Виктория Токарева

Между прочим…

© Токарева В. С., 2023

© Плотников В., фото, 2023

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Издательство АЗБУКА®

* * *

Виктория Токарева относится к тем избранным, ведомым «Господней дудочкой» писателям, чья популярность неизменна. Ее книги выходят огромными тиражами и на многих языках.

В биографии писательницы сценарии более 20 кинолент. Без самых нашумевших из них – «Джентльменов удачи», «Мимино», «Шла собака по роялю» – немыслима жизнь нескольких поколений зрителей.

Довлатов и Войнович, Данелия и Феллини, Володин, Митяев, Тодоровский – все они герои эссе и очерков, вошедших в книгу, как и автобиографическая повесть, ибо «семья – главная ценность человека. Она поддерживает слева и справа. Не дает провалиться и опуститься».

* * *

Талант – это самое интересное, что есть в человеке. Талантливый человек – как талантливая книга, ее интересно читать и перечитывать. А бездарную книгу просто отодвигаешь – и все.

Виктория Токарева

Людям нужны сказки, потому что люди – это дети всех возрастов.

Виктория Токарева

И жизнь, и слезы, и любовь…

Повесть

Меня пригласили на передачу «Судьба человека».

Человек – я. Судьба – это характер. А может быть, характер ни при чем, все записано заранее в книге судеб. Так или иначе, пришлось пробежаться памятью по своей жизни. Как гармонист по кнопкам. Пробежаться и послушать звучание. Каково оно? Весело? Грустно? Или просто собачий вальс…

Удалась ли мне моя жизнь, или все пошло наперекосяк?

Чего я добилась? Что сбылось из того, о чем мечтала?

В свои двадцать лет я мечтала напечататься в журнале «Юность». И я напечатала статью под названием «Страна чудес». Я даже не помню, о чем эта статья. Какая-то мура собачья. Но статья вышла в журнале «Юность». Там стояла моя фамилия. Счастье.

В это время я уже была замужем за Игорем Дьяченко и жила в Москве на улице Горького, в доме, где помещался ресторан «Баку». Самый центр. Мы жили с родителями Игоря. Их звали Софья Ефимовна и Лев Ильич. Соня и Лева. Им в ту пору было по пятьдесят с небольшим. Молодые еще люди, но мне, двадцатилетней, они казались почти стариками.

Соня до войны работала в организации, которая называлась Коминтерн – Коммунистический интернационал.

Чем занималась Соня? Это был большой секрет. Со временем секрет приоткрылся. Соня внедряла наших шпионов в другие страны. Шпион должен был куда-то приехать, с кем-то встретиться, пароль, то-сё. Ни в коем случае не провалиться, иначе Соне не сносить головы.

Соня была молодая, синеглазая, стройная. Двигалась стремительно, как подстегнутая лошадка.

Ей поручали встречать высоких гостей. Почему? Она была красивая и сообразительная. Ей не надо два раза повторять, все понимала с полуслова.

Однажды Соня в красной косыночке встречала важного гостя – лидера зарубежной коммунистической партии. Она стояла, исполненная гордости, но вдруг захотела по малой нужде. Физиология вмешалась весьма некстати. Отойти было нельзя, но и терпеть невозможно. Соня надеялась, что позыв как-то рассосется или хотя бы ослабнет, но нет. Еще секунда – и лишнее потечет самотеком, и лидер коммунистической партии станет свидетелем большого позора и может даже усомниться в базовых ценностях коммунизма, построенного в одной отдельно взятой стране.

Сонечка метнулась в туалет, который находился в шаговой доступности, и в этот момент, именно в эту секунду, вошел лидер с сопровождением. Его никто не встречал. Лидер растерянно оглядывался. Скандал!

Лидер выразил свое недоумение, и в эту минуту вернулась Сонечка – синеглазая и виноватая, буквально преступница.

Сопровождение разинуло пасть и стало избивать Сонечку словом. Сонечка зарыдала. Лицо ее собралось в такую горестную гримасу, а слезы хлынули таким водопадом, что лидер не выдержал и обнял Сонечку. Услышал под ладонями ее юное тепло, ощутил на своих губах морскую влагу ее слез. И влюбился.

Сонечку повысили по службе. Лидер все никак не мог справиться со своим чувством. Разгорелся роман.

У Сони к тому времени уже был муж Лева и сын Игорь. Она попала в сложное положение. Семья – святое, но Лева был комсомолец, а лидер – коммунист. Соня жила под гипнозом высоких идей. Лидер перевешивал на весах жизненных перспектив. Однако Лева – законный муж, а лидер законы игнорировал. Жил одним днем и ничего не обещал. Только слова. Слов он не жалел, сыпал как из мешка. А потом и вовсе уехал в свою страну и в свою семью.

Соня не стала тратить время на бесплодные страдания. Она быстро забеременела и родила второго ребенка – девочку Светочку. Светочка оказалась копией Левы, так что Сонечка как бы удвоила Леву и тем самым укрепила семейную жизнь. А лидер ушел в культурный слой ее памяти. Было и прошло. А может, и не прошло, но все равно надо жить настоящим.

Настоящее – это дети, живые и теплые, и муж Лева – тоже живой и теплый. А тут еще война. Эвакуация. Хождение по мукам.

Война окончилась. Мнительный Сталин всех подозревал в заговоре, никому не верил и на всякий случай убил Михоэлса, посадил жену Молотова, обезопасил себя от мнимых врагов.

Начались массовые посадки, интеллигенция втянула головы в плечи. Никто не забыл террор тридцать седьмого года. Надеялись, что война прекратит эту инквизицию, переведет стрелку с минуса хотя бы на нуль. Но нет.

Сталинская паранойя не ослабла, мания преследования крепла, взметнулась новая волна.

Сотрудников Коминтерна начали сажать. Черная машина приезжала ночью.

Соня ждала со дня на день, но за ней никто не пришел. Видимо, она была слишком мелким винтиком в государственной мясорубке. Про нее забыли. И она уцелела. Затерялась. Но напряжение ожидания… Иногда казалось, что лучше бы уже пришли и взяли и посадили в камеру. Все-таки определенность. Определенность – лучше ожидания. Хотя как знать…

Коминтерновцы жили в гостинице «Националь» – десять минут от Кремля.

Соне нравился центр. Выходишь на улицу, идешь в потоке людей и заряжаешься энергией потока. Хорошо.

Коминтерн стали расселять. Вместо центра предложили задворки Москвы. Сейчас это – красные дома в районе метро «Университет». Элитный район. А тогда – край Москвы, избушки на курьих ножках, ходят коровы, лают из-под заборов собаки, бабушки в платочках продают корявые яблоки, блохастые цветы. Соне казалось, что с роскошного парохода в огнях их переселяют на старую баржу, где мусор, ржавые бочки и сплошные сумерки.

Бедная Соня не умела смотреть вперед. В красных домах предлагали отдельную трехкомнатную квартиру. На семью из четырех человек это было необходимо и достаточно. Но Соне нужен был центр, и только центр, и она получила улицу Горького, дом двадцать четыре, в котором размещался ресторан «Баку». Ей досталась тридцатиметровая комната в коммуналке. Соня наняла пару работяг. Они разделили комнату пополам, поставили тонкую стенку. Обклеили обоями. Получилось две кишки.

В эти две кишки Игорь привез еще и жену. То есть меня. Только меня там и не хватало. Но как же хорошо мы жили! Вот уж действительно: в тесноте, да не в обиде.

Коммунальная квартира

Квартира, в которую въехала Соня, состояла из четырех комнат. В каждой комнате – семья.

Напротив нас жила женщина неопределенного возраста. По имени ее никто не называл, все звали «Рыжая». Она красилась в рыжий цвет.

До моего приезда Рыжая жила с мужем Яшей, но потом Яша пропал. Он ушел к молодой, которая родила ему ребенка. Престарелый Яша стал отцом. Ребенок плюс молодая жена – серьезный перевес не в пользу Рыжей.

Рыжая ходила подавленная. Однажды я случайно подслушала ее телефонный разговор с бывшим мужем. Она уговаривала Яшу вернуться. Меня поразили ее нежные молодые интонации. Рыжая напоминала Яше золотые времена, когда они оба бродили под покровом любви.

Яша не поддавался. Прошлое ушло в прошлое. Рыжая плакала возле телефона. Ее любовь похоронили, зарыли в землю, а любовь еще жива и вопиет.

Я в это время находилась в ванной комнате, невольно слышала разговор и удивлялась: как может такая старая и некрасивая любить сама и рассчитывать на ответное чувство?

Яшу я однажды видела: возрастной, приземистый еврей в каракулевой шапке «пирожок». Не Ромео. И надо же, кто-то на него польстился. Чудеса.

Иногда Рыжая уезжала в Крым, к больному брату. Комната целый месяц стояла пустой. Яша давал ключи своим друзьям – старым прелюбодеям, и они приводили в комнату подруг низкой социальной ответственности (современное выражение). А если попросту, дешевых шлюх.

В это время кто-то обязательно находился на кухне и видел, как по коридору шествует грешная пара: баба, похожая на метлу, и мужик – копия Яша, такой же приземистый и в таком же «пирожке».

Смотреть на это было стыдно. И противно, когда твое жилище превращают в бордель, пусть даже временный.

Рыжая возвращалась. Бордель прикрывался. Ей никто ничего не говорил. Она не знала.

Однажды Рыжая получила письмо из Крыма. Жена брата сообщала, что больше она не останется с больным человеком. Пусть Рыжая забирает его в Москву, поскольку один он оставаться не может.

Рыжая пришла в ужас. Присутствие брата-инвалида буквально зачеркивало ее жизнь. Но делать нечего.

Брат появился в нашей коммуналке. Большую часть времени он находился в комнате, но иногда выходил погулять в коридор. Это был мужчина непонятного возраста – от сорока до семидесяти. Лицо отражало отсутствие всякой мысли. Видимо, мозг не работал.

Он стоял слегка под углом, пробовал ходить, иногда громко пукал и после этого пробегал вперед несколько шагов. Сие напоминало запуск космической ракеты. Из хвоста вылетает жар, после чего ракета устремляется ввысь.

Рыжая его жалела. Я видела, как она готовит ему диетическую еду: морковь, яблоки, сливки. Должно быть, это вкусно. Рыжая вообще была рукастая, опрятная, ответственная – идеальная жена. Потеряв мужа, она потеряла смысл жизни. Больной брат в какой-то степени восполнил этот смысл.

Соседи не играли никакой роли в моей жизни. Почему я пишу о них так подробно? Потому что далекое прошлое помнится гораздо ярче и отчетливее, чем близкое вчера и позавчера. Это особенность человеческой памяти.

Рядом с нашей комнатой жила семья из четырех человек: Шурочка, ее муж Владик и двое маленьких детей.

Работал один Владик. Он всегда ходил в белой рубашке под галстук, из чего я сделала вывод: Владик – чиновник. Он был высокий, красивый, породистый, вполне молодой. Я ему нравилась. Шурочка это видела и бесилась.

Я ничего не замечала. Я была влюблена в своего мужа, и другие мужчины для меня не существовали. Так что перед Шурочкой я была чиста, как капля росы на траве.

Однажды я приобрела шапку из рыси. Вышла на кухню показать себя во всей красе. На кухне стоял Владик. Я спросила:

– Красиво? – и повернулась вокруг своей оси.

– Ты еще юбку задери, – предложила Шурочка.

– Зачем? – не поняла я.

– Покажи, как там: красиво или не очень?

Соня пробовала борщ. Рот ее был занят. Она промолчала.

Владик за меня не вступился, и правильно сделал. Зачем подливать масла в огонь?

Я посмотрела на всю эту компанию и сказала:

– Какие вы все противные! – и удалилась в свою комнату, исполненная достоинства.

Соня вошла следом. Я думала, она будет ругать меня за грубость, но у Сони было хорошее настроение и приветливое лицо. Она все понимала: Владик – бабник, Шурочка – на страже своих границ, как пограничник, а я – чистый лист, на котором еще никто и ничего не написал.

Мой жизненный опыт был неглубокий и прозрачный, как вода у берега. Впереди – бескрайнее пространство, а также огонь, вода и медные трубы. Но я об этом еще ничего не знала.

Иногда Шурочка не желала готовить, а заказывала обед в ресторане «Баку». Ей приносили на дом изысканные блюда с мусульманским акцентом. Запах мяса, жаренного на углях, растекался по всей квартире. Сонечка недоумевала: откуда такое барство? Одна зарплата Владика на семью из четырех человек, не всегда получается свести концы с концами. А тут – ресторан, да еще на дом… Откуда столько гонора у людей с голым задом?

Я думаю, Соня немножко завидовала. Она не могла позволить себе такое даже в мыслях. А Шурочка – позволяла. Это был ее протест против наезженной колеи. Шурочке надоедало тащиться, как лошади, запряженной в телегу, и ничего не видеть вокруг. Время от времени лошадь останавливалась и переворачивала телегу. А иногда и вовсе вырывалась из упряжки и скакала по дорогам и по заснеженным полям.

Шурочка далеко ускакать не могла. Семья. А Владик ускакал в конце концов.

Это случилось после того, как мы съехали с улицы Горького. Он звонил мне по новому телефону, хотел поговорить. А я каждый раз не понимала: о чем мне с ним разговаривать? С Шурочкой или без Шурочки, он был мне неинтересен.

Теснота и бедность ничему не мешали. Но я понимала: надо что-то делать. Надо карабкаться. Какое-то время можно жить так, но не всегда.

Я устроилась работать учительницей пения в подмосковной, практически сельской школе. Директор школы – сорокалетний осетин – взял меня на работу по двум причинам. Первая причина – вакансия, свободное место. А вторая причина – мои двадцать два года.

Осетин был всегда небрит, и казалось, что на его щеках – зеленоватая плесень.

Я не понимала, чего он от меня хочет, зачем вызывает в свой кабинет. Он тем не менее вызывал и начинал медленно приближаться. Я медленно отдалялась. Мы плавно ходили вокруг стола. Потом я оказывалась возле двери и спортивно выскакивала в коридор.

Меня поражала мужская самоуверенность. Неужели этот заплесневелый пень на что-то рассчитывает? Куда он лезет? Видимо, директор считал себя барином, а подчиненных – дворней. Ему можно все. Но не на такую напал. Я могла и в морду плюнуть. Однако зачем этот спектакль? Я просто ушла с работы без сожаления. Пение – предмет необязательный. Дисциплина на уроках отсутствовала. Ученики со мной не считались, могли дернуть за волосы. Строили рожи за моей спиной.

Я возвращалась домой несчастная и униженная. Жаловалась мужу. Он говорил:

– Не обращай внимания. Я у тебя есть, и все. Что еще надо?

Он у меня был, а я была у него. Мы были друг у друга, только этого мало, хотелось чего-то еще. Хотелось реализации своего «я». Чтобы все вдруг замерли и воскликнули: «Смотрите, кто пришел!»

Для полного счастья одной любви недостаточно. Может, кому-то и достаточно, но не мне.

Однажды мы с Игорем отправились в Парк культуры имени Горького. Было воскресенье, ранняя осень.

Купили билеты на колесо обозрения. Колесо подняло нас над Москвой, на самую высокую точку.

Я вдруг сказала:

– Вот так и я поднимусь когда-нибудь надо всеми.

Игорь покосился в мою сторону и заметил:

– У тебя мания величия, иди полечись…

А никакой мании не было. Просто я чувствовала в себе дополнительную тугую энергию и верила в себя.

Игорь был всем доволен. Ему не хотелось куда-то лезть, высоко подниматься. Ему было хорошо на своем месте, и мое тщеславие его настораживало и даже пугало. А вдруг я действительно вырвусь из его пространства и меня украдут, переманят?

Кресло покачивалось от ветра. Москва лежала в дымке. Жизнь только набирала обороты, как маховое колесо. Еще не кончилась юность, впереди молодость и зрелость. Дальше я не заглядывала.

Я была молода, а значит, бессмертна. И неисчерпаема, как море.

В Москве было место, где собирались жаждущие снять жилье и сдать. Мы с Игорем приехали на эту площадку. Серая нищеватая толпа перетаптывалась под открытым небом. Все бедные, плохо одетые, на лицах – обреченность. И я среди них, такая же нищеватая и обреченная. Ничего стоящего не предлагается. Перспективы – никакой.

Я поглядела на Игоря. Он стоял, как на автобусной остановке в ожидании автобуса. На лице никакой энергии, никакого азарта. Просто стоял, и все. Шапка из серого кролика была дешевая. Не украшала. И я вдруг поняла: он всю жизнь так и будет стоять, как на остановке. Он не борец. Не лидер. И даже не ведомый. Он не поведет за собой. И сам ни за кем не пойдет. Ему и так хорошо. И если я хочу чего-то добиться, я должна это делать сама и одна. Эта догадка пронзила меня и опечалила. Как будто я что-то потеряла.

Мы потоптались безрезультатно и поехали домой, в свою коммуналку.

Через полгода нам улыбнулась удача: вдовая генеральша сдавала проходную комнату.

Мы пришли посмотреть: я, Игорь и Соня. Я – впереди.

Вошли в дверь. Первое, что я увидела, – громадную морду овчарки. Ее звали Ральф. Это я узнала впоследствии. А сейчас было не до знакомства. Ральф долетел до меня, ухватил зубами плечо и замотал башкой в экстазе гнева. Я взвыла от боли и ужаса. Старая генеральша сделала Ральфу замечание. Тот отошел от меня и залез под стол. Я рыдала, не могла успокоиться. Сквозь разорванный рукав виднелся лиловый синяк величиной с блюдце. Следовало уйти из этого дома, но выбора у нас не было, и мы остались.

Я сидела и тихо плакала. Ральф преданно глядел на Игоря, он выбрал его вожаком. На меня не обращал внимания.

Мы остались жить у генеральши и Ральфа.

Наша любовь с мужем имела высокий градус. Можно сказать, полыхала, как факел. Но с тех пор я сомневаюсь в пословице «С милым рай и в шалаше». В шалаше холодно и течет. Бедность нашего жилища. Ветхость самой старухи. Ее геморройный голос, собачья шерсть на постели и на столе… Казалось, что так будет всегда.

Я жила на ощупь. Искала себя. Отправилась в журнал «Юность» и получила задание: собрать материал о сельскохозяйственной выставке. Собрала. Написала статью. Это было начало моей писательской карьеры.

Статью опубликовали. Моя фамилия – в журнале «Юность». Я – настоящий писатель, которого печатает столичный журнал.

Получив гонорар, я пригласила всю семью в ресторан: Соню, Леву, Игоря, Светочку. Мы сидели в ресторане «Центральный» принаряженные, торжественные. Это была наша общая радость и победа.

Сколько у меня было потом публикаций и премьер и сколько раз я праздновала эти события в ресторанах! Но то первое посещение стоит особняком. Это было так торжественно, так чисто и свято. Со мной была семья, а не люди со стороны. Я была часть семьи, часть целого. Семья – главная ценность человека. Она поддерживает слева и справа. Не дает провалиться и опуститься.

Из ресторана мы возвращались на метро. Эскалатор вез нас вверх, и я буквально возносилась.

Прошло полвека, а я в деталях помню этот поход и это возвращение, хотя что особенного? Ничего особенного…

«Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет».

Я нашла кооператив художников, двенадцать минут до Кремля. На автобусе, разумеется.

Деньги собирали с большим напрягом. Моя мамочка сгребла свои трудовые копейки. Соня одолжила везде, где смогла. Обрекла себя на длительную выплату долга.

Председатель кооператива некий Волков – простоватый, мелкоглазый – рассказывал мне о своей трагедии: его дочка-школьница попала под грузовик. Погибла. И теперь он хочет сменить прежнюю квартиру на новую, чтобы ничего не напоминало. Я сочувственно кивала головой. Что тут скажешь? От Волкова зависело, попадем ли мы в кооператив. Все же мы не художники и не имеем права.

Для закрепления дружбы я пригласила Волкова в гости на улицу Горького.

Соня угощала важного гостя обедом: блинчики с мясом, обильно политые сметаной. Волков ел и оценивал обстановку: культурные родители, милые люди. Взятка не светит. Только блинчики. Но личное несчастье размягчило его душу, и Волков принял нас в кооператив.

Муж ходил на жеребьевку. Нам досталась квартира на седьмом этаже. Буквально седьмое небо. Соседи – молодые художники. Двери не запирали. Все бегали друг к другу в гости в любое время суток. Это были даже не гости. Просто шло непрерывное молодое общение. Цыганская таборная жизнь. Весело.

Соня и Лева были счастливы, поскольку их сын пребывал в полном порядке. Он работал в НИИ (научно-исследовательский институт), получал сто двадцать рублей в месяц. Мало, но тогда всем так платили. Такая была страна. Ее выстроила Соня, сидя в Коминтерне. Не одна, конечно, в большой компании. Советский Союз – детище Сони, и она любила свою страну, верила в нее, и откровенная бедность бытия ее не смущала. «Как все, так и я».

А меня смущала. Я не хотела быть как все. Я собралась карабкаться по отвесной стене. Куда? Вверх. Сверху дальше видно, и воздух чище, и никакой толкучки. Только избранные.

Надо было с чего-то начинать, и для начала я устроилась в музыкальную школу. Преподавала фортепиано, десять учеников в день. Это много. Я уставала. Возвращаясь домой, выла от усталости. На меня оборачивались: идет девушка и воет.

Я выла не только от усталости, но и от отвращения. Преподавать музыку – не мое. Мое – слушать «Детский альбом» Чайковского, этюды Черни, ригодон, журчание… Откуда журчание? Это мой собственный храп. Я засыпала во время урока. Ученик переставал играть, оборачивал ко мне удивленное лицо. А я спала, сидя рядом, и улыбалась во сне.

Какое-то время так жить можно, но не всегда.

Я решила поступать во ВГИК (Институт кинематографии), на сценарный факультет. Я выбрала сценарный, поскольку мои литературные способности просились и пробивались наружу. Они выражались в том, что я очень интересно рассказывала. Меня хотели слушать.

Всесоюзный институт кинематографии находился у черта на рогах. Возле сельскохозяйственной выставки. От улицы Горького час на троллейбусе.

Игорь ходил хмурый. Ему казалось, более того, он был уверен, что я поступаю в бордель. Соня и Лева не знали, как относиться ко ВГИКу. Хорошо это или плохо.

Они видели, конечно, что их сын ничем не увлечен и согласен всю жизнь просидеть на одном месте в одном статусе. Может быть, в этом была высшая мудрость: «Летай или ползай, конец известен, все в землю лягут, всё прахом будет». Но ведь до конца, который известен, надо как-то дожить: либо летая, либо ползая. Это разное времяпрепровождение, разные настроения.

Я нравилась Соне и Леве. Они меня поддерживали и даже любили. Но Игорь был дороже. Это их сын, их кровь, а я – человек со стороны. Человек качественный, трудолюбивый, но – со стороны.

Я сдала документы. Приехала на собеседование, и выяснилось, что опоздала. Собеседование прошло днем раньше. Я зарыдала и с воем помчалась в деканат. На дороге мне попалась Катерина Виноградская – преподаватель сценарного мастерства. Она набирала себе курс. Я воткнулась в нее и стала бормотать: «Я опоздала, я не знала, я хотела…» – и так далее. На моем лице было столько горя, от меня исходило такое отчаяние, как будто меня приговорили к смертной казни. Катерина Николаевна оторопела и прониклась.

Я была допущена до экзаменов и стала их сдавать.

Во ВГИК меня не взяли. Я недобрала одного балла.

Я приехала на Горького. Семья сидела за столом, пила чай. Все подняли на меня глаза. Я шибанула свою сумку об стену, прошла во вторую комнату-кишку и рухнула там на кровать как подстреленная, уткнулась в подушку. Рыдания неслись приглушенные, но тело сотрясалось от моего внутреннего землетрясения. Во мне все рушилось, рвалось и умирало.

Родители, Игорь и Светочка тихо приползли в комнату, окружили мое поверженное тело, скорбно молчали. Игорь тоже расстроился. Казалось, он должен быть доволен, я оставалась в его пространстве, при нем, можно жить спокойно, как прежде. Но он видел: я несчастна в этом его пространстве. Я рвусь как зверь из капкана. Он любил меня больше, чем себя. И внутренне согласился: пусть все будет по-моему, так, как я хочу.

Я еще не понимала: это редкий вид любви, идеальная любовь, когда нет никакой торговли: «Ты мне – я тебе». Только ты, только тебе, а мне ничего не надо, только будь.

Когда человек ничем не увлечен, он любит тех, кто рядом. А когда человек гениален, как Эйнштейн, для него люди – мусор. Он не в состоянии думать ни о ком, кроме себя и своей идеи.

Вечером к Соне зашла тетя Валя, мама Шурочки, приехавшая в гости из деревни. Она вызвалась погадать мне на картах. Карты показали, что появится козырный король и принесет исполнение желаний. Я поступлю в институт.

Бред. Какой король? Кто меня примет, когда экзамены уже закончились?

Но оказалось – не бред. Я позвонила Михалкову и зарыдала в трубку. Он не мог понять, кто там страдает и чего хочет. Я напомнила, кто я и что произошло. Сергей Владимирович тут же вспомнил девушку-учительницу, вспомнил свое уважение и принял участие. Он позвонил ректору ВГИКа. Ректор взял список сценарного факультета и вписал туда мое имя. Оказывается, был недобор. На другой день вывесили списки принятых, и там красовалась моя фамилия. Карты не наврали. Вот и не верь после этого.

На первое занятие я явилась с гордо поднятой головой. Я победила судьбу. Сквозь тернии к звездам. Но мой курс не разделил моей гордости. Было очевидно, что я блатная. А это оскорбляло их избранность и «святую к музыке любовь». Не к музыке, конечно, к литературе и кино. Они ступили в «город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой». И я ступила туда же по блату, в сущности самозванка.

Меня невзлюбили. За что? А вот за это, за прическу бабетта и за талию шестьдесят сантиметров.

Сценарий – это мысль. А какая мысль может родиться в моей голове? Я могу рассчитывать только на козырных королей, сначала одного, потом другого.

И вдруг…

Профессор Вайсфельд объявляет задание: немой этюд. Я пишу этюд «Снег в июне». Про тополиный пух. Не совсем про пух. Про любовь, естественно. И Вайсфельд ставит мне пятерку. Больше никому, только мне одной.

А в группе гениальная Мокеева, многоумная Рыбкина, самородок Харламов. Им – четверки, а мне – огурцу-пустоцвету – высший балл.

Группа сбилась в стаю и пошла к Вайсфельду с протестом: «Почему вы поставили Токаревой пятерку, когда всем известно, что за нее написал Харламов?»

Вайсфельд выслушал и ответил:

– Это надо доказать.

Все остались при своих. Группа – с благородным негодованием. Я – с пятеркой. Вайсфельд – со своим абсолютным слухом мастера. Он мог услышать талант из-под земли.

Юра Харламов остался со своей неистребимой любовью ко мне. Он полюбил меня с первого взгляда. Группа пыталась вытравить из него это чувство. Говорили: «Она тобой поиграет и бросит».

Я не играла. Его чувство грело меня, и мы всегда садились рядом. Юра спрашивал:

– Что я должен сделать, чтобы ты стала моей?

– Ты должен стать знаменитым, как Юрий Казаков, – отвечала я.

Юрий Казаков сегодня почти забыт, но в шестидесятые годы он был знаменит. Его сравнивали с Буниным.

Я имела счастье познакомиться с Казаковым лично. Это был рыхлый, спившийся, запущенный, очень неприятный тип. Юра Харламов – много лучше: молодой, спортивный, нерастраченный, способный на сильные чувства.

Юрий Казаков рассказал мне при знакомстве, как он с Евтушенко посетил университет: они вошли в полный зал, конферансье объявил: «Среди нас присутствуют поэт Евгений Евтушенко и писатель Юрий Казаков». Весь зал встал. Шквал аплодисментов.

«Приятно? Приятно. И нечего пердеть», – заключил Казаков.

Я запомнила этот афоризм. И он часто меня посещает, когда мне что-то очень нравится. Я спрашиваю себя: «Приятно? Приятно…» – и так далее.

Юра Харламов не стал знаменитым. И я не ответила на его любовь. Группа оказалась права, как это ни жестоко.

Надо сказать, что никто из моей группы никуда не влез по отвесной стене. А может, и не пытались.

Мало кто из вгиковцев становятся известными сценаристами. Талант – редкость. Природа не заинтересована в большом количестве талантов. Нужны рабочие муравьи, как в муравейнике. А иначе кто работать будет?

Светочка была круглая отличница и шла на золотую медаль.

В десятом классе она влюбилась в Марика.

Марик учился на крепкое три. Не дурак. Просто лентяй.

Высокий, сутулый, некрасивый. Но это мне некрасивый, а у Светочки буквально жгло глаза от его красоты.

Из Светочки получилась справная девушка: нежная кожа, как лепесток тюльпана, хорошая грудь, тонкая талия. Низкий умный голос, сдержанность, за которой прятались сильные чувства. Около Светочки было приятно находиться. Она – как фильтр, очищала и освежала все вокруг. Воздух становился чище, и даже дурные мысли разбегались и прятались. Счастливым будет тот человек, кого она выберет.

Светочка выбрала Марика. Была скромная свадьба. Белое в цветочек платье, похожее на пляжный сарафан. Откуда деньги? У Левы и Сони свободных денег не было, одни долги. А родители Марика в расходах не участвовали. Считали, что Марик сам по себе большой подарок.

После свадьбы Светочка с Мариком отправились на пустую дачу Марика. Сонечка собрала сумку с едой, сложила туда баночки, кастрюльки – все самое вкусное, на что была способна. Светочка повезла на дачу свою нетронутую девственность и надежду на счастье. Все это вместе с сумкой было положено на алтарь любви.

Светочка и Марик удалились в незабываемые минуты своей жизни, а Сонечка удалилась в спальню и тихо плакала. О чем? Трудно сказать. Может быть, ей было жалко хрупкую, неприспособленную Светочку, которая переходила в другую, взрослую, жизнь и в ненадежные руки Марика.

На дворе – шестидесятые годы. Время дефицита. Вся страна ела одно и то же: вареную колбасу под названием «Докторская», филе трески, заветренное мясо на костях.

Подруга Нателла (грузинка) познакомила меня с мясником Славой из соседнего гастронома. Грузины умеют вкусно кушать.

Я спускалась в подвал, Слава отрезал от мясной туши роскошный кусок с сахарной косточкой посредине. Такое мясо было жалко есть. Его хотелось рисовать. Получился бы натюрморт, как на полотнах голландцев.

– Где ты это взяла? – удивилась моя свекровь.

– В соседнем гастрономе.

– Там этого нет. Я сегодня туда заходила.

– Вы не туда ходите, – объяснила я. – Надо идти в подвал к Славе.

Соня не поняла:

– К какому Славе?

– В подвале дают дефицит, – растолковала я. – Деньги мимо кассы, Славе в карман.

– Значит, он ворует? – догадалась Соня.

– А это не наше дело.

– Ты ошибаешься. Это именно наше дело.

Сонечка была комсомолка тридцатых годов, у нее было свое мировоззрение: «общественное выше личного».

– Я не буду разворовывать страну по подвалам, – строго объявила Соня.

– Другие разворуют.

– Пусть другие воруют, а я не буду. Я не для того строила это общество, чтобы поощрять преступные элементы.

– Сейчас другое время, – напомнила я. – Все воруют и врут.

– Пусть воруют, а я не буду.

– Тогда вы будете есть то, что осталось от нас.

– Как все, так и я, – ответила Соня.

Коммунист должен быть гордым и преданным делу революции. Зомбированное поколение. Жили плохо, бедно, несправедливо, и, чтобы оправдать эту жизнь, им внушили, что так и надо, так должно быть. Сейчас плохо, зато потом будет хорошо. Будет коммунизм. Практически дурили головы. А они, «комиссары в пыльных шлемах», соглашались быть обдуренными, чтобы как-то оправдать свою молодость, свое начало.

Сейчас эти семьдесят лет с семнадцатого года по восемьдесят седьмой называют «проект». Был такой проект, который длился семьдесят лет, целую человеческую жизнь. Проект провалился. Ну что ж, ошибочка вышла. Бывает. С точки зрения вечности семьдесят лет – мгновение.

Светочка и Марик поселились на улице Горького.

Светочка любила папу и маму, а Марику было невыносимо вариться бок о бок с чужими людьми. Он стал пропадать. Лева бесился. Он не мог вынести такого пренебрежительного отношения к любимой дочери. Соня молчала и тяжело дышала. Марик оскорблял ее чувство семьи. При этом не скрывал своего хамства, нарывался.

Где он бывал? Откуда возвращался под утро? Может быть, из чужой постели с чужими запахами?

Светочка обмирала от дурных предчувствий и от стыда перед родителями.

В довершение ко всему она оказалась беременна. Нормальная история. Задача природы – размножение, и молодое женское тело для того и предназначено, чтобы размножаться. Грудь – чтобы кормить, живот – чтобы вынашивать, красота – чтобы привлекать. Но. Вмешались жилищные условия. Некуда поставить кроватку. Не себе же на голову. Далее: какой из Марика отец? Он еле держится в семье, того и гляди сбежит. А если сам не сбежит, его надо гнать в три шеи.

«Квартирный вопрос испортил людей». Я не помню, кто это сказал, кажется, Булгаков. Справедливое наблюдение. Когда людям тесно, они перестают быть самими собой.

Сонечка выдвинула идею: аборт. Это была самая близлежащая и самая тупая идея.

Светочка, оглушенная неверностью мужа, согласилась с мамой и сделала аборт.

Через месяц она снова забеременела. На второй аборт не отважились, решили оставить. Ребенок просидел в Светочке до шести месяцев и покинул помещение на три месяца раньше срока, весом девятьсот граммов. Родился он в том же самом ноябре, когда должен был появиться первый. Но тот первый был бы доношенный, здоровый, полноценный. А это значит совсем другое будущее у ребенка, у Светочки и у Сони. Все-таки Соня была социалист-утопист, не умела смотреть в будущее, даже в ближайшее. В ней не было мудрости, какая бывает в простых русских бабах, в моей матери например.

Врачи поместили недозрелый плод в кувез (искусственная матка) и стали его выдерживать до готовности, как зеленый помидор под подушкой. Дорастили до двух с половиной килограммов и отдали Светочке.

Это был мальчик. Его назвали Максимилиан, как римского императора, если я не путаю.

Максимилиана принесли домой. Его имя было больше его самого.

Я заглянула в кроватку и ужаснулась такой малости. Тельце хрупкое, как у лягушонка. Его было опасно взять в руки, страшно что-нибудь сломать.

Я хотела испугаться вслух, но вовремя спохватилась и сказала:

– Гений чистой красоты…

Светочка считала так же. Все видели мальчика слепотой любви.

Рос он тяжело. С мозгами все было в порядке, но физика отставала: глухой, горбатый. Не совсем глухой и не совсем горбатый, но скрюченный, тугоухий. Он плохо слышал и старался различать слова по губам. Смотрел собеседнику в рот, и его лицо становилось напряженным. При всем при том внутреннее наполнение – как у Светочки: чистый, доверчивый, добрый. В нем не было никакого шлака: ни злости, ни зависти. Буквально капля утренней росы на траве.

Марик бросил семью, брызнул в сторону, как таракан. Нашел себе другую, с жилплощадью. Светочка его оправдывала. Невозможно людям разных поколений жить вместе вплотную, тереться задницами.

Светочка смирилась, но каждый вечер она уходила в ванную комнату, пускала воду, чтобы заглушить все звуки, садилась на край ванны и горько плакала. Она оплакивала свою поруганную любовь, своего недоделанного мальчика и предстоящую жизнь без ласки и без мужской поддержки. Светочке предстояло прожить долгий ряд дней и ночей. Каждую ночь ложиться в пустую холодную постель, и этих ночей – не счесть, как звезд на небе.

Через какое-то время Светочка завела себе кота. Он, конечно, не заменял мужа, но был живой и теплый, спал в ногах, пел свою кошачью мелодию, улыбался и гневался по обстоятельствам, а главное – любил Светочку, был предан ей с потрохами и не променял бы свою хозяйку на другую, с жилплощадью.

Преданность – вот главное качество животных, и этим они отличаются от людей.

Светочка тоже любила кота, варила ему рыбу. В доме отвратительно воняло вареной рыбой.

Игорь был оскорблен таким союзом. Он неуважительно отзывался о коте. Светочка слушала молча. А что она могла возразить? Если рядом нет человека, то лучше кот, чем ничего. Ничего – это пустота. Пустота нас ждет за гробом. А кот – это все-таки форма жизни, шелковая шерсть под ладонью, красивейшие изумрудные глаза и зависимость.

Человеку требуется, чтобы кто-то зависел от него. Быть кому-то нужным. Необходимым.

Я бросила свою музыкальную школу. Я училась во ВГИКе и писала короткие сюжеты. Относила в редакцию киножурнала «Фитиль».

«Фитиль» располагался на «Мосфильме». Его возглавлял Михалков Сергей Владимирович.

Сейчас все забыли об этом киножурнале, а ведь он поднимал острые проблемы: воровство, коррупцию тех времен. Коррупция не была такой всеобъемлющей, как сегодня, но в своих объемах она была и тогда. Михалков бесстрашно сражался на этой передней линии фронта. Ему любят припоминать недостатки, а достоинства как-то забыли. А я помню. Это был поэт и гражданин. При этом богат, знаменит, удачлив. Что же получается? Одному – все, другим – ничего, ни денег, ни таланта. Ничего не поделаешь. Люди не равны, как в муравейнике и как в пчелином рое. Есть рабочие пчелы, есть военные, а есть трутни. А еще имеется пчела-царица. Видимо, так должно быть и в человеческом сообществе. Свобода, равенство и братство – это миф. Особенно равенство. Какое может быть равенство между умным и дураком, между тружеником и лентяем?

Я благодарна Сергею Владимировичу по сей день. Я барахталась, тонула в жизненных волнах, а он протянул мне свою крепкую руку и вытащил на берег. И сказал: «Иди!» И я пошла.

Я думаю иногда: а что, если бы я не барахталась, а смирилась и осталась бы на всю жизнь учительницей музыки: ригодон, этюды Черни, сонаты Гедике… На ум приходят мысли чеховской Каштанки: «Нет. Так жить невозможно. Лучше застрелиться».

Писателю свойственна графомания. Мания письма. Ни один нормальный человек не сядет и не начнет писать «Войну и мир». Это же сколько страниц… Я сейчас не говорю о таланте. Просто о количестве труда, сидения за столом с опущенной головой и сгорбленной спиной.

Мне тоже была свойственна графомания, не в таких размерах, как Льву Николаевичу, но все же…

В один прекрасный день, именно прекрасный, я получила по почте журнал «Новый мир» и прочитала там два рассказа: «Хочу быть честным» и «Расстояние в полкилометра». Автор – Владимир Войнович. Меня опалило. Я вдруг поняла: для меня литература – это примерно то же самое, что идея коммунизма для Сони. Я поняла – зачем я живу, и что буду делать в дальнейшем, и КАК к этому идти.

Мне захотелось познакомиться с Владимиром Войновичем и заглянуть в его глаза.

Познакомилась. Заглянула. Дала прочитать свой «Фитиль» – две страницы. Читать недолго. Он прочитал и сказал:

– Твоя сила в подробностях. Пиши подробно.

Я пришла домой. Села за кухонный стол (другого не было), положила перед собой пачку бумаги и стала писать подробно. Из двух страниц у меня получились сорок две. Я отнесла эти страницы Войновичу. Он прочитал и сказал:

– Название надо поменять. Пусть будет «День без вранья».

Дальше этот рассказ напечатали в журнале «Молодая гвардия», и я стала знаменитой.

Свои взаимоотношения с Войновичем я уже описывала. Не хочу повторяться. Я застала его в период влюбленности в Ирину, жену своего друга. Он всячески ее добивался – и при этом не пропускал ни одной юбки. Такой он был маленький и шустрый.

Меня он воспитывал как педагог, как человек высокой нравственности, но при этом бросил свою первую жену Валю с двумя детьми. Валя была без образования, не могла свести концы с концами. Войнович в те времена «диссидил», ничего не зарабатывал и не мог им помогать. В результате он уехал за границу, обрел славу правозащитника. Это была внешняя сторона его жизни. А внутри жизни – умерла жена Валя, умерла дочь Марина и умер сын Паша, прожив половину отпущенного срока. Они умерли не одновременно, а по очереди. Последним умер Паша в возрасте пятидесяти лет.

Владимир Войнович был влюблен в Ирину и все бросил в топку любви. И дружбу, и семью, и детей, сделав их подранками.

Топка любви в конце концов прогорает и стынет, а подранки остаются и несут свою боль в дальнейшую жизнь.

За все приходится платить, как известно, но иногда встает вопрос: стоит ли одно другого? Стоит ли слава правозащитника ранних могил твоих детей?

Я думаю, эти мысли посещали Войновича в старости, в период осмысления.

Вышел мой рассказ «День без вранья». Я получила мешок писем из тюрем и от солдат срочной службы. Все корреспонденты делали мне предложение руки и сердца. Но было поздно. Я уже была беременна. Мы с Игорем ждали ребенка. Боже, как мы его ждали… Ультразвука еще не существовало. Мы не знали, кто явится: мальчик или девочка? Явилась девочка, свет очей.

Это было счастье пополам с нечеловеческой нагрузкой. Я почти не спала ночами, сидела возле кроватки и читала роман Бакланова. Военная литература. Было интересно.

Через месяц выяснилось, что у нашей девочки подвывих тазобедренного сустава. Такое часто бывает.

Врач – старый высокий еврей – предложил носить распорку. Это такое приспособление, когда ножки стоят на ширине плеч и тазобедренный сустав встает на место. Наша дочка не могла привыкнуть к распорке, постоянно просыпалась и плакала. Игорь вылезал из-под одеяла и всю ночь носил ее на руках. В шесть часов начинало светать, из мрака вырисовывалось крошечное личико. Игорь вглядывался в драгоценные черты дочки и поражался ее беззащитности и зависимости. Вот он разведет руки, ребенок упадет и разобьется. Что это значит? То, что руки должны быть сильные, стальные и надежные. Его сердце становилось горячим и тяжелым от любви. Эта любовь заполняла все его существо, и больше уже ничего туда не помещалось.

Я никогда в своей жизни не видела такой привязанности отца к своему ребенку. Любовь оказалась взаимной, двусторонней и пожизненной. Эта любовь – козырный туз, который побивал любую карту в колоде жизни.

Тазобедренный сустав встал на место. Распорку не выкинули, а положили на антресоли, для памяти.

Наша дочка начала ползать, потом ходить. И со временем легкая походка стала составной частью ее красоты.

Мой рассказ вышел летом. Мы с Игорем отдыхали на Рижском взморье. Море, копченая рыба, восхитительные молочные продукты. Прибалтика – маленькая заграница. А тут еще вышел номер журнала с моим рассказом и с предисловием Константина Симонова.

В Москву я вернулась загорелая и знаменитая. Моя соседка по этажу говорила своему зятю (моему ровеснику):

– Сядь и напиши рассказ. Даже эта лошадь Вика написала, а ты же умнее ее в сто раз.

Я была отнюдь не лошадь, а двадцатишестилетняя девушка в модном платье.

Рассказ заметили все и сразу, и мне было предложено выпустить книгу, вступить в Союз писателей, а также написать сценарий к фильму.

Карьера прыгнула с места в карьер (я, правда, не знаю, что такое карьер).

В довершение ко всему меня как восходящую звезду пригласили на ленинградское телевидение. И я поехала.

В купе оказались трое писателей: Солоухин, Виктор Боков и еще один с римским именем Гораций.

Солоухин читал свои стихи. Я запомнила одну строчку: «Мы – волки, и нас по сравненью с собаками мало». Он читал, нажимая на букву О. От него веяло деревней и народной глубиной.

Боков тут же сочинил и подарил мне стихи, довольно талантливые, но при этом Виктор Боков был обычный примитивный мужик. А вот Гораций произвел на меня неизгладимое впечатление. Он был модно одет, таинственно молчалив и абсолютно бездарен. Мы приехали в Ленинград. Нас показывали по телевизору, потом куда-то везли. Я не помню, кто и куда. Это было давно. Запомнила только то, как я выходила из машины. Осень. Булыжная мостовая поблескивает от света фонарей. Я – на каблуках, в американском белом пальто, знаменитая и неотразимая, как Мэрилин Монро. Все в меня влюблены, соревнуются за первенство, а впереди жизнь-праздник. Ни одного пустого дня.

Киностудия «Мосфильм» заключила со мной договор. Ко мне приторочили молодого режиссера. Это был выпускник ВГИКа Андрей Ладынин – сын Пырьева и Ладыниной.

Иван Пырьев – лидер и вожак. Его сын Андрей – ни богу свечка, ни черту кочерга. А может быть, и свечка и кочерга, но не для меня. Мы с ним не совпадали, как птица и рыба.

Сценарий буксовал, ни туда ни сюда. У меня не было никакого сценарного опыта, только страстное желание пробиться на экран. Кино того времени – это золотой ключик, который открывает все двери. Фильм выходит, неделю шумит по стране – и через неделю ты знаменит и богат. На потиражные можно было купить машину «Волга».

К нашему хромому сценарию Пырьев подключил мощную артиллерию: Эльдар Рязанов – художественный руководитель и Георгий Данелия – доработчик сценария. Это были знаменитые уже тогда режиссеры-постановщики. Успех Андрею был обеспечен.

Мой редактор Нина Скуйбина привела меня к Данелии на дом, и я предстала перед его очами: молодая, застенчивая, готовая прыгнуть в огонь, пожертвовать собой за его высочество фильм. Данелия ценил преданность идее. Мы вцепились в работу и закончили ее за две недели. Отнесли на «Мосфильм». Я помню, как мы шли по Чистым прудам и мне казалось, что я парю над землей. Не высоко, но все равно парю, не касаясь земли. Что это было?

Художественный совет принял сценарий, но Андрей Ладынин от него отказался. Дескать, Данелия исказил замысел.

Существует мнение: чем хуже литература, тем лучше кино. Это справедливо. Кино – искусство грубое и зримое. А литература – сродни музыке. Сценарий получился примитивнее, чем мой рассказ, но зато это был готовый продукт, годящийся в производство.

Андрей интересничал, отказывался от готового продукта. Я думаю, что он не хотел снимать вообще. Боялся. А тут увидел, что снимать придется, и сделал ноги. Выпрыгнул из поезда.

Свято место пусто не бывает. На сценарий тут же нашелся другой режиссер: Алексей Коренев – друг Эльдара Рязанова.

Я почти каждый день бегала на съемку. Становилась свидетелем откровенной халтуры. Актеры перевирали текст. Я цепенела от горя.

Здесь же крутилась жена режиссера. Я кидалась к ней за спасением:

– Они искажают текст, гонят отсебятину. Скажи Алексею…

Жена поворачивала ко мне гневное лицо и выкрикивала:

– Алексей с утра не жравши! Он умрет, и мои дети сиротами останутся… – Потом отворачивалась и вопила: – Алексей, съешь апельсинчик!

Моя жизнь была поругана. Мы с Данелией перебирали каждое слово, как жемчужины, искали подходящее, а они, актеры, плевали на нашу «святую к музыке любовь». Это было так оскорбительно…

Главную роль играла Валя Малявина с глазами как черные омуты. Накануне она снялась у Тарковского в фильме «Иваново детство». Андрей был в нее влюблен и говорил: «На свете счастья нет, а есть покой и Валя». (У Пушкина: «покой и воля».)

Вале ничего не надо было играть в нашем фильме. Просто быть красивой, коей она и была.

Фильм снят. Его закрыли. Почему? Потому что учитель жил один день без вранья. Возникал вопрос: один день? А остальные что же, врал? И это называется учитель? Чему же он может научить?

Фильм прикрыли. В те времена это делали тихо и подло. Ничего не говорили. Никуда не вызывали. Просто прошелестел слух – и тишина. Как сквозняк.

Я узнала новость от своей редакторши. Даже не от своей. Она сидела в одной комнате с Ниной Скуйбиной. Ее звали Неля. Неля сообщила мне, глядя в зеркальце, рассматривая прыщ на лбу:

– Твой фильм закрыли.

Я остолбенела.

– Как закрыли?

– Так, – ответила Неля.

– А почему ничего не сказали?

– Они не говорят.

– А почему?

– Им бы за этот фильм жопу надрали. А так – не надерут.

– Но ведь фильм – это большой труд большого количества людей…

– Ну и что? Финансирование государственное. А государство у нас не бедное.

Я подошла к телефону и набрала Данелию. Трубку сняла жена Люба Соколова.

– У нас закрыли фильм, – проговорила я и зарыдала.

– Теперь плачь и вытирай слезы о кулак, – спокойно сказала Люба.

Я поняла, что это горе – только мое. Всем остальным плевать с высокой колокольни. И Данелии в том числе. Это же не его фильм. Это просто форма заработка во время простоя. Мне ничего не оставалось, как плакать и вытирать слезы о кулак. Единственно, кто выиграл, так это Алеша Коренев. После моего фильма ему дали новую постановку, и он снял фильм «Большая перемена», который жив до сих пор.

Я пошла работать на телевидение. Моя должность называлась «штатный сценарист». Я даже не помню, что я писала. Какую-то хрень про Джона Рида. Американец, бедный романтик, приехавший в Россию, чтобы умереть от тифа.

Однажды я встретила в коридоре Гену Шпаликова. Он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю, – ответила я.

– Нечего тебе здесь делать, иди домой.

Он был прав. Мне совершенно нечего было делать в этих тусклых коридорах среди тусклых людей. Толпы никчемушников ходили туда-сюда, создавали советское телевидение.

Как я скучала по данелиевскому дому, по его солнечной маме, вкусной еде, кошачьему облику Георгия. Данелия – кот. Если кота поднять за передние лапы и подержать, получится фигура Данелии: зад назад, живот вперед. Но главное в Данелии не кошачесть, а талант, который освещал все вокруг, как солнце.

Так и я. Жила, ничего не видя вокруг себя. А на что смотреть?

Меня спасала семья, которая стояла прочно, как скала. Меня спасали мои ненаписанные книги и мой талант, хотя и нескромно об этом говорить. Талант – как грудной ребенок: орет, требует, его надо обслуживать, забывая о себе. Мой талант держал меня на плаву и говорил: «Ничего не кончилось, все еще будет».

Я решила похудеть. Мне подсказали диету: сухое вино и сыр. Всё. И так целую неделю. Пить вино и закусывать сыром.

Я купила шесть бутылок сухого вина и поставила в холодильник.

Игорь заглянул в холодильник, увидел запасы. Обмер. Потом очнулся и позвонил своей маме.

– Вика спивается, – мрачно сказал он. – Надо что-то делать.

Сонечка незамедлительно явилась в наш дом. Глаза у нее были как у орла, который вылетел на охоту.

Не раздеваясь, она прошла в комнату и села напротив меня.

Дочка спала. Настя (наша няня) развешивала на балконе белье.

– Вика! – торжественно начала Соня. – Я хочу с тобой поговорить!

– Говорите, – согласилась я.

Я любила Соню. В ней было что-то очень добротное, вызывающее уважение.

– Вика! – торжественно повторила Соня. – Когда в доме пьет муж, это плохо, но куда ни шло. Но когда пьет жена, дом горит…

Она замолчала.

– И чего? – не поняла я.

– Учти! Мужской алкоголизм лечится, а женский никогда. Это конец. Это дорога в пропасть.

– Возможно, – согласилась я.

– Если это начало, если это можно как-то захватить и пресечь, надо успеть, пока не поздно. Ты меня понимаешь? Надо взять себя в руки! Главное, затормозить и взять себя в руки!

– А кто пьет? – не поняла я.

– Ты.

– Я? – мы молча уставились друг на друга. – С чего вы взяли?

– У тебя в холодильнике запас спиртного.

Я захохотала. Я все поняла. Игорь настучал. Он увидел шесть бутылок и решил, что женился на алкашке. И призвал маму, как МЧС. Он решил за меня бороться. Он решил меня спасать. А мог бы спасаться сам.

– Я не пью и не курю, – спокойно сказала я. – У меня нет вредных привычек, кроме одной.

Соня ждала.

– «Привычка ставить слово после слова».

Привычка к творчеству тоже зависимость, и бороться с ней бесполезно. Это зависимость пожизненная. Это наполняет жизнь и выжирает ее. Это дар и крест.

Привычка ставить слово после слова, а рядом талант, как пастух с кнутом. Погоняла.

Соня в этот день ушла от нас окрыленная. Ее невестка без вредных привычек, не пьет и не курит. А со всем остальным можно справиться.

Творчество лишает человека маневренности. Он сидит, привязанный к письменному столу, и никуда не рыпается. Не подвержен соблазнам.

Творчество и есть самый большой соблазн.

«Джентльмены удачи»

У Данелии был друг Александр Серый, сокращенно Шурка. Они вместе учились на режиссерских курсах.

Хочется рассказать, как Данелия попал на режиссерские курсы.

Он шел утром по улице, увидел бомжа, который валялся возле мусорного бака. Бомжу стало неудобно пребывать в такой праздности, когда люди идут на работу. Он поднял с земли газету, развернул ее и стал читать, опершись спиной о мусорный бак. Он хотел изобразить порядочного человека: проснулся, читает газету. В газете крупными буквами было написано: «Объявляется набор на Высшие режиссерские курсы».

Так Данелия узнал о наборе. Божий промысел. А дальше – дело техники. Данелия сдал документы и прошел. Это было начало.

На курсах Гия подружился с Александром Серым (Шуркой).

У Шурки была девушка Марина. Он ее обожал. Марина многим нравилась, в том числе архитектору Диме. Дима – ничего себе: умница, красавец. Не хуже Серого.

Однажды он пригласил Марину на романтический ужин. Она согласилась. Почему бы и нет? Изменять Шурке Марина не собиралась, просто ей нравилось нравиться. Девушкам необходимо самоутверждение.

Настал вечер. Шурка позвонил Марине. Мама Марины взяла трубку и сказала, что дочери нет дома. Она пошла в гости к Диме.

У Шурки что-то переклинило в мозгах. Ревность – всеобъемлющее чувство, такое же, как любовь.

Шурка взял маленький топорик для сечки капусты, явился к Диме и дал ему топориком по голове. Точнее, по темени. Марина тем временем сидела с ногами на диване. И это все. Просто поджав ноги, просто на диване. Туфли стояли на полу.

Марина была свидетелем того, как Дима упал и вокруг его головы стала натекать лужица крови.

Позже выяснилось, что у Димы проломлено темя. Врачи заменили кость куском пластмассы. Надо же было как-то залатать.

Человеческая кость дышит. А пластмасса не дышит. У Димы стало подниматься внутричерепное давление. Все кончилось тем, что из полноценного и молодого он превратился в инвалида с палкой. Жизнь была перерублена одним Шуркиным взмахом.

Шурку посадили в тюрьму и дали ему восемь лет за нанесение тяжкого вреда здоровью. Отсидел он пять. Его вызволила мамаша, крупный ученый-биолог. Марина Шурку дождалась и вышла за него замуж.

В тюрьме Шурка приобрел новый опыт: спать с открытыми глазами. Сидел с остановившимся слюдяным взглядом, как свежемороженый окунь с головой.

На «Мосфильме» Шурку игнорировали. Тюрьма поднимает репутацию уголовника, но не режиссера. Шурке не давали снимать. Заняться ему было нечем, и он целыми днями сидел дома на диване и спал с открытыми глазами.

В качестве мужа Марина получила неработающего, вялого, скучного Шурку. Лучше бы он сидел в тюрьме и писал оттуда страстные письма.

Данелия – грузин, а для грузина друг – это святое.

Данелия отправился к директору «Мосфильма» Сизову и попросил постановку для Серого: «Под мою ответственность. Я ручаюсь. Клянусь головой».

Слова «я ручаюсь» – воздух. Данелия может ручаться сколько угодно, а Серый снимет серую халтуру. И что тогда? И голова Данелии тоже никому не нужна. Нужен качественный фильм, и это значило, что Данелия должен неотлучно быть при картине и, если не так пойдет, сам встать за камеру. Данелия должен будет отвечать за каждый этап, с начала до конца. Это значило: сценарий, режиссура, монтаж – всё под контролем Данелии.

В это время Данелия находился в простое. Его проект «Хаджи-Мурат» закрыли. Почему? Потому что Толстой сочувственно описал чеченцев и с презрением отзывался о русских солдатах. Это была пора завоевания Кавказа. Русские вели себя как скоты, гадили в источники. Кавказцы воевали мужественно, с Аллахом в сердце. «Аллах акбар» – поэтому мусульман победить было невозможно и тогда и теперь.

Данелия считал повесть «Хаджи-Мурат» лучшим произведением Толстого. Он тщательно готовился, выбирал актеров и должен был запускаться, но фильм закрыли.

Данелия – человек действия. Он не умел сидеть без дела. Его делом стал Серый.

Прежде всего надо было придумать сценарий. Предыдущие соавторы Данелии: Валентин Ежов, Гена Шпаликов, Виктор Конецкий – все многопьющие.

Историк моды Александр Васильев говорил: «Многопьющий человек – как соленый огурец. Вкусный, но витаминов – нуль».

Я передала эти слова Данелии, он ответил: «Ничего подобного. И вкусный, и очень полезный».

Данелия и сам был многопьющий, но он, как Сталин, не признавал за собой никаких недостатков либо переводил их в достоинства.

Из соавторов единственно непьющей оказалась я. Поэтому выбор пал на меня.

Данелия позвонил мне домой и предложил писать сценарий для Серого.

Прощай, телевидение, прощайте, скука и тоска, прощай, пропащая жизнь. Над моей головой стояли тяжелые лиловые тучи, и вдруг они раздвинулись, выглянуло солнце. Яркие лучи осветили мою жизнь. «Какое счастье, мы едем в Холмогоры…»

Я и Шурка нарисовались в узкой комнате Данелии. Была произнесена первая фраза: «По пустыне шел верблюд…»

Замысел будущего сценария состоял в том, что молодой милиционер решил обойтись без тюрем. Можно просто перевоспитывать уголовников, как трудных детей. А именно: трудом, образованием, уважительным отношением.

Мы уже настроились на работу, но хитрый Данелия решил заранее заручиться господдержкой.

Мы отправились на Пушкинскую площадь. Там находился особняк, в котором размещались главные милицейские начальники. Вошли в особняк. При входе стоял милиционер. Он проверил наши документы, потом позвонил куда-то и доложил: «Даниэль пришел».

В это время шел процесс над Синявским и Даниэлем. Гию приняли за Даниэля ввиду схожести фамилий. Почему бы Даниэлю и не прийти к высокому начальству?

Нас впустили. Принял нас генерал, похожий на всех генералов: широкий, как шкаф, тяжелый, лицо квадратное.

Данелия пересказал ему сюжет будущей комедии. Генерал выслушал и возмутился:

– А зачем же тогда все пенитенциарные службы?

Я не поняла слова «пенитенциарные», но догадалась: «карательные». То есть тюрьмы.

Генерал был недоволен и спросил:

– А почему вы не можете придумать такую комедию, как «Волга-Волга» или «Веселые ребята»?

Данелия сочувственно закивал, соглашаясь с генералом.

Лично мне эти фильмы тридцатых годов казались примитивом. Для своего времени они, конечно, годились, но сегодня… Тем не менее Данелия согласно улыбался и кивал.

Я поняла, что он – дипломат. Не лезет на рожон, иначе окажется рядом с Даниэлем.

Политика – это искусство компромиссов, как известно. Данелия пошел на компромисс. Он сохранил замысел, но переделал профессию главного героя: был милиционер – стал директор детского сада. Это улучшило замысел. Воспитательные функции более свойственны директору детского сада, нежели милиционеру.

Придумали двойника. Директор детского сада Трошкин и рецидивист Доцент в одном облике Евгения Леонова. Слово «падла» заменили словом «редиска». Я вспомнила, Владимир Ильич Ленин говорил о Плеханове, что он красный снаружи и белый внутри, как редиска. Высказывание Владимира Ильича пригодилось.

По сюжету Трошкина запускают в тюрьму, как подсадную утку, и он должен вызнать у Косого и Хмыря, где находится шлем Александра Македонского.

– Так ты же сам его прятал, – напомнил Косой.

В этом месте мы застряли. Как можно объяснить такую забывчивость? Доцент сам спрятал шлем, а теперь спрашивает: где он?

Мы сидели несколько дней. Бесполезно. Встал вопрос: поменять сюжет.

Однажды поздно вечером мне позвонил мой друг писатель Леня Жуховицкий. Я пожаловалась ему на тупик. Леня тут же предложил выход: Трошкин показывает на голову и произносит коронную фразу: «С этой стороны помню, а с этой – все забыл». Такое объяснение вполне логично для данного замысла.

Сценарий условный, Косой – дурак, вся история – сказка. Такое объяснение забывчивости вполне логично и единственно возможно.

– С этой стороны все помню, а с этой все забыл.

– Так не бывает, – заметил Хмырь.

– Бывает! – воскликнул Косой. – Я однажды в поезде с полки упал…

– Молчи ты… – отмахнулся Хмырь.

Сюжет покатился дальше. Данелия был в ударе. Я смотрела на него с восторгом. От моего восторга он заводился и становился абсолютно гениальным. Мы смеялись. Особенно в сцене с памятником.

Шофер (его играл Олег Видов) пытался понять, какой именно памятник они ищут.

– С бородой? – спросил шофер, имея в виду Карла Маркса.

– Не… – отвечал Косой.

– С бакенбардами? (Пушкин.)

– Не. Мужик в пиджаке.

– Сидит? – спросил шофер.

– Кто?

– Ну, мужик в пиджаке.

– Во деревня! Кто ж его посадит? Он же памятник…

На этом месте мы хохотали, буквально падали. Теперь хохочут зрители.

Сценарий был написан быстро. Прошел легко. Фильм получился ясным, радостным и трогательным одновременно.

Народ повалил валом. Двумя копиями был выполнен финансовый план всего года.

Казалось бы, Серому открылись все дороги, все пути, но его жертва, Дима, не оставлял Шурку в покое. Он звонил ему по телефону и яростно угрожал.

Диму можно понять. Он чувствовал себя все хуже, а дела Серого шли все лучше: Серый благополучно вышел, женился на Марине, снял фильм и стал знаменит. Получается, одному – все, а другому – ничего. Где справедливость? Пусть обоим будет ничего.

Дима купил ружье для подводной охоты, пришел к Серому и позвонил в дверь. Серый спросил: «Кто там?» Ему ответили: «Вам телеграмма». Серый открыл дверь, и в его лицо полетела стрела. Она должна была прошить голову насквозь, но стрела прошла по косой сквозь щеку и вышла за ухом, ничего не задев. Видимо, Бог решил, что еще рано.

Серый уцелел, но телефонные звонки, наполненные густой ненавистью, держали его в постоянном напряжении. У Серого возник рак крови на стрессовой основе.

Он жил с этим диагнозом долго. Ремиссии чередовались с обострениями, и все кончилось тем, что Шурка застрелился. Бедный, бедный Шурка.

Серый и Данелия поругались в конце концов. И это естественно. «Не делай добра, не получишь зла». Данелия сделал добро и получил свое.

Фильм имел ошеломительный успех. Савелий Крамаров звонил мне и говорил:

– Напиши вторую серию. Я тебе любое лекарство достану.

Мне было двадцать восемь лет. Какие лекарства в этом возрасте?

Шурка мне тоже звонил, это было в середине его болезни. И умолял:

– Напиши вторую серию. Я разобью перед твоим домом палатку, буду в ней жить и возить тебе морковку с базара.

Вторая серия невозможна, потому что нельзя дважды войти в одну и ту же воду.

Прошло сорок лет. Мне позвонили из Киева, мужской голос произнес:

– Напишите вторую серию «Джентльменов удачи».

– Это невозможно, – ответила я.

– Почему?

– Потому что все умерли. Умерли актеры – все до одного. Больше нет такого детского сада и такой тюрьмы. И Советский Союз тоже умер, сейчас другая страна, Россия.

– Но ведь авторы живы, – возразил голос.

– Авторы постарели, так что прежних тоже нет. Молодой человек и старый – это разные люди.

– Миллион долларов… – озвучил голос.

Я поперхнулась. Помолчала. Потом молвила:

– Я у Данелии спрошу…

Миллион долларов – это по полмиллиона каждому. А полмиллиона долларов – это убедительная прибавка к пенсии.

Я позвонила Данелии. Сообщила про студию Довженко и миллион.

– Врут, – отреагировал Данелия. – Проверь.

– А как я проверю?

– Ты что, не знаешь, как проверить?

– Конечно не знаю.

– Я приеду в Москву, тебе перезвоню.

– А ты где?

– В Испании. Дорогу перехожу.

– В каком городе?

– В Севилье.

– На табачной фабрике был? – спросила я.

– Зачем?

– Там Кармен работала.

– Какая Кармен?

– «У любви, как у пташки, крылья».

– А зачем она мне? – не понял Данелия.

– Исторический персонаж.

– Проститутка, и все. Сначала Хозе, потом Бизе.

– Бизе – это композитор, – поправила я.

– Ладно. Я завтра прилечу. Я тебе позвоню.

Назавтра он позвонил и сказал:

– Вторая серия невозможна, потому что сюжет исчерпан. Жулики перевоспитались. Завернули Доцента в ковер и решили сдать его в милицию. Точка. Больше ни убавить ни прибавить. Можно только придумать новую историю с этими героями.

Мы стали фантазировать и придумали, но нам больше не позвонили и миллион не предложили.

Мы не расстроились. За прошедшие годы изменилось так много, и прежде всего местоположение. Раньше я добиралась до дома Данелии за двадцать минут, а сейчас я живу за городом, и добираться до Чистых прудов дольше, чем до Цюриха.

Поступило новое предложение: создать из «Джентльменов» ремейк. Пообещали сиротские копейки. Данелия согласился, а я сказала:

– Ты что, с ума сошел? «Джентльмены» – это шедевр.

– Какой на фиг шедевр? Ты помнишь «Девушку с характером»?

– Не очень.

– Ну вот, и с «Джентльменами» будет то же самое. Через пять лет забудут.

Прошло много лет, полжизни. Фильм не забыли. Я иногда думаю: почему?

В Библии сказано: «Где ничего не положено, нечего взять». А в «Джентльменов» мы вложили настоящие чувства: веру, надежду и любовь. И эти чувства вырываются с экрана по сей день.

Параллельно с кино я писала свои рассказы. Они складывались в книги. Книги покупают до сих пор. Почему? Потому что в них зашифрована моя душа. Хорош этот шифр или плох, не мне судить. Но люди хотят читать, значит, сверяют свои сигналы с моими.

Хочется добавить несколько слов о Савелии Крамарове. Савелий следил за своим здоровьем тщательно, как маньяк. У него была своя диета, и он не ел ничего другого. Ходил в гости с баночками, бутылочками, кастрюльками. Доставал оттуда вареную свеклу, гречневую кашу, ничего соленого и жирного, ничего сомнительного.

Однажды во время съемок «Афони» мы оказались с ним в сельской столовой. На линии раздачи стояли предлагаемые блюда: отварной рис, отварная гречка, паровые мясные котлеты, похожие на обветренные какашки.

Я была голодна, как зверь. Не дожидаясь кассы, я схватила котлету и кинула ее в рот.

– Фу! – крикнул Савелий, как собаке.

Я проглотила и повернула к нему лицо.

– Ну зачем? – расстроился Савелий. – Вы же не знаете, ЧТО они кладут в эти котлеты… Что там за фарш? Может, в нем мыши…

Я виновато сморгнула. Котлета благодатно плыла по моему пищеводу. Может, в ней и были мыши, но что плохого в мышах?

– Вот лежат крупы, – продолжал Савелий. – Возьмите сколько угодно. Здоровая еда. Ведь так тяжело болеть…

Мне запомнились его слова: «так тяжело болеть».

Моей дочке пять лет. Ее положили в больницу. Пиелонефрит, почки. Это опасно.

Игорь купил большую куклу, и с этой новой куклой мы оставили ее в больнице. Она вела себя довольно спокойно, но, когда я вышла из больничного корпуса и обернулась, я увидела ее личико, прижатое к стеклу, искаженное гримасой плача. Мне захотелось рвануть обратно и забрать своего страдающего ребенка, но я пересилила себя и ушла плача.

На другой день я появилась в десять часов утра. Моя девочка стояла в длинном пустом коридоре и неотрывно смотрела на дверь. Сколько она так стояла? Час? Два? Пять?

Увидев меня, она вздрогнула всем тельцем и побежала ко мне. Буквально рванула. Но откуда-то сбоку выскочила толстая нянечка в белом халате, поймала ее и поволокла в палату.

Моя дочка заорала так, что поднялся потолок.

Передо мной выросла заведующая отделением. Я даже не знаю, как она выглядела. Я не видела, потому что мои глаза были в пять слоев залиты слезами.

– Вам придется покинуть помещение, – строго сказала заведующая. – Иначе ребенок никогда не привыкнет. У всех детей вначале синдром отрыва от дома. Но потом они привыкают.

Заведующая смотрела на меня и ждала, когда я уйду. Я повернулась и ушла. А что мне оставалось делать? Врач – своего рода генерал, а пациент – рядовой, зависимый человек. Я боялась эту начальницу и не смела перечить. Мы, советские граждане, рожденные при Сталине, все были воспитаны в страхе. Сталина давно нет, а страх остался.

Моя участь – хуже не бывает. Образ моей маленькой дочки в красном фланелевом платьице среди пустого больничного коридора отпечатался в моем мозгу. И больше я ничего не могла и не хотела видеть. Я согласна была сама лечь в больницу или сесть в тюрьму, только бы мой ребенок не страдал безвинно и не бился в рыданиях где-то там, за стенами. Разве это так необходимо – мучить маленького человека? Разве нельзя пропустить мать и тем самым облегчить участь обеих?

На другой день мы с Игорем примчались в больницу, и нам выдали ребенка на прогулку. Во дворе стояла песочница. Наша девочка была угнетена и молчалива. Игорь помогал ей лепить куличики, развлекал как мог.

Кончилось время прогулки. Пришла вчерашняя нянечка и потребовала вернуть ребенка в стационар. Дочка обхватила колени отца и заорала так, что птицы взлетели с деревьев. Нянька схватила ее за руку и поволокла. Игорь догнал, отобрал свою дочь, поднял ее на руки и пошел к выходу из больничного двора, широко шагая. Нянька опешила. Я побежала следом за мужем.

– Ты что делаешь? – ужаснулась я, хотя видела, что он делает: он выкрал ребенка и понес домой.

– А ты не видишь, ЧТО с ней творится? – мрачно спросил Игорь.

– Я пойду скажу, что мы ее забрали…

Как-то неудобно было уходить, не поставив никого в известность. Я была законопослушным членом общества и всегда чего-то и кого-то боялась.

Я вернулась в корпус и нашла заведующую.

– Мы забираем ребенка, – сказала я. – Если надо, я могу написать расписку.

– Какова причина? – строго спросила заведующая.

– Ребенок страдает.

– Одно дело – страдает, другое дело – умрет.

– Кто умрет? – не поняла я.

– Ваша дочь, кто же еще… У нее почки не справляются, канальцы запустевают.

Я с ужасом смотрела в ее глаза. В этих глазах стоял тот же садизм, что у Шарикова, когда он драл кошек.

Я поняла, заведующая пугает, издевается. Как говорит наша няня, издекается. И чем дольше я буду перед ней стоять, тем охотнее она будет «издекаться».

А вдруг это правда? Канальцы запустевают, почки перестанут фильтровать…

Я догнала свое семейство, и мы поехали домой на общественном транспорте.

Настя стояла у окна и смотрела, как мы идем от автобуса к своему подъезду. Гуськом. Первым шел Игорь, за ним – Наташа в платочке. Она смотрела в землю, в ней не было ничего детского. Опустошенный человек. Настя глядела в окно и молча плакала.

Потекли дни душевной реабилитации. Наташенька медленно приходила в себя. Возвращалась в детство. Смеялась, капризничала. Мы с мужем парили над ней, как лебеди: лечили, поили клюквой, любили, баловали, распускали. Ей было разрешено все. И поразительно: такая вседозволенность ее не испортила. Она выросла скромная, ответственная. Видимо, в ней застряли хорошие гены ее предков. Что касается здоровья – все обошлось: канальцы не запустели, почки исправно фильтровали. С ядовитой заведующей мы больше не встречались, хотя хорошо было бы прийти и плюнуть ей в рожу, ничего не объясняя.

История с пиелонефритом забылась как страшный сон. Плохое забывается быстрее, чем хорошее.

Мы с Данелией стали сочинять новый сценарий. Рабочее название – «Шла собака по роялю». Героиня сценария, шестнадцатилетняя Танька, живет в деревне. У нее есть друг Мишка – привычный и поэтому неинтересный. Неподалеку от деревни – военная часть, и туда прибыл новенький вертолетчик. Он любит играть на дудочке, как пастушок.

Танька, естественно, влюбилась. Вертолетчик не поддается.

Сюжет немножко сказочный, клоунский, дурацкий, на манер «Джентльменов». Я была счастлива. На горизонте моей жизни маячил новый успех. Но не говори «гоп», пока не перескочишь.

Надо было найти правильных актеров на главные роли. Мы решили обойти театры.

Отправились для начала в Малый театр. В гардеробе нам встретился Максуд Ибрагимбеков – писатель и режиссер, значительная личность.

Максуд и Данелия были хорошо знакомы и весьма расположены друг к другу.

– Привет, – поздоровался Максуд. – Как дела?

– Написали сценарий, – ответил Данелия.

– Про что?

– Про русскую деревню.

– Что ты можешь знать о русской деревне? – удивился Максуд.

– Это будет сказка, – объяснила я.

– Гия, а помнишь, ты мне рассказывал историю про грузинского вертолетчика? – спросил Максуд. – У него еще вертолет стоял во дворе на цепи.

Данелия на секунду задумался.

Далее мы смотрели спектакль. Выражение лица Данелии оставалось задумчивым. Чувствовалось, что он катал в голове какую-то мысль.

После театра он повез меня домой на своей машине. Смотрел перед собой. Был где-то далеко.

Я спросила:

– В чем дело?

– Я не хочу снимать «Собаку по роялю». Я буду снимать про вертолетчика, – сказал Данелия.

Стало понятно, что появление Максуда – не случайность. Бог послал.

Для меня такое решение было провалом всех моих надежд, но я уже ничего не могла изменить. Если Данелия так решил, значит, так и будет. Уговаривать его бесполезно, и не хочется. В конце концов, я себя тоже не на помойке нашла. У меня вышла книга, и мне было предложено вступить в Союз писателей. В этой организации средний возраст шестьдесят лет, а мне – тридцать. У меня были все основания себя уважать.

– Ну, снимай, – отозвалась я.

Данелия на следующий же день вызвал Резо Габриадзе для совместной работы. Меня он не отстранил, хотя Резо было вполне достаточно. Мы сели писать втроем, работали в гостинице «Россия». Я сидела в номере Резо за письменным столом. Передо мной стояла пишущая машинка. В окне виднелся лозунг, выложенный электрическими лампочками: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны». Выключенные лампочки были серые. Вечером они зажигались и ярко сверкали. Это значит шесть часов. Конец рабочего дня.

Обедали мы в гостиничном буфете: сосиски с горошком. Очень вкусно, когда хочется есть.

В чем состоит человеческое счастье? Есть, когда хочется есть, спать, когда хочется спать, и все остальное, когда хочется. Когда осуществление совпадает с желанием.

У Данелии болели зубы. Их следовало лечить, но он не захотел тратить время, пошел к врачу и за один прием выдрал восемь больных зубов. В номере гостиницы он сидел, сунув в рот шарф. Шарф был красно-черный, мохеровый, волосатый. Данелия дышал через шерсть, согревал рот. Габриадзе меня недолюбливал, не хотел делить со мной грядущий успех, а успех был гарантирован. Там, где Данелия и Габриадзе, иначе быть не может.

Я тоже была уместна. Данелия привык со мной работать, мы понимали друг друга с полувзгляда.

Все, что я предлагала, Габриадзе критиковал. Говорил: «Это журнал “Юность”», – делая ударение на букве О.

Данелия находился в сложном положении. Ему надо было защитить меня и не потерять Резо.

Однажды мы бросили работу и пошли гулять втроем. Это был какой-то парк. Мы сели на сваленное дерево. Мимо прошли негритянка и двое негритят дошкольного возраста – мальчик и девочка. Дети бежали, перегоняя друг друга.

Резо спросил:

– А негритянские дети бывают смешные?

– Что ты глупости говоришь? – хмуро сказал Данелия. – Конечно бывают…

Не знаю почему, но я запомнила эту прогулку. Лето, сваленное дерево, прямая негритянка. Мы молодые. Вся жизнь впереди.

Началась съемка «Мимино».

Данелия познакомил меня с Фрунзиком Мкртчяном.

– Познакомься, – сказал он. – Это автор сценария.

Фрунзик внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Похожа…

Казалось бы, как может живой человек походить на сценарий? Сценарий – это рукопись, собранная в брошюру. А я – молодая женщина на каблуках. Что общего? И тем не менее общее есть. Атмосфера. Излучение. Фрунзик почувствовал родство. Таким чутьем обладает только тонкий человек. Я оценила Фрунзика.

Позже он подплыл ко мне и таинственно проговорил:

– Приходи ко мне в гостиницу.

Я удивленно посмотрела.

– Женюсь, – добавил Фрунзик.

Я ничего не ответила. Тоже мне, жених нашелся: выпивоха и уродец. Но это не совсем справедливо. Фрунзик был красивый уродец или уродливый красавец. В нем сочеталось одно и другое. Выразительные глаза как будто стекали вниз. Море обаяния.

Снимали сцену ресторана в гостинице «Россия». По сюжету Фрунзик зубами поднимал с пола платок. У него не получалось.

Данелия подошел к нему и строго сказал:

– Ты пьяный, и это заметно. У тебя договор на пятнадцать съемочных дней. Так вот, пятнадцать дней ни капли в рот. Потом делай что хочешь. Понятно? Иначе я сниму тебя с картины.

Прошло пятнадцать дней. Фрунзик подошел ко мне и доверчиво сообщил:

– Знаешь, я две недели не пил. Так хорошо себя чувствовал… – Помолчал и добавил: – Теперь я понимаю, почему эти бездарности весь мир завоевали…

Кого он имел в виду?

Однажды кто-то спросил у Мкртчяна:

– А как твое полное имя?

– Фрунзе.

– Так это же фамилия. Был такой красный командир. Его Сталин ухайдакал.

– И что теперь? – не понял Фрунзик.

– Найди себе нормальное человеческое имя и поменяй в паспорте.

Фрунзик задумался. Ему припомнилось старинное армянское имя: Мгер. Подходит к фамилии Мкртчян: единственная гласная среди согласных.

Фрунзик поменял паспорт, и в титрах стало появляться новое имя: Мгер Мкртчян.

Киношный народ удивился. Стали спрашивать:

– А кто это, Мгер?

– Так это же Фрунзик, – догадывались киношники.

Зрители даже не заметили перемены. Для зрителей Мгер был и остался Фрунзиком.

В конце концов Мгер отпал за ненадобностью.

Было во Фрунзике что-то детское, трогательное. Талант – это отсвет детства в человеке.

Я запомнила рассказ Фрунзика об отце.

Отец воевал в Великой Отечественной войне с Гитлером. Его ранило. Госпиталь. Какой-то городок на линии фронта. Немцы прорвали оборону и идут вперед. Надо отступать.

В госпиталь пришло распоряжение: раненых рассортировать. Кто может идти – взять с собой. Остальных – застрелить. Немцам не оставлять.

И вот главврач госпиталя идет вдоль коек, чтобы определить, кого можно взять, кого нет.

Молодой отец Фрунзика – копия Фрунзик, вернее, наоборот. Он смотрит на врача своими огромными, стекающими вниз глазами. В его глазах страх и мольба. Можно себе представить, ЧТО чувствовали раненые на этом обходе.

Врача удивило непривычное лицо. Он спросил:

– Ты кто?

– Армян.

– А кто это? – не понял врач.

Как ответить на такой вопрос? Отец стал перечислять выдающихся армян:

– Сарьян, Сароян, Хачатурян, Капутикян, Амбарцумян.

Отец набрал десять фамилий и замолчал. Больше он никого не знал. «Армяне кончились», – подумал он.

Судя по тому, что отец рассказал эту историю своему сыну, его не отбраковали. Взяли с собой. Он остался жить. Но какие пропасти войны обнажает эта короткая история и как сплетены в ней смешное и трагическое.

Смешное и трагическое – это и есть Фрунзик Мкртчян.

В сценарии был эпизод: в лифте стоят два японца. Входят наши герои: Буба и Фрунзик.

Японцы снизу вверх смотрят на вошедших. Один другому тихо говорит:

– Как эти русские все похожи друг на друга.

Для нас, русских, все азиаты на одно лицо. И то же самое для азиатов: все русские похожи друг на друга. Хотя наши герои совершенно не похожи: один грузин, другой армянин, один красавец, другой – отнюдь.

Настал день съемок. Директор картины привел двух казахов.

– Кого ты привел? – возмутился Данелия. – Тебе было велено достать японцев.

– А где я их возьму? – спросил директор.

– Где хочешь. Езжай в японское посольство и привези двух нормальных японцев в нормальных костюмах.

Казахи виновато моргали. Они, конечно, были узкоглазые, но это и все. Капитализмом от них не пахло.

Отложили съемку на завтра. А завтра в гостинице случился пожар. Это был известный пожар, о котором говорили по радио и показывали по телевидению.

Руководство гостиницы решило, что виновата съемочная группа. Были включены мощные приборы, которые привели к короткому замыканию. Так это или нет – неизвестно, но на другой день группу в гостиницу не пустили.

Два натуральных японца, одетые с иголочки, остались за дверьми гостиницы. Мерзли, ничего не понимали, но молчали вежливо.

Данелия стал умолять швейцара, чтобы он принес из номера занавеску. Занавеску можно было повесить на окно в любой мосфильмовской декорации и доснять недостающие сцены.

Швейцар согласился. Принес занавеску, но не отдал, а продал за деньги. Воспользовался безвыходной ситуацией. Пришлось заплатить.

Однако сцена в лифте сказала нам «до свидания».

Московский блок был отснят в конце концов. Группа поехала в Грузию. Точнее, в Кахетию. Снимали деревню в горах, где жил Мимино, герой фильма.

До сих пор живы эти островки древних поселений: Таркло, Омало. Экологическая еда, целебный воздух, затерянный рай. Когда привыкаешь к такой жизни, цивилизация кажется газовой камерой.

Однажды Данелия и оператор вышли с утра пораньше, и взору предстала картина: на горном склоне дрались два горных козла. Они пятились, потом разбегались и сшибались рогами. Данелия обернулся к оператору и заорал во все горло:

– Снима-а-ай!

Оператор не заставил себя ждать. Вскинул камеру, и камера застрекотала.

Козлы несколько раз сшиблись рогами. Потом один из них понял, что проиграл, и бросился наутек. А второй догнал его и дал рогами под зад.

Эти кадры вошли в фильм. Они оказались необходимы.

Как сценарист, я должна была присоединиться к группе. Могли понадобиться поправки в сценарии. Одно дело – писать на бумаге, которая все стерпит. Другое дело – реальное производство. Кино, как известно, синтез искусства с производством. Я поехала подгонять одно к другому: искусство к производству.

Я отправилась позже, чем группа. Мне необязательно было сидеть с самого начала до самого конца. График – свободный.

Я помню дорогу от аэропорта до гостиницы. Меня вез мосфильмовский шофер Сережа. Стемнело. Сумерки. Неасфальтированная дорога среди холмов. Неожиданно дорогу перебежала лиса. Я впервые увидела лису в естественных условиях. Увидела, что лиса – не что иное, как собака с нарядным хвостом.

На рецепции мне сказали, что номер режиссера на третьем этаже. Я хотела его обрадовать и помчалась на третий этаж через ступеньку.

Данелия пребывал на кровати в третьем дне запоя. Я научилась различать по запаху. На третий день от человека пахнет чем-то лекарственным, довольно приятно.

Данелия пошевелился и спросил:

– Это ты?

– Как ты догадался?

– Почувствовал. Я тебя чувствую. Я тебя люблю больше всех на свете. Но еще больше, чем тебя, я люблю свою маму.

Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

Он любит маму. Связь между сыном и матерью – космическая, как правило. Мама любит внука, поскольку это продолжение сына, и хочет, чтобы у ребенка была полная семья: мать и отец. Нормальное желание.

Я – угроза полной семье. В их доме уже давно качается пол и едет крыша. Хорошо бы меня не было. Делась бы куда-нибудь. Но я есть. И стою в его номере. А он распластался на кровати, и ему нужен покой.

Я повернулась и пошла к себе. Мне тоже полагался номер.

На другой день группа уехала на съемку. Я пошла на базар, купила нужные продукты и приготовила на плитке блюдо, которое называется «аджапсандали».

Данелия чувствовал себя плохо, но все-таки как-то чувствовал.

Вечером все вернулись, собрались в его номере. Надо было обсудить план работы на завтра. Творцы, а именно второй режиссер, оператор, главный актер, директор, собрались в номере Данелии. Увидели сковородку с аджапсандали и вдохновенно сожрали. Правильно говорить «съели». Но они именно сожрали, поскольку были молодые и голодные.

На другой день я опять отправилась на базар и повторила аджапсандали. Вечером все пришли на пятиминутку и опять все сожрали.

Так продолжалось неделю. Я поняла, что моя миссия – кухарка и посудомойка. С той разницей, что кухарке выдают деньги на продукты и платят за работу. А мне ни то ни другое.

Данелия ходил хмурый. Он плохо себя чувствовал и вряд ли замечал мои подвиги. Каждый вечер звонил домой. Отмечался.

Сценарные поправки были незначительные. Я сделала все, что требовалось, и собрала чемодан.

В аэропорт меня вез тот же Сережа. Та же дорога среди холмов, но я – другая. Я не смотрела по сторонам, не ждала лисы. Я плакала, не пряча слез. Сережа тяжело молчал. Ему неудобно было расспрашивать. Все-таки у нас разный статус. Но, независимо от статуса, он мужчина, а я – обиженная женщина. И ему хочется меня защитить. Он с удовольствием набил бы морду. Но кому? А спрашивать неудобно.

Причина моих слез в том, что я не могла жить без моего режиссера и с ним тоже не могла. Вырисовывалась схема: «ни с тобой, ни без тебя». Непонятно, что делать. Хочется умерти, как любила говорить моя любимая Настя.

Проводив меня, Сережа вернулся в гостиницу. В коридоре столкнулся с Данелией.

– Проводил? – спросил Данелия.

– Проводил.

– Все в порядке?

– Девочка плакала. Нехорошо. Обидели человека.

На другой день группа переезжала на новый объект. Все разместились в большом автобусе. Данелия лежал на заднем сплошном сиденье, отвернувшись от всех, и плакал. Его спина вздрагивала.

Буба Кикабидзе был тихо взбешен. Данелия компрометировал понятие «грузин» и понятие «мужчина».

Мужчина не должен плакать прилюдно, как баба.

Автобус тронулся. Все шло своим чередом: Данелия плакал, Буба бесился. А я вернулась в Москву и первым делом отправилась на базар. Купила все, что надо, и приготовила аджапсандали. Вечером моя семья собралась за столом и дружно сожрала прекрасное блюдо: мясо с овощами. Челюсти активно двигались, витамины разбегались по всему организму с криком «Ура!». И мои родные хорошели у меня на глазах. Становились красивые, здоровые и жизнестойкие.

В чем смысл бытия? Когда есть кого кормить и есть чем кормить.

А что же случилось со сценарием «Шла собака по роялю»? Данелия отдал его начинающему режиссеру Икс.

У Икс была красивая жена, по этой или по другой причине ему никогда не хватало денег. Он везде занимал, а потом обязательно возвращал. Икс был артистичный, остроумный, радостный. Мы дружили.

Однажды ко мне из Ленинграда приехала мама, и в этот день заскочил Икс, чтобы отдать долг. Просто прийти и просто протянуть купюру – это неинтересно. Он явился со своим другом. Они вошли в прихожую и встали на голову, вверх ногами, разумеется. Из этой позиции Икс протянул мне деньги. Пришлось за ними нагибаться.

Я засмеялась, а моя мама ушла на кухню и заплакала. Я ее спросила:

– Ты чего?

– А вот к моей Милочке никто так не придет и на голову не встанет…

Милочка – моя сестра. Она жила с мужем-полковником, суровым и дисциплинированным человеком. В доме всегда было одинаково скучно и прилично.

Уныло жить без праздников. Древние римляне требовали: хлеба и зрелищ. Зрелища необходимы так же, как хлеб. Может быть, поэтому мудрые евреи в конце каждой недели устраивают себе Шабат. Суббота. Никто ничего не делает. Все отдыхают. Вкусно кушают, развлекаются. Шабат помогает преодолевать одинаковость и скуку будней.

Получив сценарий, Икс договорился со мной о встрече. Надо было что-то обсудить, прояснить, уточнить. Мы условились, что он подъедет ко мне домой в одиннадцать утра. Икс приехал в четырнадцать. Опоздал на три часа. Это был плохой знак.

– Ты где был? – спросила я, скрывая разочарование.

– На мойке. Машину мыл.

Для него помыть машину важнее, чем приступить к работе. Работа – это любовь. И настоящий режиссер устремляется к работе, как влюбленный юноша к предмету своего вожделения. А если он по дороге заходит туда и сюда, значит, он не влюблен и никуда не торопится. И ничего ему не надо. И ничего у него не выйдет. Так и получилось.

Господь Бог, собирая Икс в дорогу, при рождении не положил в его рюкзачок (или корзину) режиссерского таланта. Другие таланты – не забыл, насыпал щедрой рукой, а этот просто не положил, и все. А чего нет, того нет, и никаким трудолюбием это не возместить.

Зато Икс был талантлив в отношениях с людьми: идеальный муж, прекрасный отец, верный друг и просто очаровательный человек. Природа часто действует по принципу «зато». Например, глупая, зато красивая. Или толстая, зато счастливая. Богатая, зато больная. И так далее… Перечислять долго.

Данелия был гениален, зато пил. Так бывает часто. Патология одаренности.

Пили Высоцкий, Твардовский, Олег Ефремов, Василий Шукшин и прочие самые яркие фигуры современности. Пил гениальный предприниматель, хозяин магазинов «Икея», Кампрад, и не хотел избавляться от пьянства. Видимо, оно что-то дает дополнительно. Питает. А может быть, уравновешивает. Творчество – вдох, а запой – выдох. Гениям не следует избавляться от запоев, иначе получается один вдох без выдоха. Гениальность уходит не прощаясь, по-английски.

Кодирование – это вмешательство в подсознание. А именно в подсознании живут талант и гениальность, и они не выносят, когда кто-то суется на их территорию. И талант уходит, уступая место трезвости. Не всякий захочет превращаться из гения в ординарность.

Лучше горькое счастье, чем серая унылая жизнь. Серую жизнь не хочет никто. Но и горькое счастье бывает слишком горьким.

Икс снял фильм «Шла собака по роялю» и даже получил приз на детском кинофестивале, но этот приз меня ни в чем не убедил. Фильм даже отдаленно не был похож на то, что мы придумали. Я стала бурчать и посылать оскорбления в сторону моего друга. Он позвонил мне и воскликнул:

– Что я слышу?

– То, что ты испоганил мой сценарий, – объяснила я.

– Ну и что? – удивился Икс. – Разве это повод портить дружбу?

Я очень удивилась такой постановке вопроса. Задумалась. И думаю до сих пор.

Существуют разные ценности. Для меня главная ценность – результат труда, успех. А для него – дружба. На весах: успех или дружба. А что главнее, я не знаю до сих пор. Иногда мне кажется, что дружба – это барабанная дробь. Она иссякает в конце концов. А успех – это хорошо сделанная работа.

Мопассан считал: смысл жизни в том, чтобы хорошо сделать свое дело. Но с другой стороны, дружба живет дольше любви. Она не зависит от физиологии, а значит, не зависит от времени. Она – вечна.

Фильм «Мимино» был снят. Шел монтажный период.

В монтажную пришел Ермаш – министр кинематографии, импозантный чиновник родом из Сибири. Приближался Московский кинофестиваль. Фильм Данелии планировали выставить на конкурс. Ермаш решил убедиться, нет ли там крамолы. Крамола нашлась: телефонный разговор Мимино с Тель-Авивом. Мимино случайно попадает в дом грузинского еврея Исаака, который эмигрировал в Израиль. Исаак тоскует. Мимино поет ему грузинскую песню. Исаак подхватывает, плача.

Эта сцена является смысловым центром всего фильма. В чем идея фильма? Хорошо не там, где хорошо, а там, где ты нужен. Там, где твои корни и где без тебя не могут обойтись.

Валико Мизандари (Мимино) нужен у себя в горах. И он туда возвращается.

Ермаш сказал:

– Надо убрать телефонный разговор. У нас плохие отношения с Израилем. Слово «еврей» не должно упоминаться. Нет такого слова.

– Как это? – удивился Данелия. – Евреи есть, а слова нет.

– Не вникай, – посоветовал Ермаш. – Убери эту телефонную сцену, тогда фильм пойдет на фестиваль.

Несколько слов о фестивале: Европа и Америка отказались принимать в нем участие. Почему? Потому что русские накануне сбили гражданский корейский самолет, в котором было двести пятьдесят человек мирных корейцев. «Боинг» рухнул из поднебесья в океан. На поверхности воды плавали куклы. Это был обычный гражданский рейс, который приняли за шпионский. Ошиблись. Ошибочка вышла.

Весь цивилизованный мир содрогнулся от ужаса. Кинематографисты игнорировали Московский фестиваль. Согласилась только Африка. Однако фестиваль международный, и Ермаш боялся потерять свое хлебное и престижное место.

Без последней сцены фильм кастрирован. Если нет телефонного разговора с Исааком, то зачем было огород городить?

Данелия задумался. Он был не из тех, кто лез на рожон. Тарковский, например, не принимал никаких поправок, не шел ни на какие уступки. Презирал начальников. Что могут понимать в кино эти серые необразованные дядьки, которых интересует только собственный паек?

Тарковский стоял как скала. Кончилось все тем, что он остался в Италии и умер там довольно рано. Отстоял свои принципы, но лишил себя старости. Умер, не успев постареть. А старость – это большой и важный кусок жизни, период осмысления.

Данелия умел лавировать. Я его понимала. Фильм – часть жизни и результат труда большого количества людей. Он должен выйти на экран. Данелия пообещал Ермашу, что уберет неугодный эпизод, но сделает это в одной-единственной фестивальной копии. Весь остальной тираж будет напечатан в первозданном виде.

Ермаш согласился. Он был хитрый и опытный чиновник. Он решил, что вначале пойдет на условия режиссера, а потом пустит весь тираж оскопленным. Но Ермаш недооценил Георгия Николаевича. Гия пометил фестивальную копию какой-то своей меткой, как Мальчик-с-пальчик из сказки, и лично проследил, чтобы в прокат вышла полноценная копия.

Ермашу надоело бодаться с Данелией. Он махнул рукой. На фестивале шла поруганная копия, но фильм все равно получил главный приз. Почему? Потому что остальные фильмы были много хуже.

Фильм «Мимино» живет до сих пор. Его часто повторяют. В чем причина? В том, что в него вложена энергия большого таланта, а талант не стареет и не выцветает.

Люба

Люба Соколова – гражданская жена Данелии. Они прожили вместе двадцать пять лет.

Все началось на съемках фильма «Хождение по мукам», режиссер – Григорий Львович Рошаль. Эта повесть Алексея Толстого была экранизирована несколько раз. Не всегда удачно. Возможно, причина в самом материале.

Любе в ту пору было тридцать шесть лет. Она пребывала в расцвете жизни. На пике своих возможностей.

Съемки происходили на юге. Двадцатишестилетний Георгий Данелия приехал на практику. Он учился на высших режиссерских курсах, был в разводе с первой женой. Молодой, свободный грузин с прямой спиной (прямоходящий), гормонально насыщенный.

На Любу он не обратил внимания. Она была совершенно не в его вкусе. Народный типаж. Ему нравились современные гламурные девушки. А Люба – сама Россия. С нее можно было рисовать плакат «Родина-мать».

Позднее в телевизионных интервью Люба говорила: Гия влюбился в меня, потерял голову, скрыл, что моложе на десять лет. Как будто это можно скрыть.

Бывает, конечно, когда разница незаметна либо гармонична. Но не в случае Любы и Георгия. Они смотрелись как тетка с племянником.

Инициатива знакомства принадлежала Любе. Она постучала в номер Данелии, вошла и сказала: «Гия, я в вас влюбилась».

Данелия обрадовался: не надо искать, ухаживать, напрягаться. Все готово. Можно просто положить в рот, как таблетку. Гия не возражал. Это называется: пусти козла в огород.

Люба была чиста душой, открыта и прекрасна. Она любила молодых, как и Нонна Мордюкова. Мне Нонна сказала однажды, что для нее мужчины старше двадцати четырех лет не существуют. Видимо, Люба была из этой же серии. О чем это говорит? О бескорыстии. Ценится только страсть, Любовь в чистом виде без учета перспектив.

Расчетливая женщина никогда не свяжет свою жизнь с мужчиной на десять лет моложе. Это все равно что сесть играть в заранее проигранную игру. Мужчина все равно сбежит рано или поздно. Природа победит.

Люба не смотрела далеко вперед. Вспыхнул роман. Он продолжился в Москве. Почему бы и нет?

Гия помог Любе купить квартиру возле метро «Аэропорт». Там строился жилищный кооператив. Гия дал Любе половину суммы.

С одной стороны: почему не всю сумму? Гия жил в обеспеченной семье. Его отец был генерал метростроя. А с другой стороны, половина суммы лучше, чем ничего. Остальную половину можно собрать в долг. Люба так и сделала. У нее появилась отдельная однокомнатная квартира в элитном районе. Бездомный период закончился.

Гия привык к Любе. Стал приходить к ней. Собирались компании: пили, пели, плясали. Однажды случайно перевернули аквариум с рыбками. Рыбки оказались на полу. Люба помчалась на кухню, взяла большую кастрюлю, наполнила ее водой и побросала туда несчастных. Рыбки были спасены.

Данелия рассказал мне эту историю как что-то необыкновенное. Как пример великодушия Любы. А я не вижу здесь ничего особенного. Рыбкам нужна вода. Люба им эту воду предоставила. Не погибать же маленьким божьим созданиям.

Гия не был влюблен в Любу, но очень хорошо относился и не любил огорчать. Он ценил в ней человеческие качества. Такие характеры встречаются только в глубинах русского народа. Когда встречаешь таких людей, как Люба, невольно думаешь: русские – великая нация.

Роман продолжался. И окончился беременностью. Казалось бы, все логично, но в случае с Любой – это огромная радость, спасение. Любе – тридцать семь лет. Детей нет. Время уходит. И вдруг – шанс. Она может успеть родить ребенка и стать матерью. Все как у людей.

Данелия воспринял эту новость как катастрофу. Ему казалось, что на него накинули петлю и поймали, как дикую лошадь.

Люба никого не ловила. Она просто любила Гию и просто хотела ребенка. Иметь своего – это же лучше, чем усыновлять из детского дома. Непонятно, какие гены. А тут – свой, да еще от удачного грузина. Смесь кровей. Хорошая наследственность.

Данелия объяснил Любе, что у нее нет перспектив. Он не женится, и ребенок будет расти без отца. Безотцовщина. Лучше, если Люба сделает аборт.

Люба утешала. Она приводила в пример Андрея Кончаловского, у которого пять детей на стороне – и ничего.

– Если ты не сделаешь аборт, я разобью себе голову об стену, – угрожал Данелия.

– Твоя голова, что хочешь, то и делай…

Любино решение было твердым и окончательным.

Я не знаю, правда это или Данелия врал, но мне он рассказал: так и сделал. Выполнил свое обещание: разбежался и ахнулся головой о стену кирпичного дома. И потерял сознание. Очнулся в больнице. Рядом сидела Люба со скорбным лицом, держала его за руку и плакала. Это были крокодильи слезы. Крокодил обычно плачет, когда жует свою жертву. Плачет, но жует. Так и Люба. Она страстно любила Данелию, но не шла у него на поводу. Она хотела ребенка с той же силою, с какой Гия не хотел.

Родился мальчик. Роды были очень тяжелые, поперечное предлежание. Ребенка тащили щипцами. Но он родился, родился. Он – был.

Данелия ее не встречал. Он в это время был на севере на съемках фильма «Путь к причалу», по сценарию Виктора Конецкого.

Встречали Любу чужие люди. Принесли толстое одеяло.

Далее вмешалась судьба.

Мама Георгия, Мери Анджапаридзе, знала, что Люба родила. Она захотела посмотреть на внука и пришла к Любе. И увидела копию своего мужа: брови вниз, нос крючком. Грузин.

Сердце Мери сделало кульбит, перевернулось в груди и стало на место. Меричка полюбила этот росток, этот космический пузырь. Она забрала внука к себе в дом вместе с Любой. Она не могла оставить мальчика без собственного досмотра.

Назвали Колька. Этот Колька вкатился в дом на Чистых прудах, как ясно солнышко. Все осветил и осмыслил.

Меричка тут же ушла на пенсию. Она работала вторым режиссером на киностудии «Мосфильм». Сама сняла несколько фильмов. Была вполне талантлива и амбициозна. Но с появлением внука амбиции кончились. Меричка поняла, что все кино – мура в сравнении с этим комочком, живым и теплым.

Ребенок был буквально красавец с огромными грузинскими глазами, а главное – свой. Своя кровь.

Люба не могла нарадоваться, не могла насмотреться. Она стояла перед кроваткой и повторяла: счастье, счастье. Первое слово, которое произнес Колька: тя-тья… Это значит счастье.

Он стал счастьем для всех и в конце концов для Георгия.

Гия появился через восемь месяцев. Колька уже ползал на руках и на коленках. Квартира была большая, генеральская, и Колька стремительно пересекал ее вдоль и поперек.

Гия увидел ребенка, счастливую Мери – и промолчал. Он не смог и не посмел возразить, сказать: нет. «Нет» – это значило: Люба с ребенком покидают Чистые пруды и возвращаются на «Аэропорт».

За долгое отсутствие, за время съемок Гия не один раз проваливался в глубокий запой и так устал, так оскотинился, что был счастлив оказаться дома в чистоте и светлом царстве, где ползал чудесный мальчик, Бог послал.

Гия смирился. Все осталось так, как хотела Мери. Но в глубине души остался осадок: его поймали, употребили. Все обустроили помимо его воли. И в душу упало зерно протеста.

Гия воспринимал Любу как то, что ему навязали. Поэтому он не стал с ней расписываться. Оставил для себя как бы лазейку на свободу. Вот придет настоящая любовь, и он выскользнет в эту лазейку.

Люба оказалась идеальной женой. Она вела дом, была кухарка, прачка, горничная. Она перемыла за свою жизнь столько тарелок, что, если их поставить одну на другую, – достанет до Луны. Люба терпела все его запои. Была верна как собака. Идеальная мать, преданная и самоотверженная, буквально Богородица.

В этот период она стала много сниматься. Зарабатывала. Приносила доход в дом. Ее можно было не ревновать. Верность обеспечена. Никаких других интересов, кроме мужа и сына, у нее не было.

Что же мешало Георгию? Разница в возрасте. Она была видна. Гия стеснялся. Старался не выходить с Любой на люди. Люба не обижалась. Она тоже стеснялась выходить с Гией в людные места: в ресторан, в театр.

Гия брал меня. Иногда приходилось прерывать работу и отправляться в ресторан. Я не была одета подобающим образом. Люба меня украшала: выносила бусы, кольца. Меня это поражало. В сущности, я была опасна для их союза. Данелия был влюблен в меня, это бросалось в глаза. Он буквально расцветал, когда я входила в их дом. Я была моложе Любы на семнадцать лет, а это много, целая жизнь. И вместо того, чтобы гнать соперницу каленой метлой, Люба выносит мне бусы, украшает. Что это?

Потом я поняла: это великая хитрость и составная часть борьбы. Руку дающего не укусишь.

Гия был ее ВСЕ. До Гии Люба была никому не известная, одинокая, невостребованная как актриса и как женщина. А сейчас мать, жена, народная артистка. Гия дал ей все: семью, сына, профессию, статус, яркий секс. Она держалась за него руками, ногами и зубами.

У Любы был мощный враг. Разница в возрасте. Этого врага невозможно преодолеть. Единственный союзник Любы – алкоголизм. Запои лишали Гию маневренности. Он был как лодка, прицепленная к берегу толстой цепью. Не мог оторваться и уйти в свободное плавание. Запой вырубал из действительности, а после запоя никаких сил. Дай Бог добраться до уборной. Единственное спасение – Люба. Она была той соломинкой, за которую хватается утопающий.

Люба ждала, что Гия наберет года, перестанет быть молодым, ослабнет и станет не нужным никому, кроме нее. Это была реальная возможность удержаться.

Однажды я вошла в ванную комнату. Люба стирала. Перед ней стоял таз, полный мужских трусов и носков.

Я удивилась:

– Ты же актриса, а стираешь, как обычная прачка.

Люба хмуро ответила:

– Вот выйдешь замуж за грузина, тоже будешь батрачить.

Я поняла, что она ревнует. Все непросто.

– У меня уже есть муж. Зачем мне грузин?

Я хотела притушить ревность Любы.

Невозможно себе представить, как бы я вписалась в грузинскую семью. Я ненавидела всю домашнюю работу, любила только писать книги. Но делала это хорошо.

Дом творчества «Болшево». Мы с Гией работаем над сценарием.

Среди отдыхающих Инна Гулая, жена Гены Шпаликова. Оба пьют и катятся под откос. Гена исчез из дома творчества, не заплатив. Оставил в залог Инну. Но и Инна тоже тихо сбежит по той же причине. Нет денег.

Инна вернулась в Москву, позвонила Любе Соколовой и открыла ей глаза. У Токаревой с Данелией роман, а Люба – дура, которая все это допускает. Надо немедленно ехать в «Болшево» и разоблачить преступную связь. Непонятно, почему Люба бездействует, почему ей не ясно то, что ясно всем и каждому.

Я сидела у себя в номере с книгой, когда отворилась дверь и вошла Люба. Это было послеобеденное время. Гия отсутствовал. У нас был перерыв.

Я с удивлением подняла глаза, смотрела на Любу. На ней – белая кофточка, которая ей очень шла.

Я привыкла видеть Любу в домашних условиях, в домашнем халате, драном под мышкой. А сейчас она стояла передо мной в красивой кофточке, совершенно не старая, не потерявшая товарный вид.

– Ты хорошо выглядишь, – заметила я, но Люба отвергла мою любезность.

Она начала взволнованно говорить о том, что ее мучило. Я запомнила фразу: «Я тоже женщина, у меня мама есть».

Меня тронули ее слова. Прежде всего – это талантливо. А я слышу и ценю талант.

Я выслушала монолог Любы и сказала:

– Успокойся, Люба. Мы просто работаем. Данелии нужны свежие мозги, а мне нужен успех. Гия – талантливый режиссер, работа с ним – гарантия успеха. Я не могу отказаться от такого сотрудничества. Через месяц мы закончим сценарий и располземся по своим домам. У меня маленькая дочка. Она по мне скучает. Ты думаешь, что только ты любишь своего ребенка? Я тоже люблю дочку и хочу домой. Скоро полдник. Пойдем в столовую, попьем чай. Веди себя нейтрально. Не надо развлекать аудиторию, все только и ждут сплетен…

Мы зашли за Данелией. Спустились в столовую. На столе стояли коржики. Официанты разливали чай.

Отдыхающие стекались в столовую, с удивлением пялились на наш треугольник. Данелия – вершина треугольника – сидел с непроницаемым лицом. Люба – спокойная, слегка напряженная, приветливая. Все-таки она – хорошая актриса.

А я сидела ко всем спиной. Моего лица не было видно. Что я чувствовала? Мне было жалко всех. Гия – жертва Любы. Люба – жертва Гии. А я раба любви, тоже жертва.

В поздравительных телеграммах обычно желают здоровья, успехов в работе и счастья в личной жизни.

Здоровье у меня было. А успехи в работе и счастье в личной жизни обеспечивал Данелия. Куда денешься? Никуда не денешься.

Царь Соломон написал: «Все проходит». Он ошибся. Не проходит ничего.

На «Мосфильме» планировали совместный советско-итальянский фильм. Режиссер с советской стороны – Георгий Данелия. Нужен был сценарий. Данелия пригласил меня. Предстояла поездка в Италию. Документы были оформлены.

Люба не поленилась и пошла на прием к директору «Мосфильма». Она поведала ему, что сценаристка Виктория Токарева крутится под ногами у Данелии, как шелудивая собака, и нарушает покой семьи. И она, законная гражданская жена Любовь Соколова, просит дирекцию «Мосфильма» не допустить поездку Токаревой в Италию.

Директор вник и принял меры. Меня не выпустили.

Я ничего не знала, мне было все равно. А Гия оказался в курсе Любиного зигзага и возмутился.

– Как ты могла пойти на такую подлость? – удивился он.

– Я боролась, – спокойно ответила Люба. – Сколько можно бездействовать…

Данелия поехал в Италию без меня. С переводчиком Валерой Серовским.

Вернувшись, он привез мне полный гардероб на все времена года. Любе он привез теплые сапоги на меху. Нужная вещь в нашем климате.

Люба спокойно взяла подарок, подсморкнула носом и ушла в свою комнату. Ее позиции были незыблемы.

С замыслом у Данелии ничего не вышло. Постановку передали Рязанову. Эльдар Александрович снял фильм «Приключения итальянцев в России».

Совместные фильмы не бывают хорошими. Они, как правило, фальшивые и натужно смешные. Развлекуха.

Я была довольна тем, что мы соскочили с этой халтуры. Сохранили время и душу.

Шила в мешке не утаишь. Наши отношения вылезли наружу. Данелия влюбился необратимо. Люба поняла, что ее время кончилось. Начался ее путь на Голгофу. Она страдала безмерно, плакала, грозила покончить с собой. Колька обнимал ее за шею, говорил: «Мамочка, не плачь, я вырасту и женюсь на тебе».

Голгофа началась и для меня. Я сидела как собака на заборе – ни туда ни сюда. Данелия должен был что-то решить, но он тянул и тем самым длил Голгофу. Легче всего ему было запить на неделю и выпасть из действительности. Он бродил по Млечному Пути в своем спасительном забытьи.

Коле исполнилось восемнадцать лет, предстояла армия. В те времена все мажоры (дети состоятельных людей) ложились в психушки и получали фиктивный белый билет. Колю положили в психушку. Люба пришла в больницу, встретилась с врачом. Врач, молодая и строгая, сообщила суровый диагноз.

– У него нет никакого диагноза, – мягко объяснила Люба. – Мы договорились. Вы просто не в курсе.

– Я не знаю, с кем и до чего вы договорились. Я сообщаю, что ваш сын болен и его надо лечить.

Эта новость как встреча с грузовиком, который несется прямо на тебя.

Люба пришла домой и сказала Гии:

– Это все из-за тебя…

Гия поверил. Коля был свидетелем страданий матери, его неокрепшая душа не выдержала и треснула. Гия почувствовал себя глубоко виноватым. Никому не пришло в голову, что причиной может быть алкоголь. Я каким-то образом оказалась втянута и стала объектом вины. Сообщница преступления. Я пыталась утешить Гию, но с ним стало невозможно разговаривать. Это был уже другой человек. Я поняла, что любовь ушла из него и я ничего не могу с этим сделать. Люба победила в холодной войне, как Америка.

Умерла Мери.

После похорон Данелия отдал Любе связку ключей и сказал:

– Теперь ты хозяйка этого дома.

Люба взяла ключи, привычно подсморкнула носом и пошла в свою комнату.

Она бесконечно долго, больше десяти лет, мечтала об этом финале, и она его дождалась. Но почему-то не испытывала большой радости от победы. Вместо радости – усталость и опустошение. Она грохнулась на кровать и заснула. Свято место пусто не бывает. На моем месте возник другой персонаж. Гии надоело быть нерешительным и подлым. Он захотел почувствовать себя настоящим мужчиной. Явился к Любе и попросил, чтобы она освободила помещение.

Все случилось как в дурной пьесе: в первом акте – одно. Во втором акте – наоборот. Перевертыш. Связку ключей пришлось вернуть.

Мир Любы рухнул. Но она довольно быстро оклемалась. Когда Люба поняла, что обратного хода нет, не стала тратить время на страдания. Какой смысл?

Я увидела ее случайно в телевизионном интервью. Передо мной сидела совсем другая Люба Соколова. Не зашуганная, не униженная, не простоватая Родина-мать. Сидела благородная, умная, знаменитая актриса.

Я вдруг подумала: почему она так мучительно выгрызала у жизни свое счастье? Разве это было обязательно?

Она полюбила не того. Любовь зла. Вышла бы замуж за генерала, как Алла Тарасова, или за профессора – и ходила бы в каракулевой шубе в уважении. Так нет. Она полюбила пьющего, избалованного, эгоистичного, который опустил ее ниже плинтуса. И она согласилась и тянула эту унизительную лямку, как бурлак тянет баржу.

Эра Данелии кончилась. Люба помучилась какое-то время. А потом сбросила прошлое, как тигра с плеч. И воспряла. Стала тем, кто она есть: большая актриса и значительный человек.

Считалось, что союз Гии и Любы – мезальянс. Это и был мезальянс, но с точностью до наоборот. Это Люба осчастливила Гию, стала для него всем. Благодаря ей он состоялся как большой режиссер, снял свои уникальные ленты.

Прошел год после событий.

Творческую интеллигенцию собрали в кремлевском дворце. Повода не помню. Какой-то праздник.

Я нарядилась и явилась – не запылилась. И вдруг нос к носу столкнулась с Любой.

Я растерялась и сказала:

– Здравствуй, Люба.

Ее лицо озарилось радостью. Она так улыбнулась, как будто встретила близкого человека. Может, не узнала или перепутала. Нет, узнала. Ни с кем не перепутала. Искренне обрадовалась. Значит, она не держит на меня зла. Не злопамятный человек. Я превратила в ад десять лет ее жизни, а она – простила. Поняла, что и я тоже попала под колеса адской машины и я тоже жертва. Я тоже женщина, и у меня мама есть. Хорошо, что я выскочила из-под колес и уцелела. Меня спасла профессия.

И Любу тоже спасла профессия. Талант удержал ее на краю пропасти.

Сын Колька ушел из жизни в двадцать пять лет, оставив после себя двух дочек.

Этой темы я не хочу касаться. Мне страшно себе представить, ЧТО пережила Люба и как это вообще можно пережить.

Люба назвала сына Николаем в честь святого Николая Угодника.

Во время блокады ее муж (был такой) обезумел от голода, отобрал у нее хлебную карточку и выгнал из дома. Люба вышла во двор, села на лавочку, собралась умирать и вдруг увидела бедно одетого мужичка в ушанке с темным, как будто загоревшим лицом. Он остановился рядом и проговорил: «Есть будешь мало, но выживешь. Жить будешь долго и станешь любимой людьми».

Проговорил и ушел. Голодная Люба решила, что у нее галлюцинации. Она пошла в церковь, которая находилась неподалеку. Идти далеко у нее не хватило бы сил.

В церкви она подошла к иконе Николая Угодника и вдруг в темном лике святого узнала мужичка в ушанке. Значит, Николай Угодник посетил ее в минуты роковые.

Люба назвала своего сына Николаем.

Предсказания святого сбылись. Люба прожила восемьдесят один год и была любима народом. Образ, созданный ею в кино, оказался понятен и мил. И совпадал с судьбою многих и многих простых русских женщин.

Однажды я посетила ее могилу и поразилась: могила была завалена цветами, высокая гора цветов, как стог сена. Внизу лежали подвядшие, а сверху свежие.

Люди шли и шли. Актриса Любовь Соколова стала для них практически святой. Все перенесенные ею страдания легли в фундамент ее образа. Не пропали даром.

Может быть, Люба изначально была задумана как святая, недаром ее посетил сам Николай Угодник. Любе выпало много испытаний, но Бог испытывает тех, кого он любит.

«Совсем пропащий»

Этот сценарий – экранизация книги Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна».

Меричка (мама Гии) обожала Марка Твена. Она и уговорила сына снять эти приключения.

Встал вопрос: с кем работать? Выбор пал на меня. Я была молодая, выдерживала любую нагрузку, и привлекательная. Приятно посмотреть.

Меня одобрял Николай Дмитриевич, отец Данелии, и однажды, проходя мимо комнаты, где мы работали, кинул мне яблоко. Я поймала. Отец Данелии – генерал Метростроя, мощный, значительный человек, и вдруг – кинул мне яблоко, как жонглер, и я поймала. Сказка!

Спрашивается, а как же мой муж? Он делал вид, что ничего не замечает. Он выжидал.

О разводе я не думала. Как это возможно? Хлопнет дверь, и мы с Игорем чужие люди? Нет. Это нереально.

Шила в мешке не утаишь. По Москве ходили разговоры. Дошли они и до Сонечки.

Она спросила у Игоря:

– Почему ты с ней не поговоришь? (С ней – это со мной.)

Сонечка придавала большое значение беседе: если сказать «возьми себя в руки», то все тут же наладится и встанет на свои места.

Игорь ответил:

– Если я начну с ней говорить, то рискую услышать то, чего не хочу знать.

А Лева, который присутствовал здесь же, сказал:

– Если она так поступает, значит, не может иначе.

Он был прав. И благороден.

Я искренне любила Соню и Леву. И я понимала, что приношу горе в их чистую и безмятежную жизнь. Но что я могла сделать против цунами? Где-то я прочитала, что во время цунами в потоке плыли рядом удав, человек, тигр и собака и каждый не обращал на другого никакого внимания. Каждый боролся только за свою жизнь.

Стихия.

«Совсем пропащий» запущен в производство. На главные роли приглашены Евгений Леонов и Вахтанг Кикабидзе.

Действие происходило на Миссисипи, то есть в Америке. Америку Данелия нашел в Прибалтике.

Съемки проходили в Риге. Я в это время жила в писательском Доме творчества на Рижском взморье.

Лето. Море. Сосны. Счастье.

Однажды утром я вышла на балкон, и меня опалила радость жизни. Я села и написала Данелии письмо, в котором были лето, море и жар счастья. Зачем письмо? Чувства перехлестывали берега. Надо было их зафиксировать. Писательская привычка. Я знала, что никогда больше не буду ТАК счастлива и не смогу ТАК выразить. Я напечатала письмо на машинке в двух экземплярах. Еще одна писательская привычка.

Данелия приезжал каждый день после съемок. Я отдала ему первый экземпляр. Второй оставила себе. С точки зрения литературы письмо было маленький шедевр. А шедеврами не раскидываются, поэтому я оставила себе второй экземпляр.

Это письмо имело неожиданное продолжение.

Через много лет в конце своей жизни Данелия неожиданно позвонил мне и спросил:

– У тебя есть копия того письма?

– Какого письма?

– Которое ты дала мне в Риге.

– Есть, – вспомнила я.

– Отдай мне, – попросил Данелия.

– Зачем?

– Ты понимаешь, я положил твое письмо во внутренний карман своего выходного костюма, а письмо пропало.

– А зачем оно тебе?

– Я хотел, чтобы меня в этом костюме похоронили вместе с письмом.

– Ты что, умирать собрался?

– Нет. Но когда-нибудь соберусь. В могиле холодно. Твое письмо будет греть.

– Оно сгорит вместе с костюмом.

– Пепел останется.

– Я поищу… – пообещала я.

– Найди, пожалуйста.

Я положила трубку и застыла, как соляной столп. Я не думала, что его чувства столь глубоки и долгоиграющи. Он пронес их через всю жизнь и дальше.

Фильм «Совсем пропащий» был закончен. И одновременно с этим у Советского Союза испортились отношения с Америкой. Опять возник Ермаш, но уже не в монтажной комнате, а в смотровом зале Госкино.

Ермаш потребовал переделать финал. Имеющийся финал был смешной и грустный. Он вызывал сшибку в душе. Хотелось улыбаться сквозь слезы. Но, поскольку отношения великих держав испортились, надо было как-то обозначить в финале наше советское преимущество.

Бедный Данелия ломал голову, но пришлось обозначить. Ничего не придумывалось. Данелия вложил в текст Гека какие-то политкорректные слова, которые начисто сломали финал. Но выхода не было. Или так, или никак.

Данелия все понимал, но из двух зол надо было выбирать меньшее. Меньшее зло – это поправки. Он их принял.

Конец – делу венец. А здесь – ни конца, ни венца.

В дальнейшем, когда я хотела испортить Гие настроение, я касалась именно этого постыдного эпизода. Я добивалась того, что хотела. Всякий раз у него портилось настроение, он становился хмурым, лицо чернело, и мы ругались всласть. На полную катушку.

Ссоры – это составляющая часть любви.

Наши разборки были взрывные, абсолютно сицилийские. Жаль, что я их не записала.

Помню, однажды я выкрикнула:

– Когда ты помрешь, я приду и плюну на твою могилу!

Он помолчал, потом сказал:

– Что ты такое говоришь? У меня же воображение…

– Вот и воображай дальше сам. Я тебе не соавтор.

После таких страстных ссор шли страстные примирения и обещания. Казалось, что мы не можем расстаться. Слишком драгоценные были нити, скрепляющие нас. А именно: союз двух талантливых людей и, как результат, духовные дети – наши общие фильмы.

Мы не были расписаны в паспорте, но наши фамилии стояли рядом на экране.

«Афоня»

Сценарий Александра Бородянского.

Саша Бородянский – молодой и никому не известный – жил где-то на краю света. Кажется, в Воркуте, где сплошная полярная ночь.

Он прислал на «Мосфильм» свой сценарий «Афоня» по почте. Это называется «самотеком».

Маршак говорил: «Талантливому писателю нужен талантливый читатель». «Афоня» попал в руки талантливому редактору. Тот не отбросил рукопись в сторону, а передал в Шестое комедийное объединение.

Данелия прочитал и загорелся. Бородянского вызвали телеграммой. Он приехал в Москву с красивой женой Таней.

Работать над сценарием поехали в Крым: Гия, Саша и Таня.

Данелия позвонил мне из Ялты и попросил приехать. Он привык, что я сижу за пишущей машинкой и слышу не только каждое слово, но и то, что между слов.

Возле Бородянского была красавица Таня, а Данелия – одинок, как утес.

Я выслушала предложение и стала думать: зачем мне ехать? Сценарий – не мой. Автор Саша Бородянский. Данелия – не мой. Муж Любы Соколовой, пусть гражданский, но все равно. У них семья.

В каком качестве я поеду? Обслуживать чужой сценарий и настроение режиссера?

А меж тем у моего мужа нет выходного костюма. А в продажу поступили польские костюмы, серые, с едва заметной клеткой. Очень элегантные.

Я пошла в магазин и купила мужу польский костюм. Деньги кончились.

Данелии я сказала, что не приеду. Настроение испортилось у обоих. Он пространно что-то говорил по телефону на тему долга и счастья. Из этой беседы вытекало, что я должна добавить ему счастья. В этом состоит моя миссия. А долг у него перед семьей. Но у меня тоже долг перед моей семьей, и я больше не хочу так жить. Похоже, я стою на льдине. Льдина подо мной треснула и стала разъезжаться. И ноги тоже пошли в разные стороны. Одна нога вправо, другая – влево. Чем это может кончиться? Либо я разорвусь, либо утону.

На дворе стояла ранняя весна. Я поехала в «Литературную газету», не помню зачем. Туфли проваливались в жижу снега с дождем. Я шла и плакала. Мне было очевидно, что я села между двух стульев.

Отношения с мужем заметно испортились. Он махнул на меня рукой и жил автономно. Новый костюм висел в шкафу невостребованный.

Сонечка переживала и тихо ненавидела.

Я приняла решение о независимости, как африканское государство. Это решение далось нелегко. Я похудела вдвое. Лицо стало зеленым, под глазами – синие круги.

Я заподозрила, что у меня рак. Легла на диван лицом к стене и стала умирать.

Игорь строго спросил:

– В чем дело?

– Я умираю, – объяснила я. – У меня рак.

– Кто сказал?

– Никто не говорил. Я сама знаю.

Игорь вызвал родителей. Родители тут же прискакали на палочке верхом.

Соня сняла плащ и села возле меня на диван.

– Вика! – начала она торжественно. – Ты должна взять себя в руки! Даже если есть причина, ты все равно должна взять себя в руки. А если нет причины – тем более.

Соня говорила официально, как директор школы. Эти простые слова проникали в самое мое нутро, как молитва проникает в душу верующего. И я верила. Внимала. Моя душа откликалась. Почему? Потому что Сонечка была неравнодушна. Она меня понимала. Она и сама была молодая и испытывала нечто подобное. У нее тоже был лидер и муж Лева. На фоне лидера Лева казался тусклым, второсортным. Но это все мираж: лидер, не лидер… Надо спуститься с небес на землю и понять: лучше синица в руках, чем журавль в небе. Лидер нужен для кино. А жизнь – не кино. Жизнь – это каждый день. Это работа. И супруги, как два вола, должны тянуть общую телегу жизни, сообща любить своих детей.

Сонечка ничего такого не говорила, но все это было в ее голосе, назидательном, как лекция.

Вечером Игорь сказал мне неожиданную фразу:

– Ты – писатель. Твоя сила – в интонации. Гони ты всех своих соавторов.

Кино – это сплошное соавторство: сценарист + режиссер + актер + оператор + композитор. Фильм – это симфония, где каждый инструмент – соавтор.

А писатель – один, наедине с чистым листком и своим воображением. Писатель – маленький бог, из ничего создает свою вселенную. Нужна она кому-нибудь или нет – это другой вопрос. Но она – есть.

Как там у Александра Сергеевича: «Громада двинулась и рассекает волны. Плывет. Куда ж нам плыть?»

«Афоня» снимается где-то под Ярославлем. Это близко от Москвы. Несколько часов на электричке.

Данелия попросил меня привезти сетку апельсинов. Это нужно было для съемки. Я согласилась и привезла. Почему бы и нет? Меня встречали шумно. В первых рядах – Савелий Крамаров с цветами. Он вручил мне цветы. Они были пыльные и грязные, сорванные с привокзальной клумбы. Хотелось дать этими цветами ему по башке. Но сие невежливо. Я приняла.

Далее следовал прием в сельской столовке. Центральное блюдо – котлеты из сомнительного фарша.

Савелию в ту пору было тридцать семь лет. Умер он в шестьдесят. Практически расцвет. В Америке.

О его смерти я узнала по радио. Было сказано: «Умер он тихо». Мне почему-то кажется, останься он в Москве, жизнь его пошла бы по другой колее.

Он так был предназначен для жизни, для веселья, для творчества. Он весь как грибной дождь. Без него – скучно.

Очень жалко Савелия и как-то обидно за него. Просверкнул как факел и погас. И где-то далеко его могила. И кто на нее придет? Разве что кучка эмигрантов…

«Афоня» снят. Поставлена точка. Последний съемочный день.

Группа решила отметить это событие. Позвали меня. Отправились в ресторан Дома литераторов. Там было красиво и недорого.

Пускали только писателей, поэтому я была необходима. Я уже к тому времени состояла в Союзе писателей. Могла прийти сама и привести гостей.

Входом заведовал Михаил Семеныч – маленький еврей, хитрющий и знающий свое дело. Где он сейчас?

Мы прошли. Уселись за столик под лестницей – уникальная лестница, резьба по дереву невиданной красоты.

В этом зале принимали Клинтона, если я не путаю. Может быть, Рейгана. Короче, самую статусную фигуру современности.

У Данелии было прекрасное настроение. Во-первых, закончен труд, завещанный от Бога. Во-вторых, предстояла реальная яркая выпивка. Он не пил долго, поскольку снимал, и трубы горели.

Началось торжество: тосты, закуска, выпивка, изумительно красивый деревянный зал, витражи, дух прежних хозяев, которые жили в этом особняке до революции. Говорили, что ЦДЛ (Центральный дом литераторов) – это дом Ростовых. Здесь ходили Пьер Безухов и Андрей Болконский, порхала Наташа.

Вряд ли, конечно. Всех этих героев придумал Лев Николаевич. Но хотелось верить.

Прошел час. Первым встал Куравлев и сказал:

– Я должен идти домой. Я обещал жене прийти пораньше.

Куравлев обожал свою жену.

Еще через полчаса поднялся Саша Бородянский:

– Мне надо идти за ребенком в детский сад.

– Ну, Саша… – взмолился Данелия.

– Не могу же я оставить ребенка в детском саду. Он подумает, что его бросили.

Следующим засобирался оператор.

– Сегодня футбол, – объяснил он. – Играет «Спартак».

Через два часа все разошлись. Остались двое: Данелия и я. Мне тоже надо было идти домой, но я не могла бросить его одного.

Данелия сидел печальный, преданный ближним кругом, как царь Николай II перед отречением от престола.

Я молчала. Что тут скажешь? У каждого своя жизнь, и никто не обязан сидеть в ресторане до закрытия и разделять чужое раздолье.

Данелия проговорил негромко:

– Я алкоголик, и это моя трагедия. Если бы я мог, я отдал бы весь свой успех, надел бы спортивный костюм за три рубля и пошел бы по улицам – здоровый и свободный…

Я помню, были такие хлопковые костюмы за три рубля. Темно-синие.

Через какое-то время я напомнила Данелии эти его слова.

– Я ничего такого не говорил, – отрекся он.

Видимо, это признание лежало в нем глубоко и тайно и он никогда не выносил его наружу. И теперь жалел, что проговорился. Грузины – гордый народ. Они не любят сочувствия и жалости. Предпочитают победу и превосходство. Можно понять.

Я иногда думаю: что лучше? Быть здоровым в тренировочном костюме или быть гением с трагедией в душе? Не знаю. И не узнаю никогда.

Лучше, конечно, быть здоровым и гениальным, но так не бывает. Гениальность – не норма. Норма – посредственность.

Сонечка заболела. Ее накрыла слабость, пропал аппетит.

Врачи гоняли ее от одного к другому. Никто не мог поставить диагноз да и не хотел вникать.

Однажды мы с мужем приехали к ним в гости. Я поразилась перемене. Сонечка похудела, почернела и стала похожа на старую ворону. Мои глаза вздрогнули от страха. Я поняла, что надо включаться. Сами они не справятся, ни Лева, ни Света. Они не знают: куда идти, к кому? Кому в нашей стране нужен простой человек, ничем не примечательный и без денег?

Я сосредоточилась. Медицинских связей у меня не было, но была подруга Надька, актриса. У Надьки муж – профессор медицины. И не просто профессор – звезда.

Надька жаждала славы, но у нее не получалось. Когда нет очевидного таланта, все зависит от случая. Я решила разбудить случай. Обратилась к Данелии:

– Возьми Надьку на роль жены.

Данелия, как правило, набирал актеров сам. И просунуть кого бы то ни было невозможно. Он был тугой, как ржавый замок.

– Беру, – мгновенно отозвался Гия.

Я удивилась и спросила:

– А почему ты так сразу согласился?

– Потому что мне нужна противная, а Надька противная.

Надьке я причину объяснять не стала. Намекнула, что ее пригласили за выдающийся талант.

Профессору понадобилось две минуты, чтобы поставить Соне диагноз. Это был рак почки. Почему другие врачи не могли это обнаружить? Не хотели напрягаться?

В те времена рак – приговор. От больного скрывали суровый диагноз. Сказать – значит убить.

Профессор написал заключение, вложил в конверт и заклеил, провел языком по краешку.

Я взяла конверт.

Мы вышли из кабинета. Соня протянула руку:

– Дай…

Я попыталась отвертеться, но ничего не вышло. Это «дай» было железным. Соня взяла конверт. Открыла. Прочитала. Села на стул, стоящий в коридоре. Ноги не держали. Я стала гладить ее плечи, лицо. Целовала руки. Что-то бормотала, успокаивающее. Горячее сочувствие и нежность переполняли меня до краев и выплескивались на Соню.

Вернулись домой. Соня легла на кровать лицом к стене.

Я вывела Леву на лестничную площадку и сказала:

– У Сони рак.

– Нет! – отрезал Лева. Его глаза стали круглые и злые, как у бойцового петуха.

Что значило это «нет»? Он отталкивал от себя плохую новость, он не желал ее впускать внутрь. Что это? Трусость? Эгоизм? Страх?

В эти дни мы работали над сценарием. Я сейчас не помню, над каким именно. Я пришла в дом к Гие – мрачная, погасшая. Мне было жаль мою бедную Соню.

Я попыталась рассказать в двух словах о том горе, которое пришло в наш дом, но Гия не пожелал слушать. Он не знал мою свекровь, она его совершенно не интересовала. Главное для него – «его высочество фильм», и я не имела права предавать «высочество» и отвлекаться на чье-то здоровье.

Я была частью работы и частью самого Данелии. Как может часть отвлекаться от целого?

Был назначен день операции. Оперировал молодой армянин. Золотые руки. Операция прошла удачно. Метастазы не успели брызнуть за пределы больного органа. Удалили почку, а вместе с ней рак. Всё. Точка.

Соня быстро выздоровела. Появился аппетит. Проснулась жажда жизни.

День своей операции она стала отмечать как второй день рождения. Хеппи-энд. Счастливый конец.

«Осенний марафон»

Сценарий Александра Володина. Сценарий был написан по пьесе Володина «Горестная жизнь плута».

В одном из интервью Данелия сказал: «Начиная свои фильмы, я никогда не знал, как снимать. Шел на ощупь. Действовал по принципу “Надо ввязаться, а там посмотрим” (цитата Ленина). И только “Осенний марафон” я знал, как снимать и о чем. Это история человека, который не мог сказать “нет”».

У героя была хорошая жена и хорошая любовница. А хороших людей очень трудно огорчать.

В этом сценарии я участвовала не как соавтор, а как прототип.

Главный герой – Бузыкин, его играл Басилашвили. Бузыкин, обаятельный, талантливый переводчик, мечется между женой и любимой девушкой Аллой, как загнанный зверь. Не может принять окончательное решение: туда или сюда.

Это состояние переживал и сам Володин, и Данелия, и еще девяносто процентов мужского населения страны. «Осенний марафон» – исключительно мужской фильм.

Между мной и моим прототипом Аллой – большая разница. Алла – машинистка, я – писательница. Это не одно и то же, хотя обе печатают на машинке.

Алла мечтает о ребенке, а у меня он есть. Что же общего? Женатый мужчина, которого невозможно не любить. А любящие женщины похожи. Они одинаково смотрят, одинаково страдают, одинаково надеются.

На «Осеннем марафоне» Данелия претерпел несколько ударов судьбы, связанных с сыном. Не хочу распространяться, это не моя тайна. Скажу в общих чертах: бич XX века – наркотики.

Люба Соколова стала искать крайнего. И нашла. Во всем виновата оказалась я, которая отвлекала Гию от семьи. И виноват сам Гия, который отвлекся. Не устоял.

Гия согласился с этой версией. Почувствовал себя преступником и сдулся, как проколотый воздушный шар.

Наши отношения зашли в тупик, и продолжать их значило продолжать тупик.

Мы в очередной раз поссорились и в очередной раз расстались.

Пауза затянулась.

Я начала строить дачу и переехала за город, а Игорь остался в московской квартире. Он был урбанист и любил город. На природе ему было скучно.

Я – человек действия. Я люблю быть занята, загружена выше крыши. А стройка – это именно загруженность плюс творчество. Строить дом – то же самое, что писать книгу. Сначала надо придумать сюжет (архитектурный проект). Потом написать (то есть построить). Потом отредактировать (отделка). И результат – мгновенный. Дом стоит.

Я увлеклась и отвлеклась.

Выяснять отношения с Гией – это толочь воду в ступе. Нужны поступки, а их нет и не будет, ни с его стороны, ни с моей.

Я не в состоянии разрушить свою семью: Игорь молча уйдет, сцепив челюсти, хлопнув дверью. Наташа взвоет, как сирена, а Соня и Лева обнимутся и заплачут. Не нужно мне такого счастья на чужих слезах. Пусть лучше я буду жертвой, но не палачом. Мне так легче.

Есть другая человеческая конструкция: слон в посудной лавке, например. Вошел, все разбил, а дальше что? Все разбил и остался среди обломков? Или: все разбил и ушел?

Я интуитивно выбрала то место, где мне лучше работается. Место, где стоит мой стол, где силовые линии моей души совпадают с помещением, где я – дома.

Мой дом – не премиум-класс. Но у меня есть стол, где работать. Диван, где спать, и солнце в окне. Мое личное солнце. Пропущенное через желтую занавеску, оно наполняет мое жилище мягким светом, как бокал с шампанским. И есть еще одно солнышко – дочка, осколочек огня.

От добра добра не ищут. Тем более что мне ничего другого не предлагается. Дай Бог удержать то, что есть.

А как же Данелия? Я ничем не интересовалась, но все знала.

Меричка умерла. Сын Коля женился. Данелия оказался свободен ото всех и всяческих обязательств.

Талант – это власть. Власть талантом самая долгосрочная, в отличие от политической. Всякая власть – эротична. Тот, кто впереди, – элитарный самец.

Многие женщины мечтали о Данелии. Одна из многих осуществила мечту. Данелия женился. Не на мне.

Мы в это время были в глубоком конфликте. Я ждала, что он проявится первый, как это было всегда. Но он женился. Я узнала об этом факте случайно. Мне позвонила поздно вечером моя редакторша и сообщила новость: в Доме кино справляли свадьбу.

Я посмотрела на часы. На часах было двенадцать без пяти.

Я понимала, что не засну, и не представляла себе: как я дальше буду жить? Никак. Я не буду жить.

Где-то я читала такие строчки: «Только жаль своих чувств, которые я пустила погулять, а они вернулись с выбитыми зубами и кровоподтеками на лице».

Я бы добавила: «И с ножом в спине».

Я подошла к балконной двери. Дернула на себя.

Клеющая бумага с треском отошла. Стала видна вата, черная от городской пыли.

Я хотела выкинуться с балкона, но предварительно посмотрела вниз. Я жила на пятом этаже. Высота недостаточная. Можно просто переломаться. Сломать спину, например, и жить без спины. Превратиться в калеку. А калеки с собой не кончают, они цепляются за жизнь. Я ушла обратно в комнату и легла спать. Думала, что не засну, но заснула без сновидений как убитая.

Утром меня разбудила дочка. Она вошла и спросила:

– Ты умеешь танцевать «веревочку»?

– Умею.

– Покажи.

– Потом, – попросила я.

– Нет, сейчас.

Я вылезла из-под одеяла и заскакала веревочкой, когда продвигаешься не вперед, а назад. Пятишься. Я пятилась, подскакивая, и вдруг поняла, что момент упущен. Я больше не хочу умереть. Я буду жить.

«Мосфильм» построил кооперативный дом. Мне досталась четырехкомнатная квартира. Район – зеленый. За домом протекает река Сетунь с утками.

Я с удивлением наблюдала: самцы яркие, с нарядной зеленой головой, а самочки скромные, рябенькие. У людей наоборот: самки красятся в боевой окрас, а самцы – все примерно одинаковые. Сейчас в моде лысые.

Природа прикрывает волосами все, что считает нужным прикрыть. Голову, например. Когда я вижу голый череп, мне кажется это зрелище неприличным, как человек без трусов. Зато гологоловые каждое утро моют не только лицо, но и голову. Череп пахнет мылом, а грязные волосы – старыми сухарями. Мыло лучше.

Рядом с моей квартирой поселилась монтажница Мария с красивыми ногами, милым характером, но – пьющая.

Мария пила не постоянно, случались длинные трезвые промежутки. Промежутки заканчивались. Я об этом узнавала по ночным звонкам в дверь. Мария звонила в четыре утра, иногда в пять. Она не просто звонила, как все нормальные люди. Ее звонок был беспрерывный. Она забывала на звонке палец, и трезвон не прекращался. Этот звук выдирал меня из сна, как за волосы. Я закипала от злобы, шла к двери, готовая к решительному отпору. Но никакого отпора не получалось. Я открывала дверь и тут же отлетала в сторону. Мария отпихивала меня, врывалась в дом, открывала бар. Она знала, где стоят мои спиртные запасы.

Последнее время я приспособилась не открывать, а вести переговоры через запертую дверь.

– Открой! – взывала Мария.

– Ты знаешь, сколько времени? – вопрошала я.

– Открой! У Данелии сына убили. Открой!

Позднее я узнала, что Колю никто не убивал, его гибель называлась «передоз».

Я открыла дверь и смотрела на Марию:

– Это правда?

– Завтра отпевают в соседней церкви. У тебя есть?

Я вынесла бутылку.

– Дай двадцать пять рублей, – дополнительно попросила Мария.

Я вынесла деньги.

Мария ушла. У нее были запасы на ближайшие сутки.

Я закрыла дверь. Меня качнуло к стене. Повело. Мне стало жутко от мысли: что должны чувствовать Люба и Гия? И возможно ли такое пережить, и как с этим жить дальше?

На другой день мне позвонила поэт Римма Казакова и спросила:

– Ты знаешь, что Данелия женился?

– Неужели ты думаешь, что ты знаешь, а я нет? – Я бросила трубку.

Следующий звонок был от некой Аньки, жены высокого чиновника. Гия часто бывал в их доме, играл в преферанс. Иногда он брал меня с собой, поскольку в моем присутствии он становился гениальным и выигрывал. Анькиного мужа я плохо помню. Он был никакой. Для меня, во всяком случае.

Аньку я запомнила хорошо. Сильно немолодая еврейка, старше своего мужа лет на пятнадцать. Ей нравился Данелия, и потому ей не нравилась я. Она предлагала мне мерить свои шубы в надежде, что я умру от зависти. Но я не умирала. И даже не расстраивалась. Что мне шубы, когда у меня есть взаимная любовь? Разве это не главное богатство?

Анька позвонила и спросила:

– Ты знаешь про Колю?

– Знаю.

– Его завтра отпевают. Знаешь?

– Знаю.

– Ты должна пойти.

– Зачем?

– Гия должен тебя увидеть.

– Мы разошлись, – напомнила я. – Он женился.

– Это не важно. Он должен видеть, что ты соболезнуешь. Если хочешь, я буду стоять возле тебя.

Я представила себе Любу у гроба сына. Ее сокровище в гробу. И тут еще я, которая испортила ей годы жизни.

– Я не пойду, – сказала я. – Пусть Люба спокойно похоронит сына.

– Ну как хочешь, – обиженно проговорила Анька.

Анька – вампир, клоп, который напитывается чужой кровью. Ей интересно, когда вокруг драматургия. Все равно какая. Анька – плохой человек. Но сейчас не о ней. Мало ли плохих людей…

Коля ушел в двадцать пять лет. Он пришел случайно, мог не родиться. И ушел случайно. Мог не умереть.

Перестройка. Горбачев разрушил социализм с человеческим лицом. Появился капитализм с нечеловеческим лицом.

Горбачев – молодой, в сравнении с остальными седыми патриархами. На лысине – клякса с брызгами. Простоватый, многословный.

Я однажды специально села перед телевизором, чтобы послушать речь Горбачева. Послушала, сделала вывод: шестьдесят процентов лишнего текста. Как специалист, работающий со словом, я не люблю лишнего текста. Это брак.

Ельцин, который пришел следом, говорил коротко и ясно. Слишком коротко и слишком ясно. Как дикарь.

Лучше других говорил Гайдар. У него прозвучало слово «отнюдь» – это свидетельство интеллигентности.

Раису Горбачеву не любили. Прежние лидеры прятали своих жен. Понятия «первая леди» не существовало. Жена Хрущева – милая, скромная, пожилая. В обществе Жаклин Кеннеди чувствовала себя неуютно. Контраст был оскорбителен.

Жена Брежнева вообще не вылезала на обозрение. А Горбачев высунул свою Раису на крупный план, буквально впереди себя, и всех остальных женщин страны это раздражало.

Все изменилось, когда Раиса Максимовна заболела и стала умирать. Ей все простили. Сочувствие размягчило души. Сочувствие благороднее, чем зависть.

Вся страна уселась перед телевизором. Слушали правду о своей жизни. Это узнавание было захватывающе.

Начало лета. Молодая зелень. На улицах радостные лица. Стадо рабов превратилось в народ. Народ сбивается в митинги. Надежда пузырится в груди, как шампанское. То ли еще будет…

Пресса ожила. Читать стало интереснее, чем жить.

В магазинах пусто, но не хлебом единым жив человек.

Горбачев разрушил Берлинскую стену. Запад воспрянул. Холодная война проиграна. «Империя зла» ослабла и осела, можно больше не бояться.

Возник большой интерес к русской культуре, в том числе к писателям. Меня пригласили в Германию, в город Саарбрюккен. Там проходил фестиваль «Европа читает».

Меня переводила славистка Ангелика Шнайдер. Она говорила по-русски с еле заметным акцентом, как прибалтка.

Голубые глаза, золотые волосы, крупные зубы, отвратительный характер. Феминистка.

Феминистки на Западе с утра до вечера отстаивают свои права. А это противно, когда человек что-то отстаивает для себя лично. Если он отстаивает для себя, значит, выдирает у другого.

В Саарбрюккене я впервые увидела публичный дом и проституток. Они торчали в окнах, подложив под грудь подушку. Деревенские девахи, толстые и некрасивые. Единственная худая дежурила на улице в боа из перьев. Абсолютная Кабирия.

Сладкая жизнь разочаровала меня. Но зато магазины ошеломили. Из страны тотального дефицита я попала в сокровища Али-Бабы. Чего там только не было. Все можно померить и купить. Но Ангелика объявила, что она ненавидит магазины, поэтому будет ждать меня внизу у входа.

Немецкого языка я не знаю. Объяснить ничего не могу. Продавцы пожимают плечами. У меня рвутся мозги от напряжения. А моя переводчица стоит у входа и жрет немецкую сосиску – большую и румяную. Хочется плюнуть ей в рожу. Но здесь не принято плевать в рожу, тем более феминисткам.

Приходится идти в очередной собор. Для меня все соборы одинаковы: высокие своды, витражи с синими и красными стеклами, сквозняки.

Ангелика работает в ратуши. Это что-то вроде нашего исполкома.

Ратуша делает прием для приезжих писателей. Ангелика на приеме последний раз. Ее увольняют за независимый характер, который никому там не нужен. Нужна дисциплина, как в армии.

Для Ангелики увольнение – стресс, она перейдет на пособие по безработице. С голоду не помрешь, но и только. Существование впроголодь. Желудок прилипает к спине.

Я вернулась домой с подарками. Игорю – вельветовые брюки, дочке – джинсы. Джинсы оказались малы. Дочка стала мерить, удалось натянуть до колен. Дальше – стоп. Я покупала на глаз. И ошиблась. Моя девочка беспомощно смотрела на себя в зеркало, потом повернула ко мне несчастное личико и проговорила:

– Какая же ты сволочь, мама…

Мне стало стыдно. Действительно, кто покупает на глаз?

Себе я привезла юбку, которая могла быть выходной, повседневной и в гроб. Бывают такие универсальные вещи.

Ангелика не исчезла из моей жизни. Через полгода она появилась в России. Сопровождала немецкую группу туристов.

Я пригласила ее в гости. Она приехала. И надо же, в этот короткий ее визит позвонили сотрудники издательства «Диогенес».

«Диогенес» – самое крупное немецкоязычное издательство в Швейцарии. Женский голос мне что-то журчал в телефоне. Хотя немецкий не журчит, а рубит. Я сказала: «Айн момент…» – и передала трубку Ангелике.

Ангелика мастерски провела переговоры и пригласила сотрудников «Диогенеса» ко мне домой. Встреча была назначена на утро следующего дня.

Я уговорила Ангелику остаться ночевать. Она согласилась.

Утром явились три красавицы и заключили со мной договор. Напрямую, без участия ВААП (агентство по авторским правам).

Оказывается, хозяин «Диогенеса» по имени Даниель Кель давно за мной охотился. Однажды он прочитал мою повесть «Старая собака», и эта повесть легла на его душу и на его настроение. Он захотел приобрести Токареву, но московское агентство (ВААП) уже продало меня в ГДР. Агентство забирало себе восемьдесят процентов от гонорара. Автору оставалось двадцать процентов. Таких расценок не существует. Как правило, агенты забирают пятнадцать процентов, но никак не восемьдесят. ВААП – самая настоящая коррупция, а писатели – самые настоящие лохи. «А без лоха́ – жизнь плоха» (поговорка девяностых годов).

Перестройка открыла лазейку, через которую мы, писатели, могли заключить договор напрямую с издателем.

Я побаивалась, что ВААП возьмет меня за шкирку. С нашей страной не забалуешь. Но страна развалилась. Прозвучала негласная команда: «Спасайся кто может, каждый за себя».

«Диогенес» приобрел мои мировые права. Мои книги стали переводить во всех странах, включая Китай.

Однажды в моем доме раздался звонок, и мужской голос сказал: «Это звонит васа китайская перевосиса Андрей».

Швейцария – луч света в темном царстве моей жизни: поездки в Цюрих, отель «Европа» на площади Опера, лифт с бархатными стенками, как шкатулка, кремовые розы в вазах, настолько совершенные и прекрасные, что их можно принять за искусственные, но они настоящие и свежие.

Анна – жена издателя – присылает мне в номер цветы. Посыльный приносит непонятно что. Кажется, что он держит перед собой перину, обхватив двумя руками. А это цветы с острова Куба. Стебли выше человека.

Милая, милая Анна. Ангелика рыдает от ревности. Она хотела быть моей главной подругой, но у Анны больше козырей в колоде. Анна – доброжелательная, красивая, богатая и ни за что не борется. У нее все есть. Все-таки богатство – полезно человеку, а бедность уродует характер.

При помощи Ангелики я заключила договор напрямую с «Диогенесом». Ангелика вела себя дружественно, и это возымело свой результат.

Прекрасные редакторши пригласили Ангелику на работу в «Диогенес». Ей был предложен сказочный гонорар. Из безработной немки, живущей на пособие, она превратилась в гражданку Швейцарии. Поселилась в красивом доме на улице с красивым названием Элеонорштрассе. У нее прекрасная квартира, интересная работа. Она наконец-то стала работать по специальности. Вела отдел славистики. Жизнь ее наполнилась смыслом и благосостоянием. А все потому, что она оказалась в нужное время в нужном месте.

Для меня эта встреча тоже окончилась, как для Буратино. Мне попал в руки золотой ключик, и я открыла маленькую железную дверь в каморке у папы Карло. А за дверью издательство, издающее красивые книги с лакированными обложками, блестящими, как леденец.

Дани Кель организовывал мне встречи по-царски: журналисты, фотосессии, шампанское, гости. Я не могла в это поверить.

Удача объединила меня и Ангелику. Мы подружились. Она вызывала у меня интерес и отвращение одновременно. Ее ни о чем нельзя было попросить. Сразу получишь «нет!». А почему «нет»? На всякий случай. Чтобы жизнь не казалась медом.

«Диогенес» заплатил мне внушительный гонорар. Сегодня – это немного. Но тогда, в девяностые годы, – много. Как звезд на небе.

Я купила кусок земли в поселке «Советский писатель» и стала строить дом. Не женское это дело – строить дом.

Задача рабочих – схалтурить и украсть. В моем случае ни схалтурить, ни украсть не получалось. Я нависала над рабочими, как зоркий сокол, и видела все. Я проверяла глубину траншеи, марку бетона. Они меня боялись и ненавидели. Прораб нервничал, но в результате дом был построен и стоял крепко, как у поросенка Наф-Нафа, который оказался всех умней.

Я переехала жить на дачу. И сейчас не представляю себе, как можно жить в Москве. Как можно жить в домах-сотах с блочными стенами, которые не дышат.

У меня за окном белка перепрыгивает с дерева на дерево, парит на хвосте.

Я иногда тоже парю во сне, оттолкнусь и упруго взлетаю. Невероятное чувство.

У меня родился внук. Назвали Петром, в честь дедушки. Считается, что имя можно передать только после смерти предка, а наш дедушка был жив и здоров и не стар. Шестьдесят лет.

Дедушка Петя был красив, талантлив, играл на гитаре и пел. Голос – так себе, но не это главное. Главное – музыкальность, а музыкальности хоть отбавляй.

Я запомнила его пальцы на струнах гитары – сильные, крупные, мужские. На свадьбе сына он играл пять часов подряд. Любил сына и отрабатывал.

Внук Петруша родился в свой срок. Его вынесли в толстом одеяле с ваткой в носу. Вид у него был горестный. Глаза на пол-лица, как у лемура. Меня опалила жалость к этому ростку. Я не представляла себе, что есть такое всеобъемлющее чувство. Оно вытеснило из меня все остальные настроения.

Приехала из Ленинграда моя мама. Она охотно нянчилась с правнуком. Однажды сказала: «Рядом с ним не думаешь о смерти». Это правда. Рядом с ним чувствуешь напор счастья и больше ничего.

Я сочинила ему песенку: «Мальчик-побегайчик скушал вертолет. Вот какая музыка, все наоборот».

Какой-то дурак сказал, что ребенка надо кормить по часам, и только по часам. Это режим.

Существовало другое мнение: ребенка надо кормить в любое время, если он хочет есть. Моя дорогая дочка, сама еще ребенок (ей не было двадцати лет), послушалась первого дурака. Петруша просыпался в начале ночи, хотел есть и таращил глаза от голода. Моя дочка смотрела на часы: не время. Она ждала утра и не спала вместе с сыном.

В результате – бессонные ночи, озноб от переутомления. Любовь, конечно, обволакивала, но и силы на исходе.

Моя дочка стала скидывать мне своего сыночка в восемь утра, а сама уходила спать в свое логово. Я принимала Петрушика, какое-то время играла с ним, а потом обкладывала его со всех сторон подушками и садилась за письменный стол.

Я работала за столом, Петруша пребывал в подушках для безопасности. В один прекрасный день он скатился с кровати, грохнулся на спину, проехал вперед и закатился под диван. Диван стоял на высоких ножках. Петруша благополучно туда въехал, остановился и только после этого заорал. До этого он молчал, не понимал – что с ним происходит.

Я выскочила из-за стола, выгребла ребенка из-под дивана. Он вытолкнул из себя первый крик – и зашелся. Замер с открытым ртом. Личико посинело. Он так испугался, что не мог вдохнуть.

Я стала целовать его в мордочку, в раззявленный ротик, утешать, приговаривать. А он все не мог вдохнуть.

Дочка спала без задних ног.

Вбежал зять, молодой папаша, слегка за двадцать. Он строго и подозрительно зыркнул на меня, понял: произошло что-то нештатное. Но ничего особенного не случилось. Полет с кровати под диван обошелся без осложнений. В ребенке ничего не нарушилось. Отделался страхом. Зашелся. Потом все-таки вдохнул и выдал порцию такого рева, что соседи застучали в батарею.

Эта его мордочка с распятым ртом так и осталась в моей памяти.

А однажды мы оставили шестимесячного Петрушу на мою маму, а сами ушли в гости.

Мама не могла сидеть без дела и принялась фаршировать рыбу. Моя мама – русская, но рыбу фарширует лучше, чем евреи, которые когда-то ее научили этой премудрости.

Евреи фаршируют щуку, а мама – карпа. Карп не такой сухой и костистый.

Мы вернулись домой. Я взяла Петрушу на руки. Он рыгнул и обдал меня запахом перца.

Я все поняла и пришла в ужас. Грудного ребенка накормили взрослой едой. Что теперь будет?

Я вышла на кухню, как горгона Медуза. Мои волосы стояли дыбом от злости и страха.

– Ты хочешь его убить? – спросила я. – Ты хочешь, чтобы он умер?

Моя артистичная мать сделала наивные глаза. Она это умела.

– Зачем ты накормила его перченой рыбой? – наступала я.

– Я не кормила. Он сам у меня отнял. Я положила в тарелочку попробовать, а он вырвал у меня из руки.

Я посмотрела на Петра. Он был веселый. Вонял фаршированной рыбой.

Я подумала: наверное, ему обрыдла пресная еда, типа молока и каши. А сейчас организм удовлетворен и ликует.

Я с восторгом глядела на его мордочку. Любовь бабушки к внуку – это базовая ценность человека, которая питает его всю жизнь. И защищает, как ни странно.

А однажды (он уже ходил) Петруша гулял на улице со своей нянькой. Он увидел меня и рванулся в мою сторону – и тут же поскользнулся и упал. Он разбил себе губы о мерзлую землю. Его гнала любовь ко мне, и он не рассчитал силы. Он еще не умел бегать по скользкой поверхности, не умел тормозить, не умел быть осторожным.

Петруша заплакал. Я подбежала к нему, подняла на руки. Его рот был окровавлен, зубки розовые от крови. Я не выдержала этого зрелища и заплакала сама.

Сейчас Петруша уже большой. У него не хватает на меня времени, но это не имеет значения. Мое восприятие – как матрешка. Сверху большой, внутри поменьше, а там, в глубине, – маленький мальчик, который бежит ко мне в красном комбинезончике с вытянутыми руками. И не падает. Почему? Потому что я успеваю подхватить его раньше, чем он упал. И так будет всегда. Беги, мой мальчик-побегайчик, и ничего не бойся.

Соня слегла и стала умирать.

Умирала долго. Бедная Светочка уставала до изнеможения. Попросила меня позвать врача.

Я договорилась с опытным психологом. Пришел еврей в возрасте. Увидел перед собой старую женщину (семьдесят семь лет). После операции Сонечка прожила еще семнадцать лет и умирала от другой болезни.

Психолог разговаривал с Соней громко, как с глухой и слабоумной. Мне это не нравилось. Соня не глухая и в своем уме. Она говорила тихо и вразумительно, как всегда.

– Доктор, моя дочь очень устает. Она работает восемь часов в день, у нее большая ответственность. Вы ведь знаете, деньги платят не за красивые глаза…

– Ну понятно, – снисходительно соглашается психолог.

– Вечером моя дочка возвращается домой, а тут – я, еще одна нагрузка. Получается, она выполняет двойную работу. Мне очень тяжело это видеть. Мне не хочется быть обузой.

– Ну понятно, – соглашается психолог.

– Вы не могли бы мне помочь?

– Как?

– Ну, сделать так, чтобы я не жила…

Психолог решил, что старуха поехала мозгами. Обычное дело. Но я-то видела, что Соня никуда не поехала. Она любит Светочку больше, чем себя, и ей невыносимо быть обузой.

– То есть вы хотите умереть? – уточнил психолог.

– Да, – прямо ответила Соня.

Лева и Света стояли в дверях и тихо плакали. Я впервые видела плачущего Леву, и моя душа рвалась на части. Как бы я хотела помочь! Но что я могла сделать? Только плакать вместе с ними.

– Может быть, есть смысл стать здоровой? – спросил психолог.

– Как это? – не поняла Соня.

– Ну, выздороветь. Хорошо себя чувствовать.

– А это возможно?

– Почему бы и нет…

– Доктор, вы можете сделать из меня человека?

Соня подняла на врача свои глаза, в которых засветилась надежда. Она страстно хотела жить, как все безнадежно больные.

Соня умерла. Ей дали место на Митинском кладбище. Это все равно что получить квартиру в хрущевке. После кремации мы приехали на Митинское кладбище. Меня поразили длинные ряды свежих могил. На цементных памятниках стояли даты рождения и смерти. Промежуток – двадцать пять лет. Это были пожарные Чернобыля. Волосы шевелятся, когда смотришь на эти ранние могилы. Целое подразделение. Я поняла: заболевших ребят отправляли в Москву в онкологический центр, а из центра на кладбище.

Могила Сони оказалась наполовину заполнена водой. Весна. Грунтовые воды. Лева держал в руках керамическую урну с прахом жены.

– Я ее сюда не положу, – проговорил Лева.

Последовало молчаливое согласие. Понятно, что Соне все равно. Какая ей разница, где будет находиться урна с пеплом? Но все наше нутро протестовало против этой равнодушной, циничной реальности.

Я отправилась в Союз писателей и попросила место на хорошем кладбище. Кладбища не бывают хорошие и плохие. Это просто погост. И тем не менее…

Мне выделили участок на Ваганьковском. Престижное место. Там покоятся Владимир Высоцкий, тележурналист Влад Листьев. Поблизости – братья Квантришвили, авторитетные бандиты. Над ними памятник: ангел в человеческий рост.

Таково состояние общества. Деньги делают все.

Наш участок – в некотором отдалении, возле кирпичной стены, за которой шумит город. Рядом с могилой Сони покоится какой-то тридцатисемилетний красавец. В его памятник вделана большая фотография. Он стоит скрестив руки, как Наполеон, и смотрит насмешливо.

Перед тем как похоронить урну, мы зашли в кладбищенскую церковь. Я наклонилась, чтобы поставить свечу, и моя кофточка внезапно загорелась на спине. Игорь сбил огонь руками.

Никто не придал этому особого значения, кроме меня. Я догадалась, это привет от Сони. Соня не простила мне те страдания, которые выпали на долю ее любимого сына. И я ее понимала. Не все можно простить.

Надвигалось лето. Я собралась ехать в Дом творчества. Для чего? Для творчества. Лето было моим промысловым периодом. Летом у меня хорошо крутятся мозги.

Светлана оставалась в Москве. Ей некуда было поехать и не с кем.

Я решила взять ее с собой в свой двухместный номер.

– А она тебе не помешает? – спросил Игорь.

– Помешает, – сказала я.

– Зачем же ты ее берешь?

– Если не я, то никто.

И это правда. Света не могла ездить в обычные дома отдыха. Она плохо сходилась с людьми и была обречена на одиночество. А в Домах творчества, как правило, интересные люди, запоминающиеся беседы. Все это украшает жизнь.

Светлана мне не мешала. Когда я садилась работать, она шла гулять.

Я заканчивала свою дневную норму и присоединялась к Свете. Мы шли на длинные прогулки. Я запомнила долгую дорогу, в конце которой было гороховое поле. А за полем церковь – белая, узкая, с высокой колокольней. Вставал образ старой Руси: просторы, церквушка, небо. Много неба.

По окончании срока я возвращалась в Москву просветленная, с новой повестью и отдохнувшей Светланой. Двойной урожай.

Я пристроила к даче пятьдесят метров – две дополнительные комнаты. Стала приглашать Свету на лето. Она каждое лето приезжала ко мне на дачу. Выглядела всегда примерно одинаково: худая, короткая стрижка, незапоминающаяся одежда. Было видно полное равнодушие к себе как к женщине. При этом взгляд умный, голос красивый, низкий и тоже умный. Скромность и достоинство исходили от нее, как аромат от цветка, и общее впечатление – приятное.

Света была похожа на Леву, но Соня в ней проступала, и я получала одновременно и Соню, и Свету, и для меня это было важно.

Однажды я заметила: Светочка приехала другая. Волосы отросли, как у батьки Махно. Общий вид – запущенный. Что-то явно изменилось в худшую сторону. Светочка подошла ко мне и спросила:

– Ты перестроила дачу?

– Нет. Просто добавила две комнаты.

– А выход где?

– Там же, где и был.

Я удивилась, но не придала значения.

На другой день Света упала посреди участка. Она не споткнулась, не было никаких причин падать, просто сместился центр тяжести.

Света лежала на траве.

Игорь метнулся к ней и стал поднимать. Это было непросто. Они барахтались, как тонущие люди. Игорь напрягал все свои малые силы. В моих глазах он не менялся, но объективно – уже старик.

Когда-то в детстве Света страстно любила своего брата и, завидев, бежала к нему с криком «Братик!». И вот сейчас старый братик пытался поставить ее перпендикулярно плоскости земли, и это было так тяжело… Я боялась, что у Игоря треснет какой-нибудь сосуд. Я подбежала, помогла. Нам удалось, но стало неспокойно. Света могла упасть еще раз. Так и случилось.

Это было начало болезни. Такая же болезнь посетила американского президента Рейгана. Она называлась Альцгеймер, по имени ученого, ее открывшего.

Через какое-то время Света слегла. Перестала ездить на дачу. Лежала в своей московской квартире.

Игорь был старше Светочки на десять лет. Он уже не водил машину и не в состоянии был навещать сестру. Он навещал ее только по телефону. Звонил каждый день в одно и то же время: в двенадцать часов дня.

– Привет, – говорил Игорь.

– Привет, – отзывалась Света.

– Ну как ты?

– Тупо.

– А так вообще ничего?

– Нормально.

– Ну ладно.

Пауза.

– Ну пока…

– Пока.

Отбой. Короткие гудки.

Со временем разговор стал короче.

– Привет.

– Привет.

– Это я.

– Понятно.

– Ну пока.

– Пока.

Разговор занимал две минуты, но он был обязателен. Каждый день в двенадцать часов Игорь устремлялся к телефону, и не дай Бог, если телефон оказывался занят мною. У меня могли быть важные переговоры, – не имело значения. Все шло под нож. Братик должен звонить сестре.

Я говорила:

– Позвони через полчаса…

– Нет! Ни в коем случае! Света ждет.

Я его понимала. Бедный Игорь не мог вылечить сестру. Эта болезнь вообще не лечится. И если даже президент Америки умер, то что говорить о простом инженере?

Игорь ничего не мог для Светы сделать, только позвонить ровно в двенадцать. И у Светы не было в жизни никакого проблеска, только звонок брата ровно в двенадцать. Этот звонок как сигнал космонавту, заблудившемуся в космосе: «Я – Земля». Светочка именно заблудилась в космосе. Она не понимала: где, что, зачем? Могла включить газ и забыть. Все зыбко, непонятно. И только телефонный звонок ровно в двенадцать держал ее на плаву.

Однажды звонок не прозвучал. Света поняла: Игоря нет. Иначе бы он позвонил обязательно. Раз не позвонил – его нет нигде.

Игорь сломал шейку бедра.

Операция прошла успешно. Он сразу начал ходить, но ходил недолго. Рак, дремавший в нем, проснулся и пошел как танк. Боли не было. Но была слабость, которая буквально прижала его к кровати.

Он умирал и понимал, что умирает. И ему хотелось уйти поскорее. Зачем тянуть то, что не тянется?

Петруша приезжал на дачу часто. Он любил деда гораздо больше, чем меня. Почему? Потому что я была сильная. Я – несущая колонна. Игорь был хоть и гордый, но зависимый, и его было жалко. А жалость – это составляющая часть любви. Часто главная составляющая.

Он спросил однажды:

– Когда мы поедем домой?

Я не поняла: куда домой? К Богу? Или в Москву, в нашу московскую квартиру?

Он ждал ответ.

– Ну вот снег сойдет, и мы поедем домой, – ответила я.

За окном качался заснеженный куст.

– Красиво, – сказал Игорь.

Видимо, ему не хотелось расставаться с этим кустом.

В один из дней Петруша приехал и, не раздеваясь, шумно топая, прошел в комнату к деду. Он торопился, хотел быстрее увидеть любимого родственника. Подошел, склонился к нему. Игорь поднял на Петрушу глаза, и они стали наполняться слезами. А Петруша смотрел сверху, и его глаза тоже стали наполняться слезами. Это было прощание. Я никогда не видела Игоря плачущим. И взрослого Петрушу тоже не видела плачущим.

Двое сдержанных мужчин – старый и молодой – плакали, прощаясь.

Эта картина впечаталась в мое сердце и осталась навсегда. Жизнь – трагедия, если она кончается смертью, и иначе быть не может.

Приезжала Наташа, привозила очередного врача.

– Может, папу в больницу положить? Что же он так умирает на сухую?

– Не надо ни в какую больницу, – говорили врачи. – Дома лучше. Там он никому не нужен, а здесь он нужен всем.

– Но невозможно же допустить, чтобы человек взял и умер.

– Израсходован жизненный ресурс, – объяснял врач. – Надо оставить его в покое.

Жизнь – как месячная зарплата. Месяц прошел, деньги кончились. А новую жизнь не проживешь.

Я приходила к нему. Садилась возле двери. Сидела молча.

Однажды он сказал:

– Ты понятия не имеешь о моей жизни.

Что он имел в виду? Женщину? Но где она? Умирает-то он здесь. Со мной.

– Наш брак заключен на небесах, и разрушить его могли небеса. А мы только люди.

– Небеса – это когда любовь, – сказал Игорь.

– Любовь бывает всякая. И такая, как у нас, с кривой рожей, – она тоже любовь.

– Ты считаешь?

– Да, я считаю.

Игорь закрыл глаза. Его лицо было спокойно. Он заснул.

Вечером в очередной раз приехал Петруша. Я стала его кормить. Он вдохновенно жевал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Так ест его отец. Наследственность.

– Я пойду к дедушке, – сказал Петруша.

– Он, наверное, спит, – предупредила я.

Мы вышли во двор. Высоко в небе летел самолет, мигая огнями. Петя решил не ждать, когда дед проснется. Это может быть несколько часов. Легче приехать снова. Мы направились к воротам.

Неожиданно я остановилась и сказала:

– Нет. Все-таки давай зайдем.

Мы вошли в его комнату. Непривычно тихо. Не слышно дыхания. Грудь не движется.

Я подошла тихо. Заглянула в лицо. Оно было молодым и прекрасным. И совершенно спокойным. Он ни о чем не жалел, ни на кого не обижался.

Существует мнение, что лицо человека Бог составляет из двух половин. Линия раздела видна на кончике носа. Проходит тонкая граница, еле заметная, как ниточка. А под носом – явная дорожка, углубление. Ямочка на подбородке – тоже линия раздела. Лицо человека часто бывает асимметричным: один глаз чуть ниже другого. Правый угол рта ниже левого. А лицо мертвого человека становится абсолютно симметричным. Это красиво.

Игорь лежал молодой и прекрасный, как в начале нашей жизни, когда мы спали с ним, взявшись за руки.

Я громко крикнула:

– Зина!

Вбежала сиделка.

– Он умер…

Зина подскочила, проверила пульс под ухом. Пульс не прослушивался.

Она выдернула подушку из-под головы Игоря, метнула на пол.

– Звони 02 и 03, – велела Зина.

У Зины был опыт такой работы. Она знала, что надо делать.

Я позвонила. Сказала по телефону адрес.

Потом села на стул и стала лаять. Это был не плач. Что-то другое. Из меня толчками вылетал ужас непоправимого.

Я сидела на стуле и лаяла.

Подошел Петруша и обхватил меня двумя руками. Прижал. Он не плакал, но его глаза вытаращились от напряжения.

Приехали медсестра и полицейский. Медсестра – крашеная блондинка лет пятидесяти. Простоватая, но приятная.

– Рак? – спросила она.

Я кивнула.

– Чем обезболивали?

– Афобазол и кетонал.

– Этим не обезболишь. Значит, опухоль не касалась нервных узлов. Ему повезло, и вам тоже.

Сестра стала что-то записывать.

Приехали дочь и внучка. Они были парализованы случившимся. Молчали растерянно.

Полицейский привез с собой молодого мужика из ритуального агентства. Этот мужик тут же начал предлагать свои услуги. Достал каталог. Можно было выбрать гроб, погребальную одежду.

Гробы имелись дорогие и дешевые. Мы выбрали дорогой: дубовый, лакированный. От погребальной одежды отказались.

Наташа на другой день поехала в ЦУМ. Выбрала итальянский бутик и купила в нем самую лучшую, самую дорогую одежду.

Я спросила:

– Зачем? Все равно сгорит.

– Это мое уважение к его жизни…

На другой день явился ритуальщик за одеждой. Он был жизнерадостный, открытый, немножко дураковатый.

– Я сказал начальнице вашу фамилию, а начальница: «Ой, ой, смотри, чтобы все было как следует, первым классом. Это такие люди…» А я смотрю: ничего особенного, люди как люди. Стоят молчат…

– А что мы, по-твоему, должны делать?

– Ну, я не знаю. Обычно плачут, шумят.

Ритуальщик назвал общую сумму похорон. Немало. А как, интересно, хоронят те, у кого нет таких денег?

Кремация проходила в ближнем крематории. В порядке живой очереди.

Ждать пришлось недолго. Нас пригласили в зал прощания.

Зина плакала.

Мы стояли возле гроба – одинокие и осиротевшие. Куда он ушел? Как ему там?

Игорь каким-то образом изменился за ночь и стал неузнаваем. Он – и не он.

Это обстоятельство делало прощание не таким трагичным. Мы хоронили кого-то очень похожего, но не своего.

Друзей на похоронах не было. Почти все умерли. Смена поколений. А те, кто жив, постарели и не хотели шевелиться.

В таких случаях похоронная фирма предоставляет экскурсовода на тот свет. Как правило, это женщина. Она говорит какие-то слова – всем одни и те же. Не придумывать же каждому. Потом дает команду, и гроб опускается в адский жар, в преисподнюю.

Наше время кончилось. Ко мне подошел привратник – тот, что стоит при вратах, точнее, при дверях в ритуальный зал. Это был седой крепкий старик, скорее всего военный в отставке.

– Как достойно вы проводили своего усопшего, – проговорил он. – Приятно было смотреть.

– А что, бывает по-другому? – спросила я.

– О! Вы себе не представляете, что творится. Воют, падают на гроб, страшно становится, что провалятся вместе с гробом, сгорят заживо.

– Похороны – это театр, – сказала я. – Вдова должна показать всем свое горе. Особенно это принято в деревнях.

– Вот именно что театр.

В зал завезли новый гроб с новым главным героем.

Мы вышли на улицу.

Похоронный автобус ждал нас, чтобы отвезти в ресторан. Эта услуга была предусмотрена.

Поразительно, как горе не отшибает аппетит. Наоборот. Просыпается жажда жизни.

Официанты поставили еду и спиртное. Мы наполнили рюмки.

– Мне будет тебя не хватать. Уже не хватает, – проговорил Петя.

– У нас была хорошая семья, несмотря ни на что, – сказала дочь.

Я вдруг поняла: у нас была хорошая семья благодаря Игорю. Семья – это не успехи в работе, не слава и не деньги. Семья – это гены. Общая кровь.

После основных тостов слово взяла захмелевшая Зина. Она стала рассказывать, как ее свояк Леха воровал что-то у себя на заводе и перебрасывал через забор. А подельники стояли с другой стороны забора и подбирали.

Зина глядела на Петрушу, и ему ничего не оставалось, как слушать. Он слушал, вытаращив и без того большие глаза, а Зина не замолкала, и эта сага не имела конца.

– А почему нормально не вынести? – спросила я.

– Что не вынести?

– То, что Леха воровал. Зачем через забор кидать?

– Так в проходной же обыскивают, – удивилась Зина.

Она смотрела на меня как на слабоумную. Разве можно не понимать такие простые вещи, а еще писатель.

Зина, конечно, жалела Игоря, к которому она привыкла и на котором хорошо заработала и даже сумела закрыть кредит в банке, но у нее была своя родня, своя жизнь и свой Леха.

Без мужа я оказалась в невесомости, как в космическом корабле. В корабле, который никогда не вернется на землю и не обретет притяжения.

Оказывается, Игорь и был моим притяжением. Я этого не понимала.

Позвонил Данелия. Я сразу узнала его голос. Голос не меняется.

– Ты придешь плюнуть на мою могилу? – спросил он.

– Нет, – сказала я.

– Почему?

– Машина к могиле не подходит. Надо идти пешком, а мне трудно.

– Но ты же обещала.

– Я тебя обманула.

– А я представил себе картину: осень, ветер гонит желтые листья. К могиле подходит грустная женщина. Плюет. И плачет.

– Хороший финал, – похвалила я.

Все умерли – Игорь и Гия. Они были ровесники, оба родились в один год и месяц. И умерли почти одновременно.

А я живу. Мой дом стоит на земле. На участке сорок берез и сорок елей. Буквально лес. Грибы. Ландыши.

У меня есть собственная ворона Клара. И верный пес Малыш.

Клара живет где-то у себя, но постоянно прилетает ко мне, чтобы пообедать на халяву. Еду она ворует у Малыша. Перед его будкой непременно стоит миска с хорошей едой. Малыш – дворняга, и мы кормим его со своего стола.

Клара выжидает, пока Малыш отойдет подальше. Быстро планирует с крыши к миске, выхватывает лучший кусок.

Малыш видит воровку и сломя голову мчится назад к своей миске, чтобы отобрать, наказать и желательно растерзать.

Малыш почти возле будки, но Клара взлетает на дерево. Малыш подскакивает и даже замолкает от удивления: как это? Только что была здесь – и уже там. И не достать. Малыш так не умеет. Собаки не летают.

Подняв морду, он начинает лаять до хрипоты. Он говорит Кларе правду в глаза. Он ее оскорбляет, обзывает последними словами. А Клара спокойно смотрит на Малыша с безопасного расстояния и не отвечает тем же. Просто размышляет: «Пес расстроился. Но что же делать? Такова жизнь. Никто не обещал в жизни полного счастья».

Родня

Так случилось, что у меня с Петром Ефимовичем Тодоровским общие внуки. Внучка Катя похожа на дедушку. Те же глаза – серо-зеленые. А улыбка Миры: пышный рот, сверкающие зубы. И специальность Катя выбрала бабушкину – продюсер. В меня никто не пошел, но это и необязательно. Внуки существуют не для продолжения профессии, а для того, чтобы было кого любить всю жизнь. Я так и делаю.

Мой внук Петруша – кинорежиссер, продолжает режиссерскую династию.

Я очень благодарна Валере, что он поучаствовал в создании моих внуков, передал качественные гены.

Валера и Наташа (моя дочь) познакомились в столовой ВГИКа (Института кинематографии). Валера сидел за столиком и ел сосиски с горошком, а Наташа стояла в очереди за этими же сосисками. Валера жевал и смотрел на незнакомую тоненькую Наташу с высокой шейкой, как у балерины. Внутренний голос ему сказал: «На этой девушке я женюсь».

И женился.

На свадьбе Петр Ефимович играл на гитаре пять часов. Буквально работал. Он очень любил сына, а Валера – отца. В семье не сюсюкались друг с другом, но это была глубоко запрятанная, настоящая, вечная любовь.

Мира была человеком особого характера. Она любила конфликты. Можно понять. Во время конфликтов жизнь закручивается в воронку, становится ярче, стремительнее, кровь загорается и бежит по жилам. Весело. Активно.

В те времена существовала фраза: «Хочешь мира – готовься к войне». Петр Ефимович переиначил эти слова: «Хочешь Миру – готовься к войне». Все смеялись.

Петя и Мира были не просто разные, а прямо противоположные люди. Меня все спрашивали: «А как они живут?» Я отвечала: «Хорошо».

Они действительно жили хорошо. Они были нужны друг другу.

Нонна Мордюкова сказала мне однажды о молодом Петре Тодоровском: «Вика, ты себе не представляешь, какой это был зеленоглазый, хрипатый, сексуальный еврей…»

Почему же? Я представляю. У Хуциева в фильме «Был месяц май» Петя играл большую роль. Он там именно такой – красивый, мужественный, с гитарой.

Одно время его женой была актриса Надежда Чередниченко – сверкающая красавица. Она пела с экрана: «Милый друг, наконец-то мы вместе».

Была и сплыла. Не удержалась возле Пети. А Мира удержалась. Почему? Судьба – раз. Общий сын – два. И третье: Мира была несущая балка, опора семьи. Петя – творец, голова в облаках. Он думал только о высоком: сценарий, фильм, музыка. А Мира должна была думать о хлебе насущном: как его достать, чем заработать.

Они очень долго были бедные. Мира рассказывала, как однажды она стояла в рыбном магазине и соображала, чем накормить семью. В кармане было сорок три копейки. Всё. В конце концов она купила спинки минтая с хребтом. Хребты пошли на супчик, а из спинок она сделала котлетки, добавив в фарш много белого хлеба и лука. Обед был готов.

Удивительное дело, но примерно то же самое происходило в семье гениального Андрея Тарковского.

Однажды я сидела в гостях у Лоры Яблочкиной (впоследствии Лора вышла замуж за итальянского поэта Тонино Гуэрру). Прибежала жена Андрея Лариса. Попросила денег, хотя не отдала еще прежний долг. Оказывается, Андрей назвал гостей, надо принять, а денег – нуль. Лариса сидела – крупная, с формами. Сейчас бы сказали «не гламурная», но по-своему красивая. Андрей Тарковский был с кавказской кровью, и ему нравились именно такие – широкобедрые, а не модели, похожие на мальчиков.

Лариса сидела нога на ногу, чулок был дырявый. Она улыбалась нам, слегка заискивала, льстила, поскольку пришла просить и хотела, чтобы ей дали. Боялась, что не дадут. Я смотрела и понимала: не надо иметь в мужьях гения, иначе будешь бегать вот так, как жучка, в рваных чулках. Но при этом есть вторая сторона медали: лучше горькое счастье, чем серая унылая жизнь.

Мира не бегала и не просила. Она сама зарабатывала. Мира была рукастая, с огромным вкусом. Она прекрасно вязала. Ее изделия не уступали фирменным и даже превосходили.

Я помню, как впервые пришла к Тодоровским. Большая комната – тридцать метров. Посреди стоит прялка, как у Арины Родионовны. Раритет. На таких прялках испокон веков сучили нить из овечьей шерсти. Возле прялки – стог шерсти, похожий на сгустившееся облако, а за прялкой – Мира. Из-под ее рук выходит грубая нить.

Мира могла бы купить готовую пряжу в магазине, но это дорого и банально.

Мира сдавала свою продукцию в художественный салон. Всякий раз это была талантливая авторская работа. Мира сама придумывала модель, сама исполняла. На Западе она стала бы знаменитой, как модельер Соня Рикель. Но мы жили в Советском Союзе, а совок никого не ценил.

Наступила перестройка. Мира стала продюсером своего мужа. В дом потекли деньги. Купили дачу в писательском поселке. Мы оказались соседями.

Пришли другие времена. Собирались гости. Стол ломился, но я обратила внимание: Петя сидит за столом и не ест. Он боится, что другим не хватит. Этот страх остался с молодых голодных лет, когда за скудным столом собирались молодые и прожорливые. Терпеливый деликатный Петя боится взять кусок. Он сидит, сложив локти на столе, и терпит, при этом такой красивый, такой самоотверженный.

Во второй половине жизни время катится быстрее. Сменилось поколение. Наша улица под названием Восточная аллея поредела. Петр Ефимович умер. Умер Эльдар Рязанов, Владимир Войнович. Все ушли примерно в одном возрасте: восемьдесят семь – восемьдесят восемь лет.

Петю и Эльдара похоронили на Новодевичьем кладбище. Моя знакомая пришла с похорон и сказала: «Такое уютное кладбище, там лежать и лежать».

Мира осталась без Пети. Похудела на двенадцать килограммов.

Я встречаю ее на аллеях поселка. Это совсем другой человек – тихая, скромная, доброжелательная. Невозможно себе представить, что когда-то она любила конфликты. Ей все время немножко холодно. Она слегка дрожит, и мне хочется ее согреть, обнять, прижать, сказать теплые слова. Но я стесняюсь. Я не знаю, хочет ли она, чтобы ее прижимали.

– Ты красивая, – говорю я вполне искренне.

– Да? – удивляется Мира. – Спасибо.

По теории относительности Эйнштейна, во второй половине жизни время убыстряется и становится непонятно: как из таких долгих дней складывается такая короткая жизнь?

Я смотрю в окно – и перед глазами четкая картина: утро, открывается калитка, входит молодая яркая Мира в широкой клетчатой юбке – клетка голубая и белая. К ней кидается мой пес Фома и высоко подскакивает, норовит лизнуть Миру в губы или, на худой конец, в щеку.

– Пошел! – вскрикивает Мира. – Пошел!

Солнце светит. Собака скачет. «Пошел!» прорезает воздух. Становится весело.

Я хотела бы вернуть это утро, но Мира не приходит и Фомы нет. Все сдвинулось в сторону вечности.

Время проходит недаром. Вырастают внуки, появляются правнуки. У Петруши растет сынок Илья. Илья не интересуется кино. Он хочет стать футболистом.

Недавно десятилетний Илья ездил в Сочи на сборы. Его команда позорно проиграла со счетом 7:1. Но единственный гол во вражеские ворота забил именно Илья. Его даже сфотографировали в полный рост. Стоит с мячом – длинноногий, худой, выточенный. Блондин с голубыми хрустальными глазами. Криштиану Роналду отдыхает.

Илья Тодоровский – потомок великой кинематографической династии, не желающий ее продолжить. Я не против. Ногами заработаешь больше, чем головой.

Александр Володин

Володин любил женщин. А они – его.

Володин был некрасив – носатый, мелкоглазый, казался женщинам легкой добычей. Но они заблуждались. Александр Моисеевич (Саша) был крепко женат на своей жене Фриде, и эта связь оказалась незыблема. У них было общее прошлое, общая бедность, путь к успеху, а главное – сын Володя.

Володя – вундеркинд. Необычный мальчик – гениальный, красивый, глубоко нравственный. Таких не бывает. Володин говорил: «Я его стесняюсь».

Благодаря сыну Александр Моисеевич стал Володиным. Его настоящая фамилия – Лифшиц. Но редактор – это была женщина – сказала однажды:

– С такой фамилией вы никогда и никуда не пробьетесь. Возьмите псевдоним.

– Какой? – не понял Александр Моисеевич.

У его колен стоял восьмилетний сынок. Отец взял ребенка с собой, видимо, не с кем было оставить.

– Этот мальчик, кто он вам? – спросила редактор.

– Сын.

– А как его зовут?

– Володя.

– Вот и будьте Володиным.

Александр кивнул головой. Согласился.

И сейчас уже никто не помнит, да и не знает, что фамилия Володин – псевдоним.

Именно под этим именем существуют классические пьесы и фильмы: «Пять вечеров», «Осенний марафон», «С любимыми не расставайтесь», «Приключения зубного врача», «Фабричная девчонка» и прочие шедевры.

Володин был ходок. Он черпал свои сюжеты из своих похождений. Горестный плут. Однако Фрида стояла крепко, как скала.

Володин, как правило, не проявлял инициативы. Женщины сами на него вешались. Можно понять: статусный мужик, знаменитый, постоянно один. Фриду он с собой не брал, да она и не стремилась. Разные люди, разные характеры. Володин говорил о Фриде: «Волевая и цельная».

Володин потрясающе звучал. Когда он начинал что-то рассказывать, женщины замирали и были готовы на все.

Так появилась в его жизни Лена. Познакомились в театральном буфете. Кажется, Лена была второсортная актриса, а может, и не актриса – я не знаю, да это и не имеет значения.

Лена – средненькой внешности, однако на двадцать лет моложе. Ей страстно хотелось иметь мужа, ребенка, семью. Но у нее были только родители и глубокий застой в личной жизни. Пустыня.

Володин показался заманчивой перспективой. Быть женой Володина – все равно что поймать жар-птицу. Душа одинокой женщины – как пересохшая земля без дождя, растрескавшаяся от засухи. Лена устремилась в роман.

Роман затянулся. И Володин спохватился: пора заканчивать. Девочка рассчитывает, строит планы, которым не суждено сбыться. Саша принял решение: порвать связь. Пригласил Лену на последнее свидание, чтобы сообщить о своем решении.

Они встретились. Саша сообщил. А Лена? Что она могла сделать? Ничего. Только заплакать. Она заплакала. Саша стал горячо ее утешать. Она была ему дорога. Эта последняя встреча явилась роковой. Лена забеременела и решила родить ребенка.

– Нет, нет и нет! – заорал Володин, столкнувшись с событием.

Лена спорить не стала. Просто родила мальчика. Володин встречал ее из роддома. Она протянула ему сверток с живым человечком и произнесла:

– Да, да и еще раз да!

Фрида, естественно, узнала и, естественно, не обрадовалась, но все осталось по-прежнему. Володин из семьи не ушел, ребенка навещал, помогал материально. Нового мальчика назвали Алеша. Он был беленький и большеглазый, похож на пастушка. Абсолютно славянская внешность.

Володин, конечно же, любил своего пастушка, но менять ничего не планировал. Приходил-уходил, много работал, постоянно отсутствовал.

Лена превратилась в типичную нервную мать-одиночку.

Лена надеялась, что ситуация как-то переменится, но время шло и все оставалось по-старому. Лену это уязвляло.

Однажды я наблюдала их встречу в Доме творчества. Лена приехала из Ленинграда без разрешения. Просто взяла и приехала на правах младшей жены. Володин был недоволен. Он скрывал свою параллельную семью, прятал. А Лена взяла и обнародовала, явилась – не запылилась.

Володин буквально взбесился. Волосы на его загривке встали дыбом, как у кота во время драки. Он яростно выговаривал свои претензии. Лена слушала, втянув голову в плечи. Как будто боялась, что ей дадут по башке. Вид у нее был зашуганный. Я смотрела и думала: «Не дай Бог оказаться на ее месте». И Володин удивил меня своей жестокостью. В своих пьесах он был добрый, великодушный, все понимающий. А здесь – все наоборот, как в кривом зеркале: злой, эгоистичный.

Я знала, что профессиональные комедиографы в жизни бывают мрачные и злобные личности. Но Володин – большой писатель, выдающийся драматург, он не может быть мелким.

Оказывается, может, и еще как. Возможно, его угнетала настойчивость Лены. Маленькая, средненькая серая мышка тоже оказалась волевой и цельной, делает все по-своему, заставляет плясать под свою дуду. А у него своя дуда – творчество.

У Лены были четкие представления о жизни: у ребенка должен быть отец, у женщины – официальный муж, а в паспорте – печать, которая обеспечивает положение в обществе. Лене было невыносимо жить без положения в обществе. Она болталась как в невесомости, вверх ногами.

Лена страдала, настаивала. Володин ускользал и уклонялся.

Однажды он уехал в Москву по делам. Во МХАТе шла его пьеса.

Лена позвонила и попросила вернуться к Новому году. Хотелось вместе встретить праздник: она, Саша и Алеша. Есть поверье: как встретишь год, так его и проведешь. Володин привычно игнорировал ее желание, приехал на другой день, 1 января, когда обычно все спят после бессонной ночи и грязная посуда.

Лена не отвечала на телефон.

Когда Саша вошел в дом – увидел Лену, лежащую на полу посреди кухни. Елка в глубине светилась огоньками. Где был ребенок, я не знаю. Наверное, там же.

Саша долго вглядывался в ее мертвое лицо, пытаясь определить: было ли ей больно в последнее мгновение, страдала ли?

У Лены было с детства больное сердце: ревмокардит. А может быть, отравилась… Сделала свой последний ход. Отомстила: ты – так, а я – так. Непостижимо.

Что делать с ребенком?

Родители Лены забрали Алешу, но через какое-то короткое время бабушка умерла. Не пережила смерти дочери. Оставлять мальчика с беспомощным дедом?

Володин взял Алешу в свой дом. Но Фрида возненавидела этого отрока, вылезшего из чужого враждебного живота. Ребенок – это одушевленное предательство ее мужа. Не просто слух, сплетня, а реальный человек, живой и теплый, с руками и ногами.

Мальчик чувствовал себя неуютно. За обедом спрашивал:

– Можно я возьму еще один кусочек хлеба?

Володин погрузился в жестокую депрессию. Он вдруг понял, что любил эту маленькую тихую женщину. Лена и Алеша – это и была его настоящая возлюбленная семья. Что помешало ему вернуться на день раньше, как она просила?

В своей книге «Записки пьющего человека» Володин посвящает Лене пронзительные страницы.

«…Она была на двадцать лет моложе, стала на тысячелетия старше».

Приснился сон: вокруг бомбежка, рушатся дома, к нему подбегает Лена. Володин во сне испугался, что она исчезнет, и стал привязывать свои волосы к ее волосам. Но волосы не держат.

– Мне надо уйти, – проговорила Лена.

И пропала.

Какая тоска, какая безнадежность. Оттуда никто не возвращается.

Володин описал эту историю в пьесе «Горестная жизнь плута».

Данелия положил пьесу в основу фильма «Осенний марафон».

Этот фильм – вершина творчества Данелии. Он и сам в это время переживал нечто похожее.

Володин не мог сказать «нет» своей Фриде. Он ее жалел. Хотел остаться порядочным в глазах сына.

Когда люди долго живут неправильно, это кончается плохо.

Для Фриды все кончилось плохо. Ее психика не выдержала нагрузки.

Спасение пришло от сына Володи.

Володя жил в Америке и забрал Алешу жить в Америку. Произошло поразительное: в Ленинграде Алеша учился на двойки и тройки, считался чуть ли не последним. А в Америке он обнаружил блестящие способности. От чего это зависит? Возможно, от системы преподавания. Но скорее всего – от среды обитания. Володя и его жена любили Алешу. Александру Моисеевичу повезло с детьми. Старший и младший – незаурядные умы.

В своей книге Володин вспоминает утро в Америке и Алешу, стоящего перед большим окном, глядящего в сад. Отец видит линию его плеч, светловолосый затылок.

Володин не позволяет себе откровенного сюсюканья. Нет. Сплошная сдержанность. Но какие за этим чувства: любовь, горечь, вина, угрызения совести и опять любовь – все затопляющая.

Володин мог бы остаться в Америке, но он этого не сделал. Он мог существовать только в русском языке.

Сергей Довлатов говорил: «На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности».

А что такое Александр Володин без своей личности? Старый еврей и вечный ходок.

Когда-то в молодые годы во время войны Володин получил тяжелое ранение. Осколок застрял в легком. Его везли в госпиталь на грузовике. Молодой Саша лежал в кузове среди других раненых, и на него все время падал тяжелый солдат. Саша лежал и мечтал: если бы судьба подарила ему хотя бы год жизни, как это много – целый год! Сколько можно успеть за это время. Как обидно, что приходится умирать…

Но судьба подарила Саше еще пятьдесят лет. Целую зрелость и старость.

Он умер на восемьдесят втором году жизни. Случился сердечный приступ. «Скорая» отвезла его в городскую больницу. Положили в общую палату. И никому не приходило в голову, что свернувшийся в комочек старик – это великий драматург Александр Володин.

Умер он в глубоком одиночестве, как и каждый человек. Каждый рождается и умирает в одиночку.

Помимо пьес и сценариев, Александр Володин писал стихи. Вот одно из них:

Простите, простите, простите меня.

И я вас прощаю, и я вас прощаю.

Я зла не держу, это вам обещаю.

Но только вы тоже простите меня.

Забудьте, забудьте, забудьте меня.

И я вас забуду, и я вас забуду.

Я вам обещаю – вас помнить не буду;

Но только вы тоже забудьте меня…

Его не забыли. И забудут не скоро, а может быть – никогда.

Какова участь Фриды, я не знаю. Известно только, что в конце жизни она ничего не помнила. Иногда случались просветления. Она заглядывала в комнату мужа и спрашивала:

– Можно я с тобой посижу?..

Миша

Позвонил телевизионный редактор, попросил сказать несколько слов о Мише.

Миша Задорнов умер год назад. Телевидение посвящало ему свою передачу.

Меня с Мишей связывала интересная история.

В молодые годы он жил в Риге, учился в каком-то техническом вузе. У него была невеста по имени Велта – умная, красивая и благородная, из состоятельной семьи.

Еще я помню отца Миши – известного писателя с этой же фамилией, Задорнов, и с этим же лицом, что у Миши. Вернее, наоборот, у Миши – лицо отца.

Когда Миша слегка постарел, получился вылитый папаша. Но разговор пойдет о том времени, когда Миша был юным и влюбленным в Велту.

Каждое утро Велта приезжала к Мише домой, чтобы вместе встретить новый день.

Однажды Велта купила свежий журнал «Молодая гвардия», прочитала в нем мой первый рассказ «День без вранья». Там же было комплиментарное предисловие Константина Симонова и моя молодая фотография.

На другой день Велта приехала к Мише и привезла журнал. Сказала:

– Почитай.

Было рано. Миша только что проснулся. Он взял журнал и стал читать, не вылезая из постели.

Велта не спеша прилегла рядом с Мишей. Миша продолжал читать, не отвлекаясь от журнала.

Рассказ – сорок две страницы. Не много, но и не мало. Велта ждала.

Далее Миша дочитал до конца. Не говоря ни слова, перелез через красавицу Велту и пошел к письменному столу. Сел за стол и начал писать. Что именно он писал, я не знаю. Просто не мог себя остановить.

Что случилось? А случилось подключение в космическую розетку.

Писатель был заложен в Мише глубоко, но он об этом не подозревал. Учился в техническом вузе, потому что надо после школы где-то учиться, получать образование.

Миша не знал, что Бог заложил в него писательские гены, а мой рассказ явился ключиком, пусковой кнопкой, которая выпустила гены на волю. И гены зачикали, заработали.

Довольно скоро Миша бросил свой технический вуз и начал становиться тем Михаилом Задорновым, который собирал полные залы по всему свету.

У каждого писателя – свое включение.

Писатель Юрий Рытхэу однажды рассказал мне свою историю.

Он учился в интернате, как и все чукотские дети. Однажды он плохо вел себя на уроке, учитель попросил его покинуть класс.

Двенадцатилетний Рытхэу вышел из класса и стал бродить по пустому коридору, скучая.

Дверь в седьмой класс была приоткрыта. За дверью шел урок литературы. Учитель читал вслух Гоголя. Рытхэу задержался у двери и стал слушать.

Когда прозвенел звонок и все высыпали в коридор, увидели Рытхэу, сидящего на полу с вытянутыми ногами. Он смотрел перед собой невидящим взором, и было понятно, что мальчик не здесь, а где-то. С этого дня Рытхэу начал писать. Гоголь включил его в космическую розетку.

«Рытхэу» в переводе с чукотского языка – лишний, ненужный. Его мать забеременела весьма некстати, поэтому имя младенца отображало существующую реальность. У чукчей это принято. Например, есть имя Меткий Глаз, как у индейцев. А есть имя «Гыр-гыр люлю», что означает «писающий далеко».

У Рытхэу была только фамилия Рытхэу, а имя и отчество ему подарил директор интерната. Он сказал:

– Бери мое: Юрий Сергеевич.

Рытхэу вытаращил глаза от удивления. Его глаза из узких превратились в круглые. Директор подарил ему не какую-нибудь мелочь типа рукавиц, а отдал свое имя и, значит, сам остался безымянным.

– А ты? – спросил он.

Директор не стал объяснять, что имя и отчество не ценность и не редкость. Имен миллион, как звезд на небе. Можно выбрать любое. Но чукчи – народ наивный, чистый, как кристалл льда.

Теперь у Рытхэу было все: фамилия, имя и отчество. Можно было ехать на материк и поступать в университет. Он так и сделал.

Рытхэу Юрий Сергеевич, именно под этим именем он вошел в большую литературу. Под этим именем работал в ООН. Рытхэу – единственный чукча-писатель. Своего рода эксклюзив.

Но разговор сейчас не о Рытхэу, а о другом писателе, имя которого Михаил Задорнов. Я стояла у Мишиных истоков. Он это знал, а я – нет. Откуда мне знать?

И вот однажды мы встретились в поезде Москва – Ленинград. Ему тридцать три года. Мне – сорок. Я старше, но все равно молодая.

Журнал «Юность» сколотил бригаду из поэтов-писателей, и мы дружной стаей отправились в Ленинград. Среди нас были Жванецкий и Окуджава – звезды, собирающие большие залы. А остальные так, для разогрева.

Увидев меня, Миша Задорнов вздрогнул. Замер. Я была знаковая фигура в его жизни.

Что касается меня, я не почувствовала ничего.

Миша выступал успешно. Зал грохотал. Ржал.

Жанр, в котором работал Миша, – сатира. Я сатиру не люблю. Это грубо. Предпочитаю иронию. Мне нравится, когда не ржут, а смеются. Или тихо улыбаются. Именно так реагировали на Жванецкого. У Жванецкого была другая публика. Думающая. Но народу в стране много, духовная пища нужна всем: и простым, и сложным, и военным, и штатским.

Миша Задорнов очень быстро пошел в гору. Стал популярен, знаменит и богат. С возрастом он все больше походил на своего отца, который, в свою очередь, походил на породистого коня.

Я наблюдала за Мишиным восхождением по телевизору. Полные залы. Хохот такой, что поднимается потолок. Миша самоуверен. Он на своем месте.

Однажды он позвонил мне по телефону и попросил дать рекомендацию в Союз писателей. В те времена был такой порядок вступления в Союз писателей – две рекомендации от двух членов союза.

Я подумала: если я его включила в литературу, то должна поддерживать в дальнейшем.

Я дала Мише рекомендацию. Его приняли в Союз. И через неделю ко мне приехал Мишин шофер (это была девушка) и передала картину.

Эту картину Миша купил для меня в Риге, в картинной галерее. Называлась «Весна».

На картине был изображен куст над ручьем. В ручье синяя вода, и куст отражается очень четко. Я не знаю художника, но ведь это и необязательно. От картины на меня повеяло надеждой. На что? На любовь и путешествия. Это самое интересное. Хотя любовь, если разобраться, – это ведь тоже своего рода путешествие.

Картина висит у меня до сих пор в главной комнате на главной стене. Я смотрю на синий ручей, на куст, который еще не пустил листочки, и жду, что завтра листочки появятся.

Какой молодец Миша. Не дает о себе забыть.

Я не в курсе его жизни, но приходят слухи: родилась дочь. Не от Велты, но Велта рядом. Миша – верный человек. Не бросает своих на полдороге. Отвечает за тех, кого приручил.

Миша путешествует по Америке. Он много работает и любит свой успех. И даже из зала видно, что Миша – добрый. Это каким-то образом считывается.

С телевизионного экрана на меня глядит удачливый, веселый, богатый. У него есть все, что нужно для счастья. Везунчик. И всего он достиг своим трудом. Никто ему ничего не дал даром.

И вдруг я узнаю, что Миша умер. Рак мозга.

Как это понимать? Судьба не любит счастливчиков? Она много не дает. Если у тебя все есть – это ненадолго. Либо плохо и долго, либо хорошо, но коротко. Я часто натыкаюсь на такие варианты.

А может быть, судьба ни при чем.

Рак – палач современной жизни, как раньше туберкулез.

Но я не буду разбираться в причинах. Главное в том, что Миша БЫЛ. Сочинял. Заставлял тысячи людей хохотать от души. Развлекал, радовал, размышлял, страдал – полной спектр глубоких человеческих чувств.

Миши нет среди нас, но на стене висит его картина, и мне кажется, что Миша есть и листочки появятся.

И еще одно: я не представляю себе Мишу старым, с палкой, сутулым и раздражительным.

Миша всегда молод, подтянут, готов к новой шутке. Хочется встать и пойти за ним.

Обыкновенный гений

Однажды я шла по дачному поселку и встретила драматурга Александра Хмелика. Он катил перед собой коляску с ребенком.

Сейчас этому ребенку больше сорока, стало быть, встреча случилась сорок лет назад.

Мы поздоровались.

– Над чем вы сейчас работаете? – вежливо спросила я.

– Ни над чем, – ответил Хмелик.

– Как это? – растерялась я. – Почему?

– Надоело, – просто объяснил Хмелик.

Александр Хмелик был успешным драматургом, его имя было на слуху. Я удивилась: как можно не работать, если у тебя получается? Если это надо людям, если люди ждут. И главное, это такое счастье: сидеть за столом и создавать свой мир. Ты создаешь из ничего – нечто. Как бог. Только что – пустота, но ты бросаешь на бумагу слова, и уже прорисовывается твоя вселенная. У Гарсиа Маркеса – это Макондо, у Фазиля Искандера – Чегем.

– Почему? – переспросила я.

– Потому что талантам надоедает, а гениям нет, – объяснил Хмелик.

Он не метил в гении. Он считал себя талантом. А талантам – надоедает.

Мы разошлись, каждый в свою сторону. Хмелик повез коляску дальше и не отрываясь смотрел в крошечное личико любимой дочки.

Сейчас эта дочка – автор знаменитого фильма «Маленькая Вера», блестящий драматург.

Я запомнила эту встречу и эту фразу: «Талантам надоедает, а гениям – нет».

Прошло сорок лет. Мое поколение переместилось в третий возраст, а именно: от шестидесяти до девяноста.

Я наблюдаю: кто работает, а кому надоело.

Лев Николаевич Толстой свою лучшую повесть «Хаджи-Мурат» закончил в семьдесят шесть лет. Значит, Лев Николаевич – гений, сие уже установлено временем. Он жил до нашего рождения.

Хочется поговорить о тех, кто живет сегодня. С нами. Ходит рядом. Звонит по телефону. Мы слышим его голос. Видим в телевизоре его лицо. Ничего особенного. Обычное лицо. И голос обычный. А он – гений.

О ком речь?

Гия Данелия. Вообще-то он Георгий Николаевич – это для сегодняшнего поколения. А для нас, его современников, – Гия.

Я познакомилась с ним в его тридцать шесть лет. Это был яркий, многопьющий, ранознаменитый грузин русского разлива. Он говорил о себе: «По количеству выпитого я выполнил норму маленького европейского городка». И это правда. Все волновались за его здоровье. Его чудесная мама плакала басом и говорила: «Я не хочу жить и ждать, когда он умрет». Но Гия пережил всех трезвенников. В августе ему исполнилось восемьдесят четыре года.

Он постоянно ставит перед собой задачи и выполняет их.

В шестьдесят лет он сказал себе: «Что может быть противнее пьяного старика?» И бросил пить. Раз и навсегда. Завязал.

Легко сказать: завязал. Это редко кому удается. А он победил практически неизлечимую болезнь.

В семьдесят семь лет ему захотелось сделать новую редакцию фильма «Кин-дза-дза!». Но не снимать же второй раз… Он решает сделать мультипликацию.

Время ужасное. Дикий капитализм. Денег не дают. Здоровья – никакого. Проблема с легкими, дышать нечем. Еле ходит, шаркает. Но он поставил задачу и упрямо идет к цели, шаркая, и знает: он не может умереть, пока не закончит свой фильм.

И он его снял. Но это не все. Он получил австралийского «Оскара». Жюри сочло, что это шедевр. Гия с блеском выполнил задачу.

Фильм снят. Теперь можно «вернуть Создателю его билет». Но жизнь продолжается. Данелия пишет третью книгу, она называется «Кот ушел, а улыбка осталась», и это не просто книга. Это бестселлер. За нее дерутся ведущие издательства. Когда читаешь его трилогию – «Безбилетный пассажир», «Тостуемый пьет до дна», «Кот ушел, а улыбка осталась», – кажется, что смотришь данелиевское кино.

Книга закончена, а умирать опять нельзя. Его любимая внучка Алена должна родить девочку. Надо дождаться, потому что опасно расстраивать Алену. Это плохо отразится на ребенке. Надо жить.

Я сказала ему по телефону, что хочу поздравить его с прошедшим днем рождения на страницах журнала и справедливо назвать его гением.

Он ответил:

– Не пиши «гений», это слишком прямо. Поставь многоточие.

Я не согласилась:

– Подумают, что за многоточием скрывается ненормативная лексика. Данелия – хрен моржовый.

– Да… действительно… – засомневался он.

Все будет сказано прямым текстом. Данелия не доживает, а именно живет, и его гениальность фонтанирует в пространство, как брызги моря над головой кита.

Гия, живи всегда. Такого, как ты, больше не будет.

P. S. Как-то я сказала ему:

– Ты многого добился, а богатым не стал.

– А я не ставил перед собой такую задачу. Если бы поставил – стал бы.

И это правда. Если бы он поставил себе такую задачу, стал бы богатым, и купил бы остров, и плавал бы вокруг скал. И звал бы в гости друзей.

Я представила себе тяжелую зеленоватую толщу воды, похожую на расплавленный изумруд, и нас, плывущих мимо скал, как большие рыбы.

За что я люблю Олега Митяева

1. За талант.

Талант – это самое интересное, что есть в человеке. Талантливый человек – как талантливая книга, ее интересно читать и перечитывать. А бездарную книгу просто отодвигаешь – и все.

В его стихах видны его комплексы. А комплексы – это не что иное, как работа и метания души. Видна душа Олега – искренняя, чистая и доверчивая, как у собаки.

2. За то, что он красивый.

Когда я увидела его в первый раз (это была телевизионная передача), в моей памяти тут же всплыли строчки: «Капитан, обветренный, как скалы, вышел в море, не дождавшись нас…»

В облике Олега Митяева есть нечто романтическое, мужественное…

Смотришь, и хочется счастья.

3. За то, что он щедрый.

В его доме за его столом всегда собираются гости, человек по тридцать-пятьдесят. Жарятся шашлыки, высятся бутылки отборных вин.

За столом – самые разнообразные люди. Возле меня – незнакомое лицо. Впоследствии выяснилось, что это строитель. Видимо, он строил дом Олега. За столом ликовало и радовалось содружество знаменитых: певцы, композиторы, эстрадные звезды.

– Вам нравятся эти люди? – спросил меня строитель.

– Несомненно, – отозвалась я.

– Хищники.

– Почему это?

– Они пробились, и значит, лезли по головам, жрали друг друга.

– Не обязательно, – возразила я.

Из своего литературного опыта (а я «пробилась» в двадцать шесть лет) я знаю, что существует единственный пропуск – талант. И случай. И больше ничего.

Может быть, в строительстве и в политике иные законы, иная технология. Может быть, хищники водятся в тех краях.

4. За то, что он умеет дружить.

Близкий друг Олега заболел фатальной болезнью и оказался у бездны на краю. Олег боролся за жизнь друга, как Мцыри с барсом, и отодвинул его от бездны. И друг жив. Работает. И даже влюбился в молодую девушку, и даже счастлив как никогда.

Олег сделал для друга больше, чем возможно. Все пошло в дело: имя, время, деньги, усилия.

Каждый мечтал бы о таком друге.

5. За то, что Олег умеет любить.

Он умеет взять ответственность за жизнь своей семьи – любимой женщины и детей. Олег – настоящий мужик. А это – самое главное.

Даша Митяева – прелестная дочка Олега – однажды прислала ему эсэмэску: «Папа, возвращайся скорее, а то без тебя огонек семейного счастья не зажигается».

Можно позавидовать его ближнему кругу: друзьям и семье.

Олег Митяев приехал из Челябинска и моментально оброс друзьями, среди которых артисты, космонавты, врачи – люди разных народов и разных профессий. К нему тянутся. Рядом с ним тепло и светло. Олег выстроил большой дом и поставил на участке большой стол. И все приходят и садятся – тот самый случай, когда «подымем стаканы, содвинем их разом» или «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…». В этих митяевских словах – какая-то магия. Казалось бы, что за фраза?.. Элементарно, как «в лесу родилась елочка, в лесу она росла»… Просто до примитивизма. И вот живет эта елочка – из года в год, из десятилетия в десятилетие. И митяевская строчка – такой же судьбы.

Многие пытаются вникнуть: в чем секрет популярности Митяева? Некоторые объясняют промежуточным положением между авторской песней и популярной музыкой. Однако зал слушает, не анализируя. Если нравится, если берет за душу – какая разница, к какому жанру это относится…

Я не люблю певцов, которые чешут струны и выкрикивают в зал что-то невнятное и ритмичное. Бедный зритель вежливо пережидает, когда они заткнутся и удалятся. А потом выйдет Олег Митяев и сообщит что-то глубокое и человеческое.

Все люди разные. У каждого – своя дискета в божественном компьютере. И в то же время в людях есть что-то общее – их человеческая природа. И если этот поэт искренне и честно рассказывает нам о себе, то это – о каждом из нас.

И еще я люблю Олега Митяева за то, что он любит меня.

Я – Скорпион. Скорпионов любить непросто. Но Олег говорит мне: «Ты себя не знаешь. Ты не знаешь, какая ты». И тогда я думаю: может быть, действительно я чего-то стою. И хочется жить.

Прорвавшийся еврей

У Александра Ширвиндта есть выражение: прорвавшийся еврей. Имеются в виду евреи, настолько обогатившие культуру, что им позволено быть теми, кто они есть.

– А кто прорвавшийся? – уточнила я.

– Да ты их знаешь: Гафт, Гердт, Плисецкая, Аркадий Райкин, Марк Бернес…

– Альберт Эйнштейн, – добавила я, – Карл Маркс, Зигмунд Фрейд, Чарли Чаплин…

– Долго перечислять, – перебил Александр. – В Израиле выпустили книгу «Знай наших». Там они все…

Дело происходило на Украине. Моя бабушка Ульяна собиралась на ярмарку, а семилетняя мама плакала и упрашивала:

– Возьми меня на ярмарку, я тоже хочу на ярмарку.

– Та шо ты там не бачила? Там ничого такого немае. Жиды торгуют, та и всэ.

– Я хочу жидов побачить, – ныла мама.

– Та шо их бачить? Такие ж люди…

Через десять лет моя мама вышла замуж за еврея по имени Муля и родила от него двух дочерей: меня и сестру.

В хорошие минуты Муля говорил: «Тася, у нас будут талантливые дети».

Слияние двух культур в одном человеке дает потрясающий результат: Окуджава (армянская и грузинская), Сергей Довлатов (еврейская и армянская), Алексей Герман, Андрей Тарковский, Высоцкий.

Дальше можно не перечислять, понятно, что я имею в виду.

Владимир Любаров. Еврейская бабушка Соня (библейская красавица) плюс русская мама, тоже красавица.

В России всегда был государственный антисемитизм. При царе – черта оседлости и погромы. При Сталине – затевалось «дело врачей». Это было начало большого погрома, но Сталин умер, слава богу. Однако антисемитизм стоял, как пар над кастрюлей. Дина Рубина пишет: «Все стеснялись своего еврейства, как застарелого триппера». Прятали как могли. Меняли отчества, меняли национальность (как правило, на украинскую).

Владимир Любаров не прячет свою вторую кровь, просто констатирует факт: да, так. Без оценки.

Но все-таки скорее – хорошо. Глубоко. Весело. Это я. Это моя часть, моя культура.

Любаров пишет циклы «Еврейское счастье» и «Местечко».

Его евреи с откровенно семитскими чертами, с «жидовскими рожами». Но как любит… Сколько тепла, иронии, родства. На картине «Семья» у него даже корова еврейка, тот же затуманенный взгляд. И им всем очень хорошо вместе: жене, которая доит, мужу, который ест пирожок, и корове.

Семья – вот главная ценность еврея. Семья и вера. Еврейская женщина восходит к Богу через мужа. Для нее семья – святое.

Исаак Башевис-Зингер получил Нобелевскую премию за свои книги, написанные на идиш. У него то же местечко, что у Любарова. Те же евреи, те же ценности.

Меня поразила картина «Поющие». Стоят пять уродцев с большими плоскими лицами и ртами, разинутыми в форме «о». Но они поют!!! Я не только вижу, я слышу. Воздух вокруг них дрожит. Они поют слаженно и прекрасно. Как это можно нарисовать? Это надо, чтобы твоей рукой водил Создатель.

Еврейские женщины, равно как бабы из Перемилова, – толстые, белые, молодые и желанные. Чувствуется, что Любаров их любит и вожделеет. Красота не имеет национальности. Они ему нравятся. И мне нравятся. Они прекрасны – чисты и наивны. А гламурные худые в сравнении с ними – помойка. Вот что делает Любаров своей кистью. И на деревенских из Перемилова, и на евреев из местечка хочется смотреть, смотреть, смотреть, и хочется заплакать «от любви и печали». Вот что делает Любаров.

Особой статьей идут его комментарии. Это короткие рассказы в стиле Довлатова. Это литература.

Сам Любаров так не считает. Он думает, что это просто так, литературные зарисовки. Я считаю по-другому. Это – именно литература, в том же стиле, что и живопись.

Любаров смотрит на мир так, будто ему протерли глаза. Как будто только ему дана возможность переоткрыть природу и суть людей.

У Довлатова есть рассказ, не помню его названия. В рассказе жена утром дает Довлатову рубль и посылает за постным маслом. Он возвращается ночью, без денег, без масла, с синяком под глазом. Жена спрашивает:

– Чем это тебя?

– Ботинком.

– А ты что, валялся на земле?

– А почему бы и нет…

Смешно? Смешно. Страшно? Страшно.

Примерно то же самое в рассказе Любарова «Коля и Надя» – про своих соседей.

Надя – алкашка, при этом Любаров никогда ее так не называет. Он деликатно замечает, что «выпивать в любых дозах здоровье вполне еще позволяло. Надя… наводила марафет, взбивала парадным коком свою химическую завивку и алой помадой красила губы… Приняв на грудь, Надя всем игриво подмигивала, намекая, вероятно, что она – женщина с богатым прошлым».

Смешно? Смешно. Страшно? Страшно.

А кончили они «неважнецки». Дом их сгорел. Коля надорвался и умер. Надя в подпитии замерзла. Но на пепелище их сгоревшего дома вырос на редкость густой орешник, так что новые дачники Перемилова и предположить не могут, что всего несколько лет назад здесь стоял дом, а в доме обитали люди по фамилии Малышевы.

Грустно? Грустно. Светло? Светло.

Владимир Любаров не делает дистанции между соседями и собой, хотя они – алкаши, а он – гениальный художник.

Любаров всех объединяет в своей душе – русских и евреев, алкашей и гениев. И в самом деле: каждого человека есть за что пожалеть и есть за что полюбить.

Для еврея важная составляющая его жизни: вера. Евреи свято соблюдают религиозные праздники. Каждую неделю они празднуют Субботу. В чем смысл этого праздника, я точно не знаю. Но у меня есть своя версия: однообразное течение жизни должно прерываться праздником. Тогда легче жить. День идет за днем, падает на темя, как капля воды. Можно взбеситься. Но впереди – Суббота. Праздник. Можно и даже нужно ничего не делать.

В картинах «Адам и Ева» и «Субботний день» одни и те же персонажи. Разрешенное безделье, как в раю. Они не просто бездельничают, они живут по правилам Священного Писания.

Любаровские евреи постоянно ищут смысл жизни: холсты «Голуби», «Кошерное или трефное», – поскольку искать смысл во всем – это национальная черта евреев. В данном случае они, видимо, размышляют, правильно ли зарезана курица, поскольку курица должна быть непременно кошерной.

Казалось бы, какая разница: как зарезали курицу? Кто это видит? И тем не менее именно благодаря вере евреи выстояли и сохранились, несмотря на вековые гонения, на холокост.

Древние греки и нынешние греки – это совершенно разные биологические особи, у них даже разное строение черепа. А евреи – какие были, такие и остались. Причина? Вера. В Иерусалиме есть целые кварталы верующих евреев, которые только тем и занимаются, что изучают саму Тору и комментарии к ней. Глубочайшее проникновение в истоки, в святая святых.

Любаровские персонажи свято соблюдают все свои праздники: Песах (грызут мацу), Сукот (плетут халы), Шабат (пьют шабатное вино).

Московские евреи Тору не читают – это «потерянные дети», как говорит Дина Рубина. Но когда человек трудится не покладая рук, когда он хорошо делает свое дело – это тоже, мне кажется, приобщение к Торе и к высокой вере.

Можно молиться перед Стеной Плача, качаясь, а можно взять холст и краски, «настроить на любовь свое сердце» и почувствовать Бога.

Творчество Любарова – это его молитва, его покаяние и его очищение.

Хочется, чтобы такие художники, как Владимир Любаров, жили всегда. Они просветляют жизнь, и за это им полагается дополнительный талон.

Мой друг Ираклий Квирикадзе

С Ираклием я познакомилась еще в Советском Союзе, при Брежневе.

Дочь Брежнева, Галина, сказала однажды: «Вы еще будете вспоминать годы с Брежневым как золотые времена».

На эти слова никто не обратил внимания, тем более что Галина Леонидовна была пьяна как сапожник и выглядела не лучше.

Это было произнесено с телевизионного экрана во всеуслышание.

Все усмехнулись скептически: какие еще золотые времена? Густой бульон застоя. Диссиденты. Свирепая цензура. В стране нечем дышать, как в непроветриваемом помещении. Воняло старостью. Политбюро на трибуне Мавзолея выглядело как делегация из дома престарелых. Принаряженные старички. Долог путь во власть. Пока доберешься – весь износишься.

Инакомыслие цвело и было в моде, особенно среди творческой интеллигенции. Тем не менее книги издавались, фильмы выходили. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда» (Анна Ахматова).

Из застойного сора взрастала великая советская литература и великое советское кино.

Начинающих писателей и кинематографистов страна тщательно отслеживала и собирала на семинары молодых талантов.

Время, о котором я пишу, – это время позднего Брежнева. Впереди Горбачев с кляксой на лбу и крушение империи. Но это впереди. А пока мы – небольшое стадо молодых талантов – сидим в доме творчества «Болшево», в маленьком зале, именуемом «Зимний сад». В зале – несколько бочек с пальмами, большие окна. За стеклами – золотая осень. За стенами – столовая с бесплатным питанием. Рай.

Хорошо, что мы кому-то нужны, а не брошены на произвол судьбы.

Семинаром руководят мастера: Леонид Гайдай, Ролан Быков, Эльдар Рязанов.

Я – среди общего поголовья, сижу тихо, не вылезаю. Я – человек скромный, застенчивый, хотя этого не заметно. Заметно как раз наоборот. Так бывает.

Слово держит сценарист Х. Я не хочу называть его имени, поскольку он жив, здоров и нравится себе.

Х. жалуется на то, что его зажимают, намекает на свое высокое предназначение, что-то доказывает в визгливых интонациях.

Я не люблю, когда мужчина визжит, как подколотая свинья. Мужчина должен быть молчалив и мрачен.

Я сижу и жду, когда Х. заткнется.

Надо сказать, что после перестройки его дела пошли в гору. Он стал писать детективные романы. Романы пользовались спросом. Х. разбогател, уехал в другую страну, время от времени навещал Россию. Я встречала его на приемах.

Х. – это большой плохой писатель. Раньше так называли писательских начальников. Начальники имели власть и тиражи, а значит – деньги.

Х пишет плохие детективы. Это литература для дураков. Дураков в стране немало. Можно сказать, много. Им тоже нужен свой духовный корм. Для таких читателей нужен свой писатель.

Кстати, в те времена появились блестящие мастера детективов, Александра Маринина например. Но это особый талант. Это надо уметь. Я не умею.

Во время застоя все жаждали свободы. Казалось, придет свобода, исчезнет цензура и хлынет поток таких романов, как «Мастер и Маргарита».

Свобода пришла и вынесла на гребень Х. и ему подобных. Основная масса кинулась за деньгами. Надо было выживать. Не до литературы. Однако вернемся в «Болшево». Зимний сад. Все сидят, слушают Х., скучают, поскольку никто не знает его творчества. Говорит он неинтересно. Все-таки писатель должен интересно мыслить и интересно говорить. Здесь ни первое, ни второе. Зрение и слух угнетены. Что остается? Осязание. Осязать Х. не хочется. Он выглядит непромытым, и кажется, что воняет рыбой.

Открывается дверь – и появляется Ираклий Квирикадзе, как солнца луч среди ненастья.

Я вижу его впервые: широко поставленные большие глаза. Цвет глаз светло-карий. Высокая шея. Хороший рост. Но главное выражение лица – скрытая усмешка типа «я знаю что-то веселое, но вам не скажу». Такое же выражение было у Олега Павловича Табакова – скрытая усмешка, при этом умная и добрая.

На Ираклия хочется смотреть не отрываясь.

В те времена я была влюбчивая. Возраст такой, когда сама природа провоцирует. Но природа нас не объединила. Не сочла нужным. У меня дома – прочная семья, а у Ираклия была жена Нана Джорджадзе – княжна и красавица, хрупкая статуэтка с тонкой рюмочной талией и ореолом рыжих волос.

Понятно, что Ираклий и Нана выбрали друг друга, образовали пару.

Как поется в старой песне: «Если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге…»

Ираклий стоял возле бочки с пальмой, задумчиво смотрел на осенний пейзаж за окном. По его лицу было видно, что он погружен в себя.

Лектор, читающий нам очередную лекцию, говорил дельные вещи, не имеющие никакого практического значения. Все пережидали, когда он дойдет до конца и даст слово следующему оратору.

В «Болшево» приглашали критиков, теоретиков, маститых режиссеров и кинодраматургов.

Помню выступление Владимира Басова. У него была заготовка, состоящая из хохм. Главная задача Басова – развлечь публику, сорвать смех. Зачем, спрашивается? Ну развлек. Ну посмеялись. Мы не за этим собрались. Нам нужен смысл жизни. Хотелось взрыва, откровения. Кто-то выйдет и поделится истиной. И всем все станет ясно. Останется только подойти и взять золотой ключик и открыть дверь за занавеской, в каморке у папы Карло.

Владимир Басов не соответствовал этой задаче.

Басов – талантливый, много пьющий, с вытаращенными глазами, как черт из табакерки. Был женат дважды, и оба раза на красавицах.

Вторая жена бросила его и ушла к гениальному оператору Рербергу. Можно понять. Она бросила его в трудную минуту, когда Басов тяжело болел и находился в больнице.

Он жаловался всем и каждому, и мне в том числе.

– Представляешь, пришла в больницу с документами. Требовала, чтобы я подписал. Никакого сочувствия. Хоть бы апельсинчик принесла. А она принесла бумаги из домоуправления. Решила отжать себе квартиру.

Я молчала.

– Ты чего молчишь? Скажи что-нибудь.

– А нечего жениться на актрисах, – сказала я. – Нашел бы себе что-нибудь попроще: учительницу или врачиху из районной поликлиники…

Я ошибалась. Знаменитый актер Ш. женился на попроще, а она оказалась алкашкой. Так что не угадаешь.

После Басова слово взял Эльдар Рязанов. Он посвятил свое выступление фильму «Нос» в постановке Ролана Быкова. Фильм Рязанову не нравился. Более того, вызывал отвращение, и Эльдар не мог этого скрыть. Отвращение перекинулось от фильма на самого Быкова. Рязанова понесло, как взбесившегося коня. Он оскорблял бедного Ролана, буквально втирал пяткой в землю.

Мы все замерли. Понимали, что попали в эпицентр урагана. Люди, которые профессионально смешат, бывают вот такими злобными и беспощадными. Всякая палка имеет два конца. Мы увидели второй конец палки.

Гайдай сидел в уголочке – тихий, ссутулившийся. Держал в руке литровую бутылку виски, наполовину пустую.

Ролан поднялся со своего места, обернулся на зал. Он глядел на нас беспомощным взглядом. Его глаза – большие, зеленые, наполненные слезами, – были похожи на ягоды крыжовника, пронизанные солнцем. Ролан выглядел как ребенок, которого обидели ни за что.

И в самом деле, что он такого сделал? Снял фильм как умел. Никого не убил, не украл. За что же его уничтожают?

Ролан ничего не говорил, только смотрел, плакал с неподвижным лицом.

Редактор Нина не выдержала и выскочила из помещения. Не желала присутствовать. Это был ее протест.

День был испорчен. Для равновесия многие напились.

На другой день все собрались как ни в чем не бывало. Отдых и праздность украшают жизнь. Все-таки человек создан для счастья, как птица для полета. Так считал Горький, хотя есть мнение, что человек создан для страдания. Я считаю, что для того и для другого.

Все собрались без опоздания. Возле меня сел Сергей Бодров-старший. Вдруг он стал что-то бормотать. Я прислушалась и различила слова: «Милая, дорогая, маленькая…» При этом Сергей смотрел на дверь. В дверях стояла Клара. Она была моей соседкой по дому, жила ниже этажом. Я хорошо ее знала. Клара старше Сергея на шестнадцать лет. Сергею было тридцать лет, а Кларе сорок шесть. У Клары – идеальная фигура, изысканный вкус, и разница в возрасте не была заметна. Заметна только любовь.

Клара стояла в дверях со светящимся лицом, махала ему двумя руками, что-то шептала, буквально задыхалась от счастья. Я присутствовала при всплеске любви.

В дальнейшем Сергей поселился у Клары. Они прожили несколько лет. И однажды мне достался всплеск отчаяния. Клара позвонила в мою дверь. Я открыла.

– От меня ушел Сережа. Я хочу покончить с собой, – спокойно сообщила Клара.

Клара донесла до меня созревшее решение. Было бессмысленно отговаривать, типа «нет, не надо, все пройдет».

Может быть, и пройдет, но когда это будет? Надо как-то дожить. Как-то справиться с отчаянием сегодняшнего дня и ночи.

Я сделала вид, что не испугалась.

– Как? – спросила я.

– Что «как»? – не поняла Клара.

– Как ты собираешься покончить с собой?

– Выброшусь из окна.

– Представляешь, как это будет выглядеть? Мозги на асфальте.

Клара смотрела на меня бессмысленным взором. Видимо, представляла.

– Наглотаюсь таблеток…

– Тебя отвезут в больницу, откачают и закроют в психушку. Ты этого хочешь?

Клара задумалась.

– Я повешусь, – решила она.

– И будешь висеть обосранная.

– Почему это?

– Потому что кольцо ослабевает и из тебя все вываливается.

– А что же делать? – спросила Клара.

– Ничего. Почему ты сама должна наносить себе вред? Он только обрадуется. Ты сделаешь ему подарок. Освободишь квартиру. Он поселится с новой бабой. А ты сгоришь в адском пламени крематория.

– Пусть ему будет стыдно, – мстительно проговорила Клара.

– Ему будет стыдно одну неделю, а тебя не будет никогда.

– Но что же делать?

– Иди домой, выпей бутылку водки и ложись спать.

– И все?

– Все. Заведешь себе нового любовника, желательно на десять лет старше.

Клара молчала. Потом спросила:

– У тебя водка есть?

– У меня коньяк.

– А что лучше?

– Коньяк лучше, – сказала я. – Сосуды расширяет.

– Дай мне в долг. Я тебе завтра верну.

Если она собирается возвращать, значит, планирует жить.

Я вынесла ей бутылку. Клара стала пить тут же, при мне.

Я заволокла ее в свою квартиру и оставила спать. Побоялась оставить без присмотра.

Сергей Бодров-старший вырос в большого режиссера. Я как член жюри присудила ему первую премию фестиваля за фильм «Монгол». Это было много позже описываемых событий. За это время вырос его сын Сергей Бодров-младший. Он снялся в фильмах «Кавказский пленник», «Брат», и его карьера пошла круто вверх. Но резко оборвалась в Осетии, в Кармадонском ущелье. Это известная история: сошла лавина и подмяла под собой съемочную группу. В этой трагедии есть что-то мистическое, не поддающееся здравому смыслу. Зачем судьбе надо было убивать такого молодого, одаренного, взлетающего ввысь?

Пора вернуться в дом творчества «Болшево».

Нас кормили, развлекали, показывали кино.

Мы с Ираклием подружились. Он любил, когда вокруг него кучковался народ, предпочитал женскую аудиторию. Ираклий любил нравиться и нравился. Особенно когда начинал рассказывать. Он был великолепный рассказчик. К этому времени, о котором речь, Ираклий уже снял короткий фильм «Кувшин», который вошел в знаменитый альманах грузинских короткометражек. Был известен его фильм «Пловец». У грузин, и у Ираклия в том числе, – какое-то возрожденческое мировосприятие. Причина – климат. Грузия – солнечный край. А там, где солнце, там радость, тепло, любовь, песни, счастье и нет места достоевщине и душевному раздраю.

Достоевщина тоже нужна, конечно, но ее место там, где холодно, короткий световой день и противно выйти на улицу. Как говорил Чехов: «А климат такой, что того и гляди снег пойдет».

Истории, которые рассказывал Ираклий Квирикадзе, я помню от первого до последнего слова. Прошли годы, десятилетия, а я ничего не забыла. То, что талантливо, врезается в память, как клинопись на скалах.

Я с удовольствием перескажу несколько историй.

История первая

Кутаиси – город, где родился Ираклий Квирикадзе.

Кутаиси – вполне культурный центр. Там был оперный театр, но в театр никто не ходил. Певцы пели перед пустым залом.

Предприимчивый директор театра нашел выход из положения: он завез в театральный буфет сухую копченую колбасу и пиво.

Жители Кутаиси устремились в буфет, но пройти можно только по билетам. Сначала полагалось купить билет, а уж потом – твое дело, иди куда хочешь: в буфет, в туалет, в зал, где оркестр уже наяривал увертюру. Девяносто процентов публики оседало в буфете. Пиво с сырокопченой колбасой по тем временам – верх блаженства. Да и сейчас – неплохое сочетание.

К опере как к виду искусства грузины были равнодушны. Зачем петь, когда можно сказать своими словами? Однако к оперным певцам часто обращались с просьбой, вернее с предложением, петь на свадьбе, украсить праздник.

Такая услуга хорошо оплачивалась. Певец ел, пил и уносил домой богатые закуски плюс к тому немалый гонорар.

Певцы любили такие приглашения, более того – ждали их. Это был хороший добавок к их маленькой зарплате.

В день, о котором пойдет речь, в оперный театр приехал богатый Нугзар Бадридзе, у него был свой теневой спиртзавод. Капитализм вовсю процветал в недрах социализма, но прятался, часто под землю. Под землей выстраивали целые цеха. Об этом все знали, но делали вид, что не знают. Грузины на теневых предприятиях зарабатывали хорошо. А на государственных плохо.

Оперные певцы зарабатывали жалкие гроши. Да и что делать певцу на теневом предприятии? Там надо сидеть тихо как мышь, молчать.

В этот вечер давали «Евгения Онегина».

Нугзар Бадридзе подошел к баритону Гиви Жвании и пригласил на свадьбу, которая уже началась. Ехать недалеко, минут сорок. Свадьба может затянуться до утра, но в конце концов кончится когда-нибудь.

– Поедем прямо сейчас, – предложил Нугзар Бадридзе.

– Прямо сейчас не могу. У меня впереди второй акт, – извинился Гиви.

– Ты получишь десять месячных зарплат. Десять…

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал баритон Гиви.

За кулисами он подошел к тенору, к Хуте Гагуа.

– Давай сократим твою арию, – предложил Гиви.

Речь шла об арии Ленского, которую бедный Ленский пел перед своей дуэлью. Эта ария – жемчужина оперы. Оперу «Евгений Онегин» могут не помнить, но арию «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни» – эту божественную мелодию Петра Ильича Чайковского – знают все.

– Как «сократим»? – не понял Хута.

– Споешь только начало, и я тебя убью, – объяснил Гиви. – За мной приехали, десять зарплат дают. Мне за такие деньги год работать. Если хочешь, поедем вместе. Я договорюсь. Возьмешь половину.

– Не могу. – Хута приложил руки к груди.

– Пять зарплат, – уточнил Гиви.

– У меня сегодня смотрины. Из района приехали родственники невесты. Хотят послушать мой голос. А в этой арии такие верхи, две октавы. Я только здесь могу себя показать.

– В сексе покажешь…

– Родственники сомневаются: отдать Манану за артиста или воздержаться, не рисковать? Артисты мало получают и занимаются развратом. Я должен их убедить красотой голоса. Они не устоят.

– Да черт с ней, с твоей Мананой, другую найдешь.

– Не могу. У меня чувство.

Оркестр наяривал в своей оркестровой яме. Надо было выходить.

Хута вышел на сцену. На нем была дурацкая высокая шапка и длинная накидка с круглым воротником.

– «Куда… – начал Хута серебряным тенором, – куда…»

Гиви вышел следом, остановился на нужном расстоянии и поднял руку, нацелился пистолетом.

– «Куда вы удалились…» – продолжил тенор.

– Бах! – скомандовал Гиви и выстрелил.

За кулисами прозвучал грохот, имитирующий выстрел.

Гиви решил самостоятельно прекратить арию. Он убьет Ленского, и петь будет некому. Но Ленский не умер, он опустился на колено и продолжал заливаться соловьем:

– «Что день грядущий мне готовит? Его мой взор напрасно ловит, в глубокой мгле таится он…»

Звучали те самые верхи, которые подтверждали прекрасный голос молодого жениха Хуты Гагуа.

Родственники сидели в середине пустого зала, занимали целый ряд. Из района приехала вся родня. Голос Хуты звучал как никогда.

Однако время шло, десять гонораров испарялись на глазах. Певец должен открывать свадьбу, а не являться в середине, когда уже все пьяные и всем все равно.

– «Паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она», – заливался Хута, стоя на одном колене.

Гиви подошел к Хуте вплотную:

– Бах! Бах! Бах!

Хута встал на второе колено. Он изображал раненого Ленского. Выстрелы не пропали даром. Певец был ранен, но не убит и продолжал петь.

Тогда Онегин прицелился и выстрелил в грудь Ленского:

– Бах!

Ленский лег на спину и продолжал петь, лежа на спине. Голос звучал божественно. Хута завоевывал свое право войти в семью Мананы.

Гиви не знал, что делать. Ленский был живуч и неистребим. Онегин взял партнера за ноги и повез его за кулисы. Хута Гагуа ехал на спине и продолжал петь:

– «Приди, желанный друг. Приди, я твой супруг. Приди, приди…»

Ария окончилась. Ленского увезли.

Родственники из района сидели выпучив глаза. Они не понимали: жив Хута или помер? Но пел он хорошо. Лучше не бывает.

Гиви быстро переоделся и помчался в буфет. Нугзар Бадридзе пил пиво и стучал колбасой по столу. Он обращался с колбасой, как с вяленой воблой.

Гиви присел рядом. Ждал. Хозяин не торопился. Гиви подумал: мог бы не убивать Ленского раньше времени. Хута мог спеть свою арию стоя. Стоя петь гораздо удобнее, чем лежа. Диафрагма лучше подпирает грудную клетку.

Семинар окончился. Мы вернулись в Москву.

Ираклий пригласил меня в ресторан Дома литераторов. Без меня его бы не пустили. Пройти в Дом литераторов можно было по членским билетам. Я в ту пору, несмотря на молодые годы, уже была членом Союза писателей.

Отправляя меня в долгое путешествие, именуемое жизнь, Господь Бог положил в мою корзину такую простенькую вещь, как удача. Удача сопровождала меня, и я довольно рано пробилась в первые ряды писателей и кинематографистов. Меня заметили и раскручивали. Я писала книги и сценарии с неизменным успехом.

Это не значит, что удача была во всем, включая личную жизнь.

Господь Бог, собирая меня в дорогу, скреб в затылке и размышлял: это положу и это положу. А вот это – обойдешься…

Мы с Ираклием уселись за свободный столик. Заказали дежурное блюдо: осетрина, запеченная с картофелем, в белом соусе. Подавали на маленьком серебряном подносе. Не серебряном, конечно, но что-то в этом роде. Я до сих пор помню колечки золотистого картофеля, свежайшую осетрину. Стоило это все сущие копейки.

Официантки были все похожи между собой, как сестры: круглые попки, круглые личики. Подвыпившие писатели соблазнялись и договаривались.

Дух счастья реял над залом.

Мы с Ираклием взяли бутылку грузинского вина. В те времена грузинские вина были настоящие. Киндзмараули, ахашени – какие слова, какое звучание и какой аромат!

Ираклий разбирался в винах. Он обнимал ладонью фужер и рассказывал мне про свою жену, вернее, про то, как они познакомились.

Институт кинематографии ВГИК существовал только в Москве. Для того чтобы получить диплом режиссера, сценариста, надо было ехать в Москву, селиться в общежитии. Жить непонятно как и есть неизвестно что.

Тенгиз Абуладзе и Ираклий Квирикадзе решили создать кинофакультет при театральном институте.

Хлынули заявки. Ираклий знакомился с заявками. Его внимание привлекло заявление, подписанное «Нана Джорджадзе». Внутри все вздрогнуло и замерло. Он что-то почувствовал. Какое волшебное сочетание звуков: на-на-джор-джад-зе. Музыка. Такая музыка не может принадлежать неизвестно кому. За этим сочетанием звуков – фея сирени, богиня, ангел.

Нана действительно оказалась высокородная княжна и действительно красавица.

Ираклий находился в напряженном поиске. Он ждал, предвкушал. И когда впервые увидел Нану – понял, что его долгий поиск завершен.

Нана поступила на факультет, а Ираклий преподавал. Ираклий был талантлив, а это заметно, и это главный козырь. Ираклий – лидер, элитарный самец. Все его хотят, но никто не получит. Только княжна Нана Джорджадзе.

Нана навсегда осталась его ученицей, внимала своему мастеру, верила.

Они родили сына Мишу. Миша скрепил их союз, и не было такой силы, которая смогла бы их разъединить.

Постепенно Нана превратилась в режиссера. Она сняла очень интересный фильм с Пьером Ришаром в главной роли: «Тысяча и один рецепт влюбленного кулинара». Сценарий написал Ираклий, кто же еще!

Обычно Пьер Ришар играл смешных недотеп, которые постоянно попадали в глупое положение. Ришар всегда был клоун, а у Наны он сыграл нечто противоположное, и зритель увидел перед собой умного, многослойного актера.

Ираклий поддерживал свою любимую жену, неизменно оставаясь в тени. Им было интересно вместе. Они доверяли друг другу безоговорочно, без слов, без клятв.

– Ты скучаешь? – спросила я.

– Я звоню ей каждый день. Мы разговариваем, и мне кажется, что я держу ее в своих объятиях, – сознался Ираклий.

«Счастливый человек», – позавидовала я. А в чем мое счастье? В интересном замысле. В творчестве. Мне не нужна жизнь, в которой я не сочиняю и не записываю на белом листке.

Иногда среди ночи мне приходит в голову точная строчка. Я встаю и иду к письменному столу, чтобы записать. И пока это будет продолжаться, я тоже буду продолжаться и радоваться всему, что имею.

К нашему столику подошла Зоя Богуславская.

Зоя – литературный критик плюс жена поэта Андрея Вознесенского. Евтушенко и Вознесенский – поэты первого ряда. Срубить такого мужа, как Андрей, большая удача, выигрышный билет. Все женщины без исключения завидовали Зое, и каждая думала про себя: «А почему она? Я не хуже».

Зоя села напротив Ираклия и стала на него смотреть, молча. Буквально рассматривать. Позже Зоя мне призналась, что была влюблена в Квирикадзе. Я поразилась: иметь всемирно известного мужа и при этом косить глазом в сторону…

Ираклий, как все грузины, любил цветущую юность. Нана была моложе Ираклия на десять лет. Я – ровесница. А Зоя – на десять лет старше. Значит, она выпадала из кастинга. Ираклий воспринимал ее как аудиторию.

Ираклий ценил аудиторию. Он был блестящий рассказчик и умел просверкнуть.

Зоя разрушила нашу беседу для двоих. Надо было найти другую тему, говорить о чем-то еще.

Ираклий достал из памяти свою очередную историю.

История вторая

В Кутаиси приехал цирк. Гастролирующие артисты. Они ездили по городам и тем зарабатывали.

Цирк в Кутаиси, как правило, не заполнялся, и сейчас тоже не заполнился. Редкие островки зрителей были разбросаны по залу. В основном это были мамаши с детьми и бездельники типа Зурико – торговца зеленью. Он с утра до вечера торчал на базаре. Продажа шла вяло. Зурико скучал.

В этот день он отправился в цирк и уселся в восьмом ряду. Приготовился к зрелищу, но зрелище оказалось бедное. Вышел мужик в зеленой маске, наполовину обнаженный. Его тело было смазано подсолнечным маслом и поблескивало в свете прожекторов. Зеленая маска поиграл рельефными мускулами. Впечатление было мощное и устрашающее.

Далее на арену вышел конферансье в черном фраке, остановился возле маски и громко произнес:

– Перед вами всемирно известный тяжеловес Зеленая маска. Он хочет вам показать свое искусство борьбы. Может быть, в ваших рядах есть свои сильные мужчины, которые не посрамят славный город Кутаиси? Мы приглашаем такого смельчака на арену!

Зрители растерянно переглянулись. Грузины тщеславны. Очень бы хотелось выйти на арену и у всех на виду победить Зеленую маску, а потом рассказать об этом каждому встречному, придерживая его за пуговицу.

Зурико заволновался. Он был молодой и сильный. Когда не было быка, то есть когда бык был занят, Зурико сам впрягался в повозку и привозил зелень на базар.

Зурико мог сам перекрыть крышу на доме и мог еще много чего. У него было пятеро детей. Его любимая жена Нателла рожала раз в два года. Чаще не получалось, а то могла бы и чаще.

Зрители остановили свои глаза на Зурико. Повисла пауза. Получалось: или Зурико, или никто.

Зеленщик почувствовал в желудке холодок решимости. Встал и отправился на арену. Остановился возле Зеленой маски.

– Как твое имя, бесстрашный юноша? – вопрошал конферансье.

– Зурико, – представился зеленщик.

– Надеемся, что это будет твой день!

Заиграл оркестр. Зеленая маска отошел от противника. Зурико решительно стащил с себя жилетку и рубаху, сбросил кепку, положил сверху. Он остался голый по пояс. Его торс был победнее, чем у Зеленой маски, но вполне убедительный. Подошел конферансье и нацепил на Зурико боксерские перчатки.

Ударил гонг. Противники сошлись, и началась борьба. Правильнее сказать, возня.

Зурико не знал правил и тыркал своей перчаткой куда попало. Противники уставали и расходились. Сидели по углам. Потом вскакивали и устремлялись навстречу, сплетались, и снова шла возня.

Казалось, что это никогда не кончится. Но кончилось. Зурико повалил Зеленую маску на арену и наступил ногой ему на грудь.

Ударил гонг, означающий конец действия.

– Победа! – вскричал конферансье и поднял руку Зурико вверх. – Победил житель Кутаиси Зураб…

– Кончели, – подсказали из зала.

– Зураб Кончели! Представление окончено!

Зрители захлопали. Всем было лестно, что их город победил профессионала. Не каждый город на это способен.

Начали подниматься со своих мест, но тут снова ударил гонг.

– Внимание! – остановил конферансье. – Завтра будет новое сражение – Красная маска и Зураб Кончели. Слушайте все и не говорите, что вы не слышали. Завтра цирк ждет вас и ваших знакомых на новый поединок. Билеты можно приобрести в кассе!

Назавтра цирк оказался полон и переполнен. Были заняты все места. В кассе не осталось ни одного билета.

Зурико успел сходить в баню. Волосы он помазал подсолнечным маслом, и они блестели как лакированные.

Красная маска не стоял на месте, топтался туда и сюда, было видно, что он волнуется.

Зал гудел, как океан во время шторма. На кон была поставлена честь города. Выигрыш у Зеленой маски еще ничего не значил. У Зеленой Зураб выиграл, а Красной мог проиграть.

Зурико первым кинулся на противника, сшиб его с ног, и они покатились по арене, сплетясь, как пара змей.

В результате Зураб выиграл. Но это далось ему с большим трудом и маленьким перевесом. Красная маска оказался сильнее Зеленой. Зурико выбился из сил, еле стоял на ногах. И когда конферансье поднял его руку, зал взорвался аплодисментами. Аплодисменты переросли в овацию. Жена Зурико Нателла победно оглядывала зал. С ней были четверо ее детей. Пятый, грудной, остался дома. Он все равно ничего бы не понял.

Зрители встали со своих мест, но их снова задержал конферансье. Вчерашнее повторилось. Ударил гонг.

– Внимание, внимание! Слушайте все и не говорите, что вы не слышали! Завтра будет новый поединок: Зураб и Золотая маска! Передайте всем, кто еще не был в нашем цирке. Завтра решающая схватка. Золотая маска! Золотая маска! Если Зураб Кончели победит, ему вручается золотая маска. Еще ни один город не получил такую высокую награду! Завтра – решающий день!

Барабанщики нервно застучали, предвкушая завтрашний день.

Наступил завтрашний день. Были заняты не только все места, но и проходы между рядами. Люди сидели на полу. Только что не висели на стенах. Балкон тоже был переполнен.

Золотая маска стоял на арене с брезгливым выражением рта. Было впечатление, что он перепил накануне и организм жаждет похмелья.

Зурико, наоборот, ходил как петух среди кур, распушив свой яркий хвост.

Зрители приготовились к долгому волнующему зрелищу, но зрелище оказалось не долгим и не волнующим. Все закончилось очень быстро.

Прозвучал гонг. Золотая маска подошел к Зурико и безо всяких усилий приподнял его над землей. Невысоко, на метр. Подержал.

А ларчик просто открывался. Зеленая маска и Красная маска – одно и то же лицо. Им надо было притвориться слабаками, поддаться Зурико, чтобы заманить побольше народу и продать побольше билетов. А когда в цирк набился весь Кутаиси и все деньги были в кармане гастролеров – зачем притворяться? Золотая маска в две минуты скрутил этого самодовольного дурачка Зурико. Поднял его над землей. Зурико беспомощно болтал руками и ногами, как жук, который упал и не может перевернуться. Золотая маска полюбовался этим жалким зрелищем поверженного врага, потом стал осторожно сжимать его грудную клетку. Не жестоко, но чувствительно…

Раздался долгий, печальный звук. Никто не понял, откуда он. Потом стало ясно – это выхлоп кишечника, исходящий из Зурико. Грубо говоря, Зурико пёрнул на весь зал.

Зал замер в недоумении, потом грохнул от хохота.

Человечество странно устроено: люди смеются, когда кто-то упал или пукнул.

В чем природа смешного? Не так, как должно. Человек не должен падать. Он должен находиться вертикально. А если упал – это смешно, потому что не так, как должно.

Далее, человеку полагается сдерживать выхлопы. А если не сдержал – смешно и невежливо по отношению к окружающим.

Зал хохотал. Жестокий зал. Вместо золотой маски позор у всех на виду. Золотая маска, удостоверившись в достигнутом позоре, швырнул Зурико в угол арены, как тряпичную куклу, и пошел за кулисы. Что ему там делать возле поверженного врага? Да и какой он враг? Просто марионетка, подсадная утка.

Зал хохотал, визжа и улюлюкая. На арену сверху сбежала молодая женщина в длинной юбке. Это была жена Нателла. Верная, преданная Нателла.

– Это не его пук! – закричала она. – Я его жена, и его «куили» я узнаю среди тысячи!

Она замахала в воздухе руками, как бы зачеркивая прежний звук.

По-грузински слово пук звучит «куили».

Зал захохотал с новой силой, удваивая позор.

Лучше бы Нателла этого не делала, но на что не пойдешь ради любви.

Ираклий и Нана жили в Тбилиси. У них было все: интересная работа, сын Миша, а главное – любовь. А может быть, главное – работа, кто знает.

В Тбилиси приехала делегация американских кинематографистов. Лето. Начальство в отпуске. Надо принять гостей, а как? А кто?

Секретарь грузинского Союза кинематографии позвонил Ираклию.

– Выручай! – взмолился он. – Расходы возместим и премию дадим.

Гость для грузина – свято. Гостеприимство входит в культуру, в традиции. Существует даже термин «брахобрухство». Оно состоит из двух слов: «брах» и «брух». Это значит произвести яркое впечатление на гостя, наподобие грома победы. Даже если для этого надо будет снять последнюю рубашку и потратить последнюю копейку. Что будет завтра – не важно. Главное – брах и брух.

Ираклий внял просьбе, подошел к проблеме добросовестно. Узнал, где самая лучшая кухня, самые вкусные хинкали, самое свежее сациви. Отдельно договорился с экскурсоводом, нашел квартет, исполняющий народные грузинские песни, знаменитое многоголосье.

Переводчик был не нужен: Ираклий и Нана свободно говорили по-английски.

Американская делегация состояла из пяти человек. Ираклий был хорошо знаком с американским кино, но имена приезжих ему ни о чем не говорили. Видимо, это была второстепенная группа, скорее туристическая.

Началась грузинская неделя. Для начала все забрались на гору Мтацминда. Вошли в древний собор, обозревали в глубоком молчании, и вдруг откуда-то из глубины раздалось стройное многоголосье: глубокие басы строили аккорды и казалось, что звуки издают сами горы.

Делегация замерла. Казалось, что отпевают их самих перед дорогой в рай.

Дальше был обед. Ящик вина. Американцы понимают толк в хороших винах. А такой шашлык они вообще никогда не ели и даже не знали, что может быть столь глубокое наслаждение от еды.

Особая статья – тосты. Тамада поднимался со своего места и произносил слова, осмысляющие происходящее. Ираклий переводил. Иногда говорил сам. Тосты – это не барабанная дробь. Лучше всего о тостах сказал великий Окуджава: «Собирайтесь же, гости мои, на мое угощенье, говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву».

Прямо в лицо американцам говорил Ираклий. Он их искренне любил в этот момент, восхищался Голливудом и его влиянием на мировой кинематограф. Восторг подпирал душу доверчивых американцев. И в этот момент грянуло суровое многоголосье. Квартет сидел за соседним столом и ждал знака. Руководитель ансамбля Шота дал знак, дал тональность – и квартет вступил. Они тоже хорошо выпили и пели вдохновенно, прикрыв глаза. Пение было божественным. Люди не могут так петь.

Старый сценарист Майкл Михельсон не выдержал и заплакал. Хор пел. Майкл рыдал. Нана участливо наклонилась к старому Майклу.

– Что случилось? – спросила она по-английски. – Кто тебя обидел?

– Жизнь! – вскричал Майкл. – У меня двое детей, четверо внуков. Я записал на них всю свою недвижимость и все деньги. И хоть бы кто-то из них хоть раз приехал ко мне и спросил: «Дед, как ты себя чувствуешь? Что у тебя на душе? Какая твоя мечта?»

Майкл рыдал и не мог остановиться.

Ансамбль разделился: двое продолжали петь, а двое стали танцевать, мелко перебирая ногами, раскинув руки как крылья. Видимо, грузинские танцы имитируют полет орлов.

Нана присоединилась к танцующим, нежно поводя руками.

Американцы смотрели разинув рты и хлопали в такт.

Прием гостей продолжался четыре дня. Меню было каждый раз новым, и объект посещения каждый раз другой. На столах среди зелени лежали золотые поросята. Важному гостю полагалось отрезать поросячье ухо.

Американцы устали от постоянной еды и питья, но от природы устать было невозможно.

Тем временем из отпуска вернулись высокие чиновники. Они подключились к приему американцев по протоколу. Ираклий с облегчением выдохнул, но делегацию не бросил. Он к ним прикипел душой.

Настал четверг, день отъезда. Прощались в аэропорту.

– Я никуда не поеду, – вдруг объявил Майкл Михельсон. – Я остаюсь здесь. Я никогда и нигде не видел таких людей. Здесь даже солнце другое. Почему я не могу остаться там, где мне нравится? Я что, не заработал? Не заслужил?

Майкл смотрел на всех растерянно. Очки увеличивали глаза, и Майкл был похож на зверька лемура.

Чиновники испугались: а что, если этот сумасшедший старик и вправду останется в Грузии? Куда его девать?

Пора было проходить паспортный контроль.

– Мы больше не увидимся? – грустно спросили американцы.

– Мы увидимся! – искренне пообещал Ираклий.

– Да? – усомнились американцы.

– Увидимся! – заверил Ираклий.

– Когда?

– Скоро!

И это действительно случилось довольно скоро. Через год.

Ираклий снял свой основной фильм «Пловец». На съемки ушло восемь месяцев, и четыре месяца длился монтаж. Четыре месяца Ираклий не выходил из монтажной комнаты. Он там ел, спал и беспрестанно монтировал. Фильм украсил главный герой, которого Ираклий случайно встретил на бензоколонке. Не артист, просто работяга, абсолютно первобытный, громадный, как снежный человек. Чувствовалось, что такой может переплыть Ла-Манш, что требовалось по сюжету. Я не буду пересказывать фильм «Пловец», его надо смотреть.

Дальше этот фильм попал в Лос-Анджелес. Вместе с «Пловцом» там же оказался Ираклий, что само собой разумеется. Фестиваль был рад Ираклию. От него исходила радость и интерес к жизни. Позитивный человек.

Состоялась очередная вечеринка, не такая, конечно, как в Тбилиси, без шашлыков и песнопений. Просто танцы под магнитофон, легкая закуска: орешки, чипсы, вино, красивая переводчица Лена – эмигрантка родом из Ленинграда, какой-то киношный народ.

Ираклий пригласил Лену на медленный танец. Медленный танец всегда что-то обещает.

Нана Джорджадзе – это навсегда, как небо над головой, но, если что-то плохо лежит, почему не воспользоваться? Жизнь коротка. Мужчины полигамны. «Не обещайте деве юной любови вечной на земле», – как говорил великий Окуджава.

Ираклий притянул Лену поближе. Она не сопротивлялась, но неожиданно проговорила неуместную фразу:

– Ираклий, вы очень бледный. Надо показаться врачу.

– Ничего страшного, – успокоил Ираклий. – Просто я последние полгода не выходил из монтажной. Кислородное голодание.

– А как вы себя чувствуете?

– Прекрасно. – Ираклий придвинул Лену вплотную.

Она не сопротивлялась. Их лица сблизились.

– Надо вызвать амбуланс и съездить в госпиталь. Госпиталь рядом. Я вас провожу.

Последняя фраза решила дело. Ираклия поманила перспектива остаться вдвоем с Леной в амбулансе. Там не будет свидетелей, появится возможность ее обнять, а дальше – как повезет. Ираклий чувствовал, что нравится Лене. Он привык нравиться, у него не было комплексов.

Госпиталь действительно оказался рядом. Ираклий ничего не успел из задуманного.

Врачи – серьезные, деловитые – быстро организовали исследование сосудов. Эта процедура называлась «ангиография»: сделали в паху разрез и просунули зонд.

Лена стояла рядом. При ней было неудобно обнаруживать страх. Ираклий шутил, а врачи мрачнели.

Ангиограмма показала, что правая нисходящая артерия на девяносто пять процентов забита холестеролом. Кровь едва пробивается к сердцу. Этого русского нельзя выпускать из больницы. Он может умереть в любой момент. Его поджидает обширный инфаркт миокарда. Русскому необходима срочная операция на сердце: обойти забитый отрезок, сделать обходную дугу, восстановить кровообращение.

В России таких операций еще не делали. Люди пачками умирали от разрыва сердца. Сегодня, в двадцать первом веке, эти операции называются шунтированием, и они привычные, рутинные, как аппендицит. Но тогда была вторая половина двадцатого века и кардиохирургия только набирала обороты.

Врач-китаец обернулся к Лене:

– Необходима срочная операция…

Лена перевела, не снимая с лица улыбку.

– Какая еще операция? – опешил Ираклий.

– Тебе повезло. Этот госпиталь – лучшее место в Америке. Тебя отремонтируют, и через четыре дня выйдешь как новенький. Здесь долго не держат.

Лена взяла Ираклия за руку. Это было похоже на обещание. Через четыре дня они встретятся, и ничто им не помешает.

Лена улыбалась. Гордый грузин скрыл свое смятение и подчинился.

Саму операцию Ираклий, конечно же, не помнил. Глубокий наркоз отшиб мозги. На выходе из наркоза он услышал слова доктора-китайца:

– У него один выход – долгие прогулки. Сердце должно работать как насос. Проталкивать по сосудам плохую кровь.

Ираклий подумал: «Почему плохую?» – и отключился.

Ему привиделась Нана. Он открыл глаза. Не привиделась. У постели стояла настоящая Нана Джорджадзе. Она прилетела из Тбилиси. Была напугана. Ее лицо дрожало. И Ираклий тоже глубинно испугался. Испугался небытия. Как это вдруг его не будет нигде и никогда? Только темнота и холод, черный квадрат Малевича. Он страстно захотел жить, жить и только жить.

На кино наплевать. И на Лену тоже наплевать – кто она ему?

Ираклий медленно выплывал из облака боли. Болела нога, из которой врачи взяли кусок сосуда, болела грудь. Болело все. Казалось, что его переехал поезд.

Когда Ираклий притерпелся к боли, когда смог что-то понимать, Нана рассказала, что операция стоила больших денег. Деньги собрали за два дня. Скинулись кинематографисты – те самые, которые были в Тбилиси. Основную сумму дал сценарист Майкл Михельсон. Он захотел приехать в госпиталь, навестить Ираклия, но Ираклий отказался. Пришлось бы благодарить, улыбаться, а у Ираклия не было сил, и не хотелось предстать больным и некрасивым. Грузины не любят расставаться с маской героя.

Как сказал мудрый Соломон: «Все проходит».

Прошло и это испытание. Остался шрам. И даже шрам прошел. Не совсем, сохранилась тоненькая ниточка. А в глубине груди целое полноценное сердце. Но все-таки кое-что осталось: страх. Ираклий вдруг испугался: в России плохая медицина. Врачи, может, и хорошие, но реабилитация нулевая. Если не умрешь во время операции, то потом вряд ли выберешься.

Ираклий и Нана решили остаться в Америке. И остались.

Поселились в Лос-Анджелесе на берегу океана.

Ираклий каждое утро шел на долгую прогулку, как советовал врач-китаец. Десять километров вдоль океана – его каждодневная норма. Не больше и не меньше.

Сын Миша вырос и влюбился в эфиопку. Черная девушка – вылитая Софи Лорен, только молодая. Она родила сыночка. Назвали Патрик.

Патрик – мулатик, кофе с молоком. Глаза – черные сливы. Волосы – мелким барашком.

Когда Патрик подрос до трех лет, Ираклий стал брать его на прогулку. Патрик сидел на плечах, держался ручками за голову дедушки. Ираклий обмирал от любви к своему внуку – хорошенькому, как игрушка.

Ираклию в ту пору исполнилось пятьдесят лет. Пятьдесят для грузина не возраст. Практически расцвет.

Началась перестройка. Девяностые годы.

Страна зависла перед телевизором. Все слушали правду про свою жизнь, о которой не имели представления.

Писатели плюнули на ВААП (агентство по авторским правам) и стали вести свои дела самостоятельно.

Я заключила договор со швейцарским издательством «Диогенес», которое купило у меня мировые права. Издатель и его жена проявили ко мне большой интерес. Почему? Потому что Швейцария – это комфортное болото. У них семьсот лет не было войны, им скучно. А я – представитель неведомой им России, где холодно, по улицам ходят медведи, а шубы шьют из коров.

Я стала бывать в Цюрихе. Останавливалась в отеле «Европа» – самый центр, все рядом.

Мне очень нравились трамвайчики Цюриха – деревянные сиденья с подогревом, исключительно одноместные. Рядом никто не плюхается. Со временем в Цюрихе решили прорыть метро, но все жители запротестовали: «Не хотим метро, оставьте нам наши трамвайчики». И оставили.

Жена издателя присылала мне в отель цветы. Я жила как примадонна: интервью, устрицы на обед, обувь «Мефисто», Цюрихское озеро, успех, деньги. Счастье, вот оно!

Однажды я увидела в отеле Ираклия Квирикадзе. Он тоже поселился в «Европе» вместе с Наной.

В Цюрихе – мое издательство, а что делает здесь Ираклий Квирикадзе?

Оказывается, Ираклий писал сценарий для швейцарского режиссера. Ираклий – человек мира. Он работает везде и везде востребован. Он – богатый человек. У него несколько квартир по всему земному шару. Ираклий – талантливый, богатый и красивый. Мечта.

Нана Джорджадзе уже тогда сняла фильм и была вполне самостоятельная творческая единица, независимая от Ираклия.

Мы вместе прошлись по магазинам. Нана избегала дорогих бутиков. Зачем тратить большие деньги на одежду, которая все равно выходит из моды и надоедает. Лучшее украшение – хорошая фигура, которая имелась у Наны в наличии.

В тот приезд я была озабочена поиском сумки для своей дочери. Мы втроем – я, Ираклий и Нана – зашли в магазин «Шанель». Мне приглянулась красная сумка, буквально бросилась в глаза.

– Сколько стоит? – спросила Нана по-немецки. Она в совершенстве владела тремя языками, не считая русского и грузинского.

– Пять тысяч евро, – ответила продавщица.

Нана перевела.

– Она что, с интимными услугами? – спросила я.

– Сумка ручной работы, – объяснила Нана. – Ее шьют руками.

– А какая мне разница, чем ее шьют, руками или машиной?

– Ручной труд ценится, – сказала Нана. – От сумки идет другая энергетика.

В конце концов Нана нашла то, что надо. У нее был глаз-алмаз.

Я любовалась этой парой – Наной и Ираклием. Мне захотелось познакомить их с моим издателем. Похвастать ими: вот какие у меня друзья, вот какие мы, русские…

Россия и Грузия очень давно существовали в одной империи, и русская культура, несомненно, влияла и доминировала. Но не поглотила. Грузинский дух перешибить невозможно, так же как и грузинский акцент.

Все новое, что совершалось в кино, я узнавала на фестивале «Кинотавр», который проходил в Сочи. Меня приглашали каждый год в качестве участника или гостя. Фестиваль шумел в гостинице «Жемчужина», на берегу моря. Каждый день просмотры, новые имена, ярмарка тщеславия, суета сует, банкеты, романы, музыкальный грохот в окна до пяти часов утра. Хорошо!

Устроители «Кинотавра» приглашали местную молодежь для обслуживания фестиваля: официанты, водители, продавцы всего и вся.

Официанты были шустрые. Попадались жиголо, платные любовники, которые пытались заработать на сезонной работе.

«Кинотавр» – целая империя с расслоением общества на классы.

Класс А: кинозвезды, продюсеры, режиссеры, гости фестиваля. Их кормили в ресторане на последнем этаже.

Класс В: журналисты и критики. Их кормили на втором этаже. Меню – как в рабочих столовых.

И был класс С:  обслуга. Их не кормили вовсе. Поработали и ушли домой.

Однажды я увидела в коридоре цветочницу. Она шла с небольшой корзиной роз, которая висела на сгибе ее тонкой руки. На голове были наушники, но, когда девушка подошла ближе, я увидела, что это не наушники, а прическа, которую она заимствовала со старинных портретов: лакированная черная головка, прямой пробор и два бублика на ушах. Я подумала: какая непростая девушка, интересуется живописью. В ее возрасте и в курортном городе это было неожиданно. И то, что она продавала не бижутерию, а живые цветы, дополняло образ.

Я подошла и купила у нее розы. Спросила:

– Как тебя зовут?

– Тамара, – сказала цветочница.

Это имя не подходило девушке, было слишком простым для нее. Ей бы подошли имена Анна-Мария, Аэлита.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать, – ответила Тамара.

– Молодец.

Я не люблю розы с растяжением цвета. Мне нравятся однотонные.

В номере я поставила цветы в воду, и сразу что-то изменилось. Красота цветов кратковременна, и именно бренность красоты создает в душе восторг и печаль.

Я заснула под грохот дурной музыки. Под моими окнами работал ресторан.

На фестивале появился Ираклий Квирикадзе. Он опоздал на пару дней, и его не было на открытии.

В этот год лидировал фильм «Старухи». Это была первая картина режиссера Гены Сидорова. Фильм получил приз за дебют и главный приз за режиссуру.

Гену Сидорова я знала и прежде, но не догадывалась, что в глубине этого смешного и простоватого парня прячется такой светлый талант.

Содержание фильма: глухая деревня. В ней живут восемь брошенных старух. Может, шесть. Все матерятся открытым текстом. В деревню из горячей точки приезжает семья таджиков. Таджики начинают возрождать забытый угол. Строят электростанцию своими руками. В деревне появляется свет. Рождается ребенок.

Общий пафос фильма: слияние двух культур и двух религий обогащает людей. И даже спасает. Гена Сидоров сумел донести глубокую и очень своевременную мысль.

В конце фильма раздается музыка. Танцует юная таджичка, почти девочка. Зал рыдает.

Приз за лучшую мужскую роль второго плана получил Ваня-дурачок. Его играет артист-даун, приглашенный из театра «Простодушные». Этого артиста зовут Коля. Он из профессорской семьи. Отец и мать – интеллектуалы, влюбленные в своего больного мальчика. Они не стали рожать второго ребенка, а все свои силы вложили в этого. И многого достигли.

На закрытии фестиваля Коля вышел на сцену в белой рубашке под галстук, стройный, двадцатилетний. Он произнес тронную речь. Всё как в Голливуде: поблагодарил родителей, режиссера, группу. Зал слушал замерев. Родители Коли находились в зале, преисполненные гордости. Коля был вполне продвинут, но все-таки видно, что даун. Неправильно собранный человек. Лишняя хромосома. Язык плохо помещался во рту, поэтому речь была невнятна. Но понять можно. И можно понять, сколько труда за всем этим стоит и сколько невидимых миру слез.

Коле вручили приз. Он поблагодарил и ловко спустился со сцены.

Гена Сидоров умер рано. Природа использовала его на полную катушку и потеряла к нему интерес.

Во время фестиваля ко мне подошла Лия Ахеджакова – смешная и маленькая. Подняв свое личико, она проговорила:

– Старше нас только молодогвардейки.

Имелось в виду: Инна Макарова и Нонна Мордюкова.

Сейчас уже нет и их. Поколение тихо уходит, уступая место следующему. На фестивале появились новые актриски-стрекозки. Я с интересом и без ревности наблюдала за своей сменой. «Здравствуй, племя младое, незнакомое». Вперед я не лезла, на банкетах не тусовалась. Смотрела на происходящее спокойно и хмуро, как старая собака смотрит на молодняк.

Однажды возле лифта я столкнулась с молоденькой актрисой, дочерью знаменитого барда. Она была такая хрупкая, что хотелось взять ее и приподнять. Я, естественно, этого не сделала. Просто ждала лифт. И вдруг эта девушка проговорила, глядя в пол:

– Вы мой самый любимый автор. Если бы мне сказали, что сегодня я вас увижу, я бы не поверила…

О! Как своевременно были сказаны эти бесхитростные слова. Они были произнесены молодым, новым человеком на ярмарке тщеславия. Значит, я еще есть. «Я царь еще», а не старый пыльный тапок, который пора задвинуть под диван.

Подошел лифт. Я в него не вошла. Пропустила девушку. Мне надо было побыть одной. Пережить легкий стресс. Радость – это тоже стресс.

Последний просмотр кончился поздно. Я шла по своему этажу и вдруг увидела Ираклия с Тамарой. Он воровато заталкивал ее в свой номер.

«Кобель, – подумала я. – А Тамара – дура».

Если бы можно было войти в номер Ираклия и сказать Тамаре: «Иди домой…»

Можно-то можно, но меня никто не спрашивал.

На другое утро во время завтрака я подсела к Ираклию. Он смотрел на меня невинным взором.

– Ей двадцать, а тебе шестьдесят, – сказала я.

– Ну и что?

– Тамара не может найти ровесника?

– Может. Но она сказала, что ей с ровесниками скучно. Они все козлы.

– А с тобой не скучно?

– Нет. Со мной интересно.

– Ты испортишь ей жизнь.

– Почему это?

– Потому что ей после тебя со всеми будет неинтересно.

– Что в этом плохого?

– То, что ты поматросишь и бросишь. У тебя Нана.

– Нана – это небо. А Тамара – фейерверк на ночном небе.

– Слова, слова… – сказала я. – А у девочки жизнь.

Ираклий выпил кофе и поднялся из-за стола. Впереди у него расстилался длинный радостный день. Обретя Тамару, он перечеркнул сорок лет, которые их разделяли, и теперь стал молодым и бессмертным.

На закрытии фестиваля Ираклий и Тамара сидели врозь. Ираклий в восьмом ряду партера, а Тамара у черта на куличках.

Время от времени Ираклий оглядывался и искал ее глазами. Скучал, но прятал. Боялся, что его засекут и донесут Нане. Измена дойдет до жены, а это должно оставаться под грифом секретности, потому что Нана – небо, а Тамара – фейерверк. Взлетит в вышину, рассыплется искрами и устремится вниз, истаивая по дороге. И нет ничего.

Вернувшись в Москву, Ираклий неожиданно почувствовал себя как чеховский Гуров из «Дамы с собачкой». Он стал звонить ей по телефону, маяться. Появилась потребность говорить о ней, кому-то рассказывать. Но кому? Не хватает, чтобы дошло до Наны.

Ираклий набрал себе учеников на режиссерских курсах, но государство платило копейки. Смысл курсов – общение с молодыми. Это немало. Серьезная душевная подпитка. Черпаешь энергию из нового поколения. Все равно что пьешь чистую воду из хрустального источника.

Ираклия не оставляла мысль: повидать Тамару. Слетать в Сочи на выходные, как это сделал Гуров. Но Тамара облегчила задачу: она сказала, что прилетит сама. И прилетела.

Ираклий встретил ее в аэропорту и привез в свою московскую квартиру. Квартира была большая, но захламленная. Книги почему-то лежали на полу, в углах. На кухне тек кран. Тяжелая капля равномерно стучала об раковину.

– У тебя кран течет, – заметила Тамара.

– А это всегда, – ответил Ираклий. – Где бы я ни жил, у меня везде течет кран. Даже не знаю почему.

– А я знаю.

– Почему?

– Стерлись прокладки. Надо заменить.

– Ну, это целый геморрой, – отмахнулся Ираклий. Он не выносил хозяйственных проблем.

На другой день Тамара вышла из дома, нашла хозяйственный магазин и купила резиновые прокладки, пассатижи и разводной ключ.

Она заменила все стершиеся прокладки, и, когда Ираклий вернулся с работы,  сразу почувствовал перемену. Кран молчал. Тишина была непривычной и напрягала. Чего-то не хватало.

Тамара больше не сворачивала волосы в наушники. Откидывала со лба и собирала в тяжелый хвост. Предлагала миру свое молодое, чистое лицо, безо всякой косметики. Единственное украшение – счастье, которое светилось в ее глазах и играло в уголках губ. «Чему она так радуется?» – удивлялся Ираклий.

Их любовь была совершенно бесперспективной. На второй чаше весов: Нана, сын Миша, внук Патрик, двадцать пять общих прожитых лет, привычка, недвижимость и немецкая страховка – гарант здоровья. Но Тамара была беспечна, не задавала вопросов ни Ираклию, ни самой себе – жила сегодняшним днем.

В один из дней она отправилась в магазин ИКЕА, купила книжные полки. К полкам Тамара добавила саморезы и шуруповерт, который топит саморезы в стене.

Вернувшись домой, Ираклий не узнал свою квартиру. Углы были пустые и чистые. А все книги взлетели на полки, и стена смотрелась пестрой. Разнообразные корешки книг делали цветовую гамму.

Ираклий был поражен. Тамара вела себя непривычно. Московские подруги Ираклия считали, что главное их украшение – недоступность. Это их ценность, как бриллиант в царской короне. И за доступ к бриллианту полагается все: и подарки, и слова, и клятвы в верности.

Тамара приезжала к Ираклию исключительно затем чтобы украсить его жизнь: убрать в доме, накормить, обрадовать. Она квасила капусту, солила рыбу. Тамары не было заметно в доме. Она растворялась, как воздух в лесу. Ираклий этим дышал. А когда она уезжала, дышать становилось нечем.

Время шло. Нана вернулась в Грузию. Она хотела жить в грузинском языке, грузинском климате, грузинских жестах. Человек должен жить там, где родился.

Ираклий оставался в Москве. Русская культура была ему необходима. Она его питала. Слияние двух культур давало небывалые результаты: Фазиль Искандер, Булат Окуджава…

Время от времени Ираклий приезжал в Тбилиси к Нане, но долго не задерживался. Его тянуло обратно по понятным причинам.

Нана замечала перемену, но не упрекала мужа. Ираклий творец, неординарная личность. Живет по своим правилам.

В одно из московских посещений Тамара объявила, что хочет поступить в текстильный институт. Ираклий поперхнулся. Нана могла приехать в Москву в любой день, будет неудобно, если дверь ей откроет Тамара.

– Иногородним предоставляется общежитие, – сказала Тамара.

Ираклий облегченно вздохнул.

– Я тебе помогу, – сказал Ираклий.

У него были знакомые во всех областях человеческой жизни. Люди к нему тянулись.

– Нет, – жестко запретила Тамара. – Если я узнаю, что ты вмешиваешься, я заберу документы.

– Почему? – удивился Ираклий.

– Потому что это стыдно. Я все сделаю сама.

Тамара поступила сама. Ее тянуло в ту страну: ткани, мода, модели, пропорции, сочетания цветов, линий.

Тамара создала свою коллекцию, послала на конкурс, и ее пригласили в Японию. Коллекция называлась «Королева бомжей».

Рассматривая эту коллекцию, Ираклий подумал: «Нане бы понравилось». Но сводить этих двух женщин он не хотел. Ираклий тщательно скрывал Тамару от Наны. Но…

Шила в мешке не утаишь. Соседка Ираклия по лестничной площадке донесла Нане о постоянном пребывании посторонней женщины.

– Какая она? – растерянно спросила Нана.

– Никакая, – ответила соседка. С ее точки зрения, Тамара была никакая. У нее не было ни турецкой кофточки со стразами, ни яркой косметики.

Нана дождалась очередного приезда Ираклия и спросила прямо с порога:

– Это правда?

Ираклий молчал. Потом решил не увиливать и сказал:

– Правда.

– А что дальше?

– Ничего.

– Ничего – это развод?

– Это развод, – согласился Ираклий.

Сколько можно жить двойной жизнью?

Нана открыла входную дверь и вывезла чемодан Ираклия на лестничную площадку. Ираклий ступил на площадку следом за чемоданом, но не успел. Нана с силой кинула дверь, и дверь ударила Ираклия по спине. Это называется «поджопник». Ираклий пробежал несколько шагов вперед и остановился. Так была отмечена их серебряная свадьба, двадцать пять лет совместной жизни.

Ираклий и Нана развелись.

Совместно нажитое имущество отошло Нане как неустойка. Ираклий нарушил клятву любви и верности, значит, должен возместить материально.

Ираклий ушел от Наны, престарелый, больной и бедный. Зато появился новый сыночек. Тамара родила мальчика и назвала его Ираклий. Для нее не было имени прекраснее. Получилось: Ираклий Ираклиевич Квирикадзе. Длинно. Как песня с припевом.

Теперь у Тамары было два Ираклия. Один кончится когда-нибудь. Другой продолжится.

Ираклию исполнилось семьдесят лет. Тамаре – тридцать. Но они не выглядели как папа с дочкой. Смотрелись гармонично.

Ираклий ходил с голой головой по последней моде. У него была совершенная форма черепа. Выражение лица прежнее, как будто знает что-то смешное, но не скажет.

Тамара обожала своего Ираклия. Он открыл ей новый мир, в котором были другие ценности, другие задачи. Это немало. Им всегда было интересно друг с другом.

Ираклий набрал новый курс, но быстро охладел к преподавательской работе. В Советском Союзе, то есть до перестройки, было интереснее. Студенты изменились, стали совершенно другие. Скучные люди. Сидели на занятиях, уставившись в свои телефоны, ничего их не интересовало.

Ираклий не умел превозмогать себя. Он привык любить все, к чему прикасался: работу, женщину, жизнь.

Ираклий бросил преподавание и ушел на вольные хлеба. Но какие вольные хлеба в семьдесят лет? Денег на фильм не давали. Старый. Вернее, устарел. В семьдесят лет другие мозги.

Неожиданно к Ираклию привязалась бессонница. Он трудно засыпал, часто просыпался. Необходимо было проверить свое здоровье, пройти диспансеризацию. Обычно Ираклий лечился в Германии. У него была немецкая семейная страховка, совместно с Наной. Он ездил в Берлин, и за неделю его просеивали, как муку сквозь сито.

Сердце работала исправно. Немецкие врачи считали: самое полезное лекарство – это счастье. Многолетняя любовь к молодой женщине держала его организм на плаву. Тем не менее все изнашивается со временем. Даже самолеты.

Правая нисходящая артерия с байпасами служила как положено, а вот правая сонная артерия забилась холестерином. В ней образовалась бляшка, которая мешала кровотоку. Не катастрофа, но лучше, чтобы ее не было.

Ираклий позвонил в Германию. Ему вежливо ответили, что страховка ликвидирована. Клиент больше не обслуживается.

Страховка была оформлена на два лица. Значит, Нана отменила Ираклия. Страховка вошла в неустойку.

Ираклий набрал тбилисский номер. Трубку взяла Нана.

– Я себя неважно чувствую, – сообщил Ираклий. – Ты не могла бы восстановить мою страховку?

Он не узнавал своего голоса. Обычно они общались легко, с юмором, а сейчас тон был неуверенный, нищенский. Хотелось скорее окончить разговор.

– Ты меня бросил, – спокойно напомнила Нана. – Подыхай!

В трубке раздались короткие гудки.

Эльдар Рязанов задумал снять фильм о великом сказочнике. Его имя Ханс Кристиан Андерсен.

Постоянным соавтором Рязанова был гениальный драматург Эмиль Брагинский. В детстве Брагинский был вундеркинд. Со временем выровнялся в нормального человека, но крупицы гения застряли в его полушариях. Эмиль Брагинский звучал непередаваемо прекрасно. Я слушала его с открытым ртом. Когда он говорил, корабли разворачивались и шли в другую сторону. Самолеты входили в турбулентность.

Однажды Рязанов не пригласил Брагинского для совместной работы. Причина неизвестна: может, поругались, а может, просто надоели друг другу. Так бывает.

Рязанов пригласил в соавторы Григория Горина. Они написали сценарий к фильму «О бедном гусаре замолвите слово».

Премьера состоялась в Доме кино. Зал полон. Среди зрителей – Брагинский с женой, – оба маленького росточка, немолодые, трогательные, сидят плечико к плечику.

Начался просмотр. Я разочарованна. Сюжет высосан из пальца. Как бы правда, но именно «как бы». Псевдо. Артисты стараются, но сценарий перепрыгнуть невозможно.

Фильм кончился. Зажегся свет. Я подошла к Брагинскому и сказала:

– Мне не понравилось. С вами было лучше.

– Мы об этом не говорим! – вскрикнули оба Брагинских и выкинули вперед ладонь. – Мы об этом не говорим!

И в самом деле, что они могут сказать? Все и так очевидно.

Гульнув налево, Рязанов вернулся к Брагинскому.

Предстоял новый сценарий, но Брагинского больше не было. Он умер.

Рязанов пригласил Ираклия Квирикадзе. Поскольку у Ираклия блестящая репутация сценариста и режиссера.

За нашим поселком вплотную к забору раскинулся дом отдыха ФСБ. Река. Сосны. Просторные номера. Всевозможные процедуры. Бассейн. Массаж. Спортзал. Прогулочная тропа.

Рязанов снял номер для Ираклия. Ираклий поселился в трех минутах ходьбы от моего дома.

Работали в следующем режиме: три дня – у Рязанова, три дня – в доме отдыха, один день – выходной.

Ираклий довольно часто заходил ко мне, чтобы поесть человеческой еды. В доме отдыха кормили отвратительно, как в тюрьме. Все блюда пахли половой тряпкой, которой что-то вытерли и не отжали. Я догадывалась: руководство ворует качественные продукты, а отдыхающие едят, что осталось.

Однажды в свой выходной Ираклий зашел с Тамарой. У нее была прическа как у Марины Цветаевой: короткая челка, стрижка до ушей, под горшок. Шея открыта.

Эта прическа способна изуродовать кого угодно, только не Тамару.

Мы сидели за столом, болтали, веселились. Солировал Ираклий, кто же еще?

Через три часа мои гости собрались уходить. Мы вышли в прихожую. В это время раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала голос Данелии. Последний раз мы разговаривали с ним двадцать лет назад. Двадцать лет молчания. Полный разрыв отношений. А полный разрыв – это тоже отношения.

Я взяла трубку и ушла в ванную комнату. Ираклий и Тамара остались в прихожей.

Я должна была сказать Данелии: «Позвони через полчаса, я сейчас не могу говорить». Но я испугалась: если я отменю разговор, он может позвонить еще через двадцать лет. Я осталась возле телефона.

Ираклий и Тамара маялись в прихожей. Они могли обидеться и уйти, хлопнув дверью. Но они покорно ждали.

Я вышла через час. Как это называется? Я ожидала, что они как-то выразят свое недовольство. Но нет. Никаких упреков. Вежливые, благородные люди. И мое сердце стало горячим от любви и благодарности. И это чувство к Ираклию и Тамаре застряло во мне навсегда.

Я стояла у калитки и смотрела, как по дороге ковыляет старый Эльдар. Буквально ковыляет, припадает на правую ногу. Его лицо выражало страдание.

Поравнявшись со мной, спросил:

– Заметно?

– Что? – притворилась я.

– То, что я хромаю. На правую ногу, – уточнил Эльдар.

– Не придумывайте.

– Правда незаметно? – с надеждой спросил Рязанов.

Ему неприятно было выставлять напоказ свои недостатки и нравилось, что я не заметила.

Эльдар остановился, отдыхая.

– Заходите в гости, – пригласила я. – У меня есть клубника со сливками.

– Какие сливки, – отмахнулся Рязанов. – Ты не представляешь себе, как я живу…

Я как раз представляла себе его режим. Рязанов всю жизнь боролся с весом. Позвоночник и суставы не выдерживали нагрузки.

Последняя жена Эльдара свирепо ограничивала в еде. На обед он получал бутерброд: полкусочка хлеба и половину котлеты сверху. Все.

Толстые люди тяжело переносят голод. Рязанов был постоянно угнетен.

Он тронулся с места и пошел дальше, не хромая. Он знал, что я смотрю.

Фильм о великом сказочнике я не видела и ничего о нем не слышала. Он прошел незаметно.

Фильм получил название «Жизнь без любви».

С точки зрения Ираклия Квирикадзе, фильм был затянут, с большими паузами, провисаниями. Ираклий предложил Эльдару Александровичу свой вариант монтажа. Эльдар согласился.

Ираклий перемонтировал, убрал длинноты, сделал сюжет более стремительным, энергичным. Фильм стал короче на тридцать минут.

Эльдар посмотрел и сказал:

– Я понимаю твой монтаж, он более современный. Но я старый человек, во мне другая музыка.

Эльдар вернул все, как было.

Старость не украшает творца. Талант тоже начинает хромать. Это касается даже таких безусловных мастеров, как Федерико Феллини и Чарли Чаплин. Время беспощадно. Никто не виноват.

На лето Ираклий и Тамара сняли недорогую дачу. Тамара развела там целое хозяйство: посадила огород и даже клубнику.

Осенью собрала картошку, несколько мешков. Хватило до весны. Не говоря о клубнике. Клубнику она морозила, закатывала в банки, варила варенье.

Дача была теплая и уютная, утопала в зелени. Единственное неудобство – пять километров от электрички, пешком по бетонке.

Удавалось взять такси, но жалко тратить последние деньги. Пенсия Ираклия – девятнадцать тысяч рублей. Тамара не работала, с головой ушла в ребенка. Нанимать няньку – нереально. Дорого и нервно. Опасно доверять бесценное дитя чужому человеку.

Ираклий и Тамара пришли к выводу: надо сдать московскую квартиру, а самим переселиться на дачу. И жить на аренду. Так и сделали. Превратились в рантье. Большая квартира в центре сдавалась хорошо. Аренда спасала от нищеты, но жизнь превратилась в удаленку.

Ираклий с Тамарой жили, как Меньшиков в Березове. Синий рассвет, сугробы до середины окон, океан свободного времени – делай что хочешь.

Тамара побывала на выставке Пабло Пикассо и заболела этим великим художником. Купила холсты и краски, стала писать картины – одну за другой.

Тамара отошла от своего увлечения дизайном, погрузилась в живопись. Это была живопись с элементами абстракции.

Талант всегда пробивается, как травинка сквозь асфальт.

Живопись Тамары была замечена, и в Лондоне в галерее «Кэтрин Левин Гэлериз» состоялась ее выставка. В старинном особняке галереи два этажа были отданы ее картинам.

Тамара и Ираклий замерли в ожидании, но вмешался коронавирус. На дверях галереи повесили большой замок. Выставка закрылась.

Картины Тамары провисели три дня.

…Но что же делать? Ничего не делать. Жить. Жизнь продолжается.

Время от времени я звонила Ираклию. Спрашивала:

– Как вообще? Что тебя радует?

– Я могу сказать, что меня огорчает.

– Говори.

– То, что я не смогу присутствовать на свадьбе своего сына.

– Почему это?

– Не доживу.

– Неизвестно. Ты мог умереть сорок лет назад, в Америке, а все живешь и живешь, как вечный жид.

Ираклий действительно все жил и жил, а ребенок рос у его ноги, и получалось, что старший Ираклий перетекает в младшего.

– Я не могу больше говорить, – произнес Ираклий.

– Почему?

– Я иду по бетонке. Знаешь, как я иду? У меня в одной руке доска, в другой краска, в зубах компьютер, а на спине рюкзак с продуктами. У меня на даче ремонт.

Ираклий отключил телефон и продолжал свою дорогу, нагруженный как мул.

Екклесиаст гласит: есть время разбрасывать камни, и есть время собирать камни. Разбрасывать камни – это молодость. А собирать камни – старость.

Ираклий нарушил ход времен. Он старик. Вместо того чтобы отдыхать и заняться подведением итогов, он по новой разбросал свои камни. В этом возрасте люди доживают, а Ираклий живет полной жизнью.

Идет по бетонке: доска в одной руке, краска в другой, на спине рюкзак, а в душе счастье.

Третья история Ираклия

Жил-был лесничий по имени Вахо (Вахтанг). Многие подозревали, что он дурак, но Вахо с этим не соглашался. Просто он любил порядок и считал: если ты что-то взял у природы, должен вернуть обратно. Например, убил кабана – верни живую свинью.

– А если убил тигра? – насмехались соседи.

– Верни тигра, – отвечал Вахо.

– Как же его вернуть? К тигру подойти страшно.

– Тогда не убивай.

В размышлениях Вахо была своя логика. Но когда на человеке ставят клеймо «дурак», то смыть клеймо невозможно. Вахо так и ходил в дураках, и охотники его избегали.

В этом же селе жил потомственный охотник Леван. В его роду все были охотники. От деда досталось ружье – красивое, легкое, немецкое. Он отобрал его у немца в честном бою. Ружье отобрал, а немца не убил. Пожалел.

Леван любил охоту, но крупного зверя не убивал. Только мелочь. Он просто бродил по лесу и размышлял: почему одни живут хорошо, а другие плохо? В чем причина? Чем богатые люди отличаются от бедных?

В лесу водились куропатки, косули, зайцы. Косуля – крупный зверь, мыслящий, почти человек. При этом у нее красивая мордочка, с разумными глазами. Выстрелить невозможно. А в зайца можно. Он мелкий, головка маленькая, мозгов – одна ложка. Заяц и не поймет, что его убили. Было светло, стало темно. И все дела. При этом зайчатина довольно вкусный продукт. Особенно пироги с зайчатиной.

Выпал снег. Белое на белом не видно, но Леван увидел. Заяц перебегал лесную тропу. Леван выстрелил, заяц споткнулся и упал. И в этот момент из-за куста появился Вахо. Он поднял зайца за задние лапы и заглянул в заячью морду.

Заяц был крупный, немолодой и неживой. Его мордочка ничего не выражала. Видимо, заяц не понял, что умер. Он прыгал себе по своим делам и не ожидал никаких перемен.

– Из чего ты его убил? – спросил Вахо.

– Из ружья.

– Покажи.

Леван доверчиво протянул ружье. Вахо взял ружье и повесил его себе на плечо. Леван удивился такому жесту.

– Отдай мое ружье! – приказал Леван.

– Отдам, когда ты вернешь зайца.

– Куда верну? – не понял Леван.

– На место, вот на эту поляну. Видишь высоковольтную линию?

Вблизи стояли столбы высоковольтки.

– Вижу, и что?

– Вот сюда и принесешь живого зайца.

– А где я тебе его возьму?

– Где хочешь.

– Отдай ружье, а этого зайца забери себе.

– Я о себе не думаю. Я о природе думаю. Сколько взял, столько верни. Иначе мы разграбим планету. Планета отомстит.

– Как?

– Землетрясение будет, или цунами, или эпидемия.

– Какое цунами? Здесь и моря нет!

– Я все сказал. Вернешь зайца, заберешь ружье.

Вахо повернулся и ушел вместе с ружьем, но без зайца.

– Дурак, – сказал вслед Леван.

Вахо не услышал, а может, услышал, но не отреагировал. Хорошее, редкое ружье висело на его плече. А слова – это воздух, не более того.

Леван вернулся домой расстроенный и угрюмый.

Жена Верико сразу заметила настроение мужа. Допросила с пристрастием.

– Где же мы возьмем зайца? Этот Вахо что, дурак?

– Вот именно, – согласился Леван.

– Может, в зоопарке? – предположила Верико.

– Из зоопарка никто не отдаст.

– Дадим деньги сторожу.

На другой день Леван пошел в зоопарк, но сторож деньги не взял и зайца не отдал.

– Не могу, – сказал он. – Зоопарк – это как детский дом для детей. Мы их кормим, лечим. Представь себе, ты пришел в детский дом, а тебе ребенка отдали на органы.

– На какие еще органы? – не понял Леван.

– А зачем тебе заяц? Ты же его убьешь и сожрешь.

– Я его на волю выпущу.

Сторож недоверчиво посмотрел на Левана и дал совет:

– Иди в зоомагазин. Может, у них есть.

В зоомагазине зайцев не оказалось, но были кролики.

– А какая разница между зайцем и кроликом? – спросил Леван.

– Никакой, – ответила продавщица.

– А почему их зовут по-разному: заяц и кролик?

– Кролик домашний, а заяц дикий. На вкус одно и то же.

– А вы ели? – спросил Леван.

– Нет. Я запаха не переношу. И вида. Освежеванный кролик похож на кошку.

– Сколько стоит? – спросил Леван.

Продавщица назвала цену. Дорого. Но ружье дороже. Ружье было дороже всех денег, поскольку досталось от деда. А дед – бесценный предок, давший жизнь всему роду.

Леван принес кролика домой в деревянной клетке.

Дети Левана – мальчик и девочка – тут же выпустили кролика и стали с ним играть. Гладили по бархатной спинке. Кролик пугался и часто дышал. Потом привык. Ему придумали имя: Серый.

Верико почистила морковку и положила перед кроликом. Серый не знал, как к ней подступиться. Верико потерла морковку на мелкой терке. Серый поел с аппетитом.

Дети налили ему воду в блюдечко.

– Давай не будем отдавать кролика, – предложила Верико. – Обойдется этот дурак.

– А ружье? – спросил Леван. – Без ружья я не обойдусь.

Кролик подошел к Левану, встал на задние лапы, а передние поставил ему на колено.

– Он тебя выбрал, – сказала Верико.

В условленный час Леван и Вахо встретились на условленном месте. Вместе направились в лес. Между селом и лесом лежало громадное поле. Лес чернел на горизонте.

Никакого транспорта не подразумевалось. Любая машина вязла в подтаявшей земле. Возможно, прошел бы трактор или танк, взрыхляя землю гусеницами. Но где же взять танк?

Можно было бы долететь на вертолете, но где же его возьмешь?

Пришлось идти пешком.

Вахо шагал с конфискованным ружьем на плече. Леван нес в руках клетку.

Путники устали.

Леван не заметил ручья, затянутого льдом. Тонкий лед треснул, и Леван зачерпнул в сапог воды. Нога тут же замерзла. Необходимо было выпить водки.

Вахо достал фляжку, выпили по очереди.

– Слушай, давай выпустим кролика здесь, – взмолился Леван. – Он сам добежит до леса.

– Нет! – помотал головой Вахо. – Ты выпустишь его там, где убил.

– Ну какая ему разница?

– Ему – никакой. А мне – разница. Никто не думает о природе, кроме меня. И если я не буду думать, природа осиротеет, лишится единственного близкого человека.

Двинулись дальше. Время от времени прикладывались к фляжке. Когда подошли к лесу, стало смеркаться.

– Ну все! – сказал Леван и открыл клетку.

Кролик не двигался.

– Нет, не все. Надо идти к высоковольтке, – потребовал Вахо.

До высоковольтки было километров пять.

Леван вытряхнул кролика из клетки, потом взял его за уши, раскрутил и бросил вперед, в кусты. Далее он подошел к Вахо, содрал с его плеча свое ружье и зашагал в обратную сторону.

Кролик повернул голову и смотрел в спину уходящего хозяина.

Кролики – не зайцы. Они не приживаются в дикой природе.

Серый выдвинулся из-под куста и побежал следом за Леваном. Легко догнал и даже обогнал. Встал на задние лапы и положил передние на колено Левана.

Леван наклонился, поднял его за уши и сунул себе за пазуху.

Кролик пригрелся и затих. Стало уютно. От человека пахло столярным клеем, водкой и табаком.

Восхитительное сочетание.

Дом Павла Антокольского

Рядом со мной через забор стоит дом поэта Павла Антокольского. Он ушел из жизни в 1978 году. Я его помню живым и старым. Я встречала его в Доме литераторов в Дубовом зале, где собирались советские писатели, пировали, общались, искали истину в вине.

Сейчас все помещения превращены в частные кафе и рестораны. Дубовый зал принадлежит какому-то богатею. Человеку со средним достатком туда не сунуться. Дом литераторов перестал существовать исключительно для писателей. Кто может заплатить, тот и приходит, и рассаживается. Были бы деньги. Тоска.

Я вспоминаю прежний Дубовый зал, наполненный яркими, нетрезвыми творцами.

Писатели-деревенщики: Носов, Астафьев, Белов и другие. Городские писатели: Трифонов, Нагибин, Катаев, Антонов – они пишут городскую интеллектуальную прозу, в отличие от деревенщиков, которые стонут по утраченной деревне.

В углу под лестницей за уютным столиком сидит восьмидесятилетний Павел Антокольский – маленький, сухой, смуглая лысина, вытаращенные глаза. Он похож на сумасшедшего муравья. В нем полно энергии, любопытства к жизни. Вокруг молодые поэтессы. Кипит обоюдный интерес, отнюдь не платонический.

Павел Григорьевич не сумел состариться. Энергии на две, а то и на три жизни.

На дворе стоял 1975 год. Жизни Павлу Григорьевичу оставалось на три года. Я застала его финал. А ведь было и начало…

Павел Антокольский родился в Петербурге в семье помощника присяжного поверенного. Его отец Григорий Моисеевич работал в частных фирмах, позже служил в советских учреждениях. Семья жила в городе Вильно, а в 1904 году переехала в Москву.

Павел учился на юридическом факультете МГУ, но не окончил. Его потянуло в искусство. Зов судьбы был мощным.

Печататься начал в 1918 году. В 1919 году стал работать режиссером в драматической студии под руководством Вахтангова. Там он застрял на пятнадцать лет и много сделал для студии. Пробовал даже стать актером, но актер из него не получился. Он излишне старался, переигрывал, лез из кожи вон. Как говорят поляки, «цо занадто, то не здрово». «Что слишком, то не хорошо». Павлик не стал настаивать на актерстве, ушел в литературный рукав своего таланта: написал три пьесы для студии, сделал инсценировку романа Герберта Уэллса «Когда спящий проснется».

В студии Вахтангова Павел знакомится со своей первой женой Натальей Щегловой.

Наталья Николаевна – из богатой помещичьей семьи. Имение Щегловых под названием Ключищи находилось под Нижним Новгородом. Революция разорила Щегловых. В имении стало неуютно. Юная Наташа устремилась в Москву. Ее тоже потянуло в искусство.

У Наташи рано прорезались математические способности, но она их игнорировала. Ей хотелось творчества и аплодисментов. Она отправилась в студию Вахтангова.

Вот как вспоминает об этом периоде сама Наталья Щеглова…

«Помню, как я первый раз пришла в студию. Она помещалась на Остоженке в небольшом двухэтажном особняке. Он и теперь стоит. От входной двери на второй этаж тянулся шнурок, и, когда в дверь звонили, кто-нибудь из студийцев наверху тянул за этот шнурок, и дверь как бы сама собой открывалась. Но в этот день что-то заело, замок не сработал, и я услышала быстрые-быстрые шаги сверху вниз по лестнице. Дверь открылась, и я увидела перед собой юношу, почти мальчика, маленького роста, с горящими, какими-то жадными глазами. Это был Павлик Антокольский. Он ввел меня в студию, со всеми познакомил, а потом стал показывать помещение с таким восторгом, как будто это царские хоромы, хотя там была всего одна комната метров тридцати. Часть комнаты отгорожена для сцены. Все.

Мы как-то сразу с ним подружились, а уже через три недели он предложил мне руку и сердце. Но я тогда не хотела и думать о замужестве. Ни за что! Никаких детей! Хотела быть только артисткой. И мы продолжали с ним просто дружить. А он был такой очаровательный, с ним нельзя было не дружить. Внешне рядом с красавцем Юрой Завадским он, конечно, проигрывал. Но обаяние было такое, что не замечались его недостатки. Его все любили».

Воспоминания записала замечательная писательница Анна Масс, соседка Антокольского.

Юрий Завадский как-то сказал о себе: «Когда я постарею, то стану лысый, с круглым бабьим лицом». Именно так и оказалось. Мое поколение не помнит Завадского молодым, а именно лысым, с круглым бабьим лицом. И немножко непонятно – почему в него, молодого, так влюблялись женщины, включая Марину Цветаеву.

Наташа Щеглова оказалась влюбчивой. Она влюблялась, и в нее соответственно. Однажды после какой-то вечеринки в студии за ней увязался сын Станиславского Игорь Алексеев. Наташа не могла от него отделаться. Игорь остался ночевать в доме Наташи, не пришел домой. У Станиславских паника. Ребенок исчез. Кончилось тем, что Вахтангов объявил Щегловой письменный выговор за нарушение этики. Наташа была совершенно ни при чем. Никакой этики она не нарушала. Спала совершенно автономно. И даже не знала, что Игорь у нее остался и где-то завалился спать, возможно в чулане.

Тем не менее с Игорем она подружилась, бывала в доме у Станиславских.

Однажды Наташа воочию увидела театрального реформатора. Константин Сергеевич налил себе чай в стакан, положил сахар и стал размешивать ложечкой. И очень долго не пил. Просто сидел и размешивал. И это все. Вот и все воспоминания о выдающемся человеке: она ждет глотка, а он сидит и размешивает, и ложечка ударяется о стенки стакана.

Наташа Щеглова, Юрий Завадский и Павлик Антокольский чудно дружили. Павлик читал свои стихи, Наташа искренне восхищалась. Ничто не нарушало равновесия отношений. Как вдруг… Появился Володя Алексеев. Он был просто однофамилец с Игорем. Никакого отношения к Станиславским не имел. Это было не важно – чей он родственник. Важно то, что у Наташи снесло крышу, как сейчас говорят. У них с Володей начался настоящий роман. Да и пора. Возраст любви.

На Рождество Наташа пригласила Володю и Павлика в свое имение Ключищи. Володя был прекрасен, глаз не оторвать. Блондин с серыми глазами. Павлик рядом с ним терялся, как домашний кот рядом с уссурийским тигром.

Они часто сидели втроем перед камином. Павлик – справа, Володя – слева. Наташа в центре. Оба претендовали на внимание Наташи, но у Павлика не было ни единого шанса. Все внимание Наташи принадлежало Володе.

Вернулись в Москву. Володя сделал Наташе предложение. Наташа раскрыла рот, чтобы сказать «да», но в это время позвонили в дверь. Володя вышел. Его долго не было, а когда он вернулся, Наташа поняла по его лицу: что-то случилось.

Володя сказал:

– Наташа, извините меня, я должен сейчас же уехать.

Он уехал. И с концами. Больше его Наташа не видела никогда.

Что она могла думать? Его убили? Время было такое, что ничего нельзя исключить.

Второй вариант: он ее бросил. Стряхнул с руки, как перчатку. Думать так было невыносимо. Девичья гордость, тоска по любимому, разбитые мечты – все это разрывало сердце.

Переживать одной – тягостно вдвойне. А верный Павлик таскался за ней как хвостик. И однажды, в порыве признательности, Наташа произнесла:

– Павлик, давай поженимся.

Он ахнул, потом повернулся и убежал. Не мог справиться с волнением. Счастье буквально обрушилось на него и могло придавить до смерти.

На следующий день Наташу вызвала к себе мама Павлика. Ее звали Ольга Павловна. Она была большая, седая и величественная, как императрица. Рядом с ней сидел отец Павлика, тоже большой, толстый, корпулентный.

Ольга Павловна сказала:

– Наташа! В нашей семье все однолюбы. У вас, я слышала, было много романов. Наташа, Павлик так любит вас. Не погубите его!

Наташа выслушала и подумала: нет! Никогда она не изменит Павлику. И если вернется Володя, она этого Володю не захочет знать.

Назначили свадьбу. Свадьба была роскошной: пироги с кислой капустой из черной муки, селедочные хвосты, пшенная запеканка.

Жили в бедности, которую сейчас трудно себе представить. Отец Павлика был адвокат, но такой специалист, который не выиграл ни одного дела. Он брал только аванс, а потом все это как-то заминалось. В доме было пусто. Ни денег, ни еды.

Наташа спрашивала у свекрови:

– А что мы завтра будем есть?

– Будет день, будет пища, – неопределенно отвечала Ольга Павловна. Она и сама не знала, что они будут есть. Императрица, называется…

Павлик носил пальто своего отца, который был крупнее его в четыре раза. Пальто на красной подкладке. Эта подкладка просвечивала сквозь многочисленные дыры. Казалось, что просвечивает окровавленное тело.

Однажды Павлик заработал мешок картошки. Он раздобыл санки и приволок в дом этот мешок. При этом был горд, как добытчик, кормилец семьи. Настоящий мужчина. На другое утро обнаружилось, что под мешком лужа. Картошка оказалась мороженая. Она текла и воняла. Пришлось отдать весь мешок какому-то солдату, кормить лошадь. Но и лошадь не захотела есть.

Жили ужасающе бедно, но не замечали этого. Тогда все так жили, и ничего.

Однажды Павлик привез кусок замороженного мяса, а когда оно оттаяло, выяснилось, что мясо тухлое. Наташа решила его выкинуть, но Павлик не позволил. Он сказал: «Наделай котлет, я очень голодный». Наташа подчинилась и налепила кучу котлет. Павлик все их сожрал один, и с ним ничего не случилось. Молодой организм перемолол все.

Вскоре после свадьбы Наташа забеременела. Беременность протекала тяжело, но все имеет свой срок, начались схватки.

Этот судьбоносный момент подвиг Павлика на стихотворение.

Не тьма за окном подымалась,

не время над временем стлалось —

Из мрака растущее тельце несли

пеленать в паруса.

И так далее, в том же возвышенном духе.

У Наташи схватки участились. Необходимо было ехать в родильный дом, но Павлик сказал:

– Подожди, я должен сбегать в студию и прочитать эту оду Завадскому.

И убежал. Так что в клинику Наташу отвезли посторонние люди.

Наташа все прощала. Она понимала, что творчество – основной инстинкт Павлика, а все остальное вторично. Лично я считаю иначе, но речь не обо мне.

Родилась девочка, очень смешная, курносая. Павлик увидел ее и сказал:

– Это не ребенок, а какая-то кипса.

Так и стали называть девочку – Кипса. Прозвище закрепилось за ней, и никто уже не помнил, какое имя в документах.

В документах решили записать – Вероника. Наталье очень нравилось это редкое имя. Павлик пошел в загс, но по дороге забыл имя. Не возвращаться же обратно. Он дошел до загса и сказал, чтобы записали – Наталья. Так и стала его дочь Наталья Павловна, но это не имело никакого значения. Все равно она до конца дней оставалась Кипса. И эта кличка ей поразительно шла.

Материнское молоко было плохое в результате скудного питания. Кипса не наедалась и орала с утра до вечера изо дня в день. Холод в доме такой, что лопались струны рояля.

Павлик не переносил детского крика. Он мешал ему сосредоточиться. Не могло быть и речи, чтобы отец хоть пять минут подержал ребенка на руках или погулял с ним. Все ложилось на плечи бедной Наташи. Она не спала ночами и днем не могла отдохнуть. А Павлик пребывал в своих поэтических эмпиреях. Он был с ног до головы поэт. Работал запойно, и ему было совершенно все равно, что творится вокруг. Он шкафом отгородил себе место в общей комнате, получился закуток. А в закутке: стол, диван, над диваном его портрет работы Завадского. Он мог целыми днями не есть, ночами не спать. Весь уходил в свои строчки.

Не всякая жена выдержит такого мужа, но Наташе даже в голову не приходило попросить Павлика сходить в магазин или подмести пол. Все на ней. Бедная Наташа верила, что дочка подрастет и можно будет вернуться в студию и продолжить свою актерскую карьеру. Эта вера, как огонек в ночи, поддерживала и обнадеживала молодую измученную Наташу.

Кипсе исполнилось два года. Она начала ходить. Перестала орать беспрестанно. Стало значительно легче, и Наталья решила вернуться в театр.

Она принялась готовить пантомиму вместе с Рубеном Симоновым. Планировала показать ее Вахтангову.

Театр собирался в гастрольную поездку за границу: Берлин, Париж. Наталья надеялась поехать вместе со всеми. Это было вполне реально. Как вдруг… Это роковое «вдруг» вторгалось в ее жизнь в самые неподходящие моменты.

Оказалось, что она опять беременна. Это значило, что впереди роды, кормление и заточение в четырех стенах. И никакого театра, никаких гастролей, все радости жизни – мимо. Счастье утекало, как дым в трубу.

Наташа не хотела рожать, умоляла врачей сделать аборт, но время было упущено. Пришлось оставить ребенка.

Павлик уехал с театром без жены. Было бы странно, если бы он захотел разделить ее участь. Эгоцентризм талантливых людей не имеет предела. А может быть, талант ни при чем. Просто это характер Павлика, который ничего себе не запрещал. Этакий анфан террибль (ужасный ребенок).

Павлик уехал, оставив беременную плачущую жену. Но это не все. В поездке он позволил себе влюбиться в молодую прехорошенькую артистку Зою Бажанову. Ее только что приняли в театр. У Зои была особенность: разные глаза – один серый, другой карий. Оригинально.

Павлику поднадоела постоянно беременная и постоянно подавленная жена. Он кинулся в прозрачные воды новой любви.

«Ему всю жизнь были нужны впечатления, – вспоминает Наталья Николаевна. – Все время надо было быть в кого-то влюбленным. Что же делать? Он такой был…»

Я считаю: когда мужчина, будучи женатым, шарит глазами по сторонам, он обязательно кого-нибудь нашарит. Наталья Николаевна объясняла это поведение творческой натурой, а я называю это иначе: безответственность. Церковь предлагает в таких случаях воздержание. Но зачем воздерживаться, когда можно этого не делать? Вот Павлик и не делал. Шел на поводу у своих страстей.

Театр вернулся из поездки. Для Наташи начался кошмар. Зоя звонила по ночам, кричала, что покончит с собой, если Павлик сейчас же, сию минуту не предстанет перед ее очами. Он убегал из дома. Наталья рыдала. На другой день Павлик возвращался, клялся, что больше такого не повторится, но все повторялось, и кончилось тем, что Павел ушел из семьи.

Получив Павла в полном объеме, Зоя почувствовала угрызения совести и написала Наташе покаянное письмо. Дескать, она не имеет права отнимать отца у детей и поэтому отказывается от собственных детей. Она никогда не станет рожать, и все отцовские чувства Павлика будут принадлежать сыну и дочке – Кипсе и Володе.

Может быть, Зое искренне захотелось заплатить за моральный ущерб брошенной жены, а может – просто лицемерие: не могла рожать и сделала вид, что принесла себя в жертву.

Так или иначе, Зоя получила мужа. Она его обожала, баловала. Все ее нереализованные материнские чувства обрушились на Павлика. Зоя любовалась его красотой, которой не было. Обаяние было. Это правда.

Вся дальнейшая жизнь Наташи – это дети и заработок. Надо было тащить детей: поднимать, учить, кормить, воспитывать. Тут не до себя. Еще недавно – красавица и умница, помещичья дочь, жила как брошенка, без мужской поддержки, без ласки. Только труд и самопожертвование.

Кипса все время рисовала, прирожденная художница. У Володи прорезался математический талант. Когда-то Наташа не хотела рожать, а мальчик получился очень удачный: талантливый, красивый, добрый. Наталья Николаевна любила его нечеловеческой любовью. А может, как раз человеческой.

Началась война. Володе исполнилось восемнадцать лет. Его сразу призвали. Послали в военное училище в Алма-Ату.

Наталья Николаевна отправилась в эвакуацию в Ташкент. Надеялась, что из Ташкента будет легче перебраться к сыну в Алма-Ату. Но не получилось.

Накануне войны двадцатилетняя Кипса вышла замуж и родила мальчика Андрея. Надо было помочь дочери.

Условия жизни – ужасающие: жара, отсутствие денег. Павлик, как всегда, был занят собой, разъезжал с театральной бригадой по фронтам. Он мало думал о том, что вне поэзии. А его бывшая жена, дочь и внук были как раз вне поэзии.

Все-таки Наталье Николаевне удалось увидеть сына, когда он ехал на фронт. Один-единственный раз, на перроне вокзала.

Володе присвоили звание младшего лейтенанта. Он стоял юный, в новенькой форме. Все время успокаивал:

– Мама, не волнуйся. Со мной ничего не случится. Я хитрый.

Этот «хитрый» погиб в первом же бою.

От Натальи Николаевны долго скрывали правду. Прятали извещение о смерти. Потом все-таки сказали. Ее жизнь остановилась.

Павел Григорьевич приехал в Ташкент. Пришел к бывшей жене. Они сидели, прижавшись друг к другу, враз осиротевшие. Павлик плакал. Все наносное с него сошло. Он рыдал, его душа сотрясалась.

Поэту свойственно все свои чувства переплавлять в стихи, и он выплеснул свое горе, написав поэму «Сын». Это лучшее, что вышло из-под его пера. Поэма была удостоена Сталинской премии. К поэту пришло признание.

Вова! Ты рукой не в силах двинуть,

Слез не в силах с личика смахнуть,

Голову не в силах запрокинуть,

Глубже всеми легкими вздохнуть.

Почему в глазах твоих навеки

Только синий, синий, синий цвет?

Или сквозь обугленные веки

Не пробьется никакой рассвет?

Несмотря на внешнее неучастие в жизни первой семьи, Павел Григорьевич был связан с ними вековыми нитями. Их корневая система перепуталась глубоко под землей и стала общей. Это было одно дерево: Наташа Щеглова, Павлик, Кипса, Володя.

Зоя, конечно, тоже существовала, но без корней. Просто ветка от основного ствола. Она это понимала и часто прикладывалась к рюмочке. Но ничего. Рюмочка ничему не мешала. И даже наоборот, расцвечивала мир в радужные краски.

Война кончилась. Сталин умер, но успел дать писателям землю под дачи. По полгектара на нос. На реке Пахре возник поселок «Советский писатель».

Зоя Бажанова уже не работала в театре. Может быть, ее сократили, либо она ушла сама. Павлик – вот ее театр и ее сцена.

Зоя легко рассталась с актерской карьерой и вся ушла в обустройство дома. Дом она создавала медленно, продумывая каждую деталь. Ничего случайного. Большим вкусом и немалым богатством, а также дизайнерским талантом веяло от интерьера. Старинную мебель Зоя находила в комиссионных магазинах. Эта громоздкая мебель не влезала в тесные хрущевские квартиры. Ее просто выбрасывали на помойку либо свозили в комиссионки.

Мой друг художник Игнатьев принес домой с помойки потрясающий дубовый стол. Он нес его на голове.

У Антокольских я запомнила буфет из черного дерева, весь в резных завитушках, как мех каракуля. Тончайшая ручная работа, редкое драгоценное дерево. Впечатление, что этот буфет принадлежал маркизе де Помпадур. От него было невозможно оторвать глаз. Хотелось смотреть и смотреть. В этом буфете была какая-то магия.

Нереализованное материнство, неудавшееся актерство – все это объединилось в энергию созидания дома. И он возник. И был прекрасен и неповторим, как музей. На стенах висели редкие гравюры в сдержанных дубовых рамах. Павловские стулья, люстры – хрусталь и бронза, дубовый резной овальный стол. Зоя гордилась домом, это была ее козырная карта.

Приходили гости, соседи по поселку: Семен Кирсанов, Нагибин с Беллой Ахмадулиной, Матусовский с дочками, Владимир Масс с женой. Их так хотелось принять, а Зоя умела принимать.

– Павлик! Павличек! – звала Зоя.

И сверху, со второго этажа, стучали по ступенькам шаги. Это из своего кабинета спускался Павел Григорьевич – лысый, с трубкой, торчащей из-под щеточки седых усов, со своими сверкающими глазами. Он воцарялся за столом и перекрывал голоса гостей своим хриплым напористым голосом.

Антокольский читал свои стихи:

Пусть горе ударами медного гонга

Уже окровавило сердце мое,

Но дело художника – вечная гонка,

Чеканка и ковка, резьба и литье…

Ему аплодировали, им восхищались. Павлик этого жаждал. У него все было супер: дом, угощение, вечно молодая жена с разными глазами. Он любил и был любим. Он жил в раю. И «пусть горе ударами медного гонга уже окровавило сердце мое» – все равно жизнь продолжается.

Оставшись без театра, Зоя Бажанова переключилась на новое творчество. Она собирала корни деревьев, коряги, замысловатые наросты на стволах и угадывала в них будущую скульптуру. Это могла быть голова Пана, летящий звероящер, горгона Медуза.

Зоя, как архитектор, отсекала все лишнее, и глазу открывалось нечто неожиданное: русалка например – женский торс и рыбий хвост.

Иногда фигура состояла из нескольких частей. Приходил Владимир Михайлович – бывший шофер, ныне мужик при доме. Приносил молоток и гвозди. Сбивал части в единое целое. Это называлось «вбивать гвозди в чертей».

Гвозди вбиты. Фигура готова. У фигуры есть волосы, глаза и даже определенное выражение лица.

Зоя украшала своими скульптурами подоконники. Дарила соседям. Даже у меня на стене висит лик какого-то живописного старца. Я его не выбрасываю. Я усматриваю почерк Зои, ее обаятельной личности.

Главный талант человека – это талант любить. Зоя обрушила этот талант на Павла Антокольского. Он жил в ее любви, как в жарком климате, постоянно ощущая тепло и разлитое в воздухе счастье. Он этим дышал.

Все кончается. Однажды Зои не стало. Она умерла в ночь под Новый год. Павла Григорьевича как будто вытолкнули на холод, и он в нем замерзал. Из любимого ребенка он превратился в никому не нужного старика. В хлам. Жить ему стало неинтересно.

Прости за то, что я так стар,

Так нищ, и одичал, и сгорблен.

И все же выдержал удар

И не задохся в душной скорби.

Павел Григорьевич выдержал удар потери, но жизнь его больше не радовала. Он уже не жил, а доживал.

Дом опустел. Время от времени в нем раздавался треск, это разговаривали рассыхающиеся доски.

Свято место пусто не бывает. В дом тут же переехала Кипса со своим сыном Андреем и привезла мать Наталью Николаевну Щеглову.

Разлучница Зоя Бажанова исчезла, семья воссоединилась.

Павел Григорьевич не возражал, да у него и не спрашивали. Он был стар, беспомощен, нуждался в заботе. Что бы он делал один в пустом доме? Встречался с привидениями?

Кипса

Кипса росла, росла и выросла в очаровательную девушку.

Все женщины из клана Антокольских были хороши собой и рано открывали сезон. Выходили замуж, едва созрев, тут же рожали.

Кипса вышла замуж в двадцать лет, перед самой войной. Ее муж – Леон Тоом – поэт и переводчик с эстонского. Его мать была русской, отец – эстонец.

Леон Тоом – красавец и творческая натура. Эти творческие натуры, как проклятие, передавались по наследству: у Наташи Щегловой – поэт, у Кипсы – поэт, у внучки Кати – художник.

С творческими натурами интересно, но не стабильно. Они быстро утомляются от однообразия жизни и срываются с места, бросая своих женщин на половине дороги. Творческие натуры не умеют и не хотят терпеть, а семейная жизнь на семьдесят процентов состоит из терпения и долга.

Кипса унаследовала характер матери. Оставшись без мужа, она переключилась на детей, на собственное творчество. Рисовала, устраивала выставки, командовала, муштровала детей, распоряжалась.

Кипса была непомерно толста, но это ничему не мешало. Живая, активная, обаятельная. Обаяние брало людей в плен, и они уже не видели ее лишнего веса. Казалось, что не лишний, а все так и надо.

Кипса – человек действия. Все время что-то создавала: обед, скандал, картину, выставку.

Андрей в детстве переболел полиомиелитом. Кипсе досталось по полной. Болезнь удалось преодолеть. Хромоты практически не осталось.

Учитывая несовершенную медицину тех времен, такая победа – подвиг. Кипсе пришлось вывернуться наизнанку, но Андрей был спасен.

В Андрее смешались три крови: русская, еврейская и эстонская. Благотворный коктейль. Для популяции такое смешение контрастных кровей очень полезно.

Андрей делал большие успехи в математике – это от бабушки. Был вполне красив – можно благодарить Леона.

Однажды он шагал – красивый, двадцатилетний – по зеленой улице в Плёскове (дачная местность). Увидел дерево, а в ветках – прекрасное видение. Юная девушка, почти девочка, хрупкая, как Дюймовочка, сидела на ветке и болтала ногами. Андрей обомлел и остановился. Девушка смотрела на него сверху вниз. Андрей задал ей какой-то вопрос. Девушка ответила. Это было начало, а кончилось тем, что они скоро поженились.

Девушку звали Людмила, сокращенно Милочка. Ее никто и никогда не звал иначе, только Милочка. Она и была таковой.

Милочка родила мальчика Дениса. Прабабушка Наталья Николаевна влюбилась в ребенка страстно. Ей казалось, что в Денисе продолжает жить ее сын Володя, погибший так рано. Денис – прелестный, кудрявый, отдаленно похожий на Володю – стал главной любовью Натальи Николаевны. Хотя в ее жизни все были главные. Наталья Николаевна служила своим детям, внукам и правнукам, и это стало смыслом ее жизни.

Скучно жить для себя одной. Гораздо интереснее и осмысленнее жить для кого-то. Взращивать свой сад, не жалея сил. А потом увидеть результаты труда. Это тоже творчество, не меньшее, чем спектакль в театре Вахтангова.

Что такое спектакль? Прошел и испарился. И нет ничего. Зрители вышли. Зал проветрили. Все.

А дети – живые и теплые – в чем-то повторят тебя, они понесут в вечность твои гены, твою молодость и красоту. Это и есть бессмертие. А другого не бывает.

Милочка тем временем взрослела. Ее надо было куда-то приспособить. Куда можно приспособить красавицу? В артистки.

Милочка окончила театральное училище и стала работать в Театре юного зрителя. Играла Наташу Ростову. Все шло неплохо. Но в ТЮЗ пришел новый главный режиссер со своим видением. Милочка в это видение не попала. Пришлось уйти из театра. Однако главное было сделано. Главное – это новая любовь. Милочка встретила молодого художника, моложе себя, влюбилась и ушла от Андрея. Андрей – интеллектуал, с ним ей было скучно. А художник – не интеллектуал, книжек не читал, с ним весело.

Художник оказался похож на актера Аль Пачино из фильма «Крестный отец». С годами он стал похож на постаревшего Аль Пачино из фильма «Запах женщины».

Милочка, кстати, очень напоминала американскую звезду Джоди Фостер: точеная, с идеальной фигурой и прехорошеньким личиком. Одним словом: милочка. Вполне голливудская пара. Жили дружно, что называется, душа в душу. Снимали времянку у Ани Масс. Аня – дочь известного Владимира Масса и сама по себе тонкий человек и яркая личность.

Времянка – это маленький домик, похожий на большую собачью будку. Но им большого дома и не надо. Если Милочку и Художника взвесить на весах, они вдвоем потянут меньше, чем одна Кипса.

У Художника и Милы не было общих детей. Я спросила у Художника:

– Почему у тебя нет детей?

– А я их не люблю. У меня нет с ними общих интересов.

Я удивилась. Какие могут быть общие интересы с детьми? Их надо просто любить всю жизнь, и это все. Любовь навсегда.

Я не очень понимаю, когда женщина рожает десятерых детей. Мать-героиня. Это значит десять лет ходить беременной и десять лет кормящей. Как корова. Но совсем не иметь детей, сознательно игнорировать природу – это большая ошибка. Хотя как знать? У Зои и Павлика тоже не было детей. И они были счастливы. Очень может быть, что дети занимают все сердце женщины и оттаскивают супругов друг от друга. Дети – это еще одна болевая точка. Это зависимость. Несвобода. Но одновременно дети – смысл жизни, бездонный колодец любви. Так что каждый выбирает.

Время шло. Художник выстроил на участке Антокольских собственный дом. Не голливудский, конечно, но много лучше, чем времянка Ани Масс. На солнечной стороне большой балкон, который уходил в сплошную зелень деревьев. Рай. Осень сменяла лето, зима вытесняла осень. Времена года особенно видны и прекрасны, когда живешь не в городе, а на природе.

Неожиданно Милочка заболела. Чем? Никто не знал. Художник скрывал диагноз. Можно понять. Не хочется, чтобы жалели, фальшиво сочувствовали. А даже если не фальшиво, тоже не хочется.

Однажды я увидела из своего окна, как к их дому спешит батюшка, путаясь в рясе. Батюшку приглашают исповедовать и причащать.

Ночью разразилась страшная гроза. В небе творилась буквально канонада. Это был протест неба. Несправедливо забирать такую молодую и красивую, не готовую к смерти.

Милочку похоронили на ближнем кладбище. Хочется сказать, на деревенском. Я на похоронах не была, но те, кто был, рассказывают, что усопшая лежала в цветах, как Офелия.

Скорбь Художника была глубокой, буквально бездонной.

Однако жизнь берет свое. Через какое-то время он женился на молодой женщине выше его на голову. Они смотрелись, как Натали Гончарова рядом с Пушкиным.

Молодая родила сыночка. Аня Масс дала такое определение: гений чистой красоты. Я могу добавить, что ребенок умный и развитый, я прозвала его Профессóре. Художник получил своего первенца в шестьдесят лет. Лучше поздно, чем никогда. Я его искренне поздравила.

В результате у Художника: молодая жена – фотомодель, сыночек – гений чистой красоты, собственный дом в престижном поселке. Что еще желать?

Однажды я спросила у Ани:

– Как ты думаешь, Мила бы обиделась?

– Нет. Это Мила ему все организовала оттуда. Она его любила.

В этом все ответы на все вопросы. Она его любила, а он любил ее. Я думаю, эта любовь никуда не делась. Художник и Милочка продолжают быть связаны друг с другом, несмотря на перемену участи.

Считается, что нельзя любить двоих. Можно, только по-разному.

После того как Милочка сбежала к Художнику, Андрей женился довольно быстро. Снова на красавице. Вот тебе и Андрей. Казалось бы, интеллектуал. Ничего не видит, кроме формул. А оказывается, все видит, особенно женскую красоту. Разбирается.

Новая жена – ее зовут Анна – родила Андрею мальчика и девочку. Клан Антокольских активно разрастался.

Леон Тоом со временем утомился от семейной жизни, от толстой Кипсы, стал шарить глазами по сторонам. Кипса решила укрепить семью и родила дочку Катю. Рождение второго ребенка ничего не изменило. Леон брызнул из семьи, как таракан из-под ладони. Леон захотел разнообразий, но для него все кончилось плохо. Он погиб. Выпал из окна, может, выпрыгнул. Кипса считает: выпал. Ей так легче думать.

Катя по традиции семьи рано вышла замуж и родила троих сыновей. Общее количество жильцов – двенадцать человек. Дом трещал. Дом стал похож на огурец, набитый семечками.

А как же Павел Григорьевич, Павлик, Павличек? А никак. После смерти Зои дом пал. Прежде это было организованное пространство, почти музей, где царили художественный вкус и достаток. Сейчас – захламленное общежитие, общага, пчелиные соты, где занята каждая ячейка. На павловских стульях висели мокрые колготки, по ценным гравюрам ползали рыжие тараканы, резной дубовый стол задвинут в угол, на нем остатки еды, немытая посуда.

На Павла Григорьевича никто не обращает внимания. Он никому не нужен и не интересен. Кипса откровенно говорит Ане Масс:

– Я тебе честно скажу, Аня. Я от него устала. Капризничает в еде. Дети его раздражают. Я еще понимаю, когда закладываешь силы в молодое поколение. Это правильно. В этом есть смысл. Но тратить силы на старика – это все равно что стараться сохранить прошлогодний снег…

Предательство отца и предательство мужа сделали Кипсу жестокой.

Павел Григорьевич медленно сникал. У него было чувство, как у ребенка, который из любящей семьи попадает в детский дом, где он никому не нужен.

Анна Масс вспоминает: «Было больно смотреть, как он, шаркая, опираясь на трость, путаясь в полах халата, волочится на кухню ужинать. Вместе с ним за стол садилась его первая жена. Старые Наташа и Павлик встречались за кухонным столом, ели кашу, пили чай из засаленных кружек, потом молча расходились».

Судьба сделала кольцо. Кольцо на новом витке по спирали.

Старому Павлику стало трудно подниматься на второй этаж. Кипса выделила ему маленькую комнатку на первом этаже. Туда помещалась узкая кровать, покрытая тонким полосатым одеялом. Стол. Табуретка. Все. Как в тюремной камере.

«Весь усохший, в огромном для него махровом халате, он сидел, отвернувшись ото всех, спиной к двери. Курил трубку не переставая, как будто хотел дымовой завесой отгородиться от домашнего хаоса. Тем, кто заглядывал в комнату, казалось, что он что-то пишет. Но он просто сидел, уставившись в окно пустыми глазами с огромными черными подглазьями». (Из воспоминаний Анны Масс.)

Однажды Кипса сказала Ане:

– Я хочу сделать Кате с Мишей отдельное помещение. Поставить капитальную стену, вот тут.

Она показала часть прихожей и комнату Павла Григорьевича.

– А папу куда? – спросила Аня.

– Ну… когда-то это должно кончиться…

– Что «это»? – не поняла Аня. Потом поняла.

Да. Когда-то «это» кончается. Павел Григорьевич умер в 1978 году, через десять лет после Зои, в возрасте восьмидесяти двух лет. Его похоронили рядом с Зоей на Востряковском кладбище.

Кипса поставила капитальную стену там, где хотела, но она пережила отца всего на два года. Ее убил диабет.

Наталья Николаевна осталась одна. Она пережила своих детей – Кипсу и Володю, бывшего мужа, поэта Павла Антокольского. Остались двое внуков и шестеро правнуков. Но внуки и правнуки – это через поколение. Им старики неинтересны. Это жестоко, но правильно, иначе бы не было прогресса. Никого не интересует прошлое, никто не живет с вывернутой шеей.

Наталья Николаевна гуляла в одиночестве по аллеям поселка, одетая кое-как, в кедах без шнурков. Можно было подумать, что идет бомжиха, и только выражение лица, исполненное ума и достоинства, выдавало в ней прежнюю дворянку, помещичью дочь. Где-то в дальней дали остались Ключищи, студия Вахтангова, любовь к Володе Алексееву, мама Павлика, похожая на императрицу. Много было всего. Жизнь обидела и обманула, но ее сердце было полно любви к потомкам. А человек, умеющий любить, уже состоялся.

Денис рассказывал мне, как Наталья Николаевна учила его в детстве французскому языку. Денис не хотел учиться, норовил смыться к друзьям на улицу, но прабабушка привязывала его к крыльцу веревками и не отпускала до конца своего урока. В результате Денис стал свободно говорить по-французски, и это его очень украшает.

Кипса не собиралась умирать, поэтому не успела оставить завещания. Это привело к многолетней жестокой схватке между наследниками.

Писательский поселок – лакомый кусок: участок полгектара, вековые сосны, близость к Москве.

Каждому наследнику хотелось пошире раскрыть рот и откусить побольше от этого пирога.

Дележ наследства очень редко проходит гладко, но более безобразной тяжбы, чем у наследников Антокольского, история не помнит. Воспаленные, доходящие до бешенства ссоры сотрясали дом. Они дрались, выдирали друг у друга волосы большими клоками, и эти волосы, как паутина, летали по участку.

Наталья Николаевна в драках не участвовала, а просто отдала свою долю любимому правнуку.

Жена Андрея Анна Тоом пришла в правление кооператива и объяснила: Денис – несовершеннолетний, за ним стоят Мила и Художник. Они и будут пользоваться наследством, хотя никакого отношения к клану Антокольских не имеют.

В этом была своя логика, но Наталья Николаевна смотрела далеко вперед. Она понимала: когда-то Денис станет совершеннолетним и эта часть дачи ему понадобится. Так оно и оказалось.

Все кончилось судом. Жена Андрея Анна Тоом, талантливая и бесстрашная, отсудила лучший кусок, но оставаться на даче уже не хотела. Ей невыносимо было видеть своих недавних оппонентов. Она продала свой надел. Кому? Мне.

Я пошла посмотреть, что мне предлагают. Стояла зима. Снег лежал на деревьях. Берендеево царство. В глубине – маленький пряничный домик времянки, и казалось, что там пахнет свежевыпеченными пирожками.

Мимо проходил писатель Юрий Бондарев – высокий, значительный, похожий на хирурга Кристиана Барнарда, который первый сделал пересадку сердца.

Юрий Бондарев задержался возле меня.

– Брать? – коротко спросила я.

– Еще как, – коротко ответил Бондарев.

Сказано – сделано. Я купила у Анны и Андрея кусок земли, и это составило мое счастье. Мы с Анной Тоом отметили покупку чашкой чая с тортом. Торт был тяжелый, с масляным кремом. Но тогда других не делали.

Анна продала мне свою часть, пятнадцать соток, и эмигрировала с семьей в Америку. Золотые мозги ее мужа оказались востребованы везде: и тут и там. В Америке даже больше.

Времянку я оставила на прежнем месте и в прежнем виде, поскольку это была мастерская Кипсы. Рядом построила дом.

Если бы я не была писателем, то с удовольствием стала бы строителем. Это очень интересно и чем-то похоже на сочинение книги: сначала замысел, потом исполнение, потом редактура.

Я построила, а потом редактировала свой дом: обставляла, украшала. Я понимала Зою Бажанову, которая была увлечена своим гнездом. Это тоже творчество и тоже искусство.

Я выбирала люстры, ковры, мебель, гонялась за каждой мелочью. Я обставляла свой дом по своему представлению о жилище. Прежде всего дом должен быть крепким, как у поросенка Наф-Нафа, который строил дом из камней. Должны быть широкие стены, дорогая малярка, смуглое дерево, вечная крыша. После этого можно покупать занавески и все остальное. А украшать развалюху – это то же самое, как брызгать французские духи на немытые подмышки.

Главное – базис, а потом надстройка.

История дома Павла Антокольского меня задевает до глубины души. Почему? Потому что усилия Зои Бажановой пошли насмарку. Буфет маркизы де Помпадур со временем ушел к соседям за бесценок. Ее уникальные деревянные скульптуры были сожжены во дворе. Дерево сухое, огонь поднимался столбом. Буквально – фашизм. Соседи спрашивали: «Зачем вы это делаете?» Им отвечали: «Некуда девать». Они жгли жизнь Зои.

Интересно, видела ли Зоя это пламя из своего царствия небесного? Хорошо бы – не видела.

Моя наследница – дочь. Не буду называть ее имя. Она этого не любит. Она вообще не любит никакой публичности.

Я складываю руки перед грудью, как оперная певица, и умоляю свою дочь:

– Не продавай мой дом.

– Когда?

– После меня. Здесь все мои деньги, все мои усилия, дом – это я! – продолжаю я свою арию.

– Не продам, – обещает дочь. – Я сама буду в нем жить.

Врет. А может, и нет.

– В крайнем случае: сдай. Но не продавай.

Дочь отмахивается. Ясно, что она будет жить в другое время, где будут другие реалии и другие дома. А мои книги сожгут в открытом пламени. Но не обязательно. Ведь они не занимают много места.

Единственная надежда на внучку. Она любит дачу. Она в ней выросла. Это ее родовое гнездо.

Павел Антокольский умер в 1978 году. Прошло сорок лет после его смерти. Антокольского не помнят. Его забыли. А Маяковского не забыли.

Мой стих

трудом

громаду лет прорвет

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошел водопровод,

сработанный

еще рабами Рима.

Маяковский оказался провидцем. Его стихи действительно громаду лет прорвали.

И Цветаеву не забыли и не собираются забывать. «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». И это сбылось.

Антон Павлович Чехов при жизни считался скучным, его прозу называли «мелкотемье». А его современник Боборыкин широко печатался и гремел. Прошло сто лет. Чехов – классик. А по поводу Боборыкина осталась фраза: «Что там набоборыкал Боборыкин?»

Время – беспристрастно. Оно никому не сочувствует. Оно отделяет зерна от плевел. И только. Но иногда пропадают и зерна. Кто знает, отчего зависит человеческая память…

Внуки Антокольского – Андрей и Катя.

Андрей живет в Бразилии, стал профессором, преподает в университете.

Катя на шестнадцать лет моложе Андрея. У нее рано прорезался талант художницы. Кипса отдала дочь в художественную школу.

В этой школе юная Катя познакомилась с мальчиком Мишей. Они встретились раз и навсегда, слились в одно и больше никогда не разъединялись.

Миша – викинг с золотыми волосами, мимо него невозможно пройти. Он писал иконы, подражая Андрею Рублеву.

Когда Мише исполнилось восемнадцать лет, его призвали в армию. Всеобщая воинская повинность. Миша не мог жить без Кати. Он лег в больницу, чтобы получить фальшивый диагноз и «откосить» от армии.

Армия тех времен – зона. Ломала молодых людей в прямом и переносном смысле. Дедовщина была свирепой. Многие призывники ложились в психушку и имитировали шизофрению – диагноз, с которым не брали в армию.

У Миши никакой шизофрении не было в помине, но что-то случилось с ним в этом стационаре. Поговаривали, что Мишу подсадили на наркотики. А может, он сам подсел. Проявилась какая-то генетическая поломка. Подробности я не знаю, но из больницы Миша вернулся законченным наркоманом. Стал пить и колоться.

Катя пыталась бороться с его пьянством. Как? Она пила вместе с ним, чтобы Мише досталось меньше. В результате Катя пристрастилась к алкоголю и к наркоте. Они стали вместе пить и колоться. Попали в лапы к дьяволу.

Миша внушил Кате великую любовь, но он же ее и уничтожил. Я имею в виду Катю, а не любовь.

Наркотики стоят дорого. Миша начал тащить из дома и продавать ценные вещи, включая редкие книги из библиотеки Павла Григорьевича.

Наркомания никого не щадит. Когда наступает ломка, отдашь все, только бы уколоться и забыться. Ушел из дома драгоценный буфет, исчезли антикварные люстры – бронза с хрусталем. С потолка свисали голые лампочки, имеющие название «лампочка Ильича».

С наступлением темноты подъезжали машины, оттуда выходили мутные молодые люди и скрывались в доме. По ночам компания варила зелье. Потом кололись, буквально жгли вены. Лампочки Ильича вызывающе ярко светили в ночи. Ужас. Но это ужас для меня, а для них – рай.

Дом опускался все ниже, как спившийся человек.

Дом Павла Антокольского, прежде бездетный, просторный и изысканный, превратился в притон.

При Зое это был дом-музей, при Кипсе – общежитие, при Кате – притон.

Однажды Миша в состоянии измененной реальности взял вилы и пошел к соседу, писателю Григорию Бакланову, жившему в конце улицы. Стал стучать в дверь.

Бакланов вышел на крыльцо и увидел бородатого, с вилами, как бог Посейдон, с безумными глазами. Любой бы испугался, когда его навестили ночью с вилами. Григорий Яковлевич вызвал милицию и написал заявление.

На другой день к нему явилась беременная Катя и встала на колени. Бакланов забрал заявление.

Катя ждала третьего ребенка. У них уже было два сына. Наркомания и любовь не противоречат друг другу. У наркомании – свои результаты, а у любви – свои. Дети.

В жизни молодой семьи появился черный человек. Это был Мишин работодатель по имени Иван Иваныч. У него было другое имя, но я не хочу говорить, чтобы не обижать потомков. «Иван Иваныч Иванов утром ходит без штанов. Иванов Иван Иваныч надевает штаны на ночь» (народное).

Он заказывал Мише иконы. Миша писал очередную икону либо копировал с мастеров. Потом они ее искусственно старили. Существует какая-то техника: посыпают песком, ходят по ней ногами, запускают древесного червя, который точит и прошивает дерево. В результате в руках оказывалась древняя икона, и даже самый просвещенный эксперт не замечал подделки.

Иван Иваныч поднаторел на сбыте фальшивой старины. Миша с его помощью что-то зарабатывал, а уж как зарабатывал Иван Иваныч с помощью Миши, можно себе представить.

Опытный жулик предпочитал рассчитываться не деньгами, а дозами и тем самым вовлекал Мишу и Катю все глубже в омут погибели.

Иван Иваныч нацелился на Катино наследство, а наследство немалое: квартира на Арбате, дача в престижном поселке.

Иван Иваныч купил молодой семье квартиру в спальном районе в блочном доме. Выселил их на задворки, а себе забрал их квартиру возле театра Вахтангова. Это была та самая квартира № 38, которую когда-то получил молодой Павлик Антокольский.

Качество жизни семьи резко понизилось. Иван Иваныч огреб себе миллионное состояние.

Когда я узнала об этой сделке, у меня волосы встали дыбом.

В эти дни я встретила Катю за калиткой. Она стояла спокойная, исполненная достоинства, как будто защитила докторскую диссертацию. Я спросила:

– Катя, почему ты так живешь?

Она долго молчала, потом сказала:

– Скучно мне.

– У тебя трое детей. Дел по горло. Какая скука?

Катя не ответила. Какой смысл повторять одно и то же…

Наркотики постепенно выжирали всю ее душу. Там ничего не осталось, кроме страстного желания повторить еще и еще.

Мне стало жалко Катю. Вернее, не жалко, а страшно. Я поняла, что она прошла точку невозврата. Обратного пути нет. Только вперед, в пропасть.

Получив квартиру, Иван Иваныч нацелился на дачу, но умер в расцвете лет. Горит в аду. Бог шельму метит.

Катя и Миша погибли, не дожив до тридцати пяти лет.

Катя пропала без вести. Ее не нашли. Ее никто не видел мертвой. Она словно вознеслась. И я бы этому не удивилась.

Миша умер от передоза. Его похоронили.

Маленькие дети остались одни, без родителей, без денег, затерянные где-то в спальном районе.

Я вспоминаю, как однажды тридцать лет назад мы дружной компанией отправились на прогулку. Вокруг поселка еще не было заборов, все леса и поля наши.

Миша шел впереди и нес на плечах кудрявого трехлетнего Данчика. Данчик двумя руками держался за Мишину голову, а Миша придерживал его за ножки.

Стояла середина лета. Высокие травы. Ветерок шевелил Мишину промытую золотую бороду. Счастье!

Дети остались круглыми сиротами. Как жить?

И тут появилась их бабушка, Мишина мама. Бабушку звали Алла Григорьевна. После смерти мужа она приняла монашество. Жила при монастыре. В миру ее стали звать «матушка Нина». Далее матушка переехала в Ивановскую область, купила там хороший деревянный дом, неподалеку от храма. Со временем построила еще три, для каждого внука.

Старец Троице-Сергиевой лавры благословил приобщение мальчиков к Богу. Вера в Бога – это был единственный путь к спасению детей. Старший внук Иван стал иеромонах, получил имя отец Иосиф. Сейчас он принял сан священника. Говоря бюрократическим языком, пошел на повышение.

Данчик и Вася стали верующие.

Я помню, как однажды на даче появились Данчик и его двоюродный брат Мика. Это было до отъезда в Иваново, но матушка Нина уже присутствовала. Они добрались своим ходом. Это далеко. Мальчики устали, проголодались. Я позвала их к себе в дом. На столе лежал хлеб и батон вареной колбасы. Колбаса была свежая, розовая на срезе, пахла чесночком.

Я сделала мальчикам внушительные бутерброды. Они смотрели молча. По их детскому горлышку прокатился кадык.

– Нельзя, – тихо сказал Данчик.

Шел пост. Верующие не ели мяса.

– Да ладно, – я махнула рукой, – ничего не случится.

Что может измениться, если голодные дети съедят по бутерброду?

– Нельзя, – страдальчески молвил Данчик.

Я не стала настаивать. То, что их удерживало, сильнее голода.

Старший Иван, он же отец Иосиф, остался при храме. Застрял в служении Богу. Ничто мирское его не интересует.

Мальчики выросли, превратились в красавцев-викингов. Абсолютно без вредных привычек.

Братья приобрели специальность. Вася пошел по стопам отца: пишет иконы, оформляет церкви.

Данчик работает в кино. Специалист по свету. Востребован. Операторы за ним буквально гоняются. Талантливый осветитель – нарасхват.

Мальчики – уже не мальчики, молодые мужчины. Они работают, зарабатывают, ездят на машинах. В машинах мелькают красивые подруги.

Матушка Нина жива-здорова, пожинает плоды трудов своих. Дай ей Бог здоровья и долголетия.

Дом Антокольского стоит как стоял. Он покрыт серой шубой, темный, постаревший, с проплешинами, как старый пес. Шуба местами отваливается, рамы рассохлись.

Васе и Данчику принадлежит первый этаж.

Одно время Вася хотел дом продать и на полученные деньги приобрести квартиру в Москве, но дом не купили. Для бедных – дорого, а богатым он не нужен. Зачем богатому человеку половина старого дома? Обычно такие строения сносят и ставят новые дома, по своему вкусу. А этот дом снести невозможно, потому что на втором этаже еще один собственник. Денис.

Братья смирились и оставили дом в покое. Родовое гнездо устояло. Не перешло в чужие руки.

Данчик делает пристройку, чтобы жить автономно от брата. Это правильное решение, поскольку у каждого впереди целая жизнь.

Денис занимает второй этаж дома Антокольского – ту часть наследства, которую отбила в свое время его прабабушка Наталья Николаевна Щеглова.

Второй этаж довольно просторный, с балконом. Балкон выходит на мой участок.

На балконе часто появляется Денис в оранжевых трусах. Я ему не мешаю своим присутствием, а он не мешает мне.

Денису сейчас за сорок. Я не знаю, где он работает, и работает ли вообще. Собирает бездомных кошек и собак. У него в наличии восемь кошек и шесть собак. Собак он держит на улице, в вольере. В основном это бездомные дворняги всех видов и мастей. Одну из них зовут Франческа. Она толстая, как кусок бревна, на длинных тонких ногах. Мордой напоминает медведя. Ей совершенно не подходит такое изысканное имя: Франческа.

Я спрашиваю Дениса:

– Ты с ней по-французски разговариваешь?

– Я с ней вообще не разговариваю, – отвечает Денис. – Она тупая.

Недавно я встретила его по дороге в аптеку. Денис шел за антибиотиком для больного дрозда. Он нашел его в траве со сломанным крылом и теперь лечит. Божий человек.

Денис довольно красивый, похож на мать. В Москве у него есть квартира. Он ее сдает и живет на эти деньги. Можно сказать, рантье. Деньги маленькие, но бедность его не удручает. Я его люблю. От него как будто исходит свет.

Денис держит кошек в помещении, потому что боится за их жизнь. Если кошек выпустить во двор, собаки их порвут.

На втором этаже буквально общежитие кошек. За ними никто не убирает, поскольку в доме нет женщины. Шерсть лежит как иней на мебели и на полу. Грязища. Зверинец. Вонища. Но свое не пахнет.

Отец Дениса живет в Бразилии, сделал большую карьеру ученого, как я уже говорила.

Отец и сын не общаются. Раскол произошел во время дележа наследства. Но Андрей и Денис, конечно же, помнят друг о друге и страдают, каждый по-своему.

Жена Андрея Анна, успешно заменившая Милочку, серьезно занимается литературным наследством Павла Антокольского. Она единственная из всех потомков поддерживает память о знаменитом родственнике: пишет о нем книги, часто ездит в Россию, читает лекции. Это очень важно для литературного наследия Павла Григорьевича. Сейчас наступило время, неблагоприятное для поэзии. Люди живут трудно. Не до стихов.

Дом Павла Антокольского претерпел многие состояния: музей, общага, притон, зверинец. Это не конец. Дом продолжает развиваться и медленно возрождаться.

Привидений в доме нет, но тени витают: Павлик и Зоя, Леон и Кипса, Наталья Щеглова, Милочка, Миша и Катя, взявшись за руки.

Дом пережил всех. Стоит старый, мудрый, нахохлившийся. Он много видел и много страдал.

Наступает ночь. Денисовы кошки выходят на волю. Прыгают на мой участок, мнут мои цветы и писают на мои грядки. Не скажешь ведь им: не ходите. Они и так по целым дням сидят в помещении, а им хочется воли. Все-таки они – маленькие тигры. Хищники.

Собаки начинают выть в своем вольере. Они воют самозабвенно, как будто поют. Буквально вокал. А иногда рыдают. Я не могу заснуть. Я лежу, слушаю собачьи рулады, и мне кажется, что они оплакивают молодость дома – золотые времена, когда дом еще не опустился, а стоял сильный и прекрасный, и в нем жила любовь, талант и красота – то, что ценится превыше всего.

Читая Довлатова

У каждого свой Довлатов. А у некоторых его нет вообще. Не читают. Люди делятся на тех, кто читает, и тех, кому это не надо. Судить не будем.

Один мой знакомый прочитал за всю жизнь единственную книгу – «Три поросенка». И ничего. Живет хорошо. Пользуется успехом у женщин. Женился четыре раза, и каждый раз на красавице.

Я читаю постоянно. Для меня чтение – это пассивное творчество. Автор книги (Чехов, например) берет меня в собеседники и рассчитывает на мое понимание, на то, что я настроюсь на его душевную волну.

В тех случаях, когда автор не мой, когда наши души не смыкаются, я откладываю книгу. Не читаю. Зачем? Никто не заставляет.

Когда я открываю незнакомую рукопись (или книгу), мне с первой страницы ясно – мой это писатель или не мой. Но иногда, очень редко, у меня бывают потрясения в буквальном смысле. Как будто меня взяли за плечи и потрясли. Либо толкнули двумя руками в грудь, и я еле устояла.

Так было с повестью Войновича «Хочу быть честным».

Шестидесятые годы. Я открыла журнал «Новый мир» и прочитала повесть какого-то Владимира Войновича. Мне показалось, что я наступила голой ногой на электрический провод. Меня тряхнуло. Это был новый уровень правды, особенный язык, сдержанный юмор. Для меня писатель без юмора – пресный, как еврейская маца. Хотя Достоевский был без юмора. И ничего. Обошелся.

В моих глазах как будто открылись новые створки, и я увидела то, чего раньше мне не показывали, а именно: социальное зло без пафоса, без нажима, с улыбкой.

Я вышла на балкон (балкон был большой, лоджия), стала ходить из конца в конец, туда и обратно. Я читала второй раз, потом третий. Зачем? Я хотела втянуть в себя этот текст, пропитаться им, как губка. Как ромовая баба пропитывается ромом.

После прочтения я подошла к столу и стала писать страницу за страницей. Меня несло. Владимир Войнович включил меня в космическую розетку. Он вызвал во мне писателя.

Мне тоже довелось сыграть подобную роль. Я включила в розетку Михаила Задорнова.

Мой «День без вранья» перевернул Мишину участь. Он стал писателем-сатириком. Сделал успешную карьеру.

Однако вернемся в шестидесятые годы. Время – конец «оттепели». Литература и кино переживают расцвет. Наши комедиографы – Рязанов, Гайдай, Данелия. Сейчас таких нет в помине. Комедия – трудный жанр. Гораздо проще – мелодрама.

Сегодня на наших телеэкранах процветает мелодрама, растянутая на двенадцать серий. Цель этих сериалов – прибыль. Прибыль кому? Продюсеру. А мы, телезрители, перебьемся. В конце концов, можем не смотреть, если не нравится. Можем переключиться на канал «Культура».

Встречаются, конечно, и хорошие фильмы. Иначе быть не может. Россия всегда была богата талантами, в отличие от Чехословакии, например. Чехи лучше ведут себя в общественном транспорте. Не толкаются и не ругаются.

Я люблю нашу советскую литературу: Трифонов, Катаев, Астафьев, Петрушевская… Но меня ничего не потрясает. Просто читаю и наслаждаюсь несомненными талантами. Как вдруг… я прочитала в тонком журнале рассказ «Мой двоюродный брат». Автор Сергей Довлатов. Дочитала до конца и поняла: что-то случилось… Как будто меня пробила любовь с первого взгляда. Все изменилось вокруг. Я на какое-то короткое время сошла с ума. Я увидела другую планету.

Я стала искать публикации Сергея Довлатова. Прочитала все, что было опубликовано.

Вершина его творчества – «Заповедник». В этой повести весь Довлатов с его юмором, его трагедией. Зрелый писатель в эпицентре своего таланта.

Ранние его рассказы, вошедшие в сборник «Зона», прекрасны тем, что Довлатов не имеет писательского опыта. Он чист и прозрачен, как ребенок. У него нет никаких штампов, никаких писательских «наработок». Все подлинное и первозданное, как яблоко с ветки.

Довлатов открыл нам мир тюрьмы – зэков и охранников. В каком-то смысле это «тот свет», в котором мы никогда не бывали, и это интересно, как все неизведанное. Как полет на Луну, например.

Довлатов не идеализирует уголовников. Это человеческое дно. Мрачное повествование, окрашенное юмором и самоиронией. Юмор, как ни странно, усиливает мрак и внушает симпатию к автору.

В сборнике «Наши» Довлатов обнажает свои корни. Кто он? Откуда? Довлатов – полукровка: еврей и армянин. Это сочетание дает иногда блестящие результаты. Гарри Каспаров, например.

Довлатов не врет. Нигде и нисколько. Правда буквально взрезает пространство. Но главное достоинство писателя – конечно же, язык. Стиль.

Довлатов – перфекционист. Стремится к идеальному результату в своем построении фразы. Он ничего не строит. Из него просто льется волшебная ткань. Изливается. Так же, как из Пушкина изливались стихи. Трудно себе представить, что Александр Сергеевич мог сесть за стол и сознательно ковать свои рифмы. Конечно же нет. Это Бог колышет в нем океан поэзии и выплескивает на берег волны. Примерно то же самое происходит с хорошим прозаиком.

Все творчество Довлатова умещается в четыре тома. Не много, если учесть, что у Чехова двенадцать томов.

Довлатов жил сорок девять лет. А Чехов еще меньше – сорок четыре, но написал больше. В чем причина? Довлатов – пил. А Чехов – болел. Но видимо, туберкулез не мешает творчеству, а пьянство мешает.

Проза Довлатова – исповедальная. Он пишет от первого лица. Все его книги – автобиография.

Человеческая норма – заурядность. Такой, как все, в общем ряду. А если не такой, как все, – мозг перенапряжен. Требуется разрядка. Запой – это и есть разрядка. Пьянство Довлатова – не распущенность, а патология одаренности.

Недавно я смотрела телевизионную передачу, в которой сообщалось, что алкоголизм – это не что иное, как присутствие в человеке генов неандертальца. Если это так, то Довлатов вообще не виноват. Мы же не можем контролировать свои гены.

Довлатов – красив. Он пишет, что в его внешности был неаполитанский оттенок дисквалифицированного матадора. Это самоирония. Неприлично говорить о себе: «Я красив». А он был именно красив. Прекрасно говорил. Море юмора, при этом юмор тончайший, настоянный на уме. Юмор – это и есть ум. Остроумие – значит острый ум.

Когда Сергей Довлатов раскрывал рот – все женщины падали к его ногам. Может, не все, но большинство.

Первая любовь Сергея Довлатова – Ася Пекуровская, красавица, звезда. Это видно по ее молодым фотографиям. Мы узнаем об этой любви из повести «Филиал». Чистота и бездонная глубина чувства просвечивает в этой исповеди.

«Хочешь, все будет просто?» – спросила Ася. И они легли прямо на осеннюю землю. Не могли выдержать напряжения страсти.

Когда Сергей поднялся с земли, у него были мокрые колени.

Вот и все. Никаких подробностей. Только мокрые колени (а может, локти). Ясно без слов. Любовь в чистом виде.

Как они познакомились? Какой-то приятель подвел к Сергею Асю. Она была высокая. Под ключицами лежали тени. Все.

Я сразу представила себе лето. Жару. Высокую девушку в сарафане, который открывает шею и ключицы.

Тени под ключицами я себе не представляю, но именно эта деталь дает ощущение прохлады и волшебства.

Так же, как у Окуджавы, «ель, моя ель – уходящий олень…». Поэзия и паутинная вязь непонятно чего.

Когда присутствует «непонятно что», включается воображение. Все это так далеко от соцреализма…

Довлатов – стилист. Однажды я прочитала у него: «Шагал, который жил в Харькове». Я удивилась. Все знают, что Шагал жил в Витебске. И Довлатов это знал, разумеется. Потом я поняла (или где-то прочитала): он не мог ставить рядом две буквы «в». «В Витебске». Это неудобно произносить. Лучше пожертвовать истиной, чем чистотой стиля. Поэтому вместо Витебска возник Харьков.

Вернемся к Асе.

Сергей на ней женился. Красавица и звезда не могла долго терпеть нищету и низкий статус Сергея. Кто он? Никто. Студент, при этом двоечник и прогульщик. Его выгнали из университета.

Ася закрутила роман с Василием Аксеновым. Он был молодым и модным. В те времена вышли его известные повести «Коллеги» и «Звездный билет».

Василий – обаятельный, знаменитый. Сергей не мог с ним конкурировать.

Через много лет я встретила семидесятилетнего Василия Аксенова в Женеве, спросила:

– У тебя был роман с женой Довлатова?

– С Асей? Ну конечно.

– Она была красивая?

– Высший класс. Голливуд.

– А почему ты на ней не женился?

– У меня уже была Майя…

Этот разговор происходил через сорок лет после события, но Василий помнил эту яркую страницу своей жизни. Такое не забывается.

Итак, у Аксенова в ту пору уже сформировалась главная любовь жизни – Майя Кармен. Получается, что Ася Пекуровская села между двух стульев. Сергей не мог простить измену. Любовь сломалась.

Сергея выгнали из университета за неуспеваемость. Забрили в армию. Он попал в ВОХРу. Стал охранником в тюрьме.

«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи» (Анна Ахматова).

В тюрьме в Сергее проснулся писатель. Он пишет, как это произошло:

«Около двенадцати прибежал инструктор Воликов с криком:

– Охрана, в ружье!

Его окружили.

– На питомнике девка кирная лежит, – объяснил инструктор, – может, с высылки забрела.

– Урки, за мной! – крикнул Воликов.

– Люди вы или животные? – произнес Алиханов. – Попретесь целым взводом к этой грязной бабе?!

– Политику не хаваем! – остановил его Фидель (охранник)».

Алиханов (он же Довлатов) не пошел. Потом пошел. Наклонился, содрогаясь от запаха мокрых тряпок, водки и лосьона.

Огромная янтарная брошка царапала ему лицо.

Далее он вернулся в казарму, достал общую тетрадь и записал первую фразу: «Летом так просто казаться влюбленным. Зеленые теплые сумерки бродят под ветками. Они превращают каждое слово в таинственный и смутный знак…» Алиханов испытывал тихую радость.

Телесное падение породило в нем взмыв духа.

Довлатов начал записывать свои наблюдения в общую тетрадь.

«Зона» – это разные рассказы, связанные одной темой. Мне кажется, что Сергей Довлатов сам не догадывался, насколько прекрасны эти рассказы.

Я думаю, что мама Сергея Нора Степановна была в ужасе от того, что ее сын попал в зону, пусть даже охранником, но все равно зона – это круги ада. Однако судьба не глупее нас. Именно зона породила большого писателя.

Содержание «Зоны» уникально по материалу. Самое начало творчества, как правило, самое талантливое.

Однажды я сказала Владимиру Войновичу:

– Мне ранний Войнович нравится больше, чем поздний. Рассказы «Расстояние в полкилометра», «Хочу быть честным», «Путем взаимной переписки» интереснее, чем «Малиновый пеликан».

Он ответил:

– Так и Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» был самый талантливый.

Когда писатель только начинает свой путь, его взгляд не замылен писательским и житейским опытом.

Известный в свое время режиссер Анатолий Васильев, который поставил знаменитый спектакль «Взрослая дочь молодого человека», сказал в своем интервью: «Творец должен быть наивным», поскольку каждый опыт – не что иное, как опыт разочарований и грязи. Наивный – значит молодой, потому что наивный старик смахивает на идиота.

В лагере тоже есть любовь, вернее, ее подобие.

Алиханов (он же Довлатов) и Фидель идут на гауптвахту. Вернее, Фидель ведет Алиханова на гауптвахту. По дороге они решают зайти к «торфушкам» (женщины с торфоразработок). Это были сезонницы, которые жили в бараке за поселком. Довлатов описывает, как они одеты: «Ее малиновые шаровары были заправлены в грубые кирзовые прохаря. На запястье синела пороховая татуировка: “Весь мир – бардак!” Возникла подруга с бледным и злым лицом. Она была в малиновой лыжной куртке, тесной суконной юбке и домашних шлепанцах.

– Как работаете? – поинтересовался Фидель. – Надеюсь, с огоньком?

– Пускай медведь работает, – ответила Надежда.

– Тяжелее хрена в руки не беру…

Фидель уважительно приподнял брови».

Больше ничего не надо о них говорить. Понятно, что эти женщины опустились на самое дно женской пропасти. В них уже нет ничего романтического. Алиханов не остается. Уходит.

Вспоминает девушку из библиотеки. Библиотека – неподалеку.

Однажды он заглянул в эту библиотеку: «Я подошел к деревянному барьеру. Навстречу мне поднялась тридцатилетняя женщина, в очках, с узким лицом и бледными губами. Женщина взглянула на меня, сняв очки и тотчас коснувшись переносицы».

«Тайга, лагерный поселок, надзиратель… Женщина в очках… Как ее сюда занесло?..

Затем она передвигала стулья. Я встал, чтобы помочь… Тут я случайно коснулся ее руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык… Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить…»

Пусть не сама любовь, напоминание о любви обжигает Алиханова. Он живет в аду, но сердце откликается на все человеческое.

Из зоны Довлатов вернулся готовым писателем, как Лев Толстой из Крыма с «Севастопольскими рассказами».

Ася Пекуровская его не ждет. У нее другая любовь, более престижная. Брак дал трещину.

Пройдет время. Ася уедет в Америку, напишет книгу «Когда случилось петь С. Д. и мне». Сочетание букв СД, так же как сочетание букв СС, напоминает гитлеровские формирования. И засунуть СД в заголовок – крайне безвкусно, тяжело и бездарно.

Ася опровергает многие факты: было не так, а так. Довлатов искажает действительность. Но кого интересует действительность? Только бабушек на скамейке.

Довлатов не фотограф, а художник. Он не фотографирует действительность, а пропускает ее через себя, как пчела пропускает цветочную пыльцу. А на выходе – мед.

Довлатов запечатлел чувство. И можно только напомнить Асе пушкинские строчки: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим».

Ася родила девочку, которую Сергей не признал. Она была рождена на излете их отношений. Довлатов пишет Асе, что у них не было воодушевления для создания нового человека.

Ася живет в Америке. Просвещает американцев. У девочки сложилась карьера. Асе есть что вспомнить.

Мне попалась переписка Довлатова с его другом Ефимовым. Ефимов обвиняет Сергея в необязательности, во вранье, в чем-то еще. И наверняка эти обвинения справедливые. Довлатов не сдерживал обещания, врал, пил – это, конечно, неприятно для ближнего круга. Но после Довлатова останутся его книги, которые расскажут потомкам о времени, в котором он жил. «Его герои похожи на героев Солженицына, но они горят в более веселом аду». Не помню, кто сказал.

Мы узнаём о нашей эпохе из песен Высоцкого, из рассказов Довлатова гораздо больше, чем из учебников истории. А выводить Довлатова на чистую воду – бессмысленно. Поклонники Довлатова равнодушны к его недостаткам. Люди – не ангелы. У всех свои недостатки. Из рассказов Довлатова мы узнаём, как он страдал и почему, и мы сочувствуем, потому что сами тоже страдаем и знаем, как болит и рвется душа. Мы наслаждаемся его талантом, его юмором. А в книгах Ефимова и Пекуровской мы не наслаждаемся ничем.

Довлатов говорил: «Я был женат два раза, и оба раза счастливо». Знакомство со второй женой подробно отражается в рассказах, и каждый раз по-разному. В одном случае ее забыл Гуревич, и она осталась ночевать в его квартире. В другом – Довлатов встречает ее в мастерской художника. Есть и третий вариант: девушка-агитатор приходит к Довлатову домой. Он усаживает ее пить чай. Мама Сергея Нора Степановна громко кричит из своей комнаты: «Не вздумайте съесть мою халву!»

Девушку зовут Таня, иногда Лена.

Лена была невероятно молчалива и спокойна. «Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины. Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы…»

Облик жены: узкое лицо, бледные губы и монгольские глаза. Так же выглядела библиотекарша в «Зоне». Видимо, это тот тип внешности, который нравился Довлатову. В таких женщинах есть тайна, печаль и желание их защитить.

В качестве мужа Сергей был приобретение сомнительное: он пил, не зарабатывал, любил крашеных блондинок, и брюнеток тоже. Брак держался на дочери, которую Сергей боготворил. Но скорее всего Лена (жена) тоже любила Сергея. Было за что: талантливый, красивый, плохой парень. А женщины любят плохих парней больше, чем хороших. С хорошими скучно.

В конце концов их совместная жизнь заходит в тупик, и Лена уезжает в Америку. Этот этап отражен в повести «Заповедник».

Сергей едет в пушкинский заповедник, работает экскурсоводом. Снимает комнату у алкаша Михал Иваныча. «В полу щели, через которые в дом пролезали собаки».

Михал Иваныч и его друг Толик – одна грань бытия Довлатова. Они озабочены единственной идеей: как бы выпить. Сергей снабдил их деньгами. Друзья направились в микрорайон «жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки». Другая грань бытия – Александр Сергеевич Пушкин. Довлатов водит экскурсии и невольно погружается в ауру великого поэта.

И третья, основная грань – конфликт с женой Леной. Лена собралась в эмиграцию. Это событие – двигатель сюжета. Лена приезжает в заповедник для окончательного объяснения с мужем.

«– Мне надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках. Надоело радоваться говяжьим сарделькам. Что тебя удерживает? Березы?

– Березы меня совершенно не волнуют.

– Так что же?

– Язык. На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит… Здесь мои читатели. А там… Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?

– А здесь кому они нужны?

– Всем. Просто люди об этом не догадываются.

– Так будет всегда.

– Ошибаешься».

Сергей Довлатов предвидел свою славу. Находясь в полной безнадежности, он как будто слышал сигналы из будущего. Его рассказы понадобились всем. Пришло признание. Серьезные критики сравнивают Довлатова с Достоевским.

Брак Сергея и Лены был заключен на небесах. Браки, заключенные на небесах, не разрушаются, как бы их ни старались разрушить на земле.

Жена и дочь уезжают в Америку. Сергей провожает их в аэропорт.

Возвращается домой. Начал пить уже в такси.

Шофер попросил:

– Пригнитесь.

Сергей ответил:

– Не льется.

Далее он погрузился в запой. Началась белая горячка. На него пролился дождь из червячков. В ногах копошились мелкие гады. Ко всему прочему к нему повадилась милиция. Впереди маячил арест. Он не нужен был своей стране: мутный тип, тунеядец, слишком свободно мыслит.

Это был период, когда сажали Синявского и Даниэля. Бродский уже эмигрировал, отсидев предварительно. Неугодных либо сажали, либо выдавливали из страны, либо то и другое.

Уехали Войнович, Максимов, Галич, Некрасов. За границей образовалось целое сообщество писателей-диссидентов.

Уезжали и просто за лучшей жизнью, так называемая колбасная эмиграция. Они выдавали себя за инакомыслящих, поскольку это было модно. Я видела таких колбасных диссидентов: вполне серые личности, строили многозначительные рожи. Хотелось сказать им какую-нибудь гадость, но я держала себя в руках.

Началась перестройка, за инакомыслие не преследовали и уезжать не запрещали.

Сергей Довлатов уехал еще до перестройки. Это был неблагоприятный период для отъезжающих. У них отбирали все, буквально грабили.

Сергей эмигрировал тем не менее. Семья воссоединилась.

В Америке рождается мальчик, второй ребенок. Солнышко, свет в окне.

Семья обзаводится дачей. Обо всем этом мы узнаем из поздних рассказов Довлатова.

В эмиграции Довлатов пишет повести: «Иностранка», «Филиал».

Американская действительность переплетается с воспоминаниями о жизни в Ленинграде. Довлатов не может оторваться от своего прошлого.

Те рассказы, которые не связаны с Америкой, а именно «Наши», «Зона», «Чемодан», «Заповедник», – с моей точки зрения, золотое зерно. В этих работах почти нет сюжета. Я слышу музыку души Довлатова, его уникальную прозу. Его мужское очарование. И я понимаю, почему в него влюблялись женщины, почему жена терпела его «грязную жизнь». Рядом с Довлатовым все остальные мужчины были тусклые, никакие.

В «Иностранке», например, сюжет присутствует, как каркас. Он цепляет внимание и тянет, как за волосы. Но мне совершенно не интересна эта героиня Маруся Татарович с ее попугаем Лоло и латиноамериканским любовником Рафой.

Сюжет меня не увлекает. Почему? Потому что в раннем Довлатове присутствует моя страна, пусть даже с отвратительным лицом зоны, присутствует моя история (сборник «Наши»), присутствует все, что заставляет писателя мыслить и страдать. А Америка – зоопарк. Приходишь, смотришь, но они – это они, а мы – это мы.

Довлатов описывает жильцов дома, где он поселился. Русская колония. Нормальные люди, но это не уровень Сергея Довлатова. Косая Фрида, религиозный деятель Лемкус и другие, такие же.

Окружение Довлатова в Ленинграде – его ровесники, духовные, талантливые, пьющие. Русские, хоть и евреи.

Безусловно, эмиграция спасла Сергея Довлатова. В Ленинграде он бы спился или сел. Вернулся бы в зону, но не как охранник, а как зэк. По-человечески Америка была ему полезна, но творчески – большой вопрос. Сергей питался прошлым и писал о прошлом, о тех временах, когда он был молод, беден, несчастен, терпел крах в любви.

Сергей Довлатов умер в сорок девять лет. Он не дожил до старости, не видел своих внуков. «Не дожил, не допел», как у Высоцкого. По-человечески это обидно. Что касается творчества – трудно сказать… Мне кажется, Сергей Довлатов успел спеть свою песню до конца. Он сказал главное о своем времени, о своем поколении. Его наследие – четыре тома. Но количество не определяет качество. То, что сделал Довлатов, необходимо и достаточно. Его хочется читать и перечитывать.

Сергей умер неожиданно. Пошел в гости, и там ему стало плохо. Не исключено, что роковую роль сыграла водка.

Хозяйка дома вызвала скорую. В Америке на вызовы часто ездят пожарные, но в случае с Сергеем это были неграмотные мексиканцы. В Америке их зовут «мексы».

Больница не приняла Сергея, поскольку у него не было страховки. Мексы повезли его в другую больницу, и по дороге Сергей скончался.

Страшно себе представить, как приняла эту новость Нора Степановна, мама Сергея. Сергей был ее ВСЁ. Смысл и содержание жизни. И если бы знали люди в больнице, которые не приняли Сергея… Если бы знали – кого они отправили на смерть.

Я постоянно перечитываю Довлатова, потому что его проза питает мою душу. И не только мою.

Книги Сергея Довлатова расходятся громадными тиражами. Издательства на нем прилично зарабатывают и, даже случалось, обманывали вдову. Так что вдова Сергея познала на себе наш русский капитализм.

Большая ошеломительная слава обрушилась на Сергея после его смерти. Ему было тридцать семь лет, когда его выдавили из страны. Молодость, переходящая в зрелость.

Я часто думаю: бедный, бедный Сережа, в которого никто не верил, кроме его мамы. Бедный – в прямом и переносном смысле, добывающий копейку фарцовкой, халтурными заметками. Мог ли он предположить, что когда-то слух о нем «пройдет по всей Руси великой». В России он станет культовым писателем. Это пришло после жизни. Но лучше поздно, чем никогда.

При жизни Сергея его рассказ напечатали в престижном журнале «Нью-Йоркер». Глыба молчания сдвинулась.

Дочь Катя спросила:

– Вот ты стал печататься, а что изменилось?

Он ответил:

– Ничего.

Это правда. Писателю интересен сам процесс творчества. Привычка ставить слово после слова. А печатают его или нет – это уже второй вопрос. Гроссман, например, писал в стол. Он знал, что в настоящем эту книгу не издадут. Но когда-нибудь его слово вырвется на волю и взорвет сознание.

Так и вышло.

Сергей Довлатов долго не мог пробиться. Его готовую книгу рассыпали в издательстве Эстонии. Сергей был в отчаянии. Но все равно верил в себя. Писатель всегда чувствует дополнительную энергию, спущенную ему свыше. И ему жалко тратить время на что-нибудь еще, кроме своих рукописей. Настоящий талант согласен жить в нищете, как Рембрандт, ему хватает духовной пищи. Так жил и Сергей на своей улице Рубинштейна, в доме № 23. Здесь возле дома он обычно стоял и поджидал своих друзей. Сейчас на этом месте ему поставили большой бронзовый памятник. Памятник каким-то образом передает сущность Довлатова, потому что он и сам был большой в прямом и переносном смысле. Видимо, скульптор – его поклонник. Боже мой, если бы Довлатов знал…

Писателю нужен отклик. Он посылает месседж в мир. Ему хочется принять подтверждение: получили, спасибо. А иначе он кричит сам себе, и ни ответа ни привета.

Пушкин писал: «Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно, чтоб мною ты окружена была, чтоб громкою молвою все, все вокруг тебя звучало обо мне…»

Поэт Евгений Винокуров писал о славе: «Она была сильней, чем похоть, страшней, чем на глазу бельмо…»

Довлатов тоже жаждал славы.

Я иногда думаю: как бы он принял свою большую славу, если бы успел дожить?

А никак. Довлатов был умен, ироничен, и он бы справился со своими медными трубами.

Предчувствовал ли он свою смерть? Нет. Природа бережет людей. Ограждает их психику. Знание своего часа может раздавить человека, поэтому никто не знает – когда и что там, за чертой?

Мне приходилось слушать Довлатова по «Свободе». Он читал свои эссе, и это завораживало: бархатный голос, умный анализ, юмор, новое осмысление. В Довлатова можно было влюбиться, не видя его. В отличие от Бродского. Иосиф Бродский часто читал свои стихи по телевидению. Когда я слушала стихи в его собственном исполнении, я их просто не понимала. На одной ноте, завывая. Сквозь вой не пробивался смысл стиха. Просто рыжий еврей стоит и воет в рифму. Когда я читала Бродского своими глазами, я понимала – за что он получил Нобелевскую премию. Большой поэт. Прекрасно читал Бродского Михаил Козаков. Не выл. Доносил смысл и божественный порядок слов.

Талант достается очень разным людям: приятным и неприятным. Например, Лермонтов был неприятный, с отвратительным характером, из-за этого и погиб. И подвел под монастырь Мартынова. Мартынов впоследствии удалился от людей, жил в монастыре, молясь Богу, замаливая грехи. Не вызвать Лермонтова на дуэль он не мог. Лермонтов буквально нарывался.

Сергей Довлатов наверняка был не прост. Чеховский Астров в пьесе «Дядя Ваня» говорил: «Талант в России не может быть чистеньким». Мы с Довлатовым почти ровесники, жили в одно время и в одном городе, но я не знала его лично. И слава богу. Чем меньше знаешь человека, тем он лучше издалека.

Владимир Войнович эмигрировал в Германию. После перестройки вернулся. Жена и дочь предпочли остаться в Мюнхене.

Я думаю, то же самое произошло бы и с Сергеем Довлатовым. Он захотел бы вернуться в Россию, в русский язык. А Лена и дети прижились в Америке. Там лучше климат. Больше солнца. Лучше медицина.

Сергей стал бы жить на две страны: Россия и Америка. Но его плодородный слой – в России. Он бы его питал. Из России ушли прежние безобразия, но появились новые. Сергею Довлатову было бы о чем рассказать.

Однажды я сказала Георгию Данелии:

– Сними фильм по Довлатову. Вы с ним очень похожи. Буквально одно.

Данелия ответил:

– Главное в прозе Довлатова – интонация. А интонацию в кино не передать. Довлатова надо читать, а не смотреть.

Известно, что чем лучше литература, тем хуже кино. Тем не менее Станислав Говорухин поставил фильм по Довлатову. Он назвал его «Конец прекрасной эпохи».

Я смотрела этот фильм с большим интересом, поскольку я люблю обоих – Довлатова и Говорухина.

Станислав Сергеевич недавно умер, и я не успела у него спросить: он всерьез называет брежневскую эпоху прекрасной? Довлатову так не казалось. Эта эпоха обошлась с ним сурово. Она его измызгала и выдавила из страны.

Сейчас другое время. Свобода. Но что-то ушло безвозвратно. И без этого «что-то» трудно дышать. Не дышится.

В последнем своем интервью Говорухин сказал, что ему неинтересно жить. Не потому что он перешел в другую возрастную категорию. Нет. Талантливые люди старыми не бывают. Просто исчезла легкость и бескорыстная дружба между людьми, когда собираются шумные компании и никто не думает о деньгах, а просто радуются жизни здесь и сейчас.

Творцу необходимо признание. Признание – это допинг. Для некоторых допинг – власть. Почти для всех допинг – деньги. Для половины страны допинг – водка. А для писателя допинг – успех, когда его книгу хотят читать и перечитывать.

Попробую применить пушкинские тезисы к Довлатову.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Сергей Довлатов пробуждал чувства добрые – это безусловно. Его герой пьет, фарцует, и тем не менее его любишь. К нему не пристает грязь, как не пристает она к бриллианту. Бриллиант остается драгоценным камнем в любой помойке.

Второй тезис: восславил свободу.

Сергей Довлатов не лез на баррикады, но он презирал власть и ее представителей. Вся проза Довлатова пронизана насмешкой над жестоким веком. Именно поэтому творчество Довлатова оказалось таким востребованным. «Если литература занятие предосудительное, то мое место сидеть в тюрьме».

Милость к падшим. Положительные герои – алкаши. Михал Иваныч («Заповедник»), Жбанков («Компромисс») – это люди, пребывающие на самой нижней ступени социальной лестницы. Но сколько симпатии к этим персонажам. Милость к падшим в прямом смысле этого слова.

Жбанков говорит: «Да я хоть сейчас в петлю. Я боли страшусь в последнюю минуту. Вот если бы заснуть и не проснуться… Вдруг это такая боль, что и перенести нельзя…»

Довлатов отдает эти мысли Жбанкову, но очень может быть, что это его собственное размышление.

Что такое книга? Это слепок души писателя. Если автор злой – это заметно. Бунин был злой. А Чехов – нет. И это отражается в книгах.

Я не хочу сказать, что Бунин хуже Чехова. Злые тоже талантливые. Талант не зависит от характера. Талант – всегда талант.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа…

Эти слова в какой-то степени относятся к Сергею Довлатову. Его четыре тома – это памятник нерукотворный. Он создан не руками, а талантом и трудом.

Народная тропа слегка зарастает со временем. Находятся критики, которые снижают роль Сергея Довлатова в литературе. Я никого не осуждаю. Каждый вправе думать так, как ему думается.

Я с ними не согласна. Я считаю, что душа Сергея в заветной лире прах переживет и тленья убежит.

Сергей Довлатов открыл новую страницу исповедальной прозы, прямого разговора с читателем. Автор создает впечатление простоты, но понять его может только человек, равный ему.

Довлатов умер рано.

Я не представляю себе старого Пушкина, и старого Лермонтова, и старого Есенина, и Маяковского, и Моцарта.

Довлатов все успел. Он написал главное о своем времени. Он просверкнул, как фейерверк.

Взлетела ракета в небо и рассыпалась великолепным огненным кустом.

Разве этого мало?

Поздняя любовь

Валя

У Владимира Войновича было три жены.

Первая – Валя Болтушкина. Простая деревенская девушка. Работала маляром на стройке. А Володя в те далекие времена работал плотником на этой же стройке.

Володя окончил ПТУ (профессионально-техническое училище), овладел профессией плотника-краснодеревщика и даже не догадывался о своем высоком предназначении.

Его родители недооценивали сына. Отец – журналист, мать – учительница. Культурные люди. Им почему-то казалось, что Володя не способен к умственной работе. Пусть работает руками. Плотник – как раз для него.

Почему родители не видели в своем сыне яркие задатки? Может быть, потому что Володя плохо рос, был маленького росточка и казался им недоделанным? Трудно сказать. Было другое время, другие нравственные ориентиры. Сталинская эпоха, людей сажали и уничтожали, и лучше было не высовываться, быть мелким винтиком. Легче затеряться и уцелеть. Отец-журналист это хорошо понимал.

Володя Войнович оказался хорошим плотником. На стройке его ценили.

Валя Болтушкина – круглолицая, милая, без амбиций. «Женское счастье – был бы милый рядом, ну а большего ничего не надо».

Валя родила мужу двоих детей: девочку и мальчика. Марину и Павлика.

Жили бедно. Володя каждое утро подходил к окну и рассматривал свои штаны: не протерлись ли они на заднице? Я об этом уже писала, приходится повторяться. Но что делать? Из песни слова не выкинешь.

Однако бедность, почти нищета не мешали Володе искать себя на литературном поприще. Он стал ходить в литературное объединение при Клубе железнодорожников, сокращенно ЦДКЖ.

Туда же впервые пришел и Булат Окуджава, которого никто не знал.

Володя запомнил самые первые стихи Булата:

Однажды Тирли-Тирли, Тирли-Тирли

Напал на Дугу-Дугу, Дугу-Дугу,

И долго Тирли-Тирли,

И долго Дугу-Дугу

Долбали понемножечку друг друга.

Я думаю, «дугу-дугу» – это фагот, а «тирли-тирли» – флейта. Как талантливо! Все были молоды, искрили, и жизнь казалась бессмертной.

Володя начал писать свою повесть «Мы здесь живем». Его первым редактором и наставником стал его друг Камил Икрамов.

Камил – бухарский еврей. Высокий, благородный, значительный. Было очевидно, что он – узбек и при этом еврей. Две крови слились и подружились в его облике.

Отец Камила – знаменитый революционер, был расстрелян в тридцать восьмом году. Ни за что. Тогда это было нормально.

Отец – личность неординарная, и Камил унаследовал эту высоту.

Володя писал главы повести, Камил пропускал его прозу через свое сито, и в результате появилась повесть. Я не знаю, как она сейчас читается молодыми. Я ее восприняла как глоток солнца.

У Володи Войновича было голодное военное детство, нищая молодость, но все это не омрачило его восприятия жизни. Оно было радостным, солнечным, ироничным и глубоким при этом.

В писателя Войновича поверил Александр Твардовский. А может, даже влюбился в его талант. И в него самого.

Володя той поры – маленький, большеглазый, волосы дыбом, море юмора, улыбка от уха до уха. И сквозь все это просвечивает чистая душа, прозрачная, как родник, многогранная, как бриллиант.

Володя стал работать на радио.

В это время запустили в космос Гагарина. Было непонятно, вернется он или нет, но, пока он летел, срочно понадобилась песня.

Володина начальница стала обзванивать маститых поэтов. Говорила одно и то же:

– Нужна песня, написанная за один день. Сегодня. Поскольку через час космонавт уже вернется на землю.

Все маститые обижались. Они не халтурщики, чтобы ваять стихи за один день. Тогда Володя присел к столу, подвинул к себе листок и написал: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут…»

Если разобраться, какие планшеты? Какой штурман? Это же не аэродром, а космодром. И не самолет-кукурузник, а космическая ракета, которая взлетает с ревом, и бедный космонавт в середине, расплющенный перегрузкой.

Но никто об этом не думает. Главное – пыльные тропинки далеких планет. Прорыв в неведомое.

Володина начальница прочитала стихи и тут же позвонила композитору. И возникла песня, которая стала гимном космонавтов. Слова и музыка нашли друг друга. Эта песня и сейчас не устарела. Ее поют с душевным подъемом и восторгом. Песня, как говорится, выстрелила.

Володя получил толстую пачку денег и принес их Вале Болтушкиной. Перед этим он выпил с друзьями. Как не выпить? Явился домой в состоянии невесомости. Вошел в комнату и победно метнул в воздух толстую пачку. Это был своего рода салют победы. Купюры разлетелись во все стороны. Некоторые залетели под кровать.

Что оставалось делать Вале? Собирать их с пола. Залезать под кровать. Выгребать шваброй из-под шкафа.

В конце жизни Володя стеснялся этого своего купеческого жеста. Но это – потом. А тогда он торжествовал, пил, отрывался.

Восхождение Владимира Войновича продолжается. Он печатает в «Новом мире» повесть «Хочу быть честным» и рассказ «Расстояние в полкилометра».

Я помню, как в мои руки попал этот номер «Нового мира».

Я прочитала «Хочу быть честным», и со мной что-то случилось. Так бывает при первой любви. Видишь человека, ты его еще не знаешь, но сердце уже стучит: он, он, он…

Мне двадцать два года. Я окончила музыкальное училище, но хочу стать писателем. Я пишу постоянно, но КАК писать, про что? Я не знаю, в какую сторону направлять свое перо. И вдруг я вижу: КАК и в какую сторону. Неизвестный Владимир Войнович явился моим регулировщиком. Взмахнул палочкой и указал направление: двигайся туда, в обычную жизнь, в реализм, но не социалистический.

Я вышла на лоджию. В моем доме были большие лоджии. Раскрыла «Новый мир» и стала ходить взад-вперед и читать, читать, впитывать строчки, как пересохшая земля впитывает дождь.

Я хотела пропитаться этой прозой, как вишня коньяком, чтобы впоследствии спечь собственный пирог.

Далее я узнала, где можно увидеть этого выдающегося писателя. Мне сказали: в Клубе железнодорожников. У него там встреча с читателями.

Я помчалась неизвестно зачем. Просто посмотреть.

В те времена я сотрудничала с киножурналом «Фитиль», писала туда сюжеты. Сюжеты – короткие, две страницы текста. Вот такие две страницы я и прихватила с собой.

И вот я в Клубе железнодорожников. Вижу своего кумира: маленького росточка, метр с кепкой, жуткий кримпленовый костюм, глаза торчат. Из глаз – энергия. Это энергия таланта. Как кавалер он мне не подходит. Я люблю красивых и модных или хотя бы что-то одно. А тут ни первое, ни второе. Но я хочу быть писателем, и его энергия таланта бесценна.

Я продираюсь к нему через толпу и сую свои две страницы.

Володя – бабник и мгновенно отмечает мои двадцать два года и мою заинтересованность.

Он назначает мне свидание. Я прихожу.

Он говорит историческую фразу, которую я часто упоминала: «Твоя сила в подробностях, пиши подробно».

Я вернулась домой. Села за кухонный стол, другого не было. Положила перед собой две имеющиеся страницы и переписала их подробно. Получилось сорок две страницы.

Отнесла их Владимиру Войновичу. Он переделал название. Написал своей рукой: «День без вранья». И отнес рассказ в журнал. Я спросила:

– Почему ты отнес мой рассказ в журнал? Ты за мной ухаживаешь?

Он ответил:

– Если бы я нашел этот рассказ просто на улице, если бы он валялся в снегу, я все равно отнес бы его в журнал. Рассказ – талантливый.

– А я?

– И ты, – ответил Володя.

Мы разговаривали на «ты», потому что у нас была маленькая разница в возрасте. Пять лет. Мне двадцать два, ему – двадцать семь.

До романа дело не дошло, потому что он уже был влюблен в Ирину Икрамову, жену Камила. Он мечтал отбить ее у друга, но это было непросто. Ирина крепко держалась за Камила.

Володя попросил у меня фотокарточку. Я, естественно, подарила свой смеющийся жизнерадостный портрет, величиной с ладонь. Володя прицепил фотокарточку в свою машину над рулем, чтобы Ирина ревновала.

Я играла роль приманки, на которую Володя хотел приманить свою любовь.

Я играла роль червяка на удочке, на которого Володя хотел поймать золотую рыбку.

Приманка сработала. Ирина испугалась, что Володю уведут из-под носа. Войнович становился знаменитым писателем. Большая рыба могла уйти с крючка.

Камил – хороший, прочный. Но Володя – знаменитый. Быть рядом с таким человеком – лестно, поскольку на тебя падают его лучи. Почетная миссия.

Володя ее любил. Его могла бы остановить семья: беспомощная любящая Валя Болтушкина, двое маленьких детей – мальчик и девочка. Его могла бы остановить дружба с Камилом Икрамовым, который так много сделал для Володиного начала. Но Володя ослеп и оглох. Он ничего не хотел видеть и слышать. Он бросил семью и друга и начал новую жизнь на чужих слезах.

Вторая жена – Ирина

Ирина была ревнива. Она хотела владеть Володей в полном объеме и отсекла его от прежней семьи. Она их не выносила. Дети от деревенской Болтушкиной казались ей беспородными щенками. О самой Вале и говорить нечего. Где она, Ирина, и где Валя…

Ирина преподавала в школе. Какой предмет – не знаю. Наверное, литературу. У нее учился Егор Гайдар. Он глубоко уважал свою учительницу. Скорее всего, Ирина была хорошим педагогом: всесторонне образованным, с крепким характером.

Она родила Володе девочку Олю. Володя влюбился в Олю, и эта любовь продолжалась с ее первого дня до его последнего.

Я дружила с Володей. Не взахлеб. Редкие встречи, прогулки. Но я их запомнила. И запомнила все, что он говорил.

– Моим кумиром был Солженицын. А сейчас он перестал быть моим кумиром. Мне кумиры больше не нужны. Это свидетельство того, что моя душа мужает. И не нуждается в подпорках.

Володя в то время начал писать «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Он говорил: «Это будет главная книга моей жизни».

Однажды мы шли через какой-то мост. Мост был железный, грохотал под ногами. На другом берегу увидели кафе-стекляшку. Зашли. Продавщица, толстая деваха, сказала:

– Закрыто. То, что я с вами разговариваю, я делаю вам уважение.

– Сделайте нам еще одно уважение: дайте две сардельки, – попросил Володя.

Она подумала, посомневалась и кинула на бумажные тарелки по одной сардельке.

Мы стояли за холодным высоким столиком и ели душистые, горячие, крепкие сардельки, вкуснее которых нет ничего в природе. Видимо, мы были голодные.

Прошла жизнь, а я помню и этот мост, и сардельки, и нашу беседу. Мы разговаривали не как мужчина и женщина, а как писатель и писатель. Мой рассказ «День без вранья» уже вышел. Я стала знаменита. По сравнению с Войновичем моя труба была пониже и дым пожиже, но это закономерно. Он – мастер, а я – подмастерье.

Одновременно с переменами в семье произошла перемена в Володиной социальной жизни. Он стал диссидентом. Как тогда говорили, задиссидил.

Лично я не диссидила никогда. Боялась – раз. Не верила в успех – два. Что может изменить один слабый индивид в этой махине, именуемой Советский Союз? Мое поколение еще не забыло сталинские времена, «когда срока огромные брели в этапы длинные». Противостоять системе – все равно что поставить табуретку на пути несущегося поезда. Поезд сшибет табуретку и не заметит.

Я помню Валерию Новодворскую – настоящую революционерку. Ее бесстрашие я объясняла ее личной жизнью: одна, ни семьи, ни детей. За себя одну не страшно. Моя любовь к ребенку и профессии отсекала меня от всякой борьбы. Я хотела только работать и любить свою семью.

У Владимира Войновича – социальный характер. Для него главное – справедливость.

Наше государство таких не любит. Войновича перестали печатать, таскали в КГБ.

Я его спросила:

– Зачем ты в это влез?

– Как-то так получилось. Мне сказали: «Подпиши», а я сказал: «Не подпишу». Они нажали, а я уперся. Я не люблю, когда на меня нажимают.

Началось с какой-то мелочи, с упрямства. А закончилось тем, что его выдворили из страны.

Я знала, что он сидит без копейки. Однажды позвонила и сказала:

– Хочешь заработать? Сделай экранизацию для студии Довженко. Там хорошо платят.

– Вот ты мне позвонила, теперь и тебе ничего не заплатят, – сказал Володя хорошим, бодрым голосом.

– Ну и фиг с ними, – смело ответила я.

Но никаких санкций не последовало. Единственно, ко мне домой пришел молодой мужчина в сером. Показал корочки. Спросил:

– Как вы относитесь к Войновичу?

– Таких людей надо беречь и сохранять для страны, – ответила я. – А вы его выдавливаете куда-то на Запад. В результате на Западе будет лучше, а у нас хуже.

– Мы вас примем в Союз писателей, а вы нам сделаете небольшую услугу: будете сообщать, какие настроения в среде молодых писателей.

Я посмотрела на этого человека и проговорила искренне:

– У меня есть одна особенность: вода в жопе не держится.

– А что это значит? – испугался посланец.

– Не могу хранить секреты. Вот вы ко мне пришли, все будут знать: и друзья, и соседи.

– А почему вы не можете хранить секреты?

– Не знаю. Особенность организма. Меня от секретов тошнит, как будто я съела испорченную колбасу. Хочется выблевать.

– О господи…

Посланец пошел в прихожую, начал одеваться. Перед тем как уйти, сказал:

– Если вы случайно увидите меня в Доме литераторов, не здоровайтесь. Сделайте вид, что вы меня не знаете.

– Это пожалуйста, – согласилась я. – Но это – все!

– Хорошо-хорошо, – закивал посланец и торопливо ушел.

Впоследствии я узнала, что с таким предложением КГБ обращался к очень многим. Это активизировалось накануне съезда молодых писателей. Я была приглашена на этот съезд.

Сейчас я не помню точно, как он назывался: съезд или слет, а может, семинар. Помню только, что семинар был разделен на секции: проза, поэзия, критика, драматургия.

Секцию прозаиков вел писатель Шим. Имя – забыла. Нестарый мужик в очках. Его книг я не читала и даже не знала, что он создал.

Прозаиков поместили в одной аудитории, рассадили за столы, покрытые черной краской, похожей на смолу.

Семинар протекал следующим образом: Шим вызывал кого-то одного, этот кто-то выходил и читал свой рассказ, далее шло обсуждение, заключительное слово было за Шимом, он выносил приговор.

Я запомнила женщину средних лет. У нее была фигура, похожая на виолончель. Золотые локоны по плечам. Локоны идут только юным девушкам, но не будем завидовать и придираться. Не в локонах дело. Текст был ужасающ. Я не понимала, каким образом эту виолончель допустили в писательские ряды. Потом поняла. К ней приходил посланец КГБ и пообещал членство в Союзе писателей. Виолончель стучит. Другого объяснения нет. И вдруг мне показалось, что в аудитории половина стукачей. Я была отравлена этим подозрением. Мне стало противно, как будто я действительно наелась тухлой колбасы.

Прежде чем перейти к обсуждению, Шим призвал всех к великодушию. Дескать, человек написал рассказ, ничего плохого не сделал, никого не убил, не украл, поэтому будем снисходительны. Не надо бить человека по рукам и отшибать охоту к творчеству. Надо поддержать начинающего автора, дать шанс.

Все молчали. Критиковать не рекомендовалось, а хорошего сказать было нечего.

В конце дня Шим вызвал меня. Я прочитала свой короткий рассказ и вернулась на место.

Шим не стал его обсуждать, а сразу перешел к собственной оценке. Он говорил долго. Пафос его выступления состоял в том, что я – пустое место, пирог ни с чем. Замах на рубль, а удар на копейку.

Я сидела и не верила своим ушам. Шим говорил так, как будто мстил. Но за что? Я мысленно приказала себе: «Не плакать». И слеза упала на черную поверхность стола. Я снова велела: «Не плакать». Но слезы потекли одна за другой: вторая, третья, четвертая.

Аудитория притихла. Тяжело быть свидетелем унижения. И тут встал Александр Проханов.

В наши дни я часто вижу его по телевизору в политических шоу. Сегодня это отекший, хмурый человек, прекрасно выражающий свою мысль. Буквально златоуст. Его всегда интересно слушать, независимо от того, согласна я с ним или нет.

Тогда, пятьдесят лет назад, это был просто Саша – худой, чернокудрый, как цыган, с горящими глазами. Просто красавец.

Он поднялся со своего места и обратился к Шиму: почему он поддерживает откровенных бездарей и хлещет наотмашь самых талантливых? Чем это можно объяснить?

Шим не ожидал оппозиции. Он думал, что ему все позволено. А оказывается – не все позволено. Он стал оправдываться, что-то лепетать, дескать, с талантливых особый спрос.

Какой бы там ни был спрос, но хамить-то зачем?

Потом я поняла: КГБ за меня не хлопотал, сама по себе я вызывала у Шима настороженность. Зачем ему конкуренты?

Сейчас я даже не знаю, где он. Остался ли в сердцах читателей?

Я написала этот эпизод для того, чтобы напомнить, какое было время. Молодой чиновник с корочками – это цветочки. КГБ пользовался настоящими уголовниками, которые могли дать по голове в темном подъезде. Так и делали. А еще были «топтуны».

Солженицына преследовали, а не убили его только потому, что боялись реакции Запада. То же самое можно сказать и о Владимире Войновиче. К этому времени он уже набрал авторитет как писатель и как правозащитник. Он уже написал две книги о Чонкине. Вторая книга показалась мне слабее.

Я его спросила:

– Почему вторая книга написана хуже?

Он ответил:

– Я писал ее в таких условиях, в которых вообще невозможно работать.

Его преследовали, угрожали, травили в прямом и переносном смысле. Он буквально рисковал жизнью.

Недавно Войнович давал интервью каналу «Совершенно секретно». Он сказал: «Мне надо было быть немножко хитрее. Соглашаться с ними хотя бы на словах».

А он пер напролом. Демонстрировал стойкость духа. Перед кем? Перед лицемерами. Они запрещали Высоцкого, а сами с восторгом слушали его песни. Они запрещали Войновича, а сами с удовольствием читали его книги. Не Брежнева же им читать.

Помимо социального характера, в нем была потребность к справедливости. Любую, даже мелкую, несправедливость он буквально не выносил. В дальнейшем эта черта развилась в нем, разрослась, Владимир Войнович превратился в настоящего правозащитника, в совесть нации.

На таких людях держалась нравственность нашего общества. Такие личности, как Войнович, Солженицын, Лихачев, Ростропович, – именно они подготовили перестройку и свалили колосс на глиняных ногах, именуемый Советский Союз.

То, что происходило в жизни Владимира Войновича, случилось задолго до перестройки. Какие-то официальные люди пришли к нему домой и сказали:

– Наше терпение кончилось. Вы должны покинуть страну.

Он ответил:

– Мое терпение тоже кончилось. Я уезжаю.

В аэропорту его обыскивали. Заставили снять обувь. Таможенник в чине капитана внимательно исследовал ботинок.

– Что вы там ищете? Свою совесть? – спросил Володя.

Капитан покраснел и вернул ботинок. Добавил:

– Никаких претензий к вам не имеем.

Видимо, капитан был думающий человек и, скорее всего, читал «Приключения Ивана Чонкина».

Войнович с женой Ириной и дочерью Олей улетели в Германию. Володя увез с собой свою семью, свой талант и свои убеждения.

Дома он оставил свой родной русский язык, двоих детей и первую жену Валю Болтушкину.

Судьба Вали сложилась тягостно, можно сказать, не сложилась.

Володя в силу обстоятельств не мог ей полноценно помогать. Валя, не имеющая образования, работала уборщицей. Мыла две школы. Надорвалась. И умерла довольно рано, не дожив до шестидесяти.

Павел (сын Володи) рассказывал мне, как однажды он пришел на ее могилу. Ограда покосилась, поскольку разрушился бетонный фундамент. Я уже писала эту историю, но мне хочется ее повторить. Паша принес цементную смесь, воду в канистре, замешал, стал поправлять фундамент. И в этот момент прилетела птица и села на ограду. Птица – не маленькая, величиной с голубя. Она щебетала, трепетала крыльями, как будто радовалась Паше. И никуда не хотела улетать. Паша не сомневался: это – мама. Ее душа. Иначе и быть не могло. Любовь матери к сыну не могла исчезнуть бесследно.

Ирина – воплощенная мечта Володи Войновича.

Валя Болтушкина была мила его сердцу, но в сравнении с Ириной казалась слишком простой, примитивной. Он ее никуда с собой не брал. Стеснялся.

Когда Володя был плотником, малярша Валя соответствовала его статусу. Но Володя стал писателем, и не просто писателем, а знаменитостью, и вот на этом звездном фоне Валя казалась полным мезальянсом.

Ирина – жена лучшего друга Камила Икрамова, большеглазая блондинка, с высшим педагогическим образованием, строгая и недоступная, – она стала навязчивой мечтой Володи. Он буквально бредил наяву. Он приходил к Камилу Икрамову как к другу и редактору. Ирина принимала посильное участие. Всех троих объединяли общие высокие интересы. Потом наступал вечер. Ирина раскладывала диван и стелила постель. Это было их с Камилом брачное ложе. Несчастный Володя не мог это видеть и уходил из их дома. Он шел по темным улицам и плакал. Любовь…

Ирина, естественно, все понимала. Она не собиралась менять свою жизнь, но капля камень точит. Ей нравилось быть любимой. Она привыкла к чувствам Володи, как к наркотику. Было еще одно немаловажное обстоятельство. Камил оказался «не по этому делу», как говорится. А Володя – «по этому делу». К тому же Володя начал успешно печататься, становился все более знаменит. Это был уже не прежний начинающий писатель, метр с кепкой, в задрипанном костюмчике. Это была восходящая, более того – взошедшая звезда. Пусть маленького роста, но мал золотник, да дорог.

Володя активизировался, он переманивал жену Камила, становился все настойчивее. Очень кстати подоспела моя фотография в машине. Я лучезарно улыбалась белыми зубами, в клетчатом заграничном платье. Ирина занервничала и ушла от Камила к Володе.

Володя испытывал самые противоречивые чувства. С одной стороны – исполнение мечты. А с другой стороны – четыре жертвы: Камил, Валя Болтушкина и двое детей – Марина и Паша. Я не думаю, что любовь к Ирине полностью перечеркнула чувство вины. Володя наверняка ощущал тяжесть своего предательства. Но что же делать? Не он первый, не он последний. Отказаться от своей любви он тоже не мог.

Володя и Ирина стали жить вместе. Этот период совпал с Володиным инакомыслием. Начались неприятности. Перестали печатать, полное безденежье.

Ирина потеряла родителей – отца и мать. Они погибли как-то странно и одновременно. Возможно, это был метод давления на Владимира Войновича: ты так, а мы – так…

Все кончилось тем, что Войнович уехал из страны. В это же время уезжал и Солженицын.

Самых честных, самых талантливых выдворяли из России, и еще хорошо, что не убили.

Началась жизнь в эмиграции. Об этом времени Володя пишет в своей книге «Автопортрет».

Первая часть книги посвящена детству, юности, молодости, становлению. Во второй части отражена жизнь в эмиграции.

Язык писателя резко меняется. Войнович становится раздраженным, всем клеит ярлыки: Солженицын – противный, Копелев – неумный, Ленин – глупый. Я готова согласиться, что Солженицын временами бывал противный, как и каждый человек. Насчет Копелева – не знаю. Но назвать Ленина глупым…

Мы привыкли слышать, что Ленин – гений человечества. Может, не гений, но и не дурак. Дурак и глупый – не одно и то же. Но рядом.

Я поняла, что Володю раздражала эмиграция и вся жизнь там. Ему нужна Россия, русские друзья, русские безобразия, ему надо устанавливать справедливость, противостоять.

Володя Войнович – человек действия, а просто хорошо кушать и быть спокойным – ему не подходит. Скучно. Образуется много свободных валентностей.

Пришел Горбачев и привел с собой перестройку. Владимиру Войновичу вернули российское гражданство. Пригласили в Москву.

Состоялась встреча в Доме литераторов. Я помню это столпотворение. Толпа народа осаждала зал. Все места заняты. В проходе стояли, как в метро. Не протолкнуться.

Володя появился в твидовом пиджаке. Седой, но не старый, пятьдесят с небольшим. Для мужчины – это расцвет.

Володя отвечал на вопросы. Был остроумен, артистичен, любо-дорого смотреть.

Ирина мелькала фоном – в чем-то темненьком, со вкусом. Никаких видимых следов торжества не было заметно. Скромность украшает человека, как известно. Ирина и Володя были скромны, хотя внутренне торжествовали. Налицо признание, понимание. А они так долго к этому шли и так много претерпели.

Манера письма у Володи изменилась за эти годы. От иронической интонации он перешел к откровенной сатире. Тяготел к Гоголю, к Салтыкову-Щедрину. Правозащитник стал перевешивать в нем художника.

Я – сторонница его ранней прозы: сочетание личного и социального. Сатира мне не близка. Я не понимаю, зачем нужна такая литература, которая включает не душу, а только мозги? Игра ума.

Однако я могу и ошибаться.

Что меня удивило в западной жизни Володи и Ирины – их непрактичность. Были периоды, когда Володя оказывался богат. «Чонкин» пользовался громадной популярностью, его печатали самые крупные издательства Европы и Америки.

Володя мог купить себе дом. Он получил гражданство в Германии – все карты в руки. Но нет. Ничего не купил. Снимал в Мюнхене две квартиры – для себя и для дочери. Она уже выросла, у нее своя жизнь и должно быть свое отдельное пространство. Аренда жилья в Европе – дело дорогое. Каждый месяц огромная сумма улетала в форточку.

Однажды я поинтересовалась у Володи:

– А куда ушли твои гонорары?

– Ирина любила дорого одеваться, – объяснил Володя.

Я знаю, что такое дорого одеваться. На одежду уплывают целые состояния.

Ирина посещала фирменные магазины, покупала очередной костюмчик, через месяц он ей надоедал, она отсылала костюмчик в Москву подружкам. Подружек много. В Москве ничего не достать, а для Ирины такая услуга – в удовольствие. Отдавать всегда приятнее, чем получать.

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора, а у человека должен быть дом. Человек тоже должен гнездиться. Ирина это игнорировала. Она много работала по своей основной специальности.

Однажды мы вместе оказались в Сочи на кинофестивале. Ирина приехала из Германии вместе с Володей.

Фестиваль располагался в гостинице «Жемчужина». На первом этаже – замечательные магазинчики, торгующие за доллары.

Я выбрала себе платье. Стала мерить. Ирина сказала:

– Очень удобная вещь: можно пойти в гости и на работу, а если устанешь, то можно полежать, оно не мнется.

Я догадалась: Ирина имеет в виду перемену между уроками – можно полежать в учительской на диванчике.

Значит, она много работала и уставала.

Ирина была верной женой своему мужу, но особенно не заморачивалась.

Однажды Володя прилетел из Москвы усталый и голодный. Перелет занимает весь день.

Ирина приветливо поздоровалась, не отвлекаясь от своих дел. Она готовилась к урокам на завтра.

– А пожрать есть? – спросил Володя.

– Возьми в холодильнике.

Володя сунулся в холодильник. Там лежал дежурный сыр, еще какая-то мелочь.

Володя поставил чайник и сделал себе бутерброд.

– А она знала, что ты приедешь? – поинтересовалась я.

– Ну конечно. Я звонил.

– Странно… – отреагировала я.

– Да. Ирина – странная женщина. Я прожил с ней много лет, но так и не понял ее.

– А чего там понимать? Просто она тебя не любила. Позволяла себя любить, и все.

– Ну нет, – не согласился Володя. Ему было обидно такое мое предположение. – Все-таки она меня немножечко любила. Как умела…

Со временем супруги стали ссориться. Как поется в песне, «любовь бывает долгою, а жизнь еще длинней». Замечено, что любовь со временем изнашивается, как брюки. На целую жизнь ее не хватает. Привычка – враг страсти. А без страсти – какая любовь? Пенсионерская.

На очередном «Кинотавре» я застала Володю раздраженным, а Ирину – ровной, как всегда. Володя все чаще стал ездить в Москву, а Ирина привыкла к Мюнхену и к отсутствию мужа. Жизнь в Германии казалась ей более удобной.

Оля выросла и тоже стала преподавать. Она была носителем двух языков: русского и немецкого. Преподавала немцам русский язык. А может, наоборот. Я не в курсе ее жизни. Знаю только, что родители были влюблены в свою единственную дочь, а она – в них, в каждого по отдельности и в обоих вместе. Семья.

Все катилось своим чередом. Как вдруг Ирину пронзило дурное предчувствие. Она пошла ко врачу.

Врач осмотрел и сказал:

– Все в порядке.

– Ищите, – приказала Ирина.

Врач стал искать. И нашел. Обойдусь без подробностей. Началась борьба за жизнь.

В эти страшные месяцы любовь вернулась в полном объеме, значит, она никуда не уходила, просто спряталась под рутину дней.

Володя любил свою жену, как когда-то, в самом начале, – глубоко и нежно. Она казалась ему совершенной, как Нефертити.

Я попала в это время в Мюнхен. Меня пригласили для выступления.

В зале я увидела Ирину. Она была печальна, спокойна и прекрасна. В ее профиле действительно было что-то от древней фрески.

Я знала о ее болезни и удивилась: зачем она пришла на мое выступление? Не так уж это интересно. Потом поняла: она вытаскивала себя на люди, чтобы не оставаться дома со своими тяжелыми мыслями.

Ирина сражалась за жизнь долго и мужественно, но в конце концов устала. Болезнь оказалась сильнее. Володя служил ей как верный раб, выполнял все ее поручения, возил по врачам, исколесил всю планету в поисках живой воды.

Однажды приехали в Москву на прием к известному профессору-онкологу.

Профессор изучил ее снимки. Долго молчал.

Володя спросил:

– Можно нам поехать на юг?

– Конечно, – сказал профессор. – Почему бы и нет?

– А жареное мясо есть можно? Моя жена любит шашлык.

– Почему бы и нет? Шашлык – это самое полезное мясо. В нем сохраняются все витамины.

– А чего нельзя? – спросил Володя.

– Нельзя испытывать отрицательные эмоции. Все, что приятно, – все можно.

Когда вышли от профессора, Володя сказал:

– Видишь, все не так плохо. Поедем к морю. Ты окрепнешь. Профессор разрешил, тебе все можно.

– Ты не понял, – ответила Ирина. – Профессор дал понять, что мне уже ничего не поможет…

Ирина слегла. Володя всеми силами старался призвать ее к борьбе.

– Сопротивляйся, – умолял он.

– Нет. Я устала. Я буду умирать.

Ирина стала умирать. Володя не отходил от нее ни днем ни ночью. Он спал рядом с ней, чтобы Ирина не оставалась одна.

Она лежала в забытьи с закрытыми глазами. Однажды очнулась и сказала:

– Я была ТАМ.

– И как там? – быстро спросил Володя.

– Это трудно объяснить.

Ирина больше ничего не сказала.

ТАМ – другое время и пространство. И в нашем языке нет таких слов, которые могли бы передать это ДРУГОЕ. Но главное – это ДРУГОЕ есть. Пусть другое, но есть.

Ирина ушла спокойно, в полном согласии со всем, что происходит.

Хочется думать, что она ушла в другое пространство и ей там зябко без Володиной любви.

На сороковой день к Володе пришли друзья и попросили:

– Почитай любимые стихи Ирины.

Володя взял с полки томик Пушкина, и он раскрылся на той странице, где было любимое стихотворение Ирины.

Володя его прочитал. И понял: это Ирина раскрыла книгу на нужной странице. Она подала ему знак: «Я есть. Я тебя жду. Мне никто не нужен, кроме тебя…»

Она говорит ему все то, чего не сказала при жизни.

Светлана – третья жена Володи Войновича

А Володя – ее третий муж. Не так много – три смены блюд на пиршественном столе жизни.

Первый муж Светланы был начинающий врач. Сейчас суперспециалист, богатый, живет в Лондоне.

Второй муж – Томас Колесниченко, политический обозреватель газеты «Правда». Светлана встретила его в молодые годы, ей было двадцать восемь лет – возраст любви. Недолго думая Светлана обо всем объявила своему мужу и ушла от него навстречу новому счастью. Но Томас Колесниченко не торопился к решительным переменам. У него была семья, рос сын, к тому же политические обозреватели не разводились. Это было у них не принято, поскольку тормозило карьерный рост.

Светлана ушла от мужа в никуда. Все ее окружение не одобряло такого цыганского поступка. Светлана вполне могла сесть между двух стульев: от одного ушла, к другому не прибилась.

Но Светлана – человек цельный. Она не умела и не хотела двоиться, троиться. Ее вела любовь. А любовь, когда она настоящая, – не проходит, не слабеет и никуда не девается.

Томас и Светлана поженились в конце концов.

Началась жизнь-сказка.

Светлана умеет любить. Более того, у нее талант любить.

Как правило, женщина, получив любимого человека в собственность, приватизирует его и пускает все на самотек. Жизнь идет как идет.

Светлана – другое дело. Она пашет на свою любовь, служит ей. Она становится для мужа всем: любовницей, матерью, сестрой, подругой. Живет его жизнью, не забывая о своей.

Томас купался в ее любви и платил тем же. Однажды утром он сказал:

– Давай слетаем в Париж, купим тебе шубку.

И полетели. И купили.

Для этого нужны деньги и чувство. Было то и другое. Любовь не становилась рутиной. Светлана каждый день поливала эту любовь, как цветок. И она цвела. Не вяла.

Наступили лихие девяностые. Перестройка. Развал Союза. Дефолт.

Горбачев с пятном на лбу ездит по земному шару. Его все обожают, поскольку он разрушил «империю зла».

Простенькую Раису Горбачеву Запад называет «секси». В России ее не любят. Слишком высовывается. Жена Брежнева была скромнее.

Томас Колесниченко теряет работу. Все денежные накопления сказали: «Прощайте, больше не увидимся».

Денег не хватало даже на еду. Светлана и Том едят одну гречневую кашу, правда, под разными соусами. Но надо что-то делать. И тогда в Светлане проснулись гены ее предков – великих нефтепромышленников Лианозовых. Лианозовы – богатейшие люди планеты, но все их богатство было национализировано большевиками. Дед Светланы Мартын Лианозов отдал Ленину промыслы на Каспийском побережье.

Однажды мы ехали со Светланой по Москве. За окнами текли дома – серые, добротные, похожие один на другой.

– Это доходные дома Лианозовых, – мрачно проговорила Светлана.

В сущности, это были ее дома, но сейчас там жили российские граждане. Вот что сделала Великая Октябрьская социалистическая революция. Однако лианозовские гены перешли к Светлане по наследству, и никакая революция над ними не властна.

Светлана отрезала половину дачного участка. Построила на нем дом. И продала. Это оказались серьезные деньги. Начальный капитал. Она вложила его в ресторанный бизнес. А дальше: пошло-поехало…

Бизнесвумен (деловая женщина) – это особый талант плюс непрерывный труд. Только труд удерживает бизнес на плаву.

Было невозможно себе представить, что эта спокойная, миловидная женщина – мощный предприниматель, капитан на корабле, который знает, как рулить, чтобы провести корабль сквозь рифы, не разбиться и не сесть на мель.

Томас и Светлана воспрянули материально. Можно и дальше наслаждаться жизнью, какая бы она ни была. Но с деньгами – интереснее. Деньги придают дополнительную свободу и овевают запахом богатства.

Все проходит, и плохое и хорошее.

Однажды у Томаса заболела спина. Вызвали скорую. Приехали две коровы – медсестра и врач. Стояли в бездействии.

– Сделайте что-нибудь! – потребовал Том.

– А что? – промычали коровы.

– Ну хотя бы обезболивающий укол.

– У нас нечем.

– Анальгин в ампулах у вас есть? – спросила Светлана.

– Нет. Только в таблетках.

– А зачем вы приехали?

– Вызывали.

Томас ненавидел всякую халтуру и недобросовестность, от кого бы она ни исходила. Он взбесился и заорал на коров. Лицо Тома стало красным, он потрясал кулаками, выкрикивал гневные слова и вдруг замолчал. Обернулся к Светлане и сказал:

– Я умираю…

И умер. С ним случился адреналиновый шок, который вызывает паралич сердца.

Тома положили на диван. Прибежала домработница Оля, стала давить на грудь – делать массаж сердца.

– Не умирайте, не умирайте, – умоляла Оля.

Но Том уже не слышал. Его душа отлетела. Тело без души похоже на заколоченный дом, который не топят и в котором не живут.

Началась другая жизнь. Без любви, а значит, без смысла. У Светланы – чудесный сын и внук, но это молодая поросль, у них свои интересы и своя жизнь.

Светлана потемнела и погасла. Ничего не интересно, и есть одной не интересно. И спать одной – холодно, как в могиле.

Жизнь остановилась.

Светлане нужен был объект для любви. Любить и быть любимой – вот ее предназначение. Обмен энергиями: ее – к нему, а его – к ней. И тогда можно жить. А одиночество, когда ты никому и тебе никто, – это не жизнь, а так… непонятно что.

Светлана сидела и плакала. Слезы капали в тарелку с супом.

В это время я приходила к ней довольно часто. У меня сердце разрывалось от сочувствия. Хотелось помочь, но как?

Я вспомнила, что Володя Войнович овдовел. А чем черт не шутит?

Я позвонила и спросила:

– Как ты живешь?

– Я один, – ответил Володя.

– Ты не должен быть один. Ты сопьешься.

– Что ты предлагаешь?

– Ты должен жениться на красивой, богатой и доброй.

– А такие бывают?

– У меня такая подруга.

– Так ей, наверное, лет шестьдесят?

– Не знаю. Но выглядит на сорок восемь.

Когда-то Светлана была ослепительно красивой, и красота не ушла бесследно. Светлана выглядела значительно моложе своего возраста. Как уставшая девушка.

В детстве Светланы был такой случай: учительница по пению поставила ей пятерку в четверти, при том что у Светланы было полное отсутствие музыкального слуха. Нуль. Ее мама – оперная певица – удивилась: откуда пятерка? Она пришла в школу и спросила учительницу:

– Почему вы поставили моей дочери пятерку? Это непедагогично.

Учительница объяснила:

– Вы знаете, на моих уроках ужасная дисциплина. Они все скачут, вопят. А Светочка молчит. Вот за это я и поставила ей пятерку. За тишину.

Тишина осталась в Светлане на всю жизнь. И лично мне это нравилось, хотя я видела, что за тишиной, в глубокой глубине, – вулкан Везувий. И если он проснется, то мало не покажется. Тишина – это фон, на котором она пишет свою жизнь.

Тишина – это ум, это правильное воспитание и хороший вкус. И вообще, я не люблю шумных.

Археолог Шлиман вычислил в своей голове Трою, а потом поехал и открыл ее. Так и я: вычислила в своей голове союз Володи и Светланы. Каждый сможет дать другому то, чего у него нет.

Любовь – штука непредсказуемая. Но «надо ввязаться, а там посмотрим», как сказал далеко не глупый Владимир Ильич Ленин. Правда, Ленин имел в виду революцию. Но любовь – это тоже своего рода революция в жизни каждого.

Я позвонила Володе второй раз с этой же идеей.

– А как ты это себе представляешь? – спросил он.

– Ты придешь ко мне на обед, и Светлана зайдет.

– И что, вы будете меня рассматривать?

– Конечно, – сказала я.

– Мне это не подходит, – отказался Володя.

– Прежде чем отказываться, надо знать от чего.

– Ну ладно. У меня будет в марте вечер встречи с читателями. Приходите.

– Куда?

– Проспект Мира. Дом Брюсова. В семь часов вечера.

Наступил март.

Мы поехали в Дом Брюсова. Была отвратительная погода переходного периода от зимы к весне. Никому не хотелось ехать знакомиться. Никто не верил в успех мероприятия. Но так всегда бывает перед удачей. Судьбоносные встречи происходят через «не хочу».

Мы послушали выступление. Володя был талантлив, обаятелен. Немножко старый, за семьдесят, но этот недостаток скрашивался умом, иронией и переставал иметь значение.

После выступления Володя подошел ко мне, коротко глянул на Светлану и сказал:

– Поехали в ресторан.

Значит, она ему понравилась.

Светлана стояла тихая, застенчивая, в голубой кофточке фирмы «Прада».

– Я сейчас вызову такси, – предложила девушка, ответственная за вечер.

– Не надо, – сказала Светлана. – Я на машине.

Мы вышли из Дома Брюсова. Машина Светланы стояла большая, округлая. В середине строгий шофер.

Это было эффектное зрелище. Абсолютная сказка: сумерки и карета-тыква.

Володя ловко влез на заднее сиденье и вжался в кресло, обитое белой кожей.

На Володе – тяжелое ратиновое пальто. Ратин – материал прочный, почти вечный, поэтому у Володи он задержался. Сейчас носят другие материалы – твид, кашемир. Ратин вышел из моды, если я не ошибаюсь.

Позже Светлана меня спросила:

– Тебе не кажется, что его пальто надо отпарить?

– Мне кажется, его надо выбросить в мусорный бак, – ответила я.

На Володиной голове сидела кепчонка. Голова у него большая, нужный размер подобрать трудно, поэтому кепка была мала и сидела на макушке.

Мы набились в машину, прихватив с собой девушку – устроительницу вечера, и отправились в ресторан Дома литераторов.

Вечеринка прошла оживленно.

Светлана помалкивала. Володя следил за ее реакциями. Они ему нравились. И Светлана нравилась. Она вообще имела свойство нравиться мужчинам.

Мы беседовали. Володя солировал, вспоминал почему-то свою первую жену Валю Болтушкину, тот эпизод, когда он метнул деньги, полученные за песню, а Валя ползала по полу, собирая купюры.

Ему было стыдно задним числом. Сегодня ему хотелось быть искренним.

Далее Володя пригласил Светлану в театр. Во МХАТ.

Светлана согласилась с некоторым энтузиазмом. Против МХАТа находился ее ресторан. Она поняла: можно будет просверкнуть.

Дальнейшее происходило без меня.

Они пошли в театр. Посмотрели спектакль. Потом зашли в ресторан Светланы. Официанты кинулись к хозяйке, выразили почтение. Потом начали метать на стол деликатесы. Светлана знала, что надо заказать.

Голодный Володя отведал карпаччо, паштеты, рыбу, которую до революции называли «белорыбица».

Володя ел и урчал, как кот. Это тебе не сардельки, которые мы ели в кафе на мосту.

Все кончилось тем, что Света и Володя съехались для дальнейшего совместного проживания. Это произошло довольно быстро.

Мы с Володей стали соседями. Жили на одной улице, которая называлась Восточная аллея. Он – в начале аллеи, я – в конце.

Ратиновое пальто Светлана не стала отпаривать. Она его выкинула в мусорный бак. Затем они с Володей отправились в универмаг «Москва» и купили ему весь гардероб: повседневное, выходное, спортивное. Далее был приглашен парикмахер. Володю перестригли и переодели, и я увидела перед собой преображенный образ. Если раньше это был солдат Иван Чонкин, то сейчас – стареющий миллионер Алекс (не помню, откуда взяла этот персонаж). Элегантный, респектабельный, дорогой ненавязчивый парфюм, приятно обнять.

Этот новый облик ему шел. Самому Володе было все равно, как выглядеть. Светлана преобразила его для себя, чтобы легче было любить. И она его любила. Иначе она не могла бы жить с человеком под одной крышей.

Красивые, богатые и счастливые, они садились в свою машину и ехали куда-то в гости. Их все хотели видеть.

Это был хороший период. Может быть, даже лучший во всей Володиной жизни.

Володя отразил это в своих стихах:

Я жил нигде, я был ничей,

Немыт, небрит и неухожен.

О Света, свет моих очей,

Кто мне послал тебя? Похоже,

Ответ на сей вопрос не прост,

Но и не сложен, потому как

Случайное схожденье звезд

Астрономической наукой

Покуда не подтверждено.

А что же это значит? Значит,

Что то, что было суждено,

Сложиться не могло иначе,

Как не могло и в срок другой.

И потому-то наша встреча,

Определенная судьбой,

Была отложена на вечер.

Но чем позднее, тем нежней

Любовь бывает и теплее.

О Света, свет души моей,

Гляжу я на тебя и млею.

И помня, что к концу мой путь,

Надеюсь все же постараться,

Еще немного, хоть чуть-чуть

На этом свете задержаться.

Светлана сделала пристройку к дому. У писателя должен быть свой кабинет. На втором этаже – мастерская художника. Володя пишет картины. У художника должно быть свое пространство, где он создает и хранит свои полотна.

Далее Светлана строит Володе крытый бассейн. Володя не молод, за здоровьем надо следить, а что может быть полезнее, чем ежедневное плавание?

Домработница готовит диетическую еду из первоклассных продуктов.

Володя тоже вносит свой вклад. Гонит самогон. Он умеет, но как… Самогон чистый как слеза и пьется легко, как воздух. И не пьянеешь, только лучше видишь и лучше слышишь. Сосуды прочищаются.

Но главное – не жизненные удобства. Главное – любовь.

И судьбе опять скажу спасибо

За подарок мне в конце пути.

Не могу представить, что могли бы

Мы с тобой друг друга не найти.

Жил бы я, как бедная тетеря,

Был бы быт мой скучен и убог.

Говорят, что в Бога я не верю,

Но любовь, я верю, это Бог.

Володя влюблен. Я это видела своими глазами. Однажды мы пошли гулять втроем. Светлане понадобилось отойти к подруге. Она удалилась. И Володя вдруг сдулся, как воздушный шарик, который проткнули. Ему все стало неинтересно и не нужно: ни берег реки, ни небо, ни тропинка под ногами. Ничего.

Завистники шуршали за спиной, дескать, Володя – примак. Примаком называли в деревне мужика, который проживал у жены. Это считалось стыдным.

Зависть – как вирус. Охватывает людей и треплет. Можно понять: наше поколение доживает, а Светлана и Володя – живут полноценно и молодо.

Не хватало общих детей. Завели собаку. Порода – джек-рассел-терьер. Назвали Нюша. Володя не спускал ее с рук. Нюша – красавица, все понимающая. С ней можно разговаривать. Она реагирует ушами.

Володя связан с ней душевно и тактильно. Все время гладит.

В любви к Нюше сказывалась потребность во внуках, но внуков не было. У Володи – трое детей. Никто не обзавелся семьей.

Старшая дочь Марина умерла рано. Ей было едва за сорок. Подробностей не знаю. Знаю только, что она вышла на балкон, ей стало плохо, она упала и умерла. Сквозняк прикрыл балконную дверь, Марину долго не могли найти. Квартира пуста, выйти на балкон никому не приходило в голову.

Паша – брат Марины – пришел в очередной раз, потянул балконную дверь. Она открылась. На балконе лежала мертвая Марина, запорошенная снегом. Паша заплакал.

Хоронили Марину втроем: Володя, Светлана и Паша.

Среди прочих талантов у Светланы доминировал талант любви. Что это значит? Жить жизнью любимого человека, учитывая все его изгибы. Она подобрала Володю, как замерзшую птицу. Отдышала его, отогрела, положила за пазуху, и он воспрянул для жизни. Живи и радуйся. И время не властно.

Светлана тщательно следила за здоровьем мужа. Встала необходимость удалить желчный пузырь. Светлана привезла Володю в Центральную клиническую больницу.

Прошли в палату. Расположились. Володя достал рукопись, подключил компьютер. Высыпал на стол гигиенические принадлежности: мыло, зубная паста, крем для бритья.

Явился врач – грубоватый хирург. Коротко глянул по сторонам и сказал:

– Мужчина, что вы раскидали свое барахло? Нельзя аккуратно сложить? Вы все-таки не дома, мужчина.

Светлана свирепо поглядела на хирурга и вышла из палаты.

Нашла кабинет главврача.

– Мы от вас уходим, – объявила она главврачу.

Тот ничего не понял.

– Войновича знает весь мир. Что, трудно выучить его имя-отчество? Владимир Николаевич его зовут! Легко запомнить: Владимир Николаевич, а не «мужчина», как в очереди за водкой. Никакого уважения. Противно находиться. Мы уходим. До свидания.

Она вышла и хлопнула дверью.

Неуважение к себе она бы легко снесла, но Володя…

Главврач тут же позвонил хирургу по телефону и сделал ему втык. С потерей пациента больница теряла немалые деньги, так что хирург получил двойной втык – за хамство и за материальный ущерб.

Когда Светлана вернулась в палату, хирург был смущен.

– Мы уходим, – сказала Светлана.

– Да что вы в самом деле… Какая вам разница, «мужчина» или «Владимир Николаевич»? Я хирург – золотые руки, я сделаю вам операцию, и вы уйдете домой. Ведь это главное, а не цирлих-манирлих. Что вы цепляетесь к ерунде?

Хирург не мог себя перестроить на нужную интонацию. Хирурги – люди конкретные и грубые. Они привыкли резать и ремонтировать людей, как машины.

Светлана собрала «барахло», прихватила растерянного Володю и покинула «кремлевскую больницу». Определила в другую больницу, тоже хорошую. Обеспечила определенные условия: отдельная палата, суперхирург.

Операция прошла успешно. Светлана восстанавливала Володю, настраивала его, как рояль, добиваясь чистого звучания.

Однажды мы со Светланой поехали в Марианске-Лазне. На водопой. Там какие-то особые целебные воды.

Володя в это время находился в Мюнхене, навещал дочь. И вдруг, или не вдруг, он сел на машину и рванул в Марианске-Лазне. Дорога занимала пять часов. У Володи больная спина. Больной спиной писатель расплачивается за годы сидячей работы.

Володю не смутили пять часов за рулем в одной позе. Он полетел на крыльях любви, как молодой тетерев в брачный период. И приехал ближе к вечеру с окаменевшей спиной. Еле разогнулся. Спрашивается, зачем было ехать? Все равно через неделю они вернулись бы в Москву. Мне непонятно. А ему понятно. Бывает, что заключенный бежит из тюрьмы за месяц до освобождения. Своим побегом он серьезно увеличивает срок заключения, но не может дождаться. Так и Володя. Не мог дождаться.

У Тютчева есть строчки: «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» Это совпадает со строчками Владимира Войновича: «Но чем позднее, тем нежней любовь бывает и теплее».

Видимо, обоих поэтов настигла поздняя любовь, и они знают, о чем говорят.

Единственная ложка дегтя в бочке меда – ревность дочери Оли. Она хотела, чтобы отец принадлежал только ей и больше никому. Казалось бы, дочь должна радоваться счастью отца. Но нет. Оля воспринимала новый брак как предательство. Отец изменил ей и ее матери. Он должен был остаться верен памяти Ирины. Оля всеми силами старалась выдрать отца обратно. Володя страдал. Он обожал свою дочь, но и без Светланы жить не мог. Володя хотел любить и быть любимым.

Светлана изо всех сил старалась понравиться Оле, дарила ей дорогие подарки, принимала в своем доме. Но Оля была неподкупна. Подарки брала, а спасибо не говорила. Держала дистанцию.

Светлана не из тех, кто будет прогибаться. Она себе цену знала. И если Оля не воспринимает Светлану, то и Светлана ответит тем же. В воздухе повисла холодная война.

Однажды Светлана проснулась среди ночи. Мучила жажда. Она спустилась со второго этажа и увидела Володю. Он сидел за обеденным столом и плакал.

Ночь. Пустой дом. Седой, плачущий старик.

У Светланы перевернулось сердце. Она любила Володю, но как можно соединить несоединимое?

Неродные дети – неудобство повторных браков.

У Чехова есть повесть «Рассказ неизвестного человека». В повести герой-революционер должен убить генерала Орлова и для этого селится у его сына под видом слуги. В жизни героя происходит много событий: любовь, болезнь, рождение ребенка, чужого, но бесконечно любимого. Все это меняет героя, и он уже не хочет быть революционером, не хочет никого убивать. Он жаждет простого мещанского счастья. Жить – и больше ничего.

Нечто похожее могло случиться и с Владимиром Войновичем. В прошлой жизни он был правозащитником, рисковал, был выдворен из страны. Сейчас – другое время. Володя постарел, живет в раю, плавает в бассейне, любит и любим. Зачем ему рисковать, тем более в его третьем возрасте? Не хватает, чтобы его кинули на нары.

На дворе – другое время.

Я задавала себе вопрос: проявится ли его социальный характер или уйдет в прошлое, как у чеховского героя?

Проявился. Володя – тот же, что и был. У него потребность изменить мир к лучшему. Восстановить справедливость. Он совершенно не выносит несправедливости, а она была, есть и будет.

Казалось бы, сидишь за забором и сиди. Пиши свои книги, тем более у тебя есть кабинет. Рисуй свои картины – у тебя есть мастерская. Никто тебя не трогает, и ты никого не трогай. Но это не для Войновича. Он пишет свои поздние книги: «Малиновый пеликан», «Фактор Мурзика».

Володя миновал восьмидесятилетний рубеж, но пишет. Батарейка в нем еще чикает. Энергия не иссякла. Творчество – своего рода наркомания. Подсаживаешься и уже не можешь слезть с этой божественной иглы.

«Малиновый пеликан» – это памфлет для промывания мозгов. «Фактор Мурзика» – то же самое. Владимир Войнович вскрывает язвы нашей жизни, ведь кто-то должен это делать. И Войнович берет на себя привычную миссию правозащитника.

Таких людей уважают и ценят. Войновича приглашают в другие города, на другие континенты. Он ездит, собирает залы.

Власть его не преследует, но и не поощряет.

На юбилеи значимых лиц, как правило, присылают телеграмму за подписью президента. Володя получил телеграмму за подписью второй леди, поскольку первой у нас нет.

Светлана Медведева, жена второго лица в государстве, прислала Войновичу вежливое сдержанное поздравление. Войнович ответил второй леди, как частному лицу, называя ее «Светочка». Это все равно как если бы английскую королеву называли «Лизонька».

Текст ответного письма он опубликовал в «Фейсбуке», каждый, кто хотел, мог прочитать.

У меня характер не социальный. Я стою в стороне от политики, я мало что в этом понимаю. Но если бы все были такими, как я, общество не могло бы развиваться, продвигаться вперед.

У Максима Горького был герой по имени Данко, который разрывал грудь, поднимал свое сердце, как факел, и вел народ к свободе. Задолго до Горького жил такой парень – Спартак, который тоже вел рабов к свободе.

Видимо, во все времена нужен кто-то, кому не все равно, кто не сидит за забором.

Еще существовал неугомонный Моисей, который сорок лет водил евреев по пустыне и вывел к Земле обетованной.

Владимир Войнович, конечно, не Моисей и не Спартак, но он – Войнович. Правозащитник, в одной связке с Сахаровым.

Такие люди необходимы в обществе, тогда в него поступают чистые струи и оно не становится болотом. В противоположном случае – стагнация. Мы это уже проходили.

У Владимира Войновича было трое детей. От первого брака Марина и Паша. От второго – Оля.

Марину я никогда не видела, Пашу знала хорошо. Мы познакомились с ним на фестивале «Кинотавр». Володя был приглашен на этот праздник жизни и взял Пашу с собой.

Фестиваль проходил в Сочи, в первые две недели июня. Солнце, море, красивые актрисы, суета сует и ярмарка тщеславия. Пьющие пили, гулящие гуляли, деловые люди запускали новые проекты.

Воздух был напоен морем, сексом, вспыхивали романы, многие из которых заканчивались свадьбами.

Я ездила на «Кинотавр» каждый год, иногда как член жюри, чаще как гость.

С приходом Ельцина финансирование увяло. Я помню, как Олег Янковский в белом костюме сидел возле телефона и обзванивал банки, просил деньги на открытие фестиваля. Денег не дали.

Банкет выглядел позорно. Столы накрыли как для бомжей: молодая картошка – по три штуки на брата – и шпротный паштет. Все.

Шпротный паштет – это головы и хвосты, перекрученные через мясорубку. Это даже не шпроты. От шпрот – только запах.

Столы ставили на пять человек. За моим столом сидел знаменитый хирург К. Он был приглашен как ВИП, особо важная персона. В ожидании банкета никто не обедал.

Я помню глаза этого хирурга при виде угощения. Они у него вылезли на лоб и там и остались. На лбу.

В конце зала за длинным столом сидели бандиты с цепями и крестами. Брюнеты. Это была карачаевская группировка. Им нравилось «гулять» с актрисами.

Пахана группировки звали Аслан. Кто-то из окружения Аслана ткнул пальцем в мою сторону и сказал, что я – автор фильма «Джентльмены удачи». Аслан подозвал официанта и велел передать на наш стол черную икру. Официант принес глубокую салатницу, наполненную черной икрой.

Глаза хирурга поднялись еще выше. Мы ели икру ложками.

Бандиты правили бал. Такое было время.

После банкета Аслан отправился в казино. На фестивале работало казино. Между игровыми столами бродила юная красавица Вера – дочка знаменитого режиссера. Режиссер играл, а Вера просто присутствовала. Хотела быть рядом с папой.

Аслан приблизился к Вере и ущипнул ее за тугую попку. Вера недолго думая влепила Аслану пощечину. Бандиты такое не любят. Лицо – неприкосновенно.

Подскочил папа-режиссер. Завязалась драка. Бандиты дерутся лучше, чем кинорежиссеры.

Тогда возник Георгий Данелия, он тоже играл, крутил рулетку.

Данелия взял Аслана под локоть и вежливо вывел его из игорного зала.

Аслан подчинился. В Данелии было что-то от пахана.

– Ты как себя ведешь? – строго спросил Данелия.

– А как? – не понял Аслан.

– Почему руки распускаешь?

– А что я такого сделал? – удивился Аслан.

– Лапал Веру.

– Если женщина ходит ночью одна, без мужчины, значит, она проститутка и она хочет, чтобы ее лапали.

– Она дочь известного человека, который дружит с Ельциным, – мягко растолковал Данелия. – Он Ельцину пожалуется, тебя посадят в тюрьму. Ты хочешь в тюрьму?

– Что же мне делать? – испугался Аслан.

– Уезжай в соседнюю гостиницу и сюда ни ногой. Когда фестиваль разъедется, тебе сообщат.

Аслан исчез.

На другой день я вышла на балкон, стала смотреть вниз. Увидела: шагает Данелия походкой полководца, выгнув спину, а вокруг него мельтешит обезглавленная карачаевская шушера. Картина: Сталин в окружении политбюро.

В каждом режиссере сидит Сталин. Не расстреливает, но повелевает.

Кинофестиваль – это государство в государстве. Есть своя элита и свои неприкасаемые, в том смысле, что к ним не хочется прикасаться. Их по-разному селят в гостинице, по-разному кормят.

Есть дорожка славы, буквально как на Каннском фестивале.

Но вернемся к Паше. Паша очень походил на своего отца, точно с таким же голосом и манерой говорить. Вылитый отец – минус его талант и минус его заработки. Единственный козырь – сын Войновича.

С этим своим единственным козырем он влюбился в актрису Наташу Е. У Наташи была большая грудь, как два футбольных мяча. Она не скрывала свое богатство и расстегивала на кофточке пять верхних пуговиц.

Паша сошел с резьбы. Неотступно следовал за Наташей, не в силах отвести от нее страждущих глаз. Наташу смешила Пашина самоуверенность. Где он? И где она?

Наташа ждала арабского шейха с нефтяными скважинами и с пригоршней бриллиантов, а не стодвадцатирублевого архитектора.

Паша страдал. Я его поддерживала. Я говорила:

– Ну что, ты не найдешь себе такое же вымя?

– Такое нет, – серьезно отвечал Паша.

Ирина, жена Володи, ходила мимо Паши с каменным лицом. Паша в ее глазах практически дворняга, сын беспородной Болтушкиной.

Паша все чувствовал и страдал. Его накрывала низкая самооценка, а ничто так не ранит в молодые годы, как низкая самооценка. Развивается комплекс неполноценности.

Фестиваль подошел к концу.

Праздновали закрытие. Для этой цели выкачали всю воду из бассейна. Разместили в яме маленький оркестр. В пустом бассейне устроили танцы.

Я подошла к краю бассейна, увидела пляшущего Пашу.

Он справлял свое поражение. Это был танец-отчаяние. Паша прыгал, как ребенок, махал над головой руками. Вокруг него ловкие мажоры красиво крутили телами. Их жизненная дорога шла в гору. У них было прекрасное настоящее и будущее. А Паша – подранок. Ни настоящего, ни будущего. Все жизненные успехи вычерпал знаменитый отец. А Паша – просто сын Войновича. И это все.

Он махал над головой руками, как будто отгонял пчел. Неловко скакал и при этом смотрел вниз, под ноги. Он не знал себе цены и был глубоко несчастен, особенно в минуту всеобщего веселья.

После смерти старшей сестры Паша переехал в ее трехкомнатную квартиру. Свою однокомнатную продал. На вырученные деньги купил маленькую квартирку в Черногории, на берегу моря. Его манили корни предков.

Владимир Войнович говорил: «Гордиться своими предками так же глупо, как и своей национальностью. Но знать свою родословную по крайней мере интересно».

Паша тщательно изучил свою родословную начиная с 1325 года. Родоначальником фамилии был некто Воин, зять сербского короля Стефана Дечанского.

Воин был самой важной персоной в роду, но и после него были люди, прославившиеся на том или ином поприще. Иво Войнович – самый известный сербский писатель и драматург. Были также генералы, адмиралы и даже венецианские дожи.

Марко Иванович Войнович – один из основателей Черноморского флота. Екатерина II его высоко ценила.

Паша погрузился в историю своего рода. Он водил экскурсии, читал лекции. Его знал весь город. Пашу уважали. Гордились его присутствием.

Паша полюбил свою новую жизнь. Его самооценка выросла. Прошлая жизнь ушла в прошлое.

Время от времени Паша приезжал в Москву, навещал отца.

Паша стал красивее, чем в молодые годы. Он похудел и загорел. Я не понимала, почему он одинок. Я его спрашивала:

– В чем твое счастье?

– Утром выхожу из дома. Лето. Пальмы. Море. Вот и счастье.

Паша не женился, не завел семьи. Видимо, не нашел такую же грудь, как у Наташи. Такие действительно трудно найти.

Паша питался свежей, недавно пойманной рыбой, дышал морским воздухом, пил чистую воду. Работал как архивариус, погружался в историю как в науку, не вылезал из компьютера. Эта жизнь ему нравилась и казалась гармоничной, как чистая вода.

Приезжая в Москву, Паша останавливался у Светланы. Светлана ему очень нравилась – закрытая, скромная, красивая.

Каждое утро появлялся шофер и увозил Светлану куда-то в зиму, в осень, в весну. Вечером она возвращалась. Где была? Что делала? Никто не спрашивал. Она не рассказывала, но очевидно, что рулила, руководила, проверяла. Если ослабить бдительность, разворуют в одночасье.

Паша восхищался Светланой как личностью и был благодарен за отца, в отличие от Оли. Третий возраст Володи протекал в раю. Вся жизнь в доме подчинялась его интересам. Такого не было раньше никогда. С Валей – нищета. С Ириной – эмиграция. И только со Светланой – покой, творчество и любовь.

Паша радовался за отца, а Оля – злилась. Почему? Оля росла залюбленной, заласканной – все для нее. И отец – для нее. А Паша выживал, как волчонок в лесу. Ему не на кого было рассчитывать ни в юности, ни в зрелости. Паша любил отца как человека, как отдельную личность, а не как бесплатное приложение. В глубине души Паша обижался на отца за несправедливое распределение любви к своим детям: Оле – все, а ему, Паше, объедки со стола. Иногда он озвучивал свою обиду. Володя оправдывался. Писал Паше письма. Зависел душевно. Страдал.

Через какое-то время Паша уезжал в свою Черногорию к своим предкам. Их накопился целый взвод, с ними было очень интересно, гораздо интереснее, чем с живыми современниками. Черногория – мир Паши и его место на земле.

В одно хмурое утро Светлану разбудил телефонный звонок. Звонил представитель российского посольства в Черногории и сообщил, что Павел Владимирович Войнович скончался. Вскрытие показало: инфаркт.

Светлана едва удержалась на ногах. Через час из своей комнаты вышел Володя. Они, как правило, вместе завтракали, пили кофе.

Володя посмотрел на Светлану и спросил:

– Что-то случилось?

– Плохие новости, – ответила Светлана.

– Нюша? – испугался Володя. – Она попала под машину? Ее загрызла большая собака? Что? Не молчи…

– Паша умер, – выговорила Светлана.

Володя закричал.

На другой день выехали в Черногорию. Надо было забрать тело, Володя хотел похоронить сына в Москве. Но Светлана уговорила мужа похоронить Пашу в Черногории. На городском кладбище стояла усыпальница Войновичей, и было логично упокоить там потомка великого рода.

Паша сам по себе не был великим продолжателем фамилии, но это не важно. Потомок есть потомок.

И еще одно обстоятельство: Светлана хотела оставить тело на месте. Везти его с собой – значило длить Володины страдания. А он страдал безмерно. На него невозможно было смотреть.

Светлана видела состояние мужа и старалась уберечь его. Не пустила на опознание. Пошла сама. Одна.

Ее провели в какой-то темный холодный подвал, который трудно назвать моргом. Нечто запущенное, жуткое, средневековое.

Стали выдвигать ящики с трупами. Светлана увидела знакомый затылок и сказала:

– Паша…

Ее вывели из морга. И вдруг Светлана засомневалась: а он ли это?

Пришлось идти второй раз. Ее никто не сопровождал. Пришлось все делать самой: выдвигать и разглядывать.

После этого Светлана еле стояла, еле дышала, но все довела до конца: опознала, купила дорогой лакированный гроб, в таких гробах хоронят президентов. В этом широком жесте Светлана выразила уважение к Пашиной жизни и свою любовь к Володе.

Когда дело дошло до погребения, выяснилось, что вход в усыпальницу узкий. Гроб не влезает.

Рабочие ритуальной службы живо нашли решение: они вытряхнули тело Паши из гроба, вложили его в пластиковый черный мешок и засунули в фамильный склеп. Гроб остался в стороне.

Рабочие знали, что с ним делать: вернуть обратно, а деньги поделить между собой.

Светлана с ужасом смотрела на происходящее. Что-то пыталась сказать, но ее не понимали либо делали вид, что не понимают.

Володя, к счастью, ничего не видел. Он стоял в стороне, беседовал с мэром города. Мэр приехал, чтобы встретиться с московской знаменитостью, выразить соболезнования.

Вернулись в Москву. Светлану преследовала мысль: почему нельзя было вырыть могилу рядом со склепом и похоронить нормально?

Бедный Паша… Ему не везло всю жизнь и после жизни. Он как будто притягивал к себе неудачи.

Нюша встретила Володю с восторгом. Она неотступно бегала за ним и что-то выговаривала на собачьем языке. Я думаю, она говорила: «Как ты мог так долго отсутствовать, когда я ТАК тебя люблю…»

Позвонила Оля и потребовала, чтобы отец прилетел в Мюнхен. Володя попросил отсрочку, но Оля настояла. Она не привыкла к слову «нет». Смерть брата ее не впечатлила, они практически никогда не общались.

В Мюнхене Володя слег в больницу с воспалением легких. Его иммунитет был подорван и не справлялся с болезнью. После больницы Володю отправили на реабилитацию. В Германии медицина сильнее, чем в России, и Света была относительно спокойна за Володю.

Володя скучал. Просил Светлану приехать. Она приехала в Германию и какое-то время провела с Володей в реабилитационном центре. Светлана думала, что центр – это храм, но оказалось – богадельня: старые немцы на инвалидных колясках. Тем не менее Володю подлечили, подремонтировали. Он чувствовал себя неплохо.

Стояла золотая осень. В доме – окно во всю стену. Стекло вымыто до блеска, и казалось, что стекла нет вообще. Золотая осень стояла прямо в комнате.

Какое счастье оказаться дома…

У Светланы в это время гостила десятилетняя внучка Сашенька. Ангел. Она бегала по дому, стуча пяточками. Нюша лаяла. Светлана мягко журчала по телефону. Привычная жизнь возвращалась в дом.

Володя уткнулся в компьютер. Неожиданно у него закружилась голова.

– Я вызову врача, – предложила Светлана.

– Не надо, – отказался Володя. – Мне лучше.

Светлана все-таки вызвала поселкового врача, который обслуживал наш дачный поселок и жил неподалеку.

Володя лег на диван и потерял сознание.

Соседка, зашедшая в гости, подскочила к Володе, стала массировать его сердце. Умоляла: «Не умирай…»

Володя не слышал.

Сашенька подбежала к любимому Володе, обхватила его голову и стала целовать лицо. Слышал ли Володя эти прикосновения или ему казалось: это ангелы ласкают его, встречая? А может быть, Володя искал глазами Пашу. И нашел. И шел к нему, улыбаясь. И Паша тоже был рад. Он все простил отцу. Сбросил груз с души.

Врач все не появлялся. Потом позвонил и сказал:

– Я заблудился. Я забыл, где вы живете.

– Он уже умер, – глухо сказала Светлана и положила трубку.

Врач чертыхнулся и пошел домой.

Гроб выставили в Доме литераторов.

Народу собралось много. Толпа. Я пыталась разглядеть хоть одно официальное лицо. Тщетно.

– Никто не пришел, – сказала я соседке.

– Они не ходят, – отозвалась соседка.

Ходят, еще как… Но к Войновичу не пришли. Хорошо еще, что дали умереть своей смертью.

Но ведь Войнович – это эпоха. Какой смысл обижаться на эпоху? Могли бы и прийти. Но Володе это – безразлично. И раньше было все равно, а теперь и подавно.

Похороны прошли тепло и торжественно одновременно. Люди – цвет нации. Речи – глубокие и умные, а не казенное бла-бла… Искренние слезы. Изысканные поминки.

Как говорил Чехов в рассказе «Учитель словесности», «дай бог всякому так помереть».

Светлана смотрела на свой диван. Точно так же, как Володя, умер на этом диване Томас Колесниченко пятнадцать лет назад. Так же быстро, за полчаса.

Казалось, что диван – не просто диван, а какой-то монстр, который забирает ее любимых людей.

Светлана решила его выбросить, но потом передумала и отдала в перетяжку.

Диван обтянули коричневой замшей. Он стал другим. Как и ее жизнь…

Нюша сидит у порога и терпеливо ждет Володю. Она уверена, что он вернется. Не может не вернуться, когда она ТАК его любит…

Мой Чехов

Наши классики – Лев Толстой, Федор Достоевский, Антон Чехов.

С кем из них я сегодня хотела бы встретиться и поговорить?

Лев Толстой – учитель жизни. Он привык, что к нему толпами шли ходоки, и он внушал им свои истины. Наверняка повторялся. Истины не могут быть каждый день новые.

Я постеснялась бы встречаться с ним. Лев Николаевич меня бы подавлял своим величием.

Достоевский – игрок. Игромания – та же самая зависимость, что от алкоголя или наркоты. Это – болезнь.

Достоевский вытаскивал из глубины души, из ее больных слоев выковыривал человеческую гнильцу, клал на ладонь и внимательно изучал.

Гнильца есть в каждом, отсюда такой интерес к Достоевскому. Человеку интересна правда. А правда – это узнавание.

Восхищаясь могучим даром Достоевского, я не хотела бы встречаться с ним лично. Я направлена на позитив, хотя пристукнуть старушку топором иногда очень хочется.

Поклонники Достоевского забросают меня камнями. Я их пойму.

А вот к Чехову я бы помчалась. Есть что послушать, есть на что посмотреть.

Чехов – красивый. Он нравится мне физически, как мужчина. У него прекрасное лицо, одежда, душа и мысли.

Я старалась бы больше молчать, чтобы не сморозить банальность. Я бы только слушала и смотрела восторженными глазами и хотела бы сделать для него что-то полезное, например: вымыть полы, протянуть в коробочке антибиотики, «Сумамед» например. Тогда бы Антон Павлович жил еще пятьдесят лет, как его сестра Мария Павловна.

Сегодня туберкулез – не проблема.

И Пушкин бы выжил после дуэли – элементарная операция.

Писателем не становятся. Писателем рождаются.

Если бы можно было стать большим писателем в результате усидчивого труда, то классиков оказалось бы навалом. А их – единицы. Два-три классика на сто лет. А таких, как Пушкин, – никогда.

Зачем нужен писатель? Он помогает людям осмыслить жизнь вокруг себя. Во все времена люди сеяли хлеб, а кто-то один стоял и смотрел в небо. И те, кто сеял хлеб, кормили того одного, который смотрел в небо.

Откуда берется писатель?

Мне кажется, что Бог закладывает в кого-то дискету (выбор произвольный), и этот кто-то рождается с дискетой, но не знает об этом. Живет себе и живет, ничего не подозревая. Но вдруг в один прекрасный день происходит подключение к космической розетке. Дискета заработала. Это может произойти в любом возрасте. Писательница И. Грекова начала в пятьдесят лет. Татьяна Толстая – в тридцать семь лет. А я – в двадцать шесть.

Мне было одиннадцать лет, когда мама прочитала мне рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда».

Маршак говорил: «Каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель».

Моя мать была талантливым читателем, она слышала чужой талант, поскольку обладала внутренним слухом на настоящее.

Видимо, моей маме этот рассказ очень нравился. Она прочитала его так неравнодушно, что во мне что-то вздрогнуло и зазвучало. Герой рассказа – гробовщик Бронза. Бронза был талантливым скрипачом, а его профессия – делать гробы. Талант человека был задавлен грубой повседневностью. И сам Бронза стал грубым. Бытие определяет сознание.

Мой Чехов начинается с того периода, когда он написал «Скрипку Ротшильда». Свои первые рассказы Чехов писал под псевдонимом Чехонте. Это были короткие юморески, их проходят в школе, непонятно зачем. Настоящий великий Чехов начался гораздо позже, когда Антон Павлович уже болел и знал, что умрет. Видимо, это знание все обостряет в человеке. Происходит перекаливание лампы перед концом. Перед тем как перегореть, лампа накаляется до предела.

В роду Чеховых было проклятие: чахотка. Мужчинам она передавалась по наследству, а женщинам – нет. Те, кому удалось избежать (сестра Мария Павловна), жили почти до ста лет. А брат Антона Павловича Николай умер в тридцать лет. И сам Чехов умер в сорок четыре года.

Его друг Игнатий Потапенко писал о нем: «А себя он не лечил вовсе. Странно, непостижимо относился он к своему здоровью. Жизнь любил он каждой каплей своей крови и страстно хотел жить, а о здоровье почти не заботился».

На то может быть несколько причин.

1. Чехов был врач, знал, что с чахоткой бороться бессмысленно, и не хотел обременять собой других людей. Тогда еще не было антибиотиков – и диагноз «чахотка» означал приговор.

2. Антон Павлович был фаталист. Надеялся на чудо. Человеческая психика так устроена, что человек отторгает от себя тяжелые мысли.

3. Профессия. Если голова забита мыслями о скорой смерти, не сможешь писать. Ни о чем другом не будешь думать.

Чехов происходил из низкого сословия. Его прадед был крепостным. Фамилия прадеда – Чех. Чеховыми они стали позже.

Отец имел лавку бакалейных товаров, заставлял сыновей торговать. Был скор на руку. Грубый, тяжелый человек. Антон рано познал отцовское хамство и жлобство и возненавидел эти проявления всей душой. «Я по капле выдавливал из себя раба», – пишет он. Что это значит? Не бояться, не унижаться, не приспосабливаться. Сохранять достоинство в любых обстоятельствах.

Известно его письмо:

«Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1. Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя!

Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних…

2. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полежаевым, платить за братьев-студентов, одевать мать…

3. Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4. Они чистосердечны и боятся лжи как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии… Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают… Из уважения к чужим ушам они чаще молчат.

5. Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: “Меня не понимают!” или: “Я разменялся на мелкую монету! Я б…!!”, потому что все это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво…

6. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако, восторг встречного в Salon’e, известность по портерным… Они смеются над фразой: “Я представитель печати!!”, которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили… Истинные таланты всегда сидят в потемках, в толпе, подальше от выставки… Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную…

7. Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой… Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы…

8. Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт… Спать с бабой, дышать ей в рот… выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и все это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот… не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали… Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть не… а матерью… Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они, только когда свободны, при случае… Ибо им нужна mens sana in corpore sano (здоровый дух в здоровом теле). И т. д.

Таковы воспитанные…

Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из “Фауста”. Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда…

Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час… Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть… Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать… хотя бы Тургенева, которого ты не читал…

…Самолюбие надо бросить, ибо ты не маленький… 30 лет скоро!

Пора! Жду…

Все мы ждем…»

Это письмо должен каждый повесить перед глазами и выучить его наизусть как «Отче наш». Это письмо надо проходить в школе.

Мы советские и постсоветские «совки» тоже впитали в себя совковую рабскую мораль. Нам свойственно долготерпение, осторожность, страх перед начальством. Мы также самоутверждаемся – фотографируемся со статусными фигурами и ставим фотографии на видное место. Нам также свойственно подавлять слабого. Мало что изменилось за сто лет, которые прошли после смерти Чехова. И сегодня нам также необходимо по капле выдавливать из себя раба.

Чехов ненавидел пошлость. «Пошлый» в буквальном смысле – «обычный». Обыденность, скука – вот что убивает в человеке человеческое.

Разве это не современно? Разве Чехов не созвучен сегодняшнему дню?

Сестра Антона Павловича Маша была влюблена в Бунина. Можно понять: красавец, талант. Но Бунин не откликнулся на ее чувства, поскольку Маша была из низкого сословия, а Бунин – дворянин. Это имело значение.

Революция стерла грань между сословиями. Более того, «их благородием» было опасно оставаться. Почетно быть рабочим и крестьянином-бедняком. Какое счастье, что Чехов умер в 1904 году и не дожил до 17-го. И не видел всего того мрака, в который погрузилась страна.

Однако новые веяния уже проникали в чеховское творчество: рассказ «Невеста», пьеса «Вишневый сад».

Лопахин покупает вишневый сад. Приходит время Лопахиных.

А кто он, этот Лопахин? Его дед был крепостным, как и у Антона Павловича. Деятельные Лопахины вытесняют вялых господ, которые ни на что не способны, а только сидят и разглагольствуют: «Многоуважаемый шкаф…»

Лопахин – новый русский, подобный тем, что пришли в 90-е годы после перестройки.

Лопахин не ждет, когда Раневская соберет свои пожитки и отправится в Париж к своему любовнику. Он начинает вырубать сад прямо при ней. Слышен стук топора. Лопахину некогда. Ранее он давал Раневской дельные советы: как спасти имение. Надо вырубить вишневый сад и сдавать участки в аренду. Но Раневская хваталась за голову: как можно вырубить вишневый сад? И что же? Она потеряла все и обрекла свою дочь Аню на полную нищету. Аня следом за Петей уходит в революцию. А мы, сегодняшние, знаем, что это такое.

Чехов испытывал к Раневской смешанные чувства: сочувствие, нежность, осуждение. Лично мне Раневская отвратительна: безответственная, жадная. Она несколько раз повторяет слугам: «Я дала рубль – это на троих». Забыли Фирса. Почему? Потому что для нее люди – мусор. Для нее важны только собственные интересы.

Чехов – поразительно современен. Главное, на что направлена его проповедь, – человеческое достоинство. Всегда, в любых обстоятельствах. И даже в минуту смерти.

Чехов был красив.

Молодой Чехов – просто прекрасен. Главное достоинство его лица – покой. Спокойное лицо с теплым, всепонимающим взглядом. Такие лица бывают у верующих, когда нутро не раздирают страсти. Он все понимает и принимает.

Известен роман Чехова с Ликой Мизиновой – красавицей с соболиными бровями.

Лика (Лидия) любила Чехова, а он любил ее, но тянул кота за хвост, медлил. Типичный мужской страх женитьбы. Он ее передержал, и Лика сбежала к Игнатию Потапенко. Произошло примерно то же самое, что в пьесе «Чайка». Лика послужила прообразом Нины Заречной. Потапенко – прообраз писателя Тригорина. Однако Тригорина Чехов списал немножко с себя. Вот слова Тригорина… «Нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы, топчу их корни. Разве я не сумасшедший? А как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: “Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева…”»

Что такое писатель? Раб своей профессии. Счастливое рабство.

Потапенко как таковой был посредственным писателем. Во всяком случае, до наших времен его книги не дошли.

Антон Павлович женился на Ольге Книппер – актрисе МХАТа. Почему на ней, а не на Лике? Лика была красивее и больше любила Чехова, чем Ольга Книппер.

Книппер вышла за Чехова по расчету. Она была любовницей Немировича-Данченко, который был каменно женат, и у Ольги не было с ним никаких брачных перспектив. Она вышла за больного Чехова, поскольку Чехов – имя и можно было крутить роман с Немировичем на равных. Он – женат, она – замужем. Никому не обидно. У Чехова никакого расчета не было. Он был немножко сноб. Ему льстило, что Ольга не просто молодая женщина, а талантливая актриса, яркая личность, это интересно.

Книппер оказалась неплохим менеджером. Пристроила Чехова к доходам театра, он имел акции.

В сорок четыре года Чехов выглядел как старик. Туберкулез делал свою разрушительную работу.

Антон Павлович не покидал Ялту, а Ольга не покидала Москву, МХАТ. Они писали друг другу письма. Письма полны дружеского участия, но это все равно – только письма.

Постоянно рядом с Антоном Павловичем находилась его сестра Маша. У Маши не было своей жизни, она жила жизнью брата. Он завещал ей почти все имущество и доходы от переизданий.

Став женой Чехова, Ольга не порвала с Немировичем-Данченко и практически не скрывала этой связи. Однажды они явились домой в пять утра. Увидев, что Чехов не спит, Ольга произнесла: «Ты не ложился, дуся? Тебе вредно». И вышла из комнаты, шурша атласными юбками. Антон Павлович посмотрел на сестру и сказал: «Умирать пора».

Умер он в немецком городе Баденвайлере. Поехал в Германию лечиться. Книппер отправилась с ним и, чтобы не терять времени, поставила себе зубы. Стоматология в Германии была лучше, чем в России. Как и теперь.

Я усматриваю в этом поступке равнодушие к Чехову. Если бы Книппер его любила, не могла бы ни о чем больше думать. Умирает любимый человек. Какие зубы?

Книппер, видимо, привыкла к мысли о скорой смерти мужа, и они с Немировичем просто ждали финала.

По воспоминаниям недоброжелателей, Немирович был бездарный и пустой, как орех. А Чехов, даже умирающий, – это Моцарт.

Умирая, он произнес: «Их штербе». В переводе с немецкого: «Я умираю». Кто-то из биографов Чехова предположил: Чехов произнес, обращаясь к жене: «Ты стерва».

Это, конечно, неправда. Чехов был деликатным человеком и не мог позволить себе ничего подобного. Но биограф, видимо, не любил Книппер, и это можно понять.

Гроб Чехова везли из Германии по железной дороге в вагоне из-под устриц.

Критика усматривала в этом пошлость. Дескать, Чехов всю жизнь боролся с пошлостью и вот сам стал жертвой пошлости: вагон из-под устриц. Я считаю, что это суждение – глупость. Везли не Чехова, а его тело. А тело нуждается в холоде, равно как и устрицы.

Чехов писал в письме своему брату: «Хорош божий свет. Одно только нехорошо – мы. Как мало в нас справедливости и смирения. Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет… Работать надо… Главное – надо быть справедливым, а остальное все приложится».

Чехов всю жизнь выдавливал из себя раба, контролировал, воспитывал себя и в конце концов стал тем же, что и его герои – доктор Астров, дядя Ваня, Гуров из «Дамы с собачкой». Эти люди благородны, сдержанны. Астров бережет лес, Гуров впервые познает глубокое чувство. Для меня высшая похвала артисту и человеку – чеховский герой.

Станислав Любшин – чеховский герой, Алексей Баталов – чеховский герой, а Никита Михалков – нет. Никита Михалков щедро одарен природой, но он царь горы, Карабас-Барабас, хозяин жизни. А Чехов – совсем другой. Он и умер в середине жизни. Но как много он успел. В сущности, он успел ВСЁ. Он передал в мир месседж своей индивидуальности, подарил миру свое имя-отчество – Антон Павлович.

Чехов – мой мастер. Я у него училась и учусь до сих пор. Многие чеховские выражения вошли в мою повседневность. Например:

«Если бы Каштанка была человеком, она подумала бы: “Нет, так жить невозможно, лучше застрелиться”» («Каштанка»).

Я говорю это в тех случаях, когда мне что-нибудь активно не нравится.

«Ешьте, мамаша, не сумлевайтесь…» (рассказ «В овраге»).

Я говорю это гостям за обеденным столом.

«Уехали, уехали…»

Я произношу это в том случае, когда гости разошлись.

«Морщится, как кошка, которая с голоду ест огурцы на огороде».

«Просили тебя нюхать?»

Я не помню название рассказа, там кошка вскочила на стол и обнюхала всю колбасу. Хозяин заметил: «Просили тебя нюхать?» Казалось бы, ничего смешного, но сколько здесь чеховского…

«В человеке все должно быть прекрасно: лицо, и одежда, и душа, и мысли» – это стало классикой.

Мое поколение росло в эпоху дефицита. Ничего из одежды нельзя купить. Появился термин «достать». Достать – это результат усилий: куда-то побежать, успеть, протолкаться, встать на цыпочки, дотянуться и достать.

Идеологии было выгодно осуждать красивую одежду. Красивая одежда значила легкомыслие, доступность. А одежда для человека – составляющая достоинства. Дурная одежда унижает.

Сейчас, в наши дни, люди стали одеваться ярко. Пусть недорого (турецкий ширпотреб), но весело. По улицам идет разноцветная толпа, это радует глаз. А раньше – все в сером, как стада крыс.

И правительство наше сидело с напряженными, угрюмыми лицами, как будто у них в заднице кактус.

Сейчас наше правительство – относительно молодые люди, хорошо подстриженные и в очень дорогих костюмах от Версаче или еще круче.

Я не берусь давать оценку, хорошо это, плохо или никак. Для меня важнее: читают они Чехова или нет? Входит ли Чехов в их набор ценностей?

Я делю людей на своих и чужих. Те, кто любит Чехова, – мои. А с чужими мне не интересно.

Я продолжаю учиться у Чехова писательскому мастерству. Чехов – писатель сдержанный, аскетичный. Он никогда не педалирует ни радость, ни горе.

Например, рассказ «В овраге». Молодая Липа несет из больницы своего умершего ребенка. Что может быть трагичнее? Ей повстречался старик. Вот их диалог:

«– И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?

– А кто ж его знает? Всего знать нельзя, зачем да как. Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способна, – так и человеку положено знать не все, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает… Твое горе с полгоря. Жизнь долгая, – будет еще и хорошего и дурного, всего будет…»

Чехов поднимается над частной трагедией. Человек – часть природы, только и всего. Многие ученые, подходя к концу жизни, вдруг прозревают в понимании того, что они ничего не знают.

Довлатов пишет, что у покойников лица как бы выражают: «Ах, так вот оно как…» Умершие как бы видят всю картину целиком, всю молекулу жизни и смерти. При жизни человеку не дано знать все до конца. А после смерти открывается секрет.

Чехов – врач. Он полагает, что и после смерти ничего не открывается. Писатель остается в своих книгах, а простой человек в своих детях. И другого бессмертия нет.

Философ Зиновьев сказал: «Мои книги – вот он я. А мое тело – это явление временное».

Англичанин Дональд Рейфилд написал подробнейшую биографию Чехова. Странно, что это сделал англичанин, а не русский чеховед.

У Рейфилда Чехов представлен отнюдь не как идеал человека. Ничто человеческое ему не чуждо. Он – довольно частый посетитель публичных домов. Но и эта сфера жизни отражена в его рассказах. Любая среда – не что иное, как материал для творческой обработки.

Каждый берет из Чехова то, что ему близко. Я беру уроки его самоусовершенствования.

Что еще можно взять одному писателю у другого? Ничего. «Каждый пишет, как он дышит». Слова Окуджавы.

Подражать – значит изменять себе. Однако каждому человеку, независимо от профессии, хорошо иметь нравственный идеал. Для многих людей моего поколения нравственным идеалом были Дмитрий Лихачев, Ростропович, Сахаров. Для меня – Антон Павлович Чехов. Мне часто хотелось огрызнуться на несправедливость. Ответить тем же, типа «сам дурак». Но я задавала себе вопрос: «А Чехов бы стал огрызаться?» Никогда. Ну и я не буду.

При жизни творчество Чехова называли скучным, к нему клеили ярлык: «мелкотемье». Понадобилось время, чтобы литература Чехова стала классикой. Цветаева писала: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед».

Чехов умер в 1904 году, в самом начале XX века. Сейчас идет XXI век. Прошло 112 лет после его смерти, а драматургия Чехова востребована во всем мире, и его «скучные» пьесы нужны людям, проникают в них и вытаскивают из души самое сокровенное.

Я больше люблю читать пьесы Чехова, чем смотреть их. А рассказ «Черный монах» рождает во мне желание работать. Хочется все бросить, бежать к письменному столу и писать, не поднимая головы, быть лучше, талантливее, чем я есть на самом деле.

Творчество Чехова рождает в моей душе грусть и нежность, как хорошая музыка.

Сейчас, когда материя захлестнула наше общество, Чехов особенно нужен. Он появляется с палочкой, высокий, сгорбленный, одинокий, больной туберкулезом, и смотрит. Что он говорит? Ничего. Просто смотрит и молчит. И всем становится стыдно.

Мужчины класса «А»

В один прекрасный весенний день я зашла в гости к Стасику Долецкому.

Чем был прекрасен этот день? Во-первых, мне было тридцать лет и жизнь все время что-то обещала, а именно: любовь, путешествия, известность и богатство как результат известности.

Кто такой Стасик Долецкий? Выдающийся детский хирург, всесильный и тщеславный. Он черпал радость жизни из всего.

В тот самый день у него в гостях сидели Юрий Никулин с женой Таней. Они дружили – клоун и врач, поскольку семья Никулиных нуждалась в хорошем докторе. Были проблемы с ребенком.

Знакомство по необходимости переросло в сердечную дружбу.

Примерно то же самое было и в моем случае.

Моя маленькая дочка быстро миновала свою болезнь, но Стасик Долецкий придерживал меня в своих литературных интересах. Он писал какие-то мемуары, а я читала и говорила: «замечательно», хотя это было скучно и никому не нужно. Например, он советовал старикам каждый день вставать под душ. Мне казалось, что это само собой разумеется.

Итак, я зашла к Стасику и встретила там Никулиных. Какое-то время мы потрындели о том о сем. Юрий Никулин рассказывал анекдоты. Он знал их несметное количество. Непонятно, как эти анекдоты умещались в его голове.

Прошло два часа. Надо было расходиться. Никулины поднялись, и я вместе с ними.

Вышли одновременно. Спустились в лифте. Но выйти на улицу не получилось. Дело в том, что хлынул дождь, внезапно и мощно. Буквально как из ведра.

Напротив подъезда, как в тумане, виднелась белая «Волга» Никулиных. Юрий Владимирович бесстрашно нырнул под дождь, добежал до своей машины, распахнул дверцу и махнул нам рукой приглашающим жестом. Я и Таня рысцой потрусили к машине. Спрятались в ней. Таня хлопнулась на заднее сиденье, я – рядом с шофером, а именно с Юрием Владимировичем.

– Вы где живете? – спросил меня Никулин.

До недавнего времени я проживала в центре Москвы – семнадцать минут до Кремля. Но после рождения ребенка моя семья переехала в более просторную квартиру, которая находилась у черта на рогах, в конце Калужского шоссе, ближе к Калуге, чем к Москве.

– Вы подвезите меня к метро, – предложила я. – Я сама доберусь.

– Вы не ответили на мой вопрос, – заметил Юрий Владимирович.

– Не надо меня провожать, – взмолилась я. – Только до метро.

Дождевая вода заливала лобовое стекло, видимость нулевая.

– Где вы живете? – спросил Юрий Владимирович.

– Ну что ты пристал к человеку? – вмешалась Таня. – Тебе сказали – до метро, вот и вези до метро.

Юрий Владимирович не отреагировал. Как будто не услышал. Его лицо было непроницаемым.

Он меня не знал. Видел первый раз, а возможно, и последний. Я была ему не нужна, как говорится, «сто лет в обед». Но он не представлял себе, как можно выпустить под проливной дождь молодую женщину без зонта и на высоких каблуках.

– Где ваш дом? – переспросил Никулин.

– На Калужском шоссе, но не надо…

Я не люблю доставлять людям неудобства, а это было явное неудобство: час в одну сторону и час в другую.

– Я прекрасно доберусь на метро…

– Юра! – воскликнула Таня.

Ей не хотелось выбрасывать из жизни два часа. С какой стати? Кто такая эта Токарева? Не старуха, не калека и не Алла Пугачева. Почему они должны подвозить ее к самому подъезду?

Но у Никулина были свои заповеди. Мой статус не имел значения. Я – просто человек, беспомощный перед явлением природы. Я могу простудиться, поскользнуться и упасть, промокнуть до костей и потом трястись в метро в холодном компрессе. Лучше он потратит два часа и сохранит спокойствие души.

Юрий Владимирович протягивал руку помощи, когда человек в опасности. Мужчина класса «А».

Он стал выруливать машину на Ленинский проспект. Решение принято. Дождь стучал по крыше.

Таня поняла, что ей ничто не поможет. Насупилась. Обиделась. В конце концов, она тоже женщина и с ней тоже нужно считаться.

Все кончилось – и дождь, и дорога к дому. Можно забыть. Но я не забыла.

Поступок Юрия Владимировича был абсолютно бескорыстным. Он не рассчитывал, что я когда-то об этом вспомню и прилюдно скажу спасибо. Он просто подарил мне два часа своего времени, подставил ладони под дождь, который забегал мне за шиворот.

Но я не забыла. И сейчас, через много лет, я вспоминаю его решительный профиль, и мне хочется жить.

Я не знаю, как его зовут, сколько ему лет и какова его профессия. Не знаю ничего. Единственное, что запомнила, – лиловое пятнышко на нижней губе. И это все.

Он не молодой и не старый. Седой, но не полностью. Правильно сказать: седеющий.

Я увидела его по телевизору. В новостях рассказали ошеломительный сюжет: самолет терпел бедствие. Кончился бензин. Самолет должен был упасть, грохнуться из поднебесья вместе с пассажирами в количестве девяноста человек. Пилот понимал: надо сажать самолет. Но куда?

Блеснула полоска реки. Это лучше, чем ничего. Самолет стал снижаться, и вдруг пилот увидел взлетную полосу. Что за полоса? Хватит ли ее длины, чтобы посадить самолет? Но думать некогда, и выбора нет.

Господь Бог расстелил эту полосу среди прибрежья лесного.

Позднее выяснилось: когда-то, во времена Чкалова, здесь была летная школа. Стране нужны были летчики. Летчик – модная профессия в те времена. Потом все закрылось. Так бывает. Ничто не вечно. Сегодня модная профессия – космонавт. Взлетной полосы не предполагается.

При летной школе остался барак для обслуживающего персонала. Там проживали потомки, живущие ныне. Кем являлся этот седеющий мужик, о котором я рассказываю? Чей родственник? Неизвестно.

Известно только то, что каждое утро он выходил с метлой и подметал полосу, которая никому не была нужна.

Я запомнила его отчество – Михалыч. И маленькое лиловое пятнышко на нижней губе. И это все. Как говорят французы: «се ту».

Всякий труд имеет какой-то смысл и доход, пусть даже мизерный. В данном случае – ни первого, ни второго. Михалычу никто не поручал следить за полосой, и никто ничего не платил.

Что им двигало? Может, потребность в спорте по утрам, в физических упражнениях? Однако Михалыч не был молод, на спортсмена походил мало. Скорее всего, потребность порядка. Хаос он превращал в порядок.

Полоса, как правило, была закидана природным и человеческим мусором: ветками, ржавыми банками, пластмассовыми трубами. Михалыч подметал, полоса становилась чистой. Красиво. Радовало душу. Было хламно, а сейчас аккуратно. Функция Михалыча – превращать хаос в порядок. Убирать все, что нарушает гармонию.

Никто не обращал внимания на труд Михалыча. Только он сам: подметет, посмотрит, послушает музыку в своей душе, да и пойдет восвояси.

Возможно, он где-то работал, на какой-нибудь лесопилке. По телевизору не сообщали.

Однажды в июльское утро Михалыч пришел на полосу и увидел ржавую бочку. Ее выкатило на середину полосы. Михалыч откатил бочку за пределы полосы и поставил вертикально на круглое дно. И в это время на Михалыча обрушился нарастающий грохот. Казалось, что Зевс-громовержец спускается с небес на колеснице. Через несколько секунд стало ясно, что это не колесница, а пассажирский самолет. Он совершил посадку и катится по взлетной полосе. Полосы немножко не хватило. Самолет выкатился на землю и стал.

Никто не пострадал – ни машина, ни люди.

Трапа не было. Откуда ему взяться?

Пассажиры стали высыпаться из самолета.

Ловко, спортивно выпрыгнул пилот. Все девяносто человек облепили летчика, некоторые падали ему в ноги. Он не растерялся, не поддался панике, собрал волю в кулак и подарил им второе рождение. Таким Бог помогает. Бог становится союзником.

На Михалыча никто не обращал внимания. При чем тут мужик с метлой, когда девяносто человек родились во второй раз.

По программе «Время» показали этот сюжет. Журналисты подсуетились, и правильно сделали. Люди должны верить в чудеса. И вот оно – чудо.

Президент в кремлевском зале прикручивал пилоту орден, дырявил китель. Пилот взволнованно улыбался.

Михалыч тоже присутствовал на торжестве. Он сидел в зале среди немногочисленной публики, аккуратно причесанный и торжественный.

Орден ему не вручили, но в Кремль пригласили. Уважили. Кинооператор выделил Михалыча, был дан его крупный план, и вся страна смотрела и любила этого человека: бескорыстный, наивный, благородный, простой в лучшем смысле этого слова, без закоулков, человек класса «А». Он сидел, не понимая своего величия. А именно на таких держится земной шар и не падает в космическую бездну.

Ничем не интересуюсь, но все знаю

Нонна Викторовна Мордюкова родилась 25 ноября 1925 года в станице Отрадное Краснодарского края. Детство провела в селе Глафировка.

В 1945 году приехала в Москву и поступила во ВГИК, чтобы «выучиться на Орлову», но она выучилась на Мордюкову.

Окончила ВГИК, снялась в фильмах: «Молодая гвардия», «Чужая родня», «Председатель», «Простая история», «Женитьба Бальзаминова», «Комиссар», «Бриллиантовая рука», «Родня», «Журавушка», «Мама».

Однажды я видела телевизионное интервью с Нонной Мордюковой. Это было в девяностые годы, в эпоху Ельцина. Страна катилась куда-то кувырком: голова – задница, голова – ноги.

Журналист Первого канала задал Нонне Викторовне вопрос:

– Вот вы простая женщина, как вы думаете: какое у нас будущее? Куда идет страна?

– Все мне говорят: «Вы простая». А я не простая. Нет. Не простая…

Нонна Викторовна имела в виду: не простоватая. Это разное: простая и простоватая.

Нонна Мордюкова действительно никогда не «королевилась», несмотря на популярность и народную любовь. Она была умная и вела себя как умный человек, равный себе. Не увеличивала себя и не преуменьшала.

Я познакомилась с ней на кинофестивале «Киношок». Мы гуляли. Беседовали.

Нонна рассказывала о своей жизни с Вячеславом Тихоновым. Они поженились на своем первом фильме «Молодая гвардия».

Была молодость, бедность, коммунальная квартира, однообразные будни. «Со Славкой скучно», – жаловалась молодая Нонна. Ей хотелось праздника, веселья, «движухи», как сейчас говорят. А Тихонов – одиночка. Ему вся эта движуха претила. Когда приходилось идти в гости, он просил жену: «Только без частушек».

Тихонов – идеальный Штирлиц. Мне кажется, внутренний мир актера совпадал с внутренним миром героя: закрытость, сдержанность, двойное дно. Нонна прожила с ним немалый срок. Родила сына, ссорилась – мирилась и ушла в конце концов. Ей было сорок четыре года. Казалось, что впереди – нескончаемый праздник и будет многая смена блюд на ее пиршественном столе.

Следующее блюдо – Борис Андроникашвили – первый муж Людмилы Гурченко. Он учился во ВГИКе на сценарном. Красавец, гуляка и бездельник, живущий за чужой счет. Он был на десять лет моложе Нонны и считал, что может не работать и не зарабатывать. Его козырная карта – молодость и красота.

Я знала Бориса. Мы учились у одного мастера. Меня он не привлекал. Пирог ни с чем.

Нонна его обожала. Она рассказывала мне: самые счастливые золотые дни и мгновения были те, когда они садились за столик ресторана (в Доме литераторов или в Доме актера), делали заказ – водка, закуска – и ждали. Предвкушение реального праздника. Платила, естественно, Нонна. Она зарабатывала своим талантом и трудом. Заработает – и в ресторан. Борис смотрел на нее с восхищением, а она на него – блестящими глазами. Подсаживаются знакомые. Жизнь кипит. Гормоны плещут.

Золотые дни отгремели. Борис и Нонна расстались.

Мужчина, живущий на средства женщины, не вызывает уважения. А без уважения любовь долго не держится, как дом без фундамента. Борису нашли правильную грузинскую жену, которая родила ему двоих прекрасных детей. Его жизнь наладилась, вошла в привычную колею.

Нонна скучала по Борису, время от времени звонила к нему домой. Подходила жена.

– Здравствуй, Этери, – здоровалась Нонна (имя вымышленное).

– Здравствуй, дорогая, – приветливо откликалась жена.

– Тут в интервью написали, что мы с Борей вдвоем выпускали домашнюю газету. Это Боря выпускал. А я ни при чем. Ты передай ему, что я ничего такого не говорила. Журналист придумал…

– Не волнуйся, Нонна! Я передам, передам… – успокаивала Этери.

Дело было не в газете, а в том, что Нонна скучала по дням любви. Хотелось прикоснуться к Борису. Хотя бы голосом.

Нонна всегда была одинока. Какие-то мужчины крутились вокруг нее, но настоящего глубокого соединения не происходило.

Почему? Потому что талант занимал все ее внутреннее пространство. Талант надо было обслуживать, класть на него время и душу. Роли, съемки – это и было ее счастье.

Нонну Мордюкову любили зрители и любила критика.

«Она умела все. Она умела соединить несоединимое. Она была настоящая, природная, как будто перед глазами зрителя находилась не актриса, а живой человек, всегда очень ясно, четко несущая мысль режиссера». Так говорил о ней выдающийся критик и культуролог Виталий Вульф.

Во имя своего призвания Нонна шла на большие жертвы. Ее пригласили в фильм «Комиссар». Сын Володя был в это время подросток с неокрепшей душой. Его некуда было девать. У Тихонова – новая жена и новый ребенок. Нонна оставила Володю на соседей. Практически бросила на произвол судьбы. Улица подобрала, приучила к вредным привычкам. Все кончилось ранней смертью. Володя умер в сорок лет. А фильм «Комиссар» закрыли, и он много лет пролежал на полке.

В конце концов фильм увидел свет. Оказался замечательным. Но какую цену пришлось заплатить Нонне Викторовне… Она положила на алтарь самое дорогое – своего единственного сына. Эта потеря переехала Нонну как поезд, раздавила.

Трагедии не противопоказаны творцу. Наоборот. Душа страдает, трудится – и плоды творчества становятся более зрелыми. Каждый талантливый человек очень дорого платит за свою исключительность. Например, Рембрандт. Нищета, смерть близких. А Рубенс не платил, был знаменитый и богатый, занимал высокий пост. Бывает и так.

На фестивале «Киношок» мы сдружились с Нонной. Все, что она говорила, – ярко, незабываемо.

– Вот смотрю я на тебя, ты идешь и роешь. Идешь и роешь. И никогда не попадешь в смешное положение.

Эти слова относились ко мне. Что значит «идешь и роешь»? Значит идешь и осмысляешь.

Это соответствует действительности. Но я не «рою» специально. Просто писательский глаз замечает то, что другие не видят. Это – свойство профессии, происходит помимо меня.

Что касается «смешного положения»…

Во-первых, что считать смешным? Заснуть за столом носом в салат? Это не про меня, потому что я не пью. А все остальное – не будем распространяться. В смешное, может, не попадала. А в глупое – сколько угодно.

Нонна прикладывалась к рюмке, но ей это не мешало, не искажало образ. Просто чуть громче говорила.

Какое-то время я ездила в Глафировку, где прошло детство Нонны. Там такая почва, что, если воткнуть палку, на другой день она зацветет, а на третий день будет плодоносить. Поразительно плодородная почва, чистейшая вода. Рай. Но дыра. Где-то неподалеку станица Вешенская – родина Шолохова.

Главная мечта Нонны сыграть Аксинью, героиню «Тихого Дона». Она говорила, что в этом фильме готова изображать дерево, камень-валун. Пусть будет бессловесное присутствие, но только будет. Нонна была готова участвовать в фильме в любом качестве. Сергей Аполлинариевич Герасимов стал готовить к постановке «Тихий Дон». Нонна Мордюкова напряглась в ожидании.

Когда-то, во времена «Молодой гвардии», Герасимов сватался к двадцатилетней Нонне, и она даже познакомила жениха со своей мамой. Но что могла мама из Глафировки разглядеть в гениальном Герасимове? Только лысину и большую разницу в возрасте. Мама замахала руками и отвергла выбор Нонны.

Я иногда думаю: а если бы Мордюкова вышла за Герасимова? Сыграла бы Аксинью. А так – не сыграла. Ну и что?

Талант Мордюковой не требовал поддержки. Она и без Герасимова просверкнула, оставила след неизгладимый.

Что касается Аксиньи, то эту роль перехватила Быстрицкая. Она сделала так, что ее фотография попала в руки Шолохова. Михаил Шолохов обомлел и сказал: «Это моя Аксинья». Вопрос был решен.

Нонна Викторовна высказалась по этому поводу: «Элина Абрамовна неописуемо хороша. Но красота, не освещенная талантом, ничего не стоит».

Я абсолютно согласна с Нонной Викторовной. Быстрицкая недостаточно талантлива, какая-то картонная.

Далее Мордюкова сказала: «Мне даже не стали делать пробу. Если бы я попробовалась, то от Быстрицкой не осталось бы мокрого места».

Это высказывание Мордюковой слышала вся страна. Быстрицкая обиделась, но слово не воробей. Вылетит – не поймаешь.

На «Киношоке» присутствовала актриса Римма Маркова. Они дружили и одновременно противостояли друг другу. Римма – то же самое амплуа: народная, грубоватая, ироничная. Но в сравнении с Мордюковой «труба пониже и дым пожиже».

Нонна опекала подругу, тянула в свои картины. Они дружили искренне и честно. И вдруг – разругались. Обе стали подбегать ко мне и, захлебываясь, рассказывать, обнажать конфликт, доказывать свою правоту.

Конфликт состоял в том, что во время съемок общего эпизода Маркова отодвинула Мордюкову и высунула себя крупным планом. Нонна быстро просекла этот финт и со словами «Чтоб ты пропала» отпихнула Маркову, вернула все на свои места: она – главная, Маркова – просто фон.

Мордюкова подскакивала ко мне, произносила страстные монологи на тему неблагодарной Марковой, которая «не хочет знать свое место». А Маркова действительно не хочет. Она тоже актриса и себя не на помойке нашла.

Я выслушивала каждую и поражалась: пожилые, тяжелые, толстые, знаменитые бабы захлебываются мелкой обидой, как две восьмиклассницы. Это было смешно и мило. И логично. Талантливые люди старыми не бывают. Они не замечают своего возраста, потому что их душа движется по своим дорогам.

Уходя от Славы Тихонова, Мордюкова ждала от жизни подарков. Но оказалось, что главным подарком был именно Вячеслав Васильевич Тихонов, первый и единственный. Он был той каменной стеной, которой так не хватало.

Тихонов был скучный, но прочный, а это главная составляющая семьи. Все страсти-мордасти с молодыми любовниками забываются. Память их не держит долго. Помнится верность, уверенность в завтрашнем дне, дети, любовь к детям. Простая жизнь, а не «веселуха».

Со временем Нонна все больше осознавала свою ошибку.

Тихонов тоже оказался несчастлив во втором браке. Не буду вдаваться в подробности. Поразительно то, что красавец Штирлиц – мечта всех женщин всех возрастов – не смог найти личного счастья. Так бывает.

В конце жизни из глаз Тихонова постоянно лились слезы. Без причины. Просто нервы расстроены.

Нонна и Слава не общались.

Нонна Мордюкова часто давала телевизионные интервью. Журналист спросил:

– Вы общаетесь с первым мужем?

– Ничем не интересуюсь, но все знаю, – ответила Нонна.

Это был брак, созданный на небесах, но люди (Нонна и Слава) сломали этот брак.

Умирали они в одной больнице на разных этажах.

Нонну похоронили на Кунцевском кладбище, рядом с сыном. Ей исполнилось восемьдесят два года.

Вспоминается ее звонок однажды осенью. Я сразу узнала ее голос, ее неповторимую интонацию.

– Виктория! Я тут прочитала твою книгу. Я думала: ты дуришь. А ты не дуришь, все понимаешь.

Я слушала молча. Значит, она гуляла со мной по морскому побережью и подозревала, что я фальшивка. Дурю. И вдруг обнаружила, что я – настоящая, и поспешила со мной поделиться. Я сказала:

– Спасибо, Нонна.

Я и так знала, что я не дурю. Но признание Нонны Мордюковой – это как орден на фронте. Что можно сказать?

– Служу Советскому Союзу!

Тогда на дворе стоял Советский Союз, гремели фестивали, на экранах расцветал великий советский кинематограф.

Мои мужчины

Самое начало

Я училась в школе № 104. В Ленинграде. Выборгская сторона. Это в 1991 году новый мэр Собчак назвал город Санкт-Петербург, вернул его историческое имя. А в мое время город звали Ленинград. Я никогда не связывала название города с именем Ленина. Просто очень красивое слово, яркое и звонкое – Ленинград.

Я училась средне, на крепкое три, по поведению четыре. В нашем классе были две отличницы: Люся Косова и Люся Сундатова. Обе Люси хотели со мной дружить, соперничали между собой и ревновали. Люся Сундатова даже плакала.

Наша классная руководительница – хромая, с ортопедическим ботинком на правой ноге, – громко удивлялась этому треугольнику. Она считала отличниц кем-то вроде генералов, а меня, троечницу, – низшим чином, типа солдата. И как могут генералы дружить с солдатом и даже бороться за первенство…

Сейчас я догадываюсь: со мной было интересно. Я была веселая и очень хорошо звучала. Я могла пересказать прочитанную книгу, и все слушали разинув рот. Видимо, литературное предназначение уже тогда формировалось в моих глубинах.

Люся Косова жила очень бедно. У нее было одно-единственное платье – школьная форма. Она носила ее каждый день, а когда был праздник – стирала и гладила. Получался выходной наряд.

Люся, где ты сейчас? Если прочитаешь эти строчки, найди меня. Я ничего не забыла. Я помню твои светлые, вьющиеся волосы и маленький рот.

Люся Сундатова говорила: «Я боюсь будущего. Очень боюсь».

Нам было по пятнадцать лет. В будущем – любовь, семья, дети, – то, что у всех. И все зависело от одного человека – того, который встретится. И что это будет за человек: ясный Ромео, или печальный Демон, или эгоистичный мерзавец Печорин.

Но у Люси Сундатовой не случилось ни первого, ни второго, ни третьего. У нее открылась мания преследования, и она выбросилась из окна. Но сейчас не об этом.

В девятом классе к нам пришла новая учительница по литературе. Ее звали Вера Федоровна. Строгая и высокомерная, она никому и никогда не ставила пятерок. Вера Федоровна любила и знала литературу, и ее оскорблял наш убогий уровень пятнадцатилетних недоумков.

Веру Федоровну боялись, чувствовали в ней особую породу. Она отличалась от других педагогов. Другие – просто тетки с дипломом, вынужденные зарабатывать на жизнь. А Вера Федоровна плюс литература – как Паганини со скрипкой.

Педагогический талант так же уникален, как любой другой талант. Мы, подростки, его чувствовали и благоговели.

И вот однажды Вера Федоровна вызвала меня к доске. Надо было пересказать какой-то рассказ, заданный на дом.

Я вышла и лихо пересказала. В моем лексиконе попадалось много слов, имеющих иностранные корни, типа «прогресс», «пролонгировать», «ажиотаж», «инфернальный» и тому подобное.

Вера Федоровна не была уверена, знаю ли я значения этих слов или повторяю как попугай. Она стала меня гонять по этим словам, требуя расшифровки.

– Пролонгировать…

– Продлить, – отвечала я.

– Прогресс…

– Движение вперед, развитие.

– Инфернальный…

– Адский, от слова «ад».

– Ажиотаж…

– Возбуждение.

Я не представляла себе, как можно пользоваться словом, не зная его смысла. Кем это надо быть? Безмозглым зубрилой?

Я отвечала уверенно, и было ясно, что мой словарный запас практически неисчерпаем. Я знаю очень много слов, легко ими жонглирую и точно соотношу.

– Пять! – произнесла Вера Федоровна.

Класс обомлел.

Как? Отличницам четыре, а троечнице пять? Как это может быть?

А вот так. У Веры Федоровны был абсолютный слух на слово, вернее, на словесную технику, и она смогла отличить меня и выделить. И ей не мешал мой солдатский статус.

Я и сама ошалела от такой оценки. Но я ее запомнила на всю жизнь. В пятнадцать лет мне единственной поставили пять. В меня поверили. И я тоже поверила в себя.

Я, конечно, не подозревала в себе писателя, но я поняла, что могу превзойти всех. Доплыть до Турции. Надо просто войти в воду – и вперед.

Спасибо вам, Вера Федоровна.

Вы, наверное, давно ТАМ. Но ведь оттуда все хорошо видно, включая мои книги. Может быть, Вера Федоровна смотрит на обложки с моей фамилией и думает: «А-а, это та девочка из 104-й школы, из девятого “Б”… Помню, помню… Девочка с челкой, ничего особенного на первый взгляд».

После десятого класса я стала поступать в медицинский институт.

Я люблю медицину и читаю медицинские учебники, как «Три мушкетера».

У медицины и литературы много общего. Болезнь тела и болезнь духа – идентичны. Состояние влюбленности сходно с лихорадкой: высокая температура и скоро проходит. А любовь – это хроническое заболевание. Длится долго, иногда всю жизнь.

Онкология – это болезнь тоски. Тоска накапливается и собирается в одном месте.

Язва желудка – результат долгих раздражений.

Хочется сказать: люди, любите себя. Но с другой стороны, самовлюбленный человек – жуткая гадость, даже если этот человек умный и с юмором.

Если бы я не стала писателем, то была бы врачом. При этом – хорошим. Но я не поступила в медицинский. Получила тройку по сочинению и недобрала балл. Ирония судьбы.

Моя мама засуетилась, куда бы меня пристроить.

За моей спиной была музыкальная школа – семилетка, и меня воткнули в музыкальное училище.

Вот чего я не любила, так это музыкальную грамоту, сольфеджио, чтение с листа. Не любила и не умела. Более или менее мне удавалось дирижирование. И еще я любила петь в хоре. Хоровое пение – это молитва своего рода. Объединяются души и летят к Богу единым посылом. Как мы пели… В репертуаре была вся хоровая литература.

Я и сейчас неравнодушна к хоровому пению и, когда слышу детский хор, начинаю плакать. Почему? Не знаю. Наверное, потому, что безгрешные ангелы посылают свою молитву и сотрясают мою душу.

Волшебная страна – музыка. Но эта страна не моя. Я училась без энтузиазма, скучала, как пассажир в зале ожидания, который ждет своего поезда. А поезд все не идет, и сколько ждать – непонятно, может быть, всю жизнь. Вот где тоска…

Сейчас я могу сказать, что музыкальное образование обогащает жизнь, делает ее более стереофоничной.

Очень часто, когда я приезжаю в незнакомые города, я сажусь на лавочку, закрываю глаза и слушаю, как звучит этот город на слух.

Одесса поразила меня страстным скрежетом: скрежет трамваев и скрежет голубей. Во всем жара и страсть. Трамвай «Желание».

Столица Лаоса запомнилась покоем и тишиной. Шуршание шин об асфальт – шорк-шорк… Девушки на велосипедах – абсолютные статуэтки: белые кофточки, синие юбочки, точеные ножки на педалях. Шорк-шорк…

Работники отеля говорят друг другу: «Бо-пи-нян». Это значит: не бери в голову.

Вот так и живут: шорк-шорк и бо-пи-нян.

Кому-то покажется скучно, а на самом деле – замечательно. Ничего лишнего. Иногда в магазине или на базаре слышится ор. Кто-то орет на всю голову. Значит, приехали русские, переговариваются между собой.

В двадцать лет я вышла замуж за москвича, которого знала одну неделю. Он поднял на меня глаза – большие и синие. Не голубые, а именно синие, как небо на японских открытках. Еще у него были узкие брюки-дудочки и ботинки на высокой подошве из белого каучука. Тогда это называлось «на манке».

Я увидела всю эту красоту и подумала: «Какая счастливая та девушка, за которой он ухаживает. Мне бы такого. Но это нереально».

Оказалось, реально. Он позвал меня в театр, и все закрутилось. И кончилось тем, что я переехала в Москву и родила девочку. Жалко, что только одну.

Оглядываясь назад, я жалею, что так много работала. Лучше бы рожала детей. Именно там – счастье. В детях, их личиках, их голосах и присутствии рядом. Но, как говорят, у истории не бывает сослагательного наклонения. Если бы да кабы, то во рту бы выросли бобы (а может быть, грибы)…

А тогда я окончила музыкальное училище и в двадцать лет переехала в Москву на улицу Горького, дом 24. В этом доме находился ресторан «Баку». А что сейчас – не знаю.

Я поселилась в самом центре. Энергетика центра совсем другая. Выходишь на улицу, вливаешься в поток людей, и ты уже в потоке, идешь как на подвиг, и все тебе по плечу.

Надо было устраиваться на работу. Я пошла в роно (районный отдел народного образования), и меня определили учительницей пения в общеобразовательную школу. Школа расположена на краю света, на выезде из Москвы.

А что бы я хотела? Кто я такая? Никто. Ни связей, ни знакомств, только доверие к жизни и тонкая талия.

Школа, в которой я работала, была одноэтажная, деревянная, поселковая. У половины моих учеников отцы сидели по тюрьмам.

Когда я думаю о том, кто сделал меня писателем, то осознаю: Собакин. Он учился в четвертом классе – рыжий, в веснушках. Каждый раз, когда я приходила на свой урок, Собакин сидел под потолком. Он забирался туда по водопроводной трубе, что не просто. Висел, держась руками и ногами, оплетя их вокруг трубы.

Я говорила всегда одно и то же:

– Собакин, зачем ты туда залез?

– Мне отсюда лучше видно и слышно.

– Слезь сию минуту, – приказывала я.

– А я что, мешаю?

– Если ты не слезешь, я прекращу урок, – запугивала я.

Но прекращать урок было нельзя, мне попало бы от директора.

Собакин продолжал висеть, я продолжала стоять. Мучительная пауза.

Дети не выдерживали, вскакивали со своих мест и пытались спустить Собакина за штаны. Собакин начинал лягаться, норовил попасть ботинком в лицо. В классе начиналась гражданская война: сознательные били несознательных и наоборот. Я пряталась за пианино, потому что боялась быть побитой обеими сторонами.

Я написала об этом в своем первом рассказе «День без вранья». Я вынуждена повторяться, но ведь из песни слова не выкинешь.

Я ненавидела свою работу. Всякий раз я не хотела идти в класс. Я чувствовала себя как чеховская Каштанка. У Чехова есть такая фраза: «Если бы Каштанка была человеком, она бы подумала: “Нет, так жить невозможно, нужно застрелиться…”»

Я возвращалась после работы домой. На автобусной остановке меня встречал мой муж. Мы шли в столовую и обедали за столом, от которого пахло тряпкой. Мы брали столовские котлеты, в которых было восемьдесят процентов хлеба и двадцать процентов мяса. Мы называли их «без мяса не обошлось». Мы брали щи, от которых тоже пахло тряпкой. И только синие глаза моего мужа как-то освещали все это убожество.

У человека нет большего врага, чем бедность. Она унижает и высасывает все силы.

Я сидела подавленная, только что не плакала. А мой муж говорил мне:

– Да плюнь ты на этого Собакина. Я у тебя есть, – и все.

Нет, не все. Он у меня был. Это правда. Но меня самой у меня не было. Я продолжала сидеть на вокзале на оплеванном полу и ждать своего поезда. А поезд все не шел, и это ожидание становилось невыносимым.

Меня вызвал директор школы и приказал организовать встречу детского писателя с детьми. Я отвечала за культурный отсек воспитания.

– А кого? – спросила я.

– Кого хочешь, – ответил директор. – Кто согласится.

Я тяжело вздохнула и стала узнавать нужные телефоны.

Самых знаменитых, на мой взгляд, было трое: Светлов, Твардовский и Михалков.

Я позвонила каждому по очереди. Один отказался по причине высокомерия, другой по причине запоя, а третьим был Сергей Михалков.

– А вы кто? – спросил он меня.

– Я учительница, – потом подумала и добавила: – И студентка Института кинематографии, сценарный факультет.

Я врала, но у меня была причина. Во-первых, я мечтала о сценарном факультете ВГИКа, а во-вторых, мне казалось, что быть учительницей мало. Надо как-то прикасаться к искусству, тогда мы на равных. Сергей Михалков – поэт, я – сценарист.

– Ладно, – согласился Сергей Владимирович. – Когда прийти?

– Во вторник. В два часа дня.

– Позвоните мне во вторник в десять утра и напомните.

– Спасибо! – обрадовалась я.

– Но учтите: если трубку снимут и будут молчать, это я. Я заикаюсь.

– Поняла.

Я сразу почувствовала очарование этого человека. Разговаривает с какой-то никому не известной учительницей, при этом шутит тонко, не явно. Голос высоковатый, продвинутый, умный. По голосу так много можно услышать.

Во вторник я позвонила, но не в десять, а в десять тридцать. Я почему-то решила, что десять – рано. Надо немножко опоздать.

Я набрала номер. Трубку тут же сняли и сразу закричали:

– Почему вы не звоните вовремя? Я же сижу и жду, а у меня дела.

Я поразилась, не ожидала, что сам Сергей Михалков сидит на своем Олимпе и ждет звонка малозначительной учительницы, которая бродит где-то внизу у подножия и щиплет траву, как коза.

Я не сразу сообразила, что точность и обязательность – свойства аристократа. Аристократ не заставляет ждать, поскольку это невежливо.

Один и тот же человек может оборачиваться разными сторонами. У моих современников был свой Михалков, а у меня – свой. И я рассказываю о своем, которого запомнила.

Сергей Владимирович пришел в школу. Он очень удивился, увидев меня.

– Уч-чительница! – воскликнул он.

Я действительно мало походила на учительницу. Слишком молодая и модная. Зарабатываю на хлеб честным красивым трудом, хотя могла бы зарабатывать гораздо легче.

Сергей Владимирович начал выступать перед детьми, и в это время какая-то девочка в задних рядах потеряла сознание и с грохотом свалилась со стула. Произошла легкая паника.

Сергей Владимирович спросил:

– Что там такое?

– Тут одна девочка упала! – крикнула я весело.

– Так что, я буду говорить, а они по очереди будут падать?

Сергей Владимирович был ровесником моей мамы. Он был старше меня на двадцать четыре года. Сегодня эта разница считается нормой, почти все пятидесятилетние мужчины бросают своих жен-ровесниц и женятся на двадцатипятилетних. Можно понять. А тогда, в мое время, разница в двадцать четыре года казалась мне несовместимой с жизнью. Я восприняла Сергея Владимировича как папу. И впоследствии стала обращаться к нему с просьбами типа: «Я хочу сниматься в кино».

Тогда все молодые девушки хотели сниматься в кино. Казалось, что кино – это путь наверх. При этом путь короткий, кратчайший, а наверху – совсем другая жизнь. Там – изысканные наряды, знаменитые мужчины, черная икра каждый день, личный шофер. Но главное – другое. Главное – интересная работа, без Собакина, и интересное общение. Глубокие беседы, другое видение себя. Общение – это та же еда, только духовная. Та же черная икра каждый день.

Я страстно хотела сняться в кино. Сергей Владимирович познакомил меня с режиссером по фамилии Рошаль. Он позвонил ему и сказал:

– К тебе придет очень любопытный молодой кадр, ты посмотри на нее внимательно, может быть, можно как-то использовать.

Григорий Львович Рошаль был тогда уже глубоко пожилым человеком, поэтому использовать меня он мог только творчески. Мы что-то сочиняли, я приходила к нему домой. Его жена, Вера Строева, – в прошлом звезда немого кино, ослепительная красавица – была к тому времени не молода и не стройна. О ней можно было сказать «пышное природы увяданье». Однако лицо оставалось красивым и милым. Красота и милота – разное. Красота – от Бога, а милота – это характер.

Вера Строева ходила по дому в ночной рубахе и переругивалась с мужем, обращаясь к нему исключительно на «вы».

– Григорий Львович, вы – говно! – выкрикивала она из своей комнаты.

Он не реагировал. Видимо, привык. Потом она выносила мне тарелку с клубникой. В доме – маленький внук. Оставила бы внуку. Нет, отдала мне, незнакомой девушке, которая приперлась неизвестно откуда и неизвестно для чего.

Григорий Львович мыслил скучно, пресно, академически. Мое воображение не могло зацепиться за его воображение, так что наши литературные эксперименты завяли, не успев расцвесть.

Григорий Львович пригласил меня сниматься в свой фильм «Суд сумасшедших», где я получила эпизод. Я должна была изображать журналистку из народа, которая ездила на мотоцикле и боролась с капитализмом. Моя журналистка проповедовала свободу, равенство, братство. Дура, короче, поскольку равенства нет и быть не может. Его нет и в природе. Какое может быть равенство между львом и зайцем?

Фильм вышел в конце концов. Премьера состоялась в кинотеатре «Россия».

Я поняла: настал мой звездный час, – и пригласила на премьеру всю школу, включая Собакина. Пусть увидят, чего я стою. Пусть поймут: кто я и кто они. Я пригласила всю свою семью, муж пригласил друзей с работы, свекровь позвала всех старых большевиков и соседей по лестничной площадке. Половина зала в кинотеатре была заполнена моими людьми.

Началось кино. Я мелко дрожала от перевозбуждения. Но прошло двадцать минут – журналистки нет. Еще двадцать минут – нет и в помине. Собакин сидел со мной в одном ряду. Он нагнулся и повернул свою рыжую голову в мою сторону. Это был безмолвный вопрос: «Ну когда?»

Я ничего не могла понять.

Позже выяснилось, что отснятый материал составил 2700 метров вместо положенных 2100, и нужно было выкинуть 600 метров.

Можно было сокращать по кусочкам, но Григорий Львович решил, что для фильма полезнее убрать одну целую линию. Он взял ножницы и вырезал из монтажной ленты все кадры, где я трудилась и создавала образ. От меня остался только кусок ноги и колесо мотоцикла.

Фильм кончился. Зал встал. Половина зала – мои люди. Они повернулись и молча смотрели на меня. У меня было чувство, будто я стою перед толпой голая. Меня сжигало чувство стыда и недоумения. Как? Что? Почему? «Нет, так жить невозможно, нужно застрелиться».

Стреляться я, конечно, не стала. Более того, я получила урок и сделала вывод: никогда ни от кого не зависеть. Надо быть хозяйкой положения, иначе любая сволочь может взять ножницы и выбросить тебя из праздника на позор.

Григорий Львович – далеко не сволочь, это был добрый, глубоко порядочный, теплый человек. Просто кино никого не щадит. Кто я такая, чтобы со мной считаться? Так же поступали с профессиональными актерами. Выкидывали при монтаже, и не предупреждали, и не извинялись. Лес рубят – щепки летят. Значит, не надо быть щепкой. Надо быть лесорубом.

Я решила поступить во ВГИК на сценарный факультет. Быть автором сценария, самой себе написать роль, самой сыграть. Быть единовластной хозяйкой. Тогда все будут от меня зависеть и передо мной заискивать.

О! Как я ошиблась… Автор сценария – никто, на уровне осветителя.

Но это позже. А сейчас я устремилась во ВГИК.

Стояло лето. Я сдавала экзамены, недобрала балл, и меня, естественно, не приняли. Я, естественно, зарыдала. И позвонила Михалкову.

– Так ты же учишься во ВГИКе, – удивился Михалков. – Ты мне сказала, что ты на сценарном.

– Я наврала, – созналась я.

Он помолчал и сказал:

– А врать нехорошо. Это твоя ошибка.

– Мало ли у меня ошибок? Пусть будет еще одна.

Сергей Владимирович подумал и решил:

– Ну что ж, это позиция.

Михалков позвонил ректору ВГИКа. Ректор проверил возможности и выяснил, что одно место свободно. Кто-то не приехал или передумал. Это место отдали мне. Я стала студенткой.

Что изменилось в моей жизни? Все. Я бросила школу. Меня тут же заменили на другую учительницу. Отряд не заметил потери бойца. Я стала каждый день склоняться над листком бумаги и ставить слово после слова.

Творчество – мощный наркотик. Я не люблю слово «творчество», но не знаю, чем его можно заменить.

Я сидела, склонив голову над листком, и создавала свой мир. Как Бог. Только что не было ничего, чистый лист, – и вдруг целый обитаемый мир: люди, страсти, заблуждения, любовь.

Я слышала отдаленный грохот своего поезда. Я выйду из зала ожидания, сяду в этот поезд и поеду в свою судьбу.

Мне впервые за много лет не было скучно.

Если бы не Михалков, я продолжала бы работать в школе. Сидела бы за пианино, а первоклассники орали хором: «Вахадили гу-си, кланялись бабу-си». Следовало петь «вЫ-ходили гуси», но буква «ы» неудобна для пения, они заменяли ее на «а».

В четвертом «Б» Собакин сидел под потолком. Позже я сообразила, что ему нравилась девочка, и он хотел выделиться.

Это был период грубой бедности. Я ходила зимой в летних туфлях. Туфли были белые с розовой вставкой, или, наоборот, розовые с белой вставкой. В подошве образовалась дыра, и туда забивался снег.

Бедность. Скучная работа. Пропащая жизнь. И никакая любовь не поможет.

Одной любви для счастья недостаточно. Необходимо три фактора: здоровье, творческая работа и любовь. Три точки опоры.

Из прежней жизни меня выдернул Михалков.

Я не хочу сказать, что Сергей Владимирович сделал меня писателем. Писателем сделать невозможно. Им надо родиться. Но… Он вытащил меня из школы и поставил во ВГИК. А во ВГИКе – мастерская, обсуждения, творческая среда, конкуренция. И мой мастер – Катерина Виноградская. Она мною восхищалась. А это – необходимо начинающему. Считается, что полезна критика, но в начале пути критика может ударить по рукам. А восхищение дает силы, уверенность в себе, определенную наглость.

Виноградской нравилось во мне все: лицо, одежда, душа и мысли.

Я ездила к ней в Переделкино за собой. И когда возвращалась обратно, шла через мостик, мимо церкви, наполненная, как парус. Я жаждала написать что-то такое, чтобы все вздрогнули, и обернулись, и сказали: «Вот она…»

Виноградская не совпадала со временем. Она застряла в тридцатых годах, в тех идеалах, чистых помыслах, в том времени, когда написала свой главный сценарий «Член правительства».

– Я хочу написать сценарий «Коммунист-70», – делилась она.

Я усмехалась. Коммунист-70 – это сукин сын, циник, взяточник. В партию вступали только для того, чтобы сделать карьеру и получать хорошую зарплату. А моя бедная Виноградская думала, что коммунист остался прежним бескорыстным романтиком.

Все кончилось тем, что ее последний курс восстал против такого отсталого мастера. Она являлась тормозом современных идей и замыслов. Студенты не захотели этого терпеть.

Виноградскую выпроводили на пенсию. Пенсия – нищенские деньги, потеря общения с молодым поколением. Это катастрофа. Это закат.

Скоро она ослепла и умерла.

На ее могиле стояла фиктивная дата рождения – на десять лет позже. Виноградская во время войны, воспользовавшись суматохой и стрельбой, переписала паспорт, украла десяток лет. Зачем? Чтобы продлить возраст любви.

Виноградская была женщиной от макушки до пят. Она жила только любовью, пренебрегая всем остальным. И конечно же проиграла. Жестокая жизнь выбросила ее как рыбу на берег.

Виноградская умерла в восемьдесят лет, а на ее скромном памятнике стояло – семьдесят.

Сама Виноградская была бы довольна, а проходящим мимо – все равно.

ВГИК – это почва, в которой зерно прорастает. Останься я в школе, мое зерно затоптали бы либо оно замерзло. Ничего бы не проросло.

Моей нивой был ВГИК, а привел меня на эту ниву Сергей Владимирович Михалков. Он сэкономил двадцать лет моей жизни. И из сегодняшнего дня я говорю:

– Спасибо, Сергей Владимирович, дай вам Бог здоровья и счастья там, где вы находитесь. (Цитата Айзека Зингера.)

Я думаю, что эти слова могут сказать со мной сегодня еще тысячи человек. А может, две. Никто не считал. Но я помню, Сергей Михалков был по горло завален чужими поручениями: давал квартиры, устраивал на работу, клал в больницы, извлекал из тюрьмы, останавливал разгромные публикации. И когда однажды приехал в Лондон, то устроил там какого-то англичанина на лондонское телевидение.

Однажды я заметила:

– Вас просто растаскивают на части. Зачем вам это?

– Ус-страиваю свою загробную жизнь.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Там стоят весы. Надо, чтобы добро перевешивало. Вот я и кидаю на весы добрые дела.

– Вы и тут хорошо живете, и там хотите устроиться. Хитрый…

– К-конечно, – согласился Сергей Владимирович.

Я не догадывалась, что Михалков – человек верующий. Он верил в Бога, что не было принято среди членов партии.

Михалков был главным редактором сатирического киножурнала «Фитиль».

«Фитиль» – острый, смелый, злободневный. Михалков руководил им мастерски. Слушать его замечания было невероятно интересно. Он раздавал сюжеты направо и налево. Сыпал, как крупу птицам. За этим стояла щедрость таланта. Что беречь, еще придумается…

Я заметила, что люди с ограниченными способностями берегут свои задумки, прячут. И правильно, еще украдут. А где взять новый замысел?

В «Фитиле» работали редакторы. Я помню Валентина Полонского. Это был нежный человек, который тихо спивался.

Михалков побывал у него в гостях. Потом сказал мне с грустью:

– В полу щели, по ногам дует, с потолка каплет. Ну какую работу я могу с него спрашивать, если он живет в таких условиях… Прежде чем требовать, надо обеспечить человеку нормальную жизнь.

И дал Полонскому квартиру. Вернее, помог получить.

На киностудии обсуждался фильм «Первый учитель» по сценарию Чингиза Айтматова. Это первая работа в кино Андрея Кончаловского – старшего сына Сергея Михалкова.

Фильм замечательный, но время мутное, оттепель на исходе, непонятно, что ждать.

Михалков-отец поднимается и объявляет:

– Яблоко от яблони далеко падает.

Все смеются. Михалков-старший как бы отодвигает себя от сына. Старший известен как конформист, умеющий приспосабливаться к любой власти. Он не хочет бросать тень на своего прогрессивного сына. Но всем понятно, мне во всяком случае: у яблони прекрасные корни и редкие плоды. Я говорю о родителях и детях. Просто отцу и детям досталось разное время.

Однажды я обратила внимание:

– У вас в семье у всех большие рты.

– Уд-добнее «ура» кричать, – объяснил Сергей Владимирович.

Он не скрывал цинизма. Цинизм в его время – единственное прибежище умного человека.

С волками жить – по-волчьи выть. Сергей Михалков взаимодействовал с волками по-волчьи, а с соловьями по-соловьиному. У всех был свой Михалков. Мой Сергей Михалков протянул мне руку помощи и помог выжить в большом городе. Кому я была нужна? Никому. Могла затеряться, как пуговица. Но он поместил меня во ВГИК, поставил на твердую почву, а дальше я уже сама.

Он подарил мне книгу с надписью: «Виктории Токаревой, которую я подтолкнул, и с тех пор она катится по наклонной плоскости вверх».

Это было именно так. Он меня подтолкнул, сдвинул с места, дал мне направление.

Однажды мы зашли в ресторан Центрального дома литераторов. К Сергею Владимировичу подскочил официант, принял заказ.

Я помню этот заказ: куриные потрошки и салат с ананасом. Меня поразило, что бывает такой салат с заморским фруктом.

Через короткое время официант принес заказ, и я, молодая и голодная, принялась уплетать за обе щеки. Внутри меня пела музыка, и я дирижировала себе вилкой, переполненная счастьем.

Михалков сидел, откинувшись на стуле. Наблюдал.

– Ешь, ешь, – поощрял он. – У меня в семье все время диета.

Он соскучился по молодым проявлениям жизни. Жена, прекрасная Наталья Петровна, была старше на десять лет и, как все культурные люди, следила за своим здоровьем. А я ни за чем не следила. Просто жила.

Сергей Владимирович немножко выпил и неожиданно сознался:

– Думаешь, я кого-нибудь люблю? Я никого не люблю… Я по ним страдаю.

Я увидела вдруг, что он одинок. Меня это поразило. Как можно чувствовать одиночество при такой славе, с таким положением в обществе?

Сергей Владимирович видел мою жизнь и помогал мне материально. Не деньгами, нет. А тем, что брал в производство мои «Фитили». Я писала короткие сценарии и получала за них гонорар. На гонорар я покупала телевизор, холодильник, зимние сапоги и даже сшила новое пальто в ателье.

Я понимала его безмерное благородство и раздумывала: как отблагодарить? Как можно отблагодарить человека, у которого все есть? Кроме любви…

Однажды я заехала в «Фитиль» со своей ленинградской подругой Наташкой, моей ровесницей. Познакомила ее с Сергеем Владимировичем. И в небе зажглась звезда любви.

У Наташки был талант гейши. Она обтекала любимого мужчину, как река, затекая во все уголки и щели.

Они встретились в нужное время. Каждый мог дать другому то, чего ему не хватало. Наташе не хватало всего: любви, денег, жилья. Она была в то время бездомной и несчастной. Сергей Владимирович организовал ей квартиру в центре. Обставляла она сама. У нее был безукоризненный вкус.

Когда квартира была готова, она пригласила меня в гости.

Я вышла из лифта. Меня встречала Наташа с тапками. Боялась, что я занесу в дом уличную грязь. Наташа стояла передо мной в прозрачной пелерине, под легкой тканью была видна ее грудь – маленькая и совершенная, как две фарфоровые чашки. Далее – изящное углубление пупка, и под ним невинный темный треугольничек, как стрелка в рай. Все это наводило на мысли: как прекрасен человек, никаких иных мыслей не возникало. Становилось очевидно: все, что принято прикрывать, совершенно не обязательно прикрывать. У природы нет ничего некрасивого. У природы прекрасно все.

Наташа ввела меня в квартиру. Стала угощать ужином.

И квартира со старинной мебелью, и еда, и сама Наташа – все было безукоризненно. Я подумала: кому нужен мой литературный талант? Люди могут читать книги, могут не читать, а есть надо каждый день по три раза, и хорошо бы есть вкусно. Так что Наташка гораздо лучше снаряжена для жизни, чем я.

Она подарила Сергею Владимировичу белый пуловер и сказала:

– Не занашивайте… Его надо стирать каждые три дня.

Он ответил:

– Вот ты и постирай.

Она постирала, покормила, обняла, и звезда любви еще ярче засияла в небе.

Жена, Наталья Петровна, почувствовала опасность и пригласила Наташку в гости. Решила познакомиться, посмотреть, понять: велика ли угроза?

Наташка приехала. Предстала перед королевой.

Наталья Петровна воскликнула:

– О! Так вы высокая. Я думала, что вы маленького роста.

Наталья Петровна умела быть очаровательной, притягательной, независимой от возраста. Наташка в нее тут же влюбилась.

Рассказывала мне с восторгом:

– Она ни в коем случае не тетка. Дама…

Сергей Владимирович не принадлежал только себе, и высшее руководство не позволило ему идти на зов любви. Да и сам он не хотел разрушить то, что создавалось годами, десятилетиями.

Любовь начала буксовать, как грузовик на разъезженной дороге.

Наше неласковое общество не приняло Наташу. И когда они появлялись вместе, в спину ей неслось: «Парикмахерша».

Когда-то, в самом начале своей жизни, Наташа действительно работала парикмахершей. Но какой…

Сейчас талантливые стилисты наперечет. А тогда эту профессию задвинули в сферу обслуги.

У Лермонтова есть слова: «За каждый светлый день иль сладкое мгновенье слезами и тоской заплатишь ты судьбе…»

Наташа страдала. И все кончилось тем, что она соскочила на ходу с поезда любви. Быстро вышла замуж и уехала в Америку.

Свято место пусто не бывает. Возле Сергея Владимировича возникла другая Наташа, а может, не Наташа. Не важно…

Прошло много лет. Я шла в иностранный отдел Союза писателей. Одноэтажное длинное здание, там раньше располагались конюшни.

Зима. Снег стоит высоко. К зданию протоптана узкая тропинка. Мы встретились с Сергеем Владимировичем на узкой дорожке.

– Это ты? – узнал он меня. – Какая ты стала… Ничего от тебя не осталось.

– На себя посмотрите, – предложила я.

– Богатый мужчина старым не бывает…

Ответ замечательный.

Разговор зашел о двух Наташах.

– А кто вам больше нравился? – спросила я.

– У к-каждой свои преимущества. Но обе не то.

– А может быть, сделать последний зигзаг и найти ТУ?

– Т-тех – НЕТ.

Поиск идеала и бессмысленность этого поиска – тема всей мировой литературы. А Михалков сформулировал в двух словах: ТЕХ НЕТ.

Каждый человек ищет ТУ или ТОГО, но не находит. Почему? Да потому что ТЕХ НЕТ. И он ищет дальше, и тем самым движет землю. Поиск – это и есть земная ось. Вернее, не так. Земная ось – это любовь. А кружение земного шара – это поиск.

Наступила перестройка, своего рода – революция. «Кто был ничем, тот станет всем». А кто был всем – должен стать ничем.

В моем доме раздался звонок, и я узнала голос Сергея Владимировича, которого не слышала уже лет пятнадцать.

– В-виктория! Помоги мне. Меня обижают.

– Кто? – выкрикнула я.

– Успенский, Остер, жиды проклятые.

– А как я могу помочь?

– Не знаю. Придумай что-нибудь.

Я положила трубку, вошла в другую комнату. Мой муж сидел в кресле и читал газету.

– Михалков звонил, – сказала я. – Просит заступиться. Его травят.

Муж опустил газету. Сказал:

– Я бы не советовал тебе в это влезать. У Михалкова плохая репутация. Ему мстят за Пастернака.

– А почему не мстили раньше? Почему раньше не были храбрыми, тряслись по углам? А теперь вдруг осмелели, когда стало можно…

– Как хочешь. Лучше держись подальше.

Значит, когда мне было надо, я бежала к нему со всех ног. А теперь, когда нужна моя поддержка, я буду стоять в стороне, держаться подальше. Неблагодарность – грех. И вообще, отвратительное человеческое свойство. Когда бьют близкого человека, логично кинуться в эпицентр драки, рискуя получить по башке.

Я пришла в театр «Современник», увидела там Эдуарда Успенского.

– Ты чего Михалкова травишь? – строго спросила я.

– А тебе-то что?

– Он очень хороший человек.

– Это с тобой он хороший человек. Ты не знаешь, как он зажимал детскую литературу, по принципу: топи котят, пока слепые.

– Что было, то прошло, – возразила я. – А сейчас он старый. Ему восемьдесят шесть лет. Не стыдно лягать старого льва?

– Подлость возраста не имеет, – сказал Успенский.

– А чего тебе не хватает? Ты богат, знаменит, молод. Живи и радуйся. Будь мужчиной, в конце концов.

Свет потух. Начался спектакль. Через какое-то время я посмотрела на Успенского. Он сидел и смотрел в пол. Видимо, обдумывал мои слова.

Может быть, его и зажимали в кулак, но он брызнул из-под кулака во все стороны. Его Чебурашка обошел весь мир. Успенский талантлив, но ведь и Михалков талантлив. Можно мстить бездарности, но не таланту.

Я написала статью в журнал «Огонек». Это была статья о моем Михалкове. Она называлась «А врать нехорошо!».

Журнал вышел. Сергей Владимирович позвонил мне и поблагодарил:

– Спасибо, Викочка.

Я смутилась и спросила:

– Как ваши дети?

– Ты «Ургу» смотрела? – в свою очередь спросил Михалков.

– Смотрела.

– А «Ближний круг» смотрела?

– Смотрела.

– Ну так что ты спрашиваешь? Мои дети известны всем на свете…

Это правда. Дети унаследовали талант родителей, но не могу сказать, что приумножили. Они талантливы по-своему. А Сергей Владимирович – по-своему, и в этом своем он непревзойден.

Что можно сказать? Я любила своего Михалкова. И люблю до сих пор. Естественно, у него были недоброжелатели. Но сколь велики достоинства, столь тяжелы недостатки. Однако чаша с добром все же перевешивает.

Умерла Наталья Петровна Кончаловская.

Я случайно увидела Сергея Владимировича в эти дни. У него было опрокинутое лицо. Я поняла, что Наталья Кончаловская была для него ВСЕМ.

Параллельные влюбленности украшали его жизнь, как сорванные цветы в вазе. И так же непременно вяли. А семья, как утес, – вечна, и надо всем возвышается.

Сергей Владимирович овдовел. Часто ходил обедать в Дом литераторов. Однажды увидел красивую молодую женщину. Подошел к ней и сказал:

– Я поэт Сергей Михалков. Я хочу с вами познакомиться.

Молодая женщина (ее звали Юля) вспыхнула от удовольствия и проговорила:

– Какое счастье видеть самого Михалкова!

– Если хотите, вы можете видеть меня постоянно, – отозвался Сергей Владимирович.

Это было объяснение в любви и предложение одновременно.

Моя подруга Наташка ждала предложения десять лет, но так и не дождалась. А Юля получила его сразу, одновременно со знакомством. Сергей Владимирович был свободен, ему было восемьдесят шесть лет, тянуть некогда.

Михалков женился на Юле. Ей тридцать семь лет. Разница почти в пятьдесят.

Когда я увидела Юлю в первый раз, то удивилась: красивая, породистая, из хорошей семьи. Что, нельзя найти ровесника?

Я, конечно, не спросила, но подумала. Юля прочитала мои мысли и сказала:

– Для меня важен не возраст, а личность.

Это позиция. Многие согласились бы жить со стариком, импотентом и карликом, лишь бы это была яркая и талантливая личность, которая питала и обогащала.

Бог дал ему длинную жизнь.

Сергей Владимирович и Юля жили дружно и радостно.

У Юрия Нагибина есть такие слова: «Только в старости люди любят друг друга по-настоящему».

Можно понять: на первое место выступает не страсть, а нежность. Страсть – чувство плотское, а нежность – божественное. Непреходящее. Страсть может уйти, а нежность – нет.

Я пригласила Сергея Владимировича и Юлю на свой юбилей. Я отмечала юбилей в Доме литераторов, так что им недалеко идти. Только перейти дорогу.

Они пришли. Любо-дорого смотреть: оба высокие, стройные, в черно-белом. Сергей Владимирович с тростью, трость с серебряным набалдашником.

Возраст ему шел. Сергей Владимирович выглядел лучше, чем в средние годы. О нем невозможно было сказать: старик. Нет. Патриарх.

За моим столом сидела вся моя семья, сильно разросшаяся, и друзья. Это называется: родные и близкие.

Сергей Владимирович произнес тост:

– Я встретился с Викторией, когда она делала первые шаги. Это была не девушка, а ледокол «Ермак». Сейчас она пишет книги, которые ХОТЯТ читать.

Мои книги раскупают очень быстро. Читатель голосует рублем. О чем это говорит? О том, что я выгодна издательствам, и они ХОТЯТ меня издать.

В советские времена у меня выходила одна книга в пять лет. Почему? Потому что я не стояла на генеральной линии партии, писала про обычных людей и про их чувства. Сейчас у меня выходит одна книга в год. Капитализм. Материально я окрепла, но перестала быть молодой. Перешла в средний возраст. Что же делать? Всегда что-то теряешь, а что-то находишь.

За столом уже сидит мой десятилетний внук Петруша. Глаза – озера, лоб нахмурен. У него, как правило, плохое настроение. Ему всегда что-то не нравится.

Мои гости выходят покурить. Мы с Сергеем Владимировичем остаемся одни за столом.

– Тяжело быть старым? – спрашиваю я.

– Смотря кто рядом, – отвечает он. – Меня любят…

И я понимаю: вот основополагающие слова. И слова простые, не парадные.

Если рядом человек, которого ты любишь, а он тебя, – можно жить хоть сто двадцать лет, как Моисей, и года не в тягость.

Вернусь в 1962 год. Сергей Владимирович устроил меня во ВГИК, куда я провалилась с треском. Хотя – без треска. Просто недобрала один балл. Случайность. Рулетка.

Меня зачислили на первый курс.

Осенью группа собралась для обучения, и среди прочих – я.

Все вытаращили глаза. Мы вместе поступали, я не прошла. Рыдала от горя у всех на глазах и вдруг явилась – не запылилась. Ясен пень – по блату.

Блатных презирают. За какие такие таланты я протырилась после провала? Явно не литературные. В лицо мне никто ничего не говорил, но я чувствовала холод своих сокурсников.

В Клубе железнодорожников Войнович читал рассказ «Расстояние в полкилометра». Когда выступление окончилось, я протиснулась к Войновичу и сунула ему свои две страницы «Фитиля».

Рассказ ему понравился, и он отнес его в журнал «Новый мир» со своей рекомендацией.

«Новый мир» отверг рассказ. Естественно, Твардовский в те времена предпочитал «деревенщиков», поскольку они отражали грубую реальность.

Я села на автобус и отвезла свой рассказ в журнал «Молодая гвардия». Почему именно туда? Потому что он был рядом с моим домом, три остановки на автобусе.

Я шла по коридору редакции и читала таблички на дверях: «Отдел поэзии», «Отдел прозы», «Отдел писем», «Зам. главного редактора». Против последней таблички я задержалась. И вошла.

За столом сидел Александр Евсеевич Рекемчук – умеренно толстый, рыжий, лысоватый, с веселыми глазами.

– Здрасте, – поздоровалась я.

– Здрасте. Вы кто?

– Я принесла свой рассказ. – Я положила рукопись на краешек стола.

– А вы откуда?

– С улицы.

– А кто вас прислал?

– Никто. Я сама пришла.

– Интересно. Если ко мне с улицы начнут все ходить, у меня не останется времени на мою работу. Есть же отдел прозы…

– Забрать? – спросила я и протянула руку к своему рассказу.

Рекемчука тронула моя покорность. Он окинул меня своими веселыми рыжими глазами: молодая, ясная, с деревянными бусами на шее, похожими на счеты.

Рекемчук приехал откуда-то с Севера. И ему тут же дали большую должность. Он не привык к номенклатурным должностям, был талантливый, яркий и буйный человек. Мог напиться, подраться и попасть в милицию. Среди номенклатуры таких не бывает. Они там все – человеки в футляре. Мне просто повезло, что я открыла именно эту дверь.

У Рекемчука довольно быстро, а может, и мгновенно созрел план поухаживать за мной. Воспользоваться случаем и служебным положением. Он довольно быстро прочитал мой рассказ и… растерялся. Рассказ резко отличался ото всего литературного потока.

Рекемчук созвал отдел прозы и приказал внимательно относиться к самотеку (рукописи, которые приходят по почте и с улицы). Среди самотека может оказаться самородок.

Далее Рекемчук позвонил ко мне домой. В моей коммунальной квартире раздался звонок. Подошла свекровь, послушала и недовольно крикнула:

– Тебя… – Она не любила мужские голоса.

Я подошла. Отозвалась:

– Да…

Там долго молчали. Потом Александр Евсеевич ровно переспросил:

– Это Виктория?

– Ну да, – подтвердила я. – Кто это?

– Рекемчук.

– Ой… – испугалась я.

– Скажите, вы давно написали этот рассказ?

– Неделю назад.

– А вы его куда-нибудь носили?

– Нет… – слукавила я.

Я скрыла, что рассказ был в «Новом мире», но ведь это не я его носила, а Войнович.

– А почему вы принесли его в «Молодую гвардию»?

– Я рядом живу.

– И все?

– Ну да. А что?

Пауза. Мы разговаривали с длинными паузами, было впечатление, что Рекемчук тянет время. А на самом деле он боялся, что большая рыба уйдет с крючка, и был очень осторожен.

– А вы не могли бы прийти? – спросил Рекемчук.

– Когда?

– Завтра.

– Во сколько?

– К двум часам.

– Хорошо, – согласилась я.

Рекемчук положил трубку, а я стояла в недоумении: понравился рассказ, не понравился? Зачем приходить? Забрать рукопись обратно? Обычно в те времена, когда я приносила что-то в редакцию, мне отвечали: «Это мило, талантливо, но…» – перечисляли «но», и я уходила восвояси. Никто не отказывал грубо, а именно так: мило, талантливо, но… Я уже привыкла к этой формулировке.

На другой день я предстала пред очи Рекемчука. Он молча поднялся и повел меня к главному редактору. Фамилия главного была Никонов: представительный, высокий человек в футляре. Футляр серого цвета. Они почему-то все ходили в сером. Белый воротничок под галстук. Это обязательно.

Никонов поднялся мне навстречу, надел на лицо приветливое выражение.

– Это мило, талантливо… – начал он.

– Но, – подсказала я.

– Но нам нужно «доброго пути».

Я ничего не поняла.

– Это ваша первая публикация? – поинтересовался Никонов.

– Да.

– А сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– Начинающий писатель, – подсказал Рекемчук.

– Мы бы хотели дать вам «доброго пути». Пусть какой-нибудь классик напишет.

– Какой классик?

– Все равно. Кто вам нравится. Рассказ выйдет с предисловием классика.

– Вы его напечатаете? – прозрела я.

– Мы его поставим в июльский номер, – сказал Никонов. – Нужна хорошая фотография и «доброго пути».

Мне захотелось броситься ему на шею, но это было неудобно, и белый воротничок не располагал.

Есть люди, которые не любят начальство, предполагая в нем хищников и негодяев, которые идут по головам для достижения цели. Есть люди, особенно женщины, которые обожают начальство, потому что начальство – это власть, а всякая власть – эротична. Лично я начальства боюсь. Они для меня как инопланетяне, непонятно, что у них на уме.

Мы с Рекемчуком вышли из кабинета. Я смотрела на него блестящими глазами. Я понимала: войди я в дверь с табличкой «Отдел прозы», этот отдел продержал бы мой рассказ месяц, а потом вернул, не читая, с формулировкой «это мило, талантливо, но…».

Можно понять: сидит редактор и за копеечную зарплату читает мутные потоки, от которых мозги забиваются глиной. Какая им разница: что я там написала? Да и что может написать девица с бусами и на каблуках? Моя удача – это неравнодушный Александр Рекемчук с неизношенной душой, с неизбывной любовью к литературе и главное – с человеческим талантом. Позже он преподавал в Литературном институте, вел семинар прозы. Студенты его обожали. Недолгое время он был главным редактором «Мосфильма», но слетел с этой должности. На высших должностях нужна умеренность и аккуратность.

Я стала думать: кто бы мог дать мне «доброго пути»? Хороших писателей много, но, говоря сегодняшним языком, самый гламурный – Симонов. Он был наш советский Хемингуэй: седой, красивый, знаменитый. Писатели, особенно «деревенщики», одевались как капуста. Одно на другом. Элегантно выглядели двое: Симонов и Нагибин.

Я выбрала Симонова. Редакция журнала «Молодая гвардия» составила письмо с просьбой дать мне «доброго пути». Не могла же я явиться к Симонову по собственной инициативе, с улицы. Я взяла письмо, приложила рассказ и отправилась по адресу.

Моя институтская подруга Ольга (та самая, которая возглавила оппозицию против меня) руководила моим походом к Симонову. Она принесла из дома драгоценности: кулон с бриллиантом и опаловую брошь. Ольга обряжала меня, как невесту. Константин Симонов должен был ослепнуть от моих драгоценностей.

Константин Михайлович не ослеп. Он даже не пригласил пройти в дом. Я осталась на лестнице, и все драгоценности были скрыты пальто: и кулон, и брошка.

Он взял письмо из редакции, рукопись и проговорил, улыбнувшись смущенно:

– Я не могу подать вам руки. Она в водке. Я ставлю собаке компресс.

Я понимающе закивала головой. Он закрыл дверь, а я пошла вниз по лестнице – оплеванная, не допущенная к святыням.

Пройдя этаж, я остановилась перед большим окном на лестничном пролете. Смотрела на белые деревья. Во мне что-то происходило, как в атмосфере, перемещаясь слоями. Что именно? Я не могла в себе разобраться. Прежде всего – сам Симонов, знаменитый до небес. Запах богатства, таланта, прижизненной славы.

Однажды я спросила у маленькой девочки, Маруси Чухрай:

– Маруся, ты хочешь быть знаменитой?

– Зачем?

– Чтобы тебя любили все люди на земле.

– А зачем мне любовь людей, которых я даже не знаю? Мне надо, чтобы меня любили те, кто рядом.

Сейчас, в своем третьем возрасте, я согласна с Марусей. Зачем нужна любовь незнакомых людей?

Симонова любила вся страна. А умирал он тяжело и довольно рано, в шестьдесят три года. У него была проблема с бронхами. Трудно дышать.

Я встретила его незадолго до смерти, он был мелового цвета. Я так испугалась, что сказала:

– А вы хорошо выглядите…

– Мне это сегодня уже третий человек говорит, – сказал Константин Михайлович, усмехнувшись.

Понимал, что люди пугаются и стараются успокоить.

Симонов прочитал рассказ и позвонил мне по телефону. В девять часов утра. Звонок вырвал меня из сна. Я услышала голос Симонова.

– Я не считаю, что есть писатели начинающие и продолжающие. Писатель, он или есть, или нет. Вы – писатель.

Константин Михайлович проговорил все, что считал нужным, и положил трубку. А я не могла ее опустить. Слушала короткие гудки и прижимала трубку к лицу, как будто это была фотография любимого человека.

Рассказ вышел летом, в июле. С моей удачной фотографией и с предисловием Константина Симонова. Парадный выход.

Я отдыхала в это время в Прибалтике, в Доме творчества писателей.

Мой муж купил в ларьке журнал и принес мне на пляж.

Я раскрыла журнал, увидела и побежала по кромке моря. Как в кино. Я бежала потому, что не могла стоять на месте. Счастье распирало меня во все стороны. И если бы я осталась неподвижной – взорвалась бы, как перегретый атомный реактор.

Я бежала целую остановку: от Дзинтари до Майори. Это был самый счастливый день в моей жизни. Я встретилась с собой. С этих пор началась моя настоящая жизнь, в которой не было ничего лишнего.

Кого мне благодарить?

Во-первых – гены. Во-вторых – Володю Войновича. Он вовремя сказал главные слова: «Твоя сила в подробностях». Встречу с ним я считаю определяющей. Большой взрыв, после которого образовалась Вселенная.

Он заметил однажды:

– Да брось, Вика. Я многим говорил: «Пиши подробнее». Но писателем никто из них не стал. Не во мне дело.

Я считаю по-другому. Благодаря Володе я напечаталась в двадцать шесть лет. Я не потеряла ни одного дня.

Все это случилось на хвосте оттепели. Осенью уже сняли Хрущева (хорошо, что не убили, просто отстранили от должности).

Пришел Брежнев, и начался долгий застой. Талантливые молодые писатели не могли пробиться сквозь плотную резину застоя. Творческая энергия уходила, как дым в трубу. И туда же жизнь. Они спивались, меняли жен, уезжали из страны. Все это прекрасно написано у Довлатова.

Слава пришла к Довлатову после смерти. Лучше поздно, чем никогда. Но еще лучше вовремя.

Мой рассказ был замечен. Критика долго размышляла – как определить жанр? Для смешного рассказа он слишком длинный. Для серьезного рассказа – слишком смешной. Значит, что это?

Философ Евгений Богат нашел определение: ироническая интонация. Так я и въехала в литературный процесс под вывеской «Ироническая интонация».

Возвращаясь в то время, вспоминаю, как Володя Войнович впервые провожал меня домой. Он усадил меня в свой маленький зашмарканный «запорожец» и спросил:

– Рада, что познакомилась с Войновичем?

Сейчас я не помню своего ответа. Все-таки я была плотно замужем и не забывала об этом.

Владимир Войнович втолкнул меня в литературу. А Данелия – открыл передо мной дверь в кино и ввел за руку. С ним мы написали шесть фильмов, из которых два фильма – шлягеры. Это «Мимино» и «Джентльмены удачи». Эти фильмы не постарели. Смотрятся и сегодня, через сорок лет.

Сейчас, с высоты возраста, я понимаю, что основное мое предназначение – литература. Но тогда я училась во ВГИКе. Мы все мечтали «выйти в производство». И я тоже мечтала быть автором поставленного сценария. Мне казалось: здесь настоящая слава.

Будучи студенткой, я нередко ездила на «Мосфильм», предлагала заявки на сценарий, но редактор Грибанов вежливо все отвергал. Он был галантный, хорошо воспитанный мужчина. А когда редактором оказывалась женщина, она отказывала по-хамски. Например, я спрашивала:

– Почему не подходит? Мало страниц?

– Страниц хватает. Мозгов мало.

Я даже помню фамилию этой «деликатной» редакторши, но не хочу говорить.

Но вот в журнале «Молодая гвардия» выходит мой рассказ «День без вранья». Спустя неделю мне позвонил Грибанов и попросил приехать на «Мосфильм». Третий этаж, кабинет 24.

Я целый час рисовала стрелки на верхнем веке, как у Нефертити. Была такая мода. И опоздала, естественно. Грибанов нервничал. Когда я вошла, обрадовался, не скрывая.

– У вас паспорт с собой? – спросил он.

Паспорт я потеряла, но сознаться не решилась. Боялась себе навредить.

– Я его дома забыла, – сказала я.

– А наизусть помните?

– Что наизусть?

– Данные паспорта.

– Помню.

– Тогда обойдемся без паспорта.

Я не понимала, в чем дело, спросила:

– А зачем паспорт?

– Будем заключать с вами договор.

Позже я узнала, что Грибанову было приказано: не отпускать меня без договора, иначе другие объединения переманят, перекупят. Поэтому Грибанов начал с места в карьер. Он вытащил бланк договора. Его следовало заполнить.

Вошел директор Шестого объединения Данильянц – пожилой армянин с опытным умным лицом.

Он произнес какие-то общие фразы, типа: мы очень рады, мы надеемся… Потом стал задумчиво смотреть в окно. В этот момент он соображал своими хитрыми армянскими мозгами, на сколько можно меня обдурить. Я студентка, не в курсе сценарных расценок, почему бы и не обдурить? Он назвал сумму: ниже низшего предела, занизил на треть.

Я обомлела. Сумма показалась мне астрономически огромной. Нереальной. Стоимость машины «Победа».

Я подписала договор. И поехала на дачу. Там ждала меня моя семья: муж и маленькая дочка.

Я показала мужу договор. Муж нахмурился. Четыре тысячи – это его двухлетний заработок. Он должен корячиться два года, чтобы заработать такие деньги, при этом не пить и не есть.

Когда деньги поступают в семью – это достаток. Но обеспечивать достаток должен мужчина, а не женщина. В том, что деньги зарабатывает жена, есть некое нарушение баланса. Муж как бы перестает быть хозяином и не может командовать. Может, конечно, но его не будут слушать. Главным становится держатель денег. А кто держатель – тот и хамит. Я это заметила в других семьях.

Мы только начинали нашу жизнь. Вместе спали, пропитываясь теплом друг друга, любили свою маленькую дочку больше всего на свете. Я не собиралась хамить. Главное, чтобы был достаток, а кто его обеспечивает – не все ли равно.

Мой муж был умный, красивый, из хорошей семьи. Мне нравилось на него смотреть и его слушать. Но все равно его позиция пошатнулась.

На Западе инженер – обеспеченный человек. А у нас положение инженера – ниже низшего. Такая досталась страна и такое время.

Муж посмотрел договор и отложил его на подоконник.

– Я хочу помыть голову. Полей мне воды, – попросила я.

Он согрел в ведре воду, стал поливать из ковша.

Я стояла над тазом, согнувшись, раздетая до пояса. Меня бил озноб. Спина мелко дрожала, как у собаки.

– Тебе холодно? – спросил муж.

– Нет.

– А почему ты дрожишь?

– Не знаю.

Это был шок счастья. Мне удалось прорваться в производство. У меня будет фильм. Теперь мы с Симоновым из одного сословия. Не на равных, конечно, но все равно: он писатель и я писатель.

Большая радость – это тоже стресс, со знаком плюс. И организм реагирует адекватно. Видимо, происходит выброс адреналина.

Меня трясло. Начиналась новая жизнь. Пусть она начнется с чистой головой.

Я замотала голову полотенцем.

Мы с мужем вышли на улицу, сели на деревянное крыльцо. Сидели молча, наслаждались покоем. Муж был грустный.

Я вступала в новую жизнь, как будто приземлилась на другую планету. Там интересно, там таланты, другая степень свободы. Там меня отберут, и он останется без меня. А мне ничего не страшно. Я, как Буратино, прорывалась к двери в каморке у папы Карло. Золотой ключик был зажат у меня в кулаке.

Ко мне прикрепили режиссера-постановщика. Это был выпускник ВГИКа Андрей Ладынин, сын Пырьева и Марины Ладыниной.

Сегодняшнее поколение, возможно, не помнит этих имен. Иван Пырьев был хозяин кинематографа, любимец власти, главный бабуин в кинематографическом стаде. Марина Ладынина, его жена, – красавица, звезда тридцатых годов. Но… «пришли другие времена, взошли другие имена». Пырьеву мстили за прежний успех и за прежнее могущество. В нашей стране только так и бывает: кто был всем, тот стал ничем.

Ладынина тоже не снималась. У Пырьева была новая жена.

Андрей Ладынин передвигался на худых ногах, ходил задумчивый, потусторонний, постоянно грыз спичку. Его пальцы были коричневые от спичечной серы. Когда садился, переплетал ноги одну вокруг другой. Я называла это «заплетать ноги в косу». Его дразнили «тени забытых предков».

Андрей – очень милый, нежный человек, но весь режиссерский дар воплотился в его отце Иване Пырьеве. Андрею не досталось ни крошки.

Я не знаю, в чем было его призвание. Может, он был прирожденный биолог, или летчик, или врач-терапевт. Но только не режиссер. Ему это было совершенно неинтересно, и он не знал, с какого бока подойти к сценарию.

И я не знала. Это был мой первый опыт.

Мы сидели друг против друга и мучились.

Иван Пырьев подозревал, что Андрей не пригоден к профессии.

Однажды он завел меня в свой кабинет на «Мосфильме» и спросил:

– Что ты думаешь о моем сыне?

Я чуть было не ляпнула то, что думала, но вовремя спохватилась. Все-таки я имею дело с отцом.

– Он очень интересный человек, – отозвалась я. И это не было преувеличением. Андрей действительно был интересный человек во всем, кроме кино.

Иван Александрович тут же расположился ко мне и стал жаловаться на свою жизнь, на жену Андрея, которая говорила: «Когда сдохнет этот старик…»

Я во все глаза глядела на Пырьева. Издалека он казался мне всемогущим, как Сталин. А тут сидел передо мной обиженный пожилой человек, совершенно обычный. Пил чай, позвякивая ложечкой. Воистину, к кумирам лучше не приближаться. У него была необычная форма черепа: затылок оттянут назад, как у инопланетянина. Такая же форма была у Андрея. Талант не передался сыну, а физика передалась.

Пырьев любил Андрея, и он решил подкрепить его будущий фильм большими мастерами. Были приглашены самые яркие комедийные режиссеры: Рязанов – художественный руководитель и Данелия – доработчик сценария.

Подпорки требовались и сценарию, и постановке.

Редактор Нина Скуйбина показала сценарий Данелии. Он согласился. Пригласил к себе для переговоров.

Мы с Ниной поехали к нему на Чистые пруды.

Дверь открыла его мама, Мери Ильинична Анджапаридзе. Сокращенно Меричка.

Я вспомнила: мы уже знакомились с ней в журнале «Фитиль». Меричка была режиссер, работала на «Мосфильме». Я зачем-то приехала в «Фитиль», скорее всего, привезла свой сюжет. Михалков вел со мной беседу с таким радостным интересом, что всем вокруг передалась эта радость. Все улыбались, и Меричка в том числе. Я запомнилась ей со знаком плюс. Если Михалков мне рад, значит, я – не пустое место.

Мы сели в кабинете Георгия Данелии. Кабинет – пышно сказано. Комнатушка метров восемь, если не меньше. Как купе поезда.

Люба Соколова (гражданская жена) принесла нам кофе со сливками. Меричка и Люба были преувеличенно любезны, всем своим видом показывая высокое уважение.

Я думаю, эта любезность больше относилась к Нине. Она была вдова талантливого режиссера Владимира Скуйбина, который умер от рассеянного склероза. Умирая, он не бросил съемку и свой последний фильм снимал лежа на носилках. Это был подвиг.

Мы сидели в крошечном кабинете, каждый что-то говорил. Нина вдруг поднялась и пошла в прихожую. Сняла с вешалки пальто. Я вышла следом.

– Ты куда? – удивилась я.

– Я ухожу.

– Почему?

– Он давит.

Видимо, Георгий был настойчив, авторитарен, не терпел возражений, не считался с другим мнением.

Я ничего такого не почувствовала и могла терпеть все что угодно.

Нина не хотела терпеть чужого давления. Не хотела спорить, напрягаться. Просто поднялась и ушла. Но она – редактор. У нее этих сценариев – куча. А я – автор. Разница такая же, как между собственным ребенком и чужим ребенком из детского сада. Ему тоже хочешь добра, но ведь не так, как своему.

Нина ушла. Я осталась.

Данелии в это время закрыли фильм «Хаджи-Мурат». Запретили снимать потому, что повесть Толстого показалась Госкино антирусской. Толстой с брезгливостью описывал, как вели себя русские солдаты на чеченской земле, гадили в источники, например. Чеченцы были написаны Толстым с гораздо большим уважением, чем русские.

Сценарий «Хаджи-Мурата» был уже готов, актеры подобраны, Данелия страстно хотел его снимать. Но закрыли. Как дверью по лицу, с размаху. Он был оскорблен, растерян и взялся за доработку моего сценария только для того, чтобы быть занятым. Он не умел находиться в безделье. Как правило, он пребывал в двух состояниях: работал и пил. По очереди. То и другое запоем.

Мы приступили к моему сценарию. Мне было двадцать восемь лет, Данелии тридцать шесть, а его гражданской жене Любе – сорок семь.

Я приходила к нему в десять утра. Садилась напротив. Получалось – нос к носу. И мы начинали сочинять.

После Андрея Ладынина мне казалось, что я вылезла из темного погреба на цветущий луг, залитый солнцем. Все предложения, которые исходили от Данелии, приводили меня в искренний восторг, и я хохотала, как ребенок в цирке. Весь дом был заполнен моим смехом.

Если мне что-то не нравилось, я переставала смеяться, тупо хмурилась. Данелия злился, но менял направление своей фантазии, и в конце концов мы находили нужное решение.

Однажды я ему сказала:

– Твой вклад в сценарий больше моего.

Он ответил:

– Когда ты со мной в одном пространстве, я становлюсь гениальным.

Очень может быть. По моей реакции он находил правильную дорогу, как корабль по маяку.

В час дня заглядывала Люба и говорила:

– Пойдем покушаем…

Мы шли в кухню – большую и светлую, с полукруглым окном, овальным дубовым столом.

Усаживались за стол.

Люба доставала из духовки золотого индюка, спрашивала у меня:

– Тебе черное мясо или белое?

– Черное, – отвечала я, думая, что это более скромный выбор. А оказывается, черное мясо – это нога, самая вкусная часть.

В те времена все жили бедно, и я в том числе. Золотая индюшка казалась мне редким деликатесом.

Я спрашивала, тараща глаза от удивления:

– Вы всегда так едите?

Я искренне восхищалась тридцатиметровой кухней, полукруглым окном, едой, Меричкой, талантом Гии. Мне нравилась их квартира, заставленная книгами, писклявый глазастый мальчик Колька – сын Гии и Любы. Мне нравилось все. Я буквально аплодировала их жизни.

Сейчас, задним числом, я вижу, что квартира была темная, все окна на одну теневую сторону, мебель старая, Гия – алкоголик.

Алкоголизм редко встречается среди грузин. Их культура еды включает в себя вино. Пьют, но не спиваются. Однако большой талант дает осложнения. Большой талант – это отклонение от нормы, и одно отклонение тянет за собой другое.

Запой – не праздник. Но в моих глазах Гия не становился хуже. Талант перешибал все изъяны. Я их просто не видела.

Мы сочиняли, объединяли воображения и души, и я не представляла себе другого времяпрепровождения. Это были лучшие годы моей жизни.

Мы закончили сценарий по рассказу «День без вранья» и повезли его на «Мосфильм». Март. Солнце. Я не иду, а парю над землей. Я отталкиваюсь не от земли, а от воздуха. Как во сне. Если немного напрячься и оттолкнуться посильнее – полетишь. Такое вот состояние души. А он – рядом, в светлом плаще, с прямой спиной, как белогвардейский офицер.

Я влюбилась и смотрела на него блестящими глазами. Данелия был суров и неприступен. Он тоже влюбился, но тормозил всеми четырьмя лапами, как собака, которую тащат на живодерню.

После первого сценария мы написали «Джентльмены удачи». Этот сценарий предназначался для Александра Серого, Гииного друга.

Мы писали его легко и весело, спустя рукава. Однако фильм получился очень смешной, он смотрится и сегодня. В нем запрятана какая-то магия, а именно: наша молодость и предчувствие любви. Любовь зрела в наших душах, не вырываясь наружу. Мы оба были несвободны, у каждого по ребенку. Но есть силы, которым невозможно противостоять. Землетрясение, например, или цунами.

Я ничего не могла с собой поделать, но и Данелия виноват. Нечего быть таким талантливым и таким невероятным.

Однажды молодой шофер такси рассказал мне, что его отец в деревне умер из-за коровы.

– Подняла на рога? – спросила я.

– Не.

– Наступила копытом?

– Не. Мы ее продали и купили ящик водки. Отец выпил весь ящик и помер.

– А корова при чем?

– Как? – поразился шофер. – Если б не корова, не было бы денег. А без денег не было бы водки. Конечно, корова виновата.

Так и я. В моем чувстве я обвиняла Данелию. Нечего быть таким, лучше всех. И смотреть такими глазами, прекраснее которых нет ничего на земле. И еще петь под гитару таким красивым, немножко треснутым голосом и брать такие точные аккорды, которые падают в самое сердце.

Наши отношения стали опасными для наших семей. Мери меня возненавидела, она хотела, чтобы ее любимый внук рос в полной семье, имел возле себя обоих родителей: папу и маму. Мери стояла крепко, как утес, и была вечна, как мироздание.

Сейчас я ее понимаю. Что такое любовь? Химический процесс в мозгу. А ребенок – живой и теплый, с руками и ногами, с ангельской мордочкой. Ребенок – твое бессмертие. Неужели можно поменять одно на другое? И не только. Любящим сердцем Мери понимала, что ее больному сыну нужна не возлюбленная, а запасная мать, коей являлась Люба. Кстати, Люба не боялась запоев. Наоборот. Запои были ее союзники. Пьяный Гия терял маневренность и крепко стоял при доме, как корабль на якоре. А это главное.

Мой муж молчал, как будто не замечал. Обсуждать эту тему – все равно что выдернуть кольцо из гранаты. Она бы взорвалась в руках. Наш брак разлетелся бы на куски. А так, в молчании, можно было существовать и дальше, и даже находить прелесть от покоя и стабильности и от нашей счастливой дочки. Ей ведь тоже нужны были папа и мама, и не приходящие, а стационарные.

Любовь не стоит на месте. Она развивается, как плод во чреве. И наступает момент, когда ребенок должен родиться. В противном случае он умирает.

То же самое произошло и с нашей любовью.

Мы написали еще несколько сценариев: «Мимино», «Совсем пропащий», «Шляпа»…

Как сценарист я переживала расцвет, а как женщина – сидела как собака на заборе. Наша любовь начала болеть. Мы стали ссориться.

Я жалею, что не записала наши ссоры. Это были очень яркие и страстные диалоги. Надо сказать, я люблю записывать свои состояния. Однажды я написала ему любовное послание, это был выплеск души. Я напечатала в двух экземплярах. Один – ему. Другой – себе. Пусть останется как память. Вряд ли я еще когда-нибудь буду чувствовать подобное.

И еще я знала интуитивно, что мы не удержимся друг возле друга. Просто чувствовала, и все. Без объяснения причин.

Думаю, дело в том, что у меня был сильный ангел-хранитель. Мой ангел знал, где мне лучше.

Бедный ангел, представляю, как он потел и задыхался, оттаскивая меня от Данелии.

И в один прекрасный день все лопнуло, как струна у гитары, с пронзительным и тоскливым звуком.

Ушла эпоха, которая называлась Данелия.

Я хотела покончить с собой, но не получилось. Дочка вошла в мою комнату и спросила:

– Ты умеешь танцевать веревочкой?

– Умею, – сказала я.

– Покажи.

Пришлось встать и показать. Я заскакала назад, ставя ноги поочередно, сначала правую, потом левую.

Пока я скакала, желание умереть рассосалось. Время было упущено. Да и потом: какой ужас я внесу в жизнь моих близких, не говоря о себе.

А Меричка скажет: «Так она сумасшедшая. Я всегда это знала». И все подумают: точно, сумасшедшая, только больные на голову могут добровольно уходить из жизни.

«Бывает так: любишь, любишь человека, а потом – раз! И не любишь. И только жаль своих чувств, которые ты пустила погулять, а они вернулись к тебе с выбитыми зубами и кровоподтеками на лице».

Это цитата из Татьяны Толстой. Лучше не скажешь.

Моя любовь вылезла из-под обломков с выбитыми зубами и кровоподтеками на лице. И это после всего, что было между нами.

Существует заповедь: «Не сотвори себе кумира, ни подобия его». Я никогда не понимала этой заповеди. «Не убий» – понятно. Убивать нехорошо. «Не укради» – тоже понятно. А чем плохо сотворить кумира? Оказывается, это грех, за который надо расплачиваться.

Я сотворила кумира из грешного человека. Вот я и расплачиваюсь.

Зачем я все это пишу? Мало ли у кого что бывает в жизни?

Я перечисляю людей, которые участвовали в моем становлении.

Роль Данелии – основополагающая. Мы написали несколько хороших фильмов. Но это для меня не важно. Могло быть, могло не быть. Важно другое: ОН ДАЛ МНЕ ТЕМУ. Критики обозначили эту тему: ТОСКА ПО ИДЕАЛУ.

Данелия наполнил мою жизнь любовью и страданием, в равных пропорциях. Я испила эту чашу до дна. И потом написала двадцать томов (больше, чем Чехов). Все книги об одном и том же в разных вариациях: про любовь и страдания, про рай и ад.

Хорошо можно написать только то, что прочувствовал на своей шкуре. Пропустил через сердце.

Мои книги хотят читать потому, что каждая женщина за редким исключением переживает подобное.

Недавно я спросила у Данелии:

– Если бы не ты, о чем бы я писала? На что бы жила?

Он ответил:

– Я в доле.

Шутка, но это так. Он – в доле моего успеха и моего благополучия. А кровоподтеки на душе – они проходят. Или не проходят.

Недавно я читала переписку Сергея Довлатова с его другом, писателем Е.

Друг упрекал Довлатова в одном и другом, и наверняка был прав. Е. – человек глубоко нравственный, а у алкоголика Довлатова – плавающая нравственность. Но…

После Довлатова остались его книги, которые перевернули души. А что осталось после Е.? Только то, что он знал Довлатова.

Вершины Данелии: «Не горюй» и «Осенний марафон». Они тоже перевернули душу и остались, остались, не старея и сияя.

Сейчас ему восемьдесят четыре года. Так что напрасно Меричка плакала басом. Он живет, не пьет (завязал) и работает. Снял анимационный фильм, за который получил азиатского «Оскара». Я про такой даже не слышала. Написал книгу, которая стала бестселлером.

Недавно он позвонил мне и спросил:

– У тебя не осталось копии письма?

Имелось в виду то письмо, которое я написала ему на вершине любви.

– А зачем тебе? – удивилась я.

– Оно лежало у меня в выходном костюме, во внутреннем кармане. Я хотел, чтобы меня похоронили вместе с письмом.

– И чего? – не поняла я.

– Письмо пропало. Не понимаю, куда делось?

– Жена нашла и порвала, – догадалась я.

– Что, она по карманам шарит?

– Значит, у письма выросли крылья и оно улетело.

– У тебя не осталось копии?

Данелия меня хорошо знал. Удачные письма я рассматривала как подлинник.

– Я поищу, – пообещала я.

– Только не тяни, – попросил он.

Эту историю я уже написала в отдельном рассказе. Приходится повторяться, но что же делать? Как было, так было…

Письмо может лежать в архиве.

Мой архив на втором этаже. Лестница крутая. Еще грохнусь…

Я постояла возле лестницы и отошла. Что было, то прошло. Или не прошло…

В девятнадцатом веке существовала буква, которая называлась «хер». Она писалась как большой икс. Похерить – значит перечеркнуть крест-накрест.

Перестройка похерила нашу привычную жизнь.

Перестройка разрушила кинопрокат.

Перестройка испортила нацию. Русские стали практичными, как американцы. А где же широкая бескорыстная русская душа?

Сплошные развалины. Но… всплыл следующий мужчина, который протянул мне руку помощи. Это Михаил Сергеевич Горбачев.

Горбачев пришел к власти и привел с собой перестройку. Вся страна уселась перед телевизором. Было интереснее смотреть телевизор, чем жить. Но и жить тоже очень интересно. Толпа превратилась в народ. Запад вздохнул с облегчением. Они боялись русских. Было непонятно, что ждать от Брежнева и его окружения, глубоких мрачных стариков. Они вполне могли выжить из ума и шибануть атомной бомбой. А Михаил Сергеевич с женой Раисой Максимовной производили благоприятное впечатление: в расцвете лет, улыбающиеся, адекватные.

Возник интерес к нашей культуре, литературе.

Меня пригласили во Франкфурт на книжную ярмарку. Пригласили также писателей Чингиза Айтматова и Фазиля Искандера. Я была польщена. Один и другой – классики. А я… как говорится: куда конь с копытом, туда рак с клешней.

Тем не менее я приехала на ярмарку и увидела на стенде три свои книги, толщиной в кирпич, в немецком переводе. Книги были в суперобложках: розовой, желтой и красной. Обложки яркие, блестящие, как леденцы. Их хотелось лизнуть. Эти книги выпустило издательство ГДР (название забыла).

Я полюбовалась обложками, а потом спросила у немца, который распоряжался на стенде:

– У ме дʼаржан?

Я спросила по-французски, потому что не знала никакого другого языка.

– Не понял, – ответил немец по-русски. (Это был немец из ГДР, русский им преподавали в школе.)

– Где мои деньги? – перевела я.

Он помолчал, а потом сказал:

– Вы, конечно, заслужили деньги, но мы полностью заплатили вашему агентству по авторским правам. У нас с ними договор.

– А я? Это мимо меня?

– Они должны были заплатить вам процент. Вернее, себе взять процент.

– А какой процент? – уточнила я.

– У нас на Западе агент берет себе пятнадцать-двадцать процентов.

– Значит, автор получает восемьдесят процентов?

– У нас – да. А у вас – не знаю.

Я вдруг вспомнила, что мне приходили какие-то денежки (они назывались чеки), на которые я в магазине «Березка» купила себе босоножки. И бритву «Жиллет» для мужа. И это всё. А куда ушли остальные дʼаржан?

Я вернулась в Москву и позвонила в ВААП – агентство по авторским правам. Спросила на чистом русском языке:

– Где мои деньги?

– Сейчас, – ответила девушка-секретарь. Видимо, с кем-то соединила.

– Да! – с генеральским раздражением отозвался какой-то мужик.

– Я была на ярмарке во Франкфурте, видела свои книги, – сообщила я.

– И что с того? – спросил мужик.

– Где мои деньги? – простодушно поинтересовалась я.

– Что еще за вопросы? – обозлился мужик.

– Дядя, я тебя не боюсь, – отозвалась я.

Мужик помолчал. Мужик привык, что его боятся. А тут не боялись. Странно.

– Чего надо? – спросил он помягче.

– Пришлите мне распечатку. Я хочу знать свои доходы.

Мужик молчал.

– Вы меня поняли? – проверила я.

Мужик решил со мной не связываться. Мало ли, кто я такая и откуда…

Но дело в перестройке. Начальники больше не были опасны и безнаказанны. Под каждым качалось его кресло.

Через неделю я получила распечатку. Я изучила цифры и поняла: восемьдесят процентов берет ВААП, а двадцать остается мне.

Я позвонила писателю Сереже Каледину. Его повесть «Смиренное кладбище» обошла весь мир.

– Это грабеж, – сказала я Сереже.

– А ты как думала? Им ведь тоже нужна валюта.

– Кому «им»?

– Начальникам. Они своих детей на сафари посылают.

– Зачем?

– Охотиться.

– Почему дети начальников должны охотиться на мои деньги? У меня свои дети есть.

– А что бы ты хотела?

– Справедливости.

– В этой стране справедливости не было никогда.

– Ты бы хотел жить в другой стране? – спросила я.

– Нет. Но я хотел бы навести порядок у себя дома. Поняла?

А что тут непонятного. Я тоже не могу жить нигде, кроме своей страны. В эмиграции я – гость. А как гласит немецкая пословица: «гость на другой день плохо пахнет».

Я перезвонила в ВААП.

Трубку снял другой мужик, более интеллигентный.

Я спросила:

– А почему вы берете такой высокий процент?

– У нас прогрессивный налог, – объяснил чиновник. – Чем более издаваемый писатель, тем больший процент мы с него снимаем.

Самыми издаваемыми были братья Стругацкие. Значит, если с меня брали восемьдесят процентов, то с них сто один процент. Значит, они должны были еще доплачивать ВААП.

Все ясно. Я положила трубку.

Сергей Каледин и еще несколько писателей написали в ВААП письма, в которых отказывались от их посреднических услуг.

«Вы получаете свои деньги за вид из окна», – обвиняла Татьяна Толстая, которая была непримирима и расцветала в борьбе.

Я – человек неконфликтный. И трусливый. «Трусоват был Ваня бедный». Но работать на чужих детей мне тоже не светило.

Я просто тихо ушла от ВААП и стала заключать договора напрямую.

В Москве проходила Московская книжная ярмарка. Съехались все крупные зарубежные издательства.

Мне позвонил домой некий Миша из иностранного отдела и сказал:

– Тебя ищет швейцарское издательство «Диогенес». Можно дать твой телефон?

– Естественно, – разрешила я.

Дальше идут совпадения, которые не бывают случайными. Это провидение Господне.

Как раз в эти дни у меня в доме гостила славистка Ангелика, приехавшая из Германии.

Представители «Диогенес» позвонили. Я передала трубку Ангелике, она с ними лихо договорилась о встрече и продиктовала мой адрес.

Представители «Диогенес» явились в назначенное время. Это были три молодые женщины.

Я ослепла. Какие лица… Какие одежды… Не выпендрежные, ни в коем случае. Всё очень скромно, сдержанно и дорого. Скромная роскошь буржуазии.

Лица – красивые от природы, поскольку хозяин издательства – мужчина, и ему хочется лицезреть красивых, а не косорылых. Еще я отметила цвет лица: кожа чистая, как будто промытая живой водой. Но это не вода, а еда. Они правильно питались: свежие продукты и много витаминов. От молодых женщин веяло другой жизнью.

Я провела гостей на кухню. Здесь же стоял мой раздолбанный телефон. Накануне он у меня упал и развалился на куски, хотя продолжал работать.

Я тихо угощала их обедом. Швейцарки были голодные, ели вполне вдохновенно.

Ангелика мастерски переводила. Я внимала, и вот что я поняла: хозяин издательства Даниель Кель прочитал мою повесть «Старая собака», которая вышла в издательстве ГДР – это было задолго до перестройки. Даниель в этот период своей жизни чувствовал нечто похожее, что и мой герой. Он заболел этой повестью и решил приобрести автора в свое издательство. Но… права были у ВААП, он ничего не мог сделать. Посылая своих гонцов на Московскую ярмарку, он приказал: разыскать Токареву и заманить в издательство любой ценой, чего бы это ни стоило. И вот – они у меня: Кори, Сюзанна и третья. Имя не помню.

Не скрою, ко мне уже обращались агенты из Англии и Америки. Велись вялые переговоры. А здесь – все оперативно, конкретно, с доставкой на дом, прямо на кухне… Кори достала листочек бумаги, расчертила его шариковой ручкой, сделала бланк – это был договор о намерениях. По этому договору я должна была сотрудничать только с издательством «Диогенес».

Дальше – больше. Красавицы вернулись в Цюрих, вызвали из Германии Ангелику и сказали ей: если она уговорит меня заключить договор с «Диогенес», то получит работу в их издательстве. У них как раз не было слависта.

А меня и уговаривать не надо. Они предложили суперщедрый договор. Я бы согласилась и на половину. И даже на треть.

Жизнь Ангелики тоже изменилась в лучшую сторону. Прежде она жила в маленьком немецком городке, получала пособие по безработице – жалкие гроши. А тут – столица немецкоязычной Швейцарии, налаженная красивая страна, работа по специальности в одном из крупнейших немецких издательств. И зарплата, в пятнадцать раз превышающая прежнее пособие. Живи – не хочу.

Ангелика переехала в Цюрих. Меня пригласили для заключения договора. Билет на самолет – бизнес-класс. Гостиница «Европа» – пять звезд, если не десять. Каждый день в номере меняли цветы, это были бежевые розы – такие совершенные, что я думала – цветы искусственные. Но нет.

Дани Кель пришел знакомиться со мной в издательство. На нем был дорогущий элегантный пиджак и повседневные джинсы, шелковый платок на шее. Лицо умное. Взволнованное. Он получил желаемого автора, как филателист получает редкую марку.

Вечером мы отправились в стриптиз-клуб: я, Ангелика, Дани и его заместитель Винфрид.

Я с интересом взирала на голых барышень. Они выглядели деревенскими, грубыми. Обычные проститутки. Несколько тощих, как кролики. Одна – жопастая. Было очевидно, что ни одной книжки они в своей жизни не прочитали. Их приоритет – деньги, при этом любые, даже самые маленькие. Мне кажется, бездуховная женщина не может быть красивой.

Дани пригласил меня на танец.

Я танцевала, старалась двигаться легко и по возможности красиво. Мне было сорок восемь лет, практически под пятьдесят.

Пятьдесят – хороший возраст, но это понимаешь только в шестьдесят. (Цитата из Токаревой.)

С сегодняшней точки зрения я выглядела молодо, но все равно комплексовала. Мне бы хотелось быть моложе лет на двадцать, а лучше на тридцать. Писать книги можно и в пятьдесят, но танцевать лучше в двадцать.

Дани – издатель от Бога. Он знал всю мировую литературу досконально. Сам когда-то пробовал писать, но у него не получилось, и с тех пор он обожествлял всех, у кого это получилось. Дани был старше меня на десять лет, хорошая разница. Но самое интересное в нем – издательский талант, фанатичная преданность своему делу. Это был редкий издатель.

Мы с Ангеликой стали бывать у Дани в гостях.

Ангелика ненавидела эти походы, потому что ей приходилось безостановочно переводить. Она, бедная, даже не успевала толком поесть. А я, увлеченная беседой, не входила в ее положение.

У Дани был прекрасный двухэтажный дом на Элеонорштрассе. В Цюрихе улицы называли женскими именами – любыми, просто красивыми. В отличие от Москвы, где могла быть улица Пролетарская или улица Войкова. А кто такой этот Войков? Ходят самые разнообразные предположения…

Главный человек в жизни Дани – жена Анна, хрупкая блондинка с глазами вполлица. Анна – художница, очень добрая и смешливая. Я никогда не видела таких людей, которые совмещали бы в себе все и сразу: талант, красоту, доброту, юмор.

Она присылала мне в гостиницу цветы, и посыльный приносил такие охапки, которые и букетом не назовешь: невиданные тропические кусты, почти деревья.

Шикарный номер, экзотические цветы… Я никогда так не жила.

Однажды Дани и Анна решили показать мне швейцарские красоты. Мы отправились на фуникулере. Наш вагончик качался на высоте. Экзотика. Но погода подвела: туман, ничего не видно.

Дани и Анна – оба в кашемировых пальто. На Анне – косыночка. На Дани – суконная панамка.

Мы увлеченно общались, хотя и без Ангелики. Мимика, жесты, мой плохой французский – всё шло в ход.

Я почему-то запомнила этот день больше других. Мы были искренними и родными, как семья.

Дани и Анна любили друг друга, но любовь их была своеобразной. Взрывные отношения, как у старшеклассников. Иногда посреди застолья они начинали так скандалить, что поднимался потолок. Я поначалу испугалась, но увидела, что остальные гости сидят как ни в чем не бывало. Привыкли. Не обращают внимания.

Однажды скандал разгорелся из-за луны. Дани сказал: на улице светло от лунного света. А Анна возразила: луна ни при чем, белый снег является источником света сам по себе.

Ну какая разница? Оказывается, очень большая и даже принципиальная. Они чуть не подрались.

Через несколько лет Дани заболел. Его болезнь выражалась в треморе: дрожали руки и голова. Я по-прежнему приезжала в Цюрих и приходила в гости. Дани к моему приходу принимал лекарство, которое расслабляет мышцы и убирает тремор. Но включалось побочное действие препарата. Дани мог заснуть за обедом. Просто отключиться.

Увидев Дани, спящего за накрытым столом, я растерялась. Не знала, как реагировать. Спит человек. Но все вокруг не обращали внимания. Все нормально. Спит, потом проснется.

Дани принимали таким, какой он есть. Его достоинства были гораздо более весомые, поэтому ему прощали все несовпадения.

Наша дружба – самый светлый кусок в моей жизни.

Ну если не самый, то один из.

Дани постоянно поднимал мою самооценку.

Я жила как умела и не находила в этом ничего особенного. А Дани находил. Он утверждал, что я более серьезный писатель, чем Жорж Санд, например, у меня лучше результат. Почему? Потому что Жорж Санд слишком много времени посвящала своим любовникам, а я на первое место ставила свою работу и при этом успевала быть женщиной.

Мне было странно, что меня сравнивают с писательницей, жившей сто лет назад. Казалось бы: где я и где она. А на самом деле – сто лет не так уж и много. Практически рядом.

Какова роль Дани в моей жизни? Он купил у меня собрание сочинений и заплатил мне внушительный гонорар. Тогда, в девяностых годах, эта сумма казалась астрономической.

Я купила землю в элитном поселке и построила себе загородный дом. Дом на земле – это моя мечта, мой сбывшийся сон.

Деньги дал «Диогенес». «Диогенес» нарисовался благодаря перестройке. А перестройку привел Горбачев Михаил Сергеевич. Если бы не Горбачев, я снова получила бы двадцать процентов от гонорара и купила в «Березке» белые тапочки.

Как я могу не любить Горбачева? Хотя, конечно, на мой вкус, он слишком многословен. Пятьдесят процентов лишнего текста. Я садилась перед телевизором, слушала его речь. Напрягала лоб, чтобы понять: о чем он говорит? Зачем так много слов? А он просто любил говорить. Болтливый человек. Сейчас, когда Михаил Сергеевич перестал быть первым лицом, – он перестал быть многословным. В этом смысле потеря статуса пошла ему на пользу. Однажды в одной из передач я услышала, как он поет. Очень хорошо.

Патриарх Алексий устраивал прием. Он иногда собирал у себя творческую интеллигенцию.

Я увидела Михаила Сергеевича. Мы встретились с ним глазами.

– Здравствуйте, Виктория, – поздоровался Михаил Сергеевич.

Я была поражена: надо же, знает. Неужели он читает книги при своей занятости?

Это был период, когда Михаил Сергеевич потерял жену. Он горько плакал по телевизору, и все его полюбили, и Раису Максимовну тоже. Она стала жертвой борьбы за власть. А жертву любят больше, чем победителей.

Михаил Сергеевич смотрел на меня. Надо было что-то сказать. Мне казалось, что он ждет.

– Вы теперь жених, – легко сказала я. – Будем вас женить…

Я произнесла эти слова и испугалась. У человека трагедия, и не время для шуток подобного рода.

Я ожидала, что Михаил Сергеевич игнорирует мое замечание. Сделает вид, что не слышал, и тем самым поставит меня на место. Но он вдруг заинтересованно округлил глаза и живо поинтересовался:

– А на ком?

Откуда я знала на ком? Рядом со мной стояла красавица Лариса Удовиченко.

– Вот, – указала я на Ларису.

– Ну так… – не поверил Михаил Сергеевич. Дескать, такая за него не пойдет, да и он такую не потянет.

Я улыбнулась и отошла.

Горбачев перестал быть президентом, но он был все-таки знаменитый и богатый. И с хорошей репутацией, в отличие от многопьющего Ельцина.

Мы вошли в зал. Предполагался концерт.

Мое место оказалось как раз перед Михаилом Сергеевичем. Он сидел в седьмом ряду, а я в шестом.

Начался концерт. В мой затылок упирался его взгляд. Он хотел продолжить разговор, а я как раз не знала, как его продолжить, и жалела, что начала.

Наступила пора моих путешествий. Я девять раз была в Германии, одиннадцать в Швейцарии, пять в Париже. Все это были деловые командировки. Европе была интересна наша культура.

Я купила наряды, оделась с головы до ног, и не в спекулянтское тряпье, а в фирменные одежды из дорогих магазинов.

Боже, какое счастье одеться по собственному вкусу.

Кто меня одел? Конечно же Михаил Сергеевич. В любом застолье я поднимаю за него первую рюмку. «Дай вам Бог здоровья, Михаил Сергеевич, и долгие лета».

Я построила дом и переехала в него. Это домик Наф-Нафа, прочный, кирпичный, двухэтажный. На окнах белые ставни, как в Цюрихе. Подвешены горшки с геранью. Красота!

У меня во дворе свой Уголок Дурова: собака, кот, белка и ворона. Собака и кот – мои, а ворона и белка – дикие. Просто приходят и воруют у собаки сухой корм.

Для белки я заготавливаю орехи фундук. Она это знает.

Недавно за моим котом помчалась чужая собака и успела перекусить ему хвост. Хвост повисел несколько дней и отвалился. Осталось сантиметров десять. Кот безумно переживал: во-первых, он потерял красоту, во-вторых, хвост зачем-то нужен, для баланса например.

Кот перестал быть сверкающе красив, но мы ему простили. Все-таки свой, не посторонний. Практически член семьи.

У меня на участке сорок деревьев. Из них восемь – мачтовые сосны.

Задрав голову, я проверяю верхушки. Нет ли сухих? Сухие деревья надо убирать, иначе упадут на крышу дома и проломят крышу. Нежелательно.

Лето. Моя подросшая внучка щурится на солнце. Она направляется к песочнице в центре участка, но ее останавливает белка. Белка подбегает, встает на задние лапы, а передние ставит внучке на колено. Вернее, под колено.

Внучка пугается. Мало ли что придет в голову этой белке? Может взбежать и укусить за щеку.

Внучка напряженно смотрит на белку сверху вниз, а белка на нее снизу вверх, задрав глазастую мордочку.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно.

Я торопливо их фотографирую. Я остановила мгновение, и оно действительно прекрасно.

Утро. Солнце. Счастье…

Собакин, Михалков, Войнович, Данелия, Горбачев – вот они, архитекторы моей жизни. Я, конечно, и сама тоже внесла свой вклад, а именно – труд. Я написала двадцать томов, и за меня это никто не мог бы сделать. И тем не менее: литературный талант очень трудно обнаружить. Талант певца или художника – запросто. Человек поет или рисует – сразу заметно. А писать… Все умеют писать, всеобщая грамотность с тридцать седьмого года.

Я могла бы и не распознать свои литературные способности. Работала бы учительницей пения: вахадили гу-си… И так всю жизнь. Мое предназначение умирало бы во мне. Я ходила бы нервная и несчастная.

Но я избежала этой участи. Я всегда занималась тем, что мне интересно. Это счастье. Я выиграла свою жизнь.

И свою личную историю я тоже не проиграла. Мы с мужем вместе начали свой путь и вместе заканчиваем. А то, что было в середине, можно забыть, как белый танец. Был такой танец, когда дамы приглашают кавалеров. Потанцевали и разошлись.

Я хотела стать писателем – и стала.

Хотела быть сценаристом – и стала.

Хотела быть известной – получилось. Мой маленький внучок говорил в детстве: «Моя бабушка работает знаменитой писательницей».

Но, несмотря на все достижения, мне все-таки кажется, что меня надули. Молодость – кратковременна, жизнь – коротка.

Все проходит в конце концов. Это не мое открытие. Так говорил еще царь Соломон три тысячи лет назад, а может, пять. И он не ошибся.

Пройдет и жизнь. И когда я предстану перед Всевышним, то в свое оправдание протяну Ему двадцать томов моей прозы.

Возможно, Он возьмет и сдует их с ладоней, и мои книги разлетятся в пыль. Но какой-нибудь один рассказик останется. «Старая собака», например. И тогда меня пустят в райский сад, и там я встречусь с мамой и папой. И увижу Люську Сундатову – мою подругу из девятого «Б» 104-й школы. И мы обрадуемся. Как сказано у Чехова: «мы отдохнем»…

И еще я встречу Меричку и спрошу ее:

– Ну что, рада?

Римские каникулы

Однажды в моем доме раздался долгий телефонный звонок. «Междугородный», – подумала я и подняла трубку. Звонили действительно из другого города. Из Рима. Мужской голос поздоровался по-французски. Это было кстати, потому что французский я учила в школе: могла поздороваться, попрощаться, сказать «я тебя люблю» и сосчитать до пяти. Еще я знала спряжение двух глаголов: etre и avoir.

– Валерио Беттони, – представился голос. – Адвокато Федерико Феллини.

Здесь было понятно каждое слово: адвокато – это адвокат. А Федерико Феллини – это Федерико Феллини. Тут ни убавить ни прибавить.

Я решила, что меня кто-то разыгрывает, но на всякий случай поздоровалась:

– Бонжур, мсье!

Валерио затараторил по-французски. Из его монолога я узнала четыре слова: вуаяж, Рома, отель и авьон.

Рома – это Рим. (Сведения почерпнуты из песни «Аривидерчи, Рома».) Отель – это отель. Вуаяж – путешествие. Авьон – авиация, то есть самолет. Итак, получается: Федерико Феллини приглашает меня в Рим. Отель и самолет – за счет приглашающей стороны.

– Пер ке? – Этот вопрос я знала из итальянских фильмов неореализма.

Валерио Беттони охотно затараторил по-итальянски. Он решил, что я владею всеми европейскими языками.

Маленькое отступление. Однажды я выступала на Западе с известным российским поэтом. Из зала ему задали вопрос:

– Вы – представитель творческой интеллигенции. Как вы можете не знать языков? Хотя бы английского…

Он ответил замечательно. Он сказал:

– Поэт может так многого не знать…

Прозаик тоже может многого не знать. Знание – это информация. А в творчестве важна интуиция. Можно много знать и быть бездарным. Однако есть третий вариант: много знать и быть талантливым. Как Пушкин, например.

Сегодняшняя советская интеллигенция в массе своей серая, как утренний рассвет. Узкие специалисты. Знают, но узко.

– Аве ву факс? – спросил адвокат.

Он решил, что у меня дома есть факс. Человек такого уровня должен у себя дома иметь факс.

У меня нет нормального потолка над головой. Четыре года тому назад соседи сверху залили меня водой. Потолок вспучился и в некоторых местах отвалился. Это событие совпало с перестройкой, и отремонтировать потолок оказалось невозможно. То есть возможно, но на это придется положить жизнь. Жизни жаль. Она нужна мне для другого.

Я с достоинством ответила, что факса у меня «но». Зато факс имеется (avoir) в моей фирме. Я имела в виду Союз писателей.

– Моменто, – сказал адвокат. Значит, он сейчас возьмет ручку и запишет номер факса.

– Моменто, – отозвалась я и раскрыла записную книжку на букве «И» – иностранная комиссия.

Я умею считать по-французски до пяти. И если, скажем, встречается цифра «семь», то я говорю: пять плюс два.

Беттони сначала не понял моей технологии, потом сообразил. Видимо, хороший адвокат. Недаром Феллини его выбрал. Наверное, дорогой. Адвокаты на Западе стоят очень дорого.

Я продиктовала факс. Валерио победно закричал:

– Капито! Капито!

Я сказала: «Чао, синьор».

Он ответил: «Аривидерчи, Виктория».

Если бы я свободно говорила по-французски, наш разговор был бы краток, сух и деловит. А в нашем случае мы вместе преодолевали языковые препятствия и победили. У нас была общая маленькая победа. Мы почти подружились.

Я положила трубку и сказала семье:

– Меня Феллини приглашает в Рим.

– А зачем? – спросила семья.

– Не знаю.

Семья засмеялась, решила, что я шучу. И я тоже засмеялась.

Я ни одной секунды не верила в реальные последствия этого звонка. Моя судьба держит меня в ежовых рукавицах и больших подарков мне не делает. И вообще я не создана для эпохальных встреч. Как говорит моя подруга Лия Ахеджакова, «Мое место на кухне».

Через месяц

Я живу на даче и строю забор. Общаюсь с шабашниками. Они быстро сообразили, что я далека от жизни, не знаю цен, и все умножают на десять. За то, что стоит десять рублей – берут сто. За то, что стоит сто – тысячу. И так далее, до бесконечности. Они меня обманывают и за это же не уважают.

Маленькое отступление. Моя школьная подруга жила с мужем в Танзании. Муж работал в посольстве, занимал высокий пост. Им полагалась вилла и прислуга. Прислуживал негр. В его обязанности, среди прочего, входило открывать хозяину ворота. Прежний хозяин (американец) имел манеру не дожидаться, пока слуга отойдет от ворот, и нажимал на газ. Машина на полной скорости влетала в ворота – так, что негр едва успевал отскочить. Это было что-то вроде игры – бесовской рулетки у бездны на краю. Успеет отскочить – жив. Не успеет – сам виноват. Негр обожал своего хозяина.

Муж моей подруги следовал другой тактике: останавливал машину перед воротами, ждал, пока негр откроет, при этом спрашивал: как здоровье? как семья? как учатся дети?

Негр замкнуто молчал. Он презирал русского хозяина. С его точки зрения, если хозяин разговаривает с прислугой как с равным, значит, он тоже где-то в глубине прислуга.

Примерно так же размышляли мои шабашники Леша и Гоша. Я тоже спрашивала у них: как семья? как настроение?

У обоих на руке татуировка: девушка с волнистыми волосами. У Гоши – в полный рост, без купальника. А у Леши – только портрет, крупный план. Леша вообще более романтичен, все называет уменьшительно: «денежки», «водочка».

– Цементик в красочку попал, – сообщает он мне.

Это значит, что крашеная поверхность в цементных кляксах, как их отодрать – неизвестно. Работа брак. Надо переделать. Но Леша переделывать не собирается. Настаивать я не умею. И он знает, что я не умею, и смотрит просветленным взглядом, и прибавляет нуль.

Я буквально слышу, как у меня усыхает душа. Я чувствую, как во мне закипает благородная ярость, еще один рывок – и я начну разговаривать с ними на их языке. Но все кончается тем, что предлагаю чашечку кофе.

Меня утешает то обстоятельство, что ТАК было всегда. И во времена Чехова. В повести «Моя жизнь» – та же самая картина: халтурили и требовали водки. Просто тогда с водкой не было проблем. Выставляли ведро.

Помимо заборных впечатлений, я еще пытаюсь писать, работаю инженером человеческих душ (определение Сталина). Моя дочь подкинула мне своего сыночка со специфическим характером. Я рассказываю ему сказки, работаю Ариной Родионовной.

Федерико Феллини, вуаяж, отель, Рома – все отлетело, как мираж. То ли было. То ли не было.

Однако капиталисты слов на ветер не бросают. В Союз писателей пришел факс. Там сказано, что Федерико Феллини ждет меня в среду 17 июля. Через полтора месяца. И если синьора Токарева не передумала, пусть подтвердит свой приезд.

Консультант по Италии, молодой и образованный человек, позвонил мне на дачу и предложил подъехать в иностранную комиссию.

Стояла жара, ребенка девать некуда, значит, надо брать с собой в город, мучить.

– А зачем ехать? – спросила я.

– Надо послать факс с подтверждением.

– Ну и пошлите. Скажите: синьора согласна.

– Хорошо, – легко согласился консультант. – Сегодня же отошлю.

Билетами и оформлением писателей занимается иностранная комиссия.

– Когда выкупать билет? – задала я практический вопрос.

– Шестнадцатого. Во второй половине дня.

– Шестнадцатого июня? – не поняла я.

– Шестнадцатого июля, – поправил консультант.

– А лететь когда?

– Семнадцатого. Утренний рейс.

– Почему так вплотную? А раньше нельзя?

– У нас все так летают, – успокоил консультант.

Значит, не я первая, не я последняя. Это успокаивает.

Маленькое отступление. Моя знакомая сидела в очереди к онкологу. Надо было подтвердить болезнь или исключить. Она сидела и медленно плавилась на адском огне своего волнения. Рядом сидела женщина и читала. Книга была смешная. Она улыбалась.

– А вы не боитесь? – удивилась знакомая.

– А чего бояться? Вон нас сколько. Я что, лучше? Как все, так и я.

Главное, чтобы несправедливость не касалась тебя в одиночку. Главное, как все. В компании.

Значит, я до последнего дня не буду знать: лечу я или нет.

Шестнадцатое июля. Шестнадцать часов. Билета нет. И женщины, которая занимается билетами (ее зовут Римма), тоже нет.

– А что мне делать? – спросила я консультанта.

– Ничего. Ждать.

Я выхожу во двор и смотрю на ворота. Пошел дождь. Я раскрыла зонт и смотрю сквозь дождь.

Появляется Римма. Она медленно, задумчиво идет, как будто сочиняет стихи. А может быть, и сочиняет. Дождь сыплется ей на голову, стекает каплями с очков. Римма видит меня и, чтобы не тянуть неопределенность, издалека отрицательно качает головой. Билета нет.

Я обомлела. Раз в жизни судьба дает мне шанс. Я, правда, не знала – зачем пригласил меня великий Феллини, но приехала бы и узнала.

А сейчас получается, что я не поеду и ничего не узнаю.

Римма подошла ко мне. Я захотела заглянуть в ее глаза и возмутиться в эти глаза. Но глаз не видно. Стекла очков забрызганы, как окна. Римма целый день промоталась без обеда, устала, промокла и хотела есть. У меня шанс, а ей-то что с того?

Я спросила упавшим голосом:

– Что же делать?

Римма пожала плечами и бровями, при этом развела руки в стороны. Жест недоумения.

Забегу на сутки вперед: семнадцатого июля в десять утра в аэропорту города Рима меня встречали переводчица и шофер из гаража Беттони. Федерико Феллини ждал дома. На час дня был назначен обед.

Самолет приземлился. Все вышли. Меня нет. Запросили «Аэрофлот»: такой на борту не было.

В иностранную комиссию полетел тревожный факс: «Куда подевалась синьора Токарева?» Получили ответ: «Синьора прилетит в другой день и другим рейсом, поскольку ей не смогли достать билет. Чао».

Валерио Беттони прочитал факс и спросил у переводчицы:

– Скажите, а Токарева писательница?

– Да, да, – заверила переводчица. – Известная писательница.

– А почему ей не достали билет? Так бывает?

– Значит, бывает.

– А как это возможно? – снова спросил адвокат.

Клаудия развела руками и пожала плечами.

Валерио Беттони снял трубку, позвонил Федерико и отменил обед. Русская задерживается. Ей не обеспечили билет.

– А синьора Виктория скритторе? – усомнился Феллини.

– Да, говорят, что известный писатель.

– Вы поздно сообщили?

– Нет. Я послал факс за полтора месяца.

– Тогда в чем дело?

Беттони пожал плечами и бровями и отвел одну руку в сторону. Другой он держал трубку.

Жест недоумения замкнулся.

Все люди всех национальностей недоумевают примерно одинаково. Хотя почему примерно? Совершенно одинаково.

Беттони положил трубку и посмотрел на переводчицу.

– Умом Россию не понять, – вспомнила переводчица.

– А чем понять? – спросил адвокат.

В этом месте, я думаю, все человечество может подняться со своих мест, пожать плечами и развести руки в стороны.

А теперь вернемся в иностранную комиссию.

Это длинное одноэтажное строение, покрашенное в желтый цвет. До революции здесь размещалась конюшня. Потом из каждого стойла сделали кабинеты. Кабинеты получились крошечные, как раз на одну лошадь. Для начальников убрали перегородки. Получилось пошире – на две и даже на три лошади, в зависимости от занимаемой должности.

В шестидесятые годы здесь размещалась редакция журнала «Юность». Отсюда, из этой точки, начинали свое восхождение Аксенов, Володарский, Фридрих Горенштейн – все те, кто и по сегодняшний день несут на себе русскую литературу в разных концах земли. Володарский в Москве, Горенштейн в Берлине, Вася Аксенов в Вашингтоне, Гладилин в Париже.

Весело было в «Юности» в хрущевскую оттепель.

Сейчас «Юность» выехала в просторное помещение на площади Маяковского. Что-то появилось новое (жилплощадь). А что-то ушло. А может быть, это ушло во мне.

В бывшую конюшню переехала иностранная комиссия.

Мы с Риммой вошли в стойло люкс, к заместителю начальника. (Начальник в отпуске.)

– Что же делать, – растерянно сказала я. – Меня будет встречать Федерико Феллини. Неудобно. Все-таки пожилой человек.

Как будто в этом дело. Пожилых много, а Феллини один.

– Да, конечно, – согласился заместитель и стал куда-то звонить, звать какую-то Люсеньку.

– Люсенька, – нежно сказал он. – Тут у нас писательница одна… На Рим… На завтра… А на послезавтра?

Заместитель поднял на меня глаза:

– В бизнес-классе полетите?

Я торопливо закивала головой.

– Полетит, куда денется. – Заместитель загадочно улыбался трубке, видимо, Люсенька сообщала что-то приятное, не имеющее ко мне никакого отношения.

Итак, я в Риме. В отеле «Бристоль». Я прибыла вечерним рейсом. Переводчица Клаудия приглашает меня в ресторан: легкий ужин, рыба и фрукты.

– А какая рыба? – спросила я.

– Сомон.

– А что это?

– По-вашему лосось.

– У нас его сколько угодно, – говорю я.

– У вас в консервах. А у нас сегодня утром из моря.

Можно, конечно, пойти поужинать, но у меня схватило сердце. Я глотаю таблетку (отечественную), ложусь на кровать, смотрю в потолок и жду, когда пройдет. Потолок безукоризненно белый.

Так лежать и ждать не обязательно в «Бристоле». Можно у себя дома. То же самое. Дома даже лучше.

Я отказываюсь от ужина. Бедная Клаудия вздыхает. Она ничего не ела весь день. Я достаю из сумки аэрофлотскую булочку и отдаю ей.

Так кончается первый вечер в Риме.

Утро следующего дня

Мы, я и Клаудия, отправляемся в офис Беттони. Офис – в центре Рима, занимает целый этаж большого старинного дома.

Чистота. Дисциплина. Все заняты и при этом спокойны (потому что заняты). Секретарши в шортах. Кондиционеры.

Считается (мы сами считаем), что русские разучились и не хотят работать. Это не так. Русские не хотят работать на чужого дядю. А на себя они будут работать. Если бы наши продавщицы и официантки получали западную зарплату, они улыбались бы и обслуживали, как на Западе.

К нам подошла секретарша по имени Марина и с улыбкой сообщила, что мы должны подождать десять минут, нас примет младший брат Валерио, Манфреди Беттони.

Мы с переводчицей мягко киваем: десять так десять, Манфреди так Манфреди. А где Валерио? Ведь был Валерио. Оказывается, узнав, что я опаздываю на 36 часов, он улетел в Бразилию к своему клиенту. У деловых людей Запада время – деньги. Он не может сидеть и ждать, пока Римма достанет мне билет.

Появляется Манфреди Беттони. Ему сорок лет. С челочкой. Тощенький. Улыбчивый. Очень симпатичный. Я дарю ему свою книгу на французском языке и говорю, что итальянская книга выйдет осенью. Манфреди с энтузиазмом ведет нас куда-то в конец этажа. Открывает дверь и вводит в квартиру. Это апартаменты его отца. За столом восседает жизнерадостный старикашка Беттони-старший, глава рода, основатель адвокатского клана.

У Жванецкого есть строчки: «Как страшно умирать, когда ты ничего не оставляешь своим детям».

Старшему Беттони не страшно. Он вспахал свое поле, и его дети начинают не с нуля.

Старикашка проявляет искренний интерес к моей книге и ко мне, стрекочет по-итальянски и улыбается искусственными зубами, похожими на клавиши пианино.

Я вообще заметила, что хорошо питающиеся люди доброжелательны. Видимо, они употребляют много витаминов, микроэлементов, в организме все сбалансировано и смазано, как в хорошей машине. Все крутится, ничего не цепляет и не скрипит. От этого хорошее настроение.

Мои соотечественники едят неграмотно, отравляют токсинами кровь, мозг, сосуды. Отсюда агрессия. А от человеческой агрессии, скопленной в одном месте, – стихийные бедствия. Недаром землетрясения случаются в зонах национальных конфликтов. Ненависть вспучивает землю. Земля реагирует вздрогом.

Но вернемся в Рим. Манфреди весь светится от удовольствия. Видимо, его ввели в заблуждение. Сказали, что я важная птица, и он рад находиться на одной территории с важной птицей. Я его не разубеждаю: пусть как хочет, так и думает. А потом – как знать? Может, я и в самом деле не лыком шита. Мы ведь так мало знаем о себе.

Манфреди предложил пообедать вместе, поскольку час дня – время обеденное.

Мы отправляемся в близлежащий ресторанчик. Жара. Асфальт пружинит под ногами. А у меня на даче березки, елочки, тень. В тени растут сыроежки.

– Что вы будете пить? – спрашивает Манфреди.

– Ничего.

Для него это приятная неожиданность. Русские, как правило, пьют крепкие напитки утром, днем и вечером. А может быть, и ночью.

Я пью минеральную воду и слушаю Манфреди. Пытаюсь понять: в чем суть моего приезда. Что хотят от меня итальянцы.

Итак. Существует богатый человек. Бизнесмен. Часть капитала он решил вложить в Россию. Русский рынок привлекает деловых людей. Наиболее надежный отсек – русское кино. Составлен совместный проект с советским телевидением: пять серий о России. Миру надо дать представление о том, что такое Россия. На Западе ничего о ней не знают, кроме слова «Сибирь». Это слово пришло от пленных немцев. Многие думают, что в России очень холодно и по улицам ходят медведи.

Богатый человек пригласил ведущих режиссеров мира, в том числе и Феллини.

Федерико Феллини не журналист, не публицист (это его слова). России совершенно не знает и не может снимать кино о том, чего он не знает. Детство Федерико прошло в маленьком провинциальном городке Римини. И как Антей от Земли, он черпает свое творчество из детства. Вернее, не черпает, а прикасается телом. Они неразрывны.

– Я не буду делать фильм о России, – отказался Феллини.

– Подожди говорить «нет», – сказал Бизнесмен. – Подумай.

И прибавил нуль. Миллионеры – они тоже шабашники.

– Поезжай в Москву, наберись впечатлений, – посоветовал адвокат.

Но Федерико не путешествует. Он может спать только у себя дома на своей постели. На новых местах он не спит и поэтому полностью исключил путешествия из своей жизни.

– Я в Москву не поеду, – отказался Феллини.

– Хорошо. Мы из Москвы привезем в Рим любого русского, кого захочешь.

– Зачем из Москвы? – удивился Федерико. – Что, в Риме нет русских? Посол, например.

– Замечательная идея! – обрадовался Бизнесмен. – И дешевая.

Здесь в сюжет вплетается еще одно действующее лицо: немецкий издатель по имени Томас.

Маршак сказал: «Каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель». Я бы добавила: «И талантливый издатель».

Западные издатели – те же бизнесмены. Они разговаривают между собой так: «Я торгую Пушкиным» или «Я торгую Кафкой». Именно что торгуют, а сами не читают. Для них литература – это бизнес.

Томас все читает сам. Никому не доверяет. Для него литература – это литература.

Томас – тот самый талантливый издатель. Он открывает новые имена, влюбляется, остывает, снова ищет – из этого состоит его жизнь. Каждый новый писатель – как новая любовь. Бывают непреходящие любови: Чехов, например, Феллини. Томас издает сценарии Федерико. Они дружат. Перезваниваются.

– Позови Викторию Токареву, – советует Томас.

– Это интересно?

– Мне интересно.

В эти дни Федерико попадает в руки журнал «Миллелибри» с моим рассказом «Японский зонтик». Это ранний рассказ с незатейливым сюжетом: молодой человек покупает японский зонтик, и он уносит его на крышу.

Феллини прочитал и сказал:

– Какое доброе воображение. Она воспринимает жизнь не как испытание, а как благо.

И на другой день в моем доме раздался тот самый звонок.

Сплошные случайности: случайно меня напечатали в Италии, случайно мое имя упомянул Томас. Но случайности – это язык Бога. Я выслушала Манфреди и спросила:

– А для чего я нужна?

– Просто поговорить.

– О России?

– О чем хотите.

– Но я могу предложить только бытовой срез беседы, – честно созналась я. – У нас в России есть гораздо более интересные люди.

– Кто? – цепко спросил Манфреди.

Я задумалась.

– Явлинский, например.

– А кто это?

– Настоящий экономист.

– А что здесь такого? – не понял Манфреди. – У нас все экономисты настоящие.

Клаудия повернула ко мне возбужденное лицо:

– Вы что, с ума сошли? Кто же отдает свои куски?

Я удивилась: а какие куски? Поездка в Рим? Общение с Великим итальянцем? Я ведь не замуж за него выхожу. Пусть и другие поездят и побеседуют. А что?

На десерт подали землянику.

Если бы у меня была скатерть-самобранка, я бы круглый год ела землянику.

За десертом Манфреди сказал:

– Федерико ждал вас в среду утром. А сейчас он занят. В Риме жарко. Мы предлагаем вам неделю пожить в Сабаудии.

– А что это? – Я посмотрела на Клаудию.

– Маленький курортный городок, девяносто километров от Рима. Там отдыхают богатые люди, – объяснил Манфреди. – В отеле «Дюна» заказано два номера. Федерико подъедет к вам, когда освободится.

– Вещи забирать? – спросила Клаудия.

– Нет. Номера в «Бристоле» остаются за вами.

Значит, оплачиваются два номера в «Бристоле» и два номера в отеле «Дюна». И все за то, чтобы великий маэстро побеседовал с синьорой из Москвы.

Я вспомнила Сергея Параджанова, нашего отечественного гения. Параджанов и Феллини – люди одного уровня. Но чем заплатил Параджанов за свою гениальность? Тяжкой жизнью и ранней мучительной смертью.

Если бы Параджанов вдруг сказал в Госкино: «Хочу побеседовать с Альберто Моравиа. Пригласите Альберто в Киев за свой счет», – все бы решили, что Параджанов сошел с ума, и посадили его в психушку.

На том бы все и кончилось.

На море

Отель «Дюна» стоит на самом берегу Средиземного моря.

Работают два цвета: белый и коричневый. Белые стены и потолки, коричневое дерево, крашенное каким-то особым темным лаком. Штукатурка не гладкая, а шероховатая, как застывшая лава. Видимо, в состав добавлено что-то резинистое, как жвачка: не осыпается, не пачкается и не мокнет. Если бы такой потолок протек, то пятно не выглядело бы столь вызывающе, как мое.

Самое замечательное в отеле то, что он – низенький, двухэтажный, стелется по земле, в отличие от наших курортных гостиниц, напоминающих человеческий улей. В таком улье человек теряется, его душа замирает. А в отеле «Дюна» – все во имя человека, все для блага человека. Правда, богатого.

Этой весной я была на кинорынке, где продавала свою продукцию «Фора-фильм». Они сняли под Ялтой два особняка – дачу крупной партийной элиты. В сравнении с ней отель «Дюна» – убогая спичечная коробка. Неправильно и наивно думать, что у нас в социализме ничего нет. У нас есть все: и миллионеры, и наркоманы, и гомосексуалисты.

Под потолком висит винт вентилятора величиной с самолетный пропеллер. Если его включить, он движется совершенно бесшумно, передвигая пласты воздуха.

Я лежу на широкой кровати, смотрю над собой и думаю: о чем говорить с Федерико Феллини? Я не знаю Италию так же, как Федерико не знает Россию. Что я знаю об итальянцах? Они ревнивые, шумные и хорошо поют. И это все.

В мою дверь постучали. Вошла горничная, внесла розы, обвитые нарядной красной лентой. Среди зелени и шипов – конвертик с запиской: «Дорогая Виктория, горячо приветствую вас в Италии, с восторгом жду встречу. Федерико Феллини».

Я позвонила Клаудии:

– А почему записка на русском?

– Я перевела, – простодушно ответила Клаудия.

– По-моему, ты сама и сочинила.

– Нет, нет, что вы… Это Федерико диктовал. Он звонил сюда.

– И о чем вы говорили?

– Я спросила, когда он приедет. А он ответил: «Может быть, к Рождеству». Он вообще очень застенчивый, знаете? Он стесняется.

– А когда Рождество у итальянцев?

– Как и у вас. В декабре.

– Через полгода приедет? – Я подвытаращила глаза.

– Да нет, он шутит, конечно. – Голос Клаудии стал нежным. Эта нежность относилась к Феллини.

– Жаль, – сказала я. – Можно было бы полгода здесь пожить.

– Да, – вздохнула Клаудия. – Хорошо бы…

Клаудия – платиновая блондинка, маленькая, хрупкая, в поте лица зарабатывающая хлеб свой. Хорошо было бы нам обеим ото всего отключиться, купаться в тугих и чистых водах Средиземного моря, на завтрак есть сыр, сделанный из буйволиного молока, а на обед заказывать рыбу сомон, выловленную утром, а на десерт есть фруктовый салат «мачедония».

А вечером сидеть в прибрежном ресторанчике возле башни, которую когда-то построили сарацины, и смотреть, как шар солнца опускается в воду.

Хорошо бы Федерико оказался занят или рассеян и забыл нас на полгода.

Пляж

На пляже нам положен синий зонт и два шезлонга.

Вокруг такие же зонты и шезлонги. Много красивых женщин.

Песок мелкий и чистый, как мука. Раскален, как на сковороде. Стоять невозможно.

По пляжу ходят индусы и разносят яркие платки, нанизанные на палки. Они свободно погружают в песок свои смуглые прокопченные ноги. Но индусы, как известно, могут ходить и по углям.

Возле нас расположилась семья: богатый бизнесмен, его жена, их сын.

Богатый бизнесмен потому и богат, что все время работает.

Я заметила: на Западе количество труда и благосостояние находятся в прямой зависимости. В школе я проходила, что быть богатым стыдно. А быть бедным – почетно. Это осталось в советских мозгах до сих пор. Осело в генах: ни тебе, ни мне. Поровну. Нищета гарантирована.

Богатый бизнесмен не теряет ни минуты. На пляж он приходит с горой бумаг. Сидит в шезлонге и просматривает. Изучает. Что-то черкает, записывает. Во второй половине дня он тоже работает. Не потому, что надо. Хочется. Он ТАК живет.

Красив он или нет – сказать трудно, поскольку это не имеет никакого значения. Значителен.

Жена Сюзанна – художница, выглядит на двадцать четыре года. Но поскольку сыну двадцать, то, значит, и Сюзанне больше чем двадцать четыре. В районе сорока. Но юность как-то все не может с нее сойти. Она будто позолочена юностью. Ей все нравится: и то, что я из России, и то, что по пляжу ходят индусы и здороваются:

– Салют, Сюзанна!

– Салют, Субир, – охотно откликается Сюзанна.

Она всех знает по именам.

На лицо бизнесмена наплывает туча: что за манера завязывать знакомство с низшим сословием. Но для Сюзанны нет высшего и низшего сословия: для нее все люди – люди. Каждый человек – человек.

Именно поэтому обслуга отеля не боится Сюзанну и забывает положить новый шампунь. Сюзанну это не огорчает.

А бизнесмена огорчает, и даже очень. Он выговаривает ей на своем языке, и я различаю слова: «романтиш» и «но реалистиш». Сюзанна лишена реальной жизни и витает в облаках с неземной улыбкой. Значит, ей – облака, а ему – все остальное: работа, расходы и так далее.

Сюзанна слушает мужа с никаким выражением, потом поднимается, закалывает свои длинные волосы и идет в воду. Входит медленно, откинув голову, волны ласкают ее грудь и руки. Я смотрю на нее и думаю: хорошо быть красивой и богатой. У нее нет заборных впечатлений. Она наслаждается жизнью. Она входит и плывет.

Я тоже войду сейчас в Средиземное море, но как войду, так и выйду. Это не мое. Я здесь случайно. На неделю.

– У вас есть дача? – спрашивает меня бизнесмен.

– Есть, – не сморгнув, отвечаю я.

Он ведь не спрашивает «какая?». Он просто устанавливает факт.

– У нас тоже есть. Но Сюзанна не любит. Мы ездим сюда уже двадцать лет.

– А зачем дача? – включается в разговор сын. – Вот наша дача. Давайте здесь собираться каждый год.

– Давайте, – соглашаюсь я.

Сына зовут Вольфганг Амадей, как Моцарта. Он похож на моего Петрушу: те же просторные глаза, высокий лоб, русые волосы. Он похож на него, как старший брат. Поэтому я смотрю, и смотрю, и смотрю, не могу глаз оторвать и думаю: когда Петруша вырастет, он будет так же легко двигаться, у него будут такие же золотистые волосы на руках и на ногах. Вот только выражение лица… Для того чтобы иметь такое выражение, надо жить в свободной стране. Нос и лоб – это важно. Но еще нужна свободная страна, освободившая лицо.

А какой будет моя страна через пятнадцать лет?

У Вольфганга кризис с его девушкой. Он приехал пережить этот кризис на море.

Мне нравится его немножко дразнить, и я говорю на русском языке:

– Вольфганг, ты звонил ночью твоей девушке? Ты говорил, что тоскуешь?

Вольфганг вопросительно смотрит на Клаудию, ожидая перевода. Но я не разрешила переводить. Клаудия загадочно улыбается.

Вольфганг каким-то образом догадывается, о чем я говорю, и трясет пальцем. Потом добавляет:

– Ты хорошо знаешь жизнь.

Вечером, впрочем, не вечером, а часов в пять-шесть, когда солнце дает особое освещение, Сюзанна уходит с мольбертом рисовать. Это важные часы в ее дне. Может быть, самые важные.

Сюзанна талантлива, работает на подсознании, и когда творит, когда кисть прикасается к холсту – ее ЗДЕСЬ нет. И ТАМ тоже нет. Она пребывает где-то в третьем измерении, куда нет хода никому. Ни одному человеку.

После работы Сюзанна возвращается какая-то вся абстрактная, никому не принадлежит, как будто переспала с богом. Муж это чувствует. Его это не устраивает.

На лбу туча. Так и ходит с тучей.

Прошла неделя

Я уже не замечаю белых стен. Привыкла. А когда ем салат «мачедония», то думаю: хорошо бы Петрушу сюда. Он жует с вожделением. Он вообще живет страстно: громко хохочет, отчаянно плачет, весь день активно отстаивает свои права. Но к вечеру с него спадает оголтелость и проступает душа. Он лежит в кровати и смотрит над собой. Я сажусь рядом и отвожу челку с его лица. Лицо становится немножко незнакомым. С одной стороны – это Мой мальчик. А с другой – просто мальчик. Человечек. Я спрашиваю:

– Ты хотел бы жить со мной всегда?

– С большим удовольствием, – серьезно отвечает Петруша. И тут же мотивирует: – Потому что ты мне все разрешаешь.

Он живет на окриках и на «нельзя». Это считается воспитанием. А я думаю иначе. Если, скажем, он хочет разложить подушки на полу, а потом нырять в них, как в волны, – почему нельзя? Наволочки ведь можно сменить. А ребенку – игра воображения. Разве воображение детей меньше наволочки?

По ночам я просыпаюсь оттого, что кто-то рядом. Я открываю глаза и в рассветном мраке вижу очертания маленького человечка, собранного из палочек. Палочки – ручки, палочки – ножки, палочка – шея.

Ему тоскливо одному. На рассвете так одиноко жить.

– Можно к тебе? – шепчет Петруша.

– Ну иди.

Он ныряет под одеяло, и тут же засыпает, и храпит, неожиданно шумно для столь тщедушного тела. Рядом со мной творится такая драгоценная и такая хрупкая жизнь.

А что я тут делаю в городе Сабаудия при чужой жизни? Разве у меня нет своей?

Утром я звоню в номер Клаудии и спрашиваю:

– Как будет по-итальянски «спасибо за цветы»?

– Мольто грация пер и фьори, – говорит Клаудия. – А что?

– Так, – говорю. – Ничего.

– Приехал, приехал… – Клаудия заглядывает в номер, глаза подвытаращены от возбуждения.

Психика человека поразительно пластична. Она защищает от перегрузок. Приехал Федерико Феллини, за девяносто километров, чтобы встретиться со мной. Событие? Ошеломляющее. Но что теперь, в обморок падать? Нет. Приехал и приехал. Сейчас я к нему выйду.

За окном 30 градусов жары. Значит, надо быть одетой в светлое. Я надеваю белый костюм и смотрю на себя в зеркало. Жаль, что мы не встретились двадцать лет назад. Но как есть, так есть. Хорошо еще, что живы и встречаемся по эту сторону времени. Могли бы и по ту.

Я выхожу из номера. Клаудия – впереди указующей стрелочкой. Прошли коридор. Вот холл. Еще шаг – и я его увижу. И вот этот шаг я не могу ступить. Остановилась.

– Вы что? – шепотом удивилась Клаудия.

Я молчу, как парашютист перед открытым люком самолета. Надо сделать шаг. И я его делаю.

Маэстро сидел на диване, глубоко и удобно вдвинувшись в диванные подушки. Я поняла, что это он, потому что больше некому. Рядом тощенький Манфреди с женой и пятилетней дочерью. Жена, дочь и Манфреди исключаются. Значит, то, что остается, – Федерико Феллини.

Я подошла. Он поднялся. Я проговорила, глядя снизу вверх:

– Кара Федерико, мольто грация пер и фьори…

Он выслушал, склонив голову. Когда я закончила, воскликнул радостно с итальянской экспрессией:

– Послушайте! Она как две капли воды похожа на крестьянок из Романьолы.

Я поняла, что это хорошо. Это как если бы он сказал: она похожа на мою маму или на мою сестру. Что-то свое.

Для Феллини Романья – самое драгоценное место на земле. Я согласна быть похожей на собаку из Романьолы, не только что на крестьянку.

Федерико обнял меня, и через секунду мне казалось, что я знаю его всегда. Я успокоилась и села рядом. Потом поняла, что это неудобная позиция: я буду видеть его только сбоку, – и пересела напротив.

Федерико тем временем стал объяснять смысл нашей встречи. Он говорил то, что я уже знала: проект фильма о России, он – не журналист и не публицист, России не знает, путешествовать не любит и так далее и тому подобное. Он хочет со мной поговорить и что-то для себя прояснить.

Я незаметно разглядывала маэстро с головы до ног: из ушей, как серый дым, выбивались седые волосы. Мощный лоб мыслителя переходил в обширную лысину, а после лысины седые волосы ниспадали на воротник, как у художника. Непроходимая чаща бровей, и под ними глаза – крупные, с огнями и невероятные. Пожалуй, одни глаза подтверждали космическую исключительность. А все остальное – вполне человеческое: под легкой рубашкой белая майка. Зачем в такую жару?

Здесь пора сказать о работе Клаудии. Она не просто доносила смысл сказанного, но перевоплощалась, как актриса: была то Федерико, то мной. И нам казалось, что мы разговариваем напрямую, без посредника. Клаудия угадывала не только слова, но оттенки слов. А когда возникала пауза – она переводила паузу. Она молчала так же, как мы, и совершенно не помнила о себе. Это высший пилотаж – профессиональный и человеческий. В паре с Клаудией мы могли набрать любую высоту.

– Я благодарна вам за приглашение, – сказала я Федерико. – Но есть гораздо более интересные русские. Может, вам с ними поговорить?

– Тогда этому не будет конца! – энергично возразил Федерико.

И я поняла: он не хочет более интересных русских и не хочет делать фильм о России.

В одном из интервью Феллини сказал о себе: «Я поставил шестнадцать фильмов, а мне кажется, что я снимаю одно и то же кино…»

Это так и есть. И Фазиль Искандер пишет один и тот же рассказ «Чегем». И Маркес всю жизнь пишет свое «Макондо».

Большой художник открывает свой материк, как Колумб Америку. И населяет своими людьми. Зачем ему Россия? Чужой и ненужный материк?

– По-моему, это какая-то авантюра, – созналась я.

– Конечно авантюра! – обрадовался Федерико. – Но авантюра ищет подготовленных. Ты подготовлена. Я тоже.

Но тогда и любовь ищет подготовленных. И поражение.

Я подготовлена ко всему. И к авантюре. И к поражению.

– Но о чем может быть это кино?

– О том, как русская писательница разговаривает с итальянским режиссером.

– А кто будет играть писательницу?

– Ты.

– А режиссера?

– Я.

– А сюжет?

– О том, как тебе не достали билет на самолет.

– В самом деле? – не поверила я.

– А почему нет?

– Это он серьезно? – спросила я у Клаудии.

Клаудия пожала плечами:

– Не знаю…

Мимо нас прошел горбатый человек в ярко-желтом пиджаке и угольно-черной шляпе. На его горбу дыбилось какое-то приспособление типа шарманки. Должно быть, это был фотограф. Он хотел подойти, но не решился и прошел мимо, как проплыл.

Этот человек показался мне обаятельным монстром из фильмов Федерико Феллини. Вокруг Феллини начали оживать его персонажи, твориться его мир.

Из гостиницы мы поехали ужинать.

Манфреди сиял. Это был хороший знак. Обычно Феллини не задерживается. Если бы я не была ему интересна – посидел бы пятнадцать минут и уехал.

В ресторане мы расположились на открытой террасе. Море тяжело шуршало внизу. За моей спиной тлела какая-то спираль. От нее поднимался дымок. Клаудия объяснила: это от комаров. Я вспомнила июнь на даче, комариные артналеты по ночам. Днем комары замирают, а к ночи собираются в боевые сотни и пикируют с изнуряющим душу звуком. И кажется, что от них нет избавления.

А оказывается, есть. В капитализме.

К нашему столу подошла молодая блондинка в водопаде шелковых волос. Поздоровалась с Федерико. Он радостно подхватился, и вылез к ней, и тут же обнял, нежно поцеловал, похлопал по спине.

Блондинка была втиснута, как в чулок, в маленькое черное платье. Ее лицо казалось знакомым. Где-то я определенно видела эти волосы, узковатые, немножко подозрительные глаза. Вспомнила! Она играла главную роль в фильме Тарковского «Ностальгия».

Федерико и актриса о чем-то нежно лопотали. Потом он еще раз поцеловал ее на прощание и полез обратно. Сел на свой стул. Дождался, пока девушка отошла, и спросил полушепотом:

– Кто это?

– Итальянская актриса, – также полушепотом ответила я.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена.

Федерико обернулся. Актриса подходила к своему столику, храня на лице и на спине прикосновения великого маэстро.

Она не подозревала, что Феллини поздоровался ВООБЩЕ, а с кем? Не все ли равно?

За столиком актрисы сидела девушка, обритая наголо.

– Это дочка Челентано, – сообщила Клаудия.

Дочка была похожа на солдата-новобранца. Форма головы – почти идеальная, но обнаженный череп – непривычен. С обнаженным черепом человек жалок. Лучше обнажить любое другое место. Дочка Челентано засмеялась чему-то, и сходство с солдатом усилилось.

Подали сырокопченое мясо с дыней. Мясо было нарезано, как папиросная бумага.

Федерико взял нож и вилку и в этот момент увидел, что его приветствует пожилой синьор. Федерико тоже вскинул руку и помахал в воздухе. Синьор подскочил, протиснулся между стульями и склонился к Федерико. Они пообщались. Синьор отошел. Я подумала – сейчас спросит: «Кто это?»

– Кто это? – спросил Феллини. – Он говорит, что он адвокат.

– Значит, адвокат, – сказала я.

– Он говорит, что написал книгу.

– Значит, написал.

– И я похвалил эту книгу.

– Правильно сделали.

– Почему правильно? – заинтересовался Федерико.

– Человек нуждается в поощрении. А в вашем тем более. Поощрение – это стимул.

– Может быть, – согласился Феллини.

Поощрение нужно любителям. А гении обходятся и без поощрения.

К Федерико Феллини тянется все человечество, и он не может запомнить всех. Я подумала: если через год мы с ним встретимся, он шумно обрадуется, обнимет, скажет «кариссима». А потом спросит: «Кто это?»

– О чем вы хотите говорить? Что вас интересует в России?

Обычно все спрашивают о перестройке и кто мне больше нравится: Ельцин или Горбачев.

Ельцина я обожаю, как и все, впрочем. Но для меня конкретно Ельцин не сделал ничего. А Горбачев посадил меня за один стол с Федерико Феллини.

Раньше, до перестройки, если бы Феллини захотел побеседовать с русским писателем, ему послали бы секретаря большого Союза писателей.

Был такой случай. В семидесятых годах меня возлюбил болгарский журнал «Панорама». Главный редактор журнала Леда Милева назначила мне премию – месяц отдыха на Золотых песках. Приглашение пришло в двух экземплярах: мне домой и в иностранную комиссию на имя Председателя.

Я пришла к Председателю и спросила:

– Получили?

– Получили. Но вы не поедете.

– Почему?

– Это очень большой кусок. На болгарские курорты у нас ездят секретари Союза и классики, которые не умерли.

– Так это я.

– Нет, – отмахнулся Председатель. – Вы еще молодая.

– Но пригласили МЕНЯ. ЛИЧНО. Ждут меня, а явится кто-то другой. Это же неприлично.

Председатель подумал, потом сказал:

– Вас все равно не выпустят кое-какие службы. Зачем вам нарываться на отказ?

– А я и у них спрошу: почему? Почему я не гожусь вашим службам? У меня два образования, музыкальное и сценарное, я морально устойчива, ни разу не разводилась. Что во мне не так?

Председатель подумал, потом сказал:

– Ну ладно, поезжайте.

Я поняла, что те самые службы именно он и совмещает.

Одновременно со мной Леда Милева пригласила переводчицу с болгарского. Вся лучшая болгарская литература была переведена этой женщиной. Ей отказали под предлогом, что сразу двоих они послать не могут.

На другой день я пришла к заместителю Председателя и сказала:

– Если может поехать только один человек, пусть едет переводчица.

Заместитель посмотрел на меня подозрительно и спросил:

– Вы ей чем-то обязаны?

– Нет, – сказала я. – Мы не знакомы.

– А почему вы пропускаете ее вместо себя?

– Потому что для меня это отдых, а для нее работа.

И в самом деле: Золотые пески – не Варадеро. Я в крайнем случае на Пицунду могу поехать. А переводчице нужна языковая среда, контакты, встречи.

Заместитель смотрел на меня искоса, будто высматривал истинные мотивы. Он не верил моим словам. Если я отдаю свое место, значит, есть причины, например: я кого-то убила, а переводчица видела и теперь шантажирует.

– Вы можете ехать, можете не ехать. Как хотите. Но переводчицу мы все равно не пустим. Она не умеет себя вести.

– А что она сделала?

– Дала негативное интервью.

Переводчица имела манеру говорить правду за десять лет до гласности.

Я поехала на Золотые пески. Мне достался столик с болгарским коммунистом по имени Веселин. Веселину восемьдесят лет. Он нехорош собой, неумен, приставуч. Он говорил каждое утро и каждый вечер: «Заходи ко мне в номер, я дам тебе кофе с коньяком». Я вежливо отказывалась: «Я утром не пью спиртное» или: «Я вечером не пью кофе». В зависимости от времени дня, когда поступало приглашение. Наконец ему надоела моя нерешительность.

– Почему ты ко мне не приходишь? – прямо спросил Веселин.

– Потому что вы старый, – столь же прямо сказала я.

– Это ничего.

– Вам ничего. А мне на вас смотреть.

Веселин не обиделся. Видимо, привык к отказам.

– Знаешь, я всю молодость просидел в подполье, строил социализм. У меня не было времени на личную жизнь. А сейчас социализм построен, и у меня появилось время для себя.

– А у меня все наоборот. Я всю молодость развлекалась, а сейчас мне хотелось бы поработать.

Но с чего я вдруг вспомнила о Золотых Песках, Председателе, Веселине? Это тоже монстры. Но у Федерико они обаятельные. А монстры социализма – зловещие.

Я ждала, что Федерико спросит о политической ситуации в России. Но он спросил:

– Ты хорошо готовишь?

– Не знаю, как сказать, – растерялась я.

– Как есть, так и говори.

– Очень, очень хорошо, – выручила меня Клаудия.

Федерико хотел познать Россию через конкретного человека. Общее через деталь. Я – конкретный человек. Женщина. А что важно в женщине? Не то, как она пишет, а как варит.

Подкатила тележка с живой рыбой. Ее толкал официант. Среди полусонных рыб топорщил клешню громадный краб.

– Вот этот, – указал Федерико. – Если ему суждено умереть, пусть это будет быстрее.

Я пишу эти строчки через две недели после падения КПСС. Я вижу краба, который в агонии топорщит свои клешни. И хочется сказать словами Феллини: если партии суждено умереть, пусть это будет как можно быстрее.

Официант отъехал. Федерико посмотрел на Клаудию и сказал:

– У тебя очень красивое платье.

Платье действительно было очень красивое и модное, из лиловой рогожки с вышивкой.

– А у меня? – ревниво спросила я.

– Кариссима! – вскричал Федерико. – Если я скажу тебе, что я вижу и чувствую, это будет звучать неправдоподобно… Если я скажу тебе…

И Федерико начал перечислять качества, которые я в себе совмещаю. Это было поощрение моей жизни, как книге адвоката, которую он не читал. Но все равно я испытала мощный стимул к жизни. Захотелось рано вставать, обливаться холодной водой, честно работать и любить ближних и тех, кто вдалеке.

Солнце проваливалось в море. Только что была половина, уже осталась одна макушка. «Умирал красавец вечер». Откуда это? Не помню…

Дочка Манфреди что-то шепнула своей маме.

– Она сказала, что переела и у нее проблема с талией, – перевела Клаудия.

Итальянские женщины с пяти лет следят за талией.

В десять часов темнеет. Федерико собирается уезжать.

Мы провожаем его до машины. Федерико идет, немножко шаркая. Он густо жил. И его семьдесят лет – это концентрат. Если пожиже развести – будет 210. Один к трем.

Он обнимает меня и Клаудию. Позже мы сверим впечатления: это не старческое лапанье. Есть сила, жест, электричество. Его чувства молоды, мозг постоянно тренируется в интеллектуальном труде. Идеи бегут, опережая друг друга. Идеи бегут, а ноги шаркают.

– Манфреди! Где ты, Манфреди? – Федерико потерял в сумерках своего адвоката.

Это не просто адвокат. Друг. У Феллини не может быть просто адвокат. Человек-функция. Все насыщено чувством. Это иногда путает дела. Приходится делать то, что не хочется.

Во мраке проплыл желтый горбун. Он караулил момент весь вечер, но так и не решился подойти. Авантюра ждет подготовленных. Значит, фотограф недостаточно подготовлен, и авантюра не выбрала его. Прошла мимо.

На другой день за нами приходит машина из гаража Беттони, и мы уезжаем из Сабаудии.

Я смотрю на Италию, плывущую за окном машины, и думаю: хорошо, что Сабаудия была. И хорошо, что кончилась.

Так я думаю о своей отшумевшей любви. Хорошо, что она была. И хорошо, что кончилась.

Все, что не имеет перспектив, должно окончиться рано или поздно. Даже человек.

Федерико заехал за нами в отель «Бристоль» в десять часов, хотя была договоренность на семь. Но Клаудия объяснила, что для итальянцев семь и десять – одно и то же. Там даже спектакли начинают позже оттого, что артисты запаздывают.

На Федерико элегантный костюм с синим платком в верхнем кармане. Он в прекрасном настроении, и это замечательно, потому что трудно общаться с человеком, если он чем-то недоволен.

Федерико явно доволен всем: мною, Клаудией, необязательностью нашей встречи и перспективой хорошего ужина.

Мы усаживаемся в длинную машину с шофером и едем в загородный ресторан.

Дорога не близкая, минут сорок. Можно поговорить о том о сем…

– Я не делал в моей жизни никаких усилий, – говорит Федерико. – Я просто ехал от станции к станции, а вокзалы стояли на местах уже готовые.

Он не прокладывал путей. Не строил вокзалы. Просто ехал, и все.

– Может быть, вы пришли с ПОРУЧЕНИЕМ? – догадываюсь я.

– Но каждый человек пришел с Поручением, – возражает Федерико.

Я вспоминаю мою знакомую, которая умерла от водки в молодые годы. Не может быть, чтобы ей было дано ТАКОЕ Поручение… А может быть, многие путаются и садятся не в свои поезда…

– А вы? – Федерико смотрит на меня.

– Мой поезд почему-то всегда заходит в тупик.

– Почему?

– Потому что машинист – идиот, – серьезно отвечаю я.

Мой машинист – это мой характер.

– Значит, вы можете работать только в тупиках, – делает вывод Федерико.

Я задумываюсь. Значит, мой характер сознательно подсовывает мне тупики. Я выхожу из них только в работе. Моя работа – не что иное, как дорога из тупика.

А счастье? Разве не может счастье быть стимулом? Ведь существуют на свете счастливые люди, которые много и плодотворно работают. Да взять хотя бы Феллини… Но что я о нем знаю?

– В Москве по телевидению недавно показывали «Ночи Кабирии», – сказала я. – По сравнению с последующими вашими фильмами этот наиболее демократичен. Понятен всем.

– Вы хотите сказать, что в «Кабирии» я еще не был сумасшедшим. А по мере развития моей паранойи я становился все менее понятен людям…

– Да! Да! Да! – радостно-шутливо подтвердила я.

– Достаточно было одного «да». Три – это слишком, – упрекнул Федерико.

– А Джульетта Мазина похожа на своих героинь?

– Джульетта католичка. Из буржуазной семьи. Мы вместе пятьдесят лет.

Они познакомились на радио. Обоим было по двадцать.

– Я хочу, чтобы вы пришли к нам в гости.

– Нет, нет, я боюсь Джульетту, – пугаюсь я.

Я представляла ее наивной круглоглазой Кабирией, и мне трудно вообразить ее строгой католичкой с безукоризненными манерами.

Я жду, что Федерико начнет опровергать и уговаривать. Но на Западе никто никого не уговаривает. Не хочешь – значит, не хочешь.

– Она благодарна вам за свои роли?

– Это вопрос к ней. Думаю, нет.

– Почему?

– Джульетта считала себя чисто трагической актрисой. Я доставал из нее клоунессу. Она сопротивлялась. Я ее ломал.

Федерико вытащил клад, глубоко запрятанный, заваленный сверху средой и воспитанием.

– Я много размышлял над идеей брака, – задумчиво говорит Федерико. – Это все равно что двух маленьких детей посадить в один манеж и заставить вместе развиваться. Это не полезно. И даже опасно. Но люди почему-то держатся за брак. Вы держитесь?

– Держусь.

– Я тоже.

Земля круглая. Человек должен за что-то держаться, чтобы не соскользнуть.

– «Ночи Кабирии» – это последний фильм, в котором я пользовался литературной основой.

Мне не совсем ясно, как делать фильм без литературной основы. Наверное, как художник: увидел – мазок, еще раз посмотрел – еще мазок. Поэтому в авторском кино главное – не сюжет, а образы. Образы «Амаркорда», например. Ожившая живопись Параджанова.

Я вспоминаю свою работу в кино, и мне почему-то жаль своих лет, «растраченных напрасно».

Жаль, что на моем пути попадалось мало гениев. Да ведь их много и не бывает. Один-два на поколение. Природа больше не выдает.

Хозяин ресторана – живописный итальянец: на груди цепочки и бусы в шесть рядов. Волосы стянуты сзади в пучок и висят седым хвостиком. Худой. Значит, правильно питается.

Люди с лишним весом относятся к группе риска. Поэтому среди богатых толстых почти не бывает.

Хозяин выходит навстречу Федерико и его гостям. Приветствует лично в знак особого, отдельного уважения.

Выходят и жена, и дочь. Дочь я не запомнила. Жена состоит из густого облака дорогого парфюма, коротенького кошачьего личика и платьица выше колен. Сколько ей лет? Непонятно. Судя по взрослой дочери, лет пятьдесят. Но это не имеет значения. Все зависит от умения радоваться. Если умеет радоваться, то наденет коротенькое платьице, обольется духами – и вперед. Всем на радость, и себе в том числе. Как говорила моя мама: «Пятьдесят лет – хороший возраст. Но это понимаешь только в шестьдесят».

– Ты думаешь, чей это ресторан? – лукаво спросил меня Феллини. – Ее или его?

«Конечно, ее», – подумала я.

– Ее, – подтвердил мои мысли Феллини. – А он – так…

Хозяин посмотрел на меня соколиным взором, кивнул головой, дескать: ага… так… погулять пришел.

Но я поняла: кошечка тоже держится за брак. Все идет до тех пор, пока этот бесполезный муж в цепочках ходит и посматривает. Зачем-то он нужен. Убери его, и все скатится по круглому боку Земли в тартарары.

Мы сели в саду. Хозяин принял заказ.

Я решила, что сейчас хорошее время для моей идеи. Сейчас я ее расскажу. Но что-то разомкнулось в нашей орбите. Я никак не могу начать.

Подали спагетти из самодельной лапши, с каким-то умопомрачительным соусом. Хозяин сел вместе с нами.

Я рассеянно накручивала лапшу на вилку, все примеривалась, когда бы приступить к изложению идеи. Мне мешал хозяин. Я холодно смотрела на его цепочки.

Он немножко посидел и ушел.

– Клаудия, – окликнула я свою помощницу, как бы призывая на решительный бой.

Клаудия сглотнула и отодвинула тарелку.

Я начала. Клаудия повторяла. Федерико смотрел перед собой с отсутствующим видом. Моя энергия уходила в никуда.

– Вы слушаете? – проверила я.

– Да, да… – рассеянно сказал Федерико. С ним что-то происходило.

А происходило следующее: он не спал ночь. Почувствовал, что давление лезет вверх, ломит затылок. Достал таблетку, понижающую давление (они у него всегда при себе), выпил. А потом – забыл и выпил еще одну. Давление стало падать. Начали мерзнуть руки и ноги. Федерико прислушивался к себе, и показалось, что его поезд подходит к последнему вокзалу. Он испугался. Ведь никто не знает, как ТАМ.

Я в это время что-то говорю, Клаудия повторяет. Зачем эти дополнительные шумы? Федерико охотно бы попросил: «Замолчите, пожалуйста». Но он тактичный, нежный человек. Он не может обидеть людей, даже в такую смятенную минуту. И он сидит под нашими словами, как под дождем. И боится, как заблудившийся ребенок.

И в этот момент входит его лечащий врач. Федерико видит врача. Врач видит Федерико и направляется к нему. И уводит Федерико за собой куда-то в основное здание. Может быть, в кабинет хозяина. Там он смерил давление. Дал таблетку, повышающую давление. И организм маэстро заработал в привычном режиме…

Появление врача – что это? Совпадение?

Да. Обычное совпадение. Просто вечером к врачу пришли друзья, жена не захотела возиться у плиты, и они решили поужинать в загородном ресторане.

Федерико вернулся к нам через десять минут. Он не просто вернулся. Он любил нас в десять раз больше, чем до страха. Его поезд снова шел и весело стучал колесами, а впереди еще много вокзалов, один прекраснее другого. И он был очень этому рад.

– Ты что-то хотела мне рассказать, – вспомнил Федерико.

– Нет. Ничего.

Я поняла: раз идея не прозвучала, значит, она и не должна быть выслушана. Я фаталист.

– Все-таки здесь холодно, – замечает Федерико. – Давайте перейдем под крышу.

Мы уходим с террасы в здание ресторана. Садимся за столик.

Я замечаю, что посетители мало-помалу тоже тихо перемещаются в закрытый зал. Итальянцы любят своего великого современника и хотят находиться с ним на одном пространстве.

Напротив нас молодая женщина кормит ребенка из ложки. Ребенок протестует и зычно вопит.

Федерико это не мешает. Он ласково смотрит на ребенка, на мать, что-то у нее спрашивает. Молодая женщина приближается к нам с ребенком на руках. Мадонна. Лицо Федерико, обращенное к женщине, светлеет и молодеет. Он влюбляется прямо у нас на глазах.

Только что помирал на глазах, уже влюбился.

Мадонна отошла. Федерико тут же ее забыл по принципу: с глаз долой – из сердца вон. Поднялся и пошел звонить. Он бросил нас всех и пошел звонить своей Джульетте.

Подошли три кошки. Мы с Клаудией стали молча скармливать им остатки еды.

– А у Федерико была когда-нибудь роковая любовь? – спросила я.

– Все его любви роковые. Но контролируемые.

Кошки ждали еду, подняв мордочки. Одна из них была длинноносая.

Первый раз в жизни я видела длинноносую кошку.

На другой день вернулся Валерио Беттони и тут же захотел меня повидать. Ему было интересно узнать: как движутся дела с Федерико Феллини. Сумела я его уговорить?

Валерио ждал нас в своем кабинете. Над его столом в тяжелой старинной раме портрет прадеда Беттони: бравые усы стрелами, в светлых прямых глазах выражение запрятанной усмешки. Черный узкий сюртучок тех времен. Девятнадцатый век.

Прадеду лет сорок, но выглядит старше.

Двадцатый век сильно помолодел. Валерио тоже в районе сорока, но выглядит моложе. Красив. Как две капли воды похож на своего предка: те же самые прямые синие глаза с усмешкой, усы другие. Современные. Рубашка расстегнута до третьей пуговицы. Совершенно без комплексов, но не наглый. Полноценный, уверенный в себе человек.

– Как ваши дела? – спросил Валерио.

– А ваши?

Он слегка удивился вопросу.

– Но работа с Федерико – это ваши дела, а не мои.

– Он будет делать кино о России? – прямо спросил Валерио.

– Думаю, нет, – прямо ответила я.

– Почему?

– Снимать то, чего не знаешь… Зачем ему это нужно?

– Он говорит то же самое, этими же словами, – задумчиво подтвердил Валерио. – Но независимо от того, как сложатся дела с Феллини, мы хотим иметь с вами дело.

– Прошу больше гениев не предлагать. Найдите мне нормального халтурщика.

Валерио обозначил усмешку и еще больше стал похож на своего предка.

– Какой вы хотите получить гонорар? – Он посмотрел на меня своим синим взором.

– За что? – не поняла я.

– Вы приехали в Рим. Отвлеклись от своей работы, ваш день наверняка стоит дорого.

Я приехала в Рим, жила на море, двадцать часов беседовала с самым интересным человеком мира. И еще должна за это деньги получить?

Я растерянно посмотрела на Клаудию. Та сидела с непроницаемым видом.

Деловые люди ценят время других людей. Знал бы Валерио, от чего я отвлеклась. От забора, двух шабашников и трех дворняжек.

– Не стесняйтесь, – подбодрил Валерио. – Я вас слушаю.

– А я вас.

Вошел американец – высокий, в светлом. Какой-то неубедительный. Валерио представил нас друг другу.

– Только я вас очень прошу: ни моря, ни луны. И актеров не много: человек пять-шесть. Да?

Я ничего не поняла.

– Он финансирует фильмы Федерико, – шепотом объяснила Клаудия.

Американец решил сэкономить на декорациях, на актерах и приглашает меня в сообщники.

– Вы знаете фильм «И корабль плывет…»? – спросил американец.

– Конечно.

– Океан пришлось строить в декорациях.

– Как? – ахнула я.

– Так. Знаете, сколько денег ушло?

Я растерянно посмотрела на Валерио.

– Да, да… – покивал Валерио. – Да, строили. Да, ушло. Маэстро себе позволяет. И мы ему позволяем.

– Хорошо, – пообещала я американцу. – Я прослежу. За отдельные деньги.

– Конечно, конечно, – обрадовался американец.

Он уже посчитал, сколько он мне заплатит и сколько сэкономит. Он заплатит сотни, а сэкономит миллионы. Прекрасная сделка.

Я выждала паузу и сказала:

– Мы не работаем с Федерико. Вы рано ко мне обратились.

– Но есть другие идеи, – вставил Валерио.

– Меня интересует сейчас только то, что связано с Феллини.

Значит, сама по себе я американцу неинтересна. Только в комплекте с Феллини. Это понятно, но зачем говорить об этом вслух. А воспитание на что? Вульгарный тип.

– Вы еще будете встречаться с Феллини? – озабоченно спросил американец.

– Сегодня вечером, – ответила Клаудия. – Прощальный ужин.

– Я хотел бы знать, что вам скажет Феллини вечером, – сказал американец.

«Много будешь знать, скоро состаришься», – подумала я, но, в отличие от американца, вслух ничего не сказала.

Американец общался со мной так, будто я пришла в этот мир вообще безо всякого Поручения и должна выполнять его личные заказы: проследить, передать… Он делал меня СВОИМ человеком в стане Федерико. Идиот.

– Не хотите говорить, – задумчиво отметил Валерио.

– О чем? – не поняла я.

– О гонораре.

Сюзанна, Клаудия, море, Федерико – мои «Римские каникулы». За это можно приплатить самой. Но за общение с американцем пусть платят.

– Мы оставим вам счет, – выручила Клаудия. – И вы пришлете, сколько найдете нужным.

– О’кей! – согласился Валерио.

Они заговорили между собой по-английски. Американец сидел нога на ногу и кого-то мучительно напоминал. Кого? Вспомнила! Водопроводчика Кольку из нашего ЖЭКа. Он ходит в ватнике и всегда пьяный. Но лицо и фигура – эти же самые. Если Кольку отмыть, нарядить в белый костюм и научить по-английски – не отличишь.

Я заметила: природа, иногда устав варьировать, создает тождественные экземпляры.

Может быть, где-то в Африке сейчас ходит босиком по траве мой двойник – точно такая же, только черная, дымно-курчавая, с бусами и с десятью детьми всех возрастов. И ни одной книги. Хорошо.

До вечера есть время. Мы с Клаудией ходим по магазинам. В капитализме все есть, а того, что тебе надо, – нет.

Вернулись в гостиницу и выяснили, что нас ждет Феллини. Оказывается, он решил не поужинать с нами, а пообедать. Вчера – на два часа позже, сегодня – на пять часов раньше. У него внезапно переменились планы. Вечером он должен вести кого-то к своему врачу, врач дал вечернее время.

Федерико ждал нас в холле. На стенах висели старинные панно. В отдалении прохаживался какой-то тип и таинственно поглядывал в нашу сторону.

– Послушайте, он вполне может в меня выстрелить, – тревожно предположил Федерико.

Тип решительно направился прямо к нему. Нависло неприятное ожидание.

– Дотторе, – церемонно обратился тип, – потрудитесь объяснить: что вы имели в виду в вашем фильме… (он назвал фильм).

Федерико с облегчением вздохнул. Не выстрелит. Просто зритель, вроде наших дотошных пенсионеров.

Был такой случай. В Рим приехал наш замечательный режиссер. Итальянцы решили показать гостю собор Святого Петра. Сами итальянцы считают его архитектуру аляповатой и называют «торт с мороженым». Но не в этом дело. Машина бежала по улицам, и вдруг среди прохожих режиссер увидел великого Феллини.

Он потребовал немедленно остановить машину, выскочил как ошпаренный и с криком «Федерико!» устремился к предмету своего обожествления.

Федерико обернулся, увидел несущегося на него маленького усатого человека и кинулся бежать прочь. Режиссер наддал. Федерико тоже прибавил скорость. Кросс окончился в пользу Феллини. Он далеко оторвался вперед и растворился в толпе.

Федерико боится маньяков. Маньяк убил Леннона.

Маньяки – неприятное сопровождение большой известности.

Мы сидим в ресторане типа нашего «Седьмого неба». Зал круглый. Из окна открывается панорама Рима.

Это второй Рим в моей жизни. Первый – десять лет назад. Тогда шел дождь, и у меня все время завивались волосы от дождя. А сейчас город раскален, носа не высунешь. И какие музеи, когда рядом живой Феллини, с его глазами и голосом.

– Ты хотела бы жить в Европе? – спросил Федерико. – Ты могла бы здесь остаться?

– Не могла бы.

– Почему?

– Я не могу жить без языка и без друзей.

– А как ты думаешь, Россия вывернется?

– Вывернется.

– Почему ты так думаешь?

– Всегда побеждает здравый смысл.

– Всегда?

– Бывает с опозданием, но всегда.

«С опозданием на жизнь», – подумала я.

– У Италии очень большой национальный долг, – с огорчением сообщил Феллини, будто долг Италии касался его лично. – Огромный долг, но итальянцы беспечны. И в своей беспечности восходят до мудрости.

«Как дети», – подумала я. Беспечность – это высшая мудрость.

– Для итальянца самое главное – обеспечить свою семью, – продолжал Федерико. – Идея семьи выше идеи государства.

«Логично, – подумала я. – Семья – это и есть государство. Сильное государство – это большое количество обеспеченных семей».

Подошел официант.

– Что вы можете нам предложить? – спросил Федерико.

– Сырное мороженое и осьминог в собственных чернилах.

– Сырное мороженое? – подивился Федерико. – А как это возможно?

– Вы художник в своем деле, а мы в своем.

Официант был сухой, респектабельный, в бабочке. Как конферансье.

– Браво, – отметила я.

Официант приосанился.

– Ты знаешь такого человека: Герасимофф?

– Да. Он умер.

– В шестидесятых годах я с ним встречался. На кинофестивале. Он повез меня в машине по Москве, с каким-то человеком.

«С кагэбэшником», – подумала я.

– Подъехали к большому зданию. Университет, кажется.

– Да. Университет, высотное здание, – подтвердила я.

– Он говорит: смотрите, какой большой дом построили наши люди, освобожденные от капитализма.

Мы вылезли из машины, чтобы видеть лучше. Шел снег. Он медленно падал на его лысину.

«Какой снег в июне месяце? – удивилась я. – Фестиваль был летом. Маэстро что-то перепутал. Или домыслил».

– Снег все шел. Он все говорил, и я в конце концов почувствовал, что делаю что-то плохое против народа, который освободился от капитализма и выстроил такой большой дом. Я спросил:

«Что я должен сделать?»

«Заберите ваш фильм из конкурса», – сказал Герасимов.

«Пожалуйста». – Я обрадовался, что такая маленькая просьба.

Потом мы поехали к нему ужинать. Он сам сделал русскую еду…

– Пельмени, – подсказала я: Герасимов прекрасно лепил сибирские пельмени.

– Да, да… – подтвердил Федерико.

– Но первый приз вам все-таки дали, – напомнила я.

Это известная история о том, как наши не хотели давать премию фильму «Восемь с половиной». Но жюри отстояло.

– Да, да… первый приз. И меня несли на руках ваши режиссеры: Кусиев (Хуциев), Наумофф… и кто-то еще. Я испытывал определенные неудобства, потому что они все были разного роста.

Феллини не мог закончить воспоминания патетически (несли на руках). Он включил самоиронию: неудобно было существовать на весу. Какие-то части тела заваливались и провисали.

– Вот вам и кино, – сказала я. – Напишите об этом.

– Думаешь?

– Уверена.

– Я напишу три страницы. Передам тебе через Клаудию. Ты дополнишь и пришлешь мне обратно.

Федерико хочет как-то подключить меня к работе. Вернее, он думает, что я этого хочу.

Правильно думает.

Свой первый фильм двадцать лет назад я делала с режиссером К. В режиссерском ряду он был на первом месте от конца, то есть хуже всех.

Второй фильм я делала с режиссером С. – этот занимал второе место от конца. Хуже его был только К.

После работы по моим сценариям эти режиссеры «пошли в производство», перебрались в середину ряда. Середняки. Впереди них много народу. Позади тоже.

Моя мечта поработать с мастером, который был бы на первом месте от начала. Впереди никого. Только Господь Бог.

А если не суждено по тем или иным причинам – я напишу этот рассказ.

Зачем? А ни за чем. Просто так.

Принесли сырное мороженое.

– Я должен позвонить. – Федерико посмотрел на часы.

– Куда? – ревниво спросила я.

– Кариссима! Бамбинона! Я забыл тебе сказать – у меня, помимо основной семьи, есть еще четыре: в Праге, в Женеве, в Лондоне и в Риме.

– Дорогой! Учитывая твое давление, я остановилась бы на трех семьях. Та, что в Праге, – не надо.

Федерико ушел. Я спросила:

– Что такое кариссима?

– Кара – дорогая, – объяснила Клаудия. – А кариссима – очень дорогая, дорогушечка.

– А бамбинона что такое?

– Бамбино – ребенок. Бамбинона – большая девочка.

– В смысле толстушечка?

– Нет. В смысле выросший человек с детской начинкой. Можно так сказать? – уточнила Клаудия.

Так можно сказать обо всех нас, шестидесятниках. Седеющие мальчики и девочки. Бамбиноны. После сталинских морозов обрадовались, обалдели от хрущевской оттепели и так и замерли на двадцать лет. А наши дети, те, кто следом, – они старше нас и практичнее. Им дано серьезное Поручение: весь мир насилья разрушить до основанья. А затем…

Рим оплывает, как сырное мороженое. Купола дрожат в знойном воздухе. Как мираж. Кажется, что, если хорошенько сморгнуть, все исчезнет.

В Москве было ветрено.

Я беру сумку на колесах и иду в магазин. В магазине никого нет, потому что нет продуктов. Единственное, что продается: масло в пачках, хлеб и минеральная вода. Все нужные вещи: можно намазать хлеб маслом и запить минеральной водой. Вот тебе и обед без затей. Необязательно есть осьминогов в собственных чернилах.

Я беру пять бутылок минеральной воды. Сумка раздувается и дребезжит на ходу.

При выходе из магазина я встречаю соседа, художника кино. Это живописный, одаренный человек. Алкоголик. Сейчас он в запое, чувства обнажены, и он шумно радуется, увидев меня.

– Я тебе помогу, – рыцарски забирает мою сумку, с готовностью толкает перед собой и, конечно, роняет.

Сумка валится с грохотом, как будто упал вертолет. Художник смущен, смотрит на меня сконфуженно.

– Иди отсюда. – Я делаю небрежный жест, будто отгоняю собаку. – Ты мне мешаешь…

Художнику обидно и надо как-то выйти из положения, не потеряв достоинства.

– Я гениален тем, что я вас покидаю! – объявляет он и идет прочь, четко ставя ноги, как самолюбивый слепой.

Я поднимаю сумку, заглядываю внутрь. Осколки бутылок, вода, во всем этом плавают хлеб и пачки масла.

Я достаю кусок стекла, опускаю рядом с сумкой.

Мимо меня идет пожилая женщина.

– Ну куда, куда? – возмущенно вопрошает она. – Всю Москву обосрали.

Я возвращаю стекло обратно в сумку.

Надо найти мусорный бак. Я озираюсь по сторонам.

Передо мной, через дорогу, гольф-клуб «Тумба». Какой-то господин Тумба закупил кусочек земли, огородил, посеял на нем травку и организовал гольф-клуб. На валюту. Играют преимущественно японцы.

Покой. Тишина. Здоровье.

Зеленое поле поднимается по пригорку вплоть до церковки. Красивая старинная церквушка, построенная двести, а то и триста лет назад.

Интересно, а церковку тоже закупили?

Между прочим…

Интервью

1

– А какие были отношения в писательской среде между теми, у кого была удача и кому не повезло?

– Зависть – очень сильное чувство. Как сказала Галина Волчек: «Зависть – сродни материнству». Не по благородству, а именно по силе чувства.

У меня был такой случай, я раньше о нем не рассказывала. Я поехала в город Марбург с делегацией писателей. В делегации – два мужика, в смысле писателя. Не хочу называть их имена, но когда-нибудь обязательно озвучу. Один из них – гей, другой – пьяница. У каждого по одной книге, переведенной на немецкий язык. Книги – неплохие, но мало. В количестве – одна штука.

Мы пришли в какой-то зал для выступления. Там стоял стол, и на нем выложены наши книги. У гея и пьяницы – по одной книге, а у меня девять. Мы все – примерно ровесники, но урожай разный.

В чем причина? Пьяница пил. Гей веселился. Кстати, «гей» по-французски значит «веселый». А я любила писать и тратила на это занятие большую часть своего времени.

Когда мои коллеги обнаружили такую разницу: один к девяти, в них все закипело бурыми парами. Я это увидела, но сделала вид, что не увидела.

Далее было выступление. Все вопросы задавали мне, вернее, почти все. Кое-что спросили у пьяницы. И у гея тоже спросили.

Выступление кончилось. Мы расселись по машинам. Я – возле шофера, гей и пьяница сзади.

– Ты печаталась в журнале «Плейбой»? – спросил гей.

«Плейбой» – сугубо мужской журнал, но иногда в нем печатали просто литературу и щедро платили. Я эротических рассказов никогда не пишу и не понимаю тех, кто это делает. Вернее, понимаю: им больше нечем привлечь внимание. В «Плейбой» я отдала рассказ с описанием природы в стиле Тургенева – рассказ скромный и традиционный.

– Может, и печаталась, – ответила я.

Пьяница задышал и злобно проговорил:

– Мало вас Гитлер жег в печах. Но ничего, мы еще настроим печей, мы еще поставим вас в очередь.

Гитлер истреблял евреев и цыган – тех, у кого не было места на земле. А также геев – у которых в определенном смысле тоже не было места на земле. Я никогда не задумывалась, кто есть кто, а тут, в Германии, нос к носу столкнулась с фашизмом, который исходил не от немца, а от русского писателя. Дожили.

Я даже не нашлась что сказать. Промолчала, глядя в окно. Я поняла, что бедного пьяницу и его друга перетряхнула зависть, и они готовы были сжечь, утопить, расстрелять из автомата тех, кто преуспел больше, чем они. И национальность ни при чем. Просто зависть.

Я вернулась в гостиницу и стала думать: как себя вести? Потом поняла: никак. Если я изображу обиду и презрение, поездка будет испорчена. Тогда надо садиться в самолет и возвращаться в Москву. Гораздо умнее сделать вид, что ничего не случилось. А в дальнейшем – вычеркнуть из памяти.

Я так и поступила. Но я запомнила. И я им отвечу. Я просто когда-нибудь назову их имена.

– А почему не сейчас?

– Сейчас, я думаю, они старые. Один – старый пьяница. Другой – старый педераст. Им и так не сладко.

– А они живы?

– Не знаю. Я их действительно вычеркнула и забыла. Ничего существенного они больше не написали, так что время их смыло.

– А вы сами завидовали кому-нибудь?

– Только Софи Лорен. У нее спальня выходит в розовый сад. И она каждое утро в ночной рубашке, босиком выходит в сад, залитый солнцем, и нарезает розы на длинных ножках и ставит их в вазу.

Вот это счастье! Каждое утро – босиком, под солнце. А роза по форме напоминает вселенную. Так устроена вселенная – в форме розы.

А что касается зависти к коллегам – это бессмысленное занятие. У нас очень сильные женщины-писатели: Толстая, Петрушевская, Улицкая, Рубина. Я обязательно покупаю их книги и читаю с наслаждением. Зачем же завидовать, если они приносят настоящую радость и дают пищу для ума и сердца.

А мужчинам я не завидую, потому что это другой подвид человека. Не буду же я завидовать собаке за то, что у нее тонкий нюх.

– Вы сравниваете мужчину с собакой?

– Нет. Я сравниваю мужчину с женщиной. Я считаю: мужчины все делают лучше, даже женские специальности. Мужчины – лучшие повара, парикмахеры, модельеры. Ну и писатели, конечно. Среди женщин нет Чехова, Достоевского, Толстого.

Наиболее сильная писательница середины прошлого века – Вера Панова. Я ее очень люблю. Не завидую, просто восхищаюсь. Когда она умерла, в газете было сообщение и фотография другого человека. Никто не знал, как она выглядит.

Зависть разрушает человека изнутри, лучше ее избегать. Но был и другой вид зависти. Социальный.

– Это что значит?

– Я вам сейчас расскажу очень короткую историю: однажды мы сидели в журнале «Юность» – я, Гриша Горин, Хайт и Курляндский, Витя Славкин. Сейчас из этих пяти трое умерли, остались только я и Курляндский. А тогда нам было едва за двадцать. Мы были молодые, веселые и уже состоявшиеся. Стали спорить: кто из нас самый знаменитый? Мой рассказ «День без вранья» был уже напечатан, все его читали, обсуждали. Мне приходили письма от солдат и уголовников с предложением руки и сердца. Один уголовник прислал свой рассказ, очень сентиментальный. Содержание рассказа: на лесоповале валили дерево, а в его ветках ласточка свила гнездо, и в нем лежали яйца или сидели птенцы – не помню. Зэки пилили ствол, а ласточка летала над ними, реяла, взмывала вверх и вниз, как будто умоляла остановиться. Чем кончилось – забыла. Наверное, зэки все же свалили дерево. Я запомнила подпись под письмом: «Глыба, он же Солженицын». Далее Глыба сообщает, что убил двоих в драке, за что и сидит. Значит, ласточку ему жалко, а людей он мочит легко.

Но вернемся в тот яркий летний день в журнале «Юность».

– Мы самые знаменитые. «Ну, погоди!» смотрит вся страна, – заявил Курляндский.

Хайт кивнул головой.

– А я не видела, – сказала я. И это соответствовало действительности. Мультик только что вышел на экраны.

С тех пор прошло почти пятьдесят лет. Я смотрела «Ну, погоди!» бессчетное количество раз. Я обожаю невезучего волка, и мне слегка противен аккуратный зайчик. Мне кажется, что волка режиссер Котеночкин списал с себя. Они каким-то образом похожи – высокие, многопьющие. Но тогда фильм только появился, и я просто не успела его посмотреть.

– Вот только ты и не видела, – заметил Хайт.

– А давайте выйдем на улицу, – предложил остроумный Витя Славкин. – Подойдем к первому встречному и спросим: видел ли он «Ну, погоди!»?

Витя Славкин работал тогда завотделом в журнале «Юность». Его слава задержалась на двадцать лет. Он написал пьесу «Взрослая дочь молодого человека», и этот спектакль в постановке гениального Анатолия Васильева стал сенсацией. И Витя Славкин тоже стал сенсацией. Но все это произошло через двадцать лет, сейчас он сидел на столе – молодой и беспечный, и предложил выйти на улицу и остановить первого встречного.

Мы радостно высыпали во двор, я даже помню, во что я была одета: светло-зеленое платьице-мини. Оно было очень короткое, даже для мини, но в молодости невозможно не следовать моде, тем более когда есть что показать. Мы выбежали на улицу Воровского и стали смотреть по сторонам в поисках первого встречного.

Им оказался Юз Алешковский. Тогда он был автором запрещенного романа «Николай Николаевич». Это был превосходный роман, однако написанный матерным языком. Герой романа вышел из тюрьмы, и иначе он не разговаривал.

Я помню, как меня поразил этот роман. Поразил уровнем правды. Это была жестокая правда о нашем времени, о нашем обществе. Юз Алешковский, безусловно, был близок к гениальности. Даже в его внешности проступала определенная энергия.

Роман ходил по рукам, о нем многие знали и понимали, что «Николай Николаевич» – явление, но о публикации не могло быть и речи.

Лично я не была знакома с Алешковским и не знала, как он выглядит. Для меня это был просто первый встречный – невысокий лысый дядька, изрядно выпивший. Он вышел из ресторана ЦДЛ и смотрел тяжело, как бык. В эту минуту я подскочила к нему, довольная жизнью и собой.

– Простите, пожалуйста, вы смотрели «Ну, погоди!»? – резво спросила я.

– Пошла на хер, – коротко ответил лысый мужик.

– Юз, Юз… – вмешался Гриша Горин. Он всегда меня защищал.

– И ты пошел на хер, – велел Юз и обошел нас с некоторой брезгливостью и даже с ненавистью.

Я задумалась: почему он меня послал? Может быть, в моем рассказе заложен конформизм, ненавистный честному человеку? Может быть, что-то не так, чего я не знаю… Надо спросить. Выяснить.

Я узнала телефон Юза и позвонила ему домой. На том конце провода раздался глубокий баритон, вполне красивый.

– Извините, пожалуйста, это говорит Виктория Токарева, – представилась я. – Почему вы послали меня на хер?

– Ой… – смутился Юз. – Как хорошо, что вы звоните. А я как раз хотел вас найти и попросить прощения. Извините, ради бога… Вы просто попали мне под горячую руку. Понимаете, я сидел в ресторане, пил и думал: что я здесь делаю, в этой стране? Мне уже скоро сорок, а я ничего не напечатал и не напечатаю никогда. Если я хочу оставить хоть какой-то след, я должен делать отсюда ноги. Иначе я пропаду, сопьюсь… Я должен быть услышан, иначе я не могу дальше жить… Потом я выхожу на улицу, а навстречу вы – такие молодые и уже состоявшиеся. И все на пятнадцать лет моложе меня. Ну я и обозлился. Извините, ради бога…

– А-а… – с облегчением выдохнула я. – Значит, дело не во мне.

Я успокоилась. Юз Алешковский в дальнейшем благополучно эмигрировал и процветает, не помню где. Кажется, в Америке. Его недавно показывали по телевизору. Он совершенно не изменился. Такой же лысый, красивый, энергия гениальности по-прежнему проступает в лице.

Если бы Юз не уехал, он бы спился. Так же, как и Довлатов.

– А с Довлатовым вы дружили или знали о нем только по его книгам?

– Не дружила, слава богу. Он был красавец, бабник. Он бы меня соблазнил и бросил на другой день, и я бы его возненавидела. А так я его люблю, он мне близок, как никто из писателей.

– В чем его успех, как вы считаете?

– У Александра Сергеевича Пушкина есть прекрасная формула народной любви:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Довлатов соответствует всем трем позициям: пробуждал добрые чувства, восславил свободу и призывал милость к падшим.

Его герой – многопьющий, в какой-то степени падший. А читатель всегда любит слабого больше, чем супермена. Супермену хочется поддать ногой под зад. Маленького человека воспевает вся литература девятнадцатого века: Гоголь, Чехов, Достоевский.

Но в Довлатове определяющим является его ошеломительный талант и безукоризненный стиль. Все, что он делает, освещено талантом. А без таланта – ничего бы не произошло и милость к падшим не помогла бы. Довлатов – писатель, которого хочется перечитывать, потому что там есть пища для души. Душа питается и работает.

Я иногда иду по улице, мне навстречу незнакомые люди. Некоторые останавливаются, как будто испугались: «Ой! Здравствуйте!»

Мы незнакомы, но они читали мои книги. Книга – это слепок души. И если человек знает этот слепок, ему необязательно со мной пить чай, он и так меня знает. Есть писатели, прочитав которых у меня трясутся руки: так хочется бежать за стол, садиться и писать. Они меня вдохновляют.

– Получается, что Довлатов, Войнович, то есть диссиденты, вдохновляли ваше творчество, а вы ни разу не рискнули. У вас ведь все в порядке с публикациями, в отличие от них.

– Меня крайне редко печатали. Книга выходила раз в пять лет. За тридцать лет – шесть книг. Можете себе представить?

– Могу.

– Но ведь это же своего рода давление. Разве нет?

Однажды в издательстве «Советский писатель» вышла моя книга, которая называлась «Ничего особенного», и мне домой позвонили наборщики из типографии.

– И что они хотели?

– Они сказали: «Мы вашу книгу еще не разобрали, не рассыпали набор. Скажите начальству, что мы можем сделать еще один тираж».

Книга продавалась в лавке писателей и разошлась за полдня. В типографии это знали. А может быть, они сами прочитали, и им понравилось. Не знаю.

Я набрала номер директора издательства и простодушно передала пожелания типографии: могут сделать еще один тираж, и даже два.

Директор издательства возмутился, – не помню его фамилии, Довлатов говорил о таких людях: «лицо незапоминающееся, как бельевая пуговица». Эти «бельевые пуговицы» все служили в определенных органах.

– И что он вам сказал?

– Он заорал: «У нас издательство не только художественное, а художественно-политическое! Вы у нас не одна, чтобы шлепать ваши тиражи! У нас есть и другие авторы, гораздо более полезные!»

– То есть вы считаете, что вы тоже диссидент?

– Я никогда не была обласкана властью. Квартиру они мне не дали, хотя писательские дома строились вовсю. Дачу не дали, хотя строились и дачи. Я ходила по кабинетам, обивала пороги, но получали другие.

Я была в стороне от генеральной линии партии. Я им не прислуживала. Я им – ничего, и они мне – ничего. Как бомж. Он свободен от государства, и государство свободно от него.

– Значит, вы – литературный бомж?

– Нет. Я кустарь-одиночка. Японский критик назвал меня «Господня дудочка». Вот я и дудела в свою дудочку и шла своей узкой тропинкой.

– Получается: одни служили и были обласканы, а диссиденты, типа Галича и Довлатова, получали другое, а вы посередине, не враг и не друг, никто.

– Замечательно!

– Вам нравится?

– Конечно. Если бы меня прикармливали дачами, квартирами, изданиями, я должна была бы это отрабатывать. А так ничего не надо. У Александра Володина была мантра: «Совесть моя спокойна, я работаю…» Каждое утро, садясь за машинку, он произносил это заклинание. Работать можно только при спокойной совести. А для этого надо по совести жить. Почти все хорошие писатели были независимы. Платонов, например. Он жил в какой-то конуре, работал дворником и при этом был абсолютный гений. Может быть, даже самый гениальный писатель XX века. Его предназначение – литература, и больше его ничего не интересовало. Он не хотел тратить время на противостояние. Ему это и в голову не приходило. Бог определил его для другого.

– Первая книга Довлатова была запрещена. А как вам удалось издать первую книгу?

– Рукопись долго лежала без движения. Я пришла к директору издательства. Это был довольно молодой человек, в прошлом комсомольский работник. Секретарь доложила ему, что я жду. Директор был занят. К нему пришел космонавт Попович, и они вместе пили коньяк и закусывали лимончиком. Директор про меня тут же забыл. Я сидела и ждала. Я говорила себе: если надо унижаться, я буду унижаться. Я понимала, что, если я уйду, никакой книги у меня не будет. С точки зрения руководства моя книга – какая-то безыдейная, необязательная. На фиг она нужна?

Я ждала часа два или три. Секретарша напомнила. Директор вышел из кабинета – пьяненький, веселый, с фуражкой космонавта на голове. Он остановился передо мной и отдал честь, взял под козырек. При этом слегка шатался. Он как бы извинялся, дескать, «извини, что заставил ждать, но ведь жизнь состоит не только из работы…».

Я сидела на стуле, смотрела на него снизу вверх. Мы оба молчали. Все было и так ясно. Я хотела книгу, а он хотел, чтобы я ушла. Так и получилось.

Я ушла. Моя книга была подписана в печать.

Мне кажется, включились рыцарские качества комсомольского работника. Все мужчины – немножко рыцари. Он просто захотел мне помочь. Вернее – угодить. Но возможно, я ошибаюсь. Просто моя книга не угрожала его карьере. Могли напечатать, могли похерить, как у Довлатова.

Во всяком случае, спасибо Поповичу. Он вовремя оказался в кабинете директора, ослабил его бдительность и пробудил человеческие инстинкты.

– Вернемся к Платонову. Платонов – другое поколение. Это поколение наших родителей. А среди ваших современников?

– Нагибин Юрий Маркович. Он откровенно не «диссидил», но находился в скрытой оппозиции. В отличие от Платонова Нагибин был красавец. Барин. У него был изысканный дом на Пахре. Таких домов я не видела даже за границей. Красавица-жена, точнее сказать – галерея жен, и все красавицы.

Нагибин был златоуст в прямом смысле этого слова. Когда он говорил, то мне казалось, что с неба сыплется золотой дождь, и каждое слово – золото. Это был большой и плодотворный писатель, ни дня без строчки. Когда иссякали темы и ему не о чем было писать, он садился за стол и писал рассказ под названием «Немота» – о том, что не о чем писать. Все могло стать предметом искусства, и немота в том числе. Однажды мы вместе поднимались по лестнице в ресторан, был какой-то прием для писателей. Я спросила:

– Юрий Маркович, сколько вам лет?

Он ответил:

– Семьдесят три года. Я стесняюсь.

Какой неожиданный глагол: «стесняюсь». Точнее не скажешь.

Сидя в ресторане, я стала крутить головой, искала: где Нагибин? Увидела сразу. Он сидел облепленный красивыми женщинами, и все были очень довольны друг другом. Так что семьдесят три года ему не мешали.

Однажды он сказал:

– Я был у врача, анализы насплетничали…

Меня прошиб этот оборот. Анализы действительно сплетничают, а именно сообщают тихо, за спиной.

Все наши встречи и беседы я помню дословно. Это каждый раз было событием.

– Вы дружили?

– Мне некогда было дружить с кем бы то ни было. У меня был трехмесячный ребенок, который застил весь свет.

Юрий Нагибин написал предисловие к моей первой книге, которое было лучше, чем вся книга. Он написал: «Токарева смотрит на мир так, будто другие глаза его еще не видели, будто ей дана возможность впервые обнаружить природу и суть вещей».

Я запомнила эти слова не потому, что они лестны, а потому что ТАК прочитать и ТАК сказать мог только настоящий талант. Какой-нибудь серенький критик никогда бы так не почувствовал и не выразил. Он бы написал: мило, живо… своеобычно…

Я познакомилась с Нагибиным на семинаре молодых талантов. Семинар проходил на Пахре, в доме отдыха. Прозой руководил Георгий Семенов, замечательный прозаик, ныне полностью забытый.

За забором дома отдыха находился дачный поселок «Советский писатель», где проживал Юрий Нагибин со своей блистательной женой Беллой Ахмадулиной. В Беллу была влюблена вся страна. Она сочетала в себе красоту и духовность. Сейчас это место заняла Рената Литвинова.

Семенов привел меня в дом к Нагибину. Он хотел сверить свои впечатления от моей прозы с оценкой Юрия Марковича.

Нагибин налил всем по стакану водки и произнес тост:

– Пишут все, а она писатель.

И выпил. Мне ничего не оставалось, я тоже выпила, отпраздновала свой новый статус – писатель.

Потом мы с Семеновым ушли. Надо было вернуться в дом отдыха, где проходил семинар.

Застой застоем, а культура находилась на высоком уровне. Таланты берегли и пестовали. Была государственная поддержка. Сейчас становится ясно, что это была пора великой литературы и великого кинематографа семидесятых.

Но вернусь в тот полдень к дому Нагибина.

Я и Семенов идем по дороге. Зима. Снег. Ноги разъезжаются, как у коровы на льду. Я никогда раньше не пила, тем более стаканами. Вокруг меня все медленно кружится: забор, верхушки деревьев, но я не пьяная. Нет. Я – счастливая. Я на седьмом небе. Сбылась моя мечта. Я – писатель. Я спасена. У меня впереди другая жизнь, которую я жажду и на которую имею право, потому что я – писатель.

– Его любили женщины?

– Однажды я была у него в гостях. За столом сидела Беллочка Ахмадулина и пять предыдущих жен.

– Это художественное преувеличение?

– Ну может быть, четыре. Время от времени одна из прежних жен бросала что-то на стол и бежала рыдать на кухню.

– Почему?

– Переживала утрату такого счастья, как Нагибин. Это на самом деле трагедия. Когда попадается в жизни такой яркий человек, то все остальные мужчины после него кажутся бледной тенью. Так бывает, когда долго смотришь на солнце, а потом переводишь глаза, и все предметы обесцвечены. Встреча с таким человеком – сильное чувство, а потом сильное бесчувствие.

– А вы откуда знаете?

– Я писатель. Как говорил Сталин: «Инженер человеческих душ». Интересно, Сталин сам придумал или откуда-то стибрил?

– Он это стибрил у Юрия Олеши.

– Похоже. Это слишком талантливое высказывание, Сталин был попроще.

– А вы много встречали талантливых людей?

– Их много не бывает. Но встречала. Федерико Феллини, например. Он сказал на мой счет: «Она воспринимает жизнь не как испытание, а как благо». Я была потрясена этой формулировкой. Значит, жизнь для одних – это испытание, а для других – благо. Я никогда об этом не задумывалась. А тут – прозрела. И в самом деле: одним все нравится, а другим все противно.

– А кто прав?

– Те и другие.

– Но ведь Нагибин был очень непростой человек…

– Многослойный. Как этажерка. Я помню, тогда, в гостях, к столу подходили высокие собаки и брали с моей тарелки бутерброд, и я не смела сказать: «Пошла вон».

– Почему?

– Собаки были такие же высшие существа, как хозяева, а я всего лишь гость.

Меня поразил контраст с моей жизнью. У меня дома ребенок орет, пеленки сохнут на кухне, еда традиционная: мясо с картошкой. А тут – свобода бытия, жены, собаки, поверх бутербродов свежий огурчик – инопланетяне.

– Вы завидовали?

– Я сравнивала. Их жизнь меня завораживала, но для такой жизни надо быть другим человеком. Надо быть ВНЕ и НАД. А я – внутри. И мое творчество – внутри. Без шизофрении.

– Это хорошо или плохо?

– И хорошо, и плохо.

2

– Вы очень внимательны к людям, их поступкам, желаниям и слабостям. Каких людей вы терпеть не можете совсем?

– Я не могу терпеть тех, кто опаздывает. Опоздание – форма хамства. Дескать, «я приду тогда, когда мне удобно, а ты пошла на фиг».

Опоздание говорит о многом, как сыпь при скарлатине, например. Сверху только красные точки, а внутри – серьезная болезнь с серьезными осложнениями.

У меня был такой случай: мой сценарий попал к режиссеру Икс. Он решил его ставить, и мы договорились о встрече. Икс должен был приехать ко мне домой в одиннадцать часов утра, а приехал в час, опоздал на два часа. Я поняла, что у нас ничего не получится. Творчество – это страсть. Когда мужчина испытывает страсть к женщине, для него важна только эта женщина и других не существует. А когда мужчина по дороге на свидание заходит еще в три места и делает три дела – это не страсть. Это так… времяпрепровождение. Работа. Из болота тащить бегемота.

– Икс снял ваш фильм?

– Снял. И даже получил премию на фестивале.

– Значит, фильм был хороший?

– Нет. Это значит, что остальные были еще хуже.

– По-моему, вы до сих пор на него злитесь.

– Конечно. Сценарист – человек зависимый. Никто не читает сценарий, все смотрят фильм. Получается, моя честь в его руках.

– Вы поссорились?

– Я хотела, но он не позволил. Он сказал: «Разве это повод портить дружбу?»

Я задумалась. Действительно, что важнее: результат труда или дружба? Раньше я, не раздумывая, отдавала первенство творчеству, а в эту минуту засомневалась. Дружба – это одна из главных ценностей человека. Нагибин ставил дружбу выше любви, поскольку любовь временна, а дружба вечна. Дружба более стойкий продукт. Она украшает жизнь. И защищает.

– Вы простили Икса?

– Его невозможно не простить. Режиссер он – не мой. А человек очаровательный.

Режиссер Икс обладал талантом – жить. Просто жить. Творчество выжирает жизнь. Ничего другого вокруг себя не видишь и не хочешь. А ведь жизнь – это тоже творчество.

– Значит, вы любите Икса?

– Я отдаю ему должное. Без таких людей жизнь превратилась бы в сплошные сумерки.

– Вы сейчас общаетесь?

– Я часто вижу его по телевизору. Он постарел, но все равно красивый – стройный, пучеглазый. Сердце обдает теплом.

– А каких людей вы еще не любите?

– Тех, кто не держит слово. Пообещала и забыла. Я не напоминаю, но меня это обижает. Я усматриваю в этом пренебрежение, а я пренебрежение не переношу. Я люблю тех, кто меня любит. Такие люди есть. Они задерживаются возле меня навсегда, потому что они дают мне силы.

– А враги у вас есть?

– Есть.

– Кто, если не секрет?

– Не секрет. Я сама. Я работаю со словом, я слышу слово, и иногда ради красного словца обижаю людей. Сколько драгоценных связей разрушилось из-за этого.

Откуда писатель черпает материал? Из окружающей действительности. Вот я и черпаю.

Мои подруги-писательницы страдают от этого же самого. Видимо, обиды окружения – это побочное действие профессии. Как лекарство: одно восстанавливает, другое ущемляет. Но умные люди не обижаются. Умные говорят: «Да ладно…»

Однажды у меня был смешной случай. Позвонила незнакомая женщина и завопила:

– Кто вам рассказал мою историю?

– Какую историю?

– Ваша повесть «Ничего особенного»… Это же про меня… Я ехала на юг, машина перевернулась, я попала в больницу, влюбилась во врача… Кто вам это рассказал?

– Никто не рассказывал. Я придумала.

– Но ведь так не бывает, чтобы придумали все в точности про меня…

– Значит, бывает.

Я действительно не знала этой женщины и действительно придумала, но вот… угадала. О чем это говорит? О том, что жизнь предлагает не так уж много вариантов. И они повторяются.

3

– Что заставляет вас работать?

– Однажды я спросила у Лии Ахеджаковой: «Что является твоей пусковой кнопкой?» Она ответила: «Я жалуюсь».

Творец жалуется, хочет быть услышанным, хочет, чтобы его поняли, посочувствовали или просто услышали.

Если бы Анна Каренина могла писать, она бы не бросилась под поезд. В ней скопились обиды, неудовлетворенности, она не могла выбросить их из себя, и все это вылилось в депрессию. А писатель кидает свою депрессию на бумагу, – и всем хорошо. И ему самому, и читателю.

– Вы считаете, что у писателя не бывает депрессии?

– Среди писателей встречаются и сумасшедшие.

– Кто?

– Не хочу говорить. Скажу только, что гениальность – это нездоровье. Здоровье – это норма, температура 36,6. А норма – заурядность. Так что талантливые люди нередко пьют. Патология одаренности.

– А вы пьете?

– Нет, к сожалению.

– Почему «к сожалению»?

– Если нет патологии, значит, не хватает одаренности.

– Вы в себе не уверены?

– Это не имеет значения. Я пишу уже пятьдесят лет и собираюсь продолжать в том же духе. Меня не пугает, что книги скоро исчезнут, все перейдет в Интернет. На мою жизнь хватит. А литература исчезнуть не может. Она существует две тысячи лет. Древнейшая профессия. Значит, она зачем-то нужна. Зачем? Осмыслить жизнь вокруг себя.

4

– А Фазиль Искандер был ваш друг?

– Я его знала. И он меня знал. Но дружить… Фазиль жил глубоко в себе и наружу не выныривал. Это писатель на уровне Маркеса. Он, как и Маркес, создал свой особый мир под названием Чегем. У Маркеса – это Макондо. У Искандера – Чегем. Фазиль Искандер – бог, который склонялся над чистым листом и создавал свою землю. Из ничего – целый мир, с людьми, котловиной Сабида.

Он умел отделять зерна от плевел, главное от второстепенного. Однажды он мне сказал: «Я прочитал твою повесть “Ничего особенного”, она мне понравилась больше других, потому что в ней видны твои комплексы». Я задумалась над этой фразой. Что такое комплексы? Это работа души, неуверенность, страдания. И все это должно проступать в творчестве.

Фазилю принадлежит фраза: «Творчество – это инстинкт передачи информации». Значит, это такой же мощный инстинкт, как продолжение рода, например. Родительская любовь – это не что иное, как инстинкт сохранения поколения. Есть еще инстинкт сохранения жизни, поэтому мы следим за своим здоровьем и переходим дорогу в положенном месте. Инстинкты правят нашим поведением. И творчество – тоже инстинкт.

– Это спорный вопрос. Получается, что любовь – тоже инстинкт?

– Главная задача природы – размножение. Поэтому любовь – главная приманка. На эту приманку мы все бежим, как дураки, и думаем: только у нас такая любовь, широкая как море. А на самом деле – все просто.

– Скучно у вас получается.

– Вспомните Пушкина: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть и равнодушная природа красою вечною сиять». РАВНОДУШНАЯ – вот главное слово. Природе нет дела до ваших метаний и воздыханий. Искусству – есть дело. Все искусство об этом: трагедии, комедии, смех, слезы. А природе – все равно. Вы – один из многих.

Заметьте, о старости мало литературы, мало пьес и песен мало. Почему? Старики не продуцируют и природе неинтересны. Природа машет на них рукой.

В нашей стране – дискриминация старости, в отличие от Кавказа и Средней Азии.

– Я заметил, вы предпочитаете писать о несчастной любви…

– О счастливых писать неинтересно. В них нет движения. Счастлив? Иди домой. Всё.

– Но мы же стремимся к счастью…

– Вот эта дорога обретения через страдания, через колдобины, только она и интересна.

– Габриэль Гарсия Маркес сказал: «Плодитесь, коровы, жизнь коротка…» Как вы относитесь к этому изречению?

– Надо доверять природе. Как она задумала, так тому и быть. Природе нужно обновление, поэтому одни умирают, другие нарождаются. Если природа так решила, что мы будем кудахтать? «Ах, жизнь коротка…» Да вовсе она не коротка. Вспомни, когда ты родился?

– В апреле сорок шестого года.

– Сразу после войны с Гитлером. Еще Сталин был жив. При тебе сменился социальный строй. Целая эпоха. И ты говоришь, что жизнь коротка… Черт знает, когда она началась, а ты все еще прекрасен…

– А вы бы хотели что-то изменить в своей жизни?

– Конечно. Я хотела бы иметь пятерых детей, жить на ферме среди коров и коз с мужем по имени Билл Гейтс.

– Много хотите.

– А какой смысл хотеть мало?

– А вы не считаете, что все зависит от случая?

– Нет ничего случайного. Всё – промысел Божий.

Количество солнечных и дождливых дней в году примерно одинаково. Если холодная зима – будет жаркое лето. И в жизни человека – то же самое.

– В вашей жизни было много дождливых дней?

– Грибной дождичек. С солнышком и радугой. У меня не было фатальных потерь, от которых невозможно оправиться. Те потери, которые меня посещали, – полезны для творчества. Про это можно много думать и написать в конце концов.

– Значит, творец должен быть голодным и несчастным?

– С чего вы взяли? Зачем быть несчастным? Это же неприятно. А потом, я долго несчастной быть не могу. Мне это тягостно.

Рембрандт был бедным и несчастным, а Рубенс – богатым и счастливым. И оба замечательные художники. Рембрандт, конечно, лучше.

– А вы бы согласились претерпевать страдания ради творческих побед?

– Трудный вопрос. У меня нет рефлексии: «ах, я неправильно жила»… Надо просто жить, как получается. Счастье – это сама жизнь, и не надо искать иного. Я это уже говорила и еще раз повторяю.

5

– Вернемся к Фазилю Искандеру. Почему он не стал диссидентом, как Войнович?

– Потому что у Войновича социальный характер, а у Искандера – нет. Фазиль Искандер – гений чистого искусства. Все остальное ему малоинтересно. Так же, как Платонову.

– Вы тоже предпочитаете чистое искусство?

– Я не в состоянии сражаться с властью. Я не могла бы, как Новодворская, сидеть в тюрьме. Какая тюрьма? У меня ребенок маленький, мне надо деньги зарабатывать. Для меня моя семья во сто крат дороже какой-то там виртуальной справедливости. Пусть сражаются сильные и храбрые мужчины. А я всего лишь слабая женщина.

– А соблазнов не было?

– Однажды ко мне подошел Андрей Битов и сказал: «Мы затеяли литературный альманах “Метрополь”. Если у тебя есть что-то ненапечатанное, дай в альманах. Собирается неплохая компания».

– Я подумаю, – ответила я.

Этот разговор происходил в Перми. Писатели выехали туда на Дни литературы. Я помню, нас вывезли за город. Мы с Битовым шли по лесу, вокруг стояли мачтовые сосны, красота и мощь. Я – молодая, Битов – красавец, и опасный журнал «Метрополь» в перспективе.

– У меня есть один рассказ. Могу отдать в «Метрополь», – пообещала я.

Рассказ назывался «Дом генерала Куропаткина». Был такой дом на самом деле в Калужской области, некогда очень красивый, с итальянской керамикой на камине.

Большевики этот дом отобрали у генерала – и себе не приспособили. Не сумели сохранить. Дом стоял раздолбанный, как бомж. Получается: ни себе, ни людям.

Этот рассказ, естественно, не стали бы публиковать в официальных журналах, да я и не предлагала особенно.

– Мы напечатаем, – пообещал Битов. – Приноси.

Вернулись в Москву. Я подумала и решила: не понесу. У меня к тому времени было напечатано пятьдесят рассказов, а один – не напечатан. Если я войду в «Метрополь», то все изменится в той же пропорции: один напечатают, а пятьдесят – отвергнут. Лавры борца за свободу, конечно, манили, но…

Уже в Москве я встретила Битова и сказала:

– Не войду в «Метрополь».

– Перетрухала? – спросил Битов.

– Да, – созналась я. – Именно так.

«Метрополь» вышел без меня. Далее началось… Большой литературный начальник, скорее всего генерал КГБ, вызывал каждого по одному, как царь вызывал декабристов, и допрашивал, и стравливал, и пугал. Если бы вызвали меня, я впала бы в кому от страха.

Что может сделать один человек против системы? Ничего. Только умереть.

– А где собирались заговорщики из «Метрополя»? У них тоже было свое тайное общество?

– Понятия не имею, но по-моему, все происходило в Доме литераторов. Это был писательский клуб, где все встречались в кафе и ресторане. Ресторан располагался в Дубовом зале невиданной красоты. Окна – витражи с разноцветными стеклышками, деревянная лестница в центре – произведение искусства. Резьба по дереву – уникальная. В этом зале принимали американских президентов. Это самый красивый зал во всей Москве. Особняк принадлежал прежде какому-то графу.

– Генералу Куропаткину…

– Что-то в этом роде, но дом сохранили. Это был закрытый клуб писателей. Туда пускали только по членским билетам.

Хорошее было время. Такой клуб просто необходим. Ресторан был дешевый, еда – превосходная. Подавали цыпленка табака в чесночной подливе, жюльен из грибов, киевские котлеты, осетрину с картошечкой, запеченную в сметане.

Обслуживали милые официантки: Зиночка, Валечка, фигурки восьмеркой, бегали по залу, крутили круглой уютной жопкой.

У начальства был свой ресторан, ниже этажом, практически в подвале. Их прятали. У начальства была своя жизнь, нам, гагарам, недоступная. Но нам и так было хорошо. В зале можно встретить замечательных людей, и поздороваться, и пообщаться, и даже вместе оказаться за одним столом.

6

– Однажды я оказалась за столом с Сергеем Петровичем Антоновым. Я пришла в ресторан с немецкой переводчицей Шарлоттой. Надо было оказать гостеприимство.

Творчество Сергея Петровича я высоко чтила, особенно мне нравился его рассказ «Разорванный рубль». Я думаю, это была вершина его творчества. Вот так, в маленьком произведении выплескивается концентрат таланта, к таким рассказам у Чехова я отношу «Скрипку Ротшильда» (в пятом томе). После этого рассказа начался другой Чехов.

Короче, я пришла с Шарлоттой. Сергей Петрович захотел нас угостить и заказал блины с черной икрой. Тогда это было возможно.

Сейчас черная икра пропала, а если продается, то на вес золота. Буквально.

Нам подали блины с черной икрой и грузинское вино хванчкара (сейчас оно тоже пропало).

Мы с Шарлоттой сидели, наслаждались едой и беседой. Сергей Петрович был нестарый, вполне красивый и в довершение ко всему входил в состав редколлегии издательства «Советский писатель». Именно там находилась в это время рукопись моей книги. Рукопись ждала рецензии, и от рецензии зависела судьба книги, а значит, и моя. Я, естественно, ждала и, естественно, волновалась.

В конце нашего царского обеда я посмотрела в глаза Сергея Петровича и таинственно произнесла:

– У меня в «Советском писателе» книга. Вы не могли бы ее прочитать и дать свой отзыв?

Лицо Сергея Петровича стало строгим и замкнутым. Он не выносил, когда используют его служебное положение в личных целях.

– Я прочитаю, – сухо пообещал он. – Но напишу только то, что думаю. Учтите.

– Конечно, – согласилась я. – А как еще?

В это время к Антонову подошел какой-то незначительный сценарист и предложил:

– Я могу написать экранизацию твоей повести.

– Значит, я сочинял, а ты будешь деньги получать? – с раздражением поинтересовался Сергей Петрович.

Мы встали и ушли. На этом обед закончился.

– А сейчас вы ходите в ЦДЛ?

– Дубовый зал принадлежит известному ресторатору. Цены запредельные. Но веранда вполне доступна. Основная публика собирается внизу, там, где раньше была прихожая.

Я по-прежнему не хожу в другие рестораны. Только в ЦДЛ. Там уютно, там осталась моя молодость, моя наивность. Мне кажется, все это впиталось в стены, и я слышу слабые отзвуки своей молодости.

– Вы скучаете по этому времени?

– Нет.

– Почему?

– У меня есть особенность: я люблю то время, в которое проживаю. Когда моя дочка была маленькая, я не хотела, чтобы она росла. Такая она была милая и любимая. А сейчас мне нравится мой третий возраст: покой и воля. Никаких обязательств. Дети и внуки выросли, любовь превратилась в воспоминание. И когда я окунаюсь в прошлое – как гонялась за любовью и славой, – мне хочется сказать словами чеховского Ионыча: «Сколько хлопот, однако…»

– А чем окончилась история с Сергеем Антоновым? Он прочитал вашу рукопись?

– Да. Однажды я пришла в тот же ЦДЛ со славистом из Дании. Меня тогда много переводили, как ни странно. Славист – невиданной красоты, но слегка сумасшедший. Привез полчемодана таблеток. Я спросила:

– Что это?

Он ответил:

– Депрессиво-маниакаль.

Но сейчас не об этом.

На мне была кофточка из черного шелка, расписанного чешским художником по фамилии Муха. Муха был очень модным и дорогим. Ничего красивее, чем эта кофта, у меня не было в жизни – ни тогда, ни теперь. Я надела ее и пошла со славистом в ЦДЛ.

Ко мне подошел Сергей Антонов. Я вскочила со стула, чтобы поздороваться и показаться во всей красе.

– Посмотрите, какая у меня кофточка! – похвастала я, как школьница.

– Вы написали хорошую книгу, – мрачно сказал Сергей Петрович.

– Что книга, – отмахнулась я. – Кофточка…

– Что кофточка? – хмуро возразил он. – Вот книга…

Потом вгляделся в меня и сделал вывод:

– Не знаешь себе цены…

И пошел к выходу.

Он был прав. Я не знала себе цены. А зачем ее знать? Живешь себе и живешь.

– Анна Андреевна Ахматова знала себе цену.

– Она все время «королевилась». А Святослав Рихтер – Божий человек, был простым и естественным. И Сахаров Андрей Дмитриевич тоже не «королевился», хотя имел для этого все основания. Все от характера зависит.

– А сейчас вы знаете себе цену?

– Знаю.

– И?..

– Не скажу.

– Почему?

– Должна быть дистанция. Должна быть тайна. Человек ведь не ходит раздетым. На нем одежда, чтобы что-то скрыть.

– Вы скрываете свои комплексы?

– Давайте о ком-нибудь другом.

– Ну хорошо… Вот Александр Моисеевич Володин, у него же было безумное количество комплексов…

– Комплексы Володина сформировались в детстве, потому что он «неполноправно» жил в семье своих родственников. Его отдал туда отец. Отец женился, и мачеха не пожелала воспитывать пасынка.

Однажды юный Володин слышал, как его двоюродный брат спросил у своей жены: «А девушки могут полюбить такого, как Саша?»

– Он был некрасивый?

– До тех пор, пока не открывал рот. Когда Володин начинал говорить, не было ни одной женщины, которая могла бы устоять. Когда он о чем-то рассказывал, наружу прорывалась его личность, его сущность, и она была настолько прекрасна, что было совершенно не важно, какой у него нос, какие глаза. Нос был большой и в сиреневых прожилках, глаза мелкие, как арбузные семечки, но, повторяю, это не имело никакого значения.

– Володин был бабник?

– О нем нельзя так сказать.

– Ходок?

– И ходок он не был. Пожалуй, знаете кто? Сирано де Бержерак.

– Интересно.

– Володин был поэт и рыцарь.

Однажды мы вместе оказались в гостях. Он пригласил меня на танец. Рядом танцевала пара: незаметный мужчина и женщина с формами. Она высокомерно держала голову, и когда проплывала мимо Володина – вся ее внешность что-то выражала. Я догадалась: у них что-то было. Я спросила у Володина:

– Что сие означает?

– Она меня любила, а я оказался ее недостоин.

Если бы женился, то был бы достоин, а так – обида на всю жизнь.

– А почему не женился?

– Он не мог жениться на всех, кого он любил. У него была жена Фрида и сын Володя. Они с Фридой прошли такие узкие места, что это невозможно предать.

– Но если нет любви?

– Она есть, но другая. Со временем сексуальные связи слабеют, но человеческие укрепляются. А какие связи важнее – это решает каждый для себя. Володин мог скрутить себя в жгут, но не пойти на предательство. Это был глубоко нравственный человек.

– Но ведь сейчас многие разводятся…

– Это так. Я живу в дачном поселке. Все мои соседи развелись: справа, и слева, и впереди, и за спиной. Я не преувеличиваю. Сейчас такое время, когда, едва разбогатев, люди начинают думать, что им все позволено. Но каждому – свое, как писали на воротах Освенцима.

– А за вами Володин ухаживал?

– Нет.

– Почему?

– Не было сигнала с моей стороны. И с его тоже. Ему нравились «фабричные девчонки». Он ведь не искал подругу жизни. Он искал временный праздник.

Вообще, женщины для Володина – питательная среда. Все, что он написал, включая стихи, – все это его интерес к женщинам. Его пьеса «Фабричная девчонка» – революция в драматургии. До этого шли лакировочные поделки: конфликт хорошего с лучшим. А Володин увидел клад там, куда никто даже не заглядывал. Фабричная девчонка – простая, бедная, социально незначимая, но богатая духом.

– А где вы познакомились с Володиным?

– Меня познакомил Войнович. Они дружили.

– Володин был один?

– Нет. Он пришел с женщиной – милой, но немолодой, в пенсионном возрасте. Она была прообразом героини в «Пяти вечерах». Это была их история.

– И чего он ее привел?

– Это было уважение к прошлому.

– У него. А у нее?

– И у нее тоже.

– У женщин так не бывает.

– Женщины что, не люди?

– Но ведь есть время надежд и время после надежд.

– Для некоторых время надежд растягивается на всю жизнь. Я как-то прочитала в газете, что в Париже одна русская графиня вышла замуж в восемьдесят шесть лет.

– А когда умерла?

– По-моему, на другой день. Многие звезды в пенсионном возрасте заводят молодых. Малахов показывает их по телевизору. Я не осуждаю. Каждый выражается как хо-чет.

– А в смысле творчества? Вы не считаете, что с возрастом творчество угасает?

– Толстой написал «Хаджи-Мурата» в семьдесят шесть лет. Эту повесть я считаю у него лучшей. Пока в груди фурычит аккумулятор, который вырабатывает творческую энергию, – творец работает.

Какой смысл рассуждать о возрасте, когда за нас все решено Богом. Мы – Его солдаты. Как прикажет, так и будет.

7

– Вы постоянно цитируете Чехова. Вы с ним близки?

– Он мне близок, а я ему – не знаю.

– Интересно, они ТАМ следят за современной литературой?

– Во всяком случае, они передают эстафету следующим поколениям. Без Чехова не было бы Теннесси Уильямса.

– Чехов умер сто десять лет назад.

– Чехов умер в сорок четыре года. Он был врач и знал, что умрет. Наследственный туберкулез, или как тогда говорили: чахотка. Сегодня его вылечили бы легко. Его младший брат умер очень рано, а сестра Мария Павловна дожила почти до ста. Такая вот рулетка.

Бывает перекаливание лампы перед концом. Перед тем как перегореть, лампа вдруг разгорается очень мощно. Так и чеховский талант. Он очень мощно разгорелся в его последний ялтинский период.

– А вы могли бы посвятить Чехову свою жизнь?

– У меня профессия. Мне жалко пускать ее под откос, как вражеский поезд.

– Но если человек талантливее, сильнее, круче…

– А таких много, которые сильнее и круче. А я у себя одна.

– Неужели нет такого человека, которому вы посвятили бы себя полностью?

– В Евангелии сказано: «Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай воли над собой при жизни твоей. Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем».

8

– Скажите мне, знаменитый писатель Токарева, вот вы столько старались в жизни, столько сделали, а ведь все пойдет прахом. Ради чего тогда?

– Какой же ты дурак…

– Так. Я ведь это оставлю…

– Значит, по-твоему, не стоит жить вообще, все равно «все в землю лягут, всё прахом будет».

– Именно так.

– Значит: рождается ребенок, маленький, хорошенький, орет. И в этот момент ему говорят: «Чего ты орешь? Чему радуешься? Пройдет каких-то восемьдесят лет, и ты помрешь, и тебя отволокут в морг и вспорют, как кролика, а потом сожгут, и прах зароют». Так?

– Примерно.

– Этот ребенок заорет еще громче от ужаса. Каждому дан свой отрезок времени, и внутри этого отрезка он должен оставить потомство и жить полноценно. По возможности – счастливо.

Ги де Мопассан сказал: «Смысл жизни в том, чтобы хорошо делать свое дело». Вот я и делаю. И по возможности счастлива.

– А что осталось от Пушкина?

– Его стихи. Неужели непонятно? Пушкина до сих пор никто не превзошел.

И еще… ты будешь смеяться. По телевизору недавно показали потомка Пушкина. Он водитель трамвая. И он отдаленно похож на Александра Сергеевича. Вот эта линия от носа к щеке. Неуловимо похож… Парадокс: дворянин и гений на малооплачиваемого водителя трамвая… Но это уже другое время, другая жизнь, и пусть она идет, как ей суждено.

– Для чего писатель приходит?

– Для того чтобы осмыслять жизнь вокруг себя. Писатель чуть-чуть проповедник. Он проповедует с поднятым пальцем. Этот палец не должен быть заметен, иначе проповедь будет скучной. Паства разбежится, не дослушает до конца. В смысле не дочитает…

– Вы крещеная?

– Я не крестилась. Но я все равно чувствую, что у меня есть ангел-хранитель. Со мной всегда случается только то, что должно случиться. Я чувствую присутствие какой-то охранной силы. Может быть, это мой папа.

– Интересно…

– Он рано умер. В тридцать семь лет. Я была маленькая, но хорошо помню, как я заболела воспалением легких. У меня была температура сорок, и он на руках понес меня к врачу. Я была четырехлетняя, довольно тяжелая, в пальто. Он прижимал меня к себе и говорил все нежные слова, которые знал. Он произносил их мне в лицо. Вокруг темно, тишина и папины слова, которые лились на меня, как теплый дождь. Я их слушала, закрыв глаза. Это всегда со мной, его нежная и самоотверженная любовь.

– Такого больше не было?

– Такого больше не было.

– Никогда?

– Все остальные любови, которые были в дальнейшем, – это любови корыстные, то есть: я тебя люблю, но и ты тоже меня люби. Я тебя люблю, а ты меня? Взаимообмен. Любовь на любовь. А в случае с папой – только любовь в одну сторону.

– А слов его не помните?

– Даже если бы помнила, не стала говорить. Это мое.

9

– Мое поколение тихо идет к финишу. Недавно умерла Белла Ахмадулина, Данелия позвонил мне и сказал: «Ты ее не жалей. Потому что она очень болела. И то, что она умерла, – для нее благо. И когда я умру, ты тоже меня не жалей. Я так плохо себя чувствую, что лучше бы я ничего не чувствовал».

Я ответила: «Ты, пожалуйста, не умирай. Если ты умрешь, уже никого не останется, кто помнит меня молодую, красивую и счастливую».

– А он что?

– Он сказал: «Ты не беспокойся. Если даже я умру, ты меня позови – я тебе приснюсь, и мы опять повидаемся…»

Наши отношения опустились в культурный слой, но они существуют где-то в глубине, а может быть, и в космосе. Можно жить друг с другом бок о бок и отсутствовать, а можно жить на разных концах земли и быть вместе.

Федерико Феллини мызгал свою Мазину так, как никому не снилось. У него были самые красивые женщины и не самые красивые тоже. Но в конце жизни он буквально не мог жить без своей Джульетты. А когда Федерико умер и выносили гроб, то Мазина – лысая после облучения, в какой-то шапочке, старая, умирающая – аплодировала стоя, потому что выносили ее жизнь.

– Какой хороший финал у любви…

Виктория Токарева.

Портрет работы Анатолия Зверева

Виктория Токарева, 1962 год

Виктория Токарева, 1963 год

Виктор Львович Токарев, 1960 год

Виктория Токарева, 1977 год

Виктория Токарева. Ялта, 1974 год

Виктория Токарева, 1987 год

Наташа Токарева с сыном Петей, 1987 год

Виктория Токарева и Георгий Данелия, 1977 год

Виктория Токарева с Федерико Феллини, 1987 год

Наташа Токарева с мужем Валерием Тодоровским, 1983 год

Наташа Токарева, 1981 год

Петя Тодоровский, 1989 год

Петр Ефимович и Петр Валерьевич Тодоровские, 1989 год

Виктория Токарева с внуком Петрушей, 1985 год

Виктория Токарева с внуком Петрушей, 1991 год

Катя Тодоровская, 1998 год

Виктория Токарева с дочерью Натальей и внуком Петрушей, 1990 год

Виктория Токарева с внучкой Катей, 2000 год

Наташа Токарева с мужем Валерием Тодоровским и сыном Петей Тодоровским, 1992 год

Правнук Илюша Тодоровский, 6 лет (2015 год)

Content

Виктория Токарева
Между прочим…

И жизнь, и слезы, и любовь… Повесть

Родня

Александр Володин

Миша

Обыкновенный гений

За что я люблю Олега Митяева

Прорвавшийся еврей

Мой друг Ираклий Квирикадзе

Дом Павла Антокольского

Читая Довлатова

Поздняя любовь

Мой Чехов

Мужчины класса «А»

Ничем не интересуюсь, но все знаю

Мои мужчины

Римские каникулы

Между прочим… Интервью