от Гайд-парка. Там я доктора следующим утром и застал: я еще не поднялся по лестнице, а он уже вышел встречать меня на площадку.

– Поднимайтесь! – приветственно зазывал Бергманн. – Выше! Выше! Смелее! Где же вы? Не сдавайтесь! Ага! Ну наконец! Servus[19], дружище!

– И? – спросил я, пожимая ему руку. – Как вам тут?

– Ужасно! – Бергманн комично подмигнул мне из-под кустистой черной брови. – Тут сущий ад! Вы взошли в преисподнюю.

Этим утром он напоминал не императора, а старого шута: взъерошенного, в цветастом шелковом халате и трагикомичного, как все клоуны, отдыхающие за кулисами после представления.

Он положил руку мне на плечо.

– Во-первых, объясните, пожалуйста: во всем ли городе столь же ужасно, как здесь?

– Ужасно? Отчего же? Мы в лучшей части Лондона! Это вы трущоб и пригорода не видели.

Бергманн широко улыбнулся.

– Просто невероятное облегчение.

Он провел меня вглубь квартиры. В небольшой гостиной было жарко, как в тропиках, и накурено, хоть топор вешай. Воняло свежей краской. Всюду были разбросаны предметы одежды, бумаги и книги – будто шлак от извержения вулкана.

– Мадемуазель! – позвал Бергманн, и из дальней комнаты вышла девушка. Прямые светлые волосы убраны за уши; лицо овальное, гладкое и, наверное, даже симпатичное, если бы не острый подбородок. На девушке были очки без оправы, губная помада неверно подобранного оттенка и «форма» стенографистки: опрятные жакет и юбка. – Дороти, познакомьтесь с мистером Ишервудом. Дороти – мой секретарь, прекраснейший из даров великодушного мистера Четсворта. Понимаете, Дороти, мистер Ишервуд – добрый Вергилий, мой проводник в этой англосаксонской комедии.

Дороти ответила улыбкой типичного секретаря – слегка смущенного и в то же время готового к любой прихоти безумного работодателя.

– И да, убавьте, пожалуйста, огонь, – попросил Бергманн. – Дышать нечем.

Дороти опустилась на колени в углу и отключила ревущий газовый камин.

– Я вам еще нужна, – деловым тоном спросила она потом, – или мне пойти заняться письмами?

– Милая, вы нам всегда нужны. Без вас мы и секунды не протянем, вы наша Беатриче. Однако прежде нам с мистером Вергилием надо познакомиться. Или, скорее, это ему надо со мной познакомиться. Ибо, видите ли, – продолжил Бергманн, когда Дороти вышла, – я о вас уже все знаю.

– Вот как?

– Определенно. Все самое важное. Погодите, я вам кое-что покажу.

Бергманн с улыбкой вскинул указательный палец, прося о терпении, и зарылся в одежду и бумаги. С нарастающим любопытством я принялся следить, как он постепенно входит в раж: наткнется на что-нибудь ненужное, рассмотрит, словно смердящий трупик крысы, и отшвырнет, похмыкивая или восклицая: «Омерзительно!», «Scheusslich!», «Невыразимо глупо!». Таким вот образом он откопал пухлую черную записную книжку, зеркальце для бритья, флакон тоника для волос и брюшной ремень. Наконец под горой рубашек отыскался экземпляр «Моей борьбы»[20]; Бергманн поцеловал его и тут же бросил в корзину для бумаг.

– Обожаю его! – сказал он мне, изобразив кривую комичную улыбку.

Затем Бергманн переместился в спальню, где, пыхтя и фыркая, продолжил рыться. Я же подошел к каминной полке, чтобы разглядеть фото крупной смешливой блондинки и худенькой, темненькой девочки затравленного вида. Бергманн тем временем дошел до ванной, откуда выпорхнули влажные полотенца. Наконец раздалось победное: «Ага!» – и Бергманн широким шагом вернулся в гостиную, размахивая над головой книгой. Это был мой роман «Мемориал. Семейный портрет».

– Ага, видите? Я прочитал его в полночь. Потом еще раз утром, в ванне.

Я был до нелепого польщен.

– Ну, – как бы невзначай произнес я, – и как вам?

– Грандиозно.

– Я хотел бы написать лучше. Боюсь, что…

– Вы не правы, – очень сурово перебил Бергманн и принялся листать книгу. – Сцена, где герой пытается покончить с собой… – Он с серьезным видом нахмурился, словно призывая меня оспорить это мнение. – Я нахожу ее совершенно гениальной.

Я покраснел и рассмеялся, а Бергманн посмотрел на меня с улыбкой, точно гордый отец – на сына, которого хвалит директор школы. Затем он похлопал меня по плечу.

– Если не верите, то я вам сейчас кое-что покажу. Я написал это утром под впечатлением от вашей книги. – Он принялся рыться в карманах, которых оказалось всего семь, и потому поиски длились недолго. Наконец Бергманн извлек скомканный лист бумаги. – Мой первый стих на английском. Для английского поэта.

Я взял у него лист и прочитал:

Я малым был, и мать твердила мне,

То больше счастья нет, чем пробуждаться

светлым утром

И песню жаворонка тут же услыхать.

Теперь я вырос и просыпаюсь

в темноте.

Поет мне птица неизвестная на чуждом

языке,

Но все же, я считаю, счастье.

Кто тот певец? Не убоялся града серого!

Утопят ли его вот-вот, беднягу Шелли?

Заставит ли его палач хромать, как Байрона?

Надеюсь, нет, ведь счастлив я от пения его.

– Что ж, – промолвил я, – это прекрасно!

– Нравится? – Бергманн возбужденно потер руки. – Только вы уж исправьте ошибки, прошу вас.

– Зачем? Все и так замечательно.

– Мне кажется, я почти освоил вашу речь, – со скромным удовлетворением сказал Бергманн, – и напишу еще много стихов на английском.

– Можно мне этот оставить себе?

– Вы правда хотите? Давайте я вам подпишу.

Он достал авторучку и начертал: «Кристоферу от Фридриха, сокамерника».

Я бережно отложил лист на каминную полку. Во всей гостиной я не видел места безопасней.

– Это ваша супруга? – спросил я, глядя на фото.

– Да. И Инга, моя дочь. Она вам нравится?

– У нее красивые глаза.

– Играет на фортепиано. Очень талантливая.

– Они остались в Вене?

– К несчастью, да. Очень за них переживаю. В Австрии более не безопасно, чума распространяется. Я звал семью с собой, но жене надо присматривать за матерью, так что все не так-то просто. – Бергманн тяжело вздохнул, затем пристально взглянул на меня: – Вы не женаты.

Прозвучало как обвинение.

– Откуда вы узнали?

– Я такое сразу вижу… Живете с родителями?

– С мамой и братом. Отец умер.

Бергманн хмыкнул и кивнул, словно врач, нашедший подтверждение неутешительному диагнозу.

– Вы типичный маменькин сынок. Такова английская трагедия.

Я рассмеялся.

– Знаете, англичане в большинстве своем женятся.

– На матерях, и это катастрофа. Европа рухнет.

– Должен признать, что не совсем улавливаю…

– Европа непременно рухнет из-за этого, и я все опишу в романе. Первые несколько глав уже готовы. Книга называется «Итонский Эдип»[21]. – Бергманн неожиданно расплылся в чарующей улыбке. – Однако не переживайте, мы все изменим.

– Ну хорошо, – усмехнулся я. – Переживать не стану.

Бергманн закурил и, выдохнув, почти полностью скрылся в облаке дыма.

– Итак, настал ужасный, неизбежный миг, когда нам надо поговорить о преступлении, на которое мы идем: это насилие над обществом, безмерная гнусность, скандал и святотатство… Вы уже прочли оригинальный сценарий?

– Вчера вечером мне прислали его с курьером.

– И?.. – Бергманн внимательно посмотрел на меня, ожидая ответа.

– Он даже хуже, чем я ожидал.

– Чудесно! Отлично! Я, видите ли, тот еще старый грешник, меня уже ничем не проймешь, а вот вы удивляетесь, поражаетесь. Ведь вы невинны, и без этой невинности, невинности Алеши Карамазова, мне ничего не сделать. Я растлю вас, научу всему, с самых основ… Знаете, что такое кино? – Он сложил ладони чашечкой, словно принимая в них утонченный цветок. – Это адская машина. Стоит запустить ее и привести в действие, как она закручивается с невероятной скоростью и не останавливается, не знает пощады. Ее действий не отменить. Она не ждет, пока вы все поймете, не объясняется. Только ширится и пухнет, пока не грянет неизбежный взрыв. И мы, точно анархисты, этот взрыв готовим с предельным остроумием и коварством… Будучи в Германии, вы не смотрели «Frau Nussbaum’s letzter Tag»?[22]

– Смотрел, конечно. Раза три или четыре.

Бергманн просиял.

– Это я его поставил.

– Вы? Серьезно?

– Не знали?

– Боюсь, я не читал титры… Так это же одна из лучших немецких картин!

Бергманн восторженно кивнул, принимая комплимент как должное.

– Скажите это Зонтику.

– Зонтику?

– Красавчику Браммеллу[23], который пришел к нам вчера, когда мы обедали.

– А, Эшмид…

– Он ваш большой друг? – встревоженно спросил Бергманн.

– Нет, – я усмехнулся. – Не совсем.

– Видите ли, его зонтик кажется мне чрезвычайно символичным. Британское благоприличие диктует: «Мои традиции меня защитят. В пределах моего личного парка не случится решительно ничего неприятного, ничего непорядочного». И этот респектабельный зонтик – волшебная палочка англичанина, которой он размахивает в надежде, что Гитлера не станет. Когда же Гитлер нагло откажется исчезнуть, англичанин раскроет зонтик и скажет: «Какое мне, собственно, дело до этого карлика?» И тут сверху прольется дождь из бомб и крови. Зонтик от бомб не защитит.

– Не стоит недооценивать зонтик, – сказал я. – Им успешно пользовались гувернантки против быков. У него очень острый кончик.

– Вы ошибаетесь. Зонт бесполезен… С Гёте знакомы?

– Немного.

– Погодите. Я вам кое-что прочту. Подождите, подождите.

* * *

– Вся прелесть фильма в том, – объяснял я следующим утром маме и Ричарду, – что действие в нем развивается с определенной постоянной скоростью. То, как вы его видите, обусловлено математически. Вот, скажем, есть картина, на нее можно взглянуть лишь мельком или полчаса пялиться в левый верхний угол полотна. То же с книгой. Автор не в силах помешать вам прочитать ее по диагонали, застрять на последней главе или прочесть задом наперед. Смысл в том, что тут вы сами выбираете подход. Другое дело, когда идете в кинотеатр. Вы смотрите фильм именно так, как задумал режиссер. Он вкладывает в ленту какие-то свои мысли, и на то, чтобы уловить каждую из них, вам отводится энное количество секунд или минут. Упустите что-то, и он ничего уже не повторит, не остановится, чтобы объяснить. Просто не сможет. Он запустил процесс, который должен довести до конца… Фильм, видите ли, и впрямь как некая адская машина…

Я осекся, поймав себя на том, что вскинул руки в одном из характерных бергманновских жестов.

* * *

Я вполне доволен собой как писателем, однако едва мы начали сотрудничать с Бергманном, как в первые же несколько дней моя самооценка заметно снизилась. Я льстил себе, считая, будто у меня есть воображение, что я могу придумать диалог или развить характер персонажа. Я верил, будто сумею описать почти что угодно, совсем как художник, способный изобразить старика, стол или дерево.

О, как я ошибался!

Время действия – начало двадцатого века, в преддверии Первой мировой. Теплый весенний вечер в венском Пратере. Танцевальные залы озарены огнями. В кофейнях людно. Оркестры наяривают. Над верхушками деревьев рвутся фейерверки. Раскачиваются качели. Вращаются карусели. Открыты цирки уродцев, цыганки гадают, мальчишки играют на концертинах. Толпы гуляк едят, пьют пиво, прогуливаются тропинками вдоль берега реки. Пьяные горланят песни. Влюбленные под ручку неспешно идут и шепчутся в тени вязов и тополей.

Девушка по имени Тони продает фиалки. Все ее знают, да и у нее для каждого найдется доброе слово. Предлагая цветы, она смеется и шутит. Один офицер лезет целоваться, но она весело уворачивается. Старушка потеряла собачку – Тони сочувствует ей. Какой-то возмущенный и тираничный господин ищет дочь – Тони знает, где та и с кем, но деспоту-отцу не скажет.

Потом, беспечно идя аллеями с корзинкой в руке, она встречает симпатичного студента. Он искренне представляется Рудольфом, однако он не тот, кем кажется. На самом деле это кронпринц Бородании.

Вот это все предстояло описать.

– Не думайте пока о кадрах, – говорил Бергманн. – Только о диалогах. Создайте атмосферу. Надо же камере что-то снимать.

Не получилось. Я чуть не плакал от бессилия. Казалось бы, чего проще? Взять, например, отца Тони. Полный и жизнерадостный мужчина, торгует венскими колбасками. Он говорит с клиентами. Он говорит с Тони. Тони говорит с клиентами. Те отвечают. И все это здорово веселит, забавляет, радует. Вот только что они там, черт побери, говорят?

Я не знал, не знал, что писать, – и обратился к гордости. В конце-то концов, работаю на киношников, мне подвернулась халтура, нечто изначально поддельное, дешевое, вульгарное. Нечто ниже моего достоинства. Зря я вообще в это ввязался, поддавшись опасному обаянию Бергманна, а еще купившись на гонорар в размере двадцати фунтов в неделю, которые «Империал буллдог» отстегивала мне с готовностью и легкостью. Я предавал искусство. Неудивительно, что работа не шла.

Всё отговорки. Я и сам в них не верил. Речь людей не вульгарна. Старик, продающий колбаски, не вульгарен, хотя изначально «вульгарный» и значит «простонародный». Вот у Шекспира он заговорил бы. И у Толстого. А у меня молчал, потому что, несмотря на весь мой салонный социализм, я был снобом. Я не знал, кто и как говорит. Мне бы только юношей из закрытых школ да невротическую богему озвучивать.

В отчаянии я обратился к знакомым фильмам. Пытался быть умным, острить. Придумывал сложные, многословные шутки. Я написал диалог длиной в страницу, который ни к чему не привел и лишь выдавал интрижку с чужой женой у какого-то второстепенного персонажа. Что до Рудольфа, принца инкогнито, то он разговаривал как худший, шаблоннейший герой музыкальных комедий. Мне было страшно показывать свои потуги Бергманну.

Он прочел мою писанину, сильно хмурясь и под конец издав короткий утробный хмык; впрочем, он не испугался и не удивился.

– Позвольте я вам кое-что скажу, мэтр, – произнес он, походя бросая рукопись в мусорную корзину. – Фильм – это симфония. Каждое движение прописано в определенном ключе. Ноты нужно брать верно и своевременно. Оркестр должен быть сыгранным, чтобы удерживать внимание зрителя.

Подсев ко мне и прерываясь только на глубокие затяжки сигаретой, он принялся расписывать вступительные кадры. Это было поразительно. Все ожило. Деревья зашумели на вечернем ветерке, музыка зазвучала, карусели завертелись, а люди заговорили. Бергманн импровизировал с диалогами, наполовину на немецком, наполовину на смешном английском, но звучало ярко и натурально. У Бергманна засверкали глаза, он принялся играть жестами, гримасничал. Я рассмеялся. Все было так просто, очевидно и удачно. Как я сам до этого не додумался?

Бергманн слегка похлопал меня по плечу:

– Правда же здорово?

– Чудесно! Я все запишу, пока не забыл.

Он тут же сделался очень серьезен:

– Нет, нет, это не то. Все не то. Я лишь хотел дать вам кое-какое представление… Нет, это не годится. Постойте. Нам надо поразмыслить…

Солнце скрылось в тучах. Посмурневший Бергманн ударился в философский анализ. Сходу назвал десяток лежавших на поверхности причин, по которым его вариант брать нельзя. Как я сам о них не подумал? Наконец Бергманн вздохнул.

– Все не так-то просто… – Он закурил еще сигарету. – Не так-то просто, – бормотал он. – Погодите, погодите. Посмотрим…

Бергманн встал и, мало не протаптывая в ковре дорожку, принялся расхаживать по комнате. Пыхтя и жестко сцепив руки за спиной, закрылся от меня и мира, точно дверь темницы. Потом его осенило. Он замер и улыбнулся пришедшей в голову мысли.

– Знаете, как говорит моя супруга, когда я сталкиваюсь с такими вот трудностями? «Фридрих, ступай и напиши стишок. Сейчас я приготовлю ужин и придумаю за тебя эту идиотскую историю. В конце концов, проституция – дело женское».

* * *

Так вел себя Бергманн в хорошие дни; в дни, когда я был Алешей Карамазовым или, как он говорил Дороти, Валаамовой ослицей[24], которая «сподобилась выдать чудесную строку». Моя некомпетентность лишь ярче разжигала в нем воображение. Он сорил эпиграммами и сиял, воистину поражаясь самому себе. В такие дни мы идеально подходили друг другу. Бергманн едва ли вообще нуждался в соавторе. Ему нужны были стимул и сочувствие; ему нужен был кто-то, с кем можно поговорить по-немецки. Слушатель.

Супруга писала ему ежедневно, Инга – два или три раза в неделю, а он зачитывал мне отрывки из писем, полные домашнего тепла, театральных и политических сплетен; от них он переходил к анекдотам, к первому концерту Инги, теще, немецким и австрийским актерам, пьесам и фильмам, которые поставил. Бергманн целый час мог живописать, как снимал «Макбета» в Дрездене – с масками, в стиле греческой трагедии. Целое утро – декламировать свои стихи или плакать по последним дням в Берлине, весной того года, когда по улицам бандитами рыскали штурмовики, а жена несколько раз спасала его из опасных ситуаций меткой остротой или шуткой. Бергманн хоть и был австриец, ему советовали бросить работу и поскорее бежать из Германии. В результате его семья осталась почти без средств.

– Только поэтому я Четсворту и не отказал. Выбора попросту не было. С самого начала эта искусственная «Фиалка» вызвала у меня сомнения. Неприятный душок от нее послышался за пол-Европы, но я сказал себе: не обращай внимания. Этот фильм – задача, а у всякой задачи есть решение. Мы сделаем все, что в наших силах. Не поддадимся отчаянию. Кто знает, вдруг в конце концов мы одарим мистера Четсворта чарующим букетиком? То-то он удивится.

Бергманн отнимал все мое время, хотел постоянного моего общества и внимания. В первые недели наш рабочий день уверенно удлинялся. Не прояви я волю, то и к ужину домой не успевал бы. Бергманн всерьез вознамерился завладеть мной от и до. Он осаждал меня вопросами – о друзьях, интересах, привычках, личной жизни. Отдельно его бесконечное и ревнивое любопытство коснулось досуга: чем я занимаюсь, с кем вижусь, живу ли как монах?

– Не господина ли У. Х. вы ищете? Или же то Смуглая леди сонетов?[25]

Я неизменно молчал, поддразнивая Бергманна улыбками да намеками.

Тогда, расстроенный, он обращал внимание на Дороти, а та, будучи молодой и неопытной, не могла ничего противопоставить его пытливости. Как-то утром я пришел к Бергманну и застал ее в слезах. Девушка вскочила и поспешила в другую комнату.

– Сложная жизненная ситуация, – сказал Бергманн с некоторой долей мрачного удовлетворения. – Все не так-то просто.

Оказалось, у Дороти есть ухажер – зрелый мужчина, женатый, который, видимо, не мог определиться, какая из двух женщин ему больше нравится. Сейчас он вернулся к жене. Звали его Клем, он продавал машины. Несколько раз Клем возил Дороти на выходные в Брайтон. Имелся у Дороти и кавалер ее же лет, радиоинженер, милый и остепенившийся. Он предлагал ей брак. Вот только радиоинженеру недоставало лоска; ему нечего было противопоставить роковой привлекательности Клема и его черным усикам.

Бергманн упырем набросился на ее историю. Заодно выяснил все об отце Дороти, еще одном источнике тлетворного влияния; о тетке, работавшей в погребальной конторе и заведшей интрижку с деверем. Поначалу я решил, что Дороти просто не могла поведать ему такие личные детали своей жизни и что Бергманн все это придумал. Дороти такая застенчивая, кроткая!.. Однако вскоре они обсуждали Клема в моем присутствии. Стоило Дороти расплакаться, как Бергманн хлопал ее по плечу, словно сам Бог, и бормотал: «Все хорошо, дитя, ничего не поделаешь. Все пройдет».

Он обожал читать мне лекции о Любви.

– Когда женщина пробуждается, стоит ей заполучить желанного мужчину, она удивительна, удивительна. Вы не представляете… Чувственность – это совершенно иной, отдельный мир, и то, что мы созерцаем на поверхности, что выходит вовне, – ничто. Любовь – как шахта, ты спускаешься в нее глубже и глубже. Видишь тоннели, пещеры, целые слои. Открываешь для себя геологические эпохи. Находишь вещи, мелочи, воссоздаешь по ним ее жизнь, портреты прочих ее возлюбленных, то, чего даже она о себе не знает… Правда, об этих открытиях ей знать нельзя.

– Видите ли, – продолжал Бергманн, – мужчине без женщин никак, особенно живущему идеями, творящему настроения и мысли. Женщины – его хлеб насущный. Я сейчас не о совокуплении; в моем возрасте оно уже не столь важно. Мужчина больше витает в грезах, но ему нужна аура женщин, их общество, их аромат. Женщины легко распознают мужчину, который хочет от них этого. Они улавливают его желание моментально и идут к нему покорно. – Бергманн широко улыбнулся. – Понимаете, я старый еврейский Сократ, проповедующий молодежи. Рано или поздно меня заставят выпить яд цикуты.

* * *

В тесной натопленной комнате, отгородившись от всего, мы образовали самодостаточный мир, независимый от Лондона, Европы и от 1933-го. Дороти, наша Женщина, тщилась поддерживать подобие порядка, но чем упорнее она разбирала, сортируя, гигантские завалы бергманновской писанины, тем больше вносила путаницы. Он силился на пальцах объяснить, что ищет, и приходил в неистовое отчаяние, когда Дороти не могла сказать, куда это убрала.

– Ужасно, ужасно, неописуемый идиотизм. Я так умру.

После он вновь впадал в угрюмое молчание.

Едой мы тоже были недовольны. Мало того что выбирать приходилось из горького кофе, ядреного чая, смерзшихся яиц, отсыревших тостов и клейковатых отбивных, за которыми следовало некое бесформенное подобие желтого пудинга, – так еще и доставляли все невероятно долго. Как сказал Бергманн: заказывая завтрак, проси обед, потому что доставят все только к четырем часам. В общем, жили мы почти на одних сигаретах.

По меньшей мере дважды в неделю случался Черный день – это когда я приходил в квартиру и находил Бергманна в совершенном отчаянии. Он всю ночь не спал, сценарий был безнадежен, а Дороти ревела. Лучше всего тогда помогал обед в ресторане. Ближе всего к нам располагалось унылое местечко на верхнем этаже универмага. Ели мы рано, пока не набежали прочие посетители, – за столиком в темнейшем углу, возле зловещих напольных часов, напоминавших Бергманну о новелле Эдгара Аллана По.

– Они отсчитывают мгновения, – говорил он. – Смерть все ближе. Сифилис, нищета, туберкулез, поздно диагностированный рак. Мое творение не лучше: провал, проклятая подделка. Война. Отравляющий газ. Мы все умираем, засунув голову в духовку.

А потом как начнет расписывать грядущую войну! Нападение на Вену, Прагу, Лондон и Париж – без предупреждения, когда полетят тысячи самолетов сбрасывать на города бомбы со смертоносными бактериями. Европа падет, Азию, Африку и обе Америки покорят, евреев изничтожат, интеллигенцию казнят, всех женщин не нордической расы сгонят в огромные государственные бордели; заполыхают костры из картин и книг, статуи сотрут в порошок; больных стерилизуют, стариков убьют, молодых прогонят через евгенику; Францию и Балканские страны низведут до глуши и обустроят в них национальные парки гитлерюгенда. Родятся нацистские искусство, литература, музыка, философия, науки и церковь Гитлера, Ватикан которой будет в Мюнхене, а Лурд – в Берхтесгадене[26]: то будет культ, основанный на сложнейшей системе догм об истинной природе фюрера, цитатах из «Моей борьбы», десяти тысячах большевистских ересях, таинстве крови и земли и на утонченных ритуалах мистического единства с родиной, человеческих жертв и крещения сталью.

– Все эти люди, – продолжал Бергманн, – умрут. Все они… Хотя нет, есть один… – Он указал на безобидного толстячка, в одиночестве сидевшего в дальнем углу. – Он выживет. Он из тех, кто пойдет на все, лишь бы ему дали жить. Он приведет завоевателей в дом, принудит жену готовить им и на коленях подавать обед. Отречется от матери. Сестру подложит под рядового солдата. Станет доносчиком в тюрьмах. Плюнет на святые дары, а когда его дочь станут насиловать, будет сам ее держать. В награду за это ему дадут работу чистильщика обуви в общественном туалете, где он языком станет слизывать грязь с ботинок… – Бергманн печально покачал головой. – Какой кошмар. Я ему не завидую.

Эти разговоры действовали на меня как-то странно. Подобно моим друзьям, я заявлял, что верю в скорую войну. Я верил в нее, как любой верит в то, что однажды умрет, и в то же время отмахивался от перспективы войны, ибо грядущий конфликт казался по-прежнему далеким, как та же смерть. Он был далек, ведь я не мог вообразить, что ждет нас потом; я просто отказывался что-либо воображать, совсем как зритель отказывается видеть нечто за пределами декораций. Начало войны, как и смерть, стеной отрезало картину будущего, отмечая мгновенный и полный конец мира в моем воображении. Время от времени я размышлял об этой стене, впадая в сильную депрессию и ощущая, как сосет под ложечкой. А потом снова забывал о ней и, как когда задумываешься о собственной смерти, тихонько шептал себе: «Кто знает, вдруг пронесет? Вдруг никакой войны не случится?»

Апокалиптические картины от Бергманна заставляли войну казаться еще несбыточней и неизменно веселили. Думаю, и на него они влияли так же – поэтому он, наверное, и расписывал их с таким смаком. Однако пока он пребывал в эпицентре придуманного им же кошмара, его взгляд скользил по залу и нередко натыкался на какую-нибудь девушку или женщину. Заинтересовавшись ею, Бергманн переводил разговор уже в более приятное русло.

Его любимицей была управляющая рестораном – симпатичная блондинка лет тридцати, с очень милой материнской улыбкой. Бергманн ею восхищался.

– С первого взгляда я вижу, что она довольна жизнью. Глубоко довольна. Некий мужчина осчастливил ее, и поиски прекратились, она нашла то, что все мы ищем. Она всех нас понимает. Ей нет нужды в книгах и теориях, философиях и священниках. Она понимает Микеланджело, Бетховена, Христа, Ленина… даже Гитлера. Она ничего, ничего не боится… Такой женщине я поклоняюсь.

Управляющая при виде Бергманна всегда улыбалась как-то особенно. Пока мы ели, она подходила к нашему столику и спрашивала, все ли нас устраивает.

– Все замечательно, моя дорогая, – отвечал Бергманн, – за что хвала Господу, но в основном, конечно же, вам. Вы возвращаете нам веру в себя.

Уж не знаю, что там управляющая себе думала, но в ответ она улыбалась – весело и тепло. Она и правда была очень милой.

– Вот видите? – обращался, проводив ее взглядом, Бергманн ко мне. – Мы идеально понимаем друг друга.

Затем, восстановив веру в себя благодаря das ewige Weibliche[27], мы со свежими силами возвращались ухаживать за бедной маленькой «Фиалкой Пратера», увядающей в душной атмосфере нашей квартиры.

* * *

Минули октябрь и ноябрь, начался декабрь, а в Берлине Рейхстаг вершил свой средневековый суд. Бергманн следил за ним со страстью.

– Знаете, что он вчера заявил? – частенько спрашивал Бергманн, стоило мне утром явиться на рабочее место. Говоря «он», Бергманн, естественно, подразумевал Димитрова[28], о речи которого я, разумеется, уже знал из утренних газет, так как следил за новостями не менее пристально. Однако я ни за что в мире не отказал бы ему в спектакле, следовавшем за вступлением.

Бергманн устраивал подлинную драму, воплощая персонажей. Он был доктором Бюнгером, вспыльчивым и растерянным председателем суда. Он же был и ван дер Люббе[29], одурманенным и апатичным, не поднимающим головы. Он же был серьезным, раздраженным Торглером[30]. Он же был Герингом – воякой-быком, и Геббельсом – изворотливой ящерицей. Он же был огненным Поповым и бесстрастным Таневым, и, самое главное, он был самим Димитровым.

Бергманн, вихрастый и непричесанный, изогнув губы в мрачной ироничной улыбке, горячо размахивал руками и сверкал глазами.

– В курсе ли герр рейхсминистр, – прогремел он, – что судьбами шестой части мира, а именно Советского Союза, этой величайшей и лучшей страны, распоряжаются люди преступного склада ума?

Затем, став Герингом – рассвирепев, точно толстошеий бык, – он взревел:

– Я вам скажу, что мне известно! Мне известно, что вы коммунистический шпион и прибыли в Германию поджечь Рейхстаг. В моих глазах вы грязный преступник, и место вам на виселице!

Бергманн улыбнулся пугающей улыбкой и, как тореадор, не сводящий взгляда с раненого и разгневанного быка, тихо спросил:

– Вы здорово боитесь моих вопросов, верно, герр министр?

Лицо Бергманна сжалось и тут же раздулось – того и гляди удар хватит. Выпростав руку, он как безумный заорал:

– Прочь отсюда, вы, мошенник!

Бергманн, исполненный ироничного достоинства, легко поклонился. Сделал паузу. Его взгляд упал на воображаемую фигуру ван дер Люббе. Медленно, в величественном, эпохальном жесте он поднял руку и обратился ко всей Европе:

– Вот презренный Фауст… но где же Мефистофель?

Затем он сошел со сцены.

– А ну стоять! – проревел в спину уходящей фигуре Бергманн-Геринг. – Стоять, пока я не освобожу вас от власти этого суда!

Мы с Дороти часто просили Бергманна повторить сцену перекрестного допроса ван дер Люббе. В ней он стоит перед лицом обвинителей, ссутулив широкие плечи, повесив руки и уронив голову на грудь. Это уже не человек – жалкий, неуклюжий, измордованный преступник. Председатель пытается заставить его поднять взгляд, но ван дер Люббе не шелохнется. А потом суровый и властный, как дрессировщик, Хелльдорф[31] внезапно выкрикивает:

– А ну, поднял голову! Живо!

И ван дер Люббе выпрямляется – разом, машинально, будто вспомнив нечто давно забытое. Затуманенный взгляд мечется, рыщет по залу суда. Кто ему нужен? На мгновение в глазах мелькает слабый блеск – он узнал кого-то и смеется. Картина поистине ужасная, гнусная и жуткая. Мощное тело дрожит и сотрясается от беззвучного хохота, будто в агонии. Ван дер Люббе смеется и смеется, тихо, слепо, раскрыв слюнявый, как у идиота, рот. Потом столь же неожиданно эти судороги стихают. Он вновь роняет голову на грудь. Великан стоит недвижно, храня тайну, неподступный, как мертвец.

– Боже! – вздрогнув, восклицала Дороти. – Не дай бог там оказаться! От одной только мысли об этом мурашки пробирают. Нацисты – не люди.

– Ошибаетесь, милая, – серьезно возражал ей Бергманн. – Они лишь хотят казаться несокрушимыми чудовищами. На деле это люди, у них есть слабости, которые и делают их человечными. Бояться их нельзя. Их надо понять, иначе увы нам всем.

Теперь же, став Димитровым, Бергманн вынужденно отбросил почти весь цинизм. Димитров нуждался в цели для борьбы, для речей, а цель обернулась «Фиалкой Пратера».

Мы работали над сценой, когда Рудольфа в ходе дворцового переворота лишают королевства. Коварный дядюшка низлагает его отца и узурпирует трон Бородании. Рудольф нищим беженцем возвращается в Вену. Теперь он и впрямь бедный студент, которым притворялся в начале истории. Однако Тони, естественно, отказывается в это верить. Один раз ее обманули. Она поверила Рудольфу, она его любила, а он ее бросил. (Не по своей воле, конечно же; лишь потому, что преданный ему гофмейстер, граф Розанофф, со слезами на глазах напоминает о долге перед бороданцами.) И вот Рудольф тщетно молит о прощении, а Тони зло прогоняет его как притворщика.

После обычной процедуры, когда я нехотя, вполсилы выполнил черновик, Бергманн, коротко хмыкнув, выбросил его и с обычной своей гениальностью и богатой жестикуляцией прошелся по истории повторно.

Не сработало. В тот день я пребывал в капризном, хмуром настроении, главным образом оттого, что сильно простыл. Я и к Бергманну-то на квартиру пришел только по зову совести. И понял, что за эту жертву никто меня толком не вознаградит. Я-то ждал, что меня пожалеют и отправят домой.

– Да ну его, – сказал я Бергманну.

– Что значит «да ну его»? – тут же ощетинился он.

– Опостылело.

Бергманн угрожающе хмыкнул. Я редко бросал ему вызов, однако в тот день настроение у меня было совершенно нерабочее. Хотят – пусть увольняют, плевать.

– Скукотища, – жестко проговорил я. – Не верю ни на грош. В жизни так просто не бывает. Всё фальшивка.

Где-то минуту Бергманн расхаживал по ковру, похмыкивая, а Дороти, сидевшая за машинкой, нервно на него поглядывала. Вулкан дрожал, готовый к извержению.

Затем Бергманн подошел ко мне.

– Вы не правы!

Глядя ему в глаза, я выдавил улыбку. Говорить ничего не говорил, обойдется.

– Вы полностью, фундаментально не правы. Наша история не может быть неинтересной. И не может быть фальшивой. Она потрясающе интересна и очень даже современна. Это политический и психологический манифест.

Пораженный, я даже перестал хандрить.

– Политический? – рассмеялся я. – Да что вы, Фридрих! Как вам такое в голову пришло?

– Наша история политическая! – Бергманн перешел в атаку. – Вы отказываетесь замечать это и делаете вид, будто вам неинтересно, ровно потому, что вас это касается напрямую.

– Должен сказать, я…

– Дослушайте! – властно перебил Бергманн. – Дилемма Рудольфа – это дилемма любого будущего революционного писателя или художника. Этого автора нельзя путать с истинным пролетарским автором, какие есть в России. Он из буржуазного слоя общества, привык к комфорту, жить в хорошем доме, чтобы о нем заботился преданный раб – его мать, она же его тюремщик. Покинув свой уютный дом, он позволяет себе роскошь романтического увлечения пролетаркой. Под чужой личиной, замаскированный, он ходит среди рабочих, заигрывает с Тони, девушкой из рабочего класса, но все это грязная игра, нечестный маскарад…

– Ну, коли хотите выставить все так… А что насчет…

– Слушайте! Внезапно дом Рудольфа, его прибежище, рушится. Инфляция съедает средства, на которых построено его уютное существование, матери приходится мыть пороги. Юный принц-художник, со всем своим багажом прекрасных идей, вынужден столкнуться с жестокой реальностью. Роль, как это ни горько, становится жизнью, и больше его отношения с пролетариатом не романтичны. Правда ли он любит Тони? Значили ли хоть что-то его красивые речи? Если да, то пусть докажет. В противном случае…

– Да, все это замечательно…

– Эта басня, эта притча, – с садистским удовольствием напирал Бергманн, – особенно не нравится вам потому, что отражает ваш глубочайший страх, кошмар вашего класса. В Англии пока еще не было экономической катастрофы: фунт пошатнулся, но не рухнул. Инфляция только ждет английскую буржуазию, однако в глубине души вы знаете, что она грянет, как грянула в Германии. И вот тогда придется делать выбор…

– Какой еще выбор?

– У деклассированного интеллигента два пути. Если его любовь к Тони искренна, если он предан художественным традициям, великим либерально-революционным традициям девятнадцатого века, то поймет свое место. Он поймет, чью сторону принять, кто его настоящие друзья и враги. – Я встретился взглядом с Дороти – та смотрела в ответ непонимающе, ведь Бергманн, как всегда придя в возбуждение, говорил на немецком. – К несчастью, он не всегда делает выбор. Он вообще редко когда выбирает, не в силах оторваться от буржуазных грез матери, сладкого яда мечты. Ему хочется забиться назад в экономическое гнездышко утробы. Он ненавидит отцовскую революционную традицию, напоминающую о сыновнем долге. Притворная любовь к народу оказалась флиртом. И вот он решает прибиться к интеллигентам-нигилистам, богемным изгоям, которые ни во что не верят, разве что в собственное эго, и существуют только ради убийств, пыток, разрушений – лишь бы заставить всех страдать так же, как они…

– Иными словами, я – нацист, а вы – отец?

Мы оба рассмеялись.

– Я лишь пытаюсь анализировать, что куда ведет, – ответил Бергманн. – Хотя за вас мне бывает очень тревожно.

Бергманн тревожился не за меня одного, он тревожился за всю Англию.

Куда бы он ни направился, он всюду пристально наблюдал за тем, что звал значительным феноменом. Феноменом, как я вскоре выяснил, могло стать что угодно. Например, туман. Как и большинство жителей Центральной Европы, Бергманн свято верил в то, что это – наше обычное погодное явление. Мне было бы жаль его разочаровывать, и, как на счастье, зима на туманы не скупилась. Бергманн, видимо, решил, что они накрывают не только Лондон, но и весь остров, рождая в англичанах прочие нелицеприятные черты вроде замкнутости, ханжества, политической нерешительности, жеманства и отказа смотреть в лицо фактам.

– Туман создали сами англичане. Они питаются им, как этаким горьким супом, насыщаясь иллюзиями. Это их национальное платье, скрывающее невероятную наготу трущоб и скандально несправедливое собственничество. А еще это джунгли, в которых Джек-потрошитель вершит свой кровавый промысел, облаченный в элегантное пальто участника фондовой биржи.

Мы вместе осматривали достопримечательности. Бергманн показывал мне Лондон – тот Лондон, который он создал для себя в воображении, – мрачный, затейливый, зловещий городок из Диккенса, немых немецких фильмов, из Ведекинда[32] и Брехта[33]. Бергманн неизменно выступал гидом, а я досужим странником, и когда бы я ни спросил, куда мы идем, он отвечал: «Погодите» – или: «Скоро увидите». Частенько мне казалось, что он и сам не знает, куда мы движемся, пока мы не оказывались на месте.

Мы посетили Тауэр, где Бергманн рассказал мне об истории Англии, сравнив правление Тюдоров с режимом Гитлера. Он как данность воспринял то, что шекспировские пьесы написал Бэкон с целью политической пропаганды или что королева Елизавета была мужчиной. Он даже развил теорию о том, что Эссекса обезглавили за шантаж, мол, он грозил монарху раскрыть их гомосексуальную интрижку. Не без труда я вытащил Бергманна из Кровавой башни[34], где он вдохновился на зловещую реконструкцию убийства принцев[35], удивляя прочих посетителей: они-то видели коренастого, лохматого мужчину, по-немецки театральным шепотом молившего невидимого палача сохранить ему жизнь.

В зоопарке он сравнил бабуина, жирафа и верблюда с тремя нашими ведущими политиками и публично обвинил их в преступлениях. В Национальной галерее объяснил, ссылаясь на портреты Рембрандта, свою теорию съемочных ракурсов и освещения при крупном плане – да так громко и убедительно, что вокруг нас, забыв об экскурсоводе – немало раздраженном, – собралась толпа.

Иногда ему удавалось вытащить меня на ночную прогулку. После долгого дня она очень выматывала, зато Бергманна улицы завораживали, усталости он не показывал и домой возвращаться не хотел. Он заставлял меня краснеть: с детской прямотой обращался к прохожим с интересными лицами и тут же, не стесняясь, словно лектор, рассказывал мне о них. Как-то вечером в автобусе мы повстречали влюбленную пару: девушка сидела прямо напротив нас, а ее кавалер стоял рядом, держась за петлю-поручень. Бергманна они привели в восторг.

– Видите, как он стоит? Они не смотрят друг на друга, словно незнакомцы, а сами нет-нет да и обменяются прикосновением, как будто нечаянно. Смотрите, как шепчутся. Так разговаривают счастливые, оставшись наедине во мраке. Они уже лежат в постели, в объятиях друг друга. Доброй ночи, дорогие мои. Не станем вмешиваться в ваши тайны.

Бергманн говорил с таксистами, со студентами-медиками в барах, с пожилыми полковниками, возвращающимися из клубов, с клириками, с проститутками на Пикадилли, с юношами, что околачивались у памятника У. Ш. Гилберту на набережной Виктории.

Я завидовал его свободе – свободе иностранца. Я бы и сам, наверное, вел себя так в Вене или Берлине. Удача или чутье чужеземца неизменно помогали Бергманну выбрать из серой толпы необычного человека: констебля, увлекающегося акварельной живописью, попрошайку, владеющего классическим греческим. И так он сам же вводил себя в заблуждение, обобщая, как типичный приезжий: в Лондоне все полицейские – живописцы, а ученые голодают.

* * *

Год близился к концу. Газеты полнились оптимистическими статьями. Дела шли в гору, и Рождество обещало большие радости. Гитлер выступал за мир, конференция по разоружению закончилась неудачей. Британское правительство не хотело изоляции, как не хотело и обещать военной помощи французам. Люди, планируя отпуска на лето в материковой Европе, суеверно оговаривались: «Если Европа еще будет стоять», мало не стучали по дереву.

Перед самым праздником мы с Бергманном на день отправились в Брайтон. Это был единственный раз, когда мы вместе покинули Лондон. В жизни не переживал ничего более удручающего. Вдалеке на устрично-серой поверхности Ла-Манша расплескалось бледное золото зимнего солнца, скрытого за высокими клубами белого тумана. Прогуливаясь по пирсу, мы остановились понаблюдать за юношей в брюках гольф и с паршивыми усами, молотившим боксерскую грушу.

– Ему не победить, – сказал я.

– Никто не победит, – уныло произнес Бергманн. – Все свое отбегали и отборолись. Финиш.

Надышавшись морского воздуха и возвращаясь в пульмановском вагоне, мы оба задремали. Мне приснился очень яркий, живой кошмар о гитлеровской Германии.

Сперва я оказался в суде, на политическом процессе. Каких-то коммунистов приговаривали к смерти. Государственным обвинителем выступала пожилая блондинка с суровым лицом; ее волосы были собраны в пучок на затылке. Она встала и, схватив одного из обвиняемых за шиворот, повела его к судье. По пути достала револьвер и выстрелила коммунисту в спину. Колени у несчастного подогнулись, голова упала на грудь, но прокурор продолжала волочь его вперед и наконец прокричала: «Смотрите! Предатель!»

Рядом со мной, на зрительском месте, сидела девушка. Я откуда-то знал, что она медсестра. Не в силах смотреть, как прокурор издевается над умирающим, она в слезах вскочила и выбежала из зала. Я устремился следом – коридорами, лестницами, пока мы не спустились в бойлерную. Здесь, как в бараке, стояли койки. Девушка, всхлипывая, прилегла на одну из них; чуть позже нагрянула компания юношей. Я знал, что они из гитлерюгенда, только вместо формы на них были лоскуты медвежьих шкур, ремни, шлемы и мечи – дешевая бутафория для массовки в «Кольце нибелунга». Покрытые сыпью и прыщами, они устало рухнули на койки, едва ли обратив на нас с девушкой внимание.

Потом я очутился на крутой и очень узкой улице. Мне навстречу выбежал еврей, прятавший руки в карманах пальто. Я знал, что кисти рук ему отстрелили, и увечье приходится скрывать, не то его опознают и линчуют.

В конце улицы я наткнулся на старуху в синей военной форме. Она плаксиво ругалась себе под нос. Это она покалечила еврея и хотела добить его, однако патроны (которые, как я с удивлением заметил, подходили к винтовке 22-го калибра) раскатились по мостовой. Слепая старуха не могла их собрать.

Затем я направился в британское посольство, где меня встретил веселый, непутевый и тянущий слова юноша вроде вудхаусовского Берти Вустера. Он обратил мое внимание на то, что стены в холле украшены картинами постимпрессионистов и кубистов.

– Послу нравятся, – пояснил он. – А как по мне, кричаще, нет?

Рассказать про сон Бергманну я почему-то не решился. Был не в настроении выслушивать одно из его запутанных и, возможно, слишком личных толкований. А еще у меня возникло странное подозрение, что это он телепатически вложил мне в голову все эти сцены.

* * *

За эти месяцы мы ни слова не услышали от Четсворта.

Он хранил величественное молчание, даровав нам полную свободу творчества. Или же просто забыл о нас за прочими делами.

Должно быть, Четсворт написал «Фиалка Пратера» на первом листе календаря на 1934 год, потому что едва начался январь, как нам принялись названивать со студии: мол, как там поживает сценарий?

Бергманн отправился на встречу с Четсвортом в «Империал буллдог» и вернулся чрезвычайно довольный собой. Дал мне понять, что Четсворт был предельно дипломатичен и показал себя человеком культурным и проницательным.

– Он понимает, – сказал Бергманн, – что режиссеру нужно время на то, чтобы следовать за своими идеями в тишине и любви.

Историю Бергманн рассказывал, я не сомневаюсь, обильно уснащая ее жестами и интонациями, и Четсворт остался очень доволен.

Тем не менее наш сценарий все еще оставался только манекеном или в лучшем случае инвалидом с механическими конечностями. Последняя сцена – месть Тони Рудольфу со счастливым концом – по-прежнему была в наметках. Никому из нас идея с маскарадом не нравилась: белокурый парик, как у знаменитой оперной певицы… Никакая бергманновская патетика, никакой фрейдистский анализ или марксистская диалектика не сглаживали очевидной глупости.

Да и Четсворт, видимо, впечатлился не так уж сильно, потому что к нам повадился наведываться Эшмид. Подход у него был чрезвычайно тактичный: началось все с чисто дружеского визита.

– Я тут мимо проходил, – сказал Эшмид, – дай, думаю, загляну. Вы с Ишервудом по-прежнему лишь шапочно знакомы?

Однако Бергманна ему было не обмануть.

– Охранка приставила к нам шпика, – мрачно произнес тот. – Значит… началось.

Спустя два дня Эшмид вернулся. На сей раз он проявил более откровенную пытливость, желая в деталях знать о последней сцене. Бергманн устроил для него представление, превзошел сам себя, но Эшмид отреагировал учтивой настороженностью.

Назавтра он позвонил ранним утром:

– Я все думал, и у меня родилась мысль. Может, Тони все это время знала, что Рудольф – принц? Сразу ему не поверила?

– Нет, нет, нет! – в отчаянии вскричал Бергманн. – Никак нет!

После разговора он остался в ярости.

– Посадили мне на шею этого холеного кретина, этого щеголеватого карлика! Как будто нам и без него ноши мало! Сидим тут, ломаем головы в борьбе за Истину!

Потом, как обычно, его гнев перетек в философское сомнение. Даже когда предлагали полный бред, отвергал его Бергманн лишь спустя часы самокопаний. Вот он болезненно застонал:

– Ну хорошо, посмотрим, что это нам даст. Погодите, погодите-ка, посмотрим… Что будет, если Тони…

В размышлениях прошел весь день.

Эшмид неутомимо названивал либо являлся лично. Нисколько не смущаясь унижений Бергманна, он фонтанировал идеями, и тогда Бергманном овладели мрачнейшие подозрения.

– Я все понял: это заговор. Чистейший саботаж. У парламентера Зонтика задание, Четсворт с нами играет. Он решил не ставить фильм.

Я был склонен согласиться, но и Четсворта винить не смел. Уж больно медленно работал Бергманн. Возможно, такой привычкой он обзавелся еще в старые спокойные деньки, когда режиссер приходил в студию и снимал все, чего касался его взгляд, а после в монтажной пересматривал историю. Я всерьез опасался, что Бергманн вскоре достигнет состояния философского равновесия, в котором любое решение будет казаться равно привлекательным и негодным, а мы зависнем где-то посередине, в неопределенности до тех пор, пока студия не перестанет присылать нам чеки.

Затем одним утром зазвонил телефон. Это был личный секретарь Четсворта. (Я узнал голос, который впервые рассказал мне о «Фиалке Пратера» в последний день добергманновского периода моей жизни.) Нас обоих пригласили на студию, на совещание по поводу сценария. Явиться просили как можно скорее.

Услышав новости, Бергманн сделался очень мрачен.

– Ну вот и все, Четсворт надевает судейскую шапочку. Это конец. Преступников волокут в суд на оглашение смертного приговора. Прощайте, Дороти, милая моя. Идем, дитя, мы должны вместе пройти на гильотину.

* * *

В те дни «Империал буллдог» все еще располагалась в Фулеме. (В пригород они перебрались только летом 1935-го.) На такси ехать пришлось долго, и по дороге настроение у Бергманна улучшилось.

– Вы прежде бывали на киностудии?

– Только раз. Давным-давно.

– Тот еще феномен, вам будет интересно. Видите ли, сегодняшняя киностудия – это поистине дворец шестнадцатого века. В нем живет шекспировская эпоха: абсолютная власть тирана, придворные, льстецы, балагуры, хитроумные и амбициозные интриганы. Там сказочно красивые женщины, там невежественные фавориты. Там великие люди внезапно оказываются в опале. Там с чрезвычайным безумием выбрасывают на ветер состояния или необъяснимо трясутся над каждым грошиком. Там невероятная роскошь, которая на деле – пшик, а за декорациями – свинство. Там секреты, о которых все знают, но молчат. Там даже есть два или три честных советника. Там придворные скоморохи, которые в шутках преподносят глубочайшую мудрость, дабы их не приняли всерьез, а оставаясь наедине с собой, они корчатся, рвут на себе волосы и рыдают.

– Вас послушать, так там сплошное веселье.

– Там отвратительно, – с наслаждением произнес Бергманн. – Мы с честью выполнили задание и теперь, как Сократ, принимаем кару тех, кто говорит правду. Нас бросили на съедение Бульдогу, а Зонтик станет лить крокодильи слезы над нашими могилами.

Снаружи студия была столь же непривлекательна, как и любое деловое здание: крупный фасад из бетона и стекла. Бергманн с такой прытью поднялся на крыльцо и проскочил во вращающиеся двери, что я долго не мог к ним подойти. Бергманн яростно пыхтел и хмурился, пока вахтер записывал наши имена, а клерк звонил наверх, сообщая о нашем прибытии. Встретившись с Бергманном взглядом, я широко улыбнулся, однако он не ответил. Явно планировал финальную речь в свое оправдание. Я нисколько не сомневался, что это будет шедевр.

Четсворт встретил нас, сидя за большим столом. Первым делом, войдя в кабинет, я увидел его подошвы в клубах сигарного дыма. Носки коричневых туфель, таких элегантных и начищенных, торчали строго вверх, словно пара украшений, рядом с двумя бронзовыми лошадьми, что терлись шеями над чернильницей. На некотором отдалении от Четсворта, но все же более-менее за столом, сидели Эшмид и незнакомый мне толстяк. Для нас уже приготовили стулья – они одиноко стояли посреди кабинета. Нас будто и впрямь ждал трибунал. Я боязливо жался к Бергманну.

– Здравствуйте вам обоим! – очень радушно приветствовал нас Четсворт, щекой, точно скрипку, прижимая трубку телефона. – Секундочку. – Он заговорил в микрофон: – Прости, Дейв, ничего не попишешь. Нет. Я уже решил… Да он, поди, сказал тебе об этом еще неделю назад. Ну, значит, я ничего не видел. Просто дрянь… Дружище ты мой, я ничего не могу поделать. Откуда мне было знать, что они выдадут такой мусор? Чертовски ужасно… Скажи им что угодно… Мне плевать, пусть обижаются сколько хотят. Поделом, черт побери… Нет. Прощай.

Эшмид легонько улыбался. Толстяк скучал. Четсворт убрал ноги со стола, и мы увидели его крупное лицо.

– У меня для вас плохие новости, – сообщил он нам.

Я мельком глянул на Бергманна; тот буравил Четсворта пристальным, как у гипнотизера, взглядом.

– Мы изменили график. Через две недели приступаете к съемкам.

– Невозможно! – выпалил, как из пистолета, Бергманн.

– Еще бы, – усмехнулся Четсворт. – С нами вообще работать невозможно… Полагаю, вы не знакомы с мистером Харрисом? Он всю ночь не спал, создавая наброски к декорациям. Надеюсь, вам они не понравятся так же, как и мне… А, и вот еще: мы не заполучили Розмари Ли, она завтра отплывает в Нью-Йорк. Так что я обратился к Аните Хейден, и она заинтересовалась. Стерва та еще, зато прилично поет. Через минутку отправитесь послушать аранжировку Пфеффера. За свет отвечает Уоттс, он у нас лучший. Умеет создать настроение.

Бергманн с сомнением хмыкнул, я улыбнулся. Этим утром Четсворт мне нравился.

– А что сценарий? – спросил я.

– О нем не переживай, парень. Сценарий между нами не встанет, этого мы не позволим, верно, Сэнди? Кстати говоря, я причешу вашу концовку. Утром за бритьем поразмыслил над ней. Есть замечательная мысль.

Четсворт сделал паузу, заново раскуривая сигару.

– Оставайся с нами, – сказал он мне, – пока снимаем фильм, до конца. Только смотри в оба и ушки держи на макушке. Лови детали. Вслушивайся в интонации. Ты нам здорово пригодишься. Бергманну наш язык чужд, к тому же будет много правки… С сегодняшнего дня я выделю вам кабинет здесь, на студии, и буду за вами приглядывать. Если что понадобится – сразу звоните мне. Получите любое содействие… Ну, вроде все уладили. Идем, доктор. Сэнди, не проводишь Ишервуда в его новый каземат?

* * *

Так, по итогам десятиминутного разговора ритм наших жизней внезапно изменился. Бергманну, естественно, было не привыкать, а вот у меня голова шла кругом. Словно двух отшельников забрали из горной пещеры и оставили посреди современного железнодорожного вокзала. Ни о какой личной жизни речь уже не шла. Любая трата времени, которое до этого протекало по-восточному размеренно и в философском ритме, теперь внушала угрызения совести и страх.

«Каземат» нам выделили на третьем этаже: тесный кабинет, в котором из мебели имелись только сиротливые стол и три стула. Звонок у телефона оказался слишком громкий, и когда он звучал, мы аж подскакивали. Из окна не было видно ничего, кроме закопченных крыш да серого зимнего неба. Снаружи по коридору туда-сюда ходили люди, производя как будто нарочно совершенно ненужное количество шума. Зачастую они врезались в дверь всем своим весом, а иногда просовывали головы внутрь. «Где Джо?» – с укором спрашивал какой-нибудь незнакомец. Или: «Ой, простите…» – говорили нам и исчезали без объяснений. Бергманн, когда его вот так прерывали, приходил в отчаяние.

– Форменная пытка, – стенал он. – Нас истязают, а нам не в чем сознаваться.

Мы редко работали вдвоем. То и дело Бергманна по телефону вызывали к Четсворту, или к заведующему актерским составом, или к мистеру Харрису, а я оставался с недописанной сценой и его пессимистичным советом «попытаться что-нибудь придумать». Обычно я и не пытался. Просто пялился в окно или сплетничал с Дороти. Когда кто-нибудь заглядывал, мы, не сговариваясь, принимались симулировать работу. Порой и Дороти меня бросала. В студии у нее было полно друзей, и когда горизонт оказывался чист, она выскальзывала поболтать.

Тем не менее под натиском такого кризиса мы продвигались. Бергманн утратил осторожность и принимал даже слабейшее мое предложение, выразив согласие простым лишь вздохом. Я же, в свою очередь, наглел. Совесть меня больше не донимала, руку красильщика смирили. Случались дни, когда я с волшебной легкостью строчил страницу за страницей. Сценарий и правда давался легко: Тони пошутила, барон выдал каламбур, отец Тони паясничал. Мне как будто удалили некий выключатель.

Тем временем, как только выдавался шанс, я исследовал окружение. «Империал буллдог» владела, наверное, старейшей в Лондоне студией. Ее история уходила корнями в дни немого кино, когда режиссеры орали на команду в рупор, перекрикивая грохот плотницких молотков, а злые молодые ассистенты, гавкая, словно овчарки, мотали туда-сюда оглохшую, хромую и голодную массовку. В дни паники, с приходом звука в «Буллдог» провели спешную и довольно истеричную программу реконструкции. Студию снесли и с предельной быстротой отстроили заново, экономя на чем только было можно. Никто не знал, что придет следом: то ли вкус, то ли запах, то ли стереоскопия, а то и вовсе некое чудо, которое заставит актеров вылезать из экрана и носиться по зрительному залу. Ждать можно было чего угодно, а тратить деньги на нечто, что через год устареет, – глупо. В результате родился лабиринт кривых лестниц, тесных коридоров, опасных крутых рамп и кэрролловских дверей из Страны чудес. Люди битком набивались в рабочие каморки, было душно, а среди фанерных перегородок горели голые лампочки на проводах. Все тут дышало непостоянством, так и норовя казнить тебя электрическим током, рухнуть на голову или развалиться прямо в руках. «Наш девиз, – объяснил Лоуренс Дуайт, – гласит: “В «Буллдог» все ломается”».

Лоуренс был главным монтажером: невысокий, мускулистый, злобного вида молодой человек примерно моего возраста, брови которому свело в вечной гримасе недовольства. Мы подружились – главным образом потому, что он прочел в журнале мой рассказ, а потом сварливо заметил, что ему понравилось. Он чуть хромал, и я бы этого не заметил, если бы после нескольких минут беседы он вдруг не признался, что одна нога у него искусственная. Он называл ее «моя культя». Ампутацию пришлось сделать после автоаварии, в которой спустя месяц после свадьбы погибла его жена.

– Мы только-только выяснили, что не выносим друг друга, – рассказывал Лоуренс, зло присматриваясь к моему лицу, не промелькнет ли на нем потрясение. – Я был за рулем. Видать, и впрямь хотел ее убить.

– Черт возьми, никак в толк не возьму, что ты здесь забыл, – чуть позже сказал он. – Душу продал? Ваш брат писатель такой романтик: ах, кино – занятие недостойное! Не заблуждайся, это вы кино недостойны. Без романтических шлюх девятнадцатого века мы как-нибудь обойдемся, а вот без техников – нет. Слава богу, я монтажер, свое дело знаю. Если уж на то пошло, я дока. Пленка для меня – как родные потроха. Всё Четсворт виноват, он тоже романтик, нанимает людей вроде тебя. Возомнил себя Лоренцо Великолепным…[36] Спорю, ты презираешь математику. Ну так позволь сказать: кино – не театр, не литература, это – чистая математика. Только тебе-то в жизни не понять.

Лоуренс с огромным наслаждением указывал на язвы студии. Например, не было хранилища декораций – отработавшие сразу ломали. Как будто материалы на дороге валяются. А еще в «Буллдог» развелось нахлебников.

– Сократи мы кадры на треть, работали бы куда лучше. Все эти ассистенты режиссера суетятся тут, толкаются… У нас даже режиссеры по диалогам есть, представляешь! Сидит себе на жирном заду какой-то холуй, а как на него посмотрят, он сразу: «Да».

Я рассмеялся.

– Это мне и предстоит.

Лоуренс ни капли не смутился.

– Надо было догадаться, – с отвращением произнес он. – Сразу видно, что ты из этих. Весь из себя тактичный.

Самую едкую желчь он приберег для литературного отдела, официально называвшегося «корпус Джи», – натурной площадки с уклоном к реке. Корпус Джи изначально был складом и напоминал контору адвоката из романа Диккенса: затянутые паутиной полки, целые ряды полок высотой под крышу, на которых все выставлено так плотно, что и мизинец не втиснешь. На нижних рядах в основном хранились сценарии; сценарии в двух и трех экземплярах, разработки, первые черновики, любой клочок бумаги, на каком хоть что-то нацарапали авторы студии. Лоуренс рассказывал, что крысы прогрызли в бумагах тоннели из конца в конец.

– Утопить бы их в Темзе, – добавил он, – да речная полиция прижмет нас за отравление вод.

Еще там были книги, романы и пьесы, купленные студией для адаптации. То есть их думали адаптировать. Неужели и «Расписание поездов на 1911 год» Брэдшоу хотели экранизировать? Видимо, оно попало сюда по недосмотру из исследовательского отдела.

– Ты мне вот что объясни, – сказал Лоуренс, – на что нам двадцать семь экземпляров «Полчаса с микроскопом»[37], один из которых увели из Уокингской[38] публичной библиотеки?

Я сильно удивился, узнав, как Лоуренсу нравится Бергманн. Наш монтажер восхищался его немецкими картинами; Бергманна это, разумеется, тоже восхитило, хотя он и не признавался. Лишь восхвалял характер Лоуренса, называя ворчуна «ein anstaendiger Junge»[39]. При встрече Бергманн обращался к Лоуренсу «мэтр», и Лоуренс спустя какое-то время стал отвечать взаимностью. Бергманн, не оставаясь в долгу, стал обращаться к Лоуренсу «гроссмейстер».

Меня Лоуренс стал называть «герр Шпрехдиректор», а я называл его «герр Монтажмейстер».

Из осторожности я не стал рассказывать Бергманну о политических предпочтениях Лоуренса.

– Весь этот красно-бурый бред, – говорил он, – безнадежно устарел. Из-за чертовых рабочих все с ума посходили, аж тошно. Рабочие – овцы, всегда ими были и всегда останутся. Такая у них доля. Зато голова не болит… Взять хотя бы здешних. Какое им дело хоть до чего-то, кроме чеков с зарплатой? Если есть проблема вне их прямых обязанностей, они ждут, что ее решит кто-то другой. Страной должны править избранные, надо только избавиться от проклятых сентиментальных политиков. Политики – они же любители. Все равно что передать студию отделу рекламы, тогда как по-настоящему важны техники. Вот они знают, чего хотят.

– Чего же они хотят?

– Производительности.

– Это как?

– Это когда работаешь ради самой работы.

– Зачем же вообще работать? В чем смысл?

– Смысл – в борьбе с анархией. Только ради этого Человек и живет. Чтобы возвысить жизнь над природным беспорядком. Собирать из частей картины, образы.

– Образы ради чего?

– Ради самих образов, ради смысла. Зачем же еще?

– А как быть с тем, что не впишется в твои образы?

– Вырезать и выбросить.

– Это как убить евреев?

– Брось свои ложные сентиментальные аналогии, меня ими не проймешь. Ты понял, о чем я. Те, кто отказывается вписываться в образы, выбрасывают сами себя. Это не моя вина. Гитлер образов не создает, он же оппортунист. Создавая образы, ты никого не подвергаешь гонениям. Образы – не люди.

– Ну и кто теперь говорит об устаревшем? Это же как искусство ради искусства[40].

– Плевать, на что это похоже… Все равно техники – единственные истинные художники.

– Тебе хорошо, склеиваешь себе картины в монтажной, но в чем смысл, когда работаешь над фильмами вроде «Фиалки Пратера»?

– Это уже забота Четсворта, Бергманна и твоя. Если вы, художники, чтоб вас, уподобитесь техникам и сплотитесь, перестав корчить из себя демократов, то заставите публику принять нужную картину. Все эти дела с театральной кассой – сентиментальный демократический вымысел. Держитесь вместе и не создавайте ничего, кроме, скажем, абстрактных фильмов, и публике останется лишь смотреть и любить их… Но что проку от разговоров? Вам духу не хватит. Так и будете ныть о проституции и клепать «Фиалки Пратера». Вот за это публика в душе и презирает вас… Да, и вот еще: со своими художественными печалями ко мне не лезь, меня они не трогают.

* * *

Съемки начались в последнюю неделю января. Дату я называю приблизительно, потому что это, наверное, последнее, что я вообще вспомню. В памяти все так перемешалось, все настолько запутано и усечено, что писать живым языком не получится. Отложился единый кусок, который не разбить на сцены.

Внутри огромного, похожего на хлев павильона звукозаписи, обнесенного высокими мягкими стенами, в которых уместился бы самолет, нет ни дня, ни ночи, а есть лишь неравные промежутки работы и тишины. Под сводом балок и лесов, с которых, точно планеты, изливают холодный свет прожектора, стоит несвязный, полуразобранный ансамбль декораций: арки, стены, холмы на холстах, огромные фотозадники, тротуары; своеобразные Помпеи, только еще более заброшенные, пугающие, ведь это буквально полумир, лимб зазеркалья, город, утративший третье измерение. Шаги звучат неестественно громко, и ты невольно ходишь на цыпочках.

Ярко освещенная сцена издалека похожа на святилище, а столпившиеся вокруг люди – на прихожан. Однако это лишь гостиная в доме у Тони: старинная мебель, занавески веселой расцветки, клетка с кенаром и часы с кукушкой. Работники, которые наносят последние штрихи в этом очаровательном кукольном доме в полный размер, трудятся с суровым выражением лица, с каким иной плотник или электрик оборудует гараж.

Посреди сцены, терпеливые и безымянные, точно портновские манекены, стоят дублеры Артура Кромвеля и Аниты Хейден. Мистер Уоттс, худой лысый мужчина в очках с золотой оправой, беспокойно расхаживает взад-вперед, приглядываясь к ним то так, то этак. На шее у него лента с моноклем голубого стекла. Он то и дело подносит его к глазу, чтобы оценить общий эффект освещения; словно нелепая пародия на щеголя времен Регентства[41]. Рядом с ним Фред Мюррей, рыжий, в резиновых сапогах. Фред – бригадир осветителей. Согласно этикету, мистер Уоттс не может снизойти до того, чтобы лично отдавать распоряжения, поэтому бормочет их Фреду, а Фред, как переводчик на иностранной речи, выкрикивает их работникам на фермах с лампами.

– Затемнитель на ту «пушку»… Пройдитесь пару раз по номеру четыре… У меня все, – говорит наконец мистер Уоттс.

– Хорошо, – кричит помощникам Фред Мюррей, – оставьте так!

Дуги гаснут, а освещение в доме остается. Декорация теряет блеск святилища. Дублеры покидают позиции. Повисает атмосфера обманутых ожиданий, как будто предстоит начать все с самого начала.

– Ну так что, мы готовы? – У Элиота, ассистента режиссера, длинный заостренный нос и выговор выпускника закрытой школы. Он вечно носит с собой экземпляр сценария и всеми помыкает, однако сам при этом неуверен и застенчив. Мне его жалко. Без ума от своего высокого голоса и хорошо поставленной речи, он не знает, как общаться со старшими и постановщиками. Воротник его рубашки накрахмален без меры.

– Из-за чего задержка? – жалобно взывает Элиот к миру. – Что скажешь, Роджер?

Роджер, инженер звукозаписи, тихонько ругается. Терпеть не может, когда его торопят.

– Не могу микрофон настроить, – с язвительным терпением объясняет он. – На площадке чертовски шумно… Тедди, смести-ка журавль немного влево. Используем цветочный горшок.

Стрела крана, точно удочка, на которой рыбкой болтается микрофон, разворачивается. Тедди, управляющий ею, пересекает декорации и прячет второй микрофон за фарфоровой фигуркой на столе.

Тем временем где-то на заднем плане Артур Кромвель кричит:

– Где наш бесценный Ишервуд?

Артур играет отца Тони. Это крупный привлекательный мужчина, некогда любимец женщин – поистине прекрасный старичок. Он хочет, чтобы я послушал его в роли. Забыв слова, он степенно щелкает пальцами.

– В чем дело, Тони? Разве тебе не пора в Пратер?

– Ты разве не идешь в Пратер сегодня? – поправляю я.

– Ты разве не идешь в Пратер сегодня? – повторяет Артур, и тут у него срабатывает некий актерский стопор. – Как-то на отповедь похоже, нет? Мне отчего-то кажется неверным… Как насчет: «Почему ты не в Пратере?»

– Хорошо.

– Ишервуд! – В людном павильоне Бергманн обращается ко мне по фамилии. Заложив руки за спину, он решительным шагом покидает площадку и даже не обернется взглянуть, иду ли я следом. Через двойные двери мы выходим на пожарную лестницу. В здании курить запрещено, поэтому сюда удаляются все, кому надо поговорить и затянуться. Я киваю вахтеру, который, надев пенсне, читает «Дейли геральд». Он большой поклонник Советской России.

С небольшой металлической площадки мы за рядами крыш видим клочок холодной серой реки. После павильона влажный воздух освежает; ветерок треплет буйную шевелюру Бергманна.

– Как сцена? В таком виде хороша?

– Да, полагаю, годится. – Пытаюсь говорить уверенно. Этим утром на меня напала апатия, и суетиться не хочется. Мы читаем каждый свой экземпляр сценария; я, во всяком случае, делаю вид, что читаю. Глаз уже давно замылился.

Бергманн хмурится и хмыкает.

– Я подумал, а не украсить ли ее? Какая-то она голая, блеклая… Могла бы, например, Тони сказать: «Я не стану продавать фиалки со вчера. Они несвежи»?

– Я не стану продавать вчерашние фиалки. Они увяли.

– Славно, славно, запишите.

Я делаю пометку на полях, и тут к нам выходит Элиот.

– Мы готовы к репетиции, сэр.

– Идем. – Бергманн ведет нас с Элиотом назад в павильон, и мы следуем, точно штаб за генералом. Все смотрят на нас, гадая, не решено ли что-то важное. Есть в этом некое ребяческое удовольствие – томить людей в ожидании.

Элиот подходит к двери передвижной гримерки Аниты Хейден.

– Мисс Хейден, – робко зовет он, – выходите, пожалуйста. Мы готовы.

Анита с видом капризного ребенка выходит на площадку; на ней цветочное платье, фартук и нижняя юбка с рюшами. В жизни она ниже ростом, как и почти все кинозвезды.

Подхожу к ней, опасаясь неприятного разговора. Начинаю с улыбки.

– Прошу прощения! Мы снова изменили реплику.

Однако у Аниты хорошее настроение.

– Садисты! – кокетливо восклицает она. – Ну ладно, давайте послушаем дурные вести.

Элиот дует в свисток.

– Тишина! Полная тишина! Генеральная репетиция! Зеленый свет! – Последняя фраза адресована вахтеру, который сейчас зажжет табличку «Репетиция. Входить тихо» над дверью в павильон.

Наконец мы готовы. Репетиция начинается.

Тони стоит у окна и задумчиво смотрит на улицу. Вчера она встречалась с Рудольфом, а сегодня получила записку со словами любви и прощанием. Написано загадочным языком, ведь Рудольф не может прямо сказать о том, что он – принц и уезжает, потому что его вызвали в Бороданию. Сердце Тони разбито, она ошарашена. Ее глаза полны слез. (Эту часть сцены снимают крупным планом.)

Дверь открывается. Входит отец Тони.

Отец: В чем дело, Тони? Почему ты не в Пратере?

Тони (придумывает отговорку): У меня… цветов не осталось.

Отец: Ты вчера продала все?

Тони (взгляд устремлен вдаль, а значит, ответ – символичен): Я не стану продавать вчерашние фиалки. Они увяли.

Всхлипывая, она выбегает из комнаты и хлопает дверью. Отец недоуменно смотрит ей вслед. Потом пожимает плечами и морщится, как бы говоря, что женские причуды – вне его разумения.

– Стоп! – Бергманн выскакивает из кресла и подходит к Аните: – Мадам, позвольте замечание. Дверь вы распахиваете просто великолепно. Даже слишком великолепно. Вы наполняете это движение таким глубоким смыслом, что рядом с ним убийство Распутина – как легкий завтрак.

Анита благодушно улыбается.

– Простите, Фридрих. Я решила, что так будет правильно. – У нее правда хорошее настроение.

– Я вам покажу, всего разок… – Бергманн становится у столика. Губы у него дрожат, глаза влажно поблескивают. Он – прекрасная девушка, готовая расплакаться. – Я не стану продавать фиалки от вчера… Они вянут…

С этими словами он, отвернувшись, выбегает. Из-за декорации раздается грохот, потом приглушенное: «Verflucht!»[42] Должно быть, Бергманн запнулся о кабель. Мгновение – и он, чуть запыхавшись, с улыбкой возвращается.

– Понимаете, о чем я? Легче, легче. Не надо так хлопать дверью.

– Да. – Анита серьезно кивает, уловив намек. – Вроде поняла.

– Вот и славно, милая. – Бергманн похлопывает ее по руке. – Снимаем один дубль.

– Где Тимми? – Напевно и скучающе зовет Анита. К ней выбегает гример. – Тимми, дорогуша, у меня с лицом все хорошо?

Она подставляет ему лицо столь же бесстрастно, как подставляют туфли под щетку чистильщика. Эта встревоженная красивая маска – ее работа, источник дохода, инструмент. Тимми ловко поправляет грим. Анита смотрится в карманное зеркальце холодно, без тщеславия. Ассистент оператора лентой замеряет расстояние от объектива до кончика ее носа.

Парень по имени Джордж спрашивает у помощницы режиссера номер сцены. Число предстоит записать мелом на табличке, которую он поднесет к объективу перед началом дубля.

Из звуковой кабинки меня зовет Роджер:

– Зайди, Крис. Мне нужно алиби.

Он часто говорит так – шутя и в то же время затаив обиду. Это шпилька в адрес Элиота. Добросовестный Роджер всякую критику воспринимает в штыки.

Втискиваюсь к нему в кабинку, которая размером чуть ли не с телефонную будку, Элиот принимается орать:

– Отлично, готовы, сэр? Готовы, мистер Уоттс? Звонок, пожалуйста. Двери! Красный свет! – Некоторые все еще шатаются по площадке, поэтому он кричит: – Тихо! Снимаем!

Роджер надевает наушники и подключает их к синхронной камере – она в будке на галерее с видом на площадку.

– Готов, Джек? – спрашивает он.

В ответ – два гудка, означающие «да».

– Все готовы? – спрашивает Элиот и через мгновение: – Включай!

– Поехали, – отвечает парень за пультом.

Джордж подносит к объективу камеры табличку с номером сцены.

Роджер дважды дает гудок синхронной камере. В ответ – тоже два гудка. Роджер дважды гудит для Бергманна, давая понять, что звук готов.

Кларк, парень с хлопушкой, громко произносит: «Сцена сто четвертая, дубль первый», – и хлопает.

Бергманн в кресле шипит сквозь стиснутые зубы:

– Камера!

Я наблюдаю за ним весь дубль. Мне даже на площадку смотреть не нужно: ход сцены отражен у него на лице. Бергманн не сводит с актеров взгляда ни на мгновение. Будто гипнотической силой контролирует каждый жест и интонацию. Он шевелит губами и то и дело хмурится; он то подастся вперед, то откинется на спинку, взмахнет руками, отмечая фазы сцены: отвел Тони от окна, напомнил о легкости, подбодрил отца, попросил больше экспрессии… а вот он боится, что не выдержат паузу, восхищается темпом и снова боится, а вот по-настоящему встревожен, вот он уверен, а вот тронут, а тут доволен, тут очень доволен, осторожничает, взволнован, обрадован. Сосредоточенность Бергманна чудесна в своей целеустремленности. Это акт творения.

Когда все закончено, Бергманн вздыхает, будто проснулся, тихо и с любовью говорит:

– Снято. – Оборачивается к оператору: – Ну, как прошло?

– Все хорошо, сэр, но я бы хотел прогнать еще разок.

Роджер дает два гудка.

– По звуку все хорошо, – говорит Тедди.

Джойс, помощница режиссера, ведущая запись съемки, проверяет у оператора отснятый материал. Роджер высовывает голову из кабинки.

– Тедди, будь добр, чуток развернись к мисс Хейден. Чертова камера покоя не дает.

Вечно эта камера тарахтит. Мы даже накрыли ее пледом, и сейчас она напоминает пуделька в зимней одежке. А шум так никуда и не делся! Бергманн хандрит и ругается. Однако этим утром он в дурашливом настроении. Подходит к камере и обнимает ее.

– Дорогой мой старый друг, совсем мы тебя загоняли! Какие же мы эксплуататоры! Ну ничего, мистер Четсворт назначит тебе пенсию и отправит на луг пастись с другими отставными клячами.

Все смеются. Бергманна на площадке любят.

– Ишь, комедиант, – говорит вахтер. – Если хоть половину души вложит в кино, дельце выгорит.

Мистер Уоттс с оператором камеры решают, как убрать тень от микрофона. Этот первородный грех звукового кино, как зовет его Бергманн, так и норовит незаметно влезть в кадр. Есть в этом нечто зловещее, как в «Вороне» у По. Злой дух притаился и слушает.

Из будки синхронной камеры раздается длинный гудок. Роджер надевает наушники и докладывает:

– Синхронную камеру перезаряжают, сэр.

Бергманн, хмыкнув, удаляется в угол и там диктует Дороти поэму. Почти каждый день посреди суеты он находит время сочинить что-нибудь новое. Фред Мюррей орет, указывая, куда направить «твиты», «снуки» и «беби». Джойс пишет на машинке пообъектный сценарий: точный текст каждой сцены, что и как сыграно, детали отснятого материала, экранное время, часы работы и прочая, прочая.

– Ну же! – кричит Элиот. – Мы что, еще не готовы?

Роджер обращается к будке синхронной камеры:

– Еще прогон, Джек.

Тедди замечает, что Элиот нечаянно встал у окна Роджера, загораживая нам вид на площадку. Злобно улыбнувшись, он произносит, явно пародируя самый назойливый тон Элиота:

– Уйдите от будки, пожалуйста!

Элиот краснеет и отходит в сторону, бормоча:

– Прошу прощения.

Роджер подмигивает мне, а Тедди, довольный собой, разворачивает штангу микрофона. Присвистнув, он кричит команде:

– Берегите головы, храбрые мои!

Обычно Роджер позволяет мне дать звонок, призывая к тишине, и два гудка. Это одна из редких возможностей для меня отработать гонорар. Однако сейчас я сачкую. Смотрю, как Бергманн говорит что-то смешное Мюррею. Интересно, что? Приходится Роджеру самому дать сигналы.

– Эх, расклеился ты, Крис, – говорит он мне, а потом поворачивается к Тедди: – Я уж хотел дать Крису увольнительную на берег, да, видно, не судьба.

Моряцких фразочек Роджер набрался, еще когда служил радистом на пассажирском судне. Что-то в нем от морского офицера еще остается: уверенность и четкость, добросовестность, выражение готовности на обветренном лице. Между дублями он читает у себя в будке журналы о яхтенном спорте.

– Тихо! Все по местам. Готовы? Включай.

– Поехали.

– Сцена сто четвертая, дубль второй.

– Камера…

– Снято.

– Все хорошо, сэр.

– Звук есть, мистер Бергманн.

– Ладно, в печать[43].

– Еще дубль, сэр?

– Один, по-быстрому.

– Хорошо. Так, эту бобину в коробку.

Однако третий дубль срывается. Анита запарывает реплику. В середине четвертого камеру заедает. Пятый получается, и он идет в печать. Наконец обед.

* * *

На выбор было три места. Во-первых, кафетерий в здании «Империал буллдог»; к нашему приходу туда успевали набежать секретари, актеры эпизодических ролей и массовки, так что присесть уже было негде. Во-вторых, вполне недурная закусочная через дорогу, этакое прибежище студийной интеллигенции: писателей, монтажеров, музыкантов и членов отдела искусств. Как ни пытался я затащить Бергманна туда, он настаивал на третьем варианте – крупном отеле в Южном Кенсингтоне, где обедали наши руководители и режиссеры. Ходил туда Бергманн из принципа.

– Надо показаться, – говорил он. – Звери должны видеть укротителя.

Полушутя, Бергманн поделился со мной теорией заговора, мол, шишки «Буллдог» хотят избавиться от него, и надо всячески о себе напоминать.

Ресторан при отеле был с претензиями на континентальную кухню, но еду подавали отвратную. Бергманн входил, напустив на себя самый мрачный и величественный вид, угрожающе сдвинув брови и сурово глядя по сторонам. Встречаясь взглядом с коллегами, он сдержанно кивал; заговаривал редко. Мы облюбовали маленький столик, за которым сидели всегда, если только нас не приглашали в компанию.

Обедать в отеле не хотелось: тоскливо, а самое главное – дорого. Начав прилично зарабатывать, я вдруг сделался скаредным, мне было жаль тратиться на пищу. Говоря, что не голоден, я с каждым разом ел все меньше, а ограничиваясь тарелкой супа или десертом, сократил чек примерно до двух шиллингов в день.

Ни Бергманн, ни остальные не находили это странным. Многие и так из-за сидячей работы страдали дурным пищеварением и блюли диету. Однако был в ресторане один невысокий официант, который отчего-то проникся ко мне симпатией. Когда я приходил, мы с ним обменивались парой фраз, а в один день, когда я сидел в большой компании и заказал, как обычно, самое дешевое в меню блюдо, он подошел ко мне сзади и шепнул:

– Может, омар «Ньюберг», сэр? Все ваши заказали его, и еще один может пройти незаметно. Я вас не посчитаю.

* * *

После суетного утра день продолжается в ленивом, разнеженном темпе. Мы переместились к другим декорациям, в спальню Тони. Первая сцена, которую предстоит снимать, прямо предшествует прибытию письма Рудольфа. Тони в постели, улыбается во сне. Ей снится возлюбленный и вчерашняя романтическая встреча. Снаружи – яркое весеннее утро. Тони ворочается, просыпается, потягивается, выскакивает из постели, подбегает к окну и распахивает его, с наслаждением вдыхает аромат цветов и затягивает заглавную песню фильма.

Анита где-то за пределами площадки как раз ее репетирует, а Пфеффер аккомпанирует ей на фортепиано:

И проснулась весна,

Гонит зиму она,

Тают лед и снега,

Прочь летят холода.

В небо утра смотрю,

Как в твои я глаза,

А ответ с высоты не гроза,

Но жаворонка песнь…

Анита резко прерывается:

– Черт, снова сфальшивила. Прости, дорогой. Давай еще раз.

И проснулась весна,

Гонит зиму она,

Тают лед и снега,

Прочь летят холода…

Тем временем плотники с великим непочтением к Искусству работают молотками и зубилами, заканчивая подоконник в спальне. Джордж, романтик, мыча мелодию и мечтательно улыбаясь, пишет мелом на табличке. Он – ирландец, миловидный брюнет, полный невинного тщеславия. Заигрывает с Дороти, Джойс и даже статистками, которые ему приглянутся. Не сомневаюсь, его фантазии распространяются и на саму Аниту. Джойс он нравится; Дороти – не впечатляет.

– От парней в его возрасте больше неприятностей, – говорит она. – Мне нравится, когда мужчина опытный, если ты понимаешь, о чем я.

Серый лист облетел

Прошлогодних цветов.

День вчерашний минул,

Был таков.

Джордж подходит к нам с Роджером и Тедди. Он широко улыбается и мычит песенку. Когда Анита доходит до рефрена, подхватывает, и получается нечто вроде дуэта на расстоянии:

Мне не жаль, если цвет

Увядает в свой срок,

Но других таких нет,

Как фиалка Прате-е-ера.

Роджер с Тедди насмешливо хлопают. Джордж кланяется, беспечно принимая аплодисменты за чистую монету.

– Знаете, – признается он, простодушно улыбаясь, – мне нравится эта старина. Пронимает.

– Как сегодня Великий Любовник? – спрашивает его Тедди. – И кто та маленькая красотка, с которой ты ходил в кафетерий?

Джордж хихикает:

– Так, подруга.

– Она тебе во внучки годится, ты, старый развратник!

– В яслях больше не безопасно, – говорит Роджер. – Надо бы начистить семейный мушкетон. Кстати о птичках, Тедди, приятель, когда мы услышим свадебный перезвон?

Тедди заливается краской и становится серьезным. Его помолвка с девушкой из отдела искусств – предмет постоянных шуток на студии.

– Вообще-то, – мрачно сообщает Тедди, – мы с Мэри вчера об этом поговорили. Условились немного обождать. Хочу получить работу получше. Лет через пять…

– Пять лет! – искренне поражаюсь я. – Тедди, за пять лет может случиться что угодно. А вдруг война?

– Все равно, – невозмутимо отвечает Тедди, – парень должен быть в состоянии обеспечить жене достойный дом.

Вот такой он, наш Тедди. Запросто переждет пять лет, лишь бы Мэри согласилась. Он парень стойкий и верный. В сорок, в пятьдесят и в шестьдесят ничуть не изменится. Откладывает деньги и по субботам играет в регби. Раз в неделю они с Фредом Мюрреем ходят на бои без правил. Оба – заядлые фанаты, могут до хрипоты спорить о достоинствах своих фаворитов, Мясника Нормана и Золотого Ястреба.

Мне не жаль, если цвет

Увядает в свой срок,

Но других таких нет,

Как фиалка Прате-е-ера.

Плотники по-прежнему работают над окном, а Бергманн внизу, в проекционной – на рабочем просмотре того, что наснимали вчера. Похоже, съемок нам ждать еще как минимум час. Я отправляюсь побродить и посмотреть, как там дела на других площадках.

На одной возводят крупные декорации нашего ресторана, для последней сцены фильма. Именно здесь, по пересмотренной версии сюжета от Четсворта, Тони свершит свою месть над Рудольфом, притворившись любовницей печально известного барона Гольдшранка. Барон, ее давний поклонник, довольно неохотно соглашается подыграть в спектакле. Тони эффектно выходит на верхнюю ступень лестницы, с бароном под руку, в сиянии одолженных алмазов. Рудольф, сидящий в зале, вскакивает и дает барону по зубам. Дуэль, на месте, сей же час – несмотря на смущение барона и объяснения Тони. Барон, как оскорбленная сторона, намерен стрелять первым, а Рудольф строит из себя героя, но тут вбегает граф Розанофф и, вклиниваясь между дуэлянтами, восклицает: «Лучше убейте меня, только не чините вреда его королевскому высочеству!» Ибо злобного дядюшку свергли, король обо всем знает и дает благословение, а Рудольфу открыта дорога домой в Бороданию с невестой, Тони.

Что-что, а музыка и правда хороша.

В другом павильоне Эдди Кеннеди снимает «Десятый месяц – медовый». Это подвижный красномордый мужчина с выпученными глазами и прокуренным голосом, мастер комедий в американском стиле – когда полно ужимок и скользких шуточек. Он год провел в Голливуде, где поднабрался опыта. Одевается соответственно: ходит без пиджака, в шляпе и жует в уголке рта сигару. Актеров называет «приятель», «детка», «сладкая моя». Работает быстро и уверенно, кричит, ругается и не дает команде киснуть. Я задерживаюсь надолго, смотрю, как комедиант спасает толстую даму из переносной бани. Ассистент режиссера гордо сообщает мне, что картину закончат в конце недели, на пять дней раньше срока.

Я возвращаюсь в наш павильон. Бергманн пришел, и Анита уже в постели в свете батареи огней, готовая к крупному плану. Роджер разговаривает с Тимми, гримером, и Кларком.

– Привет, Крис, – приветствует меня Роджер. – Тебя Анита спрашивала.

– Правда?

– Сказала, чтобы ты забрался к ней под одеялку и согрел постель. Ей одиноко.

– Что же вы, джентльмены, не вызвались помочь?

– Я бы не прочь, – на полном серьезе говорит Кларк, высокий тощий парень с хоречьими глазками и неприятно маленьким ртом.

– Она замужем, разве нет? – спрашивает Роджер.

– Была замужем, – говорит Тимми, – за Оливером Гилкристом. Они развелись.

– Отлично его понимаю. Как с ней жить? Она же сущий дьявол! – Роджер пародирует ее: – «Не сейчас, дорогой, у меня сильно болит голова, да еще я волосы вымыла». А потом рассказывает подружкам: «Мужикам только одного и надо. Скоты».

Тимми закатывает глаза и тихонько напевает:

Но сомнения нет,

Всем открыт дивный свет

Фиалки Прате-е-ера.

– Ну, все готовы? – кричит Элиот, поглядывая на нас с неодобрением. – Начинаем.

Мы разбегаемся по местам.

Съемки крупным планом занимают почти два часа. Уоттс непрерывно суетится из-за освещения. Камеру клинит. Анита впадает в хандру. Артур Кромвель начинает брюзжать – у него пропадает свидание, почему было не снять эту сцену первой? (Она относится к последнему эпизоду, когда отец Тони поздно приходит домой и видит, что дочь не вернулась.)

– Мне кажется, я имею право на свое мнение, – грустно говорит мне Артур. – В конце концов, пятнадцать лет был звездой.

В самый разгар процесса к нам заглядывают Эшмид на пару с мистером Харрисом. Они слышали, что в Эссексе есть местечко, подходящее для натурных съемок. Может, Бергманн съездит туда с Харрисом в следующие выходные и глянет?

Бергманн несгибаем. Он улыбается самой своей вежливой и непринужденной улыбкой:

– Не проведи воскресенье в компании Харриса – моя личная заповедь.

Харрис с Эшмидом через силу усмехаются. Бергманн Харриса не любит (за глаза зовет его душителем искусства), и Харрис это знает. Озадаченные, они с Эшмидом уходят.

В пять часов по площадке расходится слух, что работаем допоздна. Членам профсоюза за переработки доплачивают, но они все равно бурчат, как и остальные. Особенно недоволен Кларк, у него срывается уже третье свидание.

– У Эдди Кеннеди, – ворчит он, – с самого начала никто не перерабатывал. Нам нужно больше организованности.

Для Тедди, глубоко преданного Бергманну, это уже слишком.

– Дешевые комедии – дело другое. В таком высококлассном кино, как наше, спешка неуместна. Тут важно искусство.

Я иду к телефону и набираю мамин номер.

– Алло.

– О, Кристофер… Я так понимаю, ты снова не придешь к ужину?

– Боюсь, что да.

– А у нас рыбные пироги!

После крупного плана идет длинный кадр, и к нему надо подготовиться: тележка, на которой камера отъезжает от окна при появлении Тони, очень скрипит, и микрофон записывает эти звуки. Пока тележку смазывают и проверяют, мы с Роджером выходим покурить на пожарную лестницу. Уже стемнело, но не холодно. На углу здания рдеет электрическая вывеска «Буллдог».

Роджер подавлен.

– И чего я так за эту работу цепляюсь? Платят дай боже, но это ведь путь в никуда… Через месяц мне тридцать четыре. Знаешь, как я коротаю вечера, Крис? Проектирую лодку. Я все просчитал, вплоть до фурнитуры кабины. Собрать ее тоже будет недорого, я кое-что скопил.

– На что тебе лодка?

– Возьму и уплыву.

– Ну и почему же не строишь?

– Не знаю… Везде все одинаково, я успел поездить.

– Жениться не думал?

– А, и это пробовал, по молодости… Она умерла.

– Соболезную.

– Чудес особых не случилось, но девушка была хорошая… Знаешь, я порой задумываюсь, для чего мы живем? Почему спокойно не убить себя?

– Мы все об этом подумываем. Только не решаемся.

– Ты ведь не дурак? Не веришь, что после смерти там что-то будет?

– Может, и верю. Впрочем, нет, вряд ли… Хотя какая разница?

Стоило нам опуститься на самое дно, как Роджер внезапно веселеет.

– Знаешь, что меня еще радует, Крис? Славный неожиданный перепихон.

И он рассказывает, как закрутил с одной замужней дамой в отеле в Бертоне-на-Тренте.

В половине восьмого посыльный из кафетерия приносит чай и сэндвичи. Совместная трапеза поднимает всем настроение. Анита закончила сцену, потом еще один крупный план и отправилась домой; когда ей надо, она здорово умеет работать в коллективе. Сцена с Артуром Кромвелем много времени не займет. К девяти все равно должны закончить.

Из монтажной посмотреть на нас поднимается Лоуренс Дуайт.

Он как всегда сердит, но сразу видно, что доволен собой. День у него задался.

– Добрый вечер, герр Монтажмейстер. Как там ваши образы?

– Образы, черт подери, отменные, и вы их не заслуживаете, – отвечает Лоуренс. – Прислали мне мусор, я нарежу и склею из него конфетку, а все лавры достанутся вам.

– Скромняга ты наш.

Бергманн, как обычно перед дублем, расхаживает по площадке. Подходит к нам и некоторое время рассматривает наши лица мрачным, встревоженным взглядом. Неожиданно разворачивается и в некоем подобии транса уходит.

– Итак, – кричит Элиот, – приступаем! Не хватало еще на ночь задержаться.

– Талант в землю зарывает, – говорит Лоуренс. – Он же идеальная воспитательница!

– Прошу полной тишины!

К десяти минутам девятого заканчиваем. Отсняли две тысячи футов пленки, что равно четырем с половиной минутам фильма.

– Что вечером делаешь? – спрашивает Лоуренс.

– Да так, ничего особенного, а что?

– Пойдем в кино?

* * *

– Бедняжка доктор Бергманн, – сказала мама, когда я одним февральским утром вышел к завтраку. – Боюсь, он сильно переживает за свою семью.

– В каком смысле?

– Они же до сих пор в Вене? Там сейчас такое творится…

Я схватил газету. Слово «Австрия» так и бросалось в глаза с заголовков. От перевозбуждения я ничего прочесть не смог, только улавливал обрывки предложений, имена: «В Линце, после тяжелых боев… Фей…[44] Штаремберг…[45] комендантский час… сотни арестов… всеобщей стачке не удалось… венские рабочие попали в окружение… выловить гиен социалистов, призывает Дольфус…[46]»

Отбросив газету, я устремился в коридор и набрал номер Бергманна. Он снял трубку после первого же гудка.

– Алло, да…

– Здравствуйте, Фридрих.

– А… Кристофер, – устало и разочарованно ответил Бергманн. Не моего звонка он ждал.

– Фридрих, я тут новости прочитал…

– Да, да, – уже совсем безжизненно произнес он.

– Я могу как-то помочь?

– Никто из нас ничего поделать не может, дитя.

– Мне прийти?

Бергманн вздохнул.

– Да, хорошо, если хотите.

Я нажал на рычаг и вызвал такси. Пока ждал машину, наспех проглотил завтрак. Мама с Ричардом молча наблюдали за мной. Бергманн стал частью их жизни, пусть они и видели его всего раз, несколько минут – в тот день, когда он заехал за мной. Его трагедия стала и нашей.

Когда я пришел, Бергманн сидел у телефона, положив подбородок на руки. Выглядел он поразительно усталым и постаревшим.

– Servus, – не поднимая глаз, приветствовал меня Бергманн. Он явно плакал перед моим приходом.

Я присел рядом и обнял его одной рукой.

– Фридрих… не надо тревожиться. С вашей семьей все будет хорошо.

– Я звонил им и звонил, – устало произнес Бергманн. – Тщетно. Связи нет. Я только что телеграмму отправил, но она задержится на много часов. Если не дней.

– Я уверен, что с вашей семьей ничего не случится. В конце концов, Вена – город крупный. В газете сказано, что бои сосредоточены в одном месте. Вряд ли они затянутся.

Бергманн покачал головой:

– Это только начало. Сейчас что угодно может произойти. Гитлер получил желанный шанс: несколько часов – и он развяжет войну.

– Не посмеет, Муссолини его сдержит. Вы читали, что писал римский корреспондент «Таймс»?..

Бергманн задрожал всем телом и, беспомощно всхлипывая, спрятал лицо в ладони. Наконец он ахнул:

– Я так боюсь…

– Не надо, Фридрих. Прошу, не надо.

Немного погодя он слегка оправился. Поднял взгляд, затем встал и принялся расхаживать по комнате. Долгое время царила тишина.

– Не получу вестей к вечеру, – внезапно и решительно произнес он, – уеду.

– Фридрих…

– А что мне остается? Выбора нет.

– Вы ничем им не поможете.

Бергманн вздохнул.

– Вы не понимаете. Разве можно в такое время бросить семью? Они и так настрадались… Вы очень добры, Кристофер. Кроме вас, у меня в этой стране друзей нет, однако вы не понимаете. Вам никогда и ничего не грозило, ваш дом в безопасности и защищен. Вам не понять, каково это быть в изгнании, на чужбине… И мне ужасно стыдно, что я сижу тут, в тепле и комфорте.

– Вряд ли жена и дочь хотели бы вашего приезда. Они наверняка рады, что вы в безопасности. Вы лишь скомпрометируете их. В конце концов, о ваших политических взглядах многие знают. Вас могут арестовать.

Бергманн пожал плечами.

– Все это не важно. Вы не понимаете.

– К тому же, – опрометчиво продолжил я, – вам не дадут бросить картину.

И тут уже Бергманн не выдержал и взорвался.

– Картина! Срал я на картину! Бездушная грязь! Гадкий, лживый цирк! Каким бессердечным надо быть, чтобы в такое время снимать ее. Это преступление, мы только помогаем Дольфусу, Штарембергу, Фею и их головорезам. Лишь прикрываем лепестками розы, лепестками этой лицемерной реакционерской фиалки смердящую сифилитическую язву. Она лживо заявляет, будто воды чудного Дуная голубы, тогда как они алеют от крови… И я наказан за пособничество. Мы все понесем наказание…

Зазвонил телефон, и Бергманн схватил трубку.

– Да, слушаю. Да… – Он помрачнел. – Это со студии, – сказал он мне. – Говорите вы.

– Алло, мистер Ишервуд? – бойко спросил голос четсвортского секретаря. – Надо же, как вы сегодня рано! Что ж, прекрасно, ведь мистер Харрис слегка обеспокоен. У него некоторые сомнения по поводу новых декораций. Могли бы вы приехать, чтобы обсудить все до начала съемок?

Я накрыл микрофон ладонью и спросил Бергманна:

– Сказать, что вы себя неважно чувствуете?

– Момент… Постойте… Нет, не говорите. – Он глубоко вздохнул. – Мы должны ехать.

Это был ужасный день. Бергманн пребывал в каком-то ступоре, а я со страхом наблюдал за ним, опасаясь, что он сорвется. Во время дублей он напоминал манекен, которому плевать на происходящее. Когда к нему обращались, отвечал коротко и равнодушно. Никого не критиковал и никому не возражал. Отснятое отправлялось в печать, если только Роджер или оператор кинокамеры не говорили «нет», а мы тем временем тупо приступали к следующей сцене.

Настроение Бергманна сказывалось на всей команде. Анита капризничала, Кромвель халтурил, Элиот суетился, как идиот, электрики никуда не спешили, мистер Уоттс часами возился со светом. И только Роджер с Тедди работали усердно, спокойно и сосредоточенно. Когда я попытался объяснить им, что переживает Бергманн, Тедди только и сказал:

– Вот не повезло.

Впрочем, говорил он искренне.

Вечером, когда мы уже заканчивали работу, пришла телеграмма из Вены:

«Фридрих, дорогой, не глупи. Сам знаешь, газеты сгущают краски. У Инги каникулы, она в горах с друзьями. Я испекла пирог. Мама говорит, что вышло вкусно, и шлет тебе свою любовь. Целую крепко-крепко».

Бергманн, улыбаясь и плача, показал ее мне.

– Моя жена великолепна. Просто великолепна.

Личное горе, однако, уступило место волнениям и гневу уже на политической почве, которые росли день ото дня. Во вторник и среду борьба рабочих не окончилась: без четкого руководства, без лидера, отрезанные и разбитые на небольшие группы, они продолжали биться. Что им оставалось? Их дома, великолепные, современные многоквартирники, которыми вся Европа восхищалась как архитектурой нового и лучшего мира, теперь преподносились прессой как «красная твердыня», а артиллерия правительства разносила их на куски. Лидеры социалистов, опасаясь такого крайнего случая, устроили схроны с оружием и боеприпасами, но их самих к этому времени либо арестовали, либо они скрывались. Где тайники, никто не знал. Люди в отчаянии рылись во дворах и подвалах.

Дольфус гонял чаи с папским нунцием; Штаремберг при виде сорока двух мертвых тел в захваченном Гётехофе сказал: «Что так мало?» – а в Берлине следили за происходящим со злорадной усмешкой. Гитлер, не запачкав рук, созерцал гибель очередного врага.

Бергманн слушал каждый новостной выпуск по радио, покупал все специальные выпуски газет. В первые два дня, пока рабочие еще держались, он вопреки всему надеялся: вдруг уличные бои перерастут в революцию, вдруг Рабочие всего мира заставят Сильных мира сего вмешаться. Шанс был маленький, один на миллион… а потом не стало и его.

Бергманн рвал и метал. Хотел уже писать в консервативную прессу, протестуя против их выверенного нейтрального тона. Письма он подготовил, но я отговорил их посылать. Ему нечем было подкрепить свою точку зрения, а газеты, по своим стандартам, оставались идеально честны. Ждать от них большего было бы глупо.

К началу следующей недели все закончилось. Дома рабочих вывесили белый флаг. Энгельсхоф переименовали в Дольфусхоф. Всех мужчин из Шлингерхофа старше восемнадцати, даже больных и калек, арестовали. Начался экономический терроризм, когда новый закон отменил пособие по безработице арестованным. А фрау Дольфус тем времен ходила по рабочим семьям и раздавала пироги. Сам же Дольфус искренне печалился: «Надеюсь, кровь, обагрившая нашу землю, приведет людей в чувство».

Остальные очаги сопротивления – в Граце, Штайре и Линце – тоже подавили. Бауэр, Дойч и многие другие бежали в Чехословакию. Валлиша поймали у границы и повесили в Леобене, в ярко освещенном дворе, на глазах у товарищей-социалистов.

– Да здравствует социал-демократия! Свобода! – успел он прокричать напоследок, когда палач с помощниками столкнули его с опоры и повисли у него на ногах.

Бергманн сидел в кресле на площадке, мрачный и притихший, точно дух-обвинитель. Однажды утром Элиот осмелился спросить, как ему дубль.

– Понравился, – странным голосом ответил Бергманн. – Понравился. Он был невыразимо ужасен. Просто образец мерзости. Ни разу в жизни не видал такого идиотизма.

– Хотите переснять, сэр?

– Да, непременно переснимем. Вдруг получится еще хуже. Сомневаюсь, конечно, но давайте попробуем.

Элиот нервно улыбнулся, делая вид, что понял шутку.

– Вам это кажется смешным? – резко обернулся к нему Бергманн. – Вы мне не верите? Что ж, ладно, посмотрим, как вы сами снимете эту сцену.

– У меня не выйдет, сэр, – испуганно ответил Элиот.

– Отказываетесь? Наотрез? Вы это хотите сказать?

– Нет, сэр. Разумеется, нет. Просто…

– Мне попросить Дороти?

– Нет… – Элиот, бедолага, чуть не плакал.

– Так подчиняйтесь! – взревел Бергманн. – Делайте что говорю!

На целую неделю в него словно вселился дьявол. Он ссорился со всеми, даже с преданными Тедди и Роджером. Мы переместились на соседнюю небольшую площадку – палату в Бороданском дворце. Харрис был там, когда Бергманн осматривал декорации. Я так и ждал беды.

Бергманн во всем видел недочеты.

– В каком стойле, – спросил он Харриса, – вы отыскали эти шторы?

Потом он выяснил, что одна из дверей не открывается.

– Простите, сэр, – оправдывался плотник, – нам не сказали, что она должна работать.

Бергманн запальчиво хмыкнул, подошел к двери и остервенело ударил в нее ногой. Мы ждали, что будет дальше, а он внезапно обернулся к нам.

– Стоите тут, лыбитесь, как злые упрямые козлы!

С этими словами он вышел вон, а мы остались стоять, не глядя друг на друга. Прозвучало, конечно, глупо, но гнев Бергманна был таким неподдельным и отчего-то трогательным, что смеяться совсем не хотелось.

Спустя мгновение он, точно разъяренный клоун, просунул голову в окно декорации:

– Не так! Не козлы! Ослы!

Было бы, наверное, милосерднее заорать в ответ, позволить ему это утонченное облегчение ссоры. Однако никто из нас не решился. Кто-то жалел Бергманна, кто-то обиделся, кого-то он смутил, кого-то напугал. Я и сам был немного напуган. Другие считали, что у меня получится его урезонить, но они глубоко заблуждались.

– Поговори с ним, Крис, – просил меня Тедди, а один раз даже, решив, что его осенило, добавил: – Поговори с ним по-немецки. Пусть почувствует себя как дома.

Ну что бы я сказал Бергманну? Не оправдывать же его было перед ним самим! Я бы только хуже сделал, а он и так минут через пять остывал и жалел о сказанном. Бергманн вообще едва ли замечал меня, словно я собака, которая скрашивает одиночество. Ситуацию мне было не исправить.

Я сидел с Бергманном почти каждый вечер, пока он, изможденный, не отправлялся в кровать, где лежал неподвижно. Вряд ли он спал. Я предложил бы заночевать у него на диване в гостиной, но он точно возмутился бы: нельзя же с ним как с инвалидом!

Как-то вечером в ресторане к нашему столику подошел человек по фамилии Паттерсон. Журналист, который вел в ежедневной газете колонку со сплетнями из мира кино. Он и к нам заглядывал раз или два в неделю, поговорить с Анитой. Беспардонный, глупый, толстокожий; впрочем, в его профессии таких и ценят.

– Ну, мистер Бергманн, – тепло начал Паттерсон, следуя шакальему инстинкту, – что думаете о событиях в Австрии?

У меня замерло сердце. Я вяло попытался вмешаться и сменить тему, но было уже поздно. Бергманн напрягся, сверкнул глазами и с обвиняющим видом резко подался вперед.

– А вы что о них думаете, мистер Паттерсон?

Журналист сильно опешил, как и всякий его собрат, если ему самому задать вопрос.

– Ну, я вообще-то… само собой, ужасно…

Бергманн подобрался и ужалил его, точно змея:

– Я скажу, что вы думаете. Вы не думаете ничего. Вообще ничего.

Паттерсон моргнул. Впрочем, скудоумный и не знает, когда надо отступить.

– Разумеется, – сказал он, – я даже не делаю вид, будто разбираюсь в политике, зато…

– Политика тут ни при чем. Это касается простых мужчин и женщин, а не актрис и легкомысленных шлюх. Это связано с плотью и кровью, но вы о таком не думаете. Вам совершенно наплевать.

Паттерсона и сейчас не проняло как следует.

– Так ведь, мистер Бергманн, – оправдываясь, заговорил он с глупой бездушной улыбкой, – это не наше дело, не забывайте. Не считаете же вы, что англичанам есть дело…

Бергманн хватил кулаком по столу, так что зазвенели вилки и ножи.

– Каждому должно быть дело! Если он не трус, кретин или кусок грязи! Весь этот чертов остров должен опомниться! Я вам кое-что скажу: если кому-то сейчас плевать, скоро ему придется передумать. Вы все передумаете. Вас закидают бомбами, выкосят и покорят. И знаете, что стану делать я? Сяду в сторонке, буду хихикать, покуривая сигару и приговаривая: «Ой, вот ужас-то, но мне плевать. Совершенно наплевать».

Наконец-то Паттерсон хоть немного испугался.

– Поймите правильно, мистер Бергманн, – поспешно заговорил он, – я с вами согласен. Я полностью на вашей стороне. О, да… Знаете, мне пора. Рад встрече. Нам с вами надо как-нибудь побеседовать… Доброй ночи.

Мы остались одни. Бергманн все еще не остыл. Он пыхтел, поглядывая на меня краешком глаза. Ждал, что я что-нибудь скажу.

А я, как никогда опустошенный, не находил слов. Требовательный и неустанный, Бергманн сам же выкачал из меня все силы. Я больше ничего не чувствовал, только знал, что надо чувствовать в такой момент. Родилась вялая обида – на Бергманна, на Паттерсона и себя.

«Оставьте меня в покое!» – в негодовании подумал я. Но «я», которое это подумало, было и Паттерсоном и Бергманном, и англичанином и австрийцем, и жителем острова и с континента. Оно разделилось и ненавидело это разделение.

Я знал, что мне положено чувствовать, что для моего поколения чувствовать модно. Нам было дело до всего: фашизм в Германии и Италии, захват Маньчжурии, индийский национализм, ирландский вопрос, рабочие, негры, евреи. Мы распростерли свои чувства на весь мир, а мои раскинулись так широко, что истончились. Мне было дело – о да, еще как было – до австрийских социалистов. Однако так ли сильно я переживал за них, как говорил и как воображал? Нет, не настолько сильно. Я разозлился на Паттерсона, но он хотя бы говорил честно. Что проку в сочувствии, если ты не готов отдать жизнь за идею? Толку мало, очень мало.

Должно быть, Бергманн догадался, о чем я думаю, и после долгой паузы тепло и нежно произнес:

– Вы устали, дитя, идите спать.

Мы расстались у двери ресторана, и я провожал Бергманна взглядом, пока он, задумчиво опустив голову, не скрылся в толпе.

Я подвел его. Из-за собственного бессилия не смог ничего предпринять.

В ту ночь Бергманн, мне кажется, познал всю глубину своего одиночества.

* * *

Наутро в павильон пришел Эшмид. Зачем – не объяснил. Он лишь молча кивнул Бергманну и встал в сторонке, загадочно улыбаясь и наблюдая за процессом.

Наконец Бергманн удалился в угол к Дороти, и вот тогда Эшмид, будто ждавший этого, приблизился ко мне.

– Ишервуд, не уделишь мне минутку своего драгоценного времени?

Мы с ним отошли в другой конец павильона.

– Знаешь, – тихо и елейно заговорил Эшмид, – Четсворт тебе очень благодарен. Вообще, мы все признательны.

– О, правда? – Меня такое начало насторожило, даже вызвало подозрения.

– Мы прекрасно осознаем, – тщательно подбирая и смакуя каждое слово, с улыбкой продолжал Эшмид, – что ты в довольно-таки затруднительном положении, однако проявляешь недюжинное терпение и такт. Мы это ценим.

– Боюсь, я тебя не понимаю, – сказал я. Теперь-то мне стало ясно, к чему он клонит.

Эшмид это заметил и наслаждался своей маленькой игрой.

– Буду откровенен, хотя это, разумеется, между мной и тобой… Четсворт тревожится. Он перестал понимать Бергманна.

– Какой ужас! – идеально невыразительным тоном произнес я.

Эшмид никак не отреагировал.

– На него все жалуются, – доверительно продолжил он. – Анита вчера сказала, что хочет уйти из картины. Нас такое, понятное дело, не устраивает, и все же винить ее нельзя. Она крупная звезда, а Бергманн обращается с ней как со статисткой… Впрочем, не она одна недовольна. Харрис разделяет ее настроение, как и Уоттс. Они все готовы мириться с причудами режиссера, однако всему есть предел.

Я не ответил. Мне претило соглашаться с Эшмидом.

– Вы с Бергманном по-прежнему большие приятели, ведь так? – Прозвучало как игривое обвинение.

– Больше, чем когда-либо, – с вызовом ответил я.

– Ну так, может, ты объяснишь, что с ним творится? Ему здесь плохо? Чем мы ему насолили?

– Ничем… Это трудно объяснить… Ты в курсе, что он переживает из-за близких…

– А, да, австрийские дела… Но ведь там все уже закончилось?

– Напротив. Скорей всего, только начинается.

– Я про бои – они закончились. Семье Бергманна ничего не грозит. Чего же ему не хватает?

– Послушай-ка, Эшмид, – сказал я, – толку мусолить это нет. Тебе все равно не понять… Ты только ждешь готовый материал, я же вижу. Потерпи немного, Бергманн скоро придет в себя.

– Дай-то бог. – Эшмид одарил меня игривой усмешкой. – Студии он дорого обходится.

– Бергманн оправится, – уверенно повторил я. – С ним все будет хорошо.

Однако уверен я не был, и Эшмид это знал.

* * *

Два дня спустя Джойс что-то сказала Кларку об Эдди Кеннеди. Я бы и внимания не обратил, если бы они при виде меня не замолчали с виноватым и чуть ликующим видом.

За утро я еще несколько раз услышал о Кеннеди: его упомянул Фред Мюррей, Роджер говорил о нем в беседе с Тимми… Принц Рудольф пробормотал его имя графу Розаноффу, пока они ждали репетиции. Оба взглянули на Бергманна, и на их лицах мелькнуло скрытое удовлетворение.

Потом, когда мы с Роджером сидели в будке синхронной камеры, он мне сказал:

– Слыхал, наверное, что Эдди Кеннеди этим утром глянул на то, что мы отсняли?

Я не сразу понял, о чем он говорит.

– Странно. Я был в проекционной и не видел его там.

Роджер улыбнулся.

– Еще бы. Он заходил позднее, когда вы с Бергманном ушли.

– Зачем, интересно знать?

Роджер посмотрел на меня так, будто я только изображал невинность.

– Крис, ответ один. Сам угадай.

– Хочешь сказать… его поставят режиссером нашей картины?

– Ну.

– Черт, надо же…

– Как думаешь, Бергманн в курсе? – спросил Роджер.

Я отрицательно помотал головой.

– Он сказал бы мне.

– Бога ради, Крис, не говори, что узнал о замене от меня.

– Как будто мне охота говорить о ней.

– Жаль Бергманна, – задумчиво произнес Роджер. – Не повезло ему у нас. Плевать, что он порой всех распекает, матерому морскому волку можно… Жаль, что так вышло. К тому же Эдди с этой картиной управится не лучше, чем с пьяной коровой.

У меня мелькнула трусливая мыслишка: Бергманн должен узнать новость от кого-то другого и лучше бы в мое отсутствие. В обед я попытался улизнуть с площадки. Не вышло.

– Идем, – позвал меня Бергманн, – отобедаем в отеле.

Этого-то я и боялся.

Само собой, в ресторане мы встретили Кеннеди с Эшмидом. Они о чем-то увлеченно говорили, Кеннеди как будто объяснял Эшмиду некий план: сложив на столе нож, вилку и ложку в квадрат, показывал что-то при помощи перечницы. Ни тот, ни другой не обратили на нас внимания, но, когда мы проходили мимо, Эшмид взглянул на Кеннеди и по-свойски, льстиво рассмеялся. Еще несколько буллдоговских режиссеров и руководителей посматривали на нас с опаской. Я спиной ощущал их взгляды.

За едой Бергманн держался задумчиво и угрюмо. Мы едва разговаривали, а я буквально запихивал в себя еду и боялся, как бы не вырвало. Сказать ему? Нет, духу не хватит.

Мы уже заканчивали, когда в ресторан вошел журналист Паттерсон.

Он со всеми здоровался, останавливаясь у каждого столика, чтобы пошутить и перекинуться фразой-другой. Я инстинктивно понял, что направляется Паттерсон к нам. Он прямо сиял злорадством глупца, который верит, что вот-вот сорвет куш.

– Так-так, мистер Бергманн, – начал он, не дожидаясь приглашения и присаживаясь. – Что я слышал! Это правда?

– Что – это? – с отвращением спросил Бергманн.

– Насчет картины. Вы ее бросаете?

– Бросаю?

– Отказываетесь. Уходите.

Некоторое время Бергманн с трудом переваривал его слова. Затем он отрывисто произнес:

– Кто вам такое сказал?

– О, ну знаете, – ехидно заюлил Паттерсон, – всё слухи, слухи…

Он пристально следил за лицом Бергманна, потом обернулся ко мне и с откровенно наигранным волнением спросил:

– Я лишнего не ляпнул?

– Не обращаю внимания на студийные слухи, – неосторожно ответил я.

Бергманн немедленно ко мне обернулся и очень зло спросил:

– Так вы тоже слышали?

– Наверняка это ошибка. – Паттерсон уже не скрывал злорадства. – Если уж вы ничего не знаете, мистер Бергманн… Хотя странно. До меня слух дошел с самого верха, так что сомнений быть не должно. Упоминали Эдди Кеннеди…

– А, ну если только в этом дело… – я отчаянно пытался дать Бергманну шанс притвориться, будто он в курсе, – то все легко объяснить. Кеннеди сегодня утром смотрел наш черновой материал… Такое легко истолковать неправильно…

Однако Бергманн отринул всякую дипломатичность.

– Кеннеди смотрел нашу пленку? А я ничего не знаю! Ничего! Мне не сказали! – Он снова развернулся ко мне: – Зато знаете вы? Вступили в сговор против меня?

– Я… я не подумал, что это важно…

– Не думали, что важно? О, совершенно не важно, если меня предают и обманывают! Не важно, когда мой единственный друг встает на сторону врага! – Он резко обернулся к Паттерсону. – Кто вам это сказал?

– Понимаете, мистер Бергманн… мне нельзя говорить.

– Еще бы вам нельзя говорить! Вы же у них на зарплате! Отлично, я сам скажу, кто это был. Эшмид!

Паттерсон попытался сделать непроницаемое лицо. Не получилось.

– Эшмид! – победно вскричал Бергманн. – Ясно же! – На нас обернулись люди за соседним столиком. – Уж я ему покажу за это бесстыжее вранье! Здесь и сейчас!

Он выскочил из-за стола.

– Фридрих! – Я схватил его за руку. – Постойте, не сейчас.

Должно быть, в моем голосе сквозило такое отчаяние, что прозвучал он повелительно. Бергманн смущенно замер.

– Поговорим с ним в студии, – продолжил я. – Так будет лучше. Сперва все обдумаем.

Бергманн кивнул и сел на место.

– Ладно, поговорим с ним позже, – тяжело дыша, согласился он. – Сперва надо увидеть его хозяина. Немедленно. После обеда.

– Хорошо. – Я только хотел угомонить его. – После обеда.

– Боюсь, я доставил вам дурные вести, – усмехнулся Паттерсон. Как же я ненавидел его в тот момент.

– Послушайте, – сказал я, – это ведь не отправится в печать?

– Ну… – тут же сделался уклончивым Паттерсон. – Естественно, я должен получить подтверждение… Если мистер Бергманн соизволит сделать заявление…

– Не соизволит, – твердо перебил я.

– Сделаю, – сказал Бергманн. – Я, несомненно, должен сделать заявление. Это уже не тайна. Пусть весь мир знает о предательстве. Я во все газеты напишу. Раскрою, как в этой стране предали иностранного режиссера, гостя. Для меня это откровенно нож в спину. Ущемление прав. Гонение. Я предъявлю иск о возмещении убытков.

– Я более чем уверен, – сказал я Паттерсону, – что есть разумное объяснение. К вечеру вы все узнаете.

Бергманн лишь хмыкнул.

– Ну, – издевательски улыбнулся Паттерсон, – очень на это надеюсь… Прощайте, мистер Бергманн.

Довольный, он покинул нас и направился прямиком к столику Эшмида.

– Грязный шпион, – прошипел Бергманн. – Пошел докладывать.

Через несколько минут мы покидали ресторан. Паттерсон, Эшмид и Кеннеди задерживались, и я взял Бергманна под руку, решительно настроенный остановить его, случись ему вдруг накинуться на них. Однако он ограничился громкой фразой, когда мы проходили мимо:

– Иуда Искариот советуется с первосвященниками.

Ни Эшмид, ни Паттерсон не подняли взгляда, зато Кеннеди довольно улыбнулся и позвал:

– Здорово, Бергманн, как дела?

Бергманн не ответил.

Я рассчитывал, что за время поездки в такси он остынет. Увы, стоило нам войти в студию, как он обратился к Дороти:

– Позвоните мистеру Четсворту и скажите, что я требую немедленной встречи.

Дороти позвонила наверх, и ей ответили, что Четсворт еще не вернулся с обеда. Бергманн, услышав это, угрожающе запыхтел.

Пришел Элиот.

– Все готово к репетиции сцены в ресторане, сэр.

Бергманн зло посмотрел на него.

– Сегодня съемок не будет.

– Не будет? – глупо повторил Элиот.

– Вы меня слышали.

– Но, мистер Бергманн, мы и так выбились из графика, и…

– Сегодня съемок не будет! – заорал на него Бергманн. – Вам понятно?

Элиот съежился.

– В котором часу собираемся завтра? – наконец решился спросить он.

– Не знаю и знать не желаю!

Я взглядом дал Элиоту понять, чтобы нас оставили, и он со вздохом удалился.

– Позвоните Четсворту еще раз, – приказал Бергманн.

Четсворта так и не было. Спустя полчаса он, правда, объявился, но сразу же устроил совещание и даже спустя час не освободился.

– Ладно, – сказал Бергманн. – Мы тоже сыграем в крысы-мышки. Едем домой. Я сюда не вернусь. Пусть Четсворт сам приезжает ко мне, а я буду слишком занят. Так ему и передайте.

Он яростно втиснулся в пальто, и тут зазвонил телефон.

– Мистер Четсворт примет вас, – сообщила Дороти.

Я облегченно ахнул, а Бергманн разочарованно нахмурился.

– Идем, – сказал он мне.

В приемной, как назло, нас задержали. За время ожидания гнев Бергманна вновь достиг точки кипения. Бергманн принялся что-то бормотать, а когда прошло пять минут, сказал:

– Хватит с меня этого фарса. Идем. Уходим.

– А может… – в отчаянии обратился я к барышне за столом, – может, скажете, что это срочно?

– Мистер Четсворт ясно просил меня, – возмущенно ответила барышня, – не беспокоить его. У него звонок в Париж.

– Довольно! – вскричал Бергманн. – Мы уходим!

– Фридрих! Прошу, еще минуту!

– Вы меня покидаете? Прекрасно! Я ухожу один.

– Ну хорошо, хорошо… – Я неохотно поднялся на ноги.

В этот момент открылась дверь в кабинет, и показался Эшмид.

– Не соизволите ли войти? – пригласил он нас, улыбаясь во весь рот.

Бергманн на него даже не взглянул. Угрожающе хмыкнув и опустив голову, он, точно бык, выходящий на арену, проследовал в кабинет. Четсворт хохотал за столом, держа в руке сигару. Широким жестом он указал нам на стулья.

– Прошу садиться, джентльмены!

Бергманн остался стоять.

– Во-первых, – чуть не кричал он, – я требую, чтобы этот Фуше[47], этот шпион покинул комнату!

Эшмид продолжал улыбаться, хотя и помрачнел. Четсворт смотрел на Бергманна сквозь толстые стекла очков.

– Не глупите, – весело сказал он. – Никто никуда не уйдет. Если вам есть что сказать, так говорите. От Сэнди у меня секретов в этом деле нет.

Бергманн прорычал:

– Так вы его защищаете?

– Конечно, – невозмутимо ответил Четсворт. – Я защищаю всех подчиненных. Пока не уволю их. А я увольняю.

– Меня не уволите! – проорал Бергманн. – Я вам такой радости не доставляю. Сам ухожу!

– Уходите, значит? Ну, у меня режиссеры постоянно уходят. Все, кроме паршивых, как ни жаль.

– Например, мистер Кеннеди?

– Эдди? А, этот с каждого фильма убегает. Он великолепен.

– Вы смеетесь надо мной!

– Простите, старина, вы уморительны сами по себе.

Бергманн был так зол, что не сумел ответить. Он резко развернулся и зашагал к двери. Я же стоял в нерешительности и смотрел на него.

– Послушайте, – произнес Четсворт настолько властным тоном, что Бергманн остановился.

– Не стану я ничего слушать. Оскорблений от вас – точно.

– Никто не собирается вас оскорблять. Присядьте.

Бергманн, к моему удивлению, сел. Четсворт с каждой секундой рос в моих глазах.

– Послушайте… – Конец каждого предложения Четсворт отмечал облаком сигарного дыма. – Вы бросаете работу, разрываете контракт, тут все ясно. Полагаю, вы знаете, на что идете. Это ваше дело и дело юристов. Однако этот проклятый фильм доснять надо…

– Мне неинтересно! – перебил Бергманн. – Картина для меня больше ничего не значит. Это уже дело абстрактной справедливости…

– Кто-то, – невозмутимо продолжал Четсворт, – должен доснять фильм. И я обязан обеспечить…

– Ко мне приставили соглядатаев. У меня за спиной черновики показывают дремучему кретину…

– Давайте начистоту. Сэнди показывал черновики Эдди не официально, он беспокоился о том, куда катится работа. Хотел услышать мнение постороннего. Я об этом ни сном ни духом. Сэнди, строго говоря, нарушил правила на свой страх и риск. Мне следовало отчитать его, но в данных обстоятельствах он просто молодец… Знаю, вам в последнее время нелегко. Знаю, что ваши жена и дочь были в Вене во время того досадного инцидента, и я, черт подери, вам соболезную. Именно поэтому я так долго молчал. Однако я не могу выбрасывать на ветер деньги студии из-за ваших, из-за своих или еще чьих-то личных печалей…

– За тем и пригласили на мое место этого недотепу?

– Я пока еще не думал заменять вас. Не знал, что вы уходите.

– И вот вы поручите работу Кеннеди, который методично, кадр за кадром убьет то, что мы с Ишервудом создавали все эти месяцы с такой любовью…

– Признаю, во многом получилось чертовски хорошо… Но что мне делать? Вы поставили нас в тяжелое положение.

(Ого, подумал я, да он умен!)

– Все разрушено, уничтожено. Низведено до вопиющей чепухи. Ужасно. Ничего не поделаешь.

– Вы-то чего печалитесь? Картина вам неинтересна.

– Кто вам такое сказал? – сверкнул глазами Бергманн.

– Вы сами.

– Я ничего такого не говорил. Мне неинтересна картина, которую склепает ваш Кеннеди.

– Вы сказали, что она вам неинтересна… Сэнди, он ведь сказал?

– Ложь! – Бергманн зло посмотрел на Эшмида. – Я бы не посмел! Как моя же картина может быть мне не интересна? Я вложил в нее все: время, мысли, заботу, силы… Столько месяцев! Как можно говорить, что мне она не интересна?

– Ай, молодец! – Четсворт от души расхохотался. Встав и выйдя из-за стола, он хлопнул Бергманна по плечу. – Вот это дух! Вам еще как интересно! Я же знал. Если кто скажет, что вам неинтересно, я лично помогу вам выбить из него дурь. – Он замолчал, как будто в голову ему внезапно пришла мысль. – А пока вот что: мы с вами и с Ишервудом сейчас пойдем и взглянем на черновики. Сэнди брать не станем, будет ему, грязному псу, наука.

К этому моменту он успел подвести Бергманна к двери. Бергманн шел как оглушенный, не сопротивляясь. Четсворт придержал нам дверь, и я, проходя мимо, заметил, как он подмигивает через плечо Эшмиду.

В проекционной нас уже ждали. Мы отсмотрели все, что было снято за день, а после Четсворт обыденным тоном предложил:

– Отсмотрим, думаю, снятое за последние две недели?

Теперь я все понял ясно и шепнул Лоуренсу Дуайту:

– Когда Четсворт распорядился приготовить материалы к просмотру?

– Сегодня рано утром, – ответил Лоуренс. – А что?

– Так, ничего. – Я улыбнулся сам себе в темноте. Вот, значит, как.

Когда все отсмотрели и зажегся свет, Четсворт произнес:

– Ну и как вам?

– Ужасно, – угрюмо произнес Бергманн. – Определенно, это ужасно.

– О, я бы не стал заходить так далеко, – вкрадчиво, попыхивая сигарой, сказал Четсворт. – Сцена с Анитой чертовски хороша.

– Ошибаетесь. – Бергманн моментально просиял. – Она кошмарна.

– Мне нравятся ваши ракурсы.

– Ненавижу их. Они бедны, унылы, в них нет искры. Как в паршивой кинохронике.

– Не представляю, как можно было снять лучше.

– Вам не понять, – уже с улыбкой проговорил Бергманн, – зато мне все видно. Видно ясно. Подход неверный. Теперь я прозрел, а до того блуждал во тьме, как старый идиот.

– Думаете, сумеете поправить?

– Завтра же начну, – решительно ответил Бергманн. – Переснимаю все. Работать буду денно и нощно. Теперь я вижу все отчетливо. В расписание уложимся. Сделаем вам великую картину.

– Еще бы! – Четсворт одной рукой обнял Бергманна за шею. – Только сперва все новые идеи показывайте мне… Смотрите, мы сегодня поужинаем втроем, а затем уже приступим к делу.

* * *

И мне еще казалось, что мы перерабатываем! Следующие дни были ни на что не похожи. Я потерял чувство времени и пространства, я сильно уставал. Выматывались все, однако работали как никогда хорошо. Даже актеры перестали хандрить.

Бергманн всех вдохновлял. Его абсолютная определенность подхватила нас, как течение. Повторных дублей почти не делали. Необходимые правки в сценарий придумывались сами собой. Бергманн точно знал, чего хочет, а мы покорно все принимали.

Окончание съемок подкралось незаметно. В одну ночь (возможно, даже в последнюю) мы заработались особенно допоздна – над большой вступительной сценой в Пратере. В тот день Бергманн был незабвенен. Осунувшийся и постаревший, сверкая темными глазами, он правил нами, как ему вздумается, – расплавив всех и слив в единый организм, в котором у каждого имелась своя роль. Выжатые, мы, однако, смеялись. Как на вечеринке, где хозяином был Бергманн.

Когда был снят последний дубль, он торжественно подошел к Аните и при всех поцеловал ей ручку.

– Благодарю, моя дорогая. Вы великолепны.

Тронутая, Анита даже прослезилась.

– Фридрих, простите меня, я порой зарывалась. Больше у меня никогда такого опыта не будет. Вы самый чудесный в мире мужчина.

– Ну, Культя, – обратился к своему протезу Лоуренс Дуайт, – теперь мы видели все.

* * *

Артур Кромвель жил на квартире в Челси. Может, всем к нему, пропустить по стаканчику?.. Анита согласилась. Согласились и мы с Бергманном. К нам присоединились Элиот, Лоуренс и Харрис. Бергманн настоял на том, чтобы прихватить Дороти, Тедди и Роджера. И вот, когда мы уже начали собираться, появился Эшмид.

Я было испугался ссоры, однако ничего такого не произошло. Бергманн слегка напрягся, и Эшмид отвел его в сторонку, где произнес что-то тихо, улыбаясь своей неуловимо льстивой улыбкой.

– Поезжайте со всеми, – сказал мне Бергманн. – Я задержусь, у нас разговор.

Не знаю, какие слова нашел Эшмид, но когда мы встретились у Кромвеля, то стало ясно, что имело место примирение. Бергманн сиял, а улыбка Эшмида сделалась душевной. Несколько минут, и он уже звал Бергманна «Фридрих». Что еще чуднее, Бергманн при всех называл его Зонтиком.

Весь вечер Бергманн блистал: фиглярствовал, травил байки, пел, пародировал немецких актеров, учил Аниту танцевать шухплаттлер[48]. В его глазах сиял огонь, который на последнем издыхании выжимают из себя, подкрепившись несколькими стаканчиками спиртного. Я очень радовался его успеху. Так радуешься, когда твой папа завоевал любовь твоих друзей.

Распрощались мы и пожелали друг другу спокойной ночи часа, наверное, в четыре. Элиот предложил нас подбросить. Бергманн ответил, что лучше прогуляется.

– Я с вами, – вызвался я. Знал, что все равно не усну, потому что был взведен, как часовая пружина. А в Найтсбридже, наверное, поймаю такси и поеду домой.

* * *

Был тот час ночи, когда уличные фонари светят каким-то нереальным светом, точно далекие безжизненные планеты. Влажно-черная Кингс-роуд была пустынна, точно лунный пейзаж. Она не принадлежала ни королю[49], ни кому-либо из живых. Маленькие домики стояли запертые, не желая видеть чужаков, в тихом ожидании рассвета, дурных вестей и молока. Кругом никого не было. Даже констеблей. Даже кошек.

Был тот час ночи, когда человеческое эго почти спит. Когда чувство себя, той личности, что обладает именем, адресом и телефонным номером, стирается в тончайший слой. Был тот час, когда человек дрожит, подтягивает выше воротник пальто и думает: «Я странник. У меня нет дома».

Бергманн, мой попутчик, шел рядом: чужое, потаенное сознание, запертое в себе, далекое, как Бетельгейзе[50], которое на краткий срок примкнуло ко мне в блужданиях. Сильно подавшись вперед, нахлобучив шляпу на густую шевелюру, укутав шею шарфом и заложив руки за спину, он шел, как и я, своим путем.

О чем он думал? «Фиалка Пратера», супруга, дочь, я, Гитлер, стихотворение, которое он еще напишет, детство, завтрашнее утро? Каково жить в этом коренастом теле, смотреть на мир этими темными древними глазами? Каково быть Фридрихом Бергманном?

Есть вопрос, который мы редко задаем друг другу, ведь он слишком груб. Тем не менее только его и стоит задавать попутчикам: что заставляет тебя жить? Почему ты не убьешь себя? Как ты это выносишь? Что тебя держит?

Ответил бы я сам? Нет. Да. Возможно… Я смутно подозревал, что дело в некоем равновесии, когда детали жизни находятся в упругой связке. Ты просто делаешь то, что дальше по списку. Ешь, дописываешь одиннадцатую главу, говоришь по телефону, едешь куда-то на такси… Работа, увеселения, люди, книги, покупки в магазинах… Всегда есть что-то новое. Иначе никак. Иначе равновесие будет нарушено, и натяжение провиснет.

Казалось, я вечно следую чужим рекомендациям. Вот ты родился – и как будто пришел в ресторан. Подходит официант и предлагает много всякой всячины. Ты спрашиваешь: «Что посоветуете?» И съедаешь поданное блюдо, решив, что оно вкусное, потому что дорого стоит или его любил король Эдуард Седьмой. Официант советует плюшевых мишек, футбол, сигареты, мотоциклы, виски, Баха, покер, древнегреческую культуру, но больше всего он рекомендует Любовь – очень странное блюдо.

Любовь. Одно упоминание этого слова, его вкус и запах заставляли все внутри меня трепетать. Ах да, Любовь в то время звали Дж.

Весь этот месяц я любил Дж. С тех самых пор, как мы познакомились на вечеринке. С тех самых пор, как наутро мне пришло письмо, открывшее путь к тому, на что я и не надеялся, о чем не думал, но о чем, в принципе, задуматься было можно, и – как мне казалось теперь – к совершенно неизбежному счастью, которому мои друзья слегка завидовали. Через неделю или сразу, как закончатся мои дела с «Буллдог», мы уедем. Думаю, на юг Франции. Мы будем купаться, загорать, фотографироваться, сидеть в кафе и, взявшись за руки, по ночам смотреть с балкона гостиничного номера на море. Благодарный и сильно польщенный, я буду прятать свои чувства. Волноваться, ревновать, проказничать и демонстрировать свои обычные ярмарочные чудеса. А в конце (в конце, о котором никогда не думаешь) я устану от трюков, или они наскучат Дж., и мы очень трепетно, с ностальгией и теплыми словами разойдемся. Расстанемся лучшими друзьями. Расстанемся и в будущем не поддадимся яду, который вызывает особый приступ ревности и страсти, когда на какой-нибудь вечеринке ты видишь, что тебе нашли замену.

Я был рад, что так и не рассказал Бергманну о Дж. Он бы эту связь присвоил, как присваивал все. Я же оставил ее при себе, при мне она и останется. Даже если мы с Дж. всего лишь трофеи, вывешенные друг у друга на стенах музея тщеславия.

После Дж. будет К., Л. и М., прямо по алфавиту. Нет смысла быть сентиментально циничным или цинично сентиментальным, ведь Дж. – совсем не то, чего я хочу. Просто хорошо, что сейчас у меня есть Дж. Когда Дж. уйдет, останется потребность. Потребность вернуться в темноту, в кровать, в теплые объятия нагишом, когда Дж. – не более Дж., чем К., Л. или М. Когда нет ничего, кроме близости и болезненного отчаяния, с которым прижимаешься к чужой плоти. Боль исконного голода и конец всякого акта любви, сон без грез после оргазма, подобный смерти.

Смерть. Ее желают и боятся. Сон, которого страждут и перед которым трепещут. Смерть. Война. Огромный спящий город, обреченный на бомбардировку. Рев приближающихся моторов. Выстрелы. Крики. Руины домов. Всеобщая погибель. Моя собственная смерть. Смерть увиденного, знакомого, испробованного и осязаемого мира. Смерть и ее армия страхов. Не признанных страхов, а страхов, нам проданных и самых страшных – страхов из детства. Это страх спрыгнуть с высоты в воду, страх фермерской собаки и пони викария, страх чуланов, темных коридоров и страх рассадить себе ноготь зубилом. А за ними – самый невыразимо ужасный из всех, наш архистрах, страх страха.

От него не уйти, никогда, ни за что. Хоть ты беги на край мира (мы свернули на Слоун-стрит), хоть зови маму, хоть переноси все стоически, хоть спивайся или употребляй дурман. Страх восседает на троне у меня в сердце. Я всюду и всегда ношу его в себе.

Если он мой, если он и правда во мне… тогда… А что, тогда ведь можно… И в этот миг вдали проглядывает, точно бесконечно слабый намек на козью тропку в заоблачных горах, еще кое-что: путь к безопасности. Туда, где нет страха, одиночества, потребности в Дж., К., Л. и М. На мгновение я вижу его. На секунду он становится виден четко. Затем облака вновь сходятся, и моего лица касается нечеловечески холодное дыхание ледника. «Нет, – думаю, – я никогда так не поступлю. Уж лучше знакомый страх, опостылевшее одиночество… Ибо встать на тот, иной путь значило бы утратить себя. Перестать быть человеком. Перестать быть Кристофером Ишервудом. Нет, нет. Это даже страшнее бомб. Страшнее, чем жить без любви. Этому я в лицо не взгляну».

Стоило, наверное, обернуться к Бергманну и спросить: «Кто вы? Кто я? Что мы тут делаем?» – но актеры на сцене таких вопросов не задают. Мы написали друг другу роли: Фридрих – Кристоферу, Кристофер – Фридриху, и, пока мы вместе, надо играть. Диалоги топорные, костюмы и грим нелепее и карикатурнее всего, что было в «Фиалке Пратера»: Маменькин Сынок, комичный Иностранец с забавным акцентом. Ну и ладно. (Мы остановились у двери Бергманна.) Ведь под масками, что бы там доброго и недоброго мы ни могли сказать или подумать друг о друге, мы кое-что знали. Под внешним сознанием два других существа – безымянных, безличных, лишенных ярлыков – встретились и узнали друг друга, пожали руки. Он мой отец. Я его сын. И я очень сильно любил его.

Бергманн протянул мне руку.

– Доброй ночи, дитя, – сказал он и пошел к себе.

* * *

«Фиалку Пратера» я так и не посмотрел.

Фильм показали в Лондоне, сопроводив шумной рекламой, и он получил очень лестные отзывы. («Видели твое имя на экране, – рассказывала мама. – Очень гордились и громко-громко хлопали. Ричард все твердил: “Сразу видно, рука Кристофера!” Но какая же из Аниты Хейден невинная девушка? Хотя поет, конечно, миленько…») В Нью-Йорке фильм приняли тепло, чего британские картины добивались нечасто. «Фиалку» показывали даже в Вене.

Несколько месяцев спустя я получил письмо от Лоуренса Дуайта, который отдыхал тогда в Париже:

«На днях ко мне заглядывала знакомая, ярая коммунистка. Жутко негодовала: французские рабочие-де молодцы, политически осознанные, вот только в нашем районе все собираются на “La Violette du Prater”, ужасную британскую картину, которая мало того что по-детски глупа, так еще и контрреволюционна. Запретить ее!.. А ведь в кинотеатре за углом для пустого зала крутят чудесный русский фильм…

Между прочим, я этот шедевр посмотрел. Обычный любовный треугольник между толстоногой девушкой, парнем и трактором. Хотя признаю, технически великолепен, “Буллдог” такого и за сто лет не выдаст. Правда, бедолаги этого, поди, сами не поняли…»

* * *

Что до Бергманна, то «Фиалка Пратера» открыла ему путь в Голливуд, и в начале 1935 года он с семьей перебрался в Америку.

Примечания

1

Названная так в честь военного министра Андре Мажино (1877–1932) линия французских укреплений на границе с Германией. – Здесь и далее примеч. перев.

2

12 ноября 1933 года в Германии состоялись парламентские выборы. После запрета на деятельность любых партий, кроме НСДАП, у голосующих попросту не оставалось альтернативы.

3

Мэй Уэст (1893–1980) – скандально известная американская актриса, сценарист и драматург. За ярко выраженную сексуальную тематику ее пьесы неоднократно подвергались жесткой критике и снимались с показа.

4

От нем. gleich (одинаковый) и schaltung (включение). Проводимая НСДАП политика насильственного вовлечения в идеологию нацистов, искоренения выбора и инакомыслия.

5

Предпринятая Гитлером попытка государственного переворота 8–9 ноября 1923 года в Мюнхене.

6

Да, да (нем.).

7

Наконец хоть один разумный человек! (нем.)

8

Отвратительно (нем.).

9

Один из известнейших лондонских диалектов, характерный для представителей средних и низших слоев города. Известен главным образом за счет неверного произношения и рифмованного сленга.

10

Буквально формула auf Wiedersehen означает «увидимся снова».

11

Манеры (фр.).

12

Официант, меню господину! (фр.)

13

Турнедо по-охотничьи (фр.).

14

Филе морского языка по-домашнему (фр.).

15

Здесь: что-то этакое (фр.).

16

Или шемми, вариант баккара – карточная игра, где исход порой решают не навыки игрока, а удача.

17

Грета Гарбо – псевдоним американской актрисы шведского происхождения Греты Ловисы Густафсон (1905–1990), одной из немногих, кто успешно перешел из немого в звуковое кино.

18

Основанный в 1907 году театральный клуб для студентов Кембриджа. Назван в честь Кристофера Марлоу, современника и менее известного «коллеги» Шекспира, отсюда и репертуар клуба – относительно неизвестные исторические спектакли.

19

Приветствую (нем.).

20

Или «Майн кампф», нем. «Mein Kampf», изданная в двух томах (в 1925 и 1926 гг.) автобиография Адольфа Гитлера.

21

От Итона, или Итонского колледжа, элитной частной школы для мальчиков, и имени мифического царя Фив Эдипа, женившегося на родной матери.

22

«Последний день фрау Нуссбаум» (нем.).

23

Джордж Брайан Браммелл (1778–1840), он же Красавчик Браммелл – лондонский денди и законодатель мод.

24

«И отверз Господь уста ослицы, и она сказала Валааму: что я тебе сделала, что ты бьешь меня вот уже третий раз?» (Числа, 22:28). В ветхозаветной притче о волхве Валааме и его ослице рассказывается, как кроткое и верное животное восстает на хозяина, пошедшего против воли Бога. В переносном смысле так говорят о покорном, тихом человеке, который внезапно решается на протест.

25

Первое отсылает к загадочному адресату сонетов Уильяма Шекспира. Второе – к героине других сонетов все того же Шекспира, личность которой также остается загадкой.

26

Община в Германии, рядом с которой, в курортном городке Оберзальцберг, Гитлер до 1933 года снимал шале, а после выкупил его и сделал своей резиденцией. Тут же были построены дома других нацистских лидеров. После войны почти все эти постройки, включая бункер, были уничтожены местными властями.

27

Вечная женственность (нем.).

28

Георгий Михайлович Димитров (1882–1949), он же «Болгарский Ленин» – болгарский политик, коммунист, долгое время жил инкогнито в Германии, где вел прокоммунистическую пропаганду. В феврале 1933-го был арестован по подозрению в поджоге Рейхстага, но на суде сумел доказать свое алиби и был оправдан.

29

Маринус ван дер Люббе (1909–1934) – нидерландский каменщик, радикальный коммунист. В 1933 году, разочарованный в линии партии, примыкал к радикальным группировкам, а позднее отправился в Германию бороться с НСДАП. Арестованный за поджог Рейхстага на месте преступления, признал вину, однако предполагаемых сообщников: болгарских коммунистов Георги Димитрова, Васила Танева и Благоя Попова – «выдавать» отказался. В январе 1934 года был казнен на гильотине, а в 2008-м посмертно амнистирован как жертва несправедливых нацистских судов, на основании закона от 1998 года.

30

Эрнст Торглер (1893–1963) – немецкий политик, коммунист, после поджога Рейхстага добровольно сдался властям. На суде был оправдан за недостаточностью улик.

31

Вольф-Генрих Юлиус Отто Бернхард Фриц Герман Фердинанд Граф фон Хелльдорф (1896–1944) – немецкий политик и государственный деятель, национал-социалист, в разное время занимал высокие посты в СА, СС и полиции. За участие в антигитлеровском заговоре был арестован и казнен.

32

Франк Ведекинд (1864–1918) – скандально известный немецкий поэт и драматург, предшественник экспрессионизма, пьесы которого (например, «Ящик Пандоры») вызывали бурную общественную реакцию и недовольство критиков.

33

Бертольт Брехт (1898–1956) – немецкий драматург, поэт и прозаик, идейный наследник Ведекинда, автор спорных теорий театра и политических взглядов. Основатель театра «Берлинский ансамбль».

34

Часть лондонского Тауэра.

35

Ставший в 1483 году королем Англии Ричард III поместил в Тауэр своих племянников Эдуарда V и Ричарда Йоркского под предлогом их низкородства. Предположение об их убийстве остается недоказанным.

36

Лоренцо Медичи, Великолепный (1449–1492) – возглавлял Флорентийскую республику эпохи Ренессанса, был поэтом, покровительствовал наукам и искусству.

37

«Полчаса с микроскопом: Популярное руководство к употреблению микроскопа как средства для удовольствия и поучения», книга британского зоолога и популяризатора науки Эдвина Ланкестера (1847–1929).

38

Уокинг – город в английском графстве Суррей.

39

Приличный юноша (нем.).

40

Принцип, согласно которому необремененное моралью искусство ценно само по себе, а какая-либо «полезная» нагрузка лишает его непосредственно художественных достоинств.

41

Период с 1811 по 1820 г., когда Англией правил принц-регент Георг IV. Его разгульный образ жизни наложил отпечаток на нравы в стране в целом. Англия в это время задавала тон в науке и искусстве по всей Европе, в моду вошли элегантность, появились денди.

42

Черт подери! Проклятье! (нем.)

43

Имеется в виду создание фильмокопии – отпечатанной на позитивной пленке копии оригинального негатива.

44

Эмиль Фей (1886–1938) – австрийский политический деятель, лидер правой военизированной организации хеймвер («Союз защиты родины»), созданной для борьбы с рабочим движением.

45

Эрнст Рюдигер Штаремберг (1899–1956) – австрийский государственный и политический деятель, принимал участие в Пивном путче, возглавлял австрийских фашистов, а в разные годы занимал посты министра внутренних дел Австрии, вице-канцлера и лидера хаймвера. Однако перед самым аншлюсом внезапно изменил своим взглядам и бежал из страны. В годы Второй мировой добровольно сражался в рядах французских ВВС против нацистов.

46

Энгельберт Дольфус (1892–1934) – австрийский политический деятель, в 1932 году был избран канцлером Австрии. Будучи противником аншлюса, заручился поддержкой Муссолини, по рекомендации которого запретил в стране левые партии и нацизм, установил авторитарную политику австрофашизма. После подавления рабочего восстания в феврале 1934 года был убит путчистами-нацистами, когда те попытались захватить федеральную канцелярию.

47

Жозеф Фуше (1759–1820) – французский политический и государственный деятель, ярый сторонник революции, противник религии. Выступал за казнь Людовика XVI. На службе при новом правительстве отметился жестокими, кровопролитными мерами, которых впоследствии ничуть не стеснялся, а в качестве министра полиции умело наладил сеть шпионов и провокаторов.

48

Традиционный баварский и тирольский танец, включает прыжки, притопы, а также хлопки по коленям и пяткам.

49

Англ. King’s Road буквально означает «королевская дорога». Прогулочная улица, вдоль которой расположены одни из самых модных и дорогих бутиков города.

50

Звезда ярче Солнца, красный сверхгигант, альфа Ориона.

Content

Кристофер Ишервуд
Фиалка Пратера

Примечания