Шайтан-гора

МЕДВЕЖИЙ КОГОТЬ

К югу от поселка Морж, на пустынном морском берегу, высится одинокая скала. По древнему преданию, здесь когда-то вышел из воды злой дух Моря и вступил в смертельную битву с Медвежьим богом. В жестокой схватке злой дух потерпел поражение и ушел в морскую пучину, а на месте побоища осталась эта скала, названная старыми людьми Медвежьим когтем.

Западная часть Медвежьего когтя глубоко подмыта и угрожающе нависла над водой. Отвесные кручи, постоянно дующие ветры делают ее неприступной даже для чаек.

Восточная — полого смыкается с берегом двумя похожими на звериные лапы гребнями, и кажется, что гибнущая скала уцепилась мертвой хваткой за родимый берег, чтобы не быть унесенной в море. А дальше на многие десятки километров раскинулись равнины тундры. Редкие гости здесь даже песцы, а еще реже — человек. Но он здесь бывает.

* * *

…Разъездной агент почтового отделения Андрей Степанович Глухов долго рассматривал следы на снегу. Они были глубоки и уже затвердели от мороза. Неизвестный человек прошел свыше трех часов назад, сразу после снегопада, и что было самым странным, человек шел без лыж…

Человеческий след в безлюдной пустыне! Он пересек путь собачьей упряжке. Почему неизвестный идет без лыж? И почему идет в сторону моря, куда в это время года не заходят даже волки? Глухов искал ответа на эти вопросы, ответ был один: человек заблудился и терпит бедствие. Об этом говорит извилистая строчка его следов, длинные полосы, указывающие на то, что местами он полз по снегу.

Большой косматый пес — вожак собачьей упряжки — ткнулся заиндевелой мордой в колени и отрывисто залаял. Он точно предостерегал:

«Спеши, хозяин!» Но Андрей Степанович медлил: с юго-востока на тундру надвигались темно-голубые тучи, низкие и грозные. Порывы ветра шевелили снег на верхушках сугробов. Начиналась поземка — предвестница пурги.

До поселка Морж, куда он ехал, еще три дня пути и от пурги ему все равно не уйти, но в нескольких километрах есть почтовый пост. Это избушка, сложенная из местных пород, способная защищать от ветра и холода. Там есть дрова и запас продовольствия.

Андрей Степанович возвращался в поселок налегке, после того, как развез почту по отдаленным стойбищам колхозников-оленеводов. После такой поездки полагался недельный отдых, и Глухов частенько задерживался погостить на день-два у гостеприимного Ывки — его старого приятеля. Но на этот раз Ывка с женой повезли детей в школу, и в их яранге осталась одна глухонемая Шарума.

Собаки скулили и с беспокойством посматривали на хозяина, а у того перед глазами… тяжело полз человек. Он медленно двигал руками, тянул непослушные ноги и во время остановок тоскливо смотрел в снежную даль.

— Вперед, Бурый!

Собаки сильно рванули потяг, из-под окованных полозьев облаком взвился снег. Андрей Степанович повернул упряжку по следу неизвестного человека.

Ветер все крепчал, все ближе подползали косматые, точно покрытые собачьей шерстью, тучи. Бурый все чаще поворачивал голову и норовил свернуть в сторону. Впереди проступила темная полоса, оттуда доносился глухой шум. Это было море. К нему тянулись следы человека, и туда же стремительно мчалась упряжка собак. Непреодолимое желание спасти неизвестного было у Андрея Степановича так велико, что его не останавливала ни приближающаяся пурга, ни таящиеся в ней опасности. След становился все более слабым. Все чаще приходилось останавливаться, чтобы по едва заметным неровностям выбрать правильное направление. В одну из таких остановок Глухов оглянулся. Следом за ними двигалась похожая на океанскую волну сплошная стена темно-голубого снега. Таких грозных явлений в природе Андрей Степанович еще никогда не встречал. Собаки точно взбесились, они грызлись друг с другом, путали упряжь и на удары бича отвечали свирепым рычанием. Стоило большого труда выровнять их в одну линию. Это были животные, родившиеся на Севере, хорошо знакомые с его нравами, и они знали, что нельзя в такую погоду находиться на равнине. Нужно немедленно искать убежища или зарываться в снег. След человека окончательно затерялся.

Андрей Степанович тревожно осмотрелся. Он находился на берегу моря. Высокий обрывистый берег крутыми уступами падал в бушующие волны. Немного левее высилась скала с острой, точно коготь, вершиной. Это последнее, что Глухов успел заметить. Неистовый ураган опрокинул и его, и собак.

Силы покидали почтальона, когда после долгих поисков ему удалось наткнуться на глубокую щель между двумя останцами. Он ползком забрался в щель. Это оказалась небольшая пещерка, надежно укрытая от ветра и снега. Какая удача! В изнеможении он лежал не в силах пошевельнуться. Мучительно хотелось спать, но тревожно билась одна и та же мысль:

«Уснуть — значит — навсегда! Н-нав-сегда». Он хотел зевнуть, но не смог. Казалось, кто-то с силой сдавил ему челюсти. Сбросив верхонки, он ощупал лицо. На усах и бороде образовалась толстая корка льда, она не давала открыть рта. Открыв глаза, он еще раз осмотрелся. В пещерке царил полумрак, над головой трещал промерзлый гранит. И все-таки, какое счастье, что у него есть убежище. Он поднялся на ноги и, качаясь от слабости, выбрался наружу. Сразу же обрушился ураганный ветер. Это был даже не ветер, а какая-то упругая, плотная масса, она валила с ног, забиралась под одежду, сквозь каждый шов. Раскопав зарывшихся в снег собак, Глухов поочередно втащил их в укрытие. Они визжали, но не особенно протестовали. От девяти собак осталось четыре. Остальные исчезли, исчез и вожак Бурый.

Пропажа Бурого очень огорчила Андрея Степановича. Хотя пес был у него недавно, он успел к нему привязаться, как к хорошему другу.

Осмотрев ремни, Глухов убедился, что их перегрызли острые собачьи зубы. О том, что Бурый мог удрать, он не допускал и мысли. Вероятнее всего, пес погнался за обезумевшей сворой и сейчас где-нибудь отлёживается в снегу. Остальные четыре собаки не убежали только потому, что были последними в упряжке, и старый почтальон, опытный в такого рода вещах, успел их подтащить за потяг. Оставалось втащить в укрытие нарты, но проход оказался слишком узким. Тогда Глухов перенес мешки из-под почты, постель, харчи и небольшую вязанку дров. Только сейчас он почувствовал, что сильно замерз. Ветер пронизывал все три слоя меха кухлянки и добирался до шерстяного белья. «Пожалуй, все пятьдесят», — определил он температуру.

Запасов муки и консервов было на четыре дня. При необходимости их можно растянуть. Но чем кормить собак? Где-то утерян мешок с юколой. «Если пурга затянется, придется пристрелить Желтоухую», — решил он. Андрею Степановичу стало тоскливо. На Медвежьем когте его никто и никогда не станет искать. Может быть, допущена ошибка? Не надо было искать неизвестного? Отчаянная попытка спасти этого человека не увенчалась успехом, но зато совесть спокойна. Для его спасения было сделано всевозможное. Суровый закон Севера гласил: никогда не проходи мимо попавшего в беду. Андрей Степанович вытащил из вязанки одно полено и отколол от него длинную лучину. Вскоре она превратилась в кучку мелко наколотых щепочек, не толще спички. Никелированный закопченный чайник висел на толстом ремне. Под его днищем пылал маленький, но бойкий огонек. Вскоре из-под крышки вырвалась струя пара. Тогда почтальон развернул поклажу и достал банку консервов, чуть помедлив вскрыл ее и разделил на пять частей. Собаки жадными глазами смотрели на пищу и тихонько повизгивали. Быть может, в их памяти возникали картины, когда рука человека щедро бросала целые куски оленины или жирной трески… Тревожен сон человека, если его окружает неизвестность и подстерегает извечный враг всего живого — холод.

Проснулся Андрей Степанович от того, что одна из собак глухо заворчала. «Во сне», — подумал он и перевернулся на другой бок. Но собака снова заворчала, и он узнал голос Желтоухой. Что-то беспокоило чуткое животное. Андрей Степанович высвободил из-под одежды ухо и прислушался. По-прежнему завывал ветер, с прежней яростью море нападало на скалистый берег. Почтальон выбрался из спального мешка и подошел к выходу. Здесь уже образовался целый сугроб. Может быть, где-то поблизости плутает отбившийся от стада сакжой, а возможно пожаловал в гости сам хозяин — медведь. Но в такую погоду белый отшельник предпочитает отлеживаться, разве, что сильный голод принудит искать пищу. Встреча будет не из приятных. Мощным клыкам и когтям полярного хищника он может противопоставить только наган и личное мужество пожилого человека — оружие явно недостаточное. Собаки рычали все громче, и Глухов вытащил револьвер. Внезапно на выходе появился силуэт крупного зверя. Андрей Степанович вскинул оружие, но в самое последнее мгновение отвел руку в сторону. Пуля с грохотом умчалась в снежную пыль. Он узнал Бурого.

— Ах ты, старый бродяга! Где тебя носила нелегкая, я ведь чуть не того… Ну, где ты шлялся, а?

Бурый, точно поняв вопрос хозяина, громко залаял и, покружившись на месте, что всегда было признаком, необычайного возбуждения, поднял с земли какой-то предмет. Глухов зажег электрический фонарь. В зубах у пса оказался моток тряпок.

Спустя несколько минут Андрей Степанович держал в руках кусок измятой клеенки и складной металлический стаканчик, какие обычно можно встретить у путешественников. В стаканчике находились туго набитые тряпки, на самом дне лежала записка. Почерк был коряв и неразборчив, и стоило немалого труда прочесть, что было записано на клочке бумаги. Вот что он прочел:

«Всем, кто найдет это письмо!

В моем кармане чрезвычайно важные документы. Срочно доставьте их в институт академика Гладышева. Начальник геологической партии А. Ду»…

…Ветер бил с такой всесокрушающей силой, что не было никакой возможности держаться на ногах. Он швырял в человека тучи ледяных стрел, они прокалывали одежду, впивались в тело.

Андрей Степанович полз, плотно прижавшись к гребню скалы. Все его усилия были направлены на то, чтобы удержаться на этом клочке земли, не быть сброшенным с многометровой высоты туда, где метались истекающие пеной волны. На его глазах вдруг бесшумно оторвался целый наст снега и косо умчался вниз. Ветер заглушил грохот падения. Рядом с Андреем Степановичем также медленно полз Бурый. Пес часто останавливался и прятал морду в снег или щель. Тогда они отдыхали. Но вот Бурый миновал самое опасное место. Здесь оказалась небольшая площадка, одно из самых высоких мест Медвежьего когтя. Она была открыта со всех сторон. У самого края площадки Андрей Степанович увидел бамбуковый шест с развевающейся тряпкой. Шест стоял, точно флаг, у его основания болтался порванный ремень. Вдруг пес с рычанием принялся разгребать лапами небольшой сугроб. Андрей Степанович изо всех сил помогал ему. Вскоре показались человеческие ноги, обернутые кусками одеял.

Андрей Степанович взволнованно перечитал письмо. Летом к Холодной ушла экспедиция Академии наук. С тех пор о ней ничего не было известно. Неоднократные поиски не дали никаких результатов. Экспедиция считалась погибшей.

…Пришлось израсходовать почти все дрова, так как Андрей Степанович развел большой костер. Он растирал найденного человека снегом, спиртом, меховой рукавицей, делал ему искусственное дыхание. У незнакомца были отморожены руки, ноги, тело стало жестким и неподатливым, но жизнь еще теплилась в нем. Прошло много времени, пока тот шевельнулся, веки его дрогнули, появилось заметное дыхание. Руки Андрея Степановича тряслись, он был весь покрыт едким потом, но что все это значило по сравнению с тем, что ему удалось совершить! Отдохнув, он рассмотрел спасенного. Это был уже немолодой мужчина с мужественным лицом. Остро выпирающие скулы и тонкая прозрачная кожа говорили о перенесенных лишениях. Одежда его состояла из кусков одеял, обрывков шерстяных свитеров, кое-как скрепленных булавками, тесемками. Единственная теплая вещь — меховая куртка вся была изрезана длинными полосами, так что осталась одна ватная подкладка. Это были страшные следы голода. Дубовой ел кожу. При нем оказались две спички, нож без черенка и дневник. При свете потухающего костра Андрей Степанович просмотрел дневник. Между первыми чистыми страницами оказалась сложенная в несколько раз карта, дальше шли записи. Четкий разборчивый почерк постепенно сменялся неровными прыгающими строчками. Под конец ничего нельзя было разобрать. Он стал читать наугад:

«…Пласт руды залегает севернее пика Тортогуш, но подступы к нему сильно затруднены. С одной стороны — Четырьмя Братьями, с другой — самим пиком. Проход есть через Лауцкое ущелье, у истоков реки Холодной. Все это я укажу на карте».

Глухов знал, что такое Тортогуш. Это дикая неисследованная область в глубине Большого Шантара. Там протекает загадочная река Холодная. Несколько экспедиций геологов пытались ее исследовать, но неудачно. Одни погибли или пропали без вести, другие, обессиленные борьбой с непроходимыми перевалами, вернулись, так и не достигнув цели. Страшное место. Начальник партии пришел оттуда. Это около пятисот километров по необитаемой тундре.

Глухову захотелось посмотреть карту, купленную такой дорогой ценой. Карта оказалась небольшая, и когда он развернул ее, оттуда выпала фотография. Она была наклеена на старинный тисненный золотом картон, уже потемневший от времени. На фотографии была изображена молодая девушка, с длинными, небрежно разбросанными волосами. Что-то странно знакомое почудилось в ее больших доверчивых глазах, в непринужденном наклоне головы. Девушка слегка улыбалась, и в самой этой улыбке было что-то до боли знакомое.

Смущенный и взволнованный, он не стал даже просматривать карту. Старая фотография властно тянула к себе. Чем-то далеким и грустным веяло от нее. Он перевернул фотографию. На ней была какая-то надпись, и, чтобы ее разобрать, пришлось бросить в костер полено. Выцветшие чернильные строки были подновлены химическим карандашом:

«Антону от бесконечно любящей Веры. 1919 год».

— Вот, где нам довелось встретиться, дорогие, — прошептал он с тоскою.

…Дождь идет пятые сутки. Это первый весенний дождь, молодой и еще не окрепший. Он идет с перерывами, то мелкой просыпью, так, что и не угадаешь, дождь это или туман, то хлынет ливнем, как из ведра.

Дни стоят теплые, радоваться бы доброму вестнику урожая, но люди проклинают его. Они лежат прямо на земле, едва пробудившейся от зимнего сна. Шестой день они находятся в этом лесу, обложенные со всех сторон непроходимыми топкими болотами да плотными заставами колчаковцев. Развести бы костер, веселый, трескучий, да разве будет что гореть в этакой сыромани. К тому же приказ…

Вечер. То в одном, то в другом месте поднимаются фигуры людей, начинают неистово размахивать руками, плясать. Зябко.

Со всех сторон обступили небольшую полянку могучие уральские ели. Иногда, точно вздохнув, они отряхиваются от капель, повиснувших на ветвях, и тогда люди плотнее кутаются в шинели, зипуны. Хоть бы ветер проклятый не озоровал. Впереди ночь, сырая и трудная. Падая от усталости, сгибаясь в три погибели, они будут таскать на болото хворост, ломать его голыми руками. Нет ни пил, ни одного топора — все брошено во время отступления. Пройти можно только через Журавлиное болото, там нет вражеских дозоров. Но путь еще далек. За пять дней проложили метров пятьсот, осталось столько же.

Утро тоже не принесет радости. Колчаковцы снова пойдут в наступление (которое уже по счету), но на этот раз, кажется, в последний раз. Патронов нет. Наши бойцы будут драться штыками и прикладами, с неистовой злобой и ненавистью, с мужеством обреченных.

В покривившейся лесничьей избушке сквозь закрытые щелистые ставни пробивается мутный свет. В просторной горнице две лавки, стол из неотесанных жердин, в пыльном углу хмурый Никола-угодник. На лавках, на полу, на столе лежат раненые. Теснота — не повернуться. Две бабы с измученными лицами снимают жесткие от коростин бинты с груди дюжего кузнеца. Тот скрипит зубами, будто огурцы кусает. — Полегче вы, гривастые!

В чуланчике тоже свет — там идет заседание штаба. Оно немноголюдно: командир партизанского отряда Антон Лазаревич Дубовой «Дубок», как зовут его партизаны, молодой безусый великан да начальник штаба Яков Назарович Бережной, человек преклонного возраста. В углу, на перевернутой бочке, сидит молодая женщина с бледным красивым лицом. На ней модное, но видавшее виды пальто, на тонких ногах здоровенные сапоги, оба глядят носками в одну сторону. Она сворачивает в клубочки полотняные тряпочки, стиранные и ветхие. От них исходит запах карболки.

— Хлеба осталось пять буханок да фунтов тридцать конины, не больно-то густо для восьми десятков ртов, крышка, — докладывает Яков Назарович.

— Да что ты заладил: крышка да буханка, буханка да рты. Какой ты к черту начальник штаба! Посчитай лучше, сколько патронов осталось.

— Это верно. Начальник я неважнецкий, всю науку в поповском свинарнике проходил. А патронов у нас осталось четыре у тебя, да три у меня, всего семь. Так-то, командир!

— Может, из ребят у кого?

— Всех обошел: у Терентия одна граната осталась. Он ее уже три раза кидал, а она не рвется проклятая. Обозлился парень не шутя, как потемнеет, так и ползет ее разыскивать.

— Ну вот что, Яков Назарович. Если у Гремячего лога еще с полчаса будет спокойно, значит, проскочил Шемяга. Если нет — сам пойду.

— Отряд бросаешь?..

Дубок поднимается на ноги и меняется в лице. Он и впрямь под стать своему имени. Высокий да ладный с широко расставленными ногами и крепкой шеей, он походит на молодой дубок, еще не окрепший, но уже прочно вставший на землю.

— И ты мог подумать, Яков?..

— Садись, командир! Не так ты понял меня. И никуда ты не пойдешь! Люди верят в тебя, и ты уж будь с ними, командир; не имеешь такого права оставлять свой отряд. Понял?

Снаружи раздастся топот, со скрипом приоткрывается дверь в чуланчик, и втискивается боец в мокром ватнике. От его присутствия становится совсем тесно.

— Товарищ командир, у Гремячего дюже палят, — докладывает он.

Дубок молча опускает голову, потом тянется к шапке. Все так же молча обнажают головы. Женщина тоже встает и печально смотрит на командира.

— Вечная слава герою…

— Как думаешь, Яков, если послать Прохора Кожемяку, ловкий парень, — говорит Дубок, когда ушел боец и прошла тягостная минута.

— Не подойдет, командир. Ловкий да не сурьезный, озорства много. Может ты м-меня пошлешь… — предлагает начальник штаба неуверенным голосом.

— Здоров живешь! А ногу ты займешь у кого что ли?

Яков Назарович хмуро смотрит на толстую деревяшку, и кончики усов его обвисают.

— Я с японской на этом комельке прыгаю, пообвык, да и комплекция моя дюже не примечательная. Авось проскочу…

— Комплекцию твою на карточках пропечатали так, что каждая собака в кармане ее носит, да к людям принюхивается. Поди-ка лучше посты проверь.

— Жалко мне ребят, — выдыхает Яков Назарович, — до смерти жалко, ить на верную погибель посылаем. Чертов Каппель, как обложил, носа не высунешь.

— Эх, Яков!

Они молчат. Один молодой, безусый, второй седой бровастый, оба думают трудную думу.

— Пойду покличу Семку Спирина, кажись, подходящий парень. Потолкуем… — тихо говорит Яков Назарович и поднимается из-за зарядного ящика, который заменяет им стол.

— Заодно выставь бойца возле трех сосен, как бы не того… Выдай ему один патрон.

Начальник штаба уходит. Слышится гулкий стук деревяшки.

— Вера!

Женщина откладывает клубочки и подходит к Дубку. Глаза у нее синие и печальные.

— Ты устала, Вера?

— Нет, милый. Взгрустнулось. Почему-то вспомнила дом, маму. В оранжерее у меня хорошенькая обезьянка жила — брат привез из последнего плавания. Такое нежное трогательное существо. Страшно любила шоколад с молоком. Шоколад, какая в-вкусная вещь…

— Не думай об этом, родная. Прошлого не вернешь. А я сейчас прикажу паек выдать. Хочешь?..

— Я сама ушла из прошлого.

— Знаю, Вера. Вот потому еще больше люблю тебя.

— А паек не вздумай выдавать, сам же приказал держать его в строжайшей неприкосновенности. Они там на земле лежат…

— А у меня, Веруня, от прошлого раза кусочек хлеба остался.

— Опять хочешь обмануть. Ну давай, коли остался, Вася Казаков уже поправляется. Ему необходимо питание…

— Славная, славная ты у меня!

— Скажи мне правду, Антоша, ты знаешь, я не малодушна. Это наша п-последняя ночь?

— Тебе единственной могу сказать. Немногие уйдут отсюда, если…

— …Не говори! Мне пора. Бинтов наготовила целую гору. Хорошо, ребята добрые, рубах не жалеют.

В дверь негромко стучат. Входит боец в заплатанной студенческой шинели, очень тесной, по-видимому, с чужого плеча. На ногах валенки, они разбухли от воды, стали лохматыми, как вывернутые рукава шубы. Одно мгновение боец смотрит на Веру, и та, смущенно отвернувшись, отходит в самый темный угол чуланчика. На ее бледных щеках вспыхивает какой-то странный румянец.

— Ты что, Глухов?

— Я знаю, товарищ командир. Кому-то нужно идти, пошлите меня.

В отряде Андрея Глухова знали, как человека отчаянной храбрости. Но в то же время было в нем что-то мальчишечье, нескладное, озорное, и это смущало Антона Лазаревича.

— Ну садись, Андрей. Благодарить тебя не буду. Потому не придумали еще люди подходящих слов для такого случая.

В сенцах слышен дробный стук деревяшки.

— Сейчас придет. Еще одного пошлем…

Дубок делает едва уловимый жест бровями, и Яков Назарович, вдруг поперхнувшись, кашляет.

— …Еще одного на пост выставил…

Начальник штаба подсаживается к ящику.

— Положение наше знаешь. Объяснять много не буду. Если сегодня ночью мы не уложим через болото гати, окажемся в очень трудном положении. Нужна, помощь. Получить ее мы сможем только от крестьян. Нужно пробраться в Камышовку — это самое близкое село. Там много верных людей. Пусть и старый и малый ломают жерди и идут к нам навстречу. Расстояние не слишком велико, если поднажмем, до свету управимся. Пусть начинают от Вороньего камня, перекликаться будем филином. Пробраться лучше всего между Щучьим и Скворцовкой, там глухомань, да и наряды у них не так густо стоят. А вообще думай сам, — голос Антона Лазаревича вдруг срывается и становится глухим, — у Грузовской балки двое слегли, у Запруд и Лесосеки — сразу шестеро, сегодня у Гремячего… но сегодня ночь особенная. И-иди, Андрюша!

Глухов пошарил под шинелью, достал наган. Пальцем отодвинул защелку, покрутил пустой барабан.

— Мне нужен один патрон.

Командир и начальник штаба незаметно переглянулись.

— Один патрон я тебе дам. Ну, не прощаюсь…

— Постой-ка! — Яков Назарович извлек из-за пазухи липкий кусочек ржаного хлеба, величиной со спичечный коробок. — Подкрепись в пути-то. Пойдем, я тебя провожу.

— Счастливо тебе утром встретиться с нами, — тихо говорит Вера, и губы ее слегка вздрагивают.

И снова молодой боец смотрит на женщину, и не понять никому из присутствующих, что сейчас он прощается не только с ними, но и со своей юностью. Хлопает дверь, и еще долго звенит старая литовка, висящая в углу.

— Человек ушел на подвиг, — как бы про себя говорит Дубок. Вера задумчиво смотрит на оплывающий огарок свечи и слушает, как плюхаются с крыши тяжелые капли дождя.

Нет! Не ради своего спасения пошел Глухов на подвиг. Четыре месяца назад ранило Андрея осколком гранаты в бою под Семеновкой. Он потерял много крови и пришлось недельки три проваляться в походном лазарете. И вот тогда обрушилась на него нежданно-негаданно непрошеная любовь. Лечила его, как и всех раненых, жена командира отряда, доктор Вера — маленькая стройная женщина с глубокими задумчивыми глазами. Была в этих глазах затаенная грусть и еще что-то, но такое волнующе близкое, что забилось сердце молодого бойца тревожными всплесками. Никогда не искал он с ней встреч, сторонился, если шла ему навстречу, ни разу даже не пытался заговорить и лишь об одном мечтал — быть снова раненым.

Очертя голову, с остановившимся от страха дыханием бросался он под губительный огонь вражеских пулеметов. Закрыв глаза, первым выскакивал на бруствер окопа, когда над цепью раздавался зычный голос командира: «А-а-така-а!» Но облетали его каппелевские пули, на другие головы падали отточенные клинки, и других уносили с поля боя на шинелях.

По вечерам седоусые ветераны отряда собирались где-нибудь под таким же седым кедром, крутили неизменные «козьи ножки», и кто-нибудь из них говорил как бы невзначай: «Андрюшка-то Глухой опять на офицера с пустым наганом полез. Шальной какой-то малец. И впрямь Глухой».

Никто не знал, почему бывший ученик слесаря из железнодорожных мастерских челябинского депо, робкий, застенчивый юноша, вдруг стал шальным и глухим. Не знала об этом и жена командира отряда. Но только с некоторых пор сама начала уступать дорогу, сторониться. Видно, заметила что-то. Чутко женское сердце на большую любовь.

Тяжкое время переживала страна. Голодная, обмороженная, обносившаяся Москва только что попрощалась с Яковом Свердловым. Весь Урал и Сибирь были захвачены Колчаком, на юге высаживались десанты интервентов. Вооруженные до зубов части генерала Каппеля разнюхали следы маленького партизанского отряда и, как гончие, шли за ним по пятам.

…В этот вечер Андрею Глухову было особенно тоскливо. Днем каппелевцы шесть раз бросались в атаку на партизан, и каждая из них заканчивалась рукопашным боем. Берегли патроны. Прошлой ночью Андрей почти не спал (подносил хворост на болото) и сейчас едва стоял на ногах. Но особенно его удручало, что он второй день не видел Веры. «Не заболела ли», — мучительно размышлял он. Привык видеть ее каждый день, и это стало уже необходимостью. Долго не осмеливался, но все-таки подошел к закрытым ставням. В щель увидел перевернутый ящик из-под снарядов. На нем деревянная кобура от маузера, вся потертая, с трещинкой. Тяжело опершись на локти, сидит командир, Рядом с ним Вера. Они негромко разговаривают.

«…Это наша последняя ночь? Немногие уйдут отсюда…», — услышал он обрывки разговора и сразу же отошел, устыдившись, что подслушал чужие слова. Но эти-то слова больше всего и поразили его. Значит, это правда. Значит, завтра не будет и ее.

Андрей Глухов постучал в дверь.

…Дождь на время притих. В прорехи рваных облаков выглянули первые звезды. У одного облачка поджелтилась каемка, там пряталась луна. В лесу будто кто ворошит травы. Капель. Вскрикнула хищная ночная птица, со стороны болота ей зловеще проскрипело в ответ: ск-р-р, ск-р-р.

Андрей лежал под вздувшимися корнями поваленной осенним ветровалом ели и старался что-либо рассмотреть впереди. Щека прижалась к тонкой былинке. Пожевал былинку, выплюнул. Горько. Больше часа прошло, как он ушел из отряда.

Где-то здесь, рядом, притаились враги. Они лежат, не шевелясь, выставив в темноту холодные жала штыков. Их не сразу заметишь, а когда заметишь, будет поздно… Позади него тоже лежат люди и тоже слушают: не загремят ли выстрелы. От этого сейчас многое, ох, как многое зависит.

Андрей приподнялся, наметил черную колонну дерева, смутно проступающую впереди. Пробежал так, что закололо под ложечкой. Благо шум падающих капель глушит его шаги. На этот раз он оказался под толстой елью и, прижавшись к шершавому стволу, начал высматривать новую цель. Впереди, кажется, куст и там светлее. Наверное, поляна. Ее нужно обойти, но очень уж заманчива мысль махнуть напрямую. Сейчас не больше девяти, значит, до рассвета все можно успеть. Еще час до Камышовки, там каппелевцев нет. Дорога туда глухая, забытая, он не раз ходил по ней за хлебом и картошкой для партизан. Эх, картошка с ржаным хлебом. Да есть ли что-нибудь на свете вкуснее этакой благодати…

Скорей бы река, что ли…

Когда Андрей добрался до куста, то за ним действительно оказалась полянка, уютно лежащая между высокими деревьями. И тут впервые у Андрея шевельнулся страх. Было в этой полянке что-то подозрительно тихое. Андрей прилег и отполз в сторону. Здесь было темнее — стояло дерево с широкими нижними ветками. Когда поднялся, к нему кто-то прикоснулся… Он едва сдержался, чтоб не закричать. Перед ним слегка покачивались босые ноги повешенного. Забыв обо всем, Андрей отпрянул назад и повалился на землю с неистово колотящимся сердцем. Лежал и шептал самому себе: «Дурень, мертвеца испугался. Мало их на свете перевидал. Каждый день хороним…»

Вероятно, это был один из тех двух, что пытались здесь пройти вчера. «Если застава, то наверняка слышали, как я грохнулся», — думал Андрей, приложив ухо к земле. Где-то булькала вода, над головой метнулась бесшумная тень. Сова.

По-прежнему было тихо, и тревога улеглась. Набухший прошлогодний дерн заглушал все звуки. Дерево, от которого он шарахнулся, находилось в трех шагах, но он уже не боялся его. Шевельнулось чувство острого любопытства. Кто? Гриша Чепурной — веселый морячок: с Балтики, невесть какими судьбами попавший на Урал, или степенный Городенко, у которого в Камышовке осталась жена и пятеро детишек. Все же подходить к повешенному Андрей не стал. Боязно.

Поразмыслив, он решил идти напрямую, через поляну. Трава, хоть и прошлогодняя, но высокая. На открытом месте и врагов легче заметить. Не подкараулят где-нибудь под кустом. К тому же выигрывалось время, а это было самым важным.

Андрей прополз метров шестьдесят, когда услышал в стороне приглушенные голоса. Звякнула уздечка, сочно чавкнуло копыто, в темноте появились силуэты всадников. Их было человек двенадцать.

Андрей ящерицей скользнул за кустик вишняка и затаил дыхание.

— Пронеси, пронеси, — шептал он беззвучно.

Всадники сбились в кружок, о чем-то тихо посовещались и парами разъехались в разные стороны. Двое повернули прямо на Андрея.

Вскочить и бежать — верная гибель, но и лежать почти на виду нет сил. Сейчас они обратят внимание на странную кочку и…

Мысли Андрея заметались. Убить он сможет только одного. Перед глазами снова качнулись босые ноги… Пальцы до ломоты впились в рукоять нагана.

Всадники остановились в нескольких шагах.

— Да я в рукав, — сказал один из них. Оба наклонились друг к другу; светлячком вспыхнул огонек, осветив звездочки погон, лакированные ремни портупеи. Одна из лошадей фыркнула, учуяв Андрея. И тогда у прижавшегося к земле юноши родилось простое решение. Нужно отвлечь внимание врагов, бросить что-либо в сторону так, чтобы всадники повернулись на шум. Это нужно сделать сейчас же, пока они прикуривают. Не задумываясь, Андрей приподнялся и изо всей силы швырнул… свой наган. Получилось то, чего он сам не ожидал. В кустах, где упало оружие, грохнул выстрел. Видно, от удара о землю. Лошади вздыбились, едва не сбросив ничего не ожидавших седоков. Лес точно взорвался от грома выстрелов. Они звучали всюду, но только не впереди стремглав мчавшегося Андрея. Он подумал, что эта пальба, несомненно, вызовет тяжелое уныние в лагере партизан, но сейчас же успокоился. Скоро, скоро над болотами поплывет призывное уханье филина.

Андрей бежал до тех пор, пока не свалился в Грузовской балке. Ласковая земля подстелила ему, хотя и мокрую, но мягкую подушку, впитала кровь с исцарапанных рук, омыла их своей влагой, успокоила. Он лежал, сдерживая громкое биение сердца, потом встал и снова побежал, но уже, не торопясь, внимательно поглядывая по сторонам. Над лесом снова повисла предательская тишина. Видно, каппелевцы размышляли, что за странный выстрел прозвучал в их расположении.

Андрей осторожно раздвинул куст. Справа и слева узкой полосой тянулся просвет. Это была дорога на Камышовку. Он упал на нее, смеясь и всхлипывая. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и грязью.

— Вера, Вера, — шептал Андрей, и ночь вторила ему торжествующей песней: ск-р-р, ск-р-р…

…Дубовой открыл глаза.

— Где я? — чуть слышно спросил он.

— На Медвежьем когте.

— Что это?

— Место встречи старых знакомых.

Он не обратил внимания на слова Андрея Степановича и торопливо забормотал:

— Скорее в путь… важно спасти карту, любой ценой…

— Что случилось с вами, Антон Лазаревич?

— Все погибли… обвал в Лаутской пещере… главное карта и дневник… Поставь шест повыше, меня найдут… шест, так, чтобы виден издалека… любой ценой…

Он еще что-то говорил несвязное, неразборчивое. Это был бред. Страшный жар вдруг охватил Дубового, он метался в спальном мешке, кого-то звал, кому-то приказывал.

«Не иначе, как огневица», — с горечью определил Андрей Степанович. Так продолжалось несколько часов. Дубовой то затихал, то снова начинал метаться в тяжелом бреду. Надорванный организм отчаянно боролся со смертью. Андрей Степанович раскрошил таблетку аспирина и, разбавив в воде, влил больному в рот. Но ничто уже не могло спасти умирающего.

Вдруг Дубовой открыл глаза и сделал попытку приподняться.

Андрей Степанович бросился к нему.

— Говорите, говорите.

Дубовой силился что-то сказать, лицо его побагровело от страшного напряжения. Потом глаза медленно закрылись, тело обмякло.

Андрей Степанович бросил в костер последнее полено, включил электрический фонарь. Собаки, потревоженные светом, собрались возле хозяина. Яркий свет упал на лицо умирающего. В его глубоко запавших глазах появилась мутная слеза и, скатившись по небритой щеке, упала на грудь.

И тогда старый полярник, этот большой и суровый человек, тяжело, неумело заплакал…

* * *

Ранним морозным утром жители поселка Морж увидели странную процессию. Впереди двигался человек. Через его плечи была перекинута ременная петля, и на ней волочился спальный мешок. Следом, качаясь и приседая, шла собака. Через каждые несколько шагов человек и собака ложились в снег.

Люди подбежали и с ужасом смотрели на неизвестного. Он был невероятно худой, с белым отмороженным лицом. Когда его подняли, он застонал и указал на мешок. В мешке оказался человек, вероятно, давно умерший.

Живого человека и собаку поместили в местную больницу и вскоре опознали.

В один из приемных дней к хирургу подошел начальник местного почтового отделения.

— Скажите, доктор, — спросил он, — будет жить Глухов?

— Все зависит от организма, — уклончиво ответил хирург, — он страшно истощен. Меня интересует одна вещь… Разве на пути следования ваших связистов нет продовольственных пунктов?

— Есть, доктор. Но пост, вблизи которого находился Глухов, оказался разграбленным голодными медведями. Непрерывная четырехнедельная пурга — явление редкое.

Хирург снял очки и долго протирал совершенно чистые стекла.

— Этот человек, — заговорил он после продолжительной паузы, — имея ничтожный запас продовольствия, боролся за свою жизнь свыше тридцати дней. Последние три дня он ничего не ел, и это на пятидесятиградусном морозе… И все-таки, он пощадил свою последнюю собаку и зачем-то тащил на себе мертвеца. Никак не могу понять, почему он его не похоронил…

— Да, это странно. Вчера на самолете прилетели жена и сын геолога Дубового. Сын покойного получил направление работать у нас. Хочет продолжать дело отца, раскрыть все тайны реки Холодной. Он и мать очень просят устроить свидание с Глуховым.

— Я знаю, они уже приходили. Пришлось отказать. Недельки через две подумаем, а сейчас ни в коем случае. Малейшее беспокойство, и Глухов погибнет.

Когда начальник почтового отделения взялся за ручку двери, хирург остановил его.

— Мы тут решили сделать небольшую подписку, чтобы на этом… Медвежьем когте поставить продовольственный пункт. Не могли бы и вы…

— Напрасно вы это сделали, не посоветовавшись с нами. На Медвежьем когте уже есть продовольственный пункт.

* * *

Ранней весной Андрей Степанович прощался со своими товарищами. Он перешел на пенсию и улетал на юг. До самолета нужно было километров тридцать проехать на собаках. Со всеми он уже простился, и каждый сказал ему свое доброе напутственное слово. Собаки с нетерпением рыли лапами снег, старались сдвинуть пригвожденные к месту нарты и яростно лаяли. «Скорее, хозяин, разве ты не видишь, что мы уже готовы», — точно говорили собачьи глаза. К Андрею Степановичу вдруг торопливо подошла женщина в меховой шубе.

— Я еще раз хотела с вами проститься, Андрей Степанович, — заговорила она, и по ее сухим морщинистым щекам покатились скупые слезы.

— Не надо, Вера Николаевна, не надо! — Секунду Андрей Степанович колебался и полез в нагрудный карман. В руках у него появилась старинная фотография.

— Чуть не забыл… Она была у Антона Лазаревича.

Лицо женщины посветлело.

— Когда он уходил в экспедицию, то всегда брал ее с собой. Говорил, что это его талисман. Незабываемая молодость! Иногда мне кажется, Андрей Степанович, что я знаю вас давным-давно, и мне всегда приятно думать о вас…

Андрей Степанович смотрел на Веру Николаевну и старался проглотить жесткий комок в горле. В глазах женщины уже прочно поселилась грусть, но они по-прежнему будили в нем волнующие чувства, куда-то звали…

— Прощайте, Вера… Николаевна! Вперед, Бурый!

ШАЙТАН-ГОРА

Посвящаю сестре Кате

У самого горизонта повисло солнце. В его прямых, как стрела, лучах дымится ковыль, искрится извилистая речка. Набежавший с реки ветерок далеко разносит блеянье овец, лай собак, крики пастухов. В густых облаках пыли мчится табун лошадей. Кони скачут в степь. Но вот из-за пригорка на низкорослом степном коне вылетел всадник. Полы рваного чекменя, как крылья раненой птицы, хлопают за его спиной. Неистово крутя над головой арканом, он вырывается наперерез табуну, и огненно-рыжий вожак начинает сворачивать к реке. Весь табун устремляется за ним.

— Улю-лю-лю! — протяжно кричит всадник.

— Улю-лю-лю! Ра-ка-а-й! — отвечает ему голос.

Распаленный погоней пастух Ракай сдерживает нетерпеливого коня. К нему на серой кобылице подъезжает пастух Азналл.

— Тор-р! Каратай!

— У тебя конь, как ветер, — говорит Азналл, с восхищением посматривая на тонкие ноги Каратая.

— А если бы табун ускакал в степь? Опять искать до утра?

— Ваа-а! — восклицает Азналл, — таким жягетам, как мы, что стоит догнать табун. — И он с такой силой натягивает поводья, что серая кобылица, до этого спокойно стоявшая, взвивается на дыбы и оседает на задние ноги. — Тхы-ы, шайтан!

— Джуляр! — взволнованно говорит Ракай, — таким жягетам, как мы, что стоит отведать плети Иштубая? — и он сердито смотрит на Азналла. Каратай с места делает прыжок и мчится к реке. Азналл скачет за ним. Огромное стадо овец движется за пригорком, и тучи стоящей в воздухе пыли указывают их след. Табун перешел на ровную рысь, и Ракай, объехав его, успокаивается. Солнце уже закатилось. Скоро аул. И сердце Ракая прыгает, как тушканчик. Старая Нурхан накормит его вкусными лепешками на козьем молоке, он вдоволь напьется душистого кумыса, и, быть может… он снова увидит Зайтуну. Может быть, она, как и в прошлый раз, выйдет подоить кобылиц, а сама убежит в степь, где ее будет ждать Ракай. Они сядут в кустах сочного шаморта, и он опять ей будет говорить, что ее черные бархатные глаза можно сравнить только с глазами молодого барашка. Ракай счастлив и не хочется сейчас думать ему, что он самый бедный пастух в ауле.

Азналл едет рядом и поет песню, которую сам и сочинил.

«Если злой юлбасар нападет на меня, я убью его!

Потому что я жягет.

Если звонкий сундугач сложит крылья и умрет,

Я возьму курай и продолжу его песню,

Потому что я жягет…»

В ауле, посмеиваясь, называют Азналла великим поэтом. Пусть смеются. Ракай любит песни друга — в них всегда хорошие слова. И Ракаю тоже хочется петь, он начинает подтягивать:

— И хотя я храбрый жягет, нет у меня ничего, кроме худой кошмы и двух баранов… — поет Азналл.

«…А у меня еще барашек Зайтуна… — подпевает Ракай, —

Пусть она из знатного рода тарханов,

Хозяйка неба и степи…

Она любит бедного пастуха».

Светло на душе у Ракая.

Вдали показывается аул. Серые остроконечные верхушки юрт рассыпались у извивов тихой Кизилки. Ее берега густо поросли черемушником. Табун, не дожидаясь понукания пастухов, скачет к реке. Нужно спешить. Не любит старый Иштубай, когда не вовремя приходят его табуны. Каждые три дня велит он сгонять табуны в аул, и жягеты Иштубая пересчитывают коней, ведут счет новорожденным ягнятам. Давно уже поговаривают старики, что хочет Иштубай перекочевать в другие степи, туда, где живут кайсаки. Может, это и правда? Но не хочет Ракай уходить из родной степи, любит он ее.

…Старая Нурхан разъеденными от дыма глазами смотрела, как сын снял седло, заботливо вытер полой чекменя потные бока коня, а потом легонько хлопнул тыльной стороной ладони по крупу. Пусть пасется в степи. Степь начиналась сразу возле юрты.

— Да хранит тебя аллах… — прошептала Нурхан сухими бескровными губами. Над аулом звенело неумолчное блеянье овец, ржанье недоеных кобылиц, визгливые голоса женщин. В пыли грызлись из-за кости две рыжие собаки. Пузатые худоногие ребятишки таскали за хвост небольшого, насмерть перепуганного лисенка. Его как-то поймал в степи Ракай и подарил детям.

— Что будешь делать? — спросила Нурхан, когда Ракай выпил последнюю чашку кумыса. — Иштубай приходил за долгом. — Говорит, что если не отдашь, заберет все — и коня и овец.

— Разве Иштубай не обещал подождать до осени? Разве у него два языка?

— Я говорила… — пробормотала Нурхан, и седая голова ее низко опустилась. Ракай встал с кошмы.

— Отдать долг!.. — он тоскливо оглядел рваные кошмы и одеяла, старый потрескавшийся сундук с когда-то яркими, но уже давно поблекшими цветами. В нем хранилось все его богатство: бухарский кинжал — единственное наследство от отца, погибшего в зубах степных волков, когда Ракай был совсем маленький, почти новый чекмень, который он выменял два года назад у пастуха Кунгура на чернобурую лису, попавшую в капкан, и весь истлевший от времени колфак, его мать хранила как память о своей молодости.

— Я сам пойду к Иштубаю, — твердо проговорил Ракай и, приподняв край кошмы, вышел из юрты. У юрты Азналла несколько женщин сидели на корточках и, звеня медными монистами, перетирали на камнях зерна степной травы саис. Из них получалась горьковатая мука, но из нее можно готовить еду, когда кончается молоко у коз и наступают трудные дни. Старики Вахаб и Кунгур, растянув на кольях полуистлевшую сеть, перебирали ее дрожащими руками. Сегодня на ночь они перегородят тихую Кизилку, и утром в ауле будет рыба. Это хорошо. Ракай очень уважал этих стариков. Вахаб был высок и костист. Никто не знал, сколько зим он прожил в степи, но, вероятно, очень много, так как старая Нурхан говорила, что она только родилась, а у Вахаба умерла последняя дочь — старуха. И еще в ауле говорили, что в молодости Вахаб служил солдатом у белого царя, а потом охромел и навсегда вернулся в родную юрту.

Вахаб никогда не просил у людей еды, когда бывал голоден, и всегда делился с женщинами, если ему случалось подстрелить джейрана, наловить рыбы или просто заработать пищу. За это уважал его весь аул. Вахаб никогда не требовал благодарности, никогда сам никого не благодарил. Однажды он сказал Ракаю, что все люди — братья и должны поступать, как добрые родственники. Впрочем, здесь Ракая брало сомнение, хотя он и привык во всем слушаться старших.

Какой же ему брат Иштубай…

Кунгур был единственным сыном Вахаба, он тоже был стар и не помнил, сколько ему лет. В ауле говорили, что в молодости Кунгур был очень красивым жягетом, но не мог собрать калыма за невесту и так и остался на всю жизнь без семьи. Оба старика жили в юрте такой старой и дырявой, что даже собаки не подходили к ее порогу, так как знали, что в этом жилище еда не водится.

Ракай подошел к Вахабу и помог распутать обвязанные веревками камни, которые заменяли грузила. Старик посмотрел на него мутными глазами и промолчал. Ракай не спеша пересек аул и остановился возле богатой юрты, отделанной затейливым узором. Рядом стояли еще три таких же юрты, но с рисунком попроще. В них жили три жены Иштубая и его старший сын Акжегет. В крайней юрте жила красавица Зайтуна — единственная дочь богатого Иштубая. Ракай незаметно посмотрел в ту сторону, не покажется ли голова девушки, и, чуть помедлив, вошел в юрту Иштубая. Иштубай только что окончил вечернюю еду. Отдуваясь от чрезмерно жирного биш-бармака, он милостиво позволил облизывать свои засученные до плеч руки двум возившимся возле него щенкам.

— А, это ты, Ракай! — проговорил он, устало откидываясь на гору цветастых подушек. — Что скажешь?

— Да будет милостив к тебе аллах, достойный ага-Иштубай, — ответил Ракай, сложив руки на груди.

— Хвала аллаху! Что скажешь?

— Нурхан сказала, что ты оказал моей бедной юрте большую честь!

— Да, я был! И мой язык не любит повторять одни и те же слова. Ты должен мне с прошлой осени за овец, за кошмы, за пять туванов курта. Да поможет тебе аллах, и завтра утром ты принесешь долг. Мне чужого не нужно, отдай мое и иди с миром. — Иштубай закрыл глаза, и старая некрасивая Зирма стала убирать остатки еды с кошмы, незаметно пряча за пазуху куски лепешек.

— Но, позволь, достойный ага, мы договорились, что долг я верну осенью, всю весну я пас твоих коней, я уже отдал тебе трех ягнят, пять волчьих и две лисьи шкуры. Разве я не отдаю долг? Но Иштубай уже спал. Он громко храпел и чмокал губами. Один из щенков поднялся на задние лапы и начал торопливо слизывать жир на подбородке и губах бая. Ракай вышел из юрты.

Ночь уже наступила. Низко над степью играла звезда Чингиз-хана. Если скакать на коне долго-долго, не задерживаясь ни для еды, ни для сна, то можно доскакать до звезды. И тогда смелого жягета ждет счастливая жизнь и неисчислимые богатства. Так гласит старинное башкирское преданье. Но еще ни одному жягету не удалось доскакать до счастливой звезды.

Ракай пошел в степь и лег на траву.

Отдать долг Иштубаю? Но это значит остаться без юрты, без овец, без Каратая… А мать? Что будет с нею? Куда она преклонит старую голову?

— Ракай!

Юноша вздрогнул и поднял голову. В темноте к нему приблизилась легкая женская фигура, и он узнал самую молодую жену Иштубая — Амину.

«Что нужно этой женщине», — удивился Ракай. Иштубай взял ее из бедной семьи, когда ей не было еще и четырнадцати лет. Уже три года она живет в его юртах, носит богатую одежду, ест, какую хочет, еду. Наверно, Иштубай ее сильно любит, так как она командует всеми женами. В ауле говорят, что она злее голодной волчицы, что она забыла родную юрту и никогда не помогает беднякам. И еще говорят, что у нее сердце ночной лисицы. И, наверно, это правда. Зачем она так поздно ходит по степи одна? Разве это можно делать замужней женщине?

— О чем думает жягет? — тихо спросила Амина, присаживаясь на корточки возле лежащего Ракая. — Может быть, он хочет доскакать до счастливой звезды?.. Не трудись, Ракай, твоя звезда недалеко от тебя, и к ней не нужно скакать на измученном коне.

Ракай поднялся с земли. Ему вдруг стало не так тяжело.

— Амина, помоги мне увидеть мою звезду… — проговорил Ракай, тяжело дыша. Две тонкие, унизанные браслетами руки, как змеи, протянулись из темноты и обвились вокруг шеи Ракая. Гибкое женское тело прильнуло к нему.

— Мой хан… я здесь, бери свою звезду, ну…

Резким движением Ракай вырвался из объятий Амины.

— Что ты делаешь?

— Ты взял мое сердце, — торопливо заговорила Амина, — я давно люблю тебя, Ракай, еще тогда, когда только пришла в аул. Но я знаю, куда смотрят твои глаза, жягет… Брось ее, она никогда не будет варить тебе еду и стелить кошм!.. Возьми меня, я пойду за тобой, куда хочешь. Не отказывайся от меня, пожалей… — Амина вдруг опустилась на колени, и, обхватив ноги Ракая, прижалась к ним лицом.

— Что ты делаешь?

Ракай не на шутку был испуган поступком Амины. Он оттолкнул ее.

— Нет, нет! Не бросай меня! Если бы ты знал, как хочет Амина улететь из этих юрт… если бы ты знал…

Золотое и серебряное монисто колокольчиками звенели в ее косах.

— Встань, Амина! — решительно проговорил Ракай. — Амина, ты жена самого богатого человека в степи. Ты самая богатая женщина, но недаром говорят люди, что ты самая злая. Ты хочешь, чтобы меня забили кнутами, если чей-нибудь дурной глаз увидит нас с тобой…

— Я не такая, Ракай, нет, выслушай меня… — и молодая женщина снова потянулась к Ракаю. И снова юноша отстранился.

— Значит, ты не хочешь меня, — вдруг тихо проговорила Амина, — я знаю, кого ждет твое сердце, кого ищут твои руки… Ты дождешься ее, Ракай… — и Амина исчезла в темноте.

Ракай, спотыкаясь, побрел к реке. В траве сонно стрекотали кобылки, из-под ног испуганно метнулся потревоженный жаворонок и сразу же притих. Неподалеку жалобно свистел степной рябчик… Запахло черемухой. Ракай не заметил, как ноги сами принесли его на то место, где последний раз виделся с Зайтуной. «Как дальше жить?» — в отчаянии подумал Ракай и повалился в пахучую траву.

— Как дальше жить?..

«А разве ты один?»… — зашептал ему чей-то осторожный голос. Весь аул в долгах у Иштубая. От ночи до ночи люди работают и не могут расплатиться с проклятыми долгами. За что забили до смерти Бактимира? За то, что волки задрали в его отаре двадцать овец, а ведь старик всю жизнь работал на Иштубая и вырастил ему не одну тысячу овец. А Байсак? За что он умер такой страшной смертью? Кто украл у Иштубая его лучшего скакуна? Об этом знает только ночь и звезды. Но за коня ответил Байсак. Его привязали за ноги к хвосту лошади, и сам Иштубай скакал по степи, пока жеребец не свалился от усталости. За что такая жестокость? У кого искать защиты? Нурхан говорит, что только аллах может защитить, но Ракай даже в аллахе начал сомневаться. Больно несправедливый старик, ни о чем его не допросишься. Ракай потрогал землю, она была теплая и мягкая, как спина Каратая. Лежал, долго прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но ничто не нарушало тишины уснувшей степи. Где-то должен пастись Каратай. Надо бы посмотреть. При мысли, что он, быть может, в последний раз приласкает своего коня, грудь Ракая точно камень сдавил. С каким трудом он купил себе коня! Три лета и три зимы он не покладая рук трудился на богатых жягетов. Он залез в долги, чтобы прокормить Нурхан. Конь был чистых кровей, сильный и выносливый. Иштубай уже не раз посматривал на него и хвалил: «Якши жеребец, уй якши!»

Глухая злоба вдруг поднялась в душе Ракая. Ускакать в степь, пока он еще владеет своим конем, а там, что будет. Он и Зайтуну возьмет с собой, и поскачут они искать свое счастье. Можно сказать и Азналлу, он шибко хороший друг, болтать любит только, но это ничего, язык можно привязать. А Нурхан? Неужели он бросит ее на расправу Иштубаю? Да и Азналл тоже не бросит своих детей. И снова камень давит на грудь. Нет! Крепким арканом привязан юноша к родному аулу. Не вырваться ему из жадных рук Иштубая. И вдруг новая мысль ожгла Ракая. «А что, если убить Иштубая… сейчас ночь, зарезать его, как паршивую собаку. Тогда ни у кого не будет долгов, весь аул будет пить кумыс и плясать от радости». Но сильна защита Иштубая. Всю ночь не спят его верные жягеты. Прирежут!.. Да и что будет, если умрет Иштубай. У него есть сын Акжегетка, он потребует долги… Вот если бы их обоих, да еще всех богатых жягетов… но для этого нужно много людей. Всех пастухов собрать, тогда можно… И снова тоскливо становится Ракаю. Боятся пастухи Иштубая, шибко злой человек… — А ты попробуй, — шепчет Ракаю тот же голос. — Вот ты не боишься Иштубая, может, и другие не забоятся, надо слова такие найти, чтобы их уговорить.

Легкий шум травы, раздавшийся за спиной Ракая, заставил насторожиться.

Какой шайтан еще ходит по степи? Неужели опять Амина?

— Ракай, глаза мои! — Зайтуна бросилась на грудь возлюбленному и замерла.

— Пришла!..

Зайтуна вдруг заплакала.

— О чем ты плачешь, звезда моя, — ласково говорил Ракай, бережно поддерживая девушку. Все горести Ракая в одно мгновенье разбежались в разные стороны, точно вспугнутая стая рябчиков. Он снова был самым счастливым человеком в степи. Но Зайтуна все плакала, прижимаясь к его груди, и он не знал, как ее успокоить. Наконец, девушка подняла мокрое от слез лицо.

— Отец хочет… — заговорила она всхлипывая, — кочевать на юг. Он говорит, что в степь пришли худые люди, они будут резать башкир. Он говорит… что с ним пойдут только его лучшие жягеты. А тебя он не хочет брать из-за Нурхан… она старая… — И Зайтуна вновь залилась слезами. Долго еще плакала девушка. Но вот голос ее окреп, и она вновь заговорила.

— Я знаю, чего боится мой отец. У Шайтан-горы ходит много русских, Они меряют нашу землю и вбивают в нее железные палки. Урусы говорят, что будут строить большой-большой аул. И еще они говорят, что скоро в степь придет шайтан-телега вся из железа и привезет много-много людей. Акжегет был в русском ауле, я слышала, как он рассказывал отцу.

— Когда он хочет сворачивать юрты?

— Может быть, через три ночи.

Ракай задумался.

Шайтан-гора! Он не раз бывал там, отыскивая убежавших кобылиц. Там была не одна, а целых три шайтан-горы. Большая — отец, а поменьше — дочки. Смешные вещи там происходят. Камни там тяжелые, таких камней во всей степи не найдешь. Но самое смешное, что они липкие. Уронишь кинжал, а он, точно коровий помет, прилипает к земле. И смешно и немного страшно. Настоящий Шайтан-гора. Азналл говорит, что из этих камней варят железо для кинжалов и ружей, но Азналл — известный болтун. Ракай однажды хотел проучить лгуна, набрал полный котел камней с Шайтан-горы, развел большой костер и повесил котел над огнем. Но в это время на двух отбившихся жеребцов напала стая волков, пришлось бросить веселую затею, а второй раз как-то не собрался. А может, и правду говорил Азналл? Вахаб тоже рассказывал, что когда-то на Шайтан-горе башкиры варили железо из камней, но только то, наверное, были железные камни, а эти самые простые, только шибко тяжелые. На самой дальней горе есть густой лесок, хорошо там отдыхать и смотреть на степь. Широкая она. Река там бежит, плохонькая речка, но коней поить можно. Место хорошее, аул ставить можно. И еще говорят, что на Шайтан-горе отдыхал со своими батырами Юлаев Салаватка. Может, это и правда…

Зайтуна заглянула в лицо Ракая.

— О чем думает твоя башка?

— Зайтуна! Степь большая, всем места хватит. Пускай русские строят свой аул, что нам, пастухам, за дело.

— Мы будем жить мирно, маленько кочевать, обижать не будем никого, а ты, Зайтуна, народишь мне двадцать сыновей. Ага!

— Уй, Ракай, болтает твой язык, — Зайтуна стыдливо прикрыла лицо руками, хотя вокруг была темнота.

Резкий свист вдруг прорезал тишину ночи. Ракай хорошо знал этот звук и, как дикая кошка, прыгнул в сторону, но оступился на левую ногу. Тонкая волосяная петля упала ему на плечи и со страшной силой затянулась. Ракай упал, как убитый. Зайтуна с жалобным криком бросилась к любимому. Ломая пальцы, она пыталась ослабить впившуюся в Ракая петлю. Со всех сторон их окружили люди с горящими факелами.

Иштубай оттащил за волосы кричащую дочь.

— Унесите ее в аул! — Два жягета бросились исполнять его приказание.

— Проклятый джадит! — злобно проговорил Иштубай, наклоняясь над затихшим Ракаем. Распустите петлю! Вот так… Нет, ты еще не умрешь! Аллах карает неблагодарных по-другому.

Ракай наконец пришел в себя. Он тяжело дышал и силился порвать аркан, стягивающий ему локти.

— Несите его в аул! — приказал бай, — и приведите эту собаку Нурхан, пусть посмотрит, какого щенка вскормила своим молоком.

Спустя некоторое время Ракай лежал на земле за юртой бая. Привели плачущую Нурхан. Увидев сына, она бросилась к нему, но плеть Иштубая отбросила ее назад. Ракай рванулся, но тонкий аркан с такой силой врезался в его тело, что он глухо застонал.

— Старый шакал, зачем ты бьешь мою мать? Бей меня, если хочешь крови!

— Подожди, пастух, сейчас твой язык скажет другие слова, — спокойно ответил Иштубай. И в самом этом спокойствии было столько страшного, что стоящие рядом жягеты отводили глаза в сторону и старались не смотреть друг на друга.

— Поднимите собаку, пусть смотрит! — приказал Иштубай.

Окровавленную Нурхан поставили на ноги.

— Теперь снимите с него одежду и привяжите к кольям, — ткнул Иштубай кнутом в сторону Ракая.

Ракай, напрягая все силы, старался порвать аркан. Четыре человека навалились на него, и вскоре он оказался накрепко привязанным к четырем кольям, вбитым в землю. К месту расправы подходили хмурые башкиры. Из юрт выглядывали испуганные лица женщин. Иштубай сбросил шелковый чекмень и остался голым по пояс.

— Будь проклят аллахом! — крикнул Ракай.

Свистнула толстая ременная плеть и упала на обнаженную спину. Даже при свете факелов было видно, как сразу же вздулась красная полоса. Ракай прекратил борьбу. Он больше не старался вырвать колья, которые держали его у земли. Ему предстояло умереть страшной смертью, но последнее, что он решил — это молчать. Пусть хоть в этом бай почувствует его силу. Все чаще свистела плеть, и все больше зверел Иштубай.

— Нет, ты будешь кричать, будешь! — ревел он. Чудовищная, ни с чем не сравнимая боль затуманила мозг Ракая. Он закусил язык и потерял сознание.

— Ага-Иштубай, он уже не дышит! — сказал один из жягетов.

Иштубай опустил кнут.

— Нет, он не может умереть такой смертью. Аллах уготовил ему другую смерть, — заговорил Иштубай, и каждый, кто слышал эти слова, опускал голову. Нурхан давно уже потеряла сознание, и ее отбросили в сторону. Один из присутствующих наклонился над нею. — В-ваа! Да она подохла!

— Аллах простит ее тяжкий грех! — ответил за отца Акжегет, который стоял рядом и нетерпеливо похлопывал себя по коленке плетью.

— Завтра аллах придумает ему другую смерть, — сказал Иштубай и, отбросив кнут, пошел в юрту. Все разошлись по своим жилищам. Около бесчувственного Ракая остались двое. Они непрерывно лили ему на голову воду. Ракай слегка шевельнулся, и они, заметив это, побросали берестяные ведра и тоже ушли в юрту.

Красный туман застилал глаза Ракаю. Голова его бессильно лежала на земле, он почти не чувствовал боли. Ему все время казалось, что он скачет на своем Каратае. За спиной сидит Зайтуна и заливисто смеется. Кто-то тихо подошел к Ракаю.

— Ракай, прости меня, — прозвучал голос. Это была Амина. Она поднесла к глазам Ракая платок и вытерла с них кровь и грязь.

— Ракай, жизнь моя, я спасу тебя, я увезу тебя в степь, сейчас ночь. У меня есть верный и преданный жягет, он сделает все, что я скажу, он поможет нам… Только прости меня, прости и… полюби… — Голос Амины прерывался от слез.

— Это ты сказала Иштубаю? — чуть слышно спросил Ракай.

— Убей меня на месте, Ракай, вырви мой язык, но он сам не знал, что говорил. Я спасу тебя, клянусь сердцем, спасу… только пожалей хоть ты меня… не гони меня, как виноватую собаку… пожалей… я такая несчастная.

— Ты злая аджала! — внятно проговорил Ракай, — ты убила и меня, и Нурхан, и Зайт… — голова Ракая упала.

Амина поднялась с земли и тихо рассмеялась, но это был горький смех.

— Я знаю, я злая, дурная баба, но в этом виноват аллах. Зачем он сделал меня женой ненавистного Иштубая… зачем он отдал мое сердце другому?.. В юрте отца я была доброй и ласковой, но мой отец хотел разбогатеть и… продал меня, как овцу. Я ухожу в степь, Ракай, Амина больше не будет женой Иштубая. Тебя могла спасти только я, но ты не хочешь… Завтра тебя не будет, и завтра ночь закроет глаза Амины. Пусть мое тело гложут лисицы и коршуны, пусть… Амина идет умирать свободной бабой…

Амина исчезла во тьме, а Ракаю снова стало казаться, что он скачет по степи на своем Каратае, только никак не разберет, кто смеется за его спиной, Зайтуна или Амина…

Иштубай долго не мог заснуть. Тревожные мысли не давали ему покоя. Люди начинают плохо слушаться его. Даже, когда он бил этого проклятого пастуха, он видел, что самые преданные жягеты чем-то недовольны. Плохо! Надо уходить на юг. Туда еще, наверное, не пришла Советская власть. Он угонит тысячные отары овец, бесчисленные табуны лошадей и подожжет за собою степь. Пусть горит все. Там он снова будет безграничным владыкой степных просторов. Этой весной уже два раза приезжали русские начальники. Они требуют сдать Советской власти почти всех овец и лошадей. Первого начальника он кое-как уговорил, сказал, что скот в степи, не скоро соберешь. Второго — задарил подарками, добрый начальник попался. Но разве можно быть уверенным, что они не отберут у него скот. Тогда прощай жизнь. А тут еще ходят слухи, что возле Шайтан-горы русские хотят строить большой аул. Куда деваться? Но что делать с этой девкой? Она опозорила его до небес: ночью была с каким-то пастухом в степи. Кто знает, что могло быть между ними… При этой мысли Иштубай задрожал от злости. Он хотел встать и пойти в юрту, где преданные жягеты охраняли непокорную, но потом раздумал. Сегодня он и так устал. Завтра он придумает ей наказание. Такая девка больше не может жить в его юртах.

Иштубай не любил своей дочери, а после случившегося готов был убить ее. Девку можно связать и бросить на съедение лисицам возле Черной дыры. Это очень хорошее наказание, но вот беда: друг Зинатула обещал, когда она подрастет, богатый калым. И что он нашел в этой девке? Есть у Зинатулы уже три жены, хочет четвертую. Ну и пусть, дурак! Три тысячи овец и табун отборных лошадей — шибко хороший калым, и только глупец от него откажется. Завтра же он пошлет гонца к Зинатуле, пусть берет девку себе. Но прежде ее нужно наказать. Наказать умно, чтобы на теле не осталось никаких следов, иначе будущий зять может отказаться от невесты. О-о, Иштубай придумает ей наказание. Да поможет мне аллах, — и с этой мыслью Иштубай заснул.

* * *

Многие люди не спали в эту ночь в ауле. Женщины шепотом переговаривались друг с другом. Мужчины в темноте сжимали кулаки и кого-то, так же шепотом, ругали.

Азналл ворочался на жесткой кошме, у его ног возилась собака. Ее кусали блохи.

— Что делать? — думал Азналл.

Ракай был хорошим другом. Это он в прошлом году, когда заболел Азналл, пас за него коней, не спал много ночей. А когда у Азналла пала последняя коза, Ракай привел одну ему из своих трех. Как можно забыть такое… Азналл тихо приподнялся с кошмы. В юрте слышалось ровное дыхание спящих. Жена Сакью вскрикнула во сне. Наверно, ей приснился страшный Кара-Сакал. Ведь у нее скоро будет ребенок, а он, как известно, подстерегает беременных женщин. «Надо платить мулле за молитву, иначе родится урод», — подумал Азналл и вздохнул. На широком урындыке спали две дочки-близнецы — Айя и Мала. Рядом с ними лежала бабушка. Неслышными шагами Азналл пробрался к тому месту, где висел его кинжал. В темноте не заметил, как опрокинул медный кувшин с водой. В ту же минуту вскочила Сакью, обхватила Азналла теплыми дрожащими руками.

— Не ходи, Азналл, я знаю, куда ты идешь, — зашептала она, — ты уже не спасешь его! Пожалей меня и детей. Не ходи! Что будет с нами?

— Я пойду, так велит мое сердце. Ракай всегда помогал нам. Или ветер унес твою память?.. — сурово спросил Азналл.

Он вышел из юрты. За тонкой кошмой рыдала Сакью. В степи всхрапывали лошади. Как змея, скользил Азналл по земле. То замирал, когда ему слышались подозрительные шорохи, то осторожно продвигался вперед. Вскоре он дополз до юрт Иштубая. При свете звезд увидел на земле распластанное тело, оно казалось мертвым.

Нет, Азналл спасет друга, а если он умер, похоронит в степи, не будет Иштубай терзать его грудь.

Азналл осторожно начал освобождать руки Ракая от аркана. Если бы в это время он оглянулся назад, то увидел бы, как в одной из юрт приподнялся край кошмы, выглянула бритая голова человека. Наконец, Азналлу удалось освободить руки Ракая от волосяных петель, глубоко впившихся в тело. Орудуя кинжалом, он принялся за ноги. Еще немного и он унесет Ракая в степь.

— Тор-р! — раздалось за его спиной. Азналл прыгнул в сторону, мимо него жигнула плеть. Сильным ударом в лицо он опрокинул на землю второго человека, который пытался ударить его ножом. Точно из-под земли выросло еще несколько фигур. Азналл бросился бежать.

«Узнали или нет», — подумал он, круто сворачивая за первую юрту и, точно подтверждая его догадку, за спиной раздался голос: — Стой, Азналл, все равно не убежишь! — Этот голос принадлежал сыну Иштубая — Акжегету.

Азналл еще раз круто свернул за юрту и этим на время спутал преследователей. Пока они его искали, он миновал последние юрты и побежал в степь. В темноте заметил лошадь. Двумя взмахами кинжала порезал путы на передних ногах и только тогда узнал, чей жеребец.

Каратай! Вот кому было суждено спасти Азналла. От аула с криком бежали люди, но Азналл был уже далеко. Сильные ноги скакуна уносили его в ночь.

* * *

Начальник геолого-разведочного отряда Петр Андреевич Шпигало придержал коня и подождал, пока с ним поравняется геодезист Сережа Кожевников.

— Ну, что у тебя? — спросил он недовольный тем, что прервали его рассказ на самом интересном месте.

— Седло…

— Да у тебя же подпруга ослабла, вот и седло не держится.

— А ты, Сереженька, развяжи эту чертову подпругу совсем, чтобы не болталась, — съязвила Катя Гончарова, маленькая подвижная девушка. Катя была единственной в отряде девушкой, и ей многое позволялось. Сергей сделал вид, что не слышит обидных слов Кати и, пыхтя, подтягивал ремень. Наконец, Сергей справился с подпругой, и маленький отряд не спеша двинулся вперед.

Второй месяц по заданию молодой Советской власти экспедиция геологов исследовала рудные богатства затерянной в уральских степях горы Магнитной. Молодая республика доверила геологам большое ответственное дело: определить запасы железной руды и тем самым решить важный государственный вопрос — строить ли у подножья горы завод.

Сейчас геологи ехали на тридцать третий километр для топографической съемки.

— …И чьи только руки не владели горой Магнитной… — продолжал Петр Андреевич свой рассказ. — При Петре Первом специальным указом гора Магнитная была отдана в «вечное и потомственное владение» заводчикам Мясникову и Твердышеву. Они-то и построили Белорецкий и Тирлянские заводы. Видели на горе старые ямы? Оттуда вручную, добывалась руда крепостными и приписными крестьянами. Зимой и летом на волокушах гужом тащили ее к заводам.

— Но почему заводы не построили возле самой горы? — спросила Катя.

— Да потому, что старые домницы работали на древесном угле, а лесов вокруг Магнитной горы, как известно, нет.

После смерти владельцев заводы вместе с горой перешли к Пашкову, женившемуся на одной из дочерей Мясникова.

Почти сто лет Пашковы владели горой Магнитной, нажили огромные капиталы. Но вот указом Николая Первого вся заяицкая земля была передана казакам. Вначале о горе Магнитной помалкивали, а потом вспомнили. Правление оренбургского казачьего войска предъявило Пашковым иск об уплате по одной копейке с каждого пуда добываемой руды. Иск был за тридцать два года, всего на сумму свыше ста тридцати тысяч рублей серебром. Чудовищная сумма по тогдашнему времени. Пашковы разорились, и гора Магнитная перешла к акционерному обществу, как разорившееся поместье. Но казаки не могли на этом успокоиться, они считали, что если гора находится на их землях, значит, она их собственность. В конце концов, казаки добились своего. Гора перешла в их владение. Еще при Пашковых на гору Магнитную претендовали многие заводчики, появились они и после передачи горы казачеству. Но сейчас их права строго охранялись царем и горной «Бергколлегией». А при Керенском гора вновь отошла акционерному обществу. Правление этого общества немедленно повело переговоры с японцами и согласилось продать ее за двадцать пять миллионов рублей золотом. Октябрьская революция сорвала эту сделку, — закончил Петр Андреевич.

— Но кто же открыл гору? — не унималась Катя.

— До 1735 года гора принадлежала башкирам, они и добывали железо, но после бунта им запретили это делать, а впоследствии даже выстроили специальную охранную крепость, которая называется Магнитной, это в ней три дня назад мы покупали хлеб и спички. Первооткрывателями горы Магнитной, несомненно, являются кочевники-башкиры, но когда это произошло — неизвестно.

— Хорошо, что сейчас нет ни Мясниковых, ни Пашковых, а есть мы, — вдохновенно сказала Катя.

— Не мы, а Советская власть, — возразил Сергей, он всю дорогу молчал и незаметно ощупывал ногой проклятую подпругу.

— А Советская власть это и есть мы!

Сергей не стал спорить. После одного случая он откровенно побаивался этой взбалмошной и всегда немного растрепанной девушки. Все дело было в том, что он был влюблен в Катю. Да, в ту самую Катю-Катюху, которой он дерзил на каждом шагу, старался побольше причинить неприятностей. Он называл себя болваном, безжалостно критиковал Катины толстые губы, маленький пухлый нос, и особенно глаза, они у Кати были разноцветными: один голубой, а другой зеленый. Впрочем, Катя не оставалась в долгу: она попросту не замечала Сергея или могла такую шутку пустить в адрес парня, что тот только скрипел зубами в бессильной ярости.

Катя работала наравне с геологами и всегда страшно негодовала, если делали ей хотя бы незначительное снисхождение. Вначале Сергей думал, что это только форс. Но ее независимость ему понравилась. Он заметил, что девушка оказывает ему предпочтение и решил укрепить свои позиции. Как горько сожалел он потом.

В тот злосчастный вечер, когда все геологи собрались в палатке и каждый занялся своим делом, Катя затеяла разговор, чрезвычайно неприятный для самолюбия Сергея.

— Вот смотрю и удивляюсь, — заговорила она, деловито прошивая дратвой оторвавшуюся подметку. — Кто это мне букетики каждое утро подсовывает. Вчера кто-то мне травы для постели натаскал — руки у меня вроде есть! Или вот сегодня, только собралась за водой, и очередь вроде была моя, смотрю, ведра полнехонькие, стоят себе за палаткой и помалкивают. И кто бы это мог быть?

Сергей не знал, куда деваться от многозначительных улыбок товарищей.

— Ну подожди, голубчик! — продолжала Катя, оценивая взглядом свою работу. — Доберусь я до тебя, кавалер несчастный. Сегодня водички, завтра травки, а потом манной каши и салфетку под нос, чтобы не закапало. Белоручку какую-то хотят сделать из трудового человека! — возмутилась девушка.

Сергей возненавидел Катьку… то бишь влюбился. «Яростно влюбился», — как он мысленно определил свое чувство.

— Смотрите, сайгаки! — закричал Гога, показывая на скачущие по степи точки.

— Их здесь много, — сообщил Костя, — прошлый раз я целый час гонялся за одним, коня чуть не заморил. Куда там! Удрал! Удивительное дело, — продолжал Костя мечтательно, — дикий, не обжитый край, а скоро здесь вырастет завод, появится город, ну чем не сказка?

— Хотела бы я пожить в этом городе, — вздохнула Катя.

— Нам, геологам, видно, на роду написано мерзнуть, мокнуть в дырявых палатках, голодать, по месяцу людей не видеть. Разведай да выбирай места будущих городов, а в теплых квартирках другие будут жить. — Сергей чувствовал, что ремень опять ослабевает и седло скоро съедет. Им овладевала злость, а в таких случаях он злился на всех.

— Ну, это ты напрасно, — возразил Гога. — Вот окажись мы подлецами и сообщи в Главк, что руда на горе Магнитной исчерпана, и забудется гора на многие годы. Теперь соображай, что получается… получается, что геолог решает судьбу заводов и городов. Понял?

— Я бы в этих будущих городах ставил памятники геологам от благодарных жителей и человечества, — окончательно разозлился Сергей, так как едва держался в седле.

— Мы тебе, Сереженька, возле самой горы памятник соорудим, на бронзовом коне, только ты не падай сне-го… — приветливо улыбнулась Катя, и вдруг улыбка сбежала с ее лица, и она сердито сказала:

— Памятников захотел! Вон Петр Андреевич двадцать лет по горам да лесам ходит, наверно, двести пар сапог износил, а про памятники ничего не говорит. Эх ты, тоже мне герой!..

Назревала ссора, и вмешался Петр Андреевич.

— Чего ты шумишь, Катюша? И Гога прав, и Сергей прав. Геологам-разведчикам нужно ставить памятники, хотя они и не строят городов.

— Как бы я хотела, чтобы у нашего города было красивое имя. Что-нибудь вроде Ленинграда или Киева.

— Или Гончаровска, — съехидничал Сергей, но Катя не удостоила его даже взглядом.

— Вот что, ребятки, скачите-ка вперед, да наберите вон в том озере воды, пить хочется. А ты, Сергей, останься, поможешь мне.

Когда Гога и Костя вместе со скакавшей впереди Катей отъехали с полверсты, Петр Андреевич приказал Сергею спешиться.

— Дурень, у тебя ведь Красавица с норовом. Ну-ка, смотри…

Петр Андреевич подтянул подпругу, а потом резко ударил коня по боку. Подпруга сразу ослабела. Красавица обиженно покосила сливовым глазом и тяжело вздохнула. И Сергей вдруг понял причины всех своих бед. Ну, конечно, Красавица была с норовом. Когда подтягивали подпругу, она надувала живот, а потом ремень ослабевал. Сергей в сердцах хотел двинуть Красавицу по морде, но сдержался.

— Петр Андреевич? — закричала Катя, когда геологи вернулись с полными флягами воды, — там, кажется, какое-то селение.

— Странно, что оно не обозначено на нашей карте, — вставил Гога. Петр Андреевич достал из футляра бинокль и направил его на едва видневшуюся в степи темную полоску.

— Наверное, башкирский аул, — гадал Костя.

— Не любят нас башкиры, — вздохнула Катя, — а что мы им плохого сделали…

— Мы ничего плохого не сделали, а вот старая власть постаралась, — ответил Гога, — самым бесправным человеком считался башкир. Давили его ясаками, гнали с земли, гноили на каторге. За что же им любить русских?

Между тем Петр Андреевич все пристальней всматривался в далекий аул.

— А ну-ка, ребятки, поднажмем, — проговорил он.

— Что такое? — спросили все разом.

— Там происходит что-то недоброе.

Начальник экспедиции пришпорил коня и пустил его вскачь. Геологи, еще ничего не понимая, поскакали за ним. Вдруг впереди из травы выскочила дрофа: вытянув крылья, она стремительно понеслась на своих длинных и тонких ногах.

— Ну чем не страус! — восторженно закричал Костя, но никто ему не ответил. Петр Андреевич все сильнее настегивал коня, и они старались не отстать. Вскоре показался небольшой аул, примостившийся на берегу речки. От аула двигалось стадо овец и коз. Но не это, по-видимому, привлекало внимание скакавшего впереди всех Петра Андреевича. Сейчас и остальные члены экспедиции заметили в степи группу башкир. Они оживленно жестикулировали, показывая на приближающихся всадников. Около них лежал на земле обнаженный до пояса человек со связанными за спиной руками. Рядом стояли две неоседланные лошади. Тонкие ремни отходили от хвостов лошадей и заканчивались у ног лежащего. Около десятка башкир толпились рядом. Среди них вдруг произошло движение. Вперед выскочил толстый башкир в зеленом полосатом халате. Он подбежал к одной из лошадей и сильно хлестнул плетью. Лошадь взвилась на дыбы и рванулась. Петр Андреевич, подскочив к лошади, выхватил нож и в то неуловимое мгновенье, когда натянулся ремень, одним ударом пересек его. Лошадь понеслась в степь. Петр Андреевич соскочил с коня и вторым ударом ножа пересек второй ремень. Только тогда подъехавшие ближе геологи поняли, свидетелями какого ужасного зрелища они едва не стали. Лежащего на земле должны были разорвать лошади. Страшный вид был у этого человека. Он не подавал признаков жизни. Петр Андреевич наклонился над ним.

— Товарищ Гончарова, быстро соберите все фляги и полотенца. — Катя бросилась исполнять приказание.

Толстый башкир в зеленом халате отошел на несколько шагов и маленькими злыми глазками наблюдал за происходящим. Но вот он сказал несколько слов на своем языке башкирам, толпившимся возле него.

— Петр Андреевич, защищайтесь! — отчаянно взвизгнула Катя.

В руках башкира тускло блеснул маузер. Грянул выстрел… и оружие выпало из рук башкира. Он пронзительно закричал и, прижимая к груди простреленную руку, побежал к аулу. Сергей вторично вскинул револьвер, но Петр Андреевич удержал его.

— Не стрелять! Живым возьмем!

Неожиданное вмешательство русских смутило башкир. Они сбились в тесную кучку и о чем-то негромко совещались. Сергей приблизился к ним вплотную и поднял с земли маузер.

— Сережа, ты останешься с Катей, остальные за мной, — приказал Петр Андреевич. Костя и Гога последовали за начальником экспедиции. Сергей держал в руках револьвер и не сводил с башкир глаз. «Пусть только сунутся», — подумал он. Сознание, что он оберегает не только свою, но и вверенную ему жизнь любимой девушки, удвоило его решимость. Он готов был защищать ее до последнего дыхания. Все прошлые ссоры с Катей и даже его неудачная любовь к ней казались ему сейчас мелкими и незначительными перед лицом происходящих событий. Между тем оставшиеся башкиры с открытой враждебностью смотрели на Сергея. Все они были в ярких халатах, некоторые держали в руках плетки с искусно отделанными черенками, сразу было ясно, что это богатые, состоятельные хозяева.

Посовещавшись несколько минут, башкиры, как по команде, направились к лошадям, стоящим в лощине. Сергей облегченно вздохнул. Катя хлопотала возле избитого, истерзанного человека: осторожно обмыла спину от грязи и крови, кое-где прижгла иодом и обвернула ее несколькими полотенцами. После этого девушка подошла к Сергею и вдруг улыбнулась ему. Сергея бросило в жар. Никогда, никогда еще он не видел у Кати такой хорошей, такой удивительно милой улыбки.

— А ведь ты храбрый, Сереженька. Давай не будем сердиться…

Сергей почувствовал, что у него кружится голова и, почти не владея собой, он пролепетал:

— Я… я люблю тебя, Катя…

При появлении геологов, аул точно вымер. Только неистово лаяли низкорослые косматые псы, рвались с привязей.

— Не стрелять! — еще раз предупредил Петр Андреевич.

Они заглянули в первую попавшуюся юрту. В нос ударил острый запах кислого. В глубине юрты притаилась молодая башкирка, она прижимала к себе двух большеголовых девочек.

— Шайтан, кит, кит, — забормотала она. — Глаза девочек с ужасом смотрели на геологов. Петр Андреевич что-то ответил по-башкирски.

— Да разве вы говорите по-ихнему? — ахнул Гога.

— Эх, Гога, ты лучше спроси, по-каковски я не умею говорить.

Геологи быстрыми шагами пошли вдоль аула. Никто из них не успел заметить, в какую юрту спрятался раненый башкир, и сейчас приходилось его искать. Вдруг с противоположного конца аула на большой скорости вылетели два всадника. В одном из них геологи без труда узнали толстого башкира.

— Ах, дьявол, уйдет! — выругался Костя.

Действительно, всадники бешеным галопом уходили в степь.

— Огонь по лошадям! — скомандовал Петр Андреевич.

Раздались выстрелы, но пули уже не могли достать беглецов. Неистово нахлестывая коней, они все дальше уходили в степь.

— Назад, к лошадям! — закричал Петр Андреевич, — мы должны поймать этого негодяя.

Но в это время в степи что-то произошло. Появился третий всадник, он отделился от большого табуна лошадей, скучившегося у самой реки, и устремился наперерез беглецам.

— Аркан! — вскрикнул Гога.

В воздухе точно повисла тонкая паутина. Миг, и толстый башкирин, нелепо взмахнув руками, вылетел из седла. Лошадь, лишившись седока, пробежала несколько шагов и остановилась. Второй всадник, не оглядываясь, нахлестывал коня и вскоре скрылся из виду.

Спустя некоторое время, полузадушенный толстяк был освобожден от петли. Вытаращенными глазами он смотрел то на геологов, то на худощавого башкира, который выбросил его из седла. На башкире был сильно изношенный халат с большими разноцветными заплатами. Неистово жестикулируя, он что-то рассказывал Петру Андреевичу.

— Что он говорит? — сгорая от нетерпения, спрашивал Гога.

— За мной, Гога, а ты присмотри за ним, — приказал начальник экспедиции Косте, показывая на связанного бая.

— Что он говорил? — на бегу спросил Гога. Следом за ними спешил худощавый башкир.

— Он говорит, что вон в той крайней юрте умирает девушка…

Даже видавший виды Петр Андреевич содрогнулся, когда они вбежали в юрту бая. Посреди юрты на толстом деревянном бруске вниз головой висела молодая башкирская девушка. Она была подвешена за большие пальцы ног, руки связаны в локтях, лицо и шея налились кровью.

— Какое изуверство, и это в наше советское время… — заговорил потрясенный Гога.

— Ничего, дружок, не сразу Советская власть становится на ноги. Ну-ка помоги мне…

Петр Андреевич ножом порезал ремни, и Гога бережно положил на кошмы бесчувственное тело Зайтуны. Губы ее были искусаны, голубые дуги обозначались под закрытыми глазами. Петр Андреевич расстегнул платье девушки и начал ей делать искусственное дыхание. Нескоро лицо приняло нормальный цвет, и она ровно задышала.

Когда Петр Андреевич и Гога вышли из юрты, все население аула высыпало на улицу. Башкиры собирались кучками, о чем-то шептались, но подходить к русским не осмеливались. В этом затерянном в необъятных степях башкирском ауле, где люди рождались и умирали, так и не увидев ничего, кроме степи, существовали свои укоренившиеся родовые традиции. О всяком событии в этой серой однообразной жизни, о всяком новом человеке годами сохранялись воспоминания.

Женщины со страхом и недоумением смотрели то на геологов, то на связанного владыку и, по-видимому, никак не могли понять, что происходит. Самым смелым и воинственным среди мужчин был худощавый башкир. Он начал кричать что-то своим односельчанам, и те по одному, группами понемногу окружали геологов.

— Что будешь делать с ним? — спросил худощавый башкир, показывая на связанного бая. При этих словах бай задрожал крупной дрожью.

— Судить будем!

Всем хотелось послушать, что скажут русские. В просторной юрте бая набилось столько народу, что нельзя было пошевельнуться. Только в самом центре осталось небольшое свободное пространство. Здесь на кошмах лежал весь перемотанный полотенцами Ракай, возле него примостилась Зайтуна. Башкиры задавали русским вопросы, и Петр Андреевич тут же переводил их геологам.

— А правда, что возле Шайтан-горы русские хотят строить большой аул?

— Правда! — улыбнувшись, ответил Петр Андреевич, — будем строить громадный аул, такого вы еще никогда не видели.

— И придет телега вся из железа?.. — несмело спросила Зайтуна, но на нее закричали и замахали руками. Нехорошо вмешиваться в разговор мужчин. Пусть слушает.

— А зачем такой большой аул? — поинтересовался кто-то.

— Наступает большая жизнь, нужен большой аул.

В первых рядах сидели старики с редкими светлыми бородами. Они не принимали участия в разговоре, но слушали внимательно. Один из них, с бесцветными слезящимися глазами, слегка кашлянул. Сразу же наступила тишина. «Вахаб, Вахаб», — как дуновение пронеслось среди присутствующих.

— Скажи, русский, — обратился Вахаб к Петру Андреевичу, — раньше был белый царь, он тоже обещал башкирам хорошую жизнь, потом пришел Колчак, он тоже обещал, разный губернатор, начальник все обещал, а башкиры ели травы и саис, платили большой ясак, шибко плохо жили. Ты тоже обещаешь. Как можно верить?.. В юрте стало так тихо, что все услышали, как урчит у кого-то в животе.

— Я ничего не обещал, Вахаб, и Советская власть ничего не обещает, новая власть предлагает вам самим строить свою жизнь. Прогоните баев, поделите их скот. Богатые — враги новой власти. Разве когда-нибудь царь или губернатор предлагал вам это?..

— Есть старая сказка, — заговорил Вахаб вместо ответа, — далеко отсюда, в башкирских горах растет из земли гора Яман-тау. Когда-то там жил великий и мудрый человек — Тагир. Он учил башкир дружной хорошей жизни, и женщины рожали много детей, а в горах паслись стада овец, бесчисленные, как звезды на небе. У Тагира был младший брат Бурсун, который завидовал ему. Он тоже хотел учить башкир, но Бурсун был жаден и двуязычен, и люди не слушались его советов. Тогда Бурсун связал спящего Тагира и отдал его на съедение горным орлам. Сам он нарядился в одежды Тагира, принял его лицо и наутро начал давать людям советы. Да советы его были так плохи, что люди стали ругаться между собой, обманывать друг друга. Наступило время неправды и лжи. Среди нашего народа до сих пор ходит молва, что не заклевали орлы Тагира. У этих горных птиц тоже была несправедливость, и Тагир научил их правильной жизни. Вот почему орлы никогда не дерутся между собой. Много веков башкиры уже разыскивают Тагира. Он жив, и они найдут его.

— У нас, у русских, тоже есть такая сказка, только конец у нее другой. Мы тоже долго искали своего Тагира и нашли его…

Старик поднял мутные глаза.

— У вас его тоже зовут Тагиром?

— Нет! У нас его зовут… Ленин.

Старый башкир опустил дрожащую от старости голову и длинными пальцами, похожими на засохшие коренья, задумчиво пощипывал свою редкую бороденку. В юрте тихо переговаривались мужчины, но, когда приподнялся Ракай, все стихло.

— Скажи, друг, говорят, что русские будут резать башкир. Зачем?

— А кто об этом говорил? Бай? Так вы не верьте этим плохим словам. Ваш Иштубай не хотел, чтобы дружили русские и башкиры, он не хотел, чтобы вы увидели новую жизнь. Вот скажи, Ракай, если ты встретишь меня в степи одного и безоружного, неужели убьешь?

— Нет, мы братья! — ответил немного смутившийся Ракай.

— Вот и давайте будем братьями, помогать друг другу, как хорошие добрые родственники.

В юрте поднялся оживленный говор.

— А как будет называться новый аул у Шайтан-горы? — громко спросила Зайтуна. На нее опять хотели закричать, однако вопрос оказался интересным. Петр Андреевич перевел вопрос геологам.

— Ну вот, Катюша, твой вопрос на повестке дня, — засмеялся Сергей. Петр Андреевич слегка нахмурил брови, но вдруг лицо его посветлело.

— Новый большой аул у Шайтан-горы, — сказал он так, чтобы слышали все, — будет называться Магнитогорск.

КОЗЛЕНОК

Сергей Пескарев пришел в копровый цех после десятилетки. Длинное помещение цеха с ферменной крышей и металлическими стенами встретило его оглушительным грохотом. Стояло марево от горячего шлака, взметались языки пламени и дыма, высоко над головой с ревом катались мостовые краны. Казалось, что механизмы без людей выполняют сложную работу. Немыслимо было представить, что здесь может находиться человек.

Сергею невольно вспомнились чьи-то предостерегающие слова: «Гляди, Пескарев! На горячем шлаке работать — не блины жарить».

Дождавшись конца смены, Сергей с удивлением смотрел на чумазых машинистов, собравшихся в конторке мастеров. Они были говорливы, шумно смеялись, обсуждая какого-то Дранкина. И тогда у Сергея родилось в душе чувство уважения и зависти к этим людям.

По первости было трудно. Пыль и соль от пота ели глаза и лицо. В голове стоял беспрерывный гул от сухого щелканья контактов, шума редукторов и скрежета катков.

Но так было свыше полугода назад. Сейчас цеховая «музыка» стала привычной, и Сергей полюбил ее. Привычной стала и работа в шлаковом отделении.

Сегодня Сергей работает с трех часов дня. До начала смены оставалось несколько свободных минут, и Сергей подошел к машинистам и такелажникам, сидящим возле электрощитовой будки. Здесь собрались в большинстве пожилые люди — старые опытные копровики. Некоторые из них с пренебрежением посматривают на новичков. Сергей давно уже заметил это и ему обидно, но он ничем не выдает себя. Но, пожалуй, самое обидное, что с таким же пренебрежением относится и Катька-Козленок — контролерша из ОТК, которая и сама работает всего какой-то месяц.

Не может Сергей равнодушно смотреть на Катьку. Или злость поднимается, или еще что-то непонятное… Не похожа Катька на других контролеров. Вот и сейчас она громко разговаривает с машинистом Гришей Кравченко.

— В следующий раз ползком обследую семидесятитонку, а негабарита не пропущу! Понял, бракодел несчастный! — Катя решительно встряхивает косичками, торчащими из-под ситцевого платочка, и уходит в конторку мастеров.

Сергей тоскливо смотрит девушке вслед. Она обратила на него внимание не больше, чем на придорожный телеграфный столб, а это, как всегда, здорово обидно…

— Ведь вот скрапина, — вздыхает Кравченко, — зацепилась за меня и царапает. Да что же я каждый кусок металла линейкой буду мерять! — восклицает он, с возмущением обращаясь к соседу Бурзаеву, ища у него поддержки.

— Молодой еще, — говорит Бурзаев, — не знаешь, как делать. Зачем все глядят, как грузишь? Надо тихо-тихо, немножко габарит сверху трусить, тогда пойдет. А что козел, что козленок, эта публика вредный.

У контролерши Кати фамилия Козлова, но за ней с первых же дней прочно укрепилось имя Козленок. Произошло это потому, что она беспощадно требовательно относится к отправляемой на мартен габаритной шихте. Увидит на вагоне кусок металла не по размеру и пишет где-нибудь мелом так, чтобы видел машинист: «Эй, козел, твой козлик в наши ворота не пройдет». Приходится снимать такой металл, хотя бы он всего на каких-то несколько сантиметров имел отклонение от правил, иначе забракует весь вагон. Упряма Катька. Многие машинисты недолюбливают «вредную Катьку», особенно Бурзаев. Вот и сейчас, едва она успела отойти, как он завел разговор:

— Раньше была работа, никакой контролер не видал, никакой габарит не знал. Разбил изложницу на две части, тащи на вагон. Попал кусок скрапа на магнит, хоть в двадцать тонн, тоже клади. Мартен все скушает. Хорошо было работать!

— Врешь ты, Бурзай, и раньше габарит был, — возразил немногословный машинист Проскуров, — а только настоящего контроля не было.

— Зачем вру? Правду говорю, кого хочешь спроси. Габарит, правда, был, зато Козленка не было, сам себе хозяин.

— Вот и видно, что не было настоящих хозяев, а хозяйничали такие, как ты.

Бурзаев отворачивается, не желая продолжать неприятный для него разговор. Проскурова он недолюбливает и втайне побаивается за острый язык и прямоту. Уйдет Проскуров, Бурзаев опять за свое возьмется, хвалит прошлое, учит, как лучше подрабатывать деньги.

Много раз Сергей слышал такие разговоры от Бурзаева и, чего греха таить, кое-что перенял. Есть еще машинисты, которые вперемешку с хорошим металлом отправляют на мартен и негабарит. Контролеры всегда на это закрывали глаза. Кусок, другой — не такая большая беда, лишь бы не заметил кто снаружи. Все-таки и они от выполнения плана премиальные получают. Узнал Сергей кое-что и другое. Грузят в думпкары шлак, отправляемый на свалку, тут уже гляди в оба. Шлак должен быть проверен тщательнейшим образом, чтобы не попал на свалку и металл. Однажды заметил Сергей, как сосед вместе со шлаком зацепил грейфером и кусок раскаленного «блина», мартеновцы называют его донным — остатки стали в разливочном ковше. Блины, как правило, отправляются в бойное отделение под разделку шарами. Ценный металл — первосортная сталь.

Пескарев позвонил и стал показывать рукой, решив что машинист просто оплошал, не заметил. Но тот отправил металл в думпкар, сверху завалил шлаком и Сергею погрозил кулаком.

А после работы он подошел к Сергею и зло заговорил.

— Ты, Пескарев, свою работу делай, мне не мешай. У нас такой закон.

Заметив, что Сергей молчит, он добавил уже более миролюбиво:

— Что с таким блином будешь делать? Долбать его, целый час пропадет, опять же в яме оставлять нельзя, зови такелажника, вытаскивай, за это время я три думпкара загружу. Понял, Пескарь?

«Как же так, — думал после этого разговора Сергее — кругом лозунги и плакаты: «Борись за каждый килограмм скрапа!» А тут Бурзаев целыми тоннами отправляет металл на свалку».

Рев кранов смолк, точно по команде. В цехе наступила тишина, и тогда стал слышен низкий тягучий вой заводского гудка.

Смена.

Смена предстояла скучная. Не было ни думпкаров под шлак, ни вагонов под скрап. Сергей цеплял магнитом пятитонный слиток, поднимал над ямой и бросал на спекшиеся пласты шлака. Шлак от ударов дробился, его собирали грейфером и ссыпали в кучи. Мысли у Сергея невеселые, он думает о Катьке.

С первых же дней в цехе они поругались, и с тех пор не стало житья молодому машинисту: то шлак слишком крупный, при кантовке может застрять в думпкаре, то металл проглядел, то еще что-то. Встанет девушка под краном Сергея и глядит своими немного раскосыми глазами, к чему бы придраться. А какая уж работа, когда за каждым движением следят, начинаешь нервничать, не знаешь, куда деваться. Подали вагоны под скрап. Из мартеновского цеха пришли чаши со шлаком. Работа пошла веселее.

Сергей машет рукоятями командоконтроллера, как жонглер палочками. Легкое движение, и многотонный грейфер, разинув свою ненасытную пасть, камнем падает вниз или птицей взлетает под самую ферму моста. С грохотом вгрызаются стальные челюсти в шлак, кусают огненную пищу огромными порциями и выплевывают ее на истекающие зноем кучи. Окутанные паром такелажники поливают шлак из брандспойтов. Но вот шлак собран, и на смену грейферу плавно выкатывается магнитная тележка. Огромная круглая рубчатая плита, способна притянуть к своему гладкому пятачку тысячекилограммовые глыбы металла.

Магнит шарит по кучам шлака, выуживает куски плавленного сосульчатого скрапа. Как живые, они прыгают к магниту со всех сторон. К вагону, который грузит Сергей, подходит Катя. Она осматривает скрап, обходит семидесятитонку со всех сторон, что-то записывает в маленькую книжечку. Потом начинает делать руками таинственные знаки. Сводит ладошки, а потом чуть-чуть раздвигает их. Это означает, что на вагоне есть негабарит.

Сергей даже краснеет от злости. Пришла… Хочется сегодня ему поработать, как никогда, появилось настроение, да и металла много, только разворачивайся. Уложил на вагон несколько скрапин больше положенной величины и старательно забросал мелочью. Но пронырливая Катька уже заметила и разводит своими противными ладошками.

Сергей сбрасывает с вагона негабаритные куски металла, а когда девушка отходит подальше, снова укладывает их на вагон и еще тщательней маскирует. Это тебе, Катенька, за прошлое воскресенье, будешь знать, что работает не «Пескарь — пресноводная рыба», как она однажды назвала его, а Сергей Пескарев — опытный машинист. Над головой дергается сигнальный колокольчик. Это означает, что на подкрановых путях кто-то стоит и желает говорить с машинистом. Сергей останавливает кран, выключает рубильник и по узкой лесенке выбирается на верхнюю площадку.

Перед ним стоит Катя. Она машет рукой и предлагает выйти на наружную лестницу.

— Вот что, Пескарев, — говорит она, когда они очутились на маленькой площадке, окруженной сварными перилами, — давно я смотрю на тебя и думаю, хороший ты парень, давай подружимся!

Сергей опешил.

— Т-ты что, другого времени не нашла? — Он ожидал разноса или во всяком случае неприятного разговора, а тут на тебе…

— Самое время. Приходи-ка завтра на работу пораньше, сходим на мартен, ты ведь там не бывал. Посмотришь, у меня там брат работает. Эх и красота на мартене! Придешь?

Сергей таращил глаза на Катю и никак не мог понять, шутит она или говорит серьезно. Наконец, он решил, что шуткам тут не место.

— Приду, Катя, только чудачка ты большая. Тоже нашла время…

Сергей снова грузит металл в вагон и снова думает о Кате. И нет у него прежней злости на девушку, а что-то нехорошо стало на душе. Может, опять смеется Катька. Девка с гонором.

Давно уже не может Сергей спокойно думать о девушке. Лежит на койке в общежитии, а сам слышит Катькины слова: «Эй, козел! Твой козлище с бородой, выгружай!»

В прошлое воскресенье встретил Катю возле общежития и вдруг ни с того ни с сего бухнул: «Пойдем, Катя, в кино». Точно холодной водой себя окатил, так неожиданно это получилось.

Катя с удивлением посмотрела на окончательно смутившегося Сергея, усмехнулась чуточку, и видно такая физиономия была у него, что она вдруг как расхохочется. Провалился бы Сергей сквозь землю.

— Плыви-ка ты, Пескарь, один. Я лучше тетке помогу картошку в огороде копать.

Так и уплыл Сергей, но только не в кино, а на свою койку. Весь вечер валялся в пиджаке и, на чем свет стоит, проклинал свой болтливый язык. Подвел-таки, проклятый.

Утром встал пораньше, вышел в безлюдный коридор и минут десять разглядывал себя в зеркало. И чего смешного нашла Катька…

Парень, как парень, веснушек только много, да, пожалуй, ростом не совсем удался, а так даже симпатичный. Правда, девчата на него не засматриваются, да и он сам не привык за юбками бегать. Катька тоже не ахти какая красавица: маленькая, рот большой, как у галчонка, и к тому же еще курносая. А руки вечно красные. Нашлась красавица писаная, ну, подожди…

И вот та самая противная Катька предложила ему дружбу…

После смены Катя ждала Сергея возле табельной. Лицо у нее, как всегда, было злое, и губы кривились, точно лимон в рот попал.

— Значит, ты придешь завтра? — спросила она.

…Сергей пришел.

Молча шли по длинному переходному мостику. К мартеновским цехам так же подошли молча, и тогда Катя заговорила:

— Мы сейчас зайдем на шихтовый двор.

Сергей еще никогда не видел таких огромных куч габаритного металла. Они громоздились, как хребты гор. Здесь так же ревели мостовые краны, шла погрузка металла: на путях стояли вагонетки, и на них ровными рядами, как пирожки на противне, лежали мульды.

— Видишь, — пояснила Катя, — это наш скрап, его погрузят в мульды, а потом подадут на переплавку. А вот теперь смотри сюда…

Сергей увидел в стороне огромную кучу безобразных металлических глыб. Ни один магнит не прикасался к ним, и Сергей почувствовал, что неудержимо краснеет. Все это были его старые знакомые «козлы» и «козелочки», которые машинисты копрового цеха прятали под габаритным металлом. Там они не были видны, а здесь лежали на виду у всех.

Невдалеке два могутных такелажника с ломами в руках старались втиснуть в мульду рогатый обломок скрапа. Как такелажники ни старались, ничего не выходило. То один, то другой конец скрапины вылазил из мульды, и рабочие громко кого-то проклинали.

Наконец, один из такелажников закричал машинисту.

— Не лезет, проклятый, чтоб их!..

Машинист подцепил скрапину магнитом и безжалостно отбросил на отдельную кучу. Такелажники отошли в сторону и, побросав ломы, опять кого-то стали ругать.

— Вот и все, что я хотела тебе показать, — вздохнув, сказала Катя. — Я сама здесь работала почти год после десятилетки, а брата никакого у меня нет. Пойдем!

Они вышли под эстакаду и остановились. Перед глазами Сергея все еще стояли жилистые руки такелажников, а в ушах звучали злые недобрые слова.

— Катюша, — сказал Сергей, и от волнения на его веснушчатом лице появились сверкающие бисеринки пота, — К-катюша, ты на меня не сердись. Я давно хочу сказать тебе…

— А ты не говори, Сережа. Думаешь я ничего не вижу… Эх, ты, глупый Пескарь…

Сергей смотрел на девушку, и губы его чуть-чуть дрожали. И кто это говорил, что Катя некрасивая. И рот у нее очень даже симпатичный, а нос, так просто прелесть, как он мило у нее примостился. Очень даже красивая девушка. Дурачье, ничего не понимают.

— У меня ведь тоже не кусок скрапа вот здесь… — говорила Катя. Но Сергей как-то не слышал ее слов.

«Вот оказывается, какая ты, — думал он, когда они шли в свой цех, — трудная ты, негабаритная, и никак не разгадаешь тебя сразу. Но не отступлюсь я уже от тебя, как бы трудно ни пришлось».

У самого входа в раздевалку Катя остановилась и, улыбнувшись, сказала:

— Пойдем, Сереженька, в воскресенье в кино.

— Пойдем, Катюша.

— А вагон твой вчерашний я забраковала. Не пройдут твои козелочки.

Content

Шайтан-гора

МЕДВЕЖИЙ КОГОТЬ

ШАЙТАН-ГОРА

КОЗЛЕНОК