Нам здесь жить

Редакция благодарит Анну Артемьеву и «Новую газету» за предоставленные материалы

Елена Геннадьевна Костюченко

Предисловие

Нет, сказала она, ей бы хотелось обратить мое внимание еще на одно обстоятельство, а именно на отношение к боли. Если во время эксперимента появляется боль, — например, вот как сейчас, начинает болеть голова, — то никогда не надо останавливаться и уходить от боли. Вместо этого надо направить на нее свет внимания.

Питер Хёг, «Условно пригодные»

«Не думай об этом, не задумывайся даже. Съедешь», — говорит старший лейтенант милиции Дима стажеру Елене Костюченко. Перед этим Лена предлагает позвонить матери задержанного наркомана, сказать, что ему перед отправкой в тюрьму можно перенести белье и одежду. В ответ на предложение стажера опера смеются и объясняют, что на всех задержанных оформляется одна и та же бумага: «В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным».

Собственно, фраза «не задумывайся даже — съедешь» могла бы служить исчерпывающим эпиграфом к книге Костюченко, — и вовсе не потому, что читатель не задумывается о вещах, которым посвящена эта книга. Имеется в виду, конечно, не риторический «читатель» и даже, может быть, не всякий читатель «Новой газеты», для которой Костюченко обычно проводит журналистские расследования, вошедшие в этот сборник, — имеется в виду читатель, взявший «Нам здесь жить» в руки неслучайно. Как раз этот-то читатель вполне задумывается и о том, что больных с воспалением легких и отеком мозга в терминальной стадии выписывают умирать домой, и о том, что при арестах вместе с милицией приезжают «постоянные понятые», — те, кто попался на каких-то мелочах и теперь обязан служить ментам, — и про то, что в четырехстах километрах от Петербурга есть семьи, выживающие только благодаря огородам и браконьерству, и про российских военных, погибших в Донбассе, где Россия не воюет. Тяжесть чтения текстов Костюченко — в том, что она предлагает такому читателю не откровения, а иллюстрации; в том, что персонажи ее расследований наполняют читательские догадки, страхи и подозрения живой кровью. Некоторым образом, эти тексты лишают силы те копинг-стратегии, которые всё-таки позволяют «думающему» и «трезво смотрящему на вещи» читателю психологически выживать в современной России: например, стратегию остранения (одно дело — теоретически понимать, что человека можно сунуть головой в Вечный огонь, другое — узнавать подробности, имена и обстоятельства) и стратегию, которую хочется назвать «черным оптимизмом» («я знаю, что все очень плохо, но не может же все быть так плохо»). Да, все так плохо. Вот имена, обстоятельства, подробности.

Петр Аксенов писал, что в текстах Костюченко часто рассказывается про две категории людей: «тех, кто условно не может или не хочет вырваться из замкнутого круга, и тех, кто, так или иначе пытается это сделать». Разговор о том, почему того или иного персонажа этой книги можно было бы отнести к одной из названных категорий, мог бы, кажется, стать для понимания текстов Костюченко очень важным. В очерке об убийстве молодого рабочего Алексея Денисова (в городе Кольчугино Владимирской области) она пишет: «четверо отморозков сожгли <его> заживо на Вечном огне. Казнили за то, что он сделал им замечание — нельзя пить пиво на мемориале. Это сообщение будто ударило под дых. Я еще только ехала в Кольчугино, а мир уже стал черно-белым. Есть герой, и есть ублюдки… На месте все оказалось еще хуже. В самой фабуле появились другие детали, но не они решающие. Сама жизнь вокруг оказалась иной. Я не делаю никаких выводов, передаю только то, что видела и что слышала». Собственно, другие детали в фабуле и де-факто как раз оказываются решающими, — может быть, не для дела Кольчугина, но для того, как воспринимать (при желании) тексты Костюченко: в описываемом ею мире ни один человек не может (или не хочет) вырваться из замкнутого круга и все так или иначе пытаются это сделать. Эти попытки могут быть слабыми и безвольными, как подрагивания век у коматозника, а обстоятельства — невыносимыми и всесокрушительными, как паралич (и, кстати, «нежелание» вырываться из обстоятельств тоже вполне может быть продуктом обстоятельств и, в свою очередь, обстоятельством). Кем, например, считать Евгения Короленко, который внезапно уехал воевать в Донбасс, оставив жене записку: «<…>Мне очень тяжело находиться так, не работая, не живя, просто тупик какой-то. В общем, я уехал в Донбасс, там меня ждут, перспективы есть. Потом расскажу, если останусь жив. Люблю тебя.

Все? Кем — детей из ХЗБ, «ховринской заброшенной больницы», сквота, о котором идет речь в соответствующем очерке первой главы, если они де-факто, при всем ужасе своего состояния, уходят из невыносимых семей в невыносимую же, но все-таки свободу сквота? Кем считать вырвавшихся из родной нищеты в еще большую нищету дворников-мигрантов из очерка «Спасибо, что понаехали», годами остающихся в каком-то тринадцатом круге московского муниципального ада? Кем считать Сергея Рудакова, — человека с инвалидностью, жившего в городе Качканаре, боровшегося за то, чтобы ему выплачивали законную пенсию и в конце концов застрелившего из винтовки нескольких сотрудников нижнетагильского Фонда социального страхования, а затем себя?

Именно эти вопросы помогают заметить одно из огромных достоинств того, что делает Костюченко: далеко не каждая рассказанная ей история подразумевает, что в описываемых ситуациях легко определить, кто — однозначно жертва, а кто — однозначно угнетатель. Именно такая бинарная логика оказывается, по естественным причинам, не только крайне популярным приемом в общественной дискуссии обо всяком остром историческом моменте, но и крайне популярным оптическим инструментом для каждого идеологического лагеря. Опасность такой оптики, кажется, именно в том, что она делает возможными только два подхода к окружающей реальности. Один — полное, граничащее с диссоциацией, отстранение («<Полицейский> Саша — фанат «Властелина колец». Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают «пленных». «Пленными», кстати, здесь зовут всех задержанных»). Второй — тотальная борьба на уничтожение (социальное, политическое или физическое) всякого оппонента. Сами герои Костюченко очень часто оперируют именно этой логикой, — логикой «жертв и тиранов», — при этом говоря о себе, в зависимости от обстоятельств, как о представителях то одной, то другой категории. Это — страшное положение вещей, идеальная среда для тотального насилия, в котором самозащита и нападение становятся неразделимыми и взаимозаменяемыми.

В отдельности каждый социальный очерк Костюченко может не давать ответа на вопрос, каким образом складывается и поддерживается это положение вещей, одинаковое (по некоторым параметрам) на огромной территории очень неоднородного государства. Но в корпусе эти тексты предлагают если не ответ, то некоторую рабочую гипотезу. Очень простой шаг к этой гипотезе делает старший следователь из Нижнего Тагила Елена Конарева, которая ведет дело Рудакова: «Есть непонимание с мотивами… Да, чувствовал себя обиженным, ненужным. Но в этой стране мы все ненужные…» В этой фразе — и одновременно понимание своих отношений с государством — и изумление тем, что кто-то их, эти отношения, очевидно, не понимает, видит другими, ждет иного. Между тем Костюченко описывает мир, в котором к государству хочется применить, по аналогии с привычным термином 'failed state', «провалившееся государство», термин 'bailed state' — 'свалившее государство', государство, оставившее своих обитателей на произвол судьбы, разрушившее как минимум два важнейших государственных принципа, — институциональность и законность, — и, таким образом, вернувшее граждан в состояние как минимум пре-модерна, жесточайшей общинности, где в крошечном мире, — будь то мир деревни Бухалово или полицейского отделения, — все держится на строжайше выверенном, невыносимо напряженном балансе индивидуального выживания и взаимной поддержки. В Бухалово после постройки «Сапсана» не могут попадать «скорые» (цикл очерков «На обочине Сапсана»): «Если в деревне случается больной, его грузят на «говняную тележку» — тачку для навоза — и везут на станцию. Там сажают в первую проходящую электричку и по громкой связи просят машиниста вызвать к ближайшей крупной станции «скорую». Нет тех, кто будет толкать по снегу твою говняную тележку — ты погиб. Однако обратная сторона общинности — непременная кара за нарушение круговой поруки. Милиционер Дима (очерк «От рассвета до рассвета») увидел во время полковничьего обхода тонущую в ноябрьской ледяной реке девушку»: «Я опомниться не успел — а уже бегу под мост и на ходу одежду с себя сдираю. Этот мудак орет вслед что-то. А я с разбегу — в воду. <…> Нырял, глаза холод обжигает, почти ничего не видно. Нашел ее все-таки. Она уже не дышала. Выволок за волосы. <…> Говорят, что выжила, но я не знаю — она ко мне не зашла ни разу в палату, стеснялась, наверное. А мне объявили строгач — за то, что кобуру на землю бросил и не слушался приказов старшего по званию. Премию сняли». В то же время функции свалившего государства берут на себя те, кому это оказывается под силу, — и речь не идет об умилительной общинной поддержке. Так, Цапки создают одновременно непроницаемый и полностью интегрированный с государственными структурами жуткий три-бальный мир станицы Кущевка (очерк «Нам здесь жить»), где выращивают себе «поросль», заботясь о сиротах из детдомов: «…Себя ребята называют бригадой, друг друга — братьями. О стрелке татар и цапков на стадионе вспоминают как о Брусиловском прорыве. Вспоминают с чужих слов — им тогда было по шесть, они не могли в ней участвовать. Но очень бы хотели. Нужно понимать, что всю сознательную жизнь этих ребят в станице правили цапки. И они просто не знают другой жизни. Собираться в бригады для них — абсолютно нормальный вариант «продвижения».

Это мир, в котором законы, государственные и этические, не только «не существуют», — они элементарно не применимы, поскольку не соотносятся с реальностью, и люди, в свою очередь, отказываются от государства с его условной законностью и его воображаемой структурностью как за ненадобностью, — то есть, в свою очередь, they bail on the state, «сваливают» из рамок социального договора. Для общинного мышления «быть порядочным» означает «жить по порядкам» (пресловутое «по понятиям»), а не по существующим на некотором недосягаемом уровне государственным законам. Гаишник Юра («Гаишник пьет только по выходным») рассказывает, как ходил к священнику, жаловался на тяжелую низкооплачиваемую работу и спрашивал, грех ли брать с людей деньги. Батюшка поинтересовался, сами ли люди предлагают деньги — или Юра их заставляет. «Я говорю: «Когда как». А он: «Вот если первый случай, тогда не грех, а если второй — тогда грех». Это, собственно, и есть порядочная жизнь, жизнь «по порядкам», и все ее участники — от гаишника до батюшки и, судя по продолжению очерка, до водителя автомашины, — понимают, что в bailed state возможна только такая жизнь. Терзания и сомнения, как у гаишника Юры, связаны с абстрактным знанием о существовании идущего в разрез с «порядками» закона, — но другой участник той же общинной жизни освобождает его от этих сомнений, поскольку и сам живет в bailed state.

Тем временем полнота возникающей от прочтения сборника картинки, — та самая полнота, которая позволяет читателю воспринимать происходящее с героями очерков не как агитку, но как масштабное документальное кино о нынешних отношениях государства и общества, — достигается именно за счет способности Костюченко постоянно менять точку обзора и ракурс съемки. Первое впечатление от книги подразумевает, что Костюченко чаще всего намеренно занимает самую непрестижную позицию в описываемой иерархии. Особенно сильным это впечатление оказывается, когда Костюченко работает в качестве секретного агента (скажем, дворника, или даже «младшего дворника», в очерке «Спасибо, что понаехали»). Когда же Костюченко, не скрываясь, выступает в роли репортера, она очень часто предоставляет слово деревенской сумасшедшей, орущей на проходящие поезда, тринадцатилетней беременной сквоттерше, мечтающей выкинуть, ВИЧ-инфицированной грузчице, сидящей на крокодиле. На самом же деле ситуация оказывается сложнее и ценнее для читателя: Костюченко, кажется, предоставляет слово всем, кто готов с ней говорить: от замминистров до глухого ветерана из села Днепровское (Смоленская область), измученного официальным празднованием Дня Победы, от статиста, играющего роль Путина на репетиции инаугурационного парада, до душевнобольной женщины, осаждавшей Папу Римского просьбами прислать в город Камышин экзорцистов. За этим подходом стоит нечто не менее ценное, чем журналистская этика: понимание, насколько для читателя в равной мере (пусть и в силу разных причин) непроницаемы и, скажем, высшие эшелоны власти, и среда дворников-мигрантов (причем первое может оказаться куда более проницаемым, чем второе).

В результате ценностью для Костюченко оказывается не так редкий комментарий высокопоставленного лица, как «правда» (что возвращает нас к разговору о жизни «по правде», но уже иным способом): скажем, очерк об убийстве в Кольчугино Костюченко заканчивает фразой «Вот и все, что я здесь увидела и услышала. Мне никто не врал. И этого достаточно». И выясняется, что человеку, способному слушать собеседников без снисхождения и без отстранения, эти собеседники вполне готовы говорить правду, каждый — своим языком. «Вы не видите того, что вижу я. Это — вырождение. Олигофрения передается по наследству, и в семьях олигофренов пять-семь детей — норма. И дети наших выпускников возвращаются к нам. В некоторых деревнях около Кольчугина живет уже пятое поколение олигофренов», — говорит директор коррекционной школы-интерната. «Хочется сделать золотую дозу, но возможности нет», — говорит наркоманка Яна. «Дети-то все очень правильно понимают! Мы сами, сами говорим одно, а делаем другое. Мы заврались», — говорит деревенский фельдшер. «Если война начнется — узнаем», — говорят жители села Бухалово о том, почему так важно, что у них в телевизоре все-таки ловятся аж два канала. «Я даже правительство Карачаево-Черкесии обслуживала! На Новый год одних чаевых вышло 5 тысяч!» — говорит проститутка Света, 41 год, работает в вагончике на трассе, семь километров от Москвы. И еще одну правду, очень неприятную для читателя, говорит, среди многих прочих правд, сама Костюченко. В очерке о «Сапсане» она вспоминает, как «Генка Матижев со станции Шлюз говорил: «Обидно даже не то, что они летят мимо, в этом дворце. А то, что в окна не смотрят. Головы не повернут»». И когда сама Лена пытается смотреть в окно, «глазам вдруг делается очень больно — наверное, от скорости». Собственно, этот сборник прижимает потенциальных пассажиров Сапсана (чьи сытые и спокойные разговоры в конце очерка внезапно так режут слух, что даже невинные попытки ребенка вслух складывать восемь и шесть внезапно напоминают про «Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душечка!») лицом к окну, держат за шиворот и заставляют смотреть. И приговаривают: «Мы знаем, что ты умненький, просвещённенький, все знаешь, все понимаешь. Ничего ты не знаешь, ничего ты не понимаешь. Смотри». Очень больно глазам — наверное, от скорости.

Линор Горалик

Лена Костюченко — это отчаянная смелость, перемешанная с выдающейся способностью к сочувствию. Взрывоопасная смесь. Смесь, которая позволяет делать пронзительную, честную, извлеченную из самой гущи событий журналистику.

— И когда я трое суток не спала на Тахрире, собирая информацию, я поняла, что значит «вырубиться без памяти», я буквально вырубилась под дулом танка, — легко и весело рассказывает мне Лена весной 2011-го. Когда Лена говорит о себе, она всегда говорит легко и весело: даже если речь идет о том, что ее избили на ЛГБТ-прайде и она частично потеряла слух. Когда Лена говорит о боли других, она становится серьезной.

Весна 2011-го, мы в составе группы «Война» проводим репетиции акции «Путин зажигает костры революции», в ходе которой Кремль должен был быть окружен десятиметровой высоты полыхающими кострами, вокруг которых мы пели бы старые революционные песни. Мы идем в Измайловский лесопарк — зажигать проверочный костер. Лена — не участник акции, Лена — журналист. Для нее эта грань нерушима: или журналист, или участник, и никогда — посередине.

Наша акция в итоге была сорвана силовиками (наивно верить, что ФСБ не заметила бы репетиций с 10-метровым костром), но иногда впечатления от подготовки оказываются сильнее, чем от акции. В этот раз — во многом из-за Лены, из-за того, что она была рядом, и из-за моего безграничного феминистского восхищения этой способной обаять и лифтера, и Бога девушкой, внутри которой скрывается боец и герой.

Впервые мы встретились с Леной в 2010 году, в лагере экологических активистов, защищавших от уничтожения Химкинский лес. Вырубку леса защищали суровые охранники и откровенные неонацисты со свастиками на накаченных руках и с майками, натянутыми на лица. Активистам в то лето ломали челюсти и не только челюсти. Лена была там, Лена не пряталась, Лена лезла в пекло и иногда Лену хотелось извлечь из ада и отправить домой. Но с Леной ничего против ее воли и против велений ее совести сделать невозможно.

Надежда Толоконникова

«Ваш муж добровольно пошел под обстрел»

Как искали Короленко Евгения Ивановича, 1967 года рождения, жителя Ростова, погибшего 26 мая в бою за донецкий аэропорт

17.06.2014

Водитель въехал в Россию в ночь с 29-го на 30-е, на фуре с морозильной камерой, через погранпост Успенка. У границы водителя встретил черный «Лендкрузер», тот повел фуру за ним. Разгрузился где-то в 4.30 ночи. Не знает где. Какой-то морг, вроде на территории воинской части, на окраине Ростова.

Пограничники, дежурившие на Успенке в ту ночь, говорят: пришли три человека, в камуфляже, отключили камеры наружного наблюдения, потребовали выключить мобильные и на время прохождения фуры эти выключенные телефоны просто забрали. Никаких документов на груз пограничники не видели, в машину не заглядывали, проезд не фиксировали.

В морозильном отсеке лежало 31 тело — россияне-ополченцы, погибшие в бою у донецкого аэропорта 26 мая.

По просьбе властей ДНР фуру до границы сопровождали журналисты. Журналисты узнали два имени: Сергей Жданович и Юрий Абросимов. Потом — еще два имени возникли в социальных сетях: Алексей Юрин и Александр Ефремов, в прошлом проходившие срочную службу в 45-м разведывательном полку спецназа ВДВ. Всё.

Я обзвонила все морги Ростова-на-Дону. Хотя очевидно, что «морг на территории воинской части» — это 1602-й окружной госпиталь в отдаленном ростовском районе Военвед. Разросшийся офицерский городок, с военными частями, погрузочными станциями, аэродромом. На территории госпиталя есть ЦПОП (центр приема и отправки погибших) и огромное трупохранилище на 400 тел, оставшееся со времен чеченской. ЦПОП находится в ведении штаба Северо-Кавказского военного округа, трупохранилище — военной судмедэкспертизы (111-й государственный центр судмедэкспертиз, 2-й филиал).

Тел на Военведе как бы нет. Замначальника ЦПОПа Алексей (фамилию не назвал): «У нас только военные и только с Чечни. Вот семьи ходят, спрашивают, и союз десантников какой-то спрашивает, мы даже некоторых внутрь пускаем, чтобы убедились, что нету у нас никого». В судмедэкспертизе — начальник административного отдела Елена Волкова: «Мне из городской, из областной судмедэкспертизы уже звонили, тоже ищут, их родственники обрывают. У нас тел нет. К нам на экспертизу все тела по постановлениям суда принимаются, я бы знала, если так». Пресс-служба СКВО говорит, что в военных моргах лежат военные, а я ищу гражданских, и пусть я поищу где-нибудь еще.

Две женщины и трое мужчин стоят невдалеке от проходной госпиталя на Военведе, в узкой тени часовенки, сооруженной из бытовки. Листают фото на iphone, выбирают подходящее на памятник. Один из мужчин — явно чужой в их компании, седой, высокий, с выправкой, отходит в сторону звонить по огромной трубке.

Кивают: да, приехали забирать погибшего, да, у донецкого аэропорта. «А вы кто?» Тут же просят отойти «метров на десять хотя бы, а лучше уезжайте, пожалуйста». «Если у вас есть совесть, вы не будете ничего снимать», — говорит измученная девушка в длинном бирюзовом платье. У нее странное лицо. Потом пойму, что это не раздражение человека, которого отвлекают от горя, а острый страх.

Уходят сами, прямо под полуденное солнце. Жара переваливает за +30, присесть негде — только бетонные пыльные блоки. Рядом, в 20 метрах, есть бюро пропусков, со стульями и кондиционером, но они не приближаются к госпиталю. И не уходят. Дистанция. Через 40 минут появляется группа из пяти загорелых мужчин в растянутых и заляпанных майках: подходят к седому, обсуждают детали. Доносится: «Нужен приказ от человека, который знает». Один из мужиков в майке подходит ко мне: «Откуда узнала, что тела здесь?» Бросает курящим рядом солдатам: «Она журналист, не говорите с ней». Солдаты быстро грузятся в машину, закрывают двери, потеют, не решаясь ни открыть окно, ни завести двигатель. Ухожу на самый солнцепек, подальше. Солдаты вылезают подышать, но родственники так и не решаются вернуться в тень.

Через час один из «заляпанных» кричит из проезжающего джипа: «Езжайте на обед, все еще решается». Семья уезжает.

Позже узнаю: им удалось забрать тело. Никто из властей с ними не связывался: своего они нашли сами, все решалось через телефонные переговоры с Донбассом, а затем — Донбасса с Ростовом, тело отдавали неофициально. На следующий день — тоже тайно — забирают тело Сергея Ждановича из Электрогорска. Для этого руководитель исполкома партии «Единая Россия» и по совместительству — председатель местного «Боевого братства» Роман Тикунов лично едет в Ростов.

Ветеранские организации по моей просьбе встречаются с руководством СКВО. Руководство отвечает ветеранам со всей искренностью: тел в Ростове нет, это утка, искать нечего. Сотрудник пресс-службы областной администрации Александр Титов, обойдя много кабинетов, растерян: «Мне тоже не дают никакой информации. Пока могу точно сказать, что отправкой тел мы не занимаемся и с родственниками не связываемся».

У торгового центра стоит девушка в форменной футболке. Молча приобнимает, ведет по эскалатору, потом в подсобку «Центробуви». В подсобке парень готовится есть бутерброд, но быстро выходит.

Девушку зовут Ляна Ельчанинова, по совету коллег разместила объявление в «ВКонтакте» с именем пропавшего мужа — Евгения Ивановича Короленко, 1967 года рождения. В тот день мне сообщили его имя как имя погибшего. Донецк подтвердил, что Короленко мертв, что тело — в той самой фуре — отправили в Ростов.

Слез у Ляны нет.

— Я уже рада, что он не там в куче лежит. Там же много тел осталось. Мне сказали, что они уже разлагаются совсем. Что украинские военные их хотят сжечь.

Ляна ищет мужа восьмой день. Коротко пересказывает свой ад.

— Женя уехал, мне ничего не сказал. Я пришла с работы ночью, я до десяти работаю, одна записочка лежит. Машину куда-то дел. Написал: «Машина у Андрика». 30 мая я выясняю, что этот Андрик служил с ним в Афгане. Типа там какой-то друг. И вроде бы этот Андрик видел в списках погибших Женину фамилию. Звоню. «Да, все, погиб, но я тела не видел, попозже позвоню, скажу, где и когда забирать». Дождалась до 11 вечера, звоню опять. «Я вообще не знаю, где они, отстаньте от меня с глупыми вопросами». Потом сам звонит: «Нету его в Ростове, в одном списке есть, в другом — нету». Потом говорит: там никого не опознать, вот прямо как было в Чечне, начинает рассказывать всякое страшное. Но у меня голова уже включается. По рукам я же опознаю, по ногам. По зубам: с зубами же не сделаешь ничего, а у него есть вставные, я могу и стоматолога его привести, пусть посмотрит. По генетике. «Нет, экспертиза — это дорого».

Потом появился пост про фуру. Как их везли.

Я хожу на работу, но девочки видят, какая я. Тоже начали искать по знакомым. Кто в милиции работает, кто в ФСБ, и никто ничего. Вроде и не слышали, что в Ростов везли столько много тел. У директора одна девочка в БСМП-2 работает. Она подтвердила, что пришла фура, но у них не было места в морге, и тела отправили на Военвед.

Я звоню им. Я-то, дура, сказала, что из Донецка поступил. Они как про Донецк, про Украину услышали, — прямо все: «Нет, нет, нет…»

Ляна спокойна. Слезы мгновенно появляются и высыхают.

— Если не забрать, то хотя бы увидеть его тело. Или фотографии тела.

Звоню единороссу Тикунову. Я знаю, что он прямо сейчас сопровождает доставку тела Ждановича в Электрогорск. Объясняю: рядом — жена человека, который погиб вместе со Ждановичем. Тикунов говорит, что я все путаю, что это у него погиб товарищ, а наша газета печатает ложь и непроверенные факты. «Вдова, восьмой день обходит морги, передам трубку?» — «Не смейте мне больше звонить», — выключает телефон.

Обзваниваем «Боевое братство», ветеранов Афганистана, военных. Обещают помочь, но советуют сильно не надеяться.

Вот записка, найденная внутри Жениного блокнота.

«Сладусь!

Вот не мог тебе сказать вчера, не хотел расстраивать, потому, что ты мне не безразлична.

Ты видишь, как оно все закрутило.

Мне очень тяжело находиться так, не работая, не живя, просто тупик какой-то. В общем, я уехал в Донбасс, там меня ждут, перспективы есть. Потом расскажу, если останусь жив.

Люблю тебя.

Все.

Я в роуминге, дорогая».

Они вместе два с половиной года. Не расписаны. На майские обсуждали, что надо бы узнать, как и куда подавать заявление. «Это было такое счастье абсолютное. Мы даже не ругались ни разу».

С мая 1985-го по май 1987-го Евгений служил в Афганистане, мотострелковые части, специальность «стрелок». Про Афган говорил Ляне немного. «Он старался и сам забыть побольше». Горел в броне, лежал в госпитале. «За время службы матери пришли две похоронки на него. После каждой — инфаркт». Теперь его родителей уже нет. Из родственников — Ляна и шестилетняя дочь от первого брака, двоюродные сестры.

По специальности — слесарь. В военном билете есть отметка о судимости. Много читал, в основном фантастику. Играл — World of Tanks, War Thunder, Сталкер, World of Warplanes. Танки, самолеты, перестрелки. Последние годы работал в фирме друзей по ремонту компьютеров и оргтехники: отвозил-привозил заказы. Потом друзья перестали платить зарплату. Нужны были деньги на дочь, нужны были деньги на жизнь. Ляна говорит, материальная ситуация могла подтолкнуть: «На форумах пишут, им платят. Платят ли?» «Зачем он туда поехал?» — спрашивает меня Ляна.

— Никаких сборов не было, ни мобильный не вибрировал, ничего. Он не говорил со мной о войне. Только осенью, когда еще был Майдан, когда были первые выстрелы — снайперы, которых не нашли потом, помнишь?.. Мы новости смотрели, он сказал: «Если война начнется, то тут — граница, военкоматы объявят призыв, и я пойду в первых или во вторых рядах».

Если бы он сказал: «Я иду»… Я бы попереживала, но мозги бы включились. Мы бы сели и обсудили, что мне делать, если такая ситуация произошла. А он ведь молча».

Евгений не вышел из своего профиля в «ВКонтакте». Ляна сказала: он там переписывался, обсуждал свой отход.

Переписка длится всего несколько часов, 19 мая. Евгений выбрал логин «Шива Шива» (его имя в компьютерных играх, Ляна поясняет: Шива — бог войны). Его собеседник — «Епифан Жирный», один из волонтеров группы «Русские добровольцы/Донбасс». Женя пишет: «Созванивались по поводу соревнований». «Епифан» просит заполнить анкету: позывной, год рождения, участие, специальность, размер, город, экипировка, телефон, спрашивает, когда сможет прибыть в «пункт приема личного состава в Ростове». Адрес не обсуждается. «Если есть форма — бери, — инструктирует «Епифан». — Предпочтение отдаем «горке» и surpat. Ботинки — кобра оливковая. Если ботинки есть — затариваться не надо. Российскую цифру брать тоже не следует».

— Я написала этому «Епифану», а 23-го числа Женя мне звонит. Я как начала его ругать: ты где, зачем ты меня бросил? — «Не волнуйся, я тут, на границе с Ростовом, мы тут спортом занимаемся, бегаем, все будет хорошо». Я говорю: ты никуда не лезь. Вообще езжай домой, чего ты туда поехал? — «Ты не волнуйся, я буду звонить, а если не буду — значит, нам нельзя». И все, телефон опять был отключен. А 26-го их разбомбили.

Теперь Ляна перекидывает сообщениями «Епифану» приметы: «Была операция на хрусталик глаза, коронка на верхнем резце, на левой руке на среднем пальце тату в виде короны, пытался удалить, родинка под правой подмышкой с горошину…» «Принял», — отвечает «Епифан».

Ляна загружает фотографии, на которых видны татуировки.

Группа «ВКонтакте» «Русские добровольцы/Донбасс» имеет 10 тысяч подписчиков и хорошую систему безопасности. Руководство группы анонимно. Требования к добровольцам строги: только с опытом боевых действий, от 26 лет, только определенные специальности, без судимостей. Сейчас нужны экипажи БМ, операторы ПТРК, ЗРК, АГС-17, гранатометчики, огнеметчики. Добровольцы вроде бы поступают в распоряжение Первой интербригады юго-востока. Требуются и условно гражданские специалисты: механики-водители, штатные сотрудники комендатуры штабов, службы тыла, врачи и фельдшеры.

Помимо интернет-мобилизации поиск добровольцев в Ростове-на-Дону проводился и напрямую через военкоматы. Ветераны рассказывают, что за несколько дней до майских праздников им звонили из военкоматов, приглашали на беседу — только тем, у кого есть опыт боевых действий, офицерам и прапорщикам. «На встрече говорили, что нужны люди для недопущения диверсий — таких как в Одессе. Как раз тогда Одесса случилась. Все строго добровольно. В военкомате давали телефон, кому позвонить. То есть военкомат подбирал кадровый состав». «И многие ушли. Ребята оптимистично настроены по поводу исхода. У половины Ростовской области есть там родственники. Есть кого защищать».

Ростовская область — действительно отличное место для рекрутинга добровольцев. Здесь живут 68 тысяч ветеранов новейших конфликтов — от Афганистана до Грузии, местные казаки практически поголовно участвовали в приднестровском конфликте.

Иммунитет к неизбежной подлости любой войны здесь, кажется, у всех. Ростовчане знают: войны бывают неофициальные, могут называться очень по-разному — контртеррористическая операция, ввод ограниченного контингента, миротворчество — или вообще никак. Поиски тел ветераны не одобряют: «Пока власти не придумают версию, как они там оказались, все будут молчать. Если выяснится, что там наши — и именно те, кто воевал, кто с опытом, с военником, со специальностью, — пиндосы введут армию. Они же и так говорят, что там русские военные, но пока бездоказательно. Если это все выплывет — иностранные государства уцепятся». Такая же сознательность распространена и среди гражданских лиц — медсестер, сотрудников моргов и чиновников. Родственников просят понимать «политический момент».

…Военкомат связывался с Женей перед Новым годом. «Прислали письмо на старый адрес: «Позвоните по этому номеру, мы собираем сведения». Он набрал: «Я живой, все нормально». А они: «Ой, как хорошо, мы запишем ваш номер телефона, позовем на 23 февраля, будет праздник, медаль вручим». И все. Не поздравили потом, ничего… Может, это и не совпадает с этими событиями…»

Многие видели эту подборку. «Фотографии убитых колорадов 18+». Мертвые лица на кафеле, опубликованы 31 мая украинским блогером с предисловием про «отвратительное зрелище». Быстро пролистываю текст, но Ляне все равно. Ляна находит Женю шестнадцатым. Досматривает остальные фото, требует пересчитать — 56 лиц. «Здесь, наверное, и те, кого не вывезли. Кто-то еще не знает, что их близкий погиб».

Возвращается к Жениной фотке.

— Не похож. Цепочка да, вроде была такая… Уши не торчат. Голова вообще не похожа, лицо. Но татуировки похожи. Смотри, тут все как четко, а у него давнишние, смазанные. Нет, у него брови не такие. У него маленькие… Весь оброс. Блин, наверное, да. Вроде да. Цепка. Цепка у него была такая. Ноздри, нос. Он. Все. Это он.

Жара. Стоим у бетонного блока, чуть левее, чем стояла та, другая семья. С утра один из ветеранов дозвонился до хирурга 1602-го госпиталя, который пообещал нам сделать пропуск на территорию. Через проходную не войти: с недавних пор пропуск в морг — только с разрешения начальника госпиталя. Начальник госпиталя в морг не пускает никого.

Хирург отъехал по делам, ждем. Ляна, ее друзья Даша и Игорь топчутся у блока. Подруга пересказывает новости: оказывается, у Андрика скопилось много машин ушедших, и машину Жени он отдавать не хочет, «пока все не выяснится». «Мне все равно, — говорит Ляна. — Мне, главное, Женю обратно получить».

Приходит хирург, вместе с ним немолодой человек в форме с нашивкой «Рудин» на груди, представляется дежурным офицером. Ляна почти не шевелится. Хирург, как будто мы не созванивались с утра, спрашивает: «Ну что у вас?» Вдалеке за беседой наблюдают два охранника.

— У меня муж погиб. Мне нужно посмотреть, убедиться.

— Ну у нас сто процентов его нет. Может, в судебно-медицинской экспертизе?

— Спросил судмедэкспертов, они тоже сказали, никого нет у них, — отвечает хирургу Рудин.

— Мы хотим посмотреть в списках.

— У меня нету списков.

— В морг как-нибудь пройти. Пожалуйста.

— Ну прямо в морг? Как пройти? — вроде как удивляется врач. — Кто отвечает за проникновение в морг?

— Проникновение? — уточняет Рудин.

— Ну как там? Начальник отдела? Но его там нет сейчас сто процентов. Там никого нет. Я спрашивал.

— В морге лежат только те, кто умерли в госпитале. Больные, просто больные, обыкновенные.

— Я не патологоанатом, — говорит хирург. — Я не обладаю о погибших никакой информацией. Если бы они были раненые, я бы их знал.

— Но они мертвые, — говорит Ляна и прикусывает губу.

— Лаборанта нету, я ему домой звонил. Говорит, нету никого.

— Можем мы пройти?

— Я не могу заказывать пропуск, девушка. Начальнику госпиталя… если вам дадут телефон — звоните, спрашивайте.

— Пойдем в холодок, — говорит Даша.

Мы заходим в бюро пропусков, сажаем Ляну на стул. Звоним — в ЦПОП, начальнику госпиталя… Тишина. Рядом старушка просится в храм на территории. Дежурная говорит: «Все поменялось в связи с Украиной, посторонних в храм не пускаем теперь, распоряжение».

— Мы можем перелезть через забор? — тихо спрашивает Ляна. В глазах плещется безумие.

— Пропуск спросят на входе в морг. Тебя посадят в камеру, Лян, и тело ты не найдешь, — говорит Даша.

К дежурной проходят два охранника, косятся на нас. Переговариваются. Один простодушно спрашивает Ляну: «А почему это нам сказали вас не пускать ни в коем случае?»

— Суки! — кричит Ляна. Даша обнимает ее, пытает ся незаметно закрыть ей рот.

Охранник снова тихо переговаривается с дежурной.

— А вы, девчата, сами с Донецка?

— Нет, местные.

— Вам сейчас дадут номер телефона ФСБ, вы звоните — и решайте вопрос. Потому что нам сказали: не пропускать. Созвонитесь.

— Почему такое отношение к людям? — кричит Ляна. — Если он уже умер, зачем он им нужен!

— Вот сейчас потихонечку объясните, что и как, этому фээсбэшнику, он даст указание начальнику госпиталя, и вы… Я бы от души, но не мое. Мне сказали: не пускать.

Листочек, четыре цифры по внутреннему. Кузнецов Станислав Александрович. Успокаиваем Ляну.

Она уже не плачет. Спокойным голосом говорит в трубку, что муж пропал, есть информация, что тела находятся здесь, и ей надо мужа хоронить. Или хотя бы увидеть. Но начальник госпиталя распорядился ее не пускать.

— И что вы от меня хотите? — слышу я из близкой трубки. — Я даже не военный, что хотите-то от меня? До свидания.

Дежурная говорит: «Ваша главная ошибка, что вы сказали: начальник госпиталя. А не начальник, а дежурный офицер».

Перезваниваем в безумной надежде. Все то же.

Но через три часа после того, как мы встали у Военведа, через 10 минут после того, как мы позвонили Кузнецову, — на мобильный Ляне поступает звонок.

Человек представляется Сергеем.

— Ваш муж погиб. Его тело спрятано в одном месте…

— На Военведе? — говорит Ляна быстро. — Я сейчас здесь.

— Да, тут. Но вас не пустят, Ляна. Из этого сделали военную тайну, понимаете? Но мы завтра вывозим одно тело. Вывезем и ваше. Вам позвонит человек по поводу похорон, мы со всем поможем. Но гроб будет закрытым.

— Я хочу опознать.

— Гроб будет закрытым. Но это точно он. Мы сверяли по татуировкам, которые вы высылали.

Через два часа «Сергей» перезванивает и говорит, что может вывезти тело даже сегодня. Ляна хочет забрать тело немедленно и отдать на сохранение в любой ростовский морг, пока готовятся похороны. Еще Ляна хочет открыть гроб и опознать мужа.

Ни в одном морге Ростова, в том числе в двух частных трупохранилищах при похоронных агентствах, тело не берут. Сначала все хорошо: называют цены, спрашивают про документы. «Сергей» сказал, что справка о смерти Короленко выдана в Украине, мы передаем эту информацию агентам, агенты и сотрудники моргов реагируют: «Он что, с этой фуры? Мы не возьмем».

Один, правда, проникается сочувствием:

— Поймите, это гражданин России, погибший в боевых действиях. А боевых действий наша страна не ведет. Выслушайте мой совет, я 25 лет работаю. Вы должны добиться официального опознания, вместе с протоколом, а не вскрывать сами. Неизвестно, кто там в гробу. Что они говорят? «Никаких тел не поступало». Или сразу хороните то, что есть. Мы не будем держать у себя, крайне рискованный вопрос. Фээсбэшники на ровном месте появляются в таких историях. Это может быть даже какой-то провокацией…

Сотрудница одного из городских моргов дает телефон паренька: сегодня дежурит и завтра дежурит, то есть два дня, попробуйте договориться, чтобы по документам тело не прошло. Другой советует обратиться к другу-агенту в Азов: там, возможно, еще не в курсе ситуации.

Звонит агент Олег, которому «неизвестные люди» дали денег и сказали организовать похороны Жени, пообещав привезти тело. Ляна просит Олега обеспечить условия, чтобы вскрыть гроб.

Тут же Ляне звонит некто, представившийся «комиссаром».

— Есть тела, которые лежат с 26 мая у аэропорта, и мы не можем их забрать. А его мы вытащили и доставили в Россию. А вы хотите вскрывать гроб. Но будет ли это этично по отношению к памяти вашего мужа? Думаю, нет. Там использовались тяжелые вооружения, понимаете? А так — красный бархат, там все аккуратно упаковано. Выписана справка о смерти, проведено опознание сослуживцами. Конечно, все это в условиях боевых действий. Но опознание есть.

Вы взрослый человек. Россия организованных боевых действий не ведет. Ваш муж добровольно пошел под обстрел на этой улице.

С местом похорон, с телом — мы поможем чем можем. У нас есть в России спонсоры, которые способствуют захоронению. Вы должны понимать, что господдержки мы не получаем. Но похороны мы вам обеспечим.

(Тут «комиссар» сделал паузу: видимо, для слов благодарности. Ляна молчит.)

— До свидания, — говорит «комиссар». — Извините, что так получилось.

— Конечно, я все хочу! — кричит Ляна на подругу. — Хочу экспертизу, хочу опознать, хочу убедиться, что он. Но как?

Тело так и не удается пристроить. Забирать некуда. Вскрывать гроб негде. В Ростове стоит +35. Олег информирует «Сергея», что тело сможем принять прямо перед похоронами.

Знакомый Ляны, в поисках гарантий выдачи тела, находит выход на генерала, который не играет в молчанку, а обещает, если тело все-таки не отдадут, поехать на Военвед вместе. «Но только одно тело, понял? — говорит генерал. — Больше ни за каких других родственников не проси. Одно тело могу вынести для тебя!»

Похороны должны были состояться в понедельник. Ляна и Даша собираются за венком.

Ляна смотрит видео из группы добровольцев. Посеченные осколками ветки, раненого тянут за куртку, женщина с оторванными ногами пытается встать. «Он это все видел не по телевизору, понимаешь? Он знал, как это выглядит. Он не мог туда не пойти».

Я уехала в другой город на встречу. Вернулась ночью.

Венки — два, с розами и черными лентами, — стоят на балконе.

Ляна сидит на диване. Лицо как кусок сырого мяса.

— Женю не отдадут. Мне позвонили вечером. Сказали, что не отдадут, — потому что я разговаривала с журналистом. С тобой.

Я прервала все контакты с Ляной.

Два дня ходила по городу, не созванивалась с источниками, не брала интервью, не строила планов, не ездила к границе. Боялась спугнуть тех, кто прячет тела. Не могла уехать. Ела ягоды на базаре, уворачивалась от детей на роликах, шли грозы. В Парамоновских складах — заброшке без крыши — родники пробили фундамент, и подростки прыгали со стен — внутрь, в здание, в воду, солдатиками, обсыхали на балке. Мужики в антикварной лавке говорили: инаугурация Порошенки прошла, а долбят все сильнее. Рассуждали про крысу, которую сжирают черви, когда она ослабевает, и «с Украиной все по Дарвину». Беженки из Славянска (каждая — с ребенком на руках) в городском автобусе: «Я с мамой по скайпу разговаривала и слышу: бж-бж-бж — и так 16 часов длится». — «Так ваш дом на вершине, просто к вам звук хорошо доходит». — «Нет, они ж прям до заправки дошли». — «Кто дошел?» — «Ну те, которые стреляют. Подорвали баки». Девушки в церкви говорили, что звезды еще два года за Путина, и Америка знает, что еще два года сила не ее, поэтому «броники» украинцам дает, а деньги нет.

Через два дня дошла весть: Женю отдали. Похоронили.

Жизнь «гнезда»

c 7.00 до 6.38. Сутки с теми, кто завтра умрет

15.04.2012

Утро не наступает потому, что ночи толком и не было. Семь часов, а Яна все так же сидит в углу кухни, скрючившись, нога на ногу, медленно и внимательно ощупывает свое тело, иногда протирает слезящиеся глаза. Жарко, на огне стоит латунная миска с толстым слоем грязноватой соли — она греется все время. Девять часов — то же самое, только из комнаты выходит Паша и начинает курить. Паша, в отличие от Яны, еще иногда спит — часа три, на угловом диване. Пепел аккуратно стряхивается в пустой коробок — он пригодится для нейтрализации кислотной среды на финальном этапе.

Паша и Яна — муж и жена, 10 лет вместе. Три года они сидят на «крокодиле» — так называют дезоморфин. Поставки героина в город перекрыл Госнаркоконтроль (ГНК) в 2008-м, и теперь 85–90 % инъекционных наркоманов в городе — дезоморфинщики.

Место, где мы находимся, на языке гээнкашников называется притоном. А так — двухкомнатная квартира на первом этаже, минимум мебели. Фоном работает телевизор из комнаты. Сильно пахнет йодом, стены — в рыжих потеках. На кухне они сливаются в сплошное коричневое пятно. Два года назад взорвался «баллон» — пластиковая бутылка с бензином, содой и «Седалом-М». Бутылка взорвалась во время нагревания. Был пожар, но не сильный. Теперь соду заменяют «Кротом» — в этом случае нагревать не требуется, достаточно трясти баллон четверть часа, и все.

К 10 из комнаты выходит Лида — младшая сестра Паши. Ей 28, полноватая, с азиатским и каким-то совсем детским лицом. За ней плетется сонная одутловатая Катя, трет глаза кулаками.

Дозу на утро оставляют с ночи — без этого невозможно «начать двигаться». Красноватый раствор быстро и аккуратно разливают по шприцам.

Вообще-то сегодня Яна должна была идти отмечаться к инспектору. А Катя третий день не может попасть ни на работу, ни домой. Впрочем, дома ее не то чтобы сильно ждут.

Проводится ревизия. Кончился бензин и муравьиный спирт, и Яна отправляет Катю на бензоколонку. Все рассчитано до копейки — бензин продают минимум по 2 литра, то есть 50 рублей. Но на ближайшей колонке не принимают пластиковые канистры, а значит, бензин придется покупать через водителей. Но водители могут налить и бесплатно, ну или дешевле, а значит, денег Кате дается совсем впритык.

Катя единственная из всего притона пока имеет работу — грузчик на овощном складе. Смешливая коротко-стриженая блондинка, 28 лет, косолапит. (В притоне к Кате относятся со сдерживаемым презрением. Во-первых, ВИЧ+, да еще и отрицает. Во-вторых, лесбиянка.)

Бензин «неразработанный», его ставят в углу — продышаться. Начинают готовить дозу. Лида идет раскатывать таблетки «Седала» банкой, на ходу вырывает лист из собрания сочинений Василия Федорова — подстелить. Паша, плеснув в тарелку «муравьишки», счищает с боков спичечных коробков фосфор зубной щеткой. Яна идет взбалтывать баллон с ингредиентами в комнату.

Работает телевизор — МТV. «Приглашаем на подиум участниц до 1,5 лет», — объявляет ведущая.

За окном снег, на стене под зеркалом — алфавит с картинками: принцессы, птички, часики, варежки. Алфавит Танин, ободок со стразиками в волосах Яны — тоже ее.

Тане — дочке Яны и Паши — восемь лет, и по решению органов опеки она уже полгода находится в приюте. Скоро девочку переведут в детский дом, и этого Яна панически боится. «Но ездить к ней можно, ездить к ней разрешают. Она там в школу ходит, в первый класс, — объясняет Яна. — Может быть, ей там и вправду лучше, как инспектора говорят. Но нельзя ее в детский дом!»

В комнату заглядывает Лида и тут же, вежливо улыбаясь, выходит. Ее девятилетний сын Ваня тоже в приюте, но говорить об этом Лида не хочет. Отец мальчика вот уже два года как в тюрьме, 228-я — хранение и распространение. Как он сидит и когда выходит, Лида не знает: «Связь с ним потеряна всякая».

Яна стоит у самодельных весов, сделанных из шприцов и л’этуалевских карточек. Получившиеся ингредиенты взвешиваются, определяются пропорции. В качестве гирек используются спички. Быт наркоманов очень экономичен.

Ингредиенты ссыпают в фурик — стеклянный пузырек. «Ставится реакция» — пузырек закапывают донышком в соль на плите. Реакцию ставит Паша. Нужно вовремя снять фурик, вовремя разбавить раствор водой. Пузырек тихо дымится, внутри булькает красноватое[1].

Через 10 минут раствор готов. Дымится, пахнет малиновым морсом. Лида осторожно выбирает жидкость шприцем через сигаретный фильтр. Из шприца разливает по личным шприцам каждого — по полтора куба. Теперь нужно разбавить «тропиком» — тропикамид, капли для глаз. «Тропик» усиливает эффект, но делает его более коротким. Он очень дорогой — 150 рублей, но после одного применения чистым крокодилом колоться уже невозможно. За «тропик» вечно идет война, и каждый хранит свой пузырек ближе к телу: Яна — в носке, Паша — в кармане спортивных штанов, Лида прячет под топиком. Шприцы у каждого тоже свои, так безопаснее. У всех — гепатит С, но «вичовых нет» — если Катю с ее сомнительным статусом не считать. Шприцы хранятся в пачках из-под чая — «Принцесса Нури», приятного чаепития. Колются инсулинками — тонкая, короткая игла.

— Паш, вмажь меня, — просит Лида. Склоняет голову набок, зажмуривается и, набрав полную грудь воздуха, затыкает нос. Паша примеривается и медленно вводит иглу в шею до основания. Подождав, вытаскивает до половины, вводит снова — ищет контроль. Находит, давит на поршень.

— Пашка, дуешь, — причитает Лида, не открывая глаз. — Дуешь, дуешь, дуешь!

Если не попасть в вену, раствор жжется огнем.

Паша вынимает иглу, вытирает пальцем струйку крови, примеривается к синеющей вене, втыкает снова.

— Спасибо, — вежливо говорит Лида и отходит на свое место — табуретка у плиты. Закуривает, но через полминуты выключается. Уголки губ опускаются вниз, Лида оседает на табуретке, клонится вперед, резко вы прямляется, снова начинает падать. Горящая сигарета приклеена к нижней губе.

Когда крокодил оказывается в вене, «начинается чернота». Все мышцы расслабляются, все мысли исчезают, перед глазами поднимается тьма. «Ничего нет, и тебя нет тоже, — вполголоса объясняет Яна. — Только ощущение, что все в мире правильно». Ни эйфории, ни галлюцинаций. 20 минут несуществования.

Второй отрубается Катя. Паша долго ощупывает бока — вены на ногах ушли, вены на руках ушли. Наконец, примеривается и тоже уходит. Остается Яна — напряженная, скрюченная, конец жгута зажимает ртом.

Яне некуда колоться. Распухшая левая рука от запястья до плеча багрово-фиолетового цвета, короста, из-под которой иногда выступает гной. Правая рука в «дорогах» — синяках вдоль вен и шишках — «часть рассасывается, часть нет». Ноги в кровавых потеках — в них Яна пыталась вмазаться утром.

«Видишь, ей хорошо, а мне ни о чем», — говорит Яна зло, кивая на Лиду. В шею может вмазываться только человек в нормальном весе. У Яны и Паши шейные вены уже ушли глубоко, не достать. Последний раз Яна взвешивалась зимой. Было 37 килограммов, но сейчас она еще худее.

Яна ощупывает себя равнодушно, как мясо на прилавке. Наклоняется, прощупывает каждую жилочку. Наконец зажимает запястье правой руки между ногами. Через минуту выпрямляется — вена лопнула, не получилось, начинает искать снова. Иногда это продолжается часами, но сейчас Яна справляется быстро, минут за пятнадцать. Как раз просыпается Лида.

После дозы хочется пить. Лида ставит чайник, в кружки ложками ссыпается сахар. В день сахара уходит несколько килограммов. Чай пьют быстро, быстро курят. Времени немного — надо готовить следующую дозу. Через 1,5 часа начнется ломка, перенести ее невозможно. Раствор готовится примерно столько же. Хранить его нельзя.

Поэтому крокодильщики живут «гнездами». Процесс варки должен идти непрерывно.

Вообще-то Яне 32 года, но выглядит она на 50. Черная кофта, черные блестящие бриджи. Очень худая. Ходит Яна странно. Равновесие она держать не может, и поэтому «летает» — падает назад или вперед, едва успевая подставлять ноги. Чтобы остановиться, ей нужно врезаться в стенку.

Вот и сейчас она летает по квартире, пытается провести уборку. Сил хватает на вытереть пыль с телевизора и положить использованные страницы в мусорный пакет.

… Все трое учились в одной школе. В 14 лет Пашу посадили «за кражу госимущества» — воровал жетоны в таксофонах. Отсидел весь срок, вышел в 18 лет.

Толком-то познакомились на вечеринке.

— Когда меня в 19 по 228-й посадили, Паша пообе щал моей мамке, что письмо напишет мне. Ну, перепи ска завязалась, посылку мне послал, письма мне писал еще. Прислал свои фотографии. И цыганка из наших зэчек мне сказала: ой, какой красивый, будете вместе. И вот столько у меня друзей было, столько ухажеров, а осталась я с ним.

У Яны звонит мобильный, коротко переговорив, идет открывать дверь. Пришел Ваджик. Ему негде «вариться», ходит сюда. В благодарность доза делается на всех.

— Он мне должен 300 рублей, — предупреждает Лида Пашу.

— Ну сейчас 400 с него возьмем на аптеку, а потом долг свой забирай.

Короткие переговоры в коридоре — и Катя уходит: нафтизин, инсулинки, пятикубовый шприц.

Ваджик на крокодильщика пока не похож — молодой стриженый парень, узкие джинсы, ремень с большими буквами HugoBoss, чистые ногти.

— У дочки взял пятихатку на лошадей, — объясняет. — Спиздил, получается. Она же занимается у меня, знаете? В пятницу вот не выдержал, взял.

— Ты мне должен, — напоминает Лида. — Давай сюда.

— Ну четыреста я отдал уже. А триста попозже. Располовинь.

Обсуждают какого-то общего Дениса, которого на притон пускать не стоит: заделался ментовским.

— Может, отойдешь от окна? Распелся, — говорит Лида.

— Какие все нервные, боже мой.

— Ты базар свой отключи нафиг, — говорит Паша Лиде. — Ваджик, че там с работой, ты говорил?

Ваджик довольно кивает:

— Смотри, Хмельницкого, 146. В этом же доме, с обратной стороны, там цех в подвале. Станок стоит распиловочный. Работаешь с 10 до 9 или хоть до 11 — как захочешь. Игорь, начальник цеха, каждый день там в обед. Приедешь часов в 12, он там по-любому будет. Если че, только не от меня, чтобы я в говне не был. А ты приедешь?

— Постараюсь.

— Хорош колоться, умрешь же на… — говорит Ваджик, вмазываясь. — От тебя до работы 20 минут пешком всего. Вот у тебя есть желание?

Паша кивает.

— 15 % от заказа. Там нормально выходит, только не колоться. Пацан, который шеф, все палит. Потому что сам кололся раньше. И мне уже предъявлял. «Ваджик, че такие глаза?» Я говорю такой злой, типа: какие глаза, не спал три ночи. Вроде схавал…

После укола Ваджика дружно начинают гнать.

— Ваджик, уходи, — начинает Лида. — Шары свои зальешь и борзеешь. Твое присутствие бесит.

— Такая же фигня, — отвечает Ваджик равнодушно.

— Блядь, вот че за человек такой, — вторит Яна. — Тебе же сказали — уходи.

— Ты тут сидишь, и если менты придут — будет нам организация притона, — объясняет Паша.

Ваджик не уходит, ему хорошо. Разглагольствует ни о чем.

Разговор переходит на «героиновые времена». Когда продажу с рук «закрыли», некоторое время действовала банковская система. Деньги за дозу нужно было положить на счет в банке. Затем барыга звонил покупателю и сообщал, как найти «закладку» — припрятанный пакетик с наркотой. Много было кидалова — «иногда 8 штук за день потратишь, а так и не вмажешься».

— А помнишь, я васю одного выцепил, — начинает Ваджик. — Он сначала нормально делал закладки, потом кидать начал. Но постоянно адреса давал в начале Гагарина. А там дом такой — один подъезд, два этажа. И вот все вокруг него. То с балкона падает, то в подъезде на первом этаже заныкано. Звоню ему потом — не кидай меня больше, знаю ведь, где живешь, приду.

— А если не его адрес? — сомневается Паша. — Они ублюдки вообще — к друзьям, к соседям заходили сбрасывать.

— А как-то положили за почтовый ящик. Пока искали, весь ряд сняли, — хвалится Ваджик. — Или вот еще было. Закладка в трубе, труба из земли торчит, то есть один конец в земле. Я пальцами лезу, а пакетик вниз дальше уходит. Андрюха полчаса веточкой выковыривал. А тут еще бабки как назло. Все им интересно. Котенок, говорю, от нас сбежал, а сам на кумарах, трясет.

Паша шикает. Квартира на первом этаже, и с улицы слышимость очень хорошая — в кухонном окне огромная дыра, стекло разошлось трещинами. Стекло выбивала милиция под Новый год, когда приходили искать в притоне человека.

Наконец Ваджика выгнали.

— После Ваджика пить нельзя, у него глисты, походу, — лениво говорит Лида. — Катюш, помой кружечки.

Когда крокодил только появился, по городу ходило много мифов. Среди прочих — что с его помощью можно быстро слезть с героина. И это, в общем, правда: дезоморфин снимает героиновую ломку. Но обратно на героин перейти уже не получается — крокодиловую ломку может снять только крокодил, и человек обречен жить в непрерывном цикле.

Практически нет людей, которые начали употреблять крокодил «с нуля». Просто однажды оказывалось, что дозу героина достать невозможно, наступала ломка. Тогда решали «сняться» — один раз, конечно.

Дезоморфин приспосабливается к любым условиям, у него минимальные требования. Наркотик бедных городов. Больше не нужны дилеры, оптовики, курьеры, маршруты через границу, завязки в правоохранительных органах. Только чистая, беспримесная зависимость.

Все «новички» сейчас сидят на другом наркотике — солях. Соли, в отличие от крокодила, оказывают будоражащий эффект и вызывают сильные приступы паранойи. Крокодильщики говорят, что соли убивают еще быстрее: через две недели употребления начинается энцефалопатия.

— Юля, дура, не звони, блядь, — устало говорит Яна в телефон. — Зачем? За мясом! Ты меня выведешь.

Я тебя оглашу на все Шаповское. Если ты приедешь, я тебе ебучку разобью.

Из-за Юли неделю назад в квартиру пришли менты. До этого притон в их базе данных не числился.

— Эта дебилка украла телефон, где ночевала. Сенсорный, хороший, — объясняет Лида. — Принесла нам, я дала за него две дозы — сама она варить не умеет. А потом ее взяли. Так она сдала все расклады — где, кому, что.

— Ну то есть ей в отделе чемодан устраивали — голову привязывали к ботинкам, — уточняет Паша, поморщившись. — Стоишь так, и за 15 минут чемоданом себя чувствуешь. Слоника еще потом — противогаз на голову надевают, и воздух закрывают рукой. Ну и что, мы-то тут при чем.

Теперь звонит телефон Паши — Яна закатывает глаза. Юля звонит не извиниться — Юле нужна доза. Но «ментовскую» не вмажет никто — а вдруг контрольная закупка. Юля звонит еще четыре раза.

Дурная слава уже пошла по городу, поэтому людей на квартире у Яны и Паши почти нет. В обычном притоне одновременно находится десяток человек. Соблюдается живая очередь — кто-то готовит ингредиенты, кто-то уже варит, кто-то вмазывается. Но в запаленный притон стараются не ходить.

Госнаркоконтроль по дезоморфину не работает — мелко. Крокодил — вотчина НОНа, «незаконный оборот наркотиков», отдел городского УВД. Вот ноновцами и была произведена контрольная закупка, если это можно так назвать.

— Заходит молодой парень, представляется — Рус лан, показывает документы, — спокойно рассказывает Лида. — Меня отводит в сторону и объясняет: или до бром оформляем контрольную прямо сейчас, или через полчаса я толпу приведу. Отвезли затем в стакан милицейский, все оформили, как будто бы я их внештатнику Андрею дозу продала. И меченые деньги, и бумаги, и понятые, все зафиксировали. Вчера он приезжал, паспорт мой завозил — его изымали для ксерокопий. Теперь суд будет. Добровольно на контрольную разве пойдешь?

— Лет 6 будет, наверное, — уточняет Паша. — Но тебя хоть не били.

— И говорит: я вам одолжение делаю, спасаю вас. Вы или сдохнете, или отсидите-перекумарите. Пусть так, но зачем срок? — Лида плачет.

Пока варят новую дозу, Катя успокаивает Лиду. Лида тут единственная не сидела, а вот Катю судили трижды, и ей есть что рассказать. В 24 — грабеж, условно, потом воровство — 3 месяца поселения, затем опять воровство — 2 года общего, сейчас под условным.

Судя по Катиным рассказам, что на зоне, что в интернате, где она росла, примерно одинаково. «Когда первый раз попадаешь, да, другой мир, по-другому все живут, другая школа выживания. Но как себя поставишь, так и будет, — размеренно объясняет Катя. — Такая же жизнь, как и в реальном мире, только за решеткой. Форма одежды не своя, другие порядки, дисциплина, работаешь-работаешь на швейной фабрике днем, а вечером моешься. Чистота и дисциплина — самое главное в жизни».

— Катя, домой не собираешься, что ли? — интересуется Паша.

— Вот завтра на складе отработаю и пойду.

Катя живет в двухкомнатной вместе с мамой, отчимом, двумя сестрами, дедом и 2-месячной племянницей.

— В 14 лет я уже дома могла жить, могла не жить. С родителями спорила. Потом с одной женщиной по знакомилась, она плотно сидела на героине. Трое детей, маленькому полгода. Я сидела с ним. Потом надо было ребенку этому лечь в больницу, и я легла тоже, потому что мама его на кумарах. Потом тоже решила попробовать. Попросила ее, она мне сделала две точки. Первый раз страшно было, потом понравилось. Быстро работаешь, бегаешь туда-сюда — нормально. Я же не плотно, не как они — целыми днями.

— А когда мы ей первый раз иголку к вене поднесли, она в обморок грохнулась, — усмехается Яна.

— Хотела учиться на штукатура-маляра. Но по блату устроили на ламповый завод, выучилась на цоколевщицу. А работаю грузчиком. Знаешь почему? Мать пьет с отчимом, и бывают драки. Мне работа позволяет физическую форму держать. Я, дай бог, сильнее, могу отпор дать, защищаю младшую сестренку, старшую. Отчим-алкоголик, как напьется, держать себя в руках не может, обзываться начинает, и ему постоянно попадает от меня. Не могу терпеть оскорбления в свой адрес.

Паше чуть за 30, но он совершенно сед. Красивый, темные внимательные глаза. Все не забывает Ваджиков вариант, примеряет на себя.

— На стройках был бригадиром — 40 человек под на чалом, я только освободился, самый молодой. А когда зарплату задерживают, на объект по 10 тысяч дают, и разруливай как знаешь. Ну, выдаешь парням по тыще, себе, конечно, больше берешь. Только на мобильный по 300 три раза в неделю клал. Вот рабочие забухали, я тоже с похмелья — нет, приходишь, убеждаешь выйти на работу. Лидерские качества у меня — по край ней мере, были.

У меня и в тюрьме три соседа было, я жил человеком. Крикнешь в окно: «Тюрьма, тюрьма, дай мне погоняло, кумовское, воровское!» Ну и орут в ответ: лысый там, кирпич. И всегда угадывали. Парни просят: «Песню спой». Я пою, и тут атасник идет. Хату размораживают, вохра забегает, раз — отфигачили. Пацаны такие: «Из-за тебя». Но сами же просили. Били нас прутиками, дубинками, чтобы синяков не было. К оперу как ведут — киянкой обязательно по жопе давали. Хачики в охране ходили — Аниф и Ворон. Один держит, второй фигачит. У Ворона еще привычка такая — сначала криком пугает, потом фигачит.

Сам Паша уверен, что еще выкарабкается.

— Руслан, ноновец, подходил ко мне тоже тогда. Спрашивает: «За сестренку в тюрьму пойдешь?»

— И что ты сказал?

— Сказал — нет.

Приходит Дамир, приносит лимонад. Страшно хромает — «с жадности» задул десять кубиков в вену на ноге, и теперь нога гниет и требует уколов уже настоящего обезболивающего. Хвастается, что лимонад «натуральный, никакой химии».

Сейчас Дамир колется в «метро» (широкие вены под мышками — Е. К.). По тыльной стороне рук уже пошли красные опухшие потеки — крокодил быстро разрушает организм. Вены воспаляются изнутри, синяки загнивают, из-под кожи выходит гной. Быстро меняется цвет лица на серо-зеленоватый, крошатся зубы, нарушается походка. Первыми почему-то убиваются легкие — двусторонние пневмонии у крокодильщиков через одного. И крокодильщики умирают не от передозов — от «общего заболевания», когда внутренние органы отказывают один за другим.

Дамиру есть где варить, но шел мимо, и вот — до дому не дотерпел. Он скоро надеется завязать и излагает план своего спасения: «Мама квартиру мою продает через месяц. Забирает меня к себе. То есть варить будет негде, а значит, я перекумарю. А на деньги с квартиры мы купим мне машину: или «Шевроле Круз», или

«Пежо» 508, — не решил еще». Именно из-за машины Дамир не встает на учет — «права отберут»: «А машина — мой второй наркотик, без нее мне незачем выздоравливать».

Вмазываются. На 20 минут квартира погружается в тишину.

Лекарства кончились, мы идем в аптеку.

— Ругаемся каждое утро, — говорит Яна. — Никакой любви уже не осталось — привычка просто. Сремся из— за ничего. Я его бешу, он меня бесит. С Лидой сколько раз дрались. За волосы ее таскаю. Просто она не пони мает, что мне сложно вводить. Я еще первый кубик вво жу, а она уже вмазалась, уже отвисла и говорит: «Сна чала свари нам следующую дозу, а потом колись». Ну и таскаю ее за волосы.

В первой аптеке у равнодушной провизорши покупаем 20 таблеток. «Тут дешевле, — объясняет Яна. — Всего 128, в другой было бы 160».

Другая аптека — через дорогу. Худощавая, с короткой стрижкой, лет 40, аптекарша вежливо улыбается навстречу.

— Давно у вас не была, — здоровается Яна.

— Да уж, — улыбается аптекарь. — Лечились, что ли?

— Так вы сказали, что у вас нет ничего.

— Есть уже все, кроме «тропика». Ну и «Седал-М» разобрали уже сегодня.

За 16 рублей покупаем 5 инсулинок. Встав у ларька, Яна неспешно сдирает упаковку, прячет шприцы во внутренний карман. «Менты могут отобрать», — поясняет.

«Тропик» идет покупать Катя. Тропикамид продается по рецептам, но все крокодильщики знают три аптеки в районе, где можно купить так. Поэтому ввод рецептов на кодеинсодержащие, который планируется летом, никого не пугает. «Как торговали, так и будут торговать, — пожимает плечами Яна. — Да и до лета доживут не все». Планировать что-то дольше, чем на неделю, бессмысленно. Будущего нет.

— Сейчас хорошую кофточку запачкаешь, — гово рит Катя. — Симпатичная кофточка какая, ай!

Лида методично отдирает корку от левого плеча, течет кровь. На плече был ожог. На кухне очень греет батарея, и в бессознательном состоянии к ней все «приваливаются и привариваются». У каждого от батареи уже есть несколько шрамов. Постелить на батарею тряпку, да все как-то не до того.

— Ты чем это колешься, Кать? — уточняет Лида.

— Смывы колю. С боков фурика намыла.

У Кати уходят вены. Руки уже исколоты до локтей. Катя то и дело снимает иглу со шприца и ковыряется внутри спичкой — вычищает свернувшуюся кровь. Матерится, краснеет.

— А в ногу что не колешь? — интересуется Яна.

— В ноги? Да вы че, никогда в жизни!

— Так вон из большого пальца вена торчит. Пошевели иглой там.

— Да где?

— Ты с «тропиком» колешься?

— Да.

— Смывы колешь?

— Я боюсь эти вены трогать, они лопаются.

— Если аккуратно, то возможно. Это с виду так. Катя начинает тихо плакать. Шприц трясется в руках.

— Паш, уколи Катьку, — просит Лида. Но Паша сначала вмазывается сам, а потом с полузакрытыми глазами начинает искать вену на руке у Кати.

— Вот эта ушла, а в эту не могу попасть, — объясняет Катя. — Паш, пиздец, она надувается!

— Перетяни жгутом, чтоб шишки не было, — говорит Паша и засыпает.

Катя перематывает руку и морщится.

— Вот так мне тоже парень задул, два дня с рукой ходила, температура 41. В 31-ю больничку зашла и в холле сознание потеряла. Ни тела, ничего не чувствовала. Рука раздулась, вскрывали. Руку спасли.

У Яны все получается мимо, и она устало приваливается к батарее. За окном быстро темнеет, валит снег.

— Паша говорит, что дома сможет перекумарить. Сидим иногда, мечтаем, громкие слова друг другу говорим. Вот в ноябре у него пневмония началась, чуть не помер. Начал глючить уже. Врачей в подъезде на коленях умоляла: «Заберите его в больницу». Не взяли. Про Танюшку с ним разговаривали, про все.

Сама Яна в начале зимы ложилась в клинику на детокс. Бесплатно детокс могут получить только состоящие на учете, за анонимность нужно заплатить 17 тысяч. На детокс в принципе лечь непросто — нужно сдать анализы, выждать двухнедельную очередь. Чтобы крокодильщик мог перенести ломку, его обкалывают барбитуратами: «Спишь неделю, просыпаешься — и ты уже как бы независимый». Но психологическая зависимость остается. Яна укололась сразу же, как вышла из клиники.

Программы избавления от психологической зависимости есть в областном реабилитационном центре. Но попасть сразу после детокса туда невозможно — нужно заново сдавать анализы, заново стоять в очереди. Поэтому после детокса дезоморфинщик возвращается обратно в притон. Без деятельных родных слезть практически невозможно. Родных у дезоморфинщиков, как правило, не остается. У многих не было и до начала зависимости.

При этом на все маневры у дезоморфиновых наркоманов есть год-полтора.

— Друзей никого не осталось, все померли, — гово рит Яна. — Человек 20 уже. А мы водой колемся, то есть разбавляем серьезно. Потому и живы еще. Три года жи вы, представляешь?

Перерыв. Курят.

— А вот «Битва экстрасенсов», — встревает Лида, орудуя шумовкой. — Что-то такое есть, раз показыва ют, да? Черноволосая такая, худая, которая всех побеж дает. Тоже зависимая, я же вижу.

Лида жарит вареную колбасу. Катя начинает прибираться: подметает тряпкой пол, стряхивает со стола пепел, приносит воду из ванной. На нее ворчат, ее гоняют. «Ну люблю я это дело: чистота, дисциплина, — ворчит по-хозяйски. — Что теперь?»

Яна разговаривает по телефону:

— Ольгин Андрюха умер. Про Андрюху слышала? Знаешь тоже. Да, да. С пьянки, говорю. Угу. Вот так вот. Кушать готовим. А че ты одна?

Паша задумчиво разглядывает татуировку на предплечье: карты, водка, нож. «Лазером выводить. Или дешевле наколоть сверху кельтский орнамент. Ну, кельты, немцы».

Яна тоже хвастается — на животе изогнутая линия, «знак благополучия».

— Я на героине была когда, хотела с дочкой поехать на море, — говорит Яна. — Совсем никогда не видела моря.

Сырье кончилось, деньги тоже, и Катя и Лида уходят воровать. Супермаркет через дорогу, очень удобно. Берут 5 кусков сыра — выбирают подороже, но в сумме до тысячи, чтобы без уголовной ответственности. Сыр тут же продают в маленький магазинчик напротив, где Катя утром брала сигареты в долг. Продавщица берет сыр без вопросов, отсчитывает полцены.

Еще в супермаркете Катя берет зеленые пинеточки — для племянницы.

— Как все начиналось? А никак. У нас соседка торговала маком — чеками по 10 рублей, — рассказывает Яна. — И попросила меня с ее дочкой на доставку съездить, проследить, чтобы та ничего из партии не взяла, себе не варила. А мне 15 лет, я даже не пила. Боялась начать колоться… Ну, Наташа перед конечным пунктом идет на хату с пацанами. И отщипнула мазик большой у чека. Я тоже начала просить. Парни такие: «Нет, нет, ты что». А Наташа говорит: «Пускай лучше один раз попробует». Сделала пять точек. С ног все пошло вверх. Успокаиваться начала. Потом добавили димедрол во второй раз… Наташка говорит: «Тебе пиздец, если узнаю, что кроме меня ты еще где-то колешься». Но я нашла, где колоться. В соседнем подъезде, Сережа, 30 лет. Там и употребляла. Ходила по квартирам, сахар одалживала, до 5 кг набирала и шла на рынок торговать. Он у меня 50 рублей берет, один чек мне делает, 4 себе оставляет. Потом поймали меня, припугнули лечением. Потом снова поймали, и я уже села.

…После рождения дочки Паша пьяный приходил, я скандалила. А мы с Лидой друг про друга знали, что зависимые. И однажды Паша с работы пришел, и Лида ему рассказала, что я колюсь. А потом Пашка сам начал колоться.

— Мне было обидно, что она на него орет, а сама вмазанная, — говорит Лида.

Они доброжелательно смотрят друг на друга. Как будто вспомнили что-то хорошее.

— Я буду ставить реакцию, — говорит Лида твер до. — Я сама.

— Я ставлю, — говорит Паша. — Вышла из кухни быстро.

— Сам иди к чертям.

— Да задохнись ты, овца тупорылая! Лида уходит в комнату плакать.

Реакция — самый ответственный момент в варке. Лида считает, что Паша переваривает, и крокодил получается слабым.

Комната Лиды совсем узкая. Диван, книжная полка. Донцова и Полякова, «Герой нашего времени», «Я — вор в законе», Дейл Карнеги «Как выработать уверенность в себе и оказывать влияние на людей» — зачитанная.

Тут же — фотоальбом. Листает.

Лида в моряцкой форме — в экономическом училище поздравляли мальчишек с 23 февраля. Пустырь, многоэтажки вдали, 15-летняя девочка в синем свитере свесила ногу с велосипеда. Тоненькая как тростиночка, Яна обнимает огромного Пашу. Паша смущается. Шашлык за городом, пиво и пацаны в траве. Родственники, застолье.

Я все пытаюсь уловить момент перелома. Гд е все поменялось. Но его нет. Люди на фотографиях счастливы.

Вот Лида, располневшая и гордая, скатывает с горки мальчика в желтом комбинезоне. Рядом хохочет светловолосая женщина с лупоглазой дочкой на руках.

— Это Тоня, подружка детства у меня была, — говорит Лида. — Варила тоже, приходила сюда постоянно. А умирала в больнице — менингит. От крокодила тоже. Уходила ведь без шапки, в тоненькой куртке… Я когда к ней приехала в последний раз, у нее нога опухла очень, она в пах кололась. Высохла вся, а такая здоровенькая была, видишь? А ее мать не хотела отпускать, мать ее бухает, так она через форточку вылезала ко мне. Приехали к нам, сварили, утром я ушла на работу, я тогда на рынке работала. Заперла ее. Паша должен был с деньгами приехать, выпустить ее… Потом знакомые ее видели в больнице уже. В реанимации очнулась, поела и умерла.

— Это я первая попробовала крокодил. Не Яна — я, — говорит Лида. — И «тропик» я тоже сюда принесла. Просто чтоб ты знала.

— Ян, ты кури. Или давай забычкую.

У Яны наконец получилось — она откинулась на батарею и спит. 20 минут сна. 4 часа в сутки при лучшем раскладе.

Паша подходит и тихонько тянет зажженную сигарету у Яны изо рта. Яна сжимает зубы и судорожно затягивается, не просыпаясь. Паша стоит рядом и держит сигарету, чтобы она докурила. Аккуратно стряхивает пепел в коробок

— Мама умерла, когда мне было 6. Рак желудка, — говорит Лида. — Помню ее? Смутно. Отец 4 года назад — цирроз печени.

…Ну, бил, бил. Двоих тяжело растить-то. Пашка такой бандюган был. В 3 классе уже квартиру ограбил на втором этаже.

— 3-й «В», — улыбается Паша. — Школу тоже прогу ливали, батя на работе. И у друга мама на работе, мы ку рить пошли к ним на балкон. Балкон на лоджии, я чего— то перелез на соседний — форточка, смотрю, открыта. Шубу снял с вешалки, за ней — сейф незапертый, там зо лотые украшения. В дипломат покидал… Друг сапоги детские с антресолей достал, а я шубу. Почему мусора поняли, что ребенок крал — детский размер сапог…

Тот район — Шаповское — сейчас вспоминают как потерянный рай. «Сейчас цивилизованный стал. Раньше — пески, пустыня. Никто туда ехать не хотел. Сейчас там и квартиры дорогие, и парк». Ту квартиру продали 5 лет назад, купили эту — дешевле. Яна в придачу получила комнату в поселке под городом. Комнату сдают, и 5 тысяч немного покрывают общие нужды.

Теперь им в Шаповское вход заказан. Местные менты выловили Яну на притоне и пообещали, что если поселковых тут увидят, «на тюрьму поедете все». «Им своих наркоманов хватает, — объясняет Яна, — Такой вот территориальный признак».

Конфликты в «гнезде» возникают мгновенно.

— Кать, ты взяла мою новую инсулинку?

— А где моя-то?

— Задохнитесь обе, — выдыхает Паша.

— Извиняюсь, — Катя нашаривает пропавший шприц под стулом.

— Пизда ты, — отвечает Лида. — Вичовая, и шприцы путает.

Начинают делить «тропик». «Тропик» остался только у Яны, но она не хочет наливать его остальным больше чем на пять точек.

— Ну хоть раз в жизни налей мне до трех кубов, — ноет Катя. — Ян, ну хоть раз.

— Яна, че ты такая? — вопит Лида. — Вот на что я куплю себе «тропик», ты думала? Вот вчера две пачки седала сто пятьдесят и сахар полтинник. Печенье я вообще украла… И черт с тобой, не надо мне твоего! — но продолжает внимательно следить за крохотной бутылочкой.

Яна прячет бутылочку в носок, засовывает поглубже.

— Вообще прихуевшая, — говорит Паша. — Я тебе повторял несколько раз — веди себя по-человечески.

— Не тебе это мне говорить, — начинает Яна.

Они еще долго переругиваются, пока крокодил не входит в вены.

Страхов остается совсем мало. Больше всего наркоманы боятся боли. «Лишь бы чтоб виснуть, ничего не чувствовать. За этим и вмазываемся. Забываешься, и все проблемы кончаются. Но когда сон ночной уходит, очень больно».

— Мне всегда тяжело из темноты возвращаться, — говорит Лида. — Я так расстраиваюсь.

— Когда воруешь, страшно, что поймают, — вспоминает Катя. Задумывается. — Тяжелой смерти. Ножей еще боюсь. Один раз пырнули ножом. Подружку защищала, в нее метили. Шрам остался вдоль сердца, видишь? Лет 15 мне было. А это уже не нож, это шило. Сестра родная. Я трезвая была, она пьяная. Я ее из дома не пускала, поругались, подрались. Дрались на столе в зале. И откуда это шило появилось, хер возьмешь, раньше не замечала, что она какими-то средствами пользуется. Так, за волосы берет и об стену, а тут шило. Боли ничего, просто белая футболка была, а раз — тут мокрая и красная, в крови.

— И че, испугалась она? — спрашивает Лида.

— Конечно, испугалась, что заяву напишу. На колени встала.

— А еще?

— Чтоб я матери не говорила… Чтоб я придумала что-нибудь… — Катя растеряна.

— На пуповине была запутана, синяя родилась, — говорит Яна. — Потуги, схватки, таз расширяется, ребенка из тебя кидает. 2810, 52 сантиметра — высокая, в папу. Дали ей по жопке. Копия была моя. Вообще она выглядела как мама с похмелья. Вся такая сморщенная, красная, смотрит. Ее под кислород. Она покакала, но не писала, сутки не писала. Потом медсестра заходит в палату: «Радуйся, мама, пописала».

— Недавно звонила мне на мобильный, — говорит Паша. — Говорила: «Папа, не колись, а то умрешь». Вот зачем ребенку такие вещи говорить?

Катя молчит и курит. Лида спит на кухне — полустоя, раскачиваясь на подогнутых ногах, опираясь головой в стол.

P.S.

— Хочется сделать золотую дозу, но возможности нет, — говорит Яна тихо. — Сейчас же героина не до станешь. Да и вдруг не умру. Легкой смерти хочу. Все, конечно, ее хотят, но я очень боли боюсь, понимаешь? А знаешь, случай был. У нас один старик есть на пен сии, так он на всю пенсию героина накупил, занял еще, и все — по венам. И очнулся. И жив, и еще дол жен остался.

Катя сползает по детскому стульчику со шприцем в руке.

— Кать, машинку закрой, — говорит Яна. — Домик (колпачок. — Е. К.) за ухом. Домик закрой.

— Паша, спать пойдем? — спрашивает Яна хрипло.

— И че?

— Ниче, просто так спросила.

Яна и Паша пытаются ввести последнюю инъекцию. Лида и Катя уже спят валетом на диване. Яна и Паша тоже то и дело засыпают с иголками в теле, просыпаются опять. На часах — 06.38, за окном темно, свет фонарей, машины.

Через неделю один из этих людей умрет — ночью, во сне остановится сердце. Другой вопреки всему сдаст анализы и попытается лечь на детокс — спастись. А имена их не важны, потому что вам на самом деле все равно.

«Путин» уже давно играет, а вот «Медведева» задолбались подбирать

Как снимали то, что вы видели

08.05.2008

Спецрежим в Кремле в связи с инаугурацией был введен еще с 11 утра 6 мая. И Кремль стал сам на себя не похож. Вместо стаек туристов с фотоаппаратами по брусчатой мостовой бродят военные, странные люди в черных костюмах, музыканты в смокингах и девушки-хористки. Накануне события последние прогоны проводятся и для парада, и для хора, и для оркестра. Но основная репетиция — для корреспондентов.

Вступление в должность нового президента будут снимать 69 камер. Некоторые стоят на земле, другие прикреплены к плечам и животам операторов, третьи охватывают площадь с вышек. Первый канал будет снимать с вертолетов. А бельгийское телевидение, после долгих согласований, подвесило камеры на протянутые над кремлевскими стенами тросы.

Репетиции идут в Кремле с конца апреля. А лагерь Первого канала у Соборной площади разбит уже неделю. Несколько машин, палатка-штаб. В штабе — интернет, горячая вода, колбаса и сухие бизнес-ланчи. На стенах развешаны служебные костюмы (все, кто даже случайно попадет в кадр, должны выглядеть соответственно моменту), объявления, расписание репетиций. 50 минут инаугурации снимают с разных ракурсов уже сотню часов. Проход Путина перед парадом, проход Медведева, церемония в Большом Кремлевском дворце, выход и речи обоих президентов — снова, снова и снова.

План движения камер вроде бы прост. Главных персонажей — два. Путин выходит из одного здания Кремля и доходит до другого. Поднимется по правой лестнице Большого Кремлевского дворца. Медведев с небольшой задержкой двинется на кортеже от Белого дома и зайдет через другой вход. Встретятся они уже внутри. После церемонии вместе спустятся к строю солдат.

На Соборной площади мечутся полсотни человек — режиссеры, корреспонденты, операторы, монтеры, охрана, опять военные. Бейджиков ни у кого нет, за неделю тренировок все уже знают друг друга. Телевизионщики слушаются молодых людей с прозрачной трубкой за ухом. Все — и операторы, и охрана, и военные — переговариваются по рациям. Кто-то кричит: «Автоматчиков — за камеры!», но ничего не происходит.

На параде перед Большим Кремлевским дворцом будут участвовать девять взводов. Сейчас на площадь балетным шагом выходят тридцать солдат, обозначающие собой первую и последнюю линию, и генерал-майор. На солдатах — тяжелые шинели, на генерал-майоре нет лица. «Это очень хорошо, что холодно, — говорит оператор рядом со мной. — А то позавчера один солдатик на репетиции в обморок взял и упал».

Между солдатами бродит десяток кремлевских дворников — совсем славянской внешности и в красивой зеленой униформе. На площади — ни мусоринки, и даже камни кажутся вымытыми, но дворники упорно вычищают щетками что-то из зазоров между камнями.

Между ними ходит тетка в костюме и то и дело кричит: «Площадь в кадре должна блистать!». «А почему не принесли пылесос?» — ругаются дворники. «Не разрешают», — кивает тетка в сторону охраны.

«Дворники ушли быстро! Где президенты?» — это Наташа, худенькая женщина в джинсах, режиссирует движение камер.

«Президенты» — статисты из охраны президента — болтаются тут же. Путина играет смуглый мужчина в плаще, похожий на оригинал только неприметностью. «Медведев» — кудрявый, совсем молодой парень с прозрачным проводом из уха и ужасно хитрым лицом. «Не похожи же!» — говорю. «Главное, рост — до сантиметра. Чтоб камеры сориентировать, — объясняет технический работник Леша, собирающий рядом навес от дождя для операторов. — «Путин» уже давно играет, а вот «Медведева» задолбались подбирать».

«Путин пошел!» — объявляет Наташа. Охранник неспешным президентским шагом двинулся вдоль вытянувшегося строя. За спиной первого ряда солдат параллельно «Путину» движется камера, боком закрепленная на специальный пластиковый жилет оператора. Сзади оператора за талию обхватил помощник (для устойчивости), и оба аккуратно и быстро пятятся задом, шаг в шаг. Путин доходит до ступеней, покрытых красной дорожкой, начинает подниматься. Оператор медленно выгибается назад, чтобы Путин оставался в центре кадра. «Камера дернулась! Еще прогон!»

Затем отрабатывают «выход с церемонии». «Президенты» стараются двигаться шаг в шаг, но снова вызывают общее неудовольствие. «Двадцать! Двадцать шагов! Еще раз!» «Уверена, что Медведев должен идти слева от Путина? — спрашивает Наташу другой режиссер. — Может, переставим?» «Уверена. Снова!» Затем режиссеры долго спорят, куда именно ставить роскошный позолоченный пюпитр, на котором завтра будет лежать президентская речь. Спор идет о 50 сантиметрах, которые, оказывается, существенно скажутся на картинке.

Наконец, чеканя шаг, к статистам подходит генерал-майор. Оттарабанивает: «Товарищ президент, парад по случаю вступления в должность президента Российской Федерации построен». Отдает честь. «Путин» переводит взгляд на ближайшую камеру и несколько минут беззвучно шевелит губами. Это прощальная речь уходящего президента. Операторы сосредоточенно снимают.

Пока меняют освещение, «президенты» стоят на лестнице и смотрят на солдат с очень важным видом. «Хорошо, что солнца не будет, — говорит «Путин». — А то щуришься, лицо недоброе. А так смотришь и смотришь себе спокойно». «Ага», — говорит «Медведев».

К «президентам» подлетает режиссер и начинает в десятый раз растолковывать, кто и куда идет и с какой камеры пойдет картинка. Охранники слушают очень внимательно. Именно им предстоит объяснять все подробности настоящим Путину и Медведеву.

«Хоть бы они им нормально втолковали, — бурчит Леша. — А то вот на Экономическом форуме в Питере тоже репетировали-репетировали. Сделали декорации, залили каток, расставили охрану, камеры. Путин вышел из машины, ему объясняют — идти перед камерами так-то и так. А он: «Чего я круги делать буду?». И пошел, никого не слушая, — прямо по льду, через каток. Охрана в стороне фигеет, мы тоже…».

— Ну а если Путин чихнет?

Леша непонимающе смотрит на меня.

— Или Медведев запнется. А тут прямой эфир…

— Вот как раз на эти случаи, — гордо говорит Леша, — прямой эфир с подобных мероприятий идет с небольшой задержкой.

Вот. Будем волноваться, не подвернется ли коварная ковровая дорожка, не выскочат ли из кустов экстремисты-лимоновцы, не запнется ли президент в момент присяги… А у этого кино, оказывается, в любом случае благополучный финал. Не надо переживать.

P.S. Оцепление у Белого дома, откуда должен выезжать Медведев, выставили только за час. Сначала гайцы перекрыли дорогу, потом стало пусто и на тротуаре. Вдоль дороги парами гуляют короткостриженые мужчины.

Останавливаюсь, и ко мне немедленно подходит улыбчивый мужик в бежевом пиджаке, на ходу доставая удостоверение МВД.

— Давайте я вас через дорогу переведу. Или отойди те куда-нибудь. А то вы тут стоите как террорист.

Мужчина загораживает меня плечами от коллег и ведет к крыльцу кафе напротив Белого дома, втолковывая:

— Здесь же все простреливается. А инаугурацию с крови начинать нельзя. Вас убьют — а мне влетит.

На крыльце уже стоят другие «террористы» — пара замерзших итальянцев, женщина с младенцем в коляске и мужчина в костюме. Переговариваемся. Итальянцы рассматривали московские красоты, мама везла малыша на прогулку в парк у Белого дома, а мужчина вышел с бизнес-ланча, когда им сообщили, что зона простреливается.

Вскоре охранники приводят к нам еще одну «смертницу» — бабушку, которая возвращалась от подруги. Бабушка не на шутку возмущена и все пытается продемонстрировать содержимое сумочки. Кричит:

— Почему по телевизору не объявили, что из дому выходить нельзя!

Охрана в летних костюмах дрожит и пританцовывает на ветру. Женщина плотнее укутывает младенца и начинает прохаживаться туда-сюда.

— Не дергайтесь ради бога! — говорят ей сразу не сколько голосов.

Капитан милиции перемигивается через стекло с охраной кафе и предлагает маме пройти внутрь — погреться.

— Мы гулять вообще-то вышли, — отвечает она.

— Выезд в 11:48. — говорит капитан. — Две минуты осталось… Потерпите немного. Черт!

Какая-то женщина медленно переходит опустевшую Краснопресненскую набережную. У нее грязные волосы и потерянный взгляд. В руках — репродукции и две объемных сумки.

— Стоять! — кричат ей. К ней уже бегут сразу несколько милиционеров. Но женщина, видимо, напугавшись, только ускоряет шаг.

— Ее же сейчас пристрелят, блядь! — кричит капитан милиции и начинает усиленно махать руками кому-то невидимому на другой стороне набережной.

Женщина между тем благополучно добирается до тротуара. К ней подскакивают мужчины, начинают что-то втолковывать, но она только медленно и печально качает головой.

За оградой Белого дома включаются мигалки. Наконец выезжает кортеж: лимузин, две машины и мотоциклисты по бокам. Спереди пристраивается машина телевизионщиков с выносной телекамерой. Стекла лимузина затонированы, и неизвестно, видит ли без пятнадцати минут президент нашу странную компанию. Кортеж медленно разворачивается и выезжает на Новый Арбат, в сторону Кремля.

Тропа войны

Кого назначил ответственными за все ненавистное государство качканарский убийца

13.09.2010

В начале мая Сергей Рудаков пришел в ОВД города Качканара — узнать, как оформить разрешение на ношение оружия. Его проконсультировали. Рудаков обошел психиатра и нарколога, получил необходимые документы. Судимости у 49-летнего Рудакова не было, на учете не состоял — разрешение на покупку охотничьего оружия получил без проблем. 16 июня вступил в местный охотничий клуб. Купил «Сайгу», самозарядный гладкоствол последней модификации. В квартире он оборудовал сейф и пригласил участковую. Та проверила и нашла, что сейф оборудован правильно, квартира на редкость аккуратна, а хозяин — очень вежливый человек. Вопрос возникал только один: у «охотника» не было левой руки почти по локоть.

В июле Сергей продал квартиру. Договорился с покупателями, что выедет 24 августа. Вещи перевозить не стал — часть раздарил, часть выкинул на помойку.

21 августа он заказал такси на 24-е число — до Нижнего Тагила. Сговорились на 1,5 тысячи. Еще одну машину он нанял до города Сибай, где жил его брат. Водителя он попросил передать посылку брату, а затем доставить брата в Качканар. Брату он сказал, что «будет проезжать мимо мужик, передаст тебе мой подарок».

23 августа с утра он отвез мать в больницу в Нижнюю Туру — операция на глазах. Предупредил родителей, что едет лечиться в Екатеринбург, «возможно, надолго». Отцу оставил коробку: «Ты поймешь, когда открыть». 23 вечером зашел к соседке этажом ниже. Сказал, что едет в отпуск, и попросил передать конверт и системный диск в фотоателье неподалеку от дома. Соседку это не удивило — Сергей очень увлекался фотографией.

24 августа он вышел из дома в 7 утра. Сам закинул спортивную сумку на заднее сиденье машины. Водитель — Владимир Яблоков — Рудакова узнал: Сергей приходил в клуб ветеранов пограничной службы. В дороге трепались о погранцах и местной кадетской школе. Настроение у пассажира было хорошим — он часто смеялся, внимательно слушал Владимира.

В 8.30 машина остановилась у нижнетагильского филиала Фонда социального страхования. Сергей положил на капот 2 тысячи. «Это много!» — сказал водитель. Ему действительно понравился пассажир. «Не много, — возразил Сергей. — Мне еще нужно завезти конверты по двум адресам и один отправить в Москву. Но я не успеваю уже. Поможешь?» — «В чем вопрос!» Сергей достал карту Нижнего Тагила и адреса, подробно объяснил, куда и в каком порядке ехать. Два письма следовало доставить в редакцию «Тагильского рабочего» и в офис КПРФ, а еще одно — отправить в московское почтовое отделение.

В 8.45 Сергей зашел в проходную. Расписался в журнале, получил карточку, которой можно открыть дверь на нужный этаж. «Сумка слишком тяжелая», — пожаловался. «А что там у вас?» — заинтересовалась охранница. «Да так, тряпье всякое». Улыбнулся.

В 8.50 он поднялся на пятый этаж, где располагается 16-й филиал. Начало рабочего дня — посетители, сотрудники. Безошибочно нашел кабинет юристов. В тот момент там находились три девушки-сотрудницы и глава отдела — 70-летний Юрий Столетов. Когда Рудаков зашел, Столетов просматривал документы подчиненных, склонившись над одним из столов.

Потом девушки расскажут, что Рудаков вошел уже с ружьем в руках. Лицо было очень спокойным. «Где Столетов?» Столетов выпрямился. Рудаков выстрелил — прямо в голову. Ружье было заправлено патронами с картечью, целиться особо не пришлось.

Рудаков шел по опустевшему коридору. Он искал директора. Кто не спрятался — жался к стенам. Наиболее внушительной выглядела железная дверь, и Рудаков в нее выстрелил. Там оказалась серверная. Рудаков пошел дальше.

Вскоре он нашел приемную. Вежливо спросил секретаршу, где директор. Та промолчала. Но Рудаков заметил табличку на двери. Выстрелил в дверь. Затем вошел и двумя выстрелами в живот убил главу фонда Елену Скулкину.

В коридоре он поменял рожок.

Затем Рудаков направился к столу для посетителей в противоположном конце коридора. Письмо было уже готово, оставалось только поставить подпись и дату. На конверте Рудаков крупно написал: «Властям». Подчеркнул.

Затем он пробил прикладом фанерную стенку. Укрепил «Сайгу». Направил себе в сердце. Картечь, точно устанавливать ствол не нужно. Выстрелил.

Объяснение

Письма Рудакова написаны от руки, хорошим русским языком, без ошибок.

Сергей пишет, что потерял руку на производстве. «До 1995 года я работал на Крайнем Севере в объединении

«Якуталмаз» (сейчас «Алроса»). Получил производственную травму в 1991 г. Получал выплаты по инвалидности от предприятия до 2000 года. Выплаты постепенно снижались, не соответствуя 60 % нетрудоспособности. На мои вопросы о причинах в управлении предприятия всегда отвечали, что все делают строго в соответствии с законодательством.

С 2000 года выплаты перевели в Фонд социального страхования города Якутска. Чиновники фонда сократили выплаты в 4 раза!»

Он пишет, что якутские госслужащие отвечали на его обращения «отговорками и отписками». Рудаков сам изучил «схему и индексы» — и признал расчет компенсации верным, хоть и подлым. Смирился. Потом выплаты перевели в Качканар…

Но «в 2008 году случайно нашелся человек, объяснивший, что меня «в лапти обули» как последнего… Оказалось, что в законе кроме общей схемы расчета есть маленькая приписка, позволяющая местным властям устанавливать любые другие коэффициенты, не меньше указанных в общей схеме». Сергей подал в суд. Суд добавил две тысячи. «Зайцева (судья. — Е. К.) высказала свои пожелания прямым текстом. Объяснила, что сумма задолженности ФСС приличная, движется к 4 миллионам. Надо просто договориться с ответчиком, заинтересовав материально. Как все просто. Это значит дать себя ограбить вторично тем же жуликам».

«Страна (то, что от нее осталось) превратилась в рай для жуликов всех мастей, торгашей и пидарасов. Расплодившиеся отморозки, грабящие беспомощных стариков и ветеранов, лишь слабое отражение нынешней власти. Она руками своих чиновников делает это несравнимо эффективнее.

За десять последних лет я благодаря чиновникам стал таким, как и они. Мне теперь наплевать на жизнь тех, кто сидит в кабинетах и живет за чужой счет. <…> Чиновник должен знать, что за испорченную человеческую жизнь сдохнет не только он, но и вся его родня и коллеги. Это единственный способ заставить чиновников-жуликов нормально работать. <…>

Надеюсь, что мне удастся провести отстрел паразитов в Н-Тагильском филиале Фонда СС (достаточно пожили за мой счет). Тогда хоть одно поколение чиновников в этой конторе, помня о судьбе предшественников, не будет портить жизнь людям».

«Он убил лучших людей»

Филиал № 16, где произошел расстрел, занимает пятый этаж офисного здания. Специализируется на обслуживании инвалидов производственных травм.

Простреленные двери в фонде поменяли почти сразу же — сняли с других кабинетов. Железную дверь серверной меняют сегодня.

В коридорах — обычная рабочая суета. Документы, посетители, курилка забита. Нескольким сотрудникам после расстрела нужна помощь психиатра. Но на больничный здесь выходят по очереди — очень много работы.

«Это натуральный террорист! Смертник!» — восклицает Геннадий Яковлевич Красильщиков. После трагедии его перевели из областного фонда, и теперь он исполняет обязанности директора. Работает в кабинете Елены Скулкиной. Вещи убитого директора уже собраны в коробки, сложены у двери рядом с парой стоптанных лодочек. Тут же — цветы, она любила их разводить. Отдадут родственникам.

«Он убил лучших людей. Я работал со Столетовым и Скулкиной. Юрий Борисович — настоящий интеллигент. Очень аккуратный, на все пуговицы. А Елена Владимировна просто пеклась о пострадавших, а в фонде вообще всем родная мать», — Геннадий Яковлевич плачет.

Показывает письмо из регионального фонда — решается вопрос с арендодателем. «Нам нужны отдельные изолированные помещения для приема граждан. Или даже окошечки — на уровне письменного стола. Камера хранения для сумок. Гардероб для одежды, чтобы оружие не смогли пронести под плащом, скажем».

— Совсем не можем от людей отделиться, — говорит Геннадий Яковлевич. — Мы же для них работаем. Мы понимаем, что это за контингент. Эти люди в один миг стали инвалидами. И чаще всего — не по своей вине. Поэтому мы используем все средства реабилитации, в том числе психологической… Оплачиваем обучение в различных институтах. Но Рудаков не обращался за такой помощью. Он вообще был у нас всего дважды — в октябре 2008 года, когда обозначил свою проблему, и недавно — с ружьем. (Некоторые сотрудники фонда утверждают, что, напротив, Рудаков бывал в фонде часто: «Поэтому и не обратили внимания, когда он зашел». — Е. К.). Рудаков был не нищий, не загнанный в угол! После суда вместе с пенсией и другими выплатами он бы ежемесячно получал 27 тысяч! По качканарским, да и по тагильским меркам — очень достойно. Поэтому я уверен: причина в другом. Не в соцстрахе.

Геннадий Яковлевич очень волнуется: «Это зверь! Недочеловек!» О сути конфликта Рудакова и фонда соцстраха Геннадий Яковлевич говорить отказывается. «Люди же погибли. При чем тут это?»

При чем тут «это»

Судебные документы по делу Рудакова получить мне все-таки удалось. И вот что стало ясно.

«Якуталмаз» (сейчас — «Алроса»), куда входил Айхальский ГОК, действительно платил пострадавшему Рудакову приличную по тем временам компенсацию. На 99-й год ежемесячная выплата составляла 7560

рублей. Потом появился 125-й закон — об обязательном социальном страховании от несчастных случаев на производстве, и с 2000 года выплаты перевели в Якутский соцстрах. И сократили до 1900. Страховщики объясняли Рудакову, что ГОК доплачивал ему из прибыли, а они все рассчитали по закону.

Страховщики рассчитали выплаты Рудакову по основной схеме — по базовому, минимальному тарифу. Но на самом деле они должны были учесть тарифное соглашение между предприятием и профсоюзом — должным образом заверенное, оно становится нормативным актом, обязательным для исполнения.

Были ли в Якутском фонде это самое тарифное соглашение и необходимые для расчета внутренние приказы компании «Якуталмаз»? Судя по выпискам из книги отправлений — да. Однако из других материалов дела следует, что документы компания отправила в соцстрах только в 2004 году — к тому времени сумма выплат была рассчитана. Кто виноват — страховщики, не разобравшиеся, как функционирует новый закон, или компания, четыре года тянувшая с пакетом документов, — сейчас установить трудно.

Рудаков пишет, что в 2008 году некий знающий человек объяснил ему, что расчет компенсационных выплат был произведен по неполным данным. (Этого человека, к сожалению, найти пока не удалось. Но, по моим ощущениям, это вполне мог быть сотрудник Тагильского фонда. — Е. К.). И 19 августа 2008-го Рудаков пишет официальное письмо директору фонда Елене Скулкиной. Называет произошедшее «грабежом» и просит представить схему расчета выплаты, а также все документы, которые использовались при расчете.

Скулкина пишет запрос в Якутский соцстрах. Требует пакет документов. Якутск не отвечает, и Скулкина пишет Рудакову, что пока пересчитать выплату не может: документов нет. Рудаков пишет второе письмо с теми же требованиями. Елена снова пишет запрос в Якутск — довольно эмоциональный. Соцстрах снова молчит. Тогда Скулкина переадресует запрос в «Алросу». И «Алроса» часть документов присылает, однако утверждает, что большую часть необходимых бумаг они передали в Якутский соцстрах. Якутск между тем продолжает молчать.

Скорее всего, за давностью лет нужные документы были просто потеряны.

Однако и собранных документов хватало для перерасчета. Но система и здесь показала свои зубы: соцстрах не имел права увеличить выплаты самостоятельно —12-я статья 125-го, основного для соцстрахов, закона прямо запрещает перерасчет. И Сергей Рудаков вынужден обратиться в суд. «Это была формальная процедура», — говорят юристы теперь.

На суде соцстрах представляет Столетов. И хотя именно благодаря юридическому отделу фонда часть нужных документов была найдена, в суде Столетов выступает против перерасчета выплат. Это не его жестокосердие — это неофициальные, но жесткие должностные инструкции. Ужасно, но юристы должны защищать бюджетные деньги от пострадавших — хотя бы формально. Сама система выстроена так, как будто мы и «государевы люди» — по разные стороны от линии фронта. Как вспоминают коллеги Столетова по юридическому отделу, Юрий Борисович понимал, что суд будет проигран (судебная практика — абсолютно в пользу пострадавших), и относился к проигрышу спокойно.

Собранных документов хватает на частичное удовлетворение иска. К моменту окончания суда со всеми индексациями Рудаков получает около 16 тысяч. Суд добавляет еще 4 тысячи к ежемесячной выплате и назначает единовременную выплату 250 тысяч — долг соцстраха за прошлые годы. Рудаков с решением не согласен — он уверен, что расчет должен быть произведен строго от суммы, которую ему выплачивало предприятие. Но напомним, документы потеряны.

Столетов подает кассацию в областной суд. Это тоже его обязанность — подтвердить решение в областном суде. На слушания не приходит никто, кроме судей. Столетов не приходит, потому что согласен с Рудаковым и не считает нужным выступать перед областной коллегией. А Рудаков уже начинает готовиться к убийству.

Суд оставляет решение в силе. 5 августа Елена Скулкина издает официальный приказ об исполнении решения суда. Деньги перевели на сберкнижку Рудакова 23 августа. Я думаю, это ничего не решало.

«Есть непонимание с мотивами»

Старшему следователю следственного отдела по Ленинскому району Нижнего Тагила Елене Леонидовне Конаревой 33 года, и 12 из них она отработала в органах дознания. Именно она ведет дело Сергея Рудакова. И именно она, «по маковку» заваленная работой, жестче всего настаивала на необходимости расследования. «Мы вообще могли дело не возбуждать. По 24-й статье УПК — за смертью главного подозреваемого. Мы уверены, что убил он. Но есть непонимание с мотивами… Да, чувствовал себя обиженным, ненужным. Но в этой стране мы все ненужные…»

Ясно, что преступление готовилось долго и тщательно. Ясно, что планы Рудакова менялись. В письмах он пишет: «Постараюсь уничтожить как можно больше тварей из Фонда СС», но, видимо, он решил убивать только тех, чьи имена фигурировали в переписке с фондом и в судебном процессе. «Сотрудники Фонда дают показания… Когда он шел по коридору, он говорил: «Успокойтесь, я не буду в вас стрелять». И он окликнул юриста. Видел его, но окликнул. Не хотел, чтобы задело девчонок?»

У Рудакова действительно была возможность устроить настоящую бойню в соцстрахе. Самозарядное ружье, 6 рожков в сумке, по пять патронов каждый, 3 коробки по 10 патронов — вместе с двумя использованными рожками выходит около 70 патронов, начиненных картечью «на крупного зверя».

Особая надежда на посмертную психиатрическую экспертизу. По воспоминаниям знакомых, по письмам погибшего психиатр может попытаться определить, был ли диагноз. «Я не спец, но есть признаки шизофрении, — говорит Елена Леонидовна. — Все эти письма он не сканирует, не печатает — переписывает от руки… Хотя, возможно, он просто знал о почерковедческой экспертизе и хотел доказать свое авторство — умный. Но эта тщательность, с которой он продумал убийства… И все свидетели отмечают, что он был абсолютно спокоен. Вот если бы он получил решение суда, взял ружье и пошел стрелять направо-налево — я бы его поняла. А так…»

В углу кабинета — два пластиковых мешка с бирками: одежда и личные вещи Рудакова и Столетова. И странный запах. На окне приклеенные к картону куски кожи — срезы с тел Рудакова и Скулкиной, надо отправить на экспертизу.

Заходит фээсбэшник Сергей. Он тоже участвует в расследовании и не прочь потрепаться. «Я как узнал, подумал: «Доконали мужика. Дождались власти-то». А жена мне сразу сказала: «Сумасшедший». И вот теперь я тоже думаю — сумасшедший. Потому что, во-первых, убил не тех, не разобрался. По документам выходит, что Якутский соцстрах виноват. Ну и ехал бы стрелять в Якутск… А потом, себя зачем убивать-то? Если у него взгляды какие, так суд — отличная трибуна для манифестов…»

«На самом деле, любой человек может убить, — говорит Елена Леонидовна. — Любой. Никаких ограничений в психике не существует. Просто есть какая-то… грань, что ли, которую большинство из нас не перешагивает… А скорее всего, и грани никакой нет».

Город Качканар, ровесник убийцы

— Он был очень честным, добрым, заботливым чело веком, — говорит мать Сергея Зоя Николаевна. — Он был хороший человек! Его довели!

В коробке оказались 50 тысяч наличными, документы, сберкнижка на имя матери — туда он перевел деньги с продажи квартиры. Письмо — такое же, с небольшой припиской, — в какое похоронное агентство обратиться. О своих похоронах он умудрился договориться с хозяином агентства заранее. Просил, чтобы родители на похороны не приходили. Пошли, конечно. Хоронили под охраной — Рудаковы опасались, что из Тагила придут мстить.

Сергей Рудаков часто навещал родителей. Но никогда не рассказывал родителям о том, что судится с соцстрахом. Он вообще не любил говорить о проблемах.

Брат Саша достает фотоальбомы. Сергей в школе, Сергей в армии, Сергей с биноклем на горе Качканар, Сергей с бригадой на Айхальском ГОК. Открытое, спокойное, совершенно обычное лицо. Последний свой портрет Сергей подарил родителям сам, уже в рамке.

Все стены завешаны фотографиями, которые сделал Сергей. Качканар и его окрестности. Много природы.

В голосе родных, рассказывающих о Сергее, чувствуется искренняя, пусть и замутненная горем, гордость.

— И я не осуждаю его, — говорит отец. — На инвалидах, на стариках наживаться… Акулы! Мало он их расстрелял, надо было больше. Я только жалею, что я…

— Он не слышит ничего, — прерывает отца Саша. — Он не понял вопроса.

Биография Сергея до двойного убийства и самоубийства действительно выглядит безупречной: отличник, в 5-м классе спас тонущую девочку, училище по престижной здесь специальности «Помощник машиниста», отличник Советской армии, работа на Севере. И когда руку потерял: быстро перестал пить, через Москву выбил себе водительские права, работал, где брали, сам сделал ремонт в квартире, мечтал о собственном доме… Качканар — город маленький, все на виду друг у друга. О Сергее не отзывается плохо никто.

— Идеалист. Максималист. Драться никогда не боялся. Бесстрашный и сильный, и я всегда ему завидовал. Очень разносторонний, с ним даже молчать было интересно, — говорит его друг Николай Мухачев.

Сам Качканар ненамного старше Сергея Рудакова. Городу всего 52 года. Строился под Качканарский ГОК, где добывают железную руду. Молодежная стройка, все дела. Молодежь постарела, запал остался — в прошлом году качканарцы дружно прокатили на мэрских выборах кандидата-единоросса — несмотря на то, что его поддерживал «Евразхолдинг». «Евразхолдингу» принадлежит тот самый ГОК, на котором до сих пор трудится больше трети работоспособного населения города. Всего в Качканаре живут 45 тысяч жителей. И несбывшиеся мечты — здесь общая тема.

Письмо Рудакова перепечатали все городские газеты. И теперь качканарцы с удовольствием цитируют: «Вместо капиталистического рая народ получил иго власти жуликов и аферистов, разрушивших и разворовавших страну, продолжающих ее грабить. В такой стране хорошо жить могут только люди, потерявшие совесть и человеческие качества. Стало законом — «если не умеешь или не можешь жить за счет других, значит, обречен существовать для того, чтобы жили другие. Чем больше в человеке мерзости, тем больше шансы на успех».

В последние три года, по воспоминаниям друзей, Сергей изменился. Продал машину, стал очень замкнутым. Врачи нашли у него серьезное заболевание почек. Одну почку даже должны были удалить, но Сергей отказался и заявил, что официальной медицине предпочитает траволечение. Именно тогда он расстался с Людмилой — гражданской женой. С ней он прожил 7 лет. Она ушла к нему от мужа.

— Мы действительно любили друг друга, — говорит Людмила, плача. — А расстались, потому что он не хотел быть мне обузой.

В первые минуты после расстрела пошла ложная информация, что расстрел был в Пенсионном фонде Качканара. И мэр Качканара позвонил главе фонда Татьяне Степановне Грошевой. Рудаков в 2001–2002 годах был ее личным водителем.

«Я не верю до сих пор. Он интеллигентный мужчина. Светлая голова, таких немного. Музыку мы слушали одинаковую. А самое жуткое, что я всех понимаю. И его понимаю, и работников соцстраха. Они же не могли ничего сделать. Это система, понимаете? Вот это, — Татьяна Степановна тычет в сборник законов, — все определяет. И еще рекомендации из области — например, всегда подавать кассацию, если фонд проигрывает. Даже если работники фонда за человека на 100 %. И я понимаю Столетова. Но я и Рудакова понимаю.

А мы такие же, как вы. Мы выживаем. 1 сентября, и сотрудницы мои детей в школу со слезами собирают: не на что блузку купить… У меня — главы фонда — зарплата 20 тысяч. А мне уже 54 года. И совсем скоро моя пенсия — я посчитала — будет 7,5 тысячи рублей… Жизнь человеческая здесь давно обесценилась и не стоит ничего. Мы тоже никому не нужны. Нам тоже страшно».

Трасса

Секс за деньги на большой дороге. Кадры, клиенты, расценки. Наши корреспонденты Елена Костюченко и Анна Артемьева (фото) провели ночь у придорожного борделя

08.10.2010

Проснулись около пяти вечера. А Вика не спала совсем — лежала на полу на кухне и разговаривала с Андреем. Андрей сидит в зоне неподалеку от областного центра. Чтобы дозвониться до него, Вика утащила у спящей Нины телефон.

— Он пришел на точку, — рассказывает Вика мне свою историю любви. — Взял меня на два часа. И вот мы уже полтора года вместе!

Из «полутора лет вместе» действительно вместе они прожили только месяц. Да, пили, да, дрались, но все равно эти 4 недели в Викином сознании сейчас самые светлые. И уже год и четыре месяца Вика ждет Андрея и тратит все деньги, чтобы доехать до колонии и купить любимому «маечки-футболочки», сигареты, еду, положить денег на телефон. Эти 1,5 года она очень пьет, потеряла передние зубы. И хотя Вика много зарабатывает — 40 тысяч в месяц, четыре местных зарплаты, но вставные зубы она оставила «на потом» — когда выйдет Андрей.

— Куколка моя! — кричит Вика, дозвонившись, в трубку. — Ну как ты там? Скучаю!

Но вместо обмена нежностями Вике приходится оправдываться: Андрей созванивался с Викиной начальницей Светой и узнал, что вчера Вика не выходила на работу.

— У меня лицо обожжено! Я не могла! — разъясняет Вика. Полторашка пива, призванная облегчить разговор, пустеет на глазах. — Я пришла домой и заснула! Я ни с кем не трахалась, если это тебя интересует!

Уже два года Вика работает проституткой. Андрей в курсе, на какие деньги покупаются «маечки-футболочки» и прочие блага жизни. Андрей считает, что денег недостаточно, а раз Вика прогуливает работу, значит, она его не любит. А нелюбящая женщина ему не нужна. Он бросает трубки.

Вика тут же перезванивает:

— Андрей!

Разговор длится два часа — с перерывами на слезы. В итоге Вика садится к зеркалу и начинает аккуратно замазывать коричневые пятна на подбородке — химический ожог, перекисью, по пьяни. Со спины Вика похожа на точеную статуэтку, но пьяное раскрасневшееся лицо, потерянный взгляд, черный провал рта. Вика — специалист по минетам.

Нина и Света по очереди идут в душ. На стенах ванной — несмываемая многолетняя плесень, в комнатах отстают обои, квартира на редкость захламлена. Само жилье съемное и, как и рабочее место девчонок, принадлежит некой Марфе. «Она мне как сестра, — говорит Света. — Я ее так и называю». Одеваемся. Света вызывает такси, и к шести вечера мы едем на точку.

18.30. Точка находится в семи километрах от города, на Рынке. Рынок представляет собой цепь фанерных и металлических ларьков-вагончиков по обеим сторонам федеральной трассы. Вагончиков около 50: шиномонтаж, кафе, девочки. Девочки работают в пяти вагонах, но конкуренцию им составляют продавщицы, «которые за выпить пойдут с кем угодно», и «трассовые» — девочки, работающие в одиночку, на обочине. Светин вагончик считается лучшим на Рынке.

Светиных вагончиков на самом деле два — «трахательный» и «основной». В «трахательном» — две комнаты, две кровати, и больше ничего. В «основном» кроме кровати за стенкой есть еще комната-«кафе»: барная стойка, два холодильника, посуда.

Света наклеивает накладные ресницы, густо мажет губы перламутром. Девочки подметают в вагончиках, меняют постельное белье, выносят стол и стулья из вагончика, ставят на землю. Вытаскивают приемник, колонки: «Русское радио», все будет хорошо!». На столе — арбуз и дыня. Их тут же покупает семья с детьми, проезжающая по трассе. Света кладет новые.

«Я могу продать что угодно, — говорит Света. — И по многу раз».

Свете 41 год, «настоящая великая отечественная». Невысокая блондинка с цепким взглядом. На Рынке 15 лет. До Рынка в ее жизни было многое — безумная любовь к наркодилеру, которая закончилась тем, что ее продали в рабство сутенерам: «за полторы недели его долги отработала»; замужество за дагестанцем: «сбежала, потому что мне никто не указ»; работа официанткой кафе в горах Карачаево-Черкесии. Этот период жизни Света любит вспоминать больше всего: «Я даже правительство Карачаево-Черкесии обслуживала! На Новый год одних чаевых вышло 5 тысяч!» Но и сейчас она счастлива. С гордостью перечисляет: «Два шкафа одежды, обуви шкаф, крема три раза выкидывала — надоедали». У Светы уже взрослые сын и дочь. Дочь с ней почти не общается. «Она у меня образованная, учительница, не пьет, не курит», — с гордостью говорит Света.

Еще у Светы есть Мечта. Мечту зовут «Певица Валерия». «Простая саратовская девчонка, а как раскрутилась!» Света вместе с Марфой, которой принадлежат оба вагончика, ездила на ее концерт в облцентр. Это еще один большой счастливый момент. Пробилась к сцене, подарила Валерии зеленые розы, получила автограф. Автограф теперь висит на зеркале с фотографиями дочери.

Почти у всех проституток в Светином вагончике есть дети. У минетчицы Вики — 6-летний сын, у Нины — 12-летняя дочь. Дети живут у родителей. Есть и многодетная мама — Тая. Ее дочь в третьем классе, сын — только идет в школу. Тая приходит в вагончик и сразу ложится спать, пока клиенты не подъехали. Очень красивая — светлые волнистые волосы рассыпаны по плечам, грустная улыбка — и очень тихая. До того как попасть к Свете, Тая сидела на маке. Получила кличку Кубик. «Сейчас вроде не ширяется, хотя кто его знает, — замечает Света. — Работает хорошо, не привередливая».

Привередливая — это Нина. Во-первых, «никаких минетов ни за какие рубли». Во-вторых, никаких «чурок»: «Ненавижу». «Чурок» Нина ненавидит, как ей кажется, по вполне идеологическим причинам: «Они женщину ниже себя ставят».

Нина нетипичная девочка для трассы: за тридцать, короткая стрижка, полноватая, очень умная, очень злая на язык. Есть даже незаконченное высшее — экономическое. На трассу Нину десять лет назад привела подруга. «Хотела заработать на билет, да так и осталась. Кто б мне хоть за год сказал, что буду проституткой, в жизнь бы не поверила». На трассе Нина осталась ради дочери — той было два, без отца. Сейчас дочка в 5-м классе, победительница разнообразных конкурсов чтецов. Нина ею очень гордится.

Скоро Нина собирается выходить замуж. Ее жених Ваcечка младше ее на 10 лет, сейчас на стройке в Москве. Она то и дело пишет ему нежные SMS. Ваcя — бывший токсикоман, и Нина говорит, что из зависимости вытащила его именно ее любовь. Правда, чувства к жениху у Нины скорее материнские, но она себя обнадеживает: «Думаю, мы будем счастливы».

19.30. Подъезжает первый клиент — 05 регион, дагестанец.

— Мамен кументс! — орет Нина. — Ассалям алейкум! Во имя овцы, сыра и свиного уха! ОМОН!

— Минет 300, анал 200, на раз — это на двадцать минут — 500, час — тысяча, ночь — 4, — привычно тарабанит Света. После недолгих переговоров, — Лайла, это к тебе.

Лайла вскакивает со стула, одергивает коротенькое платьице, улыбается. Лайла — сама наполовину дагестанка, пожалуй, единственная девочка, которая искренне радуется гостям с Кавказа. «С ними очень удобно работать: ебутся как в последний раз, — говорит Лайла. — Вошел, пару раз дернулся, и все». Лайла работает на скорость. За ночь она может обслужить до 20 человек. Сама Лайла из деревни. Хвастается, что купила холодильник за 17 тысяч, плазму, — «так у нас все офигели».

— Мы только с Лайлой 20 тысяч на двоих делаем! — хвастается Света. — Вообще удачный набор тогда был.

Рекрутинг девочек из деревень на трассу — привычное дело. У Марфы есть специальные люди, они объезжают деревни, что подальше, и вербуют девчонок из больших и бедных семей. Деревенских на трассе очень любят — работящие, скромные, «с хорошим стимулом на работу». Некоторые приходят на трассу сами. Их тщательно собеседуют — стараются вычислить наркоманок. Других привозят на трассу в багажниках — отрабатывать долги. Привезенная девочка обойдется вагончику в 5—20 тысяч. Но их покупать надо с умом. Вот однажды Света купила такую, а она сбежала на следующий день, «тварюга неблагодарная».

20.00. Темнеет, подтягиваются клиенты. Двое парней покупают пиво (100 рублей банка), пререкаются со Светой о цене. Садятся с девчонками. Молчат, на вопросы девочек не отвечают. Один из них деловито щупает Викины ноги. «Парни, может, курицы купите? — «кружит» их Света. — Девочки голодные. Мяса бы им». Один из парней комментирует: «Лучшее мясо на рынке — в этом вагоне». Ржут. Заказывают по разу Вику и Таю.

Заходит посидеть Саша — «мамочка» из соседнего вагона. Обсуждают свою товарку Зойку-помойку. Зойка-помойка сдает свою падчерицу, но проблема не в этом, а в том, что ее вагончик не сдал тысячу на уборку территории.

Саша рассказывает, что девчонок набирает сама: «Сажусь в машину и еду по городу. На площади перед ДК, на остановках сидят… ну, знаешь, такие? Пузо наружу, пивас в руке. Я к ним такая из белой «Мазды» выхожу: девочки, вот вы тут сидите, мальчиков цепляете, пиво пьете, деньги тратите. А у нас — то же самое, но деньги уже вам дают, а выпивки бесплатно и хоть залейся. Поехали, поглядите».

Саша хвастается, что у нее целый год работала дочь замначальника местного УВД: «Ей родители деньги на цацки не давали, так она сама к нам пришла. Но я ее городским вообще не сдавала, чтоб не узнали, и за стол не сажала. Она в вагончике сидела. Если клиент чистый и не местный, я ее зову. Сейчас на экономфаке учится, первый курс».

Обсуждают, почему на трассе так мало вагончиков с девочками. Бизнес прибыльный, расходы небольшие — сам вагончик стоит 50-150 тысяч рублей, еще 1,5 тысячи «аренда», 3 — коммунальные расходы. «Крыша» — местная милиция — правда, очень формальная: выражается только в том, что раз в месяц менты приезжают на «субботник». Но зато и платить им не надо. В итоге «мамочки» сходятся во мнении: «Народу мало, потому что бизнес больно нервный».

20.30. Из такси выбирается невысокий лысый мужик — улыбка на все лицо. Военный, только что получил звание майора и идет обмыть. «Светка! — кричит. — Курицу, водку, живо! А то сейчас мы вас расстреляем!» Девчонки смеются. «Деньги», — требует Света. «Ты что, меня не знаешь?» — удивляется майор. «Плати вперед! — говорит Света. — Много вас таких».

Майор показывает Нине фотографии с мобильника — новая скоростная машина-болид, японская, по дешевке. Поигрывает ключами, стараясь, чтоб был виден брелок — ГРУ-шная летучая мышь. Делится планами: осталось четыре месяца до пенсии, а потом — собственное сыскное агентство. «Дядя — генерал-майор из налоговой полиции области, тетя — Верховный суд. Помогут, раскручусь». «Телепузик ты мой», — любезничает с ним Нина.

Выпивают бутылку водки — 300 рэ, просит вторую. «Поссорился с любимой. То есть не поссорился, а так, нахамил и ушел», — рассказывает с гордостью. «Позвони ей», — просит Нина. «Не, ты че, я же мужик. Сама позвонит».

Через некоторое время действительно раздается звонок. Майор вальяжно прикладывает трубку к уху, затем вскакивает и начинает материться. В части, подведомственной ему, застрелился срочник. Прямо на посту.

— Пидор! — орет майор. — Телка его бросила, тоже мне! Я же не застрелился в свое время! Вообще не мужики — вафли 90—91-го года рождения. Дети кризиса.

Тоже перегрелся вот один на плацу… Бобер в реанимации щас. Врачи говорят: 50 на 50 выживет. А я не виноват, что солнце греет!

Оторавшись, майор все-таки понимает — ехать надо. Начинает набирать водителя, но спохватывается: пьяный, ночь, Рынок — как же репутация? Потом решается, звонит какому-то Володе и орет в трубку: «Все! Я отдыхаю! Не сметь меня тревожить! Никуда я не поеду! В восемь утра рапорт мне на стол! Все подпишу!»

— Ух, нервы! — смеется. — Тая, пошли на час! Отдает тысячу Свете. Уходят.

23.00. Новая машина. Мужик с мальчиком, мальчику лет 14 на вид.

— Племяша привез, — объясняет мужик. — Бабу ему надо попробовать.

Мальчику очень неловко. Он выпивает водки и быстро соловеет, уходит с Таей. Мужик тем временем начинает вспоминать зону. Оказывается, он недавно освободился. Сидел за разбой.

— Там нормальные люди сидят. Чистые. Не то что вы.

— Выпей лучше, — быстро говорит Нина. — Налить тебе?

— А ты не пила с этого стакана? Я из стакана шлюхи пить не буду!

— А я училась в лицее, — вдруг говорит Вика. — В немецкой гимназии.

— Не ври, — говорит уголовник.

— А я и не вру. Сначала мама за наркоту, потом у меня условный… Но знаешь, Die Liebe ist ein Gluck, Die Liebe — Schicksalsschmuck. Die Liebe ist ein Traum, Die Liebe — Sonnenraum…[2]

Выходит Света. Молча выплескивает водку на землю.

— Пиписька! — орет Вика. — Чтоб ты сгорела!

— Хочет водки — пускай купит! — орет в ответ Света. — Он уже третий раз к накрытому столу приезжает! На Рынке халява не живет! — подлетает к ошарашенному мужику. — Давай триста! И двести еще на салатики!

0.10. Из такси не вылезает — вываливается пожилой мужик в очках.

— О, Стасик! — орет Света. — Садись за стол!

На стуле Стасику сидеть трудно, но рта он не закрывает: «Вот изразцы на ярославских храмах? Терракотовые, муравленые, глазурированные, со зверями и растениями. Духовность была, внутренняя красота! А где она теперь, эта духовность, эта сила?» Света тем временем вытаскивает из его кошелька все деньги «на еду и девочкам вина», оставляет только сто рублей на такси.

Стас преподает в местном университете. «Университет» в Светином вагончике — понятие особое. Там учится сын хозяйки Марфы и периодически местные преподаватели приезжают на «субботник». Но Стас приезжает с деньгами, и Нина идет с ним танцевать.

Через полчаса Света отправляет Стаса домой.

— Он в меня влюблен. Давно! — хвастается Света. — Приходит, что-то закажет. И смотрит, смотрит такими глазами!

Если верить Свете, в нее влюблен каждый третий посетитель. С удовольствием перечисляет имена: кто жить предлагал, кто замуж предлагал, двое просили родить ребенка. А один приезжал, говорит: «Тебе не место тут, ты чистая, переходи ко мне работать».

— А что за работа-то? — интересуются девчонки.

— А, так, венки на гробы плести! Вот этот тоже в меня влюбленный, — кивает на майора, который буквально зарылся в грудь Нине. — Я у него в телефоне как любимая записана!

1.30. Приходит посидеть Леша — один из старейших обитателей Рынка. Уже 20 лет держит вагончик-шиномонтаж по соседству с девочками. Рассыпается в комплиментах: «На вас все держимся! Труженицы вы наши!» Обращается в основном к Вике. И добивается своего — Вика садится к нему на колени. «А ну слезь», — орет Света. Леша смеется.

— Я знаю, чего ты смеешься! — кричит Света. — Она к тебе в вагончик заходила вчера утром!

— Так она деньги заносила.

— И заперлась изнутри, да? Иди отсюда к чертям! Леша уводит Свету «на разговор» в шиномонтаж. По возвращении Света делится впечатлениями:

— Чем я люблю эту работу — мужиков можно на место ставить. Любит ее. Жениться, говорит, хочу. Куплю, говорит, ее у тебя. А я вот сделаю так, чтобы не женились они. Я эту Вику никогда не прощу.

В прошлом году Света не удержалась — напилась. Была тяжелая ночь. Закономерно возник конфликт с клиентами. И Вика испугалась и позвонила Марфе. Марфа приехала, мужиков быстро выгнала, а Свету оштрафовала на 24 тысячи. И Свете пришлось самой выйти на трассу в качестве девочки.

— Ну выплатила за две недели. Но я не проститутка. Я ей такого не прощу.

3.30. — Только 12 сегодня. А я больше могу. Я больше могу. Я и 17 могу. Я устала просто, — оправдывается непонятно перед кем Лайла. — А этот последний был ничего. Поцеловал меня, сказал, что я классная. Обычно они не сильно-то говорят.

Курит.

— Когда я трахаюсь с ними, я делю в уме 500 рублей на части, — рассказывает потом Лайла. — Это — отцу на передачку, это — маме, она в больнице сейчас, инсульт, это на дом, это на одежду. Брат маленький, сестра только на работу вышла — тоже на Рынок, но продавщицей, и сразу же замуж. Так за математикой время и проходит. Я ведь в одиночку семью содержу.

— Одно счастье, — говорит Лайла. — Я бесплодна. У меня никогда не будет детей. То есть я не должна заботиться еще и о них…

— Лайла! — зовет Света. — К тебе!

Оплывший мужик с остановившимися глазами: «Пойдем». «Да, да, сейчас», — говорит Лайла и залпом выпивает стакан вина. Руки трясутся.

Возвращаются быстро. Мужик ведет ее фотографироваться к своей машине. Хватает, пытается посадить на капот. Лайла отбрыкивается и случайно царапает каблуком машину.

— Это че? — тихо говорит мужик. — Ты поняла, че ты сделала?

— Брат, я тебе сочувствую! — орет майор.

За столом происходит живое обсуждение, во сколько встанет ремонт. Называются суммы от 5 до 7 тысяч. Мужики явно подзуживают друг друга. На шум из вагончика выбегает Света:

— Какие вообще претензии? Ты сам! Сам ее туда посадил!

— Шалавы твои…

— Шалавы? А че ты сюда приехал? — орет Света. — Че ты к шалавам приехал?

— Мне область вызывать на разборки?

— Я сама область могу вызвать! Вызывай! На любую силу найдется сила!

Девчонки спокойно сидят на коленях у клиентов. Мужик действительно уходит в машину, делает несколько звонков по телефону. Выходит:

— Значит так! Предлагаю разойтись миром. Или через семь дней клоповника твоего не будет. Отсчитывай.

— Пошел вон отсюда! — орет Света и начинает крестить машину. — До дома не доедешь! Удачи тебе большой!

Мужик уезжает. Света начинает смеяться.

— Это еще что. Вот помню, приехал вор один. Говорит: «Руку на стол положи». Я положила. Он нож достал, как ткнет! Едва отдернула. Он говорит: «Реакция у тебя хорошая». Пили с ним потом, раскружила его на пару тыщ… Или вот, пришел еще с гранатой. Обдолбанный. И чеку то достанет, то воткнет. Дразнит. Ну, он чеку выдернул, а я сверху на гранату руку крепко положила. Говорю: «Давай взорвемся вместе!» Он протрезвел за секунду. Тут, на Рынке, вообще пить нельзя. Трезвой надо быть. Иначе девчонок моих у родника найдут, как в прошлом году девчонок находили.

— Больше я тебя ненавижу! — говорит майор. — Выпьешь со мной?

— Наливай!

Разливают водку. Света незаметно выплескивает стакан в песок.

4.00. Уголовник, сходив отлить, наткнулся на «хачей». Водители везли арбузы и остановились ночевать прямо на обочине трассы.

— Пять фур арбузов, в каждой по двое этих зверей. И только одна сука дала мне арбуз! На нашей, на русской земле!

Сходятся на том, что «хачей» надо пиздить». Майор и уголовник встают из-за стола. Но до дела не доходит — уголовник тяжело падает, майор его поднимает и возвращает за стол. Хотя настроение у него остается боевым.

— Ты скажи, кого тут уебать, Ниночка. Ради пре красного можно стрелять…

— Тоже мне, Рембо в усохшем виде! — осаживает его Нина. — Лучше про машину свою еще расскажи.

На огонек заглядывает трассовая — Анька. Ей 23 года. Но выглядит она на 40 — глубокие морщины, грязные взлохмаченные волосы, высохшее тело. Наркоманка со стажем.

— Я оператор ленточного оборудования! Я в 1-м це хе работаю, смена «а»! — говорит Анька мужикам. Она повторяет это несколько раз.

Жадно ест, быстро уходит.

— Значит, еще норму не отбила, — говорит Света. Анина «норма» — 700 рублей, 1 доза.

4.30. Света отправляет Вику с клиентом в город, на два часа. Вслед за Викой уезжает и Лайла — в поселок, на проходящий поезд.

Скоро и Тая вызывает такси: сын вчера кашлял, надо с утра компрессы. «Из-за нее вечно какой-то пипец, — говорит Света. — Мужу ее (тоже сидит) глаз в драке выкололи, когда она ему с охранником изменила, а он полез… Не смотри, что тихая, что милая. Проклятая она».

Вообще все обитатели трассы очень суеверные. В обоих вагончиках стоят иконки. Проклятия, наговоры, сглазы, обереги… Эти женщины верят, что мир — результат приложения невидимых и не подчиненных человеку сил. Наверное, только так можно здесь выжить.

Такси тормозит так, что песок летит во все стороны. Двое парней, очень нарядные: только что из клуба и скоро туда вернутся. Один — принужденно веселый, второй — очень пьяный. Гуляют уже пятые сутки. Тому, который пьяный, надо развеяться — умерла жена.

— Болела шесть лет. И вот четыре дня назад… Не сплю почему-то.

— Водки возьмете? Вина девочкам? — спрашивает Света.

— Не, мне не надо.

— Так чего же ты сюда пришел? — орет Света. — На халяву пришел?

Но под Нининым взглядом замолкает и быстро уходит.

— А у меня в 2006 году отец умер, — говорит Ни на. — День рожденье мое отгуляли, а через неделю звонят: «Приезжай».

По ее раскрашенным щекам начинают течь слезы. Это так неожиданно, что все отворачиваются. Только парень, потерявший жену, гладит ее по руке: «Здоровья вам, девочки. Главное — здоровья, здоровья».

Нина допивает водку и идет в основной вагончик — спать.

— Алкашка чертова, — комментирует Света. — Ее дома после смерти отца видеть не хотят. И правильно. Вот мы когда с Марфой работали, накружим клиентов, а потом за вагончик — и два пальца в рот, чтоб форму держать. А эта… К нам многие идут работать, чтоб алкоголизм свой в руках держать. Но не удержишь. Вику Марфа кодировала. Неделю продержалась. А Нина даже не хочет. Говорит: «У меня нет проблем».

И ничего у них не будет. Потому что в голове ничего нет. Было бы — выбились бы в люди. Вот их ведь тоже за кассу ставили. Недостачи… Потому они и проститутки, и нужны только, чтобы деньги на них зарабатывать.

Замуж Нину брали, шиномонтажник тутошний. Жила с ним, все договорено. Так однажды она вышла на трассу — и привет, уехала с каким-то пацаном. Вернулась через три дня, а все… Мужик этот сейчас на местной девочке, тоже проститутке, женится. А чтоб на тебе женились, тоже надо заработать. И сейчас, помяни мое слово, через месяц после замужества вернется сюда. Трасса — она так просто не отпускает.

5.00. Из машины (как только поместились?) вылезают шестеро парней: бритые, накачанные — настоящие призраки из 90-х. «Поселковые приехали, — говорит Света вполголоса. — В умате. Синьки накидаются — и сюда, ага».

— Девочку бы нам?

— Нету никого! Разъехались.

— Ты, мать, не грубила бы…

— Какая я тебе мать? Езжайте отсюда! В 12-й или 37-й.

— Да были там. Там тоже нету.

Один из парней — «под быстрым» (амфетамин. — Е.К.). Бегает вокруг стола, кричит: «Да она меня бесит! Я тут всех ненавижу!»

— А если вы так, то вам вообще никогда тут девочек не будет, — заключает Света.

«Быстрого» усаживают за стол, наливают водки. Но он тут же сцепляется с пацаном, который до этого тихо дремал на стуле. Бьет его кулаком в лицо. Стол опрокидывается. Кровь, сок и водка быстро впитываются в песок.

— Я вызываю милицию! — орет Света, размахивая сотовым над головой. — Ночь догуляете в КПЗ!

Парень с дядей-уголовником быстро уезжают.

— А мы тут посидим, — говорят поселковые. — Пиво неси давай.

Обстановка накаляется. На такси приезжает Вика. Она совсем пьяна и в одном лифчике.

— Ой, мальчики! — бухается к кому-то на колени.

— О, я ее помню, — говорит один из поселковых. — Гля, пацаны, это она меня по руке ударила! Непокорная вообще.

— Да она профнепригодна! — начинает рассуждать парень в рыжей майке. — Проститутка должна лежать как бревно и молчать. Я снимаю товар, чтобы наслаждение принять. А если он не по инструкции работает…

— Ну, это же шалава, брат, — увещевает его другой поселковый. — А у шалав вообще слабый жизненный стержень. И потом, 20 палок за ночь…

— Не, ну ты согласен, что ты должен любить профессию? Вот я — шпалоукладчик. Укладываю в смену, предположим, 20 палок. И если меня просят уложить 21 — укладываю, не кочевряжусь. Все мы роботы на самом деле. А она? Она должна принять палок, сколько влезет. И потом, от секса тоже можно получить удовольствие! Может, она нимфоманка. Может, она кончает.

Его товарищи деловито щупают ей грудь, ухмыляются, переглядываются. Вика совсем пьяна, смотрит перед собой безразлично.

— Эй! На хуй ты живешь? — парень в рыжей майке перегибается через стол.

— А я ебу на хуй я живу, — вдруг очень ясно говорит Вика. — Только ты мне этого не говори, ладно?

— А ну быстро спать! — Света вытаскивает Вику из— за стола, заталкивает в вагончик и запирает дверь. — А я с вами посижу, ребята.

Поселковые тупо и тяжело пьют пиво. Доносится сирена над зоной. Быстро светает. Вдоль трассы, по другой стороне, медленно идут лошади и коровы. Юрка-погонщик на рыжей кобыле щелкает хлыстом. «Два месяца осталось, и — воля! — орет он нам. — Два месяца, Светка, жди меня!»

Парни наконец поднимаются.

— Прости нас мать, если че не так. Мы завтра по— нормальному приедем.

Но тут выясняется, что ключ зажигания закрыли в машине. Пока поселковые решают, как открыть дверь, «быстрый» берет камень и выбивает боковое стекло. Затем начинает выламывать осколки, режет руки, кровь.

— Света, принеси воды!

Прежде чем сесть в машину, «быстрый» долго и тщательно, до блеска, отмывает от крови и пыли свои ботинки.

5.50. Света будит Нину и Вику. Стол заносят внутрь, недопитые бутылки Света убирает в холодильник — «продам еще раз». Выкручивают ручки приемника. Над Рынком разносится гимн России в попсовой обработке. Девчонки отплясывают, вымещая в танце усталость, злобу, отвращение к этому миру.

— Славься, Отечество! — орут хором.

Под этот аккомпанемент и приезжает «десятка» с двумя парнями. Один остается ждать в машине, другой выходит и достает «корочку» — городское ОВД.

— Вот эта нравится, — кивает на Вику. Обхватывает ее поперек тела, тащит в машину, орет напарнику: — Дверь открывай!

Вика отбрыкивается. Девчонки с визгом кидаются отбивать. Засунуть Вику внутрь машины так и не удается, и мент набрасывается на Свету.

— Ты тут мама, за поведение дочерей своих отвечаешь.

— А че ты ко мне не подошел сперва? Так не делает ся вообще!

Уходят в вагончик. Тихие переговоры. Вслед кидается Нина:

— Да вы охуели, скотины! Вещь она тебе, в машину волокать? Вещь?!

— Нина, молчи! — орет Света.

— Завтра приедем, — заключает мент, помолчав. — Втроем, с друзьями. Стол чтоб накрыт, девочки чтоб.

Подмигивает Вике, спокойно садится в машину, уезжает.

— Ты охуела! — бросается Света на Нину. — Они бы сейчас всех в машину погрузили! Алкашка конченая!

— Ладно, не кипеши, — Нина прислоняется к стене. Ее трясет.

— Пьянь. Не проститутка — шалава. Сигарету дай.

— У конченой алкашки нет сигарет, — спокойно говорит Нина. — А что шалава… Ты точно такая же, как и мы. Трассовая.

— Я? Я многого добилась, слава богу…

— Зато я осталась человеком. А ты — Бабушка Хуйня.

— Тебе это с рук не сойдет, — помолчав, говорит Света.

6.20. Перед тем как вызвать такси, Света достает большую тетрадь и углубляется в подсчеты. За ночь вышло 13 670 рублей. Из заработанных девочками 8 тысяч самим девочкам остается четыре, 4670 получает Света (процент с проданного товара). Остальное везем Марфе.

Девчонки остаются в машине, Света поднимается наверх. Толстая баба с внимательным звериным взглядом раскладывает деньги по стопочкам. Приговаривает: «Деньги к деньгам, дураки к дуракам». В соседней комнате посапывает ее полуторагодовалая дочь.

Марфа выдает Свете по пятисотке на каждую девчонку: «Передашь, на расходы им». Остальные деньги девочек хранятся у Марфы.

Света долго и многословно жалуется на Нину.

— Разберемся, — говорит Марфа.

Думают ехать на Волгу, но решают все-таки домой. Нина тут же включает телевизор — начались утренние мультики, «ужас как люблю». Вика идет на кухню, набирает номер Андрея. Вместо гудка из трубки хрипит: «Идут года, и нет конца, не отпускают молодца». «О, он из-за меня эту музыку поставил!» — шепчет мне Вика.

— Андрей! — орет в трубку. — Андрей! Как ты, ку колка моя? Как спал?

На следующую ночь в наказание якобы за пьянство, а на самом деле — за «Бабушку Хуйню» — Нину на ночь отдают поселковым.

В Камышине ждут святую инквизицию

Мэр города послал своих жителей в Ватикан, а они воспользовались советом

23.07.2010

Мама троих детей Светлана Шульц, счастливая обладательница бывшей сушилки в разваливающемся общежитии, 30 июня послала в Ватикан письмо Папе Римскому. В письме она рассказала о попытках решить вопрос с переселением через местных чиновников и просила прислать в Камышин инквизицию и экзорцистов[3]. К Папе Римскому Светлану послал жаловаться лично мэр Камышина Чунаков, к которому Шульц в какой уж раз пришла с просьбой о переселении. Она продублировала письмо в центральных СМИ. Поднялся медиаскандал: о ней написали «Новая газета», «Интерфакс», показали РЕН-ТВ, телекомпания «МИР», рассказали на «Эхе Москвы»…

…И вот Светлана — перед телевизором. Жадно смотрит в монитор. Она очень устала.

До того как написать Папе Римскому, Шульц за последние семь лет написала 71 письмо. А соседи по дому — еще 150. Адресаты писем — президент, премьер, администрация Волгоградской области, администрация Камышина, разнообразные коммунальные службы… Поэтому говорить о том, что Папа Римский узнал о Молодежной, 15, в обход людей, которым «по должности положено», — нельзя. Просто эти люди не очень-то интересовались судьбой Светланы и остальных 67 жильцов разваливающейся общаги.

— А давайте вот прямо сейчас займемся экзорцизмом? — предлагает телевизионной Светлане ведущий Макаров. — Вы, кстати, знаете, что такое экзорцизм?

— Нет, — отвечает телевизионная Светлана.

— Блядь, — комментирует Светлана реальная. — Ну вот, теперь начнется.

Камышин — это третий по величине город в Волгоградской области. В центре города — еще один город, ХБК — хлопчатобумажный комбинат, бывшее градообразующее предприятие. Сейчас работает только два цеха. А когда-то на комбинате трудились 15 тысяч человек. Именно для них в 1953–1955 годах был построен целый квартал типовых двухэтажных домиков-общежитий. Большая часть времянок стоит до сих пор. Поэтому нельзя сказать, что общежитие на Молодежной, 15, уникально. Разве что своей невезучестью.

Летом 1979-го общага загорелась. Пожар потушили, часть семей отселили, на их место заселили новые. Но в 1987-м обвалилась часть крыши, а в 1990-м рухнула стена. В том же году вышло заключение комиссии: дом подлежит капремонту или сносу.

Но ни о том, ни о другом речь все эти годы не шла — разве что стену и крышу восстановили. А дом начинает в буквальном смысле ползти по швам. Где-то с 2003 года разъяренные обитатели общаги начинают писать эти бесконечные письма и ходить на чиновничьи приемы. В 2008-м у одного из жильцов появилась официальная бумага из администрации Камышина, согласно которой дом включают в программу по переселению из ветхого и аварийного жилья. Но общежителей так и не переселяют. И, наконец, в марте мэр Камышина Чунаков посылает гражданку Шульц «к Папе Римскому».

Ну, то есть не совсем Шульц он послал. На приеме их было четверо — Света Шульц, Наташа Юрина, Оля Мякишева и Валя Салаутина. «Граммофон» Юрина из них — самая громкая. Вот и тут — вылезла. «Чунаков — как обычно: переселим, когда смогем и куда смогем. Мы тоже как обычно: будем жаловаться! — орет Наташа. — Светка так дипломатично, а мне прям крышу сорвало. Я ему говорю: напишу на тебя в Генпрокуратуру, там с тобой разберутся! А он: вы мне что, угрожаете? Да пишите хоть Папе Римскому!»

И не то чтобы мэр что-то необычное для себя сказал. О вежливости местных чиновников в Камышине ходят легенды. Так, Наталью Быстрову Чунаков неоднократно посылал в ООН. Когда Татьяна Ивановна Волохова пообещала повеситься прямо под окнами его кабинета, мэр с энтузиазмом согласился. А чиновник ЖКХ Белокопытов вообще обозвал Ларису Хамитову «пидараской». И ничего, жива.

Утро в общежитии на Молодежной, 15, начинается в 5.30. Тогда просыпаются те, кто мог бы встать в 7.00.

Моются общежители так: встают в одно корыто и обливают себя из другого. Потом использованную воду таскают ведрами обратно в туалет.

«Интересно, сколько я воды за всю свою жизнь так перетаскала? — говорит Нина Мякишева. — Но я голову сегодня не мыла, так всего два ведра на семью и ушло».

Место «помывки» — сушилка или кухня. Некоторые моются в комнатах, но стены и так уже давно поросли плесенью и никто не хочет устраивать себе дополнительную влажность.

Чтобы не мешать друг другу кипятить воду, жильцы заранее договариваются «на время». Кто-то моется с вечера. В коридорах — сонные очереди в туалет. Их два на этаж.

Давно не крашенные стены. Постоянно вылетающие пробки. И — трещины, трещины, трещины — от пола до потолка, по стенам. Жильцы азартно спорят, какая стена рухнет следующей. В кухне в правом крыле второго этажа в стену можно спокойно засунуть руку. Но в сушилке на первом трещина выросла на два метра в длину и на 1,5 сантиметра в ширину всего за 7 месяцев.

При этом свою общагу жильцы украшают как могут. Календарики с «Единой Россией» и видами Камышина, мягкие игрушки, закрывающие дыры в стенах.

Переломный момент в судьбе общежития на Молодежной случился 14 июня. Тогда Светлана Шульц оставила записку со своим номером телефона в приемной гендиректора строительной фирмы «ЮГ» Анатолия Ярмоловича.

На шее у Анатолия Ярмоловича — толстая цепь из золотого и белого металла. На телефоне — золотой паук. На руке — «ролекс» с бриллиантами. Сообщает, что у него четыре яхты, и предлагает «покататься».

Фирма «ЮГ», которую возглавляет Ярмолович, — одна из двух крупнейших строительных фирм Камышина. И Ярмолович — один из самых влиятельных людей в городе. Был советником у прежнего губернатора Волгоградской области, возглавлял местное сообщество предпринимателей.

Ярмолович переехал в Камышин к жене в 91-м году. С удовольствием рассказывает, как поднялся со старшего бригадира до директора, а потом выкупил фирму и наладил бизнес. До кризиса годовой оборот «Юга» составлял 200 миллионов. Сейчас фирма «стоит». Ярмолович считает: по вине мэра Чунакова.

Предприниматель не скрывает, что во многом поспособствовал приходу Чунакова к власти: «Он же, как и я, строитель в прошлом. То есть свой. И мы вместе шли на выборы. Лозунги даже совпадали. Основной — свободное развитие бизнеса. И он говорит: зачем нам друг с другом воевать, мы же идем с одной программой. Только не снимайся — попросил меня. А у нас уже было готово 70 тысяч агиток на город. Но я своим ребятам сказал: мы только обозначаем участие, но не лезем на рожон. С ним была договоренность по команде, по ключевым постам. Он эту договоренность соблюдал сначала. Я расслабился — распустил предпринимателей, газету свою закрыл. Вначале он меня слушался, а потом перестал».

А летом прошлого года Ярмоловича, как он сам считает, кинули на деньги.

То есть сначала администрация Камышина пригласила Ярмоловича участвовать в конкурсе котировок по программе аварийного и ветхого жилья.

«Чунаков собирал всех строителей, у кого есть практически достроенные дома. И как раз в эти дома должны были переселять людей из общаг».

Ярмолович утверждает, что у него были лучшие условия по котировкам (судя по документам, похоже, так и было — Е.К.). И он выиграл один конкурс, но администрация Камышина подала «неверные» заявки на котировки, и остальные проекты отдали другим фирмам. Бюджетные деньги, на которые Ярмолович рассчитывал, ушли на другие счета, и чтобы достроить один дом, он заложил под кредит другое строительство. В итоге он уже потерял 50 млн рублей и продолжает терять 4,5 млн каждый месяц. А построенные квартиры администрация выкупать не хочет.

«Я уже зарплату инженерам три месяца не плачу», — жалуется Ярмолович.

В сложной ситуации оказалась не только строительная фирма «ЮГ». На совещание в кабинете у Ярмоловича собрались восемь директоров и специалистов фирм-подрядчиков: «Строймонтажэнерго», «Акватория», «Связь», «Отделстрой», другие.

— Понимаете, до кризиса мы нормально крутились, — объясняет старший специалист «Строймонтажэнерго» Алексей Текутов. — От мэра ничего в тот момент не надо было. А с лета 2008 года — когда начался кризис, когда нам стало плохо — он нам ни разу не помог.

Как рассказали строители, сейчас столь необходимые строительному рынку Камышина бюджетные деньги осваивают саратовские, волгоградские, ростовские фирмы. И подрядчики от безнадеги идут работать к ним, хотя «за такие деньги и таджик работать не будет».

Владимир Еремин, директор «Связи», занимающейся прокладкой слаботочных сетей, делится наболевшим: «На меня уже рабочие в прокуратуру жаловались. У всех нас невыплата зарплат. 20 июля сдаем квартальные отчеты, а дальше что? Налоговые поступления у нас существенно снизились. Арестуют счета».

— Сейчас мы подкожный жир выедаем, — поясняет гендиректор «Строймонтажэнерго» Сергей Абдулин. — Ну и лето еще — рабочие, у которых сейчас нет зака зов, калымят на ремонте дач. Но камышан, задейство ванных в строительстве, полпроцента. Вместе с семья ми — 1,5. Значит, зимой здесь будет социальный взрыв. За вилы — и вперед.

И общее мнение — «мэра надо менять». Даже депутат гордумы единоросс Николай Малыгин, возглавляющий другую крупную строительную компанию «Престиж-АМ» и до недавнего времени друживший с властью, высказал мнение, что «Камышин — слишком маленький город для политики. Мэром должен быть беспартийный человек с большим опытом хозяйственной работы». Но попросил его в один ряд с Ярмоловичем не ставить. Не ставим.

И при таком вот непростом раскладе месяц назад в приемной Ярмоловича появляется Светлана Шульц…

Сегодня Света решила больше не выходить на работу. Работа — это «зазывать» дальнобойщиков в кафе на трассе в злачном местечке «Пенза» под Камышином. «Пенза» — это фанерные помещения вдоль трассы: шиномонтаж, кафе и проч. Светлана работала сутки через сутки. Выходит к машинам, заводит разговор, хвалит шашлыки… На трассах «зазывалы» — обычная профессия. Летом, в сезон, Света делала в месяц по 10–11 тысяч — процент с продаж еды. Зимой — 2–3. И это позволяет ей уже полгода снимать квартиру в складчину с бабушкой с Алтая. А на другой стороне «Пензы» стоят проститутки. Но если сторону проституток крышуют местные менты, то кафешки не крышует никто. Поэтому случается «разное».

— А в прошлую смену какие-то даги у кафе крутились. Может, и за мной приезжали. Я ночью с трех до полшестого вообще стою одна. Машиной собьют, потом скажут — случайно.

После отправки письма Папе Римскому Света уже «поимела» два визита людей якобы из органов опеки (в органах опеки это отрицают: «К Шульц как матери ноль претензий». — Е.К.), вызов к следователю прокуратуры, две статьи в газете камышинской администрации «Диалог», посвященных лично ей, безнравственной аферистке Шульц. И звучное прозвище — Мама Римская.

За семь лет борьбы администрация предлагала Светлане жилье дважды. В июне прошлого года — бывшую швейную мастерскую: 77 метров на две семьи — Шульц (5 человек) и Юриных (4). А 9 июня этого года Свете и ее детям предложили обживать бывшую прачечную. От этих звездных вариантов Света отказалась: «Мои дети — не люди? Так и должны по нежилому и аварийкам мыкаться?»

Дети — 9-летний Андрей, 8-летний Антон, 6-летний Ваня — крутятся тут же. Их отчим Вова только что принес продукты из магазина.

— О, мам, пельмешки! — орет Ваня.

— Хуешки, — бурчит Света. — Суп кто будет есть? Но Ваня все-таки пытается выцыганить «хотя бы яблочко», пока Света не выставляет его из комнаты.

— Весь в отца. Такой же бандит вырастет. Первый муж Светы — блатной, Вадим «Немец».

— Работал по машинам — угон, реализация. Сидел трижды. Оставил меня вдовой. Но за мной до сих пор смотрят — я воспитываю его детей. И если хоть что-то с ними случится, не только блатняк Волгограда поднимется — Москва сюда приедет. Всех покрошат.

— Мальчишки чистые, ухоженные, учатся хорошо (правда, дети замечательные — Е.К.). Могут наехать только, что дети много гуляют. А я не вижу беды. Меня вообще воспитала улица. И что, говном выросла?

Света рассказывает, как отец много лет бил ее мать, пока та не сбежала от него к родственникам в Италию. Как ее, 14-летнюю, родственники продавали за ящик водки. Как она, 15-летняя, перебралась из Казахстана в Камышин, вместе с 12-летним братом. Родители приехали месяцем позже. Детей увезла бабушка, но почему-то не кормила — «все деньги уже тогда спускала на бухло». «А родственники надавали нам с собой долларов. И мы на рынке искали валютчиков, чтоб обменять деньги на рубли. Покупали колбасу. И ныкали ее в такой яме под мостом».

— Я же чистая была. Но вся эта грязь уже во мне, въелась в меня, бурлит внутри, — говорит Света. — У меня есть женщина одна, которая рассказывает мне по картам, что будет. Поэтому я точно знаю, когда и отчего я умру. Меня ударят в спину металлическим предметом. Она говорит: ты этого сможешь избежать, если оградишься от опасных связей. Но чем дальше, тем больше ужаса вокруг.

«Но за своих детей я всех порву, — говорит Света. — Я за их будущее воюю».

Светлана не скрывает, что письмо писала не совсем она: «Я когда прочитала конечный вариант, аж офигела». (Авторство письма приписывают местному журналисту Дмитрию Носкову — стиль очень похож. Сам Дмитрий от чести быть автором международного скандала пока открещивается.) Идея с самосожжением и экзорцизмом тоже не Светина. Вот и забылось слово на скандальной передаче. «Я теперь его до конца жизни выучу, — обещает Света. — Изгнание бесов, изгнание бесов, изгнание бесов».

Можно ли сказать, что беду Светланы Шульц и других обитателей разваливающейся общаги использовали как разменную фишку в политической и коммерческой борьбе? Да. И это, видимо, неплохо. Напомним: семь лет бессмысленных хождений по кабинетам, 71 письмо, масса унижений. Результат нулевой. А самостоятельно устроить медиаскандал у Светы не получилось бы. В федеральные СМИ общежители Камышина свои простые тексты отправляли не раз. Но, видимо, письма были написаны недостаточно хорошо.

Когда письмо Шульц появилось в центральной печати, Александр Иванович Чунаков оказался в плановом отпуске.

В администрации на период нашествия журналистов в Камышин его заменил его первый зам Станислав Васильевич Зинченко. Он оказался удивительно обаятельным человеком и сразу же потащил меня на набережную — «там дышится легче».

После короткой справки по истории города (с момента его основания до развала ХБК) заммэра переходит на современность: «Через полтора года выборы в Госдуму. И сейчас «Справедливая Россия» пытается выбить места глав городских округов. То есть письмо Шульц — это такая политическая игра».

— Александр Иванович Чунаков — сильный хозяй ственник. С 2007 года переселены 17 домов. Планиру ется переселить еще 3, которые уже признаны аварий ными, в том числе и Молодежную, 15. Еще 20 домов бу дут признаны аварийными в перспективе.

Но в этом году Камышин не участвует в программе переселения из ветхого и аварийного жилья. Это значит, что общежители новых квартир не получат — «скорее всего, это будут нежилые помещения, переоборудованные под жилые. Пусть ни на что другое Шульц и прочие не надеются».

— Но почему вы не участвуете в программе?

— Так в этом году там ограничение — переселяют только дома, признанные аварийными до 2007 года. У нас таких в городе нет вообще.

Важно понимать, почему в Камышине официально почти нет аварийного жилья. И Зинченко, и глава отдела ЖКХ Писарев, и пресс-секретарь Переверзев говорят: администрация не признает дома аварийными не потому что они «нормальные», а потому что тогда жители этих домов могут через суд добиться от администрации переселения в новое помещение в шестимесячный срок, «а помещений нет, понимаете?».

— Ну, просто нет у нас в городе нового жилья! — восклицает Зинченко. — Точнее, оно есть, но выкупить его не на что. Наш городской бюджет не справляется. А наши противники этим пользуются! Куда ни ткни — проблема.

Я напоминаю Зинченко, что только на реконструкцию набережной и «Аллею героев» — двенадцать бронзовых бюстов, возвеличивающих Камышин, — администрация потратила за последние два года 53 млн рублей. А это могли быть 53 семьи, получившие абсолютно новые квартиры. Население двух типовых общаг.

Ответ заместителя был откровенным.

— У нас около 900 многоквартирных домов! И из них 870 живут нормально. Мы — депутаты, избранный мэр — должны слушать большинство или меньшинство? Вот сейчас провести референдум: дорогие камышане, на что тратить деньги — на переселение общежитий или на красивую набережную? Что люди ответят? Люди хотят, чтобы к ним приехали их знакомые, вдоль Волги прогулялись. Мы же должны своим городом гордиться! А по общагам мы тоже решаем этот вопрос. Но законодательно мы с этим решением по времени не ограничены.

— И вообще, они живут в некомфортных, но в относительно нормальных условиях, — говорит Станислав Васильевич. — Просто да, в XXI веке хочется, наверное, лучшего. Но вот раньше люди жили в землянках, потом в мазанках, потом в деревянных, а через 15 лет все расхотят жить в панельных домах. А нам что делать?

Ситуация сложная. Кроме «СР» еще и строители с нами воюют. Сейчас же кризис. Предприниматель бьется за деньги, а рынка сбыта в Камышине сейчас нет, банки людям ипотеку перестали давать. И настроение у всех застройщиков было на социальные программы. А если не получилось в социальные программы попасть, кто виноват? Ну, мэр. И строители думают, как ситуацию раскачать, чтобы перед друзьями дураками не выглядеть. Мы вот понимаем, что в кризис всем плохо, что мы со строителями в одной лодке, что мы должны им помогать. И помогаем. Но когда люди начинают немножко действовать не по правилам, мы тоже начинаем действовать в рамках закона. То есть если раньше где-то закрывали глаза, то теперь все. Вот строительная фирма «ЮГ» отгородила участок больше, чем зарегистрировано, складывает там стройматериалы. И прокуратура обращается в муниципалитет, а муниципалитет подает в суд. А Шульц просто используют. Ее письмо — это абсолютная ложь. Но Александр Иванович как человек чести судиться с матерью троих детей не будет. Лично мое мнение: Шульц должна извиниться перед Александром Ивановичем. И все, вопрос закрыт.

Вечерние посиделки на кухне над закипающими кастрюлями. Ждут, когда можно будет идти купаться.

Фармацевт Валя Салаутина от руки дописывает «обращение в поддержку Светланы Шульц». Пишет: «Нам все равно, с какой партией жить, лишь бы жилось по-человечески». Признается: «Обращение я написать могу. А вот в кабинет к ним зайти — пока нет».

Алла Теплова из общаги по адресу Фабричная, 16, рассказывает, что уже пишет свое письмо Папе Римскому: «Потому что иначе ничего не работает».

Приходит Сергей Майфатов. Рассказывает, что его вызывали в администрацию насчет переселения. Предложили цокольный этаж, где раньше были кружки. У Сергея — четырехлетняя дочка Лена и двухлетний сын Дима.

Забегает Света. У нее отличные новости: «Позвонили с рынка. Завтра выхожу торговать люстрами. С восьми до трех часов, 4700 рублей в месяц».

Услышав про цокольный этаж для Майфатова, Света начинает кричать:

— Что, из аварийного в нежилое? Не поедем! Мы что, отбросы общества? Конечная наша цель — свои квартиры! Только квартиры! Не дай бог кто-нибудь из вас согласится на что-нибудь подобное. Никаких нежилых помещений. Даже не смейте, убью просто.

Станислав Васильевич Зинченко позвонил мне с рыбалки. Кажется, он немного выпил:

— 4 километра от одного берега и 4 километра от другого! Я что звоню, нехорошо, что вы в общаге ночевать собираетесь. Переселяйтесь… У вас сложится превратное мнение о нашем городе… Поймите, это же не всемирная проблема, не международный масштаб. Что, если мы расселим общагу, наступит всеобщее счастье, мир во всем мире? Единственная реальная проблема — что у Шульц трое детей! Все! А я вас завтра по городу гулять поведу, да? Вы, главное, это, постарайтесь осознать: Молодежная, 15, это не Камышин! Камышин — это не Молодежная, 15!

ХЗБ

Так называют заброшенную больницу на окраине Москвы, где живут по своим законам те, кому не нашлось места снаружи

26.05.2011

13-летняя Катя беременна от своего бывшего парня Глеба.

Срок у Кати приближается к полутора месяцам.

— Делай аборт, — говорит Мага. — Не ломай себе жизнь, она у тебя одна.

— Мне мама сказала, что если я сделаю аборт, она меня сдаст в детдом. Ну или приведет сюда и сбросит в шахту. Типа сама упала. А бабушка сказала, что если я принесу в подоле, выставит на улицу с вещами.

Катя живет у бабушки, потому что мама пьет. Катю она родила в 15, и первые три года жизни Катя провела в детдоме. Любимая семейная история — бабушка заставила Катину маму подписать отказ на ребенка, а мама в день своего совершеннолетия, угрожая бабушке ножом, заставила подписать необходимые бумаги на возврат Кати.

— Бабушка до сих пор жалеет, что меня обратно забрали, — говорит Катя, отхлебывая ВД.

— Ты не пила бы, — говорит Мага. — Первый триместр.

— Урод там какой. Даже лучше — тогда, наверное, разрешат сдать. Но еще лучше, чтобы выкидыш.

— Чтобы выкидыш, надо водку пить, — встревает крохотная Аня, — а не ВД.

— А я тебе хорошую клинику скажу. Нормально сделать стоит 15 штук. Че дорого, я вообще за 25 делала! Зато с реабилитацией.

Маге 17, она делала аборт год назад. Ее молодой человек уходил в армию, когда обнаружилось, что Мага беременна.

— Он мне денег вот так положил и говорит: «Решишься — иди». Я подумала. Кто бы меня забирал из роддома? Мама у меня очень хорошая, но она тоже сказала: «Сидеть с мелким не буду».

Разговор происходит на балконе третьего этажа ХЗБ — ховринской заброшенной больницы. Три бетонных корпуса, медленно уходящих под землю. За нашими спинами гогочет разношерстная компания — полтора десятка человек от 10 до 30 лет. Резиденты ХЗБ, «сталкеры», «диггеры», «смертники», «охранники», «призраки»…

Гигантский больничный комплекс на 1300 мест (для сравнения — в НИИ Склифосовского 922 стационарных койки) был начат в 80-м году, но уже в 85-м строительство было прекращено. По одной из версий, кончилось финансирование, по другой — выступили грунтовые воды, разлилась речка Лихоборка, забранная в трубу под зданием. На момент прекращения строительства три десятиэтажных корпуса, расходящиеся звездой, уже были отстроены, окна застеклены, палаты отделаны и даже завезены койки. Оставалось поставить лифты и перила. Недострой охранялся до начала 90-х. Потом охрану сняли — и следующие годы ХЗБ стал строительным ларьком для местных жителей. Вынесли действительно все.

Затем был долгий имущественный спор между федеральным государственным унитарным предприятием «ВПК-Технотэкс» и департаментом имущества Москвы. Выиграла Москва. В 2004 году вышло распоряжение правительства Москвы — о возобновлении работ. Тендер выиграл «Медстройинвест», но «реконструкция» так и не началась. После 20 лет воздействия стихии и аборигенов реконструировать стало нечего.

Сейчас ХЗБ уходит под землю. Нижние этажи затоплены водой, у дна никогда не тает лед. Лестницы без перил, неогороженные лифтовые шахты, дыры в полу. На полу — вековая пыль, битая щебенка и пеноблоки — куски цемента. Сквозь перекрытия капает вода. На стенах — бесконечные граффити, настоящее коллективное бессознательное: «Патриоты уроды», «Ave Satan», «Строгино рулит», признания в любви, стихи, мат, имена. Пока государство перекладывало недострой из кармана в карман, он оказался заселенным теми, кому не оказалось места снаружи.

На 3-м этаже набилась плотная компания. Человек 15 стоят на каменном балкончике, сидят на перилах, свесив ноги вниз. В центре балкона — «стол», сооруженный из кирпичей и досок, завален сумками. Еще один стол, настоящий, стоит у стены. На нем уселись парочки.

По рукам ходят две полторашки ВД — «Виноградного дня», алкогольной газировки.

Большинству собравшихся нет и 15. Знают здание как свои пять пальцев, умеют уходить по темным коридорам от ментов и разводить на деньги туристов. Собственно, балкон третьего этажа для посиделок выбран не случайно — отсюда прекрасно просматривается «вход» — дыра в заборе с колючей проволокой, окружающей здание.

В дыру тянет готов, впечатлившихся школьников, сталкеров, студенток, пейнтболистов. Проход в здание стоит 150 рублей с носа. В стоимость входит «экскурсия» — дети проводят группы по зданию, втирая местные легенды. Представляются «замохраны». Саму «охрану» сейчас представляет Мага, но она не спешит ловить туристов: «Раньше было прикольно бегать, здание слушать, людей выслушивать. А теперь мне самой деньги приносят». Деньги охране отдавать обязательно — «все равно бухло общее». Чуть позже должны подойти другие представители охраны: Крысолов, Алекс Уголовный Розыск, бугай Жека.

На самом деле никакой охраны в здании нет. ЧОП ставили в 90-х, потом — в 2007-м, когда очередной парень упал в шахту. С той охраной у Маги и других резидентов возникло полное взаимопонимание — делали бизнес вместе. Потом ЧОП с объекта убрали, а резиденты остались и продолжили свои дела.

Чтобы не было претензий, «охрана» делится денежкой с оперативниками ОВД «Ховрино». Оперативники периодически забирают школьников, которые тусят тут же. Охранники их не гонят, с неохотой, но делятся выпивкой и сигаретами, разрешают проводить экскурсии. Но в случае набега ментов каждый сам за себя. Здесь вообще каждый сам за себя.

— 1,26 промилле нашли у Джампера, 0,9 — у Пси ха, — рассказывает Катя.

Джампер — девочка с ярко-красными волосами — морщится. Ей 14, но она все еще в 7-м классе. После того как ее выловили в ХЗБ и поставили на учет в детскую комнату милиции, школа оставила ее на второй год.

— Вообще, когда видишь мента, нужно орать: «Дракон!» — говорит Псих. — Он обернется, а ты убежишь.

— Ну забрали нас с Катькой, положили в больницу, — продолжает Джампер. — Катьку на четвертые сутки родаки забрали, меня на пятые. Но до этого я им расхерачила все отделение!

— Когда это было-то?

— Ну, когда Женьке насяку сделали.

Насякой ребята называют изнасилование.

Мальчишки метают ножи. Ножи здесь есть у каждого. Чаще всего это трофеи — отобранные у незадачливых экскурсантов.

Катя и Псих месят друг друга кулаками, не прекращая обниматься. Наконец уходят «на четвертый этаж». Продолжается обсуждение Катиного положения.

— Бухает же она на что-то, сигареты, — говорит Мага. — Пусть 100, пусть 150 рублей, но все-таки. Да я бы ей одолжила денег, если бы она попросила. Пусть прибыль от экскурсий идет ей.

— Листовки бы расклеивала, — вторит Джампер.

— Я в «Ростиксе» с 12 лет работал, — встревает Слем.

— Ну ты вообще у нас звезда, Шахтер. «Шахтером» Слема прозвали за огромные тоннели в ушах — 2,5 и 3 сантиметра соответственно. Но боевое прозвище Слем ему нравится куда больше.

Брат Слема — мастер спорта по боксу, воевал в Чечне. Старшего брата Слем очень уважает.

— Вот в первом классе я принес двойку, он мне — отжимайся. Сначала по десять раз, потом — по сто раз. Устал отжиматься — приседай. Устал приседать — отжимайся. Сгущенкой кормил, чтобы мышцы росли. До пятого класса меня все пиздили, потом я всех стал.

Учиться Слем так и не начал. Зато КМС по кикбоксингу. Но травма плеча, 2 года без занятий — и Слем попал в ХЗБ.

Его история похожа на многие. Неискалеченных тут нет.

С братом Слем общается до сих пор. С мамой — нет, «она на меня орет, а я этого не люблю».

— Я тут легенда! — орет Слем. — Скажи, Джампер?

— Он тут легенда, — говорит Джампер очень се рьезно.

— Кто за Слема встанет? Джампер?

— Весь ХЗБ.

— В-о-о-от. Ты слышала? Слышала? Потому что я легенда! Легенда! Любого!

В качестве примера «отличного удара» Слем рассказывает, как ударил свою девушку из Твери.

— Полхлебала опухло, капилляры полопались… И с одного удара! Кстати, давно к ней не ездил, обижается, наверное.

— Патологоанатом — единственный врач, который не убивает, — говорит Шаман внимающим детям.

Шаману за 30. Опухшее красное лицо, жирные волосы, черная кожаная куртка. У него трое маленьких детей, и четвертый — «в животе». Много пьет. Служил в Чечне, и теперь в белой горячке носится по зданию, размахивая невидимым прикладом. Еще он «выправляет энергетическое поле», водя руками перед лицом. За это и прозвище.

«Охранники» его не любят — Шаман то и дело зажимает заработок. Но зато вокруг Шамана постоянно крутятся мальчишки — учатся быть экскурсоводами. Право на экскурсию тоже надо заработать.

Внизу тем временем появляется деловитая сталкерская компания — четверо парней в камуфляже, у одного под мышкой противогаз. Спускается Шаман, его свита из 12-летних пацанов, Мага. Разговор строится стандартно: «Кто такие?», «Территория закрыта и охраняется», «Нужно ли звать охрану?», «Готовы ехать в отделение?». Заявление о том, что прямо сейчас нужно заплатить 150 рублей, парни воспринимают спокойно. Расплачиваются и просят показать Немостор.

Немостор — комната на цокольном этаже, одна из легенд ХЗБ. Якобы одноименная сатанинская группировка тусила в здании и приносила человеческие жертвоприношения. Потом ОМОН, устав от убийств, оцепил здание, загнал сатанистов в затопленный водой подвал и взорвал перекрытия…

— А правда, что их гранатами взорвали? — спрашивают туристы.

— Я, когда в 81-й больнице в анатомичке работал… — начинает Шаман, помолчав. — У меня завотделением был на месте в ту смену. Говорит: «Привезли уже мертвых ребят — и оборудование для пересадки органов». А организовывало операцию ФСБ…

Сам Немостор от других комнат отличается не очень — пыль, щебенка, солнечный свет через провалы окон. На стенах — пентаграммы и восхваления Сатане на древнеславянском и на английском, с жуткими грамматическими ошибками. Здесь обычно обитатели ХЗБ празднуют Новый год.

— Да последний сатанист сюда в 2007-м заходил, — тихо рассказывает мне Мага. — Поймали его наши в подвале с ножом. Мама родная! На морде — мука бе лая какая-то, черные подглазья. Ребята ржут, фоткаются. Говорим: «Как тебя зовут-то, чудик?» Он: «Зинзан». Ну, Жека дал ему пару раз. Он сразу: «Сергей я, Сережа!» Пол-отделения потом угорало с него.

Сатанисты коварны. Иногда они пробираются в здание и раскрашиваются уже внутри. «И бегают потом с ножами по зданию, одного даже с мачете выловили».

В стандартную экскурсию кроме Немостора входят: Мемориал Края (памятник провалившемуся в шахту школьнику), «коридор киношников», заляпанный строительной пенкой («Это ваши мозги, это ваши кишки, это ваши головы»), крыша, залитый водой подвал, где до сих пор «плавают трупы сатанистов».

Спускаемся «на минуса» — минусовые этажи — смотреть собачку. Собачка умерла давно. Шкура, кости. Шаман ковыряется в костях палкой, читает лекцию по собачьей анатомии. Мальчишки снимают собаку на мобильный: «А лапы-то связаны!»

— Я даже знаю, кто связал, — вполголоса хмыкает Мага.

Абсолютное большинство легенд продуцируют сами охранники. Чаще не нарочно — так, Мага в белом платье, распевающая «Мне нравится, что вы больны не мной», была описана случайными очевидцами в интернете как «призрак погибшей невесты». Невеста шагнула вслед за любимым с крыши ХЗБ и теперь «ходит, поет и убивает». Иногда Мага вспоминает свое участие в школьном театре. Тогда для туристов организуются сумасшедшие представления с дедушкой-рыбаком, девочкой с мячиком, домохозяйкой со скалкой, маньяком и смертью в балахоне. «Тут главное не заржать, — говорит Мага. — Ну и чтоб кроссовки из-под балахона не палились». Ну, погреметь железом в параллельном коридоре, повыть, выйти из темноты с арматурой и с вопросом: «Ты же хочешь умереть», — это даже за розыгрыш не считается.

Некоторые напуганные платят, чтобы напугали друзей. К таким постановкам охранники подходят с еще большей изобретательностью. Как-то за пару тысяч даже симулировали задержание опасного преступника в здании, не поскупившись на массовку и травматические патроны. С гордостью рассказывают, что девочка, которую «опасный преступник» захватил, держа нож у горла, описалась.

В ХЗБ Мага попала в 15. Тогда у нее погиб парень, и она месяц провела в психушке. «Как погиб? Убили его.

Слили тормозную жидкость у машины. Он с другом ехал. Когда понял, что не затормозить, вывернул своей стороной на столб. Друг остался жив. А мой тоже не сразу умер — в больнице, там медсестра пошла покурить, мутная история. Он вообще-то ко мне на дачу ехал».

Сейчас ей 17, но большинство обитателей ХЗБ уверены, что она гораздо старше. Рация на поясе, камуфляж, длинные волосы, цепкий взгляд, спокойная улыбка. Абсолютная безбашенность. Год назад, когда в здание на разборку явились «40 дагестанцев с ножами», Мага, пока не подошло «подкрепление», убалтывала их одна.

Мага успела отучиться год в медучилище. Потом забрала документы.

— Я поняла, что мне в принципе наплевать… наплевать на чужих людей. Спасать их… А врачу нужно клятву давать. Клятвы вообще не моя тема. Иначе я буду та кой же, как эти равнодушные суки в поликлиниках, — говорит Мага.

Летом Мага будет подавать документы на госуправление. Только дождется августа, пока исполнится 18 — «не хочу маму вмешивать в этот процесс».

Ребята понимающе молчат. Родителей в свою профориентацию вмешивать не хочет никто. Более того, в свою жизнь родителей не хочет вмешивать никто. Как сформулировала одна девочка, «мне вполне достаточно их присутствия в моем свидетельстве о рождении».

— За меня мать уже решила, что я буду ментом. Орет: «Даже не обсуждается», пьянь трахнутая. А я хочу быть археологом, — говорит Лиза. — Я летом в Воронинские пещеры поеду.

— Она же тебя уже не бьет полгода? Может, разрулится все, — говорит Аня. — А то в синяках в школу ходила, да?

— Я тут посчитала… — вдруг говорит Лиза. — Ну, со всеми ее выкидышами и абортами… У меня бы было 9 братьев и сестер.

— И что?

— И ничего!

Мальчишки уходят играть. Игра совсем простая: берешь с пола «пеноблок» — бетонный обломок потяжелее — и стараешься, чтобы он попал в голову противнику. Во многом это игра на пространственное ориентирование — засады на пролет выше, прыжки из темноты, подкрасться сзади. Вообще развлечения в ХЗБ незамысловатые. Летом девчонки загорают на крыше. Мальчики какают в шахты — развлечение, требующее сноровки и серьезной выдержки. Ценится громкость удара. «Как-то прилетело одному туристу, — рассказывает Мага. — А он чудной такой, серьезный, сюда недели три собирался — духи ХЗБ, пространственные аномалии, то-се. А тут говно на голову. Он расстроился: духи, говорит, меня принимать не хотят».

Правда, в 2009-м энтузиасты организовали в подвале ХЗБ каток. «Нормальные такие ребята, пришли к нам посоветоваться, — рассказывает Мага. — Ну, мы им объяснили расклады — 50 на 50, они согласились. Убрали там все, девочки-графитчицы стены расписали, прямо на бетоне нарисовали меню. Бар, свет, музыка, прокат коньков. 600 рублей вход. С пятницы на субботу по 150 человек собиралось. И нам чистыми выходило по 10–12 тысяч. Посетитель доплачивает еще 150 — экскурсия. Как-то мы с Жекой за два часа только с экскурсий собрали 14 штук».

Каток крышевали пэпээсники. Брали по три тысячи с вечеринки, всех все устраивало. Потом о заработке коллег узнали опера. С ними договориться не получалось — просили сильно больше. И в одну из зимних ночей в ХЗБ ворвался ОМОН.

«Суматоха, все орут, кто-то на лед падает. Ну, мы первым делом вывели тех, кто знал нас в лицо как организаторов. Еще часть сами разбежались. Менты сами там еще попрыгали немного: музыка же, выпивка. И потом всех взяли: кто организатор? А никто не знает. Кому деньги платили? Да какие деньги! Так и не закрыли нас».

На балкон вваливается Димас. 17-летний увалень, младший брат Нычки. Вопит: «Где она?»

Где-то в здании прячется Симка — девушка Димаса. Они поссорились, и теперь Димас намерен ей «голову отвернуть». Он пьян и абсолютно невменяем.

Нычка и Слем пытаются его удержать.

— Ты не Слем, ты говно! — орет Димас.

Драка. Димас отпихивает Слема, тот полосует руку об осколки под ногами. Димас хватает Нычку за горло.

— Ща я тебя сломаю.

— И что? — спокойно говорит Нычка. — И что дальше? Димас отпускает ее, уходит. Через некоторое время появляется на крыше. Выходим на крыло 4-го этажа — так лучше видно. Димас ходит по самому краю, то и дело вытягивая одну ногу вперед, в пропасть.

— Он не сбросится, — говорит Нычка спокойно. — Ну то есть сбросится, но не сейчас и не из-за нее. Потому что он ее не любит.

— А вот у нас летала на днях!

Пьяная Тая извивается на руках своего парня Темы. Тема, серьезный кудрявый мальчик, пытается ее удержать. Они ровесники — им по 15.

— Тай, ты лежи. Глаза закрой и лежи.

— Отвали, пидор, я не бухая!

Тая, убегая от ментов, прыгнула с четвертого этажа.

— Как?!

— С разбега, — ухмыляется Тая и смотрит на меня в упор. Я вдруг понимаю, что она не так уж пьяна.

— Она еще в шоке пробежала метров двести, спряталась в кустах… повреждения позвоночника, повреждения внутренних органов… Тая, лежи! Вон туда упала…

Внизу — месиво из поваленных веток, арматуры и осколков кирпича, кое-как прикрытое травой.

— Просто ей лучше сдохнуть, чем к ментам по пасть, — гордо говорит Тема. — Она такая.

— Я тоже с четвертого в шахту летала, — говорит Йена. — Но на спину, на рюкзак. А в рюкзаке была банка «Страйка». И она лопнула! Лучше бы я ногу сломала, чем банку «Страйка»!

Димас тем временем спускается «прощаться». Окидывает всех взглядом, замирает в бетонном проеме, потом идет обнимать ребят, расцеловывать девчонок. Возвращается на лестницу. Остановить его никто не пытается.

Снова ходит по краю крыши, иногда замирая. Меня начинает подташнивать.

На крыло выходит Симка — низенькая миловидная 16-летняя барышня. Нычка не спеша перекидывается с ней парой слов, затем кричит: «Димас! Тут с тобой поговорить хотят!»

Димас спускается:

— Кто хочет поговорить?

— Она.

— Я никого не вижу, — Димас упорно смотрит мимо. — Я, знаешь, стоял на краю, уже ногу занес. А потом думаю: чтоб я из-за этой шлюхи…

Симка разворачивается, быстро идет в здание. «Ну молодец!» — орет Нычка брату. Димас бежит за ней. Появляются минут через 20.

— Ты должна передо мной извиниться, — говорит Димас Нычке.

— Я?!

— А кто кричал: «Прыгай, брат, давай, ждем тебя внизу»?

— Я не кричала!

— Говорила, что я ее не люблю… А я люблю. Извиняйся.

— Ну извини, — бурчит Нычка.

— Я уже на самом краю стоял. Хотел шагнуть. Но ради этой девушки…

Симка прижимается к нему. В ее глазах удивительная, лучащаяся пустота.

Здание всегда оставляет возможность умереть. По сторонам коридора то и дело открываются полуметровые провалы, неогороженные лестницы с крошащимися ступеньками, заостренная арматура, качающаяся на потолке, проломы в стенах. Под ногами — обломки кирпичей и согнутые железные штыри, помогающие запнуться. Но главное — «сквозные» шахты лифтов. У таких шахт нет стен — просто дыра посреди темного коридора. Коридор освещается окнами и выглядит вполне безобидным.

Обитатели ХЗБ с удовольствием пересказывают имена всех разбившихся, поломавшихся, пропавших. Кажется, что близость смерти, возможность ухода, выхода, который может открыться прямо под ногами, резидентам по вкусу.

Вены резали все, минимум по разу. Шрамы показывать не любят. Шрамы — это неудача.

— Берешь банку, камнем фигачишь, получаются металлические полоски, острые…

— Вены резать бессмысленно. Никого не украшают шрамы. Человеку не хватает внимания, вот он и начинает фигню творить.

— О, а у нас пацан, Федя. «Я убью себя! Убью себя!» Мы ему типа: «Давай!» Он нож к руке подносит, и так… ну то есть не хватает у него силы воли себя убить.

— Это все погода…

— Когда у человека все хорошо, никто не интересуется, как он.

— Есть друзья, при которых плакать опасно.

— Мне 8 было, отец умер. Сердечный приступ, да. Мама такая: «Иди сюда». А я убежал в свою комнату от нее. Я кровать подвинул к двери и месяц спал у двери.

— Я боюсь заплакать, — вдруг говорит Аня. — Больше всего я боюсь заплакать. Не знаю почему.

— Идите сюда, мирить вас буду, — Мага отводит в сторону Димаса и Симку.

— Фен[4] час ебашит. Для дискачей классно. Радостно так. Потом уже начинает штырить, но не жестко…

Шушукаются, потом уходят. Возвращаются минут через десять.

— Сим, под носом, — бросает Джампер.

Симка резко вдыхает воздух носом, трет перегородку пальцами, отворачивается.

— Снюхала вещдок! — веселится Димас.

— Короче, смотрите, — Мага серьезна. — Даю вам десять мешочков, вы мне приносите десять штук. В мешочке по грамму. Грамм — косарь, понятно? Можете бодяжить. Вообще смотрите на клиента. Если лох, бодяжьте смело. Главное, чтобы претензий по качеству не было.

Мешочки — крохотные пузырьки из полиэтилена — убирают в рюкзаки.

— Самим понюхать вам всегда будет, — говорит Ма га. — Даже не нервничайте.

— А я вот чистый, — говорит Слем. — Некоторые люди прямо удивляются. Говорят: рекордсмен, ты 4 дня чистый. Не курю, не… Мага, погладь Слема, Слему плохо. Я с тобой тут постою, можно?

— 88 — наш пароль! Победим или умрем! — орет Димас.

Антон, 22-летний высокий обрюзгший парень, докапывается до девчонок. «Системный инженер, — представляется он. — С 5 лет за компьютером, зрение минус 5».

— Когда началась Вторая мировая? Я это в пять лет знал!

— Ну, в 41-м…

— Что ты мне рассказываешь? Я Фрейда, Юнга читаю… С Японией еще воевали. На Хиросиму и Нагасаки бомбу сбросили! Как вас заставить учиться-то?

— Никак. Школа — это ад, — говорит Катя.

— Надо вам школу по типу концлагеря сделать, — продолжает Антон. — В концлагерь вас засадят. И спать там будете. И есть там будете. Только конституции российской это противоречит.

Девчонки молча пьют ВД.

— Боюсь, когда вы вырастете… Свалить в Европу, в Африку — подальше от вас.

Живет Антон совсем рядом с ХЗБ, один, так что вписка постоянно открыта. «Ты к нему ночевать не ходи, — предупреждает Катя. — Он меня всю ночь лапал. Не выспалась ваще».

— Я люблю ее. Мы с ней встречались полгода. У меня был стиль такой — эмо-хардкор, косая челка до подбородка. А в марте челку сбрил. 4 дня меня не было в Здании, с моими лучшими друзьями. А она в это время на три стороны мутила. Я ее на этаж отзываю, говорю:

«Ты хочешь быть со мной?» Она такая: «Да». Потом вижу — она с инвалидом в обнимку стоит! С инвалидом!

Инвалид — Гоша — и сейчас стоит с Йеной в обнимку, прихлебывая Ягу. У него легкий ДЦП, ходит, как бы пританцовывая. Гоша только что сбежал из интерната-пятидневки, куда его сдали родители. Хвастается: «У нас там колючая проволока ваще». Родители Гоши пьют, но «нормальные» — с пенсии по инвалидности выдают Гоше аж по пятьсот рублей в неделю.

Йена презрительно щурится в сторону Слема и молчит. Ей 15, очень красивая девочка, холодный взгляд. Надпись «Диггер Йена» на рюкзаке.

Из глубин здания выходит Самурай — мужик лет 40 в халате, еще одна легенда ХЗБ. На плече — катана.

«Я рад вас приветствовать в месте, страшном и непонятном», — говорит Самурай и повторяет то же самое на кантонском диалекте китайского.

В здании он медитирует и пьет. «Это такое очень толерантное место, принимает всех, кому плохо снаружи, — говорит Самурай серьезно. — Это идеальный мир, мир после апокалипсиса». Начинает упражняться с катаной. Лезвие рассекает воздух.

Слем, покрутившись вокруг, просит катану — самурай передает с поклоном. Подходит к Йене, замахивается.

— Ну, давай, — Йена смотрит ему прямо в глаза. — Давай же.

Замешкавшегося Слема оттаскивают, отбирают катану.

— Ты даже на убийство не способен, — презрительно говорит Йена.

Алекс Уголовный Розыск входит с трубкой в руке: «Человека дай сюда, груз забрать. У меня камней на пол-ляма, если по доллару толкать». Алекс — «ювелир». Под общий ржач рассказывает: «Влезаю как-то в дом к бабке. Там монеты 1913 года. И тут этот шкаф дубовый, 100 кг сверху падает. Пол подо мной проваливается, и шкаф сверху. Я звонить друзьям, а полчетвертого ночи, а они все спят».

Лиза плачется Алексу, что «не получается отжимать» — сегодня она не смогла развести на деньги группу из восьми туристов.

— Наглые такие вообще. Я им говорю: «Платите», а они: «Почему мы должны платить?»

— Ну, правильные ребята, че, — ухмыляется Алекс. — Надо давать людям выбор, а иначе вы как гопота. Говорите им: «Если попадетесь ментам, заплатите в 10 раз больше».

Случай для практики представляется довольно скоро — через дырку в заборе пролезают трое. Парень, две девчонки.

Переговоры о деньгах никогда не ведутся снаружи — случайные прохожие, гуляющие по парку, могут вызвать милицию. С балкона ребят вежливо просят войти в здание, показывают вход.

Когда они входят в прихожую, путь к отступлению уже отрезан — за их спиной встает Антон, перед ними скучают Алекс, Слем и Лиза.

— Откуда? — бросает Алекс.

— Мы с Алтуфьева, — начинает объяснять девочка.

— Совершеннолетние есть? Нет? 58-я статья УК. 10 минимальных окладов, и забирать вас будут родители. Вызываем наряд.

— Алекс, может, договоримся, — говорит Антон. — Пускай заплатят и гуляют себе.

Алекс непреклонен: «Мне дети на объекте не нужны!» — но через некоторое время Антон убеждает его на «по 150 с носа — и пускай».

— У нас нет таких денег, — тянет девочка. Ее подруга, нервничая, пытается прикурить — и кладет зажигалку в рот. «Охранники» смеются:

— Антон, звони уже в дежурку.

— А почему мы вам должны платить деньги? — встревает мальчик.

— Тебе объяснить? — орет Слем, подлетая. — Нет, тебе объяснить?

— Слем, только не надо объяснять, как вчера, — пугается Лиза. — А то ушел с двумя девчонками, вернулся один.

— У нас нет 600 рублей. Но мы готовы заплатить, сколько есть, — встревает девочка.

Денег у детей хватает на две ВД и сигареты — «купите и принесете». За покупками дети уходят к станции. «С паршивой овцы», — вздыхает Алекс.

На балконе тем временем началась «политика». «Политику» начала Вера — 15 лет, в восьмом классе, со всеми разговаривает «на вы».

— У нас в классе все правые, кроме четверых, — рас сказывает Вера. — А директриса в школе — Аракелян. Армяшка. И вот, эта чурка увольняет русских учителей, которые по 20, по 30 лет отработали! Племянница ее ходит королевой. Как-то мы на уроке Триган-Д съели, так она разоралась: «Наркоманы, наркоманы». Месяц нас проверяли перед школой. И вообще, Бескудниково — чурочный район.

Правой Вера стала по наущению своей старшей подруги — Марины. «Она и объяснила мне за жизнь».

— Приезжают из своей Чечни, держатся как у себя дома, — говорит Вера как по писаному. — С девушками нашими ходят. Из Чечни, из другого государства!

— Это тоже Россия вообще-то, — встревает Антон.

Короткая дискуссия по южным регионам. Вера узнает, что Дагестан и Ингушетия — Россия, а Армения и Азербайджан — нет. «И что? — встревает Джампер. — Чурка всегда чурка».

— Вот с Лизкой перебегаем как-то дорогу на красный, а там хач в «Вольво», — продолжает Вера. — Высунулся и орет на нас: «Бляди!» Ну, то есть на своем орет, но понятно по интонации все. Я такая: «Зига-зага!», и зигу кидаю. Ну и убежали сразу, конечно. Они же звери.

— А у нас в классе девочка-чурка есть. Айшат звать, прикинь? — встревает Аня. — Так у меня с ее отцом день рождения в один день — 28 марта. Так западло!

— Гастарбайтер, пробил час! — орет Димас. — Мы избавимся от вас!

— То есть я понимаю, что хачи — лучше нас, — вдруг говорит Вера. — Все понимают по-честному. Поэтому их и пиздят. Не пьют, за своих сплоченные. У нас смотри: все мужики пьют… К детям у них отношение другое, семьи, я же вижу. Вера у них опять же есть. Бог за них. А война должна быть культурной, то есть мы воюем своим внутренним содержанием. Вот как-то я в субботу пришла пьяная, на контрольную по русскому. И написала на три. И мне было стыдно! Потому что это наш, русский язык, я его на пять знаю.

— Вот в Италии бросил бумажку на землю — штраф! — говорит Лиза.

— Я же не говорю, что хороших чурок не бывает. Дворы, там, метут пускай. Проблемы, когда они за людей себя ставят, выше нас себя ставят…

С балкона замечают двух мужиков. После дырки в заборе они не идут в здание, а начинают обходить его — оперативники?

Мага и Димас идут проверять. Спускаемся вниз по переходам. Периодически останавливаемся, прислушиваясь. Когда до земли остается 1,5 метра, Мага прыгает — и падает на землю, кусая губы, давя вой. «Коленная чашечка вышла, — шипит. — У меня там были связки порваны».

Обратно Димас несет ее на руках. Мага рассказывает — была КМС по футболу, а два года назад, что обидно, не на матче даже — на тренировке… обезболивали анальгином, и Мага выжрала весь алкоголь в доме. «Кость ходит с тех пор. Врачи говорят — привычный вывих».

В травмпункт Мага не хочет: «Дождемся Крысолова, он уже вправлял». Звонит, плачется в трубку.

Приходит Крысолов, рыжий крепкий бородатый парень в байкерской кожанке. В Здании главный он, и все по очереди подходят к нему поздороваться. Про Крысолова знают мало — рубился на ролевых играх, очень умный, именно он ведет переговоры с ментами. В свободное время от «работы в здании» сидит охранником в цветочном магазине на станции. Осматривает ногу: «Тебе в травмпункт надо».

— Ща, допью и поеду, — Мага открывает банку «Страйка».

— О, дай сюда, я «ключики» собираю! — орет Лиза.

«Ключики» — колечки от жестяных банок — Лиза нанизывает на веревку. «Ключиков» за сотню, ожерелье почти готово. «Тут только шесть не мои, остальные сама выпила», — хвастается.

Крысолов уходит на переговоры с Алексом. Алекс, похоже, отдал не все туристические деньги. Алекс кивает на Шамана, и охранники тихо договариваются устроить Шаману завтра «утро длинных ножей». Затем охранники спускаются вниз и довольно быстро находят тех самых мужиков, которых Мага приняла за оперов. Снизу доносится: «Цель проникновения на объект! Цель проникновения на объект! Самурай, фас!»

За день экскурсий у «охранников» скопилось 2,5 тысячи, и Слема с Антоном посылают в магазин — батон, майонез, «Винстон», 2 ВД, 2 «Страйка», водка. На выходе из магаза их тормозят трое парней в спортивных штанах, туфлях и с цепями. Отводят в сторону «поговорить».

— Со светлой пятницей, уважаемые. Хотя кому свет лая, кому — страстная, — начинает бугай, стоящий по центру. — Отведи нас в больничку на экскурсию.

Антон мнется.

— Нам сейчас нужно. Ты говорил, что ты охран ник — веди.

— Да не охранник я, — тянет Антон.

— А мы по делу. У вас там дрыщ мелкий бегает, Лева. Наказать его хотим. Нужен нам к пятнице. Найдешь нам его?

— Ну… да, да, если увижу, — Антон бледнеет.

Слем отходит и возвращается с Крысоловом и неизвестно откуда взявшимся Жекой — огромной татуированной горой мышц. Мужики встают друг напротив друга.

— Проблемы? — с улыбкой спрашивает Крысолов.

— Мы с Зеленоградской улицы, — начинает бандюк. — Тут человек намедни говорил, что фраер. Про сил 500 рублей с носа.

— Да я не… — говорит Антон.

— А помолчи, — бросает Крысолов.

— Вот, а с ним малолетки, клеем обнюханные, фарами светят. «Охрана», бля! Мы вообще туда по делу шли. У вас там дрыщ такой бегает, Лева…

— А кто у вас старший? — уточняет Крысолов. — Отойдем.

Забивают стрелку на четверг. На стрелке Крысолов должен передать Леву бандюкам.

Бандюки уходят, пожелав «приятного вечера». За ними уходят и «охранники».

— Бля, чего ты ушел? — орет Антон на Слема.

Под балконом — крик. На территорию явились мамы — две блондинки в высоких сапогах и ярких пальто.

Одна из мам ловит Психа за капюшон: «Быстро, блядь, сюда». Псих вырывается, прячется за спину Антона, вышедшего с Лизой из здания.

Снизу несется: «Ты сука!»

Наконец одна блондинка хватает другую: «Ира, пошли».

— А мы с мамой ходили в аквапарк, — хвастается Аня. — Там есть такая горка, «унитаз», так она прямо протрезвела. И вообще я сегодня домой. Мне отец обещал 3 тысячи дать. Если не даст, я его убью.

Лезем на крышу. Семь этажей по лестнице без перил, ноги гудят. На крыше совсем тепло, только сейчас понимаем, как было холодно в здании. Ложимся на нагретый мох. Саша с пластырем на щеке, девушка Крысолова, рассказывает, что первый раз пришла в ХЗБ в 7 лет: «Тогда все было по-другому. Вон там — пруд, деревянные домики. Закаты тут было классно встречать. Сейчас — везде высотки, ХЗБ чуть ли не самое низкое здание в районе».

Со станции доносятся объявления о прибывающих электричках. Над вертолетной площадкой кружит белый голубь. За вертолетной площадкой рвет Веру.

— А знаете, что есть такая примета: если голубь вокруг вас облетит, можно загадать желание? — говорит Лиза. — Только не сбывается ни хера. Я пробовала.

— А что загадывала-то?

— Да пять тыщ на день рождения.

Вера выходит из-за площадки, достает телефон, долго набирает номер. Кричит в трубку: «Че ты мне тут устраиваешь! Сама что ли не нажиралась?»

— А я хотела открыть лекарство от рака. С 12 лет мечта у меня такая была, — вдруг говорит Саша.

Спускаемся на четвертый. Навстречу нам несется Йена и ребята: «Менты, менты».

Бежим по коридорам. Йена прячется в пролом в стене, поворот, дети разбегаются по коридорам.

Перед нами остается только Гоша. Он бежит широко, нейлоновая куртка раздувается, руки хватаются за воздух.

Поворот, вбегаем в абсолютную темноту. Притормаживаем, идем медленно. Слышно, как Гоша бежит впереди. Вдруг шаги прерываются. Шорох нейлона.

Зажигаем мобильники. В шаге чернеет квадратный провал, огороженный десятисантиметровым бортиком. Сквозная шахта лифта.

Гоша лежит на четыре этажа ниже, зарывшись лицом в кирпичи. Длинные волосы полностью закрывают голову. Он не двигается.

По этажам несется:

— ОВД «Ховрино». Стоять, блядь! Наклоняются, переворачивают. Просят нас вызвать скорую с мобильного — «с рации будет ехать дольше». Двое сотрудников конвоируют нас на лестницу. Там уже бьется в истерике пьяный Антон.

— Пустите меня! Это мой друг! Мой друг, вы не понимаете! — его удерживают.

— Я тоже много чего видел, — говорит опер. — Им занимаются уже. Не мешайся.

— Мать на него наплевала! — продолжает орать Антон. — Я его к себе в дом взял, чтоб он хоть чему-то там набрался!

— Че, бля, лезут? Вот че, бля, лезут? — говорит другой. — 11-летние, блядь. Расстрелял бы всех.

Сверху спускается очень спокойный Крысолов. Бросает Антону: «Не кипеши», — тот тут же затыкается. Предлагает помощь — медицинское образование, «интенсивная терапия». Менты отказываются.

— Кто из оперов приедет? — уточняет Крысолов. Выясняется, что приедет Толя, и «с ним поговорите».

Крысолов отводит в сторону одного из оперативников. Разговаривают вполголоса, смеются.

Антон уже не орет: переключился на любимую тему — оружие.

— Приклад у живота с той стороны, разворачиваешь и стреляешь. А если без приклада…

— Нет автоматического оружия без приклада, — опер смотрит презрительно.

По лестнице поднимаются два мужика: «Мы родители. Поляков Станислав, 15 лет…»

— Вот там посмотрите, там упал один, — бросает опер.

С окаменевшими лицами мужики спускаются к шахтам. Скоро выходят — «не наш».

— А нож зачем? — спрашивает внимательный мент.

— Оборона.

— Главное, чтоб превышения не было, — советует.

Подъезжают «скорая» и МЧС. Идут к шахтам, рассматривают. Женщина-врач выходит покурить с операми: «Дыхание есть, сейчас поднимать будут».

Гоша скоро приходит в сознание. Называет имя, дату рождения. На вопросе «Что болит?» начинает плакать.

Гошу грузят на тканевые носилки. Из головы течет кровь, пачкает ткань. Несут в темноту коридоров к выходу. Обходят провалы по бокам коридора, спускают по переборкам.

«Как я упал? Как я упал? — начинает плакать Гоша. — Я здание знаю, я не мог, я здание знаю!»

Из темноты вылетает зареванный Тема: «Гоша, Гоша! Это мой друг! Уйдите, я сам понесу!» Один из оперов оттаскивает парня, бьет кулаком в скулу, и тот давится криком.

— Будешь еще мяукать?

— Нет.

— Все понял?

— Да.

У «скорой» обнаруживаются мамы. Бросаются на Антона:

— Это он, он держал моего сына! Загородил: «Никуда он с вами не пойдет, он никуда не пойдет, он мой друг». Ты сволочь! Где мой сын?

— Ты, сука католическая… — начинает Антон.

— Я православная!

— Да какая ты, блядь, православная?

Антону заламывают руки, кладут на капот, надевают наручники.

Мама объясняет любопытным прохожим:

— Я ему: «Миша, быром сюда». А там еще мелкая такая говорит мне: «Ты шлюха». Шалава малолетняя, убивать их…

— Заявление писать будете? — уточняет опер. — На этого?

— Буду писать, буду.

Нас сажают в машину с Темой. Пацан держится гордо, улыбается дерзко: «Я папе расскажу. Папа вам устроит». Прапорщик за рулем бесится.

Затормозив перед отделением, вытаскивает из машины Тему и бьет в грудь. У мальчика подкашиваются колени: «Я не могу дышать».

Тему втаскивают в отделение, бросают на лавку. Он пытается подняться, мамы, оказавшиеся рядом, хватают его за руки: «Успокойся, успокойся». Мальчик дышит ртом, слезы брызгают из глаз.

— Вы все будете извиняться!

Прапорщик наклоняется над ним, улыбается — и вдруг хватает за воротник, прижимается лбом к плачущей голове:

— Ты когда пугаешь, в глаза гляди, ублюдок. Смотри мне в глаза.

— Мой отец приедет… — начинает парень, зады хаясь.

Женщины зажимают ему рот ладонями:

— Ты мужчина. Молчи, терпи…

Прапорщик замечает мой внимательный взгляд, вытаскивает покурить.

— Прапорщик милиции Ананьев Женя. Ну, пишите на меня жалобу, чего. У меня пиздюк такой же. На него повлиять не могу, к сожалению. Если ему хоть что-то сказать, если с ними ласково, он на тебя смотрит как на говно. А так у него в голове хоть что-то отложится.

— Да до ста в год, — лениво говорит следак. — Как лето, мы каждый день там. Падают…

— Когда у тебя будут свои дети, когда ты их будешь бить, ты поймешь, — говорит Женя. — Ну, будешь на меня жалобу писать? Я к гражданке готовиться буду, 15 лет отслужил. Такого вот пиздюка вытаскиваешь, а он не дышит.

Компания тусит на остановке — Мага собирается ехать в травмпункт, провожают. Выпивка, смех — школьники радуются, что снова ушли от милиции.

— Жив? Ну, слава яйцам! — вопит Катя. — Второй чел за неделю в шахты! Кто следующий?

Йена, девушка Гоши, спокойна:

— Я никого не люблю. Но лучше бы это был Слем. Он мне такой говорит: «Не проводи экскурсии, одной пидовкой в здании будет меньше». Лучше бы он упал… С крыши — и прямо на голову.

— Или лучше бы его в ментовку забрали, — возражает Катя.

— Точно.

— И под ЧОПом, и под ментами, и под нами — всегда эти малолетки падали, — говорит Мага. — Тут ничего не сделаешь. — Она тоже абсолютно спокойна.

— Шаман, будь завтра в 12, — говорит Крысолов. — Мы сами попозже подойдем, а ты деньги с туристов собери.

— Хорошо.

Слем носится кругами, вопит:

— У меня травма сейчас. Год еще — и заживет. Год еще, девчонки, и все. Уйду отсюда. Сенсей снова меня будет по снегу босиком гонять.

Через 9 дней Слем умирает, упав в шахту лифта с девятого этажа.

Жизнь на обочине «Сапсана»

07.06.2010

Пока «Сапсаны» летают мимо станции Чуприяновки, баба Рая пасет коз. Она это делает уже 45 лет — прямо на насыпи, поросшей травой. Три козы — все Белки, два козленка — Зайчишка и Зайчонок. Козы то и дело спускаются прямо к рельсам.

— Да ты не волнуйся, я ж не дура. Я знаю, что за коз на рельсах штраф бывает. Но не в огороде мне их па сти? Они тоже не мешки мяса, хоть и с рогами. Они ученые у меня уже, — говорит баба Рая.

Автоматический голос предупреждает о прохождении скоростного поезда. Баба Рая стучит по земле клюкой.

— «Сапсан», Белка! «Сапсан» идет! Подымайся! «Сапсан»!

И козы действительно поднимаются выше и ждут, когда мимо мелькнет белый округлый поезд.

Электричка Москва — Клин

13 км от Москвы,

637 км до Санкт-Петербурга

В Химках стояли 40 минут на запасном пути. Люди сидели тихо, не возмущаясь. В окно даже не смотрели.

«Сапсан» пролетел за 4 секунды. Но электричка не тронулась — 10, 15, 20 минут.

Наконец дед с костылем крякнул и пошел к кнопке связи с машинистом. Нажал: «Когда поедем-то уже?»

«Сейчас поедем», — ответил машинист.

И электричка тронулась.

И тут люди начали смеяться: «Что ж раньше-то не сообразили!»

Редкино

133 км от Москвы,

517 км от Санкт-Петербурга

В Редкине живет 11,5 тысяч человек. Редкинский опытный завод, благодаря которому в 1902 году поселок появился на свет, возвышается над городом двумя корпусами — лазоревым и розовым — и рыжими трубами. В советское время на оборонку трудилось пол-Редкина — 5,5 тысяч человек. Теперь количество рабочих мест сократилось до 700. В поселке еще есть финское предприятие по производству сайдинга (70 рабочих мест), железобетонный завод, «на котором вообще непонятно что творится», 3 школы, детсад, милиция, несколько магазинов. Больше там нет ничего. Поэтому чуть ли не 70 % жителей каждый день ездят в Тверь или в Москву — работать или учиться.

До того как появился «Сапсан», электрички тут останавливались «буквально каждые полчаса». Потом часть из них отменили. А сейчас в поселке чуть ли не паника: накануне, 30 мая, вдруг оказалось, что летние ремонтные работы, наложившись на «Сапсан», отменили аж девять электричек, в том числе — две главные утренние: в 8.56 на Тверь и в 5.33 на Москву.

И вот теперь сестры Грошевы из дома № 11 на улице Правды думают, как добраться до работы.

«Да за каждым «Сапсаном» ходит бригада ремонтников и закручивает болты! Я знаю, я на кассах работала!» — подначивает сестер подруга Юля Тихонова.

Лавочка, пиво, сигареты, мат. Рядом копаются в песке дети. У дома № 11 — одна из лучших детских площадок в поселке.

Галина работает в Твери, Катя — в Москве. У обеих жизнь была «накатана» уже давно.

Галина вставала в 6 утра, готовила завтрак, вела пятилетнюю дочку Дашу в садик — он открывается в 7 — и шла на платформу. До «Сапсана» электричка ходила в 8.14, и это было очень удобно. Когда «полетела птичка», электричку передвинули на 8.56, и многие местные тут же лишились работы. Но Гале повезло: ее работа — супермаркет «Карусель» — находится прямо на станции. Так что если бегом, к 9.30 можно успеть. Потом — ровно 12 часов за кассой. В досапсанные времена Галина, сдав смену, просто шла на станцию и садилась в первый попавшийся поезд. Когда пошел «Сапсан», сидела в подсобке супермаркета до 22.45: на тверском вокзале вечером «уж больно страшно», и начальство Галины входило в положение. В 23.30 уже была дома, к полуночи ложилась. Сложившийся, обкатанный график. 12 тысяч рублей в месяц. Хорошая работа.

Теперь утренней электрички просто нет. Следующая — в 10.56. А последняя вечерняя на Редкино уходит за полтора часа до окончания Галиной смены.

«Может, на автобусе?» — говорит Галя неуверенно. Автобусы от Редкина до Твери ходят семь раз в сутки, но даже до отмены электричек они были забиты под завязку: «Представляю, что там завтра будет».

«А ты на вертолете лети, — советует ее сестра Катя. — Меня подвези только — и лети».

Катя вставала в 4.30 и уезжала в 5.33. В 8 — в Москве, к 9 — в «рыбном цеху».

У Кати вообще ни одной идеи. Автобусов от Редкина до Москвы нет, а на перекладных к 9 успеть нереально.

На «Сапсан» в Редкине покушались дважды. 24 апреля разложили камни на рельсах, 25-го камнем выбили стекло вагона. Злоумышленников поймать не удалось. В поселке в народных мстителей не верят — рассказывают про подростков, которые уже несколько лет забрасывают электрички камнями с моста.

В отличие от многих маленьких станций мост над путями в Редкине есть. Но не пешеходный — автомобильный, и не от платформы, а гораздо дальше. И народ с электричек валит прямо через пути. Шлагбаума нет, а красный сигнал светофора не смущает вообще никого.

Чтобы редкинцы знали время прохода «Сапсана» через станцию, к столбу привинчена специальная доска с восемью окошками для расписания «птички». Окошки так и остались незаполненными. И поэтому у редкинцев всегда остается надежда, что сейчас еще можно проскочить.

«Сапсан» идет очень тихо и очень быстро. Выезжая на станцию, он сигналит — тонкий, пронзительный вой. Но перед Редкином железная дорога делает поворот, и из-за него восемь раз в день неслышно выскакивают «Сапсаны», идущие на Москву. А прямо перед поворотом протоптана тропинка в так называемый частный сектор, который составляет половину Редкина.

Центральная площадь Редкина — круглый скверик в центре, магазин «Продукты», гостиница «Поляна». За входной дверью скрывается ресепшен по-редкински: глухая металлическая стена с зарешеченным окошком. Дверь за нами тщательно запирают. Если пройти мимо особняка директора завода Евгения Курбатова — самого роскошного дома в городе (так говорят: за трехметровым кирпичным забором особенно ничего не разглядишь), а потом через редкий парк, попадаешь в самое важное место в центре. Это «Пивнуха», или «Место встречи изменить нельзя», или «Привет, девяностые!»

На самом деле пивнухой — забегаловкой с дымом до потолка — это место было раньше. Теперь оно называется Night city, и большинству посетителей курить можно только на улице. Солидное кирпичное здание изнутри оклеено обоями с ночным светящимся мегаполисом. Бар, десяток столов. Сегодня оно почти пустует — несколько парней от 20 до 35 лет в спортивных костюмах, пара девчонок. Но по пятницам и субботам сюда приходят так называемое районное блатсообщество и «делегации с Твери». Оружие в клуб проносить нельзя, и пьяные перестрелки устраиваются прямо во дворе. «На прошлой неделе одному прострелили живот вон там, справа от входа, — рассказывает Юля, разглаживая на груди кофту с люрексом. — До сих пор в реанимации».

Саша, круглолицый парень лет 25, в спортивном костюме, сует ей зажигалку: «На, прикури! Разрешаю!»

Юля хватает и тут же с воплем отбрасывает. Зажигалка больно бьется током. Но, покричав, быстро успокаивается. На прошлой неделе Саша сломал нос девочке, которая его «обзывала всякими нехорошими словами». «Причем я заехал ей не особо сильно, так, по касательной, — с удовольствием объясняет Саша. — А она сразу завыла. (Смех.) Ну я ее в «травму» отвез. Ее уже забинтовали, все. Так она и там ревет, дура ебнутая».

Остальные посетители смеются, пожалуй, поспешно. «Воспитанием» Саши занимается местный Папа — «человек, который вообще все в районе решает». Поэтому Саше можно почти все. Даже не идти на футбол, когда Папа зовет. Папа вообще увлекается спортом. У Папы — своя любительская хоккейная команда, защищающая честь поселка. Недавно ездили на матч в Финляндию. И фактически «Пивнуха» принадлежит ему.

— Наташа, завтра у нас делегация, — говорит Саша, не прекращая смеяться. — Так что бильярдные столы надо вынести во двор.

Наташа — бармен. Ей 20, и она работает тут уже год. В белой кофте, с аккуратной стрижкой, она смотрится здесь чужой и держится очень независимо.

— Не получится, — говорит Наташа. — Их там разместить негде.

— А ты постарайся.

— Мы вообще не работаем завтра. Мне директор сказал.

— Ну вот, значит, он уже в курсе. Чтоб все решили до семи. Пива мне налей.

Наташа идет к стойке, и Саша хватает ее за грудь. Наташа со всей силы бьет его по руке. Кажется, она единственная его не боится.

Ближе к полуночи вваливаются Света и Арина.

— Мы закрыты, — говорит Наташа. — Уже 12.

— Меня не eбет! — орет Света.

Света — это замгендиректора кафе. Светлые волосы растрепаны, и она выглядит совсем взрослой, хотя на самом деле она ненамного старше Наташи — ей 22, и она работает в «Пивнухе» уже 1,5 года. Устроилась по Арининой протекции — мать Арины живет с директором этого заведения.

— Отчим Аринин, короче.

— Какой он мне на хуй отчим! — вопит Арина.

— Ему только 30, он клевый и требовательный, и мы с ним никогда друг друга не продадим. Каждый раз, когда я уезжаю на сессию, мы вместе это дело отмечаем, — вдруг проникновенно говорит Света. — Хотя не спим даже, ничего такого. Вообще устаешь, конечно, — признается. — Как пятница, суббота — разборки, и не по делу, а по пьяни. Я тут такого навидалась, что уже никому не верю. Парням особенно. Но я уже привыкла. И еще — все местные люди в авторитете заходят в бар и ко мне сразу: «О, Светунчик!» Меня знают, за меня заступятся, если что. Хотя с ними надо быть очень осторожной.

«Я, конечно, буду искать работу по специальности, — говорит Света — Потом». Она учится на заочном отделении одного из московских юрфаков. «У нас тут только один вариант для юристов — милиция. 10 тысяч. А в «Пивнухе» я получаю 17».

Арина, ее подруга, очень красивая. Модная стрижка, босоножки на высокой платформе, красные ногти. У Арины сегодня праздник — перешла на 3-й курс. Будущая специальность — менеджер по туризму. Работы, правда, нет — но хочет устроиться на лето в тверской «Арбат-Престиж».

Мы начинаем собираться. Перед выходом Арина долго опрыскивает свои модные открытые босоножки спреем от комаров.

Парни выходят покурить и не возвращаются. Зато на песке у входа оказывается свежая кровь. Пока Арина с удовольствием фотографируется рядом, Света звонит кому-то из ушедших ребят. Истошно кричит в трубку: «Ну, ты придешь за мной? Ты обещал!»

Чуприяновка

157 км от Москвы,

493 км от Санкт-Петербурга

Железная дорога делит станцию Чуприяновку и так называемое сельское поселение Щербинино ровно пополам. И Елена Николаевна Андреева очень переживает, что ее школа оказалась на неправильной стороне от железнодорожных путей.

Если встать лицом к Петербургу, по левую руку как раз окажется та часть Щербинина, на которой находится школа, половина жилых домов станции Чуприяновки, пять садоводческих кооперативов, две спортбазы и 14 окрестных деревень. По правую руку остается администрация сельского поселения, вторая половина Чуприяновки, магазины и — главное — дорога на Тверь. Автомобильного переезда над путями не существует, и машины едут прямо через пути. Своей пожарной станции и «Скорой помощи» в Чуприяновке тоже нет. На вызовы ездят тверские спасатели.

Чтобы все «Сапсаны» — а их в зависимости от расписания бывает до 16 в день — спокойно пролетели мимо Чуприяновки, почти 1800 человек ежедневно отрезаются от внешнего мира и, возможно, от необходимой помощи в общей сложности на 6 часов.

В щербининской общеобразовательной школе — 102 ребенка. Только первая смена, только 9 классов. Сегодня девятиклассники пишут ГИА — государственную итоговую аттестацию, аналог ЕГЭ. Поэтому на входе пост: скучает учительница, на столе среди бумаг горит тонкая церковная свечка. С утра была гроза, на подстанции вырубило электричество, и в школе нет ни света, ни воды.

«Сапсан» обещает создать школе серьезные кадровые проблемы. Трое из 15 педагогов ездят в щербининскую школу из Твери. Но теперь электричка на 7.40 просто проскакивает мимо Чуприяновки. И учителя добираются «на перекладных» — как только не добираются, короче. Но они рано или поздно устанут, и я останусь без сотрудников», — говорит Елена Николаевна. Всего было отменено 7 электричек на Тверь и 4 — на Москву.

Тверь, которая находится в 10 километрах от Чуприяновки, — гораздо больше, чем просто город по соседству. Тверь — это работа, детский сад (своего в Чуприяновке нет), училища и институты, больницы и магазины. И последние изменения в расписании ударили по людям очень тяжело. 7 электричек на Тверь и 4 на Москву просто перестали останавливаться на станции.

В день отсюда ходят два автобуса до Твери, и они забиты под завязку. И некоторые чуприяновцы приспособились ходить до Твери пешком. 10 километров — это два часа ходьбы.

«И в подобной ситуации есть очень большая заслуга, что мы не допустили никаких протестных выступлений, ни, упаси Боже, нападений на «Сапсан», — говорит Кузнецова Валентина Павловна, глава администрации Щербининского сельского поселения. — Потому что мы проводим работу с населением, разъясняем ситуацию. Объясняем, что «Сапсан» все равно не отменят. Цивилизацию не остановить. А Россия — это всегда трудно».

Сама администрация ютится в здании автопредприятия, по соседству со столовой. Сегодня в столовой поминки — «обычное дело, где еще справлять». И люди, заходящие в кабинет за справкой, первым делом спрашивают: «Кого хороним?» И сразу:

— Почему последняя электричка из Твери в 20.27? Что мы — не люди? Ни в кино ж не сходишь, ни в театр…

— Как бы эту «птичку» разделить, чтоб всем по крылышку?

— Ни такси, ни частники в нашу часть поселка не едут! Застрять за переездом боятся. Повлияйте на них!

«И губернатор, и Министерство транспорта уже в курсе наших проблем, — повторяет Валентина Павловна. — На нашу станцию ожидается официальная делегация на специальном поезде: и специалисты из Минтранса, и губернатор оценят ситуацию лично. Все делают все, что могут».

Нужно сказать, что Зеленину в Чуприяновке и окрестных селах действительно благодарны. Перед приездом людей из областной администрации в кратчайшие сроки была отремонтирована та самая дорога из Твери, которая идет через пути.

— А где на вас жалобу можно подать? — в кабинет заглядывает мужик с выгоревшими до белизны волосами.

— Тут и подавайте, Фадеев, — вздыхает Валентина Павловна. — Ваше право. Про что хоть жалоба-то?

— Газопровод на моем участке проложили. Без согласования со мною.

— А мы вам за это налог снимем на землю…

— А я и так не плачу. Школа на моей территории стоит, мне и так платить не положено.

— Вы сейчас не платите не потому, что закон такой. А потому, что мы так решили, — помолчав, объяснила Валентина Павловна. — А вот мы обратно все перерешаем — и все.

— Так как же… — начал Фадеев. И затих. Еще помолчали.

— Ну или компромисс, — протянула Валентина Павловна.

— Так компромисс — это оно и есть! — обрадовался мужик.

— Ну вот и хорошо, потом обсудим. Фадеев ушел почти счастливый.

Дачный кооператив «Синий туман» находится в двух километрах от щербининской школы. Тут считают его элитным: кирпичные и деревянные даже не дома — коттеджи, маленькие огороды, большие цветники.

17 мая около четырех часов дня над Чуприяновкой шла гроза. Молния попала в деревянный дом, он загорелся. Хозяев, к счастью, дома не было. Соседи сразу вызвали пожарных.

А пожарный расчет уперся в шлагбаум. Переезд был закрыт: шел «Сапсан», сразу за ним — еще один. Через 40 минут, когда переезд открыли, и машина домчалась до кооператива, дом сгорел дотла.

Под ногами хрустят пласты угля и осколки керамических плиток, белеет обгоревший до клочка тетрадный листок. Каменный остов когда-то высокого дома едва виднеется за деревьями.

— Так вы на забор мой залезьте, оттуда его еще видно, — говорит Татьяна Васильевна. Замечает: — Вообще удачно получилось. Ветра не было, и искры на нас не несло. Повезло. А еще тут парень неместный приезжал на шашлыки, так он сообразил баллон газовый из горящего дома вынести.

На самом деле похоже, что жители окрестностей станции Чуприяновки считают этот сгоревший дом необходимой и не такой уж большой жертвой. Никто же не погиб. Но именно через неделю после того, как пожарная машина 40 минут стояла перед закрытыми путями, в Чуприяновку приехал сам заместитель губернатора Константин Зуев, и вопрос стал «оперативно решаться». И всего-то через три года здесь будет суперсовременный путепровод. Главное, чтобы за этот недолгий срок ни «скорая», ни пожарная никому не понадобились.

С полпятого до полшестого вечера мимо станции Чуприяновки идут аж четыре «Сапсана». И с 17.13 до 18.32 переезд перекрыт. Намертво.

В этот раз машин на переезде скопилось не то чтобы много — штук 30. Пара грузовых, остальные — легковушки. Семья везет из больницы бабушку, пара немолодых дачников пятый час добираются из Москвы, два друга едут из тверской пивной. Но никто не выскакивает из машины, сжав кулаки, и не кричит на мелькающие мимо «Сапсаны»: к тому, что неудачники, не успевшие проскочить, будут торчать в железных коробках полтора часа, тут уже привыкли.

Николай Васильевич Кутаев за четвертой сигаретой рассказывает, что обычно у какого-нибудь водителя не выдерживают нервы, и он загоняет машину на травянистый склон рядом с насыпью, а сам идет домой. Пешком, через рельсы. Но сегодня почти вся очередь — это дальние деревни. Ногами до них не дойдешь, и поэтому машины стоят смирно.

Окно дежурной по переезду забрано решеткой, дверь заперта. «Это если водители все же разбушуются, — поясняет дежурная Даша. — А я что, людей не понимаю? Сама со станции Кузьминка, попробуй доберись теперь до поста. Но я «Сапсаном» не управляю. Так, для внештатных ситуаций, ну и дополнительные шлагбаумы вручную поднять. Все остальное делает автоматика — дежурный в Твери дает сигнал, что прошел «Сапсан», и у меня блокируется электронное управление. Ни стрелку перевести, ничего. И даже если к ребенку «скорая», я не смогу пропустить. Да и ответственность такую не возьму». Даша объясняет, что тормозной путь «Сапсана» — 1650 метров: «А Чуприяновка стоит прямо на повороте, и «Сапсан» вылетает очень неожиданно. Он не успеет затормозить ни в каком случае».

Шлюз

213 км от Москвы, 437 км от Санкт-Петербурга

Станция Шлюз — это четыре одноэтажных кирпичных дома и перрон. Все. Деревня Лисьи Горы в двух километрах от станции не видна за пролеском, и кажется, что Шлюз абсолютно отрезан от мира. Впрочем, так оно и есть.

Теперь на станции Шлюз останавливается ровно одна электричка в сутки. 8.26, Бологое — Тверь, стоянка — 1 минута. А в сторону Бологое не останавливается вообще ничего. Но мимо ежедневно пролетают 22 электрички, 16 «Сапсанов» и десяток скорых.

— Мы действительно живем на обочине, — говорит Анна Чеславовна.

Анна Чеславовна Матижева (в девичестве — Сенке-вич) похожа на барыню с картин Кустодиева. Полная, дородная, руками не машет — водит. Чистокровная полька, в молодости и представить не могла, что ее занесет в такую глушь.

Она родилась в Белоруссии, в городе Лада. Вышла замуж за военного, в Феодосию — «обольстилась морем и звездами на погонах». Когда ее старшему сыну исполнилось 3, а младшему — год, ее «окончательно заела гордость». Забрала детей, поехала в Москву. Но до Москвы не доехала, осела в Шлюзе.

Эти четыре кирпичных строения называют «казармами». Что это такое на самом деле, не помнят даже старожилы. Когда Анна Чеславовна въехала в свою «казарму» — «самозахватом, узаконила потом», в крыше была дыра, а печку топили по-черному. «Первое время такими слезами тут выла. А сейчас ничего».

Сейчас действительно ничего. В доме Анны Чеславовны — пластиковые окна, три телевизора, стиральная машина, попугай, который говорит «одно ругательное и одно матерное слово». А еще есть баня, три кошки, две собаки, 12 кур, «из которых три петуха», сливовые деревья, грядки со свеклой, бобами и горохом и выкопанный прудик с карасями. Есть даже совсем роскошь — кирпичный туалет.

Анна Чеславовна работала обходчицей и «монтером путей обыкновенным». Отвечала за участок в три километра, но обходила и 15. «Шпалы меняла, рельсы меняла». Летом следила, чтобы не было «выброса пути»: на жаре рельсы расширяются, расходятся, и поезд может «слететь». В 2005-м вышел закон, «чтоб всех баб убрали с самой железки», и Анна Чеславовна перебралась на перрон. Работала на перронном контроле в Твери и контролером в поездах, но не хватало «жесткости». И Анна Чеславовна устроилась в 4-ю горбольницу Твери — развозила еду по хирургическому отделению…

А потом электрички перестали замечать станцию Шлюз. Можно было ходить пешком до Локотцов — следующей станции — 3 километра по шпалам. Но вдруг оказалось, что с межпозвонковой грыжей и давлением 260 на 140 по шпалам ходить не получается, хотя полжизни она только этим и занималась. Так Анна Чеславовна стала безработной.

Она считает, что дело все-таки в давлении, потому что у ее нынешнего мужа, Владимира, та же самая «профессиональная» грыжа, а он эти 6 километров по шпалам ходить может. Выходит в 3.50 и успевает на тверскую электричку в 4.38. И до сих пор работает на своем вагоностроительном заводе. Жители Лисьих Гор пересели на велосипеды и 8 километров пилят до Лихославля — тоже вариант. Есть и такси. Но дорого — 80 рублей, да и подъезжает оно только к повороту на Шлюз, а это 2 километра от станции. Дальше дороги нет. Так что лучше уж пешком или велосипед.

«Здесь вообще нужен физический труд, — говорит Анна Чеславовна. — Как потопаешь, так и полопаешь».

Сейчас домашняя Лада и даже Феодосия кажется Анне Чеславовне «навроде утренних снов» — очень добрыми, но невозвратимыми. Вся ее жизнь оказалась завязана на железку.

«Я раньше думала, что железная дорога — самая безопасная в мире вещь. Не самолет же, не машина — две железяки и поезд, — говорит Анна Чеславовна. — А все очень страшно на самом деле».

Перечисляя свои прежние обязанности на железке, Анна Чеславовна говорит через запятую: «Людей, на куски разрезанных, собирала».

За 20 лет работы на железке она «собрала» их добрую сотню.

«Люди засыпают в электричках. Проезжают свой Лихославль, выскакивают на Шлюзе. Следующей «собаки» не ждут, возвращаются прямо по путям. А с моего опыта: если человек выпил немножко и по путям — 50 процентов, что не дойдет. Зимой больше: по откосам сугробы, и люди идут ровно по рельсам. Не каждый успеет отскочить».

«А иногда и на моих глазах. Мальчик бежит мимо моего дома. «Тебе куда?» — кричу. «Мне в Лихославль». Я говорю: «Стой, электричка проедет сейчас, на ней доберешься». А он: «Тетенька, я дальше побежал». И спрыгнул на пути. И тут 24-ка, «Юность». Радуга красная такая. Он лежит — мешок фарша. Пока ментов вызывали, то-се, чайки, вороны спустились. Сидят, поклевывают уже. Я мужу говорю: «Давай простынкой накроем его». Потом говорили, что был обкуренный. Ни документов, ничего, захоронили как неизвестного. А мама и бабушка его через фото в газете нашли».

«Запомните: когда поезд сбивает человека, он не останавливается, — говорит Анна Чеславовна. — Нет смысла. И если кто-то выскакивает на пути прямо перед паровозом, машинист чаще всего не притормаживает даже. Потому что тормозной путь у скорых обычно за тысячу. А если включать экстренное, вагоны через голову полетят. Просто звонят дежурному: «На таком-то километре человек попал под поезд». Не «мы сбили», а просто — «под поезд». И все, рейс продолжается».

В 2000 году Мурманский 182-й искалечил ее сына Гену. Тоже на ее глазах. «Генка спешил на электричку, перебегал пути. Думал, что навстречу электричка ползет, а оказался скорый. Выломана височная кость, правый глаз выпал на щеку. Трепанация черепа, пластика, три года по больницам. «Поэтому и не взяли в армию, и специальности не получил», — вздыхает Анна Чеславовна. Генка халтурит в Москве на стройках, «но что заработает, то и пропьет».

А четыре года назад у Анны Чеславовны погиб старший сын Петя. Разбился в Москве на машине: отказали тормоза. «Полгода пытались выходить, а он все равно умер, — тянет Анна Чеславовна как-то растерянно. — Я думала, тоже сдохну, а надо же, живу еще». И теперь, когда Анне Чеславовне звонят по вечерам, она то и дело говорит: «Петя, здравствуй». А потом вспоминает.

Анна Чеславовна с мужем и сыном занимает только половину первого со стороны Москвы дома. А во второй живет местная сумасшедшая — Нинка, Нина Ивановна Смирнова. Ее родители тоже были путейцами, а потом умерли. И сейчас Нина одна.

То ли серое пальто, то ли плащ, то ли халат и розовый платок вокруг головы. В детстве Нина тяжело переболела менингитом. И теперь она орет на проходящие поезда: «Чего хотят?! Зачем ездиют?! Рельсы разгромить! Бомбу кинуть! Повесить и осудить!»

— Нинка, а че там наши соседи-цыгане делают? — подмигивая нам, спрашивает Анна Чеславовна.

— Известно чего! Жарят-парят! Обуваются— одеваются! — орет Нина.

— Нинка у нас — прокурор! — смеется Чеславовна.

— У меня камера есть! — вопит Нинка. — Видно, что тащат! Все цыгане тащат!

Половина Нины кажется другим домом. Спертый запах, груды тряпок по углам, пол устелен обрывками газет. Батареи банок: Нина их собирает и отмывает. Потолок в серых разводах — когда-то тут топилась печь. Сейчас не топится: нет дров, и Нина спит в одежде. На столе, на шкафу, под кроватью — стопки газет. Когда Нина получает свою пенсию 6200, она едет в Лихославль и покупает все газеты, которые найдет в киоске.

«На 700 рублей где-то. Знакомая в том киоске работает, на Нинку не нарадуется, — рассказывает Анна Чеславовна. — Кроссворды, спорт — все гребет».

Еще на столе стоят три свежих, очень красивых, с умом составленных букета. Все свободное время Нина собирает цветы.

Анна Чеславовна отдает Нине старые вещи и раз в две недели пускает ее помыться в свою баню. Хотя соседство, конечно, некомфортное: «Нинка ж не топит. Зимой стенка в спальне моей, что с ее половиной граничит, инеем схватывается».

— А дров вы ей не подбрасываете?

— Так все равно у нее дымоход забит!

Ложится Нина не раньше двух: «Хожу! Брожу! За каждым слежу!» — «Иногда спишь, а она стучит в окно бутылкой, — жалуется Анна Чеславовна. — Я ей: «Блядь, Нина, отъебись, голова болит». А она: «Пусти меня, поговорить хочу». Пускаю. А то совсем одичает».

А еще Нина часами следит за другими обитателями Шлюза — цыганскими детьми. Своих детей у Нины нет. И никогда не будет. Анна Чеславовна шепотом рассказывает, что «Нинка встречалась с одним и понесла, так мать ее в больницу в Тверь, а там все выскоблили и перевязали, чтобы ничего и никого больше».

Второй дом в Шлюзе нежилой. Здесь останавливаются рабочие, когда ремонтируют рельсы. Цыгане живут в двух домах с другого края платформы. Один дом занимают дед Николай и его русская жена Надя. В другом — большая семья: цыганка Лена, ее муж Саша и семеро детей — от года и девяти месяцев до семнадцати лет.

— Саша, Маша, Коля, Света, — начинает перечис лять Лена. — Тьфу ты, много их больно!

Она, подбоченясь, стоит в дверях дома. А ее чумазые дети невероятной красоты виснут на перилах, раскачиваются на заборах, бегают в высокой траве. У Русаковых нет ни огорода, ни сада, ни скотины. Заросшая полынью и крапивой земля.

— Чем кормимся? Халтурим. Муж по строительству, я кому огороды копаю. Да 4 тысячи детского пособия. Вот и весь наш бизнес.

Дети собирают грибы и валежник, ягоды и металлолом. В школу никто из них не ходит. «Какая им школа, если одна электричка в день!» — восклицает Лена. Лукавит: Русаковы только год назад переехали из Новгородской области, и школа там была. Просто «у нас это как-то не очень принято. Я сама только 4 класса имею. Учу их сама немножко». Читать и писать маленькие Русаковы не умеют. Кроме старшей, Маши, — она может написать свою фамилию. Вся стена дома исписана мелом: Маша тренировалась.

В доме есть телевизор, и все знания о мире за границей станции Шлюз дети черпают оттуда. Старшие, правда, бывали в Лихославле. В Москве не бывал никто. «Некогда мне с ними кататься!» — смеется Лена.

А вот телефона в доме нет. Был мобильный, но потеряли. И поэтому, когда две недели назад у маленького поднялась температура, вызывать «скорую» бегали к Чеславовне. «Скорая» согласилась доехать «до поворота». И Лена «летела» сначала через рельсы, а потом 2 километра с маленьким на руках.

Анна Чеславовна с цыганами старается не общаться. Во-первых, «грязные». Во-вторых, выкапывали ее картошку. В-третьих: «Зарезала я поросеночка, а мяско засолила в банках. Так они у меня банку-то и спиздили!» А было так. Чеславовна оставила подвал открытым… Не подвал — сокровищницу с многолетними запасами. «Раньше с южных поездов покупала персики, вишню, черешню, да и свое закатывала — лечо какое, грибы. Банок 200 за лето получалось». И вот возвращается Анна Чеславовна с работы, а муж ей говорит: «Сиганул кто-то из подвала, прямо мимо меня, и с банкой». — «Ну я сразу к цыганам. — Дверь открываю, а они вокруг банки сидят. Мяса там было — килограмма 4,5, так на донышке только и осталось. Хлеба у них, видимо, не было, еды вообще никакой не было, так они мясо так и ели! Без гарнира!!! — возмущению Анны Чеславовны, кажется, просто нет предела. — Я орать, а папка их, Саша, схватил лопату и чуть мне голову не размозжил. Я психанула, вызвала ментов, благо друзья надежные имеются. И теперь эти ко мне больше не суются. Только так иногда: дай, мол, грибочков».

Вечернее развлечение на станции Шлюз — смотреть на «Сапсаны». На перрон выходят за полчаса. Все: Анна Чеславовна, Нинка, Лена с детьми, Николай с женой Надей. И сразу же обрывают одичалую сирень — сделать веники от комаров: «Ядовитые скотины».

Но вместо «Сапсанов» по рельсам ползет какое-то чудище с красной мордой.

— Маневровый, что ли? — бросает семилетний Коля.

— Нет, ты че, дурак, это обкатной вагон, — поправляет его Света.

Дед Николай — колоритнейший цыган с беломориной в зубах — хвастается: «Богатый я внуками. 30 их у меня. Четыре сына было еще, выжило, правда, два. И дочка. Хорошая семья. Настоящая. Большая». Николай 16 лет проработал обходчиком. Теперь следит за детьми: «Хех, усмотришь разве! По рельсам бесы так и скачут!» «Бесы» довольно смеются.

Два вечерних «Сапсана» обитатели станции Шлюз пропускают молча. Только Маша теребит веревочку на шее — с крестиком и одинокой золотой серьгой.

Потом еще курили и смотрели вслед последней «птичке». Там была Москва.

— Вот ни за какие деньги в этой Москве не стала бы жить, — вдруг сказала Лена. — Каждый день там такая… это… тусовка.

— И не наша это судьба, — сказал Николай.

— И не судьба, — согласилась Лена.

Потом все пошли спать. Только Анна Чеславовна еще немного посмотрела перед сном два свои любимых канала — «Охотник и рыболов» и «Телемагазин». А «прокурор» Нинка ушла гулять, и не было ее до двух ночи пятнадцати минут, как она нам потом и доложилась.

До станции Локотцы нас провожает сын Чеславовны Гена. 3 километра идем по плитам, которыми выложена колея вдоль рельсов. Вроде по расписанию поездов быть не должно.

Гена рассказывает нам, что скоро у него начнется совершенно другая жизнь. Гена собирается устроиться в центральную больницу Твери работать охранником. «Только учиться на охранника надо целых 10 дней, — объясняет Гена. — А потом все — работа. Можно даже выбить график два через два. Не могу я существовать на этом Шлюзе».

Плиты шатаются и гремят. Шпалы зарастают мхом, лишайником и тонкой травой с белыми цветами.

Электричка Тверь — Бологое

Проезжая Муташелиху

222 км от Москвы, 423 км от Санкт-Петербурга

В электричке весело, даже, пожалуй, слишком. В середине вагона — гогочущая компания.

Женя, Серега, Юра, Антон и его девушка Валя.

Шашлык, пиво, чебуреки, очень паленая водка.

Ребятам жарко, сидят в одних шортах, футболки валяются рядом. Валя обмахивается рукой.

В Твери они дернули стоп-кран. Потому что «не все девушки успели до поезда добежать».

— Рука, блядь, затекла его держать. Онемела! — кричит Женя на весь вагон. — Я ору: «Быстрей, быстрей!» А они девушек затаскивают. Эй, девчонки, ну че, спас ли мы вас? А? Че молчим?

Судя по кислому выражению лиц, три спасенные «девчонки» уже и сами не рады, что успели на эту электричку.

Женя, Юра, Серега, Антон и Валя вместе ездят на электричке каждый день. Кроме Сереги (он обычно выходит на станцию раньше), они все живут в Калашникове и вместе возвращаются с работы домой.

Женя и Серега — кладовщики. Юра про себя ничего не рассказывает. Антон — «мент поганый», сержант, сейчас учится, как доучится — пойдет на повышение. Валя — тоже пока что учится.

Антон и Валя встречаются уже три года. «На платформе и познакомились, — рассказывает Антон. — Только она в одну сторону стояла, а я — в другую. Так я прямо на рельсы прыгнул, чтобы у нее взять телефон! И закрутилось-завертелось! Давай целоваться, э!» Валя краснеет и отбивается.

«Ментом работать нестрашно, — говорит захмелевший Антон. — Нас же много, и у нас — оружие. Это нас люди боятся! И всякие чмыри нас боятся! Да и какие в Твери преступники? Наркоманы удолбанные одни!»

По проходу пробирается дед, трясет газетами. Газет не берет никто.

Женя вдруг хватается за газету, пытается вырвать. Но дед, оказывается, готов: товар держит крепко. Орет:

— Руки убрал живо!

— Да я посмотреть! — оправдывается Женя под общий смех ребят. — Я б денег тебе дал! Много!

— Денег я не видел, — строго говорит дед. — Только руки твои видел.

— Ладно, дед, замолк уже! — говорит Антон. — Пошел-пошел!

Дед уходит. Ребята продолжают пить. Серега подходит к девушке на соседней скамье и начинает перебирать ее волосы. Девушка сначала огрызается, потом жалобно уговаривает его перестать.

Вместе выходим в Калашникове.

В тамбуре за руку Жени цепляется какой-то мужик в джинсовой куртке:

— Парни, где милиция?

— Вот милиция, — Женя показывает на совершенно пьяного Антона. — Чего тебе?

— Багратян раздел меня. Снял все, часы, деньги. Фамилия: Ба-гра-тян. Там! — мужик машет рукой в сторону соседнего вагона.

— Иди проспись! — орет на него Антон, выпучив глаза. Парни хохочут, ссыпаются со ступенек. Платформы в Калашниково нет, и Антон помогает Вале спуститься: на 10-сантиметровых шпильках самой с электрички не слезть. Электричка дергается, отъезжает.

Станция Калашниково

231 км от Москвы, 419 км от Санкт-Петербурга

«21.03. «Сапсан» прошел», — говорит Ваня в рацию. «Еще парочка, и можно идти спать», — говорит он нам.

Ваня — «цербер». То есть человек, который охраняет «Сапсан».

«Цербером» быть непросто. «Церберов» все ненавидят. Не за то, что они охраняют «птичку». А за то, что их зарплата вопиюще не соответствует уровню дохода местных жителей. «Цербер» получает 1300 в сутки. «То есть я работаю 15 на 15 и за две недели спокойно делаю 20 штук, — говорит Ваня. — Ну где бы я еще такие деньги заработал?»

Ваня родом из Тамбова. Армия, потом работал охранником за 10 тысяч в месяц, потом повезло: завербовался в Москву, а оттуда его и отправили в Калашниково — охранять «Сапсан».

«Работа не то чтобы сильно сложная, но муторная, — рассказывает Ваня. — Пропускаешь каждую «птичку», передаешь время ее прохождения по рации следующему посту. И наблюдаешь за обстановкой до и во время прохода. Камни у нас не кидали пока, а вот бегать перед поездом пытались. Нужно задержать силой или убедить подождать, пока поезд пройдет».

Живут «церберы» тут же, на станции — в вагоне на запасных путях. Электричества в вагоне нет, воды тоже. К комарам «вроде привыкли». Мыться «церберы» ходят в калашниковскую баню. Кипяточек — «Роллтон развести» — им наливают девочки-кассиры на станции.

Но это еще ничего. Завтра Ивану предстоит дежурить в Левошинке: «Вот там вообще пиздец. Не то что спать — присесть негде». Вообще-то в Левошинке Ваня дежурить не должен. Но «мы с ребятами станциями меняемся, чтоб им не так тяжело». Всего на Калашниково и Левошинку приходится пять «церберов». Двое из них местные, и график у них 2 на 2, «как у нормальных».

— А мне пятнадцать дней помучиться — и домой, — улыбается Ваня.

Дома его, впрочем, никто не ждет. Жены и детей у него нет.

— Я еще сам не решил, зачем мне эти деньги, — при знается Ваня. — Работа — роскошь, от нее не отказываются. Может, потом путешественником буду. Вот в прошлом году я ездил в Украину, к морю. Понравилось, можно и еще. И Питер я ни разу не видел. Там, что ли, правда в белые ночи девушки в солнечных очках ходят?

Из станции выходит кассирша Ульяна. Молча отсыпает «церберу» семечек. Становятся рядом, начинают щелкать.

— Что, жалуешься? — спрашивает Ульяна «цербера». — Грех тебе жаловаться, морда ты наетая!

Оба смеются.

Ульяна живет в деревне Гриствянка, которой нет ни на одной карте, кроме военных. И каждый день она «топает» 11 километров до станции и 11 километров обратно. «Зато какой фитнес, девочки, — щурится Уля. — Зимой еще весила 104, а сейчас уже 73, красота».

Вообще-то у Ули есть целых два образования. Среднее — «Экономический работник лесной отрасли» и высшее — «Социально-культурный работник». Но оказалось, что кассиршей работать выгоднее.

— Искала и в Твери, и в Калашникове, и в Лихославле. ТЮЗы, ДК, концертные залы. Потолок моей специальности — 5 тысяч, — говорит Уля насмешливо и зло. — Была открыта вакансия режиссера в Тверском драматическом. 4300 в месяц. В Калашникове в ДК мне говорят: «Больше 5 не поднимешься ни при каком раскладе». Я спрашиваю: «Совмещать можно?» Ах нет? Ну и до свидания!

Работая кассиром, Уля получает «почти 12». И хотя пытается убедить себя, что работа хорошая и «необидно», чего там — обидно, конечно.

«Я ведь осознано шла на эту специальность — «Социально-культурный работник». Шесть лет учебы, хороший диплом. Книг сколько прочитала. А оказалось, кассиры стране нужнее, — смеется Уля. — А вообще, на следующий год я попробую во ВГИК на сценарный пробиться».

Еще из вариантов трудоустройства в радиусе 11 километров от Улиного дома есть лесопилка и электроламповый завод. «Его долго финансировало Минобороны, потому что оборудование под изготовление лампочек легко переделать под изготовление гранат. Но недавно завод выкупил один человек. И творит там теперь, что хочет. Себя не уважать — там работать».

В Калашникове живет 4700 человек. «Вообще, местные живут огородами, — объясняет Ваня. — Еще лес валят — кто по лицензии, кто на сторону. Ну и браконьерствуют, то есть охотятся. Вы не думайте, они не для понтов, ни шкуру на стену, ни тушку на рынок. Просто один лось — это 100 килограммов мяса. Это типа на зиму семью обеспечить».

Еще в лесах вокруг Калашникова водятся кабаны, медведи и даже рыси. «Бабка из Федоськина два года назад пошла по грибы. И пропала, — пугает нас Уля. — Нашли объеденную. А головы так и не нашли». А зимой — редко, но бывает — пролетают полярные совы.

Еще реже, чем сов, здесь можно увидеть только местных милиционеров. «Сегодня двое по перрону шли, — рассказывает Уля. — Так девчонки все из касс выбежали — посмотреть».

До главной площади от станции доходим за пять минут. Пара лавочек, травяной газон.

И точно такой же Ленин, как в Редкине.

Местные объясняют, что не точно такой же. На груди у калашниковского виднеется шрам от сварки. Месяц назад местный парень решил сдать вождя на цветмет.

— Отпилил верхнюю часть, а она и грохнулась на него, — рассказывает поддатая Алена, держа на руках двухлетнюю племянницу-именинницу (празднуется ее день рождения). — Так Ленин порвал ему живот и селезенку. До сих пор в больнице в Твери мальчик лежит.

А Ленина только пару дней назад как приварили и серебрянкой подкрасили.

До этого нижняя часть вождя три недели стояла, прикрытая простынкой.

Дальше — Дворец культуры имени того же Ленина. У каждой колонны угнездилась компания. Густо накрашенные девочки обмахиваются березовыми вениками: комары. Подходы к ДК густо усыпаны уже пустыми бутылками. У калашниковской молодежи есть еще одно развлечение — «горящие карты». Это когда проигравший в «дурака» должен поджечь какой-нибудь дом.

«Зато теперь пожарная часть Калашникова чуть ли не самая профессиональная в области», — говорит Уля.

Дальше — школа (зданию 120 лет), затем — училище, «поновее» — 75. И — пожарище от сгоревшей больницы, заросшее фиолетовыми цветами. Уля рассказывает, что каждые выборы здесь начинаются с того, что больницу обещают отстроить заново. Но дальше фундамента дело пока не продвинулось. И из Калашникова едут лечиться в Тверь — за 64 километра.

Напротив руин больницы — амбулатория. Здесь можно получить скорую медицинскую помощь. Перегнувшись через забор, смеются две нянечки в белых платочках. Тут же топчется бабушка — Галина Михайловна, 73 года. Галина Михайловна услышала, что в амбулатории скоро откроют дом престарелых, и пришла «встать в очередь»: «Одинокая я, немощная, заботиться обо мне некому, так я к вам пойду. Вот только картошку докопаю и сразу пойду».

Калашниково заканчивается. Начинается лесная дорога, которая, по словам Ули, вскоре перейдет в «непролазное месиво». Уле пора обратно на станцию, а нам предстоит пройти семь километров до деревни Бухалово.

Пытаемся дать Уле наши телефоны: чтобы было где остановиться, когда приедет поступать во ВГИК. Уля телефоны брать не хочет:

— Обойдусь. И знаете, мне нечего делать в вашей Москве. Там надо просить, заискивать, быть обязанной. По телевизору: «связи, связи, связи…» Я, наверное, слишком гордая. Я хочу здесь хозяйкой, в своем хуторе. Чтобы и дом на солнечных батареях, и канализация, лошади, и собаки, и машина-внедорожник. Я знаю, что для этого нужно много работать.

— Я много работаю. Мне 26, и я все время работаю, — говорит Уля. — Но, наверное, чтобы сбылось, надо жить в другой стране.

Затем Уля подробно объясняет, что, если встретим медведя, надо «взять палку побольше, поднять руки и махать ими над головой — тогда он подумает, что перед ним большой зверь, и, наверное, уйдет». «Не кричите только, — говорит Уля. — зверей это очень раздражает». Уходит.

Бухаловский переезд

236 км от Москвы,

414 км от Санкт-Петербурга

От поселка Калашниково до деревни Бухалово мы шли около двух часов.

Лесная дорога, вначале вполне приличная, с каждым шагом становилась все хуже, потом свернула в поле и просто исчезла. Дальше направление задавали несколько глубоких выбоин, оставшихся, видимо, от грузовых машин. Идти приходилось быстро, иначе ноги просто уходили в землю. Подгоняли и тучи комаров. Насекомые забивались в ноздри, в уши, легко прокусывали матерчатые кеды. Смотреть приходилось исключительно вниз — не подвернуть ногу, не сползти в грязь.

А потом мы по очереди до колен ухнули в наполненные водой ямы, и искать, где посуше, стало бессмысленно. Мы потеряли ощущение времени и топали, топали, топали. Дорога снова свернула в лес.

К деревне Бухалово мы вышли уже ночью. Над двумя рядами деревянных домов вырастали две вышки сотовой связи и один-единственный горящий фонарь. Рядом скучал завязший в грязи и уже заросший травой ржавый трактор.

В Бухалове — 65 домов. Сложно поверить, но когда-то здесь был животноводческий совхоз, школа, магазин, клуб и медпункт. Была, конечно, и дорога.

Теперь единственная связь деревни с миром — это железка. Раньше здесь останавливались все спировские, академические, вышневолоцкие и бологие электрички. С появлением «Сапсана» количество «собак», останавливающихся на станции, сократилось ровно вдвое. А сейчас отменили и первую утреннюю электричку, и все вечерние в сторону Бологое.

Администрация сельсовета Краснодарского сельского поселения, которому принадлежит Бухалово, сидит в селе Бердичево и в деревне появляется раз в несколько лет на тракторе — на выборы. Но два года назад разъяренные местные алкоголики погнали «мужика с ящиком» через всю деревню. Больше администрация в Бухалове не появлялась.

30 мая тетя Валя — Валентина Михайловна Алексеева — вышла на пенсию. 39 лет оттрубила слесарем-ремонтником на тверском хлопчатобумажном — хватит. Собрались всей деревней отмечать. Послали гонца на электричку за продуктами, накрыли столы. Расселись. И тут рухнула печка.

— Атомная бомба отдыхает! — смеется тетя Валя. — Взрыв, пыль… Отчихались, а сами все серые, и вся еда ровным слоем крошки присыпана.

Печку не отремонтировали до сих пор. Стройматериалы в деревню можно привезти только на той же электричке. «Скоро жить будем в этих электричках!» — говорят местные.

И продукты тоже можно привезти только на «собаке». Раньше в деревню кое-как ездила автолавка. Отважный дагестанец Рагим на «уазике» за 4–5 часов добирался до деревни от Калашникова. И даже накатал себе какую-то тропку. Но лесовозы опять ее разбили. И разъяренный Рагим сказал, что ремонт машины после каждого посещения Бухалова «стоит дороже, чем я тут с вами наторговываю». И ездить перестал.

Из «продуктов» в деревне теперь продают только «чернуху» — разведенный стеклоочиститель.

Водопровода в деревне, конечно, нет. И бабушкам за водой нужно пройти всего-то 800 метров — до деревенского колодца. Но колодец давно не чистился, и потому эту воду можно использовать только для мытья полов и посуды. А для питья воду нужно набирать на роднике — 2 километра от деревни.

От деревни до станции Бухаловский переезд — километр с небольшим. Дорогу до железки бухаловцы построили сами — «выходили все, кто мог лопату в руках держать».

Платформы в городском понимании этого слова просто нет. Сложнее всего, конечно, на электричку забираться. «Руками, подбородком — чем угодно по ступенькам ползешь, только бы залезть, — рассказывает тетя Валя. — Повезет, если ребята в тамбуре курят — они за шкварник хватают и тянут наверх. А бабок обычно еще и сзади толкают. Ноги-то у старух на метр не поднимаются уже». Но, как правило, попытка затащить старух в электричку заканчивается «аутом»: «Бабки падают как жуки на спину и руками шевелят».

Чтобы удачно выйти из электрички в Бухалове, тоже есть свои хитрости. Относительно ровное место для выхода длится ровно два вагона. Поэтому садиться нужно в первые два вагона. Иначе придется прыгать в канаву. Впрочем, машинист часто проскакивает платформу, и в канаву приходится прыгать все равно. Бухаловской героиней стала Анька Ботина. Везла маму из Тверской больницы после сложнейшей операции на бедре. Машинист снова проскочил ровное место, и за распахнутыми на минуту дверями оказался овраг. Аня спустилась сама, выгрузила маму, а затем нашарила камень и залепила в стекло кабины. Стекло, правда, не разбилось — сил не хватило. Но душу отвела.

Еще в центре деревни есть могила летчика, который разбился здесь во время войны. Раньше на 9 мая вокруг могилы составлялись столы из досок, и вся деревня праздновала. Теперь обычай пришлось отменить — все доски ушли на дорогу до станции.

На зиму из деревни уезжают все, кто может. В отличие от Рагима, который продавал основные продукты без наценки вообще, поставщики дров не стесняются задирать цену. Чтобы протопиться зиму, надо заплатить 10–12 тысяч — немыслимую здесь сумму.

О том, что мимо станции идет «Сапсан», местные жители узнают по помехам в телевизоре. В Бухалове ловятся два канала — 1-й и 2-й соответственно. «То есть если война начнется, узнаем», — серьезно говорят бухаловцы.

Внимательно смотрят, пожалуй, лишь «Малахов+», записывают рецепты. Ведущая с тревожным лицом декламирует: «Следующий наш герой считает, что коктейль из чистотела и мать-и-мачехи помог ему победить неизлечимую язву желудка». Последний раз врач в деревне была два года назад. «Собрались в доме у одной бабушки. Она провела массовый прием, померила давление, выписала рецепты».

Если в деревне случается больной, его грузят на «говняную тележку» — тачку для навоза — и везут на станцию. Там сажают в первую проходящую электричку и по громкой связи просят машиниста вызвать к ближайшей крупной станции «скорую». Машинисты привычные — вызывают.

Вот однажды тетя Валя, прыгая с электрички в овраг, сломала себе ногу. «Это была последняя электричка, — рассказывает тетя Валя. — Пришлось ждать утренней. За ночь нога так распухла, что не влезала и в резиновый сапог. И везли меня на «говняной тележке» в белом моем плаще. До Твери в тамбуре сидела, как бомжиха. А там «скорая» меня встретила».

Если больной нетранспортабелен, начинается самое удивительное — лечение по телефону.

Три года назад Анатолий Стрельцов пережил инсульт. «Голова у него сильно болела, он на кровать прилег, — рассказывает его жена Валя. — Я подхожу, а у него глаза закатились и челюсть вывихнулась». Валя позвонила в «скорую». Дежурный врач долго расспрашивала о симптомах, потом вынесла заключение: нетранспортабелен. И посоветовала собрать все лекарства, которые есть в деревне. Из более-менее подходящих лекарств в Бухалове нашлись корвалол, коринфар, адельфан, фуросемид и энап. Повезло. Дежурная назвала дозировки и попросила перезванивать через каждые полчаса. Через сутки, опять же по телефону, врач решила, что больного можно «попробовать везти». И Анатолия повезли в Спирово — так же, ближайшей электричкой. Анатолий выжил.

Вообще Стрельцовы в деревне считаются почти олигархами. У них единственных есть лошадка по имени Венера и телега без бортов. Поэтому они могут себе позволить добираться до Калашникова своим ходом.

И Анну Кружанову, которую не успели довезти до электрички, Стрельцовы везли в Калашниково на телеге. Уже мертвую. Родственники очень просили — обычно трупы из Бухалова вывозят на тех же электричках, в тех же тамбурах.

Бабе Тоне — Антонине Андреевне Марковой — 89 лет, и уже 4 дня у нее нет хлеба. Сама она в электричку забраться не может — болят ноги, поэтому купить продукты просит соседей. А соседи пока в поселок не собираются.

«Что-то я разожралась», — самокритично замечает баба Тоня. Ведь если экономно есть, буханки хватает на пять дней. Остальной НЗ бабы Тони хранится в кастрюле, задвинутой под телевизор: пакет пшенки, гречка, макароны, мука, сахар.

Бабе Тоне повезло больше, чем большинству бухаловских бабушек. У нее есть дочка, и каждую зиму она забирает Антонину Андреевну в Карелию, в город Сегежа. Правда, что за Сегежа такая, баба Тоня не очень знает — ноги не ходят, и она сидит дома. Но на эту зиму хочет остаться в Бухалове. «Пора мне уже, девки. Все мои там, — говорит баба Тоня. — А в Карелии страшно помирать. Там не земля — одни камни».

Баба Тоня на жизнь не жалуется. Она вспоминает, как в 41-м эвакуировалась из крымской Шепетовки в Саратовскую область. Поезда, товарняки и 70 километров пешком с полуторагодовалой дочкой на руках. Девочка эвакуации не перенесла — так и умерла на руках у Антонины Андреевны. И вот тогда было действительно плохо, а сейчас просто очень нудно и бессмысленно.

«Я пережила больше, чем ваша Анна Каренина», — говорит баба Тоня без всякой рисовки.

На 65-летие Победы губернатор Тверской области Дмитрий Зеленин прислал ей два махровых полотенца. Одно розовое, другое красное. Антонина Андреевна их

пока не разворачивала. «Мыться-париться» в Бухалове ей особо негде.

Администрация Спировского района проявила большее понимание ситуации: прислали пачку чая, конфеты и 100 граммов водки.

Леонтьево

294 км от Москвы,

356 км от Санкт-Петербурга

Леонтьево «Сапсаны» проходят совсем тихо — буквально ползут. Тут идет ремонт дороги на Москву — 17 парней в оранжевых робах распиливают рельсы. Потом, прямо вместе со шпалами, специальной машиной, похожей на паука, поднимают и сваливают на откос, экскаватором выгребают старую щебенку, насыпают свежую. Работают быстро: во-первых, надо закончить до двух часов дня — должны пустить поезда, во-вторых, повар Коля сегодня готовит плов, а уже доподлинно известно, что кусков курицы там будет только 14.

Здание станции заколочено, окна забиты металлическими листами. Зато через железку есть автомобильный переезд, и — совсем роскошь! — по обочине тянется сетка-ограждение. Сетку здесь поставили, после того как этой зимой поезд протащил машину, выехавшую на пути, «аж до самой Цны». Через зазоры между секциями уже протоптаны тропинки.

12 января 35-летний безработный леонтьевец Михаил Самарцев кинул в «Сапсан» ледышку. Попал — в шестом вагоне выбило стекло. Ущерб РЖД оценили в 120 тысяч рублей.

«Я не верю, что это он, — говорит его мать Нина Федоровна. — Менты просто пошли и взяли пьяную компанию у станции. У него у одного не было паспорта, вот и повесили все на него».

Нина Федоровна живет в поселке Солнечный — через железку от Леонтьева — и работает учительницей в здешней школе. Ведет третий класс — 8 человек.

Ее муж, Владимир, извиняется и уходит копать огород. Чтобы прокормиться, Самарцевы сажают картошку и держат овец.

«Мишка у нас все потащил, — жалуется Нина Федоровна. — Дуршлаг — уж что там металла — и то стащил. Сковороды все. А потом приходит и просит поесть. Я говорю: «Тебе на чем разогревать-то?» Муж обвиняет меня, но разве я виновата? Вот Лена, дочь моя. Они вместе росли».

Лена — гордость Самарцевых. Окончила Тверской государственный университет, выучилась на биолога «с экологическим уклоном». Очень увлекалась философией, «Аристотель и Кант — ее любимые», ездила на научные конференции. Говорит по-итальянски. Пишет стихи и прозу.

Работает Лена на Валдае, бухгалтером на биологической станции. А в свободное время переводит стихи молодого итальянского поэта Марчелло Менни и выкладывает в их в Интернет.

«Может быть, лучше и не бороться,

и оставить надежды

в туманных пространствах…»

Нина Федоровна пытается найти фотографии Миши. Самая поздняя — десятилетнего возраста. «Может, у него сил не хватило? — пытается она оправдать сына. — На жизнь сил не хватило? Он учился на выдувальщика в училище. Хотел работать на «Красном мае» — завод у нас тут недалеко, тут еще кремлевские звезды отливались. А завод закрыли. Он и начал пить. Но нельзя же руки опускать. Или всем сил по-разному положено?»

Когда Нине Федоровне перестает хватать сил, она начинает вспоминать свой класс, который выпустился в прошлом году: «22 ребенка, и все такие замечательные, такие дружные, такие добрые. Двое поступили в лицей!» Но, начав вспоминать детей, прошедших через ее руки, она уже не может остановиться: «Было у меня. Сначала мальчик перестал ходить в школу. Вроде как у матери денег не было оплачивать какие-то школьные расходы. А потом его нашли замерзшим на сеновале. А на следующий год заживо сгорели еще два ребенка — брат и сестра, 9 и 7 лет. Их мать, моя соседка снизу, стала ходить на трассу. Ну, пошла в очередной раз, а электричества не было. И она зажгла детям керосиновую лампу… Теперь пьет».

«Как после этого понимать жизнь? — спрашивает Нина Федоровна. — Кто-то спасается, кто-то нет. Почему? Теперь я верю в мойр — слепых греческих баб. Они плетут судьбу человеку из того, что подвернется под руку, и обрезают нитку, когда хотят. Только так я еще что-то здесь понимаю».

— Я уже не верю, что Миша сможет подняться, — говорит Нина Федоровна. Она уже давно плачет, не замечая этого. — Если я, мать, говорю: «Возьми веревку».

Мишу Самарцева нам найти так и не удалось. В доме-бомжатнике у железной дороги пережидает дождь его собутыльник Леша. «Нет Самары. В Цну ушел или в город уехал».

Зашли и в разрушенную казарму, где Самарцев иногда ночует. Ровный слой бутылок на полу, грязное тряпье у стены. Невозможный запах.

У магазина бухают молодые, здоровые парни. Пропивают зарплату Жени. Женя работает на железной дороге «вальщиком» — спиливает деревья, которые находятся на расстоянии 15 метров от путей. Если спиливать по 40 кубометров в сутки (10–12 часов работы), то к концу месяца зарплата составит нереальные 40 тысяч. Вот их-то и пропивают.

Женя подходит и просит: «Передай там, в Москве, что они — пидарасы!» У Жени к власти претензии. Во-первых, он сирота, сиротам положена квартира, а квартиры он не получил и живет в деревянном доме с дедушкой и бабушкой. Во-вторых, Юшкова, глава администрации сельского поселения, допустила, чтобы две бани в Леонтьеве были закрыты. «И теперь нашим старикам негде мыться! — орет уже изрядно поддатый Женя. — Мне негде мыться! А у этой бляди Юшковой коттедж на берегу озера!» (Проверили потом — так себе коттеджик. Очень не новый деревянный дом, и озера нет. — Е.К.)

— Вот я кошу от армии! И мне не стыдно, что я кошу от армии! Я лично ничего не должен этой стране!

Женя ведет нас знакомиться с Антоном, своим другом.

Антон Абдулхланов сидит на лавочке со своей бабушкой Лидией Викторовной. Антон прошел обе Чечни и готов поддержать военную тему.

— Моздок, Ханкала, Алхан-Юрт, Комсомольское, Червленое, — спокойно перечисляет Антон.

— У меня брат прошел Чечню! — орет Женя. — Однажды у него было плохое настроение, и он при бил свою жену к стене! Ноги и руки прибил ей вилка ми к стене! Это все Путин! Не может защитить свой народ!

— Две контузии, четыре ранения — два огнестрельных и два осколочных, — продолжает Антон.

— Мне нужен танк! И я раскатаю эту юшковскую администрацию по бревнышку! — вопит Женя. — А потом в Кремль! Путь меня посадят, но я убью Путина! И Медведева! Почему наши старики не могут мыться?

— Ой, да, доченька, мыться негде, в корыте воду грею, сама себя обтираю, — начинает причитать Лидия Викторовна. — Пускай Юшкову снимут, поставят хорошего! — и начинает плакать и мелко креститься.

— Баб, ну перестань. Ну, давай не нервничать, — успокаивает ее Антон, приобняв за плечи.

— Сраные козлы во власти! — вопит Женя.

Ни Жене, ни Антону, двум здоровенным парням, ни их приятелям, бухающим у магазина, похоже, просто не приходит в голову построить баню самим или нанять строителей. Но страшнее, что и Лидии Викторовне не приходит в голову попросить об этом внука.

«Сапсан»

Проезжая Угловку

381 км от Москвы,

269 км от Санкт-Петербурга

И вовсе он не такой быстрый, как нам рассказывали и как казалось снаружи. Средняя скорость — 190 километров, лишь однажды разогнались до 223.

Кресла с мягкими подушками для головы, большие панорамные стекла, «Обитаемый остров» по телику. В наушниках можно еще послушать музыку.

У каждого проводника — красивая серая форма и бейдж с именем и флагом, чаще всего британским. Флаг обозначает знание языка. Если подойти к «британцу» и спросить: «Do you speak English?», он ответит: «A little bit»[5]. Кофе стоит 50 рублей, а обед уже около 500. Курить нельзя, и народ выскакивает на редких минутных остановках на станциях и жадно затягивается. К пассажирам тут же несутся торговцы с лотками: копченые угри, хохломские ложки, вяленая рыба, семечки, водка, абрикосы. Проводники приходят в ужас и заводят: «Господа, мы отправляемся!». Но кто-то из пассажиров обязательно успевает купить какой-нибудь фарфоровый колокольчик или леща. Разговоры:

— 75 человек надо каждую неделю туда возить. Вот такая задача была поставлена. Я сказал: это глупость — делать доставку буровиков без вертолетов…

— Если вы хотите страховочку, то мы вам оформим, и под нужный процент…

— Дорогой Виктор Иванович, здравствуйте! — (Детский голос.) 4+4… 8+6… 12+7… 30+7…

— Это будет прорыв в российском судостроении — судно, которое способно за 10 часов на винтах дойти до…

— Ты знаешь, совершенно не впечатляющая эта его выставка, и с политическим подтекстом.

— Сейчас вы свободны, а потом, когда я закончу с этими господами, подойдите еще раз.

Очень дорого одетая и ухоженная беременная женщина лениво щелкает в своем блестящем Vaio, а затем принимается читать распечатку «Дело А.А., или Что делать в случае противоположных версий». Делает пометки на полях, хмурит лоб. В статье идет речь о борьбе московских и питерских психиатров вокруг расширения понятия «шизофрения».

(Генка Матижев со станции Шлюз говорил: «Обидно даже не то, что они летят мимо, в этом дворце. А то, что в окна не смотрят. Головы не повернут»).

Мы пытаемся смотреть в окно, но глазам вдруг делается очень больно — наверное, от скорости.

Поезд доходит до Москвы за 4 часа 14 минут.

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ТЕКСТ О PUSSY RIOT НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПУБЛИКОВАН ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ

Плиты

Ничто не забыто, но кто-то потерян. Праздник Победы в одной отдельно взятой деревне

12.05.2010

Из Москвы выдвинулись в 4 утра на двух машинах. Николай Николаевич Пехлецкий, два сына и племянница.

До села Днепровское Смоленской области — пять часов на хорошей скорости.

Первый раз Николай Николаевич приехал в Днепровское два года назад. Приехал, потому что в интернете обнаружилось, что там захоронен его отец, погибший под деревней Кобылино 29 ноября 1942 года. В сельской школе хранились списки воинских захоронений. И в списках Николай Николаевич нашел отца.

Место захоронения — братская могила — заросло лопухом и крапивой. Там не стояло ни одного имени. Только цифры. «Я сначала хотел только отцу памятник поставить, — говорит Николай Николаевич. — А потом подумал: «Они же все погибли вместе». И нашел человека, который оплатил мемориальные плиты для братской могилы. Собственно, на торжественное открытие этих мемориальных плит и ехали на двух машинах пять часов.

38-летнего Николая Ивановича Пехлецкого, директора комплекса детских домов Подмосковья, на фронт не брали. В паспорте стоял штамп: «Не годен к в/о». Он очень плохо видел. Носил не очки даже — линзы из толстого стекла, похожие на телескопы. Зачем такому на войну?

На то, чтобы уломать военкомат, у Николая Ивановича ушло полгода. И в декабре 41-го он все-таки ушел на фронт.

14-летнего Николая (тогда его звали Октябрь, имя отца он взял потом) это здорово разозлило. До войны он очень ревновал отца к его работе. Каждый день директор детдомов вставал в шесть и садился на электричку — объезжал подведомственные участки. Возвращался поздно вечером и падал как подкошенный. Чтобы подольше побыть с отцом, Николай даже жил в детдомах по неделе, а то и по месяцу. И все равно отца все время что-то отвлекало. Эти чумазые детдомовцы, казалось, директору ближе, чем родной сын.

В отпуск с фронта Николай Иванович приехал только однажды, на пару дней. И как назло — загорелся детдом, Николай Иванович сорвался ночью и уехал. Вот такой получился отпуск.

Зато до ноября 1942-го он успел написать более 200 писем — «толстая такая стопочка». Начинаются одинаково: «Дорогая Клаша и Октябрь!» В письмах Николай Иванович подробно рассказывал, что с продуктами все хорошо: «Брынза, горох, американская колбаса, легкий табак», «в сумке есть печенье, масло, консервы, сахар». Неловко объяснялся семье в любви: «Побывал я во многих местах, придется побывать еще не в малых местах. С каким удовольствием я побывал бы у вас сейчас». Спрашивал, как справили день рождения сына, советовал запасаться продуктами на зиму. В общем, совсем не боевые письма. Иногда в строчках чувствуется какая-то совсем гражданская растерянность: «Очень тяжело принял смерть Д.И. Шестерикова. Хотя вроде здесь у нас это обычное дело». А вот Сталина в письме ни разу не упомянул, что сына очень удивляло. Письма в основном карандашные, но есть несколько, написанных ручкой. Некоторые строчки были замазаны синим химическим карандашом: постаралась военная цензура.

А потом письма перестали приходить. Жена и сын все поняли и «стали готовиться». Но как к такому подготовишься? Сначала пришло письмо от командира дивизии. Командир рассказывал, как политрук Пехлецкий, поднимая солдат в атаку, был застрелен, и еще перечислял, сколько танков было подбито в этом бою. Потом пришла похоронка. А потом мать вызвали в Кремль, и Калинин лично вручал ей орден Отечественной войны — единственную награду, которую можно было выдавать родственникам умершего бойца на руки.

В похоронке сообщалось, что отец покоится под деревней Кобылино. Но когда до Кобылина удалось добраться, деревни уже не было. Не было и братской могилы.

Так случилось, что Николай нашел своего отца только сейчас — когда сам стал в два раза старше полуслепого директора детских домов, навсегда ушедшего зимой 41-го.

Село Днепровское обычным не назовешь. На 800 жителей — пять памятников Великой Отечественной, и два из них — на братских могилах. А так — село как село. Покосившиеся дома, куры копаются в траве, у дороги спит бородатый козел. Женщины в лифчиках полют первые сорняки, у закрытого сельпо загорают помятые мужики. Из общей картины выделяются только свежие, еще не крашеные заборы: на открытие мемориальных плит ожидается приезд администрации района, и заборы вдоль основной дороги решили отремонтировать.

Братская могила № 8, где захоронен Пехлецкий, — небольшой участок в самом центре села, огороженный синим заборчиком. Березы с черными кляксами вороньих гнезд. Здесь лежат тела 808 солдат и офицеров. Официально опознано лишь 513. Плиты, собственно, уже установлены — 11 гранитных досок. Остались последние штрихи. И глава администрации села Галина Константиновна Шевелькова — уже в праздничном наряде, но еще в резиновых ботах — протирает плиты тряпочками, выдергивает сорняки из клумбы перед могилой. Сыновья Николая Николаевича сажают тюльпаны (их купили на рынке в Вязьме по дороге). Еще клумбу украшают неловко воткнутые в землю и выгоревшие на солнце пластиковые цветы.

В днепровской школе — той, что следит за двумя братскими могилами и пятью памятниками, — 105 учеников. Уроки сегодня сокращены — руководство школы решило, что все ученики должны присутствовать на открытии мемориальных плит. И сейчас на крыльце скучают парни и девчонки в красных галстуках. Это пионеры. Еще в школе есть «жаворонки» (аналог октябрят) и вожатые (комсомол).

Нина Александровна Мельниченко, заведующая днепровскими пионерами, хвастается: «Есть и горн, и барабан, и галстук. Занимаемся КТД — коллективными творческими делами. Ухаживаем за могилами, памятниками, встречаемся с ветеранами труда, 9 Мая организуем фестиваль военной песни».

Складывается впечатление, что Великая Отечественная в школе — чуть ли не главная тема. На школьном стенде — справка о партизанском отряде «Народный мститель», действовавшем на территории района,

«Днепровское в годы оккупации», фотографии повешенных мирных жителей.

Директор школы Надежда Анатольевна Соболева говорит, что тема Великой Отечественной тут самая что ни на есть живая: «Вот за Уралом вообще не было немцев. А у нас, на Смоленщине, все пережили ужасы боев и оккупации».

Но вчера в школе случилось ЧП: «Один старшеклассник заявил: «Не пойду на открытие плит. Уроки закончатся — и я домой». Я с ним полтора часа разговаривала. Такого открытого сопротивления у детей нет обычно». Молчит и неожиданно признается: «Но кто знает, что дети на самом деле думают».

Есть у школы и самостоятельное исследование по братским могилам, благодаря которому Николай Николаевич нашел своего отца. Правда, историк Сергей Александрович Титов признается, что все исследование делала «фактически одна девочка»:

— Сейчас среди ребят очень мало фанатов этой темы. Точнее, совсем нет.

— А почему?

— Просто есть некоторые сложности с тем, как подавать материал, — вклинивается директор. — Сейчас нет госзаказа на тот тип гражданина, которого мы должны воспитать.

— Да, преподавание Великой Отечественной — это минимум образования, а в основном — попытка привить детям чувство гордости за свою страну, — признает Сергей Александрович. — Мы пытаемся сделать из них патриотов — то есть людей, которые любят свое государство. И сейчас это получается: молодежь носит флажки триколоровские, георгиевские ленточки.

Еще в школе есть стенд с фотографиями 24 ветеранов войны села Днепровское (всего их было около ста). Портреты пересечены черными ленточками. До сегодняшнего дня дожил только один — старший сержант Алешин Павел Павлович, 1925 года рождения.

Павел Павлович почти ничего не слышит. Ходит с палочкой — уже 60 лет в позвоночнике сидит немецкая пуля: «Снайпер в 43-м меня маханул». Оперировать нельзя: «Слишком слабый я». К ноге привязан пакетик и катетер. Но сегодня он в нарядной форме с самого утра — тоже готовится к открытию мемориальных досок. Награды — орден Отечественной войны I степени, «Красная Звезда», медаль Жукова, «За победу над Германией» — начищены и сверкают.

На фронт он ушел 20 марта 42-го года прямо из Днепровского и дошел до Берлина. Служил на Втором Белорусском фронте минометчиком. Там, собственно, и начал терять слух.

Дороги к дому Павла Павловича нет. Вместо дороги — овраг, засыпанный строительным мусором и ветками. Дом — покосившийся, трещины в фундаменте. Рядом — вскопанные грядки с картошкой. В селе, где пять памятников воинской славы и пионерское движение, огород Павел Павлович копает сам.

В доме грязно и тяжелый дух. На полу — разнокалиберная посуда: на случай дождя поставить под протечки в крыше. Туалета в доме нет. Водопровода тоже. Для того чтобы помыться, нужно постелить клееночку на пол и обтираться намыленной влажной тряпочкой: «Как мертвого обмываешь». Печка, правда, есть, но ее стараются топить пореже: дымоход засорен, и можно легко угореть.

На разобранной кровати сидит жена Павла Павловича — Екатерина Дмитриевна Алешина. Ей 86. Она слепая. Из-под ночнушки выглядывают вздутые, искалеченные ноги. Из дому давно не выходит. Плачет: «Ноги примерзали к валенкам. За что?»

Всю войну она проработала на заводе в сибирском городе Киселевске: собирала снаряды, мины и бомбы для фронта. Завод спешно расширяли, и помещения, раньше предназначавшиеся под снос, — с проломленными стенами, без отопления — вновь становились цехами. У механизмов снег таял, и талая вода текла по бетонному полу. Вот тогда-то ноги и примерзали к валенкам. Отдирали вместе с кожей.

Глохнущий минометчик Павел Павлович выжил благодаря нечеловеческому везению. Екатерина Дмитриевна выжила благодаря воровству. У завода было подсобное хозяйство, и по ночам работницы ходили воровать продукты. «Немного брали, ровно только чтобы выжить: горсть семечек или морковку». Суточной нормы — 700 граммов хлеба и полтарелки супа с кочерыжкой — не хватало.

Группы по инвалидности, полученной на производстве, у Екатерины Дмитриевны нет. Ее документы потерялись в военном архиве, и вроде как не было в ее жизни ни примерзших к ногам валенок, ни 700 граммов на день, ни бесконечных мин под распухшими пальцами. И семьи как будто не было. Троих ее братьев убило на войне, двоих покалечило, и прожили они недолго. Сейчас у нее на целом свете остался только Павел Павлович.

Слушая жену, Павел Павлович гладит себя по голове. Слезы то и дело наполняют его глаза, но он не плачет. Старается улыбаться.

«Глупо как-то все вышло, хотя по телевизору очень хорошо все говорят, — признается Екатерина Дмитриевна. — Но я не понимаю, за что семья наша мучилась».

По телевизору старики и услышали, что каждому ветерану нынче полагается квартира: «А там же и душ, и туалет, и рай!» Чудом собрали все необходимые документы и в 2006 году сдали в местную администрацию, а она должна была переслать их в Смоленск. Ответа до сих пор нет: «Рассматривают, наверное». «Может, лучше германского начальника о квартире попросить, — улыбается Павел Павлович. — 60 лет ношу пулю евонную в спине, может, заработал на туалет-то уже?»

«Умирать надо, а смерти нету. Не идет смерть. Мол, ты уж помучайся, а потом умрешь, — говорит Екатерина Дмитриевна. — Два негодных человека тут живут. И дом негодный, и жильцы негодные. Поджечь, и хорошо».

«Горе, горе! Елки зеленые!» — говорит Павел Павлович и снова улыбается.

Екатерина Дмитриевна вдруг смущается: «Я не хотела плакать. Правда, не хотела. Просто пол у нас бугристый, ходит туда-сюда. Я завалилась, ударилась о кровать».

У Екатерины Дмитриевны пенсия — 8 тысяч, у Павла Павловича — 10. Ну и картошка, конечно.

На столе лежит поздравление от «Единой России» с 65-летием Великой Победы: «У Вас сегодня мы учимся целеустремленности, стойкости и вере в собственные силы. Ваш подвиг — неоценимый вклад в приумножение славы нашего Отечества. Он навечно останется в сердцах россиян и никогда не будет забыт».

Я вижу в этом изощренное издевательство. Супруги Алешины — нет.

У школы — просто 1 сентября в мае: пионерские галстуки, белая форма, цветы в руках. Правда, стройная колонна распадается уже через 30 шагов.

Третьеклашки спорят, кто с кем пойдет за руку. Девочка лет 14 несет венок и одергивает юбку. В середине — шестиклассники и семиклассники: тычки, затрещины и драки. В хвосте — разговоры.

— Мне еще картошку сегодня садить. А жарень-то, а?

— Я сам тебе посажу. Если заплатишь.

— Только натурой.

— Натурой меня не устраивает.

— В клуб пойдешь вечером?

У братской могилы № 8 собралось около сотни человек. Люди скромно становились за оградкой. Перед могилой стояли представители администрации, Николай Николаевич Пехлецкий, пять волнующихся пионерок да несколько ветеранов из соседних деревень. Павла Павловича с букетом цветов в руках усадили на скамеечку. Галина Константиновна открыла «торжественный митинг села Днепровское». Горячо благодарила Александра Евгеньевича Лебедева, оплатившего установку и изготовление плит.

Первым выступил замглавы администрации Новодугинского района. Слова «от всего сердца», «величие совершенной Победы» он читал из красной папочки. Но тут раскаркались вороны на ветках берез, вслед раскричались петухи. И сельчане перешли к обсуждению более насущных проблем: правда ли, что накануне молния попала в подстанцию, и не мог ли это быть теракт, проведенный в селе Днепровское чеченскими террористами?

Выступил и глава села Дутиков. Тоже по бумажке. Затем дали слово и ветеранам.

Но к этому времени ветераны уже простояли на солнце полчаса. Стоять было тяжело и жарко, старики устали. Поэтому хорошего выступления не получилось, и Галина Дмитриевна быстро передала слово пионеркам. Пионерки прочитали стихи «про войну» и несколько раз прокричали: «Победа!» Им аплодировали больше всех.

Незаметные за деревьями три офицера из соседней десантной части трижды выстрелили в воздух. Началось торжественное возложение венков к могиле. Один из букетов подарили и Павлу Павловичу. Он принял его, благодарно кивая. И наконец расплакался.

Расходились, обсуждая митинг. Почти все сошлись на том, что ветеранам надо было лучше подготовиться к такому мероприятию. Администрация села и гости погрузились в машины, чтобы отпраздновать успешно проведенное мероприятие, ну и наступающий День Победы заодно. Провожать Павла Павловича до дому отправились лишь историк Титов и сноха Елена, сельский фельдшер. Шли с остановками: спотыкаясь о выбоины, Павел Павлович то и дело ронял цветы. Но отобрать у него букет мы так и не решились.

«Я не понимаю, — вдруг сказал Титов. — Я, похоже, правда не понимаю, хотя и должен: я же обществознание преподаю. Да, был Советский Союз, стала Россия. Но люди остались те же! Где сопереживание? И дети…»

«Да что дети? При чем тут дети? Дети-то все очень правильно понимают! — вдруг разозлилась фельдшер. Добавила, уже тише: — Мы сами, сами говорим одно, а делаем другое. Мы заврались».

Павел Павлович растерянно улыбался. Он совсем ничего этого не слышал. И я этому очень радовалась.

В общем, за полчаса Павла Павловича довели до дома, поменяли пакетик, дали лекарство.

В это самое время в сельской парикмахерской, накрытой под банкет, елось отличное заливное с хреном, котлеты по-киевски, нарезанные фрукты, белое и красное испанские вина, водка. По словам присутствовавших на банкете, праздник продолжился «живо и весело» — короткие, уже более неофициальные речи чиновников администрации сопровождались игрой на баяне и военными песнями.

Спасибо, что понаехали!

(Рахмат, келганингиз учун! Ташаккур, ки омадед! Рахмат, келгенинер Yчуч! Multumesc ca na-ati invedat tara!)

Специальный репортаж нашего корреспондента с метлой

21.04.2008

К общежитию дворников подхожу в шесть утра. Общежитие занимает цокольный этаж: коридор, по обе стороны — маленькие комнаты. На полу — ковры, на стенах — пластиковые цветы, какие обычно кладут на могилы. В общежитии живут киргизы, узбеки, молдаване — шестьдесят человек, по четверо в комнате.

— Опоздала, — говорит комендант общежития тетя Аля. — Все уже на точках.

Меня прикрепляют к Асель — худенькой крохотной девушке со странной птичьей походкой. Асель немедленно закрывает рукой левый глаз, смутившись, объясняет, что упала с лестницы, выскочил синяк. Долго идем молча. Асель то и дело наклоняется и подбирает с земли чьи-то колготки, баночки из-под йогурта, сигаретные пачки. С подозрением смотрит на меня. Наконец не выдерживает:

— Ты объясни, в Москве у всех высшее образование, а мусор с балконов кидают. Зачем?

Заходим в подъезд. Из кладовки Асель достает грабли и метлу. Вначале расчищаем палисадник с тополями. Тополя роняют ветки и сережки — «мусор», и их нужно убрать. Асель ловко разметает «мусор» в несколько дорожек, я сгребаю его в кучи. Сгребается плохо — сережки путаются в траве.

— Деревья — вообще нам враги. Самое плохое время — осень. Листья падают и падают, ты метешь. А они все падают. Я плакала, плакала. Ноги болят, рука болит.

Асель приехала в Россию из киргизского города Ош в октябре прошлого года, вслед за мужем. Дома работала учительницей киргизского. Заканчивала пед. «Учила киргизский, русский, английский, — говорит Асель, махая метлой. — Культурологию, психологию, информатику. Литературу — обе. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок (шварк, шварк!). Айтматов — любимый. Но ваш Есенин тоже здорово пишет».

Асель замирает, облокотившись на метлу, и с выражением читает «Шагане ты моя, Шагане».

У Асель в Киргизии остались трое детей — двух, трех и пяти лет. «Я с ними по телефону раз в неделю разговариваю. Вернусь — не в лицо, так по голосу узнают». В Киргизию ни Асель, ни ее муж еще не ездили ни разу. Зато каждый месяц из своей зарплаты в семь тысяч рублей четыре посылают на родину.

В семь из подъездов начинают выходить первые люди, в семь тридцать к школе тянется поток матерей с детьми. Нас обходят кружной дорогой, будто прокаженных. Асель, кажется, стала еще меньше ростом, торопливо уступает дорогу. Вскоре мне начинает казаться, что я занимаюсь чем-то неприличным. Прохожие при встрече отводят взгляд, старательно изучая асфальт под ногами или верхушки деревьев. На нас обратила внимание только одна очень красивая девушка. Она цокала мимо, в одной руке — сигарета, в другой — мобильный, и мелодично щебетала: «Ну, в общем, отпуск — говно. Мы поехали в Тунис на три недели, то есть на две, а я хотела на три… Куда прешь, ты, дрянь! — это она замешкавшейся Асели. Красавица хотела оттолкнуть Асель, но в итоге сморщилась брезгливо, выронила сигарету на асфальт и замахала рукой, будто отгоняла муху. — Нет, это я не тебе… Так вот, Тунис…».

Метла куцая, метелка отваливается, палка скребет по асфальту. Мусор летит во все стороны. «Не так, не так, — смеется Асель. — Спина заболит. Одной рукой держишься за верх, другой перехватываешь посередине и мети полукругом».

На второй час нашей работы начинает валить снег. Ветер бросает снежинки в лицо, хлещет по щекам. «Переждем?» — спрашиваю. «Ты что! И в снег работаем, и в дождь, и в морозы! Да и где? Общежитие закрыто до полудня, чтоб греться не бегали». Когда мусор сметен в кучки и пора браться за совок, руки отказываются разгибаться.

«А ты хорошая, — говорит Асель удивленно. — Крепкая. Точно русская? Русские — они как королевы».

Заходим в подвал помыть руки. Асель поворачивает вентиль, и из обрезка трубы хлещет кипяток. «Тебе в туалет надо?» — спрашивает. Туалет — это одна из комнат в подвале, без света. Ни унитазов, ни стоков нет. «Сами моем потом. А что делать? В общежитие не пускают».

В десять идем на общее собрание — техник ЖЭКа раздает работу. Меня, Асель и еще двух девушек отправляют делать генеральную уборку в подъезде. Нам выдают тряпки, ведра, дезинфицирующее средство — зеленую едкую водичку. Мне единственной — перчатки.

Асель с напарницей пошла за водой. Другая девушка-киргизка садится на пол и утыкается лицом в батарею. «Лечусь, простыла, — объясняет. — В носу — как ком смерзся». Тоже прислоняюсь к батарее. «Я тут месяц всего, — говорит. — Думала, в Москве все люди добрые, работа легкая. С мужем приехала. Очень хочу обратно. Уеду». «Через месяц?» — «Нет, через год. Деньги сделаю и уеду».

«Никто отсюда не уезжает, — это Асель, с ведрами, злющая. — Лежат… королевы! Воды нет — окурки собирайте». И мы идем собирать окурки. Оттираем стены, перила. Потом выходим на улицу и драим цоколь. Цоколь уже моет рыжая смешливая молдаванка Катя. Катя приехала сюда с матерью, ей еще нет восемнадцати, и дворник — единственная работа, на которую ее берут. «Вырасту, может, в кафе устроюсь полы мыть», — говорит мечтательно. Раньше Катя хотела стать полицейским. Но в Молдавии, говорит Катя, чтобы учиться на полицейского, нужно платить огромную сумму — 500$ в год пять лет подряд. «Вдруг здесь заработаю», — говорит неуверенно. Ее зарплата — 5500. Катя рассказывает, как не сойти с ума: «Плакать нельзя-нельзя! Когда слезы, иду на машины смотреть. Темнеет, а машины едут-едут и фарами светят. Красиво».

В окно выглядывает Асель, ругается. Катя смеется: «Тараторят, как сороки. Их больше, чем нас, русский знают плохо, и я их язык учу. Например, су — вода. Алим, су!» — кричит Катя. И киргиз Алим после недолгих препирательств берет ведра.

Обед — с 12 до 3. Мы заканчиваем только в полвторого, но в общежитие приходим первыми. «Дневная работа рассчитана так, что до обеда ее не сделаешь, — поясняет Катя. — Иногда совсем без обеда работаем. Вот субботник сейчас — проклятущее время. Сегодня еще повезло. А завтра будем без обеда, и послезавтра — без обеда, и послепослезавтра — без обеда. Вчера тут сам глава управы с комиссией ходил. Нас в обед выгнали — и драим, драим по чистому, усердие проявляем. А даже если нет проверки, говорят, что будет, чтобы мы вкалывали».

После шести часов на улице зуб на зуб не попадал, спина занемела, ноги подгибались. Меня зовет в гости комендантша тетя Аля. Выставила на стол вареные яйца, вареную рыбу, налила две рюмочки. «Предупреждаю сразу — спирт. Вкуснятинка. Согрелась теперь? Чайку еще».

Алина комната — самая маленькая в общежитии, 6 метров, но в ней умещаются кровать, стол, холодильник, телевизор. Стены украшены пластиковыми цветами, завешаны коврами. «Все с помойки притащила, — хвастается Аля. — Там и обувь найти можно, и одежду. Сейчас дирекция хоть кирзовые сапоги на зиму старым работникам выдает, а раньше так и говорили: «Идите на помойку».

Аля из Молдавии, уже 8 лет в России. Приехала, когда ее сына, работавшего в Москве на стройке, посадили в тюрьму за драку. Сначала была уборщицей в кафе, потом дворником. «Пришла сюда в феврале 2002 года. Снег тогда валил, как мука из сита. Мы его с дороги в кучи сгребаем, а кучи высокие, у меня уже рука не дотягивается. А снег все валит и валит. Я упала на колени и плачу, плачу. «Господи, — говорю. — Если ты меня хоть немного любишь, останови снег». Но не остановил, конечно».

— Ты с Асель не водись. Злая она. Жизнью озлобленная. Она сюда вслед за мужем приехала, а муж ее не любит. Напивается, бьет. Синяк у нее — видела? Его авторства. И ходит она вразвалочку — с лестницы ее спустил. Месяц пластом лежала.

Она же сама виновата — дура дурой и есть. Он пьяный приходит, а она на него орет. Я ей говорю: «Ты ж мелюзга, тебя ж одним пальцем. Подожди, когда проспится, тогда уж и мораль читай». Она и сама говорит: «Кому я с тремя детьми нужна?» А значит, живи с тем, от кого дети, и нечего тут. Все терпят, и ты терпи. Лучшей жизни искать чего? Жизнь — горе, всегда горе.

— Ты посмотри вокруг, — говорит Аля. — Кто счастлив? Нету их. Всю жизнь на чужбине, детей бросили. Одна тут забеременела, к себе съездила, родила, ребенка на руки скинула и вернулась. Женщины водку чашками пьют, мужчины курят, как паровозы. Дерутся до крови. Молятся в одной комнате по вечерам. А что молиться?..

Перерыв заканчивается в три. Возвращаемся в ЖЭК — мы должны отработать еще три часа. У ЖЭКа ко мне решительно подходит узбек Ибрагим. У Ибрагима борода и свирепый вид. «Я молюсь пять раз в день! Я никого не боюсь, только Аллаха! — начинает он под шиканье со всех сторон. — Я в правительство пойду, все расскажу. Мне из зарплаты две тысячи вычли. Говорят, территория у дома не прибрана. А она чистая, как стекло. Нашей бригаде зарплату не из кассы выдают, а на руки. Кому пятьсот рублей, кому тысячу вычтут, за что — не говорят. Разрешение на работу за свои деньги оформляем, так они его отбирают, выдают копию. А как хочешь уволиться, они его обратно не отдают, говорят: новое сделаете». «Мы не рабы!» — кричит Ибрагим. От него шарахаются.

В ЖЭКе тоже поднимается крик. Женщина-техник пытается отправить всю бригаду на покраску. Молодой киргиз Илияр и еще несколько упираются: им еще нужно мыть цоколь, а значит, придется работать до девяти вечера. Техник орет, рабочие галдят, Илияр садится на лавочку и заявляет, что с места не сдвинется. Техник молчит, произносит раздельно: «Я тут главная. Что скажу, то и будет. Кому не нравится — пишите заявление». Притихшие киргизы берут кисточки. Илияр долго смотрит на техника, но та не отводит взгляд, и он тоже, не глядя, цепляет одну кисть.

Асель с мужем отправляют корчевать пни. Мне же топор не доверяют и отправляют красить. По дороге рыжая Катя рассказывает о своих матримониальных делах. «Парень один ходит к нашему общежитию. Мы просто стоим иногда, разговариваем, я ему сигареты прикуриваю. Мама вчера говорит: «Иди в комнату». Я не иду. Так она меня за волосы — и об косяк!». Работницы хохочут. «А я в ванную. Заперлась, не выхожу. Она мне: «Выходи. Ничего тебе не будет». Я: «Да я тебя знаю!» (Взрыв хохота.) А она: «Я просто не хочу, чтобы тебя называли нехорошо». Так и просидели до вечера: я — на унитазе, она — под дверью».

Долго ищем нужный адрес. По пути заглядываем в мусорные контейнеры — ищем емкости для краски. Наконец находим другую бригаду, и нам объясняют задание: нужно выкрасить ажурные заборчики вокруг дома оранжевой и желтой краской. Открываем бутылки. Краска чуть выплескивается, и рабочие аккуратно засыпают ее песком. Пытаемся красить. Оранжевая краска жидкая и прозрачная, как вода, с редкими оранжевыми комочками. Желтая — густая, как деготь.

Катя звонит технику, и техник приходит. Аккуратно переписывает рабочих. И начинает кричать: «Мерзавцы! Краска была нормальной! Вы слили две краски в одну емкость — вот они и свернулись. И не отнекивайтесь — слили! И что тут за песочек! С кого мне снимать голову?». Рабочие втягивают головы в плечи.

— Красьте, чем есть. Хоть отличаться будет.

— Перекрашивать же придется.

— Ну и перекрасите!

Чтобы нанести оранжевую, нужно много раз провести кисточкой по одному месту. Желтую сильно втирать кисточкой в забор.

Начинает накрапывать дождь. Сильнее и сильнее. Катя кричит:

— Кончаем красить! Дождь!

— Ты совсем? Убьют же, — отвечают рабочие.

Дождь размывает краску во что-то несусветное. Промокшие, измазанные, мы идем сдавать кисти. Затем в общежитие. Там веселые голоса и вкусно пахнет едой. Рабочие снимают спецовки и вешают на крюки у дверей. Женщины толпятся на кухне, мужчины уткнулись в телевизоры (тоже с помойки).

Асель и ее муж живут в такой же маленькой комнате, как и Аля. Зато без соседей, одни. На полу расстелили скатерть, и Асель зачерпывает поварешкой суп из пельменей, картошки и куриных обрезков. Вкусно.

Россияро аз хасу хошок тоза мекунем! Келгиле Россияны кирдене тазалайбэз! Se curatim Rusia de Gunoi! Россияни ахлатдан тозалаймиз![6]

Рапорт

— На столичных субботниках радость свободного труда испытали 40 тысяч дворников.

— За один день из столицы вывезено около ста тысяч кубометров мусора. Больше всего мусора — около 10 тысяч кубометров — вывезено из ЦАО.

— Отремонтированы 8 тысяч урн и лавочек. Приведены в порядок 30 гектаров газонов. Добиваясь этих показателей, дворники несколько дней работали без обеда.

Освобожденные

Район Гольяново, окраина Москвы, магазин «Продукты». Здесь в течение многих лет супруги-бизнес мены Жансулу Истанбекова и Сакен Муздыбаев держали в рабстве граждан Казахстана и Узбекистана.

04.11.2012

Без паспортов, без телефонов, без права выйти на улицу, работа без денег, избиение за любую провинность. Работники сферы торговли рассказывают о своем покинутом рабочем месте.

Бакия Касимова, 35 лет (Узбекистан)

10 лет работала в магазине на Новосибирской,11, ни разу не получала зарплату.

У Бакии выбиты передние зубы, шрамы на шее и груди, выкручены ушные раковины и многократно переломаны пальцы.

Рассказывает, что ее дочь Камиллу (2006 года рождения) хозяйка Истанбекова забрала через три дня после родов. Спустя два года хозяйка сказала ей, что ребенок умер. У Бакии остался 5-летний Бауржан, который отстает в развитии, с трудом ходит. Работники рассказывают, что хозяйка «продала жидкость из его спинного мозга за 12 тысяч долларов какому-то старику» и это стало причиной инвалидности.

«Мы — лох. Что нам говорили, мы все делали, работали. Зубы три года назад выбили, так била, все лицо синяк был три дня. А плакать не могу, слез нет, не могу объяснить как. Мама в долг 1000 долларов взяла, сюда приехала за мной. Поэтому нам зарплату надо забрать.»

Лейла Аширова, 26 лет (Узбекистан)

Проработала в магазине на Новосибирской 9 лет, ни разу не получала зарплату. В мае этого года дочь Лейлы Диана была отправлена хозяйкой в Казахстан «к родственникам». В июле Истанбекова объявила Лейле, что девочка умерла, выпав из окна.

«Я убежала один раз, водитель наш тогда мне помог. Попросила и он меня отвез не в 140 отделение (ОВД «Гольяново» — Е.К.), а в другое какое-то. И я заявление там написала. И что бьют, и что ребенка своего 6 месяцев не видела. И что у Бакии ребенок пропал, и Соня вся в синяках. Но они меня все равно в 140 отделение привезли, там будут разбираться, сказали. Туда хозяйка пришла. Детьми своими клялась, что отпустит, зарплату отдаст. Начальник там в отделении, азербайджанец Насим сказал, что билеты мне уже готовы, чтобы я другое заявление написала, что претензий не имею. И я написала, поверила. И мы в машину сели и в магазин обратно приехали. И она говорит, ты что, думала, ты меня посадишь? И начала избивать меня. Палку от фольги взяла, всегда фольгой била. И говорила, ты никуда не поедешь, ты будешь всю жизнь здесь работать. На нашем языке мне говорит: Ты есть раб и я буду дальше делать тебя рабом.»

Адил Ахмедов, 47 лет, Узбекистан

Два года работает в магазине, зарплату не получал за год (500 $ в месяц).

«Сначала отношения хорошие были. Но потом я родственницу сюда к ним привез, а ей не понравилось. Она сбежала. С деньгами. И ко мне поменялось отношение. Ругает, унижает, бьет ни за что. Заставляют наших рабочих друг друга бить, а если не бьют, самого бьют. Хозяева заказывают, рабочие бьют. В кабинет позовет и бьют все одного. Им нравилось представление смотреть. Вот напарник напился, меня наказали, так обидно было».

Зарина Аширова, 20 лет, с матерью Тажинар (Казахстан)

Работает на Истанбекову 6 лет, 5 лет не получала зарплату.

Пальцы Зарины многократно переломаны, на спине и груди — шрамы («били ключом на веревке»)

«Она (хозяйка) иногда связывала и избивала… Ну как не даться, сама даешься, боишься… Когда я хотела домой, она не пустила — «если уйдешь, я твою маму уничтожу. Найму в Казахстане типа киллера кого-то и стрелять ее будем». А сейчас она звонила мне, говорит: «Чем ментам деньги давать, лучше твоей маме денег дадим. Зарплату всем отдадим, успокой маму, заявление чтобы забрать». А я сказала, что моей маме денег не надо».

Жанерке Бектурган, 23 года (Казахстан)

Проработала в магазине месяц, зарплату еще не получала.

«Видела, как других били. Лейлу, Рискул, Бакию. И детей. Испугалась, хотела домой. Но боялась сказать.»

Рахимжан Балкибеков, 18 лет, Казахстан

Племянник хозяина Муздыбаева. Работает в магазине год, ни разу не получал зарплату.

«Они мне говорили, что дома мне места нету, рады что будут от меня избавиться родители. Телефон на третий день отобрали. Сами звонили, говорили, сын тут как барин ходит, хорошо все. Жили мы в магазине, спали прямо в холле. Кормили чем — просроченным. Камеры везде, тридцать штук. Мама приезжала один раз, плакала, как меня увидела. Но я не смог к ней подойти рассказать, всегда они смотрели, всегда рядом были».

Сейлхан Дарибаев, 36 лет (Казахстан)

Полгода работает в магазине на Новосибирской, до этого два года проработал на рынке «Садовод».

«У меня нормальные отношения были, я водитель, я им нужен был. Зарплату получал. Слышал, как других бьют. Как Рискул бьют. Вот она самая первая хотела уйти, а не смогла. Все боялись ее (хозяйку — Е.К.). Я-то с машиной, в любой момент мог уйти, как захотел. Но Лейла, жена, из-за нее я здесь.»

Кольчугино. Хроники

Что на самом деле произошло возле Вечного огня в маленьком городке Владимирской области

14.02.2008

Больше месяца никто и ничего не знал о кошмарном происшествии в 120 километрах от Москвы. А потом СМИ и блогосфера взорвались: в городе Кольчугино Владимирской области четверо отморозков сожгли заживо на Вечном огне молодого рабочего Алексея Денисова. Казнили за то, что он сделал им замечание — нельзя пить пиво на мемориале. Это сообщение будто ударило под дых. Я еще только ехала в Кольчугино, а мир уже стал черно-белым. Есть герой, и есть ублюдки…

На месте все оказалось еще хуже. В самой фабуле появились другие детали, но не они решающие. Сама жизнь вокруг оказалась иной. Я не делаю никаких выводов, передаю только то, что видела и что слышала.

Кольчугино — самая банальная российская провинция, на окраинах деревянные домики, в центре многоэтажки, разбитые дороги. И одна-единственная площадь, где располагаются здания администрации, суда, загса, памятник Ленину и монумент Неизвестному солдату — Вечный огонь. В городе живет около 60 тысяч жителей, и почти десять тысяч каждый день ездят на работу в Москву.

В холле гостиницы отдыхает компания: парни, девчонки — все не старше двадцати. У них пиво и старый синтезатор, который сам собой играет какие-то мелодии. Компании весело. Дежурная по этажу отвечает, что они зашли погреться. «Сами уйдут. Если вам мешают — вы и выгоняйте». С недавних пор молодежные компании переместились от Вечного огня к гостинице «Дружба».

Настоятель Свято-Покровского храма в Кольчугине отец Анатолий лично освятил Вечный огонь после убийства. Только все бессмысленно — место стало проклятым, и молодожены, раньше возлагавшие цветы на монумент, теперь идут к памятнику Ленина. Теперь цветы к звезде приносят только родственники Алексея.

Версии и слухи

Версия следствия строится исключительно на показаниях задержанных.

В ночь с 1 на 2 января Алексей между двумя и тремя часами ночи возвращался домой из гостей. Он подошел к компании, собравшейся у Вечного огня. Попросил закурить, выпил с ними пива. Начали беседовать «по общим вопросам». Потом произошла ссора, в ходе которой Алексей оскорбил родителей задержанных. И четверо парней начали его избивать. Сам Алексей не нанес ни одного удара. Когда парень потерял сознание, с него сняли ботинки и куртку. А затем у них возникла идея положить его лицом на огонь…

Убийство с каждым днем обрастает слухами. Например, рассказывают, что Алексея можно было спасти. Женщина с балкона своего дома вызывала милицию, но наряд выехал, только когда его вызвал сосед той женщины — районный начальник ГАИ. Правда, другой слух пересказывается более охотно и даже прозвучал на местном телевидении: парни пришли одной компанией, подрались между собой, а потом положили товарища поближе к огню, чтоб не замерз. А дальше — он сам, пьяный, в огонь и свалился. У второй версии сторонников больше. Аргумент: «В нашем городе такого случиться не могло».

Леша

С родственниками Алексея я встретилась на сороковой день после смерти. Поминки справляли на квартире бабушки — «В той квартире нам все напоминает о нем». На стене — календарь, где отмечена дата смерти, опознания, похорон.

Ольга, его мать, держится только на лекарствах — отсюда сухой взгляд, резкие, дерганые движения.

Мама рассказала, что семья Алексея собирались праздновать Новый год именно в ночь убийства: на сам Новый год Алеша уезжал в деревню с друзьями — петь в церковном хоре на праздничной службе. В десять вечера Алексей вышел «проветриться», обещал скоро вернуться. Родители прождали его всю ночь за накрытым столом. Следующий день искали по знакомым. И только третьего числа им рассказали, что на Вечном огне сожгли мужчину, который обгорел настолько, что невозможно опознать. Родные узнали его по свитеру — точнее, его нижней части.

Следователь утверждает, что Алексей был без сознания, когда его положили лицом на огонь. Но на одной руке остался след — будто бы в предельном усилии Алексей пытался подняться, опирался на ребро звезды. «Как я увидела эту руку — у меня прямо все перевернулось, — спокойно говорит Ольга. — Я жизнь положу, чтобы этих дебилов наказать».

Потом мы едем на кладбище — к могиле Алексея. Родные раскладывают у креста печенье и конфеты —

Алексей был сладкоежкой. А я осматриваюсь вокруг. На кольчугинском кладбище очень много могил молодых ребят — 18–25 лет.

По воспоминаниям родных, Алексей был очень тихий парень, и последний год, как устроился работать на металлургический завод им. Орджоникидзе, на него не могли нарадоваться. Получал в пять раз больше матери, всю зарплату отдавал семье. Был очень религиозен. Занимался атлетикой — заказанные им гантели пришли в день похорон. Много читал, любил русские народные и советские песни («Вся полка кассетами заставлена», — вспоминает мама), особенно — «Катюшу», пел с бабушкой. Очень гордился прадедом, дошедшим до Берлина. «Он просто не мог пройти мимо этих ублюдков. Он обязательно вступился бы за памятник», — говорит Михаил Иванович Козлов, мастер его цеха.

Улица прибавляет к портрету Алексея новые штрихи.

— Он твердо верил в превосходство русской нации, — рассказывает приятель Саша, парень лет 20, «тусящий» возле гостиницы. — Иногда приносил диски, показывал нам видео, где мочили черных. Но с фашистами он не водился и никого не бил. Вообще был очень спокойным, даже воспитанным.

«Любил выпить — но не по барам, а с друзьями на квартире, — говорит другой его приятель, Денис. — Нормальный парень. Как мы все».

Кого обвиняют в убийстве?

Их четверо — 14-летний Алексей Горячев и 20-летние Михаил Данилов, Николай Курагин, Александр Андреев. Данилов, Курагин и Андреев — выпускники Кольчугинской коррекционной школы-интерната.

Скромное трехэтажное здание интерната расположено на окраине города. Здесь учатся дети, диагноз которых не позволяет учиться в обычной школе. Обычно этот диагноз — олигофрения. В интернате не проходят математику и физику, зато старшеклассники 20 часов в неделю занимаются трудом. С пятого класса — по пяти прикладным специальностям: швейное, строительное, слесарное, столярное, переплетное дело. Интернатские дети — сейчас их 159 — находятся на полном гособеспечении, и абсолютное большинство из них — из неблагополучных семей. Директор интерната Сергей Адольфович Светлов на мои извинения не реагирует: «Я знал, что вы придете».

— Наши дети — с недоразвитой умственной деятельностью. По-научному — олигофрения, слабоумие. Наша школа дает выпускникам знания на уровне пятого класса. Основная наша задача — социализировать детей, подготовить их к жизни в обществе. 60–70 % социализируются. Остальные, в силу разных причин, — нет.

30 % наших детей — инвалиды детства. Зачастую основной диагноз осложнен дополнительными психическими расстройствами. Так, Данилов и Курагин проходили лечение в психиатрической больнице.

Да, они часто попадают в милицию. У них животные инстинкты преобладают над чувствами. То есть им хочется есть — и они возьмут булочку с прилавка и не задумаются о последствиях. Потом, они очень ведомые. Если ты старше — то есть они воспринимают тебя как взрослого, — и ты предлагаешь им яблоко, шоколадку, они все сделают по твоей просьбе. Их вор попросит помочь вынести вещи из квартиры — и они вынесут. Они не задумываются. Потому что не могут.

У меня это убийство из головы не идет. Это шок для всех нас, для детей и для учителей. Я никого не защищаю, я пытаюсь понять, как это произошло. Вот этот парень возвращался в два ночи. Эти дети не могли к нему пристать — они не контактны, значит, он подошел

к ним. С олигофренами нельзя разговаривать грубо: они немедленно возбуждаются. А он вроде делал им замечания… Да, у неполноценных людей бывают приступы агрессивности чаще, чем у других. Но в нашей школе у детей и в помине нет этой жестокости.

Такой резонанс вызван тем, что убийство произошло на Вечном огне. А вот я уверен, что они даже не очень соображали, что это за место, где они пили пиво. Для них это был просто огонь, костер, тепло. История России у нас тоже очень ограниченно преподается.

Я не защищаюсь, поймите, но наш интернат — не корень зла. Мы только помогаем родителям справиться с такими детьми. С семьи ответственность никто не снимает.

Они же на выходные едут домой и в начале недели возвращаются другими. После летних каникул — вообще караул.

Вы не видите того, что вижу я. Это — вырождение. Олигофрения передается по наследству, и в семьях олигофренов пять-семь детей — норма. И дети наших выпускников возвращаются к нам. В некоторых деревнях около Кольчугина живет уже пятое поколение олигофренов. Нужно проверить, конечно, но, скорее всего, родители этих детей учились здесь. И из-за тотального пьянства в их полку постоянно прибывает.

Вот в пятницу по телевизору говорили, что во Владимирской области рождаемость превысила смертность впервые за 25 лет. Да, это так. Но говорят только о количественных показателях, не о качественных.

Мы отслеживаем судьбу выпускников два — три года. Но это, как правило, бессмысленно. Они, выходя из нашей школы, возвращаются в те же условия, от которых они убегали, — пьяные родители, комнатка в общежитии. И все идет по кругу.

Лидия Ивановна Багаева, классная руководительница Данилова, Курагина, Андреева, не верит в вину своих выпускников: «Уж очень они трусливые. Разве что в кучку сбились, силу почувствовали».

«Данилов — расторможенный, дерганый, не мог усидеть на месте. Его мать заканчивала нашу школу. Никогда не работала и восьми классов не доучилась. Отца у него не было. Дядя его сидел. Миша жил в школе неделями, не приходил домой.

Андреев — мягкий, все время плакал, безвольный, легко попадал под влияние. Способности к обучению очень слабые. Мать нигде не работала — пьяница. Отец — наш выпускник. Брат учился тут же, не закончил и восьми классов. Все пили. Бабушка иногда брала его в деревню, он был счастлив.

Курагина знаю хуже. Очень нервный мальчик. Мать его всегда защищала, не хотела замечать недостатки, ссорилась с педагогами. В пятом классе он убежал из школы. Пять дней искали, потом отправили в больницу во Владимир на обследование. Поставили ему инвалидность, и мать настояла на его переводе на надомное обучение».

Последний раз их в школе видели за несколько дней до убийства. 29 числа интернат отмечал Новый год, и они пришли в гости. Были очень вежливые, позволили себя обыскать — в школу запрещено проносить спиртное.

Минеичева Нина Андреевна, замдиректора по воспитательной работе, даже заикается от волнения:

— Мы делаем все возможное. Они ластятся к нам, потому что не получают ласки. Здесь им дают одежду и еду и занимают их время. Но их не убережешь от мира. А миру они не нужны. Они изуродованы от рождения, брошены своими родителями. И когда они выходят из интерната, мир плюет на них.

Мы проходим по школе. В одном классе второклассники занимаются музыкой — пытаются сжимать-разжимать кулачки в такт. В другом классе учительница показывает макет из папье-маше — объясняет биологию грибов, особенно напирая та то, какие из них можно есть.

За 101-м километром

— Милиция находилась в день убийства в усилен ном режиме, — безнадежно повторяет Виталий Лолаев, начальник ОВД Кольчугинского района. — Но у нас недокомплект в 150 человек. Все молодые сотрудники уезжают в Москву, мы просто не можем им достойно платить.

Мы знаем, что у огня собирается молодежь. Только за этот январь там совершено 9 правонарушений и 3 преступления — в том числе и это убийство. Но мы не можем поставить там пост. У нас просто нет людей.

Да и город наш. Контингент… Раньше асоциальных людей отселяли за 101-й километр. Так собственно, Кольчугино из поселка и превратился в город.

Сумерки. От гостиницы — снова крики и пьяный смех. Вечный огонь горит, освещая каменные лица воинов на монументе. Камень в копоти — здесь сожгли венки, которые ветераны возложили к монументу на майские праздники. Теперь многие кольчугинцы считают, что это был знак, на который не обратили внимания.

Невдалеке, устроившись на спинке лавочки, скучает парень. Проходящая женщина с коляской делает ему замечание. Тот щерится: «А не боитесь? Вон тут тоже один смелый был». Женщина поспешно уходит.

— А вы, девушка, домой идите, — говорит он мне. — Сейчас «пионеры» придут, самое их время.

«Пионеры» — это малолетки, ученики 8–9 классов. Правда, теперь они у Вечного огня не задерживаются, идут дальше — к гостинице или на кладбище.

— Родители пьют не просыхая, вот они и гуляют, по ка мама-папа спят. Развлекают себя как могут. Беспредельщики они.

Заместитель главы Кольчугинского района по социальным вопросам Юрий Виноградов держался очень уверенно. Он катался на кресле. Разговор начал со ссылки на прокурора, который убедительно просил не разглашать подробности дела. Оказалось, что видеокамеры, которые администрация пообещала поставить сразу же после трагедии, еще не поставлены — нет денег. Администрация не выразила соболезнования родственникам Алексея и даже не связалась с ними.

— К этому преступлению привело пьянство этого мужика (видимо, в виду имеется Алексей. — Е.К.), пьянство тех четверых. Это дети из трудных, неблагополучных семей, они были упущены на какой-то стадии. Это не мы упустили, а государство. Если пять лет назад Кольчугино был в отношении финансовой независимости шикарным городом, налогов хватало, чтобы жить нормально, ремонтировать дороги, проводить социальную политику. Сейчас все налоги уходят в Москву, во Владимир. Кольчугино дает 20 % прибыли Владимирской области и является дотационным городом! Нашего бюджета с трудом хватает, чтобы хоть какую-то политику проводить. Я не готовился к вашему вопросу и не могу сейчас назвать мероприятия, которые мы проводим в отношении не благополучных семей.

У нас есть Дворец спорта, детская музыкальная школа, четыре народных театра, в том числе детский. Но пиво им пить интереснее.

Татьяна Викторовна Чебурова, заместитель главы администрации города по социальной политике, более откровенна:

— Я двадцать лет отработала в органах опеки. И могу сказать, что в нашем государстве многих социальных механизмов просто нет. Часто детям помочь невозможно просто потому, что это не прописано в законе. Сейчас выросло новое российское поколение. У них мусор в головах и в душах. Они убивают друг друга. В нашем городе этот нарыв прорвался первым.

Вот и все, что я здесь увидела и услышала. Мне никто не врал. И этого достаточно.

Оля и тишина

Репортаж с репетиции неслышащих актеров театра «Синематографъ» накануне важной премьеры

13.03.2011

Оля совершенна. Кудри, зеленые глаза с рыжим огнем вокруг зрачка, идеальная фигура. У нее всегда свежий маникюр, у нее не бывает слипшихся от туши ресниц и порванных колготок, она со вкусом одета. В сумке всегда есть влажные салфетки для рук, влажные салфетки для обуви, крем, ножницы, щипчики, пилочка и зубочистки. Она не толстеет. Предпочитает одеваться в черное. Много бижутерии — два черно-белых кольца со стразами, черные сережки со стразами, кулон со стразами. Стразами украшен и черный слуховой аппарат. Оля глухая.

Оглохла Оля дважды. Первый раз — в 1,5 года, еще в Барнауле, когда при тяжелом ОРВИ, перешедшем в воспаление легких, врачи назначили уколы пенициллина. Оля говорит: «Иначе бы я умерла». Олин диагноз звучал — глухота с остатками слуха, и этими остатками что-то Оля все-таки слышала (как ныряльщик слышит звуки внешнего мира сквозь толщу воды). Второй раз Оля оглохла полгода назад, после одной безумной любви. И теперь Оля не слышит почти ничего. Редуктор щелкает, давление нарастает, Оля погружается в тишину.

Оля Мельникова — актриса. Театр «Синематографъ», в котором работает Оля, готовится к премьере. В постановке по пьесе Мрожека «Вдовы» Оля играет смерть.

Оля снимает комнату на конечной станции метро. Каждое утро ее соседка и квартирная хозяйка — безработная баба Рита — стучит в дверь, и Оля чувствует этот стук. Оля подходит к окну. За окном метель, далеко внизу коробка школы, голые тополя.

В комнате Оли почти нет книг. Книги были, но Оля их продала после своей великой любви. Тогда Оля становилась совершенной, и многое из того, что она делала, не поддается логике. Теперь уже много недель Оля читает роман «Приди, полюби незнакомца». Роман плохой, но Оля читает его очень всерьез.

Еще у Оли есть фильмы: «Кровавая императрица», «Римские каникулы». Оля любит исторические драмы, романтические комедии. Только зарубежные, лучше 60-х годов. Ужасы, триллеры и боевики Оля на дух не переносит. Еще комнату украшают две иконы и фоторамка. В фоторамке сменяют друг друга эльфийские принцессы, мужские торсы и романтические стихи.

Это аудитория № 10 Государственного специализированного института искусств, сокращенно ГСИИ. Зал на 70 зрительских мест. Здесь идут учебные спектакли и здесь театр «Синематографъ» репетирует, репетирует, репетирует «Вдов».

С верхнего этажа доносится музыка — слепые музыканты готовятся к зачету. В соседней аудитории учатся рисовать люди с ДЦП.

Режиссеру Андрею Назаренко 32 года. Он преподавал в Щуке и ГСИИ одновременно. Потом пришлось делать выбор, и Назаренко неожиданно для себя остался в ГСИИ.

«Синематографъ» — это выбор каждого. Официально театра не существует, но он живет уже три года, перебираясь со сцены на сцену.

Со спектаклем точно так же. Его не должно было быть, но предыдущий режиссер «Синематографа» Варвара Гребельная пыталась поставить мюзикл «Картина Желание». И системно ошиблась — сделала ставку на музыку и быструю реакцию актеров. Быстрой реакции у глухих на музыку не получалось, поэтому спектакль не сложился. Но декорации — две металлические рамы на колесиках — остались. Кроме того, Назаренко давно хотел доказать директору театра Ирине Кучеренко, что женская часть «Синематографа» не менее талантлива, чем мужская. Нужен был женский спектакль. Так и появились «Вдовы» Мрожека. Комедия про то, как мужчины и женщины изменяют, убивают и лгут.

Настя и Маша гоняют диалог.

— «А от чего умер ваш муж?»

— «От простуды».

— «Наверное, слишком легко одевался».

— «Где там легко, даже белье носил шерстяное».

— У актера есть чувство долга и есть чувство очень долго. Держим темп! — диктует Андрей. — Вы треплетесь о похоронах мужей в кафешечке, так делайте это легче. От многозначительности кони дохнут. А про «слишком легко одевался» — это в твой огород камень, Маня. Она считает, что ты плохо следила за своим мужем. Реагируй.

Весь этот диалог Настя и Маша говорят руками. Озвучивает их Паша. Озвучка необходима — каждый спектакль «Синематографа» предназначен и для глухих, и для слышащих. Паша Ахальцев — единственный мужчина и единственный слышащий в спектакле — приглашен со стороны, из Московского областного института искусств. Паша играет официанта — образ судьбы в пьесе.

— Вы дали ему аспирин? — говорит Паша и отвечает сам себе:

— Хотела дать, но он отказался, — мол, все равно не поможет.

— Они всегда так говорят.

— Уверял, что у него покалывает не от простуды, а от шпаги. Говорю — тебя продуло, потому что вышел без шарфа, а он мне — его, мол, проткнули шпагой.

— Шпагой?

— Во всяком случае, чем-то острым.

— Я смерть, — говорит Оля. — Я знаю, когда умрет каждый. Я наблюдаю.

В ремарке Мрожека смерть обозначена как Третья Вдова. «Прежде всего высокого роста и хорошо сложена, должна уметь двигаться грациозно и с достоинством», — пишет Мрожек.

Его звали Алеша. Бывший мент, нынешний менеджер (позже оказалось — охранник). Познакомились в Интернете три года назад, зимой. 8 марта развиртуализировались. Через месяц начали жить вместе.

На «жить вместе» Олю уговаривали всем театром.

— Но я его не люблю, — говорила Оля.

— Полюбишь, — убеждала директор театра Ира Кучеренко.

И правда, Оля полюбила.

Жили на Домодедовской, в высотке на последнем этаже. Оля готовила, убирала квартиру, пыталась подружиться с его друзьями. Так она представляла семейное счастье. Алеша прописал ее в квартире и даже предлагал обвенчаться в церкви.

Потом, когда Оля была на гастролях, муж привел проститутку. Глухие очень наблюдательны, но особой наблюдательности тут не требовалось.

Алеша валялся у Оли в ногах. Оля позвонила Алешиному отцу. «Ты можешь его простить?» — спросил свекор.

И Оля простила.

Потом был еще раз. И еще.

Чужие женщины проявлялись в деталях. Волосы на полу. Кто-то трогал крем. Пробка из-под шампанского под батареей. Фрукты — он не ест фруктов, а ей никогда не покупал. Жизнь превращалась в подробный ад.

Оля начала проверять телефоны мужа и как в плохом анекдоте под записью «строитель» нашла 25-летнюю Таню. Таня делилась секретами анального секса и просила Олю не мешать их счастью.

Кончилось тем, что Оля начала вступать в обширную переписку с Алешиными любовницами. Сам Алеша уже не валялся на коленях. Он называл ее истеричкой и намекал, что тут никто никого не держит: «Но я тебя, конечно, не гоню — ты же бездомная».

Потом случился этот смог. Алеша уехал пережидать в деревню, Оля осталась в Москве. И обнаружила, что пропала сорочка. Кружевная, любимая.

Позвонила, предъявила претензии. «Хочешь уезжать — уезжай», — спокойно сказал Алеша; «Но зачем ты удержал меня тогда, в первый раз?» Алеша бросил трубку.

И Оля решила уйти. Собрала вещи, потом начала ходить по квартире. Особенно почему-то было жалко, что недавно сделали ремонт.

Дальше Оля помнит плохо. Но, судя по милицейскому протоколу осмотра квартиры, Оля разбила все, что могла разбить. Стеклянные двери шкафчиков, плиту, скульптурки, посуду, окна. Окна Оля выбивала руками. Увидела кровь, занервничала и выпила успокоительного — сразу пузырек.

— И только тогда я поняла, что очень хочу жить.

Оля дошла до соседки, объяснила ситуацию и попросила вызвать скорую.

Так Оля оказалась в психиатрической больнице.

Аудитория занята — там репетируют те, кто имеет на это большее право, чем нелегальный «Синематографъ». Актеры и Назаренко собираются в 13-й. Это гримерка. Диваны, стулья, чай.

Переводят «Алису в Стране Чудес» на жестовый язык. На «Алису» департамент соцзащиты Москвы неожиданно дал грант в 500 тысяч. Премьера, кажется, откладывается — кэрролловские парадоксы на жест перевести нелегко. После некоторых колебаний актеры заменяют «люди с другой стороны земли» на «люди Арктики и Антарктики». Словосочетание «сторона земли» на жесте не имеет смысла. Жестовый язык очень логичен.

Отдельных жестов в жестовом языке меньше, чем слов в русском. Но на смысл влияет скорость и направление жеста, положение рук относительно корпуса, слова, которые проговаривают губы. Глухие говорят не руками — всем телом.

Ощущение жестового языка у каждого свое. Настя может думать на жесте и на русском, и это будет по-разному. Маша думает образами и не улавливает тот момент, когда картинка в голове превращается в движение рук. Оля тоже думает образами, но сны ей снятся на жесте.

Как глухой ощущает жестовый язык изнутри? Как дорогу от точки к точке. Каждая точка — это смысл. Чтобы дотянуться до точки, ты делаешь движение. И еще. И еще.

Особенно сложно поддаются переводу языковые парадоксы и созвучия. Жесты должны быть похожи, и труппа «Синематографа» решает, как сказать «антиподы» и «антипятки», чтобы было смешно.

Текст пьесы на жестовом серьезно отличается от оригинального. Вот и сейчас Назаренко предлагает заменить вопрос «Куда ты идешь?» на «Откуда ты падаешь?»

Из одной руки делается земной шар, из другой — человечек, который летит, летит, летит сквозь землю. Настин зацепляется и долго болтается, пытаясь спастись. Леша переворачивает земной шар и падение оказывается путем на поверхность. Олин человечек падает прямо и долго, затем исчезает.

В психиатрической оказалось так страшно, что через пять дней Оля упросила врача отпустить ее под расписку.

В больнице Оля выучила новое словосочетание — «состояние аффекта».

— Мой психотерапевт говорит: то, что я сделала, это нормальная реакция женщины.

Пока Оля лежала в психушке, Алеша подал в суд — отсудить стоимость разбитых шкафчиков. Потом еще оказалось, что Оля украла деньги — 50 тысяч, если точно.

— Но Алеша отказался отдавать мой паспорт, — го ворит Оля. — И адвокат сказал: это похищение доку ментов, это уголовное дело!

До суда иск не дошел.

Оля спрашивает: «Почему он не навещал меня в больнице?»

— Мы включим дежурку и собственный магнитофон. Дежурку выключим, магнитофон унесем, — убеждает Назаренко охранника. Охранник недоверчиво топчет ся в дверях и хохмит. Он знает позицию нынешнего ру ководства института: «Синематографъ» здесь чужой и на репетиционную площадку права не имеет.

Руководство института поменялось в 2009 году, и теперь репетиции проводятся в тайне, пускай и довольно условной. За неделю в окнах между официальными занятиями иногда получается втиснуть четыре полноценных прогона.

Когда год назад «Синематографъ» лишился возможности играть в стенах института, он окончательно стал виртуальным — спектакли стало показывать просто негде. И директор театра Ира Кучеренко начала ходить в столичный департамент культуры как на работу. Два месяца назад чиновники предложили три площадки — три московских театра, которые вроде бы согласны иногда разрешать «Синематографу» играть в их стенах. Вроде бы и очень иногда…

— Это такая подачка, чтобы мы заткнулись, — говорит Ира.

Вот вчерашний спектакль по песням Высоцкого впервые шел на новой площадке. За час до начала выяснилось, что договоренность «Синематографа» с департаментом не подкреплена никакими документами, и пришлось срочно перетаскивать декорации в другой зал. «Хорошо, что совсем не выгнали», — говорит Андрей.

Ира рассказывает свою самую заветную мечту: «Если бы департамент официально признал нас театром, можно было бы всем сделать маленькую зарплатную ставочку. Был бы свой зал… А то болтаемся, болтаемся…»

Затем Ира рассказывает, как воюет за гранты. Об этом она может говорить часами. Ира тоже больна «Синематографом».

«Официально» репетировать «Синематографу», кстати, до сих пор негде — театры принудительно предоставили площадки только для показов. Вот Андрей и ведет переговоры с охранником. Наконец, охранник уходит.

— Па. Па. Па. Па! — говорит Оля. Просит. — Скажи что— нибудь. Ну, хоть раз, два, три. Еще. Еще! Нет, не слышу.

Театр на Поварской, одна из тех самых площадок, которые в директивном порядке предоставил департамент культуры. Сейчас будут «Записки сумасшедшего». Оля играет медсестру психиатрической клиники. Медсестра получается замечательная. Личный опыт, такие дела.

Оля уже нарисовала себе безжалостную маску вместо лица. Еще принесла свой прежний слуховой аппарат. Аппарат белый и лучше подходит под белый халат, но в нем Оля не слышит даже себя.

Оля снимает аппарат и идет курить. Чувствует, как громко скрипит снег под ногами.

Этот слуховой аппарат сломался, когда Оля вышла из больницы. Мир вдруг стал очень, очень тихим. Но Оля слышала — вой, такое бесконечное «ууу» в ушах. На одной ноте, 24 часа в сутки. Такое случается, когда ломается аппарат.

Оля пошла к сурдологу, чтобы заказать новый. Объяснила: «воет»

— Он не воет, — сказала сурдолог Ольга Ивановна. — Оля, что с тобой?

Выяснилось, что те самые «остатки слуха» сократились ровно в два раза. Оля больше не могла услышать ни одного звонкого звука. Ни голоса ребенка, ни чириканья воробьев.

— Насовсем? — спросила Оля.

— Насовсем, — подтвердила Ольга Ивановна.

Сурдолог объяснила, что такое случается при нервных потрясениях. И что сейчас глохнущие идут валом: «Смог, все нервничают».

— Смог — это ужасно, — подтвердила Оля.

На новом аппарате Оля попросила сделать стразики. Одинаковые, через равные промежутки. С этого момента Оля стала совершенной.

Ира Кучеренко не понимает режиссера Назаренко. Ира говорит, что репертуар можно было бы подбирать и попроще. «Записки сумасшедшего», «Вдовы», «Алиса»… Не каждый слышащий усидит, а играем-то для глухих…

— Для всех играем! — орет Назаренко.

Но несколько раз было, что именно глухие зрители уходили посередине спектакля.

— Глухие в массе своей очень необразованные, — говорит Назаренко. — И проблема не в глухих, проблема в образовании. Наша система нацелена на то, чтобы подготовить из глухого слесаря или токаря. Мир не го тов их интегрировать в себя. Вот их школьные учебники. Почему там нет картинок? Почему не дается визуальное искусство, они же видят?

Назаренко как худрук третьего курса водит своих студентов в музеи. Требует выбрать картину и описать, что на ней нарисовано, что чувствовал художник, когда клал краски, и почему именно про эту картину хочется писать сочинение. Я вспоминаю, что такие вот сочинения писала в шестом классе на МХК. Но глухих МХК не учат.

Очень помогает Интернет. Фильмы с субтитрами, форумы. Самый большой — deafworld.ru, «Страна глухих». Свое, закрытое коммьюнити, где можно обсудить, почему при чтении по губам ошибаешься чаще всего на безударных гласных, как подключить скрытые субтитры на канале ТВЦ и стоит ли закрывать слуховой аппарат волосами. Глухие советуются друг с другом, что делать, если на улице слышащий спрашивает дорогу. Из вариантов ответа: «не знаю», «извините, спросите другого», развести руками. В глухоте признаются единицы — слышащие, понимая, что перед ними глухой, начинают «растягивать губы». «В 80 % случаев — насмешки, поджатые губы, раздражение, что заставляем их напрягаться. В 10 % — интерес как к иностранцам, у некоторых — жалость. В 10 % — отношение равнодушия (в хорошем смысле), то есть не пытались как-то выделить — глухой, значит будем общаться как ему удобнее». Девочка пишет: «Когда была маленькой, лет 10–15, пытались подружиться дети из любопытства». Глухие обсуждают ответ Путина на вопрос, стоит ли придавать жестовому языку статус государственного. Ответ — обычная вода, пресс-конференция от 2006 года, но обсуждают до сих пор.

Спорят об отрывке из «Героя нашего времени». Печорин говорит: «Признаюсь, имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерей члена душа теряет какое-нибудь чувство».

Актриса «Синематографа» Настя Несчастнова хорошо знает оба мира. Насте здорово повезло — ответственные слышащие родители и массовая школа. Но слух падал, и поступать пришлось уже в ГСИИ. Теперь Настя — отличный переводчик с жестового на русский. Переводит лекции в институте, ведет кружок по жестовой песне.

— Глухие — это замкнутый мир, — подтверждает Настя. — Но непонятно, чьей вины в этом больше — глухих или слышащих.

10 минут Оля тратит на то, чтобы правильно накрасить глаза. Ложка меда — предохраняет от проблем с поджелудочной, глицин помогает памяти. Кофе пить нельзя — быстро бьется сердце, зеленый чай пить нельзя — падает давление. Остается черный. Толстеть нельзя — актрисы не толстеют. После соприкосновения с водой руки надо помазать кремом. Курить надо бросать.

Оля весит 52 килограмма и с сожалением вспоминает, что при депрессии весила 47.

Оля не пьет алкоголь.

Еще в жизни Оли есть AVON. Оля распространяет каталоги в институте и среди знакомых, записывает заказы, потом раздает косметику. Получает процент с продаж. Выходит немного — тысяча-две в месяц, но одни названия чего стоят. Крем «Горячие пески Аризоны», помада «Млечный путь», тени «Васильковое техно». Сама Оля пользуется спа-серией, на что, собственно, две тысячи и уходят.

— Мы не играем смерть и судьбу! Мы играем гротеск в виде скетча, в стиле китча!

— «Я не понимаю, чего он хочет», — говорит Оля Насте.

Назаренко хочет легкости. Хочет комедии. Он хочет, чтобы Оля и Паша переговаривались друг с другом как супруги, которые много-много лет вместе. Которые заодно.

— За 20 тысяч лет мужчин в твоей постели было много. Ты всем им даешь надежду, — говорит Назаренко Оле. — А что такое переспать со смертью, поспорить с судьбой? Вы немножко ревнуете каждого человека друг к другу — так, в шутку. То есть ревность только обозначаете — потому что на самом деле вы давно и крепко любите друг друга — и мочите вы их вдвоем.

Оля и Паша кивают.

— Вы в очередной раз используете людей, чтобы по флиртовать друг с другом, — говорит Назаренко. — Так флиртуйте уже. Убивайте их весело!

Олю начало колбасить еще в метро. Оля едет в Домодедово — по делам, и до смерти боится столкнуться с этим самым Алешей. Хотя маршрут вроде бы не предполагает — сначала пенсионный фонд, затем собес.

Оля нашла официальную работу и обязана уведомить об этом государство. Оля будет преподавать фламенко неслышащим студентам ПТУ и вузов.

Трасса, маршрутка, облитое ледяным сиянием крыльцо. Очередь, затем вторая. Разговоры:

— Справку, что я оказалась от соцпакета?

— Черные подбивают молодежь — молодежь убивает. А я бы их всех взорвала!

— 7-й или 8-й — без разницы, специалисты одни и те же.

— Если справка, то на учет, а если вы постоянный инвалид…

— Зенки как вылупит!

Оля слышит гул голосов, как будто в беспорядке перебирают по клавишам нижнего регистра фортепьяно — мягко, через педаль.

Наконец, ей сообщают, что преподаватель не входит в тот список профессий, при котором государство продолжает давать городскую доплату. Вот если бы нянечка, посудомойка или библиотекарь — то да, а преподаватель нет. Таким образом Оля лишается городской надбавки в восемь тысяч рублей. Ее предполагаемая зарплата тринадцать тысяч.

— Разница всего 5 тысяч получается. Вы уверены, что хотите работать? — спрашивает чиновница.

— Уверена, — говорит Оля.

На занятия приходит всего одна девочка — полноватая студентка-экономист Лена. Оля объясняет, как правильно бить ногой об пол — как лошадь, понимаешь, как лошадь. Лена быстро устает и на следующие уроки не приходит.

— Я понимаю, отчего это происходит. Мы впервые делаем суперсложную вещь. Нарушаем законы коммуникации. Обычно жест предваряет либо подкрепляет речь. У нас он дублируется, идет параллельно, становится самоценным, — говорит Андрей.

Репетируют финал — стихотворение Бодлера. У Оли и Паши никак не получается синхронность. По мизансцене Оля не видит Пашу и не может ориентироваться на его губы. Паша не видит рук Оли и не может, следуя за ней, замедлиться или ускориться. Стихотворение не складывается, не дышит.

— Люди на одном языке друг друга понять не могут, — успокаивает их Назаренко. — Давайте еще.

— Подожди, мне нужно время, чтоб сопли собрать, — отвечает Паша.

Вариант с жестким, фиксированным ритмом отмели сразу — так не будет развития, не будет пространства для разгона, будет скучно. Остается интуиция. Паша и Оля долго смотрят друг на друга, затем отворачиваются. «Начинай» — одними губами говорит Паша. И Оля начинает.

В метро Оля отключает аппарат, чтобы не слышать шум. Чувствует вибрацию.

P.S. — Я очень давно глухая, — говорит мне Оля. — Я уже совсем не расстраиваюсь, только иногда.

Думает.

— Знаешь, если бы я слышала, у меня была бы другая профессия. Точно. Стала бы я счастливее?

От рассвета до рассвета

27.05.2009

Отделение внутренних дел, куда я попала на практику в качестве стажера-криминалиста, занимает типовое трехэтажное здание в отдаленном районе Москвы, это практически область.

На первом: дежурная часть, сюда приходят звонки, комната ГНР — группы немедленного реагирования, кабинеты для допросов. На втором — самая закрытая часть отделения — оперативники, архив, криминалисты. На третьем — кабинеты дознавателей.

В 9 утра — развод. Оперативный дежурный проверяет внешний вид и наличие оружия. На разводе присутствует начальник отделения — фигура здесь, кажется, декоративная. Потом удаляется к себе в кабинет и больше не показывается.

А сонные пэпээсники уезжают на точки. Меня с ними не отпускают: «У них своя специфика работы». Именно ППС собирает дань с приезжих, вымогает взятки, рубит липовые протоколы. Стажеров с собой берут, если только уверены в их полной благонадежности.

Дежурка — центр любого ОВД. Большая комната с прозрачным зарешеченным стеклом в полстены, еще есть небольшая кухня (холодильник, стол, микроволновка), маленькая комната с двумя диванами — там дежурные отсыпаются по очереди — и оружейная. В дежурке непрерывно звонят телефоны, висит сигаретный дым и стоит обычный утренний ор. Надрывается Саша — он сегодня дежурный по отделению. С утра, до первого пива, его бесит все. Сашу втайне считают неудачником. Он когда-то служил в спецназе ГРУ, а потом оказался в милиции. А еще Саша — фанат «Властелина колец». Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают «пленных». «Пленными», кстати, здесь зовут всех задержанных.

Поступают вызовы, дежурные вызывают по громкой связи тех, кому «на выезд»: дознавателей, оперативников, иногда — криминалистов.

Выезжающие уточняют:

— Светлое злодейство?

— Темное.

— Ну, спасибо за висяк.

Светлые преступления — это когда потерпевший видел преступника. Темное — когда нет.

Себя милиционеры называют сотрудниками. Сотрудник для сотрудника сделает все: прикроет от пули, выгородит перед начальством, подпишет липовый протокол, устроит сына в университет. Мир вне отделения делится на «злодеев» — подозреваемых в совершении преступлений, и «терпил» — потерпевших. И те и другие к сотрудникам относятся враждебно. Сотрудники платят им тем же.

Между выездами менты коротают время за просмотром бесконечных сериалов о доблестной российской милиции. В рейтинге отделения лидирует первая часть «Улиц разбитых фонарей» и «Глухарь» — как наиболее соответствующие действительности. В любви сотрудников к сериалам «про ментов» есть какая-то нездоровая сублимация — сериалы убеждают, что милиция действительно очень нужна людям. Более того, сериальные герои постоянно нарушают закон, что (по кинематографической логике) и неизбежно, и правильно.

С моим руководителем практики — криминалистом Егором — мы смотрим уже четвертую подряд серию «Ментов». Там есть очень похожий на него герой — пришел в милицию, чтобы откосить от армии, проникся, увлекся, стал профи, разочаровался, но уйти не может, потому что не отпускают «ребята».

Криминалистов, которые прикрывают все преступления сотрудников и помогают сажать злодеев, подтасовывая улики, отпускать очень не любят.

— Ты не думай, что я боюсь. Я ребят не боюсь. Но я им очень-очень нужен.

Звонят из дежурки:

— Терпила прибыл. Сходите, отснимите его тачку.

— Мы кино смотрим. Пусть ждет.

— Он уже два часа ждет. Бесится.

— Пусть и бесится! — взрывается Егор, вставая. Нужному человеку необходимо время от времени де монстрировать характер.

Идем фотографировать машину, которую терпила пригнал к отделению. Машина измазана говном — тщательно, по самую крышу.

Потерпевший, молодой парень в хорошем костюме, явно шокирован. Плачется сотрудникам: «Да, у нас часто такое происходит! Школа рядом, выродки эти идут учиться и развлекаются. Но всегда — «Жигули» там, «Лады». Но у меня же — ДОРОГАЯ машина!

— Ваша страховка предусматривает случай загрязнения автомобиля фекальными массами? — опер Женя любит постебаться.

— Мне деньги не нужны. Наказать их хочу. Найдите их, а? В школу позвоните…

— Я те честно скажу, — опер с легкостью переходит на ты. — Искать не будем. И в школу звонить не будем. Доказать сложно, а максимум, что им впаяют, — штраф и учет. Ты машину отмой и поставь у ворот школы. И сам последи за ней. Увидишь кто — накорми его этим говном.

Из факса вылезает распечатка. Дежурный читает и долго матерится. Тычет под нос: «Читай!»

Из распечатки следует, что, по оперативным сведениям, на майские праздники в Москве будет совершен теракт. Двое ингушей (указаны их ФИО и паспортные данные), двигаясь на машине (марка, цвет, номер), ввезут в столицу взрывчатку и взорвут ее «в местах скопления людей».

Пугаюсь: «Вы их задержите?»

В ответ — мат.

По словам оперативников, такие распечатки они получают перед каждыми праздниками. Ориентировки — заведомая лажа, потому что настоящих террористов, о которых известно так много, по-тихому бы взяла ФСБ. Но в праздники на улицах должно быть усиление. За работу в усилении сотрудникам должны доплачивать. Но головное управление жилится и шлет вот такие ориентировки. Вместо усиления получается экстренная ситуация, за которую доплачивать никому не надо.

Вызов. Первый труп сегодня. Труп не криминальный, поэтому криминалисту присутствовать как бы необязательно. Но опера настаивают, чтобы я поехала. С двумя оперативниками едет незнакомый мужчина в черном костюме.

— Сотрудник?

— Внештатный, ага.

Молодой человек оказывается похоронным агентом. Многолетняя практика: дежурный неофициально сообщает о каждом трупе в агентство, а наряд берет с собой агента. За каждый такой выезд дежурный получает 3,5 тысячи рублей.

В дверях разминулись с врачами «скорой». Квартира достаточно обустроенная. Женщина, 40 лет, прикрытая одеялом лежит на диване.

Ее сын — 20-летний парень в окружении растерянных друзей. Все здорово пьяные — когда мать умирала, они пили пиво на кухне. Спокойно рассказывает:

— Слышу: зовет. Думал: обосралась. Она под себя ходила уже несколько дней. А она говорит: блевать хочу. Я тазик принес, вот стоит. А потом она захрипела и умерла.

Ровно 40 дней назад парень схоронил отца. И отец, и мать здорово пили.

— Ну-ка, помоги перевернуть ее.

Опер бесцеремонно осматривает тело. Руки и ноги свешиваются с дивана. Небрежно набрасывает одеяло сверху.

Приятельница сына выбегает из комнаты.

Фиксируем: следов насильственной смерти нет.

Заносим приметы умершей в протокол.

— Свет плохой. Стажер, посмотри, какого цвета волосы у нее.

Подхожу. Вглядываюсь.

— Каштановые, крашеные.

— Глаза?

— Серо-голубые. Зрачок расширен почти до границ радужки.

— А подмышки бритые у нее?

— Нет такой графы в протоколе.

Опера переглядываются, смеются.

— А ты ничего, не киснешь. Молодцом.

В коридоре, где уже толпятся любопытные соседи, работает похоронный агент. Он оценил ситуацию и понял, что у сына денег на оплату его работы нет. Раскручивает соседей.

— Вы же были друзьями. Понимаете, если ее сей час повезут в районный морг, она там пролежит минимум пару недель до вскрытия. И вскрытие… Швы грубые, редкие, на похоронах случаются казусы. Что бы душа упокоилась с миром, мы должны позаботиться о теле…

Подшиваем к протоколу медицинское заключение. Женщину с воспалением легких и отеком мозга выписали из больницы за два дня до смерти. Выписали именно умирать — чтобы не портить статистику. Но в медицинском заключении все идеально: «Больная в удовлетворительном состоянии».

Не успеваем вернуться — новый вызов.

Оперативник искусно матерится в телефон.

— Велосипед детский? Какой, блядь, велосипед! Вы охуели там?

Потом слушает молча. Вешает трубку.

— Поехали. Терпила — жена сотрудника.

У отделения высаживаем довольного похоронного агента. Договор он таки заключил.

Разговор перескакивает на «чурок»-сотрудников, которых «развелось». «Чурки» — зло, сотрудники — свои. Непонятно, как к ним относиться.

Наконец добрались. У подъезда уже ждет взволнованная жена сотрудника.

— Велик украли у сына. 4 года, подарок на день рождения! В подъезде стоял. Соседки говорят, алкаш из соседнего подъезда.

Заросшая грязью квартира. Почти неходячий седой старик. Детский велосипед тут же.

— Зачем тебе велик, дед?

— А?

— Велик тебе зачем? Кататься? На продажу? Крале в подарок?

— Не знаю. Увидел — взял.

В соседней комнате оперативник обшаривает шкафчики. Ищет деньги нам на пиво. Не нашел, матерится.

Долго спускаем деда вниз. Он, кажется, не понимает, куда его ведут, и начинает кричать. Один из оперов достаточно чувствительно тыкает его кулаком в живот. Замолкает.

С трудом заталкиваем его в машину. По приезде в отделение конвоируем в обезьянник.

Ближе к семи вечера тянемся в магазин. Покупаем поесть и выпить: пиво, водка, коньяк. Девушки-дознаватели берут вино. На проходной бутылки отчетливо звякают в пакетах. Но мент, дежурящий на проходной, просил принести пару пива. Рассчитавшись, мы спокойно проходим.

У дознавателей уже нарезан салатик. Разливаем вино по кружкам. «Только быстренько, — предупреждают девочки. — Такая запара!»

Отдел сдает отчеты. Норматив у дознавателей — 40 уголовных дел на отдел, переданных в суд за месяц. Иначе лишат премии.

По словам девушек, из семи сотрудников отдела дознания реально работают трое. Вот эти трое и сидят в отделении уже четвертую ночь, уходя домой лишь помыться и переодеться. На окне — почти опустевшая коробка «Редбулла».

— Обсудим мартовское дело, пока все в сборе? «Мартовское дело» — головная боль всего отделения.

8 марта двое мужчин пошли поздравить девушку с праздником. Девушку не поделили. Ссора переросла в драку. Итог: ножевое ранение.

Раненый утверждал, что соперник накинулся на него с ножом. Соперник утверждал, что нож он достал, чтобы напугать драчуна и остановить драку. Но тот стал вырывать нож, и в итоге сам на него и напоролся.

Милицию вызвали в квартиру только 9-го. К тому моменту любвеобильная девушка уже успела вымыть и пол, и столы, и стены. Ножа не нашли. Свидетелей драки не было — девушка на момент разборок, испугавшись, выбежала из комнаты. Характер раны — колотый, то есть подходящий под оба варианта событий. Казалось бы, чистый висяк.

Но у раненого объявились деятельные родственники. И дело, заскрипев, пошло. Сотрудники нашли подходящий нож, сфальсифицировали отпечатки пальцев. «Зарядили» свидетеля. Протокол осмотра места происшествия переписывался пять раз. Параллельно оперативниками проводилась «работа» с задержанным. Тот вину на себя не брал.

«Мартовское дело» на профессиональном сленге сотрудников называется «нулевым», то есть полностью высосанным из пальца. Но и остальные дела для передачи в суд требуют некой «корректировки». При мне криминалист подписывает пачку чистых пока протоколов осмотра места происшествия.

— А теперь — бухнем нормально!

Оксана, крашеная блондинка, обвешанная золотом, в очередной раз рассказывает, что и полгода не пройдет, как станет налоговиком: «Моего дядю — вы знаете — повысили до замглавы по Москве. Он обещал помочь». Все внимательно, не перебивая, слушают. Стать налоговиком — мечта почти каждого милиционера.

Забегает оперативник с вытаращенными глазами: «Шухер! Шкловский!» Шкловский — это начальник отдела дознания.

Отработанным движением дознаватели прячут стаканчики за ножки стульев. Бутылку опер сует под куртку. Все торопливо закуривают и начинают травить анекдоты.

Шкловский, невысокий плотный мужчина, заходит:

— Развлекаемся?

Стоит посередине комнаты и нехорошо улыбается. Все, кроме Оксаны, идут на выход. За дверью слышен крик:

— Ты валишь нормативы! Вглухую! Я уволю тебя раньше, чем ты уйдешь на свое блатное местечко!

Через пару минут Оксана выбегает в слезах. За ней выходит довольный Шкловский:

— Что смотришь, стажер? Жалко ее?

— Жалко.

— А не жалей. Вкалывает она, видите ли, без сна и отдыха! Месяц, блядь, жопой крутила! Туда же — в налоговики!

Еще злой Шкловский отправляет меня и опера Женю на допрос пушера — распространителя наркотиков. Быть конвойными на допросе — очень неприятно, и Шкловский это знает.

Недалеко от допросной тусит компашка — двое парней и девушки. Пьют пиво и коктейли, слушают музыку с мобильных телефонов.

— Понятые наши постоянные, — поясняет опер Женя.

Постоянные понятые — это те, кто попался на каких-то мелочах. Есть еще добровольцы-фанатики, но их немного. К нам вразвалочку подходит пьяный парень. Заглядывает в глаза.

— Я ведь с ним знаком был, с пушером. Дружили. А потом он сел на наркотики, ссучился. По неправильному пути пошел, понимаешь? Друзей забыл. А сегодня прихожу в отделение — его уже взяли. Он меня видел, когда его опера работали. Он думает, я стукач.

— Так ты и есть стукач, — лениво бросает Женя. — Ты ж нам его и сдал.

— А че я мог сделать? Че я мог сделать? Он друг мне был. Все вы! Вы…

— Иди отсюда. Ну! Стукач уходит.

Сменяем прежних конвойных, занимаем места перед дверью. Там уже идет допрос.

Пушер — парень лет 30 с осоловелыми глазами. Руки закованы в наручники, и «злодей» пытается растереть запястья. Звенят. Пальцы длинные и тонкие — в свежих ссадинах. Рядом сидит дознаватель — маленькая брюнеточка с баночкой «Редбулла» и немолодой усталый адвокат. Адвокат бесплатный, приглашен по заявке отделения.

— Давление на меня оказывали. Моральное, — тихо говорит «злодей». — Оперативники сами показания написали. Сказали: «Подпишешь — отпустим под подписку о невыезде».

— Грубое нарушение, — комментирует адвокат.

— Да чего вы его защищаете, — улыбается следователь. — Ясно же уже все: за подписку о невыезде невиновный ничего не подпишет.

— У вас не подпишешь, — зеркально улыбается адвокат.

— Ну, я б не подписала, например. — И обращаясь к задержанному: — Оперативники что хочешь тебе могут говорить. Все суд решает. Да и потом, с чего ты взял, что это были оперативники. Ты их фамилии знаешь?

— А в декабре оперативников с Центрального посадили, кстати. Обманом выманивали показания, — задумчиво говорит адвокат.

— А в январе Маркелова убили, — парирует следователь. — Работаем или пиздим?

— Я не могу говорить, — вдруг выдыхает «злодей».

— Отказываемся, значит?

— Нет. Дайте воды.

Пол-литровую бутылку «Бонаквы» выпивает залпом. Просит еще.

— Ты сколько не пил? — спрашивает адвокат. Оказывается, «злодей» не пил, не ел, не ходил в туалет с тех пор, как его привезли в отделение — с 2 часов дня.

— Вы охуели? — интересуется адвокат спокойно. — А если у него лопнет что-нибудь?

Конвоируем злодея в туалет. Набираем еще воды в бутылку. У меня в кармане — печенье, даю «злодею» на обратной дороге. Жадно съедает, облизывает ладони. Женя шокирован:

— Стажер, ты ебнулась?

Вызываем понятых — в этот раз они играют роль свидетелей — на очную ставку. Дознаватель ругается — оба показания списаны слово в слово. Переправляет.

Понятые прячут глаза и на вопросы отвечают долго. Показания не сходятся.

Адвокат оживляется:

— Ты видел, как совершалась контрольная закупка? Глазами своими видел?

— Нет, — тихо говорит понятой. — Не видел.

— Он не видел!

— Чего-чего? — переспрашивает дознаватель и смотрит в упор на своего постоянного понятого.

Тот мямлит что-то невразумительное.

— Он не видел. Он сказал, что не видел.

— Да видел он все. Устали мы просто все уже. (Зачитывает показания, сделанные как под копирку.) Подтверждаешь?

— Подтверждаю.

Конвоируем «злодея» обратно в обезьянник.

В дежурке подгоняют отчетность за день — отсылать в округ, дописываются протоколы.

— Сань, дай мне понятых, — просит второй дежурный — Дима.

Из записной книжки имена-фамилии-адреса людей переписываются в бланки досмотра места происшествия. На суде эти мертвые души подтвердят версию следствия.

— А родственники у этого нарика есть?

— Мать, вроде.

— Допросили уже его? Тогда позвони.

Звонит. «Ваш сын у нас. Задержан. Можете подойти, только быстро — его уже увозят скоро».

Тут же начинает оформлять бумагу: «В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным».

— Давайте перезвоним матери, — предлагаю. — Ска жем, какое белье, одежда.

Опера смеются.

— Это стандартная бумага, стажер, — говорит стар лей Дима. Заполняется на всех. Вполголоса говорит: «Не думай об этом, не задумывайся даже. Съедешь».

Через четверть часа прибегает мать. Конвоируем в комнату для свиданий с родными. Через пять минут приходит «Шахерезада» — дежурная ГУВД по Москве, ведающая перевозками «пленных». Высокая, черноволосая, изумительной красоты девушка в ватнике скуривает сигареты, жалуется на запару: квартальные отчеты, все как с ума посходили злодеев ловить. Увозит пленного.

Собираемся ужинать. Готовим стол — нарезаем колбасу, разбавляем коньяк колой.

Праздники на носу, и менты красочно рассказывают о своих подработках. На низовой должности не прокормишься даже на взятках. Оперативник Вася, который между сутками работает в цветочном магазине флористом, рассказывает, что самые красивые «большие» букеты составляются из мусора — цветов, которые никто по отдельности не купит. Основной вид подработки — охранник. Почти каждый мечтает сменить работу насовсем. Голубая, недосягаемая мечта — налоговая или таможня.

Дима, который в милиции уже 7 лет, делится самыми теплыми воспоминаниями:

— Помню, на одной стройке таджики работали. И пиздили сумочки у женщин. Регулярно. За ночь — одна-две к нам приходят. А мы все этих узкоглазых прищучить не могли. Начальник плешь ест. Ну, в один прекрасный день после суток переоделись в гражданку, позвали друзей, взяли дубинки — и отметелили их по-черному. Они, как тараканы, потом по стройке расползались. Все, ни одно го преступления в районе стройки.

Менты одобрительно ржут. Дима продолжает:

— Но это не то. Вот два года назад стояли на мосту в оцеплении. Обходит нас какой-то полковник из округа. Ну то-се: как мы плохо выглядим, какие мы бараны. Ноябрь, снег валит, но река еще не замерзла. И в этот момент с моста сиганула девушка. Я опомниться не успел — а уже бегу под мост и на ходу одежду с себя сдираю. Этот мудак орет вслед что-то. А я с разбегу — в воду. Думал, сердце остановится. Гребу изо всех сил, а ее головы уже над поверхностью не видно. Нырял, глаза холод обжигает, почти ничего не видно. Нашел ее все-таки. Она уже не дышала. Выволок за волосы. На асфальт положил — и рядом рухнул.

Меня и ее — в больницу. Говорят, что выжила, но я не знаю — она ко мне не зашла ни разу в палату, стеснялась, наверное. А мне объявили строгач — за то, что кобуру на землю бросил и не слушался приказов старшего по званию. Премию сняли. Молчим.

— Это самое-самое лучшее мое воспоминание, — говорит Дима.

Опера, хихикая, достают пакетик с травкой. Меня посылают к криминалисту — выпрашивать фольгу. Из пустой бутылки делают бульбулятор.

— Не боитесь?

— Да ладно, все люди.

С окружными дежурками есть договоренность — предупреждать о выезде проверяющих.

Что-то говорят принимающие вызовы телефоны. Не слышим. Наконец самый трезвый из нас подползает к телефону — и начинает ржать в трубку. Мы тут же подхватываем.

— Вы что там, опять обкурились, бляди? — орет трубка. — Вызов принимайте!

Честно пытаемся записать название улицы. Не получается.

На вызов никто не едет.

Мы с Димой тащимся в холл, к официальному стенду. Письмо Нургалиева к сотрудникам милиции кажется невероятно, фантастически, непоправимо смешным. Ржем до колик.

Через пару часов непрерывного веселья укладываемся спать в дежурке на диванах. Самый трезвый из оперативников остается дежурить на телефоне. Будят нас почти сразу же.

У окошечка дежурки стоит роскошная блондинка в деловом костюме. Только что на нее в подъезде напали и отобрали сумочку. Она спокойна как удав.

— Сумочка — это ерунда, phat, извините за выражение. Но там мой загранпаспорт. Мне улетать через два дня. Могу ли я получить новый паспорт завтра?

— Ну если только Пронину на мобильный позвоните.

— Владимиру Васильевичу? У него совещание в десять заканчивается, так?

Терпила оказывается менеджером «дочки «Газпрома»». На «Порше-Кайене» она подвозит нас к месту преступления. На подъездах к дому оперативники морщатся.

— Эээ… Дамочка. Вы бы это… Квартиру бы сменили.

— Почему?

— Тут в соседнем подъезде чурки держат точку. Ну, наркоту толкают. Нарикам деньги нужны. Они на жильцов нападают. Вы не первая такая. Смените квартиру.

— Indeed, придется. Спасибо за совет.

Она не спрашивает, почему бы просто не прикрыть точку.

Возвращаемся в семь.

На полу обезьянника — парень с окровавленной головой и безумными вытаращенными глазами. Две недели назад он получил за грабеж два года условно. А сегодня напился и вдребезги раскурочил арматуриной стекла на девяти машинах. На десятой его взяли. Начал отмахиваться — отметелили.

— Зачем тебе это? — вдруг спрашивает Дима, присев у «клетки». — Звейчик, зачем ты это сделал?

— Похуй.

— У тебя же невеста есть. Ты ведь в тюрьму пойдешь, Звейчик. Ты сдохнешь там.

— Похуй.

Дима бежит в дежурку за ключами и судорожно начинает отпирать «клетку» — с явным намерением Звейчику добавить. Дежурный его притормаживает:

— Нам сдавать его еще. Его и так вряд ли возьмут… А он тебе что, родственник? Че ты кипишь? Чистая хулиганка, молодец, Звейчик, красотуля, давай дальше раскрываемость повышать!

Звейчик пьяно улыбается.

За окном — светло.

Гаишник пьет только по выходным. Иначе на работе он теряет нюх

На ночном дежурстве с экипажем ДПС

14.07.2010

21.38. «Ночная смена — самый кайф. Начальство ездит редко, два выходных потом и мало машин», — говорит Саша.

Саше 35 лет, Юре — 32. Оба пришли в ГИБДД после армии, но Юра успел еще пару лет побыть милиционером-водителем. Саша «работает на дороге» 15 лет, Юра — 13.

Оба считают себя «очень успешными ребятами».

Полк ДПС, с нарядом которого я дежурю, занимается спецтрассой — обеспечивает прохождение VIP-машин по Москве.

— Мы отвечаем только за конкретных випов — их человек 20, — поясняет Юра. — А мигалок разных много: есть чиновники, есть коммерческие — те, кто по договоренности с руководством ездит, но их немного, чиновников больше. И они уже не наша ответственность.

— Нас мигалки вообще не интересуют, — уточняет Саша. — Интересуют те, кто без мигалок. Они полезнее в финансовом плане, понимаешь?

Своей работой ребята, кажется, гордятся. «Вычислено, повторяю, вычислено, что на скорости свыше 120 км прицеливаться в кортеж бесполезно. А мы обеспечиваем эту скорость, — вещает Юра. — А в машине американского президента вообще есть холодильник с его кровью. Ну то есть с кровью его группы. И если что, ему ее тут же перельют».

21.42. Едем заправляться на специальную колонку для милицейских машин. Отношение к начальству у рядовых гаишников — сложное. Во-первых, регулярно заставляют перерабатывать. Нормальный график — две утренние смены, выходной, две вечерние смены, выходной, ночная смена, два выходных. Но часто экипаж заставляют в выходной выходить на дежурство. И тогда вместо тяжелого, но приемлемого графика получается пять рабочих дней по 10 часов. «Но есть же ТК!» — «А Трудовой кодекс к нам отношения не имеет, — меланхолично замечает Саша. — Мы же не за зарплату работаем».

Второе, что не могут простить начальству рядовые гайцы: в 9 из 10 случаев именно начальники дают наводку службе безопасности на сотрудников, которых потом ловят на взятке.

22.03. Встаем на пост — паркуемся на трассе в месте, заранее указанном командиром взвода. Здесь мы должны дежурить всю ночь.

— Зимой дым вверх уходит, а летом — вниз.

— У нас даже кровь на донорских пунктах не берут.

— Стоять привыкаешь. К трассе привыкаешь, но иногда все равно блюешь: движение туда-сюда, туда-сюда.

22.23. Первая авария за сегодня происходит буквально за 500 метров от нашей стоянки. Девушка на

«Тойоте» припарковалась прямо за припозднившимся мусоровозом — высадить пассажирку. А водитель мусоровоза сдал назад — и помял ей бампер и капот, разбил фару. Сам мусоровоз — целый.

Девушка плачет у машины. Юра выходит ее успокаивать: «Ну че ты, дурочка, сама назад не сдала?» — «Я сигналила, — плачет девушка. — Я думала, он слышит». Водитель мусоровоза топчется тут же — молодой усатый парень в заляпанном комбинезоне. Он даже не пытается оправдываться.

— Ну что, Станислав Евгеньевич, тут все, кажется, просто. Оформим их за полчаса, как считаете? — говорит Юра Саше. «Станислав Евгеньевич» — одна из хитростей гайцев. Это имя нужно повторять очень часто. Если участники ДТП решат писать жалобу на инспекторов, они запомнят «Станислава Евгеньевича». А такого человека в экипаже, оформлявшем аварию, конечно, нет.

Но за полчаса оформить ДТП не получается. Девушка уже вызвала по телефону молодого человека, а водитель мусоровоза — своего начальника.

Гаишники сидят в машине и рисуют схему ДТП. Кроме грамотной схемы нужно, чтобы водитель мусоровоза написал в объяснении: «Признаю себя виновным». Тогда дело можно закрыть на месте и не отправлять в группу разбора. Проблема в том, что, если водитель напишет эту фразу, он потеряет работу.

Поэтому Юра показывает парню незадачливой водительницы объяснительную водителя мусоровоза и советует «защитить подругу». Затем начинает обрабатывать начальника мусорщика. Саша тоже поддерживает нужный накал эмоций: то заявляет, что водителя нужно «выйти и расстрелять», то объясняет мусорщику, что «с тобой тут пока по-человечески, а если бы ты в меня въехал, я бы тебя побил, и ты бы тут на земле щас корчился».

Через час прессинга водитель ломается и объяснение переписывает. Уезжаем.

23.56. В патрульной машине никогда не бывает тишины.

Орет радио «Добрые песни». Сейчас звучит эпическая композиция «Мы жарим, жарим корюшку с тобой всю ночь!»

Шипит и говорит служебная радиостанция: «Пробей мне его», «Пост 58, вы там глухонемые все, что ли? Где вы?», «47, какой «Парламент»?», «122, обычный, повторяю, обычный». То и дело звучит: «Ноль-ноль», «два нуля», «ноль-ноль-ноль-ноль». Это значит: «Понял».

Саше звонит его знакомый. Знакомый в панике. Сегодня он, перестраиваясь из ряда в ряд, врезался в машину, но гаишников дожидаться не стал — скрылся с места ДТП. Просит помочь.

«Да кто тебя искать будет, — успокаивает его Саша. — Их таких в день знаешь, сколько происходит? Если только человек номер твой видел и запомнил… Ну забьют в базу, но этим вопросом никто не будет заниматься. Просто не езди день-два-три-четыре».

Юра в это время зарабатывает деньги. Сегодня днем ему позвонили и попросили «за одного человека». Человеку надо помочь вернуть права — отобрали за серьезное превышение скорости. Юра обозначил цену вопроса — 15 тысяч (по его словам, права можно вытащить обратно даже во время судебного процесса — правда, это будет стоить уже 100–200 тысяч) и начал «работать» — обзванивать коллег и узнавать, кто конкретно отобрал, на какой стадии оформление бумаг и вообще. Но параллельно узналось, что «за человека» попросили «еще пол-Москвы инспекторов, и все работают». Поэтому Юра голосом обиженного менеджера говорит в трубку посреднику: «Мы отказываемся этим заниматься.

Вы выражаете нам недоверие, подключая других спецов, тратите наше время впустую». На том конце провода извиняются и обещают, что человек, которому нужны права, «завезет деньги немедленно». Действительно, уже через 15 минут к нам подъезжает черный «Лексус». Водитель «Лексуса» очень эмоционален: «Я все правильно сделал! Я ему сразу сказал: «Парень, 10 % — твои!» А он: «Ваши права!» Что за беспредел вообще! Что творится на дорогах?» Юра успокаивает его и уводит в машину. Меня из машины выгоняют. Через 10 минут водитель «Лексуса» уходит, а я снова сажусь на заднее сиденье — едем на следующую аварию.

00.32. Передние шины «Ситроена» разорваны в клочья, и он лежит на брюхе, как избитая собака. Рядом — БМВ: правого зеркала нет, и по всему борту тянется след от шины. БМВ ехал во втором ряду, когда «Ситроен» пошел на обгон и проехался по правому борту джипа. Водитель «Ситроена» — виновник ДТП — сбежал на попутке. По словам свидетелей, он был здорово нетрезв.

Свидетели — тут же: пятеро молодых парней. Ехали в «Лексусе» сразу за БМВ. Сам водитель БМВ, Святослав Наумович, ничего не успел увидеть — вспышка и страшный удар: «Я только держался за руль. Старался его не выпустить». «Если бы выпустил, тут была бы такая каша, — говорит Юра. — Отбойника нет, машина бы поехала от края до края дороги».

Саша передает по рации приметы пьяного: «Оранжевая футболка, шлепанцы на босу ногу, рост около 180. На машине ВАЗ, диктую номер… Скрывается, в нетрезвом состоянии, поехал в сторону области».

Святослав Наумович никак не может успокоиться и ходит за гаишниками хвостом: по десятому разу рассказывает подробности аварии, обещает «посадить ублюдка». Номер у водителя БМВ действительно непростой — серия «ААА». Раньше «тремя Аннами» маркировались машины ФСБ, позже — Совета Федерации и администрации городов. Но гаишники объясняют мне, что, скорее всего, тут лишь «понты и большие деньги»: «Мы уже года два на номера внимания вообще не обращаем».

Через полчаса после ДТП находятся ключи зажигания «Ситроена» — оказывается, пьяный водитель выбросил их из окна попутки, а зеваки подобрали. Идем вскрывать машину. Из документов находим только старую справку о ДТП. Сергей громко зачитывает ее Святославу Наумовичу. В справке есть имя владельца «Ситроена» и его домашний адрес. У Святослава Наумовича разгораются глаза.

— Только с пистолетом не надо туда приезжать, — поясняет Саша. — Он к нам завтра сам придет, когда протрезвеет. Скажет: «В шоковом состоянии убежал».

02.29. «Машина — это самое худшее изобретение человечества, — серьезно говорит Юра. — Раз — и в секунду можешь потерять вообще все: работу, здоровье, жизнь, попасть на бабки».

На ДТП с жертвами ребята попадают где-то раз в две недели («Хотя графика, конечно, нет»). Чаще всего они там оказываются раньше «скорой». И первое, что они делают, — быстро осматривают пострадавших и связываются с дежурным по батальону, чтобы тот вызвал «скорую». Дежурному надо подробно описать возраст пострадавших и характер травм, чтобы пришло нужное количество машин с нужным оборудованием. Сами гаишники пострадавших не трогают: «Можем и навредить». И да — примета про слетающую обувь «почти всегда» верная. Юра рассказывает, что однажды видел стоящие на дороге туго зашнурованные мужские ботинки.

И да — пьяные почему-то выживают чаще.

Чтобы получить шанс выжить в ДТП, нужно пристегиваться. «Штрафы не просто так повышают, — говорит Юра. — Когда я начал работать, штраф был 20 рублей. Сейчас — 500. И это, кажется, мало». Ребята могут вспомнить десятки случаев, когда в машине ехали муж и жена, мать и дочь, две подруги. Один был пристегнут, другой нет. Потом один хоронит другого.

Но самое главное — быть на хорошей машине. БМВ, «Вольво», «Лексус», «Ауди» — «практически все немецкие машины». Особенно гаишники хвалят очень редкий «Мерседес-Макларен»: «у него массивный и очень прочный капот. Это 2,5 метра жизни». Ругают малолитражки — при столкновении они далеко отскакивают, крылья вминаются внутрь. А «Жигули» с 1-й по 7-ю модель они называют «гробами на колесах»: при столкновении шансов у водителя «Жигулей» нет вообще. «Руль выскакивает вверх, лобовое стекло вылетает, крыша и днище сминаются в комок. Приезжаешь, а там на руле кусок мяса висит». У их сослуживца в таком «гробу» погиб сын. Виновник ДТП — парень на «Опеле» — не получил даже синяков.

Вызвав «скорую», гаишники начинают обходить зевак, которых всегда достаточно на аварии с жертвами. Гаишники ищут свидетелей. «Но добровольно обычно никто не идет. Всем свое время жалко. И тогда хитришь. Просишь предъявить паспорт. Они паспорт достают — а ты его в карман. И потом уже можно читать лекцию про гражданскую ответственность».

А еще ребята говорят, что самые страшные ДТП случаются не тогда, когда машины не видят друг друга, а когда друг друга не пропускают. Но самое опасное ТС на дороге — это все-таки пешеход.

02.35. Вызов. Наезд. Саша делает пару звонков и сообщает, что наехавшая — «баба 90-го года рождения, и родственники уже все подтянулись». «Бабу» нужно отвезти на освидетельствование.

Светловолосая девочка в джинсовой курточке и белой юбке сидит на переднем сиденье модной желтой машины. Машину уродуют отчетливая вмятина на капоте и огромная, страшная вмятина на растрескавшемся ветровом стекле, девочку не уродует ничего — она даже не заплакана. Сосредоточенно заполняет документы. Над ней склонились родители и вполголоса объясняют какие-то нюансы ПДД. Девочка огрызается: «Я уже полгода езжу, отвяжитесь». Пострадавшего уже увезли. Рядом — другая патрульная машина ГИБДД и голубая иномарка. На ней приехали родители девочки.

Ее брат — веселый блондин с серьгой в ухе — водит инспекторов вокруг желтой машинки. «Эта вмятина была уже. А этой — не было! И царапины тут не было! И стекло лобовое этот мужик ей разбил!»

«Этот мужик» — это он о пострадавшем.

— Четко докладываешь! — хвалит его Саша. — В ФСБ будешь работать!

Наконец сажаем девочку на переднее сиденье патрульной машины и едем в наркодиспансер. Родственники на иномарке двигают следом.

Ее зовут Катя. Она моя будущая коллега — студентка журфака МГИМО. Каталась на велике вместе с друзьями, а потом поехала домой, «но вот что получилось».

— Молодой хоть был?

— Я не знаю. Я к нему не подходила, — говорит Катя. Добавляет, подумав: — Потому что была в состоянии шока.

Шокированной Катя не выглядит совершенно. Скорее — раздраженной, что приятный вечер закончился действительно неудачно.

— Неположенное место перехода — это раз, — зло перечисляет Катя. — Во-вторых, там штука такая, и из— за нее ничего не видно.

Экспертиза показывает «по нулям». Возвращаемся. Катя даже не спросила, в какую больницу увезли пострадавшего.

03.46. Едем в ближайшее ОВД. ДТП с пострадавшими надо «закузить» — занести в книгу учета заявлений.

По дороге гайцы жалуются, что «ночь сегодня — оторви и выбрось, ни пожрать, ни поработать». Под работой имеют в виду «деньги». Слово «взятка» гаишники не произносят никогда.

— Водитель должен быть рад тебе деньги предложить, понимаешь? — объясняет Юра. — Это надо быть психологом. Как там в «Место встречи изменить нельзя»? «Найди с человеком общую тему для разговора!» Старики чему учат? Водитель должен уехать с чувством исполненного долга. То есть он должен думать, что он тебя обманул. На самом деле ты его обманул.

Саша уходит «кузить», Юра объясняет «технику безопасности»:

— Мы же ходим буквально по лезвию бритвы! Вот тебе человек предлагает деньги, а ты смотришь — искренне ли предлагает? Оцениваешь. Вдруг у него микрофон в кармане и камера в кустах? Нужно рассчитывать и просить сумму чуть меньше, чем водитель готов дать. Нельзя хамить водителю, если хочешь снять с него деньги. Если денег с собой нет, но человек не подозрительный, можно подвезти его до банкомата — но не того, который он укажет, а другого. А вот ехать к нему домой за деньгами, даже большими, нельзя. Выйдут родственники, скажут: «Мы сейчас милицию вызовем» — и что ты будешь делать?

Саша возвращается и говорит, что менты «поймали нарка, а он заблевал там все отделение», и теперь у Саши воняют ботинки.

— Уходить с такой работы надо, — говорит Саша. — На пенсию надо. В офис какой-нибудь. Или даже начальником службы безопасности в банке.

— А у меня столько идей! — подхватывает Юра. — Куплю участок в Калужской области и буду разводить там кроликов и шиншилл! Или вот на Киевском шоссе договориться с ребятами: «Можно точку поставлю?» И пустить туда человека. Дать ему мясо, пусть жарит. Семья вот с дачи едет, с детьми — а тут им в окно запах!

04.15. Останавливаемся у «Стардогса». Там идет прием товара, но нам дают три горячих багета и фруктовый чай.

Юра рассказывает Саше про парня, который с синим ведерком на голове пробежал по фэсэошной машине (акция арт-группы «Война». — Е. К.).

— Че, прям по капоту?

— И по крыше еще, и по багажнику, — смеется Юра.

— И не стрельнули? — изумляется Саша. — Интересно, сколько за такое платят ему?

Аккуратно предполагаю: возможно, что и нисколько.

— Да мы знаем эти «синие ведерки»! Их организовывают! Иностранные фонды! — взрывается Юра. Потом уточняет:

— Хотя прессовал я одного ихнего на днях. Он малахольный совсем, таким не платят, если сами не идиоты. Говорит мне: «Конституция, конституция». Звероферму какую-то еще приплел. Я ему говорю: «Ты мужик, тебе 40 лет, тебе жену обеспечивать и детей, а ты лезешь бодаться! С системой! С государством с нашим!

— Умолкни, — говорит Саша. — Тошнит уже.

Допиваем чай. Ребята спорят, где лучше встать. Территория, на которой «пасется» спецполк, довольно большая, и есть выбор. Юра голосует за мост — там ограничение по скорости 50, нарушают многие. Саша — за «хлебное» пересечение двух крупных улиц. Вокруг много клубов, и могут быть пьяные за рулем. В итоге решаем: ехать на пересечение, а потом, если «будет жидко», на мост. Проблема в том, что на «работу» есть минут 40 — потом Саша должен везти своего замкомвзвода на дачу.

04.26. Машину паркуют на перекрестке. Берут свистки, жезлы. Расходятся в разные стороны.

Юра будет «дергать». То есть работать по превышениям скорости и мелким нарушениям. Для дергания Юра использует военный радар. Он неучтенный — гаишники его «добыли» сами. И если радар заметит случайный проверяющий, их могут уволить. Поэтому Юра сначала глазами выискивает быстро несущуюся машину, а потом поднимает радар. Радар «выставлен» на 94 — если скорость объекта выше, он запищит. Большинство машин в утреннем потоке едут со скоростью 74–76. Это тоже превышение, но останавливать их «незачем». «По сотне дергать — замаешься». Мотоциклистов, которые буквально летают, не останавливают вообще: «во-первых, нищие, во-вторых, смертники, в-третьих, тормозной путь по 50 метров, еще за ними бегать».

Саша будет работать «по алкоголю». Настоящего пьяного за рулем удается поймать редко, «но он решает все наши материальные проблемы». В работе «по алкоголю» есть свои секреты. Останавливать имеет смысл только дорогие тачки. Когда приоткрывается стекло, надо сразу же вдохнуть воздух внутри салона — пахнет ли? Ну и смотреть на реакцию водителя. Если возникают подозрения — предложить поехать на медосвидетельствование, а затем напомнить, что за вождение в пьяном виде лишают прав на 1,5 года. «А дальше берем в зависимости от благосостояния, — говорит Саша. — Иногда, если человек нищий и на колени встанет, за 15 можем отпустить. А так — полтинник и выше».

Ребята работают слаженно, подсказывают друг другу, какие машины «тормозить». Первая жертва (скорость 96) идет в патрульную машину за Юрой. Выходит через пару минут, на ходу убирая кошелек. Юра смеется: «Первая тысяча! Булочки отбили!»

Следом тормозят «дага» — но у него только 500, 500 и забирают.

Саше между тем не везет — откровенно пьяных водителей за рулем нет, а трезвые на развод не ведутся. Тормозит одну подозрительно вихляющую машину — но тут же отходит: водитель показывает карточку.

«Карточки» — предписания на транспортное средство — бич гаишников. Если водитель предъявляет карточку, гаишник не может требовать права и досматривать машину, но главное — это знак статуса. «Изначально карточки делались для оперативных служб, чтобы мы им не мешали злодеев ловить. А теперь и у чиновников они, и всякие финансовые корпорации накупили себе тоже, отмахиваются».

Юра хвастается, что писал протокол на гендиректора одного из федеральных каналов, на известного режиссера, на олимпийского чемпиона. «Пусть знают, что они тоже люди».

— Не пизди, работай, — к нам подходит злой Саша. Ему так и не повезло — ни рубля. — О, смотри, летит!

Машина действительно «летит» — радар показывает 160 км.

Юра свистит и машет жезлом. «Летун» останавливается метрах в 30, дожидается, когда подойдет Юра, и дает по газам. Юру это почему-то только веселит: «Молодец! И знает, что догонять не будем. У нас 120 лошадиных сил, а у него — все 250. Только свою машину разобьем».

За неполные 40 минут мы «надергали» 4500 рублей. «Дурацкий день», — резюмирует Саша.

05.14. «Я вот к священнику пошел к своему, — рассказывает Юра. — Говорю: «У меня работа тяжелая, низкооплачиваемая, семья есть, приходится и деньги брать. Это грех?» А батюшка спрашивает: «Они тебе сами предлагают или ты их заставляешь?» Я говорю: «Когда как». А он: «Вот если первый случай, тогда не грех, а если второй — тогда грех». То есть деньги можно тоже правильно брать».

Зарплата у инспекторов — 25 тысяч рублей.

— Все же знают, что мы деньги берем. И водители сами дают. Всех это устраивает, потому что все подворовывают по-маленькому. Никто не хочет соблюдать за кон. Это реальность. А мы просто исполняем… этот… социальный договор.

— Какой-такой договор? — холодно интересуется Саша.

— Вот пусть зарплата у нас будет сто тысяч! Тогда никто не будет деньги брать.

— Все будут брать. И ты будешь.

Юру мы завозим на пост — он планирует «подергать» еще с утра, когда пойдет основной поток. Саша едет забирать замкомвзвода и по дороге высаживает меня у метро. Просит позвонить, как сяду в вагон и как доеду до работы.

Вместо послесловия

Год назад я пять суток провела в ОВД в качестве стажера-криминалиста. Удивительно, но между ментами и гаишниками — сотрудниками системы МВД — есть очень существенные различия.

В отличие от ментов (они предпочитают называть себя просто «сотрудники»), у гаишников совершенно нет клановости, кастовости. Нет чувства команды, профессиональной общности, они не заботятся друг о друге. Единственное исключение — напарник по патрульной машине. Он действительно близкий человек. Все остальные — вне, снаружи. И если сотрудник для сотрудника сделает все — прикроет от пули, выгородит перед начальством, подпишет липовый протокол, устроит сына в университет просто потому, что «иначе как?», то типичный гаишник поможет своему коллеге только за выгоду и часто — за деньги. Они вообще все легко пересчитывают на деньги.

Любимое выражение гаишника — «все воруют». В обратном их убедить невозможно. «Если есть хоть какая-то власть, хоть минимальная возможность — ты украдешь. Никто не удержится». В их картине мира начальство ворует побольше, люди поменьше — поменьше, но воруют — все. «Хоть кнопки со стола». Главное при этом — быть «порядочным» и воровать «в меру», не слишком осложняя жизнь другим.

«Порядочность» — еще одно ключевое понятие. Говоря «порядочность», гаишники подразумевают самый прямой смысл этого слова — то есть следование порядкам среды, общим правилам. При несерьезном нарушении ПДД «порядочно» будет откупиться на месте, не затягивая разбирательство, — потому что «так все делают». Водитель, который сразу признает свою вину в ДТП и пишет соответствующую фразу в протоколе, чтобы потом не мотаться по кабинетам, — «порядочный». А вот человек, который годами судится «из-за побитого бампера», пытаясь доказать свою невиновность, — «непорядочный». Ему «больше всех надо».

Рядовой мент действительно думает (хочет думать), что спасает мир от зла, являясь буфером между преступниками, «злодеями» и «остальными». Чтобы поддержать в себе эту веру, менты запоем смотрят ходульные сериалы про ментов же и стараются общаться «в своем кругу». И когда реальность входит в особо острое противоречие с иллюзией (а случается это часто), они пьют. Некоторые сидят на наркотиках. Гаишник пьет, как правило, по праздникам или от скуки и иллюзий вообще не питает. Он четко знает, в чем заключается его работа. Он оформляет ДТП, в сложных случаях регулирует движение, обеспечивает проход випов, а в оставшееся время — зарабатывает деньги.

Менты нежно любят свое табельное оружие. Оно подтверждает их статус защитника. Кобура на поясе инспектора ДПС смотрится декоративно. Их основное «оружие» — жезл или, как они его называют, «хлеб».

Менты часто не имеют семьи. Большинство гаишников — женаты.

И еще, менты собственные преступления оправдывают тем, что раз общество («власть», «начальство») поставило их в условия выживания (зарплаты в милиции действительно низкие) и всеобщей ненависти, они имеют право взять «свое» силой. Ну и святое — нарушить закон, чтобы выгородить своих, помочь своим, поддержать круговую поруку. Гаишники считают, что имеют право брать взятки, потому что «те, у кого берем, сами такие же». «Не было бы взяток — не было бы взяточников», — еще одно расхожее выражение в ДПС.

Мент — фигура во многом трагическая. Типичный гаишник — скучен.

Леша Лайф

История Леши Лайфурова и его друзей, которые вместе цепляются за одну жизнь

23.03.2008

Я хочу рассказать вам об удивительных людях, которые борются с бедой, не превращая ее в горе. Потому что горе — это как вязкая грязь. Вязнешь в слезах, в попытке объяснить причины, найти виновного. А эти люди на борьбу с бедой бросили то, что у них есть, — талант. Они — творческая группа «Свои 2000». Когда-то они делали передачу «До 16 и старше». Три года назад они сняли на ручную цифровую камеру полнометражный фильм «Пыль». Бюджет у «Пыли» был три тысячи долларов, а интерес у зрителей и критиков — невиданный. Сейчас они делают уникальный социальный проект — сайт «Рука помощи» (helping-hand.ru), потому что иначе умрет их друг — один из авторов «Пыли», Леша Лайфуров, 21 года от роду.

Кто такой Леша?

«Обычно о человеке, с которым случился рак и которому нужны деньги, говорят, что, мол, до болезни он был обычным человеком. Про Лешу такого сказать никак нельзя. Например, когда Леша был совсем маленький, он придумал, что должен какать золотыми предметами, и всегда смотрел в горшке, золото получилось или нет». «История болезни», hеlping-hand.ru

С первого курса Литинститута Лешу выгнали. Формально — за бездарность, фактически — за работу о Лимонове, где Леша доказывал, что Лимонов — своеобычный, но серьезный и замечательный писатель. Лешу причислили к национал-большевикам… Зато его сразу взяли работать в медиалабораторию факультета журналистики МГУ.

В новом фильме «Своих», съемки которого начнутся летом, специально под Лешу написана роль. Сейчас на эту роль никого не могут найти — Леша незаменим.

Еще у Леши куча идей. Куча в буквальном смысле: листочки с идеями забили все пространство под кроватью. Сумасшедшие идеи (вроде шоу, где участники должны максимально компактно упаковать себя) приходят по вечерам, когда Леша засыпает, и он встает и тщательно их записывает.

Ровно год назад, в марте 2007-го, у Леши обнаружен острый лейкоз. Очень-очень тяжелая для лечения форма.

Начало

«Ехали в Роттердам транзитом, через Вильнюс. Ночевали в гостинице при аэропорте. Мне приснилось, как мы с Лешей приезжаем в город Королев. Слышим — передают, что произойдет атомный взрыв. Вот почему нет людей на улицах. Мы смотрим в окно, чтобы хоть увидеть гриб, но видим лишь еле заметную вспышку за домами и слышим небольшой хлопок. Светает. Мы идем по пустым улицам. И все как всегда. Только очень страшно. Мы даже не смеем говорить о том, что будет. Мы уже не те. Мы облучены».

«История болезни», hеlping-hand.ru

У Леши в самолете заложило ухо. Он и Марина Потапова, сценаристка «Пыли», в конце прошлого января возвращались с кинофестиваля в Роттердаме, где за год до этого показывался их фильм. Лор диагностировал гайморит и дал травяные таблетки. Распухли гланды, их надо было удалять. Перед операцией его попросили сдать кровь. От гематолога его отправили прямо домой — собирать вещи в больницу.

Леша: «Острый лейкоз. Я тогда не понял, что это такое. Положили в роскошную стерильную палату. По телевизору крутили «Достучаться до небес». Мне это казалось страшно забавным: у меня гланды, а они вообразили невесть что…».

«Он позвонил и со своим обычным смехом спросил, что такое острый лейкоз и за сколько его вылечат, — рассказывает Марина. — Я приехала в больницу. Леша был настолько белый, что ему выдали цветное белье, чтобы не сливался с простыней. Один глаз меньше другого, уши — уже оба — заложены. Он не замолкал ни на минуту, фонтанировал идеями: пока я тут отдыхаю, буду делать новости для журфаковского блога, передачу для интернет-радиостанции, прочитаю «Улисса»… А потом он засмеялся: «Какой я ужасный неудачник!» И мы тоже стали смеяться».

Лешу обследовали в центре им. Пирогова. Подтвердили диагноз и велели подыскать больницу: «У нас квоты закончились». Говорят, что так больницы спихивают друг на друга пациентов — чтобы не портить статистику. И Марина, обзвонив мыслимых и немыслимых знакомых, нашла реально существующего профессора Пушкаря (был такой персонаж в «Пыли»), который оказался дружен с гематологическим научным центром РАМН.

Больница

«Еще медсестры рассказывали, что в одной из палат лежит под капельницей бывший авиадиспетчер.

Он в бреду, и ему кажется, что падает самолет, он вырывает из вен капельницы и хочет бежать, спасать людей, ему очень страшно, что по его вине люди погибнут. И с ним приходится дежурить, потому что медсестры тоже боятся, что он погибнет, раз такое вытворяет, им тоже страшно». «История болезни», hеlping-hand.ru

Леша: «Это так странно, когда меняется твое тело… От гормонов оно разбухает, становится огромным, от химии — маленьким. Выпадают волосы. Очень сложно сконцентрироваться, даже прослушать песню или посмотреть новости. Однажды поймал себя на том, что читаю «Улисса» на простыне — вожу руками по ткани и пытаюсь разобрать строчки… Я неубедительно сейчас рассказываю. Это, к счастью, забывается».

Химиотерапия убивает кроветворную систему больного. Затем кроветворение пытается восстановиться. Нормальные клетки крепче, чем раковые, поэтому есть надежда, что они восстановятся, а раковые нет. Но химиотерапия улучшений не давала. В октябре врачи объявили, что Лешу может спасти только донорская трансплантация костного мозга. Причем трансплантация, сделанная не в России.

Марина связалась с клиниками. Самые дешевые операции делают в Израиле — 56 тысяч евро. Еще столько же будет стоить полугодовая реабилитация. Мировой ведущий центр трансплантологии в Эссене, несмотря на колоссальную загруженность, готов принять Лешу. Полная стоимость лечения — 165 тысяч евро.

Марина: «Сначала мы обратились в благотворительные фонды. Но они прежде всего помогают детям. Стали искать богатых знакомых. Вышли на женщину, у которой сеть гостиниц в Москве и которая очень любит наш фильм. А она нам: «Я операции принципиально не оплачиваю». Такие принципы бывают у людей…

Оставалось только сделать сайт для сбора денег. Но Леша отказался наотрез: «Не хочу, чтобы по всему интернету висела моя скорбная фотка с надписью: «Спасите жизнь парню!».

И мы запустили проект helping-hand.ru».

Проект № 1

Главная установка — не бить на жалость. («Потому что это шантаж», — говорит Леша.) А ярко и честно рассказать о жизни конкретного ракового больного — Леши Лайфурова. Сделать интригу, игру, где главного героя нужно спасать. Сделать комикс.

Марина: «У Леши был пример перед глазами. Мы принесли ему в бокс комикс Харви Пикара «Мой раковый год». Канцелярский служащий Пикар обнаружил у себя лимфому — одну из форм рака. Уже в больнице он начал делать комикс, где рассказывал о том, что с ним происходило, и в процессе вылечился. Этот пример нас обнадежил. Мы уговорили Лешу сделать крутой арт-проект — смешные и страшные истории с рисунками из жизни ракового корпуса».

Главная страница сайта — это Лешина палата в больнице. Парень в больничной маске посреди палаты — Леша Лайфуров. На левой стороне груди у него есть красная кнопка, нажав на которую можно пожелать Леше здоровья. Сейчас Леше пожелали здоровья 29 тысяч раз. На кровати у Леши валяется история болезни — иллюстрированный сборник рассказов о больничной жизни, в шкафу — коллажи, которые Леша делал в промежутках между химиями. Телевизор в палате показывает видеоролики, на которых самые разные люди поют и желают Леше здоровья.

Кто сделал этот сайт?

Марина писала истории. Говорила с Лешей, до деталей вспоминала, «как все было», а потом записывала. Так получился раздел «История болезни»: рассказы-зарисовки, которые немедленно разошлись по блогам и которые перепечатал журнал «Большой город».

Оформление сайта рисовала художница Алена Кудревич. То есть днем она делала свою работу — рекламные материалы для клубов ОГИ, а ночью рисовала. А иллюстрации к историям делали художники со всех концов света. Россия, Нью-Йорк, Берлин, Киев… Программисты, администраторы, консультанты… Десятки добровольцев.

Выпущены значки и футболки с Лешиными коллажами. Прошла выставка в галерее фонда «ЭРА» на Новом Арбате, готовится еще одна. Будет концерт. Организаторы уже нашли 25 флейтисток, группу металлистов, двух бардов, Петра Налича и чечеточников…

Марина: «Когда мы запускали сайт, мы просили у посетителей не столько денег, сколько их участия в информационной кампании. Мы были уверены, что, если поднять шум, найдется богатый человек, который оплатит операцию. Но сейчас собранная сумма состоит из частных пожертвований по 100, по 200 рублей. Люди присылают открытки, распечатывают и раскладывают по кафе флаеры, тормошат знакомых… Рассказывают о Леше как о своем родственнике, друге, коллеге — только чтобы собрать деньги».

Сайт запустился месяц назад. За тридцать дней работы проекта собрано 45 тысяч евро — то есть четверть суммы. Не хватает — страшно сказать — 120 тысяч.

Изменения

Сейчас у Леши ремиссия, и его отпустили домой. Каждые три дня он сдает анализы. Ему нельзя ездить на метро и находиться в людных местах, и поэтому каждая вылазка из дома — дорогостоящее и рискованное предприятие.

Мы сидим с Лешей в кафе. Посетителей немного — это важный фактор. Леша в маске. Иммунитета у Леши практически нет, поэтому даже простуда становится очень опасной. Люди за соседними столиками то и дело косятся на нас. Они и предположить не могут, что они опасны. Им кажется, что это Леша их обязательно заразит.

Рак — это такая неизвестная болезнь. В смысле — почему она возникает. И как она уходит.

— Нет обиды, что именно — ты?

— Обиды нет. Я просто неправильно жил. Мне подали знак — за год до рака я серьезно заболел и чуть не умер. Но я тогда ничего не понял… Рак — это когда тело меняется помимо твоей воли. Я обязательно изменюсь — сам. Столько людей — за меня!

Марина и Леша стараются не говорить об этом между собой, но мы должны знать.

Пересадку костного мозга можно делать только в ремиссию. Сейчас в Лешиной крови снова стали появляться раковые клетки. Это значит, что рецидив (возвращение болезни) близок. Из рецидива вывести Лешу будет очень сложно. Возможно, что не удастся. Но это ничего не меняет.

«Нам здесь жить»

Специальный репортаж из станицы Кущевской

02.12.2010

Станица Кущевская абсолютно не выглядит депрессивным местом. Довольно большая — 30 тысяч жителей. Каменные дома, отремонтированные дороги, социальная реклама с детскими лицами. Цветники — розы — в декабре еще цветут.

В Кущевской вечером 4 ноября произошло убийство 12 человек. Семьи Аметовых, Мироненко, Игнатенко, Касьяновых были буквально вырезаны. Ножами заколоты трое детей 14, 5 и полутора лет. Девятимесячная девочка задохнулась в дыму, когда ублюдки подожгли дом.

Удивительно, но местные жители уверены, что убийство не получило бы огласки за пределами края, если бы не случай. В тот день присутствовала съемочная группа передачи «Жди меня». В кущевском интернате нашелся пропавший ребенок, и журналисты приехали делать сюжет. Именно они передали в эфир первые кадры. В станице уверены, что если бы не случайное присутствие федеральных журналистов, массовое убийство так и не было бы расследовано, как и другие убийства в Кущевской за последние 20 лет.

В этом материале будет мало фамилий, многие имена изменены. Даже сейчас, когда основной костяк банды находится под стражей, люди боятся говорить. Самая распространенная фраза в сегодняшней Кущевке: «Нам здесь жить». И даже сейчас, после страшного убийства, станица удивительно разобщена. «Шестерки» против татар, учителя против учеников, родители против детей, милиционеры против всех. Для станицы, пережившей страшное, удивительно мало сочувствия и желания услышать друг друга. Может быть, потому что никто не верит, что страшное уже позади.

Большую часть информации о возникновении и становлении банды Цапков нам предоставили сотрудники Кущевского РОВД и кущевские же бандиты. Расхождение между их версиями довольно незначительно, поэтому историю, вероятно, можно считать объективной.

Хроника цапков, по рассказам местного криминалитета и милиции, выглядит так.

Жизнь — малина. Первоначальные накопления

Кущевский район, центром которого является станица, традиционно считался криминальным. До Ростова около 120 километров, и чтобы не светиться в родной области, банды выезжали на разборки сюда.

В советское время почти вся земля района была поделена между колхозами, частных наделов почти не было. Кущевцы, чтобы прокормиться, «несли» с работы мясо, зерно, овощи. Так как воровали практически все, вмешиваться в чужие дела считалось дурным тоном. Криминалу способствовало традиционное кубанское кумовство.

В 90-е годы, когда раздавали колхозную землю, основные земельные паи были распределены между родственниками администрации и силовиками. Земельный бизнес здесь всегда был «элитным».

Фамилия Цапок начала звучать в Кущевке еще в 80-х. Дядя Коля Цапок (родной дядя Николая и Сергея Цапков, младший брат их отца) организовал скупку мяса в совхозах. В 86-м он создал кооператив, занимающийся производством молдингов — самоклеющихся резиновых накладок. Новинку закупали по всей России, так что первые деньги цапки «подняли» именно на инновациях.

Местный криминалитет, не отличающийся особой сентиментальностью, называет Дядю Колю «предельно жестоким и безбашенным». Рассказывают, как еще в советские годы он спасся от задержания. Блатная легенда такова: когда на квартиру пришли оперативники, Дядя Коля «выковырял» на чайную ложку глаз и пообещал, что сделает себя инвалидом, если милиция не уйдет.

Кооператив выкупил небольшой участок земли на улице Черноморской. Там был построен спортзал, в котором тренировались первые боевики. В Кущевке начинаются первые массовые драки и жестокие изнасилования.

В 91-м году от дифтерии умирает сын Дяди Коли, и он начинает приглядываться к племянникам — Николаю и Сергею. По рассказам кущевцев, мальчишки буквально росли в спортзале.

В 1991–1993 гг. численность «бойцов» (силовой части группировки) составляет 20–30 человек. Из «старших» — Сухой, Маф, позже — Одесса, Бык (Андрей Быков). Продолжаются драки и изнасилования, начинаются разбои и грабежи. Именно это время называют началом кущевского террора. Тогда, впрочем, никто не считал, что это продлится долго. Цапков считали обыкновенной гопотой.

В 1993 году Николаю Цапку исполняется 18, и Дядя Коля решает его «продвигать». Николай амбициозен и жаден до власти, но кресло чиновника или силовика его не интересует, он мечтает стать вором в законе. (Сам Дядя Коля постепенно уходит в тень.) Цапки «расширяются» — их уже 50–70 человек. Начинаются первые аферы с землей, запугивание коммерсантов и фермеров не только Кущевского, но и Крыловского, Павловского, Каневского, Березанского района. Убиты несколько мелких фермеров. У группировки появляются завязки с ростовскими и краснодарскими ворами.

Также группировка начинает контролировать потоки легких наркотиков через район и крышевать спиртных барыг.

Николай фактически становится лидером группировки. «Жестокий, в отличной форме и абсолютно без мозгов». Именно с 1993 по 2002 год (год смерти Николая) приходится пик изнасилований. Цапки спокойно ходят по кущевскому медучилищу, выламывают двери в квартирах студенток.

В апреле 1998-го при активной поддержке краснодарского вора в законе Волчка и ростовской группировки «волковские» Николай Цапок поставлен «смотрящим» за Кущевским районом. Именно апрель 1998 года считается датой создания ОПГ.

К этому моменту костяк цапков уже сложился.

Бык — «самый сильный после Цапка, подготовленный морально».

Вова Беспредел (Владимир Алексеев) — «абсолютно безбашенный». В Кущевке известен тем, что в плохом настроении выходит в центр станицы с битой и «уничтожает каждого встречного». За ним же числится абсолютный рекорд края — 11 заявлений об изнасиловании за сутки. Встречи именно с ним, а не с Цапком, больше всего боялся каждый кущевец.

Буба (Вячеслав Рябцев) — «молчит, говорит редко, аккуратно может подойти сзади и тихо перерезать горло».

Еще костяк составляют Рис-старший (Алексей Карпенко), исполняющий функцию связного между костяком группировки и бойцами, позже — Рис-младший (Сергей Карпенко), братья Паленые, братья Рабули, Камаз (Владимир Запорожец).

Количество бойцов достигает 150 человек.

Банда продолжает захват земельных участков. По словам кущевских бандитов, захваты производились с помощью друзей — Славы Цеповяза (ООО «Слава Кубани») и Виктора Дегтярева (ООО «ДВВ-агро»).

Цапки не забывают и о «крыше» — и «блатные Ейска, преступный мир Ростова греет себя общаком».

Но первым шагом «смотрящего» Николая Цапка становится назначение маленьких «смотрящих» за общественными местами — бар, медучилище, парк, туалет… Так даже те, кто далек от криминала, начинают осознавать, кто истинный хозяин Кущевки.

У группировки уже есть свой стиль и своя идеология: здоровый образ жизни, спорт, дисциплина, православие, национализм.

Член группировки не может пить и курить. Это строго запрещено, исключений нет. Ежедневные тренировки в спортзале на «базе» цапков обязательны для каждого. Инструкторы из Ростова обучают членов банды рукопашному бою. «Бойцы» должны быть всегда доступны по телефону, должны быть готовы выехать в любое место без промедлений, приказы «старших» исполнять четко. Любой выезд по личным делам за пределы района нужно согласовывать. На церковные праздники, особенно на Пасху, явка обязательна.

Передвигаются младшие цапки на мотоциклах, старшие — на отечественном автопроме. Продолжаются изнасилования. Уличные драки быстро мутируют в нападения — цапки предпочитают разбираться с недругами в условиях значительного численного перевеса.

Конфликт цапков с Аметовыми начался с ерунды. В 1997 году к Джалилю, сыну состоятельного и авторитетного местного фермера Сервера Аметова, подходят двое «бойцов» и заявляют, что если он хочет «беспроблемно» встречаться со своей девушкой, он должен заплатить дань в размере 3 тысяч рублей. Джалиль без особых разговоров их избивает. С этого момента начинаются драки между друзьями Джалиля и цапками. Наконец Николай Цапок заявляет своим «бойцам», что татары в Кущевке жить не будут. Это вовсе не этнический конфликт — в «татары» по умолчанию записываются друзья Джалиля, а также все живущие на улицах Кирова, Калинина, Ленинградской, Октябрьской (на перекрестке находился тогдашний дом Аметовых) и в окрестностях 16-й школы. «Татарам» запрещено появляться в центре станицы — там их нещадно избивают. Кроме того, цапки часто устраивают выезды — вооружившись цепями, дубинками и ножами, патрулируют «татарские» районы.

«Татары» и фермеры, которые тоже натерпелись от цапков, договариваются о взаимной поддержке. Летом 1998 года, вооружившись, на городском стадионе они собирают толпу в несколько сотен человек и идут через весь город. «Потом нашли Дядю Колю. Дома он сидел. Говорим: бери своих ублюдков, приходи на стадион. Будем решать, как жить дальше. Через час он с Камазом приезжает. Двое их всего, а нас — толпа. Говорит: они боятся, им надо подумать, давай встретимся завтра. За ночь они перетягивают часть людей, того же Смольникова (фермер, который позже был убит). А мы знаем уже, что милиция в курсе. Едем без оружия, разговариваем с ними спокойно. Договариваемся, что криминалом пусть они занимаются… Да. Но в станице — тишина.

Но мы же не банда. У нас нет такой дисциплины. Через неделю начали вышибать, калечить, убивать по одному. Больше мы так вот вместе не собирались».

В качестве «смотрящего» Коля устанавливает связи с главами администраций районов, юстиций, налоговой. Для членов банды в «семейной психушке цапков» — психиатрической больнице на хуторе Цукерова Балка — выписываются «желтые билеты». Цапки не отвечают за свои действия перед законом.

Сергея Цапка тогда считали «конченым чмошником». Формально он находится «в движении», но фактически его «убрали в коммерцию». Цапок-младший отвечает за легальную сторону жизни банды, «работает с дружественными фирмами». Близко дружит с Сергеем Цеповязом (тогда он носил фамилию Лапшин). Отец Сергея — гаишник Юрий Цеповяз, начальник Павловского подразделения ГИБДД. «Цапки могли ездить задом, разрывать людей на скорости 200, грузить шмаль в багажник… Останавливает неместный мент? Пошел на… Девочка идет — зацепили и внутрь. Кто она — неважно, потом разберемся». Вообще в Кущевке о связях гаишников и цапков ходят смешные слухи. Если, например, не остановиться по требованию гаишников, вскоре в дом нарушителя приходят цапки и требуют штраф в удвоенном размере.

С 1998 по 2002 год происходит активный захват фермерских земель. Главой Кущевского района становится Борис Москвич под лозунгом: «Ни пяди земли бандитам». Начинает аудиторскую проверку Степнянского совхоза, который в тот момент активно окучивали цапки. В январе 2002-го Москвича убивают. Здание администрации совхоза сгорает вместе со всеми документами, земли отходят цапкам.

В октябре 2002-го Николай объявляет, что скоро будет коронован вором в законе. Через пять дней его расстреливает неизвестный киллер.

4 ноября похороны Николая. Это убийство до сих пор не раскрыто, и единого мнения относительно заказчика в Кущевке нет. Слишком многим он изуродовал жизнь. Значительная часть людей считает, что его заказали Аметовы. Криминалитет склоняется к тому, что Цапка уничтожило воровское сообщество, которое не хотело принимать в свои ряды насильника-беспредельщика. Среди молодежи популярен рассказ об отце замученной студентки…

Смерть Николая становится причиной серьезного семейного разлада. Мать Николая и Сергея Надежда Цапок, или Цапчиха, обвиняет в смерти сына Дядю Колю: он не смог вести дела так, чтобы обеспечить безопасность ее ребенку. Цапчиха заявляет, что будет вести дела сама вместе с Сергеем, и «при мне он будет живой всегда». Дядя Коля, который за время главенства Николая уже потерял свое влияние на группировку, соглашается. (Дядя Коля, между прочим, жив, но уже превратился в местную легенду: никто не видел, но помнит. Говорят, пьет…) Главным становится Сергей Цапок.

Тучные годы

«Покойный Коля был настоящий бандит. А Сережа — лишь бы выйти на коммерческие структуры. Человека купить для своего дела». Первое, что он делает, — пересаживает банду с «Жигулей» на иномарки и начинает активно «делиться». Именно Сергею принадлежит идея платить за образование сотрудников местной милиции. Он нежно дружит с главой РУБОПа Ходычем, делает его своим кумом. Вкладывает деньги в связи. Цапок стремится легализоваться.

В сентябре 2003 года убивают фермера Валерия Богачева и его сына. Богачев отказывался платить обязательные для Кущевки поборы — беспредел цапков был ему не по душе. А беспредел продолжается, хотя и не так открыто. Например, девочек забирают с занятий, поджидают у ворот училища.

Особенно выделяется на этой почве молодой Женя Гуров. Не просто насилует, но и жестоко избивает девчонок. Старшие цапки смотрят на это сквозь пальцы — он напоминает им себя в молодости.

Банда растет — количество бойцов достигает уже 200 человек. Под главенством Цапчихи процветает семейная фирма «Артекс-Агро». «Артекс-Агро» пользуется невероятной государственной поддержкой: на сегодняшний день фирма получила кредитов на сумму почти 8 млрд рублей и 136, 7 млн руб. по нацпроекту «Развитие АПК». Информацию о краевых займах на 160 млн рублей сейчас опровергает пресс-служба губернатора. Персонал в семейное предприятие Цапков тоже набирается с умом — начальником юридического отдела служит жена начальника службы собственной безопасности краевой прокуратуры Федорова…

Сергей, в отличие от покойного Николая, понимает силу официальной власти. Сначала Сергей Цапок становится районным депутатом. Когда на этом посту его сменяет давний друг Цеповяз, Цапок становится членом Совета молодых депутатов Краснодарского края. На территории комплекса «Артекс-Агро» проводится выездное заседание совета. Вообще Сергей Цапок начинает активно участвовать в публичных мероприятиях… Среди легенд Кущевской: вернувшись, по его словам, с инаугурации президента России Медведева, Цапок гнул пальцы уже с державным изяществом. Бригада страшно гордилась этим фактом.

Последние годы жизни цапков можно назвать роскошными. Кущевцы говорят, что перед ними в принципе не было закрытых дверей. Начальник РОВД называл Цапчиху «мамой» и отдавал ей честь при встрече.

В ноябре 2008-го на пороге собственного дома был зарезан фермер Анатолий Смольников, десять лет назад посмевший во время стрелки на стадионе выйти против цапков. Смольников по кличке Бобон был богатым фермером и давно отошедшим от дел криминальным авторитетом «старых понятий»: находился в оппозиции к беспредельщикам Цапкам. В Кущевке говорят, что убийство Смольникова было скорее актом устрашения станицы. Могила Смольникова несколько раз поджигалась. Затем гроб с телом фермера был вырыт и выброшен на трассу неподалеку. Ни убийц Богачевых и Смольникова, ни кладбищенских вандалов кущевская милиция не нашла, и последние недовольные в Кущевке замолкают.

В 2009 году Сергей Цапок создает агентство «Центурион Плюс», легализуя таким образом многолетние поборы за «крышу». Сама вывеска «Центуриона» на здании гарантирует спокойствие — ведь в случае проблем приедет Вова Беспредел или тихий Буба.

4 ноября, в годовщину похорон Николая Цапка, происходит массовое убийство. Джалиль Аметов спасается чудом — он уехал в магазин за пивом, разминувшись с убийцами на 20 минут.

Мальчики

— Это не мог быть Серега Цапок. Я отвечаю. Он достойный человек. И друзья его — достойные люди. Они не могли. Ну, то есть татар — ладно, а ребенка — никогда. В смысле почему? Ну, это же ребенок! — возмущается Саша.

Он студент ПУ-55 (профучилища), ему только-только исполнилось 18. С цапками он «общался», но не так близко, как Игорь. 16-летний Игорь М. сейчас находится в СИЗО. Следователи считают его причастным к убийству. «Но это гонево, конечно, — продолжает Саша. — Его вот-вот отпустят».

Вся компания кивает головами. Все верят, что Игоря выпустят со дня на день, надо только дождаться. Мы стоим у общаги ПУ-55, или «бурсы». Это место, которое пополняло ряды цапков.

В «бурсу» поступало много сирот из окрестных детдомов и районного интерната. Среди учащихся было достаточно и так называемых «сирот при живых родителях». Игорь из вторых — сразу после рождения мать «скинула» его на воспитание бабушке с дедушкой. Сама очень пила. Умерла 6 ноября, через два дня после убийств.

Именно детям без родителей цапки уделяли особое внимание.

— Ну, то есть они подъезжают, знакомятся. Потом идем в бар пить сок или чай! — говорит Саша. — Если они видели кого из нас пьяным, они били нас по печени. И говорили: зачем пьешь? Построили нам спортзал, водили качаться. Если у кого из наших шмотку сняли, подъезжали, уничтожали злодея. Они заботились! За сирот рвали!

— Для них сироты значимее, чем матерь ихняя, — подтверждает Резван.

На самом деле и у Саши, и у Резвана есть клички. Для Кущевки они — «цапковские шестерки», «шестерни», «поросль». Себя ребята называют бригадой, друг друга — братьями. О стрелке татар и цапков на стадионе вспоминают как о Брусиловском прорыве. Вспоминают с чужих слов — им тогда было по шесть, они не могли в ней участвовать. Но очень бы хотели.

Нужно понимать, что всю сознательную жизнь этих ребят в станице правили цапки. И они просто не знают другой жизни. Собираться в бригады для них — абсолютно нормальный вариант «продвижения».

Садимся у «Каскада» за столик, который не убрали на зиму. На посиделки в «Каскаде» денег нет. Леша идет в аптеку и магазин. Пиво, бутылка минералки и Триган-Д. Если смешать минералку и таблетки, будут цветные пятна на стене. Ремантадин и аскорбинка — перестаешь чувствовать «лапы» и начнешь «шкериться». Кола-кофе-чифирь — почти как амфетамин, только гораздо дешевле.

Все молодые парни знали, что цапком быть престижно и денежно. Многие — как Игорь, который был «смотрящим» за родной 4-й школой, давно уже распланировали жизнь на много лет вперед.

Для тех, кто не хотел присоединяться к бригаде, у цапков тоже находились занятия. Например, сторожить семейные поля. Работать грузчиками. Ребят забирали прямо с занятий. Разумеется, не платили.

Для «татар» у цапков были только кулаки, кастеты, цепи и арматура.

А теперь как?

— Куда пойдете работать после «бурсы»? — спрашиваю. Больше всего боюсь молчания. Но нет, начинают перечислять: Саша хочет «по специальности», организовать свою фирму сварщиков, Леша — фермером, чтоб свое хозяйство, Резван — «петь или в футбол».

Жадно спрашивают «за Москву»: «Как там варианты продвинуться? Блатные есть?» Мимо проходит патрульный наряд милиции. Светят фонариком в лицо. Ребята жмурятся, басят: «Хорош, начальник!» «Начальник» — местный участковый — с двумя краснодарскими операми просит не материться и «вовремя идти бай-бай». Леша клянчит 50 рублей в долг на телефон, участковый соглашается — «если при мне положишь». Идут к автомату.

Краснодарские менты смотрят презрительно. Ребята отвечают им тем же, изо всех сил вытягивая шеи.

«Что нам Гавайи, что нам Майами, в Краснодарском крае у нас есть свои места» — поет кущевский рэпер Чериган из Лешиного мобильника. У него же есть песня и о Коле Цапке: «Он был человек-загадка, человек слова. Его уважала братва, спросите у любого. Его поступкам и делам посвящались пацаны. Его знали везде, его боялись враги».

— Это был настоящий мужик, как и его брат. А за девчонок, которых, типа, насиловали, я не скажу. Ведь бывают такие, знаешь, говорят: мне 18, потом оказывается, что 15, а ты насильник. А татар убивали не местные. Потому что наши не могли детей убить, — говорит Саша. — Я бы сам убил того, кто сделал такое. Но это не цапки сто пудов. Они вообще хотели как лучше, а кончилось вот чем все.

Девочки

Девчонок цапки старались брать неместных. Но не с Кавказа — опасались мести. Чаще всего «щемили» девочек из окрестных станиц, которые приезжали в Кущевскую учиться.

Пострадавшим было от 14 до 20 лет.

Ловили на улицах. У ворот училища. В кафе. В парках. Забирали со школьных дискотек.

С 1993 по 2002-й — время правления Николая Цапка — забирали «по-жесткому». Заходили в училище, в классы — тыкали пальцем на понравившихся. Врывались в квартиры, выбивая двери, иногда — окна. Затаскивали в машины на улице.

При Сергее был популярен метод «чеса». Останавливается машина, оттуда высовывается улыбчивый парень: «Как зовут?» Не отвечать нельзя — это грубость, а грубость карается. Отвечать нельзя — идешь на контакт, значит, сама хочешь познакомиться… Нет смысла скрывать телефон и адрес — цапки легко узнают его по месту учебы. Двери выбивать в квартирах больше не нужно — квартирные хозяйки знают цапков в лицо и открывают по первому требованию.

Большинство пострадавших — студентки медколледжа. В колледже (бывшем медучилище. — Е. К.) одновременно учатся 400 студентов, и 350 из них — девчонки 17–20 лет. Недавно открылся набор с 9-го класса, были даже младше.

Особо понравившихся девочек выслеживали неделями. Они меняли номера телефонов, квартиры, начинали передвигаться исключительно на такси. Не помогало.

Для приезжей девочки немыслимо погулять на улице одной. Ходить — стайками. Смотреть лучше под ноги. Если сделать вид, что разговариваешь с кем-то по телефону, может, пронесет.

«Выходить в центр» — особое понятие в станице. Это не только присутственные места — «пятак» (центральная площадь), клубы, кафе, бары, парк Ленина, где гуляет местная молодежь, но и просто — улицы. В центр нельзя было «татарам» (молодежи из «татарского» района Кущевки, враждующего с цапками). Приезжим девочкам — очень рискованно. «Татары» отправлялись в травматологию, девочки…

«Главное — не хамить, — говорят девочки. — Они от этого просто звереют».

Вот немного кущевского быта:

«Вова Беспредел до того, как жениться, жил с мамой, напротив первой школы. На занятия идут — он стоит, высматривает. Я тогда общалась с цапковским и позволяла себе наглости. Говорю: «Жертву себе высматриваешь?» Он говорит: «Смотри, язык оторву». Обратно иду: он снова стоит. И вся молодость моя так: Беспредел в бегах — девчонки выходят, Беспредел в Кущевке — прячутся все».

«Сплю уже. А у нас кровати в ряд поставлены. Слышу: заходит Гуров. «Катя, пойдем». Катя такая: «Я сплю, я не пойду». Он говорит: «Не доводи. Встала, пошла». Она встала, начала одеваться. Он бы убил ее, если бы она не послушалась. Она одевается — медленно, тянет время. А он по комнате ходит, над девчонками. Все затаились.

Останавливается надо мной. Я вообще не дышу. Он долбает ногой по кровати: «Кто это?» Катя: «Не трогай, ты ее не знаешь». Вещи все свои в охапку сгребла: «Пошли-пошли». От меня отводила. Мы дружили, понимаете?»

«Цеповяз спрашивает вахтершу: «Когда пара заканчивается?» А я понимаю, что за мной. Бегу наверх, к классной своей, Светлане Павловне. Она на занятиях. Я ее выдергиваю и плачу, плачу. Говорю: «У меня проблемы, ищут». А она смотрит на меня, как на говно: спустись в учебку, там разберутся. А то я не знаю, как разбираются. Я в спортзал. Сидела там, пока не уехали. Потом на такси до училища, такси после. Потом перестала ходить. Потом меня вызывают — либо отчисляем, либо по собственному. Ушла по собственному».

«Выбросили их у медучилища в шесть утра. Они погуляли-погуляли и на занятия пошли».

«Четыре дня. Шли с девчонками из магаза. Тормозит машина Гурова. Мы бежим. В «Магнит» забегаем, недостроенный еще был. Понимаем, что Элька там осталась, не успела. Между блоками спрятались, ее ждем, чипсы хаваем».

Маленькая лингвистическая деталь: изнасилованных девочек в Кущевке называют «отходами». Быть изнасилованной — это несмываемый позор. Не для насильника — для девочки. С ней не общаются «приличные». Ее не берут замуж.

Жизнь девушки, признавшейся, что ее изнасиловали, доламывалась родителями, сверстницами, парнями, милиционерами даже без участия цапков.

Девочка 22 лет рассказывает о своей сверстнице, пытавшейся подать заявление: «С Ленинградской приехала. Выходит: юбка-жопа-наружу. И розовый бант! На ней же написано! Ходит царицей… А потом говорит, что происходит изнасилование. Она же сама себя так поставила. Она выпрашивала этого.

Деревенские эти… Девчонки, которые ничего не видели. Вырвались из деревни в криминальную станицу. Звезды… Их чесали в тачки, катались, ездили по ресторанам, отдыхать. А потом говорят, что их щемят. А почему их, а не нас. А мы за собой цену знаем…»

Сочувствия у кущевцев изнасилованные девчонки не вызывают. Вообще. Кажется, что постоянное, фоновое насилие в Кущевке давно стало нормой. Многие «благополучные» девчонки признавались, что их парень или даже его родители могут им «дать леща» за плохое поведение. Некоторых систематически избивают: не цапки — приятели, мужья, знакомые. О мелочах — запретить выходить на улицу, встречаться с подругами, ходить на дискотеки — даже речи не идет. Это — естественное право сильного решать за слабого. Мужчины — за женщину.

Изнасилования — это не тема для обсуждения. Обсуждать такие вещи неприлично и неприятно. Даже если это произошло с близкими. Девочка, которая сидела в соседней комнате, когда насиловали ее подругу, сформулировала причину общего молчания так: «Не нужно задумываться об ужасах, это разрушает личность. Нужно во всем искать позитив».

Нужно сказать еще и о «цапковских девочках». Это девочки, которые «официально» встречались с цапками. Многие — по принуждению, некоторые — из желания найти крышу. Это их не спасало. Вся Кущевка знает про Марту (имя изменено. — Е. К.), которая два года жила с Колей Цапком. Потом она ему надоела, и он отдал ее «на общак». Две недели девушку насиловали. Она выжила, сейчас живет за пределами края, смогла выйти замуж, родила.

От «цапковских» можно услышать удивительные вещи вроде: «Беспредел похож на Диму Билана», «Гуров — мальчик-мечта: брюнет с голубыми глазами». Шпионят в пользу цапков. Достают телефоны и адреса «замеченных» девчонок.

Став «цапковской», очень сложно вырваться из этой среды. Женя Гуров жестоко избил девушку, которая решила бросить его спустя два года «встреч». 16-летнюю школьницу больше месяца выхаживала местная травматология. Она сменила номер телефона, вся семья уехала из Кущевской. Сейчас вернулись. Я разговаривала с ней в присутствии ее мамы. Девушка и мама долго описывали Гурова как «нежного и вежливого». Избиение отрицали. И их сложно винить: в 2002-м Виолетту Климову, решившую порвать с цапком Вадимом Палкиным, нашли у храма, в реке — избитой, изнасилованной и задушенной.

Знали ли родители, что происходит в Кущевке? Как правило, нет. И молчание — это выбор девочек. «Мама бы первая назвала меня блядью. Отец убил бы». «Я не хотела, чтобы мама нервничала. Они же далеко». «Я хотела доучиться. Я хочу быть фельдшером. А так меня бы забрали». «Папа влез бы, и его бы убили. Лучше молчать». «За медучилище маме все рассказывала моя старшая сестра. И меня все равно туда отправили. Что ей теперь говорить?»

Следаки, прикомандированные из Краснодарского края, говорят, что 220 изнасилований — цифра, озвученная СМИ, — нереальна. Помощник руководителя следственного управления краевого СК Иван Сенгеров говорит, что следователи подняли все заявления об изнасилованиях за последние 10 лет (количество заявлений не оглашается. — Е.К.), возбуждено 2 новых уголовных дела. Но что с теми, кто не написал заявление? «Мы работаем», — говорит Сенгеров.

«Нас собрали в актовый зал, — рассказывает студентка медколледжа. — Вышел милиционер. Говорит: «Кого здесь изнасиловали?» А в зале десятка два цапковских девочек сидят. Мы на них смотрим и говорим: «Никого»». Дорогие следователи, допрашивайте студенток поодиночке. Оптом не получится. И затребуйте список отчисленных или ушедших за последние 20 лет. Поговорите с ними.

Я считаю, что изнасилований было куда больше, чем 220. Только за 2008–2010 годы в кущевскую милицию было подано 47 заявлений (уголовные дела, кстати, возбуждены только по двум). Банда орудует 20 лет. Но большинство пострадавших девушек в милицию никогда не обращались. И не обратятся. Даже когда задержат Вову Беспредела, который пока на свободе. Даже если посадят ментов, не принимавших заявления. Потому что: «Есть такая хорошая русская пословица: сучка не захочет — кобель не вскочит».

Это говорят учителя. Они — соучастники.

Учителя

— По нам проехались танком, — говорит директор медколледжа Николай Васильевич Третьяков. — Вся эта грязь в СМИ… А у нас недобор. Нам такую репутацию создают. А не будет студентов, не будет рабочих мест. Закроется колледж. Мы же на государство работаем. Обеспечиваем кадры…

Медсестра — это не врач. Во-первых, гораздо ниже зарплата и тяжелый физический труд. Во-вторых, «это исполнители. Им думать не надо. Мы учим их, что делать: как переворачивать больного, как делать уколы… Отрабатываем движения. Медсестра должна четко и быстро выполнять указания — и все».

Директор говорит, что Цапка знал исключительно как депутата. Что «мало ли какие машины подъезжают к училищу». «За все это время у нас было только два изнасилования и одно преследование, и мы знаем об этих случаях».

Директор достает синенькую папку, набитую документами. Документы уже много лет собирает секретарь. Это вырезки из газет, внутренние протоколы о проводимых в колледже мероприятиях, служебные записки и распоряжения. Николай Васильевич говорит, что «папочка эта не раз спасала» и спасет сейчас.

Содержимое папочки прямо противоречит словам директора о почти полном его неведении. В папочке есть информация «об известных случаях притеснения студентов Кущевского медицинского училища за 2004–2005 годы». Два изнасилования, три избиения, четыре преследования, два принуждения к сожительству, шесть случаев домогательств, три ограбления… Студентку 2-го курса затащили в машину. Она выпрыгнула на полной скорости. Ее затащили обратно… В 14 случаях потерпевшие писать отказались. В двух заявления отказались писать родители (потерпевшие были несовершеннолетние). В случае группового изнасилования милиция отказалась принимать заявление несовершеннолетней студентки. На коллегии тогдашний начальник милиции Финько назвал проблему безопасности студентов училища «высосанной из пальца». Если коротко — ни одно дело не дошло до суда.

В той же справке зафиксировано, что по вопросам безопасности студентов администрация училища обращалась к районному депутату Цапку С.В.

— То есть мы все делали, — говорит директор очень тихо. — Что мы могли еще?

Колледж боится репрессий. Уже приезжала проверка — психологи из Краснодара и почему-то налоговая (в станичном институте, откуда поступали заявления об изнасиловании, налоговики тоже побывали). Налоговики замеряли помещения, психологи замеряли психологический климат. По словам студентов, и те и другие разговаривали только с преподавателями. Что там накопала налоговая, не знаю, а краснодарские психологи нашли, что «климат в колледже замечательный». Рада за психологов.

Со мной учителя были откровеннее.

Преподаватель колледжа: «Вот парк наш (парк Победы, рядом с медучилищем. — Е.К.) — цапки ездят по нему как хотят, увидят девчонку и наперерез… А когда Коля был жив, они заходили в училище как к себе домой. Дверь ногой открывают, идут по коридору. Заглядывают в классы, ищут, кого им надо. Или просто, пальцем: ты, ты и ты — с нами пойдешь.

Всегда вижу — молюсь: только б судьба моя с ними меня не пересекла. Однажды я только попыталась воспрепятствовать. Коля Цапок в класс идет, девчонок брать. А я встала у него на пути и стою. Он ухмыляется, достает из кармана цепь и начинает передо мной раскручивать. И я обмерла. Что я — против такой физической силы? Вижу: физрук мимо идет. Мимо, мимо… Я его потом спрашиваю: «Почему не ты, мужик, а я встала у него на пути?» Он говорит: «У меня дела были». Может, и правда — дела… Но я больше уже не препятствовала. Как?

Вот была у нас девчонка отчаянная такая. В машину ее затащили, а она на скорости выскочила. Разодранная вся. Как коленки целы остались? И далеко она от них ушла? Никуда не ушла.

И не знаешь сразу. Девочки пропадают — болеют или где. Потом появляются. И забирают документы. Или учатся, но плохо, их отчисляют. Стыдно им, когда изнасиловали. Молчат. И мы молчим. И нам стыдно».

Учитель школы № 4: «Как дискотека в школе, приезжают на стоянку. Мы знаем, что раз приехали, девчонок выбирают. Патрули милицейские мимо них проходят, отмечаются в кабинете у директора и в сторону. А цапки знают, что мы учителя, нас не трогают. Но нервное напряжение такое в воздухе появляется… Девчонки боятся, некоторые уходят в туалет. Да, мы пускали цапков на дискотеку. Но многие из них — наши бывшие ученики или друзья учеников, то есть мы их в таком качестве пускали. Скромных девочек они не брали, брали ярких. Прямо у дверей они девочек не забирали, но там на выходе за территорию есть темный пятачок, где паркуются машины. И что там делается, ни милиция, ни мы не видим. Потому что там темно. Уже после убийства в школу приезжал краевой прокурор, говорил: «Не можете обеспечить безопасность, не проводите дискотеки». Но это же плановое мероприятие — дискотеки. Может, нам еще и уроки отменить? И вообще — в каком это смысле учителя отвечают за безопасность детей? А кто за нашу безопасность ответит? За мою?»

Преподаватель института выразилась еще круче: «Я не отрицаю, что это коллективная ответственность. Что это происходило все. Но нас с 37-го года приучили молчать». Такой вот аргумент.

Все учителя говорят, что до случая с Крошкой они еще пытались «как-то» бороться. А потом «все понятно стало».

Крошка

Крошка — это фамилия.

Галина Ивановна Крошка, ректор Северо-Кубанского гуманитарно-технологического института, базирующегося в Кущевской, первая и единственная за эти годы озвучила фамилию Цапка.

В октябре 2005 года заявление, подписанное 170 студентами института, было отправлено губернатору, краевому прокурору, начальнику краевого ГУВД и в «Российскую газету». Студенты рассказывали о зверских избиениях и ограблениях. Слово «изнасилование» произнесено не было. Но на студенческом собрании, на котором присутствовала журналист «Российской газеты» Татьяна Павловская, нашлись девочки, которые не побоялись рассказывать. Последовали статьи (правда, фамилия Цапка была в них изменена), за ними милицейско-прокурорская проверка из Краснодарского края. Было возбуждено 11 уголовных дел на сотрудников милиции. Начальника милиции Финько перевели в Обинский район, прокурора Кваснюка перевели в аппарат краевой прокуратуры… Цапок остался на свободе.

Иван Сенгеров был одним из следователей, проверявших работу кущевской прокуратуры, говорит, что фамилия Цапка не фигурировала в материалах проверки вообще.

Цапки между тем передавали через студентов угрозы. Окна на первом этаже разбивали кирпичами с записками.

Через четыре месяца после этого обращения следственной группой Александра Ходыча (глава кущевского РУБОПа и кум Сергея Цапка. — Е.К.) возбуждено уголовное дело против Галины Крошки и сотрудницы института Натальи Сивцевой. Следствием было установлено, что Крошка и Сивцева — это организованная преступная группировка, торгующая липовыми дипломами. Год Крошка провела в СИЗО, потом родные смогли оспорить решение судьи, и меру пресечения сменили на подписку о невыезде. Но затем от двух бывших сотрудников РОВД поступила жалоба на угрозы, и Крошка снова оказалась под стражей. В заключении она пережила два инсульта. Затем ее перевели в психиатрическую больницу. Галина Крошка сошла с ума.

Наталья Сивцева до сих пор сидит. Кущевский судья Шаповалов дал ей 7 лет.

Милиция

Последние десять лет кущевские менты вспоминать не хотят совершенно.

Зато охотно рассказывают о золотых девяностых. Тогда местное РОВД возглавлял Павел Корниенко. И он действительно пытался бороться с цапками.

Сотрудники рассказывают, что у Корниенко был личный мотив: якобы цапки посадили его сына на иглу. Местный криминал рассказывает другое: якобы Корниенко хотел сам обложить данью фермеров и давил Цапка как конкурента: «И не додавил, хотя в самом начале цапки вполне себе шпаной были». Но факт остается фактом — в те годы между «татарами» и цапками существовали еще и немногочисленные «ментовские».

Корниенко через связи в Краснодарском крае удалось выбить нормальное вооружение. Он создал в станице Школу кадрового резерва МВД и начал переманивать туда уличную молодежь. Создал отряд СОБРа.

Милиция давила цапков «чисто физически». Случались драки между цапками и сотрудниками милиции, избиения в КПЗ. Разгоняли сходки, приходили «в гости» на квартиры, цапков задерживали в пятницу и выпускали в понедельник (так называемая карусель). В станице вспоминают даже о странных смертях членов группировки… Убивают самого известного насильника банды — по кличке Грыз, затем — Рому Манка (Роман Мануйлов). Эти смерти в Кущевке приписываются «ментовским».

Как величайшую доблесть милиционеры вспоминают: в 95-м Николай Цапок драпал от СОБРа прямо в чисто поле. Поймали за кражу мотоцикла и довели дело до суда… Результата суда, правда, милиционеры не помнят.

Помнят, как посадили Армена Саргсяна — за попытку убийства сотрудника ОБЭПа. Мотива у Саргсяна не было никакого: кроме того, что Саргсян был шестеркой Николая Цапка, которому этот обэповец мешал, но заказчика следствие так и не установило.

«Мы действительно не могли их посадить, — вспоминает один из сотрудников. — Прокуратура и суд под них легли еще в 95-м». Суд — так даже в буквальном смысле. Федеральная судья Ирина Прозорова сожительствовала с Николаем Цапком. Когда ублюдка убили, судья шла во главе траурной колонны и несла его портрет.

Опера признают, что цапки выигрывали не только из-за связей: «Оперативная работа, всегда на стукачей опирались. Ведь кто не подстучит, так ты слепой и без ушей. А у них в этом плане куда лучше разведка работала. И дисциплина… Наш скажет: устал, утром я сменюсь до дома. А те — по трое суток могут в засаде сидеть. И мотивации у них было больше».

В 2000-м Павла Корниенко сменяет Владимир Финько. Тут же получает кличку Мерседес — не стесняется ездить на работу на подаренном белом мерсе. Цапки, раньше появлявшиеся в ОВД только в качестве подозреваемых или задержанных, начинают прерывать милицейские планерки: «Есть что обсудить». Шпана помельче развлекается: «Подойдут к сотруднику, в шаге остановятся, ржут, плюют под ноги». Происходит несколько драк, но теперь задержанными оказываются сами милиционеры. Это действительно унизительно, и многие оперативники и следаки уходят из милиции вслед за Корниенко.

После скандала с письмом Галины Крошки Финько переводят на должность главы РОВД Обинского района. Его сменяет Николай Черновский (Червяк). Бывшие коллеги отзываются о нем крайне презрительно и рассказывают, что Черновского в Кущевку переманили, купив ему коттедж и машину. Правда, Черновский довольно быстро переводится из Кущевки в Ейск, и ейские теперь на форумах высказывают претензии к станице за такой «подарочек». За ним приходит Бурнусов (Пластилиновый) — по словам сотрудников, «самый мерзкий». С 2005-го цапки открыто крышуют РОВД: закупают для отдела мебель, компьютеры, сплит-системы, обеспечивают горячее питание…

Но основные дела цапки имели вовсе не с начальниками ОВД. В 2002-м, когда Цапок-младший возглавил ОПГ, он «крепко дружится» с Александром Ходычем, главой РУБОПа, который по идее должен с организованной преступностью бороться.

Первый серьезный совместный проект Ходыча и Цапка — врезка в трубопровод Тихорецк — Лисичанск на границе Ростовской области и Краснодарского края. Нефть доставляли на «самовары» под Ростовом, саму врезку посменно охраняли бойцы Цапка и милиционеры. Но очень скоро — буквально через две недели — врезку обнаружили. Приехали серьезные ребята из «Транснефти». Цапку и Ходычу объяснили, что нефть — это пока не их «уровень». Врезку убрали.

Проверку вела Ростовская областная ФСБ. Подполковник Ходыч даже был в федеральном розыске и целых две недели не жил в станице. Потом розыск сняли, и Ходыч вернулся уже полковником.

И дуэт стал заниматься стандартными вещами. Ходыч получает звучную кличку Мистер Миллион. Миллион — как нижняя планка ходычевской разводки. Хотя я разговаривала с людьми, которых группа Ходыча разводила и на 200 тысяч, и на 100 тысяч. Разводки были разнообразнейшие. Например, Ходыч мог пообещать жертве защиту от цапков… Уверяют, что 50 % самостоятельно собранных денег Ходыч отдавал Цапку и, конечно, оказывал силовую и юридическую поддержку. Через Ходыча цапки получили доступ к уголовным делам и вообще «внутренней» информации РОВД.

В РУБОП перетягивались лучшие, «самые борзые» опера, и в итоге сложилась весьма серьезная «группа Ходыча», конечно же, уступавшая цапкам в численности, но родная им по духу. Их фамилии и клички известны в станице. Пока они на свободе.

В 2008-м РУБОП расформировали, и Ходыч возглавил кущевский Центр по борьбе с экстремизмом. Ничего не изменилось.

Отношения между Цапком и Ходычем «самые нежные». Цапок делает Ходыча своим кумом. Дарит ему и жене телефоны Vertu по полмиллиона рублей. Ходыч хочет соответствовать, и каждый май для коммерческих структур Кущевки — черный месяц. В мае — день рождения Цапка-младшего, и Ходыч «метается и жмет» всех, чтобы набрать денег на приличный подарок.

Кущевские милиционеры говорят, что рядовых сотрудников винить нельзя. Что есть общие направления, которые задает руководство, а «рядовой пэпээсник — ничто». «Говорят, что менты обосрались. А мы и не отрицаем. Только подумайте вот о чем. В первую чеченскую через Кущевку шло оружие вагонами. Мы у местного населения РПГ изымали, «калаши», пулеметы даже… У цапков тем более — всегда было все в порядке и с оружием, и с людьми. У нас — пистолет, который мы после смены сдаем в сейф. Все! А как защищать других, если себя не можешь?»

Об оружии, спрятанном у каждого второго кущевца и не пущенном в ход, и о «самозащите» сотрудники вообще говорят очень много. Кажется, они не чувствуют никакой вины перед жителями станицы. Они говорят: «Мы были в таких же условиях». Один сотрудник вообще заявил мне, что «если бы у меня изнасиловали дочь, я бы в милицию не шел — шел бы стрелять. Раз они не стреляли, значит, их все устраивало».

Родители

В позапрошлую пятницу руководство медучилища (с недавних пор — медколледжа) решило провести родительское собрание. Приглашали всех, пришли человек 50. Остальной зал «забили» преподавателями. Администрация колледжа решила указать родителям на истинных виновных, а затем предложила подписать резолюцию с требованием строительства общежития (его начинали строить в 90-е, потом стройка замерла). Администрация колледжа разъясняла, что компактное проживание студентов будет более безопасным и заодно засвидетельствует высокую степень доверия, которую родители питают к педколлективу. Забегая вперед — обращение подписали.

С начала собрания меня выгнали. Пригласили на «резолютивную часть». Через полтора часа выступлений директора, педагогов, психологов родители наконец нашли виновного во всех бедах. Это — СМИ, которые «порочат» и «поливают грязью» доброе имя их детей. Говорили все одновременно. Детей предавали все одновременно.

— Все родители возмущены тем, что говорят неправду!

— А если и попристают к красивым девчонкам, что плохого-то? (Отец студентки)

— Работать, выходить в жизнь, а на них такое клеймят… Знакомые звонят, с Урала звонят. Нам стыдно!

— У них, может, любовь, а вы лезете!

— Это обычная жизнь, обыкновенная. С чего шум-то? Если было один-два случая когда-то в каких-то годах, зачем вот сейчас…

— Прекрасный педколлектив, только положительные, только положительные…

— А при чем здесь Цапок? Если меня изнасилует сотрудник какой-то организации, я буду организацию винить?

— Да они сами стоят с такими вот юбками, с такими вот сигаретами!

— Кто соглашался, понимаете? Кто соглашался!

— Вы напишите: мне не надо, чтобы вы писали, что моя дочь изнасилована. Пишите опровержение какое-нибудь…

Они еще минут 30 говорили, но у меня уже слух отключился.

«Есть народная пословица на эту тему, что без согласия девочки ничего не происходит. И я с этой пословицей согласна, — подытожила психолог (!) училища Елена Александровна Белозерова. — Если девочка слушает мать, хорошо воспитана, с ней ничего не происходит. Спросите детей — некоторые дети еще знают, что такое поставить на коленки на кукурузу или на горох… Если родители так сказали — значит, это действительно так».

Девочки в это время стояли за другой стороной двери. Смотрели на своих мам и пап. Слушали. Молчали.

И я уже не удивляюсь, что цапки здесь правили 20 лет. Эта станица легко сдает бандитам самое дорогое — детей. И мальчишек, и девчонок.

Джалиль

— Напишите, что никакой кровной мести не будет. Мы не дураки, знаем, что за нами смотрят. Но я их уничтожу законными способами, следствием их уничтожу, — говорит Джалиль Аметов, тот самый — последний и единственный оставшийся в живых враг цапков, в доме отца которого убивали двенадцать человек, резали детей. — И из Кущевки я никуда не уеду. У меня тут две семьи осталось. Жена и дочка тут. Я к ним в гости при хожу, обедаю с ними, я их не брошу.

Это он говорит о мертвых.

Джалиль играет в бильярд в доме у друзей. Сосредоточенный, спокойный, как граната. Его не оставляют одного ни на секунду.

— Со мной боятся общаться даже родственники. Друзей осталось совсем мало. Но есть. Мы ведем собственное расследование. Мы их раздавим. Напишите, что настали их последние дни.

«Простые люди»

Следователям не верят. Ссылаются на случай Крошки — тогда тоже приезжала проверка, и чем закончилось?

Я бы хотела сказать: идите и давайте показания — но не могу. Я разговаривала с парнем — одним из немногих, кто пришел и дал показания против цапков. На следующий день кущевская ППС встретила его у бара. Попросили сесть в машину. В машине избили. В отделении сняли обувь, раздели и потом закрыли в стакане — узкой клетке с бетонным полом. Разговор шел об отказе от показаний. На следующее утро повезли в суд. Судья впаяла пьянство и дебош в общественном месте. Парень тут же отзвонился следственному комитету и заявил, что показания давать не будет. «Мы вынуждены иногда привлекать кущевскую милицию как оперативное сопровождение, — признается помощник руководителя следственного управления краевого СК Иван Сенгеров. — У нас не хватает личного состава. И даже если не привлекаем — они обо всем узнают: все же вокруг них происходит».

Вообще краснодарские следаки сильно преувеличивают тот страх, который они якобы нагнали на местных отморозков. 21–22 ноября, когда Кущевка уже буквально кишела прикомандированными «спецами», местный ровэдэшник объезжал мелких фермеров и предпринимателей, рассказывая, что с нового года тарифы за ментовскую крышу поднимаются вдвое. Теперь нужно платить не 150, а 300 тысяч. Потому что «ныне условия сложные». А в прошлый вторник на центральном рынке появилась мать Цапков. Как рассказывают продавцы, одна из женщин крикнула ей в спину: «Ублюдков вырастила!» В ответ Цапчиха якобы спокойно заявила: «У меня денег хватит Чечню в Кущевку пригласить — тут всех вырежут».

Но рядовые кущевцы на самом деле рады, что следователи «понаехали». Проблемы, конечно, есть. Чаще всего — сельскохозяйственные. Козу украли, межу передвинули — с этими делами приходили к начальнику спецкомиссии МВД Алымову, который приезжал в Кущевку. Приходили и с серьезной информацией, но только не кущевские, а люди из Краснодара, Новороссийска, Сочи. Запись на прием за три дня, через то же УВД.

Кущевцы не хотят следствия. Они хотят Жириновского. Тот пообещал повесить цапков, и мэра, и начальника милиции на главной площади. В Кущевке это пожелание странно трасформировалось — люди мечтательно говорят о том, чтобы повесили, извините, за половые органы. «Мы бы ходили и смотрели, как они мучаются-болтаются».

В общем так: наравне со следователями в Кущевской должны работать психологи.

Страшно сказать, но здесь радуются, что произошло это массовое убийство. Ведь именно потому, что три ребенка были зарезаны, а один задохнулся в дыму, цапков закрыли: «Пусть и на время отдохнуть». Приезжие девчонки помаленьку снова выходят в центр. В «Трех семерках» полно народу. Раньше бар принадлежал фермеру Богачеву. После его убийства перешел к цапкам, и ходить сюда решались немногие.

А теперь не известный никому мальчик за четвертым пивом рассказывает, как он лично — один на один — дрался с Цапком. А Беспредел и Буба стояли рядом и смотрели.

— Вылез? Где ты был? — бубнит Леша.

Леша — чиновник местной администрации. По совместительству — легализовавшийся бандюк и завсегдатай «Трех семерок».

— Руки черные от скрепок — следаки: давай, давай, давай. Вся Кущевка — сплошное шоу. Люди приходят домой, щелкают каналы: тут показывают за Кущевку?

— На Ткачева нас всех сгоняли — с предприятий, отовсюду. Я сижу, а женщина сзади: «Зачем они их вместе-то? Вот если бы убивали поодиночке — никто бы не узнал и никакого кипеша». Пиздец что у людей в головах, да?

— Только не пишите про нас, что мы быдло. Герои пишут в интернете: че не замочили? А у всех семьи. Ты идешь, убиваешь цапка, героически погибаешь, а за этим негероически погибает вся твоя семья. Я молчал, да. Но я защищал свою семью, а это немало. Я защищал своих.

— Вы спрашиваете: как мы жили? А нормально жили. Потому что были правила игры: на цапка восстанешь — растопчем. Они были волки, но санитары. Все боялись высовываться, и можно было тихо жить. Девчонки? Да кому до них дело есть, они уезжали почти сразу… А теперь — начнется передел власти, передел цапковской и подцапковской земли, польется кровь — и придут другие. Их уже ждут. Это же не вопрос силы одной ОПГ. А вопрос сознания. Тут привыкли так жить. И тут будут так жить. С цапками или без.

Просто концерт?

Студия «Круг II». Как поют люди, молчавшие много лет

03.03.2014

Вот их около 20 человек. Половина из них — «с особенностями»: ранний детский аутизм, и вообще разнообразный аутизм, синдром Дауна, нарушения слуха, нестандартное тело. Остальные — обычные: от девятиклассницы до 24-летнего корректора. Эта граница проведена для вас искусственно, мною: сами они ее не особо ощущают, и дружбы/влюбленности/ работа здесь случаются вне зависимости от. Сама я в оценке «нормальности» того или другого человека пару раз серьезно ошиблась, потом вообще перестала думать об этом.

Есть Паша, который родился 7 января, одновременно с Христом: «Мало кому так повезло».

Есть Маша, ей 15 лет, и она хочет стать коррекционным педагогом.

Есть Марина, которая сейчас учит Богемскую рапсодию. У нее голос идет «как бы сверху», и она чувствует ответственность.

Есть Саша, он сейчас влюблен и танцует лучше всех, кого я знаю. Еще умеет собирать люстры и даже работал на заводе.

Есть Лена, у нее пирсинг в щеках. Возмущена и говорит Леше: «Ты не хочешь договариваться. Тут не только ты, есть актерские задачи, которые надо решить».

Есть девушки с именами Ангелина и Серафима.

Есть Света — она выучилась на цветовода, сейчас будет переучиваться на закройщицу, а еще у нее скоро будет сольный номер.

Все эти ребята, а также остальные 20 студийцев, которые участия в этом концерте не приняли, работают четыре дня в неделю по 8 часов на базе детского центра в Строгино. Театральное и актерское искусство, ритм, вокал, танец. Студия называется «Круг II». «Еще у нас новая группа аутистов, 10 человек, все огромные молодые парни, и у них очень интересное общение между собой получается», — говорит не без хвастовства руководитель Андрей Афонин.

Поэтому часть студийцев с полным правом говорит: «Я работаю в театралке». У студии уже есть несколько спектаклей, о «Нарциссе и Кристофере».

Вот и перед концертом они пришли в КЦ «Москвич» за 9 часов. Все. Расставить декорации, распеться, погладить вещи, прогнать номера, прогнать выходы на сцену, отдельно технический прогон в костюмах, собрать декорации, разобраться с подсветкой внутри кубов, сделать прически, настроить инструменты, дождаться вас.

Люди почти заполнили маленький зал на 200 человек. Девушка Женя, которая брала на расклейку афиши, отчиталась о местах расклейки: «ПНД, поликлиника, больница». Большинство в зале — родители выступающих студийцев, и родители других студийцев, и родители детей с особенностями, и одногруппники студийцев, которые учатся в университете. Это очень доброжелательная публика, а доброжелательную публику нелегко поразить, но они были поражены, как и я.

Я-то начала плакать еще на репетиции.

Услышала, как Леша, один из авторов пьесы «Нарцисс и Кристофер», с которым два года назад на сцену выходили три человека, — чтобы «поймать» текст, если он замолчит (говорить было сложно), поет песню про теленка, которого везут связанным на ярмарку, а ветер смеется. Леша пел как человек, молчавший много лет. Наверное, так поют, когда выходят из долгой тюрьмы.

Концерт называется «За звуком». 25 песен, русских, украинских, македонских и греческих, чешских и польских, английских, цыганских и испанских, ритмы, барабанные номера. Все эти песни пелись в «Круге» давно, подбирались по одной и прирастали к студийцам. Каждый пел свое и хором; Стас вообще читал рэп; играли на барабанах, палках из леса, скрипках и флейтах; был рояль и шарики, чтобы пожонглировать. Все танцевали. На заднем плане шли мультики, которые нарисовала мама одной из студенток. Все срежиссировано и отрепетировано на таком профессиональном уровне, что менеджер Эвелина обижается, когда люди не хотят платить за билеты.

За неделю до концерта у ребят был мастер-класс с греческим режиссером Стаматисом. Он длился четыре дня. В конце я пришла к режиссеру и спросила, чему научился он. Стаматис сказал: «Ты понимаешь, насколько ты нетерпелив. И насколько они терпеливы. К нам».

Я сидела в тесном темном зале. В спину мне дышал ребенок в странных очках (его мама на мой внимательный взгляд сказала короткое «да»), слева — подросток с пылающими глазами. Я вспоминала, как давно, в чуждом городе и чужой стране шла на тяжелую работу и на ходу дочитывала «Сто лет одиночества». Не могла перестать. Дочитала и села на тротуар (было лето). Я сидела на асфальте, пекло солнце, а люди обходили меня. И вот надо же, через 8 лет это вернулось. Чувство бессмертия и одновременно чувство родства с каждым.

Про что же они пели, если переводить с македонского и греческого, с украинского и цыганского. Что все люди — больные деревья, и ангелы, и связанные телята на телеге, и герои тюремных романсов, и беглецы с родины, забывающие свои имена. Они поют на разных языках, и без языка вообще, они стучат палкой о палку и играют на скрипке, танцуют на светящемся кубике и катаются по полу — и все для того, чтобы стать ближе к нам. Чтобы громко спеть себя.

И вот стоят эти ребята (тесно, сцена маленькая), держатся за руки и выводят: «Мир — это очень узкий мост. Самое главное — не испугаться».

Ну да, самое главное.

Ахтырка

Документальная повесть про убийство в одном обычном российском поселке

26.03.2014

Глава 1. Барак

Первый раз мы увидели Оксану в бараке. Деревянный дом, перегородками поделенный на семь семей, просыпается в 6 утра. Жарко: всю ночь горела газовая печь, на пленке, заменяющей стекла, пар. Погреть воду, умыться, наболтать кофе. Смена — продавщицей в маленьком магазине — начинается в 7. Проснувшийся Степа бесится, как могут беситься четырехлетки. Брат первого мужа должен сейчас заехать забрать.

— А-а-а! — рычит Степа. — А-а-а! — с разбега кидается на Оксану. Оксана перехватывает его и раскручивает за ноги, Степа падает на диван, оба смеются.

В единственной крохотной комнате — обои нежных цветов, попытка барачного уюта. Кружевные занавесочки, на одной стене наклеены ночные небоскребы. Оксана не знает, откуда этот вид, предполагает: Нью-Йорк.

Оксана работает без выходных — отрабатывает кредиты. Больше 100 тысяч — на адвоката, передачи, связь.

Связи с Антоном, впрочем, нет уже две недели: в колонии проверка, но каждую минуту она ждет звонка.

Ей 22, но выглядит на 16. Маленькая, худенькая. Пирсинг в носу, светлые глаза, которые она подводит густым темным. Говорит на выдохе, улыбается.

Поселок, в одном из бараков которого живет Оксана и ее сын, — Ахтырский. Это Краснодарский край, ближе к Кавказу. Из северной части поселка — местные ее называют Абиссинией — видны зеленые холмы Кавказских гор. На гербе поселка — вышка и дубовые листья. Вышка похожа на смотровую, но на самом деле это нефть.

Убийство

Убийство, за которое посадили мужа Оксаны, произошло 13 августа 2012 года, между 10 и 11 утра. По скверу, идущему к ДК — «центрее» места в поселке просто нет, — двигался местный алкоголик Давыдов, и у Давыдова были приспущены штаны. Другой местный алкоголик — Шучев, или, как его зовут местные, Шуч, 35 лет, и некий парень, представившийся Шучу вроде бы Сергеем, — пили утреннее пиво на лавочке.

Давыдов прошел мимо них, и собутыльники обратили внимание на его неподобающий внешний вид.

…Тогда, в сквере, от лежащего уже Давыдова их отогнал местный житель Бондаренко. Шучев громко апеллировал к общественной морали и личному знакомству, но Бондаренко все равно их разогнал. Побитый Давыдов тем временем встал на ноги и, следуя совету Бондаренко, начал «двигать отсюда» — к сожалению, в сторону ДК. Слева от ДК располагается трехметровый красный серп и молот, растущий из земли, а сразу за ним — детская площадка.

Следствие сформулирует мотивы убийц так: «В свою очередь Шучев В.Ю., будучи осведомленным о том, что на указанной площадке играют малолетние дети, опасался аморального поведения со стороны Давыдова В.Ю.».

Там они его и нагнали. Площадка в этот момент была переполнена: два летних школьных лагеря дневного пребывания, вожатые-старшеклассники, учителя и родители — всего около 100 человек.

Несколько ударов с разбега, прямо перед играющими детьми. Затем его повели за ДК. За ДК начинается огороженный бетонной стеной пустырь, поросший густой полынью и высокой осокой, дальше — развалины кинотеатра. Сбоку — спортивный стадион, вроде бы выкупленный у администрации армянским предпринимателем, тоже безлюдный. Привычное место поселковых драк.

Позднее судмедэксперт, восстанавливая картину, скажет, что Давыдову было нанесено более 20 ударов «тупым твердым предметом» — «прижизненно и за короткий промежуток времени». Через несколько минут мальчик примерно 8 лет (его личность так и не установят) прибежит на площадку с криком: «Дядьки бьют другого дядю блоком по голове!» Вожатые-старшеклассники доложат учителям, учителя скомандуют увести детей в школы, «подальше от этого всего».

Давыдов умрет через три часа, по пути из одной больницы в другую.

В 1948-м длинными деревянными бараками по соседству со станицей заложили поселок нефтяников. И теперь та архитектура — экономная, но не без претензий, с мезонинами и круглыми окнами под крышей — и есть лицо поселка. Бараки совсем легко горят, но треть Ахтырки все равно живет именно в них — обкладывают кирпичом, штукатурят прямо по дереву. Они неубиваемы. В бараки же пытаются подвести канализацию и воду — у кого на что хватает рук, — но уличное туалетное амбре имеет место быть.

Начало 90-х местные описывают двумя словами: «Ушла нефть». То есть нефть вовсе «не ушла», не кончилась, как говорят еще не сокращенные подсобные сотрудники «Роснефти», — но вышек становится все меньше, а ценный нефтяной газ спускают просто в воздух. Теперь на бывшем градообразующем предприятии работает пара сотен человек, исполняя в основном сторожевые функции. Новых скважин тоже не запускали. Как главное событие последних лет нефтяники вспоминают, что ездили в столицу на выборы — митинговать на Поклонную: «Там превосходно красиво было».

В поселке живет 20 тысяч человек. Парни — практически поголовно — шабашат на стройках, от Краснодара до Сочи, или уезжают «на севера». Девчонки — тоже сменами — едут в Краснодар официантками и уборщицами, снимают вместе квартиры. Еще рядом есть завод «Новороссметалл» — «крытый концлагерь». Еще можно «собирать яблоки у французов», выкупивших участок земли под Ахтыркой. Всё.

«Он не заслужил ТАКОЙ смерти»

Характерно, что жертву в поселке не жалеют совсем. Юрий Давыдов (ему было 60 лет) болел туберкулезом. Жители с удовольствием рассказывают, что в то время, когда он не лежал в больнице, он шлялся по парку и прилегающим улицам — то выпрашивал 15 рублей, то просто сидел на бордюрчике. Вроде как даже собирал с малышни монетки за показ того самого, в штанах. Моральные побуждения убийц поселку вполне понятны.

Жена Давыдова Вера Анатольевна, учительница 42-й школы, в момент убийства присутствовала на этой же площадке, но дальше, в глубине, за горкой. Уходящие дети даже найдут мобильный ее мужа — она потом его заберет у директора.

Тело Юрия Александровича лежало в Хомске, и оттуда очень просили «ваш кусок мяса» забрать побыстрее: как раз случился Крымск, и мест для трупов не хватало. Вера Анатольевна тела так и не увидела — зато увидел сын, 27-летний Денис. «Глаз не было, носа не было, лица не было тоже, — говорит сын. — Голова круглая, как мяч. А патологоанатом руку протягивает и начинает нос туда-сюда дергать, с хрустом — смотрите, какая подвижность».

— Я потом к гробу подходила, но закрывали от меня. Только руки выпустили, и дочь их гладила.

Случившееся Вера Анатольевна воспринимает как большой позор для семьи. Кажется, больше всего ее задевает не само убийство, а вроде бы нагота мужа. «Когда на суду всю эту грязь думали… — говорит она снова и снова. — Мы не верим в такую причину. Им нужно было выбрать такую причину, чтобы оправдаться». Она долго доказывает нам, что штаны быть спущенными не могли: как бы он ходил-то, а если и могли, то ничего не было бы видно. «На нем была жилетка, на нем была рубаха, на нем была верхняя широкая рубаха-камуфляж».

Сами Давыдовы — беженцы, бежали из Душанбе в связи с «событиями». А до «событий» Юрий Александрович был сначала главным инженером, а потом и директором арматурного завода имени Орджоникидзе. В 1979-м, как офицера запаса, его отправили в Афганистан — «первыми-то наших душанбинцев ввели, пока армия не подошла».

В 1992 году «бежали в одних тапочках». Жили в общаге «бурсы» — местного училища, сначала ночевали в коробке лифта. Юрий Александрович в школе преподавал черчение и труд, недолго калымил на Севере, но так и не смирился с потерей статуса. Начал пить, появилась запись в трудовой книжке. О туберкулезе стало известно 4 года назад. Семейным советом приняли решение: купили комнату в бараке, отселили, — но навещали, супы по выходным, «мы не бросали его».

— Да, каким он стал — я соглашусь, — говорит она поселку через меня. — Но мы не знаем наперед, как наши условия жизни, наши рамки переменятся. Он не заслужил такой смерти.

Единственный из поселка, кто вмешался в избиение, — Александр Бондаренко — живет прямо напротив парка, первый этаж. В тот день он ремонтировал машину у гаражей, и его позвала дочь-третьеклассница, углядевшая драку в окно.

Бондаренко вальяжен и красноречив. Описывает драку, все больше отходит от первоначальных, вполне скромных показаний. Он «буквально раскидал алкашей». Погодя рассказывает, что драки тут — обычное дело, и изнасилования пьяных девчонок — обычное дело, и «чего только нету в сквере в нашем». У Бондаренко есть телефон мэра, и в особенно громкие моменты он звонит и говорит: «На, послушай дискотеку».

Красноречие Бондаренко обрывается, только когда я прошу припомнить того, второго, нападавшего. «Не видел я. На Шуче сосредоточился».

Глава 2. Оксана и Антон

Антон Сачков и Оксана Поздеева выросли в одном детском доме, учились в одной бурсе (так тут называют училище). Антон — на строителя, Оксана — на повара. Они ровесники. Оба круглые сироты. У обоих были братья, но они уже мертвы. Оксанин брат утонул четыре года назад — тоже темное дело, поступил в вуз, поехал с друзьями отмечать к морю в Лазаревское, и все.

Друзья путаются в показаниях, на теле травмы, грудь проколота, но официальная версия: «Побило прибоем». Брат Антона умер от рака — и Антон об этом узнал через четыре месяца после похорон, случайно. Сирот на гособеспечении о таких вещах извещают не всегда.

Оксана родилась под Тихорецком. В детдом попросилась сама: ее и брата бил отчим. Но и до нового отчима мама пропадала на полтора года, и дети (8 и 6 лет) жили одни, подрабатывали в огородах соседей и на общих полях. Соседи подкармливали и иногда оставляли ночевать. Потом мама вернулась с новой любовью. В опеку Оксана приходила дважды (первый раз оснований для вмешательства опека не увидела), но, когда отчим избил девочку «розой» (ветками шиповника), соседи услышали крики и вызвали милицию.

Дети попали в приемник-распределитель «Остров детства», который Оксане показался раем. Потом комиссия, и брат, не сдавший «задачку про озеро» и не знавший в свои 6 лет порядок месяцев года, был распределен в Ахтырку, детдом коррекционного типа. Оксана была признана нормальной, но она попросилась «вместе».

В детском доме тогда не было окон, кормили скудно, девчонки и младшая группа воровали картошку с чужих полей, мальчишки ходили «по металлолом». Потом поменялся директор, все вроде наладилось, появились фрукты и сырники…

(Оксана рассказывает совсем без трагизма — жизнь есть жизнь, что уж.)

С Антоном Оксана познакомилась в детдоме. Однажды он ее даже избил, в назидание: она не хотела встречаться с его другом, который «проявлял интерес». Били ее компанией, втроем. Потом Оксана подстерегла каждого из троицы и избила сама — «восстановила статус».

Потом начали встречаться в училище, но Антона вскоре отбила дочка преподавательницы, Валя. Оксана зажила с сотрудником детдома, родила от него ребенка.

Потом снова случайно встретились и «сошлись». Оксана говорит: «Как рай». В признаках рая она перечисляет ранее непредставимое: ласковые записки на холодильнике, встречал с работы, ходил с малым в поликлинику и в больницу и даже плакал, когда он, неродной, болел. Много работал: общие знакомые устроили Антона в фирму по кондиционерам, устанавливали на всем побережье.

Все сложилось. Не расписывались только потому, что надеялись — как отдельные детдомовцы — получить две квартиры вместо одной. Продать их и купить свой дом.

…Накануне убийства Давыдова вся станица отмечала День строителя. Шабашник — здесь основная профессия, и гулянья получаются действительно всенародными. У Оксаны тоже собралась компания, и ребенка на ночь отдали в семью первого мужа. Обратно Степу привезли в 9 утра — Оксана и Антон поставили чайник и еще час посидели общей компанией. Потом родственники уехали, а молодые опять легли спать. День для Антона должен был быть рабочим, но начальник фирмы задержался на свадьбе в другом городе, и работу отменили. Днем Антон выходил еще в туалет на улице, столкнулся с соседкой, поздоровался. И соседка охотно подтверждает нам его алиби на все утро. Слышимость в бараках прекрасная, через стенку можно разговаривать.

Об убийстве за ДК они узнали от детдомовцев: их по одному начали «тягать» в РОВД. Дал показания и Антон — еще летом. А 9 ноября на мобильник позвонил участковый, попросил подойти в отдел. Там Антона задержали. Суд состоялся в январе 2013-го. Антону и Шучу дали по 8,5 лет колонии строгого режима.

Глава 3. «Это не он. Извините»

Так получилось, что свидетелями убийства в основном являются дети. Взрослые, присутствовавшие при драке, отвернулись тогда и явно стараются не концентрироваться на деталях сейчас. Вот показания учительницы математики школы № 5: «Заметила, что двое начинают вести пожилого за здание ДК. Попросила Артема (школьник. — Е.К.) вызвать полицию, после чего увела детей. Что происходило далее, мне неизвестно».

Детей, которые дают показания, — пятеро. Все они на момент убийства были старшеклассниками, 16–17 лет. Нам удалось поговорить с каждым.

Романа Зейтуллаева на встречу пригласили друзья, нас он увидеть не ожидал. Высокий, патлатый, похожий на галчонка, руки в карманах. Роман видел человека, которого потом в присутствии следователя опознал как Антона, — потому что «похож по телосложению». Хохмил, курил, говорил, что дело «козырное» и имело для местных правоохранительных органов большое значение. Больше он с нами не встречался.

С остальными удалось поговорить более подробно.

Лиза Галактионова до сих пор хранит распечатанную памятку — «день вожатого». «Вот, в 9 завтрак, потом заходили в кабинет, брали вещи. В 9.40 приходили на площадку. А случилось все тогда в 10–10.30». Лиза тогда стояла на асфальтовой дорожке — играли с детьми в мяч.

На опознание ее не приглашали, и Антона она увидела лишь на суде.

«Мы в коридоре сидели. Рома, Артем, я и Оля. Когда его мимо нас в зал ввели… Мы переглянулись и хором сказали: «Не он». Начали разговаривать в голос: взгляд, глаза, волосы вспоминали».

Дочь художника, она дает практически фотографическое описание того, второго. «Телосложение да, похоже. Но цвет волос совсем другой. У того, настоящего, было более квадратное лицо, выделялись скулы. И глаза были очень выразительные. Очень глубоко посажены. У меня такие же, это редкость, я таких людей всегда отличаю и запоминаю. Парень тот был русский, но волос черный-черный, сам смуглый-смуглый. Мне в суде говорят: «Может, загар?» Но я что, не различу? Какой загар, там даже уши смуглые!»

Оля Повякалова говорит более сухо: «Меня на суду спрашивают, а я говорю: «Это не он, не похож. Тот смуглый, черные волосы, и худее, и выше. У нас есть похожие ребята в бурсе, на автомехаников учатся».

(Начало драки в сквере видела и Олина мама — выходила из обувного магазина. Тоже уверенно описывает совсем другого человека. Но ее показаний в деле нет.)

Владислав Мишков — студент училища — приехал на мотоцикле к детской площадке к приятелям-вожатым. Драку видел с самого начала. «Вдвоем начали драться. Длинный в кепке пожилого человека ударил раза три. Шучев подбежал, раза два с ноги, с руки ударил. Потом они унесли его за ДК. Потом минут через 10–15 вышли».

Говорит, что видел «того, ненайденного», в тот день два раза: «Они еще часа в 4 подошли к нам, мы все в сквере находились. Шуч попросил сигарету, мы сказали, что не курим. Тот вдалеке стоял. Сутулый такой. Даже по росту не подходит. Худощавый, длинный».

Важно, что Влад — единственный из детей-свидетелей — шапочно знаком с Антоном: его девушка общается с Оксаной, виделись в общих компаниях. Говорит уверенно: «Я бы его узнал, конечно. Но это правда был не он».

Артем Новаков — еще один, опознавший Антона «по телосложению». «Ну похожи они по фигуре, что теперь? Я ж не рассматривал особо, вокруг мелюзга носилась». Именно снимок, где Артем указывает на Антона (процесс опознания фотографировался), прокуратура предъявляла суду как исчерпывающее доказательство. На опознание Артема привезли без родителей. (Вообще все следственные действия с подростками проводились без родителей, ребята говорят: «Расписывались за взрослых сами».) Артем долго жмется, потом рассказывает так: «Справа сидел этот, Антон, а слева еще двое парней, которые у нас в казачестве. Зайцев и еще Живаев, со штаба… Наши, короче. Так бы хоть какие-то сомнения были…» О том, что на опознании можно не показывать вообще ни на кого, Артем не знал.

Из родителей всех школьников-свидетелей только отец Влада озаботился «следственными действиями». И именно после визита отца Влада в СК в деле поменялся следователь. На нового следователя, представившегося «командировочным с Краснодара», ребята тайно возлагали большие надежды, «а он таким же оказался». (В деле никаких «следователей с Краснодара» нет. Первого следователя сменил более опытный Гулмагомедов, сотрудник того же следственного отдела. — Е.К.) Дети вспоминают, как новым следователем набело переписывались протоколы допроса, а старые — Артем показывает пальцами стопку бумаги толщиной 2–3 сантиметра — рвали прямо при них.

Влад: «С краснодарским следаком когда говорили… Он мне: статья будет, если не так будешь говорить… Я говорю: вы знаете, если у меня статья будет, я потяну вас всех, пойдете паровозом. Мне меньше дадут, чем вам. Потом перед судом следователь позвонил мне, Артему и Роме, сказал: не сразу на процесс идите, ко мне заедьте за полчаса. Мы пришли, он нам наши показания дал, чтоб читали. Говорит: правильно все чтоб было. Но я на суду сказал все как есть, мне все равно на намеки его».

Артем тоже говорит, что следственная бригада предоставила ему специфическое объяснение статьи о лжесвидетельстве: «Что если сказать, что неправда в показаниях была, а мне 17 уже, то срок светит». Молчит и вдруг признается: «Мы побоялись, что в натуре канитель бы еще хуже началась. Их бы могли вытянуть, а меня за решетку».

Думаю, что лояльности Артема и Ромы «опознаниям по фигуре» поспособствовало еще следующее обстоятельство. Когда учителя велели отвести детей в школу, Артем и Рома объехали ДК на мотоцикле Влада — посмотреть, что же случилось. Ничего не увидели: Давыдов лежал за бетонным забором, в углу, его невозможно было увидеть с объездной дорожки. Но этот мотоцикл попал в первую версию показаний — в те разорванные протоколы, — и теперь всех очень мучает. Ребята боялись, что к убийству привяжут и их. «Парня жалко. Но вместо него садиться не хочется».

Несмотря на эти опасения, на суде Артем сказал, что Антона у детской площадки не видел, что нападавший был другой человек. И Влад сказал, и Оля, и Лиза. Судебные протоколы читать мучительно.

Приговор их потряс. Но ни механизмов, ни смысла, чтобы бороться за Антона, они не видят.

«Мы же сказали всё на суде, — говорит Влад. — Вот почему так, объясните?»

Мы стоим у бурсы, вокруг галдят студенты, а ребята строят версии: чья-то личная месть, карьерные ментовские интересы, настоящий убийца — важная шишка, вот его и прикрывают. «Мы готовы свои слова в любом месте повторить, — говорит Артем. — Нас же не закроют за это?» Стоят вчетвером, курят, ежатся.

Удивительно, но, кажется, убийцы вызвали «скорую» сами: то есть зашли в продуктовый магазин «Близнецы», взяли полторашку пива и попросили продавщицу позвонить врачам: «Там за ДК мужик лежит побитый». Эта продавщица — еще один неучтенный свидетель. Я показала ей фотографии Антона — и она узнала его сразу. Но как покупателя: заходил, всегда вместе с девушкой, брали продукты. Тех двоих помнит тоже хорошо. «Я бы с лету этого опознала, если бы был он. Но это был не он. Извините».

«Вы говорили это следователям?» — «Меня никто особо не спрашивал». Самой обращаться — непонятно куда, на апелляцию не приедет, маленький ребенок, не до судов.

Барак

…Вечер, пьем «кофе» на «веранде» метр на метр. Оксана курит одну за одной. У соседки слева — четвертый час пьяные крики и музыка.

— Это еще ничего, — говорит Оксана. — Вот справа у меня офицер ФСИН живет, тоже женщина. Она су масшедшая немного. То мочу на ворота выльет, то туа летную бумагу повесит. Она с дочерью живет. Тоже пьют. Сейчас-то прячутся: думают, вы коллекторы, за ихними кредитами приехали.

Из грохота бочком выбирается веселая соседка — крепкая баба. Виновато косит: «Ща, Оксаночка, ща».

— Так да, давайте уже тише, теть Галь!

— 11 часов, вот мы всё выключаем…

(Бывшая директриса детдома Беба неприязненно обозначила Оксану «деловой». Среди ахтырских детдомовцев Оксана прославилась войной за постановку в квартирную очередь — и поставили, и сняли с должности женщину-регистраторшу, которая 18-летнюю соплюшку ставить не хотела. Чего там — соседку угомонить!)

Оксана курит и рассказывает про здоровье сына — вторая после Антона статья трат. У Степы порок сердца — «желудочка одного нет, или дырка там, но врачи говорят, зарастет потом. У меня тоже вроде бы так».

— А однажды сказали: туберкулез! Манта у него якобы воспаленная. Представь: порок сердца и еще туберкулез! Но нет, обошло. Кишечник, гортань, гаймориты, это да. Проверяли, нашли только стафилококк золотистый. А заражается им все, даже слизистая глаз. Норма 0,2, а у нашего — 1,4. Здесь сдали всю кровь, в Краснодар ездили сдавать мочу. И у нас он сильно потеет. Походит — и всё. Я его не знаю даже, как одевать. Мне приходится на него, бедного, и маечку, и легкую кофту, и чтобы его не выводить до обеда на улицу. А то было: пневмонию подхватил. Пневмонию, понимаешь!

Я действительно не знаю, откуда у нее, детдомовки, это. Как вот она знает все песенки и сказки перед сном? Как разбирается в медицинских документах, выбивает квоты, спорит с монстрами из жилищных отделов? Ищет адвоката, берет кредит, еще кредит, пишет в Москву, доказывает, доказывает, доказывает системе — вот фотография, вот фоторобот, вот свидетель, вот деталька. У нее никогда не было семьи, и она бесконечно ценит этот угол, угол страшного барака со стеной, раскрашенной небоскребами. У нее почти все сложилось, наконец все сложилось, и она не готова отдавать ничего.

Глава 4. Свидетели обвинения

Ирина

Взрослых, указывающих на Антона, — двое.

Одна — уборщица магазина «Близнецы» Ирина. На суде она произвела сильное впечатление на других свидетелей: не смогла назвать ни дату своего рождения, ни день, ни время убийства, выглядела сонной и растерянной. Я прихожу к ней с утра, и она показывает мне раны и ссадины на голове и руках: сегодня ночью ее избил мужик по кличке Кабан, пытающийся за ней «ухаживать», несмотря на ее замужество.

Я бы не стала писать, если бы это не было ключевым. В детстве вместе с семьей Ирина попала в аварию и вылетела головой через лобовое стекло. А несколько лет назад, когда в ее квартире разместился наркопритон, суд признал ее невменяемой и определил на принудительное лечение. 3,5 года Ирина провела в закрытой клинике в поселке Новый недалеко от Ахтырского. Диагноза она не знает, говорит: проблемы с памятью, со временем, с восприятием. Раз в месяц она ходит отмечаться в полицию к участковому Сам-велу. Говорит, что осознает, что, если не будет отмечаться, окажется опять в клинике. Она благодарна Самвелу: он решает проблемы, вот и вчера сам приехал, заступился.

Антона она увидела так: вызвал тот самый Самвел. «И говорит мне: сейчас выйди в коридор, глянь на парня, который там сидит, — он ли? Ну я зашла, глазами Самвелу все показала, что да».

Она уверена, что суд Антона отпустил. Удивляется, что он в тюрьме.

Другая свидетельница — Анна Телега, сирота из того же детского дома, что и Антон.

Телега

Воспитатели говорят об Ане только хорошее: «Перспективная была девочка, рвалась куда-то». Вспоминают, как пела на торжественном открытии новых домов в поселке — «про журавлей». На нее действительно возлагались большие надежды, и вместо бурсы ее отправили учиться в 10-й класс (Оксана и Антон такой чести не удостоились).

Детдомовские относятся к ней плохо — до сих пор. По поселку ходят истории, как Аня взяла померить кольцо, а потом не смогла снять, как одолжила джинсы и не вернула. Ее несколько раз били, «малолетки в том числе». За неделю до того, как арестовали Антона, Аня опять украла золото. Ее поймали.

Бывшая медработница Марина перечисляет: «Золото-цепь, кольцо с бриллиантом, обручальное кольцо, крест, перстень-рубин, брошь с рубинами». До тюрьмы Марина не стала доводить: «Ее пожалела». Говорит, Аня в минуты нежности называла ее мамой. «Мам, по-моему, у нее 15 штук», — говорит Марина, и видно, что страдает до сих пор.

Артем Новаков вспоминает, когда его и Рому полицейские везли на то самое опознание Антона, в машине уже сидела Телега. Аня нервничала, огрызалась на пэпээсника и кричала: «Беременная я!» Беременностью следователи и мотивировали невозможность очной ставки с Антоном.

Телегу мы долго искали. Все-таки — единственный совершеннолетний и вменяемый свидетель обвинения. Нашли в соседнем Абинске, в симпатичной съемной однушке. Аня нас приняла: худая, ухоженная, глаза под темно-синими линзами, выбеленные волосы, хороший, нездешний маникюр. Торопливая речь, острый, внимательный взгляд. Предлагает поесть, хвастается новыми джинсами, жалуется. Поочередно объявляет, что работает уборщицей, нет, проституткой, нет, продавцом — и смотрит на нашу реакцию. Кажется, что ей страшно, любопытно и скучно одновременно.

«Щас вообще будет, как буду заднюю давать. Будете меня в газету писать, меня вместе с вами закроют. Я не говорила, что он убивал. Мне приписали — «с правой руки, с правой ноги». Хотя я просто сказала, что видела, как он проходил. На суде тоже читали, что «ударил, тронул»… Люди что, по парку не могут пройти, я не пойму…

Прокурор, когда последний раз меня вызывали, сказал: мы перепишем все. Но у тебя будет статья за ложные показания. Я говорю: переписывайте. Но он, оказывается, не переписал…

Но я ж не одна такая пришла. Не из-за меня же его на 8 лет закрыли, просто потому что я на суде сказала? Это же полный бред. Значит, не один, не два, не три и не четыре свидетеля было.

Я сидела с подружкой на лавочке в парке и видела, как он прошел мимо ДК. Часов в 11, в 12. Антон один шел. (Рисует схему с лавочкой. Лавочки в том месте нет вообще. — Е.К.) С каким-то пацаном он поздоровался. Потом уже там начали кричать: «Убивают!» — но мы уже уходили.

…Я так нажралась уже. Вот, как почистили меня, по сей день киряю. Две недели так я и бухаю. Плод замер, знаешь такое? Так меня и выскоблили».

Входят две девушки, Кристина и Катя. Кристину Аня зовет «мать», Катю — «сестра». Аня, не моргнув глазом, объявляет, что мы — ее давние знакомые, приезжали в детдом со спонсорами несколько лет назад. Ложь приходится подтверждать, Аня с удовольствием слушает наши невразумительные ответы.

«Меня тягали часто. То в РОВД, то в следственный. Да не то что «просили», господи. Они просто написали, и всё! Следак при мне другому звонит: «Что там у нее записано?» — тот говорит: «Не знаю». А я тут же при нем сижу.

Первый раз меня с этими малолетками везли. В РОВД, только по моему делу. Золота я никогда не видела. (Смеется.) Взяла поносить и заносилась… Я вообще с другой планеты. И вообще я бедная, голодная, не видевшая вообще ничего в этой жизни…»

Уходит краситься: едет с девчонками на дискотеку. Кристина и Катя пьют чай, обсуждают недавний конкурс парикмахеров в Краснодаре.

— Как она вообще? — спрашиваю их.

— В смысле?

— Ну, потерять ребенка… Замер плод…

— Какой такой «замер плод»? — Кристина фыркает. — Она просто ходила на аборт.

Девчонки улыбаются.

— Я очень хорошо в ней разбираюсь, — говорит «мама» Катя. — Я ее за два месяца срисовала. И вы лапшу себе не вешайте. Она какая есть, такая есть.

Глава 5. Убийца, его мама и «понятия»

Мама Шуча Валентина Николаевна на следствие не в обиде. Немного опасается нас: «Пересмотрят, может быть, моему больше добавят», — немного радуется, что у Антона появляется шанс.

Аккуратная немолодая женщина в фартуке, сразу ставит чайник. О сыне-убийце говорит и зло, и с любовью, но больше всего в ее голосе — веселого смирения с жизнью. «Мать есть мать, хоть оно говно, а куда девать. Жалко дурачка, конечно».

Эта ходка для Шуча — шестая и самая долгая. До этого было — 1 год и 6 месяцев, 4 года, 7 месяцев, 1 год и 8 месяцев, 1 год и 2 месяца. «Но то на УДО, то амнистия, долго он не сидел», — говорит мама. Одна из ходок зеркально похожа на эту: драка «по пьяному делу», избитый — пожилой мужчина — умер через три дня. А последний раз Шуч оказался в колонии, когда пытался перерезать вены, а потом пошел с ножом на мать. Мама вызвала ментов, судили за угрозу убийством. Хотя никакой угрозы, Валентина Николаевна уверена, не было: «Просто я устала очень».

В полицию Валентина Николаевна вообще обращается часто: «Оно напьется пьяное, вызовем ментов, хоть 15 суток отдохнем, и оно там посидит без выпивона. Вот таким макаром только. Благо что он наркотиками никогда не занимается, алкоголик, никогда его по наркоте менты не зовут. А так, если происходит что, тянут. Он говорит им: «Я не знаю». А они: «Узнай, расскажи нам».

…Увезли тогда, а через неделю где-то следователь позвонил. «Вы можете приехать по поводу вашего сына?» Мол, нужны показания. Ну я показала, что я в принципе ничего не знаю, подписала. «А в чем он был?» — спрашивает. «Так он там у вас в тех шортах и есть». — «Ну вы принесите какие-нибудь шорты и майку, а то я не знаю, куда он их дел». — «А что он, в трусах там сидит?» — говорю. «Ну какие-нибудь привезите». И не поверишь, у знакомых выпрашивала шорты, чтобы принести им, выпросила, цвета кофе с молоком. «И любую рубашку», — говорит. Ну я взяла черную майку. Я привезла, говорю: «Только они постиранные». А он мне говорит: «Ну ничего, я их так перемажу».

(Уже в материалах дела увижу: да, возили чужие шорты и майку на экспертизу в Краснодар. — Е. К.)

Валентина Николаевна говорит, суд разрешился хорошо.

Спрашиваю про Антона.

— А того мальчика я вообще не знаю. Я Владьку спрашиваю: он у нас был хоть когда? Он говорит: нет, я его тоже не знаю. Жалко его.

Касательно того, второго, Валентина Николаевна даже проводила самостоятельное расследование. Подозревала друга Димку, который зашел за Шучем в то утро. Но участие Димки Шуч тоже отрицает, а у другого шебутного приятеля, Демы, оказалось алиби. У Валентины Николаевны больше версий нет.

Ахтырские сидельцы, с которыми общался Шуч (и продолжает общаться: телефонная связь с зоной есть), говорят, что тот попал в капкан законов тюрьмы: «А у него шестая ходка, законы надо уважать». За собой невиновного тянуть — преступление. Но и сдавать того, кого не поймали, — тоже преступление. Поэтому, если Шуч и знает «Сергея», следователям не скажет. «Он же сказал на суде, что с ним был не Антон, — говорят. — Это тот максимум, который он мог».

Глава 6. Следствие

Следователю Эдуарду Аракелину, который вел это дело, оказалось 22 года. Ровесник Антона, только-только со студенческой скамьи. Кустистые брови, длинная стрижка, рубашка сиреневых тонов — краснодарский лоск еще не выветрился. Пытается отбрехаться, но поступает звонок из края, и Эдуард печально смотрит на меня. Принимает вид студента на зачете. Тарабанит:

— В оперативных мероприятиях установлена причастность. Проведено опознание. Двое лиц его опознали по внешним признакам, а одна женщина и одна девушка конкретно его узнали.

— Галактионова, Повякалова, Мешков конкретно запомнили второго убийцу, подробно его описали на суде. Почему не провели опознание с ними?

— Мне они такого не говорили. Не говорили, что смогут опознать.

— Почему опознания с участием Зелтуллаева и Новакова проводились не в присутствии родителей? Они же оба — несовершеннолетние.

— Новаков?.. — лезет в компьютер, молчит. — Ну да… В протоколах подписей родителей нет.

Спрашиваю про Телегу, про «золото».

— Было мнение, что она являлась подставным свидетелем. Не нашло подтверждения, дело было направлено в суд. Если бы была подставным свидетелем, не направляли бы.

Расспрашиваю про коллег. Отдел, оказывается, совсем юный. Заму — 25, руководителю районного следственного отдела — 30 лет. Один следователь в командировке, один — на больничном. Все дела сейчас ведет один Эдуард. Выражаю сочувствие, Эдуард оживляется.

— Веду 25 дел сейчас. До этого был максимум — 12 дел одновременно. А обычно за две недели — 8 дел. Убийства, наркотики. С прошлого месяца направил в суд 7 или 8 убийств. В среднем дело идет 2–3 месяца. Ну 4 иногда. 5 месяцев — это редко, если экспертизы какие сложные.

Если почитать уголовное дело — не показания, а самую скучную, техническую часть (ее обычно подшивают в конец тома), — многое в логике событий и в трагедии Антона Сачкова становится ясным.

Дело возбуждено 14 августа, на следующий день после убийства. Уголовно-процессуальный кодекс, 162-я статья, дает на расследование преступления 2 месяца. Этот срок может быть безболезненно продлен до 3 месяцев — начальником следственного отдела. И срок продляется — до 14 ноября 2012 года. Рабочих версий к ноябрю нет. Но за две недели до истечения срока, 2 ноября, ахтырской полиции попадается детдомовка Телега, 9 ноября Антона арестовывают, 11 ноября — предъявляют обвинение.

Дело в том, что продление расследования за пределы 3 месяцев возможно только по решению Краснодарского краевого СК. Но для этого дело должно быть признано «особо сложным» — или краевой СК убедится, что молодой сотрудник, а также его начальники не справляются с расследованием рядового убийства в маленьком поселке.

…Антон арестован за 5 дней до истечения срока следствия. Экспертизы, тоже обязательные по закону, а также доспрашивание свидетелей собираются уже в рамках «дополнительного следствия», сроком тоже в месяц, на которое, опять же, разрешение дает непосредственный начальник Аракелина. «Допка» проводится более чем спешно. Уже нет времени ни на очные ставки, ни на опознания (да и опасно: вдруг развалится?), нет времени даже отработать второй мобильный телефон, который на месте убийства в день убийства нашли школьники. Один-то принадлежал убитому, а второй? Кто такой Дима, с утра заходивший за Шучем? Аракелина меняют на более опытного Гулмагомедова, и тот быстро, не отвлекаясь, приводит дело в порядок.

13 декабря Шучеву и Сачкову предъявляют несколько скорректированное обвинение, 14 декабря «знакомят» их с делом и в тот же день подшитые тома отдают прокурору Абинского района Тимошенко. Месяц истек, день в день. Не будет ни выговора, ни разбирательств.

Прокурор передает дело в суд.

28 января 2013 Абинский районный суд, а конкретно — судья Михин, приговаривает обоих к 8,5 годам в колонии строгого режима. Шучев, признавая свою вину, до последнего пытается обратить внимание судьи Михина, что не знает Сачкова, что не видел его в парке, что «Сергей» — это другой человек.

За первое полугодие 2013 года судами Краснодарского края было рассмотрено 16 тысяч уголовных дел. Было вынесено 84 оправдательных приговора. У Антона было шансов меньше, чем полпроцента. И это с самого начала осознавали все участники этой истории — все, кроме Оксаны.

Глава 7. Одна

Никто не понимал, зачем мы приехали в Ахтырку. Ну да, убили бомжа, посадили детдомовца. Но это разве история? Вот гораздо завлекательнее выглядит другое местное преступление — девушка рассталась с парнем, он убил ее кошку, потом приехал и выстрелил из ружья ее другу в грудь. Мелодраматично, кроваво, есть о чем рассказать. Не бомж за ДК, куда там.

Столичные рефлексии на тему природы закона здесь чужды. К правоохранительным органам относятся как к стихийному бедствию. Все знают, что можно попробовать откупиться или перевести стрелки на начальном этапе, но если коготок увяз, садись и не жужжи. Здесь постоянно кого-то сажают, вот и отец Оли Повякаловой рассказывает за сигаретой: ну и в нашем доме посадили мужика на 7 лет — спал, когда собутыльник принес ворованный телевизор, но принес-то в его квартиру, вот и сел, и что? Вам тоже интересно?

Особенно Ахтырка удивлена поведению Оксаны. Они ведь даже не расписаны, чего биться-то? Даже ребенок не его, так чего она? Несколько раз совсем разные люди (дети, сотрудники детдома и преподаватели училища, полицейские и алкаши) спрашивали меня: правда, взяла кредиты на адвоката? Ну ничего себе. И на апелляцию подает? Ну надо же.

Я не хотела бы называть Оксану героем гражданского сопротивления. Я даже не уверена, что, если бы осудили ее соседа, она бы подняла голос за него. (Даже уверена: не подняла бы.) Но так получается, что на общем фоне ее невысокая фигура выглядит огромной.

К сожалению, то же самое увидели и следователи, поэтому Оксана уже успела побывать в статусе подсудимой — за лжесвидетельство. Оформлял ее тот же вчерашний студент Эдик, без особых эмоций. Единственную из всех, хотя слов в защиту Антона говорилось немало и на следствии, и на суде. Теперь, конечно, уже не скажут. Соседка, тетя Галя (та самая — «дверь в дверь») поддерживать показания не поехала: «Мне надо, чтоб и меня посадили?» Поэтому на свой суд Оксана поехала одна. Получила штраф. 31 марта суд собирается повторно — Оксана не хочет платить штраф, не признает свою ложь, и теперь рассматривается возможность ее ареста.

Месяц назад Верховный суд отказался рассматривать жалобу на приговор.

Чтобы выплатить кредиты на адвокатов, Оксана нанялась на работу в Москву. Отстояла официанткой, заработала рубль, поменяла съемный барак на съемную, плохонькую, но квартиру. С Антоном созванивается все реже: на ночные разговоры и утешения не остается сил. Быстрее расплатиться с кредитами, быстрее заработать на лечение Степы («Это первая моя обязанность все-таки»). Силы тоже конечны, и Оксана теперь говорит: «Я виноватой себя не чувствую, я сделала все».

Фото — Анна Артемьева

В Камышине ждут святую инквизицию (Камышин, Волгоградская область, июль 2010)

Мама Римская (Светлана Шульц) с сыновьями. Общежитие

Жизнь «гнезда» (Россия, март 2012)

Паша делится с Яной сигаретой

Вены на руках и ногах «ушли»

Кухня. Свежая порция дезоморфина

Дезоморфин («Крокодил»)

Трасса (Россия, сентябрь 2010)

Девушки танцуют с клиентами у вагончика

Лейла встречает клиента

За столом

Утро. Вика заснула

ХЗБ (Ховринская заброшенная больница, Москва, апрель-май 2011)

Внутренняя галерея ХЗБ

Гоша упал в шахту лифта с четвертого этажа. Полицейский ждет скорую

Наблюдательный пункт «охраны» — здесь пьют и смотрят за дырой в заборе

Слем на крыше ХЗБ. Через 11 дней он умрет, упав в шахту с девятого этажа

Освобожденные (Москва, ноябрь, 2012)

Лейла Аширова, 26 лет, Узбекистан

Адил Ахмедов, 47 лет, Узбекистан

Рахимжан Балкибеков, 18 лет, Казахстан

Жанерке Бектурган, 23 года, Казахстан

Бакия Касимова, 35 лет, Узбекистан

Сейлхан Дарибаев, 36 лет, Казахстан

Оля и тишина (Москва, январь 2011)

Репетиция. Оля играет Смерть в пьесе Мрожека «Вдовы»

С режиссером после спектакля

Жизнь на обочине «Сапсана» (Московская, Тверская, Ленинградская область, Октябрьская железная дорога, май-июнь 2010)

Леонтьево. HOLLYWOOD. 294 км от Москвы, 356 км от Санкт-Петербурга

Электричка Тверь — Бологое. Антон и Валентина — жители поселка Калашниково — возвращаются домой из Твери. Проезжая Муташелиху, 222 км от Москвы, 423 км от Санкт-Петербурга

Станция Бухаловский переезд. Деревня Бухалово. Анатолий и Валентина Стрельцовы, их лошадь Венера едут за водой. 236 км от Москвы, 414 км от Санкт-Петербурга

«Сапсан». Проезжая Угловку, 381 км от Москвы, 269 км от Санкт-Петербурга

«Нам здесь жить» (станица Кущевская, Краснодарский край, 2010–2011)

Джалиль Аметов с семьей (отец, мать, жена, дочь убиты цапками)

Вика Костюк (цапки убили ее дочь и внучку)

Любимая игрушка 9-месячной Амиры Аметовой (убита цапками)

Алтарь в доме Светланы Сребной. Фотографии дочери и внука (убиты цапками)

Качалка «Бурсы» (ПУ-55). Отсюда цапки набирали ребят в банду

Улицы Кущевской

Надежда Цапок («Цапчиха») и ее зерно. «Артекс-Агро» — сельскохозяйственный комплекс с миллиардным оборотом создан цапками

Следователи описывают оружие, изъятое в доме Александра Ходыча, главы РУБОПа и кума Сергея Цапка

Ахтырка (поселок Ахтырский, Краснодарский край, 2013–2014)

Оксана и Степа читают перед сном

Письмо Антона Сачкова из колонии

Примечания

1

Рецепт намеренно искажен.

2

Любовь — это счастье, любовь — это украшение судьбы, любовь — это мечта, любовь — это комната, залитая солнечным светом.

3

Экзорцизм — изгнание бесов из одержимого человека с помощью молитвы или наложением рук святого

4

Произвольная смесь амфетамина и лекарств, постоянного состава не имеет.

5

— Вы говорите по-английки? — Чуть-чуть.

6

Так выглядит на таджикском, узбекском, киргизском и молдавском языках настоящий девиз гастарбайтера: «Очистим Россию от мусора».

Content

Нам здесь жить

Предисловие

«Ваш муж добровольно пошел под обстрел»

Жизнь «гнезда»

«Путин» уже давно играет, а вот «Медведева» задолбались подбирать

Тропа войны

Трасса

В Камышине ждут святую инквизицию

ХЗБ

Жизнь на обочине «Сапсана»

Плиты

Спасибо, что понаехали!

Освобожденные

Кольчугино. Хроники

Оля и тишина

От рассвета до рассвета

Гаишник пьет только по выходным. Иначе на работе он теряет нюх

Леша Лайф

«Нам здесь жить»

Просто концерт?

Ахтырка

Глава 1. Барак

Глава 2. Оксана и Антон

Глава 3. «Это не он. Извините»

Глава 4. Свидетели обвинения

Фото — Анна Артемьева

Примечания