Как зовут четверку «Битлз»?

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

Мое рождение было счастливой случайностью или просто прихотью судьбы. Спустя пять лет после окончания второй мировой войны противозачаточные таблетки не успели изобрести. По крайней мере они не нашли еще широкого применения, так что моей маме, молодой красавице из Молдовы, они стали известны лишь много позже, когда мне было уже двадцать. Дом, в котором родилась и выросла моя мать, я видел всего один раз, и с тех пор Дорохой, ее родной город, запечатлелся в моей памяти: он состоит из крутой улочки, упирающейся в казарму, нескольких лавок, кинотеатра, небольшой кондитерской, пыли и мух. О прошлом можно узнать у памяти, а вот о будущем…

В «Трактате о постоянной обороне» (именно этот мой сборник был удостоен в 1983 году премии Союза румынских писателей за литературный дебют) я с признательностью говорю о реальной действительности, ведь «…только благодаря ей я взялся писать и завершил эту книгу. Она (реальная действительность) расстаралась и превратилась ради меня в мудрого профессора, архитектора, прораба, сторожа, обывателя, уборщицу, нищего и шлюху, и все они помогли мне собрать необходимые данные. Я признателен также хирургу — маленькому человечку, угнездившемуся в моей душе. Я благодарен памяти — спутнику моих странствий… Благодарю надежду, что обнимает и целует меня. Ну и, наконец, я признаюсь, что многим обязан своему фотоаппарату, снабженному самым широкоугольным объективом («рыбий глаз»)». Все это сказано не шутки ради. Пишу от бессонницы. Причем считаю, что на сегодня «Илиада» несколько устарела — в этой книге прославляются деяния, сами по себе достославные, кои прославлять нет нужды. Сегодня я, совсем напротив, описываю незатейливые действия и пишу о простых людях, которые постоянно попадаются мне на улице, на вокзалах и в разных конторах. На первый взгляд они ничего особенного не совершают, поступки их незначительны, однако все, вместе взятое, — люди и их поступки — составляет целый мир, такой же удивительный и загадочный, как Великая Вселенная. Я пишу, потому что повседневная борьба этих простых людей представляется мне подобной стараниям Сизифа, безвестного, простого и одинокого труженика, стачивающего свои дни при полном неведении и безразличии окружающих. Не думаете же вы, на самом деле, что хоть кого-нибудь на всем белом свете действительно интересует судьба прачки с красными от стирки руками, матери четырех детей? Да, такому вот персонажу я дал имя Помни, и новый роман назван «Помни, танго!»; другой персонаж, называется Сокол — он, правда, ползает, но мечтает летать, и в конце концов (в романе) он обязательно полетит. Вообще роман, стоит ему захотеть, может оказаться сильнее действительности. И я этого боюсь: вдруг литература, объединив в один прекрасный день все свои силы, набросится на нас, схватит за горло и задушит.

Проза — это нечто вроде кун-фу — система оборонительных (хотя нередко и наступательных) приемов. Вот бы узнать до конца, от кого защищался, какие применял приемы столь спокойный, решительный и беспощадный Антон Павлович Чехов в «Палате № 6»? А Достоевский — в «Бесах»? Мое приобщение к этой технике самообороны началось именно с «Палаты № 6». Это не единственный рассказ, научивший меня обороняться, но он — первый. Позже я постиг творчество космического пришельца Достоевского и еще одного звездного гостя — Шекспира, за ними последовали Караджале, Лоренс Стерн, Л. Ф. Селин, Габриель Гарсиа Маркес, Х. Л. Борхес, Хулио Кортасар и другие. От них я узнал, что вечны лишь персонажи, а для меня самого вечность измеряется несколькими мгновениями.

Все, что сочиняю, отстукиваю прямо на машинке. От руки не писал уже лет двадцать. Пишу очень быстро, при включенном телевизоре, радиоприемнике и орущем магнитофоне. Изображение и звук дополняют художества моих детей, телефонная болтовня жены и крики дворовых мальчишек за окном. Пишу и в жару, и в холод. При любом уровне радиоактивности, любой мощности ядерных взрывов и любых колебаниях солнечной короны. Окружающая действительность непрерывно угрожает мне, и я постоянно защищаюсь — пишу. А как еще можно защищаться?

Иногда я беру своих детей за ручки и веду их смотреть город. Так я стараюсь доказать самому себе, что жизнь могущественней литературы. Дети запоминают все, что видят, и когда-нибудь сами будут водить по улицам города своих детей. Но вечно каждый из нас носит во чреве смерть, таинственный плод, что никогда не родится. Вот, собственно, и все.

Перевод А. Ковача.

КАК ЗОВУТ ЧЕТВЕРКУ «БИТЛЗ»?

Посвящается Флориану Питтишу

Привет, друзья, в эфире передача ДИСКОТЕКА В ВАШЕМ ДОМЕ, которую представляет Раду Валеда вместе со своей музыкой.

Честно говоря, можете не придавать этому значения, поскольку все, что я сказал, стоит не дороже значка на майке или крючка на вешалке. Но-о-о не торопитесь снимать с него пальто, не то… своим уходом вы обожжете мне душу, оставив на ней незаживающий рубец. Он будет болеть, нарывать, наконец, он будет гореть, да, гореть, словно тридцать тонн угля в гитаре, когда гитарист в ударе, как будто отель, в котором служители забыли про огнетушители… вы еще слушаете меня? Ого, значит, вы уже потеряли голову или по крайней мере свою возлюбленную с бульвара Бэлческу, и если вы еще слушаете мою зажигательную трескотню из своих транзисторов и ваши сердца еще не окаменели, то вы узнаете историю о печальной Эммануэле, которая-пытается-любой-ценой-победить-на-конкурсе, пусть-на-самом-паршивом, чтоб-только-успокоилась-ее-душа, за-которую-никто-не-дал-бы-и-гроша, — историю, рассказанную самым сумасшедшим парнем в мире по имени Раду. Вы рады? Аплодисментов не надо. А, да-а-а, простите, чуть было не забыл: я обещал вам час назад песню, пе-е-е-сню, которая тронет даже дерево, даже камень, НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ в этот вечер под облаками, на вольном ветру и в тумане, вам стоит послушать историю о заурядном романе, о том, как девчонка оставила парня, она равнодушна, а он все страдает, чудак, вы слышите, как постепенно, подобно дымку сигареты, мелодия песни приходит, как буря, как молния, как вспышка огня, НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ, надеюсь, она равнодушными вас не оставит, да и кого не проймет эта песня? Тогда я дарю вам за поцелуй один совершенно убийственный ритм, электросмерть, высоковольтный ток — рок! рок! рок! рок! рок! — чтоб по утрам вы вместо масла намазывали его на хлеб, приятного аппетита! Закрыты институты, закрыты двери общепита, и забегаловки, похоже, закрыты тоже, лишь музыка, друзья, открыта, не нужно в дверь ломиться, ведь музыка у вас, не нужно прыгать из окна, музыка рядом с вами, этого не объяснишь словами, вот она, друзья, на улице и на балконе, как свежий ветерок, — рок! рок! рок! рок! рок! — упакованная и промаркированная, расфасованная и дистиллированная, ароматизированная и нецензурированная, воспроизведенная и утвержденная в срок — рок! рок! рок! рок! рок! — на площадках, на тротуарах, в стекляшках «соки-воды», в барах, она, ребята, вам принадлежит, она ваш паспорт, ваше удостоверение личности и золотая цепь на диск-жокее, стало быть, на мне, не думайте, что это бред, хотите знать один секрет? Точней, секрет лишь одного мгновенья, нет, дуновенья музыки, секрет запоминанья музыки, рока, живущего без позвоночника и ДНК, вот он секрет, которого наверняка никто не знает, и вы узнаете не раньше, чем ответите мне на один вопрос: эй, парни, вы случайно не видали, в какие дали улетают птицы на зиму? Ко-о-онечно, коне-е-ечно, в теплые страны, не правда ли, странно? Ха-ха-ха! И только музыка, друзья, не исчезает никуда и остается зимовать, вот в чем «трагедия», нет, нет, вы не пугайтесь, ничто не замерзает и не умирает в песне, ведь целый мир в ней крепко держится за руки, почти как я держусь за микрофон, настолько замусоленный, что он… вернее, я хочу, чтоб кто-нибудь из вас, друзья, его бы свистнул у меня, но только не забудьте мне оставить кепку и футболку с четырьмя обнявшимися парнями и значок на ней, вы спрашиваете, как зовут парней? Вы спрашиваете, как зовут четверку «Битлз»? Нет, кроме шуток, это вас интересует? Ведь, честно говоря, такой вопрос сегодня никого не волнует, и даже бабушку, да, кстати, эту песню я посвящаю бабушке Николь Дэвис, моей любимой, конечно, я имею в виду Николь Дэвис, а не ее бабушку, погромче звук, погромче, старина, сурдина не для вас, ведь музыка должна на полную катушку врубаться и крутиться так, чтобы сбивать в полете птицу, растапливать снега и ледники и зиму превращать, конечно, в лето, друзья, говорит Раду Валеда, музыка — это трамвай, теплоход, самолет, да, да-а, да, музыка — это чудесный воздушный шар, которому не страшен ни ураган, ни пожар, ни столкновенье, потому что музыка, эй, слушайте, музыка — это самый надежный из видов транспорта, неуязвимый для катастроф и крушений, эй, слышите? — вы не должны сидеть в углу без движений, как, неужели вы все еще сидите? Тогда включаем Му-у-у-узыку-у-у-у! Так, музыку, ребята, а слабонервных, как говорится, просим удалиться, те, кто остался, давайте в приемниках усилим звук, поскольку ваш друг, ведущий по имени Раду Валеда, который в свои тридцать лет имеет всего два костюма — для музыки и для театра, — сейчас перед вами взорвет музыкальную бомбу с нейтронным эффектом, но после этого взрыва вы все останетесь живы, а сахарный город рассыплется и растворится в ночи, лишь только в эфире у нас зазвучит: «В горький час, когда душа в печали, дева Мария шлет мне знак мудрой фразой ПУСТЬ ВСЕ БУДЕТ ТАК…», эй, вы, бросьте это, бросьте, слышишь, друг, не прижимай так судорожно свою подружку, расслабься и танцуй себе, не думая о завтрашнем уроке математики, танцуй себе, пляши, как говорится, от души, вертись вокруг нее, как хочешь, и выкинь все из головы, во всяком случае, прогулам можно объясненья подыскать, а року, а року — НЕТ, его никто не объяснит. А-а-а, все понятно, вам, видно, это дело надоело? Наверное, домой вернулись предки? А может быть, соседи колошматят табуреткой по батарее?.. А, ничего, переживут, танцуйте на здоровье и помните, что музыка не требует священных жертв лишь на других планетах. Кому наскучило? Ах, вам, барышня… Для мадемуазель Николь Дэвис, свернувшейся комочком в моей груди, как раненая птица, дарю медовый дух музыки, сплошные соты для Николь Дэвис, вы слышите, я, Раду Валеда, то есть тот, кому вы не наскучили, друзья, кто вас ни в чем не упрекает и все еще вас любит так же сильно, как театр и как вот этот вот сарай для выхода в эфир, я раскручу вам музыку о вас и о себе — СМЕРТЬ КЛОУНА, эй, только попрошу не плакать, не будьте, в самом деле, нытиками, глотните-ка пивка и закусите губы, алые, как ЗЕМЛЯНИЧНЫЕ ПОЛЯНЫ, займитесь, наконец, любовью, надеюсь, это ваших стариков уже не испугает, да что же вы заладили, как будто попугаи, изображающие верх любопытства: «Как зовут четверку «Битлз»? Как зовут четверку «Битлз»?»… Ну ладно, так и быть, прошу всех к столу на брэкфэст, на динэ, на саппэ, зовут их Джон Леннон, Пол Маккартни, Ринго Стар и Джордж Харрисон, ну теперь-то вы успокоились? Ах нет, простите, конечно же, вы не сможете успокоиться, пока не услышите вот эту проникновенную — да, я сказал «проникновенную» — мелодию СТРИТ ФАЙТИНГ МЭН, да, да, вы угадали, это «Роллинг Стоунз»! Ну что, я здорово поднял ваш тонус? Еще бы! Моя мама — это Роллинг Стоун, мой папа — это Роллинг Стоун, а Раду Валеда — самый большой Роллинг Стоун, ловите же меня, я грохочу, качусь, я скатываюсь, но, разумеется, не дальше, не дальше сладких, сахарных объятий Николь Дэвис с ее бездонной улыбкой, в которой могут утонуть все здания города, о, я забыл о том, что сахар всюду — в арбузах, в музыке, в магнитофоне, в студийном микрофоне, ну и, конечно же, в моем неповторимом голосе, поющем вместе в вами: «Май шерона, май шерона, май шерона…» Кстати, у кого нет магнитофона, а главное — радиоприемника, скорее купите, купите все, что работает на интегральных микросхемах, на интегра-а-альных ми-и-икросхемах, они надежней ламповых, эй, нет, нет, нет, не зажигайте свет, пускай горит, пускай играет только музыка, музыка и интегральные микросхемы — так будет называться солнце завтрашнего утра, ах, Николь Дэвис, где ты сейчас?.. Дома? Николь, тебе не холодно? Тебе не холодно такой нагой и беззащитно молодой?.. Эй, вы, друзья, не смейтесь надо мной, мне иногда к лицу быть несколько сентиментальным, ей-богу, извините, я исправлюсь, я вам поставлю сингл Рода Стюарта… Ну как? Теперь-то я вам нравлюсь? Не правда ли, я — парень секси, и контролеры в трамваях немножко секси, и моя сиамская кошка тоже секси, ну да, друзья, возможно, что ее зовут иначе, ее зовут… нет, кроме шуток, вы не догадываетесь, как ее зовут? Тогда я вам скажу, скажу, но прежде скажет Донна Саммер: Любимая, сегодня вечером хочу, чтоб ты была самая-самая горячая, ХОТ СТАФ, горячая, как десять батарей, согрей меня скорей, чтоб губы твои, ах, а-ах, я помнил бы всегда, друзья, а кошку, между прочим, зовут Немезида, она царапает меня, когда я завожу плохую музыку, уй!.. уйя-а-а-а!.. Вы слышите, моя кошка понимает музыку, как взрослый человек, что ж, видимо, судьба такая у диск-жокея: терпеть, корпеть, потеть, курить, но, слава богу, не гашиш, иначе вместо музыки вам был бы… зачитан некролог с прискорбным извещением о том, что мы погибли за музыку на баррикадах, да, за музыку, черт бы ее побрал, конечно, было бы неплохо, чтоб вместе с ней черт прихватил и меня, но одному ему, наверно, будет трудно справиться с двумя, поэтому я объявляю в микрофон: «Уан, ту-у, фри-и, фо-о…» Сегодняшний вечер — это наш с вами вечер, это вечер нашей семейной встречи за столом с остывшим чаем, вокруг которого собрались гости, приглашенные на свадьбу, гости, которые поднимают тосты и пьют дорогие напитки: шампанское, бренди, коньяк или виски, которые курят и слушают диски, и только лопух, проигравшийся в пух, или же псих, сбежавший из больницы, захочет жениться в такой дивный вечер, овеянный мирным покоем, но знайте, друзья, что со мной приключилось и то и другое, о да, я хотел бы жениться сейчас, и, конечно, на музыке, на музыке группы «Пинк Флойд», ЕЩЕ ОДИН КИРПИЧ В СТЕНЕ, не-е-е-е отходите от ваших приемников, не-е-е-е оставляйте меня наедине-е-е с микрофоном, в этой бесстыдной маске, которую я не могу сорвать с лица, ну ладно, оставьте меня, подлеца, а вы-то, в какой маске вы, деловые девчонки и парни, валяющие дурака? Однако примите в подарок пока эту великую музыку: ЙЕСТЭДЭЙ… Да, был и я вчера парнем что надо и тоже умел бить баклуши и слушать хипповые записи с модных кассет, вчера, когда было мне столько же лет, сколько вам, и я беззаботно слонялся по городу без мусора, без огорчений и умственных перегрузок, вчера, когда мой дедушка слушал Карузо и, не подпадая под насмешки соседей, мог преспокойно ходить в оперу, ставшую нынче корзиной для старых бумаг, которую по вечерам высыпает в свой мусорный бак уборщик по имени Джордже, да, опера умерла, да здравствует опера, рок-опера ИИСУС ХРИСТОС СУПЕРЗВЕЗДА; да-а, Мария-Магдалина была не той особой, которая вешалась на шею первому попавшемуся парню, вы мне не верите? Тогда что скажете об этих новостях, горячих, словно блинчики в гостях, о том, что и полиция, поли-и-ис, запела вслед за ней на бис: «Не стой ко мне так близко», а я скажу: нет, нет, ты стой, ты встань ко мне, пожалуйста, поближе, чтоб я прочувствовал твое воздушное и нежное дыханье и обнял бы тебя, как обнимаю Город, весь огого-о-о…род с его троллейбусами, с юбками, развешанными на балконах, чтоб я обнял его с тобой, со мной и снова научился бы смеяться — ха-а-ха-ха, — смеяться над телеграфными столбами, над женщинами с алебастровыми лбами, запрятанными в меховые шляпки, и над прожженными пижонами с их дюжиной костюмов, пахнущих лавандой, да, я сказал, лавандой, бррррух! — каким же холодом несет от этой кошки, которая поет, от пальца, который нажимает кнопку, от меня, вашего друга Раду Валеды! Но речь моя, ребята, горяча, друзья, любите же друг друга и постарайтесь не пропустить ни единого звука, ни единого шанса, ни единого слова, я с вами, я рядом, а они — это поли-и-ис, поющая «не стой ко мне так близко» с поставленного мною диска. Алло? Да, я у телефона, погромче говорите, не расслышал, кто? А, мадемуазель Николь Дэвис, я вас слушаю, алло? Не понял, что вам нужно? Конкурс? Какой конкурс? Друзья, это я делаю вид, будто бы не знаю, о чем идет речь. Алло, какой еще конкурс, мадемуазель Николь? Не существует никакого другого конкурса, кроме этой чу-у-уткой апрельской ночи, чуть схваченной инеем, ночи, которую Раду Валеда предлагает вам, незнакомым друзьям. А тебе? Конечно, конечно, моя дорогая, и тебе я дарю эти капельки жизни с магнитофонной ленты, эти миндальные мелодии, эти сентиментальные песни… Как это на каком месте? Ребята, слышали вопрос — на каком она месте, дорогая Николь Дэвис, не волнуйся, ты в безопасном месте, но это все частности, ребята, особенно когда магнитофон взрывает динамит с названьем МАРАФОН, да, марафон в зыбучих песках Азии, и тот, кто выдержит его накал и первым разорвет в экстазе магнитофонную — нет, финишную — ленту, получит чек, который он заполнит сам, не веря собственным глазам, в деньгах он будет просто-напросто купаться, уж в этом можете не сомневаться, итак, мы продолжаем наш «Марафон» с сумасшедшими парнями из «НЕОТОН ФЭМИЛИ», в то время как я продолжаю деловой разговор с прелестной Николь Дэвис, которая на другом конце провода сидит такая полусонная, томная и теплая, как пара меховых перчаток, да, милая, как пара меховых перчаток… Конечно, я тебя люблю, да, я тебя всегда любил так сильно, что у меня от этого сводило скулы, сильнее, чем прогулы уроков математики в гимназии, сильнее, чем… но что я говорю? Что я мелю? Какие глупости! Конечно же, тебя я не люблю, я не-е лю-у-блю тебя, любимая, ты слышишь? Не люблю тебя… К двенадцати? Прекрасно! Обязательно приеду, когда закончу передачу… К тебе на дачу? Да, жди, моя дорогая, на террасе, ты знаешь, я уже в атасе! А ты пока что почитай какой-нибудь роман, чтоб успокоиться до нашей встречи, я знаю, что, когда ты ждешь меня, читать уже не можешь от избытка чувств, от музыки, достигшей критической массы, скорее уходи с террасы, сейчас раздастся взрыв! О да, друзья, его устроит Раду Валеда с помощью ИНДЕЙСКОГО ЛЕТА, неповторимого лета, сме-е-е-ртельного, как сальто-мортале! Я жду, Николь Дэвис, приговори меня к смерти, расстреляй меня самыми слепыми пулями из всех когда-либо отлитых на земле, скажи мне, что ты любишь, что ты ненавидишь эту музыку, а с ней — меня, и эту жизнь, и этот круг, который замыкается. Да, замыкается круг, но не моя передача, друзья, у микрофона по-прежнему Раду Валеда, не помышляющий о том, чтобы сказать вам «спокойной ночи», а кто захочет сказать «спокойной ночи» в такую ночь, тот точно заболеет неизлечимой хандрой и печалью, не забывайте о том, что я не врач, не делаю уколов, не прописываю стрептоцид и не знаю, что такое аппендицит — может, хвост у кенгуру, так что, девочки, не надо целоваться на ветру и тем более прощаться, ночь никогда не кончается, рассветы созданы для малодушных, для скучных недоверчивых людей, для сухарей, а музыка — она зеленая и сочная, так пейте же ее, смакуйте, берите в жены, пока еще не слишком поздно. Слишком поздно? Кто сказал: слишком поздно?.. Как зовут четверку «Битлз»? Ребята, честно говоря, какая разница? В такую ночь это уже не играет роли, их зовут так же, как и вас, кроме разве что одного, которого зовут Николь Дэвис, и того, который вам известен как Раду Валеда, да, следовательно, это я, ребята, — оуоу! — я, такой же я, как и все вы, друзья, такой же, как вы, как и мелодия, да, эта вот мелодия, этот компресс на горячем лбу, конечно же, «Всевышний — всего лишь термин», да, «Битлз» — старье, но я прошу, не торопитесь бога ради поливать меня последними словами, сентиментальный парень Раду не заслуживает миллионной ругани радиослушателей, вы можете меня бросить, но только умоляю, не ругайте, давайте обойдемся без бранных слов, вы же хотели знать, ребята, как зовут «битлов», вот я и рассказал вам, более того, я постарался тронуть ваши души, друзья, я приглашаю вас послушать песню, которая мне стоила когда-то переэкзаменовки по музыке, поскольку в свое время я сбежал с урока по канону лишь для того, чтобы послушать это, это, эээээ-это… КАМ ТУГЕЗЭ! Эй, слышите, идем все вместе, все вме-е-есте, слышите, идем со мной все вместе к завтрашнему дню, к огню, к восходу солнца, у нас ведь есть на это право, есть, потому что мы высокие, способные и молодые, о да! способные и молодые ребята, черт побери! Теперь я музыку врублю еще сильней, чтоб ночь тихонечко ушла на место, на свое место, не так ли, девочки, согласны? ИДЕМ ВСЕ ВМЕСТЕ — вот и прекрасно, скорей глотайте эту музыку, глотайте, вам говорят, ведь это же не яд, ребята, это же лекарство, аспирин, тетрациклин, нет, я не врач, но мне не стыдно в этом вам признаться, и если я кого не исцелил, то всех вас горячо целую и с этого момента впредь передаю вас в добрые доверенные руки, я думаю, что вы их знаете, мои друзья, мои подруги, это — великое, неповторимое, божественное, любимое…»

Музыка звучит все громче, заглушая голос Раду Валеды. Я ТЕБЯ ТЕРЯЮ в исполнении Джона и Йоко.

Актер надел пиджак, снял кепку с вешалки и, затянувшись сигаретой, стал бегло просматривать свежую почту — письма от молодых радиослушателей передачи ДИСКОТЕКА В ВАШЕМ ДОМЕ. В одних были заявки на самые последние хиты, в других юные фанаты рока обещали продать свои радиоприемники, если он, ведущий, не удовлетворит их просьбы, в третьих, анонимных, содержались угрозы отправить ведущего на тот свет, если он в том же духе будет продолжать свою тягомотину, которой можно удушить и нильских крокодилов. Ученицы из лицея «Лазар» выражали свое недовольство несколько скромнее: «В знак признательности за ту несусветную чушь, которой вы нас кормите, примите в свою очередь от нас в подарок корзину тухлых яиц и гнилых помидоров». Радиослушательница из Брэилы писала: «Мне пятнадцать лет, и я не понимаю, за что мне такое наказание в эти годы? Я считаю, что каждому горю свое время, но не с пятнадцати же лет начинать! Мои родители меня оберегают, да и сама я тоже делаю все возможное, но прошлая передача настолько расстроила меня своим чудовищным маразмом, что я побежала к подруге и там расплакалась. Наверное, я никогда больше не смогу вынести это заплесневелое бульканье из вашего микрофона».

«Мое фамилие Ливиу Ионеску, и я из Бухареста. А ваша идея ответить на вопрос, как звали четверку битлз, мне кажется идиотской. Как вы считаете, какому кретину это надо? Я, например, даже и не слыхал о группе «Четверка битлз», или как их там зовут. Короче, заведите мне на следующей неделе «Бумтаун Рэтс», если еще хотите летом съездить к морю! Жду ответа».

Многие из писем так и остались нераспечатанными. Раду Валеда погасил свет и вышел из студии. На улице к нему подбежали две совсем молоденькие девочки, они держали в руках фотоснимки двенадцатилетней давности, вырезанные из каких-то старых афиш, по-видимому, еще их мамами. Девочки попросили автографы.

Забрав подписанные фотографии, они отошли в сторонку, оглядываясь и хихикая:

— Ух ты, какой же он древний! Может, он волосы какими-нибудь чернилами красит?

— Ты знаешь, он дико похож на нашего учителя Василеску, только еще худее, я этого никак не ожидала.

— А я даже думаю, что это был вообще не он, а, скорее всего, звукорежиссер, ты бы на подпись посмотрела!

— Ра-ду Ва-ле-да, это он, он, дорогая, какой там звукорежиссер!

— Ты знаешь, я все-таки спрошу у мамы, у нее, кажется, есть открытки с его настоящими автографами. Ну пока, целую тебя, дорогая…

— Пока, и я, дорогая, тебя целую…

Троллейбус медленно проплыл мимо диск-жокея, и его зыбкая, одинокая фигура отразилась в забрызганных грязью окнах, за которыми горбились сонные пассажиры в ожидании наступающего дня.

Раду остановил такси и, когда машина тронулась, закурил сигарету.

— Извините, но курить в такси строго воспрещается, — не оборачиваясь произнес водитель.

— Послушай, друг, а куда это народ в такую рань торопится? — спросил диск-жокей.

Таксист (на вид не больше двадцати) нехотя повернулся:

— Слышь, старик, ты вякаешь точь-в-точь как тот недоделанный паралитик из ДИСКОТЕКИ В ВАШЕМ ДОМЕ, ты давай полегче с такими выражениями, как «друг». Мы с тобой в детском саду не играли и в армии вместе не служили, ясно? Тоже мне нашел друга… дискотека в вашем доме… блин дырявый! Скажи лучше, куда едем.

— На Милитарь, старина.

— О’кей.

Перевод А. Вулыха.

СКАЗКА О БЕЛОМ АРАПЕ

Итак, Белый Арап держит путь в замок Рыжего царя. По правде говоря, ни для кого не секрет, почему так рвется туда добрый молодец — его ждет юная царевна и, как водится, полцарства в придачу. Но об этом в другой сказке. Мы же начнем нашу историю с описания замка Рыжего царя Лютое Сердце. Конечно, это слишком громко сказано — замок. Рыжий царь живет в новом микрорайоне Красная Монтана, в корпусе Р-15. Квартира трехкомнатная, смежно-изолированная, со всеми удобствами, с подсобками, пол линолеумный, дом блочный. Путь к Рыжему царю лежит через темный дремучий лес. Впрочем, возможно, когда-то этот лес и в самом деле был дремучим, а теперь же от него остались лишь чахлые деревца, да и то местами выродившиеся в кустарник. Он больше похож на заросший чертополохом пустырь, где зимой собираются облезлые псы да изредка завывают волки. Зато весной, когда пробуждается природа, источая дивные запахи, здесь просто благодать.

Белый Арап бредет себе по дороге, тихонько насвистывая популярную мелодию «I want an operator for my pocket calculator»[1], как вдруг навстречу ему Безбородый. И чего он тут забыл? То ли уже пронюхал, что наш герой здесь объявится? То ли уговорился о встрече с драконом? А может быть, просто-напросто отдыхал посреди дороги. Чуть позже мы узнаем, что привело Безбородого в лес, а пока опишем его наружность. Это грузный мужчина со всклокоченной бородой. На нем велюровые брюки, распахнутая на груди рубаха подпоясана широким ремнем, молнии же на сапогах то и дело расходятся. Он беспрестанно жует табак, изредка сплевывая.

Безбородый прибегает ко всевозможным уловкам, демонстрируя свои познания в искусстве лицедейства. Прикинувшись простачком, он обводит Белого Арапа вокруг пальца и в конце концов заманивает его в колодец.

А теперь послушайте, как ловко он это провернул.

— Сынок, — окликает парня Безбородый, — у тебя огонька не найдется?

— Sorry, — отвечает Белый Арап, — не курю.

— И прекрасно, сынок! Слава учителям, что научили тебя только хорошему, — одобряет Безбородый. — Вот взгляни на меня, старого куряку, и увидишь, до чего я дошел. Да к тому же умудрился и зажигалку обронить в этот колодец. Что поделаешь, сынок, старость не радость.

— Я вам ее мигом достану, дяденька, — предлагает Белый Арап и лезет в колодец.

А Безбородый тем временем быстренько захлопывает стальную крышку колодца и запирает ее на семь китайских замков. Затем, припав лицом к крышке и довольно осклабясь, говорит:

— Научили вас в школе переводить старичков через улицу, но на мне ты споткнулся. Кончилась твоя дорожка, Белый Арап. Слишком громкая разнеслась повсюду молва о тебе: будто ты и краше всех, и добрей, и сильней. Смотрел я на тебя по телевизору и от зависти волосы на голове рвал. Но наконец-то ты мне попался. Теперь ты в моих руках. Отныне нет в мире человека могущественнее меня.

Изредка Безбородый замолкал, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубины колодца. Тихо, только вода журчит. Тогда он продолжал:

— Поклянись же, что будешь служить мне верой и правдой до самой смерти, и я выпущу тебя на волю. С этого дня никто не сможет помешать мне взять в жены дочь Рыжего царя и полцарства в придачу. Настал мой черед владеть роскошным дворцом с бассейном, слугами и автомобилем.

Из колодца ни гугу.

— Ты меня слышишь? Клянись же, а коли нет — в колодце тебя сгною.

Предлагая альтернативу, Безбородый всегда рисовал второй вариант в черных красках, при этом давая понять, что первый и есть единственно возможный.

К счастью для Белого Арапа, бедняга не мог похвастать большим умом. А все потому, что привык судить о других по себе. Что я имею в виду? А то, что Безбородый и на минуту не допускал мысли о том, что Белый Арап предпочтет сгнить в колодце, чем подчиниться тирану. Если бы Безбородый хоть на миг задумался об этом, он иначе бы сформулировал свое предложение.

Но из колодца опять ни вздоха в ответ.

Безбородый с дьявольским блеском во взоре угрожал, метая громы и молнии.

— Я разделаюсь с тобой, искромсаю тебя на мелкие кусочки, сотру в порошок. Я посажу тебя в бочку, а затем сброшу с вершины горы. От тебя и мокрого места не останется. Имя твое исчезнет из памяти людской, а твой ум, красота и сила будут стоить не дороже кучки сухого помета!

Он еще раз прислушался, но ответом ему было только эхо. Наступила ночь, а Безбородый все бранился, угрожал, проклинал:

— Либо ты покоришься мне, либо я тебя в колодце сгною.

Ночь окутала лес туманом и холодом. А Безбородый вышел из дому легко одетый. Он даже не надел пальто и теперь трясся, как вибромассажная щетка. Вы, вероятно, догадываетесь, что он всю ночь не сомкнул глаз. Он лучше согласился бы работать ассенизатором, по крайней мере не так утомительно. Лес наполнился множеством звуков. Ухали от бессонницы совы, тявкали неугомонные собаки, стрекотали кузнечики. Безбородому казалось, что все твари земные собрались в окрестной чаще и подглядывают за ним. Настало утро, затем снова ночь. И так миновало три дня. Обезумевший от голода и холода Безбородый все еще выкрикивал:

— Не води меня за нос, Белый Арап. Учти, что не ты один пытался затеять со мной такую игру, а чем все заканчивалось? Полюбуйся-ка лучше на скелеты, чьи кости усеяли дно колодца. Их там видимо-невидимо, и они охотно примут тебя в свою компанию. Я припоминаю, что только одному смельчаку удалось избежать печальной участи, да и то потому, что он состоял в родстве с очень важными людьми. Но это не твой случай. Так что решайся поскорей. Лучше уж быть рабом, чем покойником. По крайней мере веселее.

Временами Безбородый озирался по сторонам в надежде увидеть случайного прохожего с фляжкой воды или кульком провианта. У него так страшно урчало в животе, что он и сам себя начал бояться. «Вот, братец ты мой, — скрипел он, — когда тебе никто не нужен, то и дело натыкаешься на снующих повсюду зевак и бездельников. Ума не приложишь, куда от них деться. А когда мечтаешь повстречать добрую душу, что угостит тебя бутербродом, а может быть, и кое-чем повкуснее, все прячутся по домам и смотрят эстрадную программу по телевизору. Черт бы их побрал! Или, на худой конец, за уши отодрал!» Примерно в таком духе распинался Безбородый, дрожа от голода и холода. А уж как он страдал от жажды, одиночества и непонимания! «Хоть бы Белый Арап отозвался и подтвердил, что я прав, или признал меня своим владыкой, а значит, и самым могущественным в этом мире», — обескураженно твердил он.

Прошло три недели. Белый Арап по-прежнему хранил упорное молчание. Властный и густой бас Безбородого превратился в тонюсенький писк. Живот у бедняги прилип к позвоночнику, и его уже никакими силами нельзя было отодрать. Одежда на Безбородом начала гнить, источая смердящий запах, которого он сам, впрочем, не ощущал. С его уст, помимо вздохов, изредка слетали робкие слова, уносимые даже легким дуновением ветерка.

— Дитя мое, я знавал тебя еще ребенком. Пару раз мне пришлось отводить тебя в детский садик. Эх, я и теперь помню, как однажды ты наделал в штанишки, сидя у меня на руках. Ты был так мил и рос не по дням, а по часам. Почему же ты не хочешь поладить со мной по-людски? Послушай, если ты окажешься столь любезен и вылезешь из колодца, я обещаю всю жизнь носить тебя на закорках в кино на любую белиберду. — И Безбородый слабо шевельнул ногой, скорее, судорожно дернулся, в знак того, что в нем еще теплится жизнь. В колодце по-прежнему царила мертвая тишина.

Еще через несколько дней Безбородый сулил:

— Я отдам тебе все свои сбережения, я избавлю тебя от болезней, напастей и алчных женщин. Я построю тебе дом и куплю автомобиль, а ты развлекайся как следует, ведь у тебя вся жизнь впереди.

Спустя месяц, черный и высохший, как черешневое дерево в Сахаре, Безбородый испустил дух. Вот его последние слова:

— …Если ты… вылезешь… то я… обещаю… спуститься… туда… сам. — От его былого достоинства и величия не осталось и следа. Один пшик.

А что же все-таки случилось с Белым Арапом? Он спас царскую дочку, но не женился на ней. Утверждают, будто девица оказалась с изъяном, и даже не с одним. Подробности мне, к сожалению, не известны. В конце концов он нашел себе девушку по душе, вступил с ней в законный брак и прожил счастливо до глубокой старости. Причем главным образом потому, что у обоих были дипломы. Она работала инженером-агрономом, а он — воспитателем в детском садике. Но вернемся к нашей истории с колодцем.

Белый Арап оказался смышленым малым. Увидев, что крышка колодца захлопнулась, он спустился к воде и храбро поплыл по течению. Проплыв метров триста, юноша очутился в Котрочени[2], на окраине парка. А оттуда на сто двадцать шестом автобусе можно за десять минут доехать до замка Рыжего царя.

На вечеринках, слегка захмелев, Белый Арап от души потешается над Безбородым, вспоминая свое приключение. Его жена уже выучила эту историю наизусть.

Перевод Н. Чукановой.

ВЕЧЕР ПРОТЕУСА В.

I

В тот день он проснулся рано, и с самого утра его не покидала одна простая и ясная мысль. Несмотря на приснившийся ночью сон (бесконечное количество раз ему снилось одно и то же, а именно — что он каждые две минуты встает из-за своего рабочего стола и отправляется в ванную бриться. После бритья он освежал лицо бальзамом, однако ровно через две минуты назойливый зуд на щеках заставлял его снова идти в ванную, где обнаруживалось, что ему совершенно необходимо побриться. Побрившись, он опять-таки освежался, но лишь затем, чтобы через две минуты снова приняться за бритье. В течение ночи он успел побриться раз триста — приблизительно, разумеется, потому что в какой-то момент сбился со счета. Встав утром, он первым делом отправился в ванную бриться. Почему-то кожа на его лице оказалась гладкой и нежной, как щечки трехлетнего ребенка), несмотря на скверную погоду за окном, несмотря на духоту в квартире и на то, что его благоверная имела обыкновение именно в это время жарить хлеб на электрическом тостере, отчего по всему дому распространялся угар, вызывающий у него легкую тошноту, Протеус В., мужчина в самом соку, женат уже одиннадцатый год, детей нет, решил предпринять в тот день что-нибудь особенное, нечто, возможно, предосудительное для любого другого, но простое и естественное для него: вырваться любой ценой из безликого серого быта (и скрасить тем самым однообразное течение бесконечно скучных дней). Протеус В. твердо и окончательно решил провести сегодня вечер с той, о существовании которой его жена и не подозревала. С той, что, вечно оставаясь в тени, была готова понять его всегда и во всем, с той женщиной, которая вдохновляла его и любила. Она любила его, так это принято называть. Он отправился в ванную и постоял под душем, после чего натер все тело ароматными снадобьями, придающими коже свежесть, а мускулам — бодрость. Священнодействуя и колдуя, он напевал себе под нос веселые венские шлягеры. Одновременно с мытьем головы провел сеанс особого массажа, включающего элементы пресспунктуры. Его коротко остриженные каштановые волосы напоминали густую платяную щетку. Жена слонялась по квартире, стараясь почаще проходить мимо ванной — с явной целью что-нибудь подслушать и угадать причину столь непривычного утреннего оживления. Немецкого она не знала, и поэтому, хотя звучавшие мелодии были ей знакомы, вся ситуация продолжала оставаться неясной. В конце концов она уселась в гостиной и принялась за вязанье. В ту минуту, когда Протеус В. вышел из ванной, за окном начал моросить дождь. Значит, есть все-таки бог влюбленных, подумал Протеус В. Если не очень с деньгами, в такую погоду у человека один выбор… «Может, чаю выпьем?» — предложил Протеус В. Жена прервала работу и, кивнув в сторону кухни, сказала: «Выпьем, дорогой, только на кухне». Он выпил целых две чашки, без сахара. Затем занялся легкой гимнастикой: двадцать раз отжался и двадцать раз присел. Все время дышал носом. Жена по-прежнему поглядывала на него с опаской. «Скажи, дорогой, ты случайно не к олимпиаде готовишься?» — поинтересовалась она, но Протеус В. вопроса не услышал. Он служил в торговом объединении и в свободное время коллекционировал марки. Побродив по квартире безо всякой цели, Протеус В. обнаружил вдруг, что уже пора обедать. По этому поводу у супругов никогда не возникало разногласий. Жена подала обед именно так, как учила ее перед свадьбой матушка. Горячие, с пылу с жару блюда дымились на тщательно выглаженной белой скатерти. Они уселись и спокойно принялись за еду. Между супом и вторым кто-то позвонил в дверь. Это принесли счет за электричество, Протеус В. оплатил его из своих денег. Когда они завершили обед, жене захотелось ненадолго прилечь. Протеус В. помыл плиту на кухне. Затем надел коричневый костюм, голубую рубашку и галстук в крапинку, невнятно пробормотал что-то (вроде «схожу в контору, у нас сегодня общее собрание») и спустился на улицу. По пути поздоровался с одним, с другим встретившимся соседом, открыл дверцу машины и сел за руль. Специальной замшевой салфеткой протер ветровое стекло и зеркало заднего вида, поправил подголовники, овечью шкуру на заднем сиденье, вытряхнул резиновый коврик, включил зажигание и поехал. Остановился у телефона-автомата и договорился о встрече. Он и она обнялись на улице имени Дионисие Лупу, возле районной поликлиники. Затем сели в машину и направились в горный курорт Предял. Машину Протеус В. вел внимательно и осторожно, поскольку шоссе было мокрым и асфальт покрывал тонкий слой грязи. Время от времени, на прямых участках, он нежно поглаживал колено своей спутницы. Звали ее Элеонора, чем она опять-таки отличалась от супруги Протеуса В., которую звали Сильвия. Сильвия В.

II

Предял, 15 декабря 1980 года, вечер

Протеус В. поспешно обежал машину и открыл правую переднюю дверцу. Помог Элеоноре выбраться и восторженно произнес: «Любимая, мы прибыли в царство уединения и покоя. Горы говорят нам «добро пожаловать», и плевать я хотел на этот проклятый дождь». Элеонора весело рассмеялась. Влюбленные стояли перед предяльской гостиницей «Чопля», где решили пробыть до середины следующего дня. Протеус В. припарковал машину возле туристского микроавтобуса, и они поспешили войти в вестибюль. Администратор предложил им комнату № 118, с видом на горы. Собственно, шел дождь, так что вид из окна не имел никакого значения. Это мог быть вид на что угодно либо, с тем же успехом, вид ни на что. Войдя в комнату, Протеус В. первым делом задернул занавески. Элеонора от радости места себе не находила. «У нас впереди целые сутки — только ты и я! Представляю себе, что будет с бедной Мими, когда я ей все расскажу». Элеонора работала в машинописной конторе, и у нее была чуткая душа. Приподняв раскрытыми ладонями груди, она бросилась навзничь на застеленную кровать, весело захихикала. Протеус В. осваивал помещение. «Ну да, разумеется, повеселимся на славу». Вдруг с размаху хлопнул себя по лбу: «Ах, будь я неладен! Вино осталось в машине. Любимая, обещай быть паинькой, пока я спущусь на минутку». Девушка послушно кивнула: мол, будет паинькой. Протеус В. вышел из гостиницы и засеменил к микроавтобусу, пригнувшись под дождем и глядя под ноги. Дойдя до места, он обнаружил, что «дачии» нет. В растерянности стал озираться по сторонам и заметил свою машину в противоположном конце стоянки, рядом с другой, точно такой же. Точно такой же — то есть белой «дачией-1300», с таким же самодельным багажником на крыше. Протеус В. направился к первому автомобилю, полагаясь в своем выборе скорее на шестое чувство. Кстати, у него должен быть разбит левый задний указатель поворота (месяц тому назад задели возле перекрестка, когда он поджидал Элеонору). Указатель поворота был и вправду разбит, однако точно такой же дефект наблюдался на соседней машине. Тогда он решил ориентироваться по царапине на левой передней дверце (поди знай, какой гадкий мальчишка поцарапал дверцу квартирными ключами или же просто гвоздем), но оказалось, что соответствующая царапина красуется как на той, так и на другой передней левой дверце. Мало-помалу Протеус В. установил пренеприятнейший факт, а именно — что обе машины совершенно тождественны, и не только по внешнему виду, но и во всех деталях внутренней отделки. Совершенно одинаковые наклейки сияли на дверцах и на ветровом стекле; одна и та же обивка, и шкуры на задних сиденьях — словно с одной и той же овцы. Оба багажника не заперты, и в каждом из них по дубленке и по три бутылки красного вина «Риоха». КАСТЕЛЬ ДЕ РИОХА (Спейн). Ну ладно, ему их подарил приятель, который ездил недавно в Испанию, а другому кто? Он так и не посмел прикоснуться к бутылкам. Изрядно промокнув, вернулся в номер. Элеонора принимала душ. Протеус В. взял ее за руку, привел в комнату и усадил на кровать (смотрелась она здорово). «Элеонора, — сказал он, — ты хорошо помнишь, где мы оставили машину?» — «Ну да, тут и оставили, перед гостиницей», — ответила Элеонора, не совсем понимая, к чему он клонит. «Это я и сам знаю, — возразил Протеус В., — а ты вспомни поточнее — в каком именно месте». Девушка озябла, начала клацать зубами. Он набросил ей на плечи халат. «Возле микроавтобуса, справа от входа». — «Верно, — кивнул Протеус В. — Только сейчас она почему-то в левом углу стоянки, рядом с другой, совершенно такой же машиной. И теперь там целых шесть бутылок испанского вина». Элеонора по-прежнему ничего не могла взять в толк. «Шесть бутылок? Ах, какая роскошь…» — попыталась она пошутить. Протеус В. схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул. «Сейчас же одевайся. Мы должны спуститься туда. Вместе». Девушка накинула на себя что под руку попало, и оба стремглав ринулись вниз по лестнице. Навстречу не спеша поднимался какой-то мужчина. Когда они поравнялись, мужчина сказал: «Привет, старина», — но Протеус В. был слишком взволнован и слишком спешил, чтобы обращать внимание на чьи-то приветствия. На автостоянке их ждали новые сюрпризы. Возле двух идентичных машин, смирно стоявших бок о бок под дождем, аккуратно выстроились в ряд еще три. «Вот видишь?» — спросил Протеус В. Элеонора все прекрасно видела. Эти три машины тоже были «дачии-1300», белые, с навесными багажниками. На зеркале заднего вида в каждой висело по куколке, овечьи шкуры лежали на задних сиденьях, во всех открытых багажниках было по три бутылки «Риохи». Протеус В. по очереди приложил щеку к каждому капоту и установил, что все они одинаково холодные. «А мне вот, например, любопытно: их перенесли вручную или спустили на воздушном шаре?» — удивлялся он. Элеонора таращилась то на белые автомобили, то на стоящего рядом мужчину. Вдруг у нее вырвался крик. Жуткий, неестественный вопль, какой бывает только в кино. На переднем месте, там, где она всегда сидела, Элеонора заметила лыжную варежку, которую обронила на прошлой неделе в машине Протеуса В. Сейчас в пяти машинах валялись пять одинаковых варежек. «Ладно, пойдем наверх, а то я до костей промерзла, — сказала она, чихнув. — Ну их к бесу, эти машины, там видно будет. На худой конец, вызовем милицию». Протеус В. обнял ее за талию, и они вошли в холл. Оба смахивали на побитых собак, угодивших в аквариум. Протеус В. приметил, что администраторша смотрит на него вроде бы слишком пристально. Он хотел потребовать объяснений, но в этот момент кто-то сзади похлопал его по плечу: «Ты что, старина, решил больше ни с кем не здороваться?» (Голос показался ему до боли знакомым.) Обернувшись, он увидел мужчину, похожего на него как две капли воды. Над левой бровью — маленькая родинка, коротко подстриженные волосы отливали тем же каштановым цветом. «С кем имею честь?» — спросил Протеус В. «Разрешите представиться, Протеус. Протеус Веспасиан, однако для друзей я просто Протеус В.», — сказал Протеус В. «Очень приятно!» — воскликнул Протеус В. Он подтолкнул Элеонору в сторону лестницы: «Пойди сделай маникюр». Девушка заспешила на этаж. «Пожалуй, братик тоже ничего», — заключила она, подходя к двери № 118. В вестибюле мужчины продолжали изучать друг друга. «Я окончил лицей имени Эмиля Раковицы», — сказал Протеус В. «Я тоже, — сказал Протеус В., — а университет закончил в тысяча девятьсот семьдесят седьмом». — «Совершенно верно, — кивнул Протеус В. — Если хочешь, могу напомнить тебе, кого из преподавателей мы любили больше всего». «Будто я сам не знаю. Больше всего мы любили Иоана Ротару», — едва не обиделся Протеус В. «Ну а сколько часов тебе удалось прогулять по липовым справкам за все четыре года?» — спросил Протеус В. «Пятьсот девяносто восемь», — ответил Протеус В. Протеус В. удовлетворенно кивнул. Оба рассмеялись. «А когда ты женился?» — спросил Протеус В. Они дружно проскандировали: «Третьего февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого года». Тут к ним приблизился новый постоялец. «Я обратил внимание на ваш разговор. Разрешите представиться — Протеус В.». — Он точь-в-точь походил на прежних двоих. «Если я не ослышался, вы назвали дату — третье февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Лично я женился именно в этот день». Все трое обменялись рукопожатиями. «Так что же привело вас в эти края?» — спросил Протеус В. «Все служба, инспекция», — ответил Протеус В. «Заехал с подружкой», — сказал Протеус В. «Мы с женой на отдыхе», — сообщил Протеус В. К ним подошла Сильвия В. «Моя супруга», — представил ее Протеус В. Протеус В. поцеловал ей руку. «Как дела?» — спросила Сильвия В. «Спасибо, все в порядке», — ответил Протеус В. Словно нарочно, чтобы нарушить благопристойность этой сцены, на лестнице возникла Элеонора. Она шествовала гордо, как королева, взяв под руку Протеуса В. «Привет», — сказал Протеус В. «Ба, знакомые лица!» — воскликнул Протеус В. «Вы знакомы?» — спросил Протеус В. «До сих пор все случая не представлялось, — сказала Элеонора, — но я просто мечтала о возможности познакомиться». Протеус В. представил компанию: «Протеус В., Протеус В., Протеус В., Сильвия В., очаровательнейшая Элеонора». Все вместе отправились в ресторан, расположенный под большим вестибюлем. «И что же мы будем заказывать?» — спросил Протеус В. «Водку», — сказал Протеус В. «Чинзано», — сказал Протеус В. «Коньяк и колу», — сказал Протеус В. Женщины попросили «пепси». Весьма посредственный ресторанный оркестр завершал репетицию перед вечерней программой. За соседним столом ссорилась парочка. «Не понимаю, к чему такие гримасы, — злился он. — Чем я согрешил перед господом, за что заслужил эти адские муки? В конце концов, разве я не могу просто попросить закурить у незнакомой женщины? Ты понимаешь, что ты говоришь?!» Дама залпом выпила стакан пива. «Дело вовсе не в этом, — возразила она. — Но я не потерплю, чтобы ты глазел на других. Со стороны это выглядело так, будто ты завлекал ее к себе в постель. Изволь помнить, что я не мужчина и определенные вещи чувствую превосходно». «Знаешь, мне вдруг захотелось — давай прогуляемся под дождем», — предложил он. «Ну уж нет, под дождь я не выйду ни за что на свете, — отрезала она. — И не вышла бы, даже если бы мы приехали сюда на машине. Нет и нет». Мужчина в отчаянье развел руками и огляделся по сторонам, как бы ища поддержки. Вдруг он заметил за соседним столиком Протеуса В. «Привет, старина!» — воскликнул он. Протеус В. как раз собирался пригубить «чинзано». «О-о, привет, старина! — воскликнул он, затем повернулся к своей компании: — Позвольте представить вам Протеуса В. и его жену Сильвию В.». Сильвия В. кивнула Сильвии В. и Элеоноре. Она явно была еще на взводе из-за перепалки с мужем. Зато Сильвия В. была в превосходном настроении. Элеонора спокойно потягивала «пепси». Мужчины оживленно вспоминали студенческие подвиги. «А помните, как здорово получилось тогда с билетами по романистике?» — спросил Протеус В. Протеус В. присоединился к веселой компании, предоставив жене общаться с дамами. «Я думаю, ничего подобного не могло быть ни на другом потоке, ни — тем более — на другом факультете. Разве такое забудешь?!» — шумел Протеус В. «Всем известно, что ты станешь всемирно известным лингвистом», — ехидничал Протеус В. под общий хохот. «Это ерунда по сравнению с номером, который выкинул Ионел Маринеску. Вы небось слышали?» — спросил Протеус В. «Не думаю, чтобы это было посильнее того, что отколол Табаку», — сказал Протеус В. Вскоре разговор перешел на однокурсниц, затем стали вспоминать матчи в пинг-понг, библиотекаршу, практические занятия, директора предприятия, кадровика, сбежавшую на Запад инженершу и профсоюзные собрания. Дамы беседовали о своем. «Я считаю, что муж должен целиком принадлежать жене, иначе полетит к чертям весь семейный очаг, а ведь это как-никак очаг, не свиное корыто», — настаивала Сильвия В. «Ой, не смеши меня, дорогая! — возражала ей Сильвия В. — Покажи мне такого живьем, и я брошусь с крыши самого высокого дома в Бухаресте. Даже как представлю себе этакую… семью — тошно становится». У Элеоноры было свое особое мнение: «Семья — это живое существо с плотью, мышцами и мозгом. Ей присущи все человеческие чувства. Если ее обидеть, она даст сдачи, на любовь она отвечает любовью, на грубый натиск — безумными выходками. Когда ей отрезают, скажем, руку, течет кровь, в автокатастрофе у нее может случиться шок или даже кома. Лишившись головы, она продолжает жить, но живет механически, не осознавая происходящего, как олигофрен. По крайней мере я так считаю…» Элеонора поднялась из-за стола: «Вы не обращайте внимания, я на минутку выйду». Она порылась в сумочке и достала платочек. Затем отправилась в туалет. Там, перед зеркалом, она обнаружила Элеонору. «Ты что здесь делаешь?» — спросила она. «Вот, причесываюсь, этот противный дождь всю прическу мне испортил, — ответила Элеонора. — А ты?» «Мне надо по маленькому», — сказала Элеонора. В зал ресторана они вернулись вместе. Элеонора представила Элеонору. Протеус В. поцеловал ей руку. Протеус В. пожал протянутую ладонь. Протеус В. еле заметно кивнул. Сильвия В. тоже кивнула, а Сильвия В. сказала, что очень рада знакомству. В дамском кружке разговор о мужчинах закончился перед самым началом музыкальной программы, когда Элеонора подытожила: «Мужчинам обязательно хочется казаться сильнее всех». Оркестр заиграл старинные венские вальсы. «Давайте танцевать», — предложил Протеус В., и все охотно с ним согласились. Только Протеус В. и Элеонора встали из-за стола: «Мы просим нас извинить, голова разболелась, нам лучше подняться к себе». Протеус В. украдкой подмигнул Сильвии В., а тем временем Протеус В. пригласил Элеонору танцевать. Оба танцевали на редкость хорошо. Элеонора и Сильвия В. решили выйти подышать свежим вечерним воздухом. Горным воздухом. В вестибюле они натолкнулись на множество Протеусов В. Собравшись группками, они разговаривали о футболе или о машинах. Их удивляло то обстоятельство, что на стоянке перед гостиницей скопилось множество совершенно одинаковых автомобилей. Несколько Сильвий В. спорили с двумя Элеонорами. «Я про тебя да-авно знаю, так что изволь отвязаться от моего мужа», — говорила Сильвия В. Элеонора отвечала, что это он не дает ей покоя, а вовсе не она к нему пристает. Элеонора и Сильвия В. пересекли холл в самом великолепном расположении духа: «По-моему, нигде так замечательно не отдохнешь, как в горах. Тихо, безлюдно, и столько дивного волшебства!» — говорила Сильвия В. «У меня такое ощущение, будто я нахожусь посреди огромной пещеры, выложенной яшмой, ониксом и лунным камнем», — вторила ей Элеонора. Перед гостиницей они полной грудью вдохнули свежий, ароматный горный воздух. Уже сгущались сумерки. Из белой «дачии» с багажником на крыше выбрался Протеус В. При виде жены он изобразил крайнее удивление: «Как это понять, дорогая, ты прогуливаешься под дождем по своей воле? Не могу поверить! Ведь тогда получается, что ты всю жизнь лгала мне — вечно повторяла, будто терпеть не можешь дождя». Сильвия В. заливисто рассмеялась. Возле «дачии» Протеуса В. остановилась другая, точно такая же. Из нее вышел Протеус В. «Элеонора, — крикнул он, — достань-ка мой кошелек, он там, в кожаной куртке». Из следующей машины вышла Сильвия В. с мужем: «Давай побыстрее в гостиницу, ты ведь знаешь — я не выношу дождя. Интересно, чем ты думал, когда тебя понесло в горы по такой погоде!» Вновь прибывшая семья скрылась в вестибюле гостиницы. Из дверей ресторана выходила небольшая группа Протеусов В. Они поравнялись с Сильвией и Протеусом В., и тут Протеус В. украдкой толкнул шедшего рядом Протеуса В.: «Привет, голубки! Сразу видать, что вам море по колено. Всегда и навеки вдвоем…» Эти были слегка во хмелю. В комнате № 118 Элеонора развалилась на канапе, накрывшись до пояса простыней. Протеус В. как раз чистил зубы. «Я вот все не могу понять, — крикнула она, громко, чтобы он смог услышать сквозь шум воды, — как тебе удалось столько времени прожить с этой женщиной?» Протеус В. прикрутил кран. «Что ты сказала?» Элеонора повторила слово в слово: «Как тебе удалось столько времени прожить с этой женщиной?» Протеус В. вышел из ванной. Он был в костюме Адама. «С кем, с Сильвией?» — переспросил он. «Ну да». «Знай я этот секрет — давно бы развелся», — пошутил Протеус В. и прижался к ней.

В ресторане наступило минутное затишье. Танцующие походили на взмыленных лошадей, только что одолевших забег с барьерами и готовых к новому. Протеус В. и Элеонора взмокли — хоть выжимай. «Мы точно на море приехали, а не в горы, такая тут духота», — жаловалась Элеонора. Протеус В. крепко держал ее под локоть. «Что будем дальше делать, еще потанцуем или поднимемся наверх?» — спросил он. «Наверх поднимемся, когда я захочу», — сказала Элеонора и показала ему ключи с бирочкой. «Отдай ключи», — потребовал Протеус В. «Не отдам», — ответила она. Это были ключи от комнаты № 118 в гостинице «Чопля — Предял». В ресторан вернулись Сильвия В. и Элеонора. «Со мной иногда такое бывает, я хочу сказать — такое накатывает, — говорила Сильвия, — тянет податься куда глаза глядят. Просто взять за руку первого попавшегося мужчину и пойти с ним все равно куда. Окунуться в самое грязное болото, в неверие и безразличие. Ни во что больше не вкладывать душу, просто делиться, как делятся клетки. И поверь, это не оттого, что у меня нет детей. Даже будь у меня дети — все равно мне хотелось бы прыгать из постели в постель, ползти из одной грязной лужи в другую, из болота в болото, и я бы с удовольствием валялась в свинарниках, в инвалидных колясках, в бочках с соляркой, в садах под деревьями и на спинах диких коней. Ей-богу, поверь, мне вовсе не до шуток». На лице Сильвии появилась кривая ухмылка. Элеонора была поражена. Она жила одна и лишь изредка могла встречаться с Протеусом В. в снятых на один день комнатенках или на квартирах уехавших в командировку сослуживцев. «Мне кажется, я не такая. И от жизни жду чего-то другого. Я стараюсь устроить свою жизнь, но в то же время терплю ее такой, какая она есть. Правда, иногда хочется хорошенько обложить ее с ног до головы, ругаться как извозчик, причем не меньше часа. Слишком часто она бывает похожей на развязную шлюху. Она жестока и несправедлива, но я все равно жду от нее подарка. Она принесет мне розовый домик с белой калиточкой. Мне хотелось бы получить от нее спокойную жизнь рядом с мужчиной, который может все. И этот дом со множеством подсвечников и с одной-единственной кроватью. Стены чтоб были стеклянные, и комнаты углублялись в светлый березовый лес. Чтоб сам воздух струился музыкой, и было бы уютно и тепло. Картин должно быть много-много, столько, чтоб я и счет им забыла». Они уселись за столик и стали наблюдать, как танцуют Элеонора и Протеус В. Те им приветливо помахали. «Полюбуйся-ка на них, ишь развлекаются, сама воплощенная молодость», — сказала Сильвия В. «Можно только позавидовать, что им это еще по силам», — ностальгически вздохнула Элеонора. В холле гостиницы двое Протеусов В. сцепились из-за какой-то мелочи: «Брось, уважаемый, я все слышал своими ушами. Ты сказал директору, будто это по моей вине не подготовили график сдачи на третий квартал», — горячился Протеус В. «Смотрите, какой грозный выискался! Только я тебя не боюсь. Повторяю: ничего подобного на самом деле не было. Ионеску заявился и стал выпытывать, какие отношения между мной и бухгалтершей из сорок первой комнаты. Я ответил, что не знаю ни о каких отношениях, я человек серьезный, все свое время отдаю дому и семье. Тогда он хмыкнул и попросил график сдачи на третий квартал. Вот и все, — настаивал Протеус В. — И ничего больше». «Брось, уважаемый, хватит выкручиваться. Может, ты меня за дурака считаешь? Я ведь сам все слышал собственными ушами», — нудил Протеус В. Неподалеку от споривших Элеонора устроилась за столиком вместе с Элеонорой. Они играли в карты. «Семь плюс три — это десять, да еще один — одиннадцать, значит, я беру… туза и выигрываю», — говорила Элеонора. «Погоди-погоди, — перебила ее Элеонора, — у тебя ведь была четверка, а не тройка, итого у тебя получается двенадцать, а не одиннадцать, так что изволь положить туза обратно. Нельзя же так, в самом деле». «Ах извини, пожалуйста, я нечаянно», — сказала Элеонора и вернула туза в колоду. Элеонора еще раз посмотрела в свои карты, взяла туза — и выиграла. «Ну вот так совсем другое дело», — сказала она, весьма довольная. В этой партии ей явно улыбалась удача. Мимо картежниц прошествовал Протеус В., обнимая за талию одной рукой Сильвию В., другой — Элеонору. «Видите ли, девушки, жизнь далеко не такая простая штука, как вам, может быть, кажется. Я не принадлежу ни тебе, ни тебе и не ей. Я ничей. Вот почему я могу быть с кем угодно, в то же время ни к чему себя не обязывая. И никто ни в чем не сможет меня упрекнуть. Если я захочу — но только если я захочу, — я могу повесить себе камень на шею и прыгнуть в Дунай. Все равно в конце концов как-нибудь да выплыву. Потому что я свободный человек. Сильный человек. Потому что я ничем на свете не связан». Женщины поглядывали то на него, то друг на друга. «По-моему, хорошо бы нам сейчас подняться в комнату», — предложила Сильвия В. «Великолепная мысль», — воскликнула Элеонора. Они подошли к администратору и в один голос попросили: «Ключ от сто восемнадцатой, пожалуйста». Из ресторана стремглав выбежал Протеус В., за ним гнался Протеус В. «Негодяй!» — кричал он ему вслед. Оба выскочили на улицу и скрылись в темноте. Вместо них в вестибюль вошел Протеус В. Он приблизился к администраторше и стал пристально ее разглядывать. В конце концов решился и — не без труда — выдавил: «Что вы делаете сегодня вечером, мисс? Я лично совсем одинок». Администраторша почему-то ответила прокуренным и пропитым мужским голосом: «Я не мисс, я миссис». Протеус В. испугался ее голоса и сбежал в свою «дачию». Запер изнутри все двери и выключил освещение. Затаился, поджидая нового случая. Вдруг он почувствовал, что кто-то раскачивает машину. Это был Протеус В. «Старина, — сказал он, — я знаю такое местечко здесь, в городе, такой домик, где можно отлично провести время. Элегантность и интим». Он уселся рядом с Протеусом В., и они поехали в городок. Остановились перед двухэтажной виллой, вошли. Протеус В. познакомил своего спутника с дамами: «Протеус В., барышня Элеонора…» На тахте сидели рядком еще три Элеоноры и не меньше пяти Сильвий В. разного возраста. У всех у них были голубые глаза, светлые волосы, все были высокие, стройные и жизнелюбивые. Все очень соблазнительные. Две Сильвии В. взяли Протеуса В. под руки и повели его в голубую комнату. Обе держали в губах по розе. В голубой комнате они заперли дверь на ключ. Протеус В. остался в гостиной, его окружили Сильвия В. и две Элеоноры. «Отличный товар, правда, девочки?» — сказал он. Девочки захихикали. Они были вполне довольны. Одна из них (Сильвия В.) сказала: «Правда, мой дорогой. Только ты должен позаботиться и о нас, ведь ночь так длинна, так загадочна. Ночь для нас — самый яркий день. Ночь питает наше тонкое искусство, учит нас без остатка отдавать все самое прекрасное, и мы превращаем стебли цветов в зеленую паутину, яд превращаем в мед и пыльцу, из смерти мастерим саму жизнь. Но наше могущество вянет, мы лишаемся крови, лишаемся силы и аромата, если в ночи не чувствуем рядом с собой совершенное тело мужественного красавца вроде тебя. — (Здесь она укусила Протеуса В. за ухо). — Поспеши, вернись туда, откуда ты сейчас пришел, и добудь нам пищу нашу — принеси нам радость и хлеб». Затем вся троица удалилась, плывя под волнами голубого шелка, прикрывающего наготу. Протеус В. вышел и снова двинулся вверх по дороге, ведущей к гостинице «Чопля». Двое Протеусов В. преградили ему путь. Один схватил его за руку: «Быстренько доставай, что у тебя там в карманах, а не то расстанешься с макаронами, которые съел на обед». Протеус В. поначалу ничего не мог уразуметь. (Надо же, подавай им какие-то макароны! — недоумевал он.) «Да вспори ты ему брюхо», — проявил нетерпение Протеус В. «Пусть сам сначала денежки выложит», — удерживал его Протеус В. Протеус В. проворно вывернул карманы. Оказалось, в них нет ни гроша. Правда, на безымянном пальце блеснуло массивное золотое кольцо с камнем. Протеус В. стянул это кольцо с ловкостью заправского фокусника. Так же искусно они сняли с него дубленку. Затем оба Протеуса В. скатились в придорожную канаву, выбрались на противоположную сторону и, пройдя двором пансионата, скрылись в лесу. Протеус В. застыл в оцепенении на самой середине шоссе. Очнулся он от яркого света фар поднимавшегося в гору автобуса. Передняя дверца открылась, и он вошел. На ближайшем же сиденье, сразу за водительским креслом, расположился совершенно похожий на него мужчина. Такая же щетка волос, родинка над левой бровью. «Если мне не изменяет память, вы Протеус В.?» — обратился к нему Протеус В., обрадованный встречей. В том отчаянном положении, в котором он оказался, для него было очень важно встретить хотя бы знакомого, если не друга. «В чем дело, уважаемый? Может, у тебя мало неприятностей? В гостинице имеется пост милиции… Смотри, нарвешься!» Протеус В. весь как-то съежился и повернулся к нахалу спиной. В уши лез тот же назойливый противный голос: «Элеонора, давай, милок, тащи багаж, мы приехали, вот-вот выходить, ты что, в конце концов, ждешь торжественного приглашения — с фанфарами и конной гвардией?» Вокруг раздавались стоны, отрыжки, просьбы и отказы, свист, настойчивые требования и мольбы. Автобус был явно перегружен. Все пассажиры выходили на конечной остановке. Гостиница «Чопля» принимала всех одинаково, чуть снисходительно и свысока, как пожилая сестра милосердия. Ей, гостинице, не было дела до социального статуса пассажиров ночного рейса. Пестрая толпа выплеснулась на асфальт. Сильвия В. заметила выходящего из автобуса мужа и рядом с ним Элеонору с двумя чемоданами. Увидев Сильвию, Протеус В. зарделся и просветлел ликом. «Любовь моя, — обратился он к жене, — вот мы наконец и вместе, после столь долгой разлуки. Нет, не спрашивай, как я доехал! В поезде давка, в автобусе смертоубийство. (К Элеоноре.) Давай, милок, шевелись, отнеси чемоданы в холл, а не то они насквозь промокнут. Поставь и жди. (К жене.) Любовь моя, сердце мое. (Страстно целует ее, прижимает к себе и ласково гладит плечи.) Представь себе, вот снова мы с тобой вдвоем в этом волшебном царстве тишины и мирного уединения. Нам есть что рассказать, мы так много должны еще сказать друг другу!» Они вместе вошли в холл гостиницы, прошли мимо Элеоноры, не обращая на нее ни малейшего внимания. В ее взгляде было отчаяние побитой дворняжки, просящей капельку жалости или участия. В глазах Протеуса В. не было ни того ни другого. Чета проследовала в сто восемнадцатую комнату, и администраторша пожелала им вслед доброй ночи. Элеонора подтянула тяжелые чемоданы к свободному креслу и уселась, еле живая от усталости. За всю дорогу от Бухареста до Предяла у Протеуса В. не было для нее других слов, кроме желчных замечаний и поучений. Он придирался даже к ее манере складывать руки на коленях («Ты сидишь точно крестьянка»). Если она решилась поехать с ним на курорт, то лишь в надежде, что он забудет эту свою воблу, которая изменяет ему на каждом шагу. Она надеялась развеять его печаль и безысходное одиночество. А в результате получился пшик. Грандиозный, чудовищный пшик. Тут к ней подошел Протеус В. «Мадемуазель танцует?» — галантно поинтересовался он. «Только если посоветуете, где можно оставить эти чемоданы. Я слышала, на курортах воруют по-черному», — робко ответила Элеонора. «Нет проблем, мадемуазель, у меня в номере места столько, хоть дрессировкой слонов занимайся, — заявил Протеус В. — Нупи, милая, дай-ка мне ключи от сто восемнадцатого», — крикнул он администраторше. Та бросила ему ключи. Протеус В. отнес чемоданы наверх, сразу вернулся и пригласил Элеонору в зал. Девушка чувствовала себя на восьмом небе. Есть еще на свете порядочные люди, думала она. Все еще может быть, если только веришь в свою звезду. Моя звезда сияет высоко-высоко, и стоит мне поскользнуться, провалиться в очередную яму, она утешит меня новой чудесной сказкой. Удивительно галантный мужчина. Рядом с ними танцевали Протеус В. и Элеонора. Их движения являли совершенство гармонии, а вот Протеус В. и Элеонора только-только начинали подлаживаться друг к другу. Всему, как говорится, свое время. Несколько Протеусов В. напились окончательно, и Элеонора с безразличием принимала их назойливое, не совсем приличное ухаживание. Жизнь, в конце концов, дается всего один раз, да и не ждет она от этой жизни никаких чудес, пропади они пропадом. Из № 118 спустился мужчина, облаченный в зелено-красную полосатую штормовку, Протеус В. На лестнице, в вестибюле, у входа в гостиницу и на автостоянке ему повстречались человек шесть Протеусов В., и он с каждым вежливо поздоровался. Все они ответили на приветствие. «Куда ты в этой болотной одежде, да еще в такой поздний час?» — спросил его Протеус В. «Да вот, решил выйти, подышать», — ответил Протеус В. Он сел в первую же попавшуюся белую машину с самодельным багажником на крыше. Плевать ему, своя это машина или чужая. В эту минуту из гостиницы выбежала Элеонора. На ней явно не было ничего, кроме накинутого в спешке халата. Она остановилась и стала озираться, выискивая, в какую машину он сел. Протеус В. выключил бортовые огни, однако Элеонора успела все-таки его заметить и побежала к нему, крича изо всех сил. Она кричала взаправду, с искренней болью: «Протеус, Протеус, не уезжай! Возьми меня с собой!» Она бежала по мокрому асфальту босая. Обернувшись на крик Элеоноры, Протеус В. заметил в соседнем автомобиле страстно целующуюся пару. Это были Сильвия В. и Протеус В. Муж и жена. Законные супруги. «Какая мерзость», — прошептал, а может быть, просто подумал про себя Протеус В. Он опустил боковое стекло и глубоко вздохнул. В то самое мгновенье, когда Элеоноре оставалось сделать до него последних два шага, он тронулся с места. Ночь поглотила белую машину. Элеонора застыла посреди автостоянки, как печальная картонная кукла.

III

Предял, 15 января

Он остановил машину где-то возле пансионата «Дикая козочка». Вокруг царила нечеловеческая тишина, словно все нарочно спрятались в потаенной пещере. Выходя из машины, он намеренно оставил дверцу открытой. Взглянул на запястье — часы показывали 0.14. Время пролетело совсем незаметно. Так бывало всегда, когда они выезжали с Элеонорой. Он углубился в лес. Справа и слева на стволах виднелись кое-где красные и синие значки. Разметка туристских маршрутов. Это его нисколько не интересовало. Дождь прекратился, и небо посветлело резко и внезапно — так приходит смерть. Он шагал по лесу с той же непринужденностью, с какой проходил в свой кабинет, минуя директорскую приемную. Казалось, каждое дерево в лесу было посажено им в ясный и радостный день. Вдруг перед ним открылась небольшая поляна. Лунный свет заливал все пространство, вырисовывая невиданные, причудливые формы. Протеус В. остановился. Кругом ни души. И все же поляна была заселена телами. Всюду двигались люди. Под всеми деревьями, под каждым кустом множество Протеусов В., Элеонор и Сильвий В. Парами, кучками. По двое, по трое, по четверо. Поляна превратилась в невиданную сцену. Театр наслаждений. И в нем чередовались картины, разные картины — реальные и нереальные. Протеус В. видел и созерцал себя. Узнавал себя: вот, это он — тот мужчина, закалывающий женщину. И он же — насекомое, упорно ползущее по еловому стволу вверх. Две женщины льнут, извиваясь, к кусту, их которого высовывается мужская голова. Из глаз головы капают слезы. Видения переплетаются в абсолютной, полной безмятежности тишине. Сильвия В. схватила его за руку и потянула под ель. Там, возле ствола, светились насыщенные электрическим блеском глаза. Протеус В. вырвал руку и пошел прочь, разыскивая уединенное место, свободное от этих причудливых призраков. Наконец он отыскал совсем небольшую елочку, из-за которой ему были не видны творящиеся на поляне таинственные действа. В то же время зеленая хвоя скрывала и его самого от жадных очей. Он стремился в это безопасное место, боялся, что иначе его затянет в призрачный перевернутый омут. Там хватило бы места для всех, и он не знал, сможет ли до бесконечности повторять про себя «нет, нет…». За своей елью он был в полной безопасности. Можно спокойно вздохнуть. На всякий случай еще раз посмотрел вокруг — ни души. Он осторожно опустился на мокрую траву и уселся по-турецки. Затем сосредоточенно и аккуратно начал себя пожирать. Тихий ветер скользил к западу, в сторону Арада.

Перевод А. Ковача.

ЧИНОВНИК И КАСАТКА

Посреди океана немолодой чиновник в черных сатиновых нарукавниках удил свою рыбку. Вода была прозрачной, как бриллиант, а высоко в небе пролетали птицы. Долго томился чиновник, и хотя ему не везло, он не отчаивался, а терпеливо ждал. Внезапно водная гладь всколыхнулась, леска задергалась, и из пучины вынырнула касатка. Ее крупное лоснящееся тело отливало голубизной. Чиновник вылупил глаза:

— Из всех морских тварей самую кровожадную поймал!

— Да, может, ты меня вовсе и не поймал. Что, если я сама, по своей воле приплыла к тебе? И поверь, люди сильно преувеличивают мою кровожадность.

Касатка грациозно обогнула лодку. Чиновник с восхищением смотрел на нее.

— А что ты делаешь после охоты? — спросил он.

— Да, наверное, то же самое, что и ты, — улыбнулась Касатка. — Заплываю в теплые воды, где суетятся стайки мелких рыбешек, ждущих меня, как царя небесного. Ну а как твои дела, главный человек на суше?

Польщенный таким обращением, Чиновник довольно осклабился.

— Разве можно сравнить мою власть с твоим безграничным могуществом? — не остался он в долгу. — Мое дело — при любых обстоятельствах выполнить вышестоящие указания. Правда, и вокруг меня вертится множество подхалимов, наперегонки предлагающих свои услуги. Но, откровенно говоря, я уже давно не радуюсь жизни. Мне грустно и одиноко.

Неожиданно Касатка ушла под воду, но тут же вынырнула с рыбиной в пасти.

— Неужто и впрямь бывают грустные чиновники? — усомнилась она. — А я-то думала, что бюрократизм и печаль — вещи абсолютно несовместимые. Ведь ты правишь миром, где исполняются любые твои прихоти, стоит только пожелать.

— Отчасти это, конечно, так. Но ты и вообразить не можешь, что за люди меня окружают. Казалось бы, их не в чем упрекнуть, они добросовестно выполняют все приказы. Но я-то этих лицемеров давно раскусил: за угодливыми улыбочками таится лютая ненависть. Ей-богу, мое положение безнадежно. По ночам я просыпаюсь в холодном поту от страха, а порой и вовсе заснуть не могу.

— А я-то была уверена, что наша последняя встреча послужила тебе хорошим уроком. Почему же ты отказываешься подражать мне? Никто не предлагает тебе переселиться в океан — твое царство и так достаточно велико, но если ты станешь, подобно мне, безжалостным и беспощадным, тебе нечего будет бояться. Я открою тебе маленький секрет. Ни одна рыбешка в этом огромном глупом океане не сделала ничего дурного, за что ее следовало бы съесть. Все они отнюдь не заслуживают своей участи, и тем не менее ни одной не удается ее избежать. Так чего же ты выжидаешь?

Чиновник опустил удочку на дно лодки. Пусть он не поймал за весь день ни одной рыбки, все равно его улов оказался бесценным: редко кому посчастливится встретить касатку, известную под прозванием кит-убийца.

— По этому вопросу наши мнения слегка расходятся, — возразил он. — У меня особая тактика. Я заранее тщательно продумываю свои действия и порою годами терпеливо жду, оплетая свою жертву такой плотной сетью, чтобы и шевельнуться было нельзя. Не подумай, что я хвастаю, но даже блоха у нее из-за ворота не выскочит. Разумеется, куда проще треснуть противника дубинкой по голове, но ты же знаешь, я ненавижу насилие… А у тебя есть недруги? У тебя, властительницы океана!

— Наивный вопрос. В нашем мире, в отличие от вашего, действуют совсем иные законы. К примеру, тактика выжидания не имеет никакого смысла. Мы используем лобовые атаки. Ты восседаешь в тиши кабинета, обложившись всевозможными бумагами и папками. И если время для расправы с противником еще не пришло, они служат тебе прикрытием, своего рода щитом. На дне океана все иначе: побеждает тот, кто атакует первым, и каждый начеку, потому что опасность подстерегает за любым камнем, а сопротивление бесполезно. Порою и мне становится не по себе, когда я опускаюсь на дно. Поэтому ты напрасно жалуешься, дружок! — промолвила Касатка и горестно вздохнула.

— А меня за каждым углом подстерегают просители — оклеветанный профессор, директор, спекулянт. И обо всех я обязан позаботиться, со всеми разобраться. Выпусти я хоть на мгновение поводья из рук — и вся система рассыплется как карточный домик. Я трачу столько сил и энергии, а взамен никакой благодарности. Если б эти ничтожные людишки догадались, что их жизнь у меня в руках, они бы собственными слезами захлебнулись. Но, к сожалению, они чаще смеются, чем плачут.

Чиновник сладострастно хихикнул, вероятно что-то припомнив.

— Я расскажу тебе, как забавно играть с ними в кошки-мышки. Набравшись наглости, они заходят в мой кабинет, воображая, что меня сразят наповал их благородные идеи, веские аргументы и высокие принципы. А уходят опустошенными, словно выброшенная на помойку консервная банка. Это чертовски забавно. Даже начни я топтать их ногами, они и тогда пикнуть не посмеют из страха рассердить меня.

Касатка ударила хвостом по воде, подплыла к лодке и с восхищением заглянула в глаза человеку.

— В океанских водах можно скрыть любые страдания, — ласково сказала она.

— А я соответствующей бумажкой могу прикрыть любую рану, — самодовольно ответил Чиновник.

Он вытянулся на дне лодки, заложив руки за голову. Воздух был так прозрачен, что казалось, будто сквозь распахнутое небо открываются великие тайны мироздания. Касатка исчезла в океанских глубинах. Через час она вынырнула в прекрасном настроении. Чиновник все еще спал.

— Эй, — закричала Касатка, — просыпайся! Буря идет, пропадешь ведь!

Чиновник приподнялся, протирая глаза.

— Как, ты опять здесь? А я-то надеялся, что уже избавился от тебя. Чего тебе еще?

— Я размышляла о переселении душ. Возможно, ты поднимешь меня на смех, но мне кажется, что в будущей жизни и я стану чиновником. Ты мне очень нравишься, — заискивающе произнесла Касатка.

— Видно, ты умираешь со скуки, раз уж занялась метемпсихозом. Но, если хочешь знать мое мнение, дело это непростое. Души могут перемещаться не только во времени, но и в пространстве. Ты не поверишь, но сейчас одновременно я нахожусь не только здесь, в лодке посреди океана, но и в своем рабочем кабинете, и на супружеском ложе, и в объятиях других приятных женщин. Я спихиваю вниз со служебной лестницы одного и вместо него проталкиваю другого. Ты предупредила меня о буре, но твои хлопоты излишни. Я абсолютно спокоен. Нет на свете силы, способной стереть меня с лица земли. Я вездесущ.

— Ты — настоящий властелин мира, — почтительно проговорила Касатка. — Разве кто-нибудь отважится стать у тебя на пути? Ложь и правда — твои очи. Одной рукой ты караешь, другой милуешь. Твой прозорливый взор всегда отличит преданность от предательства. Красотой и могуществом ты превосходишь всех на свете.

Выслушав столь искренний панегирик в свой адрес, Чиновник растрогался и, чтобы не выдать волнения, завозился в лодке.

— Ты не думай, все это не свалилось на меня прямо с неба, — наконец изрек он. — Шаг за шагом я упорно завоевывал себе место под солнцем. Я ловко проникал туда, где перед моим носом захлопывали двери. Порою я исчезал и появлялся в самый подходящий момент. Одни встречали меня овациями, как победителя, другие рычали от ярости. Главное, что я всегда достигал намеченной цели, и моя исключительная последовательность наконец принесла плоды. Теперь никто не смеет дышать, любить и ненавидеть иначе, чем я, мир жесток, как и я. Мои подчиненные — неглупые люди, но я использую их ум, чтобы посеять между ними вражду. Это самый верный способ превратить их в послушных рабов. Понимаешь? Все делается с помощью мозговых извилин. Прошла пора пионеров зла, когда в ходу было только насилие. В наше просвещенное время, чтобы сломить человека, требуется немало серого вещества. Так приятно, когда вокруг верноподданные!

Касатка понимающе кивнула.

— Все это мне хорошо знакомо, коллега. Признаюсь, для меня нет больше радости, чем поплавать на мелководье, где песчаное дно, а водичка теплая и прозрачная. Я опускаюсь на песок кверху брюхом, а стайки рыбок-прилипал занимаются моим туалетом. Они чистят мне все тело, осматривают зубы, хвост, плавники. Это так приятно, что порою я, разомлев, засыпаю. И никак не могу отказать себе в этом удовольствии, хотя знаю, что подвергаюсь смертельной опасности — в любую минуту можно ожидать нападения.

— И я нуждаюсь в прилипалах. А они счастливы, что могут оказать мне услугу. Это называется симбиозом, не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердила Касатка.

— Подчиняясь законам симбиоза, я использую их для укрепления собственных позиций и приумножаю число зависящих от меня людей. По своей глупости все, кто переступает порог моего кабинета, воображают, будто сумеют избежать ловушки, если станут сопротивляться, угрожать или игнорировать меня. Олухи, да и только. Во-первых, потому что я вездесущ. А во-вторых, потому что без меня они попросту бы не существовали. Ты бы посмотрела, какими они приползают через несколько дней, на коленях умоляя о пощаде! Жаль, что никто, кроме меня, не видит этой комедии. А как жалобно стонут!..

— Вода заглушает любые стоны. В глубинах океана драмы совершаются в полном безмолвии. И в этом мы превосходим вас.

— Не думаю, — с живостью возразил Чиновник. — Бесспорно, что выше и совершеннее то общество, где малочисленная элита умудряется орудовать бесшумно в окружении миллионов, чутко прислушивающихся даже к слабому шороху. По-настоящему могущественной оказывается та власть, при которой никто не слышит криков отчаяния, даже если несчастный мечется нахватается за соломинку у всех на глазах. Или же дело обставляют так, что по крайней мере внешне драма выглядит весьма благопристойно. А иначе жизнь теряет свою привлекательность.

— Подобно тебе, я проглатываю любую рыбешку, действующую мне на нервы, — призналась Касатка. — И не расстраиваюсь, когда море окрашивается кровью. Очень скоро вода вновь становится чистой. Некоторые рыбы взывают о помощи, вернее, по-вашему, посылают какие-то сигналы, но никого это не трогает. Кому суждено быть проглоченным, тот не избежит своей участи. Думаю, что и у вас все происходит точно так же.

— Я правлю царством куда более спокойным и респектабельным, чем ваше. Разве я могу допустить, чтобы какой-нибудь болван устроил даже малейший шум? Поверхность суши в пять раз меньше поверхности воды, поэтому все звуки распространяются здесь намного быстрее. Надо работать так, чтобы обезглавленный был и через неделю уверен, что голова по-прежнему у него на плечах. Это столь тонкое мастерство, что оно может сравниться лишь с искусством ювелира. Того, кто уже предвкушает победу, я окружаю сворой злобно шушукающихся сплетников и легко превращаю в угодливого подлеца. Впрочем, в любой момент можно все переиграть. В нашем мире нет победителей и побежденных, есть только масса обездоленных судьбой. А судьба — это я.

Касатка восхищенно захлопала плавниками.

— Браво! Браво! Я давно догадалась, что ты незаурядная личность. Иначе бы я не стала терять с тобой время. Твои суждения отличаются лаконизмом, ясностью и прогрессивностью. Я всегда высказывала мнение, хотя оно порою и шло вразрез с общепринятым, что людям есть чему у тебя поучиться. Твои деяния надо занести золотыми буквами в Почетную книгу человечества. А я давно уже следую по проторенному тобою пути, — провозгласила Касатка.

— Дорогая моя, — добродушно продолжил Чиновник, — прогресс — это мой путеводный маяк. Но, откровенно говоря, чем сильнее я стремлюсь к нему, тем больше от него удаляюсь. Я уже давно убедился, что прогресс не яблочко, которое легко сорвать с дерева. Чтобы его достичь, одних желаний мало. В данном случае они служат лишь дополнением к интеллекту. Желания и воля должны идти рука об руку с разумом. Вот составляющие прогресса, который я насаждаю на земле. Новые отношения людей не имеют ничего общего с законом джунглей прошлых веков, сохранившим свою актуальность лишь для семейного очага. Только злобный недоброжелатель отказывается видеть перемены, происшедшие в обществе. Закон джунглей исключает организующее начало, власть разума. Нескончаемые распри, войны, кровная месть привели бы человечество к гибели. В прежние времена мое господство не могло бы достичь такого уровня — оно нуждается в общественном порядке и развитии цивилизации.

Настроение у Чиновника было превосходное. Ему всегда нравилось беседовать с женщинами, особенно когда они выступали в роли слушательниц. В присутствии прекрасного пола его желание разглагольствовать об устройстве мира разрасталось, как мусорная куча. Он оценил тот неподдельный интерес, с которым внимала ему Касатка, признавая, что многое почерпнул от нее. Безжалостность, хладнокровие, умение затаиться на глубине, равно как и достичь максимального напряжения в ключевые моменты — все эти азбучные истины он усвоил во время их предыдущих встреч. Теперь Чиновник вступил в пору зрелости. Он выучился всему, что обязан был знать.

— А с чего, собственно, начался наш разговор? — вдруг встрепенулся Чиновник.

Солнце клонилось к закату, океанские воды слились с небом, напоминавшим теперь китайские акварели.

— Ты спросил, чем я занимаюсь после охоты, — проворковала Касатка.

Чиновник хмыкнул и принялся наводить порядок в лодке. Касатка наблюдала за ним. Он собрал удочки и связал их, затем вытряхнул в воду наживку из консервной банки. Это означало, что рыбная ловля закончилась. Стянул с ног резиновые сапоги, а с рук — черные нарукавники, снял синий халат и шапочку. Уложив все это в засаленную парусиновую сумку, достал из кожаного чемодана белую рубашку, темно-синий шелковый галстук и серый шерстяной костюм. Облачившись, он всунул ноги в изящные черные туфли и выпрямился во весь рост. Выглядел Чиновник весьма импозантно.

— Пришла пора доказать, что и мы не лыком шиты, — с важностью объявил он.

Касатка смотрела на него влюбленными глазами. В следующее мгновение Чиновник выпрыгнул из лодки, с головой погрузившись в холодные океанские волны. Он вынырнул рядом с Касаткой и, хищно оскалившись, набросился на нее. Тщетно отбивалась от человека Касатка, и то, что в народе ее прозвали китом-убийцей, ничуть ей не помогло. Через несколько секунд от нее и потрохов не осталось. На окрасившейся в фиолетовый цвет воде взбивалось пенное кружево волн.

Городские часы показывали пять часов пополудни, когда Маленький Монстр покончил с делами на океанских просторах. Точно в семнадцать десять Чиновник вошел в кабинет и велел секретарше принести ему сигару и чашечку кофе, а также почту и досье на двух лидеров предвыборной кампании.

Перевод Н. Чукановой.

ГОРОД БАШЕН ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ

Не шумела листва. Замерла равнина. Заснули и полевые мыши, и кроты в своих нескончаемых коридорах, и даже колорадские жуки. Неподвижно застыло солнце, словно в его механизме лопнула какая-то шестеренка. Вся земля была в струпьях от палящего зноя. Поначалу люди еще изредка выбегали на улицу, чтобы плеснуть воды на мостовую перед домом, — влага впитывалась мгновенно. Затем один за другим повысыхали последние источники и колодцы, и, чтобы сохранить жизнь, люди укрылись в высоких жаронепроницаемых башнях из слоновой кости.

Эти гладкие островерхие башни в причудливом беспорядке возвышались над равниной, словно некому было позаботиться об архитектурном ансамбле города. Зато сами здания были весьма и весьма основательные. Тщательно продумывались не только размеры комнат и кухонь, но и расположение внутренних лестниц, вентиляции и мусоропроводов. Башни казались непроницаемыми монолитами, однако внимательный взгляд различал в отполированных стенах массивные двери, окна со ставнями и подзорные трубы, через которые их обитатели часами вглядывались в небо в надежде первыми обнаружить малейшие признаки дождя. Укрывшись за костяными стенами, одни терпеливо изучали горизонт в поисках самого ничтожного облачка. Другие, смирившись с жизнью в башнях, изучали в подзорные трубы городские новости. Вечером за чаем они обсуждали необычайное происшествие: появление ямки на безымянной улице. Однажды какой-то хорек, заблудившийся в подземных ходах, по ошибке выскочил на поверхность прямо в городе. Знатоки тотчас же занялись статистикой и подсчитали, сколько хорьков в неделю пробегает по городским улицам, какой процент их живет под выгребной ямой, в подполе булочной или гастронома. Подзорные трубы, встроенные в толстые стены, позволяли кое-кому следить и за любовными свиданиями. Правда, по общему мнению, время было отнюдь не подходящее для подобных мероприятий. И сами люди были уже не те, да и любовь порядком изменилась за двадцать долгих лет и теперь то ли попахивала нафталином, то ли отдавала болотной гнилью. К тому же у большинства появилась масса неотложных забот, вырывавших их из робких любовных объятий. Но тем не менее любовь не покинула город башен из слоновой кости, и любопытствующие могли убедиться в этом воочию. Остались даже любовные послания — теплые волны ласковых слов, захлестывающие влюбленных. Стоит, однако, оговориться, что витиеватость стиля, отличавшая эпистолярный жанр в доброе старое время, окончательно исчезла из обихода. И все же эти листочки смягчали сердца и подготавливали почву для будущих брачных церемоний. Вот так начиналось послание двадцатилетнего юноши своей избраннице, обитавшей в одной из соседних башен:

ЛАРМ! ОДЛИ НО КККРАГ! ВЕЙ, КУР БРИНЦЦЦИ ХЛИГГ. ЖХЫННЛ П ЛБО МИИТЕНЕН РГ7. ДМЗЗ ВЛУН? ПРИТБМ, АФДРЕТ ХЛИГГ! РТЕЗРБВ ФХТ ГГФТЕРР. Ф. ХМУЗ ДФЕРЕ УЗ БРУСТ ЗУУИЗО ДФКА МЛЖИ УНСТЕД КР! ГГФ ДГРТЕ. САЧЕРДР М-Н ХЛИГГ.

Охваченный нетерпением, он изливал свои пылкие чувства, весьма умело соблюдая правила тонкой игры упреков и уступок:

НГБ РТЗ. КВФГР ТУИ ЗИТЗИГ ОП В-Б TOE РСВАО ЗАСОАДТУЗ РТУЗХЛ Н МВГГР БКУОЖК ТУЙУ Л-М КФДО ЗНГНТИН КХЛ ХЛИГГ ТОЕРСВА БРАНДЕТ РЫТ ХЛУБ САА ПИОЗОЙ О!!!

В конце своего признания юноша молил девушку хотя бы о капле благосклонности:

Р ТУРИНГ ТФНФ ССС ЩНИТН ЛИС Д МВЕЛТ РАНБ.

В постскриптуме он приписал пару нежных слов:

ВВРН. ЛАТ-ПИЛ.

Только письма и имели хождение в городе. Хождение — единственно точное слово, потому что по улицам вообще никто не ходил. Лишь изредка пробегали крысы или ослепленные светом хорьки. Под землей пролегала сложная система тоннелей. По ним переправлялись все послания. Среди писем попадались и деловые: люди продавали и покупали земельные участки, впрочем, никому не нужные, а порою и не существующие. Вся эта переписка смахивала на спортивную разминку, своего рода шведскую гимнастику. В письменной форме опрашивалось общественное мнение о возможном запуске воздушного шара для получения метеосводок. Разумеется, все соглашались, но никто не решался выйти на улицу — это было небезопасно. Солнце по-прежнему палило безжалостно, не щадя ни людей, ни землю. Только иногда по вечерам редкие искатели приключений, вооружившись охотничьими ружьями и прихватив кое-какой инструмент, пускались в путь к морю. Смельчаки и не надеялись увидеть там поджидающие их корабли, они намеревались добраться до моря и построить плот, чтобы затем отплыть в Гожоло — плавни, где жили рыбаки. Правда, дальнейшая их участь оставалась неизвестной.

Язык печатных изданий, так же как и разговорный, беспрестанно оттачивался и обогащался новыми понятиями, хотя многие и сомневались, что они лучше старых. В городе выходила одна газета, но для жителей оставалось тайной, кто ее печатает, сочиняет передовицы и заказывает рекламу, выезжает в командировки и кто, в конце концов, ею руководит. Читатели недоумевали: где же состоялся футбольный матч, если стадион так и забыли построить? С кем соревновался рекордсмен по прыжкам с шестом? Что это за нефтеперегонный завод, на котором якобы произошел взрыв? В округе на десятки километров и не пахло нефтью. Куда приземлялись самолеты? Об аэродромах в этих краях и слыхом не слыхали. Кто совершал растраты, если уже давно никуда не отчисляли никаких средств, да и сама профессия бухгалтера сделалась ненужной. Газета распространялась о различных происшествиях, торжественных открытиях монументов, давала обещания, придерживалась определенных позиций, распространяла опыт. Жители башен из слоновой кости читали обо всем этом без малейшего интереса. Им было глубоко наплевать на то, что написано в газете, как, впрочем, и на нее саму. Поговаривали, будто она поступает из специального тоннеля, в чем, по правде сказать, многие сомневались, считая, что газету выпускают в обычной башне из слоновой кости, да и откуда взяться специальному тоннелю на этой выжженной солнцем равнине, напоминающей утыканного белыми колючками ежа.

Жители давно уже не удивлялись лозунгам типа: «ДРАБ ННЕР, НВБЖГФРТЗЛД РИН КЛ!» Они их попросту не замечали. Впрочем, они пренебрегали и советами о поведении в дневное время на улице, которыми пестрели газетные полосы: «ДВ НВ ПУСТ ЛИННЕТ НХР МВН ХМУЛЖ УММ ТУЙМИ ВШЕСЕЛАНТРА ЫЫИН ЕВО РТКЫС Л-ЖУЛ КВБИФХ!» И так далее. На призыв газеты: «КВ ПО О ЗИЛ ОТПР КСЕРТО ЭЖЕБЕХЫ НЬЯД ХРУТ С ЛЕГ!» — они отвечали: «ТРМН КУД ВО!» Даже самые неумелые хозяйки обходились без изучения примитивных кулинарных рецептов, включавших теперь такие компоненты, как: ГДНФ, МЭР, ТИЗОТМ, ВОП, КУМФЖУ, ЛОПОДУ, или ТИДОРИТ, а отнюдь не ПЯСА, РИВА, ЯССА, УФАСИ, ТРУХТЫ, которые уже давным-давно исчезли. Зато возникли всевозможные диеты, предохраняющие человеческий организм от гастрономических излишеств и благотворно влияющие на него, где знак равенства ставился между тарелкой супа и стаканом дистиллированной воды или между бифштексом и ложкой марганца. Жители города свыклись с занятиями, строго ограниченными только физиологическими потребностями. Все остальное утратило смысл. Разве кто-нибудь теперь читал книги и журналы? Вспоминал концерты? Театр и кино превратились в экспонаты музея, куда, впрочем, уже давно никто не захаживал. Люди потеряли вкус к езде на велосипеде. Позабыли о пикниках и вылазках на природу. Только крысы еще собирались вместе, имитируя подобие деятельности. В их писке порою слышались нотки человеческого голоса. Затем они проворно прятались под выгребной ямой. Никто, кроме хорьков, уже не делал продуктовых запасов. А кроты превратились в единственных зодчих мегаполиса. И даже ночь, казалось, позабыла, как плавно она опускалась на землю в былые времена. Любители багровых закатов, всякий раз вспоминавшие свое беспокойное, полное унижений детство, глядя на солнце, медленно заползающее за холмы, точно улитка, придавленная тяжестью собственного панциря, лишились этого зрелища. Куда исчезли закатные краски, посвечивающие пурпуром облака? Где эти непередаваемые оттенки? Где бледно-голубой, розовый, оранжевый? Фиолетовый, зеленый или морской волны? Неужели отошли в прошлое вечера с их зыбкой изменчивостью? Сумерки, сгущавшиеся в ночь, и луна, яркая, как уличный фонарь. Что осталось от всего этого, кроме реальности, пропахшей тухлыми овощами? Совсем иначе опускалась теперь ночь на равнину. Солнце нещадно палило по двенадцать часов кряду, а потом буквально падало с неба, как картина со стены. И тотчас же становилось темно. Как будто кто-то выдергивал штепсель из розетки. Все погружалось в кромешную тьму, поглощавшую даже слабые лунные блики. И только башни из слоновой кости, наперекор всему, мерцали белизной в густом мраке. Такими они и пребудут вовеки.

Перевод Н. Чукановой.

ЭУДЖЕН УРИКАРУ

Время от времени я навещаю Владию и, когда решаюсь, говорю себе, что это в ее же интересах. В самом деле, от меня Владии одна прибыль: то в виде нового сарая, то в виде особняка со множеством ходов и выходов, где натыкаешься на самые неожиданные вещи, от кринолина таинственной дамы в розовом — о, эти дамы из книжек — до какого-нибудь треснутого аквариума с ошметками полусгнивших водорослей. А то может прибавиться чудо-другое: даст зеленые побеги рассохшийся шкаф или вот еще — кто держал окна целый день открытыми и закрыл их перед закатом, вдруг видел, что набрал полный дом света, свет несколько минут медлит, потом начинает утекать в щели и в трубу, так что с улицы еще долго заметны тонкие молочные струйки вокруг дома, как лепестки самого красивого на свете цветка, они распускаются в теплом дыхании города и гаснут вдали, за грядой холмов.

Конечно, это всего лишь жалкие и беспомощные попытки оправдания. Я знаю, что не ради Владии я навещаю Владию, а ради себя самого. Кошачий обычай возвращаться в дом, даже если в нем давно уже никто не живет. И тем больше нужда во Владии, чем чаще я нахожу там непостижимым образом знакомые приметы — дерево, выступ дома; так со мной случается то, о чем я только слышал или читал — несколько раз в жизни ты можешь попасть в места, физически тебе не известные, но известные как-то по-другому. Я думаю, это одно из самых захватывающих состояний поэзии — узнавать незнакомое место. А бывает, я слышал, и так: можно вдруг как бы перенестись в некий город, на некую улицу, вполне реальную, но существующую не в этом мире, не в это время. У меня с такими видениями туго, поэтому я стараюсь бывать во Владии. Завел там нескольких знакомых, очень замечательных личностей. И хотя я их никогда не видел, это меня не беспокоит, потому что их образы имеют странное свойство проясняться в памяти с течением времени. Это целый мир, Владия, мир, который живет по-своему, в постоянной игре, по правилам, строгим, как в шахматах. Десятки тысяч возможных комбинаций, но в любом случае ладья ходит только по прямой, а конь — только под своим излюбленным углом. Мне ни разу не удавалось сдвинуть лейтенанта Копачиу с позиций доброго малого, а все мои юные учителя — как мне хочется спутать автобусы, шумящие под моим окном, с теми, что всегда обходят Владию стороной, — так вот, мои юные учителя при любых обстоятельствах сохраняют простодушие, им все западает в душу, так колодец подставляет себя под монету, звезду, каплю дождя. Со своими пешками и офицерами, со своими ладьями и конницей, Владия раскрывается, как огромная шахматная доска, черные и белые клетки которой надо сначала придумать, а уже потом завоевывать, и предоставляет себя для самых увлекательных игр — но игр.

Изобрести механизм, способный передвигаться по полю, по склону холма или даже по пересохшему руслу реки, — штука трудная, и не всякий это сумеет. Но изобрести лошадь, чтобы она грызла коновязь и, когда ржет, чтобы гладь ее шеи шла волнами, как вода в озере, — изобрести красоту и тепло этого тела вряд ли возможно. Можно заново изобрести одеколон, велосипед и швейную машину, как это произошло не так давно в одном из медвежьих углов планеты, но, например, цветок жасмина или руки женщины не подарит миру никакая сила ума; и все же я почему-то верю, что мои набеги на Владию — мир, которого нет иначе как в воображении, — житие и деяния инженера Башалиги, которому кажется, что для него нет ничего невозможного, и который больно обжигается на возможном, это и многое другое может найти себе место под солнцем — так травинка просыпается под внезапной защитой расцветшего за ночь мака…

Перевод А. Старостиной.

ОБРАЗЫ ВЛАДИИ

Человек — это только тростник, самое хрупкое в природе, — но тростник мыслящий.

Паскаль

I. ВИЛЛА «КАТЕРИНА»

Открыв глаза, он увидел сначала глухую желтизну огромной двустворчатой двери с черными наплывами по краям, массивную бронзовую ручку с прозеленью в углублении — от рубина, подумал он, чувствуя, как затекли ноги в грязных ботинках, свисающие с края кровати — счастье, что он ухитрился не слишком замарать покрывало из толстого бархата, побитого молью, с полными пыли складками. Пролежав так еще несколько минут, он скосил глаза в сторону, и к тяжести в голове прибавилась какая-то незнакомая дурнота — после вчерашнего, шипучка мало того что дрянь, еще и коварная. Поднялся наконец с тяжелым вздохом и обнаружил, что комната высока, под стать двери, и, судя по всему, давно уже нежилая, прошелся по полу из хорошего, как и следовало ожидать, дерева, сухого и звонкого, но не скрипучего. Он спал не раздеваясь, налитый вином и усталостью, на широком ложе, щедро застланном невероятных размеров полотнищем бархата, более уместным для портьеры на парадной двери или у входа на антресоли. От стен тянуло сыростью, старой штукатуркой — дыханием заброшенного дома, пожалуй, у него было мало шансов встретить кого-нибудь в других комнатах, наверняка таких же голых, высоких, холодных. Эта расточительность пространства, это великолепие, уцелевшее в дверном дереве, в бронзовой ручке, в самом зиянии пустой полости, лишенной игры драгоценного камня, наводили на мысль об особой роли дома во Владии. Он был символом мира, который отверг Владию, подобрался и замкнулся в себе, но совсем отторгнуть себя не смог и свербел на теле города незажившей раной, давая ощущение всего лишь легкого зуда.

Он с любопытством оглядел стены, носившие отпечаток изысканного вкуса, все в комнате было отмечено благородством, когда-то она была голубой, следы настоящей, ностальгической лазури сохранились неровными разлапистыми островами больше всего на потолке и по углам. Окна были закрыты, и вблизи них остро пахло плесенью — первым знаком смерти, дающей о себе знать стуком в окно. Он бросил взгляд наружу, Владию, казалось, захлестывало червонным золотом, без удержу льющимся с окрестных холмов, а внизу, на улице, поблескивали лужи, и ноги и колеса месили вязкую землю, лепили из нее неожиданные фигуры, цеплявшиеся за лошадиные копыта, за лапы поджарых, жесткошерстных, всегда готовых к пинку собак.

Покой был пуст, никаких признаков прошлой или нынешней жизни, одна кровать высилась как трон, подчеркивая царственность стен. Надеясь отыскать все-таки живую душу, он вышел с ощущением своей незваности в полутемный коридор, где витал целый рой запахов, длинный коридор, в конце которого не столько виднелась, сколько угадывалась такая же монументальная дверь, и по пути к ней он подумал, что вся эта конструкция, какой он видит ее изнутри, в сущности, нелепа, а снаружи она для него пока не существовала. Он не очень отчетливо помнил, как сюда попал, в темноте здание показалось ему несоразмерно большим и даже чудовищным, с какими-то ступенчатыми террасами, башенками, балконами в восточном стиле, нависавшими над запущенным садом. Сад был точно запущенный, он это знал, потому что в одном месте ему пришлось продираться сквозь заросли одичавших роз, вольно шагнувших через плиты, которые вели от ворот ко входу. Он держался на ногах с помощью Кройку, но все же сумел отметить состояние сада. А теперь вот эта вилла, вилла «Катерина», насколько он помнит, взялась поразить его своими внутренними угодьями. Коридор был узок, двое едва могли бы в нем разминуться, темнота пахла тайной, и, снова взявшись за бронзовую ручку с дыркой на месте камня и открыв вторую, точно такую же тяжелую, как первая, дверь, он не без удивления обнаружил снова пустую залу с огромной, как корабль посреди залива, кроватью, высокую холодную залу с плесенью на стенах, сочащихся сыростью. Только пятна краски были другие, некогда пурпурные, а теперь линяло-розовые, они местами сохранили первоначальную пронзительность цвета. Он подумал, что где-то в коридоре, который он пересек, привлеченный симметрией дверей, должен быть выход, ведущий либо в глубину здания, либо в кущи дикого сада. Симметрия двух зал его заинтриговала, он чувствовал, что в этой зоне и есть тайна дома — что за дом без тайны, — и, вернувшись в коридор, пошел на ощупь вдоль шершавых стен, напрягая глаза, пока не наткнулся в самом деле на деревянную дверь, темную, почти невидную в рассеянном свете. Он навалился на нее всей тяжестью, ожидая сопротивления, но дверь поддалась мгновенно и бесшумно, как будто ее скрытые в стене петли были недавно смазаны, кто-то, вероятно, часто ходил на эту половину дома. Он вылетел в широкий холл, прямо под сияние огромного витража с преобладанием золота и пурпура — красок византийского величия, по его разрозненным книжным представлениям сразу подсказывающих имена Сфренциоса, Прокопиуса, Аны Комнены, — удивительное тепло исходило от витража, а под ним явно был парадный вход этой молчащей до поры до времени виллы «Катерина». Его шаги гулко отдавались от зеленой матовой мозаики пола, заляпанного старой и новой грязью, холл был высокий, по бокам его сторожили двери, некогда молочно-белые, — настоящая зала, по замыслу, зала для приемов. Над дверью, через которую он сюда проник, в нише располагалась ложа, вероятно, там, под потолком, шел невидимый круговой коридор, впускавший в ложу музыкантов. Он представил себе, как раскрываются боковые двери и комнаты за ними вместе с холлом образуют салон для приемов на французский манер, с танцами, точно как в романах, только здесь, во Владии, все было в других пропорциях, и зала поменьше, и боковые комнаты наверняка не дотягивали до нужных размеров, но все было, а местное вино, отвоеванное у этой вязкой желтой земли, вполне заменило бы рейнское, бургундское и разные шампанские. Его потянуло побродить по комнатам, не может быть, чтобы там не осталось хоть что-то от духа стародавних балов, но он отложил удовольствие, подошел к парадной двери, попробовал, открывается ли, открыл и вышел на воздух, чтобы оглядеть наконец виллу снаружи, иначе приключение получалось неполным. Конструкция была хаотичной, особенно второй этаж, где за кратким промежутком дисциплины и строгости, расположившим в правильном порядке ряд стрельчатых окон, вдруг выпирала вверх полукруглая башня, наверняка с бесполезным, без тепла и света, внутренним помещением, а за башней стелилась терраса на полкрыши, огороженная цементной балюстрадой со стилизованными под цветы столбиками. Отливающая золотом черепичная крыша далеко выдавалась за край серого здания — откуда оно взялось, такое, в кругу халуп, крытых соломой, в кругу лавчонок из глины и ветхого дерева, пропитанного влагой и копотью, сотрясаемого ордами насекомых? Взялось, вероятно, в романтические времена, сразу после войны, после первой войны, судя по некоторой геометричности форм, — подобный стиль появился на улицах Города и Столицы в период краткого благополучия. Чем дольше он смотрел на виллу, тем больше било ему в глаза чудачество ее замысла. Чудачеством была и надпись, отлитая на цементном фронтоне: ВИЛЛА КАТЕРИНА, — которая в такой дыре, как Владия, сообщала дому значительность, хотя бы тем, что присваивала ему имя, ведь имя — один из шансов выжить, даже если когда-нибудь на этом месте будет пустырь и бурьян.

Викол Антим отступил на несколько шагов назад, чтобы окинуть взглядом все это отсыревшее, замшелое по углам строение, и увяз в желтой глине, врезавшись в куст одичавших роз, где красным пунктиром обозначались остатки цветов, сожженных инеем. Ему показалось, что на него смотрят, что в одном из стрельчатых окон кто-то есть, кто-то неподвижный, в черном, за складками шторы, ветхой до дыр, когда-то, наверное, роскошной, украшенной бахромой. Он оглянулся — вилла стояла на возвышении, через дорогу был большой огород с остатками картофельных плетей и капустных раструбов, прилегавший к задам параллельной улицы, где лепились друг к другу домишки, крытые луженой жестью, почти красной от ржавчины, с желтыми, как бы масляными пятнами на покоробленных дворовых фасадах.

Он вернулся в дом и наскоро обошел нижние комнаты, они были просторные, пустые, с почерневшими и кое-где вздутыми полами, присыпанными пепельно-голубой пылью с облупленных стен. Уцелели только канделябры, и тем не хватало свечевидных лампочек, а еще лучше — самих свечей пчелиного воска, которые не дают копоти, а только приятное тепло и благовоние. Иногда движение отворяемой двери вздымало в воздух обрывки старых мятых газет, от их шороха становилось тревожно, и он поспешил подняться по внутренней лестнице, которую предполагал одной из двух, симметричных по отношению к тем двум спальням на концах центрального коридора. Он взбежал вверх по ступеням и осторожно потянул на себя первую дверь.

В старинном кресле, опираясь о подлокотники, глядя скорее испытующе, чем строго, одетая в длинное платье черного бархата, глухо застегнутое на большие круглые пуговицы (как картинка из старого журнала, какого-нибудь «Воскресного мира»), не мигая и не склоняя головы, старуха с высоко подобранными и уложенными на затылке волосами ждала его, и в голубизне ее глаз был лед, как будто она прекрасно понимала свою чуждость миру, который мельтешил за этими стенами. Он шагнул через порог, притворил за собой дверь и, стоя руки за спину, чуть ли не прислонясь к косяку, отчетливо произнес:

— Викол Антим, учитель истории.

Затем счел нужным продвинуться на несколько шагов, но при первом же движении услышал:

— Сударыня! — И спустя долю секунды: — Или мадам, как вам будет угодно.

Он застыл, не докончив движения, не сразу поняв, чего от него хотят, она сидела все с тем же высокомерным безразличием, прямая, неподвижная, не мигая и не опуская глаз. Он наконец опомнился и повторил с некоторым раздражением, думая, что всегда так, в этих огромных буржуйских домах человеку не дадут дохнуть свободно:

— Викол Антим, учитель истории, сударыня!

И только после этого она слегка наклонила голову, настолько, чтобы скрыть взгляд, и приподняла с подлокотника неверную руку без единого перстня, старческую руку с желтоватыми пальцами. Викол Антим приблизился, на ходу пригибаясь, глядя на нее исподлобья, смутно догадываясь, что этот ледяной взгляд скрывает на самом деле чувство превосходства и глубокого презрения, вспыхнувших так безотчетно и яростно, и все же он склонился, как положено, прикоснувшись губами к пергаментной коже едва приподнятой руки.

В комнате не было больше мебели, ему пришлось остаться на ногах и с поддельным интересом разглядывать стены и трещины на потолке, комната была овальная, далеко выступающая из наружной стены, для нее никак не подходили стрельчатые окна, и он окончательно утвердился во мнении о чудовищном вкусе архитектора, строившего дом. Он стоял перед ней, руки за спину, предоставляя ей право первой начать разговор, хотя бы потребовать объяснений, как он оказался в нижних комнатах. Он уже подыскивал какое-нибудь обтекаемое оправдание, что он-де поздно приехал, искал ночлег, и один учитель, естественник Кройку, привел его сюда, заверив, что это с согласия хозяйки…

Он стоял и ждал под холодным взглядом, окидывающим его с головы до пят, до дешевых ботинок на микропорке со следами желтой глины, и от неловкости переминался с ноги на ногу, глядя через ее плечо в окно, на красную черепицу нескольких крыш повыше других, разбивающих желто-зеленый фон окрестных холмов.

— Вы из столицы, юноша? — тем временем обратилась она к нему, и он отметил, что ему приятно различить легкий иностранный акцент — а может быть, это было просто облегчение оттого, что она заговорила.

Он ответил, что в самом деле приехал из столицы, приехал достаточно поздно, и его заверили, что он может беспрепятственно переночевать в одной из нижних комнат. Так ему и сказали: беспрепятственно. Конечно, ему следовало испросить разрешения, представиться, но было так поздно, совсем ночь, да и никто из провожатых ничего такого ему не предложил. На минуту он смолк, поняв, что совершил промах, и поправился:

— Я полагаю, сударыня, что они просто не хотели вас беспокоить, по ночному времени.

К. Ф. улыбнулась, по крайней мере складки ее лица слегка расправились.

— Вы полагаете? О, вы очень деликатны, господин… — она запнулась, словно ища что-то в памяти.

— Викол Антим, сударыня, учитель истории Викол Антим.

Он узнал знакомую по книгам заминку в протокольном разговоре и тоже чуть не улыбнулся, здесь все было из книг, вплоть до имени старухи, К. Ф. Он и думать не думал встретить в этой желтоземной глухомани, среди засилья лавчонок и разгула бродячих собак, осколок того мира, который он уже не застал.

— Я привыкла, господин Викол Антим, к подобным проявлениям, и, сколько я понимаю, не вам приискивать для них оправдания. Вы можете полагать все, что вам угодно, вы можете делать все, что вам вздумается, я имею в виду — в доме, вы вольны ложиться спать в любой из спален, и в голубой, и в пурпурной, обутый, разутый, как вам заблагорассудится.

Ее голос чуть дрожал от раздражения, закрывая гласные, и, странно, выправилась ломаная интонация, когда во фразе выделяется то или иное незначащее слово, оставляя собеседника при впечатлении, что он слышит иностранную речь и только чудом понимает ее смысл, всегда с опозданием на несколько секунд.

— Вы можете делать все, что вам угодно, сударь, все без исключения. — Она так настойчиво предоставляла ему свободу, что Викол Антим понимал: тут пахнет не оказываемой ему милостью, а чем-то другим, своего рода нападением, вызовом, и слушал молча, глядя во все глаза на эту К. Ф., комок нервов, обузданных напряжением всех сил, желанием во что бы то ни стало выглядеть неуязвимой, величественной, холодной, не имеющей отношения к убогим домишкам и аляповатым вывескам, к единственной мощеной улице, гравий для которой везли издалека и с невероятным трудом и которую, после краткого периода постремонтной эйфории, опять затянуло тем же клейким желтым налетом со следами людей и животных, присыпало той же соломой, выпадающей из телег, что и все остальные улицы, проулки и тропинки, ветвящиеся среди дворов и общественных заведений. Присутствие этого дома, присутствие К. Ф. в этой овальной старорежимной комнате, ее кресло и ее высокая прическа, а главное, то тайное злорадство, с каким она предоставляла ему, незваному, вторгшемуся к ней из мира, которого она не знала — и сможет ли узнать? — право распоряжаться ее комнатами, голыми комнатами пустого дома, — все это принадлежало какой-то другой системе координат, другому измерению и наводило на него смутное беспокойство, как тогда, когда он в первый раз прошелся пальцем по перекрученной полоске бумаги, дающей в руки каждому кольцо Мёбиуса, первообраз неведомого, которое можно пощупать. Как тогда, когда он впервые собственной кожей ощутил существование чего-то сверх, когда он весь, необъяснимо, но совершенно конкретно, пережил ситуацию, идущую вразрез с обычной системой понятий, так и теперь он чувствовал перед собой что-то, к чему не подходят нормальные мерки, но что тем не менее существует, независимо от его воли и сознания, и это предчувствие взбудоражило его до легкой лихорадки, вполне реальной, так что когда он провел рукой по губам, они оказались запекшимися, сухими, конечно, у него был жар.

— И вы, и кто угодно, все кто угодно, делайте все что хотите, если это вас развлечет. Как-никак будет что вспомнить о Владии, потом. Тут для всех свобода, почему бы и не для вас, юноша? Ваши здешние приятели — думаю, я имею основания предполагать, что речь идет о ваших приятелях, — направили вас точно, здесь единственное место во Владии, где вы можете делать все что хотите, абсолютно все…

Она говорила брезгливо, оскорбительно, и Викол Антим наконец ее перебил:

— Как это, сударыня, как это я могу делать все, что хочу? Никто в этом мире не может делать все, что хочет, мне ли о том не знать, я ведь преподаю историю, никому и никогда, уверяю вас, не удавалось делать все, что он хочет. Никому и никогда, сударыня. Простите, но я не понимаю, как я могу быть здесь исключением? И еще я не понимаю, почему вы так на этом настаиваете. Насколько мне известно, вилла ваша, она носит ваше имя, а имя для дома уже очень много значит.

К. Ф. с минуту глядела на него в замешательстве.

— Мне еще ни разу, юноша, не задавали таких вопросов. Но извольте, я вам отвечу. Просто меня это совершенно не касается, мне безразлично. Я всегда давала это понять, и в первую голову этому вашему инженеру, Башалиге Теодору. Вот кому следовало бы меня спросить, но он не дал себе труда. Так что вы вольны делать все, на что возымеете охоту, вы и ваши приятели. Это, если хотите, мой способ защиты. Так я защищаю мое кресло здесь, наверху, выше всех крыш этого ничтожного городишки, на высоте окрестных холмов, так я защищаю это место, где мой конец, только мой, юноша, не преминет меня найти. Заметьте, если смотреть отсюда, то все, что бы ни происходило, неизбежно происходит ниже. Ничто, во всей округе, не может произойти выше или даже пусть вровень со мной. Вот если бы кому-то достало любопытства подняться на плато за холмами, но не думаю, чтобы это могло случиться с кем-нибудь из здешних.

Викол Антим подозревал, что он удостоен важного признания, что ему удалось вызвать К. Ф. на откровенность, и он испытал прилив радости — торжествующей, но без буйства, тихой, вкрадчивой, захлестывающей исподволь, как морской прилив, напитанный водорослями и живностью, — радости скорее всего инфантильной, словно пробившейся из-под пепла отроческих огней, и только гораздо позже он понял, почему не осмелился тогда возразить, что ее козыри, высокомерие и брезгливость, на которые она делала ставку и которыми жила десятки лет, потеряли силу, мумифицировались вместе с ней и под пергаментной кожей, подобно вину, которое хранилось слишком долго, приобрели крепость эссенции — но без соков, без жизни. Только гораздо позже он понял, что не посмел все это ей выложить, потому что почувствовал, вне объяснений, что с какого-то момента ее существование целиком зависит от этой шаткой установки на свое превосходство, безотчетно питающейся, может быть, в самом деле благородным происхождением, но в конце концов достойной лишь жалости и сочувствия и просто смехотворной в том мире, в котором он, Викол Антим, привык жить. Что-то похожее на сострадание, снисходительность и симпатию, вместе взятые, помешало ему тогда сказать: «Сударыня, правда в том, что никому нет дела до вашего безразличия, а если говорить о месте, об этом верховном месте, то…» — но здесь бы он осекся, совсем не будучи уверен, что сможет найти убедительные контраргументы.

Итак, он промолчал, оставив К. Ф. при ее убеждении. То, что оно на годы вперед предопределит ее жизнь, Викол Антим, конечно, не мог знать, но он промолчал и дал ей говорить.

— Чтобы по-настоящему жить здесь, во Владии, мало быть счастливым, это доступно каждому, надо еще хотеть уйти отсюда. Уйти, господин учитель, тем или иным способом.

Она сделала упор на последние слова, и хотя он отметил, что следовало бы уточнить, что означает «уйти тем или иным способом», но тогда, в ту минуту, его больше удивило другое: она обронила, что здесь, во Владии, мало быть счастливым, как будто счастье было принадлежностью этого города, чем-то вроде верного источника доходов, с которого все местные жители только и делают, что стригут купоны.

Тогда, при первой встрече с К. Ф., он попробовал выяснить, в чем состоит владийское счастье, но не очень в том преуспел, потому что уступил ей инициативу в разговоре, относя это на счет своего хорошего воспитания, ни на миг не подумав, что таким образом открывает долгий ряд их встреч, в ходе которых она, чувствуя приближение конца, о котором сама говорила, что он не преминет ее найти, попытается сделать из него, Викола Антима, хранилище для своих громоздких и, несомненно, мучительных воспоминаний. На эту попытку К. Ф. вдохновила и последняя фраза Викола Антима, которую он, как подобает благовоспитанному юноше, произнес, прежде чем закрыть дверь:

— Поскольку я, сударыня, некоторое время пробуду во Владии, а я здесь, конечно, временно, я был бы счастлив, если бы вы меня иногда принимали, может быть, несколько чаще, чем позволяют приличия, но я, повторяю, здесь временно и прошу вас об этом, потому что я всегда был убежден, что история нуждается не только в книгах, но и в людях.

Еще раз оглядывая с улицы дисгармоничную конструкцию, разбивающую в какой-то мере владийское затишье, Викол Антим убедил следящую за ним из-за шторы К. Ф., что стоит поверить в эту последнюю попытку одолеть полусонное время Владии и примириться с близостью конца, тем более что его «я здесь временно» она восприняла как награду за долгие годы ожидания, одиночества, тут, в этом кресле, в этой промозглой овальной комнате с протекающим от бесконечных дождей потолком, всегда одна, вдали от жизни, которая происходила где-то вне ее, вокруг и внизу.

Она смотрела, как Викол Антим удаляется, засунув руки в карманы грязно-белого плаща, такого же, как на тех, что входили на виллу, ни у кого не спрашиваясь, не поднимаясь наверх, просто-напросто игнорируя ее, как бы ей в подражание, и так многие годы. И после того как Викол Антим скрылся, затерявшись в одной из узких улочек Владии, сверху почти невидных из-за нависающих с обеих сторон стрех, она тоже встала, спиной к окну, и, глядя на свою тень, протянувшуюся до двери, поправила на плечах черную шаль с бахромой медленным, скупым, экономящим силы движением. Оно составляло часть ежедневного ритуала, скоро должна была прийти Мируна, старенькая, еще старше ее, когда-то К. Ф. радовалась, видя, как та дряхлеет скорее, но постепенно ее стал охватывать страх, почти паника, что Мируна умрет раньше, это означало бы, что она останется окончательно одна, не только без существа, каждый день проникавшего в эту комнату с точностью и неизбежностью сумерек, но одна и в другом смысле — без последней точки отсчета, без последнего живого свидетеля того мира, который отошел в прошлое и к которому она не испытывала ничего, кроме ненависти, — за то, что он приковал ее к этому креслу, заставил выносить одиночество, бесконечно, изо дня в день, глядеть на крыши, равнодушно отмечая состояние живой материи, колышущейся вокруг стен виллы. Она ждала Мируну так же, как делала это каждое утро, но сегодня что-то примешивалось к ожиданию, визит учителя истории взволновал ее, подобного волнения она не испытывала давно, с тех пор как к ней нагрянули инженер Башалига и странный тип в форме, Копачиу. К. Ф. без содрогания не могла вспомнить ту минуту, когда она почувствовала за их внешней небрежностью, за скупостью слов и жестов вкус к насилию, ярость и страсть, проистекавшие из каких-то темных причин, и эта яростная страсть, с трудом обуздываемая и оттого еще более грозная, вынудила ее искать убежище наверху, в овальной комнате, обосноваться там насовсем, придумать себе такой вид защиты — по крайней мере, она считала это защитой — невозмутимость ко всему, что делается внизу и вокруг.

Они пришли в теплый послеполуденный час: Копачиу, тогда еще унтер-офицер, с эполетами из плотного картона, обтянутого холстом, с жестяной буквой Т на эполетах, такой блестящей, что К. Ф. не могла отвести от нее глаз и, может быть, поэтому откликалась на вопросы не так быстро, как того хотел он и инженер Башалига, тот самый Башалига, уже тогда инженер, правда, еще худой, бледный, с туго обтянутыми скулами, вида вполне англиканского: пиджак в неяркую полоску, опавшие плечи и твердый, стеклянный взгляд. Война прошла мимо Владии, местные жители знали о ее начале и конце только применительно к Городу и Столице, их заслоняли холмы, поглощавшие любой шум, топившие в своей вездесущей, переполненной соками растительности любой напор, любые всплески агрессивности. Те двое вошли в нижний салон не постучавшись, не задержавшись в робости, как она того ждала, перед мощным звучанием витража, они смотрели на нее свысока и с прищуром, возможно, по сути это была ненависть, но сублимированная, в форме сдержанного презрения — оно окружило ее физически, вынудив сидеть очень прямо и неподвижно, не позволяя себе даже поднять руку, чтобы застегнуть наглухо строгую блузу с узким кружевом на рукавах. Сегодня, после визита молодого историка, она пережила наново то давнее чувство: будто в ее душу, как в звонкую, высокую, пахнущую айвой комнату, затаскивают тяжелую прадедовскую мебель, — безразличие даже не к тому, что с ней делают сейчас, а ко всему, что будет. Те двое смотрели на нее в упор, как бы говоря, что видят ее насквозь, что от них не спрячешься ни за неподвижность взгляда, ни за неестественную прямизну осанки; потом тип в форме, Копачиу, обратился к ней сквозь зубы: «Имейте в виду, дамочка, время терять мы не намерены». И хотя это было сказано вначале, они оставались в доме до позднего вечера — обшарили каждую комнату, выстукивали кулаком стены и прислушивались, а потом, поднявшись наверх, уже просто пинали куда попало ногой, двигали мебель, рылись в ящиках столов и комодов, залезали в пружины низких диванов, переложенные мягкими пластами ливанского плюша. Время от времени Башалига мерял ее бдительным взглядом, а Копачиу за него спрашивал, кто у нее бывает и с кем она переписывается; она же монотонно отвечала «никто» и «ни с кем», пока инженер не спросил ее сам, состоит ли она в переписке с заграницей, напирая на последнее слово, но она и тогда не поняла, о чем речь, откуда ей было знать, что Башалига с Копачиу только что прослышали про ее долгий экзотический роман с принцем-авиатором, который когда-то, в дни ее молодости, довольно часто прилетал во Владию, сажая свой самолет всегда за кладбищем и входя к ней в голубую спальню прямо в шлеме из мягкой кожи, вскинув на лоб огромные завораживающие очки. Но это «прилетал» ушло в такую даль времен, почти в плюсквамперфект, что она не поняла, каких признаний и фактов требуют от нее эти двое. Она сопровождала их по длинным коридорам и всякий раз останавливалась на пороге комнаты, прислонясь к косяку, вонзавшемуся ей между лопаток, и в каждой из комнат дома Копачиу повторял свои вопросы, ни словом, ни намеком не объясняя их с Башалигой вторжение. Через несколько часов пришла пора включать свет, так что если бы она сумела чудом отвлечься от присутствия этих типов, то легко могла бы вообразить один из вечеров, когда Шербан Пангратти любил угадывать, в какой она комнате, не выходя из своей красной спальни, лишь следя за светом, который кочевал из окна в окно, — итак, через несколько часов обыска инженер объявил ей, что унтер-офицер Копачиу считает своим долгом поставить ее в известность, что вышеназванный Шербан Пангратти разыскивается органами правопорядка и что она должна сообщить все ей известное, дабы помочь его розыску. Пока же он, унтер-офицер Копачиу, конфискует для расследования альбом с фотографиями и шкатулку с бумагами — вот в эту минуту она и почувствовала, как что-то существенное сдвинулось в ее отношениях с миром, до тех пор они взаимно друг друга игнорировали, но в эту минуту ее вытащили на всеобщее обозрение, и теперь ей предстояло испытывать на себе неугасающее любопытство чужих глаз.

В последующие за тем дни она перебралась наверх, в овальную комнату, где и нашел ее ныне учитель истории Викол Антим, тут, наверху, она поняла, за много долгих дней и бессонных ночей, что ей недостанет сил уйти из этого места, от этой растительной, лишающей воли жизни, и постепенно выстроила себе свой долг — ждать и хотеть уйти, хотеть, и все, вне конкретности.

Хотя нашествие тех двоих обрезало нити ожидания, она все равно решила ждать, сама взволновавшись от принятого решения, и вот сегодня, когда к ней пришел этот юноша, она вдруг поняла, что его-то она и ждала — его молодость, а главное — его надежду покинуть Владию, ту надежду, с которой она рассталась бы не раньше, чем с душой и кровью, которая пульсировала в каждой ее вене, в каждой артерии и ради которой, в сущности, и билось ее сердце. Послышался металлический лязг каталки, ее с каждым днем все натужнее толкала Мируна, и К. Ф. вернулась в свое просторное кресло и села, опираясь о подлокотники, неподвижно глядя на дверь, створки которой сейчас медленно распахнутся и впустят немощную служанку, налегающую на каталку как бы в поисках твердой опоры, и с ней войдет дух влажной земли и ветхого платья. Во всем доме была тишина, только скрип колес пересекал комнату за комнатой, приглушаясь толщей стен.

II. ТРАНСПОРТ

Лейтенант Копачиу был слишком стар для тех двух серебряных начищенных звездочек, которые он носил на темно-желтом золоте эполета. Он вышел в лейтенанты по случайности. Кто-то в Городе или даже в Столице решил вместо солидных премиальных или медали за выслугу лет повысить унтер-офицера Копачиу из нижних чинов в офицерские. Долгое время Копачиу думал, что это не что иное как шутка, довольно сомнительная, инженера Башалиги, который при встрече с ним стал вместо приветствия восклицать: «А вот и наш лейтенант!» Причем в его устах «наш лейтенант» звучало как «юный лейтенант», то есть «наш безусый, горячий, розовощекий, наш свежеиспеченный лейтенант». Но Башалига побушевал и перестал, потому что во Владии некому было оценить тонкость его шутки, разве что К. Ф., она же в счет не шла. Копачиу понимал, что Башалига никогда не станет шутить над тем, к чему сам причастен, поэтому он исключил возможность вмешательства Башалиги в свою судьбу в виде ходатайства перед какой-то высокой инстанцией. Они с инженером прибыли во Владию одновременно, и с годами он, Копачиу, проникся мыслью, что все происходящее под крышами города и вне их имеет связь, более или менее прямую, с его жизнью, вплоть до самых обыденных ее проявлений, приобретающих весомость и смысл только оттого, что субъектом был он. Лейтенанту Копачиу не приходило в голову причислять себя к тем, в ком жажда власти затмила все другие естественные желания, и тем более не приходило ему в голову, что с определенного момента все, что он делает, уже не означает единственно соблюдения закона, а тем самым — защиту мирной жизни граждан Владии. Со временем профессиональная взыскательность, в которой он открыл тайный источник маленьких удовольствий, стала толкать его на путь строжайшего соблюдения буквы закона, а отсюда был уже один шаг к тому, чтобы каждую секунду каждым своим жестом торить себе дорогу к этим удовольствиям.

Дружба с инженером Башалигой ткалась незаметно, так на пересохшем дереве чердачных балок в старых домах появляются темные полукружья, так нарастают по углам паутинные сети, хотя бы в них годами не попадалось ни одно насекомое. Незаметно привела она их и к совместному выводу, что было бы нелишне и обоюдовыгодно «прощупать» Катеринину виллу. Копачиу решил взять на дело инженера, дабы не давать пищу для толков, совершенно нежелательных: всегда найдутся любители почесать языки, если мужчина, пусть даже представитель закона, без сопровождения входит в дом к одинокой женщине.

Тогда ему показался абсолютно необходимым обыск на Катерининой вилле, он любил воображать, как, порыскав по закоулкам, по укромным местечкам — наверняка они там есть, как во всяком доме, — он найдет улики или даже след, который выведет его, унтер-офицера Копачиу, на заговор невообразимых масштабов; в каком-то отроческом упоении он представлял себя Томом Миксом, элегантно погибающим в красивой схватке, и обмирал от восторга. Эти образы упорно преследовали его в снах, озадачивая разными странными подробностями: то он оказывался в окружении злоумышленников, ловко замаскированных под мирных жителей и пенсионеров Владии, и мучительно цеплялся за мысль, что только моральный облик отличает его от них; то на полном скаку падал с изрешеченной грудью ничком в запах клевера и цветущей люцерны — и все в снах с воскресенья на понедельник. Из-за этих снов он с большим опозданием сообразил, что инженер Башалига не случайно попался ему на глаза за несколько дней до первого и единственного обыска во Владии. Со временем, сидя, как и сейчас, с расстегнутым на две пуговицы воротом кителя, водрузив на стул с круглой спинкой сапоги в желтом, приятном на ощупь налете, уставясь куда-то за край холмов, где даль размывала их плавные очертания, он пришел к выводу, что обыск на вилле «Катерина» не принес ему славы, более того, затруднил его существование до такой степени, что ему пришлось взвешивать каждый свой шаг, даже много лет спустя после той мальчишеской, именно мальчишеской выходки. Присутствие виллы и этой К. Ф. за изгородью тишины и безмолвия, их недосягаемость ни для каких волн, сотрясающих мир, в котором они располагались, а главное, ореол легенды, такой неправдоподобной и тем не менее так твердо вошедшей в перечень местных достопримечательностей, заинтриговали его сразу по прибытии, а вскоре он понял, ничуть не удивившись, что инженеру Башалиге вилла тоже не дает покоя. Ничуть не удивившись, потому что они оба, он и инженер, были во Владии единственными приезжими и довольно долго оставались таковыми, если не считать двух учителей: Михэлчану, пустого человека, который преподавал все подряд, от латыни до математики, и сам назначил себя директором, для прикрытия регулярно изобретая депеши и телефонограммы из Города, и Кройку, человека странного, пропахшего зеленью, который полжизни торчал на виноградниках и которого часто можно было видеть в неподвижной позе, оплетенного узловатыми побегами, по уши в листве, будто он был привит к виноградной лозе. Эта пара появилась незаметно, некоторое время Копачиу забавлялся мыслью, что они просто как-нибудь ночью выпали во Владии, словно иней или роса, и сразу же затерялись среди садов и огородов, мимикрировали под старожилов, затрапезные, привычные, потертые с первого же дня.

После того как он обосновался там же, где жил и сейчас, и прошло несколько лет, ровных, лишенных событий — по крайней мере для него, — началась кампания по выявлению возможных тайных укрытий и явок. Он пустился обшаривать сады и склоны окрестных холмов, но, кроме учителя Кройку, на которого натыкался, причем всегда неожиданно, ничего не обнаружил. И, проблуждав целое лето, обильное пылью и букашками, по протяженности густолистых садов, он выявил одно: что, если какой-нибудь конспиратор задумает скрыться в черте поселения городского типа Владия, он сделает это без труда, настолько извилисты здесь тропинки и так замаскированы овраги, где белели только тонкие, давным-давно выветрившиеся собачьи косточки рядом с осколками камней и жестянками, по случайности попавшими в заросли папоротника и пышной, налитой горечью бузины.

Он встречал инженера, когда возвращался домой, усталый, весь в царапинах или в пятнах от толстомясых растений, здоровался, а лучше сказать, отвечал на приветствие, которое тот обозначал по обыкновению легким кивком головы, поскольку они встречались довольно часто, чуть ли не всякий день. Они оба жили бобылями, унтер-офицер — прямо в участке, где у него был кожаный диван, от которого слабо пахло лавандой и еще чем-то, как в полупустой аптеке на углу за школой, а инженер — в здании Винодельни, представляющей во Владии промышленность, вероятно, по прихоти кого-то из Городских. Вообще-то все вино, какое можно было сделать из тугих и тучных виноградных гроздей, похожих на экзотический фрукт, делалось по дворам и сараям: в такие дни пары поднимались в воздух над поселением так густо, что стаи диких гусей и уток сбивались с пути, начинали метаться из конца в конец по небу, отгороженному холмами, пока их не втягивало по одному в отверстия на крышах сараев, прямо в деревянные чаны, куда они валились, взъерошенные, лиловея от вина, со стоном неизведанного, предельного страха.

Именно инженер и привлек его внимание к легенде, окружавшей виллу «Катерина», как будто нарочно выбрав момент крайней его усталости. Для начала инженер упомянул о том факте, что где-то поблизости должен находиться аэродром, может быть, аэродром не по всем правилам, без контрольной вышки, локаторов, может быть, даже без посадочного знака Т, нарисованного известью, но, во всяком случае, площадка, способная принять летательный аппарат. Он лично не имел представления, где искать этот аэродром, знал лишь, что какое-то время назад (это звучало расплывчато — то ли год, то ли двадцать лет) некий Шербан Пангратти, длиннокудрый красавчик, по виду настоящий принц, отпрыск старинного негоциантского рода — выходцев с Лемноса, разбогатевших на карамели и уже в третьем колене влиятельных валахских бояр, — каждую осень прилетал сюда, во Владию, и, не попадаясь никому на глаза, сразу скрывался за оградой виллы, заросшей плющом и виноградом, — какое варварство смешивать эти культуры! Владийцы узнавали о его прилете и отлете только по легкому жужжанию, напоминающему скорее звуки вертушки для отпугивания ворон, чем проявление диковинной современной затеи — самолета. И Копачиу вспоминал, с тем же настроением, как перед началом кино, когда постепенно, незаметно тушат свет, дымчатой, тревожной завесой туманящий экран, — с тем же легким беспокойством, охватывающим его всякий раз, когда он смотрел на засиженный мухами, в пятнах сырости кусок холста, натянутый в классной комнате, в ожидании старого, попавшего сюда чудом фильма, одного из шести-семи, которые крутили бесконечно, путая ролики, причем никто не протестовал, — с тем же беспокойством он вспоминал, как спросил инженера: «А я-то тут при чем?» Спросил не без агрессивности, ему не понравилось, что его раскололи, что инженер видит его насквозь, уж не следил ли он за ним, за Копачиу, когда тот по утрам погружался в полудикие кущи садов, в расщелины между холмами, где земля даже в полдень сочилась сыростью из-под палых листьев, где ящерицы проносились, не касаясь поваленных стволов акаций, заплесневелых, с приторным душком, еще приторней, чем многолетний настил виноградной листвы, чем все ароматы собачьих и кошачьих стай и кротов, роющих ходы в корнях виноградных лоз. А может, он выслеживал его по вечерам, когда Копачиу возвращался в свою пустую комнату, пропахшую оружейной смазкой, ваксой для ботинок и старыми газетами? «А я-то тут при чем?» — спросил он, и инженер ответил не моргнув глазом: «При том, что тут для очень многих аэродром существует. Значит, и для нас с вами он должен существовать».

Копачиу вскинулся: в каком это смысле — для нас? Но промолчал, и даже сейчас не мог бы сказать, что его удержало тогда от вопроса, почему инженер объединяется с ним в понятие «мы», уж не считает ли он, что некоторые вещи ему, Копачиу, не по плечу и сам, без инженера, он не справится? Тогда он проглотил вопрос, а потом вернуться к нему было все труднее. Проискав аэродром целый месяц, без выходных, он пошел домой к инженеру и с порога спросил, принимает ли тот всерьез эти непроверенные слухи, верит ли в них.

Инженер в неком замешательстве посмотрел на него, извинился за свой вид — он был в шортах-хаки, в дырявой футболке, — вышел и вернулся через несколько минут в своем обычном полосатом костюме, но в красно-зеленой ковбойке, намекающей на торжественность момента, и сказал непринужденно: «Пошли!»

Копачиу понял, что идти надо на Катеринину виллу, и внутренне это одобрил, в самом деле, пора было установить истину, и кому, как не им в первую очередь, пора определить долю правды и долю выдумки в этой истории. Он был взволнован — первый обыск все-таки, до тех пор он никогда не посягал на неприкосновенность чужих жилищ, тем более таких внушительных, он всегда чувствовал своего рода уважение, проходя мимо, то ли из-за гордого одиночества виллы, то ли из-за имени — оно стояло на фронтоне, как вызов им всем.

По дороге инженер не просто разговорился — он тараторил без умолку, словно пытаясь убедить в чем-то Копачиу, тот чувствовал, что инженеру дьявольски хочется попасть туда и что эта трескотня неспроста, но особенно над тем не задумался, ему ведь тоже изрядно хотелось проникнуть внутрь, посмотреть, какая она вживе, эта К. Ф., как должна выглядеть женщина, о которой ходит столько разговоров по городу, а ей хоть бы что. Разговоры ходили разные: про налеты ночных бабочек, бьющихся вечерами в окна, про нашествие левкоев и душистого табака, вздумавших потеснить виноград, про их молчаливую войну, когда цветы переходили утоптанную мостовую и распускались в чьем-нибудь дворе, за один день заполняя собой все пространство, тесня, глуша и забивая других.

Копачиу набирался этих сведений в своих походах по бесконечным садам и огородам, он не мог бы сказать, от кого именно, но к концу дня оказывалось, что он знает очередную подробность о таинственном Шербане Пангратти и о вилле «Катерина».

«Я лично считаю, что вилла «Катерина» и ее хозяйка представляют собой проблему. — Инженер нажал на слово «проблема», сообщив ему какой-то сложный подтекст, какую-то глубокомысленность, встревожившую Копачиу. — Конечно, мы без проблем не живем, но эта — статья особая, она у нас вот где, нельзя же до бесконечности терпеть подобное положение».

Копачиу поинтересовался, что за положение он имеет в виду, на что инженер продолжил: «Мы должны раз и навсегда навести здесь порядок. А это дворянское гнездо, — он так и сказал, «дворянское гнездо», — стоит нам поперек дороги. Снаружи нам с вами его не одолеть, как ни наваливайся. Я сравнил бы его с утесом, с утесом выше чем надо, в зоне вечных снегов, его обдувает всеми ветрами, и сколько ни сыпь на него снега сверху, его не занесет, а самой своей твердой фактурой, самим своим цветом он принижает отдохновенные пространства снегов, более того, он подрывает их основы, он портит всю зону. Потому-то нам и надо проникнуть внутрь этого фантома, в его стены».

Они остановились в двух шагах от ворот, и Копачиу вдруг сообразил, что у них нет законного основания для обыска. Он сказал инженеру, что и ему тоже, разумеется, хотелось бы оказаться внутри, познакомиться с К. Ф., правда, в нескольких словах трудно объяснить зачем, но у него нет никакого законного прикрытия, и если смотреть с точки зрения поддержания порядка, то какое же здесь поддержание, когда явное нарушение.

Инженер резко обернулся к нему, посмотрел долгим взглядом, словно не веря глазам своим, и наконец сказал тоном, не допускающим возражений: «Значит, вы не поняли ни слова из того, что я вам втолковывал всю дорогу и о чем я с вами вообще всегда столько говорю». И, не дожидаясь ответа, инженер Башалига вошел в сад, уже тогда заброшенный, где одичавшие розы сошлись над узкой бетонной дорожкой, где плющ и виноград сплелись без всякой пользы, куда, казалось, никто не входил уже очень давно.

Копачиу не скоро понял, что обыск на вилле «Катерина» стал на самом деле первой и чуть ли не решающей победой инженера Башалиги в их глухом противоборстве, необъявленном и оттого, может быть, столь холодном и непримиримом, которое инженер, к его чести, «вычислил», пока он, Копачиу, просто радовался своему сближению с таким светским человеком, берущим от жизни все, естественно и без усилий. Только когда интерес к вилле «Катерина» померк, как меркнет в памяти давнишнее путешествие, и когда его помыслы обратились к Винодельне, средоточию владийской цивилизации, к Винодельне, лежащей в руках инженера, как голубиное яйцо, да, инженер любил этот образ — как голубиное яйцо на ладони мужчины, который не побрезгует ничем, даже раздавленным в пальцах яйцом, если его к тому вынудят, — только тогда Копачиу понял всю важность победы, одержанной инженером в тот день на исходе осени. Его как будто толкнуло в ворота — но не рука инженера, а скорее новое для него вожделение, которое он не стал в себе подавлять, хотя оно несколько напоминало то, какое он испытывал в битком набитом автобусе, где потные люди обоего пола прилипают друг к другу одеждой и кожей, сплющивая грудные клетки, смешивая запахи, — или, еще лучше, в общественной бане.

И после, смакуя испуг женщины, которая молчала перед ним, упиваясь тем, что он, один из немногих мужчин, видит ее вблизи, может отмечать в подробностях, как красота ее осыпается, подобно берегу реки, разве только быстрее и болезненнее, может рисовать себе, никого, даже ее самой не стесняясь, как выглядят ее груди, переспелые, словно плоды исхоженных им владийских садов, — итак, увлекшись, он не придал значения тому, что инженер прихватил с собой письма Шербана Пангратти, и даже покрыл его, сказав, будто письма конфискованы для нужд следствия. Но К. Ф. приняла все безропотно, не отрицая, хотя и не признавая шитых белыми нитками обвинений, которые он так беспечно на нее возвел и которых устыдился много позже, когда они уже покинули виллу, разворошенную, с зажженными огнями, с распахнутыми настежь окнами. Она вышла за ними на порог и стояла под входным витражом, уронив руки вдоль тела, все еще красивого той красотой, которая идет к старости, сохраняя облик юных лет, тая медленно и как бы изнутри, без конвульсий, так часто приводящих женское тело к бесконтрольному, устрашающему развалу форм. Она стояла на пороге, глядя ему вслед, пока он осторожно лавировал меж роз, чтобы не зацепиться за шипы, и вдруг холодок прошел у него по спине, и он замер, поеживаясь, среди одичавших, еще зеленых кустов с ясным ощущением, что миновал опасность, что-то непонятное, так и не понятое, излучающее опасность. Он обернулся на женщину, чей силуэт был обозначен в проеме высокой двери, она стояла бледная, с повисшими руками, и от ее плеч, от ее ключиц протяжными, медлительными волнами исходило одиночество, нечеловеческое, без тоски, без боли, и он подумал, что она ничего больше не ждет, что она иссякла.

Долго после того инженер Башалига ограничивался кратким кивком при встрече с ним на крутых улочках Владии или в ресторане «Прогресс», где Копачиу распивал в одиночестве бутылку-другую шипучки и тем вынуждал всех следовать его примеру, впрочем, ничего другого и не держали на деревянных полках, для вящего благородства покрытых лаком. Так сухо он здоровался, пока Копачиу не стал проявлять пристального интереса к Винодельне, что было для него вполне нормально и не переступало границ элементарного сбора информации. С тех пор как Копачиу принялся спрашивать у всех встречных-поперечных, словно бы в шутку: «Ну, как там у вас на винной фабрике? Дела идут, контора пишет? Класть не кладут, жать не жмут, да и вино зато что-то само не льется?» — затевая эти разговорчики больше из мелкого удовольствия снизойти со своего высока, — с тех пор инженер изменил манеру приветствия: коротко кивнуть и затем отвернуться, глядя вдаль через плечо, давая понять, что ему нечего больше добавить, — и вдруг вспомнил про письма, взятые на вилле «Катерина» и вроде бы случайно оставшиеся у него.

Так Копачиу узнал подробности любовной истории, длившейся двадцать с лишним лет и оборвавшейся внезапно: Шербан Пангратти бесследно пропал. Сейчас, размышляя о его исчезновении, Копачиу предполагал, что принц-авиатор был совсем вычеркнут из памяти К. Ф., исключен из ее владийского прошлого — иначе он не мог объяснить одиночество, защитным коконом окружавшее К. Ф. уже тогда, когда инженер чуть ли не впихнул его на виллу. Инженер стал приходить к нему и неторопливо, очень обстоятельно пересказывать любовную переписку К. Ф., письма ее и к ней. Он изучил все тщательнейшим образом, не упустив ни одной детали, вплоть до ошибок во французском, которые углядел в ее письмах, сделав на этом основании вывод, что К. Ф. ни в коем случае не может происходить из по-настоящему «хорошей» семьи, подобные ошибки были непозволительны, и пускался в долгие рассуждения об употреблении французского языка в высшем свете. Копачиу вспоминал сейчас, спустя столько лет, как инженер особенно смаковал сентиментальные пассажи, старомодные и изысканные до смешного, вызывающие в воображении образы амурных историй прежних времен, мифических для Копачиу: летний ресторан, господин, снабженный усами, цилиндром и фраком, и юная блондинка — огромные голубые глаза, розовое платье, белая роза у корсажа — как на выцветшей обложке нотного альбома с вальсами.

Он дал понять инженеру, что письма следует принести в участок, зарегистрировать, сдать в архив, но инженер всякий раз делал вид, что забыл прихватить их с собой, зато в качестве компенсации пересказывал то или иное приключение, которое выводил из интимных намеков в письмах, и проявлял при этом столько вдохновения и выдумки, что Копачиу не мог устоять и слушал, хотя его несколько коробило от того упоения, с каким инженер копался в чужом белье и залезал в чужую душу.

Один-единственный раз он попытался сыграть с инженером в открытую, переломить ощущение от его слов и аллюзий, напоминающее прикосновение к каракатице: кажется, что ты ее ухватил, а она спокойно проходит сквозь пальцы, оставляя по себе едкую черную жижу. Владия пришла в движение, близилось время Транспорта, так называлась ежегодная отправка вина в Город. Назначенного дня для Транспорта не было, вдруг проносился слух, и очень скоро всех начинало лихорадить, граждане то и дело выходили из дому без всякой цели, волновались, далеко за полночь стояли в темноте, таясь за створками распахнутых окон. Если кто-то говорил, что прошлой ночью вроде бы слышали шум грузовиков на окраине города, не наверняка, но все же… его тут же опровергали жители той самой окраины. Суматоха поднималась обычно поздней весной, но с таким же успехом могла подняться и в разгар лета, никто не знал, из каких соображений вино держат столько времени в подземельях города. У этих подземелий было множество самых неожиданных выходов — в сады, в погреба заброшенных домов, а то и посреди улицы, — и никогда не было известно, от какого на этот раз отправятся грузовики. Копачиу не придавал особого значения Транспорту, он считал, что волнение владийцев вполне объяснимо, ведь это было, может быть, самое важное событие в их жизни после сбора урожая, а размеренная монотонная жизнь имеет право на такие небольшие бури, в сущности, безобидные и даже, если подумать, полезные: лучше вовремя выпускать пары, давать выход энергии. Но однажды, по прошествии лет, он вдруг понял, что никогда не видел, как выглядит этот самый Транспорт. И незаметно для себя поддался неясному беспокойству тех, кто ждал, кто предчувствовал неизбежность Транспорта, ничего не зная наверняка, гадая и строя гипотезы, коротая кое-как дни, теряя вкус ко всем радостям жизни. Это был как раз тот период, когда он, после долгой и кропотливой работы мысли, сформулировал свое недоверие к инженеру Башалиге, к его деятельности и к роли Винодельни, недоверие, которым он не мог ни с кем поделиться, поскольку оно ни на что определенное не опиралось, и он это хорошо знал, хотя и был уверен в своем точном попадании в цель. Несколько раз он пытался завести с инженером речь об этих своих ощущениях, но Башалига неизменно уклонялся, переводя разговор на письма К. Ф., что явно попахивало шантажом.

В канун той ночи, когда он предпринял последнюю попытку вывести инженера на чистую воду, слыша со всех сторон, что Транспорт вот-вот будет, Копачиу вдруг почувствовал, без тени сомнения, что Транспорт уйдет сегодня. После полудня он в тревоге пошел бродить по извилистым улочкам, дыша тяжелым, клейким запахом акаций, к которым граждане Владии питали настоящую страсть за их быстрый рост и цветение два раза в год и постоянно подсаживали новые и новые саженцы, как бы компенсируя таким образом виноградное буйство, затопившее фонарные столбы, дома по самые мансарды, а впрочем, и стволы самих акаций. Он бродил и, отмечая нарастание лета, которое обещало вскоре лопнуть от зноя, как орех, при взгляде на тех, кто стоял у окон или в дверях или приветствовал его у калиток, при взгляде на эти фигуры, охваченные мелкой и неостановимой дрожью, убеждался, что, как грядет лето, так грядет и Транспорт. Свою собственную тревогу он мог сравнить с состоянием радости и страха в преддверии далекого путешествия, которое кончится неизвестно чем. Потому что волнуют и дарят счастье всегда либо масштабность, либо уникальность событий — полное солнечное затмение, например, выпадающее на долю лишь каждого шестого поколения людей. Вечером он расположился в участке на старом стуле у раскрытого настежь окна, откинувшись на круглую спинку и взгромоздив ноги, как и сейчас, на длинный стол в пятнах чернил и ружейной смазки. Он сидел долго, глядя, как темнеет небо над Владией, как свет стягивается за холмы, где он никогда не был, слушая домашние, успокаивающие своей монотонностью звуки городка, дыхание городка, в котором проживают собаки, в котором и летом дымок редкой тканью висит над крышами летних кухонь. Он сидел не двигаясь, буквально ощущая, как с глухой ломотой давят друг на друга кости в суставах, напоминая о старости, подступающей, как вот эти сумерки, прислушивался к всплескам летучих мышей, привлеченных желтым светом лампы под потолком, а где-то в протяженности садов цвиркали кузнечики, по-другому, чем домашние сверчки, оглушительные сверчки, живущие в старом дереве казенного дома, из которого он глядел сейчас в тишину, обнимавшую Владию. Ему нравилось думать, что он — единственный, кто понял, хотя он и не сумел бы объяснить, почему он думает, что понял смысл этой ночи, если речь шла скорее о предчувствии, о чем-то иррациональном. Однако далеко за полночь он еще различал стук окон, закрывавшихся одно за другим на примитивные щеколды.

И когда он, лейтенант Копачиу, начал подумывать, что сейчас самое время для Транспорта, откуда-то с окраины Владии донесся шум мотора, сначала глухой, как щелканье бумажного змея на ветру, потом все яснее, все отчетливее, напоминая ритмическое хлопанье глухариных крыльев. Он вскочил, опрокинув стул, но грохот падения не заглушил живого гула, надвигавшегося на город. Выйдя на улицу, он сориентировался и побежал, спотыкаясь о глубокие выбоины, оставшиеся со времен мартовских дождей, потом перешел на ходьбу, решив отмечать дорогу: он удалялся все дальше от лавок центральной улицы, и гул раздавался теперь слабо и словно бы с другого бока. Он проплутал еще сколько-то времени, пока не понял, что дошел почти до старой помещичьей винодельни и отсюда уже почти ничего не слышно. Тогда он в недоумении двинулся опять к центру, по дороге срывая тут и там белую гроздь акации, сначала глубоко вдыхая, потом пробуя на зуб сладковатые цветы с привкусом неочищенного подсолнечного масла, и остановился у школы, обнаружив, что снова ясно слышит шум, может быть, не тот же, а чуть другого тембра, но точно шум мотора, примерно оттуда, где он сию минуту был, пожалуй, только чуть правее. Он повернул обратно, другой дорогой, и еще долго ловил зов мотора, который бился, как сердце в чьем-то теле, то ближе, то дальше от него, одержимого желанием.

Всю ночь он гонял по городу, забредая в самые пустынные и отдаленные закоулки Владии, каждый раз определяя, с минутным запозданием, что шум идет совсем с другой стороны, похожий то на старческий кашель, то на дыхание усталой лошади, которая погружается в воду, вздергивая к небу морду, фыркая от робости и наслаждения. И всякий раз, теряя путеводную нить звука, он возвращался в центр, на главную улицу, всю в ухабах и рытвинах, к тесным рядам лавок с закрытыми ставнями, освещенных луной, неправдоподобной, какая бывала только в его снах, и отсюда, в тихом отчаянии, пускался в путь на другой конец города, напрямик, заросшими садами, пустырями. А на рассвете, когда ноги промокли от росы, он сдался, поняв, что ему не удастся как не удавалось никому — увидеть, кто конвоирует Транспорт, и завалился спать прямо на столе в участке, не гася свет, щурясь на красных мотыльков, которые кружили вокруг лампочки и осыпали ему щеки и лоб пурпурной пыльцой.

Проснувшись, он увидел в дверном проеме инженера Башалигу, отдохнувшего, с ясными глазами. Опершись о косяк, тот улыбался, а пол вокруг стола усеивали мотыльки с почерневшими, обугленными крыльями. Лейтенант приподнялся на локтях и спросил: «Ушел?»

Инженер не сразу откликнулся, казалось, он обдумывает ответ, потом сказал: «Транспорт-то? Ушел, ушел, конечно. Время приспело».

Тогда Копачиу соскочил на пол и схватил его за ворот полосатого пиджака, он спокойно мог бы задушить инженера, потому что тот не защищался, не двигался с места, только глаза у него помутились, заволоклись пеленой. Но Копачиу просто сказал ему на ухо: «Ну ты и гад, инженер, никакого Транспорта нет и никогда не было, это твое изобретение, Транспорт, я не знаю, что тут и как, знаю одно: это свинство, это гнусность, каких свет не видал». И отпустил его, только чтобы услышать ответ, не отходя и с досадой заглядывая в его расширенные зрачки, по которым никогда ничего нельзя было понять.

Инженер одернул пиджак, поправил воротник, потер подбородок и снова заулыбался, как бы отодвигая от себя Копачиу, потом твердо сказал: «Это мое, и только мое, дело, уходит Транспорт или нет, есть он на самом деле или нет. Можете сомневаться, сколько вашей душе угодно, лейтенант, но здешним он нужен. А раз нужен, значит, будет каждый год уходить, как заведено. Его никто не видел, говорите? Ну и что? Его слышат, он уходит, народ доволен, это часть их существования, и вы с этим ничего не поделаете. Это же как дважды два, лейтенант!»

И тут Копачиу понял, что все действительно очень просто, и между ним и инженером прошла трещина, которая стала с этой минуты медленно, но верно заполняться холодной, неумолимой ненавистью.

«Тогда на черта тебе сдалась К. Ф.? У тебя же все было, на что тебе еще ее письма?» — спросил он вдруг, без видимой связи с предыдущим. Тот сделал большие глаза. «Просто я никак не мог ее раскусить. Для меня это был очень важный момент, надо было разобраться, овладеть ситуацией. Ведь всего-то и дел, что мужчина и женщина, и я никак не мог понять, откуда такая сила».

«А теперь понял?»

«Не то чтобы. Но когда я читаю письма, мне легче. Читаю — и мне гораздо, гораздо легче».

Копачиу отвел взгляд и вышел. Больше ему ничего не могла сказать бездна инженерова зрачка, и впервые он почувствовал себя побежденным — по тяжести плеч, по неожиданной боли в груди.

III. VANESSA LIGATA

Замечено, что бабочки необыкновенно расположены к счастью.

Уоллес

Представление, которое он составил себе о Владии сразу по приезде, оказалось довольно точным. Он брел наугад по узким улицам, отыскивая дома поприметнее, скрытые в глубине садов, где стояли по линеечке яблони и сливы с белеными стволами, а в прогалах стелилась короткая, жесткая трава, рыжая от раннего инея. Попетляв по извилистым проходам, возносившим его то к особнячку, то к двухэтажной вилле, находившимся в подчинении у холмов, плутавшим за завесой листвы в воздухе, полном влаги и спор растительности, жадной до штукатурки и старости стен, поразглядывав вволю каждое такое строение, он незаметно очутился на главной улице, один конец которой переходил в шоссе, соединяющее Владию с Городом, а другой утыкался в подножье холма, рассыпаясь на путаницу тропинок без будущего. Он снова вышел к ресторану «Прогресс», откуда веяло выдохшимся, схваченным плесенью вином, и миновал его без любопытства; ниже располагалась книжная лавка, наполовину скрытая за огромным транспарантом, исписанным цифрами и призывами к трудовому рвению производителей материальных благ; ему вдруг захотелось войти, он представил себе, как найдет там на полках книги, о которых никогда даже не слышал, как эта затканная паутиной лавка окажется волшебной, — и заглянул в витрину, между пятнами краски и мушиными следами. На полках лежали рулоны гофрированной бумаги, шнурки для ботинок, тряпичные, набитые опилками собачки и лошадки, свечи и еще множество ерунды, то есть, может быть, ничего этого и не было, но в воображении Викола Антима один предмет тянул за собой другой, и потому он ничуть не удивился, когда в единственном табачном павильончике обнаружил, как нечто совершенно естественное, два десятка мужских костюмов на плечиках, унизавших телефонный кабель. Костюмы были из мягкой ткани, но их мягкость не имела ничего общего с податливостью хорошей материи, из которой шили костюмы некоторые его столичные знакомые в возрасте, нет, это была рыхлость некой массы, способной поглотить что угодно, с легкостью и без рефлексий. Костюмы были в тонкую, даже прерывистую полоску, с широкими обшлагами, с клапанами на больших карманах, он таких никогда не видел, просто не застал, по его понятиям, они принадлежали прошлому, да и воздух, сквозь который он шел, пах необыкновенно, нежными волокнами дерева, чуть поврежденного надрезом.

Он зашагал дальше, оттянув руками карманы плаща, упираясь в их жесткий холст, чувствуя давление швов на шее, на плечах, находя странное удовольствие в подчинении всему, что вокруг, хотя бы звяканью сифонов или стуку какого-то механизма с огромным примитивным колесом, масляно блестевшим в одном из дворов.

Он направился к школе. Прекрасно зная, что его караулит, сверлит и судит множество пристрастных глаз, он направился к школе не спеша, сознательно подставляя себя взглядам тех, кто таился за окнами, он шел медленно, вдыхая запахи земли, навоза и всего прочего, что составляло мерное дыхание Владии.

Первым, кого он встретил в здании школы, был учитель естествознания Кройку, почему-то Викол Антим узнал его с трудом, хотя вчера вечером Кройку всячески его опекал и даже довел до бархатной постели на вилле «Катерина». Кройку выплыл из полутьмы коридора, неловко зажимая под мышкой классный журнал в розовой обертке, взял Викола Антима под локоть и затащил, без лишних церемоний, в длинную узкую комнату со стульями вдоль стен, со стеллажом, куда и сунул журнал. «Учительская», — произнес он и надолго смолк, как бы давая Виколу Антиму время в этом убедиться. Викол Антим огляделся, не скрывая своей недоверчивости, атмосфера конца света чувствовалась даже здесь, то есть порядок вещей был вроде бы нормальный, но имел другое наполнение, был отодвинут в тень чем-то другим, а чем — Викол Антим еще надеялся открыть, полагая, что это ему под силу.

Кройку предложил ему сесть, повторив несколько раз «присаживайтесь», потом спросил, как он чувствует себя после шипучки, ему, Кройку, всегда делается дурно, он показал на круги под глазами: «Видите, на кого я похож, не мог заснуть, падал с ног от усталости, а заснуть не мог, это все от нее, от шипучки». Викол Антим в некотором недоумении спросил:

— Зачем же вы пьете, господин учитель, я хотел сказать, зачем вы пьете шипучку? Известно же, что это не вино, а отрава, фальшивка, кто-то его выносит, а кто-то и нет, вы, например». Кройку подбросило со стула, он мелкими шажками забегал по комнате. «Что это за вопрос, это не вопрос», — больше он ничего не мог выговорить. Только через некоторое время нашел слова:

«Оно и видно, что вы новичок во Владии!»

В его устах это прозвучало как великое открытие, он остановился перед Виколом Антимом и в упор поглядел на него, так что тот счел себя обязанным подтвердить:

— Новичок, да, а какое это имеет значение?

Кройку замотал головой. «Никакого, никакого значения, просто у всего есть свое начало, по крайней мере начало-то должно быть…» — и запнулся, как бы не зная, сумеет ли дать фразе естественное завершение. Викол Антим понял, что ему предстоит разобраться во владийской жизни, даже на тот короткий срок, что ему здесь отведен, и что как раз этот маленький учитель и откроет ему доступ к «тому, что надо знать» о Владии.

— А вы чем занимаетесь, я имею в виду, что вы тут делаете, так, вообще?

Кройку задержал на нем недоверчивый взгляд, как бы говоря: «Ишь какой, меня в жизни никто не спрашивал про мои занятия, а этот явился, и вынь ему да положь, чем я занимаюсь». И пока Кройку собирался с духом для ответа, Викол Антим успел подумать, как же крепко они вчера нагрузились, если он согласился вломиться на виллу «Катерина» и, более того, если дал провести себя по рытвинам и грязи узких улочек, через колючие заросли роз до комнаты, где он проснулся, да к тому же еще через этот темный и тесный коридор, от которого ничего не стоило заболеть клаустрофобией.

«Я естественник и занимаюсь тем, чем положено по программе: составляю гербарии, даю уроки о млекопитающих, беспозвоночных, о морских животных, примерно так. А в свободное время мы собираемся с Михэлчану, это наш латинист, знаете, наверное? — Викол Антим кивнул, что да, знает. — С инженером Башалигой, еще там кое с кем, иногда подходит лейтенант Копачиу, посидим, выпьем по стаканчику, то есть шипучки, примерно так, если в нескольких словах, вот что примерно я тут делаю».

Кройку помолчал, потом, будто вспомнив что-то очень важное, добавил: «Я изучаю разные природные среды».

Викол Антим вскинул на него глаза, удивляясь подобному занятию. И тогда Кройку объяснил, направившись к окну, как бы затем, чтобы взглянуть на красные склоны холмов:

«Видите ли, возьмем для примера пруд. Я считаю, что это прекрасный пример среды, в пределах которой жизнь и смерть генерируют определенные правила. На первый взгляд во всех прудах дело обстоит одинаково, флора растет на потребу фауне, в фауне происходит самоистребление, одни, если хотите, живут за счет других, но в этой чехарде всегда есть порядок, полезные взаимные связи, которые и создают общую картину. При всем при том в одних прудах водятся по преимуществу лягушки, в других — карпы, в третьих — пиявки, на одних растет камыш, на других нет даже ряски. То есть в каждом есть то, что задает тон и определяет равновесие, а без равновесия в конце концов не обходится. Меня лично интересует, какого рода равновесие существует в той или иной среде, кто именно его решает. Сейчас я изучаю Владию. В общем-то я занимаюсь ею в силу моей профессии, я полагаю, что это своего рода природоведение».

Кройку повернулся спиной к окну и испытующе посмотрел на Викола Антима, он ждал реакции, казалось, его очень интересует мнение приезжего, как-никак свежий человек, судит без предвзятости, что он скажет о таком экзотическом виде деятельности? Викол Антим секунду помедлил, прикидывая, нет ли здесь подвоха, может быть, Кройку двуличен и просто хочет выведать, что он думает о нем, о других, о Владии? Но эта внешность: щуплый, низенький, соломенные волосы, круглые, птичьи, вполне простодушные глаза, а особенно этот мягкий голос с беззащитными, как у подростка, интонациями, — заставили его сказать, что да, может быть, и природоведение, однако не только же, и, честно говоря, ему очень любопытно узнать, к каким выводам пришел Кройку — ведь он давно исследует эту замкнутую среду и к каким-то выводам наверняка пришел.

Кройку видимо забеспокоился, отскочил от окна и вдруг пригласил Викола Антима к себе на чашечку кофе. «Жилье у меня не бог весть какое, но все же дом, а не учреждение». Он чего-то боялся. Викол Антим попытался было отложить приглашение до другого раза, объясняя, что должен прежде показаться в дирекции, узнать насчет программы, вообще выполнить полагающиеся формальности. Кройку взял его под руку. «Оставьте, коллега, это все не к спеху, когда еще занятия начнутся, время есть, к тому же директор в отъезде, уехал в Город и не возвращается уже несколько месяцев, а может быть, вообще раздумал возвращаться, его замещает Михэлчану, он всегда его замещает, я даже и не знаю, как выглядит настоящий директор». — И он захихикал, но Викол Антим строго осведомился:

— То есть как это «раздумал возвращаться»?

Кройку стал подталкивать его к двери. «Пойдемте, пойдемте, доро́гой объясню. Так вот, очень просто, с тех пор как я здесь, во Владии, сменилось два директора, один продержался долго, лет десять, крутого был нрава, мы получали пять-шесть указаний в неделю, обычно дисциплинарного характера, указания поступали по телефону, и Михэлчану, латинист-то наш, всегда оказывался у аппарата, когда директор звонил из Города, у него как нюх был на директорские звонки. Один раз сидим мы с инженером Башалигой и лейтенантом Копачиу в дружеском, так сказать, кругу, и вдруг Михэлчану просит у инженера ключ от конторы — дескать, директор с минуты на минуту позвонит. Конечно, ему никто не поверил, а инженер Башалига не только ему отказал, но и сделал внушение, что у него какие-то странные идеи и что не дело разбивать компанию. На другой день Михэлчану пришел мрачный и сказал, что его действительно вчера искали по телефону из Города. При этом у него был такой металл в голосе, что в его предчувствиях никто не посмел усомниться. А вскоре старого директора сняли. Михэлчану сказал, что он что-то там напутал то ли с документацией, то ли еще с чем-то, а новый директор, кажется, поспокойнее, точнее говоря, за несколько месяцев Михэлчану не получил ни одного указания».

Они снова вышли на главную улицу, и был полдень, пусто вокруг. В Кройку как будто влили вчерашнюю энергию, он, жестикулируя, рассказывал Виколу Антиму историю зданий, мимо которых они проходили, или деревьев, посаженных по тому или иному торжественному случаю, и так мало-помалу они дошли до дома, крытого дранкой, обычного крестьянского дома, оплетенного той же мощной виноградной лозой, которая ограждала и душила Владию с окрестностями, дом был не хоромы, но по крайней мере и не времянка, сварганенная из глины, соломы и случайных досок.

В комнате, куда они вошли, Викол Антим увидел что-то вроде застекленных стендов, обитых изнутри войлоком, а в них на булавках с цветными головками, купленных Кройку, вероятно, в том же табачном павильончике, что и рыхлый костюм, в который он был одет, торчали сотни бабочек, сухих и ломких на вид, в осыпи серой пыли. Викол Антим уселся на скрипучий ракитовый стул и, следя глазами за Кройку, сам чувствовал на себе множество глаз с глубокими разноцветными зрачками — такое чувство он испытал однажды, еще студентом, когда ехал на открытой машине по полю, волнуясь при встрече с островками маков и льна, плещущих из густой желтизны пшеницы.

— У вас хорошо, — сказал Викол Антим, — живете как в поле.

Кройку протянул ему гнутую кружку из рыжей жести, какие обычно стоят на краю колодца, прикрепленные к срубу цепочкой, в кружке было что-то, напоминающее кофе. «Иллюзия, коллега, всего лишь иллюзия, но мне тоже нравится, правда как в открытом поле. Поскольку я живу во Владии, мне понадобилась такая иллюзия. Я ведь на самом деле даже не знаю, как должно выглядеть поле, все поля — за холмами, если они вообще есть где-то поблизости. Погодите, поживете здесь, увидите, что Владия располагает ко множеству желаний».

Викол Антим не притронулся к кофе — подозревал, что крепости в нем нет, да к тому же он был голоден со вчерашнего похмелья.

— Я уеду отсюда скорее, чем вы, может быть, предполагаете, это, видите ли, ошибка, ее исправят в ближайшее время, дело в том, что у меня в Столице осталась невеста, впрочем, что я, вам это должно быть неинтересно.

Кройку сидел напротив, положа локти на стол, глядя на свою кружку, которую вертел одним пальцем, продев его в ручку. Он мог бы сказать, что и Виколу Антиму будет неинтересно, если он ему возразит, но тогда между ними возникла бы напряженность, а это было ни к чему, тем более что Викол Антим стал ему симпатичен после того, как они распили по стаканчику вина. С его точки зрения, прибытие Викола Антима во Владию могло нарушить сложившееся в природе равновесие. Оно означало возможность перемен, вот и все.

И Кройку ничего не сказал, предоставив Виколу Антиму и дальше разглядывать стены, пестрящие сухими крылышками бабочек, удивляться их символическому существованию, а сам ждал, пока он вспомнит разговор, начатый в учительской, ждал, набравшись терпения: так майский жук три года дожидается тех нескольких дней, когда полетит, нескольких дней упоения своей силой и почти сладострастия, знакомых всем тем, кто отделяется от земли.

— Итак, вы, природовед Кройку, изучаете «природные среды», а если конкретно — Владию. — Он откинулся на спинку стула, издавшего долгий скрип, почти стон, ему нравилось сидеть вот так, развалясь, у пятнистой стены, чувствуя вокруг себя лето и поле, он глубоко втянул в ноздри запах старого дерева, легкий душок формалина и томно взглянул на Кройку. У него было какое-то особое ощущение, что он пребывает где-то над всем здесь сущим, бытующим, пахнущим, над или, лучше сказать, вне данной «природной среды», что давало ему право смотреть несколько иронически и даже снисходительно на этого учителишку, на него, и на его дом, и на его коллекцию, а больше всего его смешил страх этого человека, похожий на панику, захлестывающую норы полевых мышей и кротов незадолго до настоящего наводнения. Страх, напавший на Кройку в здании школы, в учительской, больше подходящей под танцульки для подростков, вероятно, был просто грубой, неконтролируемой производной от его жизни здесь, в этой огромной, забранной виноградом клетке, в которой только сторонний взгляд увидел бы благоухание, прелесть, тихую грусть — такой она и должна была представать взгляду когда-то из стрельчатых окон виллы «Катерина», огромная клетка с серебряной решеткой, Владия.

Кройку пытливо взглянул на него, как если бы ставил под сомнение его искренность, но сказал, что нуждается в участии: ситуация такова, что ему, человеку пауки, не с кем общаться уже довольно долгое время, может быть, конечно, у него завышенные требования и когда-нибудь это пройдет, но он убежден, что перед ним тоже человек науки… Викол Антим отметил уклончивость его выражений, что-то раздражающее было в поведении Кройку, и, в конце концов, он хотел узнать подробности об этом мирке, о Владии. Говорят намеками — и этот, и инженер Башалига — и дразнят любопытство, точно так же, как насекомые на стендах — особенно теперь, когда ясно, что маленькому учителю есть что скрывать. Но он счел нужным промолчать, по-прежнему разглядывая крылышки и пыльцу бабочек за тщательно, до блеска вычищенными стеклами, будучи уверен, что Кройку не удержится и разговорится сам, слишком велик соблазн, слишком, похоже, уникален для него факт их встречи.

«Все началось лет десять тому назад, когда я, так же как вы теперь, прибыл во Владию пешим ходом, с одним фанерным чемоданчиком. В тылу оставался Город, но, должен вам сказать, сейчас я уже сомневаюсь в его существовании. И если бы не телефон, к которому подходит только Михэлчану, и если бы не ежегодный Транспорт, который Башалига отправляет в знаменитые погреба Фабрициуса и который нам дан только в ощущении, как звяканье бутылок и шум моторов, а особенно если бы не ваше присутствие здесь, в этих стенах, ваша внешность — я от таких отвык, — ваш недоуменный вид, а главное, ваша ностальгия, которую я чувствую кожей, если бы не это, Город был бы для меня самое большее литературной реминисценцией. Или и того меньше. Я сказал «все началось», потому что с тех самых пор мне кажется, что я впутался в такую авантюру, которая, даже если кончится, уже не даст мне никогда вернуться к обычной жизни, какой я жил до приезда во Владию. Уже к концу первого года я понял, что вернуться в Город будет трудно, если вообще возможно, я понял это совершенно отчетливо, потому что за год не увидел ни одного, представляете, коллега, ни одного человека, который бы реально ушел по той дороге, по какой я пришел, хоть пешком, хоть ползком, хоть как. Потом, признаюсь, лет пять-шесть я потратил на то, чтобы установить материальность Транспорта. Никто, даже сам инженер Башалига, не мог мне назвать с точностью день, вернее, ночь, когда машины отправляются в Город. Таким образом, пять или шесть раз я пропустил встречу с этим мистическим обозом, только слышал, как сквозь сон, звяканье бутылок, я-то живу на задворках, а колонны машин, как я подозреваю, идут по главной улице, так что я каждый раз только наутро узнавал, что Транспорт отправлен. Вначале, после двух-трех промашек — а это, считайте, уже два-три года — я решил, что это чьи-то шутки, но потом, хотя регулярные неудачи действовали на меня удручающе, стал думать, что сам во всем виноват, что слишком крепко сплю или, может быть, мне недостает рвения. И снова уверовал в Транспорт, в реальность его отправки из Владии. На самом деле ощущение, что он есть, упорно держалось во мне даже тогда, когда я считал, что располагаю доказательствами противного. Здесь, во Владии, круг общения очень тесный, и если люди сначала встречаются чисто случайно, то со временем начинают видеть в этих случайных встречах фатальность. Когда я приехал сюда, моя коллекция, которую вы видите, была вполовину меньше, несколько экземпляров было из частных собраний, а что-то я спас из государственных, пострадавших в войну. Я и выбрал-то Владию главным образом как безопасное убежище для коллекции. От одного старого профессора, полуслепого, но совершенно одержимого, я знал, что ни одна коллекция бабочек, ни одна серьезная коллекция чешуекрылых не обходится без Vanessa Ligata. Эта бабочка величиной с детскую ладонь, задние крылышки у нее темно-красные, густого оттенка, а передние ближе к фиолетовому, с тремя белыми крапинками на каждом. Бабочка не то чтобы редкая, но и не заурядная. И ее к тому же трудно поймать. Старый профессор говорил: «Vanessa Ligata пропадает перед стихийными бедствиями. То ее видимо-невидимо, целые поля будто в маковом цвету, но только к ней привыкнешь, как в один прекрасный день она исчезает, и даже, странным образом, стирается из человеческой памяти, была ли она, нет ли. Это происходит всегда перед ураганом, перед большим наводнением или оползнем. О ней уже не помнят, а она где-то над нами летит плотной стаей, летит прочь».

Переселяясь во Владию, я даже и думать не смел, что найду здесь Vanessa Ligata. Я искал только тишины, ну и, по правде говоря, хоть какого-то заработка. Поэтому в первые годы, пока я еще не напал на свою жилу, на природные среды, и пока меня еще распирала мысль о существовании мира и за пределами Владии, я занимался тем, что пополнял коллекцию в здешних садах и на окрестных виноградниках. В тот период я открыл, насколько жизнь и смерть этого места, Владии, завязана на растении цепком, нервном и нравном — на винограде. Я подбирался к моему открытию постепенно, сначала пришлось обойти все пустующие дома, брошенные или вообще никогда не обитаемые, построенные по чьей-то прихоти, от избытка энергии и капитала. Я видел запущенные сады, где лоза, распространяясь, душила все, что не сумело пробиться из-под ее плетей, что не сумело пролезть и остаться между ее жесткими листьями, все, что восставало против напора ее великодержавной мощи. И, исходя из этого растительного эксклюзивизма, проявляющего терпимость только в небольших пределах, я пришел к выводу, что во Владии выжить означает ужиться с виноградом. Даже бабочек тут остались только те немногие виды, которые научились в долгой личиночной фазе кормиться жесткими, с микроскопической колкой подпушкой листьями и со временем подогнали лопасти своих крыльев под форму виноградного листа, отказавшись от других возможностей, не зная на этом свете других цветов, кроме единственной для них желто-белой грозди с резким запахом. Гуляя после полудня, а иногда и с утра по этим пустынным местам, где сама природа так капризно себя проявила, я улавливал диктат этого растения и скрытое равновесие, определяемое его интересами, и не только в пределах флоры: оно распоряжалось в домах, решительно и без церемоний верша судьбами человеческих родов, их расцветом и падением. И поскольку время шло и ничто не возмущало тихую владийскую жизнь, а, напротив, сытость и довольство росли за заборами, как колонии лишайника, ровные, шелковистые и благостные, я стал подумывать, что где-то рядом должна крутиться красная стайка бабочек. Я стал ждать, чтобы сначала какой-нибудь один экземпляр ненароком выпал в здешние сады, а за ним, я только того и ждал, чтобы со своей высоты вся стая снизошла на городок, накрыла его гибкими крылышками, законопатила все щели на крышах пыльцой, осыпающейся при каждом взмахе, осенила бы мембранами крылышек, прозрачных, как старческая кожа, мягкий войлок владийского покоя…»

— По тону вашего рассказа можно заключить, что ожидание было напрасным.

Кройку глянул на Викола Антима чуть ли не с ненавистью, вмешательство показалось ему бездарным, неужели внимание, с каким тот слушал, было поддельным, или налицо было полное отсутствие понимания? А ведь непохоже, чтобы молодому человеку недоставало ума — скорее чувства. Он вскочил и за рукав, почти свирепо, подтащил Викола Антима к одному из стендов. «Это здешние, владийские. Все одинаковые или почти одинаковые. Вот эти экземпляры, — он показал на ряд бабочек со светло-коричневыми, почти бежевыми крыльями, — я поймал в первые годы, а вот этих нынешним летом. — Цвет последних, уже темно-коричневый, с натяжкой мог бы сойти за бордовый. — Всех их можно считать Vanessa Ligata. Можно, но не нужно. Они все с отклонениями. Форма правильная, но цвет выдает деградацию в сравнении с прототипом. Такая Vanessa Ligata действительно летает над нами тучей, ей на пропитание идут цветки виноградной лозы. Но это не настоящая Vanessa Ligata. — Он забарабанил пальцем по зеленоватому стеклу, помолчал. — А ведь вполне возможно, что у меня был шанс обнаружить настоящую Vanessa Ligata вот тут, в собственном саду, на брюкве или на красной смородине».

Виколу Антиму захотелось немедленно хлопнуть дверью. Это был камешек в его огород. Витиевато, обиняками Кройку взваливал на него вину за отсутствие редкого чешуекрылого, о существовании которого он и слыхом не слыхал до той минуты. Его приезд во Владию нарушил равновесие, выработанное за долгие годы, равновесие, которое производило, по словам Кройку, бабочек, все больше похожих на настоящую Vanessa Ligata. Может быть, со временем они дотянули бы до настоящей или, что более вероятно, Кройку смирился бы с той, какая есть. А сейчас он опасается, что присутствие во Владии Викола Антима отвадит и этих мутантов. Викол Антим не без злорадства, даже с некоторой долей жестокости бросил Кройку в лицо, что, по его мнению, вся эта история с Vanessa Ligata яйца выеденного не стоит. Что никогда чье бы то ни было счастье, даже если брать здешних жителей, не зависело от наличия или отсутствия какой-то там бабочки, будь она трижды Vanessa Ligata.

— И вот еще что я вам скажу. Равновесие — дело наживное, подпитка новым идет все время. И не этот ли новый элемент, которого вы боитесь, да, боитесь, можете не отпираться, не он ли сотворит настоящее равновесие, родину полноценной Vanessa Ligata? — Викол Антим проговорил все это, пристально глядя прямо в глаза Кройку, слегка затуманенные, что он отнес на счет волнения, вызванного его словами. И тот, видя, что ему не удалось на сей раз пронять Викола Антима, широко распахнул дверь, впуская в дом из сада сладковатые испарения мусорных куч вперемежку с особым запахом виноградных усиков.

«Я, когда ходил по этим заброшенным садам, встречал иногда лейтенанта Копачиу. Он, бывало, встанет, заложит большие пальцы за ремень и смотрит, потом пожмет плечами. Только один раз он меня остановил с такими словами: «Вам никто не препятствует шастать по огородам за своей бабочкой, хоть ее ни один черт не видел. Только не подумайте, что вам не могут воспрепятствовать». И поскольку я не знал, что ему ответить, он сказал про Vanessa Ligata то же, что и вы сейчас. Тогда я не сумел возразить, но теперь, поскольку вы видели коллекцию и можете хотя бы отдаленно представить себе, как выглядит Vanessa Ligata, я хотел бы привлечь ваше внимание к тому, что Vanessa Ligata не приносит счастья, а только сосуществует с ним. Всего лишь ставит над ним веху. Всего лишь. Так по крайней мере утверждал старый профессор, которого можно, конечно, назвать сумасшедшим, потому что он по слепоте своей не мог видеть, как выглядит поле, покрытое Vanessa Ligata».

Викол Антим попытался почувствовать себя оскорбленным, но не смог и, прежде чем вступить на мощенную камнем дорожку, признал, что Кройку прав, постольку, поскольку правда часто бывает заключена в вещах самых абсурдных и непонятных. Он ушел, прыгая с камня на камень, в уверенности, что еще вернется в эту комнату, хотя бы потому, что от него скрыли подлинную причину приглашения, то, ради чего ему рассказали о коллекции и о странной бабочке с кровавыми крыльями, Vanessa Ligata.

IV. ОХОТА

Башалига пришел к Виколу Антиму и сказал: «Молодой человек, я приглашаю вас на охоту». Викол Антим сидел в учительской и ждал, когда кончится уборочная страда. Зима, к которой он долго готовился и которая уже не раз отрывистым и резким вздохом подступала к Владии, погружая золотистый абрис селения в холодно-изысканную дымку смерти, — зима что-то мешкала и как будто даже раздумала наступать, засев где-то за холмами и понемногу травя ковыль сизоватым инеем. Палая листва источала приторную, всевластную лень, и в воздухе витал запах гнили, словно предвестье близкого конца. Викол Антим пребывал в раздражении, он уже догадывался, что определенности впереди нет, что зима окажется всего лишь гранью между вялостью, сопутствующей кончине, и жадным, не менее болезненным ожиданием весны, резкого поворота к теплу и брожению соков.

Поэтому ему показалось по меньшей мере странным предложение инженера Башалиги пойти на охоту в такое время, которое он про себя называл смутным, время, когда в городке с утра уже не оставалось ни одной живой души: виноградники поглощали людей с первым лучом рассвета, серого, никак не обещающего щедрого на иллюминацию дня. Но, чтобы не выдать своего недоумения, он поспешно сказал: «Хорошо». И тут же, решив, что согласился подозрительно скоро: «На зайцев, правда? На зайцев я бы пошел, только у меня ни ружья, ни…»

Башалига прервал его. Он стоял в дверном проеме, не прислоняясь к косяку, руки в карманах, сапоги как влитые, по лицу ничего не прочесть, только в складках у рта как будто засела снисходительность ко всему на свете. «На зайцев, молодой человек, на зайцев. О ружье не беспокойтесь, с нами будет лейтенант Копачиу, да и вообще — что у вас за понятия? Думаете, раз охота, значит, при ружье? Совсем не обязательно». Он вытащил одну руку из кармана куртки, прошелся ею по свежевыбритым щекам. «Ну, я пошел, дела, завтра в пять заскочу, не забудьте сапоги». Он повернулся, шаги застучали по гулкому коридору, и уже издалека донеслось: «В пять вечера, молодой человек. Это пойдет вам на пользу».

Викол Антим провел остаток дня во взвинченном состоянии. Приглашение инженера Башалиги — с налетом авантюры, заманчивой новизны — обещало хоть сколько-нибудь развеять незыблемое течение дней. Он рано погасил свет, но уснул поздно, прислушиваясь к шумам, доносившимся сверху, сквозь потолок, весь в тонких трещинах: Мируна с натугой толкала каталку, посудина разбилась с глухим стуком, но все в молчании, вилла «Катерина» вообще всегда утопала в молчании, голос подавали только сверчки, мыши и мебель. Он хотел подняться к К. Ф., просто перемолвиться словом, безо всяких, но его удерживала немота комнат, через которые надо было пройти, так что он дошел только до окна и так и остался, почти до зари просидел на подоконнике, отмечая, что наконец-то выбит из колеи. Его слегка лихорадило, он повторил несколько раз «Reisefieber, Reisefieber»[3], думая, что слово найдено, но оно никак не вязалось с зарослями одичавшего винограда, роз и ночных цветов под окном. Как раньше Антуза одним своим присутствием во Владии, так теперь инженер своим предложением сумел расшевелить Викола Антима, соблазнить неведомым. И как с Антузой, так и сейчас все начиналось, казалось бы, с пустяка, за которым крылось предчувствие каких-то необычных — именно для него — вещей.

Он аккуратно являлся в школу, но в классы даже не заглядывал, учеников следовало искать по окрестным холмам, и, может быть, ему не пришлось бы узнать о существовании той семьи, единственной во Владии, которая не была связана с виноградом, а лучше сказать, не желала связываться с этим зеленым захватчиком, если бы Кройку не заметил ему невзначай, что «не имеет смысла скучать одному в учительской, и раз уж явился в школу, так надо давать уроки». Викол Антим опешил. «Давать уроки? Но кому, собственно? Этим стенам или кому я должен давать уроки?» И ему понравился металл в собственном голосе.

Кройку в ответ указал из окна на девочку, стоящую у школьных ворот рядом в Антузой. «Эта ни одного урока не прогуляет. Не знаю, нормальная она или нет, но отсиживает она полный день, как мы с тобой, вот уж кто заодно с нами». Викол Антим хотел было поинтересоваться, в каком это смысле «заодно с нами», но не стал — пусть будет сообщник у одинокого Кройку, подумал он и почувствовал себя так, будто совершил бог весть какое благое дело. И тут его настиг взгляд Антузы, она искала в окне Кройку — то ли хотела поблагодарить, то ли просто дать знать о себе. Но вместо учителя естествознания наткнулась на Викола Антима. На миг взгляд женщины стал непроницаемым, а потом вдруг потеплел, обдав его несомненным дружелюбием. Викол Антим не преминул истолковать это в свою пользу и объявил Кройку: «Кажется, я ей нравлюсь, по глазам вижу, что нравлюсь, как ты считаешь, старик, нравлюсь я ей?» Кройку пожал плечами, его круглые птичьи глаза остались невозмутимыми. «Не знаю, не знаю, скорее ей понравилось, что здесь еще кто-то есть, что не я один морочу голову ее сестре». Кройку с видимой неохотой, удивившей Викола Антима, отошел от окна. Викол Антим еще помедлил, провожая глазами две тоненькие фигурки, Антузы и ее сестры, шагавших по самой середине дороги, не сбиваясь с шага, когда собаки ломились из-за заборов, даже не лая, а хрипя от ярости.

Антуза каждый день провожала сестру до школы и обратно, иной раз они не заставали Кройку — когда у того по расписанию не было часов, но они неизменно приходили, держась середины дороги, не отклоняясь ни вправо, ни влево, и скоро Викол Антим понял, что на самом деле он караулит Антузу. Он являлся в школу, садился у окна, созерцая отсутствующим взглядом двор с грудами кирпича, меченные известью камни на обочине дороги и нищие акации и рассеянно отвечая на обыденные вопросы учителя естествознания. Он стерег ее сдержанный взгляд, который, по идее, должен был уже сам стремиться ему навстречу. Она осторожно нажимала на ручку калитки и лишь потом находила его глазами, всегда на одном и том же месте, и скользила по нему взглядом, одним-единственным взглядом, светящим из самых недр ее глаз цвета июньской листвы винограда, так по крайней мере ему казалось.

Через несколько дней после того, как их взгляды скрестились впервые, Викол Антим не без сожаления отметил, что ему уже мало караулить у окна, и стал пускаться следом за Антузой по густой пыли владийских улиц, останавливаясь лишь тогда, когда мог уже явственно расслышать голосок ученицы Кройку: «Сегодня было холоднее, чем всегда. Учитель говорил про листья. Я ничего не поняла, но очень красиво». Тогда он отставал, потому что пыль от их шагов не успевала осесть и забивалась ему в ноздри, оставляя во рту солоноватый привкус.

Антуза скрывалась за большими воротами, не оглянувшись на него: это интриговало, он был уверен, что по дороге ей на каждом шагу хочется обернуться — хочется, но она не считает нужным. Раз ей нипочем ярость сторожевых псов, бьющихся о доски заборов, будет она вам просто так озираться по сторонам! Но она не удостаивала его взглядом и тогда, когда это выглядело бы естественным: хоть на мгновенье стоит оглянуться на мир, из которого выходишь, затворяя за собой ворота. Огромный участок на окраине, примыкающий к бойне с заколоченными окнами, казался наростом на здоровом теле Владии. Глаз Викола Антима так свыкся с багрянцем виноградной листвы, что пепельная конопля и грязно-белая кукуруза, видневшиеся в щели высоченного забора, просмоленного дегтем, смущали его душу, как опухоль, обнаруженная в теле сильной и крепкой женщины.

Владия была пуста в дневные часы, когда он шатался по улицам, безуспешно пытаясь понять, каков же смысл Антузы в его жизни, таившей за вялым, сродни осеннему дню, течением опасности более серьезные, чем можно было предположить. Постепенно он открывал в себе способность ко многому из того, что раньше считал недостойным, находя чуть ли не удовольствие в соприкосновении со злом, которое до сих пор он просто не решался, не смел тронуть и потому клеймил.

Раз, возвращаясь с дальней прогулки, он пошел, как и Антуза, посреди дороги, краем глаза косясь на тех, кто стоял за калитками; упершись, как один, подбородками в большие кулаки, сложенные на некрашеной перекладине забора, они глазели на Викола Антима хитро и любопытно, и ему приходилось то и дело кивать головой в ответ на их преувеличенно вежливые приветствия. Он шагал посреди улицы и чувствовал, как напрягается каждая клеточка его тела, когда одним взглядом он сдвигал в сторону встречные каруцы и обнявшихся за плечи мужчин в полувоенных костюмах (война только что кончилась) со следами знаков отличия на плечах и воротнике. Зачем он это делает, он не знал, но сохранял выдержку и оттого считал, что он в своем праве. И только тогда, когда он вдруг ясно увидел, что сторонятся-то его совершенно безотчетно, не задумываясь, к нему в душу закралось подозрение: а что, если только он один замечает свою смелость? И не оттого ли он смел, что идет по стопам той, которой все нипочем, а он просто напрашивается на сравнение? И тут он встретил лейтенанта Копачиу, а может быть, тот как раз его и дожидался у ресторана «Прогресс». «Зайдем?» — спросил Викол Антим с видом заговорщика. «Нет, не могу, я на службе». И тогда Викол Антим засмеялся: «Бросьте, так уж и на службе… Я угощаю».

Копачиу посмотрел на него подозрительно, подобрал губы, полные, неизменно красные, как будто он только и делал, что ел сало. «Ну, если вы настаиваете… » Они сели за стол, Викол Антим молчал, Копачиу сам налил себе шипучего и стал тянуть потихоньку, вероятно, ему нравилось, как вино щиплет нёбо, через каждые два-три глотка он отирал губы тылом ладони, покряхтывал от удовольствия, и когда счел, что выпил свою долю, повернул голову к Виколу Антиму и без всякой подготовки брякнул: «Валяйте, спрашивайте!»

Викол Антим изобразил на лице недоумение. Впрочем, внутренне он действительно был застигнут врасплох: ну и нюх у лейтенанта Копачиу!

Лейтенант будто ненароком двинул локтем и сшиб со стола стакан, Викол Антим нагнулся, скорее всего машинально, чтобы собрать осколки, но Копачиу его одернул: «Оставьте, то вы гоголем выступаете посреди улицы, а то готовы кланяться и по полу ползать. — Он прищелкнул языком. — Так не годится, молодой человек, не годится. Вы это бросьте, тут есть кому убирать, а лучше скажите, по какому случаю расщедрились? — И резко, взяв тоном ниже: — Когда я пью шипучку, служба побоку, а допил — и баста, выкладывайте ваш вопрос».

Викол Антим слишком хорошо знал, что он хочет спросить у лейтенанта Копачиу; по своей воле он зашел так далеко и уже не мог повернуть вспять, поэтому ему оставалось быть лишь как можно суше, как можно короче, только чтобы не дрогнул голос — только бы не дрогнул!

«Кто живет за бойней?»

Он смотрел куда-то поверх лейтенанта, ища на разноцветных этикетках за прилавком слово, знак себе в поддержку, и не видел, как у Копачиу от удивления округлился рот. «Ага, вон вы куда, за бойней! Недурно, недурно, молодой человек, совсем недурно, но, может быть, чересчур, а? Я вам советую не влипать. Пробовали тут и другие до вас, да вовремя отстали. Я вам советую не влипать».

Он спросил минеральной воды, выпил и забубнил что-то себе под нос, словно от него потребовали слишком многого или сил нет как разогорчили.

Викол Антим повторил свой вопрос, как будто не слыша лейтенанта, он хотел узнать и уйти, понимая, что долго ему в этой ситуации не продержаться, разговор о ней выше его сил.

«Старик Адам Максенциу, вдовец, Адам Антуза, старшая дочь, Адам Аритина, младшая. Я думаю, старик немного не в себе, но не в том дело. Если только он не прикидывается. Живут затворниками, и хотя об этом прямо не говорится, но они в нас вроде бы не нуждаются».

Викол Антим не понял. «Как это не нуждаются? И в ком это — в нас?» Копачиу расстегнул ворот — он начал потеть. «Ей-богу, отличная штука эта шипучка… А вот как. Не припомню случая, чтобы они явились во Владию — ну хоть за самой малостью. Раз в месяц, правда, они приходят и платят что положено, а раз в два месяца ездят в Город и покупают уж не знаю что. И точка. Черт их знает, как они ухитряются так жить, но мое мнение, я вам признаюсь как частному лицу, этот Адам — жулик, он башковитый мужик, а корчит из себя помешанного. Пренебрегают они нами, молодой человек, одно слово — пренебрегают. Я этого никому не говорил, одному инженеру, и вас предупреждаю: не нарывайтесь, ни к чему якшаться с такими, которые пренебрегают».

«А инженер, что сказал по этому поводу инженер Башалига?» — спросил Викол Антим, на самом деле думая о том, что взгляд Антузы, ее каждодневный взгляд адресован, оказывается, не ему, учителю Виколу Антиму, а всему миру. Она шла сквозь мир, ни за что не задевая, а ее — и она принимала это спокойно — могло задеть что угодно. Задеть, но не подорвать силу ее одиночества.

«Инженер? Он только головой покачал, то ли да, то ли нет, эти проблемы как-никак в моей компетенции, он не хотел на меня влиять, знаете ли. А я — я пока выжидаю. Что-нибудь да будет. Кстати, эта младшая, Аритина, ходит в школу, вот вы у нее и узнайте подробности». Последнее слово он произнес так многозначительно и таким вкрадчивым тоном, что Викол Антим тотчас понял: тут следует остановиться, кто-кто, а лейтенант Копачиу знал, как человеком завоевывается и как теряется свобода.

И когда они уже разошлись, лейтенант Копачиу крикнул ему вслед: «Чуть не забыл, если вас так заело — хотя, ей-богу, зря, — спросите у Кройку. Уж он-то знает про Адамов. — Лейтенант фыркнул. — У него два конька: букашки да эти Адамы, нашел себе занятие». И смачно, убедительно расхохотался.

Кройку Викол Антим не спросил; хотя это был единственный человек, к которому он ходил в гости, хотя они вдвоем просиживали часами в пустой школе — а это как-никак давало ощущение солидарности, — он не мог сказать, что сблизился с Кройку, он подозревал его в двуличности, сам не зная, в каком смысле; одним словом, что-то его удерживало. С лейтенантом Копачиу — другое дело, тот гнул свою линию, может быть, опасную, но захватывающую. Викол Антим угадывал за всеми его мелкими ловушками опытную и сильную руку, ее движения завораживали, и он чувствовал себя мотыльком, летящим на язычок пламени, пусть гибельный, но стоящий риска.

Кройку он не спросил, зато сам стал шпионить, просто-напросто шпионить за Адамами: взял под наблюдение их дом и участок с высокими мрачными амбарами и в самые призрачные, рассветные часы дожидался, пока Антуза выйдет из ворот, поправляя на плече сестры сумку с книгами.

Он с удивлением обнаружил за черным забором, окружающим участок, целый другой мир, забытый им по приезде во Владию. Он вступил в заросли кукурузы, не думая, чем это может обернуться, неудержимо, как будто шел на запах теплого хлеба, зашагал быстро, позволяя сухим листьям царапать себя по лицу, путаясь в кудрях гороха, в тыквенных плетях, крученых, желтых, шелк неснятых початков цеплял его за рукава и штанины, и ему нестерпимо хотелось разуться и босыми ступнями осязать сухую землю, устланную семенами и листьями. Огород Адамов оказался разбитым на крохотные делянки, и Викол Антим, хотя его познания в сельском хозяйстве были смехотворными, все же уловил в посадках определенный смысл, чуждый нормальным потребностям жителя Владии. С пепельной коноплей соседствовала зелень картофеля, лен вклинивался в пятачок земли, засаженный рапсом дразнящего янтарного цвета, который осаждал высокие стебли соседа дружным, напористым войском побегов с отягощенными соком плодами. Для винограда, главной культуры местности, не нашлось ни одного угла, так же как для цветов и кустов, все было выполото, взрыхлено и ухожено до отчаяния. Викол Антим не смог бы ответить, откуда в нем взялось это слово, но чувствовал, что оно подходит. Он вышел к веренице амбаров, сколоченных из таких же досок, что и забор, крытых толем, поставленных прямо на земле, отчего в них зияли дыры — на месте подгнивших и выпавших досок. Двери вместо замков придерживались гнутыми гвоздями. Снаружи эти мрачные и ненадежные строения выглядели руинами когда-то крепкого хозяйства, острия травы пробивались между досками. Викол Антим увидел слизня, ползущего вверх по стене, за ним тянулась блестящая дорожка, и было очень тихо.

Он заглянул во все амбары по очереди, внутри все оказалось до невозможности просто и примитивно: ткацкий станок, трепалки для пеньки, бидоны с краской, луковая шелуха и скорлупа орехов, сметенные в кучки подле сундука, полного грубых, зато прочных тканей, выше — связки лука и красного перца; пахло льняным маслом и коноплей, вымоченной в пруду, — сладкий запах гниющей древесины. Куски дубленой кожи, мотки проволоки и мешочки с семенами висели повсюду на десятках, на сотнях гвоздей, глубоко вбитых в дощатые стены. Все дышало титаническим усилием прожить тем, что дает огород, затраты труда были несоизмеримы с его плодами, все получалось топорным, убогим, но от всего здесь исходила такая сила, такое присутствие духа, что учитель истории содрогнулся перед этой твердыней, перед редкой стойкостью этих людей, намеренных отстаивать свое одиночество любой ценой — ценой самоизнурения. Кончиками пальцев он потрогал абу[4] и бурое сукно, сложенные в одном из углов, обвел глазами стружки, клочки бумаги и обрезки кожи, валявшиеся на полу, и подумал — больше по учительской привычке все классифицировать: «Натуральное хозяйство в чистом виде». И только потом осознал истинный смысл этих слов, истинный смысл этих угрюмых хранилищ и задрожал от сдерживаемого смеха. «Нет, кто бы мог подумать, самое настоящее натуральное хозяйство!» И он вспомнил, как лейтенант Копачиу сказал ему про Кройку, что у того два конька — букашки и Адамы. Конечно, вряд ли лейтенант знал, что такое натуральное хозяйство, и тем более вряд ли подозревал, что оно процветает у него под боком, но все же лейтенант Копачиу замечательный тип, раз он почуял, что натуралиста Кройку в равной мере интересуют и насекомые, и эти мрачные развалюхи.

И поскольку тайн для него здесь больше не оставалось, он перестал остерегаться, толкнул дверь и вышел, даже не притворив ее за собой. Его распирало от впечатлений — попадись ему кто-то на пути, он, пожалуй, не выдержал бы, сболтнул что-нибудь про Адамов. Но Владия уже, как обычно, опустела в этот утренний час.

На полпути он встретил Антузу, завидел ее издалека и заторопился. Возбуждение так захлестнуло его, что смыло все условности, с какими люди идут навстречу друг другу. Пройдя несколько метров, он почувствовал острую боль между лопатками, горло перехватило, он понимал, что это от волнения, молнии мыслей, десятки фраз проносились в мозгу, и вдруг он очутился лицом к лицу с ней, руки мешали, он спрятал их в карманы пиджака, выставив наружу большие пальцы. Антуза приостановилась, как будто хотела разминуться с ним, но ждала, чтобы он уступил ей дорогу. Она смотрела ему прямо в глаза, как змея смотрит на птицу. Викол Антим молчал и не смел отвести взгляда от глубины ее зрачков, последний шаг он сделал машинально, с четким ощущением того, что падает в омут, темный, как зелень ореха, и что сейчас его закрутит; ощущение было настолько ярким и сильным, что у него помутилось в голове и дурнота подступила к горлу. Он не двигался, не в силах стряхнуть гипнотический морок, большими пальцами он чувствовал жесткие швы пиджака, мимо прожужжала муха, где-то зашумел мотор, а он все не мог опустить взгляда, поглощенного зеленой ядоносной глубиной глаз женщины, стоявшей перед ним.

Не сморгнув, не вымолвив ни слова, Антуза легонько пихнула его рукой, учитель истории качнулся и медленно, до странности медленно переломился в коленях и повалился набок, не взметнув при этом ни пылинки. Лежа, он видел снизу, как она уходит, не касаясь подошвами земли, не колебля травы, не поднимая пыли, и позже, оглядывая свое платье, чистое, без пятнышка, понял, что он не оскорблен, а наказан за то, что дерзнул войти в кукурузу на огороде Адамов, глазами, свыкшимися с миром Владии, посмел шарить по темным недрам другого мира за стенами крытых толем амбаров.

И в эту ночь, так и не заснув, он уразумел еще одну вещь. Прав лейтенант Копачиу: всем, что они есть, и всем, что они делают, Адамы бросают вызов укладу жизни Владии. Но любопытно, что это стало раздражать и его, как будто и он сам естественно принял уклад странной для него владийской жизни.

День как-то вдруг кончился, и около пяти Викол Антим испытал нешуточную тревогу. Все-таки предложение инженера было не из обычных, пожалуй, оно могло бы вывести его из оцепенения, хотя и сладкого, но очень смахивающего на капкан — чем слаще приманка, тем коварнее челюсти. Он стоял за дверями виллы, смотрел сквозь стекло, закатное солнце зажгло витраж, и большой холл за его спиной ожил и повеселел. Викол Антим казался себе нелепым в высоких сапогах, одолженных у Кройку. Тот отдавал их скрепя сердце, он ходил в них по огородам «за букашками», и, может быть, ему так тяжело было с ними расставаться потому, что резиновая обувка стала как бы частью его хрупкой натуры, частью мира, который открывался ему одному, разрастаясь и клокоча: гусеницы, виноград, первичные проявления жизни. Викол Антим попытался его успокоить: «Не волнуйся, старик, я их не порву, ничего с ними не будет, мы едем на машине». И тогда Кройку двумя пальцами взял сапоги, протянул ему и, лишь бы поворчать, буркнул: «Это не охота, а чушь собачья, на машине». Викол Антим засмеялся: «Брось, на то и цивилизация, а ты застрял в каменном веке!» И вот он ждет Башалигу и не представляет себе, как же будет выглядеть эта самая охота.

Газик остановился у ворот. Он услышал клаксон и неторопливо вышел, как бы убеждая себя, что суетиться нечего. Затылком он чувствовал взгляд К. Ф., но не обернулся, он привык. Чужие сапоги были ему великоваты, нога в них елозила, он шагал, стараясь не наступать на колючки, разросшиеся между камнями. Влез на заднее сиденье рядом с Копачиу. Башалига был за водителя. Налегая грудью на руль и повернув голову, он встретил учителя улыбкой. Копачиу, одетый в штатское, сидел, не похожий сам на себя: этакий застенчивый добряк, ни следа того сплава собранности и развязности, который придавала ему форма в часы дежурства. Он держал на коленях охотничью двустволку и, заметив, что учитель смотрит на нее с любопытством, шлепнул ладонью по темному гладкому прикладу. «Бельгийская, дай, думаю, возьму, чего ей зря висеть в гостиной, правильно?»

Викол Антим кивнул. Но, когда машина направилась по глухой дороге к бывшей помещичьей винодельне, он не смог сдержать возглас удивления. Башалига услышал и, не оборачиваясь, стукнул кулаком о борт машины, привлекая к себе внимание. «Попробуем здесь, света пока достаточно, все видно, стреляйте на здоровье. — И через несколько десятков метров: — Только не укокошьте кого-нибудь. Это серьезно, молодой человек, даже Копачиу вас не вызволит из такой передряги». Приглушенно хмыкнул и забарабанил ребром ладони по зеленой жести борта, отбивая ритм. Затормозил он круто и, нагнувшись, вынул из-под сиденья карабин устаревшей конструкции. Солидное ружье, надежное, подумал Викол Антим, но на зайцев с таким не ходят. Тут нужна дробь. Заяц бежит, а его настигает пучок раскаленных дробинок. Это Викол Антим вычитал в одной книге, а он любил хранить верность прочитанному и всегда радовался, открывая в реальности что-то, так или иначе совпадающее с миром его книг.

Он вышел первым, огляделся, они находились в широкой долине, гребень холма вырисовывался четко, голый, без кустов, в щетине травы. Викол Антим даже не подозревал о существовании во Владии уголка, где никто не попытался насадить виноградник, тем более на таком удобном склоне. Башалига заглушил мотор, слышно было, как он спрыгнул на землю, крякнул, потом хлопнула дверца. Копачиу последовал за ним, и они оба подошли и встали рядом с Виколом Антимом, прищуренными глазами озирая скат холма. «Лучше бы на пашне, — сказал Копачиу, — за зайцами оно лучше на пашне». Башалига отмахнулся. «Оставь, мне виднее. Молодой человек, так вы что, берете карабин или бельгийку?»

Викол Антим оглянулся на ружья, прислоненные к переднему колесу машины. Карабин показался ему зловещим, как будто сама смерть засела в линии вороненого ствола, и он выбрал двустволку. «Охотничью, пожалуй. — Примолк на секунду. — Как-то здесь больше подходит охотничья».

Башалига сходил за двустволкой, раскрыл ее и, перекинув через согнутую руку, подошел к Виколу Антиму, шаря по карманам. Вытащил два патрона, два крепыша с розовым ярлычком на картоне, протянул их Виколу Антиму и сказал: «Пошли».

Копачиу вскинул карабин на плечо и нагнулся. Подобрал с земли сухую ветку и хлестнул по капоту машины. «Пошли».

Викол Антим зарядил двустволку и, держа ее дулами вниз, двинулся к кустам. Он был уверен, что никакой живности здесь нет, тем паче настоящих зайцев. Впрочем, он вообще не предполагал, что в одном с ним мире может существовать что-либо подобное. Он рассеянно шагал, не обращая внимания на голубые репьи, цеплявшиеся за штанины, на колючки и сучки под уступчивым каучуком подошвы. Солнце зашло, но свет еще держался — тот ясный свет, который гаснет разом, сменяясь не темнотой, а мраком…

Крепко пахло влажной землей, листьями, древесной корой. Башалига окликнул его: «Мы с лейтенантом Копачиу берем вправо. А вы, молодой человек, идете прямо и, если до середины склона ничего не попадется, возвращаетесь. Там поглядим».

Викол Антим получил еще четыре патрона и опустил их в карман, они оттянули ткань приятной, успокоительной тяжестью. Подождал, пока инженер и лейтенант растворились где-то справа, и начал подъем. Он думал, что дойдет быстро. Если не до верха — а хорошо бы! — то по крайней мере туда, куда ему сказал инженер. И поскольку он был один, он чуть ли не бегом припустил вверх по косогору, спотыкаясь чаще, чем можно было предположить. Он лез вверх, согнувшись, хватаясь за зеленые ветки кустов, наступая на муравьиные кучи. Очень скоро у него запылали щеки, кожу жгло от укусов, над верхней губой выступил пот. Он запыхался, и воздух казался ему колючим, хотя стоял тихий, золотистый, нежный вечер осени. Он остановился, только когда ясно услышал свое дыхание, перекрывавшее шум шагов. Глянул вниз — он забрался довольно высоко, машина едва различалась в яркой зелени, он был один; задрав голову, он с удивлением обнаружил, что до середины холма еще идти и идти. Он пошел медленнее, стараясь выровнять дыхание. Удавалось с трудом. Очень хотелось услышать какой-то другой шум, кроме шороха травы под сапогами или собственных всхлипов, когда он ловил раскрытым ртом воздух. Он наметил себе тонкий белый ствол, потом кочку, потом багряный куст и миновал их по очереди, но его не покидало странное ощущение, что все так же нечетко виднеется машина внизу, в долине, и что расстояние до вершины не убывает. Тогда он решил, что попал в зону, где пространство устроено особо, стоит перейти ее границу, и всякое перемещение становится действительным только для твоего организма, а внешние мерки исчезают. Наверное, надо добраться до другой границы и пересечь ее, чтобы стало можно идти, мерить, сравнивать. Но как, как до нее добраться, если на его путь уже легла тень нулевой зоны? Он почти верил, что вступил в этот зачарованный пояс, и уже обдало его волной тревоги — а вдруг не смогу вернуться? — когда он понял, что ему не дойти до вершины, казалось бы, столь доступной, и не дойти потому, что он уже хочет вернуться, потому, что его уже беспокоит, вернется он во Владию или нет. Он остановился и вгляделся в ту сторону, куда скрылись Башалига и Копачиу. И тут вниз по склону покатилось рыжее пятно, заяц, ради которого он проделал весь этот путь, он вскинул ружье и выстрелил. Отдача, резкий запах пороха — лучшей встряски не придумаешь, — он не попал, наверное, не прицелился хорошенько, да и стоял далеко; он еще несколько раз вскинул ружье, чувствуя себя настоящим мужчиной. Прильнув щекой к теплому дереву, держа палец на взводе, он ощущал силу ружья, свою силу, готовую нанести удар. Не удержался и выстрелил еще раз — в белый и тонкий ствол, по которому мерял свой путь наверх. Спустился и вложил палец во влажную рану березы. Попал, попал — и это было изумительно. Он раскрыл ружье, и пустые гильзы вывалились ему под ноги, сталь нагрелась, он перезарядил и неторопливо двинулся дальше. Кажется, Башалига был прав.

Откуда-то сверху раздались голоса. Его спутники быстро спускались, упираясь каблуками в землю, чтобы не поскользнуться. Копачиу держал карабин наперевес, как солдат на маневрах. «Эй, молодой человек, прикончили зайца?»

Он сделал им знак рукой, что нет, но огорчения его лицо не выражало, скорее удовольствие, и он знал, что выглядит как охотник. Башалига рассмеялся. «Что я говорил, не так-то это просто, молодой человек, не так-то просто». А за ним зашелся от смеха и Копачиу. Викол Антим не понимал, над чем они так аппетитно хохочут, но, тоже со смешком, бросил уже на ходу: «Что ж вы хотите, самого первого, первого трудно, разве что какую-нибудь бестолочь». И Башалига подхватил: «Именно, ишь, черти косые, именно так!»

По дороге вниз Викол Антим расстрелял все свои патроны. Хоть раз-то он должен был попасть в рыжее пятно, выскакивающее из своего сырого убежища под кустом. Должен был, а не попал ни разу. Башалига приговаривал: «Мы их всех там спугнули, стреляйте, молодой человек, только аккуратнее, ружье у вас нежное». Викол Антим попросил еще патронов, долина гремела и грохотала. А он уже догадывался, что ни бельгийская двустволка, ни уверенность в себе — ничто не поможет ему уложить хотя бы одного из зверьков, скачком вылетающих из тьмы и во тьму возвращающихся.

Они добрались до машины, когда настала ночь, глаза привыкли к темноте и различали контуры предметов, но все же была ночь. Викол Антим сел сзади, держа ружье между колен, втягивая в ноздри резкий запах пороха. Башалига сделал знак Копачиу сесть рядом с ним. «Карабин возьми на колени». Копачиу сел. «Дело сделано, двинулись…»

Инженер обернулся к Виколу Антиму: «Бывает, молодой человек, вечная, черт возьми, история».

Заработал мотор, машина тронулась с зажженными фарами. Викол Антим ничего не понимал. Башалига взял куда-то вправо, шаря фарами по ольшанику. Резко свернул и начал подъем. Это оказалась заброшенная дорога, вернее, только следы бывшей дороги, тропа, но мощная машина, хоть и с натугой, преодолевала метр за метром. Потом тропа расширилась, они пересекли наконец границу кустарника, и перед ними открылся лысый гребень холма, они медленно ехали к вершине, подминая траву, объезжая пни и кочки, медленно, но верно. Башалига смотрел налево, Копачиу направо. Викол Антим услышал, как Копачиу шепчет: «Потише, потише», — и тут он тоже заметил впереди зайца, который застыл на задних лапах, прислушиваясь к рокоту мотора, ослепленный светом фар. Он был рыжий, как и те, в которых стрелял Викол Антим, может быть, даже один из них, но сейчас он стоял столбом, шерстка на кончиках ушей шевелилась, голубоватое сияние очертило вокруг него заколдованный круг и парализовало. Копачиу взялся за карабин, сухо клацнул курок, лейтенант выстрелил. Зверек вскинулся в отчаянном прыжке, издал тонкий всхлип, как будто заскулил щенок, и Викол Антим увидел, как у него последний раз дернулись задние лапы. Копачиу сказал: «Сходите за ним, только смотрите не замарайтесь».

Викол Антим вылез, подошел к лежащему зайцу, у того были открытые черные глаза. Викол Антим взял его за уши и поднял. Заяц был тяжелый, лапы свисали до земли, он доволок его до машины и, кинув внутрь, услышал глухой стук. Башалига крикнул: «Залезайте, молодой человек, еще не все!» Он влез и сел, поеживаясь, за спиной у Копачиу, который перезаряжал карабин. Он радовался, что не придется возвращаться домой с пустыми руками. Подстрелят ли они столько зайцев, чтобы и на его долю достался один, он не знал, но все равно радовался. Теперь он глядел в оба, следил за краями освещенной полосы и несколько раз дернулся было, но Башалига цыкал на него: «Сидите смирно, это пень, это куст…» Он разволновался и даже забыл о своем недавнем позоре, охота, как видно, только началась, и он ликовал. Копачиу настрелял таким образом полдюжины зайцев из тех, что замирали в заколдованном круге света под чарующий стрекот мотора.

В машине сделалось так тесно, что Викол Антим упирался носками сапог в последнего зайца и по дороге домой, всякий раз когда его на ухабах бросало вперед, чувствовал, как коченеет чужая плоть, и у него было ощущение, что жизнь исподволь, медленно оставляет тело и что тогда, когда звери падали, смерть не наступала, а только начиналась, осуществляясь в этом их последнем пути.

И пока длился этот путь, Башалига успел растолковать Виколу Антиму, в чем дело. «Выигрывает тот, у кого козыри. Когда заяц бежит, а охотник на месте — вы видели, что получается. Мы сделали наоборот. Что вышло, вы тоже видели». И добавил, тыча большим пальцем через плечо: «Если примешь их условия, потеряешь время, а другой раз и кое-что еще, а если заставишь их принять твои, они расстаются со шкурой».

Он посигналил для виду, а Копачиу принялся свистеть. Когда подъехали к вилле, Викол Антим протянул ружье лейтенанту. «Это было великолепно, я даже не ожидал». Башалига кивнул. «Я того же мнения, молодой человек, в высшей степени поучительно, не так ли?» А Копачиу добавил: «Доброй ночи», — и означать это могло что угодно. Не успел Викол Антим открыть ворота, как машина подрулила задним ходом, и из-под отстегнутого брезента в уличную пыль вывалились все шесть зайцев. Викол Антим оторопело взглянул на черные трупики и не нашел, что сказать, а Копачиу приподнял угол брезента: «В знак внимания от инженера Башалиги. Он говорит, что вы можете с ними делать все что угодно, хоть раздарите».

И подмигнул. «Сущий дьявол этот инженер Башалига, представляете, он говорит, что раз поучительно, так должно быть поучительно до упора. Этот фокус с зайцами в его вкусе. Я так думаю, вы можете даже не считать себя обязанным». Он задрал голову к небу: «Да, поздновато, молодой человек, но великолепно было, а?»

Викол Антим не отозвался, он стоял у ворот, совсем один, глядя на шестерых зайцев, убитых Копачиу из карабина, чужие сапоги промокли, то ли от пота, то ли прохудились, и не было сил. Копачиу шлепнул рукой по брезенту. «Пока, и не дуйтесь, можете их отдать кому хотите, никто вам слова не скажет. Только смотрите, молодой человек, не навредите себе. Здесь, во Владии, любой пустяк…» Машина рванула, и Викол Антим не расслышал конца, стало так тихо, как бывает только в глуши, осенью, когда все кузнечики умерли.

В несколько присестов он перетащил зайцев в сарай подле одного из заброшенных домов, которых было много в этом конце города. Его передернуло при мысли, что через день или два их учуют собаки и по улицам будут валяться клочья рыжей шерсти.

Вконец измучившись, он уснул одетый, а когда на другой день проснулся около полудня, пришел к выводу, что охота может вымогать настолько, что потеряешь чувствительность к вещам, по сути своей для тебя ужасным. Например, выстрелить в зайца, который поджидает тебя на задних лапах, обмирая при твоем приближении, цепенея от желания понять, что происходит.

Перед ужином он вернул сапоги Кройку и, когда тот спросил: «Ну, как?» — ответил коротко, не то чтобы недовольно, а словно изымая себя из вчерашней жизни: «Поучительно, а как иначе, очень поучительно».

Кройку взял сапоги, завернул в газету и, когда Викол Антим уже выходил, сказал ему вслед: «Вероятно, так оно и есть, коллега, потому что Михэлчану пару лет назад тоже вот этак пошел на охоту, и когда я его стал спрашивать, что да как, он ответил мне в точности как ты. Хотя, в конце концов, охота есть охота, и ничего более».

Викол Антим был уже за дверью и, возможно, ничего этого не услышал.

Перевод А. Старостиной.

БЕДРОС ХОРАСАНДЖАН

Люди кругом торопятся, спешат по своим делам. А у старика извозчика умер сын. Бедняга не в силах сдержать свое горе и готов рассказывать о нем первому встречному. Да где найти добрую душу, того, кто посочувствует и молвит ласковое слово? И тогда чеховский герой (помните этот рассказ?) изливает свою душу лошади. Только у лошади и хватает терпения часами выслушивать человеческую исповедь.

Я вспомнил об этом потому, что в наш сложный век технического прогресса и нравственного разложения каждый мечтает найти свою лошадь, способную выслушать то, что скопилось у него в душе. Поверив в могущество и безграничность собственных сил, человек в то же время стал более ранимым. «Нам следует быть добрее друг к другу и не забывать о душе в оглушительном грохоте века высоких скоростей. Люди всегда должны помнить о том, что они люди. Ведь каждому из нас суждено прожить на земле только единожды. Так давайте же понимать и ценить друг друга». Примерно с этими словами обращался Василий Шукшин к жителям Белозерска, наблюдавшим за съемками фильма «Калина красная».

В погоне за красивыми вещами и сытной пищей мы обязаны не забывать, во имя чего и как следует жить. На протяжении всей своей истории человечество задавалось этими вопросами. Но, может быть, кто-нибудь все-таки ответит на них, поговорив хотя бы с лошадью.

Перевод Н. Чукановой.

ЛОМТИК СЛОЕНОГО УТРА В МАКОНДО

Не знаю, что произошло на планете, но, судя по моему городу, весь мир поголовно читает Борхеса и Маркеса.

Латиноамериканцы вторглись после войны на наш старенький континент, выгрузив со своих кораблей виртуозной техники футбол, танец самбу, кофе в зернах, огонь в крови и под конец — пышную сдобу романа, от которой все поторопились вкусить.

Испания со своим языком и со всем прочим послужила только мостом. Переводы разошлись, как теплый хлеб, среди одиноких женщин и бравых студентов. В Европе и в моем городе. Воротишь нос от «Осени патриарха» или от «Вавилонской библиотеки»? Стендаль и Флобер, говоришь? Значит, ты отстал от века и зря получаешь жалованье.

Так многие мои соседи, не очень твердо представляющие, где это — Латинская Америка, приобрели там добрых друзей. Стариков, юношей, офицеров, сто лет одиночества и даже красивых женщин. Знак того, что сближение между людьми — вопрос не географии и календаря («В этом году весна у нас ранняя, подснежники зацвели к тридцатому февраля»), а душевной расположенности, культуры. И усилия — в духовном плане. Все-таки.

Я никогда не бывал в Макондо. А кто побывал, говорят, что ничего особенного. Имя Эрендира звучит, на мой слух, довольно дико. В моем городе его не носит никто, потому что в фильмах, которые у нас крутили, персонажей с таким именем не попадалось. Борхеса я видел только на фотографии. Он был в очках и произвел на меня впечатление человека очень душевного. Жаль, что ему отказали в Нобелевской премии. Так же как Благе[5].

При всем том, но больше всего летом, ближе к его концу, что может быть лучше, чем ломоть спелого красного арбуза! Погрузившись в него по уши, капая на рубашку, я утоляю свою жажду путешествий. Я смакую Габриэля Гарсию, палец о палец для этого не ударив, ни на миллиметр не стронувшись с места. Похоже, что Латинская Америка гораздо ближе, чем мы себе представляем.

Потом приходит осень, дожди нависают над низиной за Броштенами, журавли бесконечно тянутся через границу, и мое сердце становится все меньше, все меньше. Теперь Макондо — не более чем химера. Сидя у печки, мы перебираем все, что ушло за год. За годы…

У меня была собака по имени Улис. Именно так, как вы видите, с одним «с». Пес ничего не знал о Гомере и господине Блюме. Он был дворнягой чистой воды, бесприютным и беспризорным, но стал моим. Он нашел покровителя. Это не так уж мало, если у тебя нет ни родных, ни друзей. Он был один как перст и с дефектом зрения — в память о бурной молодости. Он любил читать, то есть читал я, а он слушал. Его это устраивало. Он щадил свои слабые глаза. Так же как Борхес.

Ел он мало, а по вечерам мы вместе гуляли. Особенно хорошо у нас гуляется после дождя. Как и в Макондо. Мы отдавали предпочтение улицам плохо освещенным, где больше деревьев и меньше шума. Мы уважали молчание друг друга.

Во время наших промакондовских прогулок весь мир смотрел телевизор или читал Маркеса и Борхеса. И мой город не отставал от мира. Улицы были счастливы, что могут отдохнуть.

Улис умел лаять, но никогда этого не делал. У него был врожденный такт. Он все понимал, и ему можно было открыть душу с уверенностью, что он тебя не предаст.

Он ложился спать рано, чтобы не нарываться на замечания. Он был сыт добрыми советами насчет того, как надо жить. Я думаю, что постоянная оглядка на меня и на латиноамериканскую литературу давала ему ощущение опоры. Он смотрел в будущее с оптимизмом.

Может быть, я тут что-то напутал, не знаю.

Наступил день, когда моего Улиса отравили соседи. Люди, мое, не его племя. У них была породистая собака, утомленная триумфами и международными наградами, и они ревностно блюли благородство ее кровей. Кажется, завязывалась скромная история любви, о которой Улис не хотел болтать. А ведь, может быть, мне удалось бы как-то помочь ему и его подруге. Но соседская семья, будучи во власти не то что католических догм о браке и разводе, а скорее пережитков буржуазной морали, отравила дерзкого влюбленного. Как и в трагедиях Шекспира, смерть не разрешила ничего.

Началась, разумеется, столетодиночественная война, продлившаяся до зимы. «Надо уметь и забыть, и простить». Не знаю, ушла в монастырь или нет добродетельная собака, сохранившая в чистоте свою родословную, но в Макондо, далеко от моего дома, впервые пошел снег — снег по Улису. Дальнее небо приняло часть моей боли, лишний раз подтвердив, что человеческие переживания, в общем-то, одни и те же на всей земле.

Теперь по утрам меня некому будить. Внутри живой материи существует такая осечка — смерть. Поэтому я солидарен даже с акулами Карибского моря. Без малейшей неприязни к их дурной славе.

У меня тоже есть свои недостатки.

Я живу с ощущением, что земной шар слишком кругл, чтобы его можно было раскатать, как дорожку. С ощущением — иногда, — что я держу его на ладони. Конечно, любому школьнику ничего не стоит уличить меня в невежестве: «Такой большой и такой глупый». А кто-то скажет, что это все риторика и что сила слов сейчас под большим сомнением. «Нам нужны дела, мы устали от благих намерений».

Когда я смотрю в зеркало, я вижу лицо человека, который меньше всего похож на меня. Кто бы это мог быть? Тогда я сажусь за Борхеса и Маркеса, пытаясь найти у них ответ.

Напрасно.

Все запутывается еще сильнее, вопросы повисают в воздухе. Ломтик слоеного утра в Макондо говорит мне гораздо больше о дожде и обо мне самом. Не там ли ответ? Не знаю.

Перевод А. Старостиной.

ИСХОД КАНИКУЛ

Понедельник

Вечером, попив чаю, он стал прибираться перед сном. Телевизор кончился. Он открыл окно, проветрить на ночь, постелил постель и понес на кухню поднос с сахарницей и чашкой. Включив свет, вскрикнул «а!» и выронил поднос из рук. Чашка со звоном разбилась.

С плиты метнулся прочь мышонок.

Он нагнулся за сахарницей, подносом. С чего начать? Оглянулся с опаской, не за спиной ли мышонок, не кинется ли на него?

У мышонка, наверное, были такие же мысли.

Он поискал глазами какой-нибудь предмет для защиты. «Ишь, затаился…» Взял веник и подмел с полу осколки. «Этого мне только не хватало. Надо его поймать, стыд какой. Мыши в доме. Откуда он взялся!..»

Он походил по кухне, пиная ногой шкафчик, плиту, помойное ведро, холодильник, чтобы спугнуть зверька и заставить его показаться.

Потом махнул рукой. Погасил свет и вернулся в комнату. Что прикажете делать? Он пришел к выводу, что мышонок забрался с улицы по виноградным плетям. Больше неоткуда.

«Ясное дело. Не спорами же они размножаются. Вот я завтра спрошу на работе, откуда могла взяться на четвертом этаже мышь». Он лег, закрыв дверь в комнату, из страха, как бы непрошеный гость не пожаловал ночью к нему.

Вторник

Отсидев на службе положенные часы, выслушав чужие новости про покупки и про детей и сам рассказав о вчерашнем происшествии, он получил консультацию, что можно предпринять против незаконного мышиного вторжения, и пошел по магазинам искать ловушку или отраву. Он потратил чуть ли не весь вечер, прежде чем нашел подходящую мышеловку. На самой Пьяца Матаке. Съел пирожное со взбитыми сливками и выпил лимонада. На радостях.

Вернулся домой окрыленный и установил мышеловку на кухне, не сомневаясь, что его новый знакомец обнаружит себя именно там. На ночь прочел несколько страниц и, довольный, уснул. «Попался, голубчик…»

Спал он очень хорошо.

Среда

Утром, едва проснувшись, бросился на кухню к мышеловке. Мышеловка была пуста. Он выругался: «Хитер, проныра. Сало стащил и смылся», — но не без тайной радости, что пронесло. Порассматривал стальную штуку, которая должна была убить зверька. Представил себе такую же, но большую, на человека. «Да… Так нечестно…» Взял мышеловку и выбросил в помойное ведро.

На службе он снова кое с кем проконсультировался. Все записал, чтобы ничего не упустить. По новой методе следовало действовать не силой, а хитростью. Понадобится палка, орех, глубокая тарелка и кусок свежего сыра.

«Они выходят на запах…»

Еле высидел день, так ему не терпелось добраться до дому и поставить хитрую ловушку. На этот раз в чулане за кухней. «Может, он здесь шастает?» Раскрыл еще и пакет с манкой, чтобы искушать неприятеля.

Вечером он ждал звонка: встретил на улице бывшую сослуживицу, она сказала, что очень рада его видеть. Но никто ему не позвонил. Телефон молчал. По инерции. Он мог бы и сам, конечно, набрать номер приятельницы. «Нет, какая там приятельница, просто работали вместе, подумаешь».

Он не стал звонить.

Вымыл голову и отметил, что уже поздно, а так ничего и не произошло. А что должно было произойти? Чему вообще происходить?

Время шло кое-как. Он все время думал, как там мышонок, почему его не видно. «Неужели удрал? Значит, я зря старался?.. Нет, он должен быть где-то в доме…»

Включил радио и прочел под музыку несколько страниц из книги. По телевизору нечего было смотреть. Даже он, не очень-то привередливый, глотающий все без разбору, не вынес мексиканского мюзикла. Выключил радио, закрыл книгу. Лег спать после того, как убедился, что волосы высохли.

Ночью сквозь сон он услышал слабые подозрительные шорохи. Приподнялся на локтях. Действительно, что-то шуршало.

Он зажег настольную лампу. Тишина. Никого. Он один. Посмотрел на будильник. Третий час. «Разгуливает, как у себя дома… Ну, я до тебя доберусь! Отравы еще не отведал?»

Хотя ему было лень, он вылез из постели. Нащупал ногами тапочки и пошел проверить. Таблетки, которые он достал в одном институте через посредничество своего знакомого, лежали целехонькие. Никто их не тронул. «Смотрите — осторожней, яд, доза смертельная даже для человека», — предупредили его. Он почесал в затылке и усмехнулся.

«Умеет спасать свою шкуру этот мыш… Честное слово, он начинает мне нравиться. Смышленый, черт… Пожалуй, есть чему у него поучиться…»

Он забрался в постель и тут же крепко уснул, как спят уставшие мужчины. Мыш задал ему хлопот. Но зато он чувствовал себя нужным, при деле. Разве допустимо, чтобы в его доме завелись мыши? Его уважают на службе, он отличный хозяин, эталон аккуратности. Каждая вещь у него знает свое место. От бутылок с вишневой наливкой до последней тряпки. Беспорядка он не потерпит.

Четверг

Ничего нового. Мыш не сдался. Больше того, верх нахальства, сгрыз сыр из своей новой ловушки. Он посмеялся успехам мыша. «Вот черт, мыш-то каков! Просто становится его жаль… А прикончить все равно придется. Никуда не денешься…»

Он был в таком замечательном настроении, что на работе что-то заподозрили. Сослуживцы привыкли видеть его сдержанным, знали, что жизнь у него нелегкая: больная мать и прочее, словом, радости мало.

«Что случилось? Отчего вы такой веселый?»

Он ответил уклончиво, решив на будущее держать себя под контролем. «А то все на физиономии написано». Любопытствующие поскучнели, отвязались.

Он купил бутылку сухого и кусок тыквы. «Проявлю широту, раз у меня хорошее настроение, хотя бы на вечерок оставлю мыша в покое…» Отрезал для него кусок сыра, а ядовитые таблетки сложил в жестяную коробочку и припрятал.

«Пусть будет борьба на равных. Мы оба дадим себе на сегодня роздых…»

И занялся готовкой. На ужин, смакуя, поел печеной тыквы, запивая ее сухим вином. Расслабился. Сварил кофе и позвонил своей бывшей сослуживице. Не застал дома, но ее мать сказала, что она скоро придет. «Ага…» Однако во второй раз не позвонил.

Выпил кофе на балконе, хотя тяжелые тучи наползали на город. Потом пошел взглянуть, как там мышиный сыр. К его изумлению, мыш все съел. «Потрясающе! Какой умный парень! Вот тебе и мыш, прямо зависть берет…» И он лег спать. «Похоже, что мы подружимся…»

В порядке гипотезы, конечно.

Пятница

Постный день и зарплата. «Две сотни — долг, это за телефон, это на жизнь… Да-а…»

Служба. Однообразные часы. «Алина на той неделе родит…», «А если еще подлить ананасного соку…», «Я тебе говорю, Тэнэсеску без мыла всюду пролезет…»

Он вернулся домой поздно. Был в кино. Раз в неделю он ходит в «Патрию» по абонементу, все равно на какой фильм. Поел в экспресс-кафе, так что дома осталось только выпить чаю. Травяного: и вкусно, и полезно для желудка.

«Все, каникулы кончились, сегодня я ему снова подложу отравы, посмотрим, что он будет делать. Как выкрутится…» Кусок сыра на тарелочке оказался нетронутым. «Сбежал, бросил меня, а я-то дурачок, так легко привязываюсь… Ну, конечно, оставил балконную дверь открытой, он и сбежал, проныра. Плюнул в душу…»

От расстройства он уронил банку с черешневым компотом. У него был талант зацепляться за гвозди, разбивать, проливать, вымарываться. Пустяки, конечно, но при такой любви к порядку и аккуратности эти происшествия выбивали из колеи, съедали драгоценные минуты жизни.

«Ну, попадись ты мне только…»

В ярости он разложил отраву по всему дому. Даже в комнате. Даже в ванной. Он больше не боялся мышонка. Он его уничтожит. Избавится от этой постоянной угрозы.

«Думаешь, меня можно морочить до бесконечности?»

Позвонил знакомый, предложил пойти завтра на экскурсию. Он отрезал, что ему не до экскурсий, есть дела поважнее.

«Спасибо в любом случае, что ты обо мне вспомнил…» Жалко, что пришлось отказаться. Такие предложения он получал не часто.

«Пакостный какой день, слава богу, что кончился…»

На ночь он не развернул даже газету.

Суббота

Встал несколько позже обычного. Был выходной день. Умылся, съел легкий завтрак, выкурил сигарету, прослушал последние известия и занялся кардинальными поисками мышонка, решив выгрести все углы.

«Все равно надо было навести порядок… Если он и сегодня не появится, значит, его в доме нет, и вопрос исчерпан. Можно спать спокойно…»

Хороший предлог для генеральной уборки. Он выбил ковер. «Какой денек прекрасный… Настраивает на работу…» Вымыл линолеум на кухне.

К вечеру он падал с ног от усталости, но дом сиял чистотой. Вся мышиная отрава, все ловушки полетели в мусорное ведро. Мыш его оставил. Наверное, сбежал накануне, когда он забыл закрыть балконную дверь.

«Я не способен удержать даже мышонка. Вот так-то. Признаю свой крах… Жизнь продолжается… Надо жить…»

Он хотел было снова позвонить той знакомой. Но передумал. В досаде долго курил.

Он заснул скорее, чем ожидал.

На рассвете зазвонил телефон. «Это еще кто в такой час? Вроде некому. Неужели она? Нет, быть не может…»

В самом деле, кто-то ошибся номером. Заплетающимся языком просил прощенья: «Прости, друг…» «Ничего, ничего, бывает…» — процедил он, злой спросонья.

Поплелся в ванную, зажег свет, взглянул в зеркало, решил выпить глоток воды. Странные звуки привлекли его внимание. Он обернулся.

По ванне прыгал мышонок. Он в панике отпрянул к двери. Кровь ударила в голову. «Вот ты где был, проныра… Вернулся… Шастаешь по трубам? Окопался? Приходишь, когда вздумается? Нравится меня морочить, да?..»

Как быть? Он растерялся. Как всегда, его застали врасплох. Он вообще не отличался быстротой реакции. Это было не раз проверено.

Снял гибкий душ и пустил теплую воду.

«Главное, соблюдать дистанцию. Посмотрим, как это ему…»

Он колебался: нападать или защищаться?

Мышонок заметался по ванне из конца в конец. Силился подпрыгнуть, но борт был для него слишком высок. Осажденная крепость. Шансов на спасение нет. Он знал это, предчувствовал неизбежный конец. Поэтому и пробовал перемахнуть через край ванны.

Из последних сил.

Напрасно.

Струя воды, все горячее, неотступно преследовала его, затрудняя движения. Шерстка намокла, вода действовала быстро.

Мышонок уже еле передвигался. Что-то похожее он видел по телевизору. Пожарники, сильная струя воды. Люди, разбегающиеся в разные стороны. Травля.

Он дрожал всем телом не хуже мышонка, не зная, что же дальше.

«Зачем ты явился, а? Что тебе от меня надо?..»

Он мог просто выгнать мышонка, выбросить с балкона, но тогда пришлось бы взять его в руки — а вдруг тот зашевелится, бр-р! Он схватил пластмассовый тапок и ударил мышонка с яростью, рассчитанной на медведя.

«На, на… Вот тебе… Ты нашел, что искал! Сладкой жизни захотел? Покуражиться надо мной захотел? Получай…»

Не стоило смотреть на результат. Он отвернулся.

Ужас. Он пошел на кухню, взял тряпку и вынул мышонка из ванны, но несколько капель крови осталось на дне.

«Кошмар… Какое варварство…»

Он сунул убитого в помойное ведро.

Вернулся в ванную, открыл окно. Зеркало запотело от пара. Он задыхался. Все пахло кровью и смертью. В висках гудело, во рту было горько и солоно. Он стал мыть ванну. Но пятна как будто не отмывались. Он тер с ожесточением, сыпал порошок. «Отойдут, должны отойти… Я не смогу больше залезть в ванну… В эту ванну…»

Он выскочил на балкон. Прохладный воздух ударил в лицо. Чуть отдышался. Лег досыпать взвинченный, в ознобе. «Дурацкий случай!..»

Воскресенье

Проснулся поздно. Часть выходного уже прошла. «Какое начало…»

Он представил себе расправу с мышонком. На рассвете совершено преступление, а миру хоть бы что.

Он выпил кофе. Сбегал в магазин, перед самым закрытием. Ему повезло. Обслужили. Персонал магазина его знал. Он вышел в числе последних.

Вернулся домой. Вынес мусор.

На душе скребло, он не мог есть. Надо выпить. Все равно что. Его мутило, он был мерзок сам себе.

Как он мог убить мышонка? Так привязаться в кои-то веки и… «Нет… Да… В общем… Надо жить…»

Посмотрел в зеркало. Какое страшное, злое стало лицо! На нем как будто написано: «Одиночество — не очень-то хороший щит. Ты жалок… Может быть, поэтому тебя никто не ищет…» Он метался по дому, не находя себе места.

Другие подробности неизвестны. Вполне возможно, что он выпил немного водки, накурился.

Вечером открыл окно, взглянул на небо и шагнул в пустоту, стиснув зубы.

«Не закричу… Хоть раз в жизни не буду мразью…»

Исход каникул

Соседи засвидетельствовали, что он упал с подоконника. Следствие предположило несчастный случай. Человек хотел поправить занавеску и упал. Умысел? А кто подтвердит? Разве что зеркало.

Квартиру получил очередник.

Перевод А. Старостиной.

ДОЛЖНА ЖЕ БЫТЬ ХОТЬ КАКАЯ-ТО ЛОГИКА

Когда она встала в очередь, впереди было человек десять-пятнадцать, не больше. Она поколебалась, прежде чем решиться. Постою раз в жизни. Праздник все-таки.

Она встала со своей скромных размеров кошелкой. Было еще темно и довольно холодно, весна запаздывала. Весну ждали все. На работе только об этом и разговоров. Зима затянулась и до сих пор так или иначе еще давала о себе знать.

Снег стаял совсем, но на улицах упорно держалась слякоть, и ветры, налетавшие с равнины, поднимали в воздух серые грязные брызги, усугублявшие холод.

Она чувствовала себя усталой. Недосыпает в последнее время. И спит плохо. Принимает пилюли, но что-то мало помогает. И ребенок перестал слушаться. «Это нервы, надо поберечься…» — сказал врач. Сказать-то легко. У кого сейчас есть время слушать врачей? Нервы. Тоже еще нашли болезнь, сейчас у всех нервы. Блажь.

Выходя из дому, она взглянула в зеркало. Господи, на кого я похожа… Надо в парикмахерскую хотя бы… Совсем опустилась.

За ней занял высокий гражданин с усами. Он не находил себе места, вертелся во все стороны. Поняв, что у нее нет охоты вступать в контакт, он завязал разговор через ее голову, с передними, и на том успокоился.

Обсуждали снос домов. В их квартале начинают затемно. Бульдозеры и экскаваторы ожили после вынужденного зимнего перерыва.

— Вглубь они не пойдут. Так, передние ряды сломают… Хотя кто их знает, могут и передумать прямо на ходу…

У нее не было сил следить за разговором, да и предмет ее не интересовал.

Проезжали машины, натужно сигналя. На перекрестке то и дело собирались пробки. Автобусы, троллейбусы, пешеходы, самосвалы, строительные рабочие, крестьяне с товаром для рынка, трамваи но двум встречным линиям, настоящий ад. Бедные светофоры, сумеют они все распутать?

Хоть бы мы двигались поживее…

Она мерзла. Попыталась разглядывать очередь. Люди как люди. Такие же, как она. Не на что смотреть.

Озябшие, кто больше, кто меньше. Большинство беседуют. Сколько можно говорить, о чем?

Она думает о своем бывшем муже. Она не видела его два года. Алименты он присылает регулярно. Два его письма остались без ответа. Ребенок спрашивает о нем все реже. Не сегодня завтра забудет. Неужели так ничего и не осталось от их истории? По праздникам, если не заставить себя суетиться, приходят не очень веселые мысли. Столько жизни вокруг, все чего-то хотят, добиваются…

Хуже всего, что ребенок перестал слушаться. А мама без авторитета как полковник без солдат: все вхолостую. «Мыть посуду? Еще чего!» Дерзкая девчонка.

Был бы отец, может, она бы так не отвечала.

А сама она не в состоянии, не способна не то что ее нашлепать, даже просто одернуть.

Хотя следовало бы.

Но, может быть, все еще уладится? Просто так, само собой? «Перемелется — мука будет». Как же. Сколько ее, такой мудрости, она слышала за свою жизнь.

А толку?

Просто так ничего ей не далось. За все пришлось платить, иногда слишком дорого.

Очередь продвигалась вяло.

— Чего они там ковыряются? Деньги, чек — и пошел.

— Настоимся еще, пока до нас дойдет…

— Похоже на то… Хоть бы досталось…

— Вчера и после обеда подвозили…

Конечно, если вот так, ощетинившись, стоять, собеседниками не обзаведешься.

Что поделать?

Она стареет. Ей тревожно. Несколько месяцев назад перенесла операцию. Боялась, что умрет, но не умерла.

Все время думала о ребенке. Что станет с девочкой без нее? И вот — поправилась, только ребенок не слушается. Надо радоваться, что осталась жива и что все более или менее.

Но нет сил. Даже для радости нужны силы. Где их взять? Она и улыбается-то редко — когда скажут доброе слово или подарят цветы.

Цветы она очень любит. Девочка знает эту ее слабость и пользуется, когда хочет чего-то от матери. Хитрунья какая выросла. Как не улыбнуться, как не поцеловать ее. Совсем большая, разбирается, что к чему.

Уже совсем светло, час как она стоит в очереди.

Ничего особенного. Все нормально.

— Вы говядину тоже берете?

Она вздрагивает, оторванная от своих мыслей.

— Н-нет, я только свинину.

— Тогда можно вас попросить… Возьмите для меня два кило говядины. Больше двух не дают в одни руки. Раз вы все равно не берете. Очень вас попрошу…

— Хорошо, пожалуйста.

Почему бы не взять? Она перекладывает кошелку из одной руки в другую и сует в карман сотенную, которую ей дает гражданка сзади.

Все мы люди, надо помогать друг другу.

Она возьмет два кило свинины для себя и два кило говядины для этой женщины с хитрыми глазами. Она бы ее не заметила, если бы та к ней не обратилась. Но просьба кажется ей естественной.

Снова молчание. Ее молчание. Другие разговаривают.

Холод пробирает до костей. Сыро.

Чем ближе они к кассе, тем больше волнения. Все время вспыхивают скандалы. Под разными предлогами некоторые пытаются пролезть вперед. Очередь протестует. Еще бы.

Вообще-то мясные страсти ее никогда не задевали. Ребенок рос при ней, без претензий, забота о желудке — всегда на заднем плане. Она старалась привить девочке другие интересы. И сама непривередлива. В этом они похожи, мама и дочка.

Черт ее дернул встать в эту очередь!

Голубцов захотелось! Будут тебе голубцы!

Она в ярости, она окоченела. Знала бы, что придется столько стоять, хотя бы оделась потеплее.

Она молчит.

Холодно. Здорово холодно. Солнце и не думает появляться. И уже восемь. Все утро псу под хвост. Пока выберешься отсюда… А еще белье с вечера замочено…

Она стоит, съежившись, подле высокого гражданина с усами. Он что-то примолк. Видно, тоже замерз.

— Совсем замерз, — говорит он ей, как будто прочтя ее мысли.

— Да, холодно, — отвечает она, удивляясь совпадению.

Она больше не может. Надо уходить. Ничего ей не нужно, никакого мяса. Кому сказать, кому поплакаться?

Ей ответят: «Ты что, милая, разве можно, стояла-стояла, уж потерпи еще, обидно же!»

И будут правы. Но эта логика сейчас не для нее. Она продрогла, измучилась. Она хочет домой.

Как хорошо в детстве, когда о тебе думают другие. Теперь она взрослая женщина. Детство вспоминать не приходится. У самой дочка.

Ком в горле, ноги как деревяшки. А главное — эта промозглая сырость.

— Вы очень любезны. Я вас заранее благодарю, — говорит ей гражданка, для которой она возьмет два килограмма говядины.

— Не за что, — роняет она чуть слышно.

И дает подтолкнуть себя вперед. До кассы осталось несколько человек. Тут настоящая давка. Как всегда у кассы.

Она могла бы уйти. Но она этого не сделает. Это абсурд. А она должна быть логичной. Она купит мясо. У нее на глазах слезы. Но тут этого никто не заметит. Не до того.

Перевод А. Старостиной.

МАЛИНА[6]

— А теперь помянем умерших. Упокой господи наших отцов.

Он отлил каплю вина в полную окурков пепельницу и залпом выпил стакан.

Пил он много, но не пьянел. По крайней мере не признавался. У него скребло на душе. Черный бес скребся. Невыносимо. Раздирал до крови. Так он говорил.

«Я потому и пью только черное вино — утопить беса».

Он проучился четыре года в духовной семинарии, но его исключили за связь с одной бухгалтершей из соседнего банка. Друзья советовали ему все отрицать. Или хотя бы уходить от прямых ответов. Он твердил, что не может солгать, не приучен, и против совести не пойдет. Он оступился, что и говорить, сделанного не воротишь.

Цельная натура.

Заплатить пришлось дорого. Подобные признания участь не облегчали. Он не унижался, не просил ни прощения, ни даже снисхождения. Сказал, что любит эту женщину. Ему напомнили, кто он такой и что такое любовь к Господу: женщина была замужем.

Он пошел на стройку. Проработал там год, потом приятель устроил его к себе на фабрику. Кладовщиком. Он писал красивым почерком, не пил, разговору был вежливого, никогда никого не подводил. На фабрике не знали, что он из духовной семинарии. Он работал и жил как все, ничем не выделяясь. Женился, завел ребенка. Один пожилой техник из снабжения советовал ему выучиться на инженера. «При такой голове, как у тебя, не дело просто так небо коптить». Как будто непременно надо быть инженером, чтобы не коптить небо.

Когда у него умер отец, он с горя запил. Не каждый запьет, потеряв отца.

«Это не причина, товарищ…»

Тем не менее к выпивке он пристрастился, начались неприятности на работе. Обнаружилась недостача в несколько тысяч леев. Кому-то выдал лишний шланг, кому-то дополнительный набор инструментов. На него наложили штраф и перевели в цех. На «грязную» работу. Он стал работать в бригаде. Товарищи прозвали его батюшкой. Напившись, он заводил псалмы или «Господи помилуй».

Начальник цеха хотел даже уволить его за пьянство. Он каялся, обещал исправиться, заверял, что больше в рот не возьмет, но его твердости хватало на неделю, на две. Почему? Зачем? Все пытали его, зачем он пьет. Откуда он знал зачем? «Пьянство до добра не доводит. Смотри, угробишь себя». Все давали ему советы, все его учили. Как мальчишку. И все смеялись над ним. Над пьяным человеком легко потешаться, он беззащитен. Потому-то собаки никогда не кусают пьяных и детей. Он и сам знал все истины, которые ему вдалбливали. Одно дело знать, другое… Кто это сказал, что человек знает добро, но следует злу?

Его положили в больницу. С печенью. Пролежал два месяца. Анализы, лечение, все как полагается. Выйдя из больницы, к спиртному больше не прикасался. На работе говорили, что это врачи постарались, припугнули его хорошенько. «Эге, чего только не сделаешь, чтобы еще пожить. И я, помнится, курил, покамест…»

А он помалкивал. Думайте что хотите, дело ваше. Когда речь шла о нем, все знали, что хорошо и что плохо, встревать со своим мнением не имело смысла. Действительно, врачи грозили, что, если он будет пить и дальше, заработает цирроз. Плевать ему было на цирроз и на врачей.

Только одна медсестра была к нему добра, это она попросила его не пить. Первый человек, который его попросил. Без крика, не поминая кару небесную и общественную, развод и прочая, и прочая. И он ей пообещал. Усовестившись. Было нелегко, но он сдержал обещание. Стоило ли об этом болтать? Пришлось бы выдерживать всякие вопросики: «Ты с ней…» А он бы не выдержал.

«Вот что значит коллектив, взаимопомощь. Послушал, что тебе говорят старшие, опытные, — и все с тобой в порядке, ты опять среди нас, хоть и батюшка. И семье радость».

Жена поблагодарила профсоюз, а дети стали получать в школе хорошие отметки.

Он не пьет, разве что стаканчик по праздникам и по торжественным случаям. И то через силу, без всякой охоты.

Ту медсестру он больше никогда не встречал. И даже не знает, как ее зовут.

Перевод А. Старостиной.

УТРО МИОРИЦЫ

Из цикла «Жизнь больших городов»

1. Утро. Двоякая функция слова.

Солнце подает робкие признаки жизни. Утро. Из жэковской квартиры («С положениями закона № 4/1973 ознакомилась и обязуюсь их соблюдать») выходит Миорица Белшуг. Она идет на работу. Как обычно по утрам, с тех пор, как стала человеком труда. На остановке (А.Т.Т. Бухупртранс), предусматривающей островок безопасности, она встречает соседку с первого этажа, у которой ужасный муж: держит ее в черном теле, иногда бьет. Это ни для кого не секрет, хотя, может быть, таким образом он просто по-своему выражает супружеские чувства. Он у нее военный, ротный старшина. Любит выпить и пьяный впадает в буйство. Горланит песни, бранится и куражится на весь дом — не подступись. «Мне никто не указ, я у себя дома, пью на свои деньги…» Трезвый, он при встрече с соседями отводит глаза и бурчит что-то вроде «Здрассь…». Он довольно тучный и выглядит старше своих сорока пяти лет. Вечно копается в мотоцикле с коляской, который никак не дочинит до конца.

Соседка начинает привычно плакаться на жизнь. Конечно, ей тоже нужна разрядка. Все знают, сколько ей приходится терпеть. Слушают с должным сочувствием, но до какого-то предела, потом вакхические выходки старшины начинают обрастать смягчающими вину обстоятельствами.

Миорица худа, субтильна, не коротышка и не дылда, у нее голубые глаза, нос больше, чем нужно, и нет привычки носить лифчик. «Из-за этого я и не вышла замуж…» «Как же, — возражает ее мать, — просто ты у меня дуреха безмозглая…» Вздыхает: иметь бы нормальную дочь, чтоб все как у людей. «У людей в твои-то годы семья, дети, а у тебя все дурь в голове, гулянки да кино». Мать Миорицы зла на все кинематографы мира и на прочие развлечения, потому что они только морочат Миорицу, а ничего путного взамен не дают. Как всякая мать, она пытается найти объяснение дочкиным неудачам.

«Да, я люблю кино, что тут такого? Нужно же и мне какое-то удовольствие». Это правда, она часто ходит в кино. И выписывает киношный журнал, даже после подорожания. «Господи, столько денег на ветер…» Она в курсе всех новостей кинематографического мира.

«Мне сегодня будет удача, Миорица, такую светлую душу встретить с утра — это к добру… А мой-то — что опять выкинул! Он с еще одним, с капитаном…»

Автобус не идет, и соседка талдычит свое. Жалуется, душу, видите ли, изливает. Не может без этого. А Миорица может? Она себе такого давным-давно не позволяет. Со школьных времен, когда была несмышленая и не умела держать язык за зубами.

«Я слышала, ты замуж выходишь. Мама говорит, помолвка уже была! Умница. Как я за тебя рада, самое время, ничего не скажешь…»

Мать Миорицы примерно раз в год выдает желаемое за действительное. Ее не устраивает истинное положение вещей. Она одержима одним: увидеть дочь хозяйкой в собственном доме.

«Еще не пришел ее час, — пытается увещевать сестру тетя Ралука, — ну, не попался хороший парень, чем она виновата? Не выходить же за первого встречного. Охотников-то много в столице прописаться. Сама подумай, сестра… В мое время девушки так рано замуж не выскакивали… Нет, вру… Некоторые очень даже выскакивали… Даже очень молоденькие… Да… Всякое бывало… И чего ты так переживаешь, не пойму. Оставь девчонку в покое, найдет она себе пару, никуда не денется…»

2. Автобусная остановка. Решающий фактор.

Женщины расстаются. Соседка садится в суставчатый троллейбус. Миорица остается ждать автобуса, который отвезет ее на завод, где она работает лаборанткой. Ей двадцать девять лет. Автобус не идет. У нее болит голова, накануне коллектив отпраздновал нескольких Константинов и двух Елен. Она тоже выпила что-то вроде ликера. Сухо в горле, познабливает. И еще этот автобус, который не торопится!

Идея: а что, если не пойти на работу? Что будет? Не рухнет же мир без нее. И так она первая во всех списках: на демонстрацию — потому что не замужем, встречать делегации — потому что молодая и симпатичная, на картошку — потому что у нее нет детей и надо сочувствовать тем, у кого они есть, на субботник, даже по воскресеньям («Чем сидеть дома одной, поезжай, пивка попьешь с ребятами. Там рядом отличная забегаловка. К обеду как раз управитесь»). Без нее не обходится ни одно мероприятие — будь то спортивная ходьба или конкурс типа «Кто ответит, тот получит». Даже в самодеятельность ее записали, сразу в агитбригаду, потому что больше никого не нашлось, а надо было отрапортовать на бюро, что такой почин есть. Если бы она училась на заочном, с ней бы больше считались. Как с товарищ Боздогиной. Потому что на предприятии, где женщины в меньшинстве, их нужно беречь, как выразился один товарищ на собрании. Вот именно, а она — не женщина?

3. Миорица. Утро продолжается.

Позавчера случился конфуз. Сама виновата: вызвалась на пари пройти по перилам балкона, а балкон на пятом этаже. Все смеялись и говорили, что ей слабо, а она зачем-то спорила. «Давайте на пари?» Они думают, что она ни на что такое не способна. Только посмеиваются. Она им покажет! Она раскраснелась и настояла на своем. «Пари, на два отгула!» Шеф лаборатории кивнул. И она выиграла: прошлась из конца в конец по перилам балкона пятого этажа шириной сантиметров тридцать.

Потом потеряла сознание.

Одна из женщин бросилась к ней. Сумасшедшая! Ты о нас-то подумала? А если бы что случилось?.. И вы хороши — тоже, что ли, не в своем уме? Стоят и смотрят…

Что там еще может случиться с Миорицей? Ну, пошутила. Созорничала… А вдруг бы оступилась? Боже упаси, даже думать не хочу…

Однако все дошло до начальства. Завотделом, мрачный доктор наук, прочел ей мораль строго, но без крика. Зато кадровик не стал церемониться. «Совсем спятила? Цирк, понимаешь, здесь устраивает… Да за такое дело я с тобой в два счета могу договор расторгнуть! Ты что, считаешь, что у нас неприятностей давно не было, а? Не дорожишь добрым именем предприятия? Хочешь нас на весь город ославить? Скажи спасибо, что я тебя не первый год знаю. И работала ведь всегда на совесть, и вела себя смирно…»

Миорица ничего не сказала. Какой смысл возражать? Объясняться, оправдываться… К чему? Она выдавила из себя лишь «этого больше не повторится», эквивалентное простодушному детскому «я больше не буду». Стараясь не думать, что два года назад этот самый товарищ, которого все боятся, закидывал удочку — может, что перепадет… — и с тех пор имеет на нее зуб.

Все проходит, все забывается. Миорице скоро исполнится тридцать. «Желаем здоровья, счастья, успехов в труде…»

И вот в это летнее утро она решает не идти на работу. Потеряю один отгул из тех, что за пари… Скажу, что неважно себя чувствовала. И не совру: правда неважно. Пусть шеф думает что хочет… Вот только дома что я скажу? Как маме объяснить? Она закудахчет — почему да отчего. Да как можно, вычтут же из зарплаты… Представляю.

Нет, домой возвращаться нельзя. Куда же пойти? Некуда. В кино? Рискованно, можно нарваться на дисциплинарный патруль. В парк — подозрительно, почему такая приличная девушка гуляет по парку спозаранку, когда все люди едут на работу?

И нет ни одной приятельницы, у которой можно было бы отсидеться. Все работают с утра. Если бы не соседка с первого этажа, она дождалась бы спокойно автобуса и избавилась бы от всех этих мыслей.

А теперь вот слоняется по улицам. Что-то надо решить. Прогулять? Немотивированное отсутствие. Пусть. Поговорить с кем-нибудь час-другой. Чтобы тебя выслушали, только не на бегу, не дергаясь. Вдруг тупая боль возникает в желудке. Еще не хватало! Это все соседка… Сейчас она уже могла бы быть на работе, на своем рабочем месте, среди знакомых лиц, под их защитой. Вскипятить чайку, попросить таблетку. У одной сотрудницы всегда с собой целая куча пилюль. На все случаи жизни. Несчастная, у нее даже матери нет, приходится самой о себе заботиться. Ужасно хворая. И бессловесная. Сколько ни навалят работы — слова не скажет. И не жалуется направо-налево, как эта соседка, а ее жизнь не слаще. Может, дело в темпераменте?

Я уже опоздала… Через пять минут соберут журналы…

Миорица вздыхает и направляется к автобусной остановке. Она решилась. Она возвращается. Она все-таки пойдет на работу. Так лучше. Выбирать не приходится. Там по крайней мере есть с кем перемолвиться словом. А на случай, если боль не отпустит, имеется медицинский кабинет. Доктора, правда, никогда не застать, но ей поможет сестра. Такая рыжая, все пальцы в перстнях. Она со всеми запросто. Умеет себя поставить. Только вот питает слабость к молодым ребятам. Да, на работе как-то надежнее, чем сидеть дома и угрызаться, что прогуливаешь. Да еще мать пилит. Все. Она идет на работу. Решено.

4. Финал. Возможны варианты.

Она села в пустой автобус. Добралась до места. На проходной у нее отобрали пропуск. Она отдала его не без гордости: новое ощущение, она никогда не опаздывала. Да, как ни странно, никогда, она любит точность и аккуратность. Но сейчас она рада, ей хочется смеяться. Она на работе. Хорошо-то как!

Она уверенно направляется к главному корпусу, к своей лаборатории. Боль почти прошла. Все становится на свои места. Она знает, что будет сейчас, что будет потом. И что ей надо делать.

«Привет, куколка. Веселая, видно, была ночка, никак до работы не дойдешь», — поддразнивает ее техник из соседней лаборатории.

Двое рабочих молча смотрят. Вначале она ежилась от этих долгих нахальных взглядов. Как будто какая-то гадость бегает по телу. Потом привыкла.

«Иди знаешь куда…» — мысленно посылает она коллегу, гордо шагая мимо.

Заботы остались за проходной. Она свободна! Все ей знакомо. Место. Люди. Все привычно. Умывальник в уборной, где она ополаскивает лицо холодной водой. Коридор. Шкафы с лабораторной посудой. Электроплитка. Белая штора. Стол с кафельным покрытием, стеллажи, горшки с цветами на подоконнике. Без нее никто не польет цветы.

И она хотела все это бросить, со всем порвать! Что это на нее нашло с утра? Вернуться домой с автобусной остановки? Не пойти на работу? Взбредет же такое в голову! Рассказать товарищам — посмешить их?

«Ай да Миорица… Надо же…»

Они относятся к ней со всем пониманием.

Даже симпатизируют.

Перевод А. Старостиной.

МЫ ЗАПЛАТИМ

Я очнулся, и когда взглянул на витрину, она была другой, чем во сне.

Тудор Цопа. Испытание для писателя

Сначала он не понял, что там за шум. Женщина кричит, что ли? Потом подумал, что это пьяная компания. По субботам, если не спится, он позволяет себе читать допоздна. Бессонница — зато можно насладиться тишиной, городской, блочной. В деревне тишина не та, она тяжелее и давит.

Он не оторвался от книги, не встал с кресла. Опять раздались крики. Любопытство толкнуло его к окну. Он погасил свет и распахнул створки. На Александрийском шоссе было пусто и почти темно: то тут, то там анемичный фонарь, как старик на казенных харчах.

Кто-то кричал: «Человек умирает! Стойте! Умирает человек!»

Это еще что такое?.. Толком разглядеть ничего не удавалось. Какие-то тени метались на обочине, у купы деревьев. Женщина в белом платье пыталась остановить машину. Отвезти кого-то в больницу, предположил он. Ночью звуки становятся неузнаваемыми. «Мы заплатим!»

Машины замедляли ход, некоторые даже притормаживали, шоферы высовывались из окон, но, поняв, чего от них хотят, проезжали мимо.

Желающих не находилось, хотя это «мы заплатим!» раздирало пелену покоя и ночи.

Белое длинное платье, свитер наброшен на плечи, каблуки, женщина была молодая. «Что делать, Мирча, если он умрет?» Дальше расслышать было трудно.

На мгновение он задумался, не спуститься ли к ним. «Подать руку помощи». Но тут же умерил свой пыл. К чему?

Он был сыт по горло красивыми жестами, благими намерениями, которые плохо кончались. Его редко понимали правильно. Когда и понимать-то было нечего, когда он просто, по-человечески протягивал руку, то натыкался на: «Твое какое дело!», «Ты-то что лезешь?» или «Шел бы своей дорогой».

Он курил в оконной пустоте, не приходя ни к какому решению. Всякая ночь — путешествие, говорил он себе. И сам себя осаживал: книжности.

Было трудно оставаться спокойным, даже при самой твердой установке на спокойствие. «Стойте! Остановитесь… Пожалуйста! Человек умирает! Надо в больницу! Мы заплатим!»

Все ехали мимо. Женщина в белом перебегала с одного края шоссе на другой. Он — курил.

Каждый любит, кого не следует, каждый счастлив, когда не следует, никто никого не понимает, все связаны друг с другом насмерть… И всегда эта надежда, крохотная, слабая, где-нибудь в закоулке души, что, может быть, в другой раз, может быть, еще будет случай… И вот тогда-то… Тогда попытаемся… Еще и Чехов на нашу голову. Бросить к чертям книги… хоть на недельку!

Со скрежетом остановилась «дачия-1300». Женщина в белом бросилась к ней, пока шофер вылезал из машины. «Простите, там человек под деревом, он умрет. Его надо в больницу. Он вдруг весь задрожал и упал, как будто спит. Надо что-то делать». Шофер нарочито спокойно сказал: «Похоже на эпилептический припадок. Ничего страшного. От этого не умирают. Не волнуйтесь. Для них это нормально».

Сел за руль и тронул с места, а женщина, все еще пытаясь вникнуть в его слова, кинула вслед ошалелое «спасибо» и отошла в тень.

Он стоял у окна. Сигарета докурена, продолжение следует. Продолжение чего?

Из-за деревьев показался высокий человек в темном костюме. Он обнял женщину за плечи, и они пошли по шоссе, прижавшись друг к другу, гуляющим шагом, как будто ничего не случилось.

А что случилось? И случилось ли?

Откуда ему знать, есть там кто-нибудь под деревьями на самом деле или нет?

Он затворил окно и взялся за книгу. Через полчаса опять разразились крики. Наверное, тот все-таки умер и на него кто-то наткнулся…

Он снова погасил свет и снова открыл окно. Другая женщина кричала другому мужчине:

«Заткнись! Заткнись! — Ее голос звенел от негодования. — Так не говорят с женщиной, когда от нее чего-то хотят…»

Они шли, то и дело останавливаясь. Мужчина бранился. Спокойно. Уверенно. Беззлобно.

«А этот чего тут разлегся?»

«Тебе-то что, рожа твоя бесстыжая? Такая же пьянь отпетая, вроде тебя… — Она бросилась на него с кулаками. — Ну? Ударь меня тоже, ударь!»

Мужчина пошел вперед, не оглядываясь. Она — за ним. Больше ничего слышно не было, шума драки тоже.

А этот якобы пьяный — что, так и лежит? На земле? Спуститься, посмотреть на него? А вдруг дождь? Что будет, если дождь?

Человек, человек на земле. Что делать? Позвонить? Кому? В этот час все спят. В «Скорую»? В милицию? Там спросят фамилию, что да как, если тот умер — считай, я попал в историю: показания, подозрения, почему не заявил немедленно, почему то, почему сё… Еще и дело пришьют… А чем я виноват? Если тот умер, считай, что я влип. Следствие… Прокуратура. Этого мне только недоставало… И кто я такой, чтобы вмешиваться? В каком качестве? Нет, решено раз и навсегда, ни к чему такому близко не подходить. Гуманность всегда подозревают в эгоизме. Хватит с меня косых взглядов. «Вам-то что за дело? Больше всех надо?» Попробуй ответь на такое. Нет, я не выйду!

То, что он оказался поблизости, это еще не причина… Угораздило же его не спать! Это все Чехов.

Когда станет светло, тогда и выйду, взгляну, что там такое. Подожду, пока подойдет народ, зачем мне лишние проблемы?.. Зачем Соне было влюбляться в доктора?.. Зачем? Абсурд, и все так перепутано… Как в жизни. Жизнь пройдет, а ты так и не… Никакого просвета…

Из них двоих томик пьес уснул первым.

Утром он проснулся в кресле. Подобрал Чехова с пола, положил на стол, подошел к окну. Воскресенье… Я проспал… Может, все-таки успею?

Он наскоро оделся и вышел из дому. Город уже вошел в привычный ритм: дорожное движение, спешащие люди, играющие дети.

Он увидел толпу на обочине. Нашли того, наверное!

Милиционер пытался навести порядок. «Проходите! Чего вы тут не видели? Не положено собираться! Ну-ка, двигай отсюда, ты! Куда лезешь?.. Расходитесь, граждане, не мешайте работать. Ох, смотрите, не нарывайтесь, меня если рассердить…»

Он подошел поближе и полюбопытствовал у мужчины средних лет: «Что случилось?»

«Столкновение. Грузовик виноват, смял «москвича» в лепешку…»

Он опешил. Бросился под деревья. Никого. Он смотрел во все глаза — может быть, какой-нибудь знак, какой-нибудь след вчерашнего. Женский крик «Человек умирает! Мы заплатим!» стоял в ушах.

Кто умирает? Кто заплатит? Ни знака, ни следа на траве.

«А вон там, — он махнул рукой в сторону деревьев, — никого не нашли?»

Он ничего не понимал. Как никого?

«Нет, гражданин, шофера выкинуло вон туда, на трамвайные пути. Увезли на «скорой». Насмерть разбился. А виноват грузовик».

Никого, никого под деревьями. Он стоял и смотрел, забыв про толпу. Как же так, я же ясно слышал, я не мог ошибиться… «Мы заплатим! Человек умирает!»

«А машина только-только в обкатку пошла. Новехонькая. Надо же, жалость какая!»

Перевод А. Старостиной.

СОГЛАСНО ДОГОВОРУ, ул. ЭДГАРА КИНЕ, № 8

Обратите внимание, братья: вот и весна, вот и солнышко. Благодать-то какая! Погреем наши старые косточки… Кончено! Выходите из домов! Примерим все новое, с иголочки: дружество… любовь… Без оглядки, без ложного стыда! Все так прекрасно, чего еще желать? Обнимемся. Братья, братья мои, я люблю вас, всем сердцем, возьмите, возьмите мою любовь… Будемте один за всех, все за одного… Меня все любили, как я был помоложе. Вот и жена мне говаривала: «Хороший ты парень, Ион, страсть какой хороший. Только люди этого не понимают. Достался мне подарок, деваться некуда. Я тебя люблю, какой ты есть». Слышите, братья: «Люблю, какой есть». Это жена, упокой господи ее душу, так мне говаривала: «Люблю, какой есть». Правда и то, что я был помоложе, не без этого… Смотрите, матушка природа как оживает… Хоть и скверик, далеко до гор и до синего моря. Почки, бутончики, и трава зазеленела. Снова зеленая трава, братья! Ну не радость ли? Так давайте же радоваться, давайте кричать во весь голос, оповестим землю, оповестим небо, оповестим космос! Пусть и в космосе знают: трава зеленеет, братья! Трава наша, насущная, как хлеб. Когда весна, разве хочется есть? Ты воздухом сыт, такой он свежий и вкусный, на что тебе брюхо, когда солнышко светит? Не прячьтесь от солнца, не сторонитесь травы! Как хорошо! Душа в душу со всем светом. С круглой землей. Господи, сколько счастья! Я недостоин, недостоин. Я ничто, я всего лишь человек, ей-богу, ей-богу, я не стою такого счастья. Моя бедная слабая душа не выдержит… А дети, посмотрите на детей! Они бегают, они играют, они смеются. Пусть их бегают, пусть рвут цветы. Позволим им рвать цветы, почему мы им никогда не позволяем? Поставим таблички во всех парках: «Ходите по траве! На здоровье!» Хотя бы на недельку. Братья, братья, я люблю вас!

Как говаривала моя бедная жена…

Он сел на скамейку, расстегнул пиджак, вынул сверток с краюхой хлеба и куском брынзы и тихонько принялся за еду, улыбаясь каждому прохожему:

— Весна, брат, здравствуй!

Люди проходили мимо, прибавляя шаг, глядя с неприязнью, брезгливо. Тунеядец. С утра уже готов. Позор какой. Почему не примут меры?

— Весна, братья и сестры. Здравствуйте! — отвечал он с улыбкой, как будто его осыпали не бранью, но дарами.

Солнце стояло сзади, облокотясь на его плечи.

Перевод А. Старостиной.

НО РАНЫ ЗАТЯНУЛИСЬ…

— Кореей у нас вообще-то занимался такой Дину. Он все провернул от начала до конца. Проекты — его. Переговоры с заказчиком — на нем. Партнеров уламывать — тоже он. «Электроника» только все визировала, как поставщик… И вот является он ко мне со своими бумажками, тут-то я его за грудки, дескать, а обо мне, дорогой товарищ, ты не подумал? Я, правда, до этого Кореей не интересовался. Да и дела с ней были запущены. Так что Корею я ему предоставил — и вдруг получилось. Врать не стану, уладил он все отлично… Я возился с бельгийцами. Пришлось поездить. Строительство было в самом начале. То в Антверпен, то в Стрежа-Кырцишоару, мы там предполагали разместить объект, чтобы поближе к Дунаю… Когда Дину явился ко мне на подпись, я уже вполне созрел для Кореи… Что ему оставалось, Дину-то? Мы слишком давно были знакомы, чтобы он мог мне отказать. Так если подумать, я лет десять заведую КБ… Деваться ему было некуда, он меня включил в список на Корею… Поехал в «Электронику», завизировал… Хороший парень… Мог бы и я сам, конечно, но эти, из «Электроники», знаете, привыкли работать непосредственно с ним. Он все хлопоты на себя взял, я вам уже говорил. Ну, до этих пор все шло ничего. А дальше — нужна виза замдиректора. И тут — гром среди ясного неба, он меня вызывает на ковер. «Молодцы, ребятишки, выбили себе Пхеньян, а я тут сиди и отвечай за то, что мы напортачили в Кымпулунге и в Ораде?..» Что ж, его тоже можно понять. До пенсии всего ничего, а ни разу не был в Азии… Не скажешь же: выходите спокойно на пенсию, без Азии перебьетесь? Это было бы жестоко. Я отвел Дину в сторонку и объяснил ему ситуацию. Просто, по-человечески… Ему пришлось проглотить пилюлю. Куда нам тягаться с начальством? У начальства нюх, оно своего не упустит. Вместо того чтобы посылать тех, кто действительно занимается проблемой. Тут ведь вопрос компетенции… Дину сначала кривился, и так нас, дескать, уже шестеро, потому что эти, из «Электроники», тоже кого-то вставили. И без представителя главка нельзя обойтись, плюс один из министерства для координации, плюс две переводчицы, одна немецкая, другая французская, поскольку мы летим через Москву с пересадкой… Все-то он, этот Дину, знал, просто чудо… Но по моему настоянию все-таки пошел в «Электронику», попросил, чтобы включили в список шефа. Они — тыр-пыр, но деваться некуда, включили. Я было успокоился. Больше вроде никаких загвоздок быть не могло. Все вроде по форме. Бумаги пошли в министерство. Ну, список составляется, естественно, в порядке должностной иерархии, так что Дину поставили в хвост. Хотя, конечно, он, это я и сейчас скажу, один провел всю предварительную подготовку и, разумеется, досконально знал дело. Это несомненно. Никто из нас, я вам честно признаюсь, ничего не смыслил, все ключи были у Дину. И вот — ждем мы решения, а тем временем по своим каналам узнаем, что возникли трудности: слишком большое число специалистов на одну командировку. В конце концов решили сократить двоих товарищей. Одного от «Электроники», одного — от нас. Ну, и чтобы не было ненужных разговоров, обид… Да-а, знаете, как бывает, все мы люди… Надо было спасать коллектив от разброда… Так что пришлось отказаться от Дину. Тем более — он стоял последним в списке. Мне было его искренне жаль… И эти, из «Электроники», тоже урезали одного инженера, напарника Дину… С ним и так не знали, что делать: разведен, платит алименты, куда его такого? Ну, а мы, каково нам было ехать без Дину? И шеф, и я понимали, что без него нам не обойтись. Попробовали даже возражать, но нас поставили перед выбором: либо Дину, либо один из нас. Пришлось, по справедливости, заткнуться… Принялись мы тогда за Дину. Встретились с ним несколько раз, то у меня дома, то у шефа, а то, знаете, если на работе, пойдут толки. Любопытных-то у нас хватает… Я зубрил, как в школе, записывал, чтобы ничего не забыть. Если они скажут то-то и то-то, мы им — то-то и то-то. Если они так-то и так-то, мы их вот так и вот эдак. Целый воз вариантов, Дину все продумал. Отличный был инженер этот Дину, дело свое знал. И с характером: твердый характер, волевой, трансильванский, что называется. Ну кто другой проявил бы такую выдержку в сложившейся ситуации?.. Я себе пообещал, что привезу ему оттуда что-нибудь симпатичное… Правда, ничего как-то не попалось… Мне действительно было его очень жаль. Хотя Дину держался прекрасно, а я как будто перед ним заискивал, не знаю почему. Это перед подчиненным-то! Когда мы вернулись, через шесть месяцев, Дину от нас перевели. Мне объяснили, что была реорганизация и нескольких специалистов главк перераспределил по горячим точкам индустрии. Так что Дину направили в Балш, я его с тех пор и не видел. То есть он к нам заходил как-то под Новый год, но я как раз уезжал с делегацией. В Копенгаген… Это вы сказали — «Корея», я и вспомнил… Если бы вы знали, как там красиво по утрам. Солнце мягкое. Ласковое до невозможности. Американцы их бомбили, изранили город, но раны затянулись. Ничего не заметно. И всюду цветы!

Перевод А. Старостиной.

РИХАРД ВАГНЕР В ОДНОМ ОТЕЛЕ, ДАЛЕКО

Когда меня впервые укусила собака, у меня были билеты на «Тристана и Изольду». Пришлось отказаться от театра и выслушать заверения одного доброхота, что ничего худого не случится, если я пройду курс известных инъекций в живот. Я отправился в соответствующий Центр, талончик был выдан, карточка заведена, консультация с дежурным врачом пройдена, и таким образом я поступил в распоряжение медицинского персонала. Целую неделю у меня маковой росинки во рту не было.

Пришлось круто, но я выжил. Великий ученый Пастер и моя ярко выраженная воля к жизни позволили человечеству вздохнуть с облегчением: уф! еще один индивид спасен и возвращен обществу.

Во имя гуманизма и всеобщего блага.

Я исходил благодарностью к человечеству.

Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Человечество смотрело на меня снисходительно и пожимало плечами. Только один раз меня спросили: «Что это с вами, гражданин?» Я попытался объяснить интересующемуся суть моей радости и моей признательности, но он не стал слушать. Произошло недоразумение.

Потом я узнал, что маркиз де Сад вовсе не был садистом. Напротив, он был мученик идеи. Некоторое время провел в изоляции. В полной. В его время не было отелей и блочных многоэтажек. Поэтому он жил больше по тюрьмам.

Когда я был в Сиднее, в краю кенгуру, меня поселили в одном отеле неподалеку от оперного театра. На берегу океана. Как это все называлось, не помню. Так или иначе, но в тот сезон не давали «Тристана и Изольду».

С утра я ходил по делам, а вечером гулял по набережной, слушая шум волн в темноте и тумане. «Ночь ступала на ножах». Мне было страшно возвращаться в отель. Я остался при убеждении, что Вагнер родился в Австралии, — ложное убеждение, как оказалось после.

Номер мне отвели большой и светлый, хотя и без телевизора. Мелочь, но меня она обескуражила. «Как можно жить в гостинице одному и без телевизора?»

Я задал этот вопрос в бюро обслуживания, мне ответили, что по заказу было без телевизора, но если я желаю, нет проблем, мне немедленно его доставят. «Да нет, спасибо, это я так…» — ответил я, нащупывая в кармане командировочные в свободно конвертируемой валюте.

В Австралии меня не укусила ни одна собака и все прошло нормально, хотя у ночей были голые и холодные стены.

Мне недоставало друзей, и я во множестве отправлял домой открытки с дикой собакой динго. Даже тем, кто чинил мне препятствия при выезде. Слава богу, мне было ради кого жить.

Я вернулся на родину счастливый, что наконец-то соединюсь с семьей и друзьями. Я привез для каждого по милому пустячку, и жизнь больше не казалась мне как в отеле.

«Тристана и Изольду» мне удалось послушать только в следующем сезоне, вместе с женой. Она была бесконечно довольна, что может по этому случаю справить себе новое платье.

Разъезжая по командировкам, я понял, что надо избегать жить в отелях и ходить на оперы Вагнера.

У меня нет призвания к одиночеству и героизму. Меня страшат голые стены и певцы со слишком зычными голосами.

Теперь из поездок я каждый вечер звоню жене, сколько бы это ни стоило, просто поболтать. Ее потрясает такое внимание, и она платит мне заверениями в своей совершенной преданности. Как тут не растрогаться, как не смотреть в будущее с надеждой!

Перевод А. Старостиной.

АРОМАТНОЕ ВИНО

Из цикла «Прирученная реальность»

Фамилия: Стэнеску.

Имя: Тудор Богдан.

Возраст: тридцать четыре года.

Место жительства: Бухарест, ул. Венеры, д. 8, кв. 2.

Образование: Бухарестский строительный институт.

Место работы: Бухарестский ремонтный завод.

Внешние данные: рост — 1 м 84 см, телосложение атлетическое, вес — около 80 кг, глаза голубые, волосы светлые, черты лица правильные. Одним словом, красавец мужчина. К тому же играет в волейбол за республиканскую команду второй лиги. По непонятным причинам то отпускает короткие усики, то начисто их сбривает.

Характер: вспыльчивый, заносчивый, тщеславный. Легко переходит от оптимизма к пессимизму и наоборот. С виду груб и суров, но под непробиваемым панцирем скрывается сентиментальная натура.

Дополнительные сведения: стрижется коротко. Иногда может здорово напиться и тогда сквернословит. Работал на стройках в Банате и Кришане. Был женат, детей, однако, не завел. Жена ушла от него, прихватив с собой жилплощадь бывшей свекрови, то есть его матери. Последней пришлось переселиться в однокомнатную квартиру в доме второй категории в Рахове[7]. А если ты преподаешь такую древность, как латынь, да и сама к тому же не первой молодости, то начинать жизнь заново, даже и в хорошем районе, уж поверьте, совсем непросто. Там и знакомых-то нет никаких, с кем можно душу отвести. Тут уж что в Рахове, что в новой квартире на окраине, где-нибудь в Ватра-Луминоасэ, — все едино. Это случилось несколько лет назад, понемногу все утряслось, но неприятный осадок, что ни говорите, остался.

Сам Тудор Богдан теперь живет неподалеку от церкви Сильвестру, в маленькой комнатушке с окнами во двор-колодец. У него нет ни ванной, ни кухни. «Удобства» во дворе, рядом со складом. Но его и дома-то почти не бывает. Спит он при свете. «Иначе крысы замучают…» Кофе варит на плитке. «Все имущество я ей оставил. В тот момент мне не до того было…» Белье относит в прачечную. В свободное от основной работы время Тудор Богдан подрабатывает — преподает технологию стройматериалов в индустриальном лицее. Одним словом, парень серьезный. Директор ценит его, он и сам человек неболтливый — о Тудоре Богдане мало кто чего знает, да это и к лучшему.

События разворачиваются в троллейбусе. Обычном троллейбусе, как две капли воды похожем на другие. Такие ежедневно, тринадцать на дюжину, скатываются с отечественных конвейеров. И пассажиры в нем едут самые рядовые, с будничными лицами, каких можно встретить в любом из этих образцов современного транспорта.

Народу едет мало. Человек десять. Ну, предположим, двенадцать. Девушка в коричневых вельветовых джинсах и белых кроссовках; подвыпивший смуглый парень в джемпере с надписью «BERKELEY UNIVERSITY»; Тудор Богдан, с тем же усердием поглощающий новости газеты «Народный спорт», с каким ученый архивариус корпит над пожелтевшими манускриптами; две преисполненные достоинства домохозяйки, самозабвенно перемывающие кости знакомым; пенсионер с внучонком; двое мужчин с «дипломатами» — типичные представители современной городской действительности; мамаша с двумя детьми, один из которых захлебывается криком. Ну что, пересчитали? Кажется, уже больше десяти.

Мы забыли про шофера. Значит, всего тринадцать. Из суеверия добавим еще одного пассажира, от себя.

Подвыпивший парень подсаживается к девушке в вельветовых джинсах и с увлечением ей что-то нашептывает. На чистом румынском языке, прекрасном и сладкозвучном, в ответ раздается слегка раздраженное:

— Отстаньте!

Девушка перемещается в середину троллейбуса и усаживается как раз напротив Тудора Богдана, не придавшего ни малейшего значения этому факту. Чего ради он станет вмешиваться в чужие дела?

Троллейбус плавно катится по привычному маршруту. Юный франт не собирается отказываться от своей затеи и топает вслед за девушкой. Он уже готов пуститься в пространные объяснения, но девушка отталкивает его, за что и получает грубое оскорбление в свой адрес. Почти по матери. Вне себя от негодования она перебегает вперед. Для того чтобы наш сюжет и дальше спокойно развивался, мы должны представить, что троллейбус длинный, гармошкой.

Одна из домохозяек вступается за девушку, но парень и ее, как говорится, обкладывает. Страсти накаляются. Тудор Богдан невозмутимо читает газету.

Настала очередь одного из мужчин с «дипломатами» выступить с речью от имени всех мужчин с «дипломатами». Но дерзкий парень и не думает скрывать свое истинное лицо.

— Ты, дядя, наверное, давно кулака не нюхал, — угрожает он.

Народ начинает нервничать. История, скажем сразу, нетипичная. В общественном транспорте у всех на глазах сопливый нахал ваньку валяет, и никто не может его образумить. Тудор Богдан поверх газеты наблюдает за событиями. Он уже не читает, но ему и в голову не приходит вмешиваться. А с чего это, собственно, он будет в чужие дела нос совать? Его что, кто-нибудь трогает? Нет. Он, конечно, читал, как надо вести себя в подобных случаях. Да мало ли что пишут. Вот он и сидит себе помалкивает, едет на тренировку.

Парень, что положил глаз на девушку в кроссовках, опять пытается ее обнять. Его так и распирает от нежности.

«Просто неслыханно! Неужели никто из пассажиров не может справиться с этим нахалом?» — воскликнет с негодованием усердный читатель, любитель литературы. К примеру, мать трех дочерей, обладающая феноменальным чутьем на всякого рода скандалы, в которых общественность принимает самое горячее участие и неизменно восстанавливает справедливость. Но вся беда в том, что читатель, пусть даже самый образцовый, остается всего-навсего читателем и не в силах повлиять на ход авторской мысли.

— Пустите! — громко отстаивает свою независимость девушка, вырываясь из цепких объятий агрессора. В пылу борьбы она нечаянно задевает сумочкой по лицу Тудора Богдана. А вот это ему уже не нравится. Он спокойно себе сидит, никого не трогает, зачем же впутывать его в какую-то историю?

— Что же это вы, девушка…

— Извините, я не нарочно, но вы же видите, я не могу справиться с этим типом…

Ну ладно, хотя бы извинилась, и достаточно вежливо, особенно если учесть, что положение ее весьма неустойчиво. Парень-то буквально повис на ней. Не пора ли Тудору Богдану вмешаться? Девушка косвенно попросила его о помощи, ведь и он как-никак мужчина. И если бы речь шла о его жене или подружке, он уже давно пустил бы в ход свои железные кулаки.

Как в кино, следует обмен взглядами. Тудор Богдан — девушка, девушка — хулиган (и где он так набрался с утра?) — Тудор Богдан.

— Ты чего к ней пристаешь? — наконец-то нехотя басит Тудор Богдан.

Его вмешательство напоминает политику США в первую мировую войну. Видно, что ему не нравится все происходящее, но у него и своих забот полон рот.

Ответ парня может служить первоклассным образцом городского фольклора, который разве что филологи высшей квалификации способны изучать без смущения. Однако Тудор Богдан не принадлежит к миру ученых — этнологов и лингвистов. Ему тридцать с лишним, он разведен, к тому же в последнее время настроен довольно мрачно. О своей матери он не слишком заботится. Живут они врозь, видятся редко, но слово «мать» для него свято. И такого оскорбления он не в силах стерпеть. Тудор Богдан резко срывается с места и, как разъяренный бык, бодает обидчика в шею, нанося ему одновременно удар в солнечное сплетение. Атака оказывается столь же неожиданной, как бомбежка Пёрл-Харбора. Правда, теперь поговаривают, что Рузвельт все же был в курсе. Парень падает как подкошенный, и Тудор Богдан пару раз пинает его носком ботинка, приговаривая: «Мразь… падаль…» Троллейбус тем временем подходит к остановке, двери открываются. Парень вылетает на мостовую, словно мешок с кукурузой, сброшенный ночью с товарняка лихими ворами.

Все происходит так быстро, что никто и глазом не успевает моргнуть. Шофер захлопывает двери, и машина катит дальше. Все пассажиры как сидели, так и сидят. Через две остановки конечная. Там неподалеку спортивный зал, куда Тудор Богдан едет на тренировку.

Троллейбус шуршит по асфальту, а пассажиры вдруг разом притихли. Где-то позади подвыпивший парень, ощупывая подбородок, пытается встать и со злостью плюет вслед троллейбусу.

(Повеселее ничего не нашлось для рассказа?)

— Переборщил ты, парень… — нарушает молчание одна из домохозяек. Ей явно не терпится прокомментировать выходку Тудора Богдана, хотя тот еще и сам толком не осознал, что же произошло.

Девушка в вельветовых джинсах и белых кроссовках как ни в чем не бывало восседает на переднем сиденье. Она и ухом не ведет, сосредоточенно рассматривая сквозь лобовое стекло городской пейзаж. Делает вид, будто только что здесь очутилась.

— Ты же мог ему и голову проломить, тихонько подхватывает мужчина с «дипломатом». И рассказывает похожую историю, когда кто-то при падении разбил себе голову.

— Тебе следовало просто предупредить его, а ты ввязался в драку и изувечил бедного мальчика, — замечает сердобольная мамаша с ребенком на коленях. Она укоризненно смотрит на Тудора Богдана.

— Да он и сам такой же хулиган! Вот вам и современная молодежь.

— А я считаю, он правильно его отколошматил, — выражает свое особое мнение пенсионер у окошка.

Ну и наглый народ! Теперь все с жаром защищают распоясавшегося хулигана. Впрочем, у нас всегда найдутся бесплатные адвокаты.

— Как же мы воспитаем нашу молодежь, чему ее научим… Что за пример ей подадим?

Тудор Богдан ушам своим не верит. Этот тип приставал к девушке, и никто слова поперек не сказал. А за что, спрашивается, обругал его по матери?

— Нет такого закона, чтобы каждый сам наводил справедливость… Куда же мы докатимся в таком случае, если каждый из нас…

Он поставил наглеца на место, а они цепляются к нему и ни больше ни меньше как обзывают хулиганом.

Так ему и надо. И чего влез? Как будто сам не знает, чем все это обычно заканчивается. Он всегда внушал себе, что его хата с краю, и все-таки влип в историю. Да к тому же еще и виноватым оказался.

— А ты из молодых да ранних, — бросает ему напоследок мужчина с «дипломатом», сходящий с передней площадки следом за девушкой в вельветовых джинсах. Она и взглядом Тудора Богдана не удостоила, не то чтобы поблагодарить. Как будто не он защитил ее от хулигана.

Нет, Тудор Богдан отказывается что-либо понимать. А чего ему, собственно, понимать? Он едет на тренировку, только и всего. И, кажется, приехал. Все пассажиры уже успели разбежаться в разные стороны. И про себя, как уж водится, продолжают муссировать случившееся. Шофер сидит расслабившись, покуривает. Он сочувственно разглядывает Тудора Богдана.

— Конечная. Не горюй, парень. Такова жизнь. Не принимай близко к сердцу!

Тудор Богдан засовывает руки в карманы кожаной куртки спортивного покроя. Куртка ему очень идет. Местами она уже потерлась, но все равно он к ней привык. Куртка подчеркивает его атлетическую фигуру.

В витрине продовольственного магазина он замечает новые красивые этикетки.

— Что это? — осведомляется он у знакомого продавца. Тудор Богдан парень вежливый и всегда угостит хорошей сигареткой.

— Это не для вас… «Слеза Овидия»… Чересчур ароматное вино, только для дам… Могу предложить вам «Кодаркэ» или «Фетяску из Тырнавы».

Бутылка летит в сумку с надписью «BRITISH AIRWAYS», где вперемешку лежат носки, свитер, тенниски, тренировочный костюм и целлофановый пакет с куском корейки и буханкой хлеба.

Тудор Богдан не забыл и о сигаретах. После тренировки он всегда крепко спит. Даже при свете лампочки.

Перевод Н. Чукановой.

ПУСТЫННАЯ РАВНИНА СО ВТОРОЙ КНИЖНОЙ ПОЛКИ

Из цикла «Внутренняя динамика дней»

Холодно. На улице заледенел снег. От его мертвенной белизны у них озноб по коже. Можно ли их в чем-то упрекнуть? Да и стоит ли задавать этот вопрос?

Тишина. Только фортепьянные аккорды рассыпались по дому и, словно от испуга, вновь слились.

Чего им бояться и кого?

Книги на полках тесно прижаты друг к другу, почти как люди в своих клетках. Квартира к квартире, дом к дому, улица к улице. Иногда жизнь становится скучной, как нудная книга.

На окраине города над заснувшим полем мечется сбившаяся с пути пурга.

— Хочешь кофейку?

— Уже поздно. Надо пораньше заснуть.

— Хорошо, как хочешь.

Обычный зимний вечер, согретый теплом калорифера и уютными аккордами фортепьяно. Первая пластинка альбома.

Гизекинг[8].

Она вяжет. Он читает «Возвращение автора»[9].

Он курит. Она улыбается.

Камю писал все как было. Монография Херберта Л. Лоттманна скрупулезно точна, слегка категорична, как протокол допроса, почти как о Прусте у Пэнтера[10].

Рукав к свитеру готов.

— А ты не хочешь почитать?

— Я слушаю музыку, может быть, попозже.

Он хотел бы оторваться от книги.

Это их жизнь. Только бы не впасть в заблуждение. Что в жизни важнее, чем осознание самих себя? Люди отличаются друг от друга числом прожитых лет, везением. Но лишь избранным дано нащупать четкий контур жизни. Они не из тех. Живут как все. Прозябают. До каких пор? Есть ли предел?

А время течет. Уходит в песок. Стекает, как яд. А порой льется впустую.

Жизнь. Жизнь.

Пластинка кончилась. Они прослушали альбом до конца.

Густая, вязкая, гнетущая тишина. Страшно ли им? Оба уткнулись в книги. Ничего не происходит.

Вздыхают. Слышно тиканье часов. Тик-так. Только и всего.

Он открывает окно, чтобы проветрить.

— Не стой у окна, простудишься…

Вероятно, в этом мире кто-то любит его. Эта любовь могла бы стать для него очень важной. Поглотить его. Ну и что из этого?

Они не решаются объясниться друг с другом. Книги уснули, плотно завернувшись в обложки. Что сквозь них увидишь? Что-то, как призрак, проскользнуло между ними. Зима, холод, кто бы это мог быть?

— Закрой окно, ты уже проветрил.

Он захлопывает раму. Почему так тихо? Что случилось с соседями? Ничего не слышно.

Зима все сковала. Но и она пройдет. Вечная смена. Абстрактный поток, независимый от времени. Вакуум. Кто сказал, что женщину нельзя завоевать абстракциями? Прошлое тянется следом со всеми воспоминаниями. Прогуливается перед лицом настоящего. Цепляется за будущее. Все распадается, исчезает всякая достоверность, блики пробегают по блестящей поверхности зеркала. Уже поздно. Они ложатся.

— Купи завтра лампочки. Одна опять перегорела.

Ночная комната холодна и пуста. Они прячутся от ночи. Невозможно питаться только неопределенностью. Существуют доверие и убеждения. Безысходность не может служить путеводным маяком.

Возможно, завтра они будут больше любить друг друга. Возможно, завтра они прослушают второй альбом, а он закончит «Возвращение автора».

Впрочем, авторы никуда и не уезжали. Они всегда были там, где им так удобно, — в тексте. А не написать ли «Против Сент-Симиона»?

Из их библиотеки пропала одна книга. Но они не помнят, какая именно.

Перевод Н. Чукановой.

ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА НА СКАМЕЙКЕ

Из цикла «Уязвимые женщины»

В ее внешности не было ничего такого, что обычно привлекает внимание мужчин, — ни крутых бедер, ни высокой груди, ни стройных ног, ни соблазнительной пухлости. Худенькая, с маленькой головкой и телом подростка. На лице застыла испуганная улыбка — то ли от жизненных разочарований и меланхолии, то ли от безнадежного одиночества.

Она сидела с отрешенным видом на скамейке в парке. Бежевый комбинезон красиво контрастировал с голубизной скамьи. Со спины она походила на экзотическое декоративное растение. Времена ее юности давно миновали, но она по-прежнему распускала по плечам длинные рыжеватые волосы, чем неизменно вызывала потоки остроумия у проходящих школьников.

Одинокая женщина на скамье. Обмелевшее озеро; безлюдные, усыпанные листвой аллеи; болезненно тусклые лучи уже готового померкнуть солнца. Гуляющих мало. Зато мыслей много.

Она привыкла никогда не заходить слишком далеко в своих желаниях, трезво учитывая реальные возможности. И это казалось ей естественным. Зачем же лезть из кожи вон? Но за последнее время в ее мироощущение вкралось нечто новое. Она вдруг с болью ощутила свое невезение, прахом пошедшие мечты. Откуда взялось это чувство? Она не могла докопаться до причины. Душевное равновесие, давшееся с таким трудом, пошатнулось. И это угнетало ее. И ведь она отнюдь не слыла уродкой, жила в достатке. Впрочем, кто сейчас гоняется за богатством? Теперь каждый старается отыскать хоть частицу душевного тепла и нежности, как будто наш странный двадцатый век лишил людей самых естественных проявлений чувств. Могла ли она кого-то согреть?

И все же она не считала себя неудачницей. Она даже знала, что такое успех. Что же случилось с ней теперь?

Она была артисткой. Но только не такой, что выходят на сцену театра. Она была воздушной гимнасткой в цирке. Что ж, занятие не хуже всякого другого. Пожалуй, чуть больше риска. Задумывался ли кто-нибудь над тем, что значит стремительно пролетать в воздухе на двадцатиметровой высоте и чувствовать под собой пропасть? Местом ее работы и была пропасть.

Голуби постукивали клювами о камешки на аллее. Что им известно о тройном сальто? Порою люди завидуют голубям, их спокойной жизни. А что, если превратиться в птицу?

Голубю ничего не стоит перелететь с одной трапеции на другую. Но такой номер был бы слишком банальным. Зрители жаждут, чтобы у них дух захватывало. Они и платят за то, чтобы пощекотать себе нервы, отвлечься от забот. Одни лишь дети воспринимают цирк всерьез.

Она потянулась было за сигаретой, но раздумала. «Не следует курить на виду у всех…» То был один из последних внушенных ей матерью предрассудков. Как выяснилось, все остальные добрые советы также не стоили ни гроша. Быть вежливой, скромной, порядочной. Никогда не выходить за пределы разумного. Все окружающие признавали в ней множество достоинств… Почему же с недавних пор она начала сомневаться — нужны ли они? Мама позабыла открыть ей секрет счастья.

В чем же оно?

Сомнения будоражили ее. Кто знает, возможно, на самом деле она вовсе и не порядочная, скромная и вежливая. Что, если она злая, наглая, жадная и тщеславная? Как жить тогда?

Каждый человек видит другого по-своему.

Она сидела на лавочке в парке и мучилась. Возможно, улыбка случайного прохожего приободрила бы ее. Ведь так естественно — улыбнуться женщине, одиноко сидящей в парке.

Вечером предстоял очередной спектакль. Ее номер требует предельного напряжения. Физически она чувствовала себя превосходно. И все же этого было мало. Что-то исчезло. Она словно потеряла частицу себя. Взамен же в ней будто зародилось новое, непонятное существо, взбунтовавшееся против привычной, устоявшейся жизни. Она боролась с ним и не могла справиться. Существо вырывалось из рук, ускользало из-под контроля разума.

Появилась неуверенность.

Почему? Откуда?

Сомнение порождало страх. Чтобы избавиться от него, она должна была что-то изменить в своей жизни.

Что именно?

Там, вверху, под куполом, никто не протянет ей руку помощи. Там она одна, наедине со своей жизнью. Жизнь цепляется за ее руки и доверяет надежности ее мышц. В воздухе не приходится рассчитывать на поддержку любимого человека, детей или старых друзей.

Под куполом она одна. Но разве только там? Как избавиться от неуверенности? Как?

Вот что мучило ее. А прохожие в парке видели женщину, одиноко сидящую на скамейке.

Только и всего.

Перевод Н. Чукановой.

ПОЧТИ КАК У ШЕКСПИРА

Из цикла «Внутренняя динамика дней»

Тазлэу. Старинный монастырь, основанный еще Штефаном Великим. Только на страницах Пруста можно встретить нечто подобное. Ржавое солнце Паллади и величавость небес, как своды Палладио[11]. Стройные ряды высоких и горделивых елей поддерживают вселенский купол над нашей суетной землей. Развалины келий. Кошка. Незрелые яблоки. Безлюдье. Словно картина фламандской школы.

Пузатая колокольня — просторная, как постоялый двор в Трансильвании. Стебельки травы. Наглухо запертые двери. Но в окнах виднеется кухонная посуда, значит, и здесь живут люди.

Мысли путаются.

Респиги[12] был учеником Римского-Корсакова.

Разумовский стал графом, оттого что императрица влюбилась в статного крестьянина. Неужели и в тот день над полем сияло солнце?

Сохранилось ли в памяти человечества название древнего племени, чей боевой клич был: «Тхалатта! Тхалатта!»

История забыла о них, и никто не ведает, где они захоронены. Пожалуй, мы кое-что знаем о Ксенофонте. Или воображаем, что знаем.

Как глупы порою бывают люди. «Ну и уморил ты меня», — загоготала на весь рынок в Биказе ядреная бабенка, когда ее спутник, вероятно муж, робко заметил, что она выбрала незрелый арбуз.

«Нежелание сделать карьеру — это не доблесть», — заявил однажды Ханс Магнус Энценсбергер[13]. И не все в этом мире напрасно: вера в людей; время; длинный зал ожидания.

Я заснул бы в сиянии нашей собственной нежности.

Прохожу мимо казино, и течение моих мыслей меняется.

Они неразлучны. Случай и колесо Фортуны. Хотя и существует неотвратимость Рока.

Будет сырой вечер. И длинноногая девушка в туфельках на низком каблучке в неясном свете сумерек. Реальные образы на излете фантазии.

Дебюсси, «Имаж», Дезире Энгельбрехт где-то в долине Милков, в Андрейашу[14]. Газ, рвущийся из-под земли, — живой огонь. Снег и ветер прибивают пламя. Но приходят новые люди и разводят свой костер. Прекрасные юноша и девушка, озаренные вспыхнувшим в них чувством. Так было суждено, чтобы известный профессор шагал здесь с котомкой зеленой фасоли. Еще одно свидетельство современного нонконформизма.

Кто же в пылу сражения восклицал: «Тхалатта! Тхалатта!»?

Кто родился? Кто умер? Театр, актеры?

Все зыбко. Одни лишь условности. Литература.

Реальность рассыпана. Остается по крупинкам собрать ее.

Перевод Н. Чукановой.

КРИСТИАН ТЕОДОРЕСКУ

Возможно, если бы в основу рассказов легли случаи, действительно имевшие место в жизни, это облегчило бы мою задачу, да и читателю, наверное, было бы интереснее. К тому же это позволило бы мне впоследствии дополнить их множеством важных подробностей, ведь когда у того, что описываешь, существует прототип, за рамками произведения остается множество деталей, которые из соображений художественности не могут быть включены в него. Детали эти оставляют в душе автора некий след, и он чувствует себя так, словно предпринял рискованное и полное приключений путешествие, которое оборвалось до срока.

Закончив работу над этой книгой, я считал, что мне удалось закрепить в ткани повествования свое понимание жизни, и всерьез опасался, что в дальнейшем писать мне будет уже не о чем. Насколько мне известно, некоторые авторы так и оставались пленниками первой своей книги, навеки приговорившей их к молчанию. Может быть, именно поэтому я долго не решался перечитывать эту книгу. Я вновь прочел ее только год спустя; мне показалось, что у меня в руках путеводитель прерванных дорог (существует ли на самом деле подобный путеводитель?), и было такое чувство, словно на карте жизни, еще недавно столь полной, осталось (или же появилось) бесчисленное множество белых пятен, о которых я не имел ни малейшего представления, но которые должен был изучить.

Перевод И. Павловской.

ДВЕНАДЦАТИЧАСОВОЙ ПОЕЗД

В ноябре по селу поползли слухи: будет амнистия.

А весной вернулись несколько мужчин; они стыдливо натягивали на уши береты или нахлобучивали шляпы по самые брови, стараясь спрятать свои бритые головы.

Эмилия специально ездила в Бухарест, к адвокату; он сказал, что на Паула эта амнистия не распространяется. Однако каждое утро по дороге в школу она подолгу стояла возле станции, всматриваясь в лица пассажиров, прибывших двенадцатичасовым поездом. Почему-то она надеялась, что если Паулу суждено вернуться, то приедет он именно этим поездом. За четыре года непрерывного ожидания эта надежда окрепла и превратилась в уверенность.

Во время весенних каникул она отпросилась с работы на два дня и поехала к нему — на свидание. Ночным поездом. Не желала она видеть средь бела дня эту колючую проволоку, насыпь из песка и вышки с часовыми.

В пустом купе стоял затхлый запах клеенки, протертой на скорую руку. Единственный попутчик — лицо его невозможно было разглядеть в тусклом синеватом мерцании ночника — битый час докучал ей, пытаясь завести разговор. Что-то в его вкрадчивых интонациях и нарочито плавных движениях насторожило Эмилию; она почувствовала, что спать нельзя — он тут же начнет распускать руки. Она застыла в напряжении, неотрывно глядя в окно, пока он не захрапел; так храпят старики — захлебываясь, точно в приступе удушья; в горле у него что-то страшно клокотало и свистело. Несколько минут Эмилия боролась с желанием зажать ему рот.

Она вышла из купе в коридор, опустила фрамугу и стала смотреть на желтеющие вдали огоньки деревень, разбросанных там и сям по степи. Достала из сумочки сигарету. Затягиваясь, Эмилия складывала губы трубочкой и легонько прикасалась к ним пальцами — как будто посылала кому-то воздушный поцелуй. Наконец поезд остановился на знакомом полустанке: низенький, выбеленный известкой домишко, узкая платформа, неверный свет фонарей. Она подошла к скамье — единственной на платформе. Из темноты, пахнущей машинным маслом, словно ночные мотыльки на свет, одна за другой выходили, осторожно ступая по шпалам, женщины — с сумками и свертками, как и она. Среди них выделялась высокая, статная крестьянка, с ног до головы в черном и в повязанном по-старушечьи домотканом платке.

На платформу поднялись и несколько мужчин; они смущенно озирались, делая вид, что случайно затесались в толпу женщин. Какой-то парень в выцветших джинсах и грязной болоньевой куртке ни с того ни с сего вдруг залихватски свистнул. Пронзительный свист разорвал тишину ночи; все обернулись. Парень втянул голову в плечи и съежился.

Женщины сбились вокруг той, в черном, и начали шушукаться — как все деревенские, они уже успели перезнакомиться.

Эмилия, забившись в угол скамьи, смотрела на них и курила. Сигарета впитала запах ее духов. Странно, прожив целых десять лет в деревне бок о бок с такими же, как эти, женщинами, она так и не сумела стать для них своей. Для них она была всего лишь учительницей французского в школе, где учились их дети. То-то и оно — из-за детей пропасть между ними только росла.

Пошептавшись еще немного, женщины тронулись в путь; высокая не старалась идти впереди всех, но ясно было, что она у них за старшую. Эмилия отбросила окурок и побрела вслед за всеми. У конца платформы она оглянулась — мужчины шли в ту же сторону.

* * *

Паул явно брился второпях. Порез на щеке был залеплен кусочком газеты; сквозь бумагу проступила капелька крови.

Увидев Эмилию, он машинально, по привычке смахнул с рукава невидимую пылинку. Эмилия невольно зажмурилась. Она так и не смогла привыкнуть к этой тюремной робе на нем. Они сидели лицом к лицу, разделенные тяжелым длинным столом. Вдоль стен, сжимая винтовки, стояли охранники.

Оба молчали, пока вокруг не раздались первые робкие голоса. Эмилия прикурила сигарету и через стол протянула Паулу, вопросительно глянув на солдата за его спиной. Тот, зевнув, нехотя кивнул.

— Как добралась? — спросил Паул, жадно затягиваясь.

Эмилия торопливо закивала в ответ. Во рту у нее пересохло; стараясь проглотить комок в горле, она не могла вымолвить ни слова. Паул не должен был видеть ее слез.

Паул снял свою арестантскую шапку, положил на стол и водил по ней ладонью — словно гладил кошку.

— Что новенького в деревне? От этой сигареты духами несет…

Эмилия сунула руку в сумку с передачей. Ей понадобилось добрых полторы минуты, чтобы нащупать другую пачку. Она достала сразу две сигареты.

— На днях старший инженер о тебе спрашивал… И председатель тоже… Когда в школу приходил — предупредить, чтобы дети не играли в окопах. Интересовался, что да как у тебя…

— А тот парень, что вместо меня взяли, он как — тянет?

— Тетушка Флорина мне по секрету рассказала, что председатель на него накричал — прямо на собрании, при всех. Он из-за электрички опаздывает на работу.

— Да, такого дурака, как я, теперь поискать — чтоб в деревню насовсем переехал…

— Поговаривают, будто он увольняется. Старший инженер тоже его ругает. В январе опять была драка — из-за Камелии.

— Неужто Пузан все еще с ней?

— Да… А она, как всегда, готова крутить с первым встречным. Пузан и застукал ее с этим, новеньким, в конторе.

— А ты?

— Что — я?!

— Не придуривайся. — Паул пристально смотрел ей в глаза. У Эмилии защемило сердце.

— Зачем ты так…

— Тяжко тебе одной? — Он перевел взгляд на свою арестантскую шапку и, растягивая слова, произнес: — Знаешь, этот чертов бром… Иногда мне кажется, что я уже никуда не гожусь. — Голос у него вдруг сел. — Не желаю я, чтобы обо мне все языки чесали, как о Пузане. Уж лучше развестись.

— Перестань, Паул. Все будет хорошо.

— Только не это, лучше уж развестись. Я тут всякого наслушался. Как подумаешь, ведь и женщины по-своему правы.

Он провел рукой по лицу. Кусочек газеты отклеился. Эмилия смотрела на его щеку. Она была уверена, порез глубокий, пусть и незаметный.

Под потолком стоял табачный дым — хоть топор вешай. Голоса вокруг них постепенно затихали. Только из угла, где сидел парень в куртке из болоньи, время от времени еще доносились выкрики и смех.

— Кто-нибудь еще вспоминает мою аварию?

Эмилия помолчала. За четыре года она так и не поняла, какого ответа ждал Паул, каждый раз спрашивая у нее одно и то же.

— Да вот, Жеан Гаврилеску на днях вспоминал; я тебе забыла сказать — он машину купил! В учительской кто-то завел разговор о всяких происшествиях, тут он и вспомнил о… Он говорит — тебе просто не повезло. Так и сказал: не повезло…

— Плевал я на твоего Гаврилеску! — рявкнул Паул. Те, кто сидел рядом, даже не обернулись. Зато охранник за его спиной сразу же встрепенулся:

— Эй, ты! Заткни хайло!

Понурившись, Паул кусал губы. Такой уж здесь был порядок — или отвечай: «Слушаюсь!» — или опускай голову.

— И дед Пистоль иногда вспоминает, ежели выпьет. А когда трезвый, так молчит.

— А еще что новенького?

— Фрусина в Бухарест переехала. И Мелаке теперь приезжает только по воскресеньям — в футбол с парнями погонять. Говорит, они оба по тебе скучают.

— Плевать я хотел на Пистолеву старуху, а вот как бабка Аурика — не померла еще за четыре-то года?

— Не говори так!

— А кой черт их понес в такую темень, да еще посреди дороги?!!

Она не ответила. Не нашлась, что ответить. Просто прикурила еще одну сигарету и протянула ему.

— А с машиной что? Нашла кого-нибудь, кто толк понимает?

— В сарае она. Я ее половиками прикрыла.

— Дались тебе эти половики! Лучше бы позвала дядьку Фане — мотор прочистить.

Опустив голову, она повторила его слова в первом лице единственного числа.

* * *

Повидав Паула, Эмилия почувствовала себя увереннее. Время побежало быстрее. Правда, ей не удалось сказать ему самое главное. Вернее, она не решилась сказать ему это. Ведь Паул и слышать не желал ни о чем, кроме того, что имело отношение к его аварии. Все остальное он считал ерундой. В самом деле, что интересного может произойти с одинокой женщиной, живущей в деревне? С тех пор как он попал «туда», Паул не мог понять, что и «на воле» есть о чем плакать. Бедняга, он воображал, что в селе еще говорят о нем! Словно всем делать нечего, кроме как вспоминать о той аварии. Старший инженер заговорил о нем, только когда она сказала, что едет на свидание. А если бы Паул слышал, каким тоном спрашивал о нем Пузан… Его лучший друг, Пузан! И что бы сказал Паул, если б узнал, что соседки снова называют ее «барышней», как десять лет назад…

А Паул держался так, словно этих четырех лет и в помине не было. Даже вопросы задавал одни и те же.

— Откуда тебе знать, каково это — считать каждый день, — сказал он ей как-то. Может, дни она и вправду не считала, но он-то почти не изменился за эти годы — время словно остановилось для него, у нее со временем были совсем другие отношения.

— А у тебя появились новые морщинки! — заметил Паул на последнем свидании. В его голосе она уловила злорадство. Но ведь и морщинки были той самой «ерундой», как и все, о чем ей так хотелось рассказать. Ей не по силам оказалось вычеркнуть эти годы из своей жизни, а ему это удалось. Она вся извелась от одиночества и ожидания, от этой «ерунды», которую он презирал. Каждый раз, приезжая к нему, она покорно встречала молчаливый упрек в его глазах. Такой же полный тоски взгляд был там у всех — в нем сквозило неосознанное сожаление, что у других есть то, чего они лишены. Но разве она виновата, что живет «на воле»? Зачем Паул мучит ее, вынуждая испытывать вину за то, что она сидит по другую сторону стола? Ничего себе свобода — сидеть напротив него!

В конце концов, если бы не он, она бы наверняка уехала из этой проклятой дыры или по крайней мере нашла бы какой-то выход, например снимала бы квартиру в Бухаресте, а сюда бы приезжала на работу — так делали почти все учителя, докторша и новый инженер, с которым подрался Пузан. За четыре года она просто возненавидела эту жизнь!

С раннего утра и допоздна она была в школе. То вскапывала с детьми пришкольный участок, то репетировала с ними концерт к очередному празднику, но, когда надо было провести урок французского, она, входя в класс, вся сжималась от страха и отвращения. Учебники ей опротивели: она давно знала их наизусть и, читая вслух, нарочно делала ошибки, предоставляя детям исправлять их.

Уроки стали для нее сущим наказанием, избежать которого она пыталась, позволяя ученикам рассказывать ей деревенские сплетни или ябедничать друг на друга.

Однажды после уроков Симона, учительница физики, пригласила Эмилию в гости.

Симона жила в двухкомнатной квартире неподалеку от Северного вокзала. Она была замужем за актером-трагиком и за несколько лет супружества переняла у него излишне аффектированную манеру говорить и страсть к собственным фотографиям. Стены в квартире были сплошь завешены ими. На обороте Симона всегда помечала, где и когда был сделан снимок. Почерк у нее был круглый, со множеством завитушек.

Показав Эмилии квартиру и пересмотрев с ней все свои фотографии, Симона прикатила из кухни сервировочный столик с латунными ножками и без одного колеса; на нем стоял кофейник и бутылка из-под «Чинзано», на три четверти заполненная наливкой из грецких орехов. Столик, с гордостью сообщила Симона, был антикварный. Она купила его в комиссионке. Отсутствие колеса — пустяки, конечно, если умеешь обращаться с такой вещью.

— Серджиу так даже больше нравится… — сказала она.

Кофе был горький. Наливка — такая сладкая, что склеивала рот. Симона посоветовала их смешать.

— Серджиу, правда, не в восторге от ореховой наливки.

Эмилия, хоть и не была знакома с Серджиу, про себя решила, что у него хороший вкус.

— Паул тоже терпеть не может наливки…

Симона заглянула ей в глаза:

— Прости, дорогая, но чтоб мне провалиться, если я тебя понимаю! Ну, сколько ты с ним прожила?

— Три года и восемь месяцев.

— Чтоб мне провалиться, если бы я на твоем месте все еще считала себя замужней. Я бы вряд ли смогла из любви к Серджиу… Понимаешь, о чем я?! Сомневаюсь, что на этом свете существует хоть один мужчина, которого стоило бы ждать…

Что касается мужчин, у Симоны был солидный опыт, и она без стеснения делилась им в учительской. По ее мнению, все мужчины были наделены одним-единственным полезным свойством, а в остальном…

До замужества Симона знала Серджиу всего несколько недель. Во время этого испытательного срока она называла его «мой жених». Впрочем, если не принимать в расчет ее взгляды на мужчин, Симона была замечательной подругой. Продукты для Паула доставала в основном она. Зимой она иногда ночевала у Эмилии в деревне. Они даже спали в одной кровати — так хотела Симона.

Вторая рюмочка наливки уже не показалась Эмилии чересчур сладкой. И фотографии на стенах выглядели совсем по-домашнему. Симона включила радиоприемник и упорхнула в соседнюю комнату — позвонить. «Наверное, Серджиу», — подумалось Эмилии. Она вдруг почувствовала себя лишней. Достала из сумочки часы на браслете. Обратный поезд был только через два часа — из Басараба через Бухарест. На станцию он прибывал совсем поздно, но многие женщины из их села работали в городе во вторую смену и тоже возвращались домой этим поездом. Идти вместе было не так страшно.

— Серджиу разрешил мне ничего не готовить на ужин, он захватит что-нибудь из ресторана, — объявила Симона, появляясь на пороге. — Они там отмечают победу нашей сборной над болгарами. Он вот-вот вернется; я ему сказала, пусть прихватит с собой кого-нибудь из приятелей. — Она взглянула на Эмилию, вопросительно улыбнувшись.

Эмилия сунула часы обратно в сумочку.

— Пожалуй, мне пора…

Симона коснулась ее руки:

— Ты ни с кем не хочешь знакомиться, правда, дорогая? Так я велю Серджиу спустить его с лестницы, ему это раз плюнуть. А хочешь, мы с тобой их обоих выставим, и дело с концом!

* * *

Ее разбудил солнечный зайчик, чудом пробившийся сквозь жалюзи. На ночном столике едва слышно тикал будильник. Подушка почему-то была влажная. Эмилия спустила ноги с кровати. Воспоминания о вечере в гостях у Симоны как-то чудно переплетались со снами этой ночи. Она вышла от Симоны и села в поезд. В вагоне длинные белесые лампы излучали холодный искусственный свет; одна такая лампа устрашающе гудела прямо у нее над головой. В памяти остались нестройный гам голосов вокруг, запах цуйки и хныканье ребенка на руках у старухи, клевавшей носом. Она пришла в себя лишь по дороге со станции. Кругом была ночь. Вначале мимо проносились лихие велосипедисты, освещая шоссе фарами; затем навстречу медленно и бесшумно, словно привидение, проплыла лошадь, тащившая телегу. Позади телеги раскачивался желтый фонарь. Эмилия то и дело оборачивалась, чтобы еще раз взглянуть на исчезающий вдали тусклый огонек. На повороте возле зарослей акации лошадь коротко заржала, нарушив тишину ночи. Эмилия вздрогнула, ей стало холодно…

…постепенно тьма вокруг стала рассеиваться, растворяясь в серебристом сиянии, которое, казалось, излучала дорожная пыль. Эмилия стояла у переправы, возле шаткого мостика. В глухом рокоте реки таилась угроза; сквозь трухлявые доски видны были гребешки волн. В густых зарослях камыша на другом берегу она вдруг увидела Паула — он боролся с течением, пытаясь вытащить машину, увязшую в иле. Брюки у него были закатаны до колен; утопая в скользкой грязи, он метался вокруг машины и что-то кричал, но рев воды заглушал его голос. Она хотела было кинуться на ту сторону, к нему, но внезапно мутный вал обрушился на старые доски — мостика как не бывало. Река вышла из берегов. Паул всем телом пытался удержать машину, но река окружила его; он исчез в волнах. Эмилия отшатнулась — прямо на нее неслась лавина воды, покрытая грязной пеной. Наконец она разглядела машину; течение уносило ее, кружа в водовороте. Выбиваясь из сил, Паул плыл вровень с машиной; он пытался дотянуться до двери в кабину. Лицо его было искажено страхом и яростью. Увидев Эмилию, он замахал руками — звал ее за собой. Она бежала вдоль берега, а река разливалась все шире и шире. Паул был теперь совсем далеко; силуэт его маячил среди плакучих ив, почти сливаясь с деревьями. Она, задыхаясь, остановилась; мелкие волны, ласково журча, набегали на берег; среди них качался обломок доски…

Она встала с кровати, открыла ставни. Солнце уже поднялось высоко — одиннадцатый час. Она распахнула окно: было свежо, влажная от росы листва яблонь сверкала и переливалась в голубизне майского утра. Из двора, что напротив, донесся визгливый крик соседки:

— Викторица-а-а!..

Эмилия отошла от окна. Накинула на плечи халатик. Спешить ей было некуда — по воскресеньям времени у нее хоть отбавляй.

Позавтракав в одиночестве, она надела платье и вышла в сад. Выпустила кур из курятника. Требовательно кудахтая, они сгрудились вокруг нее. Эмилия по привычке пересчитала их и достала из большого мешка на террасе несколько кукурузных початков. Присев на скамью под яблонями, вылущила зерна в подол. Солнышко начинало припекать.

Накормив птицу, она поднялась со скамьи и, не зная, как убить время, бесцельно прошлась по двору. До вечера было еще так далеко! Если бы она согласилась остаться у Симоны, в Бухаресте, то обязательно пошла бы в парк Хэрэстрэу. Или просто побродила бы по бульвару. В студенческие годы ей нравилось по воскресеньям гулять по бульвару. Веселая праздничная толчея, нарядные чистенькие дети — смотришь на все это и забываешь о своих бедах. Одиночество отступает, растворяясь в радости, царящей вокруг. Почему она не осталась в Бухаресте?! А ведь Симона так упрашивала ее, обещала, что спустит с лестницы и Серджиу, и его приятеля — пусть только сунутся! Паул просто-напросто связал ее по рукам и ногам, навечно приковал ее к дому, к сараю с машиной и к этой проклятой деревне! Эта мысль ошеломила ее своей холодной ясностью; она не впервые приходила ей в голову, но до сих пор Эмилия не готова была осознать ее, словно мысль эта принадлежала не ей, а кому-то другому. Эмилии казалось, что такие мысли выплывают из таинственной глубины, заглянуть в которую она не решалась, чтобы окончательно не растерять жалкие остатки душевного равновесия.

— Хозяйка! Эй, хозяюшка! — У калитки стоял незнакомец. Эмилия стряхнула оцепенение. В последнее время на нее будто что-то находило — частенько она не слышала, когда с ней заговаривали.

Спешить ей было некуда; до вечера еще так далеко! Неторопливо подойдя к калитке, она вопросительно взглянула на незнакомца. По лицу его струился пот, костюм был весь в дорожной пыли.

— Хозяюшка, стакана воды не найдется?

Он был не из их села и, судя по виду, вообще нездешний. У него был слегка растерянный вид горожанина, случайно попавшего в деревню. Она откинула щеколду и, не оглядываясь, побрела обратно во двор, к колонке. Повернула кран; вода так и хлынула из него — напор был сильный. Струя становилась все холоднее; Эмилия сняла с гвоздя большую жестяную кружку и наполнила ее до краев. Холодные капли брызнули ей на лицо и на руки — она вздрогнула. Вода в кружке показалась ей мутной. Под нетерпеливым взглядом путника она выплеснула ее наземь и, снова наполнив кружку, протянула ему, боясь встретиться с ним глазами.

Пил он жадно, захлебываясь, словно боясь, что у него отнимут кружку. Две струйки, бежавшие у него из уголков рта, падали на грудь и текли вниз по запыленному пиджаку. Он еще раз наполнил кружку — сам.

— Вы, верно, приехали двенадцатичасовым? — спросила она.

Глубоко вздохнув, он кивнул:

— К двоюродному брату еду; это третье село отсюда. Всю ночь в общем вагоне трясся, — в голосе его звучала просьба.

— Посидите пока на скамейке, передохните; надо подкрепиться.

— А где ваша собака?

— Кабы была собака, давно бы уже лай подняла!

— Лают на чужих не все собаки, — задумчиво произнес он, зачем-то дотронувшись рукой до кадыка, — некоторых специально натаскивают, чтобы не лаяли…

Она оставила его на скамье под яблоней. Вошла в дом. Немного помедлила в сенях. Она ни чуточки не волновалась, хоть и поняла, кто этот человек и откуда взялся. Она догадалась об этом по его не успевшим отрасти волосам; его помятый костюм безнадежно вышел из моды лет пять тому назад; нитки истлели, и швы там и сям разошлись. Она вошла в кухню. Даже не взглянула на холодильник — там было пусто. Достала из кладовки банку сардин, открыла ее и выложила рыбу на тарелку. Решив, что этого недостаточно, она открыла еще и банку тушёнки — последнюю. Вспомнила, что клеенку на столе в саду загадили воробьи. Нашла свежую льняную скатерть — красивую, клетчатую. Она уж и не помнила, когда в последний раз вынимала ее из комода.

Он в благодарном молчании смотрел, как она хлопочет вокруг стола. Разгладил рукой складки на скатерти.

— По воскресеньям я не стряпаю, — застенчиво сказала она, ставя перед ним тарелку. — И хлеб у меня вчерашний…

— Это не беда, хозяйка. Давненько я не пробовал консервов.

Он торопливо, почти не прожевав, проглотил и консервы, и хлеб. Она сказала, что так нельзя, что он испортит желудок; в ответ он только отрицательно помотал головой.

— Жаль, вина у меня нет — запить нечем…

— Ничего, и вода сойдет, — улыбнулся он.

Она принесла кофе в маленьких изящных чашечках. Он вскочил:

— Зачем вы утруждаетесь, хозяюшка!

Эмилия достала из кармана платья пачку сигарет и положила на стол, рядом с чашечками.

— Спички у вас есть? — спросила она.

— И спички есть, и сигареты найдутся, но я бы взял одну у вас.

Перед тем как притронуться к сигаретам, он провел рукой по волосам — непонятно для чего. Казалось, это доставляет ему удовольствие — он закурил только после того, как еще и еще раз попытался пригладить свой «ежик».

— Сколько вам лет? — Она дала бы ему примерно тридцать пять. Возможно, он был старше, но короткие волосы молодили его. Ей было все равно, ответит он или нет, но он сказал:

— В сентябре сорок один стукнет…

— У вас есть жена?

— Было дело…

Эмилия отшвырнула окурок; долго глядела, как он тлеет в траве.

— А в машинах вы разбираетесь?

Он подозрительно, искоса взглянул на нее:

— Это еще зачем? Я с устатку ног под собой не чую — так-то, хозяйка!

Она сделала вид, что не поняла.

— Вы не могли бы проверить мотор у моей машины?

— А-а-а… вот оно что! Худо-бедно, это я могу. Инструмент найдется? — Он встал со стула. Смешной неуверенности растерявшегося горожанина как не бывало. Точным движением он отбросил сигарету в самую середину розового куста.

* * *

Едва она увидала, как он стаскивает с машины половики, ее охватила необъяснимая тревога. Она уже готова была передумать, но он потребовал ключи. С трудом овладев собой, она протянула ему связку. Ящик с инструментами был в багажнике.

— В сарае есть все, что необходимо для ремонта, — сказала она.

Не в силах справиться с нарастающим волнением, она бросилась в спальню. Она ждала. Упав ничком на кровать, зажала уши и уткнулась лицом в подушку, чтобы не закричать. И не шелохнулась до тех пор, пока снаружи не донесся нарастающий шум мотора. Ее охватила дрожь. Мотор взревел; глухой рокот волнами ворвался в дом. Эмилия отняла руки от ушей. Все-таки он добился своего! В смятении она забилась в угол кровати. Добился!

Охватив колени руками, глядя на дверь, она вся сжалась. Паул, мокрый с головы до ног, стоял на пороге.

Перевод И. Павловской.

ПЕЙЗАЖ НА СТЕНЕ

(Страницы из дневника Мины П.)

Воскресенье, 6 октября 197… года

14 часов

В данный момент дела обстоят довольно-таки сносно. Фотообои — незабываемый горный пейзаж! — заняли наконец свое место на стене в гостиной; стиральная машина в ванной работает просто великолепно. Влад П. ровно 73 минуты тому назад ушел на футбольный матч. Его жена, Мина П., сидит в кресле у телевизора; время от времени по лицу ее пробегает рассеянная улыбка.

В 14 часов 02 минуты она, громко расхохотавшись, восклицает: «Какая прелесть!» — и по привычке оборачивается к другому креслу — пустому. Она все еще смеется, но уже безо всякого воодушевления, можно сказать, машинально. Затем, словно вспомнив о чем-то чрезвычайно важном, вдруг вскакивает и испуганно бежит в ванную; однако стиральная машина — ну просто чудо, а не машина! — все так же работает на полную мощность. И следить за стиркой совершенно ни к чему… Читателю, конечно же, известно, как выглядит ванная комната в стандартной девятиэтажке, не говоря уже о бытовых стиральных машинах. Описывать все это — пустая трата времени. В отличие от Мины П. мы не можем позволить себе писать о чем вздумается и как вздумается. Например, написать что-нибудь вроде: «Наконец-то купили гарнитур для гостиной. Грузчиков пришлось нанимать частным образом, но они запросили деньги вперед…» — и т. п.; написать такое для нас равносильно сознательному самоустранению. Иногда, правда, автор дает понять, что его героиня — это он сам, и даже начинает верить в эту выдуманную им самим несуразицу; но я не столь наивен. Нет, уважаемый читатель, и еще раз нет! Я принадлежу к тем писателям, которые несут ответственность за действия своих героев только в специально отведенное для этого время; все прочее меня не касается! Я не могу воспрепятствовать персонажу икс изменять жене, а персонажу игрек предаваться азартным играм, мне это попросту безразлично. И я ничем не могу помочь обманутой супруге персонажа икс, хоть она и пытается заставить меня восстановить справедливость. Как и любая инстанция, автор не имеет права вмешиваться в семейные конфликты — это вне его компетенции. Словом, я не отделение милиции и не народный суд; должен также заметить, что я не обязан, подобно магнитофонной ленте, фиксировать все, что происходит вокруг. Я, как и всякая инстанция, принимаю к сведению только то, что входит в мои полномочия. Поэтому дневник Мины П. не вызывает у меня ни малейшего интереса, я тут абсолютно ни при чем. Впрочем, ничего хорошего я в нем не нахожу, поскольку эта писанина абсолютно не соответствует моим принципам. Тем не менее я не стану отрицать его вполне самостоятельное существование, в противном случае я был бы вынужден усомниться также и в существовании самой Мины П. Ни за что, уважаемый читатель, ни за что! Давайте-ка лучше вместе подождем, пока наша героиня выйдет из ванной. В конце концов (это излюбленное выражение Мины П.), наличие конкурента вовсе не означает моей несостоятельности как писателя. Сейчас Мина П. старательно дополаскивает в ванне безупречно выстиранное белье, погружая вещь за вещью в прохладную голубоватую воду («Пользуйтесь синькой «Блуто»!»), и, тихонько напевая, аккуратно развешивает на балконе. Теперь осталось только разогреть суп; с минуты на минуту явится этот ее идиот — как всегда, с банкой маринованного шпината под мышкой, он ведь жить без него не может; вся квартира опять будет прокурена — не продохнешь…

20.VI. Наконец-то купили гарнитур для гостиной. Грузчиков пришлось нанимать частным образом, но они запросили деньги вперед, как в магазине. Они подрядились втроем доставить все в целости и сохранности; вместо грузовика у них был какой-то фургон, запряженный парой лошадей. Лошади мне понравились, особенно вороной. Вот уж не думала, что у лошади могут быть такие умные, печальные глаза! Когда приехали, то оказалось, что лифт отключен, и грузчики потребовали еще по сотне на нос. Я боялась, что Влад не согласится — при мне он никогда никому не уступает. Слава богу, он все-таки им доплатил, но я решила, что стулья буду носить сама. Тяжело; ноги у меня всегда были оч. капризные. В квартире грузчики опять невесть сколько заломили за то, чтобы собрать стенку. Тут уж Влад их просто выгнал, а когда мы остались одни, то поссорились из-за какой-то ерунды. Как глупо — поссориться именно сегодня! Сейчас он небось уж десятый сон видит — улегся в дальней комнате на раскладушке. Ну ладно, на сегодня хватит, хотя новостей куча и надо бы их все записать. Уже полночь.

21.VI (воскресенье). Утром мы проснулись одновременно и сразу же помирились. Стали распаковывать мебель. На меня накатила тошнота — из-за запаха лака, наверное. Влад обрадовался и спросил, уж не забеременела ли я. Нет, это что-то другое; а жаль! Стенку собирали до половины двенадцатого, потом он ушел на стадион. Ему хотелось, чтобы я пошла с ним. Мне было приятно («он» рифмуется со «стадион»), но я отказалась. Терпеть не могу эти старые, облупившиеся скамейки на трибунах и дикую орду болельщиков. Уставятся на поле, как баран на новые ворота, и чего-то ждут. Духота, запах пота, да вдобавок эти горлопаны стаскивают с себя рубашки и плюются шелухой от семечек — прямо за шиворот тем, кто сидит впереди. А как ужасно они гасят окурки! Давят их подметкой, словно червяка какого. И то и дело ни с того ни с сего орут будто резаные, лупят в ладоши и переглядываются, выпучив глаза. И женщины ведут себя точно так же — я сама видела! В этой ревущей толпе мне было так одиноко, словно и Владу я чужая… По-моему, я там была единственным нормальным человеком. Ничего, надо же было хоть разок побывать на стадионе, чтобы понять, что собой представляет этот футбол. Я даже рада, что Влад один туда ходит, хотя, конечно, мне по воскресеньям из-за этого приходится торчать дома.

Утром, когда я разливала чай, он обнял меня и притянул к себе; я ошпарила руку. Он даже не заметил. Вечером закончили собирать стенку. Потом — в спальне, как всегда. Ничего, терпимо. Он снова спрашивал, может, я все-таки в положении… Как быстро он потом засыпает! Странно, а у меня сна ни в одном глазу. Хотя, в общем-то, я его понимаю.

24.VI. Что-то нервы расходились. И ужасный зуд в пальцах. Может, это от пергидроля? Нагрубила клиентке. Хорошо еще, что она, кажется, не из нашего квартала. Впрочем, с чего это я взяла — кругом незнакомые лица, я до сих пор так и не знаю даже соседей по подъезду, а ведь живу здесь уже с февраля. Заведующая меня предупредила, что это — в последний раз. Она права, хоть и считает, что работать лучше всего в центре. У наших девочек давно есть «свои» клиентки; поэтому зарабатывают они гораздо больше, несмотря на то, что не больно-то одарены воображением. Стригут по шаблону, но при этом умеют вовремя улыбнуться, а это главное! И не очень-то распускают языки. Алина, к примеру, кроме «Ах, вы совершенно правы!» вообще ничего не говорит. Надо же, именно сейчас, когда нам так не хватает денег, угораздило меня накричать на эту дуру! Счастье еще, что Влад получил новый разряд. Все-таки подспорье. Если бы он поступил в институт, то учился бы уже на четвертом курсе. Интересно, были бы мы еще вместе?

Новость: этот мерзавец Тома бросил-таки бедняжку Джорджиану — сразу после того, как она родила. Мне с первого взгляда показалось, что он негодяй… А что, если попробовать поступить куда-нибудь? Училась бы в институте…

Что за чепуха лезет в голову на ночь глядя!

25.VI. Руки зудят нестерпимо. Влад вроде бы жалеет меня, но как-то не так. На днях он шел с работы и случайно повстречал Р. Говорит, весной у него свадьба; он все так же работает дизайнером и увлекается живописью. Когда мы сюда переезжали, я потеряла ту акварель, что он когда-то мне подарил. Оно и к лучшему: Влад мог ненароком на нее наткнуться и, чего доброго, вообразил бы бог весть что. Интересно, как он сейчас выглядит? Он любил делать цветы из соломки. «Вот это у нас будет хризантема…» Он был малость чокнутый. В общем, все это неважно. Влад улегся раньше обычного. Сейчас только одиннадцать; я еще посижу.

26.VI. Шефиня окончательно рехнулась. Утверждает, что я безобразно веду себя на работе! Алину тоже «песочила» и довела до слез; не отставала от нее, пока та не разрыдалась. Этого следовало ожидать. Вот мымра! Владу я ничего не сказала: он был не в настроении, потому что жить не может без магнитофона. Он ни о чем таком не говорил, но я заметила — он рылся на полке, где лежат старые кассеты. Не надо было продавать его любимый маг!

На диване в гостиной. Прямо при свете.

Почему-то грустно. Раньше он был ко мне внимательней.

27.VI. Вечер провели в гостях у папы. Мы и так уже должны ему целую кучу денег. До чего же у него теперь уныло! Все насквозь прокурено, повсюду пыль, а он словно и не замечает этого. А какой он стал желчный! Ругает все на свете и ехидно смеется. По-моему, он даже любуется собой. С тех пор как не стало мамы, он только самолюбованием и занимается. На нем была отвратительная рубашка в клетку; он все выяснял, как она мне — нравится? При маме он бы постеснялся так ходить. Видимо, это во вкусе той женщины, с которой он недавно связался. Влад был мрачнее тучи и молчал. Пришлось просить самой, хотя лучше бы это сделал Влад. В ответ он состроил такую кислую мину, словно ему надоело давать нам взаймы. Пришлось сказать, что у нас будет ребенок и мы хотим обставить детскую. Конечно, не очень-то это было красиво; Влад был недоволен. Я все время держала его за руку под столом. Спать он лег на раскладушке.

28.VI (воскресенье). Все утро бегала по магазинам. Удалось достать телячью вырезку. В очереди разразился страшный скандал. Какая-то баба лезла без очереди. Ужасная сцена; глаза у нее были совершенно больные, и выглядела она какой-то жалкой. Влад, как всегда, ушел на футбол; я одна, вот и черкнула пару слов в дневник. Почему-то в последнее время я пишу реже и меньше, чем раньше, хотя жизненного опыта у меня явно прибавилось. Показывала дневник Владу. Он сказал, что ничего, ему понравилось, но был какой-то рассеянный. По воскресеньям он ведет себя очень странно.

30.VI. Опять выясняла отношения с шефиней. Снова нервотрепка. Каким-то чудом мне удалось взять себя в руки и сдержаться: неохота было устраивать сцену при всех. И вообще, мне на нее наплевать, пусть себе злится. После работы бегала по магазинам — искала ковер в гостиную. Нашла в центральном универмаге; не совсем то, что хотелось, хорошо бы показать его Владу. Купила мазь против зуда; пахнет оч. противно. Если не поможет, боюсь, начну комплексовать. С Владом творится что-то неладное. Он совершенно ушел в себя. Может, я ему надоела? Однако вчера после работы он пришел к парикмахерской и ждал меня. В зал он не зашел, но шефиня не упустила случая заметить мне, что до конца рабочего дня еще целых полчаса. Я ответила, что у меня и в мыслях не было уйти раньше. Она все время оглядывалась через витрину на Влада. А через четверть часа спросила, почему я еще здесь, — наверное, хотела меня уколоть. У меня как раз не было клиентки, я была свободна. От нечего делать я уселась спиной к окну и стала разглядывать Влада в зеркале. Он стоял на тротуаре, облокотившись на парапет, и дымил как паровоз. Когда я вышла, он мне даже не улыбнулся. Надо наконец решиться и спросить, что это с ним происходит.

3.VII. Купили ковер — тот самый. Владу хотелось положить его в дальней комнате, но я ему элементарно доказала, что она слишком мала для такого ковра. Расстелили его на полу в гостиной; прекрасно сочетается с мебелью. Влад все хмурился; я спросила, почему он словно бы не рад. Он сказал, что рад… Теперь линолеума почти не видно. Это уже, прямо скажем, кое-что! Вот только стены голые. Картины? Влад дуется.

4.VII. Сломалась стиральная машина. А гарантия, как назло, только-только кончилась. Весь день стирала вручную. В доме — ни одной чистой простыни! Я совершенно разбита. Завтра понедельник, опять весь день на ногах! Не забыть бы завтра позвонить насчет стиральной машины…

7.VII. Видела во сне Р. Больше писать не о чем.

8.VII. Купила Владу галстук. Через неделю у него день рождения. Не махнуть ли нам в отпуск на море? В центре зашла посмотреть летние платья — неплохие, но не совсем то, что нужно. Все-таки примерила одно, хоть и была не при деньгах. Какое же это наслаждение — надеть новую вещь! A real pleasure![15] Это уже третий по счету галстук ко дню рождения. Но разве можно упрекнуть меня в недостатке воображения?! Этот (голубовато-серый в белую полоску) годится только для вечернего костюма. Ох и глупая моя голова: ведь у него всего-навсего один костюм — тот черный, что остался после свадьбы. Наверное, покупая галстук, я вспомнила тот костюм. Правда, он стал ему настолько тесен, что носить его уже нельзя. Влад был в увольнении, когда купил его. Какой он тогда был смешной: обритый наголо, худой как щепка и неловкий. Жаловался, что разучился ходить по-человечески, и разговаривал только на этом дурацком жаргоне: «Слушаюсь!» и «Так точно!» — у меня просто уши вяли. Не знаю, как его спросить, что же с ним происходит; неужели я боюсь? Иногда мне кажется, что за пять лет мы сделали все, чтобы стать друг другу совсем чужими.

9.VII. Весь день шел дождь; клиентки все сидят по домам. Со скуки разговорилась с шефиней. С ней даже приятно поболтать о том о сем; и в картинах она толк знает. Кажется, начинаю ее понимать. Она дважды разводилась. Сейчас живет одна. Ей всего-навсего сорок лет; наверное, ей очень тяжело одной. А характер у нее все-таки гадкий: она завидует всем без исключения. Меня она просто не выносит, но, судя по всему, сама об этом и не подозревает.

Починили стиральную машину. Приходил мастер — сопляк, на вид лет девятнадцать, не больше, с немытыми патлами; таращился на меня как свинья. Представляю, о чем он в это время думал. Делал вид, что копается в моторе, а сам весь извертелся — ноги мои разглядывал. Когда явился Влад, я была уже на пределе. Мне хотелось вышвырнуть их обоих в окно, Влада в первую очередь. Когда электрик ушел, я втерла в руки крем и легонько погладила Влада по щеке. Я думала, он, как всегда, сморщится, а он — никакой реакции. Заперлась в ванной и долго плакала.

10.VII. Собираемся в отпуск. В понедельник едем на море. Покупаю всякую всячину. На зарплату особенно не разойдешься: купальник, пляжные тапочки, дезодорант, зубная паста — вот и все. Домой вернулась с ощущением, что забыла купить самое главное. Примерила купальник: ничего, сидит вполне сносно. Влад просто светится от счастья. И все-таки мне стало как-то не по себе от того, как он меня разглядывал. Словно оценивал…

Воскресенье, 6 октября 197… года

14 часов 40 минут

Мина П. снова удобно устроилась в кресле перед телевизором. Белье аккуратно развешено на балконе. Она погружается в сладкое забытье: перед ее глазами одна за другой проносятся картины из документального фильма о путешествиях. С необычайной легкостью переносится она из одной точки земного шара в другую, восторженно растворяясь в прекрасных пейзажах. Она то прогуливается по развалинам какого-то замка XV столетия, то попадает в самую гущу толкучего рынка где-то на городской площади. В памяти остается лишь театрально перекошенное лицо нищего-профессионала — доверчивую Мину П. оно вводит в заблуждение. Кинокамера бережно ведет ее по площади, среди тех, кто продает, покупает или просто глазеет. Она не может оторвать взгляд от стайки подростков, расположившихся прямо на мостовой и распевающих во всю глотку; недоверчиво изучает огромную неуклюжую машину с грубо размалеванными крыльями. Холодно и отрешенно смотрит на юную красавицу, уверенно поднимающуюся по трапу на борт этой громадины. Голос за кадром помогает ей правильно понять происходящее и составить о нем надлежащее мнение. Время от времени она обнаруживает, что по-прежнему сидит в уютном кресле у себя дома, в гостиной, тогда как на экране вихрем проносятся картины всевозможных разрушений; зрелище покосившихся хижин с обветшавшими крышами заставляет ее с облегчением вспомнить о своей трехкомнатной квартире, о мебели и об импортных фотообоях на стене в гостиной, испытывая ко всему этому что-то вроде нежности.

Документальный фильм кончился, но еще несколько минут она пребывает в забытьи. Рассеянно поворачивается к окну и отмечает про себя, что погода для октября довольно-таки хорошая. В ее сознании замок XV столетия постепенно сливается с толкучим рынком; лицо нищего стирается из памяти, но негромкий голос комментатора еще звучит в ушах. Все это, вместе взятое, весьма удачно сочетается с безоблачным октябрьским небом и бельем, развешанным на балконе.

Однако мы, кажется, опережаем события. Пока что молодая особа, которая расположилась в кресле и любуется осенним небом, лишь отдаленно напоминает нашу героиню, и то если иметь в виду преимущественно физическое сходство. Нас ставит в затруднительное положение еще одно обстоятельство: все, кто по той или иной причине смотрит по телевизору документальный фильм о путешествиях, в данный момент времени в какой-то мере похожи друг на друга. Я вынужден вспомнить о различных аналогиях в литературе — некоторые из них опасны и могут завести в бог весть какие дебри…

Впрочем, для нас этот документальный фильм — всего лишь самое заурядное событие в воскресном времяпрепровождении Мины П. Обыкновенно в этот час Мина все еще полощет белье и мечтает вознаградить себя за труд чашечкой горячего кофе или капелькой вишневой наливки. С нашей точки зрения, наиболее интересны воскресные дни с капелькой вишневой наливки. Заткнув бутылку пробкой и глубоко вздохнув (наливка настоящая, крепкая!), Мина испытывает легкие угрызения совести. Причина ее раскаяния кроется не в мимолетных (и сурово осуждаемых ею!) ощущениях, вызванных каплей алкоголя, и даже не в страхе, что этак «можно скатиться на самое дно, как те, что пьют в одиночку», но в ее неприятии, осуждении и отвращении к запаху спиртного, который иногда исходит от Влада П. Итак, она чувствует себя виноватой, и, судя по всему, вина ее прямо пропорциональна количеству выпитой наливки — то есть очень, очень мала, но все же достаточна, чтобы задуматься: а всегда ли она права по отношению к Владу? Далее, как правило, следует краткий припадок нежности in absentia[16], материально воплощенный в целой веренице уменьшительно-ласкательных эпитетов, произнесенных быстрым шепотком или про себя. Затем Мина, как всегда, вновь открывает в себе истинно материнское отношение к Владу, то есть неоспоримое право казнить и миловать. Тут она снова становится суровой и неприступной и т. п.

15 часов 10 минут

Мина встает и выходит из комнаты. Из ванной доносится негромкий стук — это захлопывается дверца стенного шкафчика. Мина снова появляется в гостиной; руки у нее густо намазаны чем-то белым; глаза блуждают. Обеденный стол и стулья сейчас для нее не более чем препятствия на пути; рассеянно втирая в ладони жирную мазь, она осторожно приближается к стене с фотообоями и из-под полуопущенных век пристально всматривается в изображение горного пейзажа, словно перед ней распахнутое окно. Мина невольно делает шаг вперед, но тщетно — горы все так же далеки и недосягаемы. Она утыкается в холодный мертвый угол, и пейзаж исчезает. Мина отступает на шаг и снова видит его: справа — зеленовато-коричневые горы и деревья с белесой корой; в центре каменистое ущелье — золотистые речные валуны и опаленные дыханием осени заросли; слева на переднем плане — звенящий горный ручеек и облако пара над ним. Мина снова впадает в забытье. Руки ее движутся сами по себе, тщательно втирая мазь в ладони, постепенно замирая, и наконец мягко падают вдоль тела. Мина погружается в созерцание, уходит в пейзаж — очередная попытка подсознания, стремление к бегству. Быть может, она стоит сейчас возле ручейка, а может быть — чуть подальше, возле деревьев. Все ее существо освещено кроткой улыбкой, она вся растворяется в блаженстве, тает от счастья. Сейчас лицо Мины — это сама безмятежность, подлинное воплощение женственности; в нем не осталось и следа от угнетавших ее тоски и сомнений. Впрочем, мы заглянули в одну из квартир этого девятиэтажного панельного дома вовсе не затем, чтобы восхищаться эффектами в манере великого Рубенса — для этого существуют музеи и картинные галереи.

26.VII. Кожа на спине начинает шелушиться — я, кажется, обгорела. На пляже сплошь да рядом иностранцы. Я все время стесняюсь. Хорошо бы поменьше тратить! В поезде мы думали, что снимем комнату, а готовить я буду сама — так дешевле. Когда мы выехали из Констанцы и увидели море, Влад впал в настоящее неистовство. Ведь мы ни разу не были вместе на море! Остановились в Эфории (ну и названьице!); гуляли вокруг озера. Я-то думала, там все иначе: почему-то я была уверена, что на берегу непременно должна стоять мечеть, как в Констанце. Все время мечтала купить дыню, просто думать ни о чем другом не могла. Может, я беременна? Владу сказать не решилась. Странно, чего мне бояться? Как в тот раз, когда я вообразила, что у меня желтуха. Сняли номер в отеле — так хотел Влад. В общем, он прав: пока молоды, надо жить в свое удовольствие. Я видела, некоторые, нашего возраста, ночуют прямо в машине. Я бы ни за какие коврижки не стала спать на сиденье. Не пойму, зачем тащить сюда машину, когда можно оставить ее дома. А здесь целая куча парочек на машинах интересно, сколько они так выдержат? Как-то вечером мы видели — двое светловолосых парней в обнимку гуляют среди скал. У одного даже была борода. Какой ужас! Слава богу, оказалось, что это иностранцы. А Влад говорит, это их личное дело и никого не касается. Влад так плавает — с ума сойти можно! На днях море было спокойным, и мы качались на волнах возле буйка; вдруг он развернулся и ни с того ни с сего поплыл в открытое море! Я вышла на берег — оттуда лучше видно — и смотрела на него. Я и представить себе не могла, что он такой смелый! Я им просто горжусь! Мне хотелось крикнуть на весь пляж: «Смотрите на него, смотрите!» В какой-то момент у меня сердце ушло в пятки: а вдруг он не сможет доплыть обратно? Он ведь почти скрылся из виду, один на один с морем! Здорово перетрусила, но голова была очень ясная. А жаль, что я не из тех, которые — чуть что — впадают в панику и начинают голосить во всю мочь. Я словно оцепенела: ни закричать не могла, ни пошевелиться. И мне все казалось, что, стоит мне войти в воду, он утонет. Я была сама не своя. Даже дыхание перехватило — ну что бы я без него делала? Я и подумать об этом не могу. Когда он вышел на берег, то как-то странно посмотрел на меня. Словно ему было стыдно. А я ни слова не могла вымолвить. Но сейчас я знаю наверняка: он ждал, что я что-то ему скажу. Из-за этого мы уже два дня почти не разговариваем.

Познакомились на пляже с молодой парой — примерно одних лет с нами. Она — вульгарновата, тогда как он оч., оч. обаятельный. Они тоже из Бухареста. Он шофер, водит трайлеры; это такие длинные грузовики, похожие на железнодорожные вагоны. Если ей верить, он объездил полсвета; а она только и может, что трепаться о побрякушках и рассказывать о специальной диете для него. Наверное, страшно трудно готовить диетические блюда так, чтобы было еще и вкусно! Я чуть со смеху не лопнула от ее болтовни, но сдержалась, чтобы его не обидеть. Сказать по правде, я ей чуточку завидую… Вечером Влад пригласил их в ресторан. И — надо же! — они тоже нас пригласили, на следующий вечер. Подумать только, они во всем постарались нас перещеголять! Для меня это было страшным унижением; даже Владу стало не по себе, но он и виду не подал. Перед отъездом мы обменялись адресами. И только после этого Влад тихонько намекнул мне, что подозревает, какие делишки проворачивает этот шофер во время своих рейсов. В эту минуту он казался совсем мальчишкой. А я ответила, что ни за что на свете не согласилась бы, чтобы он жертвовал своим здоровьем ради денег. Зуд прошел, но мы истратили все.

27.VII. Забавно: входит в зал девочка-подросток — и сразу в мое кресло. Ей только-только стукнуло шестнадцать. Поменяла ей оттенок волос — из воронова крыла в темно-каштановый. Вначале она хотела крупную завивку; еле-еле уломала ее сделать мелкие завитки — «коккер». Я весь день места себе не нахожу: все нейдет из головы этот банкет в ресторане и потом, у Р. дома. И дернуло же меня так бездарно причесаться! Сделала себе зачем-то огромные букли. Глядя на меня, можно было просто надорваться от смеха. А Р. даже не улыбнулся: «Неужто сама госпожа Мина к нам пожаловала, собственной персоной?! Прошу вас, сударыня…» Скорее всего, это он от смущения: на мне было сногсшибательное платье — длинное, зеленое. Он всегда от смущения начинает грубить. Ну и пускай! На прощанье он все искал, что бы такое мне подарить. Я ему сказала — пусть лучше купит себе новый носовой платок. У него в гостях я чувствовала себя очень… уж и не знаю, как сказать… настоящей женщиной, вот! Я впервые в жизни ощутила, что мне уже не восемнадцать! Влад дуется; я пыталась ему объяснить — бесполезно. Простыня опять вся в ужасных пятнах. Он снова улегся на раскладушку. Честное слово, иногда я завидую мужчинам! Что-то часто стала кружиться голова…

28.VII. Утром по дороге на работу — страшный скандал в автобусе. У кого-то что-то украли. Водитель остановил машину и не открывал двери, а потерпевший обыскивал всех подряд, пока не нашел свой бумажник на полу под ногами. Мы все просто кипели от возмущения. Интересно, что было бы, если бы вор подсунул бумажник кому-нибудь в карман? Ну и рожа была бы у этого бедняги! Голова стала кружиться все чаще. Влад снова смотрит на меня как-то странно. С любопытством, что ли…

29.VII. Влад вернулся со стадиона пьяный в дым. Глаза красные, рот перекошен. Колотил в дверь ногой, пока я не открыла. И такого мне наговорил — господи, я просто ушам своим не верила! Подлец! Мерзавец! Ублюдок! «Эй, ты, хватит с меня твоих выкрутасов, сыт по горло!» Угрожал, что изобьет меня, и заставлял стаскивать с него ботинки. Его вырвало прямо на ковер в гостиной. О боже, за кого я вышла?!!

16 часов 09 минут

Что можно сказать о женщине, которая в полном одиночестве пьет кофе у себя на кухне? Мы далеки от мысли идеализировать нашу героиню, но вовсе не желаем представить ее мещаночкой, напрочь лишенной искры божией. Сейчас наша задача — по возможности верно описать то, что с ней происходит, не навязывая ей своей точки зрения. Словом, давайте-ка положимся на готовность Мины П. оставаться литературным персонажем. Попытаемся же объяснить то обстоятельство, что внезапно пальцы у нее разжимаются сами собой и кофейная ложечка — самая обычная ложечка из самой обычной нержавейки — со звоном падает на пол. Мина лениво наклоняется, рассеянно шарит под столом и кладет ложечку обратно на столик. Как приятно ни о чем не думать! Держа чашечку тремя пальцами, она не спеша отхлебывает по глоточку; безымянного пальца с обручальным кольцом и мизинца не видно — словно маленькие зверьки, они дремлют, свернувшись калачиком, в глубине ладони. Лицо Мины и каждый мускул ее тела полностью расслаблены; после каждого глоточка рот так и остается полуоткрытым. Можно подумать, все ее существо исполнено безмятежности и покоя, но это всего-навсего обычная усталость — ведь она только что закончила стирку. А чтобы перебороть усталость, чашечка горячего крепкого кофе просто-таки необходима! Мина слегка поворачивает голову — взгляд у нее отсутствующий; обрывки случайных мыслей едва-едва цепляются друг за дружку. Мысли текут сами по себе, Мина не обращает на них никакого внимания; ни одна не застревает в ее сознании, и Мина не испытывает ни печали, ни радости — чудесная отрешенность, прекрасное равновесие внутренних контрастов, самозабвение…

Однако сейчас самое время вспомнить о действии, упорядоченности и самовыражении. С точки зрения Мины (на чем мы вовсе не настаиваем), у нее есть все основания быть довольной: это воскресенье и даже несколько последних недель прошли вполне сносно. Трехкомнатная квартира почти полностью обставлена; в ней есть все, что полагается, кроме разве что подвального гаража. Квартира с нежностью принимает в объятия (иначе и не скажешь!) мебельные гарнитуры с отделкой из темно-коричневой пластмассы — при желании ее даже можно принять за резьбу по дереву. Двенадцать мягких стульев с изяществом расставлены в гостиной и в спальне, шкафы и серванты, как и полагается, — тяжелые, солидные; а невысокий обеденный стол выглядит весьма презентабельно благодаря массивным выгнутым ножкам с львиной лапой на конце. Огромное зеркало в стенке отражает пока что только набор бокалов для шампанского, которые выглядят совсем как хрустальные, да несколько дешевеньких статуэток из фарфора; остальные три полки из толстого стекла еще ничем не заполнены. Но в самой их пустоте таится надежда; они нисколько не напоминают беззубый рот какого-нибудь дряхлого старца — напротив, они похожи на нежные десны новорожденного, у которого со временем должны прорезаться молочные зубки. Не следует забывать и об изумительном пейзаже на стене в гостиной — об этом волшебном окне, распахнутом в осенние горы. В спальне тоже есть чем похвастаться: двуспальная кровать с тумбочками по обе стороны; на них — крошечные ночники с цветными абажурчиками в пастельных тонах; на каждой из половинок кровати — пушистое покрывало из натуральной шерсти: одно нежно-розовое, другое ярко-красное. А трехстворчатый шифоньер! В приглушенном свете ночников кажется, что его створки украшены резным старинным гербом всамделишным, из красного дерева; на него так приятно взглянуть перед сном… А ковер на полу в гостиной! Алый, словно кровь, и такой толстый, что нога утопает в нем чуть ли не по щиколотку. И все это — вовсе не для того, чтобы пустить гостям пыль в глаза. Вот, если хотите, кухня: кокетливые шкафчики вдоль стен, новенькая газовая плита, и на ней — скороварка последней модели. Пуста (или же почти пуста) лишь дальняя комната — там нет ничего, кроме сложенной раскладушки, стоящей у стены; но и для этой комнаты имеются определенные планы на будущее; они, конечно же, будут своевременно реализованы и претворены в жизнь: детская кроватка с решетчатыми перильцами, несколько маленьких стульчиков, к ним столик и ковер поскромнее — для начала. Однако мы не в силах обойти молчанием тот факт, что будущее этой комнаты пока что находится под вопросом и не может не вызывать беспокойства. Каждый раз, вспоминая об этой комнате, Мина сердится — на Влада, на саму себя и даже на убранство остальной части своей квартиры. Ею овладевают ностальгия и склонность к воспоминаниям о лицейской поре. Что ни говори, она (а может, и Влад?!) ожидала тогда от жизни чего-то большего, но чего именно? Это «большее» так и осталось для них столь же загадочным, каким представлялось в последние лицейские годы.

У обоих осталась какая-то смутная неудовлетворенность, смешанная с безотчетным отвращением ко всему непредвиденному, случайному — словно не только в квартире, но и в душе у них утвердился стиль «Людовик XIV» — массивный, крепкий, надежный. Изредка, в минуты задумчивости, Мина поддается искушению усомниться в том, что она понимает хоть что-нибудь из происходящего внутри и вокруг нее; это вызывает у ней короткий, но бурный приступ паники — как если бы она вдруг обнаружила, что сошла с ума; но до сих пор ей всегда удавалось преодолеть это малоприятное состояние. Надо было лишь твердо сказать самой себе, что нечего зацикливаться на всякой ерунде, и постараться, не оглядываясь, смотреть только вперед — в будущее. В конце концов, любая из дорог куда-нибудь да ведет; быть может, улица, которую так трудно отыскать, — там, за углом; так зачем попусту тратить время, тщетно озираясь по сторонам на незнакомом перекрестке?

Для Мины & Влада П. глагол «бороться» — и сейчас не более чем пустой звук; и тем не менее они уже не раз испытывали, а точнее, продолжают испытывать все нарастающее недовольство собой и друг другом. Оба давно ждут, что вот-вот с ними произойдет что-то новое, неожиданное — оно заставит их сделаться лучше и снова свяжет воедино, наполнив желанием бесстрашно окунуться в неизведанное, ощутить вкус настоящей жизни. Однако все вышесказанное вовсе не означает, что Мина &… способны отказаться от размеренного, упорядоченного существования в течение всей рабочей недели. Итак, желание бегства, внезапного и чудесного освобождения…

«Вы проведете незабываемые мгновения в приятной, непринужденной обстановке; дизайн в стиле «натюрель». безупречное обслуживание — всего лишь тринадцать километров от столицы, загородный ресторан «Кувшин и тын»! Торопитесь! Не забудьте — «Кувшин и тын»!

…ему нельзя поддаваться, когда вздумается, к примеру, во вторник: ведь на следующее утро придется идти на работу не выспавшись, и что тогда?! Нет, для таких вылазок предназначен субботний вечер: радостное оживление на площадях в центре столицы, суетливая толкотня в дверях кинотеатров, давка в трамваях; тут и там нетерпеливые толпы на остановках и торопливо бегущие куда-то прохожие, музыка, льющаяся со всех сторон, и выкрики «Постой, постой, красавица!». Хмурые постовые и подозрительные личности; калеки, выпрашивающие подаяние, и счастливчики, на виду у всех прыгающие в такси. Конечно, перед тем как поймать машину, они с беспокойством заглядывают в кошелек или лихорадочно ощупывают карманы — хватит ли денег? Но суббота — это всего лишь ожидание того, что должно случиться завтра, в воскресенье, — обещание долгожданной «La vie en rose»[17].

Впрочем, что уж там говорить, уважаемый читатель, ты не хуже меня знаешь все это. Вернемся-ка лучше к Мине П. и ее воскресному настроению. Я хочу сказать — к ожиданию. Но можно ли найти для ожидания чуда менее подходящее место, чем почти полностью обжитая трехкомнатная квартира?! Ведь там даже нет пока телефона, который мог бы дать повод к такому ожиданию…

Мина все еще пьет кофе, сидя на кухне и прислушиваясь к приглушенному урчанию водопроводных труб где-то в стене. Само собой, на нее снова накатывает ностальгия, и порцию энергии, приобретенную благодаря чашечке кофе, просто необходимо дополнить порцией хорошего настроения из бутылки, спрятанной в шкафчике на стене. Но хорошее настроение что-то запаздывает. Мина проходит через коридорчик, ведущий из кухни в гостиную, и снова устраивается в кресле перед телевизором. Посидев немного, она выходит на балкон и смотрит вниз, на опустевшие аллеи вдоль улицы. С тополей уже облетела листва; она с грустью глядит на их обнаженные кроны, пепельно-серые в плотной голубоватой дымке октябрьских сумерек. Печальные тени тополей; тускло отсвечивающие крыши автомобилей, проносящихся мимо, похожих на разноцветные лепестки, разбросанные внизу; белье, развешенное на балконах соседних домов, — все это заставляет Мину как можно скорее вернуться назад, в свое уютное гнездышко, и опять бросить исполненный зависти взгляд на стену, где во всей красе раскинулся горный пейзаж.

4.VIII. Поссорилась с папой (тридцатого числа). Зашла к нему; рассказала об ужасной сцене, которую устроил Влад. Он в ответ рассмеялся. Ему совсем не хотелось меня видеть. А через час явилась эта его баба. Он наверняка знал, что она придет. Он стал нестерпимо вульгарен — старался казаться моложе, чем он есть, а в результате просто-таки смешон. Много пьет. Велел мне возвращаться домой. Ему явно хотелось поскорее выпроводить меня, чтобы остаться с ней наедине. Господи, до чего я ее ненавижу! Я ушла и слонялась по улицам часов до одиннадцати. А потом мне стало страшно; я как раз шла мимо дома, где живет наша шефиня. Рядом скотобойня — даже ночью стоит запах крови. Какое странное место: если бы здесь не ходили трамваи, я бы решила, что забрела в деревню. Вдалеке вырисовываются большие дома, светятся окна, а здесь… Я чуть было не разревелась.

Шефиня не спала; кажется, она мне даже обрадовалась. Ни о чем не расспрашивала. Велела мне выпить целый стакан вина из инжира — ужасно сладкого — и не отставала от меня, пока я не выпила все до дна. Хотела накормить меня ужином. Я страшно переволновалась и до того устала, что заснула прямо на стуле. А утром проснулась в большой кровати, рядом с ней. Мне стало как-то не по себе. У нее двойной подбородок и безобразные мешки под глазами; от нее несет прогорклым салом и табачищем. На ночном столике расставлены уродливые старые куклы с облупившимися от времени носами. Кофе пили вместе. У нее из каждого угла будто плесенью пахнет. Голос у нее сел. Меня это все оч. угнетало; к тому же этот район по утрам выглядит еще противнее: домишки какие-то допотопные, ветхие, ленятся один к другому; на крышах — толь; все кругом поросло травой, даже на мостовой сквозь асфальт трава пробивается. И этот ужасный запах от скотобойни… В трамвае шефиня сказала, что завидует мне. «Мужчина — это мужчина, тут уж ничего не поделаешь… Все лучше, чем одной-то куковать». Я не нашлась, что ответить. Все это ужасно. После обеда она спросила, может, я еще разок у нее переночую. Ни за что на свете! Я весь день глаз с нее не спускала, чтобы узнать, расскажет она девочкам или нет. Ничего такого не заметила; правда, Алина как-то иронически на меня поглядывает. Надо же, именно Алина, эта дурында! У нее у самой было невесть сколько женихов, и все как один ее бросили. Вечером вернулась домой. Какая-то пустота внутри. Заперлась в дальней комнате. Через час пришел он. Подергал дверь. Слышно было, как он ходит туда-сюда; несколько раз он кашлянул. Перед тем как лечь спать, снова пытался сюда войти. Я заснула и ничегошеньки не слышала, пока он среди ночи не начал ломиться ко мне. Проснулась я от собственного крика. Он старался высадить дверь плечом; ручка просто ходуном ходила. Я, конечно, сразу поняла, что это он; и все-таки ужасно перепугалась. Что у меня общего с этим дикарем? Наконец он, отдуваясь, отошел от двери. До этого я никогда не слышала, чтобы он так пыхтел. От испуга я всю ночь глаз не сомкнула. Сбежала из дому в четыре часа. Опять слонялась по улицам. Насквозь промерзла. Около пяти появились первые прохожие — сонные, злые, будто и не люди. Когда я хотела втиснуться в автобус, какая-то халда меня оттолкнула и с ненавистью прошипела: «Порядочные все на работу едут, а эта тут шляется!» Какой-то старый хрыч в шляпе тут же загоготал. А от самого так и разит дешевым одеколоном; зубы желтые, портфель облезлый — стоит и ржет, будто жеребец. Я оглянулась и спросила, что это его так развеселило, — рожа у него сразу сморщилась, а он и без того на макаку похож; сам коротышка, кадык дергается, рот оскален; голову задрал и уставился на меня снизу вверх. Я и не подумала уйти с остановки. Мне казалось, что я стою там одна и вокруг ни души, хоть я и знала, что он ухмыляется у меня за спиной. Мне даже жаль его стало: ну как еще он мог бы привлечь к себе внимание? На работу не пошла. Была у адвоката. Он посоветовал обдумать мотивы развода. Что-то не внушает он мне доверия. Пошла в кино на дневной сеанс. Фильм был цветной, там маленький ребенок обеими ручками выдвигал из шкафа огромный ящик и все смотрел куда-то вверх. Больше ничего не запомнила. Потом — домой; он уже пришел. Надо бы уничтожить эту писанину; там три четверти — о нем. Интересно, смогу ли я начать новый дневник? Несколько раз он пытался заговорить со мной; стучался в дверь. Я спросила: «Кто там?» Он не ответил и ушел в гостиную. Весь вечер я чувствовала, что он за мной шпионит. Ночью мне понадобилось в ванную, а потом я по привычке прошла в спальню. Он теперь спит в гостиной. Утром (позавчера) я заметила, что пятно с ковра он стер. Когда я шла через гостиную, он привстал с дивана. Утром пулей вылетела из дому — он даже рта открыть не успел. Дома я все время слышу, как он ходит по гостиной из угла в угол, заходит в ванную, включает воду в кухне. Такое впечатление, что все это он проделывает только для того, чтобы я его слышала. Тоже мне, нашел себе надзирателя. Вчера — ничего особенного. Утром — на работу, вечером — домой. Так и живу в дальней комнате. Ночью несколько раз просыпалась, но было тихо. Шефине я сказала, что все утряслось. По-моему, она не поверила. Алина все еще глядит на меня с иронией, но ничего не говорит. Она наверняка обо всем пронюхала. Писать на раскладушке ужас как неудобно. И стены тут такие голые!

6.VIII. Я больше не готовлю. Стараюсь не входить в кухню — грустно как-то. Банки из-под консервов кидаю в мусорное ведро — их там уже целая куча. Ужинаю на подоконнике, прямо здесь. А вот Алина обедает в столовой неподалеку от нашей парикмахерской. Это был бы выход. В конце концов, мне абсолютно безразлично, что она обо мне думает. Снова была у адвоката. Он говорит, для развода нужны более веские основания. Даже намекнул, что сам мог бы подыскать что-нибудь подходящее. Как это цинично: «Наши законы направлены на сохранение семьи». — «А если семья превращается в мышеловку?» — спрашиваю. А он в ответ: «Это обстоятельство не является достаточным основанием для развода». Тоже мне — остряк. Постараюсь найти другого адвоката.

7.VIII. После обеда Алина шепнула мне, чтобы я взглянула в окошко. У меня была клиентка на укладку. Я тихонько выглянула. Он стоял на тротуаре, облокотившись на парапет, и курил. Алина как раз освободилась, и сперва я хотела попросить ее закончить укладку за меня. А потом подумала — а вдруг он заметит? Я довольно быстро справилась сама, но оч., оч. разнервничалась. Надо же, за мной уже шпионят! Я вышла и сразу предупредила его, чтобы он не смел ко мне приближаться. Он шел за мной по пятам до самой остановки. Меня так и тянуло обернуться — будто это я за ним шпионю. Ужасно нервничаю.

8.VIII. Алина купила у своей клиентки золотую цепочку и серьги — тоже золотые. Недорого! Хочет пустить их на обручальные кольца. Весь день только и слышно было, что об этом ее женихе. Утверждает, что он сделал-таки ей предложение. Я ее даже пожалела: она ведь не знаю уж в который раз рассказывает, что вот-вот выйдет замуж. Она отпросилась у шефини и поехала в центр, в сберкассу. Ну и зря! Что ни говори, а обручальные кольца это забота жениха. И шефиня ей сказала то же самое. А Алина — ну и нахалка! — заявила, что ей-то есть для чего и на что купить обручальные кольца, не то что некоторым. Шефиня смолчала. Мы с ним перебросились парой слов в гостиной. На ковре еще виден след от пятна.

11.VIII. Все-таки надо бы вырвать отсюда кое-какие страницы. Вообще-то мне даже хотелось бы, чтобы он на них взглянул — конечно, при условии, что я сама их ему прочту. Наверное, я себя еще плоховато знаю. Я просто уверена была, что ни за что с ним не помирюсь.

12.VIII (воскресенье). А он взял да и обнял меня. Прямо в столовой. Так мы и стояли, не проронив ни слова; даже не взглянули друг на друга. Я, конечно, сначала попробовала вырваться; кажется, я и вправду хотела, чтобы он меня отпустил. А потом вдруг смотрю — я, оказывается, сама так и вцепилась в него. Весь вечер мы не разговаривали — отвыкли. И утром обоим было как-то неловко. Мы так давно не завтракали вместе! Все, что раньше я считала таким скучным: заваривать чай, делать бутерброды, — в это утро показалось мне просто-таки чудесным. Я ничего ему об этом не сказала, но, по-моему, он и так догадался.

Алина с шефиней все никак не помирятся.

Сегодня он не пошел на футбол; мы весь день были вместе.

16.VIII. День за днем — сплошные развлечения. Два раза ходили в кино. Не пойму, что такого все находят в Питере О’Туле. Глаза у него как у настоящего сумасшедшего, голос хриплый и движения какие-то нелепые. Напялил ржавые железки и скачет в них — ну, шут гороховый, да и только. А Софи Лорен мне понравилась. Интересно, сколько ей сейчас лет? Влад был в восторге от фильма; говорит, в книге все гораздо скучнее. Мы с ним даже поспорили из-за этой книги: он считает, что «Дон-Кехот» состоит из одного тома, а по-моему, их там несколько. Под конец я сказала, что он прав.

Позавчера были у папы. Он сделал вид, что ничего не знает, а когда Влад вышел в ванную, посмотрел на меня с намеком, словно шантажировал. Мне стало ужас как не по себе. Никогда больше ни о чем ему не расскажу! С тех пор как не стало мамы, он изменился до неузнаваемости. Позавчера он выглядел таким неряхой — еще хуже, чем в последнее время. И как только эта женщина его терпит?!

Вчера были у наших Замфиреску. По-видимому, Влад прав насчет него. У них дом просто ломится от дорогих вещей. В гостиной наклеены потрясающие фотообои — горный пейзаж зимой. Я глаз не могла оторвать! Она спросила: ну как, нравится? Влад тут же выкрикнул: «Да!» — я и рта раскрыть не успела. У них есть еще один рулон — они нам показывали: бумажные полоски, скрученные и упакованные в картонную трубку. Мы решили его купить; договорились, что заедем на следующей неделе. Очень дорого, но зато можно перестать ломать голову, что повесить на стену. Он весь вечер рассказывал всякие любопытные истории о своих рейсах. Влад слушал как зачарованный…

17.VIII. Сегодня Влад спросил: что, если он год-другой поработает за границей? Я заплакала; он так и сказал: «недолго — год-другой…» Я ответила: неужели я тебе надоела? А он психанул и хлопнул дверью. Вернулся только в половине двенадцатого ночи, дыша перегаром, и улегся в дальней комнате.

18.VIII. Наутро я сказала ему, что, по-моему, сначала надо бы купить магнитофон, а уж потом мебель на кухню. Он не ответил; ушел, даже не позавтракав. Не пойму, что с ним творится…

21.VIII. Купили телевизор. Поставили в гостиной. Изображение очень качественное. Посмотрела фильм про войну — сплошной кошмар! Влад досмотрел всю программу до конца.

22.VIII. Жених Алины ограбил ее и скрылся! Мало того, что оставил ее без гроша — еще и драгоценности для обручальных колец с собой прихватил. Шефиня уговаривает ее заявить в милицию, а она — ни за что! Жаль ее.

Разве я смогу прожить целых два года без Влада? Надо, чтобы он и думать забыл о работе за границей — другого выхода нет! Странно, почему он не согласился купить вертушку. Он же без музыки жить не может, хоть и ни слова не говорит об этом.

23.VIII. Влад вернулся с парада около двух. Устал. Спал до шести вечера. Потом поехали к Замфиреску, за обоями. Почти сразу ушли — я сказала, что у меня голова раскалывается. Все боялась, как бы ее муж опять не начал рассказывать. Влад так и не догадался, почему я хотела уйти как можно скорее. Расстроился, но промолчал.

24.VIII. Хотели съездить в Бэнясу, в зоопарк — это Влад придумал. Кончилось тем, что весь день просидели дома у телевизора. Обсуждали, какую мебель купить на кухню. Я прикинула — мы можем позволить себе полный гарнитур. Правда, тогда от папиных денег ничего не останется. Мы и так уже изрядно стеснены в средствах из-за взносов за мебель. Теперь буду экономить каждый грош. А в центре я видела столько миленьких вещичек! Владу ничего не сказала — боялась, как бы он снова не завел разговоры о загранице. Как бы я хотела купить ему маг!

27.VIII. Вчера опять зашли к Замфиреску — поучиться, как клеят обои. Она была одна. Он ушел в рейс. Просидели до полуночи; она никак не хотела нас отпускать. Ей-то что — небось в шесть утра мужа не будить. Играли в макао и в преферанс. Домой добрались только в половине первого. Хорошо, что он был в рейсе; я и не заметила, как время пролетело. Зато она весь вечер только и говорила, что о его больном желудке. Я лично ничего против него не имею, но слава богу, что он болен. «Как по-твоему, они счастливы?» — спросила я у Влада. Он не ответил.

Сегодня после обеда была у гинеколога. Теперь у нас другой доктор — наша Швабу уволилась. Я ему рассказала про ту операцию в прошлом году; кажется, ему можно доверять. Однако, когда он спросил, кто же все-таки делал мне аборт, я смолчала. Осмотрел меня. Это было ужасно. Я кричала от боли, а эти садистки медсестры меня держали. Потом он стал допытываться, очень ли я хочу иметь ребенка; а я даже говорить не могла — как зареву! Вообразила, что нет никакой надежды. Хочу ли я иметь ребенка! А он, оказывается, хотел сказать, что лечение будет очень мучительным и, может быть, продлится несколько месяцев. Он говорит, женщины почти все отказываются — не выдерживают. Вечером все выложила Владу; не сказала только о том, как это больно и какие садистки эти медсестры. Ему вредно волноваться; пусть думает, что я хожу на уколы. Все-таки он здорово распереживался. Если бы он только знал…

29.VIII. Алина все же заявила в милицию. Говорит, все мужчины — свиньи. Наши девочки подняли ее на смех; она разрыдалась. Шефиня стала ее защищать. Уже несколько дней их водой не разольешь.

Начала лечиться. Боже, как больно!

30.VIII. Отпросилась с работы. Купили мебель на кухню. Наконец-то! Довезли в целости и сохранности на грузовике. Влад позвал двоих ребят с фабрики; договорились, что Влад им поможет, когда понадобится; у них тоже проблема с мебелью. Оба скоро женятся. Вместе с ними мы все расставили и повесили; потом пили кофе. Им понравилась моя наливка. Влад отнес на помойку старый кухонный стол и шкафчик. Когда я увидела, как он их выносит, у меня слезы на глаза навернулись. Я так к ним привыкла! А Влад: «Прости-прощай, старье!»

Теперь осталась только детская.

2.IX. У нас в гостях были Замфиреску. Смотрели вместе итальянский телефильм. Вначале она все донимала его своими дурацкими вопросами: «Джиджи, а ты и там побывал?» Влад явно комплексовал. И все-таки они славные! Показали нам, как лучше наклеить те самые обои. За то время, что они у нас провели, он целых три раза глотал таблетки от желудка; надеюсь, Влад обратил на это внимание. Почему-то Влад с ней разговаривал довольно холодно и вообще весь вечер был как-то рассеян и замкнут. Боюсь, это из-за того, что я слишком часто при нем плохо отзывалась о ней. Когда они ушли, я посоветовала ему быть с ней повежливее. «Неужели я был недостаточно вежлив?» Я едва не расхохоталась — у него был такой удивленный вид. Завтра опять к врачу… Только бы не кричать!

4.IX. Алина ведет себя просто нагло! Утверждает, что видела Влада под ручку с какой-то дамочкой на стадионе «Республика». Меня это задело; в ответ я поинтересовалась, нашла ли милиция ее драгоценного жениха, и пожаловалась шефине. Та велела Алине поменьше совать нос в чужие дела.

Жалко, что я тогда разорвала тетрадку со стихами.

Влада просто за уши не оттащишь от телевизора. Достал где-то антенну, чтобы ловить Болгарию. У них программа почти такая же, как наша, но больше фильмов и спорта. По телевизору футбол мне даже нравится. А Влад говорит — это совсем не то. Пытаюсь представить себе его рядом с другой женщиной…

18 часов

Стемнело. В гостиной по углам пролегли тени. Осенние краски пейзажа на стене слились в размытое пятно — прямоугольное, огромное. Стена и впрямь стала похожа на окно, распахнутое в ночь. Мина снова сидит в кресле перед телевизором. Только что закончился футбольный матч на стадионе «Республика». Влад скоро вернется домой. Она ждет. С экрана ей улыбается красавец мужчина с завитыми волосами. Он поет и приглашает ее на танец, объявляя во всеуслышание, что он счастлив, как прежде. Постепенно голос певца затихает, завитая голова на экране словно уплывает куда-то вместе с телевизором, а Мина не на шутку удивляется: неужто и в самом деле наступила весна? А почему бы и нет? Вполне могла наступить весна… А отчего это женщины не красят волосы в зеленый цвет?.. Кругом темно; на стене напротив — белесое пятно… Мина напрягает зрение, и на обоях вновь проступают знакомые очертания гор, правда, все еще бледные, расплывчатые. Мина смотрит по сторонам — робко, с любопытством; оказывается, она стоит посреди длинной и узкой залы, похожей на коридор. Вдоль стен — деревянные полки с какими-то склянками; на полках — слой пыли в палец толщиной; конечно, это коридор: здесь все ходят туда-сюда, ни на что не обращая внимания. Под одной из склянок мерцает огонек спиртовки. Это колба — идет химический эксперимент. Где-то она уже видела все это — пыльный коридор, хрупкое стекло на полках, огонек спиртовки под колбой, заполненной красноватой жидкостью. Где же? Она изо всех сил пытается вспомнить — и не может: слишком темно вокруг, тьма в душе; иллюзия вот-вот исчезнет… Где и когда? Пальцы ее нервно перебирают краешек платья; еще немного, и она вспомнит. Ответ приходит сам собой — пальцы теребят тоненькую ткань школьного фартука. Чтобы окончательно убедиться, она поднимает руки и натыкается на шершавый прямоугольник из грубого сукна. Матрикульный номер! Ну конечно! Коридор лицея; он ведет в учительскую. Там, в конце коридора, тяжелая бархатная портьера и большие стенные часы. А может быть, все здесь уже изменилось — ведь прошло столько лет! Но отчего же тогда на ней старая школьная форма, и почему перед ее глазами все та же колба с красноватой жидкостью? Сейчас она вытянет руку, дотронется до язычка пламени над спиртовкой и наверняка обожжет пальцы. Значит, все осталось по-прежнему. Это незамысловатое рассуждение заставляет ее ощутить всю полноту счастья. Она вдруг вспоминает, что должна отыскать здесь Р., и, спохватившись, бежит по коридору, торопливо считая таблички на дверях вдоль стен. Миновав пятую по счету табличку с надписью: Петру Пони, химия, — она выскакивает на лестничную клетку. Сейчас она поднимется двумя этажами выше и, остановившись возле двери кабинета обществоведения, будет стоять там — терпеливо, покорно — и ждать его. Она уже не спешит — ведь в ее распоряжении целая вечность. Волна неизъяснимой радости захлестывает ее. Она будет ждать, и он обязательно выйдет к ней. Она с улыбкой кивает своим давним друзьям — портретам старичков с обвисшими бабочками под подбородком, в старомодных сюртуках и профессорских шапочках с кисточками. У одного из них огромные усы с закрученными кверху концами. До чего же он похож на их старенького учителя музыки! — «Да это же он и есть!» — догадывается наконец она, недоумевая, за какие-такие заслуги попал он в ряды знаменитостей. Наверное, за то, что никогда не расставался со своей скрипкой. Подумать только; а ведь весь класс так и покатывался со смеху, когда он являлся на урок, сжимая в руках свое сокровище — скрипку; да и сама она иногда посмеивалась над ним. А ну-ка, посмотрим, кто сейчас посмеет над ним насмехаться? Внезапно она вздрагивает и со всех ног кидается к лестнице. Как она могла забыть — иногда звонок с последнего урока раздается чуточку пораньше. Она бежит вверх, перепрыгивая через ступеньки. Поздно! Крики, топот — и безликая толпа в школьной форме нахлынула на нее. Ей уже не вырваться… Плотная, аморфная масса человеческих тел, одетых в форму, увлекает ее за собой и тащит вниз… Необычайная, мощная радость вдруг исчезает, уступая место безысходной тоске. Она была почти рядом с ним… Снова кромешная тьма; внезапно в нее вторгается какой-то неясный гул. Постепенно гул становится все более отчетливым и знакомым — она начинает понимать, что это за звуки. Они превращаются в человеческий голос. Бесстрастные интонации, безупречная дикция. Слова… Фразы… Новости политической жизни. Она открывает глаза. На экране — обмен рукопожатиями; Мина узнает главу государства. Вокруг — репортеры с кинокамерами и микрофонами. Диктор подробно комментирует для нее ход событий, благодаря которым данное рукопожатие наконец состоялось. Оба политических деятеля, наполовину повернувшись к Мине, широко улыбаются, изо всех сил пытаясь уверить ее, что улыбки их предназначены друг другу. Но Мины уже нет в кресле. Она зажигает свет и смотрит на часы. Затем тщательно осматривает спальню и гостиную; заглядывает даже в пустую комнату в конце коридорчика. То обстоятельство, что она заранее предвидит результат этой небольшой ревизии, то есть что в квартире никого, кроме нее, нет, нисколько не мешает ей довести осмотр до конца. Она потихоньку открывает двери, включает свет и тут же гасит его — словно боится потревожить спящего. Вернувшись в гостиную, Мина в недоумении останавливается перед двумя креслами у телевизора; взгляд ее испытующе скользит вдоль стен, старательно отыскивая где-то в них невидимую глазу трещину…

14.IX. Не знаю, стоит ли продолжать лечиться. Доктор настроен оч. оптимистично. Жаль, посоветоваться не с кем. Расскажи я Алине, она бы только порадовалась. Обе гадюки — и Алина, и шефиня!

Вчера он пришел поздно. Хоть бы потрудился что-нибудь новенькое придумать! «Задержался на работе…» А от самого за три версты духами разит. Теперь она словно все время здесь, между ним и мной. А я даже заикнуться об этом боюсь — если скажу, что давно все знаю, он наверняка бросит меня. Он и так-то почти меня не замечает… Вчера вечером я не выдержала: сделала вид, что от него пахнет потом, и попросила принять душ. Я была уверена, что он откажется, но он отправился в ванную! Мне до смерти хотелось броситься за ним. Я бы взяла щетку и терла его, пока не содрала бы всю кожу! Наверное, мне было бы легче, если бы с ним была другая, а не эта зазнайка.

Сегодня он пришел как всегда. Очевидно, муж вернулся из рейса. Вот бы позвонить ему и выложить все как есть! Но я не в силах пойти на такую низость.

18.IX. Он опять пришел домой пораньше. Нервы совсем истрепались. Снова поскандалила с клиенткой. Господи, ну зачем я пошла в парикмахеры?! Сегодня опять была у врача. Ужасно.

22.IX. До чего я ненавижу этот дурацкий дневник! В последнее время я всегда открываю его на чистой странице — иначе не могу выжать из себя ни строчки. Все, что написала до этого, вызывает отвращение. На днях я несколько раз пыталась кое-что перечитать — просто с души воротило! Пишется не «Кехот», а «Кихот»!

В. вчера наклеил обои. Он раз десять подряд повторил, что Замфиреску взяли с нас слишком уж дорого. О ней он старается вовсе не упоминать, но, когда я хотела помочь ему, рявкнул, чтобы я держалась подальше. Потом уселся напротив, на диване; битых полчаса только и делал, что на свои обои любовался. Так и сиял от счастья! И вправду красиво, хоть и достались они нам от нее. Странное ощущение: как будто в гостиной всего три стены. А мебель кажется совсем маленькой и какой-то нелепой. Я никогда не была в горах!

26.IX. Алина вчера попала в больницу. Приняла два флакона люминала. Мы весь день ни о чем другом говорить не могли. Девочки восхищаются ее смелостью. А шефиня ревела в три ручья. Я впервые видела у нее на глазах слезы; она изо всех сил изображала истерику. Я ведь думала, они с Алиной по-настоящему подружились, а на самом-то деле она ее ненавидит! Устроила нам целый спектакль — то рыдала, а то… У нас просто уши вянут от того, что она говорит об Алине. У нее нет ни капли сострадания! Именно сейчас она называет ее дурой и заявляет, что мозги у нее куриные. В конце концов Антонела не выдержала и попыталась ее приструнить. Мы все были на стороне Антонелы. Тогда шефиня заявила: раз ты такая умная, попробуй-ка, поживи без мужа! Что за бред?! У Антонелы ведь двое детей! Зачем же ей разводиться? Вот гадюка! Сколько злобы у ней в душе! Бедняжка Алина, знала бы она, с кем связалась!

29.IX. Алина насовсем перебралась к шефине. Теперь они приходят и уходят вместе. Ничего не понимаю! Однако не думаю, что Антонела права со своими предположениями насчет них. Если бы шефиня узнала, что о них говорят, вот был бы скандал! Алина явно избегает разговаривать с нами. К клиенткам она стала даже чересчур внимательна — боится их, что ли? Сегодня одна начала к ней придираться из-за того, что Алина будто бы передержала ее под колпаком, — и хоть бы вот настолечко была права! А Алина в ответ ни слова. Я стала ее защищать, а она как набросится на меня за то, что я сую нос не в свое дело! Я чуть было в волосы ей не вцепилась! Не знаю, что бы я делала, если бы вечером не пошла к своему доктору. Он такой добрый! Говорит, что восхищается мной. Спросил, отчего это Влад не пришел сегодня в поликлинику вместе со мной. Я взяла да и рассказала ему все. Как чудно́ — одевалась за ширмой и разговаривала с ним. Наверное, я бы чувствовала себя не в своей тарелке, если бы рассказала ему все до того, как лечь на кресло. Тогда я вряд ли смогла бы ему все рассказать.

Я вышла из-за ширмы и не заметила, что у меня молния на юбке расстегнута. Он ужасно смутился и глазами указал мне на молнию: «Девушка!..» Ей-богу, так и сказал! Я чувствую себя очень счастливой! Влад вернулся поздно. От него опять несло духами. На этот раз он и вовсе не стал затруднять себя объяснениями; молча прошел на кухню и поужинал в одиночестве. Сейчас дрыхнет в спальне; небось уже десятый сон видит — и все про нее. Вот бы она слышала, как он храпит! А если бы она видела его в тот вечер, когда его вырвало прямо на ковер!

«Девушка!» Господи, он — сама доброта! А я все время забываю, как его зовут!

3.X. Вчера вечером я сидела на кровати в спальне, а он натягивал пижаму. Запах был не такой, как всегда. Забывшись, я спросила: что, у нее теперь другие духи? Что я наделала! Я пришла в себя, только когда он взглянул на меня. Вскочила и как ошпаренная кинулась в дальнюю комнату. Заперлась на ключ. Я вся тряслась от страха; думала, он за мной гонится. Я и не знала, что он меня ненавидит.

Сегодня утром он спросил, хочу ли я развестись. Будто это я во всем виновата! Оказывается, он сам меня боится: голос у него дрожал. Я не нашлась, что ответить… После обеда была у доктора. Мне ужасно хотелось все ему рассказать, но я не знала, с чего начать. Я только сегодня поняла: у него и у Р. одно и то же имя! Забавное совпадение…

20 часов

Настало время признать, что мы во многом заблуждались в отношении Мины П. По нашим расчетам, в этот час она должна была бы выйти из дому, дойти до автобусной остановки в конце аллеи и несколько минут постоять там, поджидая автобус. Заметив вдали зеленый огонек такси, направляющегося в сторону центра, она подняла бы руку; шофер затормозил бы, проехав несколько метров вперед или же как раз рядом с ней. Мина должна была бы сесть в машину. Вопрос, куда ехать, наверняка застал бы ее врасплох. Скорее всего, она назвала бы первую попавшуюся улицу. Она попросила бы водителя прибавить скорость. Дорога была бы мучительно бесконечной… Услышав «Приехали!», она встрепенулась бы и, прежде чем ступить на тротуар, оглянулась бы по сторонам — неужели так быстро? И только очутившись одна-одинешенька на незнакомой улице, она пожалела бы о том, что натворила; она побрела бы вниз, вслед за удаляющимся такси, затем наугад свернула бы за угол, в темный пустой переулок, замирая от сладостного, неизведанного страха и удивления.

Однако вместо всего этого Мина направилась к пейзажу на стене в гостиной; подойдя вплотную, она кончиками пальцев дотронулась до прохладной глянцевой бумаги, затем провела по стене ладонью, словно пытаясь нащупать что-то на ее ровной блестящей поверхности.

Сейчас она медленно царапает бумагу ногтем указательного пальца. Еще немного, и она доберется до штукатурки.

Остается только руками развести…

7.X. Сегодня (…)

Перевод И. Павловской.

НАБЛЮДЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТСТАВНОГО ШТАБС-КАПИТАНА

Холодно. Мелкая косая морось залетает под шляпу и студеными каплями стекает по лицу. Он идет, чеканя шаг, размеренно и твердо (он знает это наверняка — стук его недавно подкованных ботинок отчетливо выделяется среди лязга тормозов на перекрестках, рева моторов и разноголосой сумятицы чужих шагов, вздохов и слов, небрежно брошенных на ходу, — среди неразберихи огромного города, где множество прохожих так и снуют взад-вперед мимо него). Это что-нибудь да значит — суметь различить звук собственных шагов в несмолкающем шуме бульвара; но он до сих пор не может разобраться, зачем ему это нужно, да и вообще не очень-то понимает, что к чему на этом свете.

Вчера вечером он с гордостью признался мальцу, соседу по комнате в общаге, что ему удалось-таки за весь день ни разу не зайти в рюмочную.

— Так где же тебя носило до сих пор?

Парнишка разглядывал его — бесцеремонно, с искренним любопытством; в одних трусах он валялся на кровати, закинув руки за голову — вместо подушки. Ему нравилось выслушивать от старика всякую всячину, а частенько он и сам подтрунивал над ним: «Да полно, нене[18] Женел, будет врать-то, кому ты очки втираешь!» — а это свидетельствовало о том, что он парнишке небезразличен.

— Я серьезно, сынок, ни единого раза! Уж как после обеда тянуло зайти — дай, думаю, загляну куда-нибудь, пропущу глоточек… Знаешь ту забегаловку — на углу Каля-Викторией и Сфинци-Воевозь… или нет, не Сфинци-Воевозь… Там еще напротив — завод, «почтовый ящик»… В той забегаловке все время «Ямайку» крутят. Хотел было я туда сунуться — понимаешь, ведь до этого целый день продержался. Постоял я у входа минут этак пять: все поджилки трясутся — сил нет… то есть воли у меня хватило, но я — как тебе объяснить? — будто надвое разрывался… Понимаешь? Во всяком случае, я бы не стал там засиживаться допоздна, не то что позавчера, промочил бы горло — и привет! А знаешь, как мне удалось уйти? Я сам себе взял да и приказал: «Капитан Ионеску, кругом, шагом марш!»

Парнишка приподнялся на локте и недоверчиво усмехнулся:

— Как это — приказал? При всем народе, во весь голос — так, что ли?!

— Да ведь меня там никто не знал — кому какое дело!

— Да… — это «да» звучит не слишком почтительно… — Когда я в первый раз попал в Бухарест, я поначалу тоже так думал: раз меня никто здесь не знает, значит, всем на меня наплевать. Но ты-то городской, должен понимать, что прилично, а что нет. Ежели какой дурак на улице меня деревенщиной обзывал, я ему морду бил — и правильно! Никому, никогда не позволю меня попрекать тем, что я из деревни. Все должно быть как полагается!

— Знаешь, в чем ты не прав, сынок? Думаешь, на тебя здесь кто-то глядеть станет — что ты делаешь и как? Да здесь, в этом проклятом городе, ни одна собака на тебя и не взглянет, если только ты ей на хвост не наступишь. Третьего дня возвращался я из ресторана — не подумай чего худого, я там по делу был; стою себе на трамвайной остановке, возле Хала-Траян. Народу — почти никого. Рядом женщина, пожилая, на ней пальто послевоенного фасона, старомодное такое, длинное — ниже колен. Тротуар был весь в лужах, после дождя. Она знала наверняка, что никому до нее дела нет; где стояла, там и облегчилась — прямо при всех, на остановке. Я смотрел на нее, она — на меня… Смотрит и…

— Ты хочешь сказать, она…

— Вот-вот, то-то и оно!

— Может, она пьяная была? А может, чокнутая, вроде тех, кто в «Черного Кота» ходит?

— Какая разница, дело ведь не в ней. Из всех, кто там был, никто ничего не заметил — вот что важно! И с тех пор она все нейдет у меня из головы. И это дурацкое пальто, длиннющее, широченное, словно с чужого плеча, после войны так было модно. Я просто не могу представить ее в чем-нибудь другом — только в этом старом и грязном пальто. А с тобой когда-нибудь случалось такое?..

— Я стараюсь не очень-то пялиться на людей, нене Женел. Не то чтобы мне не хочется, но, если пристально посмотришь на человека, ему сразу же становится не по себе.

— …стоял я, сынок, и глаз не мог оторвать от этой женщины, а она делала то, что хотела; она прекрасно видела, что я гляжу на нее, но даже и не подумала хотя бы отвернуться. Стоит себе и смотрит на меня как ни в чем не бывало…

— Да ну ее, нене Женел, хватит об этом. Давай-ка лучше перекусим.

Он все стоял, не выпуская из рук свой потертый портфель. Парнишка спрыгнул с кровати… А ведь у него и в мыслях не было выкладывать мальцу все это, он только хотел похвастаться, что весь вечер просто бродил по городу. Не следовало говорить, что его била дрожь; главное, чтобы парень понял: ему удалось удержаться и ни разу не пропустить стаканчик. Если бы он знал, чего это стоило! Да откуда ему знать…

Тушёнку они ели прямо из банки, расстелив на его кровати старую газету. Конечно же, паренек заметил, как дрожат у него пальцы. Кивком указал на прыгающую в руке вилку:

— Нене Женел…

— Да, сынок? — Вилка неуверенно двигалась все ближе и ближе ко рту. Он сжимал ее сильнее, но напрасно: тряслись не только руки — все тело; опять эта проклятая дрожь… Он втянул голову в плечи: — Говори же, сынок…

— Я и забыл, что сказать-то хотел. Вот незадача — только что помнил, и все из головы вон… — запинаясь, пробормотал парнишка.

Он сделал вид, будто поверил. Говорить не хотелось. Они уже настолько привыкли друг к другу, что вполне могли обходиться без слов.

Он жевал тушёнку и молча разглядывал комнату; по правде говоря, и смотреть-то тут было не на что: самая обычная комнатушка на двоих в общаге для одиноких. Стенной шкаф с задвижкой; лоскутный половичок — парнишка привез его из дому, из деревни; коричневый линолеум на полу… Пол они моют по очереди, через день; иногда пареньку приходится мыть чаще, но он ни разу не упрекнул его. На подоконнике большая фаянсовая кружка; случается, парнишка ставит в нее цветы — так, чтобы было видно с улицы, и тогда у старика находится в городе какое-нибудь неотложное дело; в таких случаях он обычно звонит по телефону госпоже Мэркулеску и ночует у нее. Если же она почему-либо не расположена принять его в этот вечер, он, чтобы убить время, шатается по магазинам, до тех пор, пока не закроются. Ему нравится радостное оживление покупателей — частичка их счастья словно передается ему, и его жизнь, пусть лишь на несколько часов, наполняется скрытым смыслом. А потом он отыскивает укромное местечко, где можно потихоньку выпить бутылочку рома. В городе полно старых домов, там входная дверь не запирается на ночь и можно спрятаться до утра в уютном закутке под лестницей: ты никому не мешаешь, и тебе никто не мешает. Если хорошенько пораскинуть мозгами, станет ясно, что нет худа без добра, в такие ночи начинаешь понимать, что комнатушка в общаге — нечто большее, чем просто крыша над головой… У парня все иначе: когда ты молод, такое временное жилье — лишь обещание чего-то нового, лучшего. В его отсутствие парнишка — единственный и полновластный хозяин комнаты и, разумеется, не скрывает своей признательности; это, конечно, приятно, но каждый раз становится немного не по себе…

Покончив с тушёнкой, паренек хотел было выставить банку в коридор.

— Там есть такое местечко — никто и не заметит, нене Женел.

— Лучше выброси, сынок. Давай-ка я сам снесу ее вниз.

— Да будет тебе, все так делают. Черт с ним, и так в грязи живем! Ну ладно, ладно, выброшу… А у меня еще заначка есть — беленькое!

Эта новость застала его врасплох. Он замер, словно от удара под дых; с силой сжал лицо в ладонях, ощущая, как волной накатывает слабость, как обмякает каждая жилка. Он отвернулся; впился зубами в кончики пальцев. Сначала он не чувствовал ровно ничего боль пронзила его внезапно — и даже удивился: какая она острая, резкая.

— Я сам схожу вниз, — обернулся он к пареньку. Тот совсем смутился. — Заодно свежим воздухом подышу…

— А как же беленькое?

— С кем-нибудь да разопьешь, сынок.

— Да что ж это на свете творится, неужто и ты завязал? А я в одиночку не пью — ну его в болото!

— Мне, сынок, доктора не разрешают, — соврал он, сам не зная зачем.

Сейчас ему хочется только одного — поскорее уйти.

Возле свалки на задворках общаги темно, хоть глаз выколи; нечего опасаться, что кто-то увидит, как его рвет. Если бы он до конца придерживался той теории, которую только что излагал пареньку, то блевал бы не здесь, а посреди дороги, у всех на виду. В худшем случае вокруг были бы свидетели, на которых ему ровным счетом наплевать. Может, ему все-таки не безразлично, видит его кто-нибудь или нет?

Он перевел дух, оперся рукой о стену дома. И снова у него перед глазами возникла та женщина: безучастный ко всему взгляд одинокой старухи, старомодное, слишком длинное и широкое пальто… Она стояла рядом, как и позавчера, на трамвайной остановке — все в той же непотребной позе. Он грубо выругался.

* * *

Свернув с бульвара, он побрел куда глаза глядят. Теперь вокруг необычайно тихо — абсолютная тишина. Дождик, моросивший весь день, наконец кончился. Он прислонился спиной к высокой чугунной ограде, поставил портфель на асфальт и провел ладонью по лицу, вытирая последние капельки воды. Он уже часа два мотается по городу, усталость дает себя знать. Пальцы рук совсем застыли, а ноги и вовсе окоченели. Его вновь охватывают смутная тревога и слабость, как вчера вечером. Но сейчас ему еще хуже: никак не может привести в порядок собственные мысли… Малец — парень мировой, что за чертовщина на меня вчера накатила? Во влажном воздухе стоит странно знакомый запах — в нем таится угроза, скрытая опасность. Так же пахло в тот день в кабинете у полковника; этот запах, казалось, исходил и от самого полковника, как всегда выбритого до синевы; жилы у него на лбу вздулись, он гремел на весь штаб — так, чтобы было слышно в соседних кабинетах:

— Капитан Ионеску, наша армия не нуждается в таких офицерах! — Затем — шепотом, с отчаянием в голосе: — Ты что, думал, и это тебе с рук сойдет? Мало того, что пьянствовал в ресторане, у всех на виду, еще и оружие на стол выложил!

В памяти остались только слова полковника и хрустальное пресс-папье у него на столе; при каждом слове полковник с силой ударял по хрусталю указательным пальцем. Потом он долго старался забыть этот день, но все его старания привели лишь к одному: он напрочь забыл то, что сам говорил полковнику. Теперь он не может вспомнить ничего, кроме своей собственной, выдуманной впоследствии версии их разговора:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Прошу перевести меня в запас по причине болезни. Вот папка с заключением комиссии медицинских экспертов, которое свидетельствует о моей непригодности к кадровой службе, — будто бы заявил он полковнику. И ответ полковника был совсем не таким, как он привык вспоминать и рассказывать за все эти годы. Полковник и не подумал поздравить его с окончанием доблестной службы и не стал сокрушаться о том, как же он теперь будет справляться с подразделением без такого опытного офицера; в голосе его звучало лишь презрение. Говорил он так, словно хотел унизить:

— Весь день я только и делал, что обивал пороги — тебя выгораживал, чтобы не разжаловали. У тебя ведь и с женой были неприятности из-за твоего пьянства — я все знаю; а им я доказывал, что ты еще не все мозги пропил. Знаешь, что с тобой было бы, если б ты попал в ту женщину?

Он ответил сдержанно и четко:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Очевидно, я стал жертвой клеветы.

— Имей в виду, — продолжал полковник, не обратив никакого внимания на его слова, — тебя не лишили звания только из-за того, что у тебя двое детей. Я доложил наверху, что у них, кроме тебя, никого нет, а ты делаешь все, чтобы они не нуждались. Я просто в лепешку расшибся, лишь бы уберечь тебя от позора!

Налитые кровью глаза полковника внезапно исчезают. Кто-то незнакомый пронзительно и насмешливо кричит ему прямо в лицо: «Который час, не скажете? Который час?» — и он не может заставить этого человека замолчать, ведь он не знает его. Вопрос звучит все быстрей и быстрей, так, что уже невозможно разобрать слов. Он поднес ко рту закоченевшие пальцы, подышал на них… Еще раз попытался понять, что же все-таки с ним творится, и, не в силах справиться с охватившим его отчаянием, внезапно сорвался с места и бросился бежать вниз по улице. Зажав рот ладонями и тяжело ворочая плечами, он несется вперед со всех ног — словно пытается сбросить какое-то невидимое, невыносимое бремя. И вдруг ни с того ни с сего начинает считать в уме. «Только бы успеть сосчитать до ста, и тогда…» — твердит он про себя. Он и сам не знает, что означает это «тогда». То и дело сбиваясь, он упрямо и медленно, словно школьник, вновь и вновь начинает счет сначала. Досчитав до пятидесяти, он уже не так боится ошибки, но все же не осмеливается остановиться. Теперь он считает громко, вслух, немного смущаясь от того, что прохожие начинают оглядываться на него. Он выговаривает числительные с трудом, все более робко… Его заставляет считать нелепый, почти мистический страх: он загадал, что непременно сосчитает до ста, и теперь от этого зависит его уверенность в том, что он еще способен мыслить.

Он устало плетется по незнакомым улицам, где мостовая вымощена булыжником. Оказывается, его шляпа и портфель исчезли. Насчет шляпы он ничего не может вспомнить, но портфель-то он оставил на той улице, что рядом с бульваром! «Наверняка уже кто-нибудь подобрал», — говорит он себе и старается больше не думать о пропаже… Но ведь портфель был из настоящей свиной кожи, с двойными швами. Он купил его в те времена, когда служил в штабе, такой добротный, вместительный. Может, никто не заметил?.. Однако никакие доводы рассудка не могут заставить его вернуться на ту улицу. Он блуждает по лабиринту переулочков, среди одноэтажных домишек, крытых толем. В крошечных двориках за заборами, побеленными известкой, чернеют мокрые от дождя стволы абрикосовых деревьев — с них давно уже облетела вся листва.

Интересно, что скажет малец, когда увидит его без портфеля и без шляпы… Наверное, посмеется над ним, как всегда; ну и пусть — он все равно расскажет ему все как есть. Парень что-нибудь да поймет, ведь это только с первого взгляда кажется, будто он пропускает мимо ушей самое главное и только гогочет, как дурак, над всякими мелочами.

Нет, он много чего понимает; просто еще не успел научиться толково отвечать на то, что слышит. Можно подумать, что ему наплевать на то, как окружающие оценивают его умственные способности. Они третий год живут в этой комнатушке, но нельзя поручиться, что до конца научились доверять друг другу. Слушая историю о том, как он когда-то застукал свою жену дома с мужчиной — они заперлись в одной комнате, а дети сидели под замком в другой, — и как он спокойно дождался, пока любовник его жены оденется и уйдет, «потому что, сынок, к нему-то у меня никаких претензий не было», и как потом он повел ее ночью на берег Дуная и велел сделать десять шагов вперед и она сделала десять шагов вперед, и как он выстрелил в нее из пистолета и не попал, но думал, что попал, и как он повернулся и пошел обратно и только на следующий день узнал, что ее видели на вокзале: платье на ней было мокрое, но сама цела и невредима, без единой царапины, — так-то, сынок! — и что она села на поезд и уехала неизвестно куда и с тех пор ее никто не видел, то есть никто в городе, — слушая всю эту историю, парень только ухмылялся да отпускал плоские шуточки. А выслушав до конца, так ничего и не сказал. Он-то был убежден, что парнишка поверил. — он столько лет повторял этот рассказ, что и сам начал верить в него; тем более что жена его и вправду водила домой мужчин, когда он уезжал, а он и впрямь однажды выстрелил шагов с десяти в одну женщину, но не попал. Это была другая женщина, не его жена, хотя, стреляя, он был уверен, что это именно она — специально пришла в ресторан поиздеваться над ним. А потом он сбежал из города; нашелся и повод, чтобы сбежать, — ведь всем стало известно, что он уже ни на что не годен. Быть может, жена его сама и распускала эти слухи — у нее всякий, кто сам по себе, считался ни на что не годным…

Да, он выстрелил из пистолета в ту женщину, а думал, что стреляет в свою жену; но благодаря этому выстрелу у него пропала всякая охота мстить ей, даже после того как он понял, что то была не она. История его отношений с женой завершилась для него в тот самый вечер, когда ему так повезло: пуля попала в стену — высоко, почти в потолок, никому не причинив ни малейшего вреда.

И лишь недели через две он догадался, что парнишка не поверил ему. Однажды ночью перед сном, ворочаясь в темноте, он спросил:

— Нене Женел, ты и вправду повел тогда свою жену на берег Дуная?

— Я же тебе рассказал все как есть, сынок!

— Ну да, рассказать-то ты рассказал, но теперь скажи, как оно взаправду-то было? Я хоть и деревенский, а тоже кой-чего кумекаю…

— Значит, я тебе наврал — так, что ли?

— Наврать-то не наврал, но, может, чуток присочинил? — В голосе у него звучало напускное равнодушие, за которым скрывались тревога и напряжение. Старик не сразу понял, что́ он имеет в виду, а когда до него дошло, что к чему, весь сон как рукой сняло: «Неужто ему не все равно, правду я сказал тогда или нет?»

— Допустим, я тебе рассказал эту историю, как будто она не со мной, а с кем-то другим произошла. Ну какая тебе разница, приврал я или нет?

— Но ты же говорил, это все с тобой было!

— Ну и что с того?

— А то, что нечего было врать! Ты же сам говоришь, что я тебе друг!

— Вот поэтому-то и не «присочинил», хотя мог бы. Перед тобой, сынок, мне хвастать незачем!

— А эти, общежитские, говорят, что ты любишь прихвастнуть…

— Может, и люблю, сынок, — перед другими.

— Знаешь, нене Женел, по-моему, у каждого человека должен быть кто-то, с кем можно честно поговорить о таких делах. — Сейчас его голос звучал совсем по-мальчишечьи. Не ответить было нельзя.

— Сынок, знаешь, что такое позиционная война?

— Что-то с окопами… траншеи и всякое такое! — тотчас же отчеканил парнишка.

Он невольно улыбнулся:

— Позиционная война возможна до тех пор, пока один из равных по силе противников не получит перевес. Как только силы перестают быть равными, позиционная война сразу прекращается. Так и с дружбой, сынок.

Парнишка не ответил. С той поры он больше не спрашивал его о жене.

* * *

Плутая по незнакомым переулкам, он смутно чувствует, что есть какая-то таинственная связь между тем, что он никак не может выбраться из этого лабиринта, и тем, что тот разговор с парнишкой пришел ему в голову именно теперь. Возможно, это лишь случайное совпадение — и тогда, и сейчас он не может сказать, чем это кончится; как и тогда, его охватило смятение. Он был уязвим, беззащитен. Малец, окажись на его месте, наверняка обрадовался бы, что заблудился: как все юнцы, он только и ждет случая испытать себя. Чувство неуверенности лишь подхлестнуло бы парня, а он просто-напросто понуро отыскивает дорогу назад. Впрочем, это обстоятельство не слишком-то его огорчает: в его годы люди начинают относиться к жизни иначе и, как правило, довольствуются обороной… Тот спор был для него тоже своего рода обороной, как и отчаянные усилия во что бы то ни стало вырваться из сети переулков с неровной булыжной мостовой, от которой так ноют и без того усталые ноги.

Он уже не всматривается в даль, надеясь отыскать конец улочки, по которой бредет. Вокруг стемнело, хорошо хоть — видно еще, куда ступаешь. Но и тут нет худа без добра: по крайней мере сейчас он точно знает, что ему следует делать.

Он осторожно огибает небольшой пруд — с виду вполне безобидный; однако в темноте под водой наверняка скрывается канализационная труба — он уверен, что так оно и есть! С трудом сохраняя равновесие, он идет по кромке тротуара, старательно обходя лужи; на носках ботинок и так уже налипла аккуратная корочка грязи, подсыхающая по краям, но это сущий пустяк по сравнению с вязкой коричневой жижей, хлюпающей под ногами. Ноги то и дело соскальзывают в бездну водостока — поочередно то одна, то другая; интересно, что будет, если обе соскользнут одновременно? Но такая перспектива нисколько не тревожит его, наверное, потому, что это сейчас худшее из всего, что может произойти…

Наконец он добрался до улицы, по которой проложена трамвайная линия. Час пик давно миновал, и трамваи идут полупустые, почти бесшумно, призрачно мерцая желтоватыми проемами окон. Мощенная булыжником мостовая тускло поблескивает в холодном синевато-зеленом свете неоновых фонарей. Странное сочетание: шершавый гранит в нежном отблеске вечерних огней. В душе рождается смутная тоска по чему-то неведомому… Он влезает в трамвай и всю дорогу не отрываясь смотрит на девушку, сидящую напротив. В руках у нее книга, обернутая в газету; лицо, наполовину освещенное неверным косым светом, кажется удивительно умиротворенным. Другая половина ее лица остается в тени; склоненный над книгой лоб кажется воплощением безмятежности и покоя. А вдруг она сейчас закроет книгу, встанет с места и чудо исчезнет? Эта мысль повергает его в такое смятение, что он выходит из трамвая на две остановки раньше.

Сердце его переполняет тихая радость — неожиданная, непривычная и оттого немного гнетущая. Он стоит на остановке и ждет, когда подойдет другой трамвай. Несколько раз вдыхает полной грудью, втягивая в легкие студеный осенний воздух. «Как просто!» Он до того счастлив, что даже не задается вопросом, что же именно просто, отчего просто и т. п. Его восхищает удивительная ясность, бесхитростный смысл этих слов, звучащих так же светло и прозрачно, как те стихи, которые он выучил в детстве и которые все чаще и чаще всплывают в памяти…

* * *

— Вид у тебя нынче, прямо скажем, неважнецкий, нене Женел! — заявляет ему паренек вместо приветствия и подмигивает. Не ответив, он садится на кровать — на самый краешек — и тихонько улыбается.

— Да что это на тебя нашло?

Опустив глаза, он качает головой и улыбается еще шире. Парнишка садится рядышком на кровать:

— Какая муха тебя укусила, нене Женел? Случилось что-нибудь?

Искреннее недоумение мальца забавляет его; стараясь растянуть игру как можно дольше, он все так же молча улыбается и отворачивается. Паренек встревоженно кладет руку ему на плечо.

— Ничего, сынок. То-то и оно, что все как всегда. — И смеется. Парнишка задумчиво смотрит на него, все еще подозревая что-то неладное, а потом и сам начинает хохотать:

— Ну, ты даешь, нене Женел; а я уж было решил, что у тебя белая горячка!

— Целых два дня в рот не брал! — откликается он с гордостью.

— Неужто и впрямь завязал — это в твои-то годы?

— А что, по-твоему, пятьдесят один — так уж много?

— Да ты никак жениться собрался?!

— Не знаю, не знаю…

— Ни за что не поверю, что ты ни с того ни с сего взял да и бросил пить! Что-то здесь нечисто…

— Знаешь, сколько лет я провел в этой общаге? — спрашивает он внезапно севшим голосом.

— Ты вроде что-то когда-то говорил…

— Ничего я не говорил. Восемь лет и два месяца.

— Я от парней слыхал — ты тут самый «старенький», — вспоминает малец. — Да, как ни крути, а столько времени прожить здесь — это что-нибудь да значит.

— А прибавь-ка к этому сроку еще десяток лет — те, что я бродяжил. Как, по-твоему, хватит с меня или нет?

— Что значит — хватит?

— А то! Я тебя спрашиваю, хватит или нет?!

— Тебе виднее, — пожимает плечами паренек.

Вконец разнервничавшись, он барабанит ладонью по спинке кровати:

— Я ведь у тебя спросил, вот и отвечай: хватит или не хватит?!

— Да ты что, спятил, что ли? Откуда мне знать, что ты задумал?

Злость как рукой сняло; теперь он и сам удивляется, с чего это так завелся.

— Слышишь, сынок? — заискивающе начинает он. Тот сердито кивает — значит, слушает.

— Сынок, а ты смог бы мне рассказать что-нибудь такое, за что тебе когда-нибудь было стыдно? Такое, чего никому еще не рассказывал?

Парень серьезно смотрит на него; кажется, вопрос застал его врасплох.

— Это еще зачем? Ты мне что — друг-приятель, что ли? Да ведь мы с тобой случайно в одной комнате, только потому, что тебе деваться некуда — своего угла-то нет. Ты-то уж сколько здесь живешь, да так и останешься, а я сколько еще тут пробуду? Даже если мне не дадут квартиру от завода — а мне наверняка дадут, я четвертый в очереди на этот год, — даже тогда я по весне все равно где-нибудь сниму квартиру, и только меня здесь и видели. Сечешь теперь, что к чему?

— А откуда ты знаешь, может, я раньше твоего отсюда выберусь?

— Это вряд ли, ты уж извини. Я, как сюда попал, с тех пор только и жду, как бы поскорей на ноги встать да вырваться отсюда. А ты уж здесь притерпелся…

— И все эти три года — (он вдруг перестал называть парнишку как раньше — «сынок») — все эти три года ты считал, что мы должны друг друга терпеть, и больше ничего?

— Да не в том дело, как я считал. Ведь так оно и было. Ну что ты вздыхаешь? Ты мужик что надо, да и я старался держаться в рамках. Я и сам знаю, что ты меня за дурачка держал; может, мне это и не больно-то по нраву было, но я раз и навсегда решил: с нене Женелом — никаких ссор! И тебе я, помнится, как-то сказал, что другому кому бы спуску не дал, так и знай! Эх, нене Женел, я ведь и сам хотел было с тобой подружиться, да ты на меня тогда смотрел, как солдат на вошь. А теперь — я же еще и виноват!

Он медленно, с трудом поднимается с кровати; постояв возле паренька, проводит ладонью по заросшему подбородку — слышен сухой шорох, словно он дотронулся до щетки. «Надо бы побриться», — удивленно отмечает он про себя, а вслух произносит:

— Ты прав, сынок. Наверное, ты прав.

Затем он отпирает стенной шкафчик, достает помазок и бритву, сует их в карман пиджака и направляется в душевую. Пройдя мимо длинного ряда раковин, он останавливается как раз под лампочкой, вделанной в стену, и намыливает щеки, даже не глядя в зеркало. Однажды он сказал мальцу: «Бритье — самое подходящее занятие, когда ни о чем не хочется думать», — но теперь ему представляется случай убедиться, что его утверждение верно лишь отчасти.

Он начинает бриться; единственное, что он видит в зеркале, — это голубовато-белая пена, из-под которой проступает вслед за бритвой бледная веснушчатая кожа. Да разве смог бы малец — даже если бы захотел! — рассказать о чем-то таком, из-за чего ему было стыдно? Вспомнились скользкие годы отрочества, через которые неминуемо проходит каждый, в том числе и малец, которому наверняка нашлось бы что рассказать, но грубая прямота его слов обезоруживала. Интересно, много ли шансов оступиться в жизни у человека, который наперед знает, что и когда он будет делать? Наверное, немного; до тех пор, пока он один. А это для мальца сейчас — то же самое, что жить здесь, в общаге. Когда человеку ничего не нужно, кроме как «держаться в рамках», значит, он совершенно одинок (в эту минуту он воспринимает себя как некий элемент тактических маневров, в которых он когда-то участвовал вместе с другими офицерами своего подразделения). Однако чем шире та область, в которой действует данный человек, тем больше вероятность того, что в конце концов он все-таки совершит ошибку — ведь нельзя же до бесконечности предвидеть, что будут делать люди вокруг него; то есть его ошибки зависят уже от них, а не от него самого. И тогда человек впервые познает страх и учится защищать себя. Достаточно, чтобы кто-нибудь рядом с тобой сделал шаг — всего только шаг! — и ты автоматически, необратимо приговорен к ошибке. Он вытирает с лица остатки пены. Если бы он рассказал все это мальцу, тот должен был бы поблагодарить за науку; впрочем, он примирился с тем, что признательность паренька не означает ровно ничего — у него уже есть опыт в этом отношении.

Он торопливо идет назад по коридору. В комнате темно. Немного помедлив на пороге, он прислушивается к ровному дыханию паренька: или спит, или, скорее всего, притворяется, будто спит. Не зажигая света, он кладет в шкаф помазок, бритву и мыло — руки движутся машинально, сами собой, — и запирает дверцу. Свет ему совершенно не нужен, и ни к чему следить за тем, что он делает: все его движения давным-давно отработаны, а он сам — лишь свидетель размеренных и четких действий своих рук. И только услышав сухой щелчок замка, он на какую-то долю секунды испытывает растерянность.

Он крадется к двери — на цыпочках, словно парнишка и в самом деле спит; а может, он и вправду спит? Кладет ладонь на выключатель; вот-вот нажмет на кнопку, чтобы проверить: спит или нет?..

Он снова выходит в коридор, так и не решившись включить свет. Запирает дверь. Несколько секунд стоит неподвижно и, затаив дыхание, прислушивается, сжимая в кулаке ключ. За дверью полная тишина; впрочем, это ведь ничего не доказывает! И он удаляется от двери на цыпочках — именно потому, что ни в чем не уверен.

* * *

Он идет к автобусной остановке — там на углу есть телефон-автомат. Не заходя в кабину, он смотрит на часы: звонить уже поздно, ночь на дворе. Но он впервые говорит себе, что сейчас госпожа Мэркулеску обязательно должна принять его, независимо от того, в настроении она или нет. Он садится в пустой автобус. Две кондукторши в форменных жакетиках — совсем еще девчонки! — всю дорогу болтают с водителем, рассказывают, как какой-то Василе деньгу зашибает: покупает на толчке в Тимишоаре модные записи, размножает их на своем кассетнике и продает на черном рынке здесь, в Бухаресте. Водитель не очень-то разговорчив; видно, ему не по вкусу делишки, о которых так восторженно щебечут кондукторши. Наконец он бурчит сквозь зубы:

— Тоже мне, нашелся молодец против овец; посмотрим, что он запоет, когда попадется!

Автобус постепенно заполняется; свободных мест почти не осталось. Лица у обеих девчонок вытягиваются; одна из них что-то быстро шепчет водителю на ухо, а другая торопливо пробирается к задней двери.

Та, что осталась возле кабины, наконец подходит к нему и просит предъявить билет. Он предъявляет проездной, но она, недоверчиво оглядев его самого с головы до ног, требует проездной, чтобы рассмотреть его как следует. Он протягивает билет; девчонка тщательно изучает его с обеих сторон и вынуждена признать, что с проездным все в порядке. Он сует билет обратно в карман. Еще раз внимательно оглядев старика, девчонка идет дальше. Странно, что это ее так насторожило? Пуговицы на брюках все до единой застегнуты, грязные ботинки — это пустяк… Что же? Он поворачивается к окну и всматривается в свое отражение в темном стекле. Ничего особенного: впалые щеки, глубокая складка между бровями, поредевшие надо лбом волосы… Только вот шея кажется неестественно длинной. Дотронувшись до воротника рубашки, он обнаруживает, что на нем нет галстука! Холодные пальцы скользят по груди и касаются майки — рубашка расстегнута! Он поспешно приводит себя в порядок, оставив расстегнутой только пуговицу на воротнике, словно бы нарочно, по-молодежному. Старается припомнить все, что случилось с ним сегодня вечером. Наверное, он забыл галстук в душевой — можно считать, что потерял. Галстук был старый, немодный — в клеточку и, сказать по правде, довольно-таки засаленный, но вполне еще пригодный. Ну и черт с ним! Он купит новый, галстуки стоят дешево.

* * *

Теперь он идет по району, застроенному пятиэтажками. Сворачивает на аллею. Он почти бежит и, внезапно налетев на приземистого крепыша, начинает извиняться. Тот смеется-заливается, держась за бока, и, не обращая никакого внимания на его извинения, достает из кармана пачку дорогих сигарет.

— Бери, друг, не стесняйся! — И упрашивает его взять побольше.

Он благодарит и берет одну, стараясь выговаривать слова как можно отчетливее, чтобы, не дай бог, опять не возникло какого-нибудь недоразумения.

— Вот это по-джентльменски: ты взял только одну! Я ведь испытать тебя хотел, — снова хохочет крепыш и хочет еще что-то сказать, но он прерывает.

— Вы уж извините, я очень спешу, — просит он.

— Да ты же настоящий джентльмен! Пошли, завалимся в «Зеркала» — я угощаю!

Ему наконец удается вырваться из цепких объятий.

— Куда же ты? Эй, я угощаю! Ну и катись, скатертью дорожка! — несется ему вдогонку.

А вот и знакомый дом, весь увитый плющом. Третий подъезд, первый этаж. Коротко нажимает на кнопку звонка.

За дверью слышны шаги; он становится прямо напротив глазка, чтобы его можно было хорошенько рассмотреть. Интересно, насколько широко откроется дверь — если она вообще откроется… Вопреки его опасениям дверь распахивается во всю ширь и госпожа Мэркулеску приветливо приглашает его войти. Ее грудной, низкий голос звучит спокойно и естественно. Едва переступив порог, он с наслаждением вдыхает запах старой добротной мебели и отмечает про себя, что в этой прихожей, слава богу, ничего не изменилось. Мебель массивная, тяжелая, с обивкой из натуральной кожи… Разувшись, он ставит ботинки на плетеный коврик; госпожа Мэркулеску предлагает ему стоптанные мужские тапочки.

— Вы не предупредили меня, господин Ионеску, — это не упрек, она явно рада гостю.

— Я и сам не мог предположить, что так случится, — уклончиво бормочет он.

— За последние две недели вы ни разу не зашли к нам в отдел. Госпожа Булуджою спрашивала о вас.

Неужели эти женщины поверяют друг другу все свои секреты?

— Нет, ей ничего не известно. — Она словно читает его мысли. Отступив на шаг, она, как всегда, приглашает его в комнату.

— Надо было закончить дела, — произносит он, испытывая облегчение. — Томулец был в отпуске, мне пришлось самому выпутываться.

Он присаживается на стул возле длинного — на шесть персон! — обеденного стола; госпожа Мэркулеску уговаривает его пересесть в кресло — так ему будет удобнее. Он устраивается в кресле спиной к двери. Помолчав немного, они деликатно, то есть без излишней настойчивости, взглядывают друг на друга.

— Чашечку чая или чего-нибудь покрепче? — Тем самым она дает ему понять, что выглядит он неважно, значит, его свежевыбритый подбородок не произвел на нее должного впечатления — ее не обманешь!

— Я бы не отказался от чашечки чая. — Он подчеркнуто, с нажимом произносит «чашечки чая».

Она уходит на кухню; он остается один. Приходя сюда, он каждый раз удивляется, до чего же уютно здесь, в этой небольшой комнате, в которую она умудрилась втиснуть (другого слова и не подберешь) огромную двуспальную кровать, обеденный стол — даже сейчас, со сложенной столешницей, он кажется невероятно большим, — полдюжины мягких стульев, два кожаных кресла в аккуратных чехлах из ситца в цветочек, шифоньер длиной почти во всю стену, сервант со сверкающими стеклами, снизу доверху заставленный хрустальными фужерами и всевозможными безделушками, — хоть он и не очень-то разбирается во всяком таком, уверен, что все это стоит безумно дорого; стеллаж со старыми книгами — некоторые даже в кожаных переплетах. Над кроватью темнеет картина: несколько кошечек вокруг блюдца с мутным сероватым молоком.

Эта картина — единственное, что ему здесь не нравится. Он старается не замечать ее; скорее всего, тому виной неестественный цвет молока и голодный блеск в глазах кошек, бесцеремонно отпихивающих друг дружку от блюдечка, или же дело в неприятной, приглушенной гамме красок, а может быть, его раздражает все это, вместе взятое… Иногда он все же смотрит на картину — с равным успехом он мог бы уставиться в прямоугольный проем окна, за которым темно, хоть глаз коли. А иногда — может быть, из-за того, что картина висит над кроватью, — ему кажется, что госпожа Мэркулеску вот-вот прыгнет в раму и присоединится к кошкам вокруг блюдечка с молоком; в правом углу картины есть даже место для нее; впрочем, он отлично сознает всю нелепость подобного предположения.

Столь бурная игра воображения порождена, по всей вероятности, привычкой избегать подробностей в разговорах о прошлом — эта особенность их взаимоотношений до сих пор устраивала его как нельзя больше. О ней он знает почти столько же, сколько ее сослуживцы: что она занимает незначительную должность в отделе кадров, вдова и уже давно живет одна. Кроме того, госпожа Мэркулеску рассказала ему, что когда-то в молодости была замужем (он не пытался разобраться, ее «выдали замуж» или же она «вышла замуж») за человеком с блестящим положением, намного старше ее и что он оставил ей солидное наследство. Госпожа Мэркулеску — дама весьма здравомыслящая и воспитанная в добрых старых традициях, поэтому ее манера говорить выглядит несколько старомодно; однако его это давно уже не смущает.

Она вносит поднос с чаем; рядом с чашечкой — изящная сахарница и посеребренные щипчики; пользоваться ими он научился далеко не сразу. Он и сейчас просит, чтобы она сама бросила в чай два кусочка сахара.

— Подождите, еще чересчур горячо.

Она устраивается в кресле напротив.

— Как хорошо, что вы зашли…

— Я хотел было позвонить, да решил, что уже поздно.

— Я всегда ложусь поздно; сижу вот в этом кресле и слушаю радио. — Она улыбается. — К одиноким людям сон не идет…

— А все-таки по сравнению со мной вы в лучшем положении. В общежитии, бывает, и ночью глаз не сомкнешь — такой шум стоит.

— А почему бы вам оттуда не переехать?

— У меня нет такой возможности. Я ведь зачислен только на полставки. Таков порядок…

— Но — простите, что я спрашиваю, — разве вы не получаете пенсию за службу в армии? Помнится, вы как-то обмолвились об этом госпоже Булуджою.

— Она сама спросила, — уточняет он. — Насчет моей пенсии — долгая история, очень долгая…

Она смотрит на него вопросительно, но он все никак не может решиться. Он молчит, но выражение ее лица не меняется.

— Вы не могли бы пересесть поближе?

Она садится на краешек кровати, по левую руку от него; вид у нее такой, словно она оказывает ему любезность. Она все так же заинтересованно глядит на него, но на лице ее появляется улыбка.

— Пенсию я посылаю детям.

— У вас есть дети?

— Сын и дочка. Мне приходилось жить где попало, и я не мог взять их к себе. Они остались дома, на попечении тетки. Я все уладил, и мою пенсию пересылают им. Обстоятельства вынудили меня уехать. Если бы не обстоятельства… Запутанная история. Можно я вам расскажу?

— Отчего же нет? — отвечает она с той же интонацией, с какой предлагала ему чашечку чая.

— Это вопрос деликатный… не знаю… — Он замолкает, чтобы не показаться навязчивым.

— Вы сомневаетесь, что мне можно довериться? — уточняет она. При этом она совершенно не выглядит смущенной. — Но ведь если бы вы мне не доверяли, разве пришли бы вы сюда в столь поздний час?

— Я так и знал, что окажусь некстати.

— …я все пыталась понять, почему вы пришли так неожиданно. Вы ведь не юноша, чтобы в такой час явиться лишь затем, чтобы… в конце-то концов! — Она улыбается, морщинки становятся резче, но на щеках проступает нежный девический румянец. — А вначале я было решила, что у вас запоздалый эксцесс юности…

В голосе ее чувствуется искренняя теплота, а девическое выражение так и не сходит с лица — даже после того, как она перестает улыбаться. И вдруг он понимает, что должен все ей рассказать, хотя губы сами собой сжимаются в невольном желании промолчать, а в горле застрял комок. Он делает над собой усилие:

— Так вот, я вынужден был уехать из дому… Вернее, меня оттуда выжили — все равно что выгнали… Во всем, что со мной произошло, виновата моя жена… Я часто уезжал в командировки — инспектировать другие подразделения; приходилось отлучаться из дому на недельку-другую; а она путалась со всякими… Бывало, что и домой их водила… Детей сажали под замок в одной комнате, а сами запирались в другой… Мальчугану было уже пять, а дочурке — всего три годика… они частенько плакали и жаловались, что мама их запирает…

Он догадался, что означают их слезы, только когда сослуживцы начали делать довольно прозрачные намеки. Он знал, что в случаях такого рода муж, как правило, узнает обо всем в последнюю очередь, потому что окружающие уверены, что уж ему-то все давно известно. И в один прекрасный день он спросил ее, знает ли она о сплетнях, что ходят по городу. Почему он не верил, что все это чепуха, отчего сомневался в ней? Мало ли на свете злых языков! А она даже не ответила. Собрала свои вещи, пока он стоял перед нею — дурак дураком! — и ушла. Вся эта комедия длилась каких-нибудь полчаса; она переодевалась за дверцей шкафа, собирала на столе чемодан — нарочито, словно на сцене. Он прождал ее несколько часов. Услышав шум ночного поезда, подумал: а вдруг она пошла на вокзал? Но ему и в голову не могло прийти, что она уедет. Он лишь представил себе, что за слухи поползут, если ее увидят ночью, одну, с чемоданами, в зале ожидания… После ее исчезновения все вокруг почувствовали себя просто-напросто обязанными открыть ему глаза на то, что творилось у него дома, когда он был в отъезде.

— Ну, в этих случаях каждый обычно говорит больше, чем ему на самом деле известно, — замечает госпожа Мэркулеску.

Однако самое ужасное было впереди. Однажды старушка, которая приходила помогать по дому, опрокинув с ним по маленькой, сообщила, что жена его и сама на людях частенько говаривала, что он ей, видать, изменяет, не иначе… И выходило, что он сам же кругом и виноват… Он подал прошение о переводе в другой гарнизон. Как назло, полковник стал оттягивать решение.

— Мы с ним были вроде как друзья; начал он меня отговаривать, и так, и этак: какая разница, кто что болтает, у нас в подразделении все знают, что это сплетни, да и начальство наверху всегда было о тебе наилучшего мнения… Такие, как он, считают, что казарменный регламент распространяется на весь свет.

— И вы с ним поссорились?

Она слушает с неподдельным интересом; но в ее глазах мелькает что-то, чрезвычайно похожее на жалость. Он не знает, нужна ли ему эта жалость, но продолжает:

— Нам нельзя было ссориться…

Каждый вечер он заходил в ресторан в центре городка; сидел и пил там до закрытия. По утрам он опаздывал к построению, но полковник делал вид, будто не замечает этого. Конечно, он был благодарен ему, но в то же время надеялся, что, нарушая дисциплину, заставит-таки командира перевести его в другую часть. Он рассказал ей и про тот выстрел в ресторане — все, как оно было на самом деле.

— В те времена порядки были другие: офицерам полагалось всегда быть при оружии. А это возвышало тебя над остальными — над теми, у кого оружия не было. Им можно было приказывать — они обязаны были подчиняться.

Началось следствие, и все могло кончиться ох как скверно, если бы полковнику не удалось создать медицинскую комиссию, состоявшую из влиятельных лиц, и самому войти в нее. Комиссия установила, что с ним произошел припадок, вызванный нервным расстройством, и его уволили на пенсию. Полковник велел ему уехать из городка: поползли слухи о том, что все расследование было сфабриковано от начала до конца, а результат называли шедевром его стратегии. Может, вначале это была чья-то шутка, но поскольку никто толком не знал, как проходило расследование, то вскоре о нем стали судачить все от мала до велика. Он поручил детей заботам тетушки и уехал.

— Вначале я хотел поскорее обосноваться где-нибудь и взять их к себе, но целых десять лет мне это не удавалось. Мне все время не везло: жил где придется, никакой работой не гнушался; так и кочевал из города в город чуть ли не каждый месяц. На новом месте обрастаешь новыми знакомствами, и рано или поздно тебя начинают расспрашивать, как говорится, на чужой роток не накинешь платок… — Он никому о себе не рассказывал — боялся, что это свяжет его по рукам и ногам. И сам старался поменьше думать об этой истории, а ведь если чуть подольше поживешь где-нибудь да попривыкнешь — хочешь не хочешь, а начинаешь задумываться…

В ее взгляде он читает сомнение.

— Я имею в виду — если где-то вдруг начинаешь чувствовать, что это и есть твой дом… А у меня на такое просто не хватало времени.

Однако было бы правильнее сказать, что он сам не хотел, чтобы у него нашлось на это время. Как бы то ни было, эти десять лет тянулись невероятно медленно. Когда приходится постоянно переезжать с места на место, в нескончаемой спешке, то новости и перемены на каждом шагу просто-таки ошеломляют тебя — ты сам словно становишься неким прибором для измерения времени, кожей чувствуя, как уходит минута за минутой. Принято считать, что чем больше жизнь насыщена событиями, тем быстрее течет время; однако это верно только в том случае, если человек сам никуда не торопится, а в вечной спешке до того привыкаешь к переменам, что уже почти не замечаешь их, но чувствуешь себя так, будто кругом — темный лес.

И только здесь, в Бухаресте, он понял, на что ушли все эти десять лет — на то, чтобы более-менее правдоподобно объяснить людям, что с ним произошло тогда, и перестать стыдиться прошлого…

* * *

— Неужели за все десять лет вы так ни разу и не увиделись с детьми?

Странный вопрос. Нет… ему это и в голову не приходило. Ему хотелось окончательно осесть где-нибудь и только потом взять их к себе. Он даже не осмеливался написать им. Его письма, перед тем как попасть к ним, непременно пройдут через руки почтовиков в городишке — одна мысль об этом повергала его в ужас. Почему-то он был убежден, что всякое посланное им письмо, даже без адреса отправителя на конверте, напомнит всем о той истории и снова пойдут кривотолки…

— Первое письмо, которое я послал в наш город, было адресовано той женщине, которая тогда, в ресторане…

Адрес ее он бережно хранил в старой записной книжке, с которой никогда не расставался, хотя все время думал о том, что ее давно пора выбросить. Спустя два года после приезда в Бухарест он написал ей, объяснив — в который раз! — что то была ошибка, недоразумение. Больше всего его беспокоило, имеет ли она что-нибудь против его возвращения, но он не решился напрямик спросить об этом.

Он почти не надеялся получить ответное письмо, но оно не заставило себя ждать. Состояло оно всего из нескольких строчек и вполне могло бы уместиться на почтовой открытке.

— Я помню его наизусть: «Конечно, в тот вечер произошло недоразумение; всем известно, в каком состоянии ты был тогда. Однако твое поведение ничем нельзя оправдать». Какое-либо обращение к адресату в письме отсутствовало.

— Ничего не понимаю: ведь прошло столько лет…

— Наоборот, все встало на свои места! Ее ответ означал, что тогда она до смерти испугалась. И, наверное, мой поступок ужасно унизил ее. Если бы я попал в нее (поверьте, в моих словах нет ни капли цинизма), то страх ее обязательно был бы связан с болью от раны, а ненависть ко мне отошла бы на второй план. Но теперь она боится именно меня — наверное, она все это время думала только о том, что могло с ней случиться в тот вечер; какое ей дело до того, что я принял ее за другую?

И все же это письмо принесло ему облегчение, ведь одно то, что она ответила, значило, что путь назад открыт! Правда, вначале он надеялся на большее: ему казалось, что если она ответит ему — один шанс из ста, — то ответ непременно будет благожелательным.

— У меня складывается впечатление, что это письмо было не совсем искренним. Почему вы не написали ей снова, чтобы получить настоящий ответ, — так сказать, как мужчина мужчине? Уж очень необычны обстоятельства; может быть, поэтому она выбрала такой принужденный, официальный тон? Возможно, второе письмо заставило бы ее изменить свое мнение о вас.

— Вряд ли; по-моему, это письмо только на первый взгляд может показаться неискренним. В противном случае она обращалась бы ко мне на «вы»; видимо, ей хотелось оскорбить меня, поэтому-то она и написала: «твое поведение». О том же свидетельствует и вся последняя фраза. Без сомнения, эта женщина умеет выбирать слова! Впрочем, сейчас все это уже не имеет значения. Это было бы важно, если бы тогда, получив ее письмо, я сразу же написал детям. Моему пацану было уже семнадцать, а дочке — пятнадцать… Я мог бы попросить их приехать сюда — хотя бы на несколько дней, и они наверняка согласились бы. Или по крайней мере узнали бы, что меня волнует их судьба…

— Вы не правы, господин Ионеску. — Она явно растрогана и, словно адвокат на суде, пытается найти смягчающие обстоятельства. — Ведь все это время вы пересылали детям свою пенсию. Это ли не доказательство вашей любви к ним?

— Может быть; но детям необходимо чувствовать, что ты всегда рядом; надо, чтобы они в любую минуту могли прикоснуться к тебе. Словами этого не передашь…

А он для них превратился в почтовое извещение, отправленное из государственного учреждения, это все равно что не существовать вовсе… Он понял это, после того как в прошлом году все же решился и написал им; а точнее, два месяца назад, когда получил ответ. Он просил их приехать повидаться. Нельзя сказать, что их письмо было неуважительным, но то было холодное уважение — к учреждению, а не к человеку.

— Восемь страниц, исписанных старательным мелким почерком — правда, не очень разборчиво, но разве для женщины это такой уж серьезный недостаток? Дел у нее теперь по горло: замуж вышла, работает в ателье. А сын на сварщика выучился, тоже семьей обзавестись собирается. Кажется, они переехали; на старом месте осталась только тетка — за квартирой следит; ей уже лет семьдесят будет. Я и ей пару слов черкнул.

— А что же все-таки они ответили?

— Что не приедут. Написали, что встреча будет не слишком-то радостной — во всяком случае, сейчас; но немного погодя… Ведь существует множество способов сказать «нет». Я и сам хотел навестить их; по-моему, я имею на это право — после стольких-то мытарств.

Однако они недвусмысленно дали ему понять, что вовсе не будут в восторге от его приезда. Ехать было незачем. Он попытался понять их. Как случилось, что он стал для них чужим? В лучшем случае они бы сделали вид, будто рады ему. Знали бы они, что все эти годы он думал только о них! Тогда все было бы совсем иначе. Но и в этом он не был уверен. В последнее время у него появились приступы страха — он боялся, сам не зная чего; страх этот не имел никакого отношения к детям.

— Не знаю, чем это можно объяснить…

— Иногда, — произносит она, тщательно подбирая слова — словно подцепляя пинцетом крошечные гирьки для аптечных весов, — иногда и мне бывает страшно, неизвестно почему. Во время бессонницы я частенько боюсь, сама не знаю чего. Я не очень-то умею анализировать свои чувства; когда что-нибудь такое на меня находит, я включаю радио и слушаю музыку.

Глядя на него, она выжидательно молчит; молчит и он. Она поднимается с кровати, ставит обратно на поднос пустую чашку и сахарницу с посеребренными щипчиками и уходит на кухню; затем возвращается, неся на подносе две рюмочки, до половины наполненные густой темно-красной жидкостью; наверное, это вишневая наливка, которой она угощала его три недели тому назад. Он отказывается, уверяя, что уже несколько дней в рот не брал, но голосу его недостает уверенности.

— Пожалуйста, в виде исключения, — уговаривает она. По ее нарочито безразличному тону он догадывается, чем вызвана ее настойчивость.

— Право же, это совершенно излишне. — Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы возразить ей наиболее дипломатично. И в этот момент он впервые по-настоящему понимает, что к чему; когда она принесла рюмку — и вправду с вишневой наливкой! он сразу понял, что сейчас все будет, в общем, точь-в-точь как всегда, когда она была в настроении и приглашала его зайти.

И действительно, она подходит к ночному столику, включает лампу (рюмка стоит на обеденном столе — словно только и ждет, чтобы он выпил наливку), а он выключает люстру; затем решительно протягивает руку к рюмке и залпом осушает ее до дна.

Когда ночник гаснет и комната погружается в темноту, первое, что ему удается различить, это безразлично-спокойное лицо женщины возле своего лица, а потом — ее пальто; то самое — старое, широкое и длинное…

Перевод И. Павловской.

МИРЧА НЕДЕЛЧУ

Разумеется, я признаю за собой тягу к эксперименту, к рационалистическому самоанализу и усложненным писательским приемам, однако все это для меня лишь средства, позволяющие лучше понять мир, в котором я живу. Это мои инструменты: пользуясь ими, я стараюсь создавать такие картины и образы реального мира, которые, став частью самой жизни, влияли бы на ее естественное или, возможно, искаженное уже течение. Случается, я ощущаю ностальгическое влечение к традиционным способам письма; писать так, как писал Дюма, разумеется, тоже доставляет радость, простое и истинное наслаждение, подобное тому, что испытываешь при чтении пространных и занимательных романов; радостно и расшифровывать при помощи пера жизнь в единении с природой — это так же замечательно, как дышать полной грудью в лесу или читать книги Садовяну, Астафьева; есть особое удовольствие и в труде «наивного» человека, с невинным видом склонившегося над страницей и пишущего очень просто об очень простых вещах: такая работа тоже приносит наслаждение, оно внезапной наградой обрушивается на пишущего в конце всех трудов, когда масса ранее бесцветных страниц обретает вдруг глубокие оттенки и начинает издавать тревожный рокот океана (так писал о романах Ливию Ребряну крупнейший румынский критик Джордже Кэлинеску).

И все же вовсе не по программным соображениям и не из фрондерства я отказываю себе во всех вышеперечисленных удовольствиях: мир, о котором я пишу, мир, для которого я пишу, несовместим больше с такого рода радостями литературного творчества. Существует неведомая мне внешняя сила, властно диктующая границы. Я стараюсь обрести радость в письме и достигаю этого (достигаю ли?) только тогда, когда могу наблюдать мутации, возникающие на уровне текстовых средств. Причину этих мутаций, текстовых сдвигов вовсе не следует искать в моем безудержном стремлении к оригинальности — причина кроется в постоянно обновляющемся лике времени. Повествование, несомненно, может служить универсальным языком, следовательно, оно поддается логическому и математическому анализу в духе того, как подходил к этой проблеме В. Я. Пропп («Морфология сказки», 1928), вслед за ним — целая плеяда французских ученых (Бремон, Тодоров, Греймас), а также ряд американских исследователей. Однако этот язык становится действенным не тогда, когда его употребляют абсолютно грамотно, а тогда, когда на нем сказывается давление среды, когда он «деформируется» под воздействием этого внешнего давления. Новое содержание рождается в повествовании, только если в тексте срабатывают приемы актуализации. Искусство есть всеобщий прием актуализации, думаю, так сформулировал бы это правило В. Шкловский. На мой взгляд, из такого положения дел с необходимостью должна следовать некая «критическая переоценка» традиционных художественных приемов.

В исследованиях, посвященных творчеству современных молодых румынских прозаиков (я имею в виду тех, кто начал публиковаться в восьмидесятые годы), критика не скупилась на ярлыки: текстуализм, обновление технического арсенала и т. д. Имелись в виду оттенки, которыми, безусловно, не стоит пренебрегать. И все же, по-моему, «новые» формы возникли в этой литературе потому, что она отражает новый и постоянно меняющийся облик самого общества. Нет таких серьезных, глубинных превращений в обществе, которые не обрели бы своего, «особого» отражения в современной ему повествовательной литературе. Каждый раз, когда извечные сказания человечества соприкасаются с революционным обществом, должна возникнуть литература, отличающаяся абсолютно новыми формальными параметрами, — в противном случае не приходится говорить о реальных социальных сдвигах. Именно поэтому авангард в искусстве следует не осуждать, а приветствовать как признак глубинных общественных перемен.

В применении к моей прозе я считаю неуместным термин «текстуализм» (вот, кстати, пример ярлыка, который в спешке навесили на меня критики, весьма поверхностно знакомые с самим понятием «текстуализм»!). Поясню почему. Дело в том, что мне вовсе не кажется, будто литература должна стать некой «противопоставленной миру текстуальностью», как говорил Рикарду (полнее, в вольном пересказе — «литература позволяет нам лучше видеть мир, раскрывает его перед нами, дает его критику — при этом не предоставляя взамен суррогат мира, его изображение; литература способна в своей текстуальности противопоставить миру совершенно иную систему элементов и соотношений»). Я утверждаю, что литература — это такой процесс структурирования текста, посредством которого возможно вмешательство в реальный мир. Прежде всего потому, что литература занимается не только и не столько миром в его целостности, сколько самим человеком. При наложении извечного языка, хранителя абсолютных ценностей человечества, на конкретику реального общества литература, подобно химическому проявителю, должна сделать зримым оценочный образ общества; лишь так — и именно так — литература может осуществлять критику общества в интересах и во имя человека. То, что я рассказываю и как я рассказываю, существенно для меня потому, что я должен знать, чему может служить мой рассказ. Для меня было бы невыносимо, если бы моя проза служила антигуманным целям, и написанное возвращалось ко мне наподобие брошенного бумеранга. Единственную возможность защищаться от этого я вижу в том, чтобы внимательно следить за каждым используемым словом, за каждой повествовательной функцией, за каждым злокачественным паразитическим смыслом, который может прокрасться в текст. Итак — побольше внимания формальным аспектам.

Перевод А. Ковача.

ЖЕННИ, ИЛИ БАЛЛАДА О ПРЕКРАСНОЙ КАНЦЕЛЯРИСТКЕ

Засохшие листья, в конторской пыли хранящие зелень ушедшего лета, замерзшая корка земли, пожелтевшие стопки бумаги и множество прочих предметов… Она их не видит — их словно бы нету… Мечты неустанно рисуют планету, где ночи прозрачным огнем серебрятся, а в звездных лучах, растворяясь к рассвету, гигантские бабочки шумно резвятся. Расчистив свой стол от потрепанных папок, из сумки она достает торопливо «Фантастику» (это любимое чтиво), чтоб хоть до обеденного перерыва не так подвергаться обыденным стрессам. Подшивки по бракоразводным процессам в томах, от которых ей хочется плакать (тут нет и намека на прозу Бальзака), засунуты в шкаф как подержанный хлам. Примарь укатил по служебным делам. Человек он солидный, хотя, очевидно, и он увлечен Человеком-лучом, хранящим огонь сверхъестественной силы… Тяжелый, томительный дух керосина — следы дезинфекции, гул перебранки супругов, сидящих в соседнем отделе: «А я-то при чем? Что пристал, в самом деле?!» Короткая дробь каблуков в коридоре (там кто-то внезапно споткнулся, похоже), рассыпанных бус дребезжанье в прихожей на голом цементном полу и в придачу к негромкому женскому плачу — взволнованный крик заместителя, Иона Марина Остаче:

— За что ты жену колошматишь, свинья?!

— Не лезьте! Жена-то покамест — моя!

— Тогда разведись.

— А к чему эта спешка? Зима на дворе…

С невеселой усмешкой роман закрываешь (сыта всем по горло) и вновь вынимаешь из шкафа покорно бумаги и пишешь, губу закусив, привычное: «Дело закрыто. В архив».

Над сонной, укутанной снегом деревней без умолку зимние птицы галдят. Певцы-петухи, набекрень сдвинув гребни, в горластое небо надменно глядят. Женика колдует над формой ногтей. Товарищ Остаче в приподнятом духе бормочет: «…на матч бы успеть…» Стук дверей, и следом, как выстрелы, две оплеухи.

— Вы что? Все до дому никак не дойдете?

— Так он не пускает же…

— Ну, вы даете!

Все трое выходят. Контора пустеет. Лишь печка гудит да окошко потеет. Она вырывает листок из тетради. Читает его… Это клятва Женики. О чем? Уверяю Вас, милый читатель, секрет мне неведом — ответа не ждите!.. Женика опять раскрывает роман и с ним, погружаясь в небесный туман, постылой земной суете вопреки, вступает в бескрайние волны реки, наполненной солнцем лилового цвета. И кто-то спускается к ней из ракеты, мерцая, как будто ночная зарница. То Юноша-луч! Его контур искрится… Но вот — поцелуй, и в пронзительном свете бессвязные фразы дробятся и тают… Они растворяются и пропадают. Лишь только в кустарнике царствует ветер… Чей разум способен хотя б на мгновенье представить, как формулу иль уравненье, контакт с антимиром, со звездным лучом, в котором живой человек воплощен?! Он запросто смог бы одним лишь дыханьем любовь превратить в настоящий огонь такого масштаба и силы такой, что вряд ли уложится в нашем сознанье!

Звонит телефон на столе у коллеги. Отложена книга с примятой страницей. На улице слышится грохот телеги… И кто-то пытается в трубке пробиться, крича сквозь помехи начальственным тоном:

— Женика! Да что там у вас с телефоном?! Свяжи с примарем! Что?.. С каким отравленьем?!

— Да он со вчерашнего дня в управленье!

— Когда возвратится?.. Не слышу я!.. Что ты?..

— Товарищ Вереску не дал мне отчета!

Она улыбается книге безмолвно. Грустит по-земному… Ей кажется, словно миры неземные лежат на бумаге и Юноша-луч — от нее в полушаге. И снова уйдут они вместе куда-то, в причудливый лес, обрамленный закатом… Но все же она понимает прекрасно, что тщетны надежды, поскольку из разных, из чуждых материй их плоть создана. Увы, он бессмертен… Что хочет она? Все это — гипотеза, предположенье, которое выдвинул дедушка Женни, весьма уважаемый физик-философ, вложивший разгадку всех этих вопросов в одну из своих гениальных идей: страх смерти роднит и сближает людей… И Женни отчаянно губы кусает, а в сердце как будто бы ангел рыдает… И спутались кудри его от рыданья… О, как глубоки в мире наши страданья! Повсюду квитанции, скрепки, талоны — обычный пейзаж на картине стола, — повестки, расписки, счета, телефоны и вечные дрязги большого села. В 15.00 на столе уже чисто. Все убрано. В сумку уложен транзистор. Минут через десять задернуты шторы и заперты двери унылой конторы.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Привет!

— Привет. Ну как дела?

— А ты сегодня так мила!..

С этих самых слов обычно начинается их встреча, когда Женни электричкой возвращается под вечер. Эта сцена с поцелуем, как в кино, полна лиризма. Он высок, она красива, а любовь… Любовь капризна…

— Ты не очень-то любезна, — говорит с упреком Джелу.

Покупая булку с джемом, Женни смотрит в сизый сумрак фантастической планеты, Джелу слушая при этом. Ясно, что его мамаша просто-напросто со сдвигом: лишь услышит о Женике — и уже звереет мигом! Он терзать ее не может:

— …Мама, знаешь ли, одна. И потом, тебе ж известно, она здорово больна! — Если б Женни захотела в городе найти работу, меньше было бы заботы. — …Ведь неплохо примоститься, скажем, в чистенькой больнице (это всем нам пригодится) или где-нибудь… конкретно не могу сейчас сказать, но тогда, возможно, мать постепенно согласится. Ну а я, как говорится, сколько надо — буду ждать.

— Я не смею утруждать ожиданьем вашу милость! — Женни вырывает руку, выходя из этой роли. — Я давно уж убедилась в том, что ты труслив как кролик.

— Слушай, Женни, что за тон? Хватит! Уши вянут даже!.. Может, лучше в бар зайдем, кофейку себе закажем? Ну, пойдем? Вот и чудесно!..

В винном баре было тесно. Он, подыскивая место, посмотрел по сторонам…

— Эй, братва, давайте к нам! — вдруг окликнул кто-то рядом. — Тут компания что надо!..

Но, блуждая странным взглядом меж коктейлей и крюшонов, Женни снова отрешенно предалась заветным грезам: борт ракеты в небе звездном, где растаяла Земля, индикаторов цепочка и светящаяся точка на визире корабля… Слышен хохот. В баре душном вся компашка духарится. Женни смотрит равнодушно сквозь хохочущие лица. За столом, напротив Женни, долговязый и худой, парень травит анекдоты с вот такой вот бородой. И опять они смеются — аж позвякивают блюдца. Но официантки профиль обрывает этот смех.

— Что закажете?

— Да кофе! Десять чашечек. На всех.

…То, что был он трусоват, с давних пор за ним водилось. Женни только лишний раз в этом факте убедилась. А на первый взгляд казался обходительным и милым, но потом, когда у Женни сокращенье штатов было и она без предрассудков место в сельской примарии подыскала для себя, он сказал ей, с раздраженьем модный галстук теребя: «Это всем известно, Женни! Я нисколько не пугаю. Поговорка есть такая: «С глаз долой — из сердца вон!»… Понимаешь, дело в том… Возвращайся в город срочно!» И она смеялась, зная, что его забудет, точно. А теперь, когда все в прошлом, ей уже смотреть забавно, как ему, должно быть, тошно говорить о самом главном: кашляет, глядит под ноги, ищет новые предлоги… А когда-то ждал, как теля, у дверей ее отеля. Вместе шли на дискотеку в клубе, где-то у вокзала. Мимо озера, бывало, возвращались поздней ночью. Он любил покрасоваться, покуражиться в ударе: «Как я, в норме? Классный парень?!» И тогда его мамаша относилась к ней иначе. А теперь — болезнь свалила: ах, какая неудача! Он студент, и о карьере время думать подошло, ведь не ехать к ней в село!.. И Женика обещала поскорей вернуться в город. Он ее встречал сначала, но забросил это скоро. А потом, когда однажды ей примарь доверил дело: чтоб она, смотавшись в город, для него бы приглядела парочку хороших книжек, она видела, как Джелу шел вдвоем с девицей рыжей — в тех же джинсах, что у Женни, только ростом чуть пониже. Пару месяцев она все это в душе копила, но в конце концов взяла и его разоблачила. Он же словно не заметил, помолчал, потом ответил: «Что ж ты из-за пустяка так шумишь? Тебе ль бояться? У нее кишка тонка, чтобы ей с тобой тягаться!» Женни горько усмехнулась и… влепила оплеуху. Холода прошли, потом за весной созрело лето, и тогда они вдвоем укатили на край света. Он — студент, она — блондинка… Жизнь прекрасна, как картинка! О деньгах не вспоминали. Жили весело и дружно. Загорали, отдыхали… Что еще для счастья нужно? А вернувшись из поездки, Джелу вновь затеял сборы: у него еще осталось время для похода в горы. Так что он уехал снова, «в куртке с модными делами, весь прикинутый и клевый», выражаясь их словами. Обещал писать — остались обещания одни: ни единой строчки даже не черкнул за эти дни. Он пытался оправдаться — получилась, мол, накладка, дескать, жил один, палатка, никаких цивилизаций, почта черт-те где была… Если бы она любила, может, и простить смогла.

Как-то раз, приехав в город и не встретив ухажера, Женни вышла из вагона и, к вокзалу подходя, увидала Нелу в давке — продавщицу книжной лавки. Год назад в одном отеле девушки служили вместе. Но на том тоскливом месте слишком душно было Неле, и она без сожалений с ним рассталась добровольно. А теперь она довольна: видит свет, читает книги… «Ой, пошли ко мне? — Женике предложила вдруг она. — Я живу сейчас одна…» И они поднялись к Неле. Кофейку себе сварили, а потом всю ночь сидели и о жизни говорили. Вдруг Женика спохватилась: «Кофе крепкий — просто жуть! Не смогу теперь уснуть». Та в ответ засуетилась: «А не хочешь пролистнуть фантастическую повесть?..»

До утра она читала, на работу опоздала, и примарь завел шарманку, как обычно спозаранку, наводя на всех зевоту: «Дисциплина! План! Работа!..» Но на этот раз Женика примарю всучила книгу в виде скромного презента. Оказалось, что не зря, так как с этого момента в кабинете примаря стала бурно обсуждаться жизнь иных цивилизаций. А примарь, читая книжку, удивлялся как мальчишка…

…Вечер был уже в разгаре. Все они согрелись в баре, и, дурачась то и дело, вся компания гудела. Но, поскольку ей казалось скучным это развлеченье, Женни снова заказала чашку кофе и печенье. А ребята по-простому перешли вовсю к спиртному.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

И опять, как раньше, Нела в честь чего-то захотела обратить вниманье Женни на лихие выраженья, что она употребляла зачастую не по делу: мол, конечно, что поделать, если уж вошло в привычку, только это непрактично — девушке нужны манеры и тем паче чувство меры! Женни было промолчала, не найдя ответ сначала, но позднее осознала.

Кое-что теперь она поняла — не суетилась, к Джелу, в общем, относилась без былых переживаний: он уже не доставлял ей никаких таких «страданий». И, встречаясь с ним, сначала потихоньку для забавы разжигала его пыл, а затем, чтоб он остыл, тут же Джелу называла трусом жалким и спесивым. Это так его бесило!

…И пришла зима со снегом, с одиноким санным следом, тающим в тени деревьев. Если не живешь в деревне, невозможно ощутить эти сказочные зимы. Даль искрящейся равнины с лентою товарняка; затонувшие в пространстве крохотные полустанки, дымные, как облака; рыночный сорочий грай в приближенье скорой вьюги, россыпи вороньих стай, разлетевшихся в испуге над заснеженным покоем, да и многое другое, что в душе владеет вами… Воздух, пахнущий дровами, разожженными в печи, и как будто не от солнца исходящие лучи, словно нити паутины. Тайна девственной равнины, спрятанная на рассвете в ней самой; туман и ветер, шелестящий в тишине листьями чертополоха… «В самом деле, разве плохо здесь, в селе, заночевать?» — рассудила как-то Женни. Ей хотелось помечтать, разбудить воображенье, предаваясь звездным снам… И она осталась там. На уютной раскладушке в доме тетушки Флорики. Были пончики, и плюшки, и варенье из клубники. И хозяйка с увлеченьем говорила ей о сыне, как он служит в Бухаресте «в офицерском важном чине». А под утро — на насесте прокричали петухи — Женки для себя решила, что не так уж и плохи наши здешние края по сравнению с иными, нереальными мирами. Тайна, в сущности, не может долго властвовать над нами, коль она отдалена. Ты витаешь в эмпиреях, но вблизи тебе виднее этой тайны глубина. Рядом с нею исчезают и невежество, и спесь…

Дней, наверно, через шесть Женни снова повстречала Джелу там же, у перрона: «Где так долго пропадала? Прямо важная персона…»

Женни тихо рассмеялась, поведя слегка плечом, про себя сравнив, конечно, Джелу с Юношей-лучом…

…Вдруг соседка по столу обратилась к ней с вопросом:

— Ты из дома тридцать восемь? Нам с тобою по пути.

— Да, — сказала Женни, — кстати, мне уже пора идти.

Джелу хмыкнул:

— Бога ради… Ну давай-давай, кати!..

И, налив бокал вина, осушил его до дна… Тускло брезжила луна в темном небе, и покуда шли они до дома вместе, по пути разговорились, подружились… А в подъезде вдруг попутчица Женики (по годам совсем девчонка), ее чмокнув на прощанье и со лба откинув челку, прошептала ей на ухо:

— Извини меня, старуха! Ты вообще очаровашка, но не обижайся, знаешь, уши вянут, слушать тяжко, как порой ты выступаешь!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Глядя в зеркало, Женика платье медленно снимает. Юбки, кофточки и блузки каждый день она меняет. Вам скажу, привычка эта неспроста к ней привязалась — с той поры, когда одетой, в робе, Женни отсыпалась в общежитье после смены… Снилось ей, что утром в стену недостроенного храма заживо ее, Женику, как жену Маноле — Ану[19], — замуровывают парни. В те года она бедовым, дерзким норовом гордилась, и в карман за крепким словом Женни лезть не приходилось. Стройка ведь всему научит, лишь была бы только хватка: за день прогулять получку и питаться на двадцатку… «Да! — сказала Женни гордо. — Знаешь, сколько в жизни было… Как-никак, а все ж три года я на стройке протрубила. Вот такая, мать, картина… А теперь возьми, к примеру, рифмоплета и кретина, что писателем зовется[20]: описать мою манеру он не может, а берется… Потому я злюсь, как эта… Тоже мне, нашли поэта!» Нела, смирная овечка, тут же вспыхнула как спичка: для нее слова Женики, вероятно, были дики. (Что ж, она права, как видно. Речь ее так колоритна! Я сдаюсь… Ее манеру передать мне не под силу, но ругается, поверьте, эта девушка красиво!)

А когда весной на стройку в первый раз пришла Женика, то была в ту пору стройной, словно дикая гвоздика. И глаза ее, как поле в летний полдень, зеленели, и в обтяжечку на бедрах джинсы модные сидели. С недоверием, скептично на нее бросали взгляды: прилетела, дескать, птичка! Что ей тут, на стройке, надо? Теплое местечко, ясно! «Тут у нас конторы нету! Вам бы следовало в центре поискать работу где-то». «Но позвольте, я же техник, мне контора не нужна…» — робким тоном гимназистки возразила им она. Инженер скривился: «Ладно… с малышней всегда заботы! Бригадир, прими девчонку. Подбери там ей работу!..» Бригадир с лицом опухшим глянул и остолбенел, и малиновые уши стали белыми как мел.

Вскоре Женни научилась забираться на леса, чертыхаясь что есть силы, вверх на кран свой залезать и оттуда, из кабины, если что-то барахлило, гаркать голосом истошным: «Поживей чини, сапожник! Не сачкуй! Кончай трепаться!..» — и свистеть в четыре пальца. Закалила стройка нервы (испытаний тут хватало). И спустя квартал примерно бригадиром Женни стала. А в бригаде, кроме Женни, были женщины со стажем, только все с детьми, с мужьями и, естественно, постарше. Так, одна из женщин, Зина, с кличкой Сиплая Ангина, что нещадно материлась по строительной привычке, как-то к Женни обратилась со словами: «Слышь, сестричка! У тебя, ей-богу, драма. Расскажи об этом прямо, чтоб на сердце легче было. Подлеца, что ль, полюбила?» — «Да вы что? Какая драма? В жизни не было парней! Никого нет… Даже мамы, а так была бы я при ней». «Что ж сюда ты заявилась? — Зинаида вдруг взбесилась. — Тоже… Больно умная, скажу! Шла бы ты в торговлю, рожа, там бы вешала лапшу и налево и направо!..» Но вступился Зинин муж, штукатур Ион Зуграву: «Эй, придурочная баба! Ты в своих делах хотя бы для начала разберись! И с торговлей отцепись! Кто тебя просил об этом? Это дело не твое! Мать свою таким советом осчастливишь, ё-моё!..»

А была когда-то Зина молодой официанткой с горделивою осанкой. Фартук фирменный носила. Ион за нею волочился. А потом с ней приключился инцидент из-за чего-то… Зину выгнали с работы. Но она не унывала. По натуре непоседа, Зина всюду затевала задушевные беседы. Ей милей всего на свете были эти разговоры, свои собственные дети и еще — походы в горы. А другая, Деля Сводня, к Женни лезла прямо в душу: «Хочешь замуж? Хоть сегодня. Только ты меня послушай: для тебя есть, например, славный малый, инженер…» — «Успокойся, что ты, Деля? Брось ты это, в самом деле! Все придет само собой…»

И однажды в летний зной, обжигающий настолько, что уже дымилась стройка, обнажив под солнцем спины, Женни встретила случайно на площадке Нелу Спыну, парня ладного такого, с лучезарными глазами, родом, видно, из Молдовы, как ребята ей сказали. Был он скромный, симпатичный и немного флегматичный по характеру, несмелый… Так что очень скоро к Нелу кличка Дохлый прицепилась. Женни сразу же влюбилась.

Нелу не хотел таскаться с ней по паркам и буфетам, не водил ее на танцы («…знаешь, времени все нету…»). Но она его любила. И вот как-то, дело было ближе к осени, когда от родителей вернулся, он сказал Женике: «Да, думаю, тебе пора познакомиться с моими. Я как раз там был вчера, посоветовался с ними». Влюблена она была. Потому взяла отгулы и, оставив все дела, даже глазом не моргнула и поехала за ним.

Позади растаял город, мельтешащие огни… Вскоре миновали горы, на какой-то остановке три часа автобус ждали и, когда вконец устали, к ночи добрались до места. Их по случаю приезда в доме цуйкой угощали. Женни несколько смущали незнакомые ей лица. Но она не растерялась, а старалась веселиться, хохотала и курила… С виду было очень мило. Ну а сам хозяин дома за столом под общий смех говорил один за всех.

Он владел двумя домами, всех богаче был в селе. И на кладбище отгрохал для себя роскошный склеп. Был он толстый, низкорослый, чуть не всем соседям крестный. Числились за ним делишки, приносившие деньжишки. («Да и как прожить иначе? Дураки пускай ишачат!..») Иногда по воскресеньям скуки ради, для веселья, звал он крестников своих и на кладбище со всеми шел, затарившись вином, чтобы там же, на погосте, новый склеп обмыли гости. И гуде-е-е-ли в этом склепе!.. И таких ломали дров! Пили вусмерть, будь здоров! «Мой-то малый, вот балбес! Как в дерьмо, в работу влез. Даже некому помыть. Надо мне его женить! Пить так пить! — орал хозяин. — Пусть все слышат, мы гуляем! Глянь-ка цуйку у соседа, чтоб не выдохлась беседа!»

Ночью Женни не спала. Все лежала и курила. В спальне пахло нафталином, а в окне луна плыла и над звездами царила. Утром он принес в кувшине ей парного молока, но — казалось почему-то — был расстроенным слегка. «Что с тобой? — она спросила. — Отчего такая мина?» — «Ты моим не приглянулась, понимаешь…» — «Очень мило! Почему же, как же так?» — «Не понравилось, что куришь, губы красишь… Бог их знает… Мама в трансе, аж рыдает!» — «Убежим!» — «Куда бежать?» — «Хорошо, а сам что скажешь?» — «Я не знаю, что сказать…» — «Ясно все — и ты туда же…»

Больше Женни в этом доме оставаться не хотела. Побросала в сумку вещи, одеваясь по пути. А когда в автобус села, еще не было шести… Вдалеке перрон остался, поредевший лес качался и в окне листвой пестрел. Женни ехала к сестре. «Не расстраивайся, слушай, ты вернулась — и прекрасно! Не трави, сестренка, душу. Не терзай себя напрасно! Времена сейчас такие: в моде собственное „я“. У тебя — краса своя!» — «Что ты, я не огорчаюсь. Он того не стоит даже. Ну его к чертям!.. Вот только что теперь на стройке скажут?..» А наутро вся бригада лишь об этом и шумела. Парни ржали до упаду, обозвав теленком Нелу.

С той поры и стала Женни как-то круче в выраженьях.

Женни в зеркало глядится, отраженью улыбаясь. Говорит (переведу вам): «В жизни может все случиться — в этом я не сомневаюсь. Только тот, который все же мне судьбою предназначен, верю — сердце растревожит скоро… Впрочем, что гадать? Чему быть — не миновать!..» И потом, служа в отеле, от жаргона крановщицы Женни так и не сумела в полной мере отучиться. Но в душе она хотела стать приветливей, нежнее. Потихоньку хорошела… Только были рядом с нею постоянно бабьи свары и… обшарпанный паркет. А теперь вот — примария («Интересно — силы нет!»).

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Тов. примарь Вереску Паул был подтянутый, худой, занимался физкультурой и работал над собой. А еще — был тверд в решеньях и решал вопрос любой на своем рабочем месте, как положено мужчине. И верхом неплохо ездил, и носился на машине, элегантно одевался и ходил, слегка пружиня, настороженной походкой своего боксера Рекса, что любил с изюмом кексы. Коль примарь не в духе — значит, берегись, Марин Остаче! Зам.-то знал его натуру, и когда начальник сдуру начинал вдруг кипятиться, Ион Марин старался смыться. Но, снимая напряженье, будто бы свирель пастушья, легкий, нежный голос Женни очищал тогда их души… Как-то (дело было в мае) Ион, возможно даже, зная то, что пес Вереску — Рекс под окном жевал свой кекс, вылил в форточку, однако, кружку пива… А собака с аппетитом, суетливо, тут же вылизала пиво. Семь минут была счастливой, но потом ей стало хуже, и она вернула ужин и заснула в этой луже, не издав вообще не звука. Отвратительная штука! Ион Марин был ошарашен, а Вереску — просто страшен: «Ты! Безмозглый ты тупица, негодяй, садист, убийца! Знал же ведь, что бедный Рексик от природы эпилепсик! Как же изверга Остаче родила когда-то мама?! Да и кто вообще назначил вот сюда, на место зама, Иона чертова, Марина?! Туп, как тюбик «Поморина», да и то — уже без пасты!..» Но вмешалась Женни: «Баста! Что, уже нельзя без драки? Лучше б кто-нибудь из вас сульфазол принес собаке!..» Так вот Женни примирила руководство примарии.

А потом стряслось несчастье с виноградом «разакия», из которого Вереску собирался сделать вскоре бесподобное вино. Он мечтал об этом, но… зам., Ион Марин Остаче, как обычно, напортачил, положив в бродильный чан небольшой букет полыни («…да таких, как он, болванов гнать, чтоб не было в помине!..»). Но на этот раз у них обошлось без унижений, потому что снова Женни, мудрая, как Нефертити, объяснила им обоим, что спиртное из полыни помогает при нефрите, при неврозах и циррозах и особенно при раке (между прочим, это — враки!). Но для Паула Вереску все звучало очень веско. Он поверил Женни сразу и сказал такую фразу: «Если б скинуть мне годков эдак… дцать — без дураков, я б не был холостяком! Да-а, Женика — вот о ком я мечтал когда-то, с детства…» Женни скромно, без кокетства улыбнулась комплименту, но позднее, вспоминая смысл этого момента, Женни тихо чертыхалась и уже не улыбалась.

Дни зимой тянулись долго в нудном чтении бумаг; без особенного толка перебрав свои тома, Женни рылась в этом вздоре в предвкушении каких-то удивительных историй. Даже шеф Вереску Паул вместе с ней читал на пару. И тогда они часами перелистывали стопки, пожелтевшие с годами. Например, какой-то даме основаньем для развода послужил довольно веский аргумент такого рода:

«В то время, когда мой бывший муж, будучи студентом, проживал в общежитии с двумя своими сокурсниками, я его навещала. Часто он уходил на занятия, и я заставала у него в комнате одного из соседей. Таким образом, время от времени мне приходилось поддерживать чисто случайные интимные отношения с последними. В настоящее время стало известно из достоверных источников, что он уходил из общежития умышленно, и, следовательно, я считаю себя в праве ходатайствовать о том, чтобы моему бывшему мужу присудили выплату алиментов в мою пользу».

Тем не менее другие были трогательней все же. Даже жалко становилось «ангелочков бедных»… Боже, и за что им эти муки, эти беды и напасти?! Сердце Женни наполнялось состраданьем и участьем:

«Неоднократно обращаясь к своему тестю с требованием предоставить нам более человеческие условия существования, в частности купить новую автомашину, на которую, по моим сведениям, у него имеются денежные средства, накопленные еще с 1974 года, и впустить нас для проживания на его виллу в Кашеренах, где он все равно не имеет права жить без официального разрешения, и не получив никакого относительно положительного ответа, я заявляю, что оставил не семейный очаг, а только старую лачугу моего тестя, которая досталась ему от родителей и которую он всего лишь благоустроил путем установления там водопровода и отопления. В настоящий момент я фактически нахожусь на улице в ожидании ключей от виллы в Кашеренах — единственного жилья, которое я готов безоговорочно признать семейным очагом».

Это было развлеченьем, но ее любимым чтеньем, как смогли вы убедиться, были мятые страницы «ФАНТАСТИЧЕСКОГО КЛУБА» — толстой книги приключений о космических Колумбах, о далеких звездных нимбах неизвестных нам галактик, о коралловых пещерах на затерянных планетах, где янтарные растенья и кустарники кристаллов излучали столько света, что земля вокруг сверкала… И она уже, как в детстве, верила во встречу с Принцем, на затрепанных страницах все следы его искала. Даже сам товарищ Паул, как известно, был во власти всевозможных небывалых фантастических напастей. Только зам. держался твердо (он разгадывал кроссворды), и нередко так случалось, что вопросом отвечал он на любой вопрос, который сослуживцы задавали: «Сколько букв по вертикали?..»

И ужасно возмущался, если на смех поднимали.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

И так миновала почти вся зима. Уже приближалась пора посевная, когда остывают и печки в домах, и трубы над крышами реже вздыхают… Примарь был в отъезде («Не смог отвязаться — опять совещанье»), зам. тоже был где-то. А Женни, оформив какому-то «зайцу» квитанцию (штраф за проезд без билета), в постылой своей примарии с тоски чертила на том же листке лепестки, сдувая засохшие листья, в конторской пыли хранящие зелень ушедшего лета, и вдруг, ослепив фиолетовым светом, таинственный луч промелькнул средь бумаг. Как скрытая мысль неземного ума того, кто в луче к ней дорогу искал. Она поняла этот тайный сигнал!.. И в мыслях о нем Женни тихо уснула на стопке отчетов, служивших подушкой. Ей снился не скрип канцелярского стула, не запах конторы, унылый и душный… Нет, в эти мгновенья, не чувствуя тела, Женика с Лучом-человеком летела, спокойно следя из кабины ракеты, как где-то вдали проплывают планеты. И, сидя у пульта в своем корабле, она рассмотрела внизу, на Земле, и Нелу, рыдающего по Женике, и дурня отца его, давшего дуба в своем новом склепе под пьяные крики уставившихся на покойника тупо кумов, чьих детей он когда-то крестил, и Джелу, повешенного на бюллетене с врачебным диагнозом «Полный кретин»… и дальше — все серый, безрадостный мир, роящийся в сотах безликих квартир, не знающий, что, кроме сумрачных стен, есть мир фантастических звездных систем.

Часа через два, возвратившись к обеду, примарь попытался ее добудиться:

— Женика, очнись! Ты читала газету? Гляди же — тут пишет одна журналистка о том, что симпозиум был в Сан-Франциско. Они собрались и решили, что вроде антимиров не бывает в природе!.. Так что ж получается? Враки все это?.. Не веришь? Возьми, почитай, вот газета…

Казалось, Женика спала. И Вереску — чудной холостяк, — проявляя участье, нагнулся утешить сестру по несчастью… и в тот же момент с оглушительным треском свалился под стол от удара Женики, почти захлебнувшись в отчаянном крике… И лишь после этого Женни в сердцах схватила газету, прочла два столбца и, плача от жгучей обиды, рванула из тумбочки ящик, набитый делами, подшивками, всяким старьем… И стала бумаги раскладывать в нем.

— Ты что делаешь? — выдохнул бледный примарь.

— Инвентаризацию… Ваш инвентарь сдаю. Увольняюсь.

— Скажи мне, в чем дело?!

— Так, из-за газеты… Мне все надоело.

Напрасно потом и Остаче, и Паул просили прощенья почти два часа: казалось, Женика в то время внимала не им, а каким-то иным голосам… Она собралась и ушла из конторы. Примарь долго дулся на зама, который всегда у него был козлом отпущенья.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

А вскоре пришло от нее приглашенье на свадьбу; и это их всех поразило: и Рекс даже пасть удивленно разинул, услышав об этом из собственной будки, поскольку отзывчивым был он и чутким. Они все втроем на машине успели приехать на свадьбу к ней в этот же вечер. И там от души веселились и пели…

И был этот день невесом и беспечен. Кончался апрель, отцветала ольха… И свадьбу справляли в саду жениха (а был это, кстати, знакомый нам Джелу). На улице к ночи слегка посвежело, и пьяный Остаче, отбросив тужурку, выплясывал с бабушкой Джелу мазурку. А после, когда завели «периницу» (жених в это время лежал — в дугаря), Женика в охапку сгребла примаря, прижав поцелуем его к шелковице у всех на виду. В общем, весело было, и радости этой сполна всем хватило. Невеста была, словно фея, прелестна, и все в этом мире казалось чудесным… всю ночь до рассвета, когда нашу Женни нашли полумертвой, с веревкой на шее. Ее, безусловно, спасли, но не скоро утихли потом разговоры и споры: «Зачем же она это сделать хотела? Скажите, зачем, почему? В чем же дело?!»

Но это трудно объяснить в моем положении. В конце концов, я ведь не Женни.

Перевод А. Вулыха.

ИГРА В ПОДПОЛЬНОЕ ТАКСИ

В четыре часа дня вошел Грэйт Биби и заорал во всю глотку:

— Эй, вы, вставайте, черт бы вас побрал! Пока спали, уже весь квартал провонялся!..

Мы проснулись полчаса назад, но, покуда я все еще лежал в кровати и думал о Корнелии, Г. В. поставил на электроплитку воду для кофе и отправился в туалет. Там, скорее всего, он нашел старую газету и углубился в чтение. Его постель так и осталась неубранной. Шторы на окнах были задернуты, и потому Грэйт Биби, не заметив отсутствия Г. В., вовсю продолжал его песочить.

— Ты взял нам чего-нибудь пожрать? — вклинился я.

— Пожрать?! — гаркнул он. — Вам?! На работу отваливайте, нахалы!

Именно в этот момент и заявился Г. В., как я и предполагал, с обрывком старой газеты в руке. Входя, он стукнул дверью Грэйт Биби. Тот остолбенел. Негодование на его лице сменилось изумлением, но ненадолго.

— Ничего вы от меня не получите! — крикнул он, вытряхивая полиэтиленовую сумку на свою кровать.

Четыре больших огурца, буханка хлеба, круг колбасы, две банки персикового компота и кулек арахиса.

— Все это мне! Тронете — дам в глаз обоим!

Он вопил как сумасшедший. Г. В. положил на кровать газету, отметил ногтем место, где остановился, и занялся кофе.

— Ты чего, Биби, кирнул, что ли?

— Да иди ты, я вон уже с часу дня на ногах, понял?

— Так ты же Лолу ходил встречать.

— Я-то ходил, а вот вы дрыхнете до сих пор!

— Нет, мы в три проснулись.

— И вы еще хотите, чтоб я вам харчи носил?

— Чего ж делать, если твоя очередь?..

— Как это моя очередь? — возмутился он, подходя к вывешенному на шкафу графику дежурства, в котором Г. В. уже успел «нахимичить» перед уходом в туалет, о чем заблаговременно меня предупредил.

Убедившись, что его не обманули, Биби успокоился.

— Ладно, Гогу… — согласился он. — Но тогда вы вдвоем поедете за бензином к Пилотеску.

Пока Г. В. пребывал в своей читальне, вода на электроплитке выкипела, так что ее хватило всего лишь на одну чашку кофе. Г. В. дипломатично предложил ее Биби и поставил воду еще на две чашки. После чего учтиво поинтересовался:

— А в чем тебе принести, Клювик, ты же продал наши канистры?

— Ладно, я тоже с вами поеду. Надо кое-что сказать Пилотеску.

Он окончательно успокоился… Так что я снова вернулся к Корнелии, которая солнечным апрельским днем спускалась ко мне по ступенькам и невольно покачивала бедрами. Я не мог удержаться от улыбки, настолько сладостной, что мне захотелось заплакать. Еще бы… Она покачивалась все мягче и приближалась ко мне все ближе, исполненная внутреннего сияния. Ну да… она покачивалась, потому что — высокие каблуки, белое воздушное платье, ступеньки, солнце… и потому что она приближалась ко мне, улыбаясь и протягивая руки…

Только после этого я встал с постели и начал одеваться. Г. В. снова принялся читать газету, ожидая, пока закипит вода для кофе, а Грэйт Биби, отхлебнув пару раз из чашки, стал кромсать колбасу, затем — хлеб и огурцы. Напоследок он откупорил ножом две банки персикового компота.

Одевшись, я раздвинул шторы. Солнце ударило прямо в лицо, ослепив меня и снова напомнив о Корнелии. На дощатом столе, застланном старыми газетами, свежая зелень нарезанных огурцов излучала прохладу, хотя солнечные лучи падали прямо на них. Лишь они одни олицетворяли надежду на этом чердаке, служившем нам жильем. В остальном это было царство нищеты и хаоса. Неприбранные, грязные постели, затхлый, пропитанный табаком воздух, задубевшие носки, разбросанные по замусоренному полу, какие-то рваные пакеты и кульки, сваленные в углу под умывальником, бумага, жирная от раздавленной баночки вазелина, на которую кто-то наступил ночью, залежи пыли, старые туфли, приспособленные под пепельницы…

Я все же пошел умыться, по возможности ступая босыми ногами там, где пол казался менее грязным. Но какие-то колючие крошки все равно прилипли к ступням.

Затем мы сели за стол, и было почти пять часов, когда раздались шаги на лестнице, и, прежде чем кто-нибудь из нас успел проглотить слюну и сказать «кто там?», дверь открылась и вошел Пилотеску.

— Вы все еще заправляетесь? Думаете, у меня уйма времени, чтобы вот так стоять над вами и дожидаться тыщу лет?!

Он был в новой кожаной куртке и белой рубашке с галстуком.

— Хорошо живешь, старый хрыч! — присвистнул Биби и с интересом пощупал куртку.

Пилотеску выдержал многозначительную паузу.

— Нравится? Отдам за две тысячи. По знакомству.

— Иди ты знаешь куда! За кого ты меня принимаешь?

— Сядь перекуси, — пригласил Г. В.

Пилотеску сел рядом со мной и усмехнулся:

— Как дела, бедолага? Поправился?

Я не ответил, и он, не обратив на это внимания, потянулся за огурцом.

Пилотеску был летчиком местной авиации. Работа его заключалась в распылении удобрений на сельскохозяйственных угодьях к востоку от Бухареста. Правда, была в ней одна хитрость: то количество порошка, которое нужно было распылить за четыре рейса, Пилотеску преспокойно мог израсходовать за три. Сначала он апробировал этот метод, а потом ему в голову пришла мысль, что сэкономленный бензин можно продавать. Как раз в тот момент мы его и откопали, предложив сбывать нам бензин за полцены. С тех пор каждые два дня мы покупали у него по 150 литров бензина, несмотря на то, что октановое число в нем наверняка не превышало 75. И хотя сам Пилотеску пытался убедить нас, что он продает какой-то особенный авиационный бензин — с октановым числом 100, — ему никто не верил. А наши «дачии» с этого бензина буквально изжогой мучились, заводясь с неимоверным трудом и отрыгивая голубоватые клубы дыма.

Обычно мы выезжали за бензином в 6 часов вечера, сначала забирали самого Пилотеску (на сей раз он пришел к нам — не иначе как за деньгами?), а потом уже вместе ехали заправляться на летное поле. Пока Пилотеску заправлял одного из нас, остальные прятали свои машины за пригорком и не спускали глаз с дороги. Конечно, парочка больших канистр упростила бы дело, но Грэйт Биби, у которого они хранились, продал их в период глубокого финансового кризиса. Так что теперь приходилось заправляться всем трем машинам, что соответственно в три раза увеличивало шансы засветиться. Но это нас не останавливало. Напротив, можно сказать, что мы даже искали подобных острых ощущений.

Стало быть, на этот раз мы выехали из дому еще до 6 часов. Г. В. возглавлял кортеж, следом ехал Грэйт Биби с Пилотеску, а я замыкал процессию.

Трогаясь, Г. В. высунул голову из окошка и крикнул нашему пилоту:

— Как председателя везем тебя, слышь, Пузатый! — И добавил тираду, которую я никогда не встречал в печати.

Когда мы подрулили к винограднику и Грэйт Биби отправился к навесу с горючим, в нашем обычном сценарии произошли изменения: на винограднике маячил какой-то крестьянин и орудовал ножницами. Мы все же остановились на нашем обычном месте и на всякий случай сделали вид, что осматриваем моторы. Потом уселись на траву, и Г. В., выросший в деревне, стал объяснять мне, почему весной надо подрезать лозы и почему на каждой должно быть от четырех до шести гроздьев. Эти подробности меня мало волновали, но Г. В. чем дальше, тем больше менялся в лице и вещал с таким жаром, что я не стал его трогать и погрузился в думы о Корнелии, о прошлогоднем апрельском деньке, когда я забрал ее с факультета и повез в парк «Пустник» на окраине города… Вечерело, и так же, как теперь, мы сидели на траве, солнце клонилось к закату, бросая прощальные блики на открытый капот машины, я покусывал травинку, и она мне впервые поведала о своем приятеле, ассистенте, умоляя при этом, чтобы я не сердился, потому что ей с ним хорошо, он водит ее в рестораны «люкс» и в респектабельные дома, и вообще она не создана для такой страшной жизни, как у меня… Г. В. замолчал, и когда машина Биби появилась из-за холма, он все еще следил за размеренными движениями крестьянина. Биби вышел из-машины и уселся рядом с нами.

— Давай, Гогуле, валяй теперь ты, только поживее!

— Я после тебя… — повернулся ко мне Г. В.

Захлопнув капот, я резко тронулся, оставив Корнелию в одиночестве сидеть на лесной траве. Она даже не успела спохватиться.

Хотя Пилотеску и сказал вначале, что ему плевать на крестьянина в винограднике, тем не менее он велел нам пошевеливаться и убираться отсюда ко всем чертям. Судя по всему, действительно произошел прокол. Когда я вернулся, предполагая застать Корнелию там, где оставил (но, увы, она уже исчезла без следа, словно растворилась в весеннем лесу среди деревьев, на которых только начали появляться почки), Грэйт Биби показал мне на незнакомую машину, приближавшуюся к навесу. Я пару раз просигналил, предупреждая Г. В., и Биби сказал, что, безусловно, Пилотеску неспроста сам заехал за нами, видно, что-то подозревал, так что лучше с ним больше дела не иметь, иначе мы обязательно влипнем…

На бульваре Республики мы, как обычно, расстались. Г. В. повернул налево, чтобы сначала подбросить домой Пилотеску, а затем отправиться за клиентами в Балта-Алба. По вечерам народ чаще всего едет с окраин в центр. Не будешь же, в самом деле, ждать автобус, если опаздываешь на свидание, свадьбу или крестины, тем более если зарядит дождь. Грэйт Биби ехал со мной до университета. Я затесался на среднюю полосу, направляясь к Таборному тракту, а он пристроился слева, чтобы потом свернуть к Магистральной и Берчень. Через открытое правое окошко он крикнул:

— Увидимся в полдвенадцатого в «Чине». Привет!

Грэйт Биби — хороший парень, но удивительно беспомощный в житейских вопросах. По специальности он инженер-автодорожник. Около семи лет работал на разных гидромелиоративных стройках Крайовы. Там он женился и купил машину. Супруга его работала бухгалтером в сельскохозяйственном банке Крайовы. Когда он обнаружил у себя рога, у нее уже был довольно внушительный послужной список любовников, со всего уезда Долж. Биби не ожидал такого поворота. Он всегда думал, что уютный семейный очаг, стабильное экономическое положение и трудолюбивый муж основные элементы счастья любой женщины.

До развода ему удалось получить служебный перевод на стройку в Рошу. Дом он оставил ей, взял два чемодана и уехал на машине. Однако в Рошу какой-то кадровик обнаружил, что Биби не хватает стажа, необходимого для работы на подобной стройке. Раньше он переходил с места на место по мере надобности и не обращал внимания, как оформляют его трудовую книжку. Зато здесь, на стройке, именно этот момент оказался самым важным. Если б он проработал еще несколько месяцев в Крайове, то все было бы в норме.

Во всяком случае, так он нам рассказывал, когда напивался. Попутно он сбрасывал со шкафа оба чемодана, те самые, с которыми приехал, и без особых эмоций методично топтал их ногами.

— Я мог бы запросто уладить это дело, — говорил он, — если бы пошел по инстанциям. Они бы привели в чувство этого бюрократа, который страшно гордится своим подвигом. Просто я не люблю ходить по конторам, обивать пороги, целовать ручки и писать объяснения…

Когда у Биби кончились деньги, он случайно встретился в «Автосервисе» с Г. В., и тот объяснил ему, как выгодно заниматься частным извозом.

У бульвара Могиорош (я уже зажег белую лампочку, незаметно вмонтированную справа под лобовым стеклом в пластмассовую розу) молодая нарядно одетая парочка приняла меня за государственное такси и попросила подкинуть к Народному Совету на площади Амзей. Там я захватил двух крестьян, приезжавших торговать на рынке овощами, и повез их к вокзалу «Прогресс». От «Прогресса» с двумя подвыпившими младшими офицерами Министерства обороны проехал через весь город до Нового Бухареста, откуда уже без клиентов направился было в центр, когда возле площади Победы увидел Корнелию, одиноко бредущую по тротуару. Я последовал за ней, держась чуть левее, до самой площади, на которой было более интенсивное освещение. И там понял, что обознался. Девушка, голосуя, подняла руку, но я в ту же секунду нажал на газ, заполнив всю площадь Победы синеватым дымом авиационного бензина.

В начале одиннадцатого я увидел Г. В., припарковавшегося у «Атенея», он высаживал трех девушек с двумя студентами-неграми. Я просигналил ему задними фонарями. Он выглянул, опустив боковое стекло:

— Как у тебя с выручкой?

— Да что-то около ста семидесяти пяти… А у тебя?

— Двести пятьдесят! Привет!

И он с шумом газанул по Дворцовой площади, оставив позади густой дымный шлейф.

Вот уже несколько дней он ездил без выхлопной трубы. Я развернулся и машинально выехал на бульвар. Там прихватил четверых гимназистов, спешивших выпить чаю в «Минутке», а затем рванул на вокзал с одним типом, который сообщил, что торопится в Клуж, к своей невесте. Он отстегнул мне целую сотню, видимо, считая, что таким образом купит и свою невесту, хоть она при этом даже не присутствовала. С вокзала я быстро смылся, памятуя о том, что там процветает здоровая конкуренция под бдительным оком милиции. На улице Плевны я снова увидел заряженного Г. В.

Сам он был из деревни, а машину выиграл в лотерею или же ему купили родители. А может, его родители выиграли ее в лотерею и подарили ему по случаю окончания пединститута, в общем, что-то в этом роде. Около года он учительствовал в одном из сел Арджеша, но поскольку ему частенько приходилось бывать в Бухаресте и к тому же испытывать трудности с деньгами на бензин, то идея подпольного такси пришла к нему сама собой. В результате несколько месяцев назад Г. В. окончательно распрощался с преподавательской деятельностью. Он пытался сагитировать и дядю Нае Б., но тот, будучи неимоверным лентяем и трусом, сдал свою машину мне, за 50 леев в день. Это было в то время, когда я еще не поссорился с Корнелией.

Так что я работаю на машине Нае Б., Грэйт Биби — на своей собственной, а Г. В. — на машине своих собственных родителей, которые об этом наверняка и не подозревают. Дела тем не менее идут исключительно, если, конечно, не задумываться о том, куда это может всех нас привести.

На улице Конский Хвост я наконец встретил и Грэйт Биби. Он стоял у Русской церкви и, не знаю почему, отказывал клиентам. Я остановился слева и крикнул:

— Привет, слышь, ты что-нибудь наварил?

— Нет, — ответил он, — ты знаешь, что такое гемофилия?

— Понятия не имею! — бросил я и тронулся в сторону «Лучаферул», где подобрал двух изрядно поддатых типов, которым надо было на площадь Труда.

Они непременно хотели, чтобы я вышел вместе с ними что-то там допить, но мне пришлось им вежливо отказать, после чего я поспешил к «Чине», где мы обычно встречались в полдвенадцатого.

С этого времени и позднее народ, как правило, разъезжается из центра города по окраинам, и пассажир навеселе в этот час не редкость.

У кафе «Минутка» меня чуть было не поцарапал какой-то «чайник» на зеленой «дачии», не имевший ни малейшего представления о правилах дорожного движения. Разумеется, я вышел и в течение пятнадцати минут прочищал ему мозги. Правда, вскоре я его пожалел, но уже не мог остановиться. Это был старикан лет пятидесяти, какой-то коротконогий недоносок с выпуклым лбом и лысиной, пестрой, как индюшачье яйцо. При этом еще и очкарик. Но разве его вина, что от природы ему досталась такая рожа? Рядом с ним сидела сильно наштукатуренная барышня, в глазах которой старик, несомненно, потерял всякий авторитет. Он не знал, что ответить, и глядел на меня одновременно с испугом и ненавистью. Когда он двинулся с места, то не нашел переключателя скорости и чуть не порвал сцепление. Однако это меня нисколько не развеселило, и я снова направился к центру, одной рукой держа руль, а другой пересчитывая деньги — почти четыре сотни. На секунду подумалось: а сколько же сегодня заработал тот человек с виноградника? Но я был не в состоянии размышлять на эту тему, потому что виноградник со свежей нежно-зеленой травой напомнил мне лужайку в парке «Пустник»…

Г. В. и Грэйт Биби ждали меня на стоянке у «Чины». Подъезжая, я увидел в машине Биби женщину. Это была Корнелия. Ну да, в конце концов она развелась со своим ассистентом и пришла сюда из-за меня. Она, конечно, знала, что мы здесь встречаемся каждый вечер, а так как я немного опоздал (я уже пожалел о том, что потерял время, ругая того несчастного старикана), она села в машину Биби рассказать, насколько глуп ее ассистент.

Я, естественно, вышел из машины, чтобы подойти и обнять Корнелию. В тот же момент из своей машины вышел Г. В. и крикнул мне:

— Слышь, этот пошел напролом…

— То есть?

— Он сегодня не привез ни лея, а теперь еще замышляет пьянку!

— А есть что пить?

— Да он купил, у него полный багажник.

И только когда Биби зажег в машине свет и подозвал нас, я увидел, что рядом с ним сидит не Корнелия, а Лола.

В принципе теперь уже и я не имел ничего против выпивона, но Г. В. даже слышать об этом не хотел. Он сказал, что, судя по всему, сейчас начнется дождь, а значит, клиент повалит косяком и мы сможем неплохо заработать, если будем вкалывать хотя бы до половины третьего.

Грэйт Биби заорал, что Г. В. застрелится из-за денег, что, кроме этих денег, для него ничего не существует, одни только деньги, деньги, и что Г. В. сдохнет, как скотина, погребенный под десятками тысяч леев, которые сам Биби употребил бы лишь в качестве туалетной бумаги…

На этом контрастном фоне социально-экономических противоречий появились два клиента, которым Г. В. тут же поспешил предложить свои услуги. У Лолы не было определенного мнения; она была скорее склонна согласиться с принципами Грэйт Биби.

И только дома я обратил внимание на то, что багажник у Биби в самом деле заполнен бутылками вина. Лолу он вытащил из общежития, когда она собиралась ложиться спать, чтобы жениться на ней в этот же вечер. Она убеждала его (пока я перетаскивал бутылки по неосвещенной спиральной лестнице), что сначала об этом надо сообщить родителям. Несмотря на то, что моего мнения никто не спрашивал, я целиком и полностью был согласен с обоими.

Добравшись до своего убогого чердака, мы молча погасили свет, врубили магнитофон и открыли бутылки.

Становилось все более очевидно, что наш сплоченный коллектив уже дал трещину. Неужели нам вскоре придется решать судьбу денег, которые мы собирали в общую кубышку, хранившуюся в шкафу (ежедневно мы откладывали по 100 леев)? С тех пор еще, как мы начали работать, нам хотелось приобрести какую-нибудь шикарную вещь, чтобы поразить всех, но мы только не знали какую. Разделить деньги между собой мы собирались лишь в самом крайнем случае. А сейчас я никак не мог понять, что это вдруг нашло на Биби и почему Г. В. стал так жаден к деньгам, и самое главное — почему совершенно исчезла Корнелия, и в городе я ее больше нигде не встречаю: ни с ассистентом, ни без него.

Г. В. вернулся к трем часам ночи (каждый из нас к тому времени уже выпил одну или две бутылки вина), включил свет (Биби с Лолой как раз целовались), открыл шкаф и демонстративно вложил 200 леев в общую копилку. Потом он плюхнулся на свою постель, продолжая читать газету, которую принес с собой. Вероятно, ее забыл в машине какой-нибудь пассажир.

Именно тогда Грэйт Биби и начал рассказывать ту самую историю про ребенка, страдавшего гемофилией. Г. В. сперва притворился, что не слышит, но спустя несколько минут и он отложил газету.

— В половине восьмого, — рассказывал Биби, — на площади Воссоединения ко мне сел один преподаватель. Он спешил на поезд в Джурджу и по дороге рассказал, что возвращается с похорон восьмилетнего мальчика, своего ученика. Я поинтересовался: отчего ж он умер? И услышал: гемофилия…

— А что это такое? — подал голос Г. В.

— Вот так и я спросил, — продолжал Биби, — и он ответил, что это такое заболевание крови, вроде как наследственное, но страдают им только мальчики, а передается оно только от матерей.

— Ну и?.. — перебил его я.

— Ты послушай, какая это идиотская болезнь! У человека бывают такие периоды, когда кровь совершенно не сворачивается. Ты понимаешь, тебе даже нельзя получить царапину, нельзя оперироваться, ну ничего нельзя! Если, не приведи господь, ты ударишься, в ту же секунду на месте ушиба внутри образуется кровяной сгусток, и ты обязательно должен прикладывать специальные компрессы с какой-то мазью, иначе сразу отдашь концы.

— То есть как это черт возьми? — удивился Г. В.

— Да вот так! И этот ребенок приходил в школу со своей подушечкой, на которой сидел, ему нельзя было шалить и всегда надо было иметь при себе на всякий случай лекарство для компрессов. У него был умный взгляд взрослого человека, и он говорил, что собирается стать пилотом.

Лола налила в кофейную чашку вина и пригубила его. Но мне показалось, что она намочила не губы, а глаза, потому что, когда она посмотрела на меня, я заметил, что они у нее мокрые.

— И каждый месяц его клали в больницу для переливания крови. Он был отличником и всегда просился в дежурные, чтобы ему позволили вытирать доску, но преподаватели не разрешали. И вот однажды, когда он выходил из школы, кто-то наступил ему на ногу. Ты понимаешь? Просто наступили на палец.

— И?.. — нетерпеливо спросил Г. В.

— И! Он даже ничего не сказал маме, просто пришел домой и лег спать. На другой день ему уже стало плохо, и домашние вызвали врача. Тот сразу обнаружил опухоль, поставил компресс, но при этом сказал, что лучше бы мальчика госпитализировать для нового переливания крови. Мальчишка ответил, что не хочет ложиться в больницу, ему надоело, и доктор уступил, сказал, что достаточно компресса, даже если его приложить с опозданием.

— А может, паренек хотел себя испытать и проверить, сможет ли он все-таки перебороть все это? — предположил Г. В., который теперь внимательно следил за ходом рассказа.

— Возможно… — задумчиво проговорил Биби и сделал паузу, чтобы снова глотнуть вина.

Он был уже пьян, но как-то иначе, чем обычно. Во всяком случае, он не был агрессивен.

— Возможно, это было его первое пари с жизнью. Первое и последнее, понимаешь?

— Разве от этого он умер?

— Да. На третий день у него произошло кровоизлияние в мозг.

Наступило долгое молчание. Позвякивали только бутылки на столе. Мы старались не смотреть друг на друга, а Лола молча плакала, сердитая на всех и вся, лишь время от времени чуть слышно вздыхала. Через час или полтора, когда темнота за окном приобрела молочный оттенок и все мы были уже совершенно пьяны, я увидел Корнелию, которая тихо скользила по комнате, переворачивая пепельницы и раскручивая магнитофонную ленту, Г. В. поднялся с постели и сказал:

— А если мы найдем его родителей и отдадим им деньги из копилки?

— Не имеет смысла, — категорично отрубил Биби, — его родители не нуждались в деньгах, не об этом речь. Ты ничего не понял.

— Если б мы раньше могли что-нибудь сделать… — произнес я минут через десять, словно оправдывая Биби, но после этого тут же уснул, и, видимо, с остальными произошло то же самое.

В 11 часов дня мы с Г. В. одновременно проснулись. Биби ушел с Лолой, захватив два своих чемодана, что лежали на шкафу. На двери мылом было написано: «Прощайте!»

Г. В. бросился к шкафу и вытащил коробку с деньгами. Они лежали там в целости и сохранности. Он подошел к моей постели.

— Давай их поделим!

— Мне не нужно, — ответил я.

— То есть как это тебе не нужно? — зарычал он и, схватив меня за ворот, приподнял с постели. Потом отпустил и грохнулся на колени, прямо на грязный пол. Теперь наступила его очередь выкидывать номера.

— Почему я всегда должен быть исключением? — причитал он. — Всюду со мной так! Всюду!.. Значит, вы уходите, а меня оставляете одного с деньгами, так? Для вас все просто, так? Для него облом с кадровиком то же самое, что ушиб на ноге, ты просто идешь и возвращаешь Нае машину — и все! А я… я… мне-то что делать, себе деньги забрать, да? Всюду, где бы я ни был, никто меня не выгонял, но всегда, всегда я чувствовал себя лишним! Почему? За что? Какой еще стороны не хватает этому свету?!

И все это время, пока рыдал, он стоял на коленях, держа перед собой коробку с деньгами.

В конце концов я согласился взять половину. В два часа дня, после того как мы забрали свои вещи с чердака и простились (Г. В. поехал в одну из деревень Арджеша, хоть я и не знаю зачем), я ждал Нае на стоянке возле строительного факультета, чтобы вернуть ему машину, и в этот момент услышал через открытое ветровое окно шум детворы, игравшей в сквере. Один из мальчишек все звал какую-то девочку:

— Корнелия, Корнелия!..

И это показалось мне просто НЕВЫНОСИМЫМ.

Перевод А. Вулыха.

НОРА, ИЛИ БАЛЛАДА О БОГИНЕ ГОРНОГО ОЗЕРА

По утрам ноябрьское солнце появляется в туманах и снова исчезает в туманной мгле. На чугунной плите в огромном котле согревает Нора озерную воду и всыпает в нее лавину «перлана». Вода закипает, как кратер вулкана, в котором дымятся салфетки и скатерти, простыни, шторы — все то, что теперь, на исходе сезона, богиня Нора должна постирать. Руки сначала краснеют от пара, потом грубеет нежная кожа, ветер ломится в двери прихожей и, наливаясь горячей влагой, скоро со свистом уносится в горы. Будто гул урагана или грохот обвала, доносится эхо с горного перевала, где строят дорогу Транс-Фэгэраш. Как робкие лани спешат через кряж к желанному озеру, так и солдаты порою сбегают на эту турбазу, уже заготовив дежурную фразу:

— Целуем ручки, Нори́ка, нельзя ли водички попить?.. Заодно, кстати, можем помочь растопить буржуйку…

Пионовый чай, а если полковника нет — она выставляет и цуйку. Их лица краснеют, как руки Норики… И вот по озерному льду, на котором сверкают янтарные блики, солдаты в цепочке идут за дровами, и солнце сияет над их головами… Да только для ланей все нету питья. Горное озеро сковано льдом, ключи и источники спят мертвым сном, и ежели ты — дикий зверь, одинокий и гордый на гребне горы, то тебе и сочувствия негде просить. И все-таки, чем же для них должен быть этот слабый ручей с резким привкусом мыла? Но солдаты на крыльях душевного пыла уже прилетают обратно, и вот у ступенек крыльца грациозная лань попадается им на глаза.

— Тс-с-с! — успевает кто-то сказать.

— Такое, ей-богу, увидишь не часто! Ты глянь…

Конечно, ее отловили. Несчастная лань, как могла, вырывалась, пока еще в силах была, и даже свалила на пол одного из парней. Но солдатский напор оказался сильней, и теперь, безропотная, накрепко связанная, в оцепененьи застыла она на полу, не желая принять молоко от заботливой, ласковой Норы.

— Мы уходим, Норика, надо успеть на поверку к восьми.

А иначе — плешивый полковник, крича «черт возьми!», сожрет их тогда с потрохами и кирзовыми сапогами. С горной тропы на прощанье ей кто-то машет рукой, но туманы опять поглощают нависшее густой пеленой осеннее солнце. И вновь свою стирку белья оставляет она на часок и тут же один из балконов при помощи ровных досок легко превращает в загон. Избавленная от веревок, лань робко трепещет: о, сколько надежды в ее беспокойных ноздрях, в прозрачной полоске вольного воздуха ноября, который она осязает! Как глубоко увлажненные небом глаза погружаются в даль, как неподвижно и тихо застыла печаль, как Нора глядит в потеплевшее небо, где в сумерках вечера гулко и немо звучащие воспоминания требуют права на жизнь!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Норе минуло шестнадцать… Как легко на свете жить, снам прекрасным предаваться, ждать, надеяться, любить и мечтать о малых детях и о милом Дору думать. Он инструктор-горнолыжник. Он рассказывает Норе о снегах, о замках горных, о вершинах, и о звездах, и о ветрах непокорных. На уроках то и дело тень в окне смущает Нору: там стоит на гребне смелый улыбающийся Дору.

— Нора, Нора, что с тобою? — обращается с укором к ней учитель у доски.

Нора прячет взор смущенно:

— Я прошу меня простить…

Ветер вновь о гребни бьется, и в снегу резвятся лани. Дору с нежностью их гладит, и ласкает, и смеется. Как в загоне нынче Нора: лишь за окнами свобода, море света, небо, горы — не удержит Нору школа! И тайком под вечер где-то будет встреча ненадолго, ведь отец у Норы — это сущий цербер, да и только! Он не знает, как прекрасен горный снег на диком склоне, как вершины рвутся к солнцу, словно вздыбленные кони… Он не знает, что учеба — для нее «одна химера», он надеется, что Нора скоро «выйдет в инженеры». Только Нора после школы, мимо гор спускаясь в город, по пути заходит в парк поиграть с собакой Дору. А хозяин — бородатый и красивый, — как во сне, появляется внезапно и садится прямо в снег.

— Не замерзнешь? — шепчет Нора, снег отряхивая с шубы.

— Я? — в ответ смеется Дору и целует Нору в губы.

Гор горячее дыханье обволакивает Нору, и к ногам ее нисходят облака, снега и горы, и невидимые волны в небесах ее встречают, и, волнистой лаской полный, свет небес ее качает… Так вот час проходит, скоро в магазин пора спешить — и бежит по снегу Нора хлеба к ужину купить. Но с предчувствием недобрым дочку спрашивает мать:

— Разве в очереди можно целый вечер простоять?

— Мам, прости, но я к подруге заходила поболтать…

Дни над городом проходят, над горою пролетают, и весна едва заметно, словно семя, прорастает, а затем уже — как ливень, как морской соленый ветер, что от книги отрывает мысли девушки и в свете солнца прямо в поднебесье увлекает на простор. Что же там, в далекой выси, за горбатой цепью гор, там, где грозных птиц в полете поглощает постепенно тайной дышащий простор?

— Нора, снова не учила? — возмущается учитель.

— Нет же, просто я… забыла!

И опять к вершинам снежным со страховочной веревкой поднимается спасатель и ныряет в пустоту. В ожиданье сердце Норы замирает от волненья, но, с небес спустившись, Дору возвращается назад и целует долго, нежно губы, волосы, глаза.

— Как там было?

— Как обычно, как во сне, как на картине — в этом мире бесподобном, что подобен лишь богине с дивным именем Норика…

— Что же там ты не остался?

— Мне чего-то не хватало!

— Ну а все же?

— Ты же знаешь — твоего святого лика, глаз твоих, моя богиня!

И тогда решилась Нора. Дом покинула украдкой, о себе оставив память лишь одной запиской краткой:

«Извини меня, мамуля, только там, на горном гребне, самый светлый, самый чистый мир погибнет без меня. Успокой, как можешь, папу и скажи ему потом, что напрасно он придумал, будто нужен мне диплом».

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Сначала они поднялись на Чибин, и после дневного перехода добрались до турбазы Кынайя. Целую неделю обливались они по утрам ледяной родниковой водой, прогуливались по Езеру-Маре, питались консервами и предавались любви в тишине.

(Ребята удивлялись:

— Что с Дору? Женится, похоже?

— Да вздор! Это он брякнул сдуру…

И на других турбазах и в горных приютах время от времени спрашивали то же самое.)

Затем они одолели перевалы Чиндрелу и Оаша. Вернулись обратно через Припоаре и Кринц. Чтобы не заходить в город, снова поднялись к Прежбе. И оттуда, безрассудно рискуя жизнью, переправились через Олт и поднялись на Клая-Булзулуй, Кика-Феделешулуй и Тэтару, чтобы добраться (в тот же день!) как можно ближе к Суру. Стемнело, а горы, случается, жестоко карают за дерзость. Дальше они не пошли. Для ночлега нашли себе нишу в скале, расстелили двухместный спальник. Северный ветер в ночи кричал, словно зверь или птица. Нора не слышала ветра и сладко во сне прижималась к доброй и сильной груди… Прекрасным и сказочным майским утром они полегоньку спустились к Суру. И вот здесь Дору встретил старых друзей.

Они сидели на солнечном склоне, грели пионовый чай, болтали и смотрели вниз, на долину. Появление Норы оживило беседу: все сразу вспомнили о том, как опасны горы в тех местах, где они проходили, и как лихо они одолели преграды. Словно на великанов из сказки, глядела на них Норика; они предложили ей рому, она разрумянилась и снова пригрелась на груди у Дору. А он бережно уложил ее спать. Перед тем как уснуть, она подумала, что покорять великанов несложно. Стоит только захотеть… Нора проснулась поздно, после полудня, с уверенностью в том, что все уже у ее ног. Они разожгли костер, приготовили мамалыгу, барашка на вертеле. Дору отправился в Себеш за пивом (почему именно он?). Она сидела у огня, накрывшись овчинным тулупом. Душа наполнялась предчувствием беды (будь что будет!).

В конце концов вечер удался. И выпили, и песни попели под гитару, и даже соленые шутки вовсю отпускали. Огромные звезды молча взирали из ночи. Уже засыпая, Нора снова взглянула на них с беспокойством. Кто-то сжал ее руку (но это был не Дору), и она, как во сне, ответила… После еще одного дневного перехода они наконец добрались до Быркачу. Спутники Дору отчасти сменились в дороге… И опять повторилось все, как вчера, но зато для него, для Дору, она выстирала рубашку. Так что это была первая проза большой любви. На Негое они снова ели консервы. Казалось, что Дору слегка не в духе. Почти что неделю они были в пути, пока не добрались до Плаю-Фои по дороге в Брашов. Больше уже ничего особенного не произошло. Только в Подрагу, когда Нора хотела постирать Дору носки, он не разрешил. Она настаивала. И он опять отказался. Она хотела вырвать носки у него из рук, и тогда он бросил их в пропасть. Нора заплакала горько, навзрыд, как ребенок…

— Хорошо бы найти для тебя работу, — сказал Дору в утро отъезда из Плаю. — Мы должны серьезно подумать о средствах к существованию.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В магазине «Садовяну» продавщица Нора день за днем ждала с надеждой весточки от Дору… Как-то раз, когда в продаже детективы были и народ кругом толпился, а по стеклам плыли, молча плыли дождевые грустные потоки, у прилавка появился бородач высокий. И тотчас в груди у Норы сердце онемело: это был приятель Дору — звали его Нелу. Он глядел на продавщицу Нору, грея руки, и никак не мог решиться рассказать о друге. Кашлял, мялся и… решился: «Слушай, Нора, знаешь, я считаю, что напрасно ты переживаешь… Откровенно говоря, выглядишь ты броско, и мне нравится твоя новая прическа…»

В час закрытия опять же появился Нелу и сказал, что, мол, с ночлегом нынче плохо дело. Как там дело обстояло — плохо, хорошо ли, — девушка не представляла: до сих пор в Брашове новых завести друзей Нора не успела, — и тогда она к себе пригласила Нелу. Он смеялся без конца и глядел с ухмылкой, а у самого крыльца вдруг достал бутылку.

Небо в тучах за окном застилалось тьмою, Нелу, сидя за столом, наливал спиртное. Он о чем-то говорил (Нора не слыхала) и постукивал слегка ногтем по бокалу. Говорил и повторял: «Дору не мужчина. Я давно об этом знал, в этом вся причина! Ты его забудь теперь — это все пустое, ведь тебя, ты мне поверь, Дору недостоин!»…

И не выдержав, она бросилась на койку и, как в первый раз, в горах, зарыдала горько. Слезы тихо разбегались среди скал отвесных и в кристаллы превращались, повисая в безднах горных трещин и расселин тягостно и хмуро, растекаясь по постели из овчинной шкуры… Сколько можно выносить этот запах книжный, по холодным лужам плыть в этот дождь облыжный?..

Она вытерла глаза, на ноги вскочила, и вбежала на балкон, и рванула с силой дверь загона, где в углу лань ждала рассвета, словно чувствуя, как миг наступает этот… Колья ссыпались на пол, будто хлопья снега, и в прыжке высоком лань устремилась в небо. И в последний раз ее увидала Нора — тень скользнула в небесах и умчалась в горы. Нора вышла на балкон слушать, как в ущелье ветер вскидывал смычок над виолончелью.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Давно «буржуйка» погасла у нее, в корыте осталось нетронутым белье… Но это, как говорится, совсем не беда — полгода она остается одна, наедине с собою, у озера Быля: времени для стирки у нее в изобилии. А сейчас — лучше просто стоять и слушать, как сумерки звучат все глуше и глуше…

Наутро полковник стремительной походкой поднялся к домику на склоне. Он хотел увидеть лань, живущую в загоне. Но ему это не удалось…

Перевод А. Вулыха.

Примечания

1

Где мне найти оператора для карманного калькулятора (англ.).

2

Котрочень — старый район Бухареста.

3

Дорожная лихорадка (нем.).

4

Аба — грубая шерстяная ткань.

5

Лучиан Блага (1895—1961) — румынский поэт, драматург и философ.

6

Малина — женское имя и название болгарского ликера. — Прим. автора.

7

Рахова — один из районов Бухареста.

8

Вальтер Гизекинг (1895—1956) — немецкий пианист.

9

Книга современного румынского литературоведа Эуджена Симиона, с которым автор полемизирует.

10

Херберт Л. Лоттманн и Дж. Пэнтер — современные американские критики.

11

Теодор Паллади (1871—1956) — румынский живописец. Андреа Палладио (1508—1580) — итальянский архитектор эпохи Возрождения.

12

Отторино Респиги (1879—1936) — итальянский композитор, неоклассик.

13

Ханс Магнус Энценсбергер (род. в 1929 г.) — современный писатель ФРГ.

14

«Образы» — сочинение Клода Дебюсси. Дезире Энгельбрехт (1880—1965) — французский дирижер. Андрейашу — газовое месторождение в Румынии.

15

Истинное наслаждение (англ.).

16

Здесь: к отсутствующему (лат.).

17

Сладкая жизнь; букв.: жизнь в розовом свете (франц.).

18

Нене — уважительное обращение к старшему.

19

Имеется в виду знаменитый фольклорный сюжет о мастере Маноле.

20

Женни имеет в виду автора баллады.

Content

Как зовут четверку «Битлз»?

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

КАК ЗОВУТ ЧЕТВЕРКУ «БИТЛЗ»?

СКАЗКА О БЕЛОМ АРАПЕ

ВЕЧЕР ПРОТЕУСА В.

I

II

III

ЧИНОВНИК И КАСАТКА

ГОРОД БАШЕН ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ

ЭУДЖЕН УРИКАРУ

ОБРАЗЫ ВЛАДИИ

I. ВИЛЛА «КАТЕРИНА»

II. ТРАНСПОРТ

III. VANESSA LIGATA

IV. ОХОТА

БЕДРОС ХОРАСАНДЖАН

ЛОМТИК СЛОЕНОГО УТРА В МАКОНДО

ИСХОД КАНИКУЛ

ДОЛЖНА ЖЕ БЫТЬ ХОТЬ КАКАЯ-ТО ЛОГИКА

МАЛИНА

УТРО МИОРИЦЫ

МЫ ЗАПЛАТИМ

СОГЛАСНО ДОГОВОРУ, ул. ЭДГАРА КИНЕ, № 8

НО РАНЫ ЗАТЯНУЛИСЬ…

РИХАРД ВАГНЕР В ОДНОМ ОТЕЛЕ, ДАЛЕКО

АРОМАТНОЕ ВИНО

ПУСТЫННАЯ РАВНИНА СО ВТОРОЙ КНИЖНОЙ ПОЛКИ

ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА НА СКАМЕЙКЕ

ПОЧТИ КАК У ШЕКСПИРА

КРИСТИАН ТЕОДОРЕСКУ

ДВЕНАДЦАТИЧАСОВОЙ ПОЕЗД

ПЕЙЗАЖ НА СТЕНЕ (Страницы из дневника Мины П.)

НАБЛЮДЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТСТАВНОГО ШТАБС-КАПИТАНА

МИРЧА НЕДЕЛЧУ

ЖЕННИ, ИЛИ БАЛЛАДА О ПРЕКРАСНОЙ КАНЦЕЛЯРИСТКЕ

ИГРА В ПОДПОЛЬНОЕ ТАКСИ

НОРА, ИЛИ БАЛЛАДА О БОГИНЕ ГОРНОГО ОЗЕРА

Примечания