Тэсс Михевич

В унисон

© Михевич Т., 2023

© Raccun, иллюстрации, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

День I. Цветы и книги

Хидео: цветы в их однообразии

И без того хмурое утро выдалось совсем паршивым: будильник словно забыл о своих обязанностях и отказался работать. Как же Хидео захотелось разбить его в эту минуту! От усталости веки словно налились свинцом, поднять их удалось только с треть ей или четвертой попытки. Хидео всегда трудно вставал, по ночам ему подолгу не удавалось уснуть, а если и удавалось, то его долго и болезненно мучили выматывающие сны. Будильник, оглушительно прорезавший тишину комнаты, становился настоящим спасением. Всегда. Но не сегодня.

Хидео лениво поднялся, оглядел свою комнату, по которой словно прошел ураган – повсюду были разбросаны старые и новые книги, среди которых затесались ни в чем не повинные учебники; одежда, вытянутая из шкафа, мятыми ворохами обнимала всевозможные поверхности (кроме стола); грязная посуда ровными стопками стояла на полу везде, преграждая дорогу каждому, кто попытается пройти от одного угла комнаты к другому. Пылью заросла крышка ноутбука и поверхность стола, на котором Хидео месяцами ничего не трогал, а только позволял микрожизни понемногу размножаться в крошечных пределах его мирка.

Все как обычно.

Кое-как Хидео Мацумура встал и медленно поплелся через весь этот мусор к выходу, чтобы позавтракать. Как бы сильно он ни опаздывал, перекусить было важнее всего – это объяснялось не его прихотью, а потребностями организма. Без еды ему становилось совсем худо.

Дом оказался пуст, и это приятно удивило. Папа ненадолго уехал в командировку в другой город, а мама ушла на работу еще ранним утром, ласково предупредив Хидео о том, где искать еду. Иногда парню казалось, что она считает его бестолковым, не способным на какие бы то ни было действия. Он и сам себя периодически считал таким, хотя ему пока просто не подвернулось повода, чтобы раскрыть свой потенциал.

Посмотрев содержимое холодильника, Хидео захватил бэнто, с неудовольствием отметив пустоту в желудке и маленький вес контейнера. Понятно, мама решила оставить его без завтрака, полагаясь на то, что сын проснется поздно и есть ничего не станет. Но время уже совсем поджимало, поэтому Хидео решил не задерживаться. Он встал не просто поздно, а очень поздно!

Поспешно он стал собираться в школу, на ходу прикидывая, стоит ли бежать пешком или все-таки взять транспорт. Школа находилась в нескольких кварталах от его дома, и добирался до нее он обычно на велосипеде – выбор часто падал не в пользу пешей прогулки. Сегодня на велосипед страшно было смотреть: руль покосился, сильно облезла желтая краска, сделав заметными рыжие разводы ржавчины, слетела цепь – видимо, потому, что Хидео неаккуратно припарковался у дома, когда вернулся вчера вечером. Пришлось еще немного повозиться с цепью, прежде чем поехать.

Взяв его за руль, Хидео выкатил велосипед на дорогу, при этом он как-то странно затрещал: то ли цепь встала неправильно, то ли что-то лишнее, ненужное застряло в спицах колес. Но обращать на это внимание Хидео не стал – его уже полностью захватили размышления о выпорхнувшей перед ним из дома Лили Рокэ. Лили была его новой – если не сказать очередной – пассией: пару месяцев назад они точно так же вышли из дома в одно и то же время, и Лили премило проболтала с ним всю дорогу до ближайшего магазина. Так они познакомились. Так он влюбился.

Да и как было не влюбиться в ее красивые рыжие локоны, падающие на плечи? Еще долго после этой встречи Хидео не мог забыть ее милое лицо, невозмутимо спокойное в любой ситуации. Лили казалась ему статуей, навечно застывшей в полном спокойствии и умиротворении. Наблюдая за ней, Хидео узнал и о другой, не такой заметной ее стороне – Лили могла быть вспыльчивой и очень эмоциональной: такое ее поведение ярко проявлялось в напряженных беседах, и она часто вступала в споры. Лили могла закипеть, говоря о чем-нибудь неважном, могла прийти в настоящую ярость, если ее мнение ни во что не ставилось. Она была хороша в своем гневе. Даже бесподобна. Всего один человек за глаза называл ее истеричкой.

Хидео проводил девушку взглядом, не решаясь заговорить с ней. Быть стеснительным человеком очень опасно и неприятно – всегда остаешься в стороне и вообще жалеешь, что не сделал что-то, когда это было очень нужно.

На дороге дальше была развилка, одна сторона которой вела в сторону магазинов, кафешек и других развлечений, а вторая – в школу. Хидео медленно ехал на велике позади Лили, отчаянно надеясь на то, что она услышит шорох его шин о камни или обратит внимание на треск его велика, и эти звуки заставят ее обернуться и снова заговорить с ним, как когда-то давно.

Но девушка свернула налево, в сторону города, и Хидео застыл как вкопанный.

И почему Лили сейчас не в школе? Ее нечасто можно встретить там, но, судя по ее оценкам, не похоже, что она прогуливает. Или ему это только кажется?.. Раньше Хидео никогда не задумывался о том, что Лили может пропускать уроки, что ее отсутствие в школе может быть вызвано болезнью или какой-то другой причиной. И это его… встревожило.

Размышляя о девушке, Хидео задумчиво свернул направо, взял велосипед и почти сразу на максимальной скорости помчался навстречу освежающему ветру.

Перед глазами замелькали до боли знакомые места: то казавшиеся слишком холодными и чужими его сердцу, то наоборот, такими знакомыми и родными. Хидео готов был ехать здесь с закрытыми глазами, только бы не видеть их глупого обаяния, не замечать их сильного влияния на себя. От домов сквозило неприязнью, точно они были живыми людьми, и старые окна зданий как будто смотрели на него осуждающим, чуть замутненным взглядом.

Хидео проехал мимо дома своего хорошего друга Генджи и задумчиво посмотрел на обшарпанные стены. Тот, должно быть, уже в школе. Друг никогда не опаздывает в отличие от Мацумуры, и если вдруг что-то подобное случается, то зависит не от самого Генджи.

Вообще Генджи очень пунктуальный, точный, аккуратный человек. Его отец работает в полиции, и именно он привил сыну необходимую для их бешеного ритма жизни дисциплину, которая не раз выручала Генджи. Может, он и не был благодарен отцу за это, однако знал, что его участие в воспитании неоценимо.

Хидео так увлекся своими мыслями о Генджи, что совсем забыл, что все еще едет на велосипеде! Руль, которым он управлял, повело в сторону, и парень въехал прямо в забор. Не удержав равновесие, он свалился с велика. Стоило все-таки идти пешком сразу… На этой развалине все равно он бы далеко не уехал!

В момент падения (а может, раньше?) Хидео остро услышал громкий металлический звук, от которого в голове словно взорвалась бомба, окатив черепную коробку болью. Руки потянулись к вискам, чтобы удержать голову на месте. Хидео лежал, не решаясь открыть глаза: пока он держит их закрытыми, мира не существует, а значит, нет ничего страшного.

Лишь немного погодя Хидео начал прислушиваться к своим ощущениям.

Все тело нещадно саднило, он едва чувствовал через боль свои конечности. Попытался пошевелить пальцами на ногах, на руках. Выходило с трудом, но хорошо, что вообще выходило!

Он услышал, как кто-то идет рядом.

– Ты в порядке?

Нежный, тонкий голос, немного свистящий, но оттого еще более прелестный. До парня донесся цветочный запах парфюма, и на мгновение он решил, что это Лили и что она решила вернуться, чтобы пойти вместе с ним в школу. Хидео даже глаза открыл, но, к его удивлению, никакой Лили рядом не обнаружил.

Перед ним стояла незнакомая девушка – хотя, в ее лице было что-то, что вызывало у Хидео мимолетное узнавание, но точно сказать он не мог. Она была другой. Будто Хидео знал ее когда-то давно, в далеком детстве, но потом потерял из виду на долгие годы, а она за это время изменилась до неузнаваемости.

Девушка с первого же взгляда на нее поражала своей необычностью: короткие светлые волосы, едва достающие до плеч, небрежно убраны с лица заколками; неестественно большие карие с желтизной глаза, которые с беспокойством рассматривали Хидео и его многострадальный велосипед; и фигура – отпадная фигура, надо сказать! – чуть покачивалась из стороны в сторону, точно заигрывала с ним. Хидео принял это покачивание за головокружение, поэтому тряхнул головой, чтобы оно прошло, но в итоге сразу же и поплатился за свои активные действия – его виски пронзила дикая боль.

– Со мной все отлично, – прокряхтел он, вновь хватаясь за голову.

– Не похоже, – констатировала незнакомка.

Хидео потребовалось еще несколько секунд, чтобы в глазах перестало двоиться, а голова прекратила, наконец, совершать воображаемые кувырки. Он встал, покуда хватало сил, и стряхнул с колен грязь. Его слегка покачивало, но Хидео этого не замечал. Светловолосая девушка стояла по-прежнему рядом, смотрела на него так пристально, как не смотрел даже он на себя в зеркало – наверное, таким проникающим, глубоким взглядом смотрят врачи на опухоль пациента, пытаясь разгадать причины ее появления.

Ему стало неприятно, и он отшатнулся.

– Я рада, что с тобой все хорошо, – губы незнакомки чуть тронула улыбка – лишь на пару секунд, но потом девушка вновь нацепила на лицо маску дежурного внимания.

Хидео украдкой смотрел в ее карие глаза, которые все еще осматривали его тело. Он не решался взглянуть на девушку прямо, но не смотреть на нее не мог: она вызывала в нем сильное любопытство. Конечно, она немного пугала, но это лишь потому, что она подошла к Хидео, когда тот пребывал не в самом лучшем виде.

– Да, – растерявшись, сказал он, – я в полном порядке. И мой велосипед тоже.

Она бросила насмешливый взгляд на велосипед. Хидео даже не стал оборачиваться – он спиной чувствовал, что от его транспорта не осталось ни одной целой спицы.

– Не знала, что велосипеды так травмоопасны! – пробормотала незнакомка, улыбаясь.

– Я тоже, – ляпнул Хидео и тут же прикусил от досады губу.

Эта девушка просто пошутила! Почему он так сильно тупит?!

– Ты в школу? – спросила она.

Хидео кивнул. Ему не хотелось закапывать себя еще сильнее. Молчание тоже нельзя было назвать блестящей тактикой, но от него хотя бы вреда меньше, чем от длинного языка.

В школу? Она сказала: «В школу»? Хидео задумался, вглядываясь в белокурую незнакомку внимательнее. Странно, раньше он никогда не видел ее в этом районе. Более того, он никогда не видел ее в школе! Его нельзя было назвать проницательным, но такую заметную девушку он бы вряд ли пропустил.

Только теперь Хидео решился посмотреть на велосипед – да, он был в ужасном состоянии. Везти его назад было бы далеко, а вперед не было смысла. Пусть пока полежит здесь, Хидео заберет его на обратном пути.

Он вновь поравнялся с незнакомкой, ощущая на себе ее заинтересованные взгляды.

– Ты живешь в этом районе? – спросил Мацумура, чтобы не затягивать молчание.

– Не совсем, – уклончиво ответила она. – Просто здесь живет моя подруга, и я у нее иногда ночую.

– Я не видел тебя здесь раньше.

Девушка удивилась, и Хидео вдруг показалось, что она сделала это специально.

– Я просто выглядела немного иначе. Покрасила волосы.

– Ты смелая, однако!

– Скорее, отчаянная, – она деланно хихикнула. – По сто раз на дню из-за волос выслушиваю упреки учителей. Скоро выучу их наизусть.

Хидео поддержал ее смех, но в глубине души поймал себя на жалости к ней, ведь ей приходится оправдываться за то, какой хочет быть.

Они начали непринужденно болтать обо всем. Так Хидео узнал, что ее зовут Хамада Мичи и что семья у нее очень религиозная. Примерно раз в две недели она вместе с ними посещает храм богини Инари, где молится за благополучие и процветание своего рода. У девушки есть родная сестра и множество дальних родственников. Оказалось, именно многочисленная родня доказывает силу и мощь Инари.

Хидео было непривычно слушать живой, нестройный поток речи Мичи, где она сообщала немало подробностей и деталей из своей жизни. Хидео мало успел рассказать о себе, да и девушка всем своим поведением показывала, что это и не требовалось. Ей как будто не было интересно то, о чем думает Хидео и что у него происходит. А может, она просто хотела, чтобы ее кто-то выслушал?

Так, неспешно болтая, они вошли на территорию школы, и Мичи отстала, предупредив его о том, что должна кое-кого встретить. Хидео не стал оставаться с ней, – навязчивость с его стороны могла быть дурно истолкована.

Почему же он раньше ее никогда не видел? Конечно, первым делом его привлек ее яркий цвет волос, и если бы Мичи оставила свой натуральный цвет (она сказала, что он был каштановый), то ничем не выделялась бы среди остальных учениц. Вероятно, раньше Хидео ее не замечал именно по этой причине.

Он угрюмо и очень неохотно плелся к зданию школы, полностью погрузившись в мысли о новом знакомстве. Лишь у самого входа он обратил внимание на унылый школьный пейзаж.

Все вокруг изменилось. И школьный двор уже не выглядел так ухоженно, как несколько лет назад, когда директору пришло в голову привезти разные сорта всех возможных цветов, которые только могли прижиться в Японии. Тогда все вокруг приходили смотреть на ирисы, примулы, нарциссы, розы, гвоздики, тюльпаны и хризантемы. Теперь от тех посаженных цветов мало что осталось – многие виды и сорта так и не прижились, из-за чего пришлось возвращаться к прежнему однообразному саду. Повсюду теперь росли розы, хризантемы и тюльпаны.

Даже само здание школы обветшало, поблекло на фоне распускающейся зелени; у Хидео часто возникала мысль, что, чем старше он становится, тем грустнее делается в округе пейзаж.

В школе Хидео первым же делом переоделся и поспешил на урок. Он постоянно чертовски сильно опаздывал и ничего не мог поделать с этой проблемой. По ночам ему никак не удавалось уснуть, и часто он прибегал к снотворным, из-за которых потом не слышал будильник и вставал сильно позже. Хотя будильник выручал Хидео, ему все равно было трудно вовремя услышать его и встать прежде, чем он его отключит. Сколько бы он ни пытался себя перевоспитать и вставать пораньше, всегда все попытки заканчивались одинаково: он просто просыпал. С этим уже стоило просто смириться.

В коридоре перед классом Мацумура встретил своего друга Генджи, а тот стоял так, как будто специально его ждал.

– Ты что-то сегодня поздно, – заметил друг, бросая взгляд на часы.

– У меня сломался велосипед прямо возле твоего дома, – невесело усмехнулся Хидео, останавливаясь.

– Я всегда знал, что ты везунчик. Куда же ты его дел?

– Оставил там, где он сломался. На обратном пути заберу.

Они помолчали; мимо прошла девушка с выдающейся фигурой и Генджи, надо признать, не мог не проводить ее заинтересованным взглядом. Правда, взгляд этот не был похотливым, скорее, Генджи пытался оценить степень риска.

Прошедшая мимо ученица как будто натолкнула его на какую-то мысль.

– Слышал, что сегодня в новостях говорили? – выпалил Генджи после того, как девчонка скрылась за поворотом.

Хидео не смотрел новости, но это и не требовалось: Генджи всегда сам рассказывал ему обо всем, что происходит у них в префектуре.

– Ну, и что же? – спросил Хидео, смутно догадываясь о том, что собирается сказать друг.

– В нашем городе завелся маньяк. Представляешь?

Ну, конечно. Другие вещи просто не могут интересовать Генджи!

– И что в этом такого?

Хидео никогда не задумывался о преступности этого мира и своего города в частности. Какая ему разница, кто там кого режет, если он сам всегда соблюдает осторожность и остается в порядке?

– Он зарезал и обесчестил уже трех девушек, вот что! Сначала думали, что это просто убийца, но, как говорится, третий раз – уже закономерность. Так что происходящее в городе – не шутки!

Видя, что Хидео никак не реагирует (эмпатии ему было не занимать!), Генджи схватил друга за плечи и стал трясти, надеясь, что так информация лучше дойдет.

– Мацумура! – крикнул он. – Тебя совсем не волнует, что это могут быть наши одноклассники?!

Только теперь он задумался, хотя это было сложно после сильной тряски. Стал бы он паниковать и волноваться, если бы кто-то из его одноклассников умер? Ну, если только Лили – она и так не появляется в школе, кто знает, какими там вещами она занимается? Вдруг прямо сейчас она навлекает на себя беду?

У Хидео даже сердце сжалось от страха за нее. До этого момента его не заботила ее безопасность, хотя он и понимал, что, случись с ней что, он не смог бы этого пережить; но новость, которую рассказал Генджи, на самом деле ставила под угрозу не только Лили, но и каждую девушку, которая живет поблизости. Теперь ситуация уже не казалось такой безобидной.

Хидео вздрогнул; по школе прошлась волна мелодии, говорившей о том, что урок официально начался. Звонок, отрезвляющий голову, неприятно подействовал на Хидео – ему вдруг захотелось сбежать, и бежать так далеко, как только позволяют силы.

Они вошли в класс, и Хидео с неприязнью отметил, что учитель уже здесь – он мог бы отчитать их за опоздание, если бы не знал, что парни все это время стояли возле кабинета.

Хидео сел за стол, с напряжением в мышцах наблюдая, как учитель пишет новую тему на доске.

– Извините за опоздание! – громко воскликнула девушка, вдруг с разбегу влетая в класс.

Учитель дернулся и окинул ученицу строгим взглядом из-под узких бликующих очков. Хидео отвернулся от доски и стал рассматривать в окно школьный двор.

Он мимоходом бросил взгляд на деревья, которые только-только покрылись листвой; на них еще совсем недавно была россыпь кругловатых почек, а теперь пробудились вишневые белоснежные цветы и зеленые светлые листочки. Наконец-то просохли после дождя дорожки, которые побелели под лучами палящего солнца и стали похожи на мрамор. Трава на газоне только-только стала проклевываться, но ее густоты уже хватало на то, чтобы превратить некрасивую поляну грязно-черного цвета в симпатичный изумрудный оттенок.

Несмотря на видимые обновления, пейзаж давно наскучил. Каждый год одно и то же, за все время не поменялось ничего в этом однообразном движении жизни, словно все люди застряли во временной петле длиною в год. Даже почки, даже цветы, даже трава – все распускается, все растет, но одно образно и предсказуемо. Иной раз у Хидео даже дыхание перехватывало от осознания, что мир – такой, как он есть, то есть череда бесконечных повторов. И чтобы пройти дальше, ему нужно было раз за разом совершать определенный набор действий, и вся проблема в том, что он пока что не нашел этот набор. Не смог выполнить нужные действия для того, чтобы пройти дальше.

Поэтому он заперт здесь, в клетке сменяющихся времен года.

Хидео вновь кинул взгляд на ученицу, которую только что мягко отчитывал учитель, и невольно вздрогнул.

Мичи Хамада! Его новая знакомая!

И неужели она учится с ним в одном классе?

На протяжении всего урока Хидео подмывало спросить у Генджи, что он знает об этой девчонке. Друг ведь всегда обо всех все знает – он под подушкой хранит профайлы на весь класс, и если Хидео захочет, то сможет воспользоваться этими данными. Но действительно ли он готов лезть в это только для того, чтобы узнать о Хамаде информацию, которую она сама с радостью ему предоставила?

Хидео сидел как на иголках. Когда через спасительные четверть часа прозвучал звонок, Мацумура ошалело вскочил и собрался уже было схватить Генджи под руку для разговора, но наткнулся взглядом на учителя.

Он смотрел так пристально, что у Хидео перехватило дыхание. Чего хочет от него этот человек? Неужели он заметил, что его ученик весь урок витал где-то в облаках, и теперь хочет отчитать его за это? Или, быть может, проверить?

Хидео весь внутренне сжался, ожидая нападения.

– Вижу, вам не терпится сходить в библиотеку за дополнительной литературой, – проговорил учитель ровно, без всякого намека на принудительность.

Как же его звали?

– Э-э-э, с-сэнсэй, я не могу, мне надо срочно в туалет, – пробормотал Хидео, вскакивая.

– Тогда книги занесете после. Я полагаюсь на вас, правда. Мне нужна история развития алхимии.

Мацумура было удивился, но после этих слов кивнул. Он вспомнил, что сэнсэй ведет уроки истории, и за время урока успевает войти в раж, отчего ученикам приходится учить вдвое больше положенного. Очевидно, история развития алхимии нужна ему для того, чтобы объяснить даосские практики на примере древних верований в бессмертную жизнь.

Хидео все же смутно надеялся, что коснутся они этого лишь вскользь – лезть в даосизм ему совсем не хотелось.

Он поплелся к двери, а сзади раздался тихий шепот:

– Меня зовут Сузу.

Мацумура замер от неожиданности, но буквально на секунду, после чего сразу же продолжил путь, захлопнув дверь за собой.

Лили: судьбоносная встреча

Лили уже с самого утра была не в духе, но после слов мамы разозлилась еще больше – та вновь настоятельно просила ее зайти к бабушке, чтобы забрать тостер, которым она не пользовалась. Мама всегда была такой дотошной – сначала купит какую-нибудь безделушку в подарок, а после этот подарок забирает себе. Сама она говорила о том, что это отнюдь не дотошность, а просто практичность – таким образом мама убивает двух зайцев одним ударом: дарит подарок, который впоследствии возвращается к ней.

Но тем не менее Лили приходила в бешенство каждый раз, когда мать посылала ее проведать бабулю. Это же пытка! Как только Лили переступит порог скромненькой квартиры, бабушка тут же набросится на нее с возгласами и причитаниями – вот, дескать, посмотри, до чего довела бабулю городская жизнь! Все видят, что бабушке некомфортно жить посреди суеты, тесноты и загрязненного воздуха, но что делать? Пока родители Лили не найдут жилья получше, бабушке придется ютиться в этой крохотной квартирке. Если бы у Лили не была такая большая семья (с мамой и папой они составляли квартет), они бы охотно поменялись с бабулей местами, отдав предпочтение городу и его быстротечному движению, а не пригороду с частными домиками и спокойным ритмом.

Зная бабушку, девушка решила, что нет смысла идти к ней после школы – она начнет так много говорить, что Лили придется возвращаться домой затемно. Лучше вовсе пропустить школу, чтобы заранее выслушать поток бабушкиных речей, а после благополучно вернуться домой.

План все равно не вызывал у Лили восторга. Выходя из дома со своей обычной хмурой миной, Лили вдруг краем глаза заметила фигуру соседа – его имя совсем выветрилось у нее из головы. Она помнила всех одноклассников, потому что многие среди них были ее друзьями, но соседа помнила плохо. С ним всегда таскается его дружок, у которого вместо настоящего имени – какой-то странный псевдоним, отсылающий то ли к известной визуальной новелле, то ли к повести Мурасаки Сикибу. Хотя что первое, что второе не столько отражает внутренний мир этого дружка, сколько убивает в нем всякую индивидуальность.

Почему-то она запомнила его напряженный, стальной взгляд – таким взглядом можно бабочек прикалывать вместо булавок. Даже сейчас, когда Лили вспоминает его, ей делается не по себе – не то чтобы она часто его вспоминает, скорее просто… иногда этот взгляд встает перед внутренним взором, отчего у Лили нутро сворачивается в комок. Не хотела бы она становиться поперек дороги этому человеку. У него взгляд волчий, злой, задумчивый, а это самое страшное.

Свернув в сторону города, Лили поспешила затеряться среди прохожих, спешащих на работу и учебу – ей было не очень комфортно среди шума и сутолоки, хотя только благодаря толпе она по-настоящему ощущала текущую в мире жизнь. Движение будто пробуждало ее сонное сознание, заставляло действовать, входить в ритм вместе со всеми – это был своеобразный стадный инстинкт, которому Лили невольно подчинялась. Единственный инстинкт, который она не смогла бы в себе побороть.

Ее внимание привлек котенок, перебегающий дорогу. Лили задумчиво посмотрела ему вслед, с досадой отмечая про себя, что бездомные животные в их префектуре по-прежнему являются проблемой. Конечно, их гораздо меньше по сравнению с прошлым годом, и встретить бесхозного зверька можно довольно редко, но каждый такой раз заставлял Лили внутренне содрогаться от осознания, что у кого-то может не быть дома.

Она и сама себя ощущала бесхозной – в жилах отца течет испанская кровь, и его женитьба, а впоследствии и остановка в Японии, относится к чудесным и одному из самых невероятных событий в жизни. Мама, хоть и является чистокровной японкой, родившейся и выросшей здесь, давно лелеет мечту переехать в какую-нибудь экзотическую страну, где людей мало, а климат теплый. Это не давало Лили покоя на протяжении нескольких лет. Она старательно отгоняла навязчивые мысли о переезде, но родители, для которых путешествия всегда оставались естественной потребностью, с ума сходили от тоски по ним и однообразия. Они обязательно куда-нибудь бы съездили, если бы у них не было балласта в виде младшего сынишки… А оставить его с Лили они не могли. Отсюда и возникала тоска – щемящая, гнетущая, убийственная.

Глубоко задумавшись, Лили не сразу сообразила, что ее кто-то окликнул. Она резко обернулась, ища глазами того, кто мог бы ее позвать. Поначалу ей вовсе показалось, что звали совсем не ее, но повторный звук заставил Лили вновь замереть и завертеть головой.

Сначала она не узнала в этом пожилом джентельмене никого из своих знакомых, но когда он подошел ближе, она обомлела от ужаса – это был Токутаро-сэнсэй, их учитель по химии. Лили собиралась осторожно улизнуть, чтобы не оправдываться перед сэнсэем, но он нагнал ее так быстро, что она ничего не успела предпринять.

– Рокэ-сан, – отозвался учитель, заглядывая Лили в глаза, – вы разве не в школу?

– Нет, – пискнула она. – Бабушка приболела. Несу ей лекарства.

Для наглядности она показала на свою сумку, которая, правда, была пуста.

Токутаро-сэнсэй коротко кивнул, хотя по его лицу нельзя было сказать, поверил ли он ей, или просто притворился, что поверил. Как учитель, он был довольно строг, и Лили, несмотря на пересуды и сплетни, отказывалась верить в то, что этот человек в обыденной жизни совершенно безобиден. Даже если это так, сейчас Лили все-таки была его ученицей, и это обстоятельство сильно ее пугало.

Не потащит же он ее в школу за руку, в самом деле!

И он не собирался ее тащить. Он лишь улыбнулся, наигранно пригрозив Лили пальцем, на котором мелькнуло внушительное кольцо с зеленым камнем:

– Жду вас завтра на занятиях, Рокэ-сан. Хочу предложить вам написать одну работу в соавторстве с вашим одноклассником. Мы можем обговорить завтра детали, хорошо?

– Да. Да, сэнсэй, хорошо.

У Лили даже голова разболелась от энергичных кивков.

Лишь потом она осознала, что учитель предложил написать ей работу! Да она так испугалась его внезапного появления, что даже не спросила, кто будет ее соавтором. Да и важно ли это? Он дал ей шанс проявить себя! Она всегда завидовала тем, кто помимо учебной деятельности берет на себя дополнительную нагрузку – таких учеников поначалу было жаль, зато потом их успехи приносили плоды.

И Лили также хотела, правда, никак не могла решиться. А тут – предложение! Вот это удача.

Бабушка встретила ее в своей обычной манере – прямо с порога принялась причитать о том, как плохо жить в многоквартирном доме, где из всех развлечений только четыре голых стены. А ведь ей так хотелось разбить садик, чтобы вырастить кроваво-красные розы! Она готова была даже за кактусами ухаживать на подоконнике, если бы семья Лили позаботилась о том, чтобы снабдить старушку всем необходимым для садовода арсеналом. Мама просто не хотела разводить грязь – почва и земля ее раздражала, от пыли она приходила в бешенство, любое пятнышко на одежде превращалось в катастрофу. Удивительно, что ее мизофобия не развилась до того, чтобы заставлять мыть руки перед каждым рукопожатием (и после него – тоже)! Лили временами подмывало испачкаться так, чтобы маму хватил удар. Интересно, она сразу выгонит Лили из дома или сначала как следует отчитает?..

– Бабушка, – Лили вдруг вклинилась в монолог старухи, оборвав ее на полуслове, – я пришла забрать тостер, мама меня попросила его у тебя взять.

Это было вопиюще! Возмутительно! Лили ожидала, что сейчас бабушка встанет, как грозная фурия, и набросится на нее, сметая все препятствия на своем пути. Но бабушка лишь вскинула голову, оглядев внучку невидящим взглядом. Лили выжидающе смотрела на нее, мысленно приказывая бабушке отдать чертов тостер прямо сейчас и без лишних разговоров. Если так и будет, она сможет даже успеть прибежать в школу!

Но ничего подобного не случилось; бабушка вновь уткнулась взглядом в свои руки, которые как будто медленно перебирали невидимую ткань. Лили, сидя в кресле, разочарованно выдохнула и подтянула к себе ноги, обхватив колени руками.

Она здесь надолго.

– Маме твоей все на месте не сидится, да? – спросила вдруг бабушка, по-прежнему не глядя на Лили.

Та стушевалась. Она и раньше слышала, как бабушка говорит о матери в таком пренебрежительном тоне, но только теперь пренебрежение приобрело другой оттенок – осведомленности. Откуда бабушка знает о том, что мама хочет переехать?

– А откуда… – сорвался было вопрос с языка Лили, но бабушка резко ее перебила.

– Она же моя дочка! Я все о ней знаю. Я знаю ее намного лучше, чем она сама. Ты, наверное, думаешь, что я старая и глупая?

– Нет, – соврала Лили, не подумав.

– Так вот, я не глупая! С тех пор как у нее родился Одзи-чан, она дальше нашего городка вообще никуда не выбирается. А в ней ведь всегда жил дух настоящей путешественницы.

Лили сидела в страшном напряжении. Так всегда было, когда бабушка переключалась на ее семью. Почему-то каждое слово, произнесенное этой старухой, отдавалось в сердце ноющей болью. Словно она трогала ту самую область, где находилась открытая рана.

– Не создана Чоу для семьи, – вздохнула бабушка горько. – Думаю, если бы она не встретила Уго, то прожила бы спокойную, безмятежную жизнь одинокой путешественницы. Этот дурак околдовал ее, не иначе!

– Мама сама пыталась привлечь папу, – выдавила Лили, очень сконфуженная.

– Он слишком хитер для того, чтобы самому набрасываться на женщину, – ухмыльнулась бабушка. – Конечно, чего еще ожидать от человека, который за столько лет не умудрился запомнить дату ее рождения…

– Их встреча была судьбоносной! – вспылила вдруг Лили, будучи не в силах больше это слушать. – Мама была гордой и неприступной, и ее никто никогда не интересовал, пока она случайно не встретила папу! Это была любовь с первого взгляда!

– Да, их встреча была судьбоносной, но это не отменяет того факта, что ни к чему хорошему их это не привело. Не всякая судьбоносная встреча – к лучшему.

Они замолчали. Бабушка внешне выглядела спокойной, а вот Лили вся раскраснелась от едва сдерживаемого раздражения. Столько раз она говорила себе, что не будет отвечать бабушке на ее резкие суждения о семье, что достаточно просто проигнорировать, чтобы эта старуха замолчала, но нет! Она вновь полезла в драку! Теперь бабушка пожалуется маме – а уж та точно накажет дочку как следует.

– Вот увидишь, Лили-чан, – продолжала старушка после небольшой паузы, – этот брак долго не продержится. Я даже отсюда слышу, как он трещит по швам.

Она не права. Она не права. Она не права! Ну как можно судить об отношениях двух людей на расстоянии? Лили было глубоко наплевать на то, что бабушка считала себя осведомленной в их семейных делах (мама периодически созванивалась с ней, чтобы рассказать о последних новостях), и Лили считала, что ничто бабушке не дает права судить их. Она ведь совершенно ничего не знает! Даже если говорит, что знает.

– Да, бабушка, – покорно пробормотала Лили, опуская взгляд в пол. – Вы правы.

Ей стоило титанических усилий не продолжать спорить.

Хидео: старые тихие книги

– Вот дерьмо! – шепотом выругался Хидео и быстрым шагом пошел в библиотеку.

Там было тихо, как и всегда. Безмолвие и какая-то пустота, словно ничего, кроме мертвого дерева [книг] и гудящего звука [тишины], здесь больше нет. Одно это убивало в Хидео всякое присутствие духа. Он ведь был не из тех идиотов, которые часами просиживали в библиотеке, бесконечно листая и трогая старые пыльные книги. Ему вообще все это не нравилось, и пришел он только по просьбе учителя.

Хидео дернулся, когда прямо над его ухом невнятно пропела девушка:

– Чего-то хотели?

«Да, свалить отсюда», – чуть было не ляпнул он, но прикрыл рот рукой.

Вместо этого торопливо выдал:

– Я ищу книгу… История развития алхимии.

По лицу девушки стало ясно: он не первый, кто просит эту книгу. Она ничего не сказала, но Хидео почувствовал, что она поняла, кто именно попросил Хидео взять эту книгу. Ему хотелось разуверить ее, хотя разуверять было не в чем.

– О, идите прямо до четвертого стеллажа и сверните направо, – пропела девушка. – Там у нас различные книги по истории, эссе о династиях, есть пару книг об истории развития наук: географии, биологии, математики, современной химии и многое другое. Алхимия там тоже есть.

– Спасибо.

Мацумура нетвердо зашагал мимо книг, мельком рассматривая цвет корешков и охватывая взглядом надписи на них. Здесь были и новые экземпляры в симпатичных цветных обложках, но подавляющее большинство книг все же имело строгий черно-сизо-белый окрас. Сплошное однообразие.

Вот нужный стеллаж. Книги здесь были явно старые, потрепанные временем; на некоторых не было корешков и обложек. Складывалось ощущение, что если хотя бы мизинцем дотронуться до этих книг, то все они друг за другом, как цепочка из домино, тут же рассыплются и обратятся в пыль.

Хидео пошарил взглядом по лежащим книгам, но нужной до сих пор не нашел. Его пальцы, тонкие и короткие, быстро перебирали корешки, листали страницы, искали титульные листы, дабы увидеть заветное название.

Ему досаждало то обстоятельство, что он во время перерыва между уроками вместо того, чтобы говорить с Генджи, выполняет ненужное поручение учителя. Почему он сам не мог сходить за учебником, раз он так сильно был ему необходим?

За стеллажом, который стоял позади, Хидео услышал тихие шаги. Человек не шел – крался. Медленно, едва касаясь носками пола, человек приближался к стеллажу, за которым стоял Хидео. Наверное, кто-то тоже пришел сюда по поручению. Просто так в школьную библиотеку никто не ходит. Библиотека на то и библиотека, чтобы посылать в нее таких простачков, как Хидео.

Он продолжил перебирать стопки полуразрушенных книг, откидывая историю Японии и, в частности, «Двадцать четыре истории», из которых он знал только пару событий из записей о трех Царствах – это были все его отрывочные знания после изнурительных уроков Сузу-сэнсэя.

Школьная программа никогда особенно глубоко не изучала историю Японии, ссылаясь на то, что первое упоминание было в династийных историях, составленных людьми Китая. Хидео тоже особенно не вникал в суть истории, довольствуясь тем, что знал с рождения: в Йосиногари находится великолепной красоты памятник жившей в период Троецарствия правительницы Японии – Химико. Будучи маленьким, Хидео приезжал с родителями в это поселение, чтобы посетить памятник. Родители, помнил он, рассказали ему множество историй и легенд, связанных с правлением Химико, и все они, даже самые абсурдные, производили на Хидео неизгладимое впечатление. Но сильнее всего его поразил памятник – Химико, такая красивая и статная, стоит на пьедестале и рукой указывает в сторону, словно приказывает: иди! Иди и не оглядывайся!

Золото ее одежд по-прежнему видится Хидео во снах.

– Добрый день, человек с велосипедом, – произнес тот самый мелодичный голос по ту сторону стеллажа.

Этот голос чертовски похож на голос Лили. Хидео вздрогнул и обернулся в поисках источника звука. Он надеялся услышать Лили, но, к своему разочарованию, вспомнил, что уже слышал этот голос сегодня утром.

– Добрый, – кивнул он, разглядывая девушку сквозь полку.

Он, конечно же, ее не видел. Их разделяли стопки книг и деревянный пласт, стеной возвышающийся над ними.

– Неожиданно встретить тебя в библиотеке, не находишь? – она говорила язвительно, но все так же мягко и тихо, будто никакого оскорбительного смысла в свой вопрос не вкладывала.

– Да уж. Я тоже не ожидал встретить тут тебя.

И это была правда; Хидео всегда казалось, что эта библиотека – последнее место, куда приходят люди и, чтобы встретить здесь кого-то, да еще и своего одноклассника, нужно просидеть здесь несколько месяцев безвылазно, пока очередной учитель не пошлет очередного ученика за очередной книгой.

На пару секунд его обеспокоил вопрос, как же эта девушка его узнала через деревянный стеллаж, раз так легко с ним заговорила? Ее он узнал по голосу, но он ведь ничего не говорил, когда она подходила! Она что, видела, как он сюда зашел?

Может быть, она специально пришла за ним?

– Ты что-то ищешь? – спросила Хамада.

Ее голос с каждой сказанной репликой становился все мягче и мягче – Хидео не заметил, как ее вопрос, уже поглотивший его возмущение, заставил его тихо ответить:

– История развития алхимии. Учитель истории попросил меня взять ее. Но я понятия не имею, какая именно книга ему нужна.

– Тебе помочь? – послышался смешок.

– Нет.

Движение прекратилось. Хидео, погрузившись в собственные мысли, вновь принялся отыскивать нужный ему учебник. Смотреть на голые книги – отвратительно, ужасно, мерзко. И у кого хватает ума отрывать обложки у книг? «Обложка не главное», – скажут они. Но что, если вам самим оторвать кожу и оставить вас в одних мышцах и сухожилиях? Неужели кожа – не главное в человеке?

Мацумура отогнал наваждение и все-таки дотронулся до первой попавшейся книги. Она шуршала и скатывалась в микроскопические комочки под его пальцами. Вот оно, то самое противное ощущение.

Он бережно взял томик в руки и повертел. Надпись частично стерлась с корешка, но что-то еще можно было разобрать.

Меэ

«Дневник снов».

«Что он здесь делает?» – удивился Хидео, пролистывая книгу.

У его мамы была такая. У нее вообще очень много подобных сонников, дневников сновидений, толкователей снов. Когда-то давно она очень восприимчиво относилась ко всяким предсказаниям, гаданиям, толкованиям. Ее комната была пропитана ароматом ладана, сандала, мирры и прочего.

Он вспомнил, что регулярно видел ее за прочтением гороскопа и сонника Миллера.

«И что же интересного она находила в нем?» – задавался вопросом Хидео, мельком рассматривая исписанные страницы дневника.

Открыл первую попавшуюся страницу, прошелся по ней скептическим взглядом.

«Череп целовать – тоска по умершим».

Хидео нахмурился, прочел остальной ряд похожих слов и, не найдя там больше ничего привлекательного, положил книгу на место.

На пальцах все еще оставалось ощущение старости и зыбкости.

– Мне все-таки нужна помощь, – подал голос он. – Дело в том, что все эти книги – абсолютно на одно лицо. Нет никаких опознавательных знаков или надписей, по которым сразу бы стало понятно, что это за книга. Если я буду брать каждую в руки…

«Мои пальцы сгниют от старости», – хотел добавить он, но передумал.

– … я не успею на урок.

– Я уже иду, – отозвалась Мичи.

Она что, все это время стояла по ту сторону стеллажа и ждала его ответа?

Мгновение, и она оказалась подле него. Ее цепкий взгляд пристально осматривал этих книжных «инвалидов», и она первым же делом легко вытащила Хидео нужную книгу.

Мичи торжественно вручила томик ему в ладони. Тактильно он отметил, что у нее очень нежные руки. А еще у книги все-таки был кусок обложки.

Это действительно была та книга!

Мацумура с удивлением стал вертеть том в руках, с ужасом отмечая про себя, как пристально Мичи смотрит на его реакцию. Будто боится пропустить малейшую деталь.

– Ты что же, работаешь в этой библиотеке, раз вот так с ходу все находишь? – удивленно спросил Хидео, пролистывая книгу.

– Нет. Просто учитель по истории частенько посылает меня за книгами по истории. А они все здесь, – она указала на стеллаж, перед которым они стояли.

С виду книги были на одно лицо, но при внимательном осмотре можно было заметить, что в коллекции собрана самая разношерстная литература. От Араи Хакусэки до Фукудзавы Юкити, от восемнадцатого века до настоящего времени.

Большинство литературы было об истории Японии, но попадались и очень интересные экземпляры. Например, «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня – этот роман Хидео считал сложным, почти нечитаемым текстом, напоминающим откровенный бред.

Он его не читал, просто видел отрывки, из которых мало что не понял. Намного более понятными были романы Харуки Мураками – пожалуй, это единственный автор, которого Хидео мог выносить. Прочитав несколько лет назад знаменитый «Норвежский лес», Хидео остался под глубоким впечатлением. Лишь теперь при воспоминании о книге Хидео снова чувствовал смутные облака тумана вокруг себя, предвкушение постепенной сладости, иногда на него нападала дрема – почему бы и нет? – но в итоге он вновь просыпался и вновь бродил по туманному норвежскому лесу.

Понравилась ему эта книга, в общем. А вот «Исповедь маски» Мисимы не впечатлила – Хидео захлопнул книгу с мыслью, что больше никогда ее не откроет, и отложил в сторону до лучших времен.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарил девушку Хидео.

Она улыбнулась, и улыбка ее впервые придала лицу милое очарование. Хамада собралась уходить и немного помедлила, проходя возле него, но Мацумура мгновенно схватил ее за руку, выпалив:

– Постой. Почему ты здесь?

– Пришла по глупому поручению. Как и ты.

От удивления он выронил ее руку и засмущался.

– Мне пора, – спокойно сказала она, мягко высвобождая ладонь из его хватки. – Еще увидимся, Хидео.

– Пока, – ответил он, не смея поднять взгляд.

Он так долго и напряженно смотрел ей вслед, что не сразу заметил, что она назвала его по имени.

Растерялся, точно маленькая, глупая девчонка. И что она нашла в нем? Какой потайной карман его души ее тронул? Почему она увязалась за ним, как собачка? Или она готова идти за кем угодно? И все же, несмотря на то, что она пытается хоть как-то улыбаться, у нее не выходит это сделать по-настоящему, искренне. Почему?

В ней как будто поселился огонек, который то вспыхивает, то угасает. Можно предположить, что этот огонь скоро совсем потухнет и остынет в золе. И совсем не ясно, почему он все еще не погас… Она ли поддерживает этот огонь?

Мичи похожа на маленький, бушующий в море маятник. Показывает путь блуждающим и терпящим бедствие кораблям, но сама уже много-много лет страдает от бесконечного блуждания во тьме. Она сама блуждает как огонек – и не находит выхода.

Генджи: пропавший мальчик

– А, вот вы где, – отозвался Токутаро-сэнсэй. – А я вас везде ищу.

Генджи почтительно кивнул учителю и прошел за ним в кабинет. У них сегодня не было уроков химии, поэтому Генджи даже предположить не мог того, что Токутаро-сэнсэй позовет его к себе. Видимо, у него было какое-то срочное дело.

В кабинете пахло горелым; вероятно, на прошлом уроке учитель проводил какие-то опыты с огнем. Хотел бы Генджи на это посмотреть – когда он был помладше, опыты сэнсэя производили на него неизгладимое впечатление. Было такое чувство, как будто учитель – великий фокусник, который может окрасить жидкость в любой цвет, заставить ее забурлить или задымиться. Сейчас особых восторгов демонстрируемые опыты не вызывали – теперь, когда Генджи знает о множестве производимых реакций, он может легко предугадать исход любого опыта.

Учитель молчал, он даже не смотрел на Генджи, лишь медленно перебирал бумаги на столе, да открывал ящики, в которых бумаги было еще больше.

– Вы чего-то хотели, сэнсэй? – спросил Генджи, не выдержав.

Он еще планировал пообедать с Мацумурой, но, судя по всему, учитель решил занять его на весь перерыв. В какой-то момент Генджи самому нестерпимо захотелось помочь ему отыскать ту самую бумажку, ради которой он его позвал.

– Да, – пробормотал Токутаро задумчиво, – незадача. Потерял объявление о конкурсе. Ничего, если я пришлю его вам на почту?

– Какое объявление? Какой конкурс?

У Генджи неприятно похолодело в желудке. Его время совершенно не рассчитано на дополнительную работу по химии, однако возразить он не мог – лицо сэнсэя говорило о непоколебимости решения. Даже если бы Генджи и вступил в перепалку, ему не удалось бы отвертеться.

– Я хотел предложить вам с вашей одноклассницей написать работу в соавторстве на конкурс. Вы мои лучшие ученики, и такое я могу доверить только вам одним.

– Отказаться, я так понимаю, не выйдет? – спросил Генджи серьезно.

– От этого конкурса зависит престиж нашей школы, – заметил Токутаро-сэнсэй. – Вы, конечно, можете отказаться, но вряд ли вам придется это по душе. Ваша одноклассница, к тому же, уже согласилась.

Генджи лихорадочно соображал. Он-то надеялся все свободное время посвятить искоренению преступности, в частности поимке маньяка, но теперь об этом можно было забыть – работа на конкурс вытянет из него не только все силы, но и душу.

– И с кем я ее буду писать? – без особого интереса спросил Генджи, складывая руки на груди.

В такие моменты он жалел о том, что хорошо учится. На отличников возлагают слишком большие надежды, но они этого не стоят. Это взаимное мучение.

– Лили Рокэ.

Учитель продолжал рыться в бумагах. Генджи, наблюдавший за ним, нахмурился. Рокэ-сан? Серьезно? А он мог найти ему соавтора еще глупее? Странный выбор для человека, который надеется повысить престиж школы за счет этого конкурса. Он, кажется, сказал, что она тоже «лучший ученик»?..

Генджи едва сдержался, чтобы не расхохотаться – ему ни разу не доводилось видеть, что Рокэ делает какие-то успехи в учебной деятельности. Она, конечно, смышленая, подхватывает на лету, но ее часто не бывает в школе, а еще она настоящая истеричка! Да такие, как Лили, обычно ничего существенного не делают в жизни, они лишь бездумно потребляют то, что придумали за них другие.

Скорее всего, Рокэ сядет ему на шею и свалит всю важную работу на него. А рядом подпишет свое имя.

Такое дурацкое имя!

– Вы уверены, что стоит доверять такой важный проект Рокэ-сан? – рискнул спросить Генджи. – Она довольно редко появляется в школе…

Губы учителя тронула ехидная улыбка.

– Не переживайте, – сказал он, – она станет ходить, как только поймет, какой шанс ей выпал.

Генджи не поверил – он хоть и мало знал Рокэ, однако помнил, что один такой совместный проект уже был загублен по ее вине. Тогда она была в паре не с ним, а с другим парнем, тоже очень умным… Как же его звали?

Генджи из спортивного интереса соревновался с этим парнем за звание лучшего ученика, вот только, парня давно уже никто не видел…

– А Мамору? – вдруг выпалил Генджи и сам же смутился резкого тона. – Мамору Горо, мальчик из параллельного класса? Почему бы не взять его в соавторы?

Токутаро-сэнсэй, не перестававший все это время искать злополучное объявление, внезапно вскинул голову и вонзил острый, пробирающий до костей взгляд в Генджи. Тот невольно отпрянул, взбудораженный таким резким движением.

– Мамору Горо? – задумчиво эхом отозвался учитель, как будто прокручивал в уме всех, кто мог бы носить это имя. – Его уже давно нет.

– Нет? – ужаснулся Генджи.

На секунду у него оборвалось все внутри – неужели тот мальчик, которого Генджи практически ненавидел из-за успехов в учебе, умер? И почему он ничего об этом не знал?

Взгляд старика продолжал сверлить в нем дыру.

– Нет, – повторил Токутаро. – Он перевелся в школу Оги.

У Генджи отлегло от сердца – значит, Мамору теперь учится в соседнем городе. Это хорошо, ведь теперь он не будет докучать Генджи своим занудством. Уж в этом-то Генджи теперь занимает первое место!

– И… как давно?

– Около трех месяцев назад. Я не знаю подробностей, уж извините.

Токутаро бросил поиск бумаги, вместо этого он теперь вовсю пялился на Генджи, пытаясь вычислить, что тот обо всем этом думает. А Генджи думал о многом – мысли о Мамору вытеснили его раздражение, вызванное конкурсным проектом и глупой напарницей. В голове не укладывалось, как он мог не замечать отсутствие своего главного конкурента и врага на протяжении трех месяцев?! Наверняка одноклассники Горо устраивали ему что-то вроде проводов – и неужели Генджи даже краем уха не слышал о вечеринке в честь Мамору?

Эта новость подкосила его, а радость, которую Генджи должен был ощущать от внезапного устранения соперника, отошла куда-то на второй план. Ему необходимо было во всем разобраться.

Надо же, и ведь Генджи даже не вспоминал о Мамору все это время! За последний год Мамору никак не проявлял себя в интеллектуальном плане, и Генджи забыл о нем, как о проблеме, которая рассосалась сама собой. И теперь, когда он был ему так нужен, Генджи узнает, что он переехал! Да не куда-нибудь – в соседний город! Такему хотелось сбежать отсюда.

Как будто его что-то тревожило.

– Вот что, – сказал сэнсэй, прерывая цепочку лихорадочных мыслей Генджи, – приходите завтра, мы обсудим с вами детали проекта и тему. Я хочу, чтобы вы подумали над суперкислотами – возможно, из этой темы удастся что-нибудь выжать. Хорошего дня!

Генджи рассеянно поблагодарил Токутаро-сэнсэя и вышел, растерянный и ошеломленный.

Не было и речи о том, чтобы идти на обед к Мацумуре – сейчас Генджи занимало лишь одно: нужно было срочно найти кого-то, кто хорошо общался с Мамору.

Генджи помнил, что у Горо был друг, причем очень близкий – они всегда ходили вместе, всегда шутили друг над другом и поддерживали в трудные минуты. Об этой дружбе ходило много толков – неужели они никогда не ссорятся? Неужели не устают от общества друг друга?

Араи Рио нашелся почти тут же – сидя в коридоре на подоконнике, он премило общался с девушкой, имя которой Генджи вспомнить не мог. Она была из другого класса, и все, что он о ней знал, могло уместиться на обрывке листа размером с ладонь. Она хорошо поет, часто выступает на творческих вечерах и участвует во всевозможных конкурсах; пристально следит за фигурой, не позволяя формам быть пышнее нужного; она стабильно стрижется, из-за чего кажется, что ее черные прямые до плеч волосы никогда не растут. В профайле Генджи было что-то еще, но сейчас он не мог вспомнить, что именно.

Да это и не важно было.

– Араи-сан!

Названный обернулся, скользнув ленивым взглядом по лицу Генджи. Было видно, что парень его узнал, вот только попытался притвориться, что понятия не имеет, кто перед ним.

– Мы знакомы? – отозвался Араи, чуть сощурившись.

– Да! То есть, лично – нет, но ты точно меня знаешь.

– Знаю? – брови собеседника наигранно поползли вверх. – Нет, ты ошибся.

– Полтора года назад я сделал твоего дружка в шахматы! Не прикидывайся, Араи!

При упоминании «дружка» Рио вмиг посерьезнел. Он бросил взгляд на стоящую рядом девушку, и она, будто приняв его безмолвный приказ, молча развернулась и ушла дальше по коридору. Генджи даже не взглянул ей вслед – все его внимание поглотил Рио.

– И зачем я понадобился самому Генджи? – спросил он нахально. – Хочешь и меня прилюдно унизить, как делал это с…

Вдруг Рио осекся, взглянув на Генджи снизу вверх. Напряжение между ними ощущалось все существеннее.

– …Мамору, – дополнил Генджи, хмурясь. – Меня интересует Мамору.

– А меня интересует, чтобы ты сходил к черту!

Генджи приблизился, нависая над Араи – тот задрал голову, по-прежнему с вызовом глядя на собеседника. Да, такого раскусить будет непросто, хотя бы потому, что они никогда не ладили.

– Мне нужен Мамору, – отчеканил Генджи, в его тоне слышалась явственная угроза.

– Его нет, – ответил Араи. – Уже давно нет.

– Он переехал в Оги?

– Так сказали его родители.

– То есть? Мамору не говорил тебе, что переезжает?

– Послушай, детектив, – Араи вздохнул, складывая руки на груди, – не лезь еще и в это. Хватит с нас того, что ты нос выше потолка задираешь.

– И ты не знал, что он переезжает? – Генджи продолжал гнуть свою линию.

– Я тебе не скажу.

– Значит, ты не знал. Ты обижаешься на него за это? Почему Мамору так внезапно уехал?

– Да что ты к нему прицепился?! Тебе что, существование Мамору покоя не дает? Он уехал, чтобы с твоей рожей больше не встречаться!

Генджи вдруг с размаху ударил ладонью по подоконнику. Араи никак не отреагировал, однако спеси поубавил.

– Хватит юлить! – зашипел Генджи. – Почему я только сегодня узнаю от учителя химии о том, что этот мелкий трус сбежал от меня в другой город?

– Глупый вопрос, детектив, – усмехнулся Араи. – Ты же ничего дальше своего носа не видишь.

– А тебе, смотрю, мой нос покоя не дает. Ответь по-нормальному, без обиняков – ты знаешь, что с Мамору? Вы поддерживаете связь? Поверь, я не собираюсь портить ему жизнь. Просто хочу убедиться, что с ним все в порядке.

– А зачем? – спросил Рио сдавленно. – Зачем тебе знать, в порядке ли он? Вы же как две голодные псины, вечно дрались за кусок мяса. Ну так радуйся! Кусок твой!

– Что случилось с Мамору?

– О, Господи, Генджи! – крикнул Араи, хватаясь за голову. – Я не знаю, понятно тебе? Я не знаю! Он мне не сказал, что уезжает. Он никому ничего не сказал! Мы две недели думали, что он болеет, так сказала его мать, потом через месяц я узнаю от учителей, что Мамору переехал в Оги. Это все! Я знаю не больше тебя. Теперь оставишь меня в покое, идиот ты несчастный?

Рио был на грани истерики. Быть может, Генджи перестарался, когда стал так сильно напирать на Араи-сана. Возможно, стоило бы остановиться и оставить все так, как было.

Но тогда Генджи не узнал бы от этого плута ничего, что успокоило бы его. А теперь все стало еще запутаннее!

– И вы не поддерживаете связь? – спросил Генджи холодно. – Ты что, даже не пытался ему позвонить или написать?

– Ты меня совсем за дурака держишь? Я пытался! Но Мамору сменил номер и в соцсети больше не заходит. Я не знаю, появится ли он вообще когда-нибудь!

– Не может быть такого, что он тебя не предупредил, – пробормотал Генджи. – Вы же не разлей вода были.

– Были, – вымученно отозвался Рио. – Да сплыли.

Больше Генджи ему не докучал. Его немного тяготило то, что для выяснения информации пришлось довести человека до истерики, но игра стоила свеч – теперь Генджи окончательно убедился в том, что Мамору не просто переехал.

Он исчез.

Хидео: поцелуй скорбящего к умершим

Хидео отдал книгу учителю, тот его скромно поблагодарил и пошел на обед в школьный сад, надеясь, что его никто не заметит среди одноклассников. Надеялся зря: неподалеку от того места, где он обычно любил коротать время за порцией риса или рыбы, сидела девушка, точнее, сидела та самая Мичи. Хидео был несколько разочарован сложившимися обстоятельствами. Какой бы милой она ни была, все в ней казалось ему подозрительным.

Он медленно, будто оттягивая момент, подошел к ней, а она сразу же подняла голову и испуганно затараторила:

– Ой, прости, я не думала, что ты здесь обедаешь, просто самой очень хотелось поесть, а места не было.

Она, продолжая виновато и пугливо разглядывать Хидео, с писком выдавила:

– Я не специально.

Хидео ухмыльнулся и сел с ней рядом.

– Я это уже понял.

Он ждал Генджи, но того и след простыл – он выбежал из класса, чтобы зайти в туалет, но потом ушел и оттуда, а вот куда направился, Хидео так и не выяснил. Из него плохой детектив, в отличие от Генджи – уж он-то давно бы все узнал о других!

За сегодняшний день они почти не разговаривали; Хидео бегал по поручениям учителя, то и дело натыкаясь на Хамаду, которая по пятам за ним ходила – это уже походило на неприятную закономерность.

Они сидели вдвоем и ели дзюкубэн, но вид у обоих был какой-то отчужденный. Мичи покусывала губы и мяла палочки в руках, пытаясь каким-то неведомым ей образом заставить руки перестать дрожать. Хидео тоже от этого соседства было не по себе, но он упрямо твердил про себя, что совершенно не сконфужен и ему просто непривычно сидеть с такой красивой девушкой.

– Сегодня милый выдался денек, – сказала она, заставив Хидео вздрогнуть.

Нет, это было слишком непривычно. Из ряда вон!

Хидео неопределенно кивнул и уставился куда-то мимо нее, не зная, что ответить. Ему хотелось, чтобы она ушла, чтобы не докучала своим голосом, своим лицом, самой собой, но сказать ей он этого не мог. Он стеснялся.

– Ох уж эти постоянные уроки, – начала она более уверенно, – я никогда ничего не успеваю, и это меня угнетает. Ты как, Хидео, в учебе?

Она явно пыталась нащупать точки соприкосновения, и от нелепости этих попыток Мацумуру скривил лицо. Он удивился сразу по двум причинам: девушка впервые спрашивала его о нелепом с таким интересом, и она вновь обратилась к нему по имени. Неужели она со всеми так странно общается?

Он уткнулся в свой обед и тихо ответил:

– А… я хорошо в учебе.

Ответ был еще глупее вопроса.

Хамада как будто не заметила своей ошибки.

Ее лицо стало непроницаемым, она отвернулась от Хидео, вновь стала нейтрально, без эмоций смотреть прямо перед собой. В такие моменты она становилась еще более ужасающей. Мацумура проследил за ее взглядом: напротив них раскинулся роскошный куст сиреневых флоксов, которые пока еще не распустились. Эта часть сада была обильно засажена цветами, и в душе Хидео расцветало ни с чем не сравнимое удовлетворение, когда он смотрел на эти цветы – это был его островок безопасности, здесь он чувствовал, что жизнь идет своим чередом и не стоит на месте. Рядом с сонными флоксами начали распускаться розовые пионы – удушливый Баррингтон Белл и прекрасный Гей Пари.

Учитель по литературе не раз ссылался на сорт японских пионов, потому что помимо пряного аромата и красивой расцветки эти цветы были артефактом истории, следом в камне, своеобразной исторической ценностью, которую нужно беречь и охранять. Наверное именно поэтому сорт такой дорогой и тщательно охраняемый.

Хидео помнил, как вся школа сажала эти цветы. Каждому хотелось внести свой вклад в общественную работу, а потому каждый стремился посадить как можно больше семян. Их тогда подарили школе в качестве пожертвования – теперь Баррингтон Белл являлся символом школы Сага. Если эти пионы и творили какую-то историю, то явно вот эту.

Правда, сейчас от них не было никакого толка.

Они хоть и успокаивали Хидео, однако в последнее время не привносили в его жизнь ничего нового и существенного. От их аромата – душного, сладкого, сильного – уже подташнивало.

И почему он до сих пор приходит сюда? Зачем по-прежнему смотрит на эти разноцветные кусты? Почему они раньше дарили ему спокойствие? И почему сейчас их цветение с такой болью отзывается в сердце?..

Цветы, цветы, цветы. Кругом сплошные цветы! Их запах тошнотворный и удушливый, и если раньше это было приятно, то сейчас вводило в беспамятство. От пионов теперь кружится голова, а флоксы так вообще с ума сводят, будто бы туда всыпали порцию яда.

Если бы люди могли убивать красиво, они бы делали это цветами.

А еще сама Мичи. В этом ворохе цветных пятен она слишком бледна и невзрачна. Бесцветная кукла, внутри которой, вероятно, не бьется сердце. Не чувствует, не дрожит, не дышит. Вероятно, его там нет вообще. Но еще вероятнее, оно мертво.

В этот момент она показалась ему настолько отвратительной, что он готов был задушить ее маленькое горло собственными руками, а затем с упоением слушать хрипы из ее раздавленной гортани, сопровождаемые кряхтением и конвульсиями.

Ее сердце пепел, пыль. И плоть. Мертвая.

Хидео помотал головой, отгоняя наваждение. Да, девчонка ему сразу не понравилась. Какая-то она фальшивая (и это не только потому, что у нее ненатуральный цвет волос). Но, несмотря на свое к ней отвращение, Хидео не собирался никуда отсюда уходить, а тем более – душить ее. Пока что.

– Знаешь, – вдруг проговорила она сдавленно, чувствуя, что нужно что-то сказать, – я всегда сидела здесь и рассматривала людей, которые ходили мимо туда-сюда – все такие разные, уникальные, неповторимые. И все же никто не привлекал меня так сильно, как ты. Я… я, правда, больше не хотела сюда приходить после того дня, когда ты пришел обедать первым. Но все-таки так не может продолжаться вечно, Мацумура-кун. Я хочу с тобой дружить, а не шарахаться от твоего появления и не подбирать слова с хирургической точностью, боясь обидеть или задеть тебя. Хочу свободы.

Она говорила спокойно, будто уже наизусть выучила эти слова.

Мичи вдруг резко подняла взгляд и метнула его в Хидео. Тот вздрогнул от неожиданности, но в последний момент выстоял и скрыл испуг, в глубине души сетуя на себя за то, что вот уже второй раз дергается в присутствии девчонки.

– Я… я польщен. Да, именно так, – проговорил он, пряча взгляд.

Все, на что его хватило.

Она просила свободы. Так иди: резвись, валяйся в траве, купайся в цветах, говори все, что тебе захочется, но, пожалуйста, оставь его в покое. Хидео пытался не смотреть на нее. Пугающее ощущение больно жгло кожу, въедаясь внутрь подобно червю, который зарывается в землю. Словно она… прятала свой взгляд – острый, проницательный, серьезный – внутри Хидео.

Ему прямо сейчас хотелось сбежать. Испариться. Исчезнуть. Лопнуть, как мыльный пузырь. Чтобы больше ничего, кроме крохотной частицы, не осталось. Стать воздухом. Стать землей. Да даже ее рисом, который она так жадно ест.

О чем он сейчас думает, черт возьми?

Это все цветы, их дурманящий сознание запах. Больше он тут обедать не будет.

Хидео продолжал молчать, боясь затронуть тему со свободой и прочей ерундой, о которой она говорила. Ему не хотелось смущать ее, ведь он прекрасно понимал: любое слово о том, что она сказала, сильно ее смутит.

Впрочем, она и не ждала ответа. Она знала, что его не последует.

Да и что бы он в такой ситуации ответил?

– Ну, я поела. Спасибо тебе за весело проведенное с тобой время, – она кивнула головой и не слишком низко поклонилась, будто очень спешила и издевалась над ним одновременно. – До встречи.

Он резко встал, тоже наспех поклонился и сказал:

– И-извини за такую реакцию… Ты всегда так обескураживаешь меня, что я просто не знаю, как реагировать.

Ответом ему послужила слабая улыбка, чуть тронувшая ее розовые губы.

Когда уроки закончились, Хидео поплелся домой, мрачно везя велосипед рядом. У его верного спутника лопнула шина и выкрутился руль. Он попробует починить это самостоятельно, но ему явно потребуется помощь отца, который сейчас в командировке. Ну, пару недель без велосипеда Хидео как-нибудь проживет.

По пути домой он вновь встретил Лили, она двигалась со скоростью света в противоположную от него сторону, в ее руках был телефон. Найти сил, чтобы поздороваться, он не смог. Какая ей вообще разница, какой по счету из ее поклонников с ней поздоровается? Всем она (особенно, когда чем-то отвлечена или занята) отвечает скромное и тихое: «Привет». На этом беседа, как правило, заканчивается, даже не успев начаться.

Про себя Хидео отметил, что за то время, пока он был в школе, Лили успела вернуться домой, и теперь вновь куда-то шла. Какие могут быть дела у самой красивой девочки в его классе?

С тяжестью на сердце Хидео признал: мальчики. Уж кому-кому, а Лили точно не до него. Она слишком красива, чтобы обращать внимание на Хидео.

Придя домой, он первым же делом уставился в свой сотовый.

Ноль сообщений. Ноль звонков. Ноль писем. Все, как обычно.

Только после этого он встал и переоделся. Задел ногой книгу и чуть не повалился на стол; потом вляпался в какую-то странную жидкость, разлитую на столе; запутался в собственной футболке! И все ради того, чтобы просто добрести до шкафа. «Здесь надо убраться», – мрачно подумал он и стал собирать книги. Вечер все равно пройдет впустую, так почему бы сегодня не разгрести этот хлам?

И хоть книги его были все в пыли и выглядели осиротевшими, они не были похожи на тех инвалидов в школе. Книги его и только его. Здесь не было истории развития наук или о рассвете в Японии. Исключительно фантастика, философия и драматургия.

Иногда попадались цветные томики ранобэ, моногатари, мобильной литературы. Последнее Хидео читал крайне редко и только в моменты скуки, когда не хочется ничего.

Книги его всегда были раскиданы по комнате, спрятаны в различных углах, под кроватью, на столе, за тумбой, в шкафу – в общем, везде, где только можно оставить книги.

Хидео охотно коллекционировал мангу. Это была единственная литература, которую он мог читать днями напролет. Для манги на его немногочисленных полках находилось пару-тройку ячеек, где одна к одной стояли похожие друг на друга глянцевые томики.

Зажав стопку книг в руках, Хидео обратил внимание на свою коллекцию. Место на полках стремительно заканчивалось, а желание покупать еще все равно было – вряд ли это желание когда-нибудь исчезнет. Манга захватывала Хидео моментально, ему хватало одной главы для того, чтобы влюбиться в рисовку, в стиль повествования, в героев. Однажды он читал весь день и всю ночь, не прерываясь на сон и еду, пока не закончил читать – выдуманный мир захватил его целиком, без остатка.

Глядя на красивые полки, он вспоминал и неприятную сторону своего коллекционирования: мать. Она относилась к манге негативно, хотя и позволяла Хидео покупать ее. Одна серия почему-то особенно ее бесила – натыкаясь на книги, мама грозно отчитывала Хидео за беспорядок, потом проходилась по его вкусам, критикуя их и не одобряя. Это вылилось в трагедию.

Он вспомнил, как его мать сожгла двадцать три драгоценных тома его любимой серии. Сгребла книги в кучу и оттащила за дом, где облила их бензином, чтобы потом поджечь. Хидео тогда только-только пришел со школы.

Это было отвратительное зрелище.

Дома он не обнаружил ни своей манги, ни матери, а потом, взглянув в окно, заметил, как догорают остатки его книг.

Он помнил только этот момент, но помнил так отчетливо, что каждый раз сердце схватывал спазм, мутнел рассудок, а глаза застилала пелена слез.

Он помнил, что потом матери пришлось вызывать скорую, а весь следующий год она проходила терапию и постоянно обследовалась. Да, это точно было психическое расстройство, его мать страдала от обсессии – синдрома навязчивых мыслей, которые она иногда пыталась игнорировать. И вот во что это вылилось. До сих пор мысли об этом эпизоде причиняли боль. В сердце навечно поселился страх за свою и за ее жизнь.

После книжек он принялся собирать остальной мусор: пакеты, банки, тарелки, кружки и бумажки. Все это валялось в его комнате по меньшей мере месяц, и он до сих пор не удосужился выбросить этот хлам.

Телефон запищал, да еще так противно, что Хидео поежился: он понятия не имел, что его телефон может издавать такие звуки. В Микси пришло сообщение. Генджи спросил, как поживает велосипед Хидео. Ну, неплохо поживает. Придется чинить, а чтобы это сделать, нужно дождаться выходных. Следом пришло еще одно сообщение:

«Ради Бога прости. Я, правда, не хотела говорить эту чушь тогда, когда мы сидели в цветах. Мичи».

Вот тут Хидео насторожился. Откуда эта девица знает его номер? И, что еще интереснее – почему она решила начать с ним знакомство именно сейчас? Какие на это были причины?

Она хотела, чтобы он обратил на нее внимание, но стоило ли так стараться ради этого?

Она следит за ним. Это осознание мгновенно перекрыло воздух в груди. Заболела грудная клетка. И все завертелось колесом перед глазами.

«Я слишком чувствителен», – одернул себя Хидео и помотал головой. Как бы сильно ни билось сердце, нужно было оставаться с холодной головой и чистым разумом.

«Откуда ты знаешь мой номер?» – решил спросить он. Ответ шел как-то медленно.

«Мне его дал твой знакомый».

Какой еще знакомый? Этот номер могли дать только трое из друзей Хидео – Генджи, Роуко и Мио.

С Роукой Хидео учился в младшей школе – они были настоящими братьями, веселыми и обаятельными в своей юношеской непосредственности. Однако при поступлении в среднюю школу их пути разошлись: Роуко переехал в Кандзаки, там поступил в среднюю школу, и веселым совместным проделкам пришел конец. Конечно, общаются они даже сейчас, но редко, а встречаются только по праздникам, раз за разом вспоминая былые школьные деньки, когда можно было беззаботно играть и веселиться.

Мио была принципиально другой. Будучи всегда серьезной, она казалась намного старше своих лет, хотя ни одного из ее друзей это не смущало. Она умела легко переключаться, без усилий могла поддержать любую беседу, в общем, была настоящим эрудитом. Ей бы очень понравилось с Генджи – тот тоже никогда не лезет за словом в карман и всегда знает ответ на заданный вопрос. Они познакомились, когда Мио было десять лет, а Хидео – тринадцать. В отличие от Роуко Мио никуда не переезжала из города Сага, а поступила в другую среднюю школу. Хидео все еще не оставляла мысль познакомить Мио с Генджи.

«Кто он?» – спросил Хидео.

«Микси» вдруг вылетел, обнажив главный экран мобильника. Хидео несколько секунд тупо рассматривал иконку приложения, а в голове была абсолютная пустота и какой-то страх, рождающийся изнутри.

Зашел снова, в панике раскрыл переписку и замер.

«Спроси у него сам».

«Значит, это Генджи», – решил Хидео и, отложив телефон в сторону, продолжил убираться.

Ближе к вечеру сон все-таки сморил его и он, ложась на кровать, уснул. Уснул прямо так, не раздеваясь.

Ему снилось ослепительное небо – лазурь над головой сияла и переливалась, точно гладь воды. Хидео никогда не видел ничего подобного – даже вообразить такое было сложно.

В его руках был волк. Он держал его голову крепко, будто бы это последнее, за что можно было бы ухватиться в этом вязко-тягучем пространстве. С животного кусками слетало мясо, оно буквально отваливалось, падая на колени и землю. Приземляясь, шкура и окровавленные куски вспыхивали золотым огнем и превращались в пепел.

Они все падали и падали, горя красивым пламенем, пока в руках Хидео не осталась голая гладкая кость – волчий череп.

Хидео сам не понимал, что делает, все словно происходило без его участия. Руки сами поднесли массивный кусок кости к губам, и он поцеловал труп волка, его молочно-белый, старый череп.

«Поцелуй скорбящего к умершим».

День II. Коллекция душ

Хидео: увлечение черепами

Утро не принесло облегчения: ошметки кошмара – полузабытого, маячащего где-то на периферии сознания – прочно засели в голове, порождая тревогу и страх. Он забыл сон, забыл его сюжет, однако неотступная мысль, как призрак, следовала за ним повсюду. Хидео никак не мог эту мысль сформулировать. Она казалась ему… странной. Почти неосязаемой, зыбкой в своей дисгармонии.

Он вновь не стал завтракать, с тупой болью в желудке отмечая про себя, что так его разум становится острее – быть может, тогда он и соображать лучше начнет. Если, конечно, не умрет от голода.

Неспешно Хидео оделся – хотя времени и было предостаточно, он не испытывал никакой радости от того, что удалось проснуться раньше будильника. Все время давило ощущение, что на этот день полагаться не стоит, как будто бы этот день – начало большой системы, где Хидео запутался, точно попал в липкую паутину.

Мама еще спала, и, чтобы ее не будить, Хидео тихонько выскользнул на улицу, стараясь не шуметь. На улице дышалось свободно и легко, и даже те мысли, что тяжестью придавливали Хидео к земле, вдруг куда-то улетучились, оставляя после себя лишь призрак былых ощущений.

Хидео шел, пиная камни и лихорадочно думая о том, как связано его сегодняшнее настроение с тем, что случилось вчера. Ему снился сон – его привкус Хидео ощущал на языке даже сейчас (отдавало горечью и еще чем-то неприятным). Но что такого ему могло присниться, что он так… всполошился?

Он попытался заглянуть внутрь себя, но ничего существенного так и не подцепил – лишь странное наваждение, порожденное глубинами воспаленного сознания, плотной паутинкой окружало его мысли. Хидео где-то читал, что сон забывается через пару минут после пробуждения, и для того, чтобы его запомнить, нужно как можно скорее записать его. Сны помогают трактовать состояние, находить общие черты в сновидениях и структурировать их. Наверное, это очень интересно – перечитывать свои записи после многих лет фиксирования сновидений. Хидео никогда этим не занимался, но хотел бы попробовать.

Сегодняшний забытый сон, окунувший Хидео в такое тревожное состояние, стал точкой невозврата – теперь-то он будет записывать сновидения, чтобы лучше разбираться в причинах своего настроения.

Он уже давно не ощущал такого количества мыслей в своей голове. Несмотря на смутную тревогу, все казалось ему удивительным: и прекрасная, живописная архитектура Сага, его родного города, который он всегда считал маленьким и незаметным на фоне других городов; и роскошные сады, растущие на каждом клочке земли, не занятой трассой или тротуаром; и машины с утренними пробками; и даже пешеходы, спешащие по своим делам, точно муравьи – едва ли кто-то в такой спешке задумывается о том, как быстро, хаотично, однообразно движется жизнь, воссоздавая лишь мнимый порядок Вселенной.

Взглядом Мацумура выискивал Лили или Генджи, желая прямо сейчас хоть с кем-нибудь заговорить. Даже с ней. Даже в неподходящее время. Он готов побороть свой страх перед ее лицом и свою природную застенчивость. Но, как назло, никто так и не появился по дороге – ни впереди, ни сзади. Лишь незнакомые люди, очень много незнакомых людей, спешащих на работу или учебу. Что случилось, если бы кто-то среди них оказался его родственником, пусть и очень-очень дальним? Или если бы среди всех этих людей нашелся бы кто-то, кто чувствует себя, как Хидео, запертым в янтарной смоле? Образец, застывшая в полете фигура, тот, на кого все пристально смотрят.

Он шел, угрюмо пиная камни, которые попадались на пути, и бросал усталые взгляды на хмурое небо. Вчера оно было ярче.

Ярче?

Тут он вспомнил небо из сна. Его передернуло под действием этого страшного воспоминания – впечатления были такие яркие, что Хидео как будто сжевало чудище, которого потом вывернуло наизнанку. На миг у Мацумуры закружилась голова. Он даже остановился, призывая каждую клетку организма занять свое законное место и не рваться куда-то вперед.

Хидео стал мучительно вспоминать, что произошло ночью, какой сон он видел, как его растолковать. Но в голове не было никакого просветления, лишь слабый проблеск идеально голубого неба. И все.

«Сейчас бы пригодился мамин сонник», – с досадой подумал он.

Но раз небо голубое и ясное, значит, ничего плохого это сновидение принести не должно. Разве может быть плохим чистое, голубое небо? Ему и до этого часто грезились небеса – прозрачные, серые, точно налитые свинцом, закрывающие солнечный диск мягкой пуховой подушкой – в общем, бывало всякое. Но небо такой чистоты он видел впервые.

Но если лазурное небо не сулит бед, отчего же ему тогда так страшно?

В школу Хидео зашел в напряжении. Все ему теперь казалось подозрительным и странным – он не отдавал себе отчета в том, что недобро косится на одноклассников и учителей, его мало заботило то, как он выглядит сейчас со стороны. Лазурь плотно стояла перед его внутренним взором и никак не желала рассеиваться.

– Ты в порядке? – спросил с легким беспокойством Генджи.

Самый банальный вопрос, который можно задать в этой ситуации. Но самый правильный.

Как он может быть в порядке?

Хидео поднял на друга мутноватый взгляд, в мгновение ока прояснившийся. Хидео по-новому взглянул на Генджи – он и раньше знал обо всех особенностях его внешности, но никогда не отмечал их, не выделял по достоинству. Генджи давно не стригся, позволяя смоляно-черным волосам касаться острых косточек на плечах. В школе Генджи старательно убирал волосы в аккуратный пучок – так, если смотреть на него прямо, волос вовсе не было видно. В этом смысле его друг соблюдал крайнюю щепетильность. Весеннее солнце проявило на носу и щеках крохотные, полупрозрачные веснушки, которых Генджи, судя по всему, стеснялся – никогда еще он не позволял кому-либо говорить о своем лице больше трех реплик (включая и его собственные реплики, ограничивающиеся фразами «да» или «нет»). В темно-синих глазах Генджи сразу нельзя было заметить зрачок – слишком уж сильно он сливался с радужкой. Из-за этого новые знакомые Генджи часто шутили о том, что тот носит линзы, чтобы казаться круче.

Хидео вздрогнул, когда перед самым его носом щелкнули пальцы.

– Ты что-то стал совсем рассеянный. У тебя проблемы?

Мрачные синие глаза прожигали в Хидео дыру.

Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но вдруг понял, что не может. Нет у него никаких проблем, лишь те, внутренние, которые он спрятал глубоко в себе и не выпускал, покуда не найдется удобного случая. И даже сейчас этот случай не наступил.

Зачем сейчас напрягать Генджи такими пустяками, как тревожные сны? Да он и слушать его не станет!

– Я просто переутомился, – ответил Хидео нарочито беспечно. – В старших классах сложно сконцентрироваться на чем-то важном, не находишь?

Генджи понимающе покачал головой.

Его понимание как соль на рану – ну вот зачем притворяться, что ты все понимаешь?! Всегда успевающий отличник Генджи просто не может знать, что такое сложная концентрация!

– Ладно, парень, у меня новости, – заговорщицки прошептал Генджи, склонясь над Хидео. – Помнишь Мамору-сан? Мамору Горо, балда! Мы с ним в шахматы играли, а потом враждовали – я тебе рассказывал про него, ну!

– Ну?

– Так вот, – Генджи еще больше понизил тон, – он пропал.

– В смысле, пропал?

– Ну, в прямом! Он якобы переехал в соседний город, но так ни с кем и не попрощался, в том числе и с лучшим другом. Да даже будь Мамору самым безответственным и легкомысленным человеком на земле, он не смог бы уехать куда-то, не уведомив своего близкого друга хотя бы прощальной запиской!

Генджи говорил вдохновенно, Хидео даже показалось, что он светится от радости. Его тревога от этой новости и от состояния, в котором пребывал Генджи, только усилилась.

– И куда он пропал? – спросил Хидео осторожно.

– Не знаю! В том и дело – никто не знает! Он пропал около трех месяцев назад, а знаешь, что самое примечательное? Маньяк стал орудовать примерно в то же время. Правда, он убивает жертв и даже не прячет их, а тут – спрятал. Рискну предположить, что Мамору-сан – его первая жертва.

– Так, стоп! – Хидео вскинул руку. – Ты серьезно любое подозрительное происшествие будешь связывать с маньяком?

– Ну… да.

– Он на то и маньяк, чтобы действовать по отточенной схеме! Беспорядочные убийства его не интересуют.

– Ты не понял, – Генджи подтащил стул и сел напротив. – Первая жертва – это черновик. Пробная версия. То есть, первое убийство может отличаться от других. Маньяки – не злые гении, которые продумывают линию поведения от первого до последнего убийства. В фильмах все излишне романтизировано. То, что ты называешь «отточенными» действиями – лишь набор обсессий. Если маньяк зациклен на отрезанных гениталиях, то он будет их отрезать, и не потому, что так страшнее и эффектнее! Просто башка у него – это огромный жужжащий улей, в котором каждая пчела пытается перекричать остальных. Понял?

Хидео мрачно кивнул. Этот разговор нравился ему все меньше и меньше.

– И что ты собираешься делать с этой информацией? – спросил он, нахмурившись. – Я про Мамору-сан.

– Проведу частное расследование.

– Ты шутишь?

– Я серьезен как никогда.

– Этого просто не может быть, Генджи!

Но тот уже уходил, посмеиваясь. На Хидео вновь навалились неприятные, скользкие мысли, связанные со сном, и он, чтобы избежать вторичного падения в эту пучину тревоги, порывисто схватил Генджи за руку.

– И что же, ты собираешься его выследить и отдать полиции? – спросил он тихо.

Хидео сейчас было совсем не до маньяков-насильников и преступной части мира. Все, чего он хотел – это покоя. Но уж лучше говорить об этом, чем молча ждать звонка. Он просто не вынесет тишины.

Образ неба, виденный им во сне, следовал за Хидео неотступно. Он уже сто миллионов раз пожалел, что поднял голову – смутная тревога пусть и пугала своей неопределенностью, зато не бесила так, как это делает лазурное небо.

Зачем он вообще пытается что-то вспомнить? Разве сны могут принести какую-то пользу тем, кто не ведет дневник?..

– Ну, если все пройдет гладко, на это можно будет надеяться, – спокойно ответил Генджи.

Хидео ему не поверил. Разве можно собственными силами кого-то поймать?

– О, тогда удачи тебе, – сказал он, но прозвучало как-то вяло.

Генджи с прищуром посмотрел на друга:

– Нет, ты явно сейчас не в духе. Если случится что-то действительно ужасное, дай мне знать, хорошо?

Мацумура лишь кивнул. Генджи ненадолго задержал на друге взгляд, полный переживания и сожаления. Хидео посмотрел в окна напротив, желая избавиться от назойливого внимания Генджи.

Тот ушел, и дышать стало легче. Генджи любил создавать какую-то нездоровую атмосферу везде, где оказывался. Все от него шарахались, как от прокаженного. И только Хидео, не имея средств для сопротивления, поддался силе странного очарования этого парня. Так они и стали дружить. Вообще это случилось не сразу: первые несколько месяцев после первой встречи в средней школе Хидео и Генджи смотрели друг на друга с опаской. Хидео казалось, что мальчик, попавший в его класс, нездоров. Тогда Генджи, впрочем, как и сейчас, особенно тянуло на мистику и преступления. Он рассказывал всем остальным про свои интересы, надеясь привлечь к себе такого же странного чудака, каким был он сам.

Хидео не мог назвать себя чудаком. Его интересовали совершенно нормальные вещи – игры, манга, эротические фильмы… и все же постепенно он потянулся к Генджи. Он был единственным его слушателем во время рассказов об ужасных преступлениях, где от женщин оставались в лучшем случае кости. Он был единственным, кто поддержал идею Генджи сходить вечером на кладбище, чтобы найти там семью его покойной бабушки. При всем этом друг не испытывал проблем с адаптацией в школе – все в классе остерегались его, но уважали.

Урок прошел спокойно и даже скучно. Учитель сновал туда-сюда на протяжении всего часа и монотонно что-то рассказывал. Хидео даже начал считать, сколько раз успел за этот урок зевнуть. Мысли не прояснялись. Ему снилось небо, а что было дальше – беспросветная тьма. Тайна, постичь которую Хидео вряд ли теперь сможет.

Во время обеденного перерыва он вышел в сад и сел на лавочку, бросая на гуляющих учеников косые взгляды. Никто из них не интересовался тем, что делает Хидео, сидя в одиночестве в окружении цветов, однако ему было трудно сосредоточиться – чтение манги (именно этим он собирался заниматься сейчас) было для него делом сугубо личным, и постороннего внимания он остерегался.

– Давно не видел тебя за чтением этой ерунды, – спокойно произнес Генджи, возникая рядом.

Мацумура вздрогнул, затем медленно поднял на него встревоженный взгляд.

– Но ты же тоже читаешь мангу, – ответил он сдавленно.

Генджи фыркнул:

– Только не эту слащавую фигню. Тебе что, так хочется романтики?

Генджи кивнул в сторону томика манги, которую Хидео держал в руках. Он и сам не заметил, как схватил этот том – видимо, его мысли были настолько далеки, что он машинально схватил с полки седзе.

Внимательный взгляд друга изрядно напрягал – как будто бы по взгляду Хидео тот собирался прочесть все, о чем он думает. Мацумура неловко повел плечом, как бы стряхивая с себя взгляд Генджи.

– Не все же одни детективы читать, – буркнул он, поспешно пряча том манги в сумку.

– А хоть бы и детективы, – невозмутимо ответил Генджи. – Ты не больно-то детективы жалуешь, раз до сих пор не поднаторел в индуктивных методах.

– Да мне не нужно это!

– Это тебе только кажется, что не нужно. На самом деле любому человеку полезно хоть раз в жизни прочесть хороший детектив – это развивает логику. Прокачивает внимательность. Тот самый случай, когда набор данных дается не сам по себе: чтобы прийти к определенному выводу, нужно сначала додуматься до него.

– Ты гениален, как и всегда, – фыркнул Хидео.

– Так что ты скажешь в свое оправдание?

– Я не заметил, как читаю это, – приподнял брови Мацумура, разводя руками.

– Ну, ты частенько не замечаешь, как читаешь любовные романы.

При этом Генджи противно захихикал, за что чуть не получил кулаком в нос.

– Ладно, ладно, спокойно, – примирительно пробормотал он, выставляя ладони вперед.

Сзади кто-то аккуратно прошелся, и над самой своей головой Хидео тут же услышал мелодичное: «Привет». И сердце опять так предательски екнуло!

Но это вновь была не Лили.

– Привет, Хамада-сан, – буркнул он, не поворачивая на девушку головы.

Зато Генджи, уставившись на Хамаду, проводил ее заинтересованным взглядом, а потом с укоризной взглянул на Хидео.

– Ты ее знаешь? – выпалил Мацумура прежде, чем тот успел задать свой вопрос.

Генджи слегка опешил от резкого выпада Хидео и на мгновение потерял способность думать. Потом весьма недовольно изрек:

– Да, знаю. Удивительно, кстати, ведь ее здесь почти никто не замечает.

– Она новенькая?

– Ну, уже нет. Прибыла сюда два года назад, но контакт тут ни с кем так и не наладила. У нее здесь училась сестра, насколько я знаю, она в том году была выпускница.

Хидео задумчиво кивнул. Мысли его потекли в другом направлении – он внезапно задумался о том, что Генджи слишком хорошо осведомлен о каждом ученике школы. Хидео никогда не спрашивал у друга о способах получения информации – это была тайна за семью замками. Генджи просто все это знал, он был вездесущ. Иной раз это даже пугало – ну не может такого быть, чтобы Генджи смог собрать всю эту информацию честным путем! Наверняка он знал какие-то лазейки и тайные рычаги, которые помогали ему выуживать информацию для своего профайла.

Очнувшись, Хидео понял, что Генджи все еще смотрит на него. Если он и вправду научился читать мысли…

– Мне пора, – вдруг выпалил Хидео, вскакивая с лавочки.

Генджи хмыкнул.

– Ты в последнее время какой-то нервный, – пробормотал он.

– Я нервный? – Хидео, дернувшись, неловко почесал затылок. – Мне кажется, я… в общем… увидимся позже.

Он быстро ушел, оставив друга в недоумении. Хидео поспешил скрыться, идя вперед, не разбирая дороги. Он не знал, почему так спешил, почему сбежал от друга и что с ним вообще происходит. Неосторожное замечание Генджи сбило с толку – его как будто пронзило электрическим разрядом! Вот что с ним такое? Он нервный? С чего бы ему так переживать? В последнее время все у него в жизни спокойно и стабильно – он и раньше не жаловался на тяжелую жизнь, но сейчас все было более чем хорошо. Почему же он нервный? Что случилось за эти два дня такого?..

Глотку жгло от желания кричать, а грудь сводило спазмами из-за напряжения, захватившего все тело. Его трясло и лихорадило, он не знал, куда себя девать, не знал, что с ним такое происходит и как выбираться из этого замкнутого круга, в котором он застрял.

«Это просто нервный срыв, это всего лишь нервный срыв», – повторял он про себя, а перед глазами уже давно была мерзкая пелена, от которой мутилось в сознание.

Очнулся он только тогда, когда явился в библиотеку – всегда пустую, всегда тихую. Хидео не мог бы сказать, что его так привлекает в библиотеке, почему, придя сюда так спонтанно, он внезапно ощутил такое спокойствие? Словно это была комната самосохранения – здесь только умиротворяющей музыки не играло.

Аккуратно Хидео прошелся по рядам, опасливо оглядывая полки, и дошел до самого конца, бросая взгляды на пыльные и обветшалые книги. Ему не нравится читать, но вид книг его успокаивает – какие бы они ни были старые, все в них говорит о стабильности и вечности, которых Хидео как раз не хватает. И, хотя он из раза в раз сетует на однообразие и бесконечность, любые перемены могут надолго выбить его из седла. Особенно, если он не будет к ним готов.

– Ты что, следишь за мной? – мягко и шутливо возмутилась Мичи, прижимая красную книгу к темно-синей груди.

Эта школьная жилетка чертовски ей идет.

– А? Нет! – Хидео растерялся. – Я просто… не знаю, что привело меня сюда.

Мичи лишь улыбнулась своей приятной улыбкой, ее щеки сладко порозовели. Она выглядела, как те самые противные цветы, от которых исходил невыносимый и запоминающийся аромат. Теперь Хидео они показались не такими уж и гадкими. Была в них определенная романтика.

Неловкая пауза затягивалась. Хидео бросил задумчивый взгляд на книгу, которую она так заботливо прижимала к груди. Это был интересный, будоражащий контраст ярко-красного и темно-синего. Если бы Хидео умел рисовать, он бы попытался запечатлеть эту сцену.

– А что у тебя в руках за книга? – спросил он, чтобы хоть как-то прервать тишину, в которую они погрузились.

– А, это энциклопедия о черепах, – беспечно ответила Хамада. – Давно… ее искала.

Она скосила взгляд на книгу, и было неясно, видит ли она то, как резко и сильно побледнел Хидео. Его сердце пропустило два удара. Он вспомнил свой сон, от начала и до конца, в мельчайших подробностях, и ему вдруг показалось, что он уже точно такой видел, он видел его много раз, просто вспомнил только теперь. Его передернуло, когда перед мысленным взором встал волчий череп, к которому Хидео приник губами. От одного воспоминания его кожа покрывалась мурашками. Со стороны он стал похож на больного, которого по частям съедала лихорадка. В какой-то миг Хидео заметил, что Мичи исподтишка наблюдает за его шоком. Она не выглядела удивленной или обеспокоенной; ее взгляд выражал лишь оценку. Она оценивала его состояние.

– Ты увлекаешься… черепами? – он с трудом заставлял свой язык ворочаться в ротовой полости.

«Что же означает череп волка из моего сна?» – лихорадочно крутилась в голове настойчивая мысль.

Мичи прижала книгу еще крепче к груди, словно пыталась спрятать в себя книжные страницы.

– Да. Я их даже коллекционирую, – спокойно сказала она, не замечая, как Хидео стал еще бледнее.

Этим она добила его. Он уперся рукой о полку, чтобы тут же не потерять сознание. Теперь он выглядел не просто больным – он стал похож на мертвеца.

– И что же, это так интересно? – выдавил Хидео, проглатывая комок в горле.

– Ты даже не представляешь, как! – ее лицо расплылось в улыбке.

Она смотрела прямо в его глаза, словно пыталась разгадать, кто он, о чем думает, и как сам относится к этим черепам. По внешнему виду Хидео было понятно, что подобное увлечение ввергает его в настоящий шок. Из головы не выходил сон, виденный накануне. Это так странно… Как будто он предсказал этот диалог, в котором отозвался тот же символ, что и во сне.

– Не хочешь узнать о них побольше? – тихо и медленно спросила Мичи, протягивая ему книгу.

Он заметил, что она держала ее так, словно и не собиралась ее отдавать: руки крепко стиснули обложку, и, хотя Мичи наконец оторвала фолиант от груди, руки она не вытянула до конца. Создавалось впечатление, что, посмей Хидео прикоснуться к книге, она отдернет руки назад.

Неужели она это для вида предложила? Если ей так нужна эта книга, могла бы не предлагать ее ему.

Тишину библиотеки разрезал громкий звонок. Мичи вновь прижала книгу к себе и, слабо улыбнувшись, пробежала мимо него прямо к библиотекарю.

– Мне вот эту и побыстрей! – взволнованно воскликнула она, то и дело стреляя взглядом в ту сторону, где остался стоять Хидео.

Ему было очень неловко, в первую очередь из-за того, что он так странно и нелепо отреагировал на ее хобби. В конце концов, все имеют право заниматься любым безобидным делом – так почему бы Хамаде не коллекционировать черепа животных?

Главное, что не людей.

Когда Хамада выскочила за дверь, Хидео схватил первую попавшуюся книгу и дал ее библиотекарю, миловидной девушке в очках. Она работает здесь совсем недавно, поэтому скучное и однообразное времяпрепровождение среди библиотечных стен еще не успели ей надоесть. Бедная, эта работа ее испортит. Она возненавидит книги вместе с теми, кто их читает.

– Хотите взять Сэй-Сенагон? – спросила библиотекарь, готовя бланк.

– А? – Хидео на секунду отвлекся. – Да, хочу ее прочесть.

Библиотекарь записала все данные и выдала небольшой томик в серой обложке с позолоченными символами:

«Записки у изголовья»

Хидео вышел из библиотеки, сжимая дрожащими от волнения руками книгу.

«Господи, опять дурь какую-то взял», – подумал он недовольно, спрятав книгу в сумку.

Он заметил, как далеко впереди уверенно шагает Мичи Хамада. Странно, почему он так реагирует на то, что Хамада увлекается черепами? Это же всего лишь ее хобби, которое она предпочитает, например, чтению манги. Почему нет?

И все равно одна мысль об этом приводила Хидео в дрожь.

Лили: суперкислоты и формальдегид

Было немного боязно заходить в кабинет к Токутаро-сэнсэю после всего того, что случилось вчера – Лили винила себя в том, что не смогла пойти на учебу, однако если бы ей выпал шанс прожить вчерашний день еще раз, она бы сделала то же самое. Только теперь пошла бы к бабушке иной дорогой.

Отчасти Лили была рада тому, что встретилась с учителем в тех обстоятельствах, потому что встреть она его в стенах школы, она ни за что не смогла бы удержать распирающую ее радость внутри. Теперь же, когда первые восторги улеглись, Лили могла оценить свое положение трезво: у нее появился шанс доказать всем, что она отлично справляется с любыми трудностями! С другой стороны, та работа, которую ей предложил сэнсэй, накладывает на нее определенные обязательства. Хватит ли у нее сил на это? Достаточно ли она ответственна для того, чтобы суметь написать ее?

Именно поэтому она все еще топталась перед дверью кабинета, как будто ожидала, когда ее по зовут.

У Лили были причины согласиться на предложение сэнсэя. Главная причина заключалась в том, что она отчаянно хотела внимания – ее бесила мысль о том, что в школе она почти ничем не выделяется. У нее была не самая яркая внешность, да и ум, сноровка, находчивость оставляли желать лучшего. Хотелось перемен. Хотелось срочно сделать что-то такое, после чего все вокруг станут хвалить ее и носить на руках – конечно, этого просто не могло быть, но мечтать Лили никто не запрещал.

Переборов страх, она, наконец, решительно (скорее это было похоже на бесшабашный рывок, чем на осознанное действие) вошла в кабинет.

Там, опершись спиной о парту, в задумчивости стоял Генджи.

Она вспомнила его имя сразу же, как только увидела – ему даже не требовалось смотреть на нее, чтобы Лили почувствовала: от этого парня веет опасностью. Он не выглядел опасным в том привычном смысле, который подразумевает вынимание ножа из кармана в самый неподходящий момент. Нет, от него исходило ощущение опасности иного рода, более… призрачное, неясное, едва ощутимое. Генджи был очень умным, и ум его – проницательный, острый, сильный – представлял главную угрозу для Лили. Она ненавидела Генджи и боялась его. Боялась и потому – ненавидела.

Он повернулся к ней медленно, неохотно, точно ему не нужно было делать это лишнее движение, но он все равно его сделал, потому что того требовали приличия. Окинув Лили равнодушным взглядом, Генджи ничего не сказал.

Это ее взбесило.

– Где Токутаро-сэнсэй? – резко спросила она, проходя в глубь класса.

– Вышел, – лаконично ответил Генджи. – Оставил меня тут ждать.

– Зачем ты это делаешь?

Лили встала напротив, сложив руки на груди. Ее суровый взгляд не отрывался от меланхоличного взгляда Генджи.

– Он сказал, – непоколебимо ответил Генджи. – И я жду.

– Но зачем ты пришел?

– Он меня попросил прийти. Потом вышел, сказал, чтобы я…

Скрипнула дверь. Лили повернула голову, смотря на вошедшего учителя в упор. Он спокойно прошел к своему рабочему месту.

– О, вот вы и в сборе, – пробормотал Токутаро-сэнсэй, открывая ящик стола. – Я приготовил для вас задание.

– Для нас? – спросила Лили, даже не пытаясь скрыть презрительного тона. – Вы имеете в виду меня и… его?

Большим пальцем она указала за спину – там как раз стоял Генджи. Он был настолько безучастен, что, доведись Лили обозвать его тупицей, Генджи и ухом бы не повел.

– Да, да, – закивал учитель, – вас двоих. Вы будете писать научную работу в паре. Есть две отличные темы, которые вы можете осветить: формальдегид и суперкислоты. Вы можете выбрать любой аспект изучения этих тем, попробуйте поэкспериментировать. Думаю, с этим у вас проблем не возникнет. Я вам сейчас дам список положений конкурса, ознакомитесь…

Он стал активно рыться в бумагах, не замечая попытки Лили возражать. В такие моменты она почти его ненавидела! Не каждый из людей способен настолько абстрагироваться от мира, чтобы никак не реагировать на заданные вопросы или другие тревожащие вещи.

Переполненная досадой, она повернулась к Генджи. Впервые за все время их пребывания в кабинете его лицо стало обеспокоенным. Кажется, он до последнего надеялся, что его не поставят в пару с Лили. Теперь же, когда им дали общую тему, сомнения отпали: им придется работать вместе. Ради репутации школы. Ради собственной репутации.

Лили до боли вцепилась в свои плечи, чтобы не закричать от злости и ужаса. Да хуже ситуации и представить сложно! Если верны те слухи, которые о Генджи ходят, он – ненормальный!

Взгляд у нее сделался жестким. Она ожидала, что все пройдет не совсем гладко, но такое вообразить было совсем трудно! Возможно, им удастся достичь компромисса: если они разделят работу пополам и буду писать ее обособленно друг от друга, то все будет не так уж и плохо. По крайней мере, она знает о Генджи то, что он вполне порядочный, пусть и очень грубый. Не станет же он ставить ей палки в колеса – особенно, когда они на одной стороне?

– Вот! – Токутаро-сэнсэй вытащил листок из кипы бумаг. – Здесь все положения, правила участия и форма, куда нужно подавать заявку. Постарайтесь окончательно определиться с вашей темой на этой неделе.

Чрезвычайно довольный собой, он вытолкал Лили и Генджи вон из класса и крикнул напоследок:

– Будут вопросы – звоните!

Лили вскипела: она готова была вернуться и броситься на учителя с кулаками, но страх войти в дверь вновь овладел ею – теперь гораздо более сильный, чем тот, который она испытала четверть часа назад.

Генджи бегло осмотрел листок, усмехнулся чему-то своему и передал его Лили. Она взялась за край бумаги, с ужасом осознавая, что руки у нее мелко дрожат – то ли от волнения перед поставленной задачей, то ли от близости Генджи. Все это время, возмущаясь и пыхтя внутри себя от злости, она пыталась задушить нарастающую тревогу, которая червями выгрызала в ней норы – если бы ее волнение, такое подвижное и живое, можно было бы увидеть невооруженным глазом, Генджи бы увидел, что тело ее все испещрено дырами.

Она боялась, что Генджи задаст ей какой-нибудь вопрос, касающийся ее знаний в области химии. Она не считала себя слабой в этом предмете, но на фоне умного одноклассника чувствовала, как становится незаметной в его тени – крошечная и невидимая. Наверное, это было главной причиной, по которой она не хотела – просто не могла! – писать работу с ним в паре: его непомерное эго заденет ее собственное. Лили не могла этого допустить.

– Ты в порядке? – спросил Генджи, заглядывая Лили в глаза.

Она вздрогнула, едва не выронив лист. Только теперь она заметила, что за все это время не прочитала ни строчки, хотя и осматривала бумагу в поисках чего-то примечательного.

– Д-да, – слабо ответила она, покачиваясь (ноги ее почти не держали). – Я дома гляну, хорошо? Наверное, я и в самом деле не в порядке.

– Ладно. – Пожав плечами, Генджи развернулся на пятках, чтобы уйти. – Ты, главное, не забудь подумать над темой. Мне-то, в общем, все равно, о чем писать, так что если у тебя есть тема, в которой ты чувствуешь себя увереннее…

– Я во всех темах чувствую себя достаточно уверенно, – заявила Лили, вспыхивая.

Лист нервно дрогнул в ее пальцах. Как же он бесит! Именно этого она и боялась – подобных уничижительных компромиссов. Да, может она и не чувствует себя достаточно осведомленной в той или иной области химии, но это же не значит, что он может это как-либо подчеркивать!

– Ладно-ладно, – примирительно пробормотал Генджи, уходя. – Я просто сделал предположение.

– Прощай! – огрызнулась Лили, а когда Генджи скрылся за поворотом, со злостью тихо добавила: – Идиот.

Хидео: приглашение

После урока истории ученики разошлись на перерыв, и Хидео, так и не пообедавший во время прошлого перерыва, отправился к своему любимому месту в надежде перекусить. Желудок ныл от голода – и если бы не рамки приличия, Хидео с удовольствием бы сейчас закинул в рот что-нибудь из оставленного мамой – например, бэнто. Он уже предвкушал этот сладостный момент, когда отведает вкусного риса с овощами.

Сев на лавочку, Хидео вновь всмотрелся в разноцветные кусты с цветами и невольно подумал о том, что они выглядят намного приятнее, когда рядом с ними кто-то стоит. Вдруг на ум пришла Хамада – она, как солнечный луч, возникла в сознании помимо его желания, и Хидео ощутил, как мурашки бегут по коже от одного только представления о девушке.

Он задумчиво поднес палочки к лицу, буравя невидящим взглядом кусты, и все думал, бесконечно долго думал о том, как бы отреагировал, появись Мичи прямо здесь, перед ним. Он бы не испугался, конечно, но его бы ужасно смутило ее появление – он ведь не звал ее. А давно ли ей стало важно, зовут ее или нет? Хидео может до потери сознания доказывать всем и каждому (в первую очередь – себе), что никто не имеет права нарушать его личное пространство без его ведома, но в действительности он прекрасно понимает – Хамада может. Она странная, а странным людям все можно.

Да и почему он вообще начал об этом думать? Что бы изменилось, если бы она пришла? Хидео уж точно бы не обрадовался – его едва ли хватало на то, чтобы не съязвить при виде Хамады. Вечно навязчивая, она нарушала его покой, как если бы неподвижную гладь воды вдруг взбаламутила лягушка. Он бы не обрадовался, нет, но, может, тогда его перестало бы глодать странное чувство, что он навсегда останется здесь, пока остальные ученики будут куда-то двигаться и духовно расти. Ему бы не хотелось всю жизнь провести в стенах школы, да он и не смог бы, ведь рано или поздно все отсюда уходят. Хидео казалось, что стены сдавливают его со всех сторон, давят своим пространством и не дают выбраться. Каждый раз, когда Хидео вспоминал о них – ему становилось не по себе. Сглатывая острую горечь, он старался забыться, уйти с головой в какие-нибудь чужие вселенные, где проблемы были не у него, а у других людей, существующих только в фантазии автора.

Аппетит после размышлений пропал, как будто его никогда и не было. Отложив палочки, Хидео тяжело вздохнул. Он не хотел показывать на людях свои эмоции, но они упрямо просились наружу – вот он потянулся рукой к губам, чтобы с силой закусить палец – это нужно было сделать, чтобы почувствовать боль. Боль отрезвляет.

На губу просочилась кровь из пальца. Почувствовав жжение, Хидео отнял руку. Наваждение прошло, и стены, и глухое одиночество, давящие на него своей неподъемной тяжестью, наконец отступили. Справляться с психологическими проблемами с помощью боли – способ вредный, но достаточно действенный.

Он был бы рад любому живому существу, даже Хамаде. В идеале, конечно, ему хотелось посидеть с Генджи – тот уж точно не станет терпеть тишину и расскажет о чем-нибудь интересном. Он сейчас буквально помешался на преступлениях, хочет непременно докопаться до истины, да только он же обычный школьник, такие, как он, разгадывают тайны только в детективных книжках да подростковых сериалах. И все же Генджи уверен в успехе дела. Может, это из-за того, что у него отец работает в полиции? Он как раз сейчас занимается этим делом.

Телефон завибрировал. Хидео потянулся за ним, и, вытащив, открыл сообщение в «микси». По забавному совпадению, писала Хамада:

«Где ты?»

У Хидео учащенно забилось сердце. Легка на помине! Стоило только подумать о том, что ее нет, как она внезапно появляется! Невесомое волнение подкатило к самому горлу, пока он печатал ответ:

«В саду».

Ему не слишком хотелось говорить о том, в каком месте он сейчас обедает, но ничего другого не оставалось, тем более он сам скучал в одиночестве и остро нуждался в компании. Все-таки, какой бы странной Мичи ни была, ее присутствие рядом как-то… успокаивало. Ее светлые волосы, непринужденность, вечный оптимизм и почти щенячья кротость вселяли в душу трепетную радость, от которой становилось теплее и веселее.

Сидя в мрачном, нетерпеливом ожидании, Хидео порывался вновь отведать желанного бэнто, но рис не лез в глотку – то ли от волнения, то ли просто от одного пресыщения одним видом еды.

Припомнился сон – точнее, он и не забывался, существовал где-то на периферии сознания, как вещь, суть которой давно позабыта, но которая все еще напоминает о себе.

Череп волка, волчий череп – время выбелило кости, сгладило углы, отчего свет лазурного неба голубыми тенями очерчивал впадины и покатые изгибы. Мысленно Хидео провел пальцами по кости, почти на физическом уровне ощущая шероховатую поверхность, испещренную царапинами и вмятининами. Он этот череп поцеловал – прямо в молочно-белые зубы. Он и сам не понимал, почему сделал это, почему из всех действий он совершил именно этот целомудренный, почти ритуальный поцелуй. Да, наверное все дело в том, что это был своеобразный ритуал – чтобы пройти дальше, нужно поцеловать усопшего.

Лазурное небо тоже что-то значит? Голубой цвет – цвет чистоты, непорочности, это цвет воды и небес. Как это привязать к тому, что он чувствовал во сне? Есть ли у этого какая-то трактовка? Голубой цвет – это, по сути, разведенный синий, а синий втягивает в себя зрителя, забирая его внимание без остатка. Чем темнее синий, тем глубже омут, в который он затягивает.

– Я совсем забыла, что ты обедаешь здесь, – Мичи торопливо подошла и аккуратно села рядом.

Хидео посторонился, отводя взгляд в сторону. После того что произошло в библиотеке, ему стало неловко на нее смотреть. Что она, интересно, подумала, когда увидела его побелевшее от ужаса лицо? Хотя он и считал ее странной, ему совсем не хотелось, чтобы она думала про него то же самое. Он же совсем не странный – типичный подросток с обычными проблемами. Его часто приводили в смятение глупые и пошлые шутки одноклассников, его сводили с ума миры, в которые он с головой погружался, но это никак не характеризовало его как личность. Хидео был, скорее, наблюдателем своей жизни, нежели ее непосредственным участником – он дружил с сумасшедшим Генджи, жил с сумасшедшей матерью и мечтал о сумасшедшей девушке. Традициям он не изменял.

Мичи сидела рядом, такая теплая и спокойная, взгляд ее без интереса блуждал по цветам, не задерживаясь надолго ни в одной точке. Лишь немного погодя Хидео заметил, как Мичи вцепилась побелевшими пальцами в край синей юбки.

– Слушай, – начала она, запинаясь, – сегодня у меня свободный вечер и… мне бы хотелось немного прогуляться. С тобой.

Движение головы вышло немного дерганным; Мичи повернула к Хидео лицо и внимательно заглянула в глаза, словно пытаясь найти в них ответ. Хидео поджал губы, тщательно взвешивая каждое слово, которое должен сказать.

– Почему я?

Она чуть оголила ряд ровных зубов и подалась вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Хидео подавил инстинктивное желание отодвинуться.

Она коллекционирует черепа животных, и это могло бы быть безобидным хобби, если бы не то обстоя тельство, что во сне Хидео уже имел дело с иной стороной подобного коллекционирования. Весьма… неприятной стороной.

На ум некстати пришла старая-старая сказка о кицунэ, которую рассказывала Хидео мама. Эту сказку он никогда не понимал – ее суть сводилась к тому, что богиня Инари, желая попасть в мир людей, попросила двух своих верных кицунэ найти семь душ для перехода. Кицунэ же, вместо того, чтобы выполнить задание, едва не погубили человечество, погрузив его в раздор и смуту.

Семь душ… это были не просто души, кицунэ собирали определенные архетипы: воин, монах, матерь, виновный, полукровка, правитель и мятежник. Целая коллекция.

– Потому что только ты смог обратить на меня внимание, – тихо проговорила Мичи. – До этого момента я чувствовала себя пустым местом.

Его глубоко тронуло это признание. Он и сам всегда ощущал нечто похожее – в младшей школе Хидео не замечали. Одноклассники помимо Роуко и Мио проявляли участие, не стараясь сблизиться с ним или подружиться. На вечеринки его не звали, в гостях у других он бывал редко, да и то по особым случаям – если кто-то праздновал день рождения или переезд в другой город. Дружил он с несколькими людьми, но дружба эта была уже испытанной временем. В младшей школе постоянных друзей он так и не завел.

Зато в средней познакомился с Генджи, а если даже такой, как Хидео, смог найти себе друга (пусть и странного), Мичи переживать было не о чем.

Ему стало ее жаль. Она перевелась сюда не так давно, и за это время так ни с кем и не подружилась среди одноклассников. Должно быть, ей тоже ужасно одиноко сидеть целыми днями и не знать, что делать. Кому она изливает душу в подобных ситуациях? Как справляется с острыми приступами отчаяния, если у нее такие есть?

– Ты смотришь на меня так, словно тебе меня жалко, – сказала вдруг она.

– Я просто сочувствую тебе.

– Это разве не одно и то же?

– Сочувствие… чувство более компанейское. Я жалел бы тебя, если бы не чувствовал примерно того же, что чувствуешь ты.

Мичи отвела взгляд в сторону. Когда она вновь решилась заговорить, ее голос чуть дрогнул:

– Тоже чувствуешь себя пустым местом?

– Иногда.

Он боролся с собой. Ему не хотелось так сразу раскрывать свои слабые стороны, но разговор как будто бы обязывал его это сделать. Хамаду нужно было просто поддержать – она нуждалась в том, чтобы кто-нибудь сказал ей, что прекрасно ее понимает.

Сочувствовал ли он ей? Если подумать и как следует разобраться, то да, он определенно это делал по отношению к девушке, хотя раньше ему казалось, что в нем существует только жалость – грубая, жестокая жалость к тем, кто не справляется со своими проблемами, как и он. Когда-то Мио сказала ему, что он слишком часто зацикливается на сравнении себя с другими – из этого появляется его неудовлетворение собой и острая жалость к тем, кто не соответствует его стандарту. Хидео тогда обиделся на нее, решив, что она таким способом решила уколоть его. Теперь же Хидео пришел к неутешительной мысли: Мио была права.

Он уставился в бэнто не в силах продолжать разговор. Все его нервы и так расшатаны до предела. Зачем доводить до крайности подобными излияниями?

– Так ты сходишь со мной? – спросила Мичи, подтянув ноги под лавочку.

– Хорошо, – коротко ответил Хидео, прикрывая глаза.

– Я позже напишу, во сколько встретимся.

Она вспорхнула, подобно белой бабочке, и засеменила в сторону школы, держась спокойно и ровно – хотя Хидео чувствовал, что этот разговор дался ей тяжело.

Уроки закончились быстро, все ученики стали поспешно собираться и расходиться. Учителя настоя тельно рекомендовали им не возвращаться домой в одиночку, а расходиться группами, избегать безлюдных мест и идти посередине дороги, подальше от кустов и густых деревьев. Хидео советам не внял – он шел домой в гордом одиночестве, пинал задумчиво камешки и думал о том, как объяснит сегодня матери, что идет гулять по вечернему городу. Мама у него понимающая – она бы не осудила Хидео за позднюю вылазку из дома (даже с учетом того, что в городе завелся серийный убийца), но задала бы ему уйму вопросов, включая и то, каким путем Хидео пойдет в город. Она переживала, а с появлением ужасных новостей о погибших она стала тревожиться еще сильнее, но пока не могла ограничить его передвижения. Комендантского часа еще нет, по вечерам в Сага час пик, людей всегда много и они повсюду – вряд ли кому-то в этот момент будет грозить опасность.

Его внимание привлек какой-то шум; подняв голову, Хидео встретился взглядом с Лили, которая в эту же секунду поспешно отвернулась и попыталась пройти мимо. Хидео резко схватил ее за запястье, отчего она тихо выругалась и стала вырываться.

– Рокэ-сан, – пробормотал Хидео, глядя на нее во все глаза, – ты почему с уроков ушла?

– Они же кончились, нет? – съязвила она.

– Я вот только что освободился, но ты? Ты же из дома идешь?

– Тебе вообще зачем эта информация, Мацумура? Мне стало плохо – меня отпустили домой. Понял? Я ухожу, пусти.

Она выскользнула из его хватки и быстрым шагом стала удаляться, то и дело нервно поправляя рыжий хвост на макушке. Хидео обескураженно глядел ей вслед, теряясь в смутных догадках. Ее ли он только что остановил? Она ведь никогда с ним не общалась в подобном тоне. Когда судьба свела их у храма Инари, Лили была очень мила и обходительна. Да и когда они вместе шли в школу, общалась она легко и просто, без раздражения.

Что-то было не так.

У Хидео болезненно заныло сердце. Если у Лили какие-то проблемы, он обязательно должен это выяснить.

Мамы, к счастью, дома не оказалось. Она ушла на работу в ночную смену (когда-нибудь она себя доконает этими ночными сменами), поэтому Хидео мог спокойно подготовиться к выходу из дома без ежечасного напоминания о том, как опасен внешний мир.

Примерно тогда ему пришло сообщение от Мичи:

«Все еще в силе?»

«Да. Во сколько встречаемся и где?»

Ответ не пришел. Мичи также не уточнила время и место встречи. Это было самое раздражающее – он ведь задал ей вопрос, а она прочитала и не ответила. Может, она уже сама передумала идти на эту дурацкую встречу? Зачем тогда она спросила, в силе ли все? Вероятно, она хотела, чтобы Хидео сам отказался, вот только теперь он из упрямства вцепится в ее предложение и будет делать все, чтобы встреча состоялась.

Все казалось теперь таким никчемным, таким глупым! Ну чего он ожидал, в самом деле? Что она сдержит обещание? Нужно было отказаться с самого начала!

Не выдержав, он взял телефон и, открыв пе репис ку, стал яростно строчить, изливая в словах весь накопившийся гнев. Он припомнил ей и странное поведение, и нездоровое увлечение черепами, и белые, выжженные осветлителем волосы, которые не опус кались ниже острых худых плеч. Он писал и о себе, проклиная сад, в котором они сидели, библио теку, в которой ему пришлось взять чьи-то бессмысленные короткие записки, он упомянул даже Генджи, которого никогда не было рядом, когда он был так нужен!

Все это он сразу же стер. Опомнившись, Хидео перечитал написанное и ужаснулся – он не догадывался, что в нем может быть столько ядовитой горечи и невысказанных обид. Вместо этого он коротко написал:

«Ты точно уверена, что у нас получится встретиться сегодня?»

Почти сразу пришел ответ:

«Получится. Думаю, нам обоим нужно выговориться».

Руки начали мелко дрожать, ослабевшие от напряжения пальцы едва не выронили телефон. Она все эти десять минут, которые он потратил на написание того длинного, оскорбительного сообщения, сидела и смотрела, как он что-то пишет. Она знала, что он хотел ей сказать что-то, и ждала, когда он напишет и отправит!

Ему стало не по себе. Захотелось смыть с себя навлеченный позор. Он даже толком не знает, что скажет ей, когда они встретятся.

«В пять около твоего любимого кафе – «Фуничи» – прилетело сообщение.

Хидео опешил.

«Откуда ты знаешь, что это мое любимое кафе?!»

В ответ она написала:

«У меня было много времени для подготовки».

«Фуничи» располагалось неподалеку от школы. Это был рай для старшеклассников, которые предпочитали переждать перерывы между уроками в уютном и красивом месте с клетчатыми диванами и столиками из темного дерева. Меню в «Фуничи» было самым распространенным – кофе, чизкейки, кексы, всевозможные пирожные и сладости, которые подавались к чаю или кофе. Там всегда играла легкая инструментальная музыка, которую можно было заметить только в том случае, если пришел в одиночестве – людям, пришедшим в компании, было просто не до нее.

Хидео приходил сюда по выходным, чтобы сменить обстановку после долгой учебной недели. Он всегда брал место у окна, чтобы посматривать на открывающийся вид оживленной улицы, где люди, вечно занятые своими заботами, снуют из стороны в сторону и не замечают, что за ними кто-то пристально наблюдает.

Хидео собрался, выбрал все самое приличное из своего старомодного гардероба, надушился, умылся и вышел навстречу неизвестному.

Генджи: признаки убийства

В который раз Генджи, вернувшись из школы, застал отца, склонившегося над подробностями нераскрытого дела, в сильном умственном напряжении. Желтый свет лампы выхватывал его хмурое лицо из тьмы комнаты. Генджи подошел ближе, опасливо поглядывая на страницы дела.

Ему было запрещено вникать в подробности, хотя отец не всегда придерживался этого правила, и с его губ иногда срывались неосторожные замечания в отношении убийств и жертв. Генджи и сам способствовал этому – его неуемное любопытство заставляло отца говорить то, чего он говорить вовсе не собирался.

– Ты все еще думаешь о тех жертвах, да? – спросил Генджи, садясь в плетеное кресло неподалеку от стола.

– Не выходит из головы, – пробормотал отец, прикасаясь шишковатыми пальцами к хмурому лбу, – почему у жертв нет ничего общего. Ни возраст, ни пол, ни внешность, ни работа… Ничего! Если это серийник, значит, у него должна быть определенная цель – не может же он ходить и убивать всех без разбора!

– А какой разброс по возрасту? – спросил Генджи тихо.

– От десяти до сорока, – устало выдал отец. – Ты, вообще-то, не имеешь права этого знать.

Свет лампы, направленный отцу в лицо, на мгновение дрогнул, окунув и без того темную комнату в непроглядный чернильный мрак. Эта лампа давно нуждалась в ремонте – она всегда так противно гудела, еще и мерцала иногда, пока отцовская рука не ударяла хорошенько по металлическому торшеру.

– Ты без меня это не обдумаешь как следует, – спокойно парировал Генджи и встал. – Один мозг хорошо, а два – лучше. Значит, самой юной жертве всего десять лет?

– Ага. Девочка обнаружена неподалеку от школы в мусорном баке. Ножевое ранение в бок, на шее кровоподтеки – ее явно душили. Скорее всего, удар ножом был после удушья. Отрезан безымянный палец на левой руке. Это… странное место для ампутации.

Генджи молча кивнул: обычно маньяков интересуют совсем другие части тела.

Он знал, что девочка была первой жертвой. Это страшное открытие, ведь маньяки, в большинстве своем, предпочитают «набивать руку» на менее жестоких преступлениях. Чаще всего жертвой становится убитая в порыве гнева женщина или молодая беззащитная девушка, которую избили в парке… Но причем тут ребенок?

Генджи хотел сформулировать уточняющий вопрос, который обычно задают при обнаружении трупа ребенка, но отец опередил его быстрым как молния дополнением:

– Следов изнасилования нет. Вообще больше никаких следов нет! Бедное дитя…

– У остальных жертв то же самое?

Бесстрастность, с которой Генджи задавал вопросы, поражала даже его отца.

– Да, но у убитой пары признаки отличаются. Убийца сначала душит жертв, а потом бьет ножом в бок, и понятно, что он не может задушить сразу двоих. Вместо этого он перерезал горло сначала одному, потом второму. Дальше стандартно: ножевое ранение в бок и отрезанный палец на левой руке.

– Как убийца смог перерезать горло обеим жертвам? – спросил Генджи.

Отец шумно выдохнул, затем, сильно зажмурившись, потер пальцами переносицу.

– Они ехали в машине, убийца был на пассажирском. Видимо, выхватил нож во время езды и перерезал горло сначала девушке, которая сидела рядом с водителем, а потом парню, который вел машину. Машина съехала с горки и влетела в дерево. Преступник успел скрыться. Меня больше интересует, как он успел после столкновения машины пырнуть убитых в бока и забрать их пальцы. Что думаешь?

– Машина сильно была повреждена при столкновении?

– Ну так, среднее повреждение: помяло бампер и лобовое вылетело.

– Вы не работали над версией, где убийца угрозами заставил бы водителя остановиться? Тогда он успел бы сделать все свои дела и просто бы отправил машину в дерево.

– Как ты себе представляешь это? Он же не мог сесть вместо водителя!

– А зачем садиться? Разогнать машину, держа за руль и пустить ее катиться вниз по склону. Сам же сказал, что они с горки съехали.

Отец задумался – казалось, такая мысль попросту не приходила ему в голову. Сейчас, когда Генджи не знал всех подробностей убийства молодой пары, его предположения были сугубо теоретическими и на правдивость нисколько не претендовали.

Он осторожно потянулся к делу, чтобы взглянуть на детали, которые могли быть опущены в разговоре.

– Не трожь, прохвост! – крикнул отец, сгребая страницы в охапку.

Генджи лишь цокнул и отвернулся. Если он и дулся, то дулся недолго. Внезапно Генджи пришла в голову интересная мысль.

– Почему убийца сидел в салоне? – спросил он. – Он что, ехал куда-то автостопом, и его любезно подобрала милая пара?

– Насколько мне известно, пара ехала домой от родственников. Они не путешествовали, просто отправились в дальнюю часть города. Примерно на двести девятой трассе они подобрали пассажира, но местность там достаточно оживленная, к тому же есть гостиницы и кафе. Стал бы их попутчик куда-то ехать поздним вечером? Если он передвигается автостопом, логичнее было бы переждать ночь в гостинице.

– Может, ему надо было срочно поехать домой? Или еще куда-то?

– А такси?

Генджи в глубоком раздумье почесал затылок.

– Пара не собиралась выезжать за пределы города, убийца подсел к ним на оживленной трассе, а как тогда вышло, что он их убил?

– Все оживленные трассы рано или поздно кончаются, – философски заметил отец. – Особенно ночью. Машину нашли в глуши. Видимо, они съехали с трассы и поехали по менее людной местности. Неизвестно, куда они направлялись – дом пары находился в другой стороне.

В эту секунду их обоих посетила догадка.

– Они были знакомы! – воскликнул Генджи. – Они встретили его на двести девятой трассе и подвезли.

– Неясно только, куда везли, – хмыкнул отец. – Поблизости домов не было. Если он заставил их остановиться, а потом спустил машину с горки, значит нужно искать от того места, где они остановились. Попробую завтра узнать что-нибудь новое.

Отец протяжно зевнул и стал медленно, сонливо собирать бумаги в папку. Генджи лениво наблюдал за этим, хотя голова его продолжала неистово работать.

– Ты говоришь, что их не объединяет ни пол, ни возраст, ни работа, – медленно проговорил Генджи, вновь приближаясь к креслу. – Но у них должны быть какие-то знакомые? Может, дело не столько во внешних признаках, сколько в их окружении?

– Честно говоря, я с трудом себе представляю, какой может быть общий круг общения у десятилетней девочки и сорокалетней женщины.

– Они не родственники?

– Нет. Между собой убитых ничего не связывает. Ну, кроме той парочки – они молодожены.

– Нужно поспрашивать у родственников молодоженов обо всех знакомых. Мне кажется, логичнее начать с них, ведь тут у нас хотя бы есть версия, кем может быть преступник.

Отец нехотя встал, потянулся, разминая уставшие от долгого сидения мышцы, и неспешно двинулся к Генджи.

Он так заботливо положил руку ему на плечо, что Генджи слегка вздрогнул и устремил на отца удивленный взгляд.

– Хорошо поработали сегодня, да, сын?

Генджи ничего не ответил. Это был один из тех отцовских вопросов, на которые ответ попросту не требовался.

Лили: ужасная новость

– Я дома! – воскликнула Лили, бросая тяжелую сумку на пол. – Мам, мне дали написать работу, представляешь? Мам?..

Она протиснулась сквозь узкий проем коридора, прокручивая в голове сотни тысяч странных, ужасающих мыслей. Она точно знает, что мама сейчас находится дома, но почему она молчит? В уме Лили судорожно перебирала: папа на работе, брат в школе, мама дома, мама должна быть дома, если только она не оставила записку, что уйдет.

Но куда ей уходить? Если бы она ушла, то заперла бы дверь!

С тяжелым сердцем, переполненным тревогой, Лили вошла в родительскую комнату, в которой все оставалось на своих местах – даже простынь на кровати не была тронута. Вылетев из покоев, Лили еще раз громко позвала маму, а потом вбежала на кухню и замерла, пораженная: мама сидела на кухне и курила. Белый полупрозрачный дым витком повис над рукой, зажавшей сигарету. Мама смотрела в стол пустым, ничего не выражающим взглядом. Лили подошла к ней, упала на стул, обреченно глядя на белую сигарету, зажатую тисками дрожащих пальцев.

– Что случилось?.. – пробормотала она, пожирая глазами то безжизненное лицо мамы, то витиеватый дым.

Сигарета тлела.

Мама, казалось, только теперь взглянула на дочь. Взгляд ее прояснился, но лишь на мгновение; почти в ту же секунду она вновь уставилась на поверхность стола, испещренную царапинами-ранами.

– Я развожусь с твоим отцом, – спокойно пробормотала она, поднося сигарету к губам.

– Ты что, шутишь так? – Лили нахмурилась.

Когда мама в очередной раз затянулась, Лили захотелось наклониться и вырвать сигарету из ее рук. Черт возьми, она же никогда раньше не курила! Откуда у нее сигареты?

– В последнее время мы не ладим, – коротко ответила мама, бросив взгляд в сторону. – Ты должна понять, Лили, ты же уже взрослая. Мы с твоим отцом не можем воспитывать вас в таких условиях, мы постоянно ссоримся – это не пойдет на пользу ни тебе, ни Уго.

– Почему вы не можете остаться вместе? – Лили со всей силы вцепилась пальцами в кожу предплечий. – Вы сделаете только хуже, если разойдетесь!

Мама затянулась; было видно, что этот разговор тоже ей неприятен.

– Это невозможно, – отрезала она, смахивая пепел в пиалу с водой.

Лили вскочила, не в силах обуздать гнев – он вырывался из нее бурными потоками, ей отчаянно хотелось выплеснуть весь негатив, вылить эту заразу из себя полностью, чтобы почувствовать облегчение. Но вместо этого порывистого желания, которое выбивало из-под ног почву, она вновь села, буравя мать полным презрения взглядом.

– Почему невозможно?! – крикнула она, хлопая ладонью по столешнице.

Мать вздрогнула; ее бесцветный взгляд метнулся к Лили, осматривая со всех сторон. Сигарета почти закончилась, но бледные пальцы продолжали сжимать ее так, как будто в одной этой сигарете заключалась вся ее сила и спокойствие.

– Потому что он мне изменил.

В первую секунду Лили показалось, что она умерла, но потом, когда она смогла сделать судорожный вдох, мысль потекла в ином направлении, – теперь девушка думала, что проще было бы умереть, нежели жить так. От их семьи ничего не останется – теперь они разбиты, поделены на части, расколоты сложными обстоятельствами жизни.

Она схватилась за голову, в красках представляя себе весь ужас их нынешнего положения.

Взгляд матери, рассеянный и невидящий, вдруг прояснился, стал жестким и суровым. Казалось, она вновь возвращалась к моменту, когда узнала об измене отца. Лили пришлось прикусить язык – такого признания она не ожидала. Ей стало больно, невыносимо тесно в груди – она не могла заплакать, не собиралась лить слезы, но те душили ее, подступая к горлу тяжелым, свинцовым комком.

Лили чувствовала, что это признание далось матери нелегко, тем более ей было нелегко прийти к решению развестись. До этого в их доме были слышны крики и ссоры, причем ссорились все между собой – Лили часто вступала в конфликт с братом или с матерью, а брат спорил с отцом, не сходясь с ним во мнении по некоторым вопросам. Все это было, но разве это не является чем-то нормальным для каждой семьи?..

Мама сделала последнюю затяжку и потушила сигарету в воде. Лили наблюдала за этим со смесью жалости и отвращения.

– И что вы собираетесь делать после развода? – спросила Лили тихо.

Ей было страшно повышать голос, казалось, будто скажи она эти слова чуть громче, это очень быстро довело бы маму до истерики. Лили исподлобья смотрела на нее, ожидая какого угодно ужаса – хуже ведь уже не будет, самая страшная новость уже позади.

Привычный мир рушился, от любовно выстроенных зданий отваливалась кладка, с верхних этажей падали валуны, впечатывая бегущих в страхе людей в землю. Камни оставляли вмятины, огромные кратеры размером с лунные озера – теперь земля маленького мирка Лили была похожа на решето.

– Я уеду в Индию с Уго, а что будет делать ваш отец, я не знаю, да мне это и не интересно. Скорее всего, он захочет забрать тебя с собой на свою историческую родину.

– Что? В смысле… в Испанию? Он в Испанию со мной, а ты в Индию?

Лили так пристально смотрела на мамин рот, чтобы не пропустить ни слова из сказанного, что в глазах у нее начало двоиться.

– Да. Мама переедет жить сюда, она как раз хотела получить дом подальше от городской суеты.

– Вы сошли с ума!

– Это всего лишь прагматизм. Мы искали оптимальное решение, и мы его нашли.

Лили вновь вскочила с места, на этот раз стул, на котором она сидела, отъехал назад, лишив девушку возможности сесть за стол вновь. Упершись руками в столешницу, Лили склонилась над матерью с видом коршуна, готового напасть на беззащитную добычу.

– Я не поеду. Я никуда не поеду, слышите?!

– Ты хочешь жить вдали от семьи? – спросила мама спокойно.

Она достала из-под стола пачку сигарет и вытянула одну, крутя ее в пальцах, словно играя.

– Вдали от таких, как вы, вполне! Почему вы не посоветовались с нами? Почему решаете, как будет лучше, только для себя? Меня просто бесит, что наше с Уго существование для вас формальность! Мы же тоже люди!

– Успокойся, прошу тебя. – Поморщившись, мама сунула сигарету в рот. – Ты мала еще, чтобы что-то решать.

– Я? Мала? – Лили задохнулась от возмущения. – Я уже привыкла жить в Сага! Тут мой дом, друзья, школа! Я привыкла к учителям и городу, поэтому не хочу покидать это место.

– Ты точно так же привыкнешь к жизни в Испании. Ты же знаешь английский? Значит, не пропадешь.

Лили вдруг захотелось сильно ударить маму чем-нибудь тяжелым. Она прикусила щеку в надежде, что вспышка неконтролируемой агрессии пройдет.

– Я не хочу жить в Испании, – отчеканила она, мысленно считая до десяти, чтобы успокоиться и прийти в себя. – У меня вообще здесь парень есть! Я его не брошу.

– Тогда говори с отцом, – равнодушно ответила мама, делая глубокую затяжку. – Но думаю, парня ты все-таки выдумала, причем только что.

Лили сцепила зубы. Вот так всегда! Любой конфликт разрешается словом отца! Виноватого отца, между прочим! Зачем Лили вообще с ним разговаривать? Она ведь знает, что ничего толкового не добьется от него – он лишь запудрит ей мозги своей любовью, а потом вновь сделает по-своему, не дав ей и слова сказать.

И ничего она не выдумала! Она ни с кем не встречалась в данную минуту, но разве сложно будет найти такого парня, который согласится подыграть ей? В этом обмане Лили видела единственный шанс на спасение.

Дело было даже не в том, что ей придется заново выстраивать привычный мир и привыкать к новым правилам, а в том, что она не хотела покидать родную страну. Пусть она и не чистокровная японка, но ведь она родилась тут! Здесь живет ее семья, друзья, здесь для нее все такое привычное и родное! Неужели она готова променять это на какое-то другое место?

Отставив назад ногу, Лили носком подтянула стул за ножку обратно к столу, затем села на него, одну ногу поджав под себя, а вторую – коленом подтянув к подбородку.

Они сидели в молчании некоторое время; Лили безрадостно наблюдала, как кружится дымный вихрь под потолком. Мама сидела в той же позе, безучастная и задумчивая.

– И давно ты куришь? – спросила Лили, всеми силами желая сменить тему разговора, чтобы сбавить градус напряжения между ними.

Мама неопределенно пожала плечами, вскидывая руку с дымящейся сигаретой.

– С сегодняшнего дня, – коротко ответила она.

Во сколько именно брат пришел из школы, Лили не знала – она в этот момент ушла из дома, чтобы прогуляться и побыть одной. Уже вечерело: люди наводнили улицы, по городу образовались плотные, душные пробки. Она сама не знала, куда идет, ее просто вело странное, неопределенное чувство, и Лили подчинилась ему и не сводила глаз с ровной черты горизонта, который постепенно темнел. Холодный весенний воздух жег щеки, залетал в нос, застилал пеленой слез глаза – Лили то и дело раздраженно вытирала щеки, зябко поеживаясь. Эта прогулка должна была освежить ее, придать сил и натолкнуть на решение проблем, но пока что решение не приходило, а свежести Лили еще не почувствовала. Состояние девушки стало во сто крат хуже – увидев знакомые улочки, здания и лица, Лили тихо застонала от неприятной боли в сердце.

Даже тот парень, который схватил ее за руку, не вызывал в ней больше гнева, только сожаление и сильную, будоражащую тревогу. Лили и подумать не могла, что кто-то может вызывать в ней подобные чувства – и это явно не было его личной заслугой, отнюдь нет. Все дело было только в Лили, в ее восприятии вещей. Если бы она не должна была уезжать, волновало бы ее это так, как волнует сейчас? Совершенно нет!

Домой она пришла взвинченная, раздосадованная всем, что ей пришлось сегодня вытерпеть – дело было не только в ужасной новости, после которой она никак не могла успокоиться, но и в том, что именно сейчас, в этих не самых простых для девушки обстоятельствах, ей поручили писать научную работу на конкурс! Она просто не могла позволить себе подвести человека во второй раз.

Да, была еще одна причина, по которой Лили собиралась вступить в бой и выйти победителем – это ее позорное капитуляция после прошлого подобного конкурса. Тогда Лили не была готова к ответственности, да и к самой работе она не была готова: когда вышел весь срок, у Лили не было написано ни строчки. Она просто оставила своего соавтора на произвол судьбы. Это было ужасно, это было более чем безответственно, и Лили это понимала, но ничего не могла поделать со своими комплексами. Это было тяжело признать, но она боялась ответственности. Она не хотела подвести никого во второй раз.

Она бы этого не пережила.

Уго сидел в своей комнате и играл в трансформеров. Лили замерла в проходе, не решаясь войти. Она смотрела, как брат тянется за откинутым в сторону Годзиллой; как его крохотная рука в сравнении с фигурой гиганта кажется еще меньше; как сине-красный трансформер вступает в бой с чудовищем, и как чудовище издает надрывный, душераздирающий крик. Лили вздрагивает, когда крик прерывается тихим вопросом:

– Ты чего хотела?

Уго смотрел на нее заинтересованным взглядом, его темные глаза влажно поблескивали от света, что тянулся со стороны коридора.

Лили неловко вошла в комнату, упала на колени рядом с братом. Его игра завораживала ее, хотя думала она совсем не о ней. Машинально взяв в руки зеленого робота, который лежал тут же неподалеку, Лили осторожно спросила:

– Я присоединюсь к тебе?

Уго не стал возражать, и они начали разыгрывать сцену жестокой расправы над монстром. Годзилла кричал, его рык эхом прокатился по комнате, но бесстрашных роботов это нисколечко не испугало – они смело ринулись в бой, пока поверженный не упал на землю брюхом вверх.

– Мы спасли планету, Лили! – воскликнул Уго, победно взмахивая кулаками. – Смотри, как он лежит!

– Уго, – Лили не сводила взгляда с лица брата. Глаза у нее были на мокром месте. – Ты разговаривал с мамой?

– Конечно, – простодушно ответил он.

– И она тебе ничего не сказала?

– Конечно, сказала. Она сказала: «Привет, сынок, кушать будешь?» Что за вопросы, Лили?

Лили энергично покачала головой. Зря она начала этот разговор. Ей и без того было плохо, а теперь, когда она увидела, что Уго находится в неведении и так спокойно играет в войну миров, ей вовсе стало тошно. Она попыталась что-то сказать, чтобы не выглядеть в глазах ребенка глупой, но потом не выдержала – какая, к черту, разница, что Уго подумает? – и порывисто прижалась к брату, не сдерживая душащих слез. Она плакала беззвучно, хотя все равно умудрилась напугать брата, который не решался пошевелиться. Так они сидели какое-то время, пока их не позвала мама.

– Не говори ей о том, что только что произошло, хорошо? – спросила Лили, всхлипывая и поспешно вытирая глаза и щеки.

– Ладно, но ты расскажешь мне, что тебя так расстроило? Тебе нравился Годзилла?

– Если честно… да. Очень нравился. Он не заслуживал смерти.

– Тогда он разрушил бы планету, – просто сказал Уго.

– Может, это было бы к лучшему, – пробормотала Лили себе под нос и вышла из комнаты, оставив Уго один на один с новой истиной.

Хидео: стремление к сердцу

Шум города немного успокаивал, заглушая все тревожные мысли. Приятно было жить этот миг, жить по-настоящему, чувствуя каждой клеточкой тела свое существование. Хидео слился с толпой, с удовольствием вдыхая в себя аромат теплого вечера подобно тому, как другие вдыхают дым сигарет. Это чувство заполняло его всего, от самых кончиков ногтей до самого сердца.

Все всегда стремится к сердцу.

Мичи пришла вовремя, не опоздав ни на минуту – такая педантичность напоминала Хидео дни, когда он гулял с Генджи. Тот тоже всегда приходил минута в минуту, еще и другу пенял за то, что тот опаздывает (всего на пять минут!). В этот раз Хидео решил подготовиться тщательнее, пришел заранее, чтобы не заставлять даму ждать.

Наряд Мичи почти полностью скрывал длинный мешковатый плащ в крупную зеленую клетку – в нем она казалась такой маленькой и бесформенной, что вызывала желание непременно снять с нее верхнюю одежду. Две крупные пуговицы черного цвета перетягивали на себя все внимание. Хидео сам не понял, когда и почему начал пожирать их глазами.

Мичи любезно протянула руку, как бы предлагая ее галантно поцеловать.

– Привет, – сказала она, улыбаясь.

Хидео улыбнулся в ответ, неловко пожимая ее холодную гладкую ладонь. К губам поднести не успел – Мичи вырвала руку, чтобы удобнее перехватить красный зонт-трость.

– Ты давно здесь? – спросила, глядя под ноги.

Хидео вновь критическим взглядом оглядел одежду Мичи. Только теперь он с удивлением отметил, что она одета в теплое пушистое пальто, держит в руках большой кровавый зонт. Сам Хидео выскочил на улицу в простой тонкой ветровке и не позаботился о том, чтобы прихватить что-нибудь еще. Погода была теплая, небо только-только затянулось вечерними густыми облаками, вокруг было сухо – ни малейшего намека на дождь или резкое похолодание.

– Нет, только что пришел, – ответил Хидео, хмурясь. – Тебе не жарко в пальто? И зачем тебе зонт?

Мичи удивленно вскинула брови. Она не думала, что Хидео спросит ее об этом. Она попыталась улыбнуться, но тело плохо слушалось ее приказов. В итоге она спрятала руки за спину и тихо ответила:

– Передавали дождь.

Продолжая разыгрывать из себя горе-кавалера, Хидео открыл дверцу кафе, возле которого у них была назначена встреча, и пригласил Мичи войти.

– Ты здесь бывала раньше? – спросил он, ведя ее к своему любимому столику.

– Да, – ответила она с улыбкой. – Довелось прийти как-то. Тут хороший кофе.

– Чудесный кофе!

Они сели. Мичи неустанно терла озябшие руки, массировала запястья, давила пальцем в центр ладони, чтобы немного согреться и размять затекшие суставы. Хидео со смесью любопытства и непонимания наблюдал за ней, не мешая и не перебивая. Заметив его взгляд, Хамада игриво тряхнула белыми короткими волосами, будто смахивая непослушные локоны с румяного лица. Потом осторожно взяла меню и стала медленно бродить взглядом по ассортименту. Периодически она поднимала на Хидео свои темные глаза и спрашивала, посмеиваясь:

– Ты что будешь?

– Я тут все перепробовал. Буду то же, что и ты.

– Тогда, – она протянула ему меню, – советуй ты.

Хидео похвалил каждое блюдо, особенно выделяя ванильный раф и черничные тарталетки. Они сделали одинаковый заказ и стали ждать.

– Забавно, но я раньше не любил тарталетки, – сказал Хидео. – Мне не нравилось тесто в корзиночке, и я всячески избегал этого десерта. Однажды я забрел сюда в самый разгар летнего фестиваля – тут тогда было специальное меню, где все привычные названия блюд переименовали на что-то, имеющее отношение к еде лишь косвенно. Я случайно заказал здесь «Черничный вызов» и был очень удивлен, когда увидел тарталетку вместо простого пирожного! На удивление, мне понравилось.

– Ты тогда пришел сюда впервые? – спросила Мичи.

– Да! Искал место, где можно спастись от жары и солнца.

– Что ж, это и впрямь «вызов»!

Им принесли их заказ. Хидео не раз после того случая с летним фестивалем заказывал черничные тарталетки, но это не шло ни в какое сравнение с тем, какое впечатление блюдо произвело на Хидео сегодня – он с головой ушел в воспоминания о том дне, когда разрушилось его главное предубеждение.

Девятнадцатое июля. Хидео одет в дурацкую кепку Сатоси из «Покемонов», на улицах асфальт плавится от жары, а у него нет даже солнцезащитных очков, чтобы спрятаться от палящих лучей. Он заходит в первую попавшуюся дверь, это оказывается кафе со странным названием – «Фуничи». Кажется, что здесь все пропитано кофейными парами: диванчики, столы, зеркальный бордовый пол, белый потолок, люди. Спасается от жары не только он – другие посетители стали добровольными заложниками этого крошечного пространства кафе. Их держит здесь только кондиционер, работающий в полную силу. Хидео садится на первый попавшийся диван, все остальные места заняты, и здесь он вновь оказывается рядом с солнцем, бьющим в окно. Вокруг шумно, это мешает ему сосредоточиться, поэтому, когда приносят меню, он без раздумий заказывает черничный десерт, ожидая что угодно, но не ненавистную тарталетку.

Сначала ему хочется уйти, позорно сбежать, проклиная все на свете, но потом он думает, что раз день испорчен, хуже все равно не станет, и решительно берет в руки «Черничный вызов». Попробовав тарталетку, Хидео даже в лице меняется: настолько он поражен прекрасным вкусом. Еще никогда он не пробовал чего-то настолько вкусного и нежного. Тесто корзиночки сладостью тает во рту, а черника придает кислинки, что даже немного щиплет язык.

Из воспоминаний Хидео выдернул звонкий смех Хамады. Вздрогнув, Мацумура посмотрел на нее, пытаясь понять, почему она так веселится.

– Ты чего? – поинтересовался он.

– Просто… ты так мило выглядишь, когда вспоминаешь.

Свои слова она подтвердила красивой улыбкой, а Хидео попытался успокоить себя тем, что это был просто неудачный комплимент. Наверняка у него на лице было написано, что он окунулся в воспоминание того дня, иначе как это понимать?

– У вспоминающих людей, наверное, очень глупая физиономия? – предположил Хидео, растягивая губы в улыбке.

– Вроде того.

Ему было не по себе от их тет-а-тета, от бесцельности времяпровождения и от ее красивого лица. При других обстоятельствах Хидео мог бы получить удовольствие от общества Мичи, но сегодня какой-то странный внутренний барьер мешал ему это сделать. Его не покидало ощущение, что Хамада ведет себя наигранно. Будто она знает, что ее снимает скрытая камера и изо всех сил старается не облажаться. Все ее жесты – отточенные, грациозные, размеренные – выдают многочисленные тренировки, самостоятельно поставленные движения перед зеркалом. Наверняка она очень долго училась подносить руку к лицу так, чтобы это выглядело красиво.

Хидео откровенно любовался ей, но ему казалось, что он любуется актрисой в роли самой себя, нежели простой милой девушкой.

– У тебя меняется лицо, когда ты о чем-то вспоминаешь, – добавила Мичи. – Я уже наблюдала за этим твоим состоянием. Сегодня в саду, помнишь? Ты просто… даже не знаю, как объяснить… твой взгляд становится пустым, бесполым. Ну, то есть совсем пустым. Как будто твоя душа вылетела из тела и отправилась путешествовать. А потом ты застываешь, как изваяние. Как будто в этот момент ты… уже умер.

– Воспоминание как смерть – звучит интересно, – проговорил Хидео, которому стало не по себе от того, что сказала внимательная Хамада.

– Расскажи, о чем ты вспоминал тогда, в саду.

Хидео попытался вернуться в тот момент. Он много о чем думал, когда они сидели и разговор у них не клеился, но из всего, что он мог в тот момент вспоминать, на ум пришла только старая мамина сказка про коллекцию душ. Будет ли Мичи интересно об этом послушать?

– Это на самом деле довольно странное воспоминание, – пробормотал Хидео, почесывая затылок. – Просто ты говорила об увлечении черепами, ну вот я и… и вспомнил о сказке, которую мне мама рассказывала в детстве. Про Инари и кицунэ.

– Инари? – Хамада чуть подалась вперед. – Это богиня, чей храм я стараюсь посещать хотя бы раз в неделю.

– Да, да, и ты, и я, и Лили… В общем, моя мама очень почитает Инари, поэтому ее сказка всегда остается со счастливым для нее финалом. Точнее, открытым финалом – моя мама просто верит, что у Инари все будет хорошо, и она сможет прийти в наш мир, чтобы сделать его лучше.

– Расскажи мне эту сказку, – выдохнула Мичи, не сводя с лица Хидео внимательного взгляда.

– Однажды богиня Инари решила показаться на людях – чтобы это сделать, ей нужно было собрать семь душ для перехода в мир людей. Души нельзя было собрать просто так: человек должен добровольно пожертвовать свою душу, чтобы та обрела ценность. Так как Инари не имела доступа к человеческому миру, она послала своих верных помощников-лис, которые, превращаясь то в прекрасных юношей, то в молодых девушек, уговаривали людей отдать свои души добровольно. Поняв, что таким подходом они ничего не добьются, лисы решили предложить людям выгодную сделку: душа в обмен на становление кицунэ. Так дело пошло быстрее – первая душа стала кюби, ее мудрость не знала границ, вот только не повезло ей, ибо она влюбилась в человека и впоследствии родила ему сына. Другая душа зазналась и отказалась совершить обмен, и лисы сделали ее одержимой – со временем у нее поменялся голос, привычки, поведение… Одержимых кицунэ ждет одна дорога – неминуемая смерть. Третья душа, заметив изменения второй, решила ее погубить, да только превратилось это в настоящую бойню, которую вызвался предотвратить бравый воин, искатель истин. В помощники он взял старого монаха, который оказался мало полезен для воина. Еще там был ханъе, и он помог воину в одном из испытаний, но я уже не помню, к чему это привело. Поняв, что натворили, лисы избрали новую кицунэ, которая должна была спасти бедных людей от самоуничтожения. А новая кицунэ, отдавшая свою душу добровольно, сказала лисам: «Если вы хотите получить семь душ – дайте людям сделать все самостоятельно».

– Это довольно… странная сказка, – пробормотала Мичи, когда Хидео остановился.

– Да, в ней много чего соединилось. Я до сих пор пытаюсь понять весь ее смысл, но, если честно, до меня не все доходит. Мамина трактовка меня не удовлетворяла. Она говорит, что злоба людей так или иначе позволит Инари прийти в мир людей, но мне кажется, финал здесь намекает на иную мораль.

– Быть может, кицунэ хотели показать хозяйке, что ей совсем не нужно идти в мир людей? Раз там одна грязь и смута.

– Вполне возможно. Но при этом они продолжали собирать души, остановившись только после слов новой кицунэ. Они не только Инари собирались показать всю нелепость ее пришествия, но и сами очень внезапно пришли к этому выводу.

– Собрать семь душ не так уж и сложно, могли бы не останавливаться.

– Да, но суть в том, что души эти не случайные. Нужны только определенные архетипы: правитель, монах, полукровка, воин, виновный, матерь и мятежник. Собраны были лишь две души из семи, так как воин и монах так и не отдали свои души до самого финала сказки.

– Кто же тогда отдал? И кто не отдал?

– Ну… это сложно вычислить, я пытался действовать методом исключения. Смотри, помимо двух архетипов, которые сохранили свои названия, есть еще неявные архетипы. Если идти в обратном направлении, можно вычислить, что душа, задумавшая погубить одержимую душу, положила начало распрям и войне. Это – виновный.

– Почему ты думаешь, что виновный? Разве не в духе мятежника или правителя развязывать войны?

Хидео глотнул кофе – от долгого разговора у него пересохло в горле. Мичи водила указательным пальцем по ручке чашки.

– Мятежник, – ответил Хидео, вздохнув, – обычно вызывает революцию, а не войну. Виновный все же рассматривается в более широком смысле. Правитель же, развязавший войну, не считается виноватым, да и в сказке речь шла не о войне как таковой, а об убийстве одержимой души, что само по себе – преступление. Я думаю, что одержимая душа – это правитель.

– Но почему?

– Опять же методом исключения. Я сразу исключаю ханъе и матерь: последнюю – именно потому, что про нее речь явно шла в начале. Это первая душа, отдавшаяся добровольно. И она, очевидно, была женщиной, которая, влюбившись в человека, родила ему сына. Дальше союз екая и человека породил ханъе, то есть полукровку! Таким образом, мы распределили роли уже четырех архетипов, и осталось всего трое: мятежник, виновный и правитель. Мятежника я тоже исключаю практически сразу – это явно новая кицунэ, которая отказалась выполнять свою работу. Бунтуют только мятежники. В паре виновного и правителя ясно, что убивать будет виновный, а умирать – правитель. Из сказки следует, что у одержимых один путь – смерть. Благодаря другому варианту, в котором Инари приходит в том случае, если воин убьет одержимого правителя, можно догадаться, что одержимым становится именно правитель, а не кто-то другой. Правда, я сам почти не верю в этот вариант сказки, он явно появился намного позже основной истории.

Мичи задумчиво повертела чашку в руках. На указательном пальце мелькнуло кольцо с символом бесконечности, которого Хидео раньше у нее не видел.

– Объясни мне значения архетипов, – попросила она. – Это какие-то устоявшиеся характеры?

– Ну, да, только я сам не уверен, что правильно все понимаю. Правитель любит все контролировать – это тип, жаждущий власти, ищущий ее повсюду. Матерь – это мудрый родитель, у кого сильно развит материнский инстинкт. Полукровка всегда находится меж двух огней, причем его всегда тянет в разные стороны, и часто он сам не знает, кем является. Воин – искатель истин, это сильный и смелый человек, способный пойти на все ради восстановления справедливости. Монах – мудрец, как правило немощный, он лишь координирует движения воина, дает подсказки, но сам не принимает активного участия. Виновным является тот, кто чувствует на себе какую-либо вину или, быть может, и правда виновен в чем-то ужасном. Возможно, это просто злой человек, который не видит своих слабостей. А мятежник – самый интересный архетип, на мой взгляд. Ему присущи почти все качества других архетипов, только суть его сводится к тому, чтобы сопротивляться системе.

– И так как мятежник – по совместительству новая кицунэ – является не пришлой от богини лисой, а человеком, то он вполне знает законы мира, из которого вышел, а значит, его фразу можно расценивать не столько в качестве бунта, сколько в качестве… предостережения, так?

– Определенно. Или же констатации факта.

– Это забавно, – Мичи допила кофе, растягивая рот в ехидной улыбке.

Вечер за кофе пролетел мгновенно, и вскоре пришлось уходить. Направление, в которое повернул их разговор, приятно удивило их обоих – Хидео никогда не рассказывал о том, что часто думает об этой сказке, смакует ее детали, раз за разом приходя к новым выводам. Какое-то время он считал, что архетипы, встреченные в этом сюжете, применимы ко всем людям, а значит, поиск кицунэ был не то чтобы неторопливым, а очень медленным.

На улице стемнело, и Хидео предложил Мичи проводить ее до дома. Она согласилась без раздумий – сейчас, когда в городе бродит серийный убийца, ей бы не хотелось разгуливать тут одной.

Они шли рядом, едва касаясь друг друга костяшками опущенных рук. Никто из них не предпринимал попыток сблизиться, да и куда спешить – у них ведь еще столько времени впереди, чтобы получше узнать друг друга. И разве Хидео не рассматривал эту встречу только как дружеские посиделки в компании красивой девочки-одноклассницы? Он и сам не знал. Ему не хотелось в это углубляться.

– Кстати, ты просто обязан познакомиться с моей сестрой. Она великолепная девушка, правда. Глядишь, что-нибудь у вас там завертится, – сказала вдруг Мичи, хихикнув.

Хидео посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– О, нет, ты чего! Я вполне себе нравлюсь и без отношений, – он отвел взгляд, пряча румянец на щеках в темноте улицы.

– Да ладно тебе, она хорошенькая! – Мичи слегка хлопнула парня по плечу. – Ее зовут Хару, запомни хорошенько это имя! Надеюсь, мне удастся вас познакомить. Хару любит танцы, хотя очень часто ее можно встретить в парке возле статуи воина – там место ее силы, как она говорит. Никогда ничего глупее не слышала.

Он лишь коротко засмеялся, скорее из чувства неловкости, нежели искренне. Мичи смотрела на его улыбку странным, почти сочувствующим взглядом – будто знала, что Хидео заставляет себя смеяться.

Они прошли пару кварталов, разговаривая о повседневных вещах, затронули тему японской литературы, обсудили хобби. Как оказалось, Мичи любит ходить пешком и погружаться в бурлящий жизнью город. Хидео же предпочитал кататься на велосипеде, чтобы уши глохли от ветра и чтобы вся слякоть города не касалась его ботинок. Это было одним из самых ярких различий между ними – Мичи любила спокойствие и стабильность, Хидео же подсознательно стремился к активным действиям и скорости.

Литература им тоже нравилась разная: Мичи ночами напролет читала моногатари, Хидео ничего тяжелее ранобэ осилить был не в состоянии. Зато им обоим нравилось периодически забываться в комиксах манга, нравилось смотреть аниме и дорамы. Они обсудили самые запоминающиеся произведения, сходясь во мнении, что манга более универсальная, чем принято считать.

Вдруг Мичи остановилась. Хидео заметил это не сразу, и уже успел пройти немного вперед, когда обнаружил, что Мичи нет рядом. Он резко затормозил и вернулся, следя за ее горящим взглядом.

– Что такое? – спросил он, поворачивая голову к витрине магазина.

Мичи не сводила взгляда с разноцветного прилавка, на котором пестрели всевозможные томики манги. Весь вид Мичи выражал острое желание обладать этими предметами, а если не обладать, то хотя бы прикоснуться к ним. Хидео понял.

– Давай зайдем? – пролепетала она. – Прямо судьба.

Хидео не возражал, он вновь открыл Хамаде дверь, пропуская ее внутрь помещения. В зале было такое яркое, теплое освещение, что Хидео пришлось ненадолго зажмуриться, чтобы облегчить резь в глазах. Мичи возбужденно прошлась меж стеллажей, бросая взгляды то через одно плечо, то через второе. Она буквально сияла, осматривая ассортимент магазина.

– Тут есть все? В самом деле? – вопрошала она полушепотом, не решаясь прикоснуться к глянцевым обложкам.

Она прошла к дальней стене, где стояла и лежала манга для более взрослой аудитории. Хидео внезапно наткнулся на комикс, который читал сегодня днем в школе, и его передернуло от непрошенных воспоминаний. В голове всплыла резкая критика Генджи, и на душе заскребли кошки. Хидео поспешно отвел взгляд в сторону и наткнулся на Мичи, смотрящую на него с немым вопросом в глазах.

– Что случилось? – спросил он.

– Ты увидел что-то неприятное?

Он удивленно поднял брови.

– Ты заметила?

– Я много чего замечаю. Так что ты увидел?

– Мангу «Ужасы Розы», видишь? Я сегодня взял ее с собой в школу, думал, что это ужасы, но оказалось, что это простой любовный роман.

Мичи отыскала взглядом комикс, о котором он говорил. Обложка ей понравилась – в центре композиции стояла девушка с длинными белыми волосами. Ее тело оплетали шипастые розы яркого красного цвета. Задумавшись, Мичи взяла том в руки.

– И ты ее читал? – спросила она, вертя книгу в руках.

– Ну, почти. Я делал вид, что читал. Не помню ничего.

– И с чего ты тогда взял, что это любовный роман?

– Мне… мне Генджи сказал.

– А, ну раз Генджи сказал, значит, так и есть, да?

Тон, которым она это произнесла, Хидео не понравился. В этом тоне явно сквозила насмешка. Над чем она смеется?

– А что такого? – попытался обороняться Хидео. – Я доверяю своему другу.

– Конечно-конечно, – все тем же раздражающим тоном пробормотала Мичи. – Зачем составлять личное мнение, когда можно спросить у друга?

– Ты сейчас серьезно пытаешься воззвать к моей совести по такому пустяку? Ты просто не знаешь Генджи! Он прекрасно разбирается в жанрах. Он много в чем хорошо разбирается.

Хамада нахмурилась, бросила суровый взгляд исподлобья, а затем, разжав плотно сжатые губы, произнесла медленно и внушительно:

– Вот что, Хидео: не позволяй своему другу формировать твои вкусы. Идентичность, взращенная на чужой идентичности, не имеет ценности. Вот из принципа возьми и прочитай эту мангу. Чтобы хоть немного снизить твое предубеждение, скажу, что я уже читала ее, просто не призналась в этом сразу. Там нет никакой любви.

Одним движением Мичи впечатала том манги Хидео в грудь, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Не глядя больше на него, девушка прошла мимо и обратилась к стеллажам, стоящим поодаль слева.

Хидео вновь взглянул на обложку – на ней ровным счетом ничего не поменялось. Но теперь она вызывала совершенно другое ощущение, оно шло вразрез с прошлым. Теперь ее хотелось прочесть, чтобы все-таки узнать, кто из его друзей прав: скрупулезный Генджи или дерзкая Мичи?

Положив мангу на место, Хидео нагнал Хамаду, которая задумчиво бродила взглядом по полкам. Ряд симметричных томиков пестрил зелеными, красными, синими и черными всполохами, оттенки находились в жестоком конфликте, они резко контрастировали друг с другом и оттеняли менее выразительные цвета, придавая им новое прочтение.

– Мрачновато тут, – заметила Мичи, склонившись к нижнему ряду томов.

На свет она выудила нечто красно-черное, наводящее тревогу одним своим видом.

– Конечно, мрачновато, – пробормотал Хидео, сглатывая, – мы же в отделе ужасов.

– Забавно.

Она повертела в руках том манги, и Хидео внезапно вспомнил, что у него была такая дома. До инцидента с антиутопическим сжиганием литературы, не подходящей под материнский стандарт. Да, эта манга, испещренная выразительными спиралями, как дырами, в свое время нехило его напугала. Манга вообще редко доводила его до беспокойного состояния, но это был как раз случай, который Хидео мысленно внес в перечень исключений.

– Может, взять ее? Как думаешь? – Мичи вдруг повернулась к нему, стала заглядывать в глаза.

– Разве я могу решать? – с улыбкой спросил он.

– Правда, не можешь. Но все-таки? Ты читал ее?

– Да.

В ее глазах вновь спичкой вспыхнул интерес. Хидео мог бы поклясться, что видел в глубине ее зрачков дрожащее пламя.

– И как тебе?

– А не боишься, что испорчу впечатление?

Она оценила его подтрунивание косой ухмылкой. Хидео расслабился – такая обстановка, как сейчас, нравилась ему гораздо больше той, в которой они пребывали еще час назад.

– Не боюсь! – уверенно провозгласила Мичи, придирчиво задирая нос. – Я умею отделять личные впечатления от навязанных. Давай, рассказывай, как тебе.

Хидео улыбнулся в ответ, и внутри него что-то будто расцвело. Сердце, наверное.

– Я брал ее почитать пару лет назад, как сейчас помню – была ночь, шел дождь, я сидел в полумраке комнаты, рядом горела только настольная лампа, картинки плыли у меня перед глазами, и в итоге я проглотил весь том за несколько часов. Не мог уснуть всю ночь.

– Настолько она тебя испугала? – Мичи вздернула бровь.

– Нет, ты что! Я же не боюсь ничего. Просто было интересно, я не мог перестать возвращаться к прочитанным эпизодам.

В действительности Хидео не мог уснуть из-за натянутых после прочтения нервов. Он промучился до самого утра, раз за разом проклиная тот миг, когда решился взять «Спираль» в руки. Однако при Мичи он не смог сдержать игривого бахвальства.

Она посмотрела на него с сомнением, словно все то, что он сказал, было им только что выдумано. При этом губы Мичи не переставали растягиваться в милой улыбке, и Хидео стало как-то наплевать на то, поверила ли она ему или нет. Главное, что она улыбается.

– Тогда я возьму ее, – она пошла к кассе, в то время как Хидео нервно оглядывал полки с ужасами.

– Надо взять что-нибудь действительно стоящее, – шептал он себе под нос, осматривая темные обложки.

Наконец, одна из сотен книг была вытащена, и Хидео тоже подошел к кассе. Мичи выглядела очень довольной своей покупкой, она всячески вертела ее в руках и разглядывала, хотя в ее глазах уже давно не было интереса.

Хидео напрягало то обстоятельство, что она так безразлично закинула мангу в сумку и как будто забыла о том, что они побывали в этом магазине. А как же эйфория от покупки?

– С тобой очень весело, – сказала Мичи, притрагиваясь к плечу Хидео.

Их лица оказались в опасной близости. Мичи неотрывно смотрела на его губы, будто гипнотизировала их. Когда он попытался к ней приблизиться, перехватив блуждающую по плечу ладонь, ему на голову упала тяжелая наливная капля воды. Вздрогнув от неожиданности, Хидео отстранился и задрал голову.

Несколько крупных капель упали на нос и лоб, скатились к векам и губам, заставляя Хидео поежиться от холода.

– Дождь, – растерянно констатировал он, вытирая воду рукавом.

– Я же говорила, – с улыбкой произнесла Мичи, раскрывая красный зонт-трость. – Мне пора, видимо.

Уже сильно стемнело, и было самое время расходиться по домам. Романтичный момент был испорчен, сказать больше было нечего – все равно бы у них выходили либо нелепые оправдания, либо неловкие шутки. Молча Хидео довел Мичи до дома, не решаясь заговорить. Они так много друг другу уже сказали, теперь оба чувствовали, что одно лишнее слово все испортит. Эту тонкую грань нельзя было пока переступать.

Хидео на протяжении всей прогулки продолжал исподтишка рассматривать лицо Мичи, а та, в свою очередь, смотрела на затихающий город.

Дом у нее был достаточно далеко от школы, наверное, ей приходится очень рано вставать, чтобы успевать к первому уроку. Жила она в многоквартирном доме в приличном районе, где не было слышно шума трассы – настоящий рай.

– Кстати, – выдала вдруг она. – Заглянешь ко мне на чай? Познакомлю с сестрой.

Хидео совсем некстати вспомнил тот ее разговор, когда она говорила, что хочет показать Хидео свои черепа. Что-то неприятно зашевелилось в груди.

– Ох, это так неожиданно. – Он настолько был сконфужен, что отвернулся, пытаясь скрыть румянец. – Но боюсь, что не смогу. Мама попросила меня быть дома пораньше.

Мичи закивала головой, как будто понимала, о чем речь.

– Хорошо, – сказала она с улыбкой. – Тогда, до завтра!

И, приложив немного усилий к складыванию зонта, Мичи направилась к дому. Хидео проконтролировал, чтобы она благополучно зашла в подъезд.

Потом, пиная камешки и вновь возвращаясь мыслями в только что пережитый день, Хидео поплелся домой. К тому моменту, как он пришел, начался настоящий ливень, и он вымок весь до нитки – насквозь промокло даже нижнее белье, а в ботинках неприятно хлюпала холодная дождевая вода. Поднялся ветер, и стало очень холодно. Теплые сумерки, плавно перетекшие в вечер, не шли ни в какое сравнение с буйством ночи, ворвавшейся в мир.

Дома Хидео первым делом выпил самый крепкий чай, какой вообще был у них в доме. Мельком он подумал о том, как себя чувствует мама на ночной смене – наверняка вся в делах и заботах! Может, она смотрит сейчас в окно на то, как потоки воды вымывают пыльные тротуары? В такой тьме вряд ли что-то можно увидеть в окно.

Конечно, он соврал Мичи – мама не просила его вернуться пораньше. Он просто испугался того, что последует за приглашением Мичи, вот и соврал так позорно и глупо. Когда-нибудь он поплатится за эту ложь.

Отогревшись, Хидео взял томик новоприобретенной манги и погрузился в спонтанное, ничем не обремененное чтение. Тот комикс, который он брал сегодня утром в школу, лежал на столе – Хидео пока не хотел ее трогать. От того, что сказала ему Мичи, было мало толку, пока эти слова еще свежи в памяти; как только услышанные им мнения немного забудутся, выцветут в его памяти, он сможет оценить мангу по достоинству.

Через пару часов на телефон пришло сообщение. Хидео взглянул на отправителя. Мичи Хамада.

Она прислала взволнованное сообщение «Что скажешь?», а потом яркую фотографию себя. И волчьего черепа. Хидео сначала не понял, что она делает с ним, но спустя пару секунд до него дошло.

Она целовала эту большую кость прямо в зубы, при этом так сладко и плотоядно улыбалась, точно знала, что снилось Хидео.

Хидео почувствовал, что по его телу бегут мурашки. Та страшная манга, которую он только что читал, и рядом не стояла с этим кошмаром. Он решил, что завтра обязательно расскажет Мичи о своем сне. Не важно, как она отреагирует, самое главное, попытался он успокоить себя, – это просто совпадение.

«Это волк???» – написал он дрожащими пальцами.

«Не узнаешь?» – был ответ.

Хидео резко вышел из «микси» и заблокировал телефон. Его сердце так бешено стучало, что от внутренних толчков содрогалось все тело. Забыв, как дышать, Хидео с головой зарылся в одеяло и попытался успокоиться. Он дышал медленно и глубоко, и вскоре ему стало не хватать воздуха, так что пришлось высунуть голову. Свет был включен, но его яркости явно было недостаточно, чтобы рассеять смутные страхи, тянущиеся за Хидео своими черными руками с самого утра.

Он в очередной раз вспомнил мамин сонник, который она регулярно пролистывала по утрам. Хидео ринулся искать книгу по комнатам, но ее нигде не было – она словно испарилась. Он проверил все полки, осмотрел столы и тумбы, заглянул на кухню, под кровати и столы. В шкафу тоже было пусто, за шкафом и под ним образовался толстый слой пыли, поэтому книги там быть не могло однозначно.

Хидео обессиленно сел на диван. За этот день он неимоверно устал, ему чертовски хотелось спать, но он не мог так просто сдаться.

Ему пришла в голову запоздалая мысль найти этот сонник в интернете. Он едва достал телефон, чтобы воспроизвести поиск, как тот предательски сдох, оставив Хидео в растерянности.

«Придется оставить это дело на завтра», – с досадой решил Хидео, ставя телефон на зарядку.

Он хотел дождаться зарядки телефона, но решил, что на горячую голову ничего не найдет, только еще сильнее разнервничается. К тому же, если он включит телефон, ему непременно захочется заглянуть в диалог с Мичи, а на этот подвиг его смелости уже не хватало.

Тем время перевалило за десять, и Хидео лег спать. Поначалу он тщетно боролся с накатившей бессонницей, но затем, вконец вымотанный, его разум забылся беспокойным сном.

Хидео снилась высокая зеленая трава. Солнечные блики отбрасывали замысловатых зайчиков на коже Хидео и на отдельные широкие травинки. Хидео лежал навзничь, над его глазами вновь нависало лазурное небо, легкий ветер ерошил волосы и травами щекотал голые ступни. Спиной Хидео чувствовал подземные шевеления – будто кто-то огромный ворочался под настилом почвы. Приподнимаясь на локтях, Хидео перекатился на бок и взглянул на невероятной красоты цветок, растущий из почвы..

Незабудка.

Она была гораздо крупнее тех цветов, которые он видел в реальной жизни. По размерам эта незабудка была сравнима разве что с цветком ириса. Росла незабудка на тонком стебельке, который, казалось, чудом удерживает бутон над поверхностью земли. Хидео почувствовал безотчетное желание обхватить стебель пальцами и сорвать крупный цветок. Это такая находка! Никогда такой незабудки никто не видел!

Прикоснувшись к изумрудному стебельку, Хидео почувствовал легкое жжение на коже. Он потянул незабудку за стебель, прикладывая ощутимые усилия, и внезапно понял, что вместе с цветком Хидео содрал слой земли. Под этим слоем, в углублении, напоминающем могилу, мирно лежала Мичи, крестом сложив руки на груди. Веки у нее были прикрыты, на лице сияла легкая полуулыбка, кончики пальцев испачканы в грязи.

Это она ворочалась под ним, с ужасом подумал Хидео.

Он вздрогнул и отскочил. В голове смешались все звуки, они кружились, стучали по перепонкам, давили, давили, давили… Сковывали каждую клеточку мозга, а вместе с ним и тело. Мучительно вытаскивали из самого центра человека его сердце.

Грязное, красное, отвратительное сердце.

И где те милые картинки с розовыми сердцами?..

День III. Трепетно держу (дрожу)

Хидео: быть ведомым

Он с криком вскочил, едва не упав с кровати. Встревоженное сердце подлетало к самому горлу, перекрывая доступ к кислороду. Еще несколько первых секунд Хидео не мог прийти в себя – его сильно трясло, знобило и лихорадило. Снова странный сон, после которого захотелось вырвать себе сердце – настолько сильно его било судорожной дрожью. Неосознанно Хидео провел ладонью по вспотевшему лбу – это движение помогло скинуть сонную пелену с глаз. Стало немного легче, теперь он хотя бы мог дышать.

Встав с кровати с большим трудом, Хидео подобрался к зеркалу – ему казалось, что за ночь его лицо иссохло, потрескалось, оставив на месте трещин глубокие продолговатые выбоины. Глаза раскраснелись, белок левого глаза налился кровью от огромного напряжения. Лицо распухло от влаги. Влаги?..

Он что же, плакал во сне?..

Обернувшись, Хидео бросил рассеянный взгляд на подушки – на первый взгляд, на бязевой ткани ничего не было видно, но при внимательном рассмотрении обнаружилось, что поверхность подушки намокла от слез.

– Я, наверное, схожу с ума, – пробормотал Хидео, обреченно глядя на взвихренную постель.

Его снова начала бить дрожь, на этот раз от собственных размышлений. Еще не хватало, чтобы он ставил себе такие глупые диагнозы! Страшный сон и бесконтрольный плач – еще не симптомы.

Чертов сон! Уже вторую ночь подряд ему снится смерть, облаченная в яркие райские краски. Эта смерть эстетична во всех своих проявлениях и не вызывает отвращения. Почему же ему тогда так страшно?! Как будто во сне он увидел все это наяву, и совершенно нормальная вещь вдруг начала казаться ему противоестественной. Страшно ведь, когда в летний погожий денек видишь смерть. Внутри как будто что-то… надламывается.

Хидео не знал, что страшнее: целовать настоящий череп волка или быть причастным к смерти одноклассницы. Когда он увидел ее труп под слоем земли, его взволновал не столько сам факт ее смерти, сколько то обстоятельство, что она ворочалась под его спиной! Как будто он сам лег на матрас, под которым кто-то есть.

При мысли о трупе по спине Хидео пробежали мурашки, и он нервно повел плечом, отгоняя дурацкое наваждение.

Просто страшный сон. Выдумка мозга, основанная на том, что происходило днем.

С другой стороны: что такого происходило днем, что это вдруг так сильно отпечаталось в его сознании? Он уже очень долгое время не видел нигде незабудок, а про могилы и мертвецов и вовсе говорить не стоит – их он не видел тем более.

Хидео еще раз убедился, что ему необходимо найти сонник.

После очередной бесцельной прогулки по дому Хидео немного успокоился и выпил кофе, чтобы проснуться окончательно. Голову по-прежнему наполняли мысли о снах и чувствах, которые оставили после себя сны. Если Хидео сразу не найдет сонник, он обязан хотя бы записать предыдущие сны в дневник, чтобы потом легко восстановить их в памяти. Выудив из недр захламленного стола пустую тетрадь, Хидео быстро набросал основные видения из двух последних снов, что были вчера и сегодня, поставил числа, задал себе вопросы, на которые найдет ответ позже (например, после школы). В символику сновидений он не стал углубляться, полагая, что его ум пока не способен мыслить так глубоко, чтобы объяснить возможные трактовки и зашифрованные потребности. Мозг Хидео (он был в этом уверен!) устроен гораздо проще: если ему захочется торта, он непременно скажет об этом прямо, а не посредством неясных пантомим и загадок. Труднее было с более сложными чувствами, но об этом Хидео старался не думать. Вряд ли в его сознании кроется такая потребность, о существовании которой он не догадывается.

Вообще было очень странно, что сны Хидео были столь символичны, как будто бы все виденные образы были ему кем-то продиктованы. Вот почему незабудка? Почему волчий череп? Почему лазурное небо и изумрудная трава, похожая на гусиные перья? Во сне преобладало два цвета – яркий зеленый и ярко-голубой. Как будто насыщенность цвета вкрутили на самый максимум, чтобы Хидео уж точно понял, что вокруг происходит что-то не то. Сами по себе образы не были тревожными, но все вместе вызывали очень мощное и неуютное ощущение, как будто Хидео отправили смотреть нереальный галлюциногенный мультфильм, в котором анимация двигается кадр за кадром, а герои ведут себя чересчур неестественно.

Все в этом сне выходило за рамки обычного. И вроде бы казалось самым обыкновенным и скучным, но что-то явно было не так. Сначала ему снится череп волка, затем Мичи неведомым образом отправляет ему фотографию… с собой и черепом. Разве можно считать это простым совпадением, учитывая, что Хидео до сна абсолютно ничего не знал о хобби Мичи и этой чертовой фотографии? Второй сон был еще отвратительнее первого, но в нем присутствовала сама Мичи, правда, в роли настоящего трупа.

Кофе не помог, и в школу он шел полусонный, как-то не особенно обращавший внимание на проходящих мимо людей. Его все еще донимали мысли о снах и Мичи. В последнее время, подумал Хидео, Мичи стала слишком частым гостем в его голове. Не влюбился ли он, в самом деле? Нет, это было глупо, он знает ее от силы два дня.

Два дня?

Хидео вцепился в эти слова крепкой хваткой. Два дня? Хамада его одноклассница! Неужели он, и правда, никогда не видел ее до минувшего четверга? Она сказала, что сменила имидж, поэтому стала так выделяться. Что было до четверга? Хотел бы Хидео помнить. Его словно отрезали от прошлого – он помнил, что происходило дома и в школе, но воспоминания были странными, смазанными, скупыми. Хидео изо всех сил напрягался, но так и не смог воссоздать в голове прошлые будни. Это его напугало, быть может, напугало даже сильнее, чем странные сны.

Он что, теряет память? Это-то можно считать симптомом подкрадывающегося сумасшествия?..

Его мысли бегали по кругу. Вновь Хидео невольно подумал о Мичи – ее образ цеплял его внимание подобно крючку, на которую попадается мелкая рыбешка. Он просто не мог перестать вызывать ее образ, он вставал перед внутренним взглядом и вызывал вопросы. Кто она такая? Откуда она взялась? Как возникла в его спокойной жизни? Это ведь она к нему подошла, когда он угрохал велосипед. Она не оставила Хидео шансов не встретиться с ней!

Да ведь они одноклассники! И ведь давно! Что это значит? Неужели все это время Мичи была где-то неподалеку, в тени, просто никогда не выходила на свет? За все время, что он провел в этой школе, он ни разу не видел ее возле себя или возле кого-нибудь, кого знал. Она была призраком, дымкой, тенью, она не оставляла за собой никаких следов, как будто ее и не существовало до этого четверга. Может, она шпион?..

Эта мысль закралась случайно, и Хидео отбросил ее, счел несерьезной – даже улыбнулся себе под нос, настолько она показалась ему нелепой.

Вдруг его мягко обхватили за ладонь и Хидео от неожиданности вздрогнул, дернувшись в сторону.

С ним поравнялась Лили, которую он поначалу не услышал. Когда первый испуг прошел, она вновь стала тянуться к его запястью.

– Т-ты чего? – спросил он, нервно оглядываясь по сторонам.

– Не задавай вопросов, – хмуро ответила Лили, подхватывая его под локоть. – Я иду с тобой в школу, что непонятного?

– Что, прям вот так?!

– Не ори, придурок! Да, вот так.

Она приятно пахла малиной, и Хидео невольно замер, наслаждаясь ароматом ее рыжих волос. Так близко она к нему еще не подходила, раньше Хидео наслаждался ею только издалека. Такая внезапная близость его пугала, но вместе с тем и приятно возбуждала.

Лили. Имя перекатывалось, разливалось на языке колокольчиками, отпечатываясь на внутренней стороне губ. Он бы никогда не решился назвать ее по имени. Но то, как сильно он этого хотел, вряд ли могло измеряться привычными человеческими мерками.

– Рокэ-сан, – пробормотал он, поджав пересохшие губы, что неприятно слиплись. – Ты же никогда не шла со мной в школу под ручку. Прохожие могут подумать, что мы встречаемся.

– И хорошо, мне это как раз на руку, – твердо сказала Лили, стискивая его руку еще сильнее.

Хидео не ожидал такого ответа. Он, конечно, был рад тому, что Лили выбрала именно его кандидатуру на роль фиктивного любовника, но почему-то Хидео не оставляла в покое мысль, что Лили точно так же кинулась бы на Генджи, если бы вместо него проходил он.

– И ты мне не расскажешь, зачем весь этот спектакль, да? – спросил Хидео, хмурясь.

– Ага.

Какое-то время они шли молча, она – с холодным спокойствием, он – в нервозном неведении. Несколько раз он открывал рот, чтобы спросить у нее, в чем же дело, но не мог, просто не мог себя заставить. Вдруг она обидится на его расспросы и уйдет в школу без него? Ему бы не хотелось, чтобы Лили уходила, даже если он не знает, что она задумала. Так уж и быть, пусть ведет его в школу, главное, что она находится так близко, что он может учуять ее запах…

Вновь Хидео ощутил аромат малины, и на сей раз он перенес его в далекое, сладостное воспоминание, невольно объединившее его с Лили.

Однажды у них была вылазка в ближайший храм – Ютоку Инари, где каждый желающий приносил в угоду богине рис и жареный тофу для ее верных кицунэ. Это был традиционный день первой лошади – праздник, во время которого все горожане шли делать богине подношения и загадывать желания. Хидео и раньше посещал храм Инари – мама очень почитала богиню, а потому старалась ходить в храм каждую неделю. Насколько ему было известно, Лили тоже ходила в храм каждое воскресенье.

В тот день Хидео блуждал между колонн цвета киновари и лениво разглядывал входящих сквозь тории посетителей храма. Их было очень много, они наводнили дорожки, вытянулись в живую очередь – каждый хотел сделать богине приятное, чтобы снискать ее милости. Хидео не видел смысла в том, чтобы делать Инари подношения – в день первой лошади такое поведение ему казалось лицемерием. Неужели все эти люди, отправившиеся с рисом к ториям великого храма, всерьез верят в Инари как в божественную сущность? Разве все их действия – не простая дань изжившим себя традициям?

Ему просто не приходило в голову, что бывают люди, у которых нет времени посещать храм еженедельно, поэтому делают они это раз в год, когда позволяют обстоятельства. Инари рада каждому вошедшему, и не важно, сколько раз за год он посетил храм.

Краем глаза Хидео увидел, как Рокэ купила жареный тофу, и подошел к ней. Она села возле колонны и, уложив кусочки рядом с собой, принялась щепетильно пересчитывать мелочь. На вопрос Хидео, зачем она делает подношение кицунэ, Лили спокойно ответила:

– У моих родителей есть некоторые проблемы с хозяйством. Я хочу попросить у богини Инари милосердия к нам и нашей проблеме. Такому парню, как ты, не понять.

Тогда Хидео не на шутку озлобился, хотя в глубине души был приятно поражен ее верой в бесполезных, как ему казалось, божеств.

– Почему ты решила, что мне этого не понять? – спросил он, согревая внутри ощущение зарождающегося между ними личного разговора, практически интима.

Она лениво повернула голову и выдала на одном дыхании:

– Твои родители не занимаются землей. И их положение куда лучше, чем наше собственное. Вам, быть может, и нет смысла верить в Инари, вы ведь вполне можете решить все свои проблемы деньгами. Вера – это все, что осталось у меня и моей семьи.

Он невозмутимо сел рядом с ней, и именно тогда впервые ощутил этот запах малины, который источали ее длинные волосы.

– А вот меряться достатком наших семей ты начала зря, – сказал он поучительным тоном. – Моя мама, несмотря на то, что она не занимается землей, на самом деле очень набожный человек. Она каждую неделю приходит в этот храм по субботам. И долго-долго молится. Она искренне верит, что Инари однажды явится в мир людей.

Взглянув на нее, Хидео улыбнулся – ему удалось захватить ее внимание, удалось смягчить ее предубеждение против него и его избалованности. Он не сомневался, что Лили считала их семейку эпатажными богатеями, которые за огромным своим состоянием забыли, как вообще выглядят боги.

Мама работала врачом, получала приличный доход, у папы был бизнес, связанный с сетью продуктовых магазинов, и это тоже была хорошая прибыль, но всего этого все равно не хватало, чтобы можно было называться богачами. Они просто жили… прилично.

Много времени прошло с того разговора, чтобы изменить мнение о некоторых вещах. Хидео, конечно, по-прежнему не очень верил в пришествие Инари, но теперь проникся к ней уважением – стал посещать храм, не так часто, но все же довольно системно. После того разговора Лили стала ему еще дороже, еще желанней – он так часто думал о том, что сказал бы ей, если бы они вместе решили пойти прогуляться, что сейчас, когда это действительно случилось, он от волнения и неожиданности растерял все слова, точно позабыл их.

Они же не могут вечно идти и молчать!

– Р-рокэ-сан, – проблеял он, бледнея.

Лили слегка повернула к нему голову, продолжая тащить его за собой.

– Ты можешь отпустить меня.

– Нет.

Этот ответ удивил Хидео, и он стушевался. И зачем она его тащит под руку, точно он – ее маленький ребенок, а она – строгая мать? Он мог бы предположить, что она тащит его в школу, чтобы прийти туда самой, не свернуть с пути в последний момент. Но разве мог он что-нибудь осознать за те длительные минуты, во время которых она так целеустремленно шла?

Она шагала чуть впереди, как настоящий предводитель. В ее хватке Хидео был ведомым, и это чувство стало для него чем-то новым. Они шли вместе, и со стороны казалось, что они просто сплелись локтями, точно возлюбленные, но на самом деле Лили слегка тащила Хидео за собой, направляла движение. Она целенаправленно вела его к краху – сама ведь не понимает, как сильно калечит его, прикасаясь к его коже вот так, нежно и ласково, хотя оба они знают, что прикосновения эти – фальшь, спектакль, ее пустой каприз.

Да, она калечила его, калечила изнутри, избивала его трепетное сердце этими играми с чувствами.

Но Хидео шел за ней, нисколько не корчась от боли.

Генджи: крысиные повадки

Всякое случалось в стенах их школы – здесь были и кровопролитие, и драки, и срывы уроков, и много других непотребных вещей; но мертвая крыса была здесь впервые.

Генджи заметил ее возле одного из классов, буквально выцепил взглядом неприметную буро-серую тушку, распластанную в углу. Сначала ему показалось, что кто-то из учеников обронил перчатку или платок, но реальность оказалась намного интересней.

Крыса лежала на боку, причем часть ее брюха отсутствовала – даже с высоты роста Генджи было видно, что рана рваная, как будто кто-то, забавляясь, отгрыз крысе часть туловища, оставив умирать ту в мучениях на полу школьного коридора. Крови натекло немного, и судя по тому, что следы передвижения отсутствовали, Генджи сделал вывод, что крысу убили здесь же, в углу. Скорее всего, это было забавой, а не необходимостью утолить голод, ведь во втором случае от крысы бы ничего не осталось.

– Неужели тут побывала кошечка? – пробормотал себе под нос Генджи, задумчиво склонясь над трупом животного. – Или лиса?..

В одной из энциклопедий, посвященной миру животных, Генджи вычитал, что лисы, приспосабливаясь к городской жизни, едят крыс и мышей – вечных обитателей помоек и затхлых подворотен. К тому же, если учитывать древнюю историю существования кицунэ, можно предположить, что крысы являются не просто вынужденной пищей на пути голодной смерти – это, в первую очередь, был вкусный деликатес.

Не отрываясь от созерцания кровавой расправы, Генджи все так же задумчиво достал телефон и позвонил Лили. Почему-то, когда он посмотрел на крысу, ему пришло в голову, что они с Лили до сих пор не договорились о встрече – им ведь вместе еще предстоит обсудить тему будущей работы и основное направление, по которому они должны двигаться. Лили, он знал, будет задираться и язвить все время, пока они будут работать в паре. Просто у нее такая натура – защищаться, выпуская шипы.

Он был морально готов к тому, что Лили свалит всю работу на него – она уже делала так, и он не сомневался, что она сделает так еще раз. Это до сих пор не находило места в его голове: как можно так вести себя и при этом продолжать получать благосклонность учителя? Конечно, в прошлый раз Лили писала работу у другого преподавателя, но это не отменяет того факта, что показывает себя безответственно и непрофессионально.

Гудки на телефоне шли долго, и чем дольше это продолжалось, тем сильнее Генджи выходил из себя. Он старался сохранять спокойствие, внешне никак не проявляя кипящего бешенства, но внутри все буквально сгорало от нетерпения и раздражения. Ему неистово хотелось накричать на Лили, или хотя бы с холодным презрением ее осадить, поставить на место. Если она сейчас же не появится в школе, он ее…

Внезапно движение в окне привлекло его внимание. Все еще держа трубку возле уха, Генджи сделал несколько шагов по направлению к стеклу. Это окно выходило в школьный двор, и, если подняться на цыпочки, можно даже увидеть козырек над входными дверями. Генджи сбросил вызов (эти однообразные длинные гудки доводили его до белого каления!) и вытянулся, с неподдельным интересом всматриваясь в землю, расстилавшуюся внизу.

Сначала он заметил Лили – ее внезапное появление в стенах школы удивило его. Она действительно пришла! Несмотря на то, что Генджи настойчиво терроризировал ее телефон звонками, она не выглядела как человек, которого тревожат. Хотя счастливой назвать ее тоже было трудно.

Потом его внимание привлек ее спутник – с удивлением, весьма для себя неприятным, Генджи увидел Хидео, который плелся за Лили, как собачка на поводке. Для незаинтересованного зрителя все выглядело просто и романтично: двое подростков идут, обнявшись, в школу. Но Генджи, впившийся в них пожирающим взглядом, заметил, что Лили идет чуть впереди, словно командует процессией, а Хидео тащится следом, стараясь не отставать.

Что это значит?

Первая мысль пришла в голову быстро – Лили взяла Хидео в заложники. Почти сразу Генджи отмел эту мысль как совершенно абсурдную. Да по Хидео очевидно, что он влюблен в девушку без памяти, зачем ей брать его в заложники, если он может пойти за ней добровольно? Наверное, за последние дни они достаточно сблизились для того, чтобы прийти сегодня в школу, держась за ручки.

Генджи нахмурился – он не помнил, чтобы Хидео хоть как-то намекал ему на сближение с Лили. Хидео вообще в последнее время ни на что не намекает – он его избегает, не хочет с Генджи разговаривать.

Что за крысиные повадки!

Генджи стало не по себе от мысли, что Хидео может что-то от него утаивать. Друзья ведь так не поступают!

Может быть, дело в том, что Хидео неприятно, что Генджи так сильно зациклен на убийствах? Ну, это неудивительно – Хидео и раньше знал, что Генджи повернут на подобном. Они ведь и сошлись только потому, что Хидео был единственным, кто не убегал от Генджи с криками, когда тот рассказывал про очередное преступление.

Еще какое-то время Генджи напряженно смотрел на блаженное лицо друга, а потом, отвернувшись от окна, решительно приблизился к крысе.

Время для небольшого эксперимента.

Хидео: между молотом и наковальней

– Мацумура-сан, – к Хидео подлетела Мичи, когда он и Лили стояли в фойе.

Правда, выражение ее лица резко изменилось с радостного на тревожное, когда она выхватила взглядом Лили, вцепившуюся за руку Хидео. Она сдвинула брови к переносице, перебегая взглядом с одного лица на другое. Лили, заметив внезапно возникшее напряжение, выпустила Хидео из своей хватки.

– Твоя девушка, да? – спросила она ехидно.

Хидео открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мичи опередила его:

– Нет-нет, мы друзья. Просто неожиданно видеть его под ручку с кем-то.

Лили оценивающим взглядом окинула Мичи с ног до головы. Та стойко выдержала это испытание, не сводя глаз с надменного лица собеседницы. Они ничего больше друг другу не сказали, только атмосфера между ними неприятно накалилась – как будто девушки уже давно имели какие-то личные претензии друг к другу, и теперь у них появился шанс по этому поводу высказаться.

Хидео переводил встревоженный взгляд с одной на другую, ощущая, как внутри него натягивается невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть.

– Признаться, я сам был удивлен, когда Лили предложила пойти в школу вместе, – сказал он, отчаянно желая разрядить обстановку.

Лили резко повернулась в его сторону, – ему показалось, что она сейчас бросится на него с кулаками. Но вдруг лицо Лили смягчилось, и она проговорила, растягивая слова:

– Спасибо, кстати, что проводил до школы.

Она осторожно приблизилась, кладя ладонь на плечо Хидео. Затем, обворожительно улыбаясь, окинула взглядом Мичи – лицо той на первый взгляд выглядело непроницаемым, но при внимательном рассмотрении можно было заметить, как быстро ходят под скулами ее желваки.

Убирая руку, Лили вновь приняла свое обычное раздраженное выражение лица. Она прошла мимо Мичи и Хидео и стала подниматься на второй этаж по лестнице. Она ни разу не обернулась, не замедлила движения. Будто все, что сейчас произошло, ее никоим образом не касалось. Хидео тоже не удостоил ее вниманием: его мысли занимала стоявшая перед ним Хамада.

Мичи же стояла растерянная; ее свежее лицо покрыл ярко-розовый румянец, который она сначала попыталась спрятать, опустив голову. Потом она поняла, что прятать лицо бесполезно, ведь Хидео все равно будет прожигать ее внимательным взглядом. Вскинув голову, она грозно посмотрела на него.

Хватило ее где-то на три с половиной секунды, после чего Мичи, испуганная, поспешила уйти.

Хидео поймал ее за локоть и взволнованно спросил:

– Почему ты уходишь?

Она замерла, не решаясь высвободить свою руку из его теплых тисков. Хидео чувствовал, как бешено бьется пульс девушки под тонким слоем белоснежной кожи.

– Я не знаю, – ответила Мичи.

Она не лукавила и не пыталась флиртовать – весь ее вид говорил о том, что только что произошедшая ситуация напугала ее и оставила неприятный осадок. Не без самодовольства Хидео подумал: уж не нравится ли он ей? Иначе почему она так странно отреагировала на то, что он пришел с Лили в школу?

Тут же ему захотелось себя ударить – у них же вчера было почти что настоящее свидание! Если бы Хидео не отказался зайти к Мичи на чай, неизвестно, во что бы это могло вылиться. Наверняка после вчерашней прогулки Мичи напридумывала себе уйму всяких нелепостей!

До этого момента Хидео даже подумать не мог, что его согласие, данное вчера, и их прогулка, позволившая им сблизиться, может объясняться как свидание. Она ведь… просто девушка, с которой ему внезапно стало интересно общаться!

Почему все так круто повернулось за эти три дня?..

– Я сделал что-то не так? – последовал вопрос.

При этом он, совсем потеряв всякий стыд, подошел к ней вплотную, а она отскочила, заметив прибывающих в фойе учеников. Ситуация выходила из-под контроля, и ей совсем это не нравилось – Хидео видел это по напрягшемуся вдруг лицу, на котором губы нервно сжались в тонкую светло-розовую полоску, а на щеках проступили красные пятна.

– Нет, – Мичи подняла на него взгляд, и огонь, пылающий во тьме ее глаз, дал Хидео понять, что его вопрос глуп.

Хамада искоса следила за снующими из стороны в сторону учениками, периодически поднимая взгляд на Хидео. Она ничего не говорила, но все было понятно без слов: после того, что случилось между ними вчерашним вечером, в Мичи окрепла странная надежда.

– Прости, – сказал Хидео, отстраняясь.

Он не хотел, чтобы все вышло так – чтобы девушка, эта милая, умная и красивая девушка, стала тешить себя надеждой и представлять свои отношения с таким парнем, как Хидео. Он был ее не достоин. Хотя бы потому, что все его помыслы и желания стремились к другой, стремились только к Лили, которая, увы, уже упорхнула от него.

Хидео хотелось за многое извиниться перед ними обеими – ему казалось, что вел он себя отвратительно, совершенно неподобающим образом! Любя одну девушку, внушил чувства к другой! Причем совершенно случайно! Их вчерашняя прогулка была для Хидео просто дружеской встречей, не подразумевающей ничего, кроме милой беседы. Теперь же, когда Хидео отчетливо видел в глазах Мичи ревнивую тоску по нему, ему стало страшно за то, что он натворил – Мичи ведь воспринимала их встречу совсем иначе.

Нужно было как-то выбираться из этой сложной, запутанной ситуации.

Ему хотелось уйти, чтобы в одиночестве и тишине все тщательно обдумать. На секунду пришла в голову мысль рассказать обо всем Генджи, но Хидео решил не посвящать в сердечные дела своего друга – вряд ли вечно неутомимому детективу Генджи было бы интересно выслушивать проблемы Хидео.

Уйти, уйти, уйти. Скрыться от любопытных взглядов, готовых на куски разорвать его, чтобы узнать все сокровенные тайны. Уйти подальше, спрятаться во тьме, чтобы не было больше этого общества девушек, чтобы не мелькала перед глазами Лили Рокэ и Мичи Хамада, чтобы ему не пришлось больше находиться между молотом и наковальней. Ему слишком досаждали мысли о последних двух днях, которые он был вынужден провести с Мичи и ее глупыми странностями – это только все портит! Надоело, надоело, надоело.

Он сильно запутался в своих же чувствах, заплутал в них, как в путаном лабиринте. Чувства связывали его мысли в узел, сдавливали горло, оставляя мало воздуха для дыхания. Самое ужасное во всей этой ситуации была даже не путаница, а отсутствие выхода. Он не мог понять, как выбираться из переплетений нитей.

Хидео развернулся, чтобы уйти, но не успел он пройти и пары шагов, как Мичи воскликнула позади:

– Я же совсем забыла! Мацумура-сан!

«Опомнилась!» – не без раздражения подумал Хидео и обернулся. Мичи стояла с опущенными руками, сцепленными в замок, и выжидающе смотрела на Хидео. Ему пришлось вновь подойти к ней, взглянуть в блестящие глаза, что выражали безмерную надежду. Ему стало не по себе от этого взгляда – чувство вины накатило новой холодной волной, и Хидео до боли закусил свою щеку, чтобы не выдать излишней нервозности.

– Не хочешь… сходить сегодня со мной на вечеринку? – пробормотала Хамада.

Хидео опешил; после вчерашней прогулки он и предположить не мог, что Мичи так скоро позовет его вновь. Они же едва знакомы!

Ее навязчивость пугала.

– Прости, – повторил Хидео машинально, – но я не смогу.

– Опять мама? – в ее тоне вдруг послышалась легкая издевка.

– Нет. Просто… тебе не кажется, что мы слишком много проводим времени вместе?

– А, ты об этом… Не переживай! Там все прилично.

– Да я не… я не в этом смысле…

Мичи чуть склонила голову на бок и непонимающе сдвинула брови к переносице. Казалось, она искренне не понимала, за что Хидео так переживает. Хидео и сам не мог бы здраво ответить на этот вопрос – все это время он не переставал ощущать давящее чувство вины.

– Там будут и другие ребята, – сказала Мичи. – Можешь привести с собой кого-нибудь. Больше народу – веселей вечеринка!

– Ладно, – сдался Хидео, вздохнув, – а где встречаемся?

– Тематическое кафе «Мизуми».

Он задумался на мгновение, прикинув в уме расположение кафе. Кафе находилось неподалеку от дома Мичи – и это по-своему было для нее удобно, ведь при таком раскладе ей не придется далеко идти ночью. Скорее всего, ее все равно проводят те, кто тоже живет в той стороне – девушек одних сейчас оставлять было опасно.

В конце концов, почему бы не развеяться на многолюдной вечеринке? Даже если их там будет трое или четверо – это всяко лучше, чем сидеть дома в одиночестве и пялиться на пыльную поверхность стола.

– Во сколько приходить?

– В семь.

– Хорошо, – сказал Хидео задумчиво.

Взглянув в лицо собеседнице, он случайно заметил, что она исподтишка рассматривает его. Неловкое переглядывание продолжалось пару секунд, а потом Хидео, чтобы отвлечься, напустил на себя лукавый вид.

– Не знал, что ты умеешь организовывать вечеринки, – сыронизировал он, прекрасно помня о ее сетовании о чувстве пустого места.

– Только маленькие, – кивнула она. – Я пока что только учусь.

– Учись-учись, так доучишься до крупных организаций! – с воодушевлением воскликнул Хидео, но тут же понизил голос, участливо пробормотав: – Надеюсь, ты это не от тоски делаешь. Мне бы не хотелось, чтобы чувство одиночества заставляло тебя утопать в шумных компаниях.

Она взглянула на него серьезным, жестким взглядом, лишь подтверждающим его предположение – он бил не в бровь, а в глаз, ударил ее по больному месту, не спросив разрешения, имеет ли он на это право! Шумные вечеринки закатывают не от хорошей жизни, и он это знал. Он сам неоднократно об этом думал. Вечеринка – лучший способ скрыть свое одиночество. Забыться в толпе, раствориться в громкой музыке, променяв на нее тишину и навязчивые, параноидальные мысли.

Внезапно на лице ее, таком тоскливом и грустном, расцвела улыбка – улыбка росла, приоткрывая губы, обнажая маленькие белые зубки, улыбка росла так наигранно и специально, что Хидео уже не мог определить ее настоящее лицо.

– Я создаю шумные компании совсем не для того, чтобы уставать, – сказала она, почти смеясь. – Просто я люблю собирать людей вместе и смотреть, как они взаимодействуют друг с другом. Ты все поймешь, когда сам увидишь. До встречи!

Она прошла мимо него, обдав Хидео ароматом мускуса и каких-то цветов. Это было для него в новинку – он не помнил, чтобы у Мичи был подобный парфюм. Может, это он тоже забыл, как забывал все в последнее время?..

Сделав пару шагов, она резко обернулась, заставив Хидео удивленно поднять брови. Ее лицо по-прежнему светилось от напускной радости, а голос, всегда чистый и звонкий, чуть подрагивал от едва скрытого волнения:

– И да, Мацумура-сан, мой тебе пламенный совет: не зацикливайся ты так на моих проблемах. Это не приведет нас ни к чему хорошему.

Сказав эту маленькую тираду, Мичи скрылась в лестничном пролете.

Хидео продолжал стоять, бесцельно цепляясь взглядом за других учеников, которые спешили в классы. В ушах набатом звучали последние слова Мичи. Интересно, это была угроза или предупреждение? Что плохого может быть в искреннем желании помочь подруге с ее проблемами? Быть может, она не хочет, чтобы Хидео обращал внимание на ее слабости? Все-таки упомянуть о ее остром чувстве одиночества было по крайней мере бестактно! О чем он только думал?

Он думал, что это участие, проявленное с его стороны, позволит Мичи раскрепоститься, открыться ему, и тогда он сможет помочь ей справиться с чувством, от которого сам же страдал. Ничего подобного! С чего он решил, что Мичи будет ему благодарна за такую глупую попытку определить, что она чувствует? Она скрытная, и вполне логично, что любая попытка попробовать определить, какие секреты она скрывает, будет тут же ею пресекаться.

Но Хидео ничего не мог поделать со своим синдромом спасателя – временами ему становилось душно в присутствии Мичи, когда взгляд ее, обычно такой веселый и блестящий, тускнел и наливался горькой тоской. Она думала, что он не видит ее, не наблюдает за подвижной мимикой ее лица, но Хидео видел гораздо больше, чем Мичи показывала.

Сзади кто-то подошел. Хидео обернулся – и перед самым его носом торчала дохлая крыса.

– Привет, – сказал Генджи, держа мертвое животное за хвост на вытянутой руке перед лицом друга.

Хидео стоило больших усилий не закричать во все горло. Он поспешно отскочил, испуганный и раздраженный, а потом гневно воскликнул:

– Черт возьми, Иори!

– Чего?..

– Генджи, – мгновенно поправился Хидео, с досадой вспомнив, что Генджи запретил ему так себя называть, – откуда у тебя это животное? Еще и… мертвое!

Он еле-еле заставил себя взглянуть на труп грызуна. Мертвая, искусанная крыса свисала с пальцев Генджи, капля за каплей роняя густую кровь на пол. Глаза крысы оставались распахнутыми, во рту торчали желтоватые вытянутые зубы, а коричневатое брюхо клоками свисало в некоторых местах. Из него как будто выкачали весь воздух, высосали всю кровь – уж не завелся ли среди обычных школьников вампир?.. Даже не приглядываясь, можно было понять, что животное погибло насильственной смертью, и насильником мог оказаться кто угодно. Включая самого Генджи.

– Я нашел его в коридоре, – ответил он, простодушно пожимая плечами.

– Фу.

Генджи внимательно взглянул в застывшие глаза крысы, а потом чему-то улыбнулся:

– Сегодня этот трупик мог оказаться под твоей ногой.

Хидео даже спрашивать не стал, почему его друг так думает.

– Знаешь, что было вчера? – продолжал Генджи, по-прежнему держа крысу за хвост. – Я разговаривал со своим отцом, и он сказал, что всех жертв с убийцей может связывать близкое знакомство. Папа разрабатывает эту теорию. Скорее всего, они готовятся к опросу семей погибших.

Хидео, все еще со смесью отвращения и интереса разглядывающий крысу, вдруг встрепенулся. Опять он об этом?

Видимо, крыса была лишь прелюдией к этому дикому разговору.

– И на что ты намекаешь? – спросил Хидео, вздернув бровь. – Тебе разве разрешено такое рассказывать?

– Официального запрета пока не было, плюс, я знаю, что ты эту информацию никому не передашь. Я тебе полностью доверяю. Ну, так что? Сходим сегодня к родственникам Мамору-сан?

– Погоди: что? Каким родственникам? Генджи, ты все еще думаешь, что отъезд Мамору как-то связан с серийным убийцей?

– Пока что я не опроверг эту информацию, значит, она все еще требует проверки.

Хидео хотелось его стукнуть. Нет на свете человека, который не зацикливался бы на преступлениях и тайнах так же, как это делает Генджи!

– А как же твой отец? Это его работа!

– Про пропажу Мамору-сан он не знает, – спокойно проговорил Генджи, покачивая крысу из стороны в сторону. – Я ему не сказал, так как знаю, чем это кончится: мне просто скажут, что я лезу не в свое дело и мне нужно это прекращать.

– Я уверен, что тебе просто хочется хоть что-то разгадать самостоятельно, – усмехнулся Хидео.

Эта упертость в характере Генджи всегда Хидео восхищала. Вот он – прирожденный детектив, готовый вгрызться в тайну и освободить, выпустить наружу правду.

– Не исключаю. Ну, так что скажешь?

– Прости, сегодня я пас. Меня Хамада позвала на свою вечеринку, и, кстати, предложила мне взять с собой друга, так что ты можешь пойти со мной.

Генджи сощурился, как будто пытаясь понять, почему причина, по которой Хидео отказывается от дела, может быть уважительной.

– И давно ты стал любителем вечеринок? – спросил Генджи равнодушно.

– Да я и сейчас не то чтобы горю желанием сидеть с незнакомыми мне людьми и веселиться почем зря, но Хамада меня так настойчиво просила об этом…

– Возьми с собой Рокэ, – резко перебил Генджи. – Своей склонностью к истерикам она замутит вам идеальную вечеринку!

Хидео закатил глаза; Генджи уже не раз намекал на психическую нестабильность Лили, ему как будто доставляло удовольствие смаковать на разные лады ее излишнюю эмоциональность, выставляя ее как истеричку. То, как едко порой Генджи насмехался над проблемами Лили, выводило Хидео из себя. Пару раз они ссорились, и после последней такой ссоры договорились не касаться этой темы вообще. Отчасти поэтому Хидео всячески старался избегать прямого упоминания Лили в разговорах с Генджи. И хотя Генджи теперь не высказывался в столь грубой форме, весь его вид выражал ярое сопротивление, выражение лица было презрительным, и от этого у Хидео сердце наливалось свинцовой тяжестью, как от неприятного постыдного воспоминания.

И вот сейчас клапаны, сдерживаемые до этого Генджи, совсем сорвало. Ядовитость его речей подействовала на Хидео отрезвляюще: он вдруг осознал, что перед ним стоит человек, неспособный на понимание и компромиссы. Да и человек ли он, а не бездушная машина?!

– Не смей так о ней говорить, понял? – вскипел Хидео. – То, что она тебе не нравится, еще не является поводом для оскорблений!

– Простите, ради бога, не знал, что я кого-то оскорбляю словом «истерика»!

– Кажется, сейчас истерику устраиваешь именно ты.

– Может быть, это потому, что Рокэ тут нет?.. Я отлично выполняю ее функции, не находишь?

– Ты своим ядом себе дорогу в ад прожжешь, – выдавил Хидео, едва сдерживая гнев.

– А ты бы предпочел истериками себе дорогу в рай мостить?..

– Да что с тобой случилось? Тебя эта крыса укусила что ли?

Генджи застыл с открытым ртом – он на автомате хотел что-то съязвить, но не успел, только сейчас обратив внимание на крысиный хвост, который по-прежнему машинально сжимал в пальцах. Взгляд Генджи остекленел, пальцы разжались, роняя труп вниз – с тихим шлепком животное ударилось об пол и замерло, больше не шелохнувшись.

– О… ну да, конечно, – рассеянно сказал Генджи, рассматривая пустоту в освободившихся пальцах.

– Ты в порядке? – с легким беспокойством спросил Хидео.

– Я? Вполне, – ответил Генджи с небольшим опозданием. – Ты это… извини. Попроси лучше пойти с тобой Рокэ-сан, думаю, она не откажет. Вы теперь всегда ходите вместе?

– Ах, вот оно что! – воскликнул Хидео, хлопая себя по лбу. – Ты видел нас утром, да? Прости, для меня самого это было неожиданностью сегодня. Она догнала меня по дороге и вцепилась мне в руку, не отпуская ее до самых дверей школы. Это все было несерьезно, так что можешь не ревновать.

– Ревновать? – Генджи растягивал это слово, пробуя его на вкус. – К кому я могу ревновать?

– К Рокэ-сан! Я понимаю, что мы должны больше времени проводить вместе, мы ведь друзья, но, правда, сегодня я не могу.

– Да кто она такая, чтобы к ней ревновать? – Генджи засмеялся. – Успокойся, чувак, я не ревную. Просто немного расстроен, что ты не составишь мне компанию. Ну, тогда в другой раз.

Он уже собирался уходить, когда Хидео спросил:

– Так ты не сходишь на вечеринку со мной?

Генджи немного помедлил с ответом – лицо помрачнело, а губы сжались, выражая явную неприязнь к этой затее.

– Вряд ли, – пробормотал он. – Я буду занят. Извини, дружище.

– Ничего… страшного.

Генджи ушел, а сразу после его ухода коридоры оглушил звонок, означающий начало урока.

Хидео с досадой отметил, что за одно только это утро успел побывать в объятиях Лили, в визуальной стычке между Лили и Мичи, успел согласиться на вечер в компании незнакомцев, успел поругаться и помириться с Генджи и, что самое главное – успел наглядеться на дохлую крысу.

Она и сейчас валялась на полу прямо перед его ногами.

Лили: предложения и страхи

– Вот ты где, – послышался угрюмый голос Генджи.

Лили обернулась с растерянным видом. На душе было так тяжело, что голова отказывалась думать – сейчас там гуляла лишь пустота.

– Чего хотел? – спросила Лили с напускным безразличием.

Напускным – мягко сказано. Любое проявление интереса к ее персоне она расценивала как если не злую насмешку, то точно повод поглумиться.

– Нам нужно продумать тему и детали совместной работы, ты помнишь об этом? – спросил он, приближаясь к ней.

Лили кивнула, прислонясь горящей спиной к холодной стене. Рукой небрежно прикоснулась ко лбу, проверяя температуру. Она казалась самой себе такой горячей. Можно было бы сходить в медпункт, чтобы померить температуру, да только что это даст? Лили знала, что не больна, хотя и чувствовала себя намного хуже, чем обычно. Дело было не в физической болезни, которую при должном уходе можно было спокойно пережить. То, что чувствовала она – то, что болезненно бродило под ее кожей – никак нельзя было пережить или вылечить.

– Помню, – шепнула она одними губами.

– Ну, так что? Надо будет встретиться и обсудить все. Можешь прийти ко мне.

– Ладно.

Она ожидала, что Генджи развернется и уйдет наконец прочь, но он продолжал стоять и выжидающе смотреть на нее. Лили не видела его глаз, лишь воспаленной кожей чувствовала, как он прожигает ее взглядом.

Может, самой уйти первой? Вдруг он стоит, ожидая от нее именно этого?

Лили подняла голову и вздрогнула – Генджи оказался гораздо ближе, чем она предполагала.

– Что с тобой? – спросил он своим обычным, жестким тоном, не терпящим возражения.

– Что?

– Да, что? Я спрашиваю: что с тобой?

– Ничего.

– Ты уверена? Выглядишь так себе.

– Это как? Я выгляжу бледной?

– Нет, – он пожал плечами, – выглядишь так, что готова расплакаться прямо здесь и сейчас.

Он даже не подозревал, насколько оказался прав. Как это обычно бывает, люди, вполне сносно сдерживающие слезы, начинают рыдать именно в тот самый момент, когда одна неравнодушная душа спрашивает у них, что случилось. Если бы Генджи ушел прямо сейчас, ей бы не пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не разрыдаться! Глупый Генджи!

Она хотела уйти, оттолкнув его в сторону, чтобы он не заслонял ей путь, но Генджи обхватил ее запястья и прижал к стене, не давая вырваться. При этом она так больно ударилась лопатками о стену, что едва не вскрикнула.

– Идиот, пусти! – прошипела она.

– Ты думаешь, я буду терпеть, как ты тут строишь из себя умирающего лебедя? – в тон ей ответил Генджи, но хватку ослабил. – Второй раз я не дам тебе испортить нашу работу.

– Ты не знаешь, что было тогда!

– Да? Может, это потому, что мне никто не сказал? Как тебя вообще угораздило писать работу в паре с Мамору?

– Это была не моя инициатива. Не стоит предаваться зависти, Генджи – я же знаю, что меня поставили вместо тебя. Наверняка ты так расстроился!

– О, помолчи-ка минутку и осознай, что сморозила глупость! Может, тебе нужно больше одной минуты, чтобы прийти к этому выводу?

Лили двинулась на него, задевая плечом плечо Генджи. Он посторонился, но не преминул схватить Лили за запястье, отчего она в который раз вздрогнула и ощетинилась.

– Да прекрати уже хвататься! – воскликнула она, рывком выдергивая ладонь из его хватки.

– Послушай, – пробормотал Генджи, стараясь заглянуть Лили в глаза, – нам будет проще друг с другом работать, если ты расскажешь мне причину своего ухода из проекта. Почему ты слилась? Серьезно, я должен знать, чтобы не повторить больше ошибки Мамору-сан.

Лили застыла, не в силах что-либо сказать. Кажется, она впервые слышала, чтобы в ситуации с тем злосчастным проектом винили не ее, а Мамору. Лили деловито сощурилась, пытаясь отыскать в выражении лица Генджи хоть что-то, похожее на насмешку, но никакой насмешки не было. Взгляд его выражал полную серьезность и понимание.

– Меня… – ей стало трудно говорить, и, чтобы не выдать предательскую дрожь голоса, Лили делала продолжительные паузы. – Меня не устраивало, как подходит к работе Мамору-сан. У нас была тема «Применение теории вероятностей в химии», и Мамору предпочитал писать работу без моего участия. Точнее, он… ну…

Лили опустила голову, чтобы скрыть закипающие на веках слезы. Генджи возвышался над ней и казался монументальной фигурой. От его внимательного, выразительного взгляда мурашки бегали по коже, а сердце билось внутри с оглушительным грохотом – этот звук даже сейчас звучал в ушах, мешая думать.

– Он постоянно меня оскорблял, – выдавила она после очередной небольшой паузы. – Наверное, он пытался самоутвердиться за мой счет.

– Что именно он говорил? – спросил Генджи ровным тоном.

– Что-то вроде «Кто вообще позволяет девчонкам подходить к химии?», или, к примеру, когда я хотела посчитать вероятность, он сказал мне, что я наверняка наделаю много ошибок. Ведь я, по его мнению, не дружу с числами!

– А ты дружишь с числами? – вновь подал голос Генджи.

Лили с вызовом подняла на него взгляд, совсем забыв о том, что еще несколько секунд назад хотела расплакаться. Возмущение, горячей волной поднявшееся к горлу, тут же осушило подступавшие к горлу слезы. На удивление, в выражении лица Генджи по-прежнему не читалось ничего похожего на издевку. Он продолжал оставаться серьезным и бесстрастным.

– Конечно! – обиженно воскликнула Лили, позволяя возмущению выйти хотя бы так. – Я просто один раз перепутала время, а Мамору-сан решил, что я путаю цифры! Глупость же, да?

Видя, что ее сетования не производят на Генджи ровно никакого впечатления, Лили почувствовала себя глубоко несчастной. Он такой же, как и Мамору – ему наплевать на то, какой она человек, ему наплевать на то, что все люди ошибаются, ему нужен только результат, причем идеальный! Разве можно работать в паре с таким твердолобым идеалистом?..

Сравнивая себя с Мамору и Генджи, Лили чувствовала себя маленьким, крохотным зайчиком, находящимся в опасной близости с голодными собаками. Пусть Генджи и Мамору никогда прямо не оскорбляли ее, а предпочитали давить на ее чувство собственного достоинства, но их слова, их насмешки, их презрительные взгляды, обращенные в ее сторону, причиняли ей сильнейшую душевную боль. Самым ужасным было то, что она не могла им об этом сказать! Да разве это профессионально? Жаловаться на то, как ведут себя в твоем присутствии коллеги?

– Вот я и ушла, – закончила Лили, чувствуя, как былой гневный запал покидает ее. – Позволила Мамору делать то, что он хотел: писать работу в гордом одиночестве. Я с самого начала понимала, что он против того, чтобы писать ее со мной в паре. Я понимаю, что виновата – за все время нашей работы из-за давления с его стороны я не могла написать ни строчки. Потом просто не могла ничего сделать и ушла из проекта, никого об этом не уведомив. Стоило сделать хотя бы это.

– То есть ты позволила ему себя выкурить из проекта? – Генджи удивленно поднял бровь.

Лили кивнула, хотя ей была не по душе такая формулировка Генджи.

– Что ж, – произнес он тоном судьи, – тогда, боюсь, нам с тобой тоже не по пути.

– Спасибо, что сразу об этом говоришь! – съязвила Лили, раздраженно складывая руки на груди. – Значит, ты тоже хотел меня выкурить?

– Дело не в этом, – нехотя ответил Генджи. – Просто твоя психика… как бы выразиться помягче… твоя психика слабая. Исключительно из заботы к тебе я не могу допустить, чтобы ты испустила дух во время нашей совместной трудной работы.

– Ты серьезно думаешь, что после первого раза я для себя ничего не вынесла? Я прекрасно понимаю степень ответственности – в первый раз я этого не осознавала. Если ты позволишь, я могу письменно поклясться, что не капитулирую. И не позволю себя выкурить.

– Не стоит. Я не собираюсь тебя выкуривать. Мне достаточно простого твоего слова, чтобы чувствовать себя более-менее спокойным.

Они замолчали. Генджи глядел в сторону, и мыслями был явно не здесь. Сейчас, в данную минуту, Лили бы многое отдала, чтобы узнать, о чем думает этот умник – быть может, он напряженно переваривает ее слова? Ищет несостыковки, чтобы подловить ее на лжи? Она не лгала, но во время этого странного допроса ее не отпускало ощущение, что она утаивает какую-то важную информацию от человека, способного причинить ей боль. Неуютное чувство тревоги нарастало, рискуя забрать последние остатки разума.

Еще одной истерики Лили просто не выдержит.

– Значит, встретимся у меня, – пробормотал Генджи. – Только после обеда, хорошо? Я должен выгулять Кобальта.

– Кого? – Лили вдруг похолодела. – У тебя есть собака?

– Пес, если точнее. Да, его зовут Кобальт. Мне нужно будет выгулять его, и тогда ты сможешь прийти.

– Не уверена, что смогу прийти…

Острый взгляд, обращенный в сторону, резко вцепился в Лили. Она расправила плечи, встретив этот взгляд со всей присущей ей смелостью.

– Почему? – спросил Генджи.

– Не люблю собак.

– Боишься их?

– Да.

Они вновь замолчали, но на этот раз Лили совсем не хотелось знать, о чем в данную секунду думает Генджи. Наверняка о чем-то оскорбительном!

Она начала бояться собак после одного неприятного случая на прогулке. Кто-то оставил своего питомца без присмотра, и проходящая мимо Лили разбудила в собаке то ли интерес, то ли злость. В итоге Лили до крови прокусили ногу. Физически она уже давно оправилась от этого потрясения, но психологически ей все еще было тяжело принимать в расчет то, что собаки существуют. В последние дни страх усилился: Лили обходила все места, где люди могли бы выгуливать питомцев, а если ей и случалось натыкаться на собаку, она старалась всегда держать ее в поле зрения и близко не подходить. Иногда она и вовсе разворачивалась и шла в обход, если дорожка была слишком узкой для маневра. Это было глупо, но так ей становилось спокойнее.

– Кобальт хороший, – попытался убедить ее Генджи.

– Меня это не успокаивает.

– Ладно, – он сдался. – Я запру его в другой комнате. Идет?

– Он не вырвется? Разве они не лают в таких случаях?

– Кобальт не лает. Он очень ленивый пес.

Лили сжала губы. В принципе, ничего плохого не случится, если хозяин будет контролировать свою собаку. Тем более, он запрет ее в другой комнате. План выглядел безопасным, хотя Лили все равно смущало то, что придется, пусть и на пару часов, делить дом с псом.

– Хорошо, – сказала она, обреченно вздыхая. – Надеюсь, ты не думаешь, что я сумасшедшая.

– Как раз об этом и думаю.

– Плевать. Мне все равно.

Лили отвернулась, чтобы не видеть лица Генджи. За то время, пока они стояли рядом, плечом к плечу, в школьном коридоре, она успела почувствовать себя благодарной ему и вновь возненавидеть его дурацкую манеру говорить все обидные вещи прямо. Мацумура, в отличие от этого нахала, хотя бы молчит, даже если и думает о том, какая Лили странная истеричка.

Генджи отошел от стены и ушел по коридору, так ничего и не сказав напоследок. Так даже лучше – меньше тревог и забот по поводу того, что он думает. Да, Генджи мало чем отличался от Мамору – скорее, он был просто сдержаннее. Генджи было лень говорить больше.

– О, вот ты где! – услышала Лили совсем рядом.

С чувством полного дежавю она повернула голову в противоположную сторону и встретилась с Мичи Хамадой. Та виновато улыбалась.

– Извини за эту странную реакцию сегодня утром, – затараторила она. – Просто я планировала встретить вас с Мацумурой-сан по отдельности.

– Чего ты хочешь? – Лили нахмурилась.

Она уже знала этот тон – сейчас будет просьба. Интересно, какая может быть просьба к Лили у такой девушки, как Хамада?

– Я планирую сегодня устроить вечеринку, – сказала Мичи. – Хочу пригласить тебя.

Лили вытаращила глаза. Она понятия не имела, что Мичи занимается чем-то подобным. Устроить вечеринку? Серьезно?

– Прости, – пробормотала Лили, поджав губы. – Не думаю, что смогу пойти.

– Да почему вы отказываетесь? Тебе же наверняка хочется развеяться!

– Но на вечеринках очень сложно… ну… развеяться. Я предпочитаю одиночество шумным компаниям.

– Ты просто еще не пробовала, Рокэ-сан! Давай, будет весело! Мы встретимся в кафе, посидим, поболтаем!

Сложив руки на груди, Лили крепко задумалась. Обычно ее не тянет на развлечения вне дома в компании сомнительных личностей хотя бы потому, что дома уютнее, спокойнее. И все же сейчас, когда в доме творится бардак, родители на грани развода, а маленький Уго находится в счастливом для него неведении, Лили не хотелось проводить очередной скучный вечер в домашнем одиночестве. Со вчерашнего дня ей было не по себе от мысли, что она делит кров с людьми, которые вот-вот могут стать друг другу чужими. Вчера она выбралась из дома, чтобы прогуляться в одиночестве и тишине, но ни к чему хорошему эта прогулка не привела – только сильнее возбудила и без того не самую крепкую нервную систему.

Выход в люди – это что-то новое. Быть может, именно этого Лили и не хватало для того, чтобы забыться? В шумной компании она не сможет думать о будущем, а именно это ей сейчас и нужно.

Сбежать куда-то, где ей не придется оставаться наедине со своими мыслями. Самое лучшее место – человеческое общество.

– Ладно, уболтала: приду, – сказала Лили, вздохнув. – Где и во сколько сбор?

– «Мизуми». В семь. Можешь выйти пораньше и кого-нибудь с собой взять.

– Приду одна. Интересно, а как я попаду домой потом? – спросила Лили, мысленно прикидывая расстояние от кафе до дома и обратно. – Будет поздно.

– Мацумура тебя проводит, – Мичи задорно хихикнула. – Ну, или такси возьмешь.

– Он тоже пойдет? Хорошо.

– До встречи! – вскинув руку, Мичи ушла в класс.

Перерыв уже подходил к концу, а Лили так ничего толком и не сделала. Ощущение было такое, словно она потратила время впустую. К чему были все эти однотипные разговоры? Как будто бы Хамада договорилась с Генджи изводить ее по очереди.

Это все было неправильно. Какая-то каша из мыслей вперемешку с глупыми, никому ненужными чувствами. Зачем она вообще что-то чувствует? Без этого всего было бы гораздо легче. Ей не пришлось бы прятать ото всех постоянно стоящие в глазах слезы.

И почему она раньше не знала, что у Генджи есть собака?..

Хидео: разговор в саду

Лили казалась ему грустной, но любые попытки заговорить с ней пресекались на корню, поэтому Хидео не мог доподлинно сказать, почему Лили выглядит так, что вот-вот расплачется. Во время перерыва он ее не видел, Генджи тоже куда-то подевался – пришлось обойти три этажа, чтобы найти хоть кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить. Один раз Хидео наткнулся на Мичи, которая тут же поинтересовалась у него, какую еду он предпочитает и какие напитки пьет. Тут же посыпались забавные в своей глупости шутки про саке, которого им никто, конечно, не предложит. Она вскользь упомянула любимый напиток своего папы, чем заметно встревожила Хидео, ведь этот напиток и его папа очень любил. В ее словах сквозила горькая тоска по отцу – он часто задерживался на работе, мало уделял времени семье, из-за чего Мичи все острее чувствовала глухое одиночество.

В этом Хидео ее понимал. Он тоже скучал по своему отцу. Папа часто переписывался с матерью, присыл видео, где улыбался и всячески демонстрировал, что у него все хорошо. Он участливо интересовался, как у них дела, просил предоставлять фото- и видеоотчеты (так он в шутку называл разные бытовые фотографии и видео, в которых мог вернуться в привычную для него обстановку). Периодически они созванивались, но разговоры выходили сухими и больше информативными, нежели чувственными; папа не любил излишних нежностей и предпочитал проявлять любовь к семье через вопросы о повседневных делах и новшествах.

Через неделю он должен был вернуться домой, и мама, не скрывая, с нетерпением ждала его возвращения; она продумывала меню, которое приготовит к его возвращению, на этот день уже заранее взяла выходной, чтобы ничего не отвлекало ее от встречи с отцом. Хидео наблюдал за ее нетерпеливыми приготовлениями с тихим сочувствием. Отец уже не первый раз уезжает в командировку, но для мамы каждый раз как первый: она тоскует, мечется, сходит с ума. Практически не покидает рабочего места – за работой дни проходят быстрее, чтобы она не успела затосковать.

Узнать у Хамады, кто же помимо нее будет на вечере, ему так и не удалось – она либо уходила от ответа, либо лукаво отшучивалась, и в первом, и во втором случае это не выглядело случайным или естественным. Если бы Хидео не знал, что Мичи безобидная девчонка, его бы очень напряг такой расклад событий. Привычка Мичи отнекиваться или играючи переводить тему Хидео уже не удивляла: он догадывался, что за таким нарочито фальшивым поведением Мичи скрывает старые травмы и старательно прячет больные места. Лучше пусть ее считают странной, чем беспомощной.

Предстоящая вечеринка немного тревожила, в первую очередь потому, что Хидео не знал, кто на нее приглашен. Генджи не захотел пойти с ним, позвать Лили ему казалось делом бестактным (не в тех они отношениях, чтобы звать ее куда-либо), Роуко и Мио тоже вряд ли смогут составить ему компанию – они собирались прокатиться в соседний город, чтобы посетить открытие нового магазина видеоигр. Хидео они тоже звали с собой, но тот решил остаться в Сага – все равно видеоигры его не интересуют, а Роуко и Мио, войдя в раж, совсем забудут о его существовании.

Лили вела себя невероятно странно – раньше Хидео никогда не видел, чтобы она была так расстроена. На уроках она пару раз просилась выйти, возвращалась же она бледной, уставшей и растерянной донельзя. Еще утром она казалась Хидео немного не в себе, но сейчас это ее состояние во сто крат усилилось – он начал всерьез переживать, что Лили может что-то с собой сделать.

Даже сейчас, сидя на уроке, Лили судорожно вертит в дрожащих пальцах карандаш – хаотичные движения ненадолго помогают справиться с тревогой. Хидео наблюдал за Рокэ исподтишка – он боялся, что она повернет голову и уличит его в подглядывании, но Лили, казалось, была полностью поглощена своими переживаниями.

Голова пухла от размышлений и от предвкушения предстоящей встречи, а сам Хидео будто бы впал в анабиоз, где все жизненно важные процессы замерли и остановились до выяснения всех обстоятельств дела.

Вновь он вспомнил минувший сон, от которого до сих пор нутро выворачивало наизнанку – настолько потрясало его увиденное. Если разобрать сновидение на все составляющие, то в нем как будто ничего такого и не было: просто трава, просто небо, просто незабудка с Мичи под землей. Но именно это подобие идеальной картинки и пугало – то, что его сознание определило как «ничего такого», на самом деле было отвратительным, холодящим кровь зрелищем. От одного воспоминания о копошащемся под его телом трупе приводило Хидео в неописуемый ужас.

Эти три дня словно скачут кувырком, заворачиваясь в причудливые спирали, отчего к горлу подступает тошнота – куда же вы так скачете, дни? Почему на месте вам не сидится?..

Почему именно Хамада? Он знает ее совсем мало времени, но ее образ, такой навязчивый и стойкий, пытливо вторгается в сознание, заставляя смотреть на ее тело и умиротворенное лицо даже сквозь плотно закрытые веки. Это не могло быть простым совпадением – с чего бы ему начали сниться сны, в которых не было никого, кроме них с Мичи? Раньше сны Хидео пестрели более разнообразными образами – ему снились различные по степени отвращения и силы монстры, снились его одноклассники, снился Генджи, в романтических снах часто приходила Лили… Но Мичи заполнила собой все пространство, затмила все ранее виденные образы, став во главу угла. Словно бы теперь, помимо нее, ничего больше не существует.

Это всего лишь два сновидения, говорил себе Хидео, сильно сжимая кулаки. Это даже не закономерность – лишь глупое совпадение. Этой ночью он заставит свое бессознательное показать что-нибудь другое. Или же вовсе избавить его от сновидений! Как хорошо не видеть снов! Так хотя бы не придется мучиться всю ночь лихорадкой.

Он уже и не помнил, когда в последний раз ему снились сны о монстрах, которые пытались его поймать. Специфика таких снов всегда была одной и той же: монстры гнались за ним, он убегал, но ноги либо не слушались его, либо пространство плыло перед глазами, заставляя его шататься как пьяного, хвататься за угловатые предметы и брести вперед буквально на ощупь. Когда отказывало зрение, становилось совсем худо. После пробуждения Хидео понимал, что сон пришелся на быструю фазу сна, когда глаза под веками быстро мечутся из стороны в сторону, но подобное обстоятельство во сне только приводило его в панику. Иногда монстрам удавалось Хидео схватить, и тогда его попросту съедали, не оставляя даже одежды. Смерть – верный путь к пробуждению, поэтому, умирая, Хидео просыпался, промокший и дрожащий.

Сны отпечатывались на обратной стороне век, как кадры на кинопленке – каждый яркий сон Хидео помнил в деталях, и ему не было нужды записывать их или проговаривать после пробуждения. Случались моменты, когда он ничего не запоминал – и это были прекрасные мгновения сладкого неведения.

Если Хидео удавалось сбежать от монстра, дальнейший сон превращался в бесконечную пытку-противостояние монструозного и человеческого. Один вид чудовищ внушал ужас, а их поведение так вообще заставляло остолбенеть от шока.

Хидео поежился, вспоминая это неприятное зрелище. Да, выглядело ужасно, и чувства были соответствующие. Но даже поедание плоти не пугало так сильно, как Мичи, преданная земле.

И незабудки.

Зачем же он тогда вырвал ее? Зачем она была ему нужна? Неужели ему стало бы легче от осознания, что этот цветок погибнет от его рук?..

Несмотря на то, что день тянулся однообразно и ровно, в голове Хидео мириадами красок взрывались неуемные мысли, которые он не в силах был отвергнуть или подавить – они захватили ее в водоворот, закружили в вихре впечатлений и образов, заставили Хидео потерять равновесие, отчего он едва не рухнул под парту. Он вцепился ладонями в стол и зажмурился, отчаянно желая, чтобы этот круговорот закончился.

Непрошенные мысли пчелами роились у него в голове, бесконечно жужжа и отвлекая – еще немного, и Хидео не выдержал бы, закричал, чтобы хоть как-то перебить навязчивый шум в голове.

Звонок спас его от позора.

Обед не принес облегчения – рис не лез в глотку, состояние было болезненное, что-то сильно давило на переносицу, а кожа стала непомерно чувствительной, из-за чего свежий весенний воздух стал казаться очень холодным.

Мичи без проблем нашла его в саду.

– Я знала, что ты здесь, – сказала она.

– Я всегда здесь, – ответил он.

Мичи хмыкнула, как будто его слова и не нуждались в повторении.

Она села рядом, молча достала бэнто и стала неторопливо есть. Хидео, вдруг совсем не кстати вспомнивший о своем сне, теперь не мог сосредоточиться – ему постоянно казалось, что он по-прежнему находится в собственном видении и что все, что между ними происходит, является лишь плодом его воображения. Быть может, он и вовсе выдумал эту Хамаду?!

Она была погребена заживо, она ворочалась под его живым телом, пока Хидео не дернул за цветок совершенно спонтанно. Сама спонтанность этого действия была странной, ведь Хидео далеко не из тех, кто согласится сорвать случайное растение. Стало быть, цветок хотел быть сорванным?..

Почему он вообще сейчас пытается искать логику в своих действиях?

– Я тут вспомнила, что хотела показать тебе свою коллекцию черепов, – выдавила Мичи тихо.

– Звучит заманчиво, – ответил Хидео, пытаясь казаться бодрым.

На самом же деле его обдало жаром, как будто он подошел к пламени близко-близко, и горячий, раскаленный воздух опалил его лицо и тело. Кровь прилила к лицу, и Хидео отвернулся, чтобы Мичи не подумала, что он смущен. Это не было смущением, это явно что-то другое. Тревога.

– Ну, раз уж сегодня у нас вечеринка, то, возможно, мы могли бы сделать это завтра, – Мичи чему-то усмехнулась, склонив голову как можно ниже и разглядывая Хидео снизу вверх, исподлобья.

Как хищная лисичка.

– Ох, не успеваю я выйти из одной авантюры, так ты тут же втягиваешь меня в другую, – он засмеялся, от всей души надеясь, что она не заметила его дрожи в голосе.

Смех был, скорее, истеричным, нежели веселым. Хидео резко прервал его, понимая, что на глаза выступили слезы. В последнее время его тщательно скрываемая нервозность была готова вырваться наружу без его ведома – просто потому, что чаша переполнилась до краев, а вылиться содержимому некуда.

– Ты думаешь, что рассматривание коллекции черепов – это авантюра? – она непринужденно рассмеялась. – Напротив, это самая обыденная на свете вещь. Черепа шокируют только тогда, когда ты понимаешь, что они настоящие. Тогда отношение к ним меняется – вокруг них словно… словно образуется аура, к которой ты не можешь прикоснуться. Однако, как только ты это сделаешь, станет легче.

– Где ты берешь настоящие черепа? – спросил Хидео резче, чем планировал.

Она на секунду опешила, но затем, немного поразмыслив, проговорила:

– Ну… папа увлекался таксидермией и иногда приносил погибших животных.

– Кошмар, – выдохнул Хидео, не сдержавшись.

– Мы не убиваем животных, Хидео, – сказала Мичи тихо. – Мы не охотники.

«Ага, просто падальщики», – чуть было не ляпнул он.

Этот разговор становился неприятным и напряженным. Они замолчали, погруженные каждый в свои мысли. Хидео закусил губу от досады, в первую очередь, на самого себя – кто его просил судить других людей и их увлечения? Мичи ясно дала понять, что не занимается убийствами животных, так почему Хидео продолжает считать ее живодеркой?

– Прости, – пробормотал он, по-прежнему не глядя на нее, – просто в последнее время чувствую себя неважно.

– Если хочешь поделиться со мной своими переживаниями, знай, что я всегда готова тебя выслушать.

– Скажи, Мичи, кто сегодня будет на вечеринке? – спросил он внезапно.

Ее имя, точно перышко, легко сорвалось с губ, Хидео сам не заметил того, что назвал ее именно так, как давно уже называл в мыслях. Она округлила глаза, подняв брови к белоснежной ровной челке, а затем, сжалившись над ним, таким беспокойным и дотошным, Мичи рассказала:

– Будут мои друзья: Фумико Ёсикава – она мастер спорта по плаванию, да и поговорить с ней можно о многом; Цутому Ито, довольно застенчивый парень, добавляет некоторую харизму мероприятию; еще, пожалуй, будут Сабуро Араи и Аюми Нагаи – они пара и всегда ходят вместе. Араи обитает в кружке оккультных наук, и я его побаиваюсь, – она резко хихикнула, – а вот Нагаи довольно разносторонняя личность и занимается несколькими увлечениями одновременно.

Значит, застенчивый, шумная, оккультный и разносторонняя. Хорошая компания, ничего не скажешь.

– А как бы… как бы ты охарактеризовала меня? – спросил Хидео, заглянув Мичи в глаза.

Та стушевалась, отвела взгляд и продолжила весьма странным голосом:

– Т-ты… ты никогда не спрашивал у меня об этом.

– Ну, конечно не спрашивал. Ты в порядке, Мич… Хамада-сан?

Хидео заметил потерянное выражение лица у Мичи, ее бегающий взгляд и подрагивающую нижнюю губу. Вдруг она повернулась к нему, схватила за плечи так резко и неожиданно, что он вздрогнул.

– Называй меня Мичи, – торопливо прошептала она, – мне это нравится.

– Л-ладно, Мичи. Так ты… ответишь на мой вопрос?

Взгляд у нее замер, она стала смотреть куда-то мимо Хидео, как будто он был прозрачным. Некоторое время Мичи ничего не говорила: очевидно, пыталась подобрать подходящие слова.

Наконец, ее розоватые губы распахнулись и она произнесла – голосом тихим, почти неслышным:

– Возможно, ты сам не знаешь, кто ты есть и как тебя можно назвать, поэтому любая характеристика тебя бы устроила. Но я не хочу льстить тебе или говорить общие фразы, применимые ко всем сразу и ни к кому в частности. Ты интересный собеседник, Хидео, хотя часто витаешь в облаках, не можешь отпустить воспоминания, все время возвращаясь к ним и смакуя точно конфету. Отсюда и твоя тревога. Ты зависим от чужого мнения, при этом я искренне верю, что твое мнение во сто крат лучше любого другого, просто ты пока этого не понял. Попробуй меньше зацикливаться на внутренних ощущениях, смотри на внешнюю сторону вещей. Иногда полезно это чередовать. Ты очень впечатлительный, очень участливый – это может сыграть с тобой злую шутку. Я уже просила раньше и прошу вновь: не углубляйся в чужие проблемы. Ну, а в целом, ты человек приятный. Я хочу, чтобы у тебя было много друзей, так что вечеринка – отличный повод завести новые знакомства!

Она закрыла свой бэнто и резко встала.

– Э-эм… В общем-то, я закончила. Приятно было пообедать с тобой, Мацумура-сан, – она неуклюже поклонилась и не ожидая ответа, скрылась за деревьями.

Хидео понуро смотрел ей вслед и внимательно повторял сказанную ранее информацию, чтобы потом, – неважно, зачем, – воспроизвести ее вновь.

Остаток дня прошел вяло, часы тянулись медленно, точно резина, Хидео начал страдать от головной боли – все эти тревожные переживания, постоянный шум, усталость и недосып однозначно не действовали положительно.

После школы Хидео вновь встретил Лили, которая шла чуть поодаль – ему была видна ее спина, чуть сутулая, и яркие, огненные волосы, разбежавшиеся по плечам. Когда Хидео подошел ближе, не решаясь поравняться с ней, он заметил, что ее некогда чистые, аккуратные пальцы были заклеены пластырями, а костяшки покраснели от ссадин.

Когда она успела так разбить и поранить руки?

Ему очень сильно хотелось окликнуть ее, подозвать к себе, привлечь, обнять, но не смел, не мог, не решался. Он не имел власти над этой ситуацией, не имел власти над ней.

Вообще ни над чем не имел власти.

Так они и шли: она семенила впереди, изредка поправляя съехавшую с плеча желтую сумку, а он за ней, как преданный, неотступный пес. Если бы его дом находился чуть дальше, чем ее, то он бы с радостью смог обогнать ее и найти повод заговорить. Но, увы, ее дом находился гораздо ближе к окраине города, в то время как дом Хидео – вот здесь, под самым носом.

Незамеченный, он свернул в сторону дома, сгорая от мысли, что упустил такую хорошую возможность стать к Лили ближе. Что бы это ни значило, он обязательно узнает, что у Лили случилось. Она же не может держать это в себе вечно – рано или поздно груз накопившихся проблем заставит ее заговорить!

Все сегодня идет наперекосяк! Их всех сегодня как подменили – Хидео едва не поссорился с Генджи, Лили постоянно плачет, а Мичи – нелюдимая одиночка Мичи! – организовала вечеринку.

Это сумасшествие когда-нибудь закончится?..

Генджи: принцип сталкера

На удивление, Мамору Аямэ сама вызвалась назначить Генджи личную встречу, чтобы обсудить своего брата. Связываясь с этой хрупкой темноволосой девушкой, Генджи даже предположить не мог, что Аямэ согласится встретиться. Она сама выбрала место, сама назначила время, к которому Генджи должен был подойти. Она сказала, что родители следят за каждым ее шагом, поэтому ей пришлось выдумать убедительную причину, объясняющую ее отъезд в Сага. Она сразу предупредила, что долго сидеть они не будут – ей нужно повидать в Сага отца, к которому она якобы и поехала.

Встретились они в «Курабу» – небольшом кафе, где в основном подавали пирожные и всевозможные виды чая. Отовсюду – с каждой из четырех стен – на Генджи смотрел внушительный зеленый значок треф, напоминающий ему трехлистный клевер.

Аямэ пришла в солнцезащитных очках, скрутила каштановые волосы в пучок у самой шеи, а на макушку нацепила черный берет. Весь вид ее выражал полную конфиденциальность, ощущение громоздкой тайны отпечатывалось на внешней стороне затемненных стекол.

Генджи поднес сцепленные в замок ладони к самому подбородку, неотрывно глядя на девушку, которая выглядела немногим его старше.

– Скажу сразу: меня здесь быть не должно, – начала Аямэ, спуская очки на самый кончик носа. – Если родители узнают, что я передаю информацию посторонним…

– Понял-понял, – мягко прервал ее Генджи. – Я могила. Я уже говорил вам, что я не журналист и не сплетник, судьба Мамору-сан интересует меня исключительно как следователя.

– Но при этом вы не следователь.

– Мой отец занимается делом об убийствах, совершенных маньяком. Мне нужна информация, благодаря которой Мамору-сан можно будет включить в список жертв. Можете рассказать, что знаете?

– Я бы не согласилась на эту встречу, – начала Аямэ, когда им принесли чай, – если бы сама не была уверена в том, что этот ваш Безумец не был причастен к исчезновению брата. Родители по-прежнему надеются на то, что Горо просто потерялся, загулялся, или что его похитил кто-то другой. Они готовы поверить в то, что их любящий сын сбежал! Представляете? Да даже извержение вулкана не смогло бы заставить его сбежать! Он ведь такой ответственный, такой чересчур правильный! Но что-то я отвлеклась.

Она небрежно смахнула пальцем выступившие слезы, затем осторожно сняла очки, очевидно, догадываясь, что привлекает излишне много внимания, сидя в них в помещении. Пригубив дымящуюся чашку, Аямэ продолжила:

– Это случилось три месяца назад, в первых числах февраля. Исчезновение Горо стало для нас настоящим ударом – он просто не вернулся из школы. Конечно, спохватились мы не не сразу: накануне Горо предупредил, что задержится в школе, а после пойдет с Араи-сан на какую-то выставку… Точно уже не вспомню. Я звонила Араи на следующий день, но он сказал мне, что в тот вечер так и не дождался Горо. С испугу я соврала ему, что Горо просто решил пойти домой, так как ему нездоровилось – к тому моменту мама уже нанимала частного детектива, который должен был найти брата. Все осложнялось тем, что объявить о пропаже во всеуслышание мы не могли: отцу не нужен был скандал на работе.

– И как долго вы планировали скрывать пропажу? – спросил Генджи, угрюмо пялясь в чашку.

– Сколько получится. Мы почти сразу же переехали в Оги, чтобы не вызывать подозрений отсутствием Горо в школе. Папа остался здесь и продолжил работать, также он продолжает сотрудничать с детективом. Правда, тот не справляется – за три месяца ему не удалось нарыть ровным счетом ничего.

– Наверняка он разрабатывает версию побега Мамору-сан, вот и не роет в нужном направлении, – хмыкнул Генджи, отпивая из чашки.

Суровый взгляд Аямэ стал еще жестче.

– Наш детектив делает все возможное, чтобы найти Горо. Не вашего Безумца.

– Значит, вы тоже зовете его Безумцем?

– Он убивает всех без разбора. Конечно, он Безумец! Уже даже в Оги все наслышаны о его убийствах.

Генджи кивнул. Он слышал, что повсюду маньяка стали называть Безумцем – кажется, что все его жертвы выбраны в хаотичном порядке, а ритуальность убийств намекает на явное помешательство, вот только какое именно?

– Мамору-сан сказал вам, что задержится в школе, и вы не придали этому значения, – пробормотал Генджи. – Быть может, вы знаете, зачем он оставался в школе?

– Вроде бы собирался встретиться с одноклассником, чтобы о чем-то договориться.

– И этот одноклассник, очевидно, не Араи-сан?

– Нет же. Я ведь спрашивала у него, встречался ли тот с Горо накануне исчезновения. Он сказал, что нет.

– А вы помните, кто был тем одноклассником?

Аямэ задумалась. Она поджала губы, с напряжением глядя в одну точку – на мгновение Генджи показалось, что она вот-вот прожжет взглядом темно-зеленую столешницу.

– Кажется, звучало имя Сабуро, но я могла и перепутать, – наконец выдала она. – Послушайте, я ведь все то же самое говорила и детективу, но он сказал, что это ложный след. Он тщательно проверил этого «Сабуро», кем бы он ни был, и сказал, что ничего такого тот из себя не представляет.

– И кто же этот Сабуро? Если вы плохо помните или считаете, что могли перепутать, почему же вам кажется, что детектив прав? Быть может, именно ваша слабая память повела его по ложному следу.

– Вы меня оскорбить решили?

– Ни в коем случае. Просто хочу знать: точно ли он встречался с Сабуро или же это был кто-то другой?

Аямэ вновь замерла в раздумьях, Генджи ее не торопил. Он отхлебнул чаю, лениво огляделся по сторонам. Людей в «Курабу» было не очень много, несмотря на субботний вечер – в дальнем углу сидела пара молодых людей, девушка и парень, которые мило беседовали и иногда смеялись. Когда девушка слегка откидывала голову назад и заливалась негромким смехом, в глазах парня читалось самое настоящее обожание – ее смех доставлял ему искреннюю, ни с чем не сравнимую радость. В противоположной стороне сидел парень с красной книгой, название которой Генджи не разобрал. Он заказал пончики и кофе в высоком прозрачном стакане – наверняка ему предстоит тяжелая работа, которая займет всю ночь.

За соседним столиком сидела группа девушек, они сгрудились в кучку и застыли перед экраном ноутбука. Вероятно, у них на носу какой-нибудь совместный проект – может, они тоже участвуют в том конкурсе, который повесили на Генджи с Рокэ?

Интересно, готовится ли она к завтрашней встрече? Им многое предстоит обсудить, и без творческих споров не обойдется точно – а уж при резонансе их характеров Генджи уверен в том, что им предстоит долгая и трудная работа. Это принудительное сцепление двух человек, которое придумал для них Токутаро-сэнсэй, раздражала его все меньше, хотя он по-прежнему не верил, что из подобного тандема может выйти что-то толковое. Разве что… ему надо попробовать отстранить Лили от дела, и тогда есть шанс, что дело пойдет быстрее. Но стоит ли оно того? Вновь ударить по самолюбию человека, который искренне хочет чего-то добиться за счет собственных усилий?

Нет, он не хотел поступать так же, как Мамору. Мамору был умным – сверхумным – но его снобизм и ханжество не делали чести даже такому гению, как он.

– Так что? – поторопил девушку Генджи. – Вы можете точно сказать?

– Вряд ли, – пробормотала она неловко. – Я действительно не помню. Может быть, это был не Сабуро, а Харука…

– Ясно. Тогда это действительно ложный след. А раньше Мамору-сан задерживался в школе? По каким-то определенным дням или, может, он говорил, куда ходит?

– По пятницам, – сказала Аямэ резко. – По пятницам он ходил на какой-то кружок, правда, я не знаю, на какой. Он не говорил. Знаю, что официально он состоял в шахматном клубе, но шахматы были…

– …по средам, – добавил Генджи, не моргнув глазом. – Я тоже состоял в том клубе пару лет назад.

– Да, именно. Он не мог задержаться в шахматном клубе?

– Вряд ли. Сбор клуба два раза в неделю: понедельник и среда, и, насколько мне известно, занятия вне расписания не проводятся. Мне важно понять, по какому следу шел ваш детектив. Он проверял кружки?

– Нет, – сказала Аямэ, всхлипывая. – Точнее, только шахматный клуб. Дальнейший поиск не дал результатов.

– Он опрашивал людей, состоящих в клубе?

Глаза Аямэ округлились, она вдруг энергично замахала руками.

– Что вы! Это же все строго конфиденциально! Он опросил лишь нескольких человек, в том числе главу клуба и людей, приближенных к главе. Еще опросил мальчика, который часто играл с Горо, но тот тоже ничего не знал.

– Из-за того, что ваш детектив старается действовать деликатно, выходит полная ерунда! Вы точно взвесили все риски? Что, если огласка необходима?

– Ваша критика совершенно не к месту! – воскликнула Аямэ, гневно сверкнув глазами. – Если хотите знать, я изначально была против конфиденциальности, но мои родители… Папа слишком держится за свой пост, а мама не хочет, чтобы вокруг нас началась шумиха. Детектив старается по мере возможностей, но ему явно не хватает кого-то… такого же активного, как вы.

– Это потому что я школьник, который легко может работать под прикрытием? – Генджи усмехнулся, однако косая улыбка тут же слетела с его лица, когда он встретился с взглядом серьезных темно-медовых глаз.

– Да, – твердо сказала она. – Вы можете проверить шахматный клуб тщательнее? Быть может, вам удастся выяснить, куда ходил Горо по пятницам после занятий.

Генджи скорее почувствовал, нежели увидел, резкое, нервное движение сбоку. Скосив взгляд в сторону столиков, он заметил, что парень с красной книгой, не отрываясь, смотрит прямо на них. Генджи прикрыл глаза, стараясь сохранять видимое спокойствие.

– Ладно, – сказал он медленно. – Я помогу. Буду держать вас в курсе. А вы держите в курсе меня, если ваш детектив сможет что-то нарыть или если вы сами что-то вспомните. Не хочу делать чужую работу дважды.

Аямэ фыркнула, нацепила очки и вышла, не глядя по сторонам. Генджи посидел еще какое-то время, ожидая, когда человек, следящий за ним так открыто и нагло, подсядет к нему или уйдет насовсем. Но тот не уходил, напротив, он с деланным вниманием читал красную книгу, периодически отхлебывая кофейный напиток.

Если дождаться его ухода не получится, придется действовать иначе.

Расплатившись, Генджи встал и вышел из кафе, затылком чувствуя, как чужой взгляд опасливо провожает его до самых дверей. Отойдя от кафе на достаточное расстояние, чтобы не быть замеченным преследователем, но при этом чтобы самому видеть входящих и выходящих, Генджи стал ждать, когда человек, чье внимание они с Аямэ привлекли, выйдет.

Наконец, он вышел, держа книжицу в левой руке. Генджи не мог разглядеть лица – человек направился в противоположную от Генджи сторону, и шел он тихо, как будто крался. Пройдя квартал, он сменил шаг на легкий бег, и Генджи, боясь отстать, поспешил следом. Он догадывался, что такой резкий переход от ходьбы к бегу вызван мыслью о преследовании, но реальность оказалась куда более прозаична: человек остановился у кафе «Мизуми» и встретился с двумя девушками, среди которых Генджи узнал Мичи Хамаду. Сердце встревожилось от этой неожиданной новости, и первые несколько секунд он не мог отдышаться – настолько его поразила такая простая догадка: этот человек – один из приглашенных Мичи друзей!

Они зашли внутрь, Генджи судорожно взглянул на часы. Без пяти семь. Хидео что-то говорил ему об этой встрече и даже звал с собой, но Генджи – такой дурак! – отказался, потому что думал, что разговор с Мамору Аямэ затянется. Теперь, когда доступ ему закрыт, нужно найти другой способ проследить за этим парнем.

– Ты что тут забыл?! – раздалось совсем рядом.

Обернувшись, Генджи в сумерках разглядел хрупкую фигурку Лили. Она зябко куталась в легкую ветровку, перевязанные яркой лентой волосы нежно обдувал ветер. Лили нахмурилась, ожидая от Генджи какого-нибудь ответа.

Что он мог сказать? Что его сюда занесло ветром? Или что он случайно пришел именно к этому самому кафе, куда Хидео (а это был не иначе, как он) позвал Лили?

Он не мог справиться с обуявшей его злобой. Мало того, что он стоит тут как истукан, так еще и Лили его заметила!

– Куда ты идешь? – сиплым голосом спросил он.

Наверное взгляд у него сейчас как у безумца, которого застали врасплох. Лили сама осталась в замешательстве от его неожиданного вопроса. В ответ она лишь что-то пролепетала, а после и вовсе вскрикнула, когда Генджи вскинул руки, чтобы схватить ее.

Что он, в самом деле, делает? С ума сошел со всеми этими слежками, преследованиями, допросами. Возомнил себя великим детективом, и теперь лезет в эти непроходимые дебри в надежде докопаться до истины. Не дурак ли?..

– Идиот! – донеслось до него сквозь мутную пелену.

Лили испуганно пятилась.

– Прости. – Генджи отошел, плавно опуская руки. – Не хотел напугать. Ты в «Мизуми»?

– Да, – недоверчиво ответила она, обходя его. – А ты?

– Я расскажу тебе завтра при встрече. Можешь помочь мне? От этого зависит то, что я тебе завтра скажу.

– Мне неинтересно то, что ты мне хочешь сказать, Генджи. Ничего, кроме совместной работы.

Однако он заметил, как взгляд у нее вспыхнул заинтересованностью. Она старалась скрыть это мерцание, спрятать его за маской напускного равнодушия, но Генджи раскусил ее – плохая из нее актриса, очень плохая.

– Ты уверена? Это касается… убийств Безумца.

Лили невольно подалась вперед – она едва не оступилась, но вовремя удержала равновесие. Генджи подхватил ее под локоть, игнорируя лепет о том, что все с ней в порядке и поддерживать ее не нужно.

– Что ты предлагаешь мне сделать? – спросила Лили, складывая руки на груди.

– С Хамадой-сан только что встретился какой-то парень, у него в руках красная книга. Попробуй узнать о нем что-нибудь – все равно что. Желательно, в какой он учится школе и чем занимается после нее. И спроси, знает ли он Мамору-сан. Это очень важно!

– Ты что, следил за ним? – Лили удивленно подняла брови.

– Вроде того.

– Сталкинг – ужасная вещь, ты знал?

– И давно ты такая принципиальная?

– Всегда такой была. А вообще, мне просто любопытно: почему ты решил следить за ним? Что такого в этом парне? Тебя привлекла его красная книга что ли? И причем тут Мамору?

Она бы продолжила осыпать его вопросами, если бы Генджи бесцеремонно не прервал ее:

– Тебе бы поспешить, а то скоро семь, а ты еще не внутри.

– Ты точно расскажешь мне завтра, зачем тебе это было нужно?

– Обещаю.

Лицо Лили осветила довольная улыбка – за последние дни, которые Генджи приходилось видеть Лили, ее лицо ни разу еще не осеняла такая яркая радость. Наверное, она просто со скуки бесилась, раз такое простое дело – слежка за объектом – вызывает у нее сильный восторг и ажиотаж.

Уходя, она кинула ему вслед:

– Ловлю на слове, сталкер!

Хидео: вечер огней и вечер откровений

Огни загорались постепенно – сначала фонари на обочинах безлюдных дорог, затем свет в домах и магазинах. Яркий свет выхватывал предметы, заставляя их отбрасывать резкие угольные тени – так забавлялся мир, впадая в ночное неистовство.

Хидео вышагивал по полупустынной улице, где редко бродят прохожие. Все веселье – в городе, среди ресторанов, магазинов, ночных клубов и людных, слишком людных подворотен. Хидео не выносил этой гнетущей темноты, он неосознанно боялся людей, что ходили мимо него, избегал пересечения взглядами, бежал от разговоров.

Впереди него город только просыпался, здесь же как будто никто и не вставал. Тихо, одиноко, скучно. Здесь всегда такая дорога; жить в тихом районе на окраине города – значит терпеть постоянную тишину и скуку. Хидео уже давно к этому привык, однако воспоминания, прочно врезавшиеся в его сознание, каждый раз вытаскивали из глубин недовольство и неудовлетворение, которое Хидео так старался скрыть.

Он редко выбирался по вечерам в город, а если и выбирался, то ненадолго, но каждый такой раз, когда Хидео оказывался в суматохе, его неистово поражала кипящая, бурлящая всеми потоками жизнь в Сага. Люди здесь жили без ощущения времени, его зыбкие рамки никого не волновали, и все спокойно выходили за них, предаваясь наслаждениям в шумных компаниях. Хидео следил за ними, следил за этими людьми, каждый раз думая: почему им так нравится веселиться? Что они скрывают под маской радости и беззаботности? Неужели не надоедает им всякий раз проводить одни и те же ритуалы в кругу таких же фанатиков, одержимых призрачным счастьем?..

Он не мог понять этого, не мог даже определить свое отношение к тому, что видел. Это просто не поддавалось рационализму – веселиться, потому что другие веселятся? А может, веселиться, заставляя впадать в веселье других?

Все еще было странно, как это он согласился на эту вечеринку. Совершенно ничего необычного, лишь только глупое предложение поддаться стадному инстинкту – посидеть в кругу таких же людей да поговорить о том, о чем обычно говорят все они.

Лили он так и не пригласил, никого не позвал, решив разведать обстановку в одиночестве. Ему не хотелось признаваться себе в том, что с ним просто никто не захотел пойти. Лили, и без того расстроенная, вряд ли бы согласилась проводить вечер в компании соседа-одноклассника да несуразной девчонки, которая, точно гром среди ясного неба, появилась в их жизни и все тут вверх дном перевернула.

Странности, которые Хидео замечал на протяжении вот уже трех дней, его все не отпускали – они давили на него, сжимали в тисках, заставляя от собственной же тени приходить в неописуемый ужас. Появление Мичи можно было бы отнести к тем же странностям. Она грезилась ему в зеленовато-синем свете, точно земля и небо перемешались между собой в невообразимую кашу. Синий – цвет страха, цвет, каким могла бы обладать бездна, в которую смотришь до тех пор, пока она не начинает смотреть в тебя. Лили в его представлении была светлее, аккуратнее, мягче. В ней совсем не было тьмы – один только свет. Она проста и понятна, в ней не скрывалось каких-либо тайн или подводных камней. Всякая эмоция в своей полноте отражалась на ее лице, а перепады настроения служили лишь подтверждением ее абсолютной искренности.

Генджи был принципиально другой и не похож ни на кого из них: его как будто пропустили через двухцветный фильтр, где соединились два контрастных оттенка – белый и черный, и, утопая друг в друге в разных пропорциях, они создали этого странного парня, который весь состоял из противоречий и противоположных мнений. Генджи был соткан из легенд. Его называли детективом, борцом за справедливость, дотошным умником, дураком и идиотом, звали по-всякому, но неизменно по кличке, приставшей к нему еще в младшей школе.

И кто придумал дать ему такое глупое имя? И почему Генджи так безропотно принял его?.. Он рассказывал об этом всего лишь раз, но Хидео помнил эту историю очень смутно.

Идя в сторону кафе, Хидео невольно вспомнил, как отпрашивался у матери. Вчера это ему не пригодилось, но сегодня она ночевала дома, и Хидео был вынужден предупредить ее, что вернется поздно. Она не кричала, не ругалась, никаким образом не показала, что осуждает сына или недовольна тем, что он куда-то уходит на ночь глядя. Она просто кивнула, сказав, что разрешает ему идти – и все. В этом поведении было что-то ненормальное. Противоестественное даже.

В ее тоне не было ни упрека, ни давления на жалость. Лишь только тихая грусть и смирение. Хидео напрягало явно напускное спокойствие матери, но уличить ее в притворстве он был не в силах. Ему казалось, что, если он посмеет даже намекнуть на ложь в поведении Ёсико, ее и так хрупкое душевное равновесие расколется, и наружу выйдет неконтролируемая злость.

Мать у него была своеобразная – немного вспыльчивая, слегка ранимая, она редко действовала разумно, все чаще отдавая предпочтение спонтанному зову нервного сердца. И ведь в тот день, когда она сожгла его мангу, Хидео окончательно решил, что она сошла с ума, но вот теперь, по прошествии времени, Ёсико ведет себя так, как вела бы себя в иных других обстоятельствах. Она кажется нормальной.

Но ключевое здесь – кажется.

Проходя мимо цветных вывесок и ярких плакатов, Хидео все-таки заметил, что некоторые люди в толпе серьезно настроены попасть домой. Их не привлекала музыка, не веселили другие люди, единственным их желанием было вырваться из душного общества и оказаться дома, в тепле и уюте. Хидео понимал их. Его тоже не привлекали эти многолюдные места и большие мероприятия; море цвета и звука действовало, скорее, на нервы, чем на чувства; да и весь этот шум, постоянное движение и теснота давали какую-то отталкивающую реакцию.

Вот впереди замаячила вывеска тематического кафе «Мизуми». Возле него в одной кофточке стояла продрогшая Мичи, она то и дело дышала на руки и терла ими плечи.

– Привет, – сказал он, подходя к ней ближе.

Мичи окинула его оценивающим взглядом, а потом пробормотала:

– Привет, пошли скорее внутрь.

Войдя в кафе, парень не мог не отметить его оригинальность и изящество: все было в приятных пастельных тонах, плакаты и вывески горели тусклым неоном розового и белого цвета. Здесь играла приятная музыка, которую не сразу можно услышать. Вслушиваясь в музыкальные пассажи, Хидео медленно брел за Мичи, цепляясь взглядом за сидящих поблизости посетителей.

Мичи, заметив кого-то, махнула рукой и двинулась немного влево, одновременно что-то говоря Хидео:

– Я позвала всех, кого более-менее знаю. В основном это мои приятели из клубов по интересам, но ты тоже с ними подружишься, я уверена. Знаешь, меня немного волнует одна девушка, которую я тоже пригласила…

Хидео слушал ее вполуха, его внимание почти целиком завладела сидящая за столиком Лили. Она держалась как-то отстраненно от остальных участников этих посиделок, но держалась с достоинством, присущим только ее натуре. Хидео едва удержался, чтобы не улыбнуться и не помахать ей. Это судьба, не иначе! Он ведь и не думал приглашать ее, боясь, что Лили грубо отвергнет его, но вот девушка здесь, сидит за столиком и не сводит глаз с одной точки. Проследив за ее взглядом, Хидео наткнулся на красивого парня с пшеничного цвета хвостиком на затылке. Он непринужденно болтал с похожей на него девушкой, сидящей рядом.

Мичи подвела Хидео к столику и радостно всех между собой познакомила. Лили подсела ближе к парню, примостилась тихонечко по другую его сторону, по-прежнему угрюмая и отчужденная.

Хидео совсем по-другому представлял себе этих людей, отчасти потому, что они не соответствовали тем хобби, которые себе выбрали.

Ёсикава Фумико была полновата, расплывчата и явно глупа. Ито Цутому выглядел обычным парнем, без очков и зажатости, только бегающий взгляд и постоянное молчание выдавали в нем фигуру застенчивую и скромную. Араи Сабуро и Нагаи Аюми были похожи внешне, как близнецы: Сабуро носил светлые по плечи волосы, затянутые в хвост, у Аюми же волосы были на пару тонов темнее и более длинные, чем у Араи, только вот прическу она носила точно такую же, что и он, и это удивляло каждого, кто видел пару в первый раз.

Мичи весело болтала с Фумико, которая открыто просила называть ее не иначе как «Фуми-тян», что было весьма странно в условиях малознакомого между собой общества.

Хидео поставил себе задачей разговорить Цутому, поэтому на протяжении всего вечера старался разговаривать только с ним. Говорили они о пустяках, по большей части обсуждая свежую мангу и новые сезоны аниме – оба были заядлыми гиками, любили сбегать в другую реальность подальше от реального мира. Быстро найденный общий язык поражал даже их самих.

Одновременно с этим Хидео поглядывал на Лили, которая все так же сидела, будто в стороне и лишь наблюдала за идущим разговором. Хидео иногда пересекался с ней взглядом, и тогда она своими глазами ясно давала понять, что заводить с ней разговор не стоит.

Цутому Ито вскоре охотно разговорился, да так охотно, что даже сама Хамада одаривала эту пару любопытными взглядами. Фуми-тян всячески пыталась показать, что Мацумура ей симпатичен, и она была бы не прочь познакомиться с ним поближе. Хидео этих знаков внимания будто бы не замечал. Его интересовала лишь замкнутая Лили, несговорчивый Цутому и Мичи, во взгляде которой сквозила безмерная благодарность.

Да, на нее он тоже частенько бросал любопытные, заинтересованные взгляды. Она же будто знала, когда и в какой именно момент он на нее смотрит, и улыбалась ему в ответ. Когда же еда была съедена, а напитки выпиты, люди постепенно стали расходиться по домам. Первым ушел Цутому, ибо ему всегда надо было приходить домой к девяти и не часом позже.

Хидео чрезвычайно интересовало то, как искусно Лили влилась в разговор с Араи и Нагаи, а когда последняя ушла в уборную, Лили что-то шепнула Араи на ухо, и он послушно пошел за ней на выход.

Куда это они направились? Оба оставили вещи здесь, никого не предупредили о том, что собираются отлучиться. Еще и вдвоем! Да как так?

– У Рокэ-сан сегодня настроение цеплять всех подряд? – склонившись к его уху, прошептала Мичи.

Он глянул на нее безумными глазами.

– Тебя тоже это смутило? – спросил он.

– Смутило что? – подала голос Фуми-тян, доставая из сумочки телефон.

Смотря в черный экран, она небрежно проверила свой внешний вид.

– Рокэ-сан, – просто пожала плечами Мичи. – Она только что ушла с Араи-сан на улицу. Странно, не находишь? Отправили Нагаи-сан в туалет, а сами…

– Наверняка решили обсудить какое-то дело в тишине, – предположил Хидео.

– Дело по соблазнению Араи-сан, – хмыкнула Фуми-тян скептически.

– Почему ты так думаешь? – Мичи склонилась над столешницей, чтобы быть к собеседнице ближе.

– Насколько мне известно, с Нагаи-тян он не особенно контактирует. Я хотела сказать, что у них все сложно.

– Они не встречаются разве? Я думал…

– Нет, я же говорю. У них суперсложные отношения! Нагаи-тян не любит об этом распространяться, но ей кажется, что Араи-сан держит ее на расстоянии, потому что она ему на самом деле не нравится! При этом он всегда находится с ней, потому что ему так удобно. Забавно, да?

– Нет, это просто ужасно! – воскликнула Мичи так резко, что Хидео, сидевший рядом с ней, опешил. – Разве можно так хладнокровно играть с чужими чувствами? Она же не бессердечная кукла! Он должен это прекратить.

– Да ладно тебе, Мичи-тян, они же давние хорошие друзья. Это такой пустяк.

– Нет! Это не пустяк, Фуми-тян! Кому как не тебе знать, что чувствуешь, когда тобой манипулируют! В тебе же нет ни капли сострадания к человеку, который, быть может, испытывает чувства даже хуже, чем твои!

Фумико стушевалась и опустила взгляд в столешницу. Хидео сидел, точно громом пораженный, и боялся пошевелиться. Он вообще не видел, чтобы Мичи могла настолько выйти из себя – обычно она или шутила, или улыбалась, но тут ее словно подменили. Неужели ситуация с Араи и Нагаи так ее задела? Быть может, здесь замешано что-то еще?.. Что-то более… сложное?

Чуть позже подошла Нагаи, веселая и посвежевшая. На светлом лбу и волосах блестели капельки воды – видимо, все это время она умывалась.

– Ну и душно же здесь стало, – выдохнула она, подсаживаясь к Фуми-тян. – А где Сабуро?

Вид у всей компании был крайне виноватый – как будто это они толкнули Араи в объятия ненасытной Лили! Мичи вдруг не выдержала и выпалила, игнорируя предостерегающий жест Хидео под столом:

– Он вышел с Рокэ-сан на улицу.

– Давно их нет? – Нагаи нахмурила брови.

– Минут десять? – Фуми-тян пожала плечами. – Они ушли сразу после тебя.

Нагаи Аюми пулей вылетела из-за стола и быстрым шагом направилась к выходу. Хидео хотелось броситься за ней, чтобы она в порыве чувств не избила кого-нибудь (в особенности Лили, которая ни в чем уж точно не могла быть виновата). Мичи придержала Хидео за руку и шепнула:

– Подожди.

– Я не могу ждать!

– Да ничего с твоей Лили не будет, успокойся!

Фуми-тян наблюдала за их небольшой перепалкой с большим интересом.

Тут вернулся Араи, следом за ним – Нагаи. Она не подавала виду, что что-то случилось, однако все за столиком почти что физически ощущали на себе эту неприятную ауру развернувшейся ссоры.

Фумико взглянула на часы и ойкнула.

– Мне пора домой. До скорого, ребята.

Она встала, взяла свою сумку и пошла к выходу. Но потом остановилась у самых дверей и вернулась обратно.

– Неужели никто из мужчин меня не проводит до дома? В городе бродит маньяк, а мы уже давно нарушили комендантский час…

При этом она с таким непринужденным видом стала накручивать локоны на пальцы и ожидать чего-то, что Хидео показалось – он вот-вот встанет и пойдет за ней не потому, что ему так хочется, а потому, что того требуют приличия.

– Хорошо, я провожу тебя, – сказал Сабуро, бросая злой взгляд на Нагаи.

– Да, я как раз собиралась уже уходить, – добавила Аюми, вставая.

По лицу Фумико-тян было понятно, что она не совсем довольна таким раскладом событий, но что поделать? В компании этой странной пары было неуютно даже ей, такой непробиваемой оптимистке.

В дверях они столкнулись с Лили, которая прошла мимо вглубь кафе, не взглянув на них. Она села на свое место и стала угрюмо пялиться в стол. Хидео следил за ней исподтишка, боясь, что она может вспылить, как делала это уже очень много раз в его присутствии. Мичи наблюдала за ней со смесью торжества и разочарования на бледном, худом лице.

Лили: красная книга оккультизма

Едва она вошла в это душное, полутемное кафе, как встретилась с ним оценивающим взглядом – он смотрел на нее с живым интересом, как будто никогда еще не видел такого яркого огня волос, такого необычного разреза глаз, такого округлого, чуть вздернутого носа, таких тонких длинных губ, про которые обычно говорят: «Они точно ниточка». Она тоже сделала вид, что ни разу не видела этих светловолосых парней с хвостиками на затылке, имеющих льдистые голубые глаза, и насыщенные, точно накрашенные губы цвета персика.

Но даже его необычная внешность не удивляла так сильно, как впечатление от книги, которую парень держал, прикрывая крупной смугловатой ладонью. Лили позволила себе небрежно скользнуть по ней взглядом, не останавливаясь ни на золотом тиснении букв, ни на его руке, как будто подтверждала свое обладание этим предметом.

Зачем он принес ее сюда? Зачем она ему вообще нужна?..

Он проводил ее взглядом, а она отвела свой еще раньше. Лили решила, что не стоит привлекать к себе внимание парня чрезмерным проявлением интереса.

Она села поодаль, хмуро кивнув Мичи, которая хотела подойти и поздороваться с ней. Нечего сейчас обмениваться любезностями – все равно Лили знает, что все это совершенно неискренне. Мичи делает это только для того, чтобы как-то потянуть время до прихода мальчика, ради которого вся эта тусовка и затевалась.

Не нужно быть медиумом, чтобы догадаться, что этот вечер создан исключительно ради Мацумуры. Мичи так печется о его благополучии, предлагает ему всевозможные развлечения, когда видит, как он одинок, бедняжка. Один вопрос остается открытым: зачем она пригласила Лили?!

Она не так сильно хотела прийти на встречу. Она, скорее, пошла сюда от безысходности. Одна мысль о доме в последнее время вгоняла в тоску, к которой примешивалась то тревога, то глухое отчаяние. Вечеринка, на которую ее пригласили, казалась Лили скучным, чопорным мероприятием, где все будут обсуждать либо пошлости, либо культуру (а среднего не дано). Однако задание, которое дал ей Генджи, придало заведомо провальному вечеру детективную остроту.

Какое-то время Лили сидела поодаль, бросая взгляды то на парня, то на подружку, с которой он пришел. Она не отходила от него буквально ни на шаг. Мичи представила их друг другу – девушку звали Аюми, парня – Сабуро. Имя Сабуро прочно врезалось в память, оставив там огромную вспоротую рану.

Когда она пыталась работать с Мамору в паре, тот сказал ей, что с теорией вероятностей намного лучше справится даже Сабуро, чем она. Сабуро… тогда она запомнила это имя, непонятно только: зачем? Она решила просто его запомнить, чтобы в случае чего сопоставить носителя этого имени с тем мерзким образом, который уже успела нарисовать в своей голове.

Мичи и ее друзья вели непринужденную беседу, а Лили сидела поодаль, упираясь щекой в горячую ладонь. В каком-то смысле спасение пришло в лице Мацумуры, за которым Мичи вышла на улицу, чтобы встретить его. Они ввалились в кафе, продрогшие от холодного весеннего воздуха и такие веселые, точно в цирке побывали!

Мичи попросила собраться всех за одним столом, и Лили пришлось примоститься с краю, по левую руку от Сабуро. Книгу он положил на колени, и само существование этой книги Лили не давало покоя. Генджи упомянул книгу как важную деталь, но почему из всех отличительных деталей (будь то светлые длинные волосы, голубые глаза или ярко-синий свитер) он запомнил именно книгу?

Лили склонилась к уху Сабуро, молясь всем богам сразу, чтобы его подружка не заметила этого ее неосторожно-интимного движения.

– Почему ты держишь ее на коленях? – спросила Лили, не выдержав.

Сабуро коротко хохотнул и выудил книгу из-под стола. Лили скользнула взглядом в Хидео, который сидел с Цутому и Мичи, и разговаривал то с ним, то с ней, как-то нелепо и виновато улыбаясь. Фумитян пыталась перетянуть на себя внимание подружки Аюми, а та охотно позволяла себя увлечь бессмысленным непринужденным разговором.

– Это не просто книга, Рокэ-сан! – прошептал Сабуро заговорщицким тоном. – Это мой оберег!

– Что это за оберег такой? Неужели его удобно таскать с собой?

Своему тону Лили придала скуку – пусть попробует произвести на нее впечатление.

– А ты не знаешь? – усмехнулся он, вновь укладывая книжку на колени. – Я же состою в кружке оккультных наук – иначе говоря, оммедо.

Теперь удерживать на лице скуку стало практически невозможно – Лили невольно подалась вперед, раскрыв глаза так, как будто желала спрятать в себя всего Сабуро целиком и сразу. Тот, видя ее резкую смену настроения, рассмеялся еще пуще.

– Значит, ты не знала.

– Срочно расскажи мне! У нас в школе есть кружок оккультных наук?

– Хороший вопрос! Есть, конечно, но мы его называем несколько иначе. Это что-то вроде эзотерического кружка. Ты вообще состоишь в каком-нибудь клубе?

Лили покачала головой. До этого момента она была уверена, что посещение клубов и кружков – пустая трата времени. Нет ничего глупее общения с людьми, которым некуда девать драгоценное время! Они даже разговаривают медленнее – как будто бы их вообще не заботит, что время не стоит на месте, а непрестанно движется.

– Тогда держи нашу визитку. – Сабуро протянул ей карточку с номером телефона и своим именем. – Звони, задавай вопросы, если возникнут.

– У вас что, даже визитки есть? – удивилась Лили, вертя карточку в пальцах.

Приятный фиолетовый оттенок. Почему-то она не сомневалась, что визитные карточки оммедзи будут именно фиолетовые.

– Конечно, есть! Мы больше, чем просто клуб.

– Ага, – пробормотала Лили, пряча карточку. – Вы – секта.

Не стоило ей этого говорить – Сабуро словно растерял весь первоначальный запал. Лицо у него осунулось, взгляд потяжелел, губы перестали растягиваться в улыбке, а сам он замер на месте, точно был истуканом.

– Извини, не хотела задеть, – пробормотала Лили. – Просто я на самом деле не знаю, чем вы там занимаетесь.

Ладони у нее вспотели от волнения – она ведь должна узнать об увлечениях Сабуро, а вместо этого позволяет себе критиковать и насмехаться над его предпочтениями! Ну не дура ли?

– Ладно, извинения приняты, – пробормотал Сабуро и вновь расцвел улыбкой. – Ты позвонишь мне? Если захочешь в клуб, конечно.

– Мне надо подумать. Ты ведь даже не рассказал о том, чем вы там занимаетесь.

– О, здесь слишком шумно, я не стану раскрывать наши секреты при всех.

Лили кивнула, чувствуя, как ситуация уходит из-под ее контроля. Да и контролировала ли она ее?! По крайней мере, она смогла выяснить у этого парня про кружок, в который он ходит. Это было лучше, чем ничего.

– А чем ты увлекаешься в свободное от учебы время? – попытала удачу она.

Вряд ли Сабуро скажет ей: «Я убиваю людей». Это было бы слишком опрометчиво.

– Тебя что-то конкретное интересует? – спросил он.

– Нет. Просто праздное любопытство.

– Сабуро-кун, – протянула Аюми, прижимаясь к его правой руке всем корпусом, – ты сегодня какой-то нелюдимый. Что-то случилось?

«Нелюдимый?!» – пронеслось у Лили в голове.

– Ничего, Аюми-чан. Просто устал немного.

Лили посмотрела на книгу на его коленях и наконец-то смогла прочесть название: «Практики оммедо».

– Хочешь пойти домой? – спросила Аюми.

– Нет, давай еще посидим.

– Ладно, тогда я схожу освежиться. Тут очень душно.

Она вылезла из-за стола и побрела в уборную. Лили проводила ее странным взглядом. Она сама не знала, что чувствовала. Нетерпение? Страх? Возбуждение? Пожалуй, все вместе.

Вновь наклонясь к уху Сабуро, Лили позвала его на улицу. Тот легко согласился освежиться, заодно он вынашивал планы привлечь Лили к их секте. Когда они выходили, Лили чувствовала, как ярко горит ее затылок от многочисленных взглядов, устремленных на них. Времени у нее совсем немного, окольными путями действовать она больше не будет, спросит напрямую.

Едва они вышли на улицу, Лили повернулась к Сабуро и спросила:

– Ты знаешь Мамору? Мамору Горо?

Сабуро сначала опешил от прямоты вопроса, а потом разозлился:

– А тебе какое дело? Допустим, знаю.

– Ты общался с ним? Знаком лично?

– Я не скажу.

– Араи! – крикнула она, схватив его за свитер. – Сейчас же скажи мне, что ты знаешь о Мамору! Даже не пытайся отказываться, я знаю, что вы знакомы! Ты же брат Рио, я права?

Его брови стремительно поползли вверх. Прижав красную обложку к синей груди, Сабуро открыл рот, чтобы что-то произнести, но вместо членораздельных слов из глотки выходил только бессмысленный набор звуков.

– Погоди-погоди… – наконец выдавил он, хмурясь. – Это ты та неудачница, которая писала работу с Мамору?

Теперь пришел черед Лили удивляться.

– Да-а, точно, я вспомнил! Это же ты тогда слиняла, оставив на Мамору всю работу! Хороша девчонка, нечего сказать.

Она вновь почувствовала это гнетущее ощущение ускользающего контроля. Ей хотелось как-то переубедить Сабуро, но она понимала: это сделает только хуже. Не стоило ей вообще идти у Генджи на поводу и лезть во все это…

– З-значит, – проговорила Лили, полыхая от едва сдерживаемого гнева, – ты в курсе, кто такой Мамору.

– Допустим, в курсе. Чего тебе надо?

– Мне нужно узнать, состоит ли он в клубе оммедо.

Она сказала наобум, лишь бы сказать хоть что-нибудь, чтобы у Сабуро не появилось повода вновь вернуться к теме грандиозного провала Лили. Тот резко оскалился, и его грозный вид не был похож на ту добродушную веселую улыбку, которой он весь вечер одаривал Лили за ее нелепые и невинные вопросы.

– Состоял, – нехотя поведал Сабуро, складывая руки на груди. – Только он потом уехал в Оги. Никому ничего не сказал, просто взял и смылся, как последний трус!

– Почему трус?

Взгляд голубых глаз Сабуро недобро сверкнул. Лили предпочла не повторять свой вопрос.

– У нас дельце намечалось, – ответил Араи, поведя плечом. – А он слинял. И потом переехал. Это около трех месяцев назад случилось. У нас было собрание в пятницу, а он не пришел, хотя должен был. Мы стали его искать, но нам сказали: заболел. Решили дело отложить до его выздоровления. А потом мы узнаем, что этот черт переехал!

– Рио, должно быть, очень болезненно воспринял эту утрату, – пробормотала Лили с искренним сочувствием, которого, впрочем, Сабуро не оценил.

– Да ну к черту этого Мамору! Все дело полетело под откос из-за него. За три месяца мы так и не нашли ему замену.

Вдруг он бросил на Лили плотоядный взгляд. Она непонимающе нахмурилась.

– Что? – спросила она, уже начиная медленно догадываться, что сейчас может произойти.

– Не хочешь в наш клуб?..

Она хотела отказаться, сразу же дать понять, что Сабуро даже надежд питать не стоит – не ее это дело, лезть в оккультизм, читать странные книги в кровавых переплетах и верить в то, что они оберегают от опасностей. Она была не готова. Генджи ведь не просил от нее таких жертв!

– Я подумаю, – сорвалось с языка прежде, чем Лили успела что-либо предпринять.

Она хотела отказаться. Так почему же она дала такую нелепую отсрочку?!

– О чем это ты решила подумать? – спросила Аюми, стоя в дверях.

Лили резко обернулась. Испуганный Сабуро смотрел на Аюми во все глаза, а та, сжав губы в плотную полоску, направляла свой уничтожающий взгляд то в одного, то во вторую. Лили открыла рот, чтобы объяснить ситуацию, но Сабуро вдруг перебил ее, проявив нехарактерную для него серьезность и жесткость:

– Не твое дело, Аюми.

– Не мое?! Да вы тут воркуете, как голуби, а я даже не в курсе!

Лили отвернулась, чтобы не лезть в разговор. Это была не ее ссора, и уж тем более не ее дело. Сабуро, если ему хватит ума, объяснит своей подружке, что между ними только что не произошло ровно ничего необычного.

Вновь вернулась мыслями к Генджи, который заставил ее пройти через это. Глупый Генджи! С другой стороны, она ведь в любой момент могла отказаться от этой странной затеи – просто сказала бы Генджи, что Сабуро ничего не ответил ей, что вытянуть из него информацию оказалось выше ее сил. А теперь, когда она стоит на холодном ветру, рядом с беснующейся Аюми и холодно-спокойным Сабуро, ее тянет уйти домой, просто уйти подальше от криков и ссор. Этого с головой хватает и дома!

При воспоминании о доме сердце болезненно сжалось. Ведь вечер этот не может длиться бесконечно – рано или поздно Лили придется уйти домой, придется вернуться в этот домашний ад, в котором земля разверзается под ногами, а люди, некогда родные, обращаются друг к другу точно к посторонним.

Лили не заметила, как они вошли обратно. Не заметила, как дрожит от холода и переизбытка чувств ее тело. Не заметила, как слезы закипают на веках, готовые вот-вот сорваться. Ну, сколько можно уже плакать, Лили? Сколько можно жалеть себя?

Сколько еще она будет лелеять эти воспоминания, от которых остались одни черепки да обломки?..

Хидео: держать за руку

Их осталось трое – Мичи, Лили, и Хидео. Последнему было немного не по себе от осознания, что все друзья и знакомые Мичи разошлись, оставив их здесь втроем. Чем они будут заниматься? О чем разговаривать?..

Было странное ощущение, словно бы все, что Хидео видел до этого, было лишь прелюдией к основному событию, зато теперь, когда основная масса людей разошлась по домам, у них начнется настоящая вечеринка.

– Наверное, нам тоже пора разойтись? – спросил он, склонившись к Мичи.

– Нет-нет, останьтесь! – попросила Хамада, цепляясь за его руку. – У нас есть еще немного времени.

– Ты собираешься находиться здесь до самого закрытия?

– Почему нет?

В ответ Хидео лишь кивнул. Временами он совершенно не понимал Мичи – она была для него загадкой, которую он никак не мог разгадать.

– Пойду-ка я тоже, освежусь в уборной, – проговорила вдруг Хамада, вскакивая со своего места.

От духоты в помещении она раскраснелась, на лбу выступили бисеринки пота. Хидео и сам не заметил, как тоже вспотел. Здесь было очень душно – закупоренное пространство, в котором постоянно кто-то двигался, ходил из стороны в сторону, танцевал под легкую музыку или просто активно жестикулировал, сидя за своим столиком.

Только Лили сидела рядом совершенно неподвижная. Она словно ждала, когда ее отпустят, но уйти сама без разрешения не решалась. Жестким взглядом она буравила стол перед собой, еще немного, и Лили могла бы прожечь там дыру размером с монету.

– Рокэ-сан…

Она подняла на него встревоженный взгляд.

– …Ты какая-то угрюмая. Где твой боевой настрой?

Ему не стоило этого говорить, ему даже начинать разговор с ней не стоило – она ведь с самого начала дала ему ясно понять, что их беседа не приведет ни к чему хорошему. Она просто не в состоянии сейчас сталкиваться с Хидео.

И все же он это сказал, при чем произнес без запинки, без дрожи в голосе, будто они с ней закадычные друзья, которые могут безболезненно подтрунивать друг над другом.

– Мой настрой умер вместе с твоими амбициями, – грубо сказала она и попыталась встать.

Хидео тоже встал.

Сейчас или никогда.

Все равно у него нет шансов наладить с ней отношения. Лили выстроила глухую стену, целую крепость возвела между ними, чтобы оградить себя от общества Хидео. Он это чувствовал и не понимал, почему она так с ним поступает. Быть может, он ее когда-то обидел и забыл об этом? Хотя, как можно забыть о том, что кого-то обидел?..

Сейчас все это было уже не важно – ее холодность, переходящая в самую настоящую грубость, его доконала.

– Тогда зачем же ты пришла сюда? – спросил Хидео. – Показать всем, какая ты несчастная? Почему ты продолжаешь сидеть здесь? Не уходишь, хотя давно могла бы!

Лили поджала губы, чтобы не расплакаться. В ней уже давно зрело это чувство – Хидео на протяжении всего дня замечал, что она едва сдерживает в себе целую гамму противоречивых чувств. Еще сегодня утром, когда она схватила его за руку и повела вслед за собой, он увидел, что в ее резких, импульсивных движениях, таится какой-то надрыв, который он не мог себе объяснить. Она вела себя слишком отчаянно – так ведут себя люди, потерявшие последнюю надежду.

Наверняка она пришла сюда, чтобы отвлечься, чтобы сбежать от реальности, забыв о неизменно спешащем вперед времени, которое прикрепляет людей к бытию, в котором они не хотят находиться.

Хидео заметил слезы в уголках ее глаз.

– Лили-сан?..

Она отвела взгляд. Теперь он блуждал по другим столикам, рассматривал равнодушных людей вокруг, которые не обращали на них ровно никакого внимания. Лили даже губу закусила до боли, чтобы не закричать.

– Рокэ…

– Да помолчи уже!

Хидео резко дернулся, точно сильно обжегся. Лили смотрела на него сквозь слезы, прожигала в нем насквозь огромную дыру, как до этого пыталась прожечь столешницу. Если бы испытываемые человеком чувства могли бы проецироваться на них самих, то сейчас тело Лили усеяли бы шипы, предупреждающие об опасности.

– Что ты пристал ко мне? – зашипела она, багровея от злости и стыда. – Постоянно смотришь, следишь, а потом высказываешь, почему это я такая грустная! Мое дело, хочу ли я приходить куда-то или уходить, и ты не имеешь права мне указывать, понял?

Хидео молчал, пристыженный ее словами.

– Дурак, – тихо добавила она, выдыхая свою злость сквозь стиснутые зубы.

Она от злости пнула стул и побежала к выходу, поспешно вытирая мокрое от бегущих слез лицо. Хидео помедлил, не решаясь последовать за ней. Она же ясно дала понять, что ему не стоит к ней лезть, но все же… в таком состоянии она может совершить что-то непоправимое!

Наконец, он тоже вышел на улицу, блуждая взглядом по сумеречному воздуху, выхватывая предметы, рядом с которыми могла бы находиться Лили. Он заметил ее у фонарного столба – единственный в ряду фонарь не горел из-за перегоревшей лампочки, которую не успели вовремя поменять. Лили стояла посреди вспышек света, завернувшись в тенистый покров наступающей ночи.

Он подошел к ней, на ходу начиная извиняться за все подряд: таким виноватым он еще никогда себя не чувствовал перед другим человеком.

– Ну, зачем ты пришел? – тихо спросила она, через силу выталкивая каждое слово.

– Чтобы успокоить тебя и извиниться.

– Я спокойна, а ты уже много раз извинился.

Хидео встал с ней рядом, облокотившись на фонарный столб. Лили стояла к нему вполоборота, спиной. Она отчаянно пыталась успокоиться, пыталась поднять к небу лицо, вытирала ладонями влажные щеки, глубоко дышала и всхлипывала. Хидео следил за тем, как ветер шевелит ее волосы, которые она так старательно завела за уши.

Как же было жалко видеть ее такой расстроенной, еле сдерживающейся, стоявшей в слезах вот так, посреди глухой улицы. Генджи еще недавно насмехался над ее эмоциональной нестабильностью, а Хидео предпочитал ничего не замечать – любовь ведь слепа. Но была ли это любовь?..

– Мои родители решили развестись, – сказала она упавшим голосом, не поворачиваясь к Хидео лицом.

Просто так, когда она не видит его, ей легче признаться в своей слабости.

– Мама хочет улететь в Индию с моим младшим братом, а папа – переехать со мной в Испанию, – продолжала она все так же тихо. – Они считают, что это прагматизм. Я думаю, что это бред!

Лили горько усмехнулась, не в силах побороть цветущее в сердце раздражение. Она так и не обернулась, не взглянула на Хидео, предпочитая высказываться истукану, столбу, воздуху, но только не ему! Он чувствовал, что испортит момент, если попытается подойти к ней и успокоить. Даже сказать что-либо он был не в состоянии – боялся, что это разрушит иллюзию, которую Лили сама вокруг себя выстроила.

– Мы же, черт возьми, спокойная японская семья. Почему же им нельзя жить вместе, как живут все нормальные люди? Быть может, я настоящая эгоистка, раз ценю свое счастье выше счастья родителей, но то, как они поступают, глубоко меня ранит. Это ведь значит, что они тоже эгоисты, которые хотят непременно уехать как можно дальше друг от друга, не заботясь о нашем с братом благополучии. Я не хочу расставаться с Сага, не хочу терять брата или маму – мне все дороги, даже бабушка, которую я раньше предпочитала не видеть и не слышать лишний раз. Здесь мой дом. Я не хочу его покидать.

Она прижала ладонь ко рту, и в следующую секунду Хидео с ужасом понял, что Лили вновь плачет. Ее тело содрогалось в рыданиях, плечи дрожали от нахлынувших на нее эмоций. Хидео подошел ближе, чтобы утешить ее, но вдруг его внимание привлек странный силуэт, напоминавший человеческую фигуру. Свет фонарей не долетал до того места, где Хидео приметил человека, однако сомнений никаких не было: там, в кустах, рядом с входом в парк кто-то стоит и смотрит прямо на них.

– Рокэ-сан, – пробормотал Хидео нерешительно. – Может, вернемся внутрь? Ты простынешь на таком ветру.

Лили, казалось, впервые осознала, что все это время разговаривала с живым человеком. Всхлипнув, она поспешно вытерла слезы и обернулась к Хидео.

– Прости за эту вспышку, – сказала она, небрежно водя пальцами по щекам. – Я еще не привыкла к этой новости.

– Я понимаю твои чувства, хотя и не могу полностью их осознать, ведь у меня такой ситуации никогда не было.

– Я знаю, поэтому не требую какой-то поддержки или чего-то подобного… Спасибо, что просто выслушал.

Хорошо, что Генджи тут нет, подумал Хидео с ужасом, – иначе бы он до конца дней своих припоминал бы ему случай, когда Лили все же впала в истерику на вечеринке, как он и предполагал.

Они вернулись в кафе расстроенные, каждый – от своих впечатлений. Холодный ночной воздух чуть ослабил красноту кожи и появившуюся на лице Лили припухлость, но все равно можно было легко отгадать, что девушка недавно плакала.

Они сели за столик, где их уже поджидала Мичи.

– Ах вы проказники! – нарочито весело воскликнула она. – Слиняли на улицу без меня? Вы что там делали? Дрались?

– Почти, – ответил Хидео. – Просто ругались.

– Да, – с натянутой улыбкой пробормотала Лили. – Ругань вышла знатная.

Оставаться в кафе больше не было смысла, Мичи пообещала вызвать для Лили такси, лишь бы только та еще немного задержалась с ней наедине. Лили не возражала, она готова просидеть в кафе хоть всю ночь, лишь бы не возвращаться домой. Мичи попрощалась с Хидео, показывая знаками, что ему пора уходить. Это было странно – еще сегодня утром Лили и Мичи смотрели друг на друга как гиены, готовые подраться за кусок добычи, а теперь выглядели как самые близкие и закадычные подруги. Наверное, все дело в том, что Мичи очень хорошо чувствовала состояние Лили и искренне хотела ей помочь.

Хидео вышел на свежий воздух, с тяжестью на сердце переваривая непростые события прошедшего дня. Столько всего произошло – и это только один день. Если так дальше продолжится, Хидео придется начать вести личный дневник, чтобы зафиксировать события этих насыщенных дней. Как и дневник сновидений, это была полезная практика, позволявшая разложить по полочкам свои чувства.

Он медленно шел по холодным и неприветливым улицам, пристально всматриваясь в различные фигуры женщин. На постерах, табло, плакатах, уличной рекламе – везде были сплошные женщины.

– Боже, наконец-то этот день подошел к концу, – произнес он вслух с облегчением, опасаясь быть услышанным.

– Да я сама от этого в шоке, – сказала женщина неподалеку.

Хидео резко повернул голову и увидел стоявшую в подворотне женщину. Она выглядела вызывающе даже в полутьме плохо освещенной улицы – расстегнутая на несколько пуговиц красная рубашка легкомысленно открывала грудь, бордовая мини-юбка обтягивала бедра, крупные волны темных волос соблазнительно рассыпались по плечам. Женщина улыбалась, вгоняя Хидео в состояние кроличьего оцепенения.

– О, ты хочешь остаться? – с хищным оскалом выдала она.

– Кто вы? – спросил Хидео раздраженно.

Она его пугала, и от этого ему становилось невыносимо стыдно, мерзко. Он бы прошел мимо, но страх сковал все его движения.

– Тамака, – она резко протянула руку. – Приятно познакомиться.

– Тамака – это имя или фамилия?

Жать ее руку он не стал, хотя чувствовал, что она не простит ему этой брезгливости.

– Имя, прелесть моя, – сказала Тамака, все еще удерживая руку на весу для рукопожатия.

– О, ну, может быть стоит начать с…

Она резко и больно схватила Хидео за запястье.

– Да кому это нужно.

И утянула его куда-то вглубь подворотни.

День IV. Странный

Хидео: новое неприятное открытие

Разлепив веки, Хидео сквозь мутную пелену затуманенного зрения увидел разбросанные повсюду вещи.

Везде. Вещи.

Как будто прачечная решила ненадолго переехать в его скромную обитель, раскидав повсюду тряпье, нагло вывернутое из шкафа. Хидео оглядел комнату, мысленно прикидывая, кто и когда мог перевернуть здесь все вверх дном, не оставив свободного пространства ни на йоту.

Он был один, сидел в кровати, раздетый, озябший от темноты ночи, которая просачивалась сквозь приоткрытое окно. До Хидео медленно стало доходить, что вчерашняя вечеринка, после которой его за руку во тьму увела какая-то женщина – не сон. Это вполне могло ему и приснится, хотя домой он шел в ясном уме и твердой памяти, которая, однако, не помешала подвести Хидео в самый ответственный момент!

Это все походило на нелепую мистификацию – больше всего Хидео смущало не то, что его погрузили в забытье, а то, что какая-то незнакомая женщина доставила его самого без его ведома и разрешения к нему же домой. Да еще устроила в его собственной комнате обыск. Вот только зачем?

Хидео прикидывал разные варианты, прокручивая в голове все возможности для подобного маневра. Забыть подробности он не мог, а значит, его, скорее всего, резко вырубили ударом по голове. Он пощупал макушку, затылок, лоб и виски, но не нашел никаких следов шишек или кровоподтеков. Да и не чувствовал он себя плохо, как после удара. Значит, Хидео могли вырубить с помощью какого-нибудь вещества – распылили в лицо, или пропитали тряпку, заставив его вдохнуть. Однако он не помнил, чтобы кто-либо применял подобные методы в тот вечер – даже если бы ему приставили к лицу тряпку или чем-то брызнули в лицо, Хидео не потерял бы сразу сознание и точно запомнил бы последние секунды перед отключкой.

Что же это тогда было? Что значит эта внезапная потеря памяти?..

– Хидео? Ты проснулся?

Ёсико осторожно постучалась в закрытую дверь. Вздрогнув, Хидео вскочил с кровати и принялся поспешно одеваться, дрожащими руками выуживая из вороха одежды нужные вещи.

– Да, мам, я уже… открываю.

Мама вошла в комнату, стараясь не замечать царивший повсюду бардак. Хидео нервно поджал губы, ожидая взбучки, которой, однако, не последовало – мама была обеспокоена другим обстоятельством, не менее странным, чем вывернутый наизнанку шкаф.

– Во сколько ты вчера вернулся? – спросила она требовательно.

Он и сам не мог ответить на этот вопрос – его память превратилась в огромную черную дыру, стерла все воспоминания, которые могли бы пролить свет на странный вчерашний вечер.

Ему пришлось ответить наобум:

– Часов в одиннадцать. Это поздно, да?

– Пожалуй, слишком, – глухо ответила мать. – Постарайся предупреждать меня в следующий раз, если задержишься, хорошо? Из-за этой ситуации с убийствами…

– Да-да, никогда нельзя терять бдительности, я помню! Прости меня, я просто не уследил за временем.

Ёсико дежурно улыбалась, пока ее строгие глаза осматривали царивший в комнате бардак. Остановившись на кровати с небрежно откинутым, точно вспоротым, одеялом, мама нахмурилась и спросила:

– Что это?

– Вещи, – просто ответил Хидео, даже не пытаясь проследить за ее взглядом.

– Такое ощущение, будто ты вывернул наизнанку свой шкаф.

– Я искал… – подбирая слова, он замешкался, – искал деньги. Хотел сегодня купить новый велосипед. Старому пришел конец.

– Ох, – мама устало уронила лицо в ладонь, – ну мог ведь у меня попросить! Наверняка у тебя и денег таких нет!

– Ну, если ты дашь, то мне будет еще лучше.

Она ушла в другую комнату, оставив Хидео наедине с бардаком. Скользнув взглядом по одежде еще раз, Мацумура обратился к оконной створке – он был уверен, что перед уходом окно было глухо заперто, а это значит, что открыл его либо сам (чего он не помнит, а значит, этого могло и не быть), либо тот, кто Хидео сюда привел. Этот вариант казался ему правдоподобнее, хотя ему все равно плохо представлялось, как человек, который даже не знает, где Хидео живет, будет зачем-то вести его домой и открывать окна.

В задумчивости Хидео подошел к окну и вгляделся в ручку. Вдруг на ней остались отпечатки пальцев? Это следовало проверить. Найдя на пыльном столе скотч, он отрезал небольшую полоску и осторожно приложил клейкую ленту к ручке окна. Оставшийся на липкой стороне небольшой узор Хидео сравнил со своим отпечатком, который оставил на другом кусочке скотча. Точно сказать он не мог, но ему показалось, что отпечаток, взятый с окна, не принадлежал ему, а значит, окно мог открыть кто-то другой.

Может быть, мама?..

– Ты открывала окно у меня в комнате? – спросил Хидео, войдя в гостиную.

Мама посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Окно? Сейчас же ночи холодные, какое окно!

Хидео побледнел. До этого ему ни разу не приходило в голову, что спать с открытым окном в такой холод может быть опасно! За всю ночь он даже не почувствовал дискомфорта – хотя ветер был жуткий, его вой должно было быть слышно даже тем, чьи окна были плотно заперты. И Мацумура еще повезло, что он не замерз этой ночью!

– Хидео, ты в порядке? – спросила мама, видя его сильное замешательство.

– Д-да, – нерешительно пробормотал он. – Я просто не помню, почему открыл окно.

Мама посмотрела на него с таким беспокойством, что Хидео решил: больше он ничего ей не скажет. Мало того, что сам он погряз в странностях, так еще и ее хочет втянуть. Нет уж! Пусть хотя бы мама будет спать спокойно.

Вернувшись в комнату, Хидео в растерянности рухнул на пружинистую поверхность кровати. После небольшого отдыха он стал медленно собирать разбросанные вещи. Если он заставит себя вспомнить то, что происходило после той роковой встречи, то сможет ответить на главный вопрос: кто все это сделал? Если отпечатки пальцев на окне не принадлежат ни ему, ни маме, то чьи же они? Размышляя обо всем этом, Хидео засунул собранную стопку вещей в шкаф, а потом потянулся за телефоном, чтобы впервые за эту неделю набрать номер Генджи.

Друг пришел через несколько минут – в дверях Генджи встретился с Ёсико, поклонился ей, выражая почтение, и проводил ее задумчивым взглядом. Мацумура наблюдал за всем этим с крыльца, а сам терялся в догадках: как отреагирует на его историю Генджи? Будет ли высмеивать? Будь Хидео на его месте – непременно бы высмеял. Как он мог так глупо довериться какой-то незнакомке и разрешить себя увести?

– Ты как? – спросил Генджи, проходя в дом. – Выглядишь потрепанным.

– Так и есть.

Они прошли в гостиную и сели на диванчике. Хидео смотрел на свои руки, крепко сцепленные в замок. Ему казалось, что таким образом он еще может унять сотрясавшую его дрожь.

– Рассказывай, что у тебя там за проблема, – протянул Генджи, откинув голову.

– Да так, ничего особенного… Я был на вечеринке у Хамады-сан вчера. Мы неплохо посидели, а потом, когда я собрался идти домой, я случайно встретил какую-то женщину: она заговорила меня, схватила меня за руку и повела куда-то. Самое ужасное, что я абсолютно не помню, как это было. Когда я пришел в сознание, я оказался в своей комнате совсем один.

– В комнате что-то изменилось?

– Вещи вытащены из шкафа и раскиданы по всей комнате. Окно открыто, но его открывал не я. И не мама. Да и кто в здравом уме будет открывать холодной ночью окно?

– Любопытно, – Генджи, впав в глубокое раздумье, прикоснулся указательным пальцем кончика носа. – Ты уже убрался там?

– Нет. Хочешь взглянуть?

– Хочу.

Они прошли в комнату, причем Генджи вошел первым, обогнав Хидео на полшага. Заглянув в комнату, он придирчиво осмотрел все, включая стоящие на стеллаже томики манги. Внимательно рассмотрев ручки шкафа и окна, Генджи спросил:

– Отпечатки были?

– С окна снял. – Хидео показал другу два кусочка скотча. – Ну… попытался снять. Но что нам это дает? Это мог быть кто угодно!

– Включая тебя и твою мать, – задумчиво добавил Генджи, рассматривая скотч.

– Это не мой отпечаток, я сравнил. Мама сказала, что не трогала окно. Она даже возмутилась, что всю ночь оно было открыто.

Генджи поднес отпечаток к свету так, чтобы как можно точнее увидеть узор.

– Что ты там смог сравнить? – проговорил он, щурясь. – Рисунок плохо виден.

Хидео лишь пожал плечами. Идея с отпечатками его больше не вдохновляла – как они собираются найти того, кто побывал в его комнате, имея на руках только один-единственный след, снятый в домашних условиях неопытным человеком?..

– Вот что, – заключил вдруг Генджи, кладя скотч в пластиковый зип-пакетик, – я это отдам отцу, он посмотрит и точно скажет, твой отпечаток или не твой. Тогда у вас появятся основания для заявления.

– Какого заявления?

– Проникновение на частную территорию. Все, Хидео, пошли, меня раздражает этот бардак, – махнул рукой Генджи, выходя из комнаты. – У тебя, случаем, нет никаких ранений или синяков?

Неосознанно Хидео потянулся к голове, как будто там, в затылке, сохранялся еще отголосок сильнейшей боли от удара тупым предметом. Но боли не было – вообще никаких ощущений, его ведь никто не бил, и он не падал, не разбивал себе ничего до крови. Тело… совсем не болело.

– Нет, – ответил он как-то неуверенно.

– Нет? Точно?

– Точно нет.

Они вновь сели в гостиной, но на этот раз Генджи уже не был так беспечен и ленив, как тогда, когда только зашел в дом. Хидео буравил взглядом горчичного цвета стены. Каждый раз, когда он задумывался о минувшей ночи, стальная холодная рука точно сжимала горло, перехватывая дыхание. В желудке образовался тугой комок, который хотелось выплюнуть.

– Прогнозы неутешительные, – подал голос Генджи. – Ты ничего не помнишь ровно с того момента, как тебя взяли за руку. Но ты все еще должен помнить женщину, которую встретил. В ней что-то было необычное?

– Ничего, кроме ее яркого и вызывающего вида. Я думал, она…

– Не продолжай. Что-то необычное заметил во время вечеринки? Может, тот парень с хвостиком куда-то отходил?

Хидео вдруг резко взглянул на Генджи, мгновенно теряя дар речи. Обычно он пропускал слова друга мимо ушей или же слушал вполуха, не придавая особого значения тому, что тот говорит. Но сейчас, когда ситуация касалась самого Хидео, любой вопрос или фраза Генджи проникали глубоко в его сознание, заставляя нервно вздрагивать от каждого слова.

Энтузиазм Генджи, который тот испытывал по отношению к любой мало-мальски интересной тайне, утомлял Хидео. Если Генджи чем-то увлечется, то обязательно прожужжит все уши первому встречному, а в особенности – ему.

Стало страшно, даже не столько от того, что Генджи упомянул Сабуро, сколько от осознания, что друг напомнил это имя, несмотря на то, что сам он отсутствовал на вечеринке.

– Откуда… – задыхаясь, выдавил Хидео. – Откуда ты знаешь?

– Знаю что? О том парнишке с вашей вечеринки? Я следил за ним, потому что он следил за мной. Так он делал что-то странное?

– Н-нет, не то чтобы… он просто вышел с Рокэсан на улицу. Потом они вместе вернулись.

При этих словах Генджи весь как-то напрягся. Он не подал виду, что эта информация взволновала его, но не свойственная ему нервозность вдруг выдала его с головой.

– Ясно, – пробормотал Генджи, смотря в сторону. – Значит, до истерики Рокэ дело не дошло?

– Нет, – жестко отрезал Хидео. – Но когда мы чуть позже с ней вышли на улицу, я заметил стоящего в темноте человека. На него не падал свет фонарей, так что я не мог его рассмотреть. Но он точно смотрел на нас двоих.

– Где он стоял?

– Со стороны «Мизуми». Мы с Рокэ-сан стояли через дорогу, под фонарем.

– Зачем через дорогу?

– Ну… Рокэ-сан стало нехорошо и она…

– Ясно, разрыдалась. – Эта новость заставила Генджи криво ухмыльнуться. – Неудивительно. Она ничего не заметила?

– Нет. Я ей не сказал.

– Как вы возвращались домой?

– Я оставил ее с Мичи, она пообещала вызвать Рокэ-сан такси.

– Мичи? – Генджи гадко усмехнулся. – И давно ты ее по имени называешь?

Хидео замер, со смесью удивления глядя на друга. Он и сам не заметил, как легко с языка соскочило ее имя!

– Я случайно, – быстро проговорил он, пряча краснеющее лицо в ладони. – Меня так угнетает эта ситуация. Добралась ли Рокэ-сан до дома? Что, если я своим уходом поставил под угрозу их обеих?

– Прогуляться не хочешь, чувак? – спросил Генджи. – На воздухе легче думается.

– Пошли, – согласился Хидео, вставая с дивана.

– Только сгоняем за Кобальтом. Я его еще не выгуливал.

Лили: в храме богини

Сегодня в храм она пошла одна – просто вышла из дома, тихонько прикрыв за собою дверь, чтобы не разбудить родителей и брата. Никаких предупреждений или просьб, только она наедине со своей верой. Из дома взяла немного абураагэ и риса – хотела задобрить верных лис Инари прежде, чем станет молиться.

Лили шла торопливо, будто очень боялась, что ее догонят и силой вернут обратно, в душный неприветливый дом, где есть место только для склок и скандалов. Она спустилась с пригорка, по щебенке прошла до дальних одиночных домиков, затем свернула направо, прямо к возвышающимся над землей кармазинным ториям. Краска кое-где уже облупилась, оставив на шероховатой поверхности дымчато-серые островки металла. Лили прошла под ториями, с каждым сделанным шагом теряя былую решимость.

Зачем она пришла сюда? Ради чего ей молиться богине и подносить кицунэ еду? Лили и раньше приходила сюда, молилась вместе с мамой за благополучие семьи, но ничего путного так и не добилась – семья, как рассохшееся дерево, разваливалась, не оставляя даже призрачной надежды на воссоединение.

Быть может, Лили хотела просто поговорить с Инари, не прося ее о милости, ничего такого, лишь только поговорить, спросить, возможно, почему все так получилось? Почему не исполнила она желание Лили, которое та повторяла из раза в раз, каждую неделю, каждый месяц и год? Почему еда не помогла расположить к себе кицунэ, почему Инари не выслушала их просьб?..

Сразу за ториями расположился небольшой храм с внушительным каменным алтарем, который охраняют такие же каменные лисы. Раньше они были раскрашены в бело-красные оттенки, но здесь краска тоже частично слезла, обнажив серый безжизненный камень на выступающих поверхностях.

Взойдя на горку, Лили застыла от неожиданности – прямо так, сжимая бумажный пакет в руках. Над алтарем склонилась Мичи, одетая в синее кимоно. Сложив руки в молитве и блаженно прикрыв глаза, она едва заметно шевелила губами. Лили стало неловко – девушка не ожидала, что в этот ранний час кто-то еще придет чествовать Инари. Ей захотелось уйти, как можно скорее скрыться, чтобы вновь не встречаться с внимательным и глубоким взглядом темных глаз Мичи.

Под подошвами громко захрустел щебень, заставляя Лили вздрогнуть от непроизвольного шума. Мичи перестала шептать, уронила ладони на колени и, подняв голову, обернулась в сторону Лили.

– А, это ты, Рокэ-сан? – проговорила Мичи сладким, бархатным голосом. – Тоже пришла к Инари?

Лили лишь кивнула, вмиг залившись краской. На ум невольно пришел вчерашний вечер – когда Мацумура ушел, они с Мичи остались вдвоем, причем у той явно был какой-то к Лили разговор. Они говорили недолго, но то гнетущее впечатление, которое произвел на Лили разговор, останется теперь с ней надолго.

– Знаешь, зачем я тебя пригласила на эту вечеринку? – спросила она тогда.

– Ну?

– Чтобы ты перетянула на себя внимание Араи. Мы уже давно между собой знакомы, поэтому в нашей компании Араи было сложно отвлечь от Аюми-чан, но ты – новое лицо – отлично вписалась. Он тебя уже звал в клуб оммедо?

– Да, звал. Неужели ты так хорошо его знаешь? – спросила Лили.

– Достаточно, чтобы понять, что он за человек, – спокойно поведала Мичи. – Раньше я состояла в этом клубе, но ушла. Советую тебе не лезть в это болото. Они там совсем… того.

– В каком смысле?

– Ну, у них есть какая-то вера в «запечатывание» духов, которые сохраняются внутри предмета или живого организма. Подробностей я не знаю, но их вера в это «запечатывание» начинает приобретать пугающие масштабы. Слышала, как они пытались вселить юрэй в пойманную крысу – представляешь, что бы началось, если бы у них получилось? Крысу пришлось выкрасть, не хватало еще, чтобы она прямо у них в кабинете сдохла.

Разговор становился все более странным, и в какой-то момент Лили даже забыла о том, что они сидят в кафе и разговаривают о духах и крысах так спокойно, словно все это существовало в реальности. Мичи открыто насмехалась над глупостью оккультистов, считая все их эксперименты бесполезной тратой драгоценных ресурсов. Лили так и не удалось выяснить, какие ресурсы Мичи подразумевала под «драгоценными».

Внезапно она перевела тему:

– Мне сказали, что у тебя с семьей проблемы. Расскажешь?

Лили вздрогнула, прямо как сейчас, и покраснела от стыда и досады. Не стоило рассказывать о своих проблемах этому Мацумуре! Только лишнюю суматоху поднял, идиот.

– Не уверена, что готова делиться этим второй раз, – сухо сказала Лили. – Об этом только Мацумура знает, и то из-за нелепой случайности. Он тебе рассказал?

– Ну… намекнул перед уходом. Ты можешь поделиться со мной, я не только хороший слушатель, но и советчик.

– Прости, советы мне не очень-то нужны.

Рука Мичи мягко обхватила лежащую на столе ладонь Лили.

– Я знаю, – сказала Хамада, сверкая темными, почти черными глазами. – Тебе нужна помощь.

И вот сейчас, когда они только-только расстались, судьба сводит их вновь. Да не в случайном месте, а в храме богини! Вся гамма разнообразных чувств, приятных и неприятных осознаний одним махом обрушилась на Лили. Она попыталась сморгнуть подступившие слезы. Эта встреча вдруг показалась ей такой значимой, такой важной именно сейчас и именно потому, что Мичи несла с собой приятную ауру надежности и стабильности – то есть излучала то, к чему Лили и стремилась всем сердцем.

Она сделала несколько робких шагов по направлению к алтарю, затем, подойдя к Мичи вплотную, упала на колени рядом. Мичи следила за ее действиями с удовлетворенной полуулыбкой – как будто знала, что Лили придет сюда так рано, и специально ждала ее здесь.

– Просто не понимаю, – сорвалось у Лили с языка прежде, чем она успела подумать, – не понимаю, почему при всей нашей набожности и вере Инари не хочет помогать нам? Есть ли хоть какой-то смысл в том, что мы так активно молимся и приносим кицунэ подношения?

– Ты пришла сюда, чтобы спросить у нее об этом? – тихо спросила Мичи.

– Я не… я не знаю, зачем я сюда пришла. Увидев тебя, я хотела развернуться и уйти.

– А если бы меня здесь не было? Ты бы ушла?

Ее тон действовал на нервы – Мичи точно била в цель словами, лишая возможности как-то защититься или придумать оборонительное слово. Лили склонила голову к коленям, позволяя рыжим волосам свободно спадать на лицо и грудь.

– Я не знаю! – воскликнула она, сжимая руки в кулаки. – Я хотела прийти, чтобы помолиться. Я всегда молюсь Инари по воскресеньям, но сегодня я впервые ощутила бесполезность своих действий. Я пришла сюда, чтобы окончательно убедиться в том, что чувствую.

Мичи задумчиво рассматривала свои бледные руки, сложенные на коленях. От пояса к левому плечу раскинулся голубоватый узор мелких пятилистных цветочков. Незабудки с кимоно смотрели на Лили желтыми проницательными глазками.

– И что ты чувствуешь? – спросила Мичи, продолжая созерцать изгибы своих бесцветных рук.

– Что пришла сюда напрасно. Я столько молилась! Столько сделала подношений! И все насмарку: моя семья раскололась, меня ждет переезд на другой континент. Мои просьбы и желания были попросту проигнорированы!

Мичи медленно выдохнула, а когда Лили решила, что она ничего ей не ответит, Мичи тихо сказала:

– Инари выполняет желания очень… своеобразно. Она покровительствует тому, кто исправно ходит в храм и молится, поднося еду кицунэ, но это не значит, что все желания, которые загадывает человек, она исполняет в точности. Инари мудрая богиня, и ее помощь легка и невесома, как пушинка. Ты могла годами не замечать, как твоя семья делает успехи – маленькие, но важные – в работе или в личной жизни. Вы никогда серьезно не болели, всегда были вместе, имели стабильный доход, устойчивое положение в обществе и твердую почву под ногами. Ты, твой брат, твои родители, бабушка – живые, здоровые люди, и многим, кто с вами знаком, может даже не прийти в голову, что ваше благополучие какое-то неполноценное. Кому-то досталось даже меньше, чем вам. Однако у всего есть своя цена, и Инари справедливо собирает долги. Расставание твоих родителей – лишь естественный исход ранней продолжительной связи, которую терпеливо выстраивала Инари.

Все время, пока Мичи говорила, ее лицо оставалось абсолютно непроницаемым, точно каменным. Едва она закончила, ее внимательный взгляд осветила возвышенная, одухотворенная радость. Протянув руку к одной из кицунэ, Мичи осторожно погладила статую лисы по выщербленной головке.

– Хочешь сказать, что если бы мы не молились о благополучии, то родители не расстались бы? – спросила Лили. – Все произошло из-за того, что мы захотели слишком многого?

– Вроде того, – подтвердила Мичи, не отрываясь от своего занятия. – Хочу рассказать тебе притчу, которая всегда спасала меня от кризиса веры. Однажды Правитель, не захотев умирать, обратился к Инари с просьбой, чтобы его тело как можно дольше не старело – так он планировал отсрочить смерть и возвыситься над ней. Если тело не умрет, не умрет и дух. Инари выполнила эту просьбу, пообещав Правителю долгие годы желанной жизни. Он прожил необычайно долго – почти два века, и сам он не ощущал прожитые годы, так как думал, что его здоровье – сильное, необычайно крепкое здоровье – не дает ему болеть и умирать. Вот только одного Правитель не учел: все противоестественное, как сдавленная пружина, стремится вернуться к первоначальному виду. Тело старело медленно, но быстро старел дух. После долгих лет бренного существования больного духа, запертого в здоровом теле, Правитель уже не мог выполнять свои обязательства. Его стали считать сумасшедшим, одержимым, проклятым. И тогда один человек, воин, убил Правителя, чтобы занять его место и подчинить себе власть. Все дети Правителя были казнены, чтобы никто из них не мог занять трон. Понимаешь, к чему я веду? Цена просьбы оказалась слишком высокой. И Правителю пришлось сполна за нее расплатиться.

– Значит, все, что делает Инари, может иметь свою цену?

– Конечно. Она не может возводить наши желания в степень бесконечности – ведь бесконечности не существует.

– А сама Инари разве не бесконечна? – задала очередной вопрос Лили.

– Ее конец рядом с людьми. Умрет последний человек – умрет и Инари. Ну, а пока она жива, она с радостью выполнит любое наше желание – невесомо, осторожно выполнит, чтобы мы этого не почувствовали. Ну что, помолимся?..

Лили усмехнулась; в сердце впервые за несколько дней воцарился покой и порядок.

– Помолимся, – ответила она, склонясь над алтарем.

Хидео: игра в детектива

Они вышли в парк, причем обычно ленивый Кобальт сегодня стремился как можно активнее показать хозяину, что ему нравится играть с пробегающими мимо птичками или кошками. Генджи приходилось с силой натягивать поводок, чтобы пес не убегал далеко и не набрасывался на гуляющую поблизости живность.

Хидео не сводил любопытного взгляда с лица Генджи, который с явным пренебрежением рассматривал играющих кошек.

– Тебе не нравятся животные? – смешливо спросил Хидео, подзывая одну из кошечек к себе.

Конечно, странно было говорить это человеку, добровольно согласившемуся выгуливать каждый день американскую акиту.

– У меня аллергия на котов, если ты забыл, – буркнул Генджи, уменьшая длину поводка так, чтобы пес был ближе к нему. – А животных я люблю. Мой Кобальт отлично ладит со мной.

Когда-то у них заходил странный, почти сюрреалистический разговор о том, почему Генджи назвал свою собаку в честь какого-то химического элемента. Помимо очевидного увлечения друга химией имя, данное собаке, было связано с еще одной интересной причиной. Генджи объяснил, что мордочка у пса очень похожа на милейшую физиономию гнома, которую непременно хочется приласкать, обнимать и безумно любить. Хотя, конечно, далеко не всегда Кобальт был милой собакой – если его сильно разозлить, он мог стать очень злым и агрессивным зверем.

– Я шучу, – ответил Хидео, почесывая подошедшую кошку за персиковым ухом.

Генджи, угрюмо потупившись, отступил подальше.

– Ты чего? – спросил Хидео, пройдясь ладонью по мягкой рыжей шерсти кота.

– Не хочу, чтобы у меня появилось неконтролируемое чихание.

Хидео рассмеялся и встал, оставляя рыжего кота в покое. Кобальт, наблюдавший за перемещениями кота, с любопытством гавкнул, распугав низким голосом всю округу. Генджи чуть ослабил натяжение поводка, когда они с Хидео отдалились от людей и животных на достаточное расстояние.

В глубине парка Генджи позволил Кобальту побегать самостоятельно. Игривость пса заставила его заняться с собакой прежней дрессировкой, смысл которой заключался в том, что пес должен был приносить брошенную палку. Хидео присоединился к игре, то и дело отвлекая Кобальта от основной миссии. За каждое правильное движение собаку поощряли кусочком сушеного мяса.

– Значит, ты с Хамадой?.. – осторожно спросил Генджи, когда Кобальт в очередной раз помчался за палкой.

Хидео окатило жаркой волной. Он сложил на груди руки, не зная, что сказать. Дело в том, что сам он об этом совершенно не думал – ему всегда нравилась Лили, точнее, она нравилась ему последнее время, но о том, чтобы начать встречаться с Мичи, он не размышлял, просто раньше такое не приходило ему в голову.

Это казалось таким… неправильным? Они всего несколько дней знакомы!

– Я не знаю, – честно ответил Хидео, смотря прямо перед собой. – Мне нравится Рокэ.

Генджи странно дернулся, но Хидео не видел этого, он лишь почувствовал, как локоть друга слегка задел его рубашку, всколыхнув холодную от ветра ткань.

– Не знал, что она тебе нравится, – пробормотал Генджи.

Прибежал Кобальт, получил награду и растянулся у ног хозяина, отдыхая после продолжительного забега. Генджи мог бы присесть, чтобы одарить пса заслуженной лаской, но не стал делать этого. Он просто застыл, точно пригвожденный к месту, и даже на шевеления Кобальта перестал обращать внимание.

– Давно уже, – проговорил Хидео, физически ощущая повисшую между ними неловкость. – Я же тебе рассказывал, ты разве забыл?

Он внимательно посмотрел на друга – Генджи проигнорировал этот взгляд, даже не шевельнулся в ответ.

– Мне просто никогда не было это интересно, – он пожал плечами, смотря прямо перед собой.

– Ну, так, если тебе не интересно, я могу и не продол…

– Нет-нет, продолжай. Я чувствую, что если не послушаю об обычных человеческих дилеммах, то точно свихнусь.

– Х-хорошо.

Пока Хидео обдумывал дальнейшие слова, Генджи, наконец, присел и стал трепать бурые уши Кобальта. Тот вновь задорно гавкнул, активно виляя хвостом.

– Она мне не очень давно нравится, в том и дело, – сказал Хидео, скользнув ладонями в карманы. – Она впечатлила меня во время нашего похода в храм в день первой лошади. Потом она стала мне нравиться, когда… ну… мы вместе пошли в школу и мило поболтали. Она хорошая.

– Она сумасшедшая, Хидео, – проговорил Генджи медленно и внятно. – Сама нестабильность во плоти. Ты слышал о ее обсессивно-компульсивном рас…

– Я не хочу говорить о ее болячках! Я лишь говорю, что она мне вдруг стала небезразлична, и я… не знаю наверняка, но кажется, у нас могло бы что-то выйти.

Хидео на самом деле так не казалось – что-то, заключенное глубоко внутри него, отвергало саму мысль об их отношениях. То, что Лили сама проявила инициативу, когда схватила его за руку, было, скорее всего, исключением, нежели новым установленным правилом. Хотя Мацумура и думал иногда о том, как сложилась бы его жизнь, если бы девушка приняла его признание. Но дальше поцелуев и объятий дело не заходило. Лили всегда казалась слишком импульсивной, слишком резкой в своих действиях и суждениях, но в последнее время начала сильно пугать Хидео своим напором. Рядом с ней он чувствовал себя побитой собакой, и ему это не нравилось.

Когда она проявила слабость (а Мацумура ждал этого момента, чтобы понять, какие в нем это вызовет чувства), Хидео с разочарованием понял, что кроме жалости к этой бедной, запутавшейся девушке он ничего не чувствует. Ни нежности, ни очарования.

Генджи прицепил поводок к ошейнику Кобальта и выпрямился.

– Я понял, – сказал он флегматично. – Ты ее полюбил только потому, что она тебе милое слово сказала?

– Нет, не только… Причин много.

– Какие же это причины? – Генджи начал заводиться. – Вы один раз вместе пошли в школу и один раз вместе поболтали в храме Инари, так? А все остальное время ты исподтишка смотрел на нее со стороны своей парты и горестно вздыхал о том, что такая, как она, никогда не захочет пойти на свидание с таким, как ты, верно?

Бил не в бровь, а в глаз, но толку от этих словесных ударов не было никакого: Генджи, пытаясь пробить броню Хидео, не замечал, что поражает своим же оружием самого себя.

– Я уже думал об этом, – сказал, не дрогнув, Хидео. – И пришел к выводу, что Рокэ мне нравится как… как образ, что ли. Это что-то, что можно любить на расстоянии, не прикасаясь к этому руками. Я, в общем-то, не питаю к ней никакого физического влечения.

– Наверняка ты придумал себе какой-то гипертрофированный образ и поверил в него как в константу, – хмыкнул Генджи, вновь приобретая безразличную насмешливость.

– Не знаю, во что я там поверил и какой образ придумал, но факт остается фактом: Рокэ мне очень нравится, когда я смотрю на нее или когда она говорит со мной. Но не могу назвать это любовью. Вряд ли это она.

– А с Хамадой что? – спросил Генджи.

Они вновь двинулись в обход по парку. Кобальт не хотел больше сидеть на месте, и его отчаянно тянуло вперед к деревьям и небольшим ухоженным кустикам. Генджи то и дело натягивал поводок, оберегая проходящих людей и котов от любопытной собаки.

– Она влезла в мою жизнь так внезапно, так стремительно начала развивать наши отношения… она явно очень спешила, когда пыталась познакомиться со мной и расположить к себе. Понимаешь, с нашего знакомства прошло всего четыре дня, а у меня такое чувство, будто я общаюсь с ней уже год! Она как будто бы все обо мне знает, хотя мы толком с ней не разговаривали! Меня слегка пугает ее настойчивость, но вообще… она мне тоже нравится.

Было тяжело осознавать, что прошло всего четыре дня. Хидео представил ее такой, какой увидел впервые: с неестественно яркими, светлыми волосами, с ангельской улыбкой, с аккуратным носиком и темно-карими глазами, которые казались почти черными, когда тень падала на лицо. Все краски он заметил на ее лице, каждую жилку ее сверкающих глаз перенес в свое воображение, впечатал в себя ее каждый изгиб и каждую тень. Если бы он взял сейчас же краски, то, подобно искусному художнику, смог бы нарисовать ее идеальный портрет.

– Ты уж определись, кто тебе и как сильно нравится, – пробормотал Генджи. – Кобальт, фу!

Пес вскинул голову, прислушиваясь к повторному приказу хозяина. Он только что едва не проглотил брошенную кем-то кепку на тротуаре.

– Мичи нравится мне как-то по-другому, не так, как Лили, – произнес Хидео, лишь в последний момент осознав, что вновь назвал Хамаду по имени. – С Мичи мне хорошо. Она чуткая и понимающая. Еще всегда так смотрит… словно прочитывает все твои эмоции. Ты на меня иногда тоже так смотришь, в этом вы похожи.

– Как смотрю? Проницательно? – Генджи коротко рассмеялся. – Это я люблю. Во мне просто умер великий детектив!

Повеселевший Генджи вмиг развеселил и Хидео.

– Ничего он в тебе не умер, – сказал он, улыбаясь. – Ты вон как помешался на расследовании, за которое тебе даже спасибо не скажут, а если и вовсе запрут дома и запретят лезть в это опасное дело. Ты не боишься играть с огнем?

– Нет, – пробормотал Генджи, немного увеличивая длину поводка. – Это ведь не игра, Хидео. Я уж точно не играю. Не знаю, что на уме у этого маньяка, но обязательно это выясню. Отец пока что посвящает меня в свои дела, но едва он заметит, что я веду параллельное расследование – мне конец. Так что, если я перестану выходить на связь, ты уж не обессудь.

– Тот самый случай, когда ты не можешь попасться не только маньяку, но и следствию, – Хидео не сдержал смешок.

– Типа того. А почему ты, кстати, не хочешь включиться в расследование? – спросил Генджи.

Хидео задумался. Ему просто не было это интересно, но, чтобы не обижать друга, он поддерживал его в этом увлечении тайнами. То, чем занимается Генджи, связано с определенными рисками, и Хидео попросту не готов на них – он хотел жить обычной жизнью, учиться по мере сил, гулять с другом весенними теплыми днями, любить какую-нибудь девушку любовью художника и мужчины, хотел жить в мире и спокойствии до глубокой старости. Но как сказать об этом Генджи? Он ведь не поймет.

Генджи рассматривал Хидео все тем же вопрошающе-нетерпеливым взглядом, каким всегда глядел на него, когда долго ждал важного ответа.

– Не думаю, что готов к расследованию. Я не ты, Генджи. Я не детектив.

– Не обязательно быть детективом, чтобы докапываться до правды.

– Хорошо, тогда скажу так: я не хочу докапываться до правды. Меня устраивает моя жизнь.

– Мне бы пригодился помощник, – хмыкнул Генджи.

– Вряд ли это буду я.

– Ой, да брось, чувак, тебе не хочется хоть на мгновение подумать о том, что под удар в любой момент могут попасть твои близкие или сам ты?

А вот это было уже слишком – Хидео мог стерпеть многие манипуляции и насмешки друга, но это был перебор даже для него, хотя бы потому, что Генджи никогда не позволял себе давить на чью-либо вину. До этого момента.

Хидео вспыхнул, как спичка.

– А ты как будто все делаешь для того, чтобы это случилось? – не выдержав, воскликнул он. – Может, это ты сам всех подряд уничтожаешь, чтобы потом расследовать дело о самом себе?

Он совсем не думал об этом, ему никогда даже в голову не приходило, что Генджи может быть убийцей стольких человек. Но это давление… непомерное давление с его стороны, накладываемая на Хидео вина, обиды за оправданный отказ и вызывающее поведение Генджи сделали свое дело – чтобы побольнее уколоть его, Хидео ляпнул эту глупость. Он даже не успел взвесить это решение в голове, как язык – непослушный, дурацкий язык! – выдал мелькнувшие в глубине сознания мысли без запинки или стеснения. Злость, с которой были произнесены эти слова, остудили порыв Хидео, но совсем иначе подействовали на Генджи.

– Как ты вообще можешь говорить такие вещи? – спросил он тихим, дрожащим от гнева голосом.

– А как ты можешь давить на мою вину, когда я тебе уже сказал, что не хочу лезть в это болото?

Кобальт замедлил шаг и обернулся к хозяину. Тот, хотя и старался сохранить видимое безразличие, все равно не мог перестать едва заметно дрожать от распирающей его злости.

– Потому что я не справляюсь, – сказал он и замолчал.

Хидео показалось, что он ослышался. Он повернул к Генджи удивленное лицо. Тот, уронив глаза в землю, не остановился вслед за Хидео, лишь прошел мимо, ведя собаку на поводке.

– Почему ты… почему тогда не расскажешь отцу?! – крикнул Хидео, скорым шагом нагоняя Генджи.

– Потому что тогда он запретит мне приближаться к этому делу.

Движения Генджи стали очень нервными, теперь он едва мог контролировать силу, с которой регулировал поводок Кобальта.

– А, понятно, значит, тебе и хочется, и колется, да? – продолжал язвить Хидео, не зная, как еще выплеснуть скопившуюся в нем злость и обиду за долгие годы унижений. – Хочешь решить загадку, как настоящий детектив, но при этом не можешь! А я-то думал, что ты идеален во всем!

– Замолчи, Хидео, – сквозь зубы прошипел Генджи.

– Значит, я прав. Скажи мне, Генджи, зачем ты сам-то решил это дело расследовать? Потому что тебе убитых жалко? А может, дело в том, что таким образом ты свое эго тешишь, а?

– Я же попросил тебя заткнуться! – крикнул Генджи.

– Да меня просто бесит твоя нелепая игра в детектива! Ты ищешь тайны там, где их нет! Придумываешь себе развлечение, чтобы чувствовать себя значимым и важным, при этом забиваешь на элементарные человеческие отношения! Ты за все это время даже не поговорил со мной толком, не уделил мне хотя бы немного времени! Думаешь, я поверю, что в тебе есть какое-то сострадание к убитым? Да ты делаешь все только ради себя!

– Я сейчас заеду тебе в глаз, если ты не угомонишься!

– Насилие запрещено. Тебя посадят.

– Я скажу, что ты это заслужил!

Они и бы в самом деле подрались, если бы Кобальт не стал рваться с поводка. Всполошившись, Генджи проследил взглядом за направлением, куда рвался пес, и увидел выпавшего из гнезда птенца воробья.

Генджи вдруг резко повернулся к Хидео, заставив того испуганно отскочить от неожиданности.

– Подержи Кобальта и не ослабляй хватки ни под каким предлогом, – скомандовал он, вручая поводок Хидео в руки.

Мацумура со всей силы вцепился в поводок, чувствуя, как пес пытается рывками подобраться к месту трагедии ближе. Внезапно Кобальт стал лаять, скалить зубы и озираться по сторонам. Хидео осмотрел парк, но кроме гуляющих людей и других собак никого не заметил. Его внимание привлекла лишь женщина, явно одетая не по погоде – на ней были красные кожаные перчатки и красного цвета пальто. Ее одежда на фоне цветущей зелени напоминала яркое кровавое пятно. Пепельно-серые волосы были стянуты в тугой хвост на затылке. Она смотрела прямо Хидео в глаза.

Засмотревшись на нее, он на секунду ослабил хватку и Кобальт, почувствовав это, дернулся так сильно, что Хидео едва не потерял равновесие.

Генджи подобрал птенца и посадил его в растущие поблизости кусты. Руки у него при этом сильно дрожали – так дрожали, что он не сразу смог принять собачий поводок обратно.

– Бедный слеток, – прошептал он, смотря на Хидео ужасно расстроенными глазами. – Здесь много собак, если птенца вовремя не найдут родители, он погибнет.

– Все в порядке, Генджи, все будет хорошо. В кустах его не видно.

– Да, я знаю. Просто он такой писк поднял…

Они пошли дальше, хотя Генджи то и дело оглядывался, проверяя, не заметила ли чья-нибудь собака воробьиное укрытие. Хидео подавил горькую улыбку. За этот день это был второй раз, когда друг проявлял хоть какие-то живые эмоции, которые не пытался подавить. Первая – злость – была достаточно частым явлением, и раньше Хидео ни разу не удавалось разозлить Генджи до того состояния, чтобы тот стал злым и агрессивным токсичным, как и его пес. Вторая эмоция – страх – проявилась впервые за долгое-долгое время. Генджи почти ничего не боялся, а если и боялся, то тщательно прятал это глубоко в душе. Его переживания за судьбу небольшой птицы глубоко тронули Хидео.

– Теперь я понял, что моя шутка про то, что ты не любишь животных, совершенно глупая, – виновато пробормотал он, слегка улыбаясь. – Прости меня за все, что я наговорил.

Генджи лишь улыбнулся в ответ.

Великий детектив Генджи. Как название какой-нибудь манги или аниме.

Невольно вспомнилось его настоящее имя, – то самое, которым уже долгое время никто не пользовался. Учителя называли Генджи по фамилии, ученики – все, без исключения – короновали его Генджи либо с почтением, либо с насмешкой. Но Генджи не обижался, в конце концов, он сам ратовал за то, чтобы все его так называли. Человек, постоянно носящий псевдоним, вскоре перестает отзываться на свое настоящее имя, а люди, которым он не безразличен, забывают его вместе с ним, как сказал однажды Генджи. Вполне справедливо.

Когда пришла пора расходиться, Хидео серьезно сказал другу напоследок:

– Обещай, что не наделаешь глупостей.

– Я? Уж я не наделаю, не беспокойся, – ответил Генджи, коротко рассмеявшись.

Лили: хвататься за соломинку

Генджи встретил ее на крыльце, при этом Лили до последнего не хотела заходить внутрь, чувствуя и боясь, что собака Генджи, также находясь в доме, может броситься на нее. Отчасти этот страх был иррационален, но для Лили это ровно ничего не значило – это не она боялась, а ее трясущееся тело, которому нельзя было так просто втолковать немыслимость испытываемого чувства.

– Я запер его, не беспокойся, – нетерпеливо проговорил Генджи, стремясь как можно скорее захлопнуть за Лили дверь.

Она прошла вперед, заглядывая в другие комнаты – за одной из комнат с диваном и телевизором находился проход с запертой дверью. Неосознанно Лили прислушалась к звукам, пытаясь уловить в том направлении лай или цокающие шаги когтистых лап.

Генджи провел ее в свою комнату – Лили ожидала, что здесь будет нечто вроде доски для расследований с натянутыми на силовые кнопки нитями, или, быть может, стены будут увешаны плакатами с мангой или аниме, но ничего подобного здесь не было. Лишь голые неприветливо-белые стены, смотрящие на Лили с укоризной.

У стены притаилось небольшое желтое кресло, такое желтое, что любое попадание света заставляло кресло светиться. Лили подавила первое желание сесть в него – ей вдруг показалось, что если она это сделает, кресло затянет ее внутрь.

С другой стороны от кресла располагался двухместный красный диван, практически козетка на коротких резных ножках с волнообразной спинкой. Лили уставилась на мебель в немом изумлении.

– Почему у тебя мебель разного цвета? – спросила она, подходя к козетке ближе.

– Дань уважения Леру и Рампо, а если серьезно – это временная старая мебель, которую мы будем менять. Не обращай внимания, садись куда-нибудь.

Лили осторожно приземлилась на козетку. Генджи, казалось, полностью игнорировал существование каких бы то ни было поверхностей в комнате, потому что из всех мест, куда можно было бы сесть, он выбрал пол. Усевшись по-турецки, Генджи спиной откинулся к бортику кровати. Его застывший взгляд не выражал ни возбуждения, ни раздражения, ни даже скуки.

– Нам нужно поговорить о совместном проекте, – неуверенно начала Лили. – Но, как я понимаю, сначала нам нужно разобраться с тем странным делом, на которое ты меня вчера послал.

Она ожидала оживления на его лице, а если не оживления, то хотя бы любую другую отчетливо читаемую эмоцию, но Генджи оставался отстраненным и безучастным. Казалось, его вовсе не заботила вчерашняя слежка Лили, которую она, между прочим, устроила только потому, что он попросил! Конечно, она не стала бы делать этого, если бы ей самой не было интересно узнать, как так вышло, что Сабуро связан с убийствами, а то, что об этом ее попросил Генджи – вещь второстепенная.

Она заерзала на сидении, стараясь как можно меньше соприкасаться с поверхностью ткани – красный цвет, на котором она сидела, действовал на нее гипнотически. Лили то раздражалась, то нервничала, и нервничала, раздражаясь, и раздражалась, нервничая.

– Мамору-сан пропал, – пробормотал Генджи, пялясь в стену пустым взглядом.

В душе Лили что-то оборвалось. От неожиданности она привстала и тут же села на место, чувствуя, как спиралевидный болезненный червь, застрявший в груди, прогрызает себе путь наружу.

Им всем сказали, что Мамору просто перевелся в школу в соседнем городе. Неужели это была ложь?!

– В каком смысле… в смысле «пропал»?! – воскликнула она, задыхаясь от ужаса.

Генджи стрельнул в нее безразличным взглядом. Казалось, он только теперь заметил, что она сидит напротив него.

– Я как раз разговаривал с его сестрой вчера, когда заметил, как этот парень за нами наблюдает, – продолжил он, игнорируя вопрос Лили. – Я так и не дождался его ухода и ушел первым, спрятался, а после проследил за ним. Он встретился с Хамадой возле «Мизуми» – тогда же я встретился с тобой. Мне нужно было выяснить, какое отношение парень имеет к Мамору-сан. Ты что-нибудь выяснила?

– Погоди, Генджи, почему ты думаешь, что Мамору-сан пропал? Он же просто уехал, разве нет?

– Его сестра говорит, что он пропал. Им пришлось соврать, чтобы работа отца не пострадала. Переехали они тоже для прикрытия.

– Какая несусветная глупость! – вскричала Лили. – Какая может быть работа, когда пропадает ребенок? Почему они скрывают это, если эта новость способна вызвать общественный резонанс? Их молчание маньяку лишь на руку.

– А я разве сказал, что его похитил маньяк? – бесцветным голосом спросил Генджи. – С ним могло случиться что-то еще. Не все погибают или пропадают из-за маньяков.

– Но сам ты наверняка уверен в том, что это сделал маньяк!

– Я буду в чем-либо уверен только после того, как ты расскажешь, что выяснила.

Ей толком нечего было ему сказать – она не выяснила доподлинно, имеет ли какое-то отношение Сабуро к пропаже Мамору, все, что она смогла узнать, это его оккультное пятничное хобби, да и сам факт переезда. Сабуро был знаком с Мамору, но что этот факт дает конкретно им?! Не хотелось ударить лицом в грязь перед таким категоричным человеком, как Генджи – да он же съест с потрохами любого, кто посмеет перед ним облажаться!

Лили закусила губу от досады. Можно ли вообще чем-либо пронять эту глыбу льда?! Лицо совершенно равнодушно, точно ему не интересно все то, что она собирается рассказать. И зачем тогда спрашивает?! В глубине души Лили понимала, что Генджи во всей этой игре нравится лишь наличие загадок, которые надо разгадать. Человеческие чувства ему были чужды, и он этого не скрывал.

Как же так вышло, что Лили оказалась втянута во все это? Она же просто мимо проходила! А теперь, сидя здесь, на этом неудобном красном диване, среди разноцветной старой мебели, рядом с вечно хмурым и отстраненным Генджи, Лили вынуждена плыть, хватаясь за соломинку здравого смысла, который то и дело ускользал от ее внимания.

И Мамору пропал – этого Лили никак не могла ожидать. Ей казалось, что Генджи интересуется Сабуро исключительно как соперником, пусть и давно покинувшем поле боя. В голове не укладывалось, как так вышло, что его собственные родители проигнорировали факт исчезновения сына! Просто уехали, потому что работа важнее семьи!

Она кипела от злости, в ней неистово бурлила кровь, и гнев свой она отчаянно хотела излить в ударах. Со смаком, с вожделением, с садистским удовольствием она представляла, как бьет Генджи по щекам – за его равнодушие, за безучастность, за холодность. Ничем его не зацепить! Ничего он не чувствует, эта глупая черствая душа!

Внезапно Лили мягко оттолкнулась ладонями от пружинистой поверхности алой козетки и в два шага подошла к Генджи, упала перед ним на колени и мрачным коршуном нависла над его лицом, глядя ему в глаза с нескрываемым презрением. Когда она приблизилась, Генджи лениво приподнял голову – совсем как тогда, когда она только вошла в кабинет Токутаро-сэнсэя и увидела эту апатичную физиономию с холодно-равнодушным взглядом.

Лили хотелось заставить его смутиться, хотелось сделать какую-нибудь эскападу, чтобы у самой от неожиданности дыхание перехватило и долго впоследствии мучил стыд – зачем сделала, зачем решилась?..

Обхватив подбородок израненными пальцами, она прильнула к его выточенному из мрамора лицу и сильно прижалась губами к его холодным губам. Она прикрыла глаза, все же чувствуя, что своих он не закрыл, даже не моргнул – в самом деле статуя, которую и целовать-то глупо, ведь она никогда не ответит, никогда не поцелует в ответ – лишь будет тихо позволять себя целовать, обдавая тело и губы ледяным безучастьем.

Лили показалось, что ее глупая, эксцентричная выходка не возымела эффекта – Генджи так и остался сидеть и смотреть перед собой, когда она отстранилась и тыльной стороной ладони небрежно вытерла губы. Однако в следующую секунду до нее донесся тихий-тихий, сдавленный – точно ветрами высушенный – голос:

– Зачем ты это сделала?

– Просто думала, – ядовито выдавила она, вставая на ноги, – можно ли тебя хоть чем-нибудь пронять!

Генджи не отвечал, но Лили и не нужен был его ответ. Сев обратно на козетку, она заставила себя расслабиться и воспринимать произошедшее только как странный, неповторимый опыт, который мог бы быть приятной встряской, если бы тем, кого она только что поцеловала, был не Генджи!

– Парня зовут Араи Сабуро, он ходит в клуб оммедо по пятницам, – скороговоркой выдала она, не глядя на собеседника. – А эта книга, которую…

– Сабуро? – вскричал Генджи, вскакивая. – Ты правда так сказала? Это его имя?

Лили встрепенулась; даже неожиданный поцелуй его не впечатлил, а такая простая и ничего не значащая информация, как имя, встревожила его не на шутку! Что же это такое?

– Да, черт возьми, это его имя! – крикнула она, донельзя раздраженная. – Сядь и послушай уже, наконец, меня!

Генджи сел на кровать – это внезапное изменение его положения несколько удовлетворило Лили. Теперь она знает, что он готов слушать, а не просто присутствовать в комнате в качестве неодушевленного предмета.

– Как я уже сказала, – продолжила Лили выразительным тоном, – книга, которую ты видел, тоже об оккультизме. Араи подтвердил свое знакомство с Мамору, а также он сказал, что не знал ничего об отъезде его семьи в другой город. Он сказал, что Мамору струсил и бросил их.

– Бросил? Что это значит? – спросил Генджи.

Лили пожала плечами.

– У них намечалось какое-то «дельце», и Мамору не пришел на последнюю встречу кружка. Из-за него это дело пришлось отложить.

– Это было три месяца назад?

– Да, – неуверенно ответила Лили, задумавшись. – Да, Араи так и сказал.

– Значит, ни с каким Сабуро Мамору-сан не встречался, – упавшим голосом проговорил Генджи.

Он уронил голову в ладонь, и это движение, полное усталости и бессилия, было таким естественным и понятным, что у Лили сжалось сердце от жалости. Наверное, она недооценила его способность к эмпатии – возможно, Генджи просто прячет свои чувства где-то глубоко внутри, и проявляет их редко, только когда больше не может держать в себе.

– Он пропал в тот день, когда должен был встретиться с клубом? – спросила Лили, сглотнув неприятный ком, подобравшийся к горлу.

– Да, – ответил Генджи. – Сказал сестре, что встретится с неким Сабуро, но не встретился. Так он что, брат Рио?

Лили кивнула.

– Значит, мне придется его еще раз хорошенько допросить. Ты не выяснила, что за дело намечалось у них в клубе? Что-то важное?

Лили замялась. Она не хотела признаваться, что упустила этот момент, когда стихийно допрашивала Сабуро, а потому, поколебавшись, проговорила:

– Не знаю, что конкретно у них было за дело, но знаю, что в последнее время они увлекаются неким «запечатыванием» духов в предметы или в животных. Они чуть не угробили крысу.

– Угробили, – машинально ответил Генджи, почти не шевелясь. – Нашел окровавленный труп в коридоре.

– Но Хамада-сан сказала, что успела забрать крысу до того, как они ее…

Тут Генджи вскинул голову и воззрился на испуганную Лили широко распахнутыми глазами.

– Что ты сказала? Хамада крысу забрала? Живую? Откуда Сабуро знает, что это была она?

– А это… мне не Араи сказал, – запинаясь, пробормотала Лили, – это Хамада-сан. Я ничего ей не говорила! Она сама завела разговор об этом! Откуда-то узнала, что Араи пригласил меня в клуб, и рассказала мне о том, чем они там занимаются.

– Он пригласил тебя в клуб?! – Генджи вновь вскочил и быстро приблизился к Лили, едва не схватив ее за плечи.

– Генджи, ты меня пугаешь, перестань! – взвизгнула Лили, вскочив с козетки, на которой и так практически не сидела.

– Прости, прости, пожалуйста, – Генджи отстранился, отвернувшись.

Он был в сильном смятении, и Лили, привыкшая видеть его холодным истуканом, не на шутку перепугалась, увидев другую сторону его характера. Это походило на одержимость, на самое нездоровое проявление помешательства, когда какие-то явления заполняют собой все пространство в сознании, не позволяя обратить внимание на действительно важные вещи. Таким Лили видела Генджи впервые.

– Ты отказалась? – спросил Генджи уже спокойным голосом.

– Нет, но хотела. Ты думаешь, это как-то поможет делу? Мне кажется, это дорога в тупик.

– Даже если это тупик, мы хотя бы будем знать об этом.

– Хватаешься за любую соломинку? – усмехнулась Лили, но, увидев его серьезный взгляд, брошенный на нее, перестала улыбаться. – Ладно, он дал мне визитку. Я позвоню и договорюсь о предварительной встрече, идет?

Его напряженный взгляд, устремленный на ее лицо, немного смягчился.

– Спасибо, – сухо поблагодарил он и сел на козетку рядом, рассматривая ее сложенные на коленях ладони.

Лили стало неловко – она не знала, как перейти к изначальной причине их встречи. После того что они обсудили, переход к проекту, в котором они оба не были до конца уверены, казался странным и… скучным? Она просто не выдержит, если Генджи вновь впадет в это ужасное полумертвое состояние, в котором, кажется, перманентно находится вся его мебель и даже те, кто на эту мебель садится.

– Итак, – протянула Лили, желая чем-то заполнить возникшую лакуну-паузу. – Пора поговорить о насущном проекте, который на нас с тобой повесили.

– Руки, – внезапно пробормотал Генджи, совершенно не слушая ее.

– Что?

– Откуда на них раны?

– Тебя это так волнует?

Инстинктивно ей захотелось спрятать ладони в рукава свитера, натянув их так, чтоб ткань просвечивала. Лишь бы только он не смотрел так пристально!

– Не больше, чем тебя, видимо, – хмыкнул Генджи, оскалившись. – У нас по городу маньяк ходит…

– Он тут ни при чем, – отрезала Лили, запоздало понимая, что Генджи говорил несерьезно. – Это… я сама сделала.

Казалось, Генджи удивился.

– Зачем? – спросил он настороженно.

– Какая разница? У меня был трудный день, вот я и вмазала по кафелю! Несколько раз вмазала. Основательно так. Сломала ноготь, пришлось залепить пластырем. Ну, а разбитые костяшки не залепишь.

– Дай посмотрю, – он потянулся к ее ладоням.

– Да зачем?!

Но Генджи уже мягко обхватил горячими ладонями ее бледные, окровавленные руки. Смотрел внимательно, осторожно ощупывая каждый дюйм кожи, словно боялся пропустить что-то важное и при этом причинить боль. А она со смешанными чувствами наблюдала, как он щупает ее, оценивает, прикидывает масштаб трагедии. Вот он всегда так – смотрит на человека, как будто препарирует его.

Но все-таки он милый. Неправа она была насчет отсутствия в Генджи эмпатии – другой парень не стал бы так переживать из-за ее ран.

– Мы… – протянула она, завороженная его поглаживаниями. – Мы должны вернуться к проекту.

Пришлось вырвать руки, чтобы привлечь его вечно ускользающее внимание. Генджи качнул головой, приходя в себя.

– Да, – сказал он хрипло, – что ты там говорила?..

Хидео: тревога и кровь у статуи воина

Телефон разрывался от звонков, но заметил он это далеко не сразу – истина вскрылась только в тот момент, когда Хидео потянулся за ним в карман, чтобы посмотреть время. Десять пропущенных «где же ты?» смотрели на Хидео с темного дисплея.

Все от Мичи. Это не на шутку Хидео встревожило, особенно тогда, когда он вспомнил о навязчивом сне, где Мичи, точно заживо похороненный труп, ворочалась под землей, мешая ему рассматривать длинный-длинный стебель крупной голубой незабудки.

Холодея, Хидео дрожащими пальцами набрал номер, напряженно стал ждать ответа, мысленно считая секунды – один, два, три…

Обычно она писала ему сообщения, за все время их знакомства она практически не звонила, и, если бы Хидео не запомнил ее номер, пялясь на него весь позавчерашний вечер, он бы не смог сейчас так легко определить, что звонила она.

Четыре, пять, шесть…

Может, она отошла? Надоело ей названивать, надоело висеть на линии, ожидая, когда Хидео соблаговолит, наконец, поднять трубку. Она, в конце концов, могла уже давно найти решение той проблемы, которая заставила ее ему позвонить.

Семь, восемь…

– Хидео! – гудки прервал дикий выкрик.

Хидео вздрогнул, едва не выронив телефон. Он ожидал чего угодно, только не того, что Мичи так внезапно нападет на него – а это было не что иное, как нападение! Прерывисто вздохнув, Хидео попытался что-то сказать, но на том конце провода его попросту не услышали – дальнейшие слова, прервав его речь, полились из Мичи рекой:

– Ты ответил! Но почему ты не отвечал?! Господи, кроме тебя больше никого не осталось, Хидео! Ты срочно, слышишь, срочно должен мне помочь! Не перебивай, прошу, не говори ничего, не задавай вопросов, просто послушай: тебе нужно сейчас же бежать в парк в северном районе! Там, у статуи… у статуи воина Ямато Такэру! Иди туда, сейчас же, прошу тебя!

Она срывалась на крик, отчаянно паниковала, все больше и больше впадая в неистовство. Хидео круто повернулся, не успев подумать, что он делает и зачем ему это нужно, а в следующую секунду побежал – ноги сами понесли его в тот парк, из которого он не так давно вышел. Если бы они с Генджи не расстались так рано, ему бы не пришлось вновь преодолевать эти расстояния!

Трубки он не отнимал, ожидая, что Мичи скажет что-то еще, но она только повторяла, куда ему нужно идти, до бесконечности, до головной боли повторяла, истерила и кричала, едва не задыхаясь от собственных громких, безрассудно-горячечных слов.

Хидео неимоверно напугало ее неадекватное поведение, но гораздо сильнее тревожило даже не то, что Мичи прямо сейчас, по ту сторону трубки, находится в панике и сильном смятении, – тревожило то, что Хидео мог встретить возле статуи воина. Он был уверен, что встретит что-то пренеприятное, но пока что терялся в догадках – почему Мичи послала туда именно его? Она сказала, что кроме него больше никого не осталось. Она ясно подчеркнула, что Хидео – ее последняя надежда. Но надежда на что?..

– Ты можешь мне объяснить, – прорвался его голос сквозь ее путанные речи, – что вообще происходит?! Почему я бегу как оголтелый в парк?!

Она рыкнула, как будто вопросительное возмущение Хидео было совершенно не к месту.

– Слишком долго объяснять! – крикнула она. – Ты в парке? Ты видишь воина?

До парка оставалось несколько сотен метров. Передвигаясь прыжками, Хидео едва успевал уворачиваться от идущих навстречу людей, прижатая к уху трубка норовила выскользнуть из вспотевших ладоней. Если бы он только мог остановиться, чтобы перевести дыхание, он бы обязательно послал Мичи к черту.

Но почему же он не сделал этого раньше?!

– У тебя что-то случилось? – крикнул Хидео из последних сил. – Ты в опасности?

– Не я! – голос вдруг ей изменил, и она затихла, словно отдалилась от микрофона. – Не я!

– А кто? Кто тогда?!

Своим диким, совершенно обезумевшим видом Хидео распугивал бредущих мимо людей. Кого-то он успел случайно задеть локтем, когда пролетал мимо, а кто-то едва не угодил в розовые кусты, отпрыгивая от Хидео, который все равно ничего этого не замечал.

Перед его глазами был только вход в парк, видневшийся в конце улицы. Если у него есть еще немного времени…

– Умоляю, Хидео, спаси ее! – всхлипнула Мичи. – Спаси ее, спаси, прошу!

– Да кого?! Кого спасти?

– Мою сестру! – крик перешел в тончайший, как острие ножа, визг. – Спаси мою сестру!

От неожиданности Хидео споткнулся и лишь в последнюю секунду успел переставить ноги так, чтобы не вспахать носом землю. Невообразимая тревога Мичи полностью – если это вообще возможно – передалась и Хидео. Теперь он не стремился задавать вопросы, чтобы что-то узнать; его полностью поглотила разъедающая нутро паника. Бешено озираясь, он высматривал ту самую статую Ямато Такэру, но никак не мог вспомнить, где же ее видел. Да и видел ли он ее вообще?!

В парке было пусто, все гуляющие уже разошлись. Это было странно хотя бы потому, что час был еще не слишком поздний, да и сам по себе парк всегда был наполнен разным контингентом людей: от развязных гуляк до приличных бизнесменов, которые любили подолгу выгуливать здесь своих собак или отдыхать в тени деревьев на лавочках.

Парк был не примечательный, как и все в Сага, но была в нем своя особая прелесть – несмотря на огромное количество посетителей, здесь всегда было тихо. Звуки просачивались сквозь древесную кору, теряя по пути громкость – тогда парк становился похожим на вакуум, в котором никто и никогда не сможет услышать чей-нибудь надрывный крик.

Воина Хидео заметил не сразу; и, хотя тот возвышался над деревьями на бронзовом постаменте, Хидео потребовалось некоторое время повертеть головой в поисках хоть какого-нибудь опознавательного знака. Теперь же, едва увидев буровато-серый меч, поднятый воином перпендикулярно груди, Хидео со всех ног бросился туда.

– Ты нашел ее? – спросила Мичи, от нервного напряжения глотая слова и коверкая их. – Она жива?!

– Я нашел Такэру! Не переживай, я найду твою сестру!

Но сам он не был в этом уверен. С того момента, как Мичи позвонила ему, а он ответил, прошло порядком более двадцати пяти минут – и если Хару все это время грозила какая-либо опасность, то теперь могло стать слишком поздно.

Не найдя дороги, ведущей непосредственно к статуе, Хидео бросился напрямик через засаженные фигурные кусты, выращенные вокруг статуи наподобие живого забора. Там, во влажно-взрыхленной земле, лицом вниз, лежало тело.

– Хару! – воскликнул Хидео, не осознавая, что говорит.

Умолкнувшая было Мичи на том конце провода вдруг встрепенулась.

– Нашел?! Она жива!

– Ты звонила в полицию? Скорую вызвала?

– Они ничем бы не помогли, – прошипела Мичи со странной, несвойственной ей ненавистью. – Убедись, что с ней все в порядке!

Она вдруг резко отключилась, а Хидео остался стоять, постепенно теряя самообладание от нахлынувшего страха и раздражения. Чокнутая, погнала его спасать свою сестру, и даже не позаботилась о полиции и скорой! И что он с ней теперь будет делать?

Он боролся с желанием разбить трубку о землю, и все же продолжал сжимать ее в руках, полным ужаса взглядом пожирая лежащую Хару. Она не стонала, не шевелилась, но со стороны не выглядела… мертвой. Лишь несколько ссадин, синяков и царапин окропляли ее худые предплечья и голые икры разноцветными пятнами.

Потом Хидео увидел кровь. Он подлетел к девушке, испуганный, дерганый, с замутненным от страха и нервов рассудком, почти машинально приставил пальцы к сонной артерии, не понимая, как нашел ее на чужом теле и как понял, что это то место, на которое нужно давить. Раньше ему не приходилось щупать пульс, и если он это делал, то только на себе – для забавы, для развлечения, чтобы убедиться, что он по-прежнему живой и настоящий, с бьющимся сердцем, с ровным незатрудненным дыханием и циркулирующей кровью. Не почувствовав пульсации, он испугался, мертвецки похолодел, уже представляя себе, как скажет Мичи, что не смог спасти ее сестру – из-за слепой случайности не смог! Он просто опоздал. Не успел.

Но вот, надавив пальцами чуть сильнее, Хидео почувствовал слабенький, едва ощутимый пульс – это уже лучше, чем ничего. Горячий телефон подпрыгнул в руках – Хидео его едва не выронил, пытаясь перехватить так, чтобы удобнее было звонить. Набрав номер скорой, Хидео дождался ответа и описал ситуацию. Поколебавшись несколько секунд, он все же решился позвонить в полицию.

В эту секунду он заметил, как кто-то в черной кепке и темных очках издали наблюдает за ним, затаившись между деревьев. Хидео машинально шагнул вперед, прошел к самому живому забору, щурясь и старательно вглядываясь в черты человека в черном. Хотя расстояние и тень не позволяли Хидео как следует разглядеть черты наблюдателя, он все же отметил, что сама комплекция тела и манера держаться кажутся ему немного знакомыми. Человек стал что-то показывать руками, и Хидео запоздало понял, что это язык жестов, которого он не понимал.

Его поразило другое – человек был в темных перчатках, блеском отливавших каждый раз, когда он двигал пальцами. На свету они казались почти красными.

Пошатнувшись, Хидео едва не упал рядом с Хару, но в последний момент оперся о бронзовый постамент воина.

«Спаси ее».

Спасти ее, чтобы Мичи перестала уже кричать в его голове, чтобы мысли о его бездарности и ничтожестве оставили его в покое, чтобы он больше не метался от одной к другой, чтобы больше не было этой неопределенности, чтобы… чтобы…

Ему показалось, что он увидел красновато-синие незабудки на своих руках.

А дальше замигали огни, и туман сладким коконом окутал его.

День V. Перелом

Хидео: убей эту лису

Остаток вчерашнего дня, окутанный туманом, стерся из памяти. Хидео всю ночь не мог уснуть, он ворочался с боку на бок и никак не мог избавиться от ощущения, что чьи-то холодные жестокие пальцы душат его, обхватывая слабую шею. Он чувствовал биение собственного пульса, редкого, как ход минутной стрелки – тук-тук-тук-тук… Болезненная пульсация отдавалась в висках, отчего Хидео приходилось придерживать голову пальцами, чтобы хоть немного приглушить эту дрожь внутри организма.

Ему снилась кровь, багряная кровь, горящая ядовито-красным. Тело Хару, темное от грязи и крови вчера, теперь, казалось, очистилось, стало бледным, как брюхо огромной личинки.

К утру, совсем вымотавшись, Хидео понял, что не пойдет в школу. Кровавые образы, навязчивые, неотступные, намертво отпечатались на внутренней стороне век, не желали покидать воспаленное бессонницей сознание. Мыслить разумно не получалось, потому что вчерашняя картина тошнотворным комком преграждала горло, не вызывая, однако, никаких слез. Стоило лишь на секунду забыться, как Хидео поглощало отчаяние.

Полиция, как он помнил, опрашивала его вчера ночью, когда доктора привели его в чувство. Что он отвечал, он помнил слабо, куда делось тело, он не знал вовсе. Но тело ли он видел? Под его пальцами все еще бился фантомный пульс – каждый раз, когда Хидео закрывал глаза, он чувствовал его, призрачный, невесомый пульс, который вполне мог оказаться лишь нелепой игрой больного воображения. Но ведь тогда он чувствовал его! Значит, Хару не умерла!

Если только ее успели привезти в реанимацию.

А если она умерла? Значит, все было зря?..

Он лежал в своей кровати и пытался представить, что все это – сон.

Мама пару раз заходила с едой, и каждый раз нежностью и беспокойством смотрела на своего сына. Говорила, какой он хороший, спас девушку [которая, наверное, умерла] и оказал ей первую помощь [которую он не оказывал]. Его окровавленная одежда, которую он испачкал дрожащими пальцами, еще долго будет напоминать всем этот бессмысленный подвиг.

Как такой никчемный человек, как он, мог кого-то спасти?..

Он просто опоздал.

Опоздал.

Мичи больше не звонила, сообщений от нее тоже не было, но Хидео было даже хорошо, когда она не звонила и не писала – он чувствовал себя таким виноватым и потерянным, что просто не мог с ней говорить.

Куча вопросов сейчас отошли на второй план. Потерялись, забылись, рассыпались.

И исчезли.

Ночью Мацумура плакал и клял себя за нерасторопность и неуклюжесть. Последние воспоминания стирались и меркли на фоне новых. Он начал по-другому воспринимать мир – теперь он не казался ему таким однообразным и предсказуемым; все, что Хидео видел и ощущал последние пять дней, его необычайно будоражило, раз за разом выбивая почву из-под ног. Он думал, что кошмары, виденные им накануне, не выйдут за пределы воображения, но понемногу они стали сбываться, норовя затянуть Хидео в водоворот необъяснимых явлений. Будь то незабудка неестественных размеров, или волчий череп с белыми крупными зубами, или могила, в которой спит Мичи – все имело больше смысла, чем Хидео признал сначала. Теперь, когда он убедился в абсурдности существования, в некой ограниченности пространства, ему стало казаться, что виденные им во сне образы отчаянно пытались на что-то ему намекнуть. Но на что?..

Как будто в его сознании повернулся невидимый ключ, и Хидео ясно понял, что страдает напрасно: разве мог он что-то изменить в ситуации, в которой оказался?..

Пару часов назад ему настойчиво звонил Генджи, но Хидео просто не брал трубку, предпочитая спрятаться от внешнего мира. В его воспаленном мозгу в это время разворачивались настоящие кровопролитные баталии, в которых Хидео спорил с Генджи об убийствах и маньяках, яростно отстаивая свою точку зрения, которая сводилась к тому, что все маньяки обязательно убивают по расчету. Генджи придерживался противоположной точки зрения и считал, что убийца просто не в состоянии контролировать себя, поэтому и рвется вредить.

Когда был самый первый разговор об этом злосчастном убийце? Кажется, пару дней назад. Тогда Хидео всерьез решил, что ему безразлична судьба всех девушек его города – его ведь это все не касалось, он просто случайно оказался втянут в водоворот событий, в которых совершенно не хотел участвовать.

Никогда до этого он не думал, что ему придется лицом к лицу столкнуться со смертью. Хидео даже подумать не мог, что подобное может так сильно задеть его.

Он попытался вспомнить лицо Хару, но перед глазами стояла одна лишь грязь. Хидео зажмурился. Как переживала эту трагедию сама Мичи, он не знал, но надеялся, что она не сделает с собой ничего ужасного. Хидео и сам был близок к тому, чтобы что-то с собой сделать – хотя бы на время провалиться в небытие, чтобы не чувствовать тупую давящую боль в сердце.

А ведь еще вчера днем он веселился с Генджи.

После обеда, когда Хидео вновь очнулся от полудремы и лихорадочных раздумий, он попытался встать и чем-нибудь заняться. Все-таки, если он будет лежать и страдать, то уже точно больше никому не поможет.

Эта девушка ему никто, так чего он так переживает?

С трудом поднявшись на тяжелых ватных ногах, Хидео прошел в кухню и заметил на столе телефон, который, как он помнил, должен был лежать на тумбочке возле его кровати. Наверное, мама утащила его на кухню, когда поняла, что Хидео не собирается отвечать на звонки Генджи. Подхватив телефон, Мацумура сразу же увидел с десяток пропущенных от друга вызовов. Видимо, Генджи до последнего боролся с безразличием Хидео, но, так ничего и не добившись, оставил попытки до него достучаться. Среди бесчисленных звонков значилось одно-единственное сообщение. Увидев имя отправителя, Хидео похолодел: это была Мичи.

«Надо поговорить», – значилось в тексте сообщения.

Хотелось выбросить мобильник в окно. Хидео почти замахнулся, но тут услышал звонок, заставивший его мертвой хваткой вцепиться в трубку, чтобы случайно ее не выронить.

Мичи Хамада.

Нет.

Нетнетнетнет.

С трудом подавив первый неосознанный порыв, Хидео привлек трубку к уху и выпалил, проглатывая сковывавший горло спазм:

– Хамада-сан, мне очень жаль.

Робкое молчание. Становилось не по себе, с каждой секундой напряжение ощущалось все ярче, превращаясь в тугой железный прут, который сковывал Хидео по рукам и ногам.

– Мацумура…кун. Я вела себя слишком неадекватно, когда просила… ну… найти мою сестру. Кажется, я причинила тебе…

Она не договорила, но голос ее больше не был хриплым, как вчера, будто она уже полностью оправилась от вчерашнего стресса.

– Мичи, – перебил ее Хидео, обращаясь по имени. – Прости меня. Прости-прости-прости…

Он повторял это как мантру, как особое заклинание, которое точно должно было подействовать. Если она не простит его после этого, то что он будет теперь делать?.. Если она не простит его, он просто ляжет и умрет от навалившейся вины и тоски.

Но ничего не действовало. Он ломался. Каждая его клетка делилась по-особому: она рвалась и гибла, утопая в пучине злого страха, отчаяния и вины.

И тон ее вчерашний ведь совсем не был похож на тон скорбящего – перед тем, как попрощаться, Мичи дала вполне категоричный приказ, не требующий отлагательств. Хидео тогда был слишком испуган и не заметил, как резко изменилось ее настроение с взволнованного на холодно-спокойное. Что же это такое было?..

У него побелели пальцы от того, как сильно он сжимал трубку рукой и прижимал ее к уху.

– …прости-прости-прости…

– Стой, остановись…

Но ее голос мерк на фоне его причитаний, которые он уже не мог остановить – они лились из него по инерции, пугая и Мичи, и его самого своей настойчивостью и отчаянием.

– …прости-прости-про…

– Хидео! – крикнула Мичи, прерывая его жалобную речь. – Ты… не должен себя винить! Не смей! Я должна была сказать тебе все гораздо раньше, но не смогла – побоялась, что ты воспримешь меня как сумасшедшую. Боже, да я и так сумасшедшая! Если бы я могла это предотвратить вместо тебя, я бы ни за что тебя не попросила, но я… не могла. Хару, она… она жива, если тебя это волнует. Я знаю, что волнует. Она пока что жива, и я надеюсь, что она сможет выкарабкаться. Не вини себя, хорошо?..

Он не знал, о чем она говорит, но ее виноватый голос как-то приятно дурманил сознание – если бы она оставалась на связи и продолжала ему говорить это, говорить что угодно этим ласковым, сожалеющим голосом, он бы смог, наконец, поспать. Ему бы больше не снилось кошмаров, не возникало перед глазами нелепых в своей тошнотворной мерзости образов – он бы просто закрыл глаза и провалился в небытие, как и хотел.

– Ты… – выдохнул он заплетающимся от усталости языком, – ты мне сломала жизнь. Прямо сейчас ломаешь. Я не могу перестать видеть сны… эти сны с тобой. Я так устал. Смертельно устал. Не могу выспаться, потому что когда закрываю глаза, вижу эти дур… дурацкие сны, в которых нет ничего, кроме смерти и тебя.

Она покорно молчала, терпеливо выслушивая поток его мыслей, которые уже давно постоянно крутились в его опустошенной голове – он не мог больше ни о чем другом думать. Все, что с ним происходит, связано с Мичи, и лучший способ это прекратить – перестать с ней общаться. Хотя бы на время. Хотя бы для того, чтобы точно узнать, что это она виновата во всех странностях, которые преследуют Хидео вот уже пятый день подряд.

– Хорошо, – кротко ответила Мичи, вздохнув, – ты на взводе, я понимаю. Попробуй глядеть шире, хорошо? Посмотри по сторонам. Если у тебя возникнет какой-нибудь вопрос, ты всегда можешь задать его мне.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа. От досады Хидео так хлопнул телефоном по столу, что на миг ему показалось, что он разбил экран. Побрел к окну, пытаясь рассмотреть невидящим взглядом серый будний день. Типичный понедельник.

Прислонившись горячим лбом к прохладному стеклу, Хидео глубоко задумался – в голове роились тяжелые мысли о вчерашнем взрыве. Судя по ощущениям, там все было вперемешку: пыль, руины, куски обугленных импульсов, полуживые, полумертвые. Некоторые уже совсем не функционировали, запылились от равнодушия. Сплошная каша из осколков разных чувств и мыслей.

– Ты не виноват, – твердил он себе, залезая пальцами в покрасневшие глаза.

Ему казалось, что оттуда текут слезы, но ресницы и щеки были сухи.

На кухню заглянула мама – она удивилась, увидев Хидео, прижатого к окну, но еще больше ее поразило то, что он буквально пытался вырвать себе глаза. Подбегая к сыну, Ёсико жалостливо тараторила:

– Хидео, ты должен перебороть себя. Не вини себя в том, что ты ее не спас. Зато, ты не проявил равнодушия и хоть как-то помог этой несчастной! Слушай, нельзя же сидеть в апатии вечно.

– Мама, я не виню себя, – слабо ответил Хидео, прикладывая разгоряченные ладони к сухим красным щекам. – Она не умерла. Но я не спас ее. Ничего не сделал. Просто нашел ее раньше, чем она успела бы скончаться.

– Ну, так это же хорошо! – воскликнула мама, приобняв сына. – Значит, ты не винишь себя за то, что произошло?

– Не виню.

Он сам не знал, врал ли он или нет в эту секунду. Просто хотелось заверить ее, что с ним все в порядке и что он со всем справится сам. Он хотел, чтобы она поверила. А верит ли он сам своим словам? Наверное, вероятность этого стремится к нулю.

– Ладно, – сказала Ёсико. – Если ты захочешь поесть, то на кухне будет рис и тарелка мисо-супа.

– Спасибо.

Прежде чем уйти, мама помедлила и проговорила:

– Если мы будем жалеть о каждом сделанном или несделанном выборе, то впоследствии забудем о том, что каждый наш выбор создает ту реальность, в которой мы находимся в данный момент. Кто знает – может быть, если бы ты оказался в ту секунду в другом месте и не знал о девушке, которой не смог помочь, жизнь ее родственников стала бы вовсе невыносимой. Любой выбор, даже самый неправильный – это путь, который ты должен пройти, Хидео. Возможно, из тех вариантов, которые у тебя были, выбранный тобой был самым лучшим.

Затем она вышла, оставив Хидео наедине со словами, которых он никак не мог от нее ожидать. Углубляясь в волнующую его проблему, он не заметил, что его решение было всего лишь одним из сотни выборов, которые он сделал, не зная, что они за собой повлекут. И как можно было знать о том, зачем ему звонила Мичи? Сказала ли она ему об этом слишком поздно? Или, скажи она ему раньше, он смог бы что-то предотвратить? Вдруг тот вариант, где Хидео приходит к статуе воина раньше, повлек бы за собой более трагичные последствия?.. Он ведь не знает.

Переведя взгляд к окну, Хидео вздрогнул: по ту сторону стекла на него воззрился Генджи. Мама открыла ему, и он прошел в дом, немного неловко поглядывая на Хидео.

– Пришел тебя проведать, – сказал он, немного розовея от смущения.

– Я рад, что ты решил это сделать, – ответил Хидео, предлагая другу пройти в свою комнату. – Ты же сделал это потому, что хочешь справиться о моем состоянии, а не потому, что тебе снова хочется привлечь меня к своему дурацкому расследованию?

Генджи поджал губы и ничего не ответил.

Хидео лишь много позже заметил, что Генджи выглядит несколько… иначе. Обычно волосы он завязывает в хвостик на затылке, но в этот раз он решил сделать строгий пучок, нестерпимо стягивающий кожу головы. Одежда отличалась от того, что Генджи привык носить каждый день – если не считать его особой любви к сине-черной школьной форме, Генджи любил базовые черно-белые цвета, иногда разбавлял их оттенками серого для разнообразия. Теперь на нем была бледно-желтая футболка со странной красной надписью «Непобедимый». Когда-то давно Генджи выиграл эту футболку на одном из школьных соревнований по шахматам. Он ни разу не надевал ее, считая просто приятным, но бесполезным трофеем. Было странно видеть его одетым в эту футболку. К тому же впервые за последний год Генджи надел джинсы глубокого синего цвета – их он носил только по особым случаям.

– Ты что, на фестиваль какой-то собрался? – спросил Хидео, ухмыляясь.

Генджи, казалось, только теперь заметил, в каком виде пришел к другу. Удивленно оглядев себя со всех сторон, Генджи изрек:

– Не вижу тут ничего «фестивального». Просто остальная одежда в стирке.

– Тебе это не мешает ходить повсюду в школьной форме.

– Может, хватит уже обо мне? – с раздражением прервал Генджи. – Лучше расскажи, что вчера случилось.

Нехотя с помощью наводящих вопросов друга Хидео рассказал о звонке Мичи и о том, как ему едва хватило самообладания на то, чтобы обнаружить у умирающей девушки пульс. Рассказывая все это, Хидео вновь погружался в события минувшего дня и вновь чувствовал, что был не в силах что-либо изменить. Хорошо, что ему вообще удалось найти эту девушку – а ведь он мог вовсе не справиться с возложенной на него обязанностью.

– Хидео, – мягко обратился к другу Генджи, – ты читал «Записки у изголовья»?

– Я взял эту книжку в библиотеке, но… случайно, – не понимая, к чему тот клонит, пробормотал Хидео. – А что?

– Дай-ка ее мне.

Хидео открыл ящик стола и выудил нетронутую книгу. Генджи взял ее в руки и принялся методично перелистывать. Остановившись на одной странице, он повернулся к Хидео и зачитал:

– Записка двести девяносто семь: «То, что ночью кажется лучше, чем днем». Среди перечислений первым пунктом темно-пурпурные глянцевые ткани. Ты задумывался когда-нибудь о том, что виденные тобой образы просто кажутся тебе чем-то ужасным именно сейчас, при свете дня?

Хидео потянулся к книге и, чтобы убедиться в словах Генджи, прочел записку от начала и до конца. Его сильно удивил тот факт, что такие яркие цвета, как пурпур и багрянец, сильно проигрывают при дневном свете.

– Не понимаю, – ответил он.

– Это, пожалуй, сложная ассоциация, – спокойно пояснил Генджи. – Просто есть вещи, которые теряют свое обаяние днем, тогда как ночью они могут показаться чем-то… естественным?.. Это как сны, которые кажутся совершенно нормальными до момента пробуждения. Чем больше ты приближаешься к пробуждению, тем меньше тебе верится в правдивость образов из сна. Впоследствии ты замечаешь лишь уродство, нелогичность, абсурдность того, что видел, но признай, что до момента пробуждения все вещи казались тебе совершенно нормальными.

– Я слабо понимаю, как это соотносится с запиской и тем, что я увидел вчера.

– Ладно, друг, забудь, это просто мои мысли вслух. Не хотел запутать тебя еще больше.

Но Хидео уже повторял про себя прочитанный текст, как молитву.

«Блестящий глянец темно-пурпурных шелков».

– Я вижу кровь, когда закрываю глаза, – признался Хидео. – Не думаю, что она показалась мне очаровательной в вечерних тенях.

– Я скорее утрирую, когда говорю об очаровании, но суть ты, кажется, уловил, – Генджи мягко улыбнулся. – Что еще видишь?

Хидео прикрыл глаза, вновь и вновь возвращаясь к прочитанной записке.

«Хлопок, собранный на поле».

– Ее тело, – выдохнул Хидео после небольшой паузы, по-прежнему не открывая глаз. – Вижу, как она лежит, точно срубленный цветок.

– Интересные ассоциации.

– Я мог это предотвратить, – упрямо повторил Хидео, впрочем, сильно сомневаясь в искренности своих слов.

– Все могли, – хмыкнул Генджи. – Даже тот, черт возьми, маньяк. У каждого шансы были равны, просто ты оказался в нужном месте в нужное время вместо кого-то другого, понимаешь? Судя по твоему отрешенному взгляду, ты не хочешь меня понимать.

Отведя взгляд, Хидео вновь попытался представить лицо Хару. Он не видел ее лица, но видел в сумерках ее темные волосы.

«Волосы дамы, красивыми волнами падающие на высокий лоб».

– Я понимаю. И я не виню себя. Больше нет, – сказал он, как будто уговаривал сам себя.

– Тогда чего ты так загоняешься? Хочешь, чтобы весь мир узнал, что ты не старался сделать все, что мог?

– Нет.

– Тогда, черт возьми, почему ты не можешь забыть об этом, друг?

Хидео молча рассматривал гладкий пол под ногами. Его блеск напомнил ему темно-красные перчатки, которые носил странный господин, наблюдавший за Хидео в тот самый момент, когда он вызывал скорую и полицию.

«Звуки семиструнной цитры».

– Когда я звонил… – начал Хидео, но запнулся, боясь разрушить воспоминание своим голосом. – Когда я звонил, то заметил вдалеке человека в черном. На нем была кепка, скрывающая волосы, очки на пол-лица и темно-красные блестящие перчатки. Человек стоял в тени, но потом поднял руки, глядя на меня, и они оказались на свету. Он стал мне что-то показывать.

Генджи вдруг напрягся, отлип от спинки дивана и приблизился к Хидео, стараясь не пропустить ни слова из сказанного.

– Что показывать?

– Ну, руками что-то… Я точно не помню, но мне кажется, это был язык жестов.

– Покажи, что помнишь.

Хидео воспроизвел движение, которое сначала не принял за жест – он немного вытянул вперед руку и соединил средний и безымянный пальцы с большим, а указательный и мизинец поднял вверх. Затем, опустив указательный вниз, Хидео сложил все остальные пальцы в кулак и стал показывать в сторону пола. Дальше указательный палец примкнул к остальным пальцам, здесь уже подключилась вторая рука, сложенная в кулак. Прижав кулаки друг к другу, Хидео резким коротким толчком ударил себя под ребро. Дважды.

После этого он выпрямился и вопросительно взглянул на Генджи. Тот задумался.

– Тебя попросили убить лису, – пробормотал он задумчиво.

– Какую еще лису?!

– Откуда я знаю? Видимо, любую. Или особую. Но то, что он тебе показал, буквально можно перевести так: «Убей эту лису». Он больше ничего не показал?

Хидео вернулся к воспоминаниям. Он думал, что фраза, которую ему дал незнакомец, будет более конкретная, что это за лиса и почему Хидео нужно ее убить?..

Уже после этого он повернул ладонь к лицу и сделал движение, как будто снимает с безымянного пальца кольцо.

Генджи замер, широко раскрыв глаза. Хидео тоже застыл, не завершив жест, который показывал. Реакция Генджи его встревожила.

– Что такое? – спросил он.

– Просто… этот жест… Ты не проверял руки девушки? У нее все пальцы на месте?

– Ты меня пугаешь, Генджи! – воскликнул Хидео. – Я не смотрел. Но наверное, у нее все на месте.

– Ты только не нервничай, – сказал Генджи леденящим душу тоном, – но, кажется, ты видел Безумца.

– Что?! – Хидео вскочил на ноги, но тут же сел, будучи не в силах стоять. – Не может быть!

– Ты, наверное, его спугнул, – продолжал Генджи. – Обычно Безумец после убийства жертвы отрезает безымянный палец на левой руке. Если он не успел, значит, собирался попросить тебя завершить этот ритуал.

У Хидео даже кровь в жилах похолодела, настолько он был напуган. Почему-то близость маньяка пугала гораздо сильнее, чем то обстоятельство, что Хидео помешал убийству. А ведь если бы он явился раньше, какова была бы вероятность того, что Безумец не убьет и его заодно с Хару? Возможно, позднее (по его собственным меркам) появление спасло Хидео жизнь.

Генджи сощурился, затем, неловко прочистив горло, как бы между прочим спросил:

– Ты точно уверен, что не хочешь присоединиться к расследованию? Кажется, оно само тебя засасывает.

Хидео медленно повернул в сторону друга голову, все еще обрабатывая его слова, застрявшие в мозгу как кость в горле. Едва до него дошел смысл слов Генджи, Хидео воскликнул – быть может, резче, чем собирался:

– Нет! Нет, ни в коем случае! Я не собираюсь лезть в эту грязную историю! Да я едва не сдох после вчерашнего! Я просто не переживу еще одно такое зрелище. Нет, Генджи, сколько раз я должен тебе отказать, чтобы ты меня услышал?

– Ты преувеличиваешь, – возразил Генджи. – Детективы не каждый день трупы видят. Да и к тому же, неужели ты никак не можешь отпустить вчерашний день? Девчонка жива, насколько мне известно.

Хидео до боли закусил губу – ему было необходимо почувствовать хоть что-то настолько же сильное, как ярость, которая обуяла его после слов Генджи. Ничего этот идиот не понимает! Умеет судить людей лишь по своим придуманным глупым меркам, которые трещат по швам, едва дело доходит до практики!

– Ты хотя бы раз видел прямо перед собой человека, истекающего кровью? – наконец медленно проговорил Хидео, выделяя каждое слово. – Пытался ли дрожащими от ужаса руками нащупать слабенький пульс на шее, при этом даже не зная, где конкретно его искать? А в непосредственной близости от убийцы ты находился?

– Ну… нет, но…

– Так не тебе судить меня и заставлять отпустить мои видения! Я вижу ее тело каждый раз, когда закрываю глаза. Это просто шок, я уверен в этом. Но понимаешь, каждый раз в голову против моей воли закрадываются мысли: «А что, если я буду видеть эту кровь теперь до конца своих дней? Что, если это не пройдет?» И тогда у меня голова идет кругом, я просто схожу с ума!

Тогда рушится его иллюзорная идиллия. Тогда всему приходит конец.

– Хидео, я понимаю, что тебе сложно принять увиденное, но посмотри на это с другой стороны: если ты не будешь разговаривать с людьми, то твои же мысли сожрут тебя. Ты уже выглядишь неважно, но все может стать еще хуже, поэтому прошу тебя, не закрывайся от других. Иногда лучший выход в борьбе с таким ужасом – это найти настоящие его причины.

– Предлагаешь мне вновь на кровь посмотреть, Куро Иори? – вспылил Хидео.

Генджи вздрогнул. Его глаза расширились, а зрачки, казалось, стали едва заметны.

– Что? – с трудом выдавил он.

– Оу, ты уже совсем забыл свое имя?

– Нет, Хидео… я не…

– Мне надоела эта бессмысленная кличка, Куро-сан. Какой смысл вечно прятаться за ней? Ты же сам понимаешь, что однажды перерастешь ее. Что будешь тогда делать?

– Т-ты что несешь…

Генджи побледнел, как мертвец, и судорожно сжал руки в кулаки. Хидео смотрел на друга ясным, пронзительным взглядом – никакого удовлетворения от наблюдения за чужими ранами он не испытывал, но так у него хотя бы была возможность надавить на больное место Генджи, чтобы заставить его почувствовать что-то похожее на ощущения самого Хидео.

Следом его взгляд упал на раскрытую книгу «Записок».

«Люди уродливой наружности, которые в темноте производят приятное впечатление».

– Я повторяю, – отчеканил Хидео жестким приказным тоном. – Что ты будешь делать дальше? Так и будешь цепляться за свою детскую травму, как будто она поможет тебе оставаться неуязвимым перед новыми трудностями? Пойми, Куро-сан, не все люди могут притворяться равнодушными ко всему, как ты! Нельзя судить всех по себе!

Генджи тяжело поднялся и, не глядя больше на Хидео, ушел, так и не произнеся ни слова в свое оправдание.

Весь пунцовый от распаленного гнева Хидео вскочил на ноги и быстрыми шагами прошел на кухню, где стояла мама и готовила травяной чай. В чашку, предназначенную для сына, она подсыпала успокоительное.

С раздражением взяв ручку чашки одним пальцем, Хидео увидел беспокойное лицо матери. Она напряженно рассматривала его, пытаясь по внешнему виду сына понять его мысли и чувства.

«Голос кукушки».

– Нет, не смотри на меня так, – сказал Хидео.

– Как так?

– С жалостью, мам. Я уже много раз говорил, что со мной все в порядке.

– Как знаешь, – пробормотала мать, с видимым безразличием пожимая плечами и уходя в свою комнату.

Хидео остался. После многочисленных тревог и волнений было приятно знать, что остался хотя бы один человек, который не пытается залезть Хидео в душу (а если и пытается, то не с такой ярой настойчивостью, как все остальные).

«Шум водопада».

Он еще раз взглянул на ароматный травяной чай, и, не колебаясь, осушил чашку залпом.

Лили: жертвенные пальцы

Лили заказала стакан апельсинового сока со льдом – ожидание Сабуро затянулось, и она никак не могла успокоиться, вздрагивая от каждого открытия входной двери. Когда она звонила ему, назначая встречу, все казалось таким простым и незамысловатым: встретиться в кафе, выведать нужную информацию, изображая из себя колеблющуюся девушку, которая никак не может определиться с тем, какому кружку посвятить все свое свободное время. Теперь же, когда время встречи наступило, а Сабуро никак не появлялся, Лили не на шутку встревожилась. Вдруг он передумал с ней встречаться? Что, если каким-то образом он пронюхал их с Генджи план?

Невольно она бросила взгляд на дальний столик, за которым, вальяжно развалившись, сидел Генджи. Он заказал кофе и булочки, но есть их не спешил, предпочитая неторопливо перелистывать какой-то журнал с мангой. Генджи даже не пытался скрываться – он не прятался за страницами журнала, не нацепил никакого головного убора или прочих аксессуаров, даже одежда его – яркая, цветная – светлым пятном выделялась в приглушенном свете помещения. На вопрос Лили о том, зачем он так себя подставляет, Генджи ответил, что прятаться лучше всего на виду, а уж этому он научился давно, так что проблем не будет.

Генджи проинструктировал Лили перед встречей – они вместе разработали тактику и составили основные вопросы, которые должны вытащить из Сабуро нужную информацию так, чтобы он ничего не заподозрил. Прежде, чем войти в кафе, они условились, что Лили не будет слишком долго смотреть в сторону Генджи, чтобы ненароком не привлечь этим внимание Сабуро. Естественно, соблюдая осторожность, они вошли в кафе отдельно друг от друга, как незнакомцы.

Она прекрасно понимала, что сильно рискует, то и дело скользя взглядом по знакомой фигуре одноклассника, однако ничего не могла поделать со своей тревожностью, требующей искать утешение в привычных вещах.

Сабуро пришел, без лишних слов сел за столик из темного дерева и, положив руки на столешницу, уставился на Лили изучающим взглядом. У нее сердце убежало в пятки – Лили даже испугаться не успела, настолько все быстро и неожиданно произошло. Однако страх – запоздалый, медово-тягучий, – настиг ее позже, полностью лишив дара речи.

– Так ты надумала вступить в наш клуб? – вместо приветствия спросил Сабуро, буравя взглядом лицо Лили.

Лили судорожно выдохнула, приказывая себе собраться и следовать намеченной тактике. Как вообще ее угораздило втянуться в это глупое расследование? И ради чего?.. Чтобы неугомонному Генджи, наконец, полегчало? Да почему ее это так заботит?!

– И тебе привет, – сказала она, хмурясь. – Я пока не решила, если честно, но ты сказал, что я могу у тебя спросить, если возникнут вопросы, вот я и…

– И какие у тебя вопросы? – перебил он.

– Для начала – расписание, – сказала Лили. – Мне нужно знать, какую часть недели и суток освобождать.

– Я вроде говорил, что у нас встречи по пятницам, после школы.

– А девочки среди участников клуба есть?

– Хочешь найти подружку? – Сабуро усмехнулся. – Есть и девочки, но в основном у нас парни. Может, тебе лучше поискать себе дружка?

Лили стало до такой степени не по себе, что она едва смогла задушить в себе инстинктивный порыв взглянуть на Генджи. Он наблюдает за ними, она в этом уверена. Незачем лишний раз обращать на него внимание.

– Не нужен мне дружок, – отрезала Лили, стараясь абстрагироваться от пошлых замечаний этого человека. – Лучше скажи, это безопасно?

– Безопасно что именно?

– Ну… ваша деятельность. Вы ведь не за растениями ухаживаете. Как школа допустила такое?

Сабуро коротко хохотнул. Лили потянулась к вспотевшему стакану и сделала большой глоток, практически не чувствуя холода.

– Думаю, – отсмеявшись, начал Сабуро, – ты не совсем правильно понимаешь наш клуб. Мы не занимаемся ничем магическим, и вреда никому не причиняем. Директор это тоже понимает, поэтому позволяет клубу спокойно существовать.

– А как ты тогда объяснишь слухи о ваших делишках с обрядом запечатывания? – вспылила Лили, которую бесило, что Сабуро над ней смеется.

Он резко изменился в лице, и, поняв, что Лили это видела, не стал отнекиваться или прятать возникшее удивление за маской насмешливости, как это делал еще пару минут назад.

– Кто тебе сказал? – спросил он.

– Не могу сказать. Не один человек. Я спрашивала о вас, мне сказали, что вы занимаетесь обрядом запечатывания. Как я поняла, это значит, что вы…

– Мы занимались этим всего раз, – перебил ее Сабуро жестким, не терпящим возражения тоном. – И крыса, которая должна была стать подопытной, сбежала. Больше мы не пробовали.

– Для этого дела вам нужен был Мамору?

От напряжения Лили вцепилась в стакан с апельсиновым соком. Она старалась не выдать своего волнения, однако Сабуро даже не пытался подловить ее на страхе – он был озабочен своими мыслями, которыми не спешил делиться.

Казалось, он колебался, рассказать ли Лили некоторые подробности деятельности кружка или же оставить все в тайне. Девушка терпеливо ждала, отчаянно надеясь, что Сабуро решится ей все рассказать.

– Нет, – ответил он чуть погодя, – обряд запечатывания может сделать и один человек, а Мамору нужен был нам для того, чтобы найти лису.

– Лису? – спросила Лили. – Какую еще лису?

Сабуро тяжело вздохнул – Лили буквально физически ощутила, как ему стало неприятно от этого невежественного вопроса.

– Что ты знаешь о кицунэ? – устало спросил он.

– Это божественные лисы, подчиненные богини Инари. Хочешь сказать, что вы пытались найти эту лису?

Сабуро быстро кивнул, а затем сказал:

– Кицунэ бывают нескольких видов. Инари прислуживает кицунэ цукай – это приближенные к ней лисы, ее верные помощники. Их обычно двое: мебу кицунэ (божественная лисица) и с ней же рядом всегда должна находиться ногицунэ (дикая лисица). Правда, по поверьям, ногицунэ отошла от дел, отдалилась от мебу, мешая ей выполнять задание. Помимо приближенных к Инари лисиц есть другие виды, которые действуют сами по себе. К примеру, мудрая одиночка кюби но кицунэ – мы зовем ее девятихвостой – это обращенная после смерти, к Инари не имеет почти никакого отношения и горячо почитает ее как прародительницу. Как правило, она очень безобидная, оберегает свое дитя от невзгод, а вред врагам причиняет только в случае, если ее потомству грозит опасность. Кроме того, есть еще хэнкан – это новообращенная кицунэ, она еще молодая, у нее всего один хвост. Такие лисы находятся в начале своего пути. А ищем мы кицунэ-цуки – это люди, одержимые духом лисы. Наш мастер говорит, что лучший способ изгнать дух лисы из тела и впоследствии запечатать его, сохранить – это отрезать безымянный палец на левой руке. Дух лисы перейдет в отрезанный палец и останется там навсегда.

Лили подняла стакан отяжелевшей рукой и сделала большой глоток. Если бы не расследование, из-за которого ей приходится притворяться заинтересованной, она бы давно уже послала Сабуро куда подальше и ушла, чтобы не продолжать выслушивать его бредни. Отрезать палец, чтобы избавиться от духа лисы! Какая ерунда!

– У вас есть мастер? – спросила она, трогая пальцем капельки конденсата на стенках стакана.

– Да, председатель студсовета Кодомо Лора. Знаешь ее, наверно. Она выглядит совсем юно, как десятилетняя.

Ему даже не нужно было упоминать об этом – появление Лоры в школе три года назад было событием необычайным. Она как-то сразу приковала к себе взгляды всех окружающих, обзавелась поклонниками и почитателями, хотя в ней, на вкус Лили, не было совершенно ничего привлекательного. Сам факт того, что Лора выглядела младше своего возраста, а также ее приближенная к европейской внешность лишний раз доказывали на ее примере, насколько люди вокруг чувствительны к внешности, отличной от их собственной.

– О, так она мастер в вашем клубе? – спросила Лили с напускным восторгом.

– Она его основала! – ответил Сабуро, просияв. – Долгое время она была в клубе одна, делала все на свои карманные, пока у нее не появился благодетель. После этого появились средства, на которые клуб можно содержать. Благодетель предпочитает оставаться в тени, его никто никогда не видел, никто также не знает, кто он и где работает. Кодомо, к слову, тоже никогда его не видела. Просто он оставляет ей пожертвования.

– И она, получается, координирует вашу деятельность? – поинтересовалась Лили. – Ну то есть помогает вам в ваших обрядах?

– Мне кажется, она просто забавляется, наблюдая за нами, – Сабуро вмиг посерьезнел и понизил голос. – Просто я никогда не видел, чтобы она напрямую участвовала хоть в одном обряде. Она просто… дает советы, если мы что-то спрашиваем. Приносит пожертвования. В общем, типичный директор предприятия. А вот мы…

– Вы ищете людей, одержимых лисой? – спросила Лили, деловито выгнув бровь. – Как же кицунэ можно найти?

– Все кицунэ любят жареный тофу, но также они не против подкрепиться и жареной крысой.

Лили попыталась представить себе жареную крысу, но вид жареного тофу полностью вытеснил неприятный образ из воображения.

– Кицунэ, – продолжал Сабуро самодовольным тоном просветителя, – ненавидят бадьян, не терпят соснового дыма и боятся собак. Они не отражаются в священных водах храма Инари, не могут произнести «алло», а еще часто появляются в чужих снах.

– А одержимые? Как кицунэ захватывают их тело?

– Это случается, если человек причинил лисам какой-то вред. Тогда кицунэ вселяется в тело человека и контролирует его движения и поведение. Обычно у одержимых меняется голос, черты лица и зубы становятся острее, они могут резко поменять привычки и даже окружение.

– Чтобы это заметить, нужно достаточно долго следить за человеком, – скептически заметила Лили, стараясь не выдать клокочущего внутри волнения.

– Поэтому мы хотели собраться, чтобы провести обряд. Благодаря ему у нас будет шанс найти одержимых – по статистике, кицунэ-цуки с каждым годом становится все больше, потому что многие попросту не знают, что их друзья и домочадцы являются одержимыми.

– И все это лишь потому, что люди портят лисам жизнь, – хмыкнула Лили.

– Может, и так, – пожал плечами Сабуро. – Да только статистика не врет!

Лили сделала очередной глоток. Лед почти растаял, разбавив яркий вкус апельсинового сока. Сабуро задумчиво наблюдал за тем, как Лили рассасывает один подтаявший кусочек льда.

– У вас там прямо какой-то культ кицунэ, – сказала Лили.

– Кодомо иногда подшучивает над тем, что нас лисы интересуют больше оккультизма, – Сабуро широко улыбнулся. – Но это не так! Мы изучаем японскую мифологию, учимся общаться с призраками и духами. В общем, по полной развлекаемся.

– А я могу еще немного подумать? – спросила Лили, приняв вид невинной нерешительной школьницы. – Завтра дам ответ.

– Ладно. Но завтра чтоб сама пришла в наш клуб и сказала, остаешься или нет! – вновь рассмеялся, почесав неловко затылок. – Он на первом этаже, в северном крыле.

В ответ ему Лили кивнула. Сабуро предложил проводить ее, но она отказалась, сказав, что собирается еще встретиться с подругами здесь же. Когда Сабуро ушел, Лили смогла выдохнуть – она так долго старалась скрывать переполнявшую ее тревогу, что еще немного, и она вылилась бы через край.

Тут же к ней подсел Генджи, не сводя взгляда с входной двери.

– Он точно ушел? – спросила Лили, постепенно успокаиваясь.

– Иначе я бы не подсел, – спокойно ответил Генджи, медленно переводя взгляд на собеседницу. – Итак, что выяснила?

И Лили принялась рассказывать.

Хидео: ужасы Розы

Весь остаток дня он провалялся в постели, ворочаясь из стороны в сторону так, будто его мучили серьезные боли. Он не хотел есть, не хотел ни с кем разговаривать, да и жить совсем не хотел. Окружающая действительность давила на него со страшной силой. Стенки, которые Хидео много раз уже видел вокруг себя, сужали пространство, поглощая воздух. Иногда он просыпался в полубреду, утомленный собственным сном.

Это было время, когда ему ничего не снилось. Проваливаясь сознанием в сновидение, Хидео видел лишь тьму, за которой ничего не было. Лишь пустота и одиночество.

Во время одного из таких многочисленных пробуждений, сопровождавшихся его стонами и тяжелым, мутным дыханием, Хидео сел на кровати, спросонья пытаясь рассмотреть, что скрывает вокруг него полумрак, скопившийся в углах полупустой комнаты. Переведя взгляд в сторону, Хидео наткнулся на томик манги, оставленный им еще в тот раз, когда они с Мичи ходили на встречу тет-а-тет. Насколько Хидео помнил, эта манга, которую он бросил здесь, была оценена Генджи как «любовный роман», а Мичи, напротив, сказала, что никакой любви там нет. С тех пор как Хидео бросил книгу тут, он ни разу не вернулся к словам Мичи, чтобы проверить, о чем история. Просто времени не было задуматься об этом! Теперь это казалось таким давним событием, что Хидео, случайно увидев мангу на столе, не сразу смог вспомнить, каким ветром ее к нему принесло.

Оттолкнувшись горячими ладонями от кровати, Хидео с трудом встал на ватные ноги и сделал несколько шагов по направлению к манге. Сейчас, когда ему смертельно хотелось отвлечься, исчезнуть из реального мира, небрежно брошенный томик манил его, притягивая к себе. Взяв мангу в руки, Хидео повертел книгу в руках в поисках каких-нибудь опознавательных знаков – в школе он толком не успел рассмотреть ее, а в магазине Мичи почти полностью завладела его вниманием.

Открыв мангу, Хидео вновь лег в кровать и погрузился в неторопливое чтение.

В манге пространно описывался путь героини по имени Роза. Однажды, будучи близкой к смерти, Роза встретилась с кицунэ, которая, доживая век в поисках душ в услужение Инари, отчаянно нуждалась в помощи. Вторая кицунэ покинула ее, отправившись на поиски душ в северную страну – там, по слухам, люди сами готовы расстаться с душой ради веры. Оставшись в одиночестве, кицунэ нашла Розу, настолько слабую, что решила, что девушка уже мертва. Кто-то, по-видимому, пытался Розу убить, да только не рассчитал силы. В обмен на вечную жизнь под покровительством Инари кицунэ предложила забрать у умирающей душу – благодаря этому Роза будет продолжать жить, но ее больше никогда не коснется злая и холодная рука страданий, так как все кицунэ избавлены от боли физической и душевной. Роза согласилась – терять ей было нечего. Отдав душу, она обрела бессмертие, но ей также пришлось нести тяжелое бремя великой мятежной кицунэ, которая должна разобраться с главной проблемой: кто же ее все-таки убил?

Во время расследования мятежница осознала, что все дороги складываются вокруг одной фигуры – полукровки, человека, рожденного от союза екая и человека. Полукровка, пока не осознавая своей сущности, был лишь второстепенным звеном в расследовании – но во время романтической сцены с поцелуем он понял свою важную роль, и Роза, находящаяся до этого момента в заблуждении, узнала, что именно он и был ее убийцей.

Дочитав, Хидео понял, почему Генджи воспринял эту мангу как сугубо романтическую историю – для него она была повседневной и будничной, похожей на его привычные тайны, которые он разгадывал постоянно, только в ней было намного больше мистики, чем у друга в жизни. Столкнувшись с ужасами расследования собственной гибели, главная героиня поддалась соблазну и влюбилась в того, в кого ей влюбляться не стоило. А полукровка, пробудивший чувства в Розе, и сам не догадывается о том, что прежде убивал ее – ведь все это происходило в прошлой жизни. В свою очередь Роза смогла повернуть время вспять, вернуться к тому моменту, когда ее еще не убили. И здесь встает логичный вопрос: может ли зависеть исход всего расследования от того, в кого главная героиня, Роза, влюбится? Или ее влюбленность никак не влияет на ход событий? Случаен ли выбор другого героя – полукровки? И мог ли стать убийцей другой выбранный ею архетип?

Вопросов все еще было слишком много, но ответов на них не было – судя по всему, манга предполагала наличие второго, завершающего тома, но у Хидео его не было на руках, да и Мичи ничего ему о том не сказала.

Однако и в первом томе было много всего, что Хидео до глубины души поразило. К примеру, здесь почти слово в слово повторялась легенда о кицунэ и архетипах – она была в основе сюжета, проходила красной нитью через всю канву повествования, и Хидео, который рассказывал эту легенду Мичи, страшно сконфузился, вспоминая, как простодушно она задавала ему уточняющие вопросы, уже заранее зная о том, что он на них ответит.

Зачем она это сделала? Не хотела признаваться в том, что уже знает эту историю, очевидно. Но почему для нее было так важно сохранить свое знание в тайне?

Промучившись над этой загадкой с час, Хидео взял телефон и набросал сообщение. С первого раза написать не получилось – он долго подбирал слова, стараясь держаться тактично и одновременно четко формулировать свои мысли. Мичи могла попросту его не понять. Он боялся, что ее сейчас интересует только сестра, которая в данный момент боролась за жизнь в больнице. Возможно, девушка ничего ему не ответит.

Он поймет, если она наорет на него и пошлет его на фиг.

Но она не наорала и не послала.

Хидео писал ей, что не понимает, почему Мичи не сказала ему о том, что знает об архетипах, когда он рассказывал ей о них. После отправки он понял, что его слова не совсем понятны, и, возможно, Мичи не сразу ответит на его вопросы, так как не будет знать, что именно отвечать.

Почти мгновенно пришел ответ:

«Ты прочел мангу, да?»

У Хидео все нутро похолодело от ужаса. Она так быстро поняла, что он имел в виду эту мангу! Более того, она караулила его сообщение, явно ожидая, что он напишет ей! Может, Мичи увидела, что он что-то пишет, и так как он писал очень долго, раз за разом стирая написанное, она просто терпеливо ждала.

«Да. Ты могла бы сказать мне, что уже знаешь эту легенду. И не нужно было строить из себя наивную дуру».

«Мне хотелось, чтобы ты сам рассказал ее. Приятно было знать, что кто-то, помимо меня, тоже о ней знает».

«Я бы прочел мангу быстрее, если бы ты сказала сразу, что там есть эта легенда».

«Да брось, Хидео, к чему эта обида? От того, что ты прочел ее на три дня позже, мы оба с тобой ничего не потеряли. Скажи лучше, как она тебе?»

Хидео задумался. Действительно, как она ему? Он не мог бы с уверенностью заявить, что манга ему нравится – было в ней что-то отталкивающее, неприятно-тревожное, как будто события истории разворачивались у него на глазах. Страшно влюбиться в человека, который может оказаться убийцей, но по такой логике убийцей может оказаться каждый, ведь так? Хидео склонялся к мысли, что убийцей мог оказаться любой человек, которого бы выбрала Роза. Дело ведь не в том, что она выбирает убийцу, просто любое ее решение заставляет человека примерить на себя эту страшную роль.

Ужасно.

«Это и в самом деле ужас», – написал Хидео, прикусывая до боли губу.

«Ты согласен с мнением Генджи?»

«Нет, не согласен. Это не любовный роман. Это роман о безысходности. Неужели Роза никогда не думала о том, что лучше было бы умереть, чем жить так, в шаге от убийств и мерзости, связанной с расследованием собственной смерти?»

«Думала, но вряд ли бы изменила свое решение, доведись ей заново сделать выбор: отдавать душу или умереть. Это ведь так и работает – сначала ты делаешь выбор, потому что не знаешь, какой он повлечет за собой исход. Потом, когда менять что-либо уже поздно, ты приходишь к выводу, что выбранный вариант – единственно верный, вот и все».

«Но почему?!»

«Потому что тогда тебе не придется жалеть о том, что не сделал иной выбор».

«Но ты ведь все равно будешь об этом задумываться, разве нет?»

Она долго не отвечала: Хидео видел, как она набирает сообщение, а потом пропадает. С каждой минутой, проведенной в гнетущем ожидании, Хидео ощущал, как напрягаются все его нервы – от нетерпеливой тревожности он крепко сцепил зубы, едва ли чувствуя, как они начинают болеть от давления. Глаза просматривали набранные символы, выискивая в них все новые и новые смыслы, которые Хидео сразу, возможно, просто не увидел. Наконец, доведя себя до предела, Хидео решил поторопить Мичи коротким вопросом: «Ты тут?»

Она ответила – так же коротко и загадочно, как и несколько дней раньше:

«Давай встретимся в «Мизуми» через час».

Генджи: жалить и жалеть

Они шли рядом, едва касаясь плечами друг друга. Лили, понурившись, молча слушала рассуждения Генджи о том, что ей рассказал Сабуро. Генджи был в курсе некоторых вещей, о которых говорил Сабуро. К примеру, он сразу понял, что маньяк прямо или косвенно связан с клубом оммедо, так как отрезание пальца для запечатывания духа лисы являлось одной из практик клуба. Лили слушала его с рассеянным вниманием – ее мысли были где-то далеко, и она явно думала о чем-то тревожном. Генджи вспомнил об одержимости лисами. После рассказа Лили его не отпускала странная мысль, почти наваждение, связанное с кицунэ-цуки. Он старался убедить себя в том, что это лишь сказки и глупые поверья оккультистов, возомнивших себя центром мистических событий, но сомнение, поселившееся в его голове, никак не давало забыться и отпустить эти навязчивые мысли.

– Ты слушаешь? – спросил Генджи, слегка ткнув Лили локтем.

Она подняла голову, уставившись на него так, словно в первый раз видела.

– Прости, – пробормотала она. – Просто Араи рассказал так много небылиц, что я… не могу поверить, что кто-то всерьез убивает людей потому, что считает их одержимыми.

– Возможно, наш убийца принадлежит группе миссионеров, – пожал плечами Генджи. – Это серийные убийцы, которые считают, что очищают наше общество путем убийств определенного сегмента лиц. Возможно, Безумец считает, что, убивая одержимых лисами людей, он спасает нас.

Лили поежилась. Генджи заметил, как при этом нахмурилось ее лицо – явно во всех красках представляла себе, как Безумец расправляется со своими жертвами. Возможно, она даже представила, как тот убивает ее саму.

– Жуть какая, – прокомментировала она. – Что мы будем делать дальше? Как далеко вообще зайдем, Генджи?

– Я чувствую, что мы близки к разгадке. Надо только узнать у Кодомо про благодетеля. Он – ключ ко всему.

– А если нет? Что тогда?

Генджи остановился и повернулся к Лили, мягко обхватив ее за плечи. Она хотела вырваться, но, найдя в его взгляде что-то успокаивающее, расслабила напряженные мышцы.

– Послушай, – тихо и вкрадчиво проговорил Генджи, – нам просто нужно двигаться дальше. Глупо вот так бросать все на полпути. У меня отец работает в полиции, подстрахует в случае чего. Я, правда, не уверен, что мы с тобой сможем выйти на след Безумца – все-таки его весь город ищет, и будет странно, если его найдем только мы. Но то, как близко мы подобрались к разгадке, разве не насыщает тебя чувством превосходства?

– Ты болен, – с сочувствием пробормотала Лили.

Говоря это, она, вероятно, думала, что Генджи вновь пропустит остроту мимо ушей, и продолжит транслировать свои сомнительные идеи, но Генджи вдруг резко дернулся; выпустив ее плечи из пальцев, он долго смотрел на Лили непонимающим взглядом, пытаясь вникнуть в причины ее обидных слов. Она ничего не могла ему ответить, и он понял это.

Внезапно он понял, что и Хидео, и Лили, и все вокруг считают его именно таким – больным. Он человек, помешанный на тайне Безумца, при чем помешанный до такой степени, что готов идти напролом до самого конца, не заботясь о дальнейших последствиях и не задумываясь о серьезной опасности, которой подвергает не только себя, но и своих друзей.

Лили смотрела на него с жалостью. Он мог стерпеть многое, но только не жалость.

Генджи развернулся и медленно пошел дальше. Лили, спохватившись, поспешила его догнать.

– Ты что, обиделся? – воскликнула она таким тоном, точно сам факт обиды Генджи попросту невозможен.

– Ты прямо как Хидео, – равнодушно ответил Генджи, смотря прямо перед собой. – Обесцениваешь чужие интересы.

– А ты что, нет? Сам посуди, Генджи: это же не нормально! Ты так вцепился в эту тайну, как будто от нее зависит твоя жизнь. У тебя что, какой-то пунктик на убийства невинных людей?

Он снова застыл на месте и повернулся к Лили всем корпусом, не зная, чего он желает сильнее: накричать на нее или спокойно объяснить свою позицию. Ему хотелось сделать все и сразу, но он испугался, что Лили воспримет его тираду в штыки и откажется его слушать. Она же, чувствуя исходящую от Генджи опасность, инстинктивно закрылась руками и зажмурилась, но ничего не случилось. Генджи просто смотрел на нее своими светлыми глазами со смесью презрения и боли.

– Знаешь, почему меня зовут Генджи? – спросил он тихо.

Лили судорожно сжала рукава толстовки. Она покачала головой, а затем коротко пробормотала:

– Расскажи.

Генджи пошел дальше, и Лили плелась следом, стараясь держаться чуть позади. Он ее напугал – и ведь не в первый раз уже. Лили так боится, когда ее трогают, что любое прикосновение к себе воспринимает агрессивно. В этом случае Генджи не спорил, он и правда иногда вел себя пугающе.

– Так меня называла мама, – начал Генджи, сглотнув подступивший к горлу ком. – Не знаю, откуда она взяла это имя – наверное, ей очень нравился принц Гэндзи, и по примеру она назвала меня. А может, это имя просто встретилось ей в каком-нибудь словаре, где обозначало «золото». Я знаю, что мама очень любила называть меня так. И хотя мое настоящее имя – Иори, все дворовые мальчишки и одноклассники запомнили меня как Генджи. Поначалу меня очень бесило это прозвище, я считал его более подходящим для животного, нежели для человека с выдающимися способностями.

Генджи сделал паузу – перед следующей частью рассказа ему требовалось перевести дух. Лили слушала с затаенным вниманием, не перебивала, не отвлекалась мыслями на другие размышления. Казалось, ей вправду было интересно узнать происхождение прозвища.

– Когда мне исполнилось девять лет, – Генджи продолжил, но говорил он тяжело, с трудом подбирая слова, – однажды мама ушла в магазин за желе. Дома у нас его не было, а я очень хотел кушать, вот она и пошла за ним. Больше домой она не вернулась – по дороге на нее кто-то напал и ограбил, разбив камнем голову. Мы не нашли преступника – видимо, он успел скрыться.

– Господи, какой ужас! – не удержалась от восклицания Лили.

– Отец… – Генджи было трудно продолжать. – Отец долго не находил себе места, пытался найти этого человека, но он как сквозь землю провалился. С тех пор я стал носить это странное имя в память о матери. Пусть хотя бы что-то будет напоминать мне о ней.

Лили не убирала ладони от рта. Генджи стало тяжело идти. Хотелось остановиться, привалиться спиной к стене, чтобы хоть немного отдышаться. Столько лет он не вспоминал эту историю! Столько лет прятал ее, заботливо скрывая ее внутри и создавая надежную защиту, где ее нельзя будет никак отыскать. Генджи было бы во сто крат легче, если бы эта история оказалась выдумкой, а не явью – одно ее существование причиняло ему нестерпимую боль. Почему он рассказал ее? Снова рассказал, хотя зарекся кому-либо открываться?

Его не покидало ощущение, что если он не расскажет Лили эту историю, то она никогда его не поймет. Но что, если это лишь нелепое наваждение? Он рассказал о матери Хидео, а тот все равно не понял. Посчитал Генджи зацикленным на своей травме.

– Я никому этого не рассказывал, кроме Хидео, – пробормотал Генджи, пнув камень, случайно оказавшийся под ногами. – Ты вторая, кто теперь об этом знает.

– Прости меня, – выдохнула Лили, слегка прикасаясь ладонью к плечу Генджи. – За все прости. Я не знала, что…

– Все в порядке, – быстро проговорил он, смущаясь. – Я просто решил рассказать тебе, чтобы ты знала.

– Ты поэтому так держишься за эти преступления, – сказала она. – Теперь я это понимаю. Если бы я знала, я бы не стала говорить такие ужасные вещи!

Генджи невольно вспомнил о том, как еще несколько дней назад при Хидео обзывал Лили истеричкой и девушкой с нестабильной психикой – внезапно ему стало ясно, что он, наверное, точно так же делал необоснованные выводы о поведении самой Лили, не пытаясь заглянуть глубже в ее душу. У всякого человека есть свои причины вести себя тем или иным образом, и не в компетенции других людей их за это судить.

– Ты не знала, в этом и дело, – кивнул Генджи. – Если я тебя тоже как-то однажды задел – прости, я не со зла. Просто я тоже могу чего-то не знать.

– Ты действительно не все знаешь, – помявшись, пробормотала Лили. – Помнишь, ты спрашивал, зачем я разбила руки? И почему весь позавчерашний день готова была расплакаться?

– Помню.

– Я просто… – она поджала губы, не решаясь признаться. – Просто не могу принять новость о том, что мои родители разводятся.

– Разводятся? То есть окончательно?

– Да, – Лили невольно всхлипнула, – окончательно! Они не хотят иметь друг с другом ничего общего, поэтому разъезжаются. Я уезжаю с отцом, но у меня есть шанс остаться здесь с бабушкой, с которой у меня, мягко говоря, неважные отношения. Я не знаю, как быть дальше.

Генджи протянул руку, обхватив Лили за плечи и прижав ее к себе. Он толком не знал, что предложить ей, как утешить, и все, что он мог – это приобнять ее, выражая сочувствие тактильно. В конце концов, какие тут могут быть слова?

Лили сдавленно рассмеялась, сильно смущаясь и стараясь высвободиться из его объятий.

– Ну ладно тебе, – сказала она, натянув улыбку. – Я справлюсь!

– Верю, – тихо ответил он, улыбаясь.

Провожая ее к дому, Генджи помедлил, прежде чем попрощаться. Лили не переставала улыбаться.

– Я решила, – сказала она бойко, – наведаться к нашим дурацким оккультистам, чтобы выведать у них как можно больше информации! Может, мне удастся поговорить с Кодомо!

– Тебе не обязательно так напрягаться, – спокойно сказал Генджи. – Могу сходить и я. Вновь надавлю на Араи Рио, или встречусь с его братцем, кто-нибудь из них да расколется.

– Но лучше, если это сделаю я, – парировала Лили, заведя выскользнувший локон обратно за ухо. – Меня они в своем клубе хотя бы ожидают.

– Ладно, я тогда займусь тем, что у меня получается лучше всего – буду сталкером.

– Вот видишь, и тебе нашлось применение! – воскликнула Лили, снова засмеявшись. – Мы отличная команда. Хотя, наверное, у нас просто еще дело до научной работы не дошло.

Генджи смотрел на ее лицо и никак не мог понять, что же его так в ней привлекает. Еще несколько дней назад он и видеть ее не хотел, считая слабой, глупой девчонкой, способной только на истерики и предательства. Теперь, когда она объединилась с ним ради одной цели (удивительно, как это вообще случилось), Лили открылась ему по-новому – теперь он видел скрывающийся внутри нее крепкий стержень, благодаря которому она сможет преодолеть любые трудности.

– Какое-то странное и неправильное у нас свидание получилось, – пробормотал Генджи, не отрывая от Лили теплого взгляда.

– Что?

Она не успела опомниться, как Генджи, нежно обхватив ее лицо ладонями, приблизился к губам и поцеловал ее. Лили застыла как истукан, напряглась всем телом, как будто до последнего ожидала от Генджи какой-нибудь подставы или подвоха. Но в следующую секунду, когда его рука скользнула по ее шее, очерчивая контур горячей кожи, Лили расслабилась, обмякла в его ладонях, покорно позволяя трогать ее губы и придерживать голову.

Генджи, чувствуя головокружение от нехватки воздуха, ненадолго отстранился, всматриваясь в закрытые веки Лили. Она медленно открыла глаза и посмотрела на Генджи.

– Зачем ты?.. – начала было она, но Генджи прервал ее, вновь приникнув к губам.

Целуя ее, он почувствовал, как Лили беспомощно цепляется за его ветровку, сминая и натягивая пальцами ткань.

У него в голове была абсолютная пустота – редкое явление для постоянно работающего мозга, в котором то и дело циркулируют по кругу мысли. Это была приятная, успокаивающая пустота, к которой хотелось периодически возвращаться.

Отстранившись вновь, Генджи выдохнул Лили в губы:

– Не мог удержаться – хотел вернуть должок за тот поцелуй.

– Теперь я тебе должна?

– Получается, что да.

Она хотела приблизиться, обхватывая Генджи за шею, но тот ловко выскользнул из ее рук, и, пожелав ей спокойной ночи, ушел домой, идти было недалеко.

Хидео: вопросами на вопросы

Сумерки сгущались неторопливо, точно боясь нарушить спокойный ход времени, такой привычный для всех жителей. Людей становилось все меньше, и среди уличного пространства Хидео чувствовал себя как никогда одиноким – бредущие мимо прохожие не обращали никакого внимания друг на друга, передвигались безмолвно, точно выдуманные фантомы, которых замечаешь только боковым зрением.

Хидео слегка шатало от движения воздуха, развевающего волосы на лбу. Голова опустела, все мысли, так долго спрятанные в клетке его воспаленного разума, вылетели, оставив после себя лишь болезненные ямки, которые он так тщетно пытался залатать.

В «Мизуми» Хидео зашел боязливо, с приятным предвкушением ожидая, как Мичи, сидящая где-нибудь возле дальней стены в углу, помашет ему рукой, подзывая к себе. Он предвидел, что она вновь нацепит на себя маску равнодушия и будет притворяться, что ничто ее не волнует и ничего не тревожит – она всегда так делает. Если она так поступит и сегодня, подумал он, то он уж точно заставит признать, что все случившееся вчера – катастрофа. Точнее, начало конца.

Но в кафе ее не было. Опаздывает. Значит, право выбора места предоставляется Хидео. Быстро оглядевшись, он выбрал неприметное местечко у левой стены, рядом с большим панорамным окном, выходящим на улочку, по которой он только что шел. Так он сможет увидеть Мичи еще издалека.

В кафе расположилось несколько компаний, где все были знакомы между собой, заняты обсуждением насущных проблем. Частенько Хидео видел, как люди собираются в кафе для того, чтобы обсудить свои проблемы, обменяться советами и просто весело провести время. Он с завистью наблюдал за людьми исподтишка, представляя, как они, поссорившись друг с другом, остаются в кафе в одиночестве. Сложно представить сплоченную команду поодиночке – как будто какая-то неведомая сила мешает им разделиться, даже один из них – лишь часть целого.

Переведя взгляд к окну, он не сразу осознал, что вывеска кафе, горящая красным неоном на улице, отбрасывает свет еще и внутрь, прямо на его лицо. Этот ядовито-красный цвет, напоминающий кровь во сне, возвращал Хидео в то болезненное состояние, когда его мутило и лихорадило от одних только воспоминаний, целиком затапливающих его мысли. Он раскрыл нервно сжатые ладони, с тяжелым сердцем отмечая, что яркий свет падает и на них тоже. Это страшное открытие едва не заставило его вылететь пулей из кафе.

На входной двери звякнул колокольчик – Хидео дернулся, инстинктивно пряча руки под стол. Он ожидал, что сейчас со стороны спины к нему подойдет опоздавшая Мичи, но вместо нее, к своему сильнейшему удивлению, он увидел женщину, которая еще позавчера представилась ему Тамакой. Она заметно изменилась – теперь ее каштановые волосы стали короче, локоны больше не вились, их длины едва хватало, чтобы полностью прикрыть уши с внушительными золотыми сережками в виде горизонтальной восьмерки.

Он хотел вскочить, да только больно ударился коленом о стол и на мгновение застыл, переживая горячую волну острой боли.

– Не пугайся, – спокойным, тягучим голосом сказала Тамака, садясь напротив. – Я пришла поговорить с тобой.

– Ч-что вы со мной сделали? – выдавил Хидео, бледнея от нахлынувшего страха.

– О, ничего серьезного, – Тамака усмехнулась, – просто стерла тебе память.

– Стерли? П-почему?

– Ты увидел то, к чему не был готов. Теперь, я думаю, пришла пора нам вновь познакомиться.

Слова она произносила мягко, но, несмотря на это, они все равно звучали как самая настоящая угроза. Хидео втянул голову в плечи, ожидая удара или нападения.

– Ты знаешь легенду о семи душах, которые нужны для пришествия Инари? – спросила Тамака, внимательно разглядывая парня.

Хидео осторожно кивнул.

– Так вот, – продолжала она, – суть этой легенды обычно сводится к тому, что души, которых кицунэ должны найти, имеют свои архетипы – воин, правитель, виновный, монах, матерь, мятежник и полукровка. И каждый из этих архетипов, прежде чем отдать свою душу в услужение Инари, должен осознать себя. В этом ему поможет атрибут, который дает сама Инари – это такая крошечная вещица, которая может случайно оказаться в твоем поле зрения в нужный момент.

– Никогда не слышал ничего об атрибутах, – сказал Хидео.

– Хорошо, я поясню. Сейчас я назову предметы: меч, корона, нож, крест, кукла, петля, чаша. Ничего на ум не приходит?

Хидео попытался воспроизвести в памяти каждый из этих предметов, но ни один из них так и не возник перед ним.

– Нет, ничего, – сказал он.

– Проклятье, – в сердцах воскликнула Тамака, откидываясь на спинку. – А я надеялась, что ты нашел и просто хорошенько спрятал!

– Спрятал что именно? Атрибут? Вы что, смеетесь?

– Некогда мне смеяться! – раздраженно крикнула Тамака и вдруг резко приблизилась к Хидео, обдав его тяжелым ароматом мускуса и орхидей. – Я знаю, что у тебя есть этот атрибут! Найди его, иначе очередная попытка хэнкан спасти этот чертов мир обернется провалом!

Она встала.

– Стой! – воскликнул Хидео, порываясь вскочить следом. – Ты поэтому мою комнату вверх дном перевернула? А зачем тогда открыла окно?

В этот момент Тамака сделала быстрый жест рукой, и весь свет, горящий в кафе, мгновенно погас. Хидео попытался разглядеть людей, сидящих поблизости, но их приглушенные во тьме силуэты заволокло голубоватым туманом. Туман отгородил их от Хидео, и у него появилось ощущение, что люди как будто переместились в другое место, где он не мог их найти. Вниманием Хидео теперь полностью завладела Тамака. Ее глаза светились красным цветом и при каждом движении оставляли в воздухе светящиеся рубиновые полосы, которые постепенно рассеивались мутной дымкой.

– Знаешь, кто я? – спросила она требовательно. – Ты потеряешь дар речи, если узнаешь. Не задавай лишних вопросов, Хидео! Когда придет время, истина откроет тебе свои двери. Ищи атрибут!

Она так громко хлопнула по столу, что у Хидео на мгновение заложило уши. Он зажмурился, терпя мучительный звон в голове, а когда открыл глаза – наваждение исчезло вместе с Тамакой. Не было больше ни мутной тьмы, ни голубого дыма, ни мускусного аромата – все испарилось, исчезло в широких складках ночи.

Хидео не мог унять крупную дрожь до самого прихода Мичи. Она влетела в кафе с всклокоченными белыми волосами, румяная, с такими дикими глазами, что казалось, будто она вот-вот на кого-нибудь кинется.

– Прости, я опоздала! – виновато воскликнула она, садясь напротив Хидео.

Она вновь оделась не по погоде: Хидео сразу увидел ее легкое голубое платье с белыми, вышитыми на нем незабудками. То, с какой ясностью и простотой Мичи предстала перед ним в образе, мучившем его несколько ночей подряд, добило Хидео окончательно – он едва подавил порыв встать и накричать на девушку за то, что она так явно смеется над ним. Сама ведь предложила эту встречу, прекрасно зная, что он мучается от кошмаров, и теперь приходит в платье, украшенном теми самыми незабудками?!

– Почему ты в этом платье? – угрюмо произнес он.

– Потому что я знаю, что это – часть твоих снов.

Хидео с шумом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Признание Мичи заставило окончательно поверить его в то, что все это время она имела какое-то влияние на его сны.

– Я причина твоих сновидений, – сказала Мичи твердым голосом. – Эти сны – твой ориентир. Я не могу точно предугадать, что приснится тебе следующей ночью, но я могу примерно сказать, что все твои сны так или иначе показывают мою смерть. Так?

– Откуда ты это знаешь?

Она ответила вопросом на вопрос:

– Почему я не должна знать о том, что снюсь кому-то мертвой?

– Ну… потому что… это странно? Я ведь никогда не говорил тебе о своих сновидениях.

– Говорил, – она поджала губы. – Просто ты забыл об этом.

Хидео бросил мимолетный взгляд на другие столики – компания, за которой он все это время исподтишка наблюдал, засобиралась домой.

– Прекрати мне голову морочить! – воскликнул Хидео, приближаясь к Мичи. – Зачем мне снятся незабудки? Кровь? Этот проклятый волчий череп? Зачем, а? Я всю голову сломал, но так и не понял! Я должен предотвратить твою смерть? Или я должен убить тебя? Что мне сделать? Почему ты такое значение придаешь этим снам? Зачем они меня мучают?

– Хидео, – тихо прервала Мичи, потянувшись к его ладони, – воспринимай мою смерть… не по-настоящему. Эти сны – шифр, который тебе нужно разгадать самому. Когда ты сделаешь это, ты будешь готов открыть истину.

– Да про какую вы все говорите истину? – вскричал Хидео, выдергивая руку из ее пальцев. – Я что, в виртуальном мире живу? Что я должен открыть?

– Успокойся, – ее тон стал жестче. – Сейчас я скажу тебе кое-что, а ты пообещаешь мне, что примешь эту новость спокойно и без истерик.

Тяжело вздохнув, Хидео угрюмо пробормотал:

– Обещаю.

Несколько мгновений Мичи колебалась. Хидео не торопил ее – заминка, которую она сделала, позволила ему немного прийти в себя и оправиться от пережитого стресса. Из головы все еще не выходил образ Тамаки, затянувшей его в потусторонний мир. Если окажется, что Мичи тоже может сотворить нечто подобное, Хидео просто сойдет с ума.

– «Ужасы Розы» подкинула тебе я, – проговорила, наконец, Мичи. – Ты должен был понять сюжет манги, чтобы впоследствии тебе было проще понять меня. Моя семья жила бедно, поэтому все, что мы могли позволить, – небольшую квартиру недалеко от центра, доставшуюся нам в наследство от моей покойной бабушки. Во время переезда в Сага мы… в общем, мы попали в автокатастрофу, родители погибли на месте, а мы с сестрой остались сиротами. У нас нашлись родственники, готовые приютить нас, но мы с сестрой в основном были сами по себе. Хару училась в нашей школе последний год, я поступила новенькой в ваш класс. После… случилась трагедия, о которой я пока не могу тебе рассказать. Я была убита, подавлена, уничтожена – и это дало толчок к тому, чтобы я решила покончить с собой. Это случилось на крыше школы.

Хидео хотел возразить ей. Он никогда не слышал о том, чтобы кто-то умирал на крыше школы, да и вообще за всю историю существования их учебного заведения там ни разу не случалось ничего подобного.

В ожидании его вопроса Мичи сделала знак рукой, прося подождать и дать ей договорить до конца.

– Я не разбилась насмерть, – она сказала это таким спокойным тоном, словно это ее не касалось, – но могла умереть после приземления. Было очень больно, и я почти ничего не соображала. Тогда мне явилась мебу.

Мичи взглянула на Хидео, чтобы оценить его реакцию на свои слова. Он встрепенулся; это слово – мебу – шевельнуло в его голове слабое, крошечное воспоминание, в котором его мать, в очередной раз рассказывая сказку о душах и кицунэ, упомянула мебу в качестве приближенной к Инари. Неужели Мичи явилась та самая мебу?

– Она попросила отдать свою душу, – продолжала Мичи ровным голосом. – Взамен она подарит мне вторую жизнь и поможет избежать трагедии. Я согласилась. Как видишь, моя судьба в какой-то степени похожа на судьбу Розы.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – не скрывая раздражения, отозвался Хидео. – Я что, имею какой-то особый статус в твоих глазах? Я все еще не понимаю, как связаны ты, я и мои сны.

– Никто не знает, Хидео, – говоря это, она пожала плечами. – Каким-то образом ты стал связующим звеном между всеми событиями, и эти события затягивают тебя в свои сети против твоей воли. Сколько ни скрывайся от расследования, оно все равно будет тебя догонять.

– Перестань внушать мне это, – одернул ее Хидео, хлопнув по столу. – Ты знала, что твоя сестра в опасности и позвонила мне. Почему?

– А кому мне было звонить?

– Полиции! Или скорой! Я не знаю! Если ты знала, где твоя сестра находится, почему ты сама не пришла за ней?

– Я была в таком месте, откуда не могла уйти. Звонок тебе – единственное, что я могла сделать. И ты так легко готов был отправить меня на встречу с убийцей? – спросила Мичи, обиженно надувшись.

Осознав свой промах, Хидео опустил глаза, не смея взглянуть на Мичи. До этого он всегда думал о Хару, только о ней одной, полностью игнорируя тот факт, что о ее местонахождении знала еще и Мичи. Неизвестно, как она узнала, когда и почему из всех знакомых ей людей решила позвонить именно ему. Формулировку: «Я позвонила тебе потому, что ты – связующее звено» – он принимать отказывался.

– Знаешь, Мичи, – проговорил Хидео, особой интонацией выделяя ее имя, – нам лучше больше не видеться. Пока что… я не хочу тебя видеть.

Она не ответила, даже не шевельнулась. Лишь смотрела прямо перед собой, медленно моргая. Хидео поспешно попрощался и вышел, коря себя за слабость и трусость. Ну почему им всем что-то от него нужно? Почему он должен из кожи вон лезть, чтобы угодить их прихотям? Каждый норовит откусить от него кусок побольше – Мичи, вон, вообще сказала, что видимо судьба у Хидео такая: быть связанным со всеми. А хотел ли он такой судьбы?..

Домой пришел поздно, ничего не соображая, он сразу лег спать, проваливаясь в сон как в глубокую яму, наполненную желе. Поначалу он ничего не видел, ничего не ощущал, а после, скорее, почувствовал, нежели ясно увидел свет, плотно льющийся на него сверху. Подняв голову, он четко увидел небо – оно только образовывалось, мозаикой выстраиваясь над ним. Небо явственно проступало из черноты ночи, приближалось к нему своим монументальным необъятным краем. Дальше Хидео почувствовал, что его дух как будто отделился от тела, и он увидел самого себя со стороны: он собирал на лугу цветы, в лепестках которых, как в зеркале, отражалась небесная лазурь.

Он собирал незабудки, не замечая, как по ладоням течет яркая теплая кровь – стебельки цветов больно ранили кожу, оставляя полосы кривых царапин, похожих на растущие листья травы.

Незабудки бурели прямо в пальцах, но Хидео продолжал свою монотонную работу, полностью игнорируя сильную боль в ладонях.

Взгляд наверх.

Вверху, в небе, громогласно раскатывался звучный дивный голос, от которого кровь стыла в жилах. Букет незабудок Хидео выбросил, как выкинул прежде свои воспоминания, которыми так дорожил. Брошенные, растоптанные, бурые незабудки истекали кровью, как тела многочисленных жертв, оставленных на обочине жизни.

Раздался щелчок пальцев.

Все погрузилось во мрак, не осталось никаких очертаний и ориентиров. Хидео полностью ослеп, но его уши слышали отчаянный крик Мичи, которая задыхалась в предсмертных агониях. Пение, которое он перестал замечать из-за его монотонности, смолкло, оставив после себя только этот душераздирающий крик.

Саднящими ладонями Хидео нащупал холодное тело, усеянное цветами.

Щелчок.

Снова зажегся свет, под руками все так же лежали незабудки, растоптанные ногой и истекающие кровью. Рядом валялась опрокинутая чаша. Глаза Хидео внимательно присмотрелись к ней: червонное золото, по виду чаша походила на святой грааль, как на многочисленных картинках в исторических и художественных книжках.

Машинально Хидео взял чашу в руки, с запоздалым удивлением поняв, что предмет может значительно уменьшиться в размерах, целиком умещаясь в слегка сжатой ладони.

Послышался громкий крик, переходящий в жуткий инфразвук и вызывающий отвратительную тошноту и желудочные спазмы внутри тела. Хидео и сам закричал бы, если бы горло не сдавил дикий, животный страх. Он закрыл уши руками, но этот неуловимый низкий звук буквально действовал на его подсознание подобно акустической пушке или психотропному веществу, разящему наповал.

Вдруг крик вернулся на нормальную частоту, а потом пропал вовсе. Хидео сжимал голову в панике и агонии, чувствуя, что сейчас умрет от боли. Однако боль ушла, и все вокруг вернулось на круги своя, позволяя Хидео расправить плечи и осмотреться – в последний раз.

Едва надежда на спасение мелькнула средь этого мрака, как все опять померкло.

День VI. Мы держимся

Хидео: то, что вселяет уверенность

Утром он собственноручно заварил травяной чай и плеснул туда столько успокоительного, сколько позволяла совесть. Осушив чашку несколькими глотками, Хидео устало сел на диван и схватился руками за голову. Даже после разговора с Мичи эти дурацкие сны не отстали от него, а разрослись до чудовищных масштабов, лишая его нормального отдыха и оставшихся нервных клеток.

Беглый взгляд в зеркало показал удручающий итог – под глазами расцвели темные полукруги, щеки глубоко впали, сделав лицо визуально уже. С бледностью кожи и осунувшимся лицом Хидео уже смирился.

Всем людям снятся сны, и часто они могут появляться несколько ночей подряд, друг за другом, живые и яркие, и никто от этого не страдает. Никто, кроме Хидео. Его сны были другими. Затягивая сознание Хидео в сновидение, возникшие образы пробуждали сознание, запирая его в клетке, из которой он сможет выбраться только в том случае, если просмотрит все до конца.

Вчера Мичи никак не приблизила его к разгадке тайны, но Хидео настолько устал думать об этом, что даже не мог злиться на нее. Он больше ничего не чувствовал – все эмоции, все мысли, все воспоминания, которыми он так дорожил, стерлись от многократного использования, выцвели под давлением неумолимо движущегося времени.

Хмурое утро за окном постепенно наливалось живительным светом, и Хидео стал медленно собираться в школу, с тупым равнодушием размышляя о том, какое сегодня расписание и чем он будет обедать. После всего, что случилось, ему было уже не важно, как пройдет следующий день – сутки больше не сменяли друг друга, ночь и день потеряли границы, сливаясь в одно непонятное «сейчас». В мире Хидео не существовало больше ни часов, ни дней недели, ни месяцев – лишь долгое, бесконечно долгое время, застрявшее в рамках неизвестных ему циклов.

Просыпаясь после очередного затяжного кошмара, Хидео почувствовал, что в ладони что-то есть. Осторожно разжав пальцы, он почувствовал вспышку боли – такое бывает, когда слишком долго и сильно держишь руку в одном положении. В раскрытой ладони Хидео нашел чашу с окровавленными изнутри стенками – красной краской на чаше были выведены причудливые узоры, чередующиеся с кровоподтеками. Хидео спросонья показалось, что это ему лишь снится, а потому он тут же сжал ладонь, чувствуя, как холодный металлический край чаши упирается ему в кожу. Вздрогнув от реального – физического – ощущения предмета, он сел, расправил руку и стал рассматривать чашу с неподдельным ужасом.

Ее не было, когда он ложился спать! Почему тогда он проснулся с ней? Откуда она вообще взялась?

Тревога острой тонкой иглой пронзила сердце, удивив сильнейшей волной боли. Лишь хлебнув ароматного горького чая, Хидео смог немного прийти в себя и успокоить шторм мыслей.

Направляясь к школе, он продолжал чувствовать на коже ладони острую чашу, которую давно уже спрятал в карман пиджака. Если это тот самый атрибут, о котором говорила Тамака, значит, нужно как-то с ней связаться, чтобы показать чашу и потребовать дальнейших объяснений. Интересно, какому архетипу может принадлежать чаша с кровью?

Кажется, этот образ Хидео видел во сне – может быть, тогда чаша и материализовалась в его ладони? Звучит как бред, но сколько он уже повидал непонятного за прошедшую неделю!

Оторвав взгляд от земли, Хидео заметил, как из дома выходит Лили. Вид у нее крайне раздраженный – впрочем, как и всегда. Хлопнув дверью, она вышла на дорогу и стала нервно оглядываться по сторонам. Хидео решил догнать ее – все равно в одну сторону идут.

– Рокэ-сан! – окликнул он, стремительно сокращая между ними расстояние.

Она обернулась, и Хидео увидел, как за несколько мгновений выражение ее лица успело быстро смениться: сначала – на воодушевленное, затем – на раздосадованное. Она чуть посторонилась, позволяя Хидео поравняться с ней.

– Тоже опаздываешь? – спросила она, не глядя на него.

– Да, – сказал Хидео, пожав плечами. – Глупо как-то выходит: я всегда точно знаю, во сколько мне нужно выйти, чтобы прийти вовремя, но все равно выхожу позже. Может, это нежелание идти в школу?

– Может, – беспечно ответила Лили, поправив рыжие волосы. – А может, ты до последнего не хочешь покидать дом.

– А ты почему опаздываешь?

– Как раз потому, что не хочу ходить в школу, – она смущенно улыбнулась.

Хидео вернул ей такую же неловкую улыбку.

– Если бы я не был таким лодырем, то мог бы ходить в школу с Генджи, – сказал Хидео, поздно вспомнив, что последний их разговор закончился на не очень приятной ноте.

В ее глазах вспыхнуло внимание, которое тут же погасло, задавленное другим, более сильным и угнетающим чувством – с этим чувством Лили вышла из дома.

– Зачем он так рано выходит? – спросила она. – Нравится бродить по полупустым школьным коридорам?

– Кто его знает! Он очень пунктуальный и принципиальный. Бывает, вцепится как собака в какую-нибудь идею, и все… Не отпустит, пока не дознается.

– У нас с ним совместный проект, – выпалила Лили, слегка касаясь тыльной стороной ладони порозовевших щек. – И это… то еще испытание.

– Ого! – воскликнул Хидео. – Я не знал. Он не говорил мне. А что за проект?

– По химии. Токутаро-сэнсэй сказал, что мы будем писать ее вместе. Пока что мы толком не начали, да и сложно это, с его-то характером.

– Боюсь представить, как тебе тяжело выносить его высокомерие.

– Я отлично справляюсь. – На ее губах заиграла улыбка.

Что-то в ее виде сильно смущало Хидео. Лили выглядела вроде бы совершенно так же, как и всегда, но в этот раз с ней было явно что-то не то. Она как будто… притворялась? И это Лили, которая никогда не притворяется!

От Мичи набралась, что ли?..

– Прости за личный вопрос, – начал он смущенно, – но у тебя все хорошо? Ты вроде улыбаешься, но выглядишь как…

– Как побитая собака, – легко закончила она. – Так и есть. Только что вновь поругалась с родителями. Это так утомительно – ругаться. Хуже этого – только привыкание.

Повисла неловкая пауза – Хидео чувствовал, что должен ответить, но никак не мог подобрать нужные слова. Ему казалось, что любая его реплика может все испортить.

– Не обращай внимания, – спокойно заверила его Лили, видя, что Хидео сложно ответить, – я почти пришла к принятию.

– Я рад, что ты… что тебе легче. Тогда, на вечеринке, ты была такой… подавленной.

Он едва не сказал «жалкой», но вовремя прикусил язык.

Пока они шли, Хидео пытался взвесить свои чувства, осознать их, проанализировать таким образом, чтобы прийти к какому-нибудь окончательному выводу. Пока что его сердце оставалось глухо к любым словам или движениям Лили, а уж когда он вспомнил ее поведение во время вечеринки, то жалость, испытанная тогда, затопила сердце до самого края. Хидео почувствовал приятную, тягучую боль в груди и успокоился.

Любил ли он Лили? Любил ли хоть когда-нибудь? Видимо, нет. Это было лишь очарование, быть может, влюбленность в созданный им же самим образ, но это была далеко не любовь. Не такая любовь, которую он себе представлял.

Придя к этому простому, внезапному выводу, Хидео облегченно выдохнул – если до этого на его душе и висел тяжелый неповоротливый камень, то теперь от него ничего практически не осталось.

– А ведь знаешь, – заговорил вдруг Хидео, не пугаясь своего голоса, – еще неделю назад я думал, что люблю тебя.

Она вздрогнула, метнула быстрый взгляд на Хидео, чтобы убедиться, что он не шутит и не лукавит. Увидев его серьезное выражение, она также быстро отвернулась, нервно складывая руки на груди.

– Что же заставило тебя прозреть? – с напускным равнодушием поинтересовалась она.

– Точно не знаю, – проговорил он, поднимая взгляд к небу. – Наверное, жуткая боль, которую я чувствую по отношению к другому человеку. Это как… как огромная рана, которая саднит и дерет меня изнутри, когда я просто думаю об этом человеке.

– Какое-то нездоровое у тебя проявление чувств, – тихо сказала Лили, невольно приблизившись к Хидео на узком участке дороги.

– Чувства ли это? – задал он риторический вопрос. – Чувства ведь должны вселять уверенность.

Лили вновь бросила на него мимолетный взгляд.

– Ничего они не должны, – сказала она серьезно. – Если бы все влюбленные были уверены в себе, у нас бы не осталось ни одного разбитого сердца. Или наоборот… Тут уж как посмотреть. Это только все говорят, что им все по плечу, а на самом деле они такие нерешительные, по нескольку лет не могут признаться объекту любви в своих чувствах. Какая уж тут уверенность?

– Это очень деструктивное чувство, тебе не кажется? – сказал Хидео, представляя, как любовь выжигает в нем черную дыру. – Нет никакого окрыления, только бесконечная тяжесть на сердце.

– Просто ты его пока не чувствуешь, – Лили улыбнулась каким-то своим мыслям. – Если твои чувства взаимны, камень с души уходит. И рана, как ты ее называешь, затягивается.

Хидео закусил губу, задумавшись над тем, насколько слова Лили правдивы. Если бы все дело было только во взаимности…

– Ты, я смотрю, сама поднаторела в любви? – спросил Хидео игриво.

Теперь, когда он признался Лили в том, что чувствовал, ему стало легче с ней общаться. Все-таки она милая.

Лили слегка покраснела и инстинктивно попыталась остудить пылающее лицо холодными ладонями.

– Нет, не совсем, – пролепетала она, а потом неловко рассмеялась. – Я пока не знаю. Не спрашивай ничего, ладно?

– Как скажешь, – Хидео отвел взгляд от ее блестящих влагой глаз и улыбнулся.

Генджи: симптомы одержимости

От волнения сводило зубы, внутри тела все будто бы онемело, натянувшись до предела. Генджи не сводил взгляда с Лили, сидящей прямо перед ним. Он мучительно, с ядовитой болью, жгущей внутренности, думал о том, как она хороша – и как тяжело ему будет убедить ее в одержимости.

Из головы не выходил тот самый разговор, глупый, совершенно незначительный, но оттого и такой въедливый. Она сказала, что боится собак. До одури боится. Даже когда он запер Кобальта, Лили не осмелилась войти внутрь, предполагая, что животное может находиться поблизости. На обед она ела тофу, причем ее бэнто на семьдесят процентов состоял из жареного сыра – как будто этим действительно можно насытить свой организм. И ведь он никогда не обращал внимание на то, как она дает о себе знать, если берет трубку. Спрашивать об этом в лоб было бы странно.

Он пронзал ее красивый затылок убивающим взглядом. Ему даже хотелось, чтобы она почувствовала сильную боль в голове, чтобы обернулась к нему, ощутив прикосновение взгляда, но, увы, Лили оставалась ко всему глуха. Генджи никак не мог заставить ее обратить на себя внимание.

Сегодня утром он купил немного молотого бадьяна, чтобы проверить теорию. За такой короткий промежуток времени он не успел найти сосновую ветку, к тому же поджигать ее в школе было опасно, поэтому пришлось довольствоваться тем, что было под рукой.

На перемене Генджи слегка приправил бадьяном онигири и предложил Лили попробовать один шарик. Она с сомнением взглянула на Генджи, но все же не отказалась, правда, съесть рис так и не смогла – принюхавшись, она вернула онигири владельцу, сказав, что у нее аллергия на бадьян.

– Как ты там его учуяла? – спросил Генджи, вертя в руках рисовый шарик.

– Прости, мне так неловко, – она сильно смутилась, – я не голодная. Прости еще раз!

– Ничего, – пробормотал Генджи сдавленным голосом.

Ему не хотелось говорить ей, что он знает о ее одержимости – его преследовало неприятное ощущение вторжения в личное пространство, и он впервые думал об этом как о действительно серьезной помехе. Будет лучше, если он сможет избавить Лили от одержимости своими силами, не прибегая к тому, чтобы поставить девушку в известность.

Конечно, поверил он не сразу – всю ночь его мучили кошмары, он подолгу зависал в интернете, ища ответы на волнующие его вопросы. Однако то, что происходит с ним и его друзьями в последние дни, нельзя списать на простое недомогание или понятное стечение обстоятельств. Это было похоже на внезапный приступ, который положил начало продолжительной тяжелой болезни.

Генджи старался не думать о том, как все обернется, если отец узнает, что его сын ведет параллельное расследование. Конечно, это и расследованием было сложно назвать… Так, поговорил с несколькими людьми, сопоставил факты, проследил за кем надо, и вот, пожалуйста, оказался в этой точке, откуда выхода всего два – к правде или под домашний арест.

Лили внимательно смотрела на Генджи своими красивыми глазами. Он бы многое отдал за то, чтобы эти глаза почаще смотрели на него, но только не в эту секунду. Сейчас, когда в лице девушки отчетливо проступало недоумение вперемешку с самыми обидными подозрениями, Генджи не мог выносить этого уничтожающего взгляда.

– Ты… ты всегда любила тофу? – выпалил вдруг он, чувствуя, как тяжелой поступью ситуация выходит из-под его контроля.

Лили стала еще более подозрительной – удивительно, что ее лицо способно показывать разные степени одного и того же чувства. Способна ли она показать это еще ярче?

– Странный вопрос, – констатировала она, прислонившись спиной к стене возле широкого окна.

– Ничего не странный, – сказал Генджи скорее из упрямства. – Просто ответь и все.

– Ну, раньше относилась прохладно, – вздохнув, поведала Лили. – Теперь во мне открылось что-то вроде… вкуса? Я попробовала жареный тофу и очень его полюбила. У тебя так разве не бывает?

– С тофу – нет.

Взгляд у Лили стал жестче; теперь там не было места подозрению, его полностью вытеснило раздражение.

– Ты на что-то намекаешь, да? – спросила она, нахмурившись.

– Нет, – ответил он слишком поспешно, и тут же пожалел о том, что так быстро ответил.

Она тут же ухватилась за это.

– Нет, ты точно намекаешь на что-то!

Лили не дала Генджи оправдаться – почти тут же в ее глазах вспыхнуло четкое, даже болезненное понимание его глупых, совершенно недопустимых намерений. Девушка медленно оттолкнулась от стены, вставая перед Генджи. Лицо ее вытягивалось все больше по мере того, как она приходила к выводам, которые стоило бы сделать еще давно.

– Бадьян, – прошептала она, не в силах говорить, – жареный тофу… может… может ты еще про крыс у меня спросишь?!

Внезапно она сорвалась на крик, и Генджи прикрыл глаза, морщась от резкого тона ее высокого голоса. Да, ссориться с ней то еще удовольствие – один возглас, а столько неприятностей.

– Ты ведь до смерти собак боишься, Лили, – сказал вдруг Генджи, не заметив, как легко ее имя сорвалось с его губ. – Могу предположить, что сосновый дым ты так же не терпишь, как и бадьян. Скажешь, что тоже аллергия? Ты же сама чувствуешь, что у тебя поменялись привычки и поведение! Ты стала более… импульсивной. И теперь меньше истеришь.

– Замолчи! – ее лицо раскраснелось от стыда и гнева. – Что за дурь ты несешь? Как я могу стать кицунэ-цуки? Да ты сам не веришь в это!

– К сожалению, – проговорил Генджи, – обстоятельства заставляют меня начать верить в подобное. Если это поможет мне найти убийцу, то неважно, правда это или нет. Твои симптомы одержимости налицо.

– Ты и правда больной! – замахнувшись, Лили наотмашь ударила его ладонью по лицу.

Генджи даже не поморщился. Морально он был готов к тому, что она ударит его – он бы и сам себя ударил, избил бы до потери сознания, хотя бы в отместку за то, что начал этот глупый разговор. Мог же ведь остановиться, успокоить Лили, сказав ей, что ничего такого он не думает и что это действительно бредни, но нет, его жажда везде и всюду добиваться справедливости в очередной раз сыграла с ним злую шутку – теперь, быть может, Лили никогда его не простит за это оскорбление.

– Послушай, Рокэ-сан, – пробормотал он, пытаясь прикоснуться к ее рубашке.

Она отдернула руки и отскочила, со злостью выкрикнув:

– Не подходи ко мне, слышишь? Больше не трогай. Никогда.

Он и не пытался больше ее трогать – запрет, сорвавшийся с ее уст, так больно ударил по самолюбию, что рука, застывшая в незаконченном движении, обмякла и обессиленно упала.

Лили нервно обхватила себя за плечи и, стараясь не глядеть Генджи в глаза, прошла мимо, лишь слегка задев его плечо своим. Он не обернулся, не проводил ее хрупкую фигурку взглядом – этого он просто бы не смог вынести, не смог бы пережить. Такой удар, прошедший по лицу и груди, затронул в нем какую-то потайную струну, о существовании которой Генджи и не подозревал. Тронутая жестокой рукой она отчаянно звенела, заставляя Генджи содрогаться от едва скрываемой под одеждой дрожи.

– С вами все в порядке? – спросил его кто-то.

Обернувшись, Генджи столкнулся с учителем Сузу. Тот обеспокоенно разглядывал Генджи из-под блестящих стекол узких очков.

– Все отлично, – натянуто улыбнувшись, пробормотал Генджи. – Просто в глазах потемнело.

– Если вам нужна помощь, вы можете сходить в медпункт.

– Нет, спасибо, я здоров. – Генджи хотел пройти мимо, но учитель мягко прикоснулся к его ладони, удерживая на месте.

– Вы явно обеспокоены чем-то, – сказал он. – Хотите вы этого или нет, но я дам вам совет: постарайтесь держаться поближе к своим друзьям. Они на дороге не валяются. И не пренебрегайте их безопасностью.

– А вы что, печенье с предсказанием, чтобы мне давать непрошеные советы? – огрызнулся Генджи, вырывая ладонь из крепкой хватки учителя.

Генджи захлестнула паника: до этого момента он никогда не видел, чтобы Сузу нарушал дистанцию и подходил к ученикам так близко, да еще и за тем, чтобы дать им советы, которых они не просили. Это поведение точно нельзя было назвать подходящим, однако Генджи застыл как вкопанный и не знал, что сказать или сделать.

– Нет, – спокойно ответил учитель, – просто я неравнодушный свидетель чужих страданий.

Он больше ничего не сказал, только улыбнулся странной, загадочной улыбкой. Генджи проводил его недоброжелательным взглядом, до боли вцепившись в руку, которой Сузу касался мгновение назад.

Все становилось куда страннее и опаснее, чем Генджи предполагал изначально.

Хидео: давить на слабости

Пообедать Хидео решил в привычном укромном месте, вот только придя туда, он не ожидал, что встретит там Генджи.

Тот сидел, напряженно сведя колени друг к другу, а руки положив перед собой, точно само нахождение в саду доставляло ему дискомфорт и неловкость. Хидео вдруг невольно подумал, как Генджи, вопреки своему полному равнодушию к растениям, пришел сюда именно за тем, чтобы полюбоваться цветущим садом.

Редкие порывы ветра развевали разноцветные кусты, лишая некоторые цветы привычных лепестков, что, сорвавшись, падали наземь. Ветер шевелил стянутые в хвостик волосы Генджи, но тот, казалось, вовсе этого не замечал, предпочитая мысленно блуждать по коридорам собственного воображения.

Хидео осторожно приблизился и опустился на лавочку рядом. Генджи лишь осторожно перевел на друга взгляд, до краев полный вины и странной, жалостливой горечи.

– Холодно сегодня, да? – тихо проговорил он, вновь смотря перед собой.

Хидео проследил за его взглядом, с тревожным трепетом приходя к мысли, что сейчас между ними случится объяснительный разговор. Подобный уже имел место сегодня утром, но там было все иначе – обсуждая свои чувства с Лили, Хидео не хотел сохранить между ними хорошие отношения. Отношения с Генджи – болезненное сочетание превосходства первого и уступок второго (то есть Хидео), где приходится напирать, подчиняя волю оппонента, или переступать через себя, позволяя другу взять над ним верх. Почти всегда это противостояние если не заклятых врагов, то самых яростных противников, которые не готовы мириться с чем-либо в отношениях друг с другом. Хидео понял это лишь сейчас, и вывод, к которому он так запоздало пришел, оставил серьезный след в его сердце. Это очень больно.

– Да, холодно, – слабо ответил Хидео, борясь с подступившим к горлу волнением. – Зачем ты сюда пришел?

– За тем же, зачем и ты. Гуляю, цветочками наслаждаюсь. Ты ведь каждый обед приходишь здесь кушать, словно тебе тут медом намазано.

Вновь эти колкости. Он без них не может.

– Я – да, – сказал Хидео, – а тебе тут делать нечего.

– Я вот пришел сюда в надежде, что смена обстановки поможет мне справиться с накопившимися проблемами, – пробормотал Генджи, не обращая внимания на Хидео. – Но знаешь, что? Ничего не изменилось. Вот вообще.

Хидео думал, что Генджи издевается – он часто так делал, причем умел запрятать издевку так, что Хидео, будучи не слишком разборчивым в подобных тонкостях, легко принимал сказанное за чистую монету. Но теперь, наученный горьким опытом, он пытался подловить друга на лжи, которой не чувствовалось ни в его взгляде, ни в движениях, ни в интонации. Генджи выглядел уставшим, сильно уставшим для человека, которому хотелось бы поиздеваться.

– Ни у одного тебя в жизни творится черт знает что, – обреченно выдохнул Хидео. – Я прихожу сюда не потому, что верю в целительную силу цветов настраивать на определенные мысли. В моем случае все куда прозаичнее. Цветы – мой островок спокойствия и нормальности.

– Что ты имеешь в виду?

– В последнее время моя жизнь стала походить на видеоигру, в которой я то и дело совершаю неправильные выборы. Точнее, я просто бездействую. Знаешь, вот это чувство, когда жизнь подталкивает тебя к чему-то, а ты не можешь сориентироваться, и в итоге теряешь драгоценное время на обдумывание. А потом думаешь: «Да и черт с ним! В следующий раз повезет». И так без конца.

Генджи невесело усмехнулся, но объяснять ничего не стал. Между ними наступила одна из тех пауз, которые не хотелось нарушать словами – им обоим стоило подумать над тем, куда двигаться дальше.

Втянутый в водоворот странных событий, Хидео не мог перестать думать о том, что ему необходимо сделать для того, чтобы вырваться из порочного круга. Он перебирал в уме всевозможные варианты, вплоть до убийства, но ни один из них не казался ему оправданным или хоть немного логичным.

– Помнишь, – подал голос Хидео, – ты говорил мне, что расследование, хочу я этого или нет, само меня поглощает? Я прекрасно понимал это, понимал с того самого дня, как ты за него взялся – если так подумать, то все было как будто специально сделано для того, чтобы втянуть меня в него. Но я сопротивлялся. Я и сейчас не хочу им заниматься, хотя и понимаю, что нет в этом никакого смысла, ведь нужно брать, если дают.

– Не стоило мне все-таки на тебя давить, – сказал Генджи. – Ты мог сам решить, нужно тебе это или же нет. Теперь я понимаю, что вел себя ужасно глупо.

Хидео постарался скрыть удивление – надо же, Генджи признался в том, что вел себя глупо! Это нужно записать.

– Мы оба вели себя ужасно глупо, – пробормотал Хидео, хлопая друга по плечу. – Давили на слабости, манипуляцией пытались заставить что-то почувствовать, но в итоге оба отдалились настолько, что теперь кажется, будто мы никогда друг друга не знали. А ведь мы всегда были вместе.

– Видимо, это наш камень преткновения, – пожал плечами Генджи. – Столкнулись интересами и не смогли прийти к компромиссу. Бывает.

– Я, к слову, должен тебе кое-что рассказать, – сказал Хидео, и, не давая себя перебить, предупредил: – Ты только выслушай, не задавай вопросов, пока я не закончу, хорошо? Мне сложно об этом говорить, потому что я сам не до конца в это верю.

– Валяй.

Хидео принялся рассказывать о вчерашнем дне, опуская тот момент, когда они с Генджи поссорились и разошлись. Особенно подробно Хидео рассказал о встрече с Мичи и Тамакой в кафе, наиболее точно воссоздав диалоги, которые смог запомнить. Позже, после встречи с ними, Хидео не раз еще прокручивал в голове слова Тамаки, но так и не понял, что конкретно она подразумевала под словом «атрибут» и «хэнкан».

Во время рассказала лицо Генджи постепенно вытягивалось в удивлении. Едва Хидео закончил, Генджи выпалил:

– Хэнкан – новообращенная кицунэ. Эта женщина… она говорила что-то еще про хэнкан?

– Только то, что я тебе сказал, – обескураженно ответил Хидео, хлопая глазами.

Кицунэ? Разве они существуют?

Хотя, чему он до сих пор удивляется?

– Ты что, веришь в эту чепуху?! – воскликнул Хидео.

– Ну, судя по твоему лицу, ты сам недалек от веры. Ты понял, кто может быть хэнкан? Вдруг он поможет нам найти убийцу?

– Не уверен, – пробормотал Хидео. – Мне показалось, что хэнкан сам его ищет. Тамака выразилась вполне конкретно: «Найди атрибут, иначе очередная попытка хэнкан спасти этот мир обернется провалом». Что бы там ни было, а хэнкан явно за добро, значит, вряд ли он может знать, где искать убийцу, иначе… убийцы бы уже не было?

– Человек, близкий к смерти, становится новообращенным, – задумчиво проговорил Генджи. – Я вчера весь интернет на уши поднял, но мало чего нашел. Опять же, это работает только в рамках легенды о семи душах, так что у нас есть все основания предполагать, что новообращенным является кто-то из архетипов. Ты, кажется, что-то про атрибуты говорил?

– Да. – Хидео потянулся к карману пиджака и вытащил чашу. – Это я нашел сегодня утром у себя в ладони.

Генджи осторожно взял атрибут и внимательным, цепким взглядом осмотрел его со всех сторон. Пока он его осматривал, до Хидео медленно доходил смысл сказанных им слов.

Человек, близкий к смерти.

– Генджи, – торопливо сказал Хидео, выхватывая у того из рук чашу, – мне нужно кое-что проверить. Если что, я напишу тебе или позвоню, ладно?

Резко поднявшись на ноги, Хидео пошел прочь. Генджи крикнул ему вслед:

– Да мог бы просто позвать меня в коридоре! Я буду ждать!

Хидео ничего не ответил; осознание того, что он мог ошибиться, пришло не сразу, но, явившись, оно разворошило едва затянувшуюся рану, отчего по телу прошла волна болезненного жара. Хидео невольно вздрогнул, почувствовав мурашки по всему телу.

Ошибки просто не может быть. Если он ошибется – это разрушит все.

Лили: чужая кровь

Дышалось тяжело, прежде всего – от сбитого дыхания, а вместе с тем от подступающего к горлу волнения, которое, тревожа и без того судорожно бьющееся сердце, и камня на камне не оставляло в трепещущей душе Лили. Она пыталась отдышаться, но воздух стал подобен острому клинку, сурово раздиравшему внутренние стенки легких. Тяжелый вдох через нос, медленный выдох, плавный, практически неощутимый. Если бы Лили могла, она бы только вдыхала – настолько не хватало воздуха.

Ладонями уперлась в гладкую бледную поверхность подоконника, мутным взглядом смотрела в окно, не соображая, куда смотрит и что видит. В какой-то момент стало безразлично, что кто-то может заметить ее в таком подавленном и несобранном состоянии – мысли заплясали в голове хаотичными, неровными волнами, перебивая друг друга, обнажая все страхи и тревоги до боли. Лили развернулась, скатившись по подоконнику вниз, обмякла, припав к холодному голому полу руками и ногами.

В какую же чушь готов поверить Генджи! И даже его невыносимая заносчивость, от которой у Лили перманентно сводило зубы, и его отчужденность, и глупые просьбы – все было и вполовину не так ужасно, как подозрение. Она ведь ни разу не дала ему повода усомниться в себе, ни разу не соврала ему, не пыталась скрыть свои тайны, которые ему все равно были неинтересны, да она ведь и сама не знала, что у нее могут быть какие-то от него тайны! Это бред. Все на свете бред.

Лили, вновь попав в медленный ритм вдохов и выдохов, порывисто обхватила колени и подтянула их к подбородку.

Самое страшное даже не его вера в кицунэ. Намного ужаснее то, что после всего, что они пережили, Генджи перестал верить ей.

А верила ли она себе, хотя бы на миг? Ее хрупкая личность, спаянная из осколков чужой индивидуальности, всегда принадлежала кому-то постороннему, кому-то, кто глухо сидит внутри Лили, руководит всеми ее действиями, как кукловод направляет куклу, предлагая ей мнимую свободу действий. Вера, как понятие относительное, совершенно не соотносилось с Лили – она давно перестала верить в Инари, хотя в последнее время ее поддерживал странный трепет, плавно перетекающий в священный ужас. Если Инари и правда существует, то Лили уж точно никогда не сможет завоевать ее прощение.

С чего все началось? Эта глупая, невообразимая история, полная жалости и страданий, с чего она началась?..

Лили сильно зажмурилась, вцепившись пальцами в волосы. Болезненные ощущения на коже головы придали сил, возродив из пепла воспоминание, когда Лили, поругавшись с родителями в очередной раз, ушла из дома и не возвращалась до самого позднего вечера. Бродя по полупустым улицам Сага, Лили ловила себя в отражениях стекол витрин, за которыми на нее взирали нарядные фигуры манекенов.

Она свернула за угол, шагая уверенно и привычно, пока не заметила, что асфальт превратился в насыпь, а впереди замаячили красные трубы торий. Не задумываясь, Лили прошла дальше, прошла под ториями, мысленно отсчитав пять штук, затем приблизилась к алтарю и, не зная, что делать дальше, коснулась его рукой.

Внезапно из-за камня выпрыгнуло животное, оскалившись, оно едва не сбило Лили с ног – она вовремя успела увернуться, испуганным диким взглядом провожая длинный пушистый рыжий хвостик лисицы.

– Проклятое животное, – выругалась Лили и вдруг заметила, как последние остатки света поглотила жадная тень.

Подняв голову, Лили увидела насыщенно-лиловую тучу, буквально сочащуюся влагой. Сорвавшись с места, девушка стремглав понеслась обратно, она неслась так быстро, что едва не упала на щебне, нахватала обувью острых камней, все же споткнулась на повороте и счесала колено. Да, лисы определенно были прокляты – в этом она тогда полностью убедилась. Лили все же не избежала дождя: ливень обрушился сплошным водным потоком, придавливая к земле ее слабое тело.

Этот случай она вспоминала лишь тогда, когда речь заходила о лисах – первое, что представляла Лили, когда слышала это слово, был хищный оскал приоткрытой пасти, который девушка увидела в ту роковую секунду. Если бы она не увернулась, лиса бы точно ее покусала.

Выходит, она добралась до Лили несколько иным путем.

Она с трудом подавила приступ рыданий, вновь стала дышать медленно и плавно, мысленно отсчитывая секунды до полного успокоения.

Все сегодня наперекосяк! Лили с самого утра чувствовала, что день обернется для нее провалом – она проснулась с недомоганием, поссорилась в очередной раз с матерью, которая до сих пор оставалась глуха к ее мольбам. Это ужасное, ни с чем не сравнимое чувство, когда тебя никто не хочет слушать! Оно преследовало Лили неотступно – как будто, появляясь в людных местах, Лили одним своим видом лишала людей возможности себя слышать. Это пугало, нервировало, злило. Мама тоже так делала – отгораживалась от дочери, наглухо закрывая все двери.

Каждый день Лили думала о том, как ей решить самую главную проблему своей жизни – она могла остаться с нелюбимой бабушкой здесь, в Японии, чтобы не бросать школу и не терять друзей. А могла подчиниться воле родителей, которые собирались разъехаться. Но подчиняться она не собиралась – нет, что угодно, только не переезд! Даже смерть будет лучше, чем такая разбитая, никчемная жизнь!

Внезапно в голову ей пришла сумасбродная мысль; на мгновение эта мысль затмила собой все другие, выключила голос разума, оставив только одну-единственную идею, которую Лили, не мешкая и ужасаясь собственной безбашенности, приняла за истинно верную.

Она решительно встала, огляделась по сторонам, так и не встретив ни одного ученика, и пошла в дальний коридор, прямо в сторону оккультного клуба. Сабуро примерно объяснил, куда ей нужно идти, и Лили спокойно пошла, сверяясь с памятью. Дверь клуба можно было отличить от остальных кабинетов довольно легко: мелом, уже давно въевшимся в деревянную поверхность, была небрежно нарисована шестиконечная звезда, состоящая из двух противоположных треугольников.

Лили постучалась, а когда поняла, что ей не откроют, сама дернула ручку, проходя внутрь. На удивление, дверь была открыта, несмотря на то, что до официального собрания оммедзи оставалось еще два дня – значит, здесь постоянно кто-то есть.

В довольно темной комнате стояло несколько парт, расставленных на манер круглого стола. Здесь же, у стен, расположились широкие стеллажи с самой различной литературой – книг по магии здесь практически не было, зато были различные травники, энциклопедии, литература о ядах, о мифологии, книги по ботанике и эзотерике. Лили лишь мельком взглянула на разномастные ряды книг, но почти сразу в глаза ей бросилась книга, которую она видела в руках Сабуро. Внутреннее волнение заставило Лили поежиться.

Она хотела подойти к книгам, чтобы внимательно просмотреть предмет изучения оккультного клуба, но сзади раздался тонкий, режущий слух голос:

– До вступления в клуб это трогать нельзя.

Лили вздрогнула от резкости тона и мгновенно обернулась, встретившись взглядом с девушкой, которую вся школа знала как Кодомо Лору. За то время, пока Лили пялилась на нее, не в силах отвести взгляд, Лора подошла к ней ближе, рассматривая вошедшую с жадным, почти что игривым интересом.

– Ты кто такая? – спросила она.

Вспомнив, зачем пришла, Лили гордо подняла голову, глядя Лоре прямо в зелено-болотные глаза:

– Я пришла за помощью, – объявила Лили громко. – На днях я разговаривала с Араи Сабуро, членом вашего клуба. Он звал меня в клуб, но я пришла по другому поводу.

Сощурившись, Лора стала серьезнее. Легким движением грациозной ладони она указала на стол, приглашая Лили сесть и рассказать все в подробностях. При этом, не сводя зеленоватых глаз с ее лица, Лора пробормотала, скорее себе, чем обращаясь к Лили:

– Чужая кровь, внутри тебя чужая кровь.

Лили, стараясь не обращать внимания на этот странный лепет, села за круглый стол, как ей и было велено. При этом боковым зрением она заметила движение в смежной комнате, и инстинктивно повернула лицо в ту сторону, но в дверном проеме никого не заметила. Наверное, это игра воображения. Просто Лили сильно нервничает, вот ей и мерещится всякое.

Кодомо села напротив, деловито сложив руки в замок на поверхности стола. Она не задавала вопросов, лишь выжидающе разглядывала Лили с ног до головы, ожидая, когда та заговорит о своей проблеме сама.

– П-почему ты сказала, что у меня чужая кровь? – спросила Лили, нервно сглатывая.

Она уже пожалела, что пришла сюда – не стоило доверять первому безотчетному порыву. К чему сейчас это самопожертвование? Его все равно никто не оценит.

– Странная ты, – сказала Лора, не двигаясь. – Обычно все люди носят лишь одну личину, а у тебя их как будто две. Потому и чужая кровь. Она внутри тебя. Ты что, разве не чувствуешь?

– Честно говоря, у меня не было времени проверять, где там моя кровь, а где чужая, – с раздражением отозвалась Лили, с каждым сказанным словом сжимаясь все сильнее от тревоги.

– Ты пришла за помощью, – напомнила Кодомо. – Какого рода помощь тебе необходима?

– Я думала, ты догадаешься.

– Если это как-то связано с кицунэ-цуки, то тут я не помощник, – собеседница покачала головой, вызвав разочарование в сердце Лили. – Но если тебе нужно что-то еще, то…

– Ты чувствуешь ее? – выпалила Лили, подаваясь вперед. – Чувствуешь кицунэ? Я хочу избавиться от нее!

– Чем плохо быть одержимой духом лисы?

– Да всем! Не представляю, как мне жить, когда внутри меня что-то… есть. Что-то чужое!

Лора, однако, совершенно не была заинтересована в том, чтобы помогать Лили избавиться от кицунэ. Лицо ее выражало полнейшую скуку.

– Я не занимаюсь такими вещами, – пробормотала Лора, подперев ладонью подбородок. – У нас в клубе много других помешанных на кицунэ-цуки, так что лучше приходи в пятницу и проси помощи у них.

– Но ты ведь основала этот клуб! – не выдержав, Лили вскочила с места. – Ты можешь позвонить кому-нибудь, чтобы они вытащили из меня эту гадость немедленно?

Лора поморщилась, словно услышала грубую пошлость.

– Фу, как ты ужасно выражаешься, – пробормотала она. – Я запрещу тебе вход в клуб, если ты будешь продолжать ругаться.

– Я не ругаюсь! – взревела Лили, окончательно сбитая с толку. – Я просто понять не могу, что тебе мешает избавить меня от кицунэ? Раз уж ты чувствуешь ее, значит, можешь и как-то вытащить!

В следующую секунду произошло нечто странное: солнце, льющее свет в окна, куда-то исчезло, укрыв комнату тьмой, в которой Лили с трудом могла различать предметы. Лора куда-то пропала – в первое мгновение Лили решила, что та упала под стол, но когда Кодомо возникла совсем рядом, зависнув над левым ухом, Лили не удержалась от крика.

– Не нарывайся, – прошипела она, до острой боли наматывая волосы Лили на кулак, – иначе чужая кровь останется в тебе навсегда! Дождись своей очереди, кицунэ-цуки, и веди себя тихо, иначе все, кто тебе дорог, пострадают.

– Что?! – выдохнула Лили и обернулась, руками пытаясь нащупать тело Лоры. – Я тебя прикончу сейчас!

Едва Лили коснулась руки, что схватила ее за волосы, как боль в голове, и без того ощутимая, резко усилилась, отчего Лили на пару мгновений потеряла сознание, а когда пришла в себя, поняла, что мгновения растянулись в минуты, а минуты – в часы.

Она очнулась в медпункте, и возле нее стоял учитель истории, бледный и взволнованный, но по-прежнему строгий. В следующую минуту в кабинет влетел Генджи, охваченный сильной тревогой: от бега у него сбилось дыхание, напряглись все мышцы, взгляд метался по лицу Лили и телу, словно бы считывая возможные повреждения, которые ей могла причинить хрупкая Лора. Лили поежилась под действием этого испуганного, нервного взгляда.

Учитель достиг крайней точки кипения, когда Генджи заплетающимся языком спросил, что произошло.

– То самое о чем я вам говорил! – воскликнул он, переводя взгляд на Генджи. – Рокэ-сан потеряла сознание и сильно ударилась головой! Все могло бы закончиться плачевно, если бы Кодомо не предупредила меня. Рокэ-сан, – он обратился к Лили, – для вас на сегодня занятия окончены. Куро-сан вас проводит домой.

Развернувшись, он поспешно скрылся в коридоре, оставив Генджи и Лили двоих в кабинете.

– Ты была в клубе оммедо? – спросил он, присаживаясь на краешек койки. – Одна?

Только теперь, приподняв голову над подушкой, Лили почувствовала, как сильно у нее болит и пульсирует голова.

– Да, – страдальческим тоном выдохнула она, прижимая прохладную ладонь ко лбу.

У нее не было сил отвечать ему, но Генджи, никогда не изменяющий своей дотошности, продолжал настойчиво наседать на нее:

– И что ты сказала им? Ты с Араи встречалась?

– Нет. Я… виделась с Кодомо.

– О, господи, это же еще хуже! Она ведь основатель клуба, могла сделать с тобой вообще все, что угодно!

– Прошу тебя… не кричи, – Лили поморщилась от боли. – Она поняла, что я… одержима.

Лицо Генджи при этих словах стало очень удивленным. Он редко позволял себе проявлять эмоции, но иногда они рвались из него против воли. Неосознанно Генджи схватил Лили за руку, сжав ее так сильно, что Лили вскрикнула, но Генджи, казалось, выпал из реальности в этот момент – он ничего не заметил, ничего не увидел, ничего не почувствовал, лишь продолжал сжимать ее руку, судорожно пытаясь подобрать слова, хоть сколько-нибудь способные выразить его чувства.

– Ты сошла с ума, – наконец, выдавил он, медленно возвращаясь к реальности. – Ты совершенно точно ополоумела!

– Признаю, это была… отчаянная выходка, – прокряхтела Лили, пытаясь вытащить руку из его болезненной хватки. – Кодомо сказала прийти в пятницу в клуб. Сама она кицунэ-цуки не… ай… не занимается, но во время пятничного собрания могут помочь другие члены клуба.

– Не ходи туда одна. Прошу тебя.

Лили с тоской взглянула на него: в глубине души ей хотелось рвать и метать, раз за разом посылая Генджи к черту, ведь это он втянул ее в расследование, которое ее даже никогда не интересовало. А теперь, когда он буквально сам подтолкнул ее к бездне, он хочет, чтобы она вернулась назад.

– Ты виноват в том, что я здесь, – сказала Лили суровым тоном, хотя взгляд ее по-прежнему выражал крайнюю степень жалости. – Но я не хочу на тебя злиться за это.

– Прости меня, – судорожно выдохнул он, прижимая ее ладонь к своей щеке.

– Ты хороший, – сказала она, постепенно забываясь в волнообразных пульсациях боли, – только упертый, как баран. Никогда не видела того, кто был бы таким же… упертым.

Он прикоснулся губами к тыльной стороне ладони, и боль немного отступила. Лили прикрыла глаза, ощущая, как боль, сконцентрированная в голове, тягучими потоками расплывается по всему телу.

«Это чужая кровь во мне пульсирует, – думала она, теряя сознание. – Внутри меня – чужая кровь».

Хидео: как розы на ветру

С крыши открывался чудесный вид на сад, в котором Хидео любил подолгу засиживаться во время обеденного перерыва. Отсюда – сверху – все выглядело несколько иначе, и вид кустов, таких далеких и пышных, производил впечатление живописной картины, вышедшей из-под кисти художника-импрессиониста. Чуть смазанные розовые цветы, теряясь в темно-зеленой листве, заставляли сердце биться чуть чаще от нахлынувшего трепета.

Затылком Хидео почувствовал чей-то пристальный взгляд, устремленный на него – этого было достаточно, чтобы напрячь все мышцы. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит сзади. Только один человек мог догадаться, что Хидео придет сюда.

– Решил узнать, что ты чувствовала, когда стояла здесь, – сказал Мацумура, засовывая руки в карманы и небрежно прогуливаясь вдоль края крыши, огороженного сеткой.

– Ничего я не чувствовала, – спокойно сказала Мичи, делая несколько шагов по направлению к нему. – Только шум в ушах и пустоту в сердце. Тебе все равно никогда не приблизиться к этим ощущениям.

Хидео обернулся, бросил на Мичи угрюмый взгляд, который она тут же парировала своим, серьезным и жестким. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, практически не моргая. Хидео не знал, что сказать, Мичи не хотела ничего говорить.

– А мне все-таки кажется, что я знаю, что ты чувствовала, когда забралась сюда, – задумчиво проговорил Хидео, вновь устремив взгляд в сад. – Ты одинока, а мир безжалостен, и никто тебе не поможет, сколько бы ты ни ждала. Люди похожи на розы, которые мучит бесчувственный ветер. Ветер – это испытания, которые мы вынуждены терпеть, и ни в коем случае мы не должны сдаваться.

– А я не вытерпела и прогнулась, – холодно отрезала Мичи, по-прежнему не двигаясь с места.

Хидео тяжело вздохнул. Он и сам думал об этом, но не был уверен, что Мичи так легко признается в своей слабости. Теперь, когда она это сделала, ему захотелось как-то смягчить разговор.

– Я думал над тем, что ты мне сказала, – пробормотал Хидео, безразлично рассматривая разноцветные кусты внизу. – Про сны и то, что я связующее звено между всеми событиями. Я и сам чувствую, что не могу так просто проигнорировать все, что происходит, к тому же, есть много вещей, которые заставляют меня поверить твоим словам. Я, знаешь ли, кое-что понял.

Он выдержал паузу, чтобы узнать, как Мичи воспримет его слова, но никакой реакции не последовало. Ему показалось, что она вовсе ушла, однако оборачиваться, чтобы взглянуть на нее, он не стал.

– Ты хэнкан, я прав? – спросил он резко.

Спиной Хидео почувствовал, как Мичи вздрогнула – он не мог этого объяснить, но ему даже не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, как сильно он напряг ее сказанными словами. Мичи, открыла рот и попыталась что-то сказать, но звуки перемешались у нее во рту, и наружу вышло только неразборчивое мычание.

– Значит, Тамака говорила про тебя, – вздохнул Хидео, вытаскивая из кармана чашу. – Она сказала, что если я не найду свой атрибут, твоя попытка спасти мир вновь обернется провалом.

Достав атрибут, он стал задумчиво вертеть его в пальцах, ощущая кожей каждую выпуклость и впадинку.

– Как давно он у тебя? – спросила Мичи.

– Сегодня утром обнаружил в сжатой ладони. Это как-то повлияет на твою миссию?

Мичи отвела взгляд в сторону.

– Не знаю, – тихо проговорила она.

– Что вообще делают эти атрибуты? – спросил Хидео. – И что значит чаша? Кому она принадлежит?

– Это ты должен был понять сам, – сказала Мичи. – Неужели ты до сих пор не понял, что означает твой атрибут?

Хидео взглянул на нее, чтобы удостовериться, что она не издевается. В ее лице сквозило непонимание – словно она поверить не могла в то, что Хидео такой тугодум. Это его возмутило.

– Мне ведь никто ничего не говорит!

В два шага Мичи приблизилась к нему и обхватила его лицо мягкими ладонями. Хидео инстинктивно дернулся в сторону, избегая близкого контакта, но Мичи не дала ему вырваться, сжимая голову так сильно, что ему показалось, будто она вот-вот ее размозжит.

– Есть два способа понять, что ты застрял в пространстве, – шепотом сказала она, приблизившись к его губам. – Первый: ты переживаешь одни и те же события снова, и снова, и снова, и так до тех пор, пока не выполнишь все необходимые условия для выхода. Второй: ты находишь свой атрибут.

Все время, пока она шептала, ее взгляд внимательно смотрел на Хидео в упор, и он чувствовал себя очень крохотным под влиянием этого беспощадного взгляда, которым Мичи буквально пожирала его лицо, его одежду, его тело.

– Хидео, – ее вкрадчивый голос проник в голову, смешиваясь с его собственными мыслями, – я не просто хэнкан. Я хэнкан в петле.

– Что? – одними губами произнес он, вновь пытаясь отстраниться.

Она не ответила, только неистово прижалась к его губам, не помня себя от охватившей все тело дрожи. Машинально Хидео подхватил ее за талию, исступленно обнимая, словно эта тактильность – последняя в их жизни и больше никогда не повторится.

Они не могли насытиться друг другом, пили с жадностью, смакуя губы, прижимаясь друг к другу так плотно, будто собираются стать одним целым.

Сознание у Хидео помутилось; он полностью обратился в одно большое чувство, настолько громадное и невыразимое, что обхватить его не смогла бы даже толпа. Ни одной мысли не проскочило в тот момент, пока он ее целовал – на некоторое время Хидео точно перестал существовать, выпал из реальности, застряв где-то на границе между жизнью и смертью. Все стало не важно; ему было совершенно все равно на то, кто он такой и кто она такая, стало плевать на атрибуты, на хэнканов и петли, весь мир сжался до размера крохотной точки – и точка эта сосредоточилась на губах Мичи, от которых Хидео не мог оторваться до тех пор, пока не почувствовал, что может задохнуться от нехватки воздуха.

Мичи отстранилась так же резко, как и приблизилась, и Хидео, оторвавшись от ее мягких губ, еще несколько мгновений не мог прийти в себя, борясь со звоном в шуха и пульсацией в висках. Он судорожно выдохнул, вновь прижимая ее к себе, но Мичи вывернулась из его объятий и хрипло пробормотала:

– Я не должна была этого делать.

– Уже поздно, – сказал он, чувствуя, как горят кончики ушей от возбуждения.

– Ты был так близко… – Мичи судорожно прижала ладонь ко лбу. – Я не могла сдержаться.

– Ты так и не объяснила, – Хидео пришлось сделать паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, – что значит «петля».

– Цикл из семи дней, в течение которых я должна предотвратить… трагедию. И найти убийцу.

Хидео пораженно замер, во все глаза разглядывая Мичи. В качестве доказательства она протянула ему руку, на пальце которой ранее он заметил кольцо со знаком бесконечности. Проследив за его реакцией, Мичи пояснила:

– Это мой атрибут. Петля. Иногда он проявляется в виде кольца.

– Он был на тебе с самого начала?

Мичи кивнула.

– Моя задача, – сказала она твердо, – найти убийцу и устранить его.

– И с этим ты пришла ко мне? Не к Генджи, который стал буквально одержим идеей раскрытия преступления? Но почему ко мне?

Мичи подалась вперед, чтобы коснуться его локтя, но в последний момент отдернула руку.

– Я уже сказала, что ты – связующее звено. Через тебя я слежу за Генджи. К сожалению, сама я не могу подойти к нему. Я хэнкан, а у него особая чуйка. Если я буду достаточно близко, он сможет понять, кто я такая, и это ничем хорошим для нас не кончится. Я знаю, уже проходила это.

– Он-то? Он сам слабо верит в кицунэ, – начал Хидео и вдруг осекся. – Хотя… он вполне верит в хэнкан и думает, что хэнкан покрывает убийцу.

– Покрывает?! – возмутилась Мичи и вспыхнула. – Да я столько попыток убила на то, чтобы его найти! Вот поэтому мне нельзя встречаться с Генджи – он делает слишком поспешные и слишком неправильные выводы. Я знаю, что он тебе все рассказывает, так что самое время поведать теперь мне все, что знаешь. В будущем это поможет мне найти вас.

Было видно, как Мичи распирало от возбуждения – она столько времени тщательно скрывала свою сущность, что теперь, когда Хидео обо всем известно, ей хотелось рассказать ему как можно больше.

– Ты знаешь, что нас ожидает завтра? – спросил Хидео. – Ты сказала, что информация поможет найти нас.

Но Мичи покачала головой, давая понять, что на тему будущего она разговаривать с ним не станет.

– Я не знаю, чем все это закончится, – добавила она. – Поэтому не хочу вводить тебя в заблуждение возможностями и вероятностями. Но я буду следить за тобой – ты единственный, с кем я могу в случае чего связаться. После поцелуя наша связь стала крепче.

Хидео неприятно укололо понимание, что Мичи, возможно, поцеловала его только для того, чтобы укрепить их связь перед последним днем цикла, когда ей важно не терять его из виду. Он ощутил себя использованной наживкой, но постарался задушить это непрошеное чувство.

Он вновь обратил взгляд на раскинувшийся внизу сад, и его голову пронзила острая, молниеносная мысль, которую раньше, за недостатком информации, он не мог увидеть; все это время она маячила на задворках подсознания, не выныривая на поверхность, и только теперь, когда Мичи поведала ему о себе, пазл в его голове окончательно сложился.

– Та трагедия, из-за которой ты решила покончить с собой… это же смерть сестры, разве не так?

Мичи застыла, огромными от удивления глазами глядя на Хидео. Он сам испугался ее дикого взгляда – складывалось впечатление, словно этой стороны жизни Мичи касаться было запрещено.

– Так, – сухо ответила она, отводя взгляд в сторону сада. – Это та трагедия, которую я хочу предотвратить.

– Ты же уже спасла ее. К слову, почему ты не могла быть с ней в тот момент? Почему не предупредила ее?

– Потому что я не предсказываю будущее, Хидео! От моих действий меняется судьба всех людей, и я не могу точно знать, где и когда именно случится нападение. Хару написала мне сообщение, что ушла гулять в парк. Пришлось тут же позвонить тебе, так как я сама находилась в месте, которое не могла покинуть. У меня был только телефон… и ты. После стольких безрезультатных попыток я перестала надеяться на полицию и скорую, предпочитая довериться тебе. Я не спасу Хару, пока не уничтожу этого ублюдка, убивающего всех направо и налево.

Хидео схватил Мичи за руку и порывисто притянул к себе, бесконечно сильно жалея ее и ее судьбу. Так много отдать, и все ради того, чтобы спасти то единственно ценное, что пока еще у нее осталось.

– Ты сильнее Розы, – пробормотал он с нежностью. – И сильнее ветра.

– Я сильнее всех, – выдохнула она, прикрывая глаза.

Генджи: арест

Генджи вернулся поздно; Лили он отвел домой сразу же, как только она очнулась, хотя ждать ему пришлось довольно долго. За это время он успел почитать, побродить по кабинету, выглянуть в коридор, столкнуться нос к носу с учителем Токутаро, которому пришлось наскоро соврать, что они с Лили уже распределили роли в проекте. При этом сэнсэй попросил их зайти к нему, чтобы обсудить порядок подачи заявления на участие. Генджи наскоро согласился, возвращаясь в медпункт, где как раз просыпалась Лили.

Домой они шли в угрюмом молчании, Генджи, глубоко погруженный в свои мысли, лишь придерживал Лили под локоть, чтобы она не потеряла равновесие и не упала. После сна ей стало лучше, ее больше не мутило, только голова сильно болела. Аккуратно они дошли до ее дома и попрощались.

Уже стемнело, когда Генджи свернул в сторону дома и прошел к двери. Едва войдя внутрь, он сразу ощутил странную атмосферу – некогда оживленный дом опустел, оставив только голые стены горчичного цвета. Пройдя немного вперед, Генджи заглянул в гостиную, каждой клеточкой тела чувствуя, как неприятный холодок бежит по коже, создавая мурашки.

Кобальт молчал, хотя обычно он ждет Генджи у двери и, когда тот входит, бросается к нему, лая и виляя хвостом. Безмолвие комнаты лишило Генджи опоры – он невольно прикоснулся к дверному косяку, ощущая, как сворачивается и связывается тугим узлом окружающее пространство. Внезапно ему стало страшно что-либо говорить, но он хотел сказать это по привычке, чтобы убедиться, что все видимое – лишь морок, несуществующая проблема, возникшая лишь потому, что он устал. Генджи прошел дальше, заглянул в комнату отца, ожидая застать его сидящим за чтением дела, но лампочка настольного светильника, всегда в таком случае горящая тусклым желтоватым светом, оказалась выключенной, обнажая открытое пространство тьмы. Не поглотила ли тьма вместе со светом и обитателей этого дома?..

В последнее мгновение Генджи заметил белеющие листы бумаги, лежащие на темном столе. Отец, несомненно, оставил их здесь, а сам, вероятно, ушел спать. В два прыжка Генджи достиг крохотного стола, сгорая от любопытства и страха – далеко ли отец продвинулся в расследовании дела о Безумце? После того разговора, натолкнувшего детектива на нужный путь расследования, они с Генджи больше не обсуждали тему убийств – отец держался строго, не позволяя Генджи прикасаться к делу. Он тщательно прятал документы от сына, работая с ними только тогда, когда Генджи не было дома. Обыск дома, импульсивно устроенный Генджи вчера днем, не привел ни к каким результатам – очевидно, отец всегда носил папку с собой, не доверяя ее ни шкафчикам, ни постели, ни чердаку.

И вот – бумаги. Лежат здесь, небрежно раскиданные, словно бы тот, кто с ними работал, забыл об их существовании и оставил их тут одних в ночной тьме. Генджи тихо зажег свет, устремляя взгляд к строчкам – с первобытной жадностью он впитывал информацию глазами, сопоставляя открывшиеся отцу факты с теми, что удалось найти ему самому.

Как и обещал, отец опросил знакомых убитой пары, всех, до кого смог достучаться: родители мужа, мать жены, сестра жены, бабушка и дедушка мужа – кто-то из них был уверен, что все это проделки кицунэ, которые вселяются в злых людей и заставляют их убивать, чтобы таким образом искупить свои грехи (Генджи удивленно вскинул брови, поражаясь тому, насколько близка и одновременно далека выдвинутая теория от реальности). Сестра жены упомянула некого господина, который часто подвозил их до дома, когда они шли с тяжелыми сумками – имя этого господина она не запомнила, но знала, что Мидори (так звали убитую, видимо) общалась с ним довольно близко – в обращении то и дело проскакивал суффикс «чан». Быть может, этот человек сам просил себя так называть, и дело тут не в близком знакомстве? Выглядел человек как все: средний рост, среднее телосложение, загорелая кожа, седые короткие волосы, на вид лет пятьдесят, статный, вежливый, на безымянном носил кольцо с изумрудом – оно постоянно поблескивало на солнце, когда они ехали. Об этом мужчине спросили всех остальных, но почти никто ничего о нем не знал: иногда видели его вместе с Мидори, но сама она никогда о нем не говорила, называла его исключительно как «добрый знакомый», а если и представляла кому-то, то имени все равно никто не запомнил. Сестра также рассказала, что это, скорее всего, школьный учитель – у него руки были в мелу, который так глубоко впитался в поры, что не вымывался.

Генджи пришел к странному, поражающему выводу, который почему-то никак не мог прийти ему в голову раньше. Он пробежался по показаниям еще раз, боясь что-либо упустить. Цепкий взгляд выхватывал ключевые слова, одновременно с этим ум оперативно сопоставлял события, сравнивал факты с уже имеющейся информацией, пока, наконец, не пришел к однозначному выводу.

– Я же запретил тебе прикасаться к делу, прохвост! – раздавшийся за спиной оглушительный рев стальной иглой пригвоздил Генджи к месту.

Он вздрогнул, боясь обернуться. Мысленно подумал, с толикой разочарования и горечи: «Мне конец. Теперь-то точно конец».

Однако позиций так просто сдавать он не собирался. По-прежнему не решаясь обернуться, Генджи выпалил, сразу повышая голос, чтобы взревевший отец не смог его так легко перебить:

– Я много думал об этом деле, провел свое мини-расследование, и…

– Я знаю об этом! – громогласно закричал отец, делая тяжелый свирепый шаг по направлению к столу. – Я знаю обо всех твоих чертовых проделках! Ты думал, что самый умный, да? Собственного отца хотел облапошить?

– Но я же говорю тебе сейчас, без утайки!

– Ты не должен был лезть в это дело! Это же гребаный маньяк, Генджи! – отец сотрясался от гнева. – А если бы я ко всему прочему потерял бы еще и тебя? Ты подумал об этом?

Генджи молчал, пристыженный. Он был уверен, что с ним ничего бы не случилось, позволь ему отец распоряжаться собственным свободным временем как заблагорассудится – по сути, Генджи не сильно продвинулся в своем расследовании, лишь сделал небольшой шаг в сторону возможной правды.

– Со мной бы ничего не случилось, – упрямо проговорил Генджи, с вызовом поднимая на отца взгляд. – Ты сам знаешь это. У меня есть новости.

– Да знаю я о твоих новостях. – Отец, казалось выдохся и, опустошенный бесцельной бранью, тяжело опустился в кресло у стены. – И о вашем мальчишке пропавшем знаю, и о твоей дурацкой идее с оккультным клубом… Ты, кстати, вместо того, чтобы подключать к расследованию девчонку, мог бы и сам попытаться проникнуть в этот гадюшник, раз тебе так не терпится добиться правды!

Генджи бросило в пот; он догадывался, что отец знает многое о его расследовании, но даже предположить не мог, что он знает все. Если бы позади не было стола, Генджи бессильно упал прямо бы на пол.

– Ты… знал? – едва шевеля губами, спросил Генджи.

– А как же! – вновь завелся отец. – Ваш учитель… как бишь его… Сузу? Он сообщил мне, что ты хулиганишь в этом клубе оммедо. А уж то, что ты связывался с сестрой пропавшего парня, я давно знаю – они наняли частного детектива, который сотрудничает с полицией. Он мне про тебя рассказал.

– Разве так можно? – спросил Генджи слабым голосом; ему было все равно на свою судьбу, сейчас сильнее интересовало другое. – Разве частных детективов не нанимают за тем, чтобы они вели расследование втайне от полиции?

– Что? Нет, не совсем. Да и какая, к черту, разница?! О своей шкуре лучше побеспокойся, отпрыск несчастный!

Генджи устало уронил голову в ладонь. Как бы горько ни было осознавать такой нелепый проигрыш, на душе все равно стало как будто бы легче. Теперь, когда отец все знает, Генджи может действовать без утайки. Ну, или довериться старшему, как и нужно было сделать изначально.

– Я знаю, кто Безумец, – сказал Генджи, не отнимая руки от лица. – Наш учитель. Он тебе звонил.

– Этот-то? – отец хохотнул. – Он и мухи не обидит. Такой странный.

– Странный?

– Ну, говорит как бы с придыханием, словно всякое сказанное им слово – огромный секрет. Позвонил еще так неожиданно.

Они замолчали, при этом Генджи увидел, что отец попал в глубокое раздумье – он напряг брови, сдвинув их к переносице, при этом взгляд его потерял фокус и стал бездумным, точно душа отца в этот момент покинула тело, оставив оболочку на произвол судьбы.

– Хотя по описанию свидетеля он подходит, – задумчиво пробормотал отец в забытьи.

Генджи хотел встать со стола и обернуться к листам, но отец, внезапно очнувшись, предвосхитил его движение грубым окриком:

– Сиди на месте!

Генджи ничего не оставалось кроме как вернуться в прежнее положение.

– Много успел прочесть, щенок? – спросил отец, едко усмехаясь. – Если так нравится ковыряться в этих бумажках, я принесу тебе копии архивных дел, изучишь их. Там много интересного.

– Не надо, пап…

– Молчи. И внимательно слушай. Ты под домашним арестом, понял?

Генджи прошиб холодный пот. Он вновь попытался вскочить с места, но суровый взгляд отца, которому Генджи не решался перечить, пригвоздил его к месту.

– Пошевелишься еще раз и останешься дома на все лето, – тоном, не терпящим возражений, прошипел отец. – Не хватало потом тебя еще по кусочкам собирать после того, как ты собственноручно попадешься в лапы этому больному ублюдку.

Отец с усилием встал, не спуская с Генджи подозрительного, испепеляющего взгляда. Конечно, он не со зла, думал Генджи, отвечая ему взглядом, полным обиды и ненависти. Он не со зла, просто сильно переживает за единственного сына, у которого, быть может, и правда не все в порядке с головой, раз он так отчаянно лезет на рожон. Словно понимая мысли сына, отец немного смягчился:

– Есть будешь?

– Буду, – ответил Генджи уныло.

– Тогда иди на кухню. Кобальта я уже выгулял, он без задних ног дрыхнет в твоей кровати.

Тяжелая поступь отца была слышна даже тогда, когда он скрылся в противоположной стороне дома. Генджи, выйдя вслед за ним из комнаты, замер в коридоре, с тупым безразличием думая о том, что вся прожитая неделя только что пошла прахом из-за одного глупого человека, до безумия одержимого раскрытием тайн.

Хидео: разговор с черепом

– Хидео, ты уже вернулся? – спросила мама, выглядывая со стороны кухни.

Хидео кивнул, сбрасывая сумку на диван и устало садясь рядом. Он устал, очень устал, устал до такой степени, что хотелось отключиться прямо здесь. Вчерашний недосып давал о себе знать – едва Хидео приземлился на диван, как сон захватил его в тяжелые теплые объятия.

Он шел в сторону парка, ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Холодный ветер шевелил кроны деревьев, и те шумели, шурша листьями. Хидео целенаправленно шел в сторону памятника воину – он не помнил, зачем должен его посетить, но это казалось чем-то настолько важным, что Хидео ни о чем больше не мог думать. Его подгоняло странное чувство, основанное на страхе и нетерпении; что, если он не найдет того, что искал? Что, если он опоздал?..

Но ведь не мог он опоздать, тем более, как он поймет, что опоздал, если он даже не знает, к чему спешит?

– Хидео? – голос мамы выдернул его из сна как пробку из шампанского, и Хидео, вздрогнув, открыл глаза, не сразу сумев сосредоточить на матери взгляд.

– Чего? – спросил он, потирая веки.

– Откуда это у тебя? – в ее ладони мелькнула книжка, но поначалу Хидео даже не понял, какая.

Он стал старательно вглядываться, с испугом перебирая в уме все книги, которые могли быть расценены мамой как непотребные или просто неприемлемые, но ни одной такой не вспомнил.

– А что это? – спросил он.

И тут в поле зрения попало название, которое тут же слетело с губ матери:

– «Ужасы Розы».

От ее холодного тона он поежился.

– А в чем, собственно, проблема? – рискнул спросить Хидео, подтягиваясь спиной к спинке дивана, с которого за время короткого сна успел немного сползти.

– Я лично уничтожила эту мангу! – взвизгнула мать, и только после этого Хидео с леденящим душу ужасом понял, что история с сожжением его коллекции может повториться.

Он вскочил с мягкой поверхности дивана и попытался вырвать мангу у матери из рук, но она быстро успела отскочить, из-за чего Хидео, потеряв опору, едва не рухнул на пол вниз головой.

– Это не моя, мама! – закричал он, с трудом поднимаясь. – Не трогай ее!

– Кто тебе ее дал?!

– Одноклассница! Мама, прошу, я верну мангу ей.

Но мама не спешила возвращать ему том. Вместо этого она сложила руки на груди и села поодаль от Хидео, чтобы он не попытался снова отнять у нее книгу.

– Ты читал ее? – спросила она.

Хидео не смог ответить, и она поняла, что он читал. Хидео ожидал чего угодно, был готов к самому худшему, даже к тому, что она выгонит его из дома и заставит жить на улице до приезда отца, но неожиданно суровое лицо матери смягчилось и она выдохнула:

– Я так долго пыталась уберечь тебя от этого… Но, видимо, это бесполезно.

– Бесполезно что?

– Помнишь сказку, которую я тебе рассказывала? – спросила мама, сжимая мангу так сильно, что Хидео испугался, как бы она ее не помяла. – Про кицунэ, которые ищут души, готовые отдаться добровольно для того, чтобы Инари смогла прийти в этот мир?

Он помнил, конечно, помнил, ведь именно эта сказка с ног на голову перевернула последнюю прожитую неделю, оставив от привычной жизни одни обломки.

Хидео осторожно кивнул, все еще не понимая, к чему мама клонит.

– У нас была эта манга, я адаптировала легенду для тебя. Думала, что это поможет мне отплатить ногицунэ долг, но она захотела тебя целиком. Ее не устроила моя душа, нужна была еще и твоя.

Хидео, слушая ее, запнулся о слово «ногицунэ», которое, наравне с мебу, возродило в его воспоминаниях тот момент, когда мама упоминала о конфликте между кицунэ, в результате которого они разделились и стали преследовать разные цели: мебу – благие, ногицунэ – подлые.

– Ночью я пришла в твою комнату со свечкой, потому что не нашла в подсобке фонарь, – виновато продолжала мама. – Ты проснулся и напугал меня, я случайно подожгла листы, лежащие на полке, огонь занялся и вышло так, что небольшая часть твоей коллекции сгорела. Ты был уверен, что я сделала это специально, но я лишь искала «Ужасы Розы», от которых хотела избавиться.

– Я видел, как ты жгла две книги в миске, и подумал, что ты решила расправиться с моей коллекцией постепенно. Целый год паранойи, мама, и все из-за манги, которую я в глаза не видел?! Почему бы тебе не взять ее днем, пока я был в школе?!

– Ты посчитаешь меня сумасшедшей, если я скажу, – пробормотала мать.

– Более сумасшедшей, чем сейчас, уже не посчитаю, – буркнул Хидео, невольно погружаясь в те мерзкие воспоминания ночи, когда мама, как он предполагал, напала на его библиотеку и едва не уничтожила ее всю. – Тем более, сейчас у меня гибкая… вера. Что бы ты ни рассказала, я обещаю, что не удивлюсь.

Мама еще несколько мгновений поколебалась, а потом сообщила:

– В ту ночь мне явилась ногицунэ, и я не была готова к тому, что она потребует твою душу. Мою она забрала уже давно, и я осталась в неоплатном долгу перед ней и Инари, когда решила пойти против природы и влюбилась в твоего отца.

У Хидео перехватило дыхание от ее слов, таких простых и понятных, но вместе с тем – совершенно невозможных. Значит, его мать отдала душу в услужение Инари?

– Ты… – он не мог произнести этого слова. – Ты… кюби?

Его самого поразило то, что он произнес это матери вслух. Она вздрогнула, словно это слово ее больно обожгло.

И медленно кивнула, не сводя с сына напряженного взгляда, полного отчаяния и жалости.

Хидео порывисто обхватил ладонью горячий лоб – теперь все, наконец, встало на свои места. И чаша, что прожигает карман его пиджака, и слова Тамаки, которые он не может вспоминать без содрогания, и поведение Мичи, и ее объяснение – теперь все, совершенно все стало понятно.

– Зачем ты… зачем ты решила уничтожить «Розу»? – спросил он ослабевшим голосом.

– Потому что, если бы ногицунэ нашла эту книгу, тебе пришлось бы расстаться со своей душой. Ногицунэ не мебу, у нее иные методы получения душ – она берет их силой.

– Не понимаю, какой тогда смысл в книге?

– С ее помощью я должна была подготовить тебя к… к тому, чтобы отдать душу, понимаешь? Ногицунэ берет души силой, но она не может пойти против воли Инари, которой нужны добровольно отданные души. Ты должен был понимать, на что идешь и ради чего погибаешь.

Она не смогла сдержать слез, и Хидео, чувствуя, как сердце внутри него разрывается от боли, подался вперед, чтобы успокоить маму. Она прижала сына к груди и нежно поцеловала в лоб. Ощущая бесконечный трепет по отношению к матери, Хидео еще долго не мог покинуть благодушных объятий, и, сморенный сном, так и уснул, убаюканный ее теплыми руками.

Проваливаясь все туда же, в сон, не имеющий ни пространственных рамок, ни каких-либо ориентиров, в том числе и сюжетных, Хидео чувствовал, что что-то не так. В этот раз особенно иначе чувствовалось присутствие пространстве сна – здесь он провел столько долгих и мучительных часов в ожидании пробуждения, а теперь приходил сюда как в единственное место, которое могло успокоить разбушевавшееся за суматошный день сердце.

Он сел в траву, с любопытством оглядываясь по сторонам. Поиск какого-либо опознавательного знака привел Хидео к черепу волка, лежащему на земле. На этот раз его не хотелось поцеловать, хотелось только спросить у кого-нибудь – что все это значит?..

«Ты дышишь?» – спросил его кто-то, и Хидео вновь завертел головой в поисках какого-нибудь живого объекта.

Проверил свои ощущения, вдохнул полной грудью, почувствовал сладковатый аромат, которому не мог дать никакого конкретного определения, кроме его вкуса.

– Дышу, – сказал Хидео в пустоту. – Кто со мной говорит?

И тогда он вновь взглянул вниз, видя, как медленно череп открывает пасть, чтобы исторгнуть несуществующими связками слова, эхом отозвавшиеся в голове Хидео:

«Мы с тобой всегда дышим в унисон, одновременно со всеми живыми людьми».

– Ты не дышишь.

«Дышать – это фигура речи. Смотри не на предмет, смотри на подтекст».

Хидео попытался понять, в каком случае одновременное дыхание можно считать фигурой речи, но мысль, точно рыбка в воде, ускользала от него каждый раз, когда он пытался ее поймать, хотя бы за хвост.

– Зачем мне чаша? – спросил Хидео вместо того, чтобы продолжать размышлять о дыхании и рыбках. – Я что-то должен с ней сделать?

«Полукровка, что связан со всеми архетипами нерушимыми связями, потому что сочетает в себе божественное и человеческое», – клацал волчий череп, глядя на Хидео пустыми глазницами. – «Атрибут – твой билет, с ним ничего не делают. Его просто показывают».

В руке он давно сжимал чашу, и теперь, как только о ней зашла речь, Хидео раскрыл ладонь и стал смотреть на атрибут, постепенно приходя к мысли, что все, что требовалось от атрибута, это его присутствие. Если бы не он, Хидео бы не понял, что попал в петлю вслед за Мичи. По крайней мере, ему так казалось. Теперь же, если Мичи провалит и эту попытку найти убийцу, то новый виток цикла они начнут вместе. А все потому, что у него есть эта крошечная штука, подтверждающая его роль в истории. Весомый билет, практически королевская ложа неограниченного действия.

Хидео лениво улыбнулся своей глупой мысли, и перевел взгляд на череп, который уже не лежал на земле, а покоился у Мичи в руках. На ней было синее кимоно с вышитыми незабудками на левом плече.

– Почему незабудки? – спросил он, не моргая. «Воспоминание любви», – проговорил череп.

Хидео медленно опустил взгляд на кость, когда-то принадлежавшую настоящему волку.

– Почему волчий череп? – спросил он, перекатывая слова во рту, точно маленькие стеклянные шарики.

«Моя голова – результат смерти».

Хидео хотел спросить что-то еще, но не решился. Он поднял взгляд на Мичи и заметил, что она все это время не сводила с него грустных красных глаз.

Она улыбалась горькой улыбкой.

– Ты понял, – сказала она, а слезы текли из ее глаз, смешиваясь на подбородке с кровью.

Только теперь, приглядевшись, он заметил, что изо рта у нее течет тонкая струйка крови. Срываясь с подбородка, капли падали на ту часть черепа, где раньше был лоб.

– Что я понял? – спросил Хидео с усиливающимся в груди волнением. – Что именно я понял?!

– Что завтра важный день, – прошептала она, скалясь. – Завтра – день нашей смерти. Запомни его.

День

Нашей.

Смерти.

Запомни.

День VII. Петля и множество узлов

Хидео: законы времени

– Через два дня приезжает отец, – такими словами сонного Хидео встретила мать. – Сказал, что привез нам сладостей.

– Как будто у нас их здесь не хватает, – буркнул Хидео, лениво завтракая.

Мама пожала плечами; нервозность Хидео была вполне объяснима. В последнее время он не высыпался, под веками словно просыпался песок, а мысли то и дело норовили ускакать в такие места, где Хидео не мог их достать. Он все чаще стал клевать носом, на уроках его внимание существенно снизилось, и учителя грозились уведомить об этом родителей, но Хидео благополучно игнорировал все угрозы. Его больше не пугала ни Мичи, ни сновидения, в которых она ему являлась, все словно бы утратило новизну, а потому больше не приводило Хидео в трепет. Даже такая жизнь, полная ненормальных случайностей, рано или поздно приедается.

Он зевнул, отгоняя вялые мысли прочь. Лучше пусть голова будет совсем пустой, чем он будет думать о таких глупостях.

– Когда ты с ним в последний раз разговаривал? – спросила мама, садясь напротив.

– В прошлый четверг, кажется, – пробормотал Хидео, не поднимая взгляда от стола. – Я не помню, мам.

– Тебе нужно позвонить ему, – проговорила Ёсико.

– Скажи, – вдруг подал голос Хидео, – а отец о тебе знает?..

– У нас нет секретов друг от друга, – холодно ответила мама, вставая. – Ты вроде бы опаздываешь.

– Да какая теперь разница, – меланхолично заметил Хидео, – есть вещи поважнее школы.

Внезапно он почувствовал мягкое прикосновение к щеке и резко поднял голову, встречаясь с мамой взглядом. Она разглядывала его с беспокойством – оно тавром отпечаталось в каждой складке ее немолодого лица. На мгновение Хидео задумался: если его мама кюби, то сколько же ей на самом деле лет?!

Она тихо заговорила, и каждое ее слово, подобно острию, врезалось в Хидео:

– Будьте осторожны. Чувствую, что этот день добром не кончится.

– Главное, что он вообще кончится.

Хидео встал, едва не сшибая стол неконтролируемым телом. Его трясло, трясло как в лихорадке, и даже мама, стоящая рядом, не могла ему помочь. Тяжесть предыдущей недели навалилась на него всем своим неподъемным грузом, и Хидео едва мог удерживать равновесие. Ему хотелось куда-нибудь скрыться, сбежать далеко от этого проклятого места, чтобы навсегда отстраниться от происходящих в окрестности событий. Необоснованный страх, навеянный многочисленными сновидениями, неимоверно душил, выбивая почву из-под дрожащих ног. Хидео едва сумел добраться до комнаты, чтобы одеться в школу. Ему казалось, что еще мгновение, и он потеряет сознание от волнения, которое волнами образовывалось в желудке. Он пробовал дышать, глубокими резкими вдохами втягивая воздух, наполняя им легкие, но тут же выдыхал, не в силах успокоиться.

Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, все равно с кем, лишь бы этот кто-то его поддержал, выслушал, дал совет. Он хотел позвонить Мичи, но побоялся показаться ей слабаком, поэтому бросил эту затею, пуще прежнего кляня себя за трусость.

Раздалась оглушительная трель телефона, и Хидео дернулся так, что едва не ударился локтем о стену, у которой стоял. Глядя на телефон как на неопознанный и потенциально опасный объект, он осторожно приблизился к нему, со странным облегчением понимая, что звонит отец. Значит, мама решила организовать разговор отца с сыном во что бы то ни стало.

Взяв вспотевшими ладонями телефон, Хидео принял звонок и откликнулся на папин возглас.

– Как ты там поживаешь? – спросил Хидео, ловя время в силки взгляда.

Если он будет смотреть на часы, они остановятся. Закон времени.

– О, все отлично! – сказал отец задорно. – Хотя, конечно, я бы уже давным-давно свихнулся, если бы не бар неподалеку. Тут, знаешь ли, даже сходить некуда, и я восемьдесят процентов времени сижу в номере в отеле и опустошаю мини-бар. Или бар неподалеку. По настроению. А ты там как? Шкодишь?

– Стараюсь, – хмыкнул Хидео, по-прежнему не сводя напряженного взгляда с циферблата. – Я не такой проказник, как ты, шкодить не в моих приоритетах.

– Весь в мать, – усмехнулся отец. – Та тоже всегда старается поступать правильно.

«Вот только у нее не получается», – хотел сказал Хидео, да вовремя опомнился. Ему не хотелось разговаривать о матери с папой, тем более сейчас, когда он так страшно опаздывает, а в животе образовался туго стянутый непроходящий узел, из-за которого Хидео даже вздохнуть нормально не может. Чертово волнение, когда же оно пройдет?!

– Мама сказала, что ты сладости привезешь, – сказал вместо этого Хидео, мучительно думая о том, наступит ли вообще когда-нибудь день, когда отец приедет.

– А то как же! – в его голосе послышались гордые нотки добытчика. – Я тут столько екана съел, что теперь видеть его не могу! Вам тоже взял, он тут превосходный.

Хидео улыбнулся, чувствуя, как острая тревога немного отступает. Даже если день, когда его семья воссоединится, никогда для него не наступит, он хотя бы будет знать, что в какой-то из реальностей отведает екан вместе с матерью, прямо как в детстве. Зачастую предвкушение счастья намного лучше самого счастья.

– Я по тебе очень сильно скучаю, – прошептал Хидео в трубку.

Он мысленно представил себе Мичи, которая раньше старательно воссоздавала иллюзию присутствия отца в своей жизни – она часто упоминала о его интересах, говорила, что ей всегда не хватало его внимания, потому что отец вечно был в разъездах и допоздна засиживался на работе, приходя домой ко времени, когда она уже спала. Хидео тогда и в голову не могло прийти, что все эти рассказы об отце, которые сквозили в их разговорах, были о мертвеце, которого она, хотя и не позиционировала как живого, старалась все же сохранить в памяти, раз за разом оживляя его образ в своих воспоминаниях.

Хидео подумалось, что если бы он вот так внезапно потерял родителей, то сошел бы с ума от горя. Это чувство потери нельзя понять, ни разу не почувствовав его на собственной шкуре. Ему и не нужно было понимать, он просто знал, насколько тяжело терять родных людей. Знал и сочувствовал.

Отец, судя по всему, сильно удивился словам Хидео, потому что ничего не ответил, хотя и пытался что-то пробормотать, но выходила бессвязная каша.

– Я опаздываю в школу, – констатировал Хидео, со смутной тревогой продолжая наблюдать за нервным дерганьем минутной стрелки.

– Я тоже по вам скучаю, – выдавил отец, вмиг растеряв весь свой шутовской тон. Теперь в его голосе сквозила неприкрытая тоска. – Скорее бы вернуться домой.

– Вернешься, – горько улыбнулся Хидео, до боли вжимая телефон в щеку. – Ты обязательно вернешься домой.

Генджи: беспочвенные подозрения

Теперь, когда Генджи был ограничен в передвижениях, ему нужно было как можно скорее встретиться с сэнсэем Сузу, но того, как назло, нигде не было до самого последнего урока. Он словно бы догадывался, зачем Генджи его ищет, и тщательно избегал встречи, не предвещающей ничего хорошего.

Генджи не пошел обедать с Хидео, хотя тот настоятельно просил его составить ему компанию. Помимо этого Генджи ни разу так и не встретился с Лили – после того, как они расстались, она старалась не попадаться ему на глаза. Между ними образовалась странная, глухая стена, которую даже Генджи не мог проломить ни доводами рассудка, ни чувствами, которые испытывал. Ему показалось, что их и без того хрупкие отношения разбились вдребезги, и осколки разнесло ветром по разным континентам. Как будто он потерял нечто важное, необходимое для того, чтобы вновь вернуться благосклонность Лили.

Сейчас ему было не до нее, хотя она не покидала его мыслей ни на минуту, и каждый свой шаг он взвешивал с оглядкой на нее. Как бы сейчас ни развивались их чувства, он должен помнить, что прежде всего нужно сохранять безопасное пространство для Лили. Быть может, их разрыв был к лучшему – он чувствовал, что просто не способен противостоять своей природе, а потому всегда будет стремиться к раскрытию тайн, тем самым подвергая дорогих ему людей опасности. Возможно, Лили тоже это понимала и больше не лезла.

Случившееся в клубе оммедо роковым образом повлияло и на Генджи, и на Лили. Этой ситуации нельзя допустить вновь, особенно теперь, когда Лили раскрыла свою одержимость перед главой клуба – это автоматически подставляло Лили под удар.

В глубине души Генджи надеялся, что в пятницу Лили возьмет его с собой на сеанс, чтобы он мог контролировать ситуацию, которая способна в любой момент выйти из-под контроля.

Когда кончился последний урок, Генджи, вылетевший из класса, чтобы без промедления пойти домой, увидел в дальнем конце коридора знакомый силуэт учителя истории и, пораженный этим фактом, ринулся вдогонку. Он не знал даже, с какой конкретной целью преследует Сузу. Когда учитель скрылся в кабинете истории, Генджи без промедления пошел следом, суетливо придумывая причину, по которой мог бы заглянуть к нему во внеурочное время.

Застыв перед дверью класса, Генджи с секунду поколебался, тщательно продумывая последующие шаги, которые собирается предпринять. В конце концов он же не собирается кидаться беспочвенными обвинениями, ему нужно лишь узнать, на один миг посмотреть в глаза предполагаемому убийце и убедиться в своих догадках. Тяжело вздохнув, Генджи собрался постучать, но дверь внезапно отворилась сама, и на пороге возник Сузу, свежий и улыбающийся.

– А, это вы, – сказал учитель и жестом пригласил Генджи войти внутрь. – Проходите.

Генджи с опаской зашел внутрь, стараясь не поворачиваться к учителю спиной. Тот закрыл за Генджи дверь и прошел к учительскому столу.

– Хотели сказать что-то конкретное? – спросил Сузу-сэнсэй, стрельнув в Генджи взглядом поверх узких стекол очков.

– Хотел спросить у вас, – сглотнув, отозвался Генджи. – Что вы имели в виду, когда сказали мне держаться ближе к друзьям и не пренебрегать их безопасностью. Вы ведь имели в виду что-то конкретное?

Сузу, казалось, был приятно удивлен тем, что Генджи решил прояснить этот момент. Он расслабленно откинулся на спинку стула и вновь движением руки предложил Генджи сесть напротив. Тот подчинился, не до конца понимая, куда этот фарс может привести.

Подсознательно он чувствовал, что происходит что-то не то, но конкретно не мог выразить словами свои ощущения. Просто сидеть вот так напротив учителя истории и внутренне дрожать от невысказанных подозрений в убийстве было очень странно. Стоило ли вообще сюда приходить, особенно теперь, когда он столько раз подвергал опасности себя и всех своих друзей? Не лучше ли было доверить это дело более опытному отцу, который к тому же имеет на все это полномочия?..

Но вместе с тем Генджи чувствовал, что не может отпустить ситуацию: если он не предпримет что-нибудь, то все пойдет прахом, и виноват в этом будет только он. Бездействие его пугало, и он всячески пытался сделать хоть что-нибудь, чтобы не потерять контроль над данными обстоятельствами. Что угодно, лишь бы не ругать себя потом всю жизнь за упущенные возможности.

Как было с мамой.

В сердце болезненно кольнуло воспоминание – то самое, которое Генджи так долго гнал от себя, стараясь уничтожить всякий намек на него в своих мыслях. Когда он рассказывал об этом Лили, ему показалось, что он давно уже отпустил ситуацию, проработал ее и вылечил кровоточащую в сердце рану, но, как оказалось, все дело было лишь в присутствии Лили рядом. Она не давала ему раскиснуть, хотя ничего особенного и не сделала. Просто выслушала его, одарила сочувствием и пониманием, как и подобает хорошему другу.

– Вот мы и пришли к тому, чтобы поговорить, не правда ли? – спросил Сузу.

Генджи, выдернутый из своих мыслей его голосом, резко поднял голову и посмотрел учителю в глаза.

– Поговорить о чем? – спросил Генджи с опаской.

«Он не станет убивать меня в школе», – подумал он.

– Я знаю, что вы ищете пропавшего Мамору. Слышал, как ученики между собой шепчутся. Называют вас горе-детективом, предполагая, что вы повернуты на тайнах, которых нет.

– Вы тоже так думаете?

– Я этого не говорил. Напротив, мне понятно ваше стремление найти Мамору. Он ведь действительно… пропал.

При этих словах Генджи, и без того натянутый, как струна, вскочил с места, отшатываясь в сторону. Его лицо перекосила злоба, смешанная с презрением. Сузу остался сидеть на месте, казалось, выходка Генджи нисколько его не впечатлила. Сложив руки в замок, учитель коснулся сплетенных пальцев подбородком.

– Вы его убили?! – вскрикнул Генджи, совсем забыв о том, что собирался оставить подозрения при себе.

В ответ на это Сузу рассмеялся тихим бархатным смехом, который было бы приятно услышать в любой другой ситуации, но только не сейчас, когда каждое его движение расценивается как потенциально опасное.

Вдруг в кармане завибрировал телефон, сильно напугав и без того напуганного Генджи. Дернувшись, он поспешно сунул руку в пиджак и вынул мобильный, краем глаза успев заметить звонок от Лили. Торопясь, он небрежно отменил вызов и выключил телефон, чтобы тот больше не мешал.

– Странный из меня был бы убийца, если бы после этого я стал искать бы Мамору, – сказал Сузу. – Я искал его недолго, правда, но попытался выяснить обстоятельства его исчезновения. Потом наткнулся на глухую стену непонимания от его родителей. Это меня остановило. В сущности, какое право я имею вмешиваться в расследование, которое даже не стали проводить? Как думаете?

– Ничего не думаю, – огрызнулся Генджи, все еще испуганный. – Это по-прежнему выглядит очень подозрительно.

– Согласен, – ответил Сузу спокойно. – Присядьте, я вас не трону. Стыдно признаться, но я очень обрадовался, когда вы подключились к делу. Сам я, увы, не имею ни прав, ни полномочий, ни юношеского запала для подобных вещей, к тому же, родители Мамору четко дали мне понять, что за попытку расследования у меня возникнут проблемы. Вам, смотрю, это не помешало.

– Со мной связался член их идиотской семейки, – отозвался Генджи, медленно присаживаясь на место. – Они напуганы до такой степени, что готовы мириться с отсутствием сына! Вот чего я никогда не пойму, так это…

– Может, они сами виноваты в том, что он умер?

Генджи тупо уставился на учителя, не веря в то, что он это сказал.

– В каком смысле? – спросил, теряясь в догадках.

Учитель охотно пояснил:

– Быть может, Мамору погиб по их вине, а они, чтобы не быть в центре скандала, решили переехать и притвориться, что все у них в порядке. Хотя логичнее было бы возбудить дело, чтобы свалить их преступление на Безумца.

Генджи открыл рот, чтобы возразить, но неожиданно не смог выдавить ни слова. Сказанное учителем его настолько поразило, что еще какое-то время Генджи просто смотрел Сузу в глаза, не в силах протестовать.

– Если что, я всего лишь выдвигаю теорию, – поспешно дополнил Сузу, видя, как его слова вывели Генджи из строя. – Просто мне кажется, что никакой страх, кроме страха за собственную судьбу, не может вытеснить скорби по пропавшему сыну. Разве вы – человек, которому должно быть все равно – не хотите узнать, куда делся Мамору и что с ним случилось?

– Хочу, – Генджи нахмурился, решительно глядя на учителя. – Но я уверен, что вы неправы. Я хочу, чтобы вы были неправы. Потому что тогда я не буду осуждать семью Мамору – не для этого я решился на расследование.

– Как знаете, – пожал плечами Сузу. – Главное, постарайтесь больше не подвергать своих друзей опасности.

Ухватившись за его последние слова, Генджи приблизился, склонившись над столом и тихо спросил:

– Вы считаете, что клуб оммедо опасен?

Блеснув стеклами очков, учитель неопределенно покачал головой, давая понять, что и сам точно не знает.

– Я бывал там всего пару раз, – сказал он, при этом в тоне его голоса послышалось нечто смутно похожее на сожаление. – Но в целом там… довольно угнетающая атмосфера. Ребята ничем предосудительным не занимаются, однако не всякий учитель готов курировать подобный клуб.

– Кто из учителей его курирует?

Сузу отвернулся к окну и стал вспоминать.

– Клуб существует уже пару лет, и за это время его курировало несколько преподавателей, вот только…

– Только что?

– Ходили слухи, что куратор вновь сменился, но я не знаю, кто это сейчас. Если хотите, я чуть позже спрошу у директора.

Генджи достал из сумки лист бумаги и наскоро написал свой адрес электронной почты. Протянув листок учителю, он коротко сказал:

– Пришлите сюда. Как можно скорее, хорошо?

Сузу кивнул. Генджи выглянул в окно и обмер: возле школы стоял его отец.

Выскочив из кабинета, он стремглав спустился на первый этаж и несколькими широкими шагами достиг выхода. Пулей он вылетел на улицу, сталкиваясь с ожидающим его отцом.

– Ты почему не берешь, когда я тебе звоню?! – возмутился отец.

– Телефон разрядился, – быстро соврал Генджи.

Они вышли с территории школы, и Генджи понуро сел в отцовскую машину. Лишь захлопывая дверцу, он с опозданием вспомнил, что впопыхах отключил телефон, потому что ему звонила Лили. Интересно, что ей было нужно? Он обязательно перезвонит ей, когда окажется подальше от отца, который даже сейчас продолжал следить за сыном через зеркало заднего вида.

Лили: последнее желание

Так и не дозвонившись, Лили с досадой сбросила, проклиная Генджи и его недоступность всеми возможными словами. Мало того, что он не отвечал – после первого звонка он демонстративно отключил телефон! Неужели их отношения настолько сильно испортились? Лили не могла этого принять – только не теперь, когда они так много прошли вместе.

Ей было страшно признаться себе в том, что за эти несколько дней, которые она провела бок о бок с Генджи – а это отнюдь не было приятным времяпрепровождением – он стал ей дорог. Теперь, когда она стоит здесь, в выборе путей, ей не хотелось бы терять такого ценного друга, как он.

За этот день они так ни разу не поговорили, точно избегали друг друга, бесконечно смущаясь и нервничая. Лили уж точно была не в своей тарелке – одного взгляда, брошенного на Генджи вскользь, ей хватало, чтобы запаниковать. И что случилось? Быть может, она просто не хотела вновь подвергнуться опасности, которая, точно голодный волк, неотступно следовала за Генджи, куда бы он ни ступил?

Лили задумчиво буравила взглядом экран телефона. Ей хотелось позвонить еще раз, но она понимала, что Генджи не ответит. Если он не соблаговолил ответить первые пять раз, то с чего бы ему отвечать в шестой? Какой же он все-таки человек! Ничто его не заботит, кроме собственных тайн!

Кабинет учителя химии был закрыт; Лили несколько раз постучалась, подергала ручку, но никто не вышел. Смутно она помнила, что Токутаро попросил их зайти к нему после школы, но он не уточнил, куда именно. Теперь же, когда школа практически опустела, Лили и сама не была уверена в том, что ей нужно куда-то заходить, чтобы встретиться с учителем.

В углах коридоров постепенно скапливалась густая тьма, в недрах которой, как в самом надежном тайнике, могло таиться что угодно. Солнце медленно заваливалось в сторону горизонта, скрываясь за деревьями и высокими домами, одаривая школьные стены прощальными лучами желтого света.

Потоптавшись на месте еще несколько утомительных минут, каждую из которых Лили физически ощущала на плечах, она решила уйти, наплевав и на поручение, и на Генджи. Пусть сами разбираются, где и когда им нужно будет встретиться, она же сделала все, что смогла! Не бегать же, в самом деле, по школе, чтобы отыскать человека, который, быть может, и сам уже забыл об их уговоре и просто ушел домой?

И решительным шагом Лили пошла в сторону лестницы, как вдруг услышала громкий оклик со спины:

– А почему вы одна, Рокэ-сан?

Вздрогнув, Лили резко обернулась, пристально всматриваясь в Токутаро, который, казалось, вовсе не переживал о том, что так сильно опоздал на встречу. Он спокойно отпер кабинет и вошел, не обратив никакого внимания на стоявшую истуканом Лили.

Она поплелась за ним, теперь уже ругая себя за то, что не ушла раньше – глядишь, не пришлось бы одной отдуваться за проект, к которому они с Генджи еще даже не приступили. И почему этому учителю так сильно нужно, чтобы они его подготовили? Конкурс, в который он их втянул, проводится каждый год, и их школа по крайней мере раз в два-три года забирает первое место, так к чему это слепое стремление к высотам, которые и так уже ему покорились?

Вот для Лили участие в конкурсе – счастливый билет. С его помощью она может доказать, что подобные мероприятия ей под силу, и испытание, которое поначалу кажется непреодолимым, на самом деле пройти возможно. Если бы только этот проект был ее личной заслугой, а не плодом их совместных с Генджи трудов! Конечно, на первых порах она была бы совсем не против того, чтобы ей помогли, но Генджи, она знала, будет стремиться перетянуть одеяло на себя. Он всегда так делает, пусть даже и не осознает этого.

Ну и пусть. Пусть делает, главное, что они вместе. Если бы только он и сейчас был здесь! Разговаривать с учителем один на один Лили совсем не хотелось.

И, несмотря на это, она покорно вошла в класс, чувствуя нарастающую в груди тревогу. Она и сама не знала, откуда взялась эта ранящая тревога – вокруг все было привычным и умиротворенным, но именно эта умиротворенность ее и пугала. А вдруг сейчас все разрушится, как это уже случилось с ее семьей? Если в мире наступает затишье – значит скоро непременно разыграется буря.

– Так значит, вы без соавтора? – голос учителя был наполнен спокойствием.

Лили, побоявшись каким-либо неосторожным словом поколебать ровную гладь его спокойствия, лишь кивнула, неуверенно блуждая взглядом по партам и стульям, скрытым в полутьме вечернего кабинета.

Свет сюда практически не попадал, и Лили страшно было представить, в какую тьму погружается все здесь после захода солнца.

– А где он?

– Должен был прийти, но… не могу до него дозвониться.

– А в школе он был?

– Был.

Токутаро тяжело вздохнул. Лили почувствовала, что его спокойствию пришел конец.

Она стояла напротив учительского стола и старалась унять бешеное сердцебиение, которое обычно возникает в моменты, когда обращаешь на это пристальное внимание. Да, все дело в том, что она вспомнила о трепещущем сердце в груди, и одно это заставило его подать ей знак, начать быстрее биться, вызывая давящий дискомфорт.

Придя к какому-то определенному выводу, который не был озвучен, Токутаро расправил плечи и воззрился тяжелым взглядом на Лили, которая продолжала стоять, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Чем дольше он смотрел на нее, тем сильнее Лили жалела о том, что осталась ждать его здесь одна. Почему-то ей было не по себе, но конкретную причину тревоги она найти не могла.

Ее мозг лихорадочно соображал, что сказать учителю. Они с Генджи за одну встречу успели обсудить лишь тему проекта и направление, в котором будут двигаться. С такими неутешительными результатами приходить к учителю все-таки не стоило.

– Знаете, Рокэ-сан, – начал учитель, – когда я предложил вам написать проект на конкурс, я не думал, что вы согласитесь. Сами посудите: успеваемость у вас средняя, вас часто не бывает в школе, в химии успехи у вас не блестящие. К тому же, у вас был негативный опыт с прошлой конкурсной работой, от которой вы отстранились в самый последний момент. Задавались ли вы вопросом, почему из всех учеников я выбрал именно вас?

Лили поджала губы, исподлобья глядя на учителя. Ей не нравилось, что он отчитывал ее как ребенка, но логика в его словах определенно была. Он прав, и Лили бесила его правота, которая, точно застрявшая в горле кость, столько дней мучила ее и не давала покоя.

– Думала, – хрипло ответила Лили, обхватив себя за плечи. – Часто думала.

Каждую ночь. Перед сном, когда велик риск остаться наедине со своими мыслями, Лили долго и напряженно думала о своей роли в этом проекте. Понятное дело, что ее взяли не за заслуги в области химии и даже не за стремление утереть всем нос. Для подобных решений нужны веские основания, но у Токутаро их как будто не было. Раз за разом взвешивая все «за» и «против», Лили всегда приходила к неутешительным выводам: она не достойна быть выбранной. Тогда почему она? Почему не кто-то другой? Наверняка в пару к Генджи можно было бы добавить кого-то более смышленого, кто не тянул бы его на дно, а действительно помогал бы, давал советы и обсуждал детали. Могла ли так Лили? Нет, не могла, хотя и очень хотела так научиться. Она искренне хотела добиться чего-то такого, чтобы родители, одноклассники да и она сама получили право ею гордиться.

– И как думаете, почему мне приглянулась именно ваша кандидатура? – осторожно спросил учитель.

Был у нее и другой ответ на этот вопрос – неприятный, подлый, недостойный ее. Его она принимать не хотела, хотя в глубине души понимала: скорее всего, это правда. Вдохнув побольше воздуха, Лили рискнула озвучить эту теорию:

– Генджи не нужен соавтор, чтобы написать эту работу, ведь он достаточно умен для этого. Но, так как правила предусматривают наличие двух-трех человек, вам пришлось найти для него такого соавтора, который проигрывал бы ему по умственным способностям. Несмотря на мое упрямство, меня легко склонить на свою сторону. Тем более, однажды я уже сорвалась с участия, и вы, возможно, ожидали, что это случится вновь.

Выпалив эту тираду, Лили замолчала, чувствуя, как у нее страшно горят щеки и кончики ушей. Она бросила взгляд на окно, впервые радуясь, что сюда проникает так мало света. Если бы Токутаро пригляделся к ней внимательнее, он бы заметил, как неистово полыхает от стыда ее лицо.

– В правилах действительно написано, что конкурсные работы должны быть написаны в небольших группах, – подтвердил Токутаро. – Однако вместо вас я мог бы взять ученика послабее или кого-то, кто точно будет меньше упрямиться, нежели вы. Почему-то я все равно выбрал вас.

– Я сама не понимаю, почему.

Краем глаза она заметила, что Токутаро шарит рукой под столом. Она не успела ничего подумать, так как рука его тотчас выскользнула и спокойно, как ни в чем не бывало, легла на столешницу.

– Все дело в том, – начал он медленно, – что вы согласились. Это и отличает вас от других. Я знал, что вы непременно согласитесь, кого бы я ни предложил вам в напарники, а все потому, что вы очень хотели доказать всем свое превосходство. Классическое стремление для одержимого.

– Простите, что? – задумавшись, она прослушала его фразу, ухватившись лишь за последнее слово, показавшееся ей странным.

– Какое у вас было желание? – резко перебил ее Токутаро, вновь опуская руку.

Лили стала медленно пятиться, но первая парта преградила ей путь, и она испуганно застыла, почувствовав прикосновение стола к своей пояснице.

– Я… я не понимаю.

– Вы же не по доброте душевной согласились, – пояснил учитель. – У вас же было желание?

– Да… было желание доказать… что я могу написать эту работу и не ударить лицом в грязь!

Она услышала, как он тихо усмехнулся, и ее это встревожило. Почему он усмехается? К чему он вообще ведет?

– Надо же, жажда власти, достойная настоящего правителя, – проговорил Токутаро и встал из-за стола. – К сожалению, не смогу исполнить ваше последнее желание.

Лили слишком поздно заметила продолговатый предмет, зажатый в его руке. Едва он вышел из-за стола, как Лили в ужасе поняла, что в руке он держит внушительную деревянную биту. Она вскрикнула от ужаса и бросилась к двери, но едва ладонь коснулась ручки, как Токутаро с размаху огрел ее по голове, отчего ноги у Лили подкосились и она рухнула на пол, теряя ориентацию в пространстве.

Острая боль обожгла затылок, а в следующее мгновение второй удар выбил последние остатки сознания, лишая и боли, и ощущений, и каких-либо желаний.

Хидео: оставаться верным себе

Он не помнил, что делал сегодня, не помнил, что и кому говорил, весь этот день, казалось, стерся из памяти, не оставив ни шрама, ни следа. Хидео брел домой, силясь вспомнить хоть что-нибудь из событий прожитого дня, но всякий раз в его сознании вставала глухая стена, за которой – он чувствовал это как никогда отчетливо – не было ничего, кроме всепоглощающей тьмы.

Странное это было чувство, чужеродное; раньше он не страдал провалами в памяти, но тогда у него не было потребности в том, чтобы игнорировать неумолимо идущий процесс жизни. Ему казалось, что все, что он делает, совершенно бессмысленно, и ничто теперь не имеет значения.

После сна, приснившегося ему накануне, Хидео понял, что его тоже затянуло в петлю, как это случилось с Мичи, но причину попадания сюда понять он не мог. Раскрывать тайну убийств он не стремился, напротив, всегда держался в стороне, предполагая, что с этим справятся более опытные люди. Когда в это дело полез Генджи, Хидео не на шутку встревожился, ведь его друг, не зная меры, мог втянуть в расследование и его самого. Почему Хидео так отчаянно хотелось держаться поодаль? Он и сам бы не мог сказать. Просто его остро душило чувство, что любое его действие что-нибудь непременно сломает, и Хидео не хотел становиться причиной разрушений, какими бы незначительными они ни были.

Именно поэтому, когда телефон стал разрываться от звонков Генджи, Хидео не сразу принял вызов.

– Что случилось? – недовольно поинтересовался он, раздражаясь от того, что Генджи в который раз потревожил его.

– Ты сейчас где? – быстро спросил Генджи – так быстро, что смысл сказанных слов дошел до Хидео не сразу.

– Иду домой… – медленно ответил Хидео, постепенно сбавляя шаг.

Генджи был холоден и спокоен, но то, насколько его тон казался ровным и твердым, заставило Хидео инстинктивно замедлиться, а затем и вовсе остановиться. Нехорошее предчувствие, не покидавшее Мацумура ни на мгновение с самого утра, обострилось с новой силой. Он терпеливо ждал распоряжений Генджи, готовый выполнить любой приказ – теперь, когда тревога, мучившая Хидео весь день, перешла на мысли о Генджи, Хидео понял, что все, сделанное им, было не напрасно. Да, он не все делал идеально, иногда предпочитая бездействовать, но сейчас, как только ориентир стал понятнее, Хидео был готов на любую авантюру.

– Послушай, – начал Генджи отрывисто. – Отец узнал. Я под домашним арестом. Мне нужна твоя помощь.

В кармане у Хидео лежала чаша – атрибут архетипа, нужный для того, чтобы переходить из цикла в цикл без обнуления памяти. И если именно наличие этого атрибута делает победу возможной, Хидео сделает все, чтобы победить.

В конце концов, зачем противиться судьбе, если от нее все равно не уйти?

– Что я должен делать? – спросил Хидео, резко разворачиваясь в противоположную сторону, к дому Генджи.

– Иди ко мне, но постарайся обойти дом так, чтобы не попасть в поле видимости фасада. Ты можешь обойти дом по правой стороне, там тропинка есть, но она очень узкая, и тебе нужно пригнуться, чтобы твоя голова не засветилась в окнах. Сможешь?

– Постараюсь. Будь на связи.

Хидео добежал до дома друга и сразу заметил, что в прихожей горит свет. Осмотрев дом, Хидео не сразу приметил небольшую тропинку, уже почти целиком заросшую высокой травой. Судя по всему, именно о ней говорил Генджи. Держась от дома на почтительном расстоянии, Хидео стал медленно обходить его, не сводя взгляда с тропинки, чтобы ее впоследствии не потерять. Генджи на той стороне провода молчал, Хидео слышал лишь тихое дыхание друга, с головой выдававшее его нетерпение.

Хидео пригнулся так низко, как только позволяли ноги в полуприседе и спина. Продвигался он осторожно, боясь лишним шумом возбудить излишне подозрительного хозяина. Когда Хидео обошел дом сбоку и продвинулся в глубину дворика, в окне второго этажа он увидел фигуру, здорово его напугавшую. Он замер, отчаянно стараясь слиться с травой, однако человек, чей черный силуэт отчетливо проступал в стекле, как будто давно приметил его и смотрел так пристально, что Хидео затрясся от страха.

– Это ты что ли там на меня смотришь? – едва слыша себя, очень тихо прошептал Хидео.

– Да.

– Идиот! Напугал до ужаса!

– Хорошо, что ты добрался без приключений, – похвалил Генджи, и тут в его голосе впервые проскочила нервозность. – В гараже есть лестница. Принеси ее и подставь к окну.

– Как я войду в гараж?

– Там дверь открыта. Иди быстрее и не шуми!

До этого момента Хидео даже не знал, что у них есть свой гараж. Видимо, отец Генджи так любил свою машину, что не рисковал оставлять ее припаркованной у дома.

Осторожно пробираясь к небольшому сооружению, Хидео заметил, что помимо широкого въезда, расположенного у дороги, сбоку находилась еще одна небольшая дверь, сквозь которую можно было протащить лестницу.

– Знаешь, – шепотом отозвался Хидео, – в таких случаях ты должен иметь веревочную лестницу про запас!

– А у меня она есть, но отец отобрал. Надо будет купить вторую.

– Остаешься верным себе!

Войдя в гараж, Хидео немного постоял, привыкая к темноте помещения. Здесь было пыльно и душно, внутрь проникало немного света с улицы, и этого света явно не хватало на то, чтобы найти лестницу. Фонарик Хидео включать не рискнул, вместо этого он стал обходить помещение по кругу, держась поближе к стенам, и подсвечивая путь дисплеем телефона. Наконец, у дальней стены он заметил внушительную деревянную лестницу.

– Хорош твой отец, вместо приличных стремянок держит полусгнившую развалюху, – прокомментировал Хидео с раздражением.

– Она еще нас всех переживет.

Встал вопрос, как тащить эту лестницу к Генджи, если в одной руке Хидео держит телефон? Для того чтобы вытащить подобную лестницу, потребуется две руки. Решение было принято молниеносно: Хидео, по-прежнему поддерживая связь с Генджи, сунул телефон в карман, надеясь, что Генджи не захочется что-нибудь ему сказать во время того, как он будет тащить лестницу. Взяв ее в обе руки, Хидео осторожно, взвешивая каждый свой шаг, поплелся к выходу из гаража. Дверь для лестницы оказалась в самый раз, и Хидео сначала вышел сам, а после потянул за собой лестницу, молясь всем богам, чтобы не шуметь.

Наконец, дотащив эту громадину до стены, Хидео как можно тише постарался приладить ее к окну. Завороженно он наблюдал за тем, как привычными и быстрыми движениями Генджи открывает окно и перелезает через карниз. Спустился он бесшумно, как кошка, годами натренировавшая навык быстрого перемещения. Хидео поразился такой прыти.

– Мне не впервой сбегать, – коротко пояснил Генджи, заметив восхищенное недоумение во взгляде друга. – Кстати, я взял два ножа. Будь осторожен, он острый.

С этими словами Генджи дал оружие Хидео, а когда тот поинтересовался, зачем оно, Генджи не ответил.

Гуськом они прошли тем же путем, которым Хидео пришел сюда, обратно. Как только они отошли на безопасное расстояние от дома, Хидео спросил вполголоса:

– Почему ты не мог выйти через окно первого этажа?

– Отец патрулировал весь первый этаж, и, едва я спускался, он следовал за мной по пятам и не спускал с меня глаз. Через первый этаж я уже давно не сбегаю.

– Ну, веревочные лестницы теперь тебе тоже не доступны, – усмехнулся Хидео.

– А зачем нужны веревочные лестницы, когда есть безотказные друзья? – Генджи попытался пошутить, но его тон по-прежнему выдавал сильную тревогу.

Мимо проплывали чужие дома, наполненные желтоватым теплым светом уюта. Хидео это напомнило о собственном доме – он ведь совсем забыл, что мама ждет его возвращения! Хидео быстро набрал мамин номер, чтобы предупредить ее, что еще немного задержится с Генджи. При этом друг так сурово посмотрел на него, что ему пришлось добавить, чтобы мама никому не рассказывала о том, что они вместе.

– Что все-таки случилось? – спросил Хидео, сбрасывая звонок. – Ты сам не свой.

Хотя это утверждение было не совсем верно (потому, что Генджи всегда был похож на чопорную мумию), однако Хидео казалось, что Генджи скрывает от него что-то крайне важное, но что конкретно?

– Я не смогу помочь тебе, если не буду знать всего, – буркнул Хидео, пытаясь расшевелить друга.

– Ты же не хочешь участвовать в расследовании, – нервно ответил Генджи.

– Планы поменялись, – отмахнулся Хидео.

Во взгляде Генджи на долю секунды мелькнула благодарность, однако в следующее мгновение он вновь нацепил на себя маску холодного равнодушия.

– Спасибо, что помог, но я не хочу и дальше продолжать втягивать тебя в это дело, – сказал Генджи. – С моей стороны было глупо заставлять тебя помогать мне. В данном случае мне просто больше не к кому было обратиться.

– Так, перестань на себя напраслину наводить! – перебил его Хидео. – Я все равно пойду с тобой, потому что… я уверен, что один ты не справишься. Я должен быть с тобой. Расскажи, куда мы идем и зачем.

– Я точно не уверен, – сказал Генджи, при этом вид у него стал такой, словно он сейчас на кого-нибудь кинется. – Но мне кажется, что убийца сейчас в школе.

– И что ему делать в школе?

– Он там работает.

– Да быть такого не может! – воскликнул Хидео.

Тогда Генджи методично, без утайки, рассказал все, что они с Лили успели выяснить за последнюю неделю. Чем дальше Хидео слушал, тем больше удивлялся тому, как много, оказывается, Генджи успел сделать за это время. Он буквально приблизился к разгадке, в то время пока сам Хидео занимался непонятно чем!

Пару раз Генджи делал паузу, чтобы отдышаться. Было видно, что такой подробный рассказ отнимает у него много сил и выносливости, и потому Хидео не торопил его, хотя ему страшно хотелось узнать, чем же все-таки кончилось его расследование и почему он считает, что убийца сейчас в школе.

– И вот, – продолжал Генджи торопливо, – Сузу-сэнсэй прислал мне на почту список всех кураторов этого клуба, там одним из последних числится Токутаро-сэнсэй.

– Да ладно?! – вновь воскликнул Хидео. – Тебе не кажется, что мы должны полицию вызвать?

– Мы только что сбежали от одного такого полицейского, ты думаешь, я бы не вызвал полицию, если бы захотел?

– Тогда зачем мы сами туда премся?

Хидео совсем не нравилась эта идея, хотя он упрямо заставлял себя идти, чтобы не бросать друга. К тому же в глубине души он знал, что где-то неподалеку за ними следит Мичи. Он надеялся на это.

– Потому что мы и так много времени потратили на то, чтобы вытащить меня из дома. Не думаю, что мой отец стал бы что-то предпринимать раньше утра. Он бы сказал, что мое предположение ничем не подкреплено. К тому же, Хидео, тебе самому не кажется, что происходящие странности касаются нас с тобой лично?

Хидео невольно прикоснулся к чаше, спрятанной в кармане. Да, если так подумать, полицию вызвать было бы проще всего, но что, если именно они должны это сделать?

– Но с чего ты взял, что убийца в школе? – продолжал допытываться Хидео. – Что ему там делать?

– У него может быть Лили.

От звука ее имени Хидео на мгновение опешил. Вот чего он не ожидал, так это такого разворота событий! Пытаясь осознать то, что сказал друг, он застыл на месте, потом, опомнившись, продолжил идти вперед, затем схватил Генджи за плечо и со всей силы потянул его на себя:

– Что-о, что-о ты сказал?!

– Мы должны были встретиться с ней после уроков. Я забыл об этом, совсем забыл! И вспомнил лишь дома, когда включил телефон. Надеялся, что она благополучно добралась до дома, но она мне не отвечала на звонки. Я хотел спросить ее родителей, дома ли она, но мой отец… короче, я надеялся, что с ней все в порядке, а потом от Сузу-сэнсэя пришло письмо. И я все понял.

Вдобавок Генджи рассказал об одержимости Лили и о том, что члены клуба как раз ищут кицунэ-цуки, чтобы изгнать дух лисы и запечатать его. Когда он рассказывал про ритуал отрезания пальца, Хидео попросил его прекратить.

Они подошли к школе и перелезли через забор, опасливо озираясь по сторонам. В школу всегда можно было войти, главное – знать как именно.

Генджи тут же направился к черному ходу, по дороге деловито объясняя Хидео, что оттуда им будет проще всего попасть в клуб оммедо, так как дверь клуба находится чуть ли не напротив. Замок Генджи вскрыл отмычкой, причем с такой легкостью, что Хидео вновь удивился, но спрашивать не стал: ясное дело, у Генджи было столько времени для того, чтобы потренироваться.

Они вошли в школу, мрачную, неприветливую, с клубящимися тенями в углах коридора, с черными прорехами дверей, запертых и ужасающих. Осторожно они подошли к кабинету, Генджи достал нож, Хидео последовал его примеру, так до конца и не понимая к чему готовиться.

Он сразу понял, какая дверь им нужна – возле нее всеми оттенками сизого переливался дым, поднимаясь от щели под дверью к самому потолку. Хидео, пораженный до предела, застыл, а Генджи упрямо продолжил идти, не обращая внимания ни на отставшего Хидео, ни на присутствие дыма.

Оправившись от первого шока, Хидео метнулся за другом и придержал того за плечо.

– Т-ты видишь это? – шепотом спросил Хидео, склонясь к уху Генджи.

– Что?

– Дым…

Генджи пошарил взглядом по коридору, но ничего не увидел. Он покачал головой, смотря на Хидео как на полоумного.

– Дым? – одними губами переспросил он. – Что-то горит?

Дрожащей рукой, в которой стиснул нож, Хидео показал в сторону двери.

– Там ничего нет, – тихо пробормотал Генджи.

– Я тебе клянусь: там дым! – Хидео начал выходить из себя.

Знаком Генджи приказал быть тише.

Неожиданно до Хидео дошло: все дело в чаше, благодаря которой он видит больше, чем Генджи. Если этот дым – завеса, предназначенная для того чтобы скрыть комнату от посторонних глаз, значит, Хидео нужно открыть ее.

Они медленно приблизились к двери, и Генджи стал внимательно прислушиваться к окружающим звукам. Хидео взглянул в дальний конец коридора и вздрогнул: прямо на его глазах некто в капюш оне завернул за угол, мелькнув в поле зрения всего на пару мгновений.

Хидео, бледный от страха, нервно дернул Генджи за свитер, и тот послушно отлип от двери, взглянув на Хидео с неприкрытым беспокойством.

– Кто-то только что ушел, – тихо сказал Хидео, указав в конец коридора.

– Тогда это наш шанс, – так же тихо ответил Генджи, берясь за ручку двери.

– Ты хочешь войти туда?!

– Там только Лили. Я больше никого не слышу.

«Он отчаянный безумец!» – мелькнула мысль, которая тут же исчезла, едва Хидео увидел, что дверь, окутанная дымом, не поддается рукам друга.

– Заперта! – удивился он.

Хидео оттолкнул Генджи и прикоснулся к ручке, мучительно думая о чаше и ее силе. Если она и вправду способна спасти мир, он должен выжать из этого атрибута в данный момент все, что только можно. Ради себя, ради друзей, ради невинных, загубленных душ. И ради Мичи.

Ему было так страшно, что он даже не мог до конца осознать всю степень своего состояния. Горло сдавило от нестерпимого ужаса, когда дверь с трудом поддалась, открывая проход в комнату, которая прежде казалась запертой. Чувствуя себя обессиленным, Хидео сделал шаг, выставив нож таким образом, чтобы в случае чего ударить без промедления. Он видел уходящего по коридору человека, но так и не был уверен, что этот человек – убийца.

Генджи вошел следом.

Первое, что они увидели – прикрепленную к стулу Лили, которая сидела у закрытого шторами окна со связанным ртом. В комнате горели свечи, по одной на каждом из столов, образующих вместе круг. Генджи бросился к Лили, чтобы освободить ее, Хидео ринулся следом, хотя и не был уверен, что это хорошая идея – вот так врываться к маньяку в логово.

Освобожденная Лили задергалась, шумя так громко, что у Хидео заложило уши. Он оступился, и в следующую секунду увидел, как Генджи ударили чем-то увесистым по голове и как он рухнул на пол, мгновенно теряя сознание. Хидео хотел броситься вон, но быстро не получилось: за два быстрых прыжка убийца мгновенно сократил расстояние между ними и наотмашь ударил Хидео по виску, лишая его почвы под ногами. Заваливаясь вбок, Хидео еще успел подумать, что все это – нелепый сон, но, когда на его молодое тело обрушилась лавина нестерпимой боли, он лишился возможности думать о чем бы то ни было.

Генджи: свято лисье слово

Звонкая боль яркими искрами рассыпалась по вискам и затылку – было так тяжело, что Генджи мутило. Приоткрыв глаза, он увидел всполохи рыжего света на своих коленях – пронеслась замедленная мысль о том, что он толком не успел разглядеть огонь, когда врывался внутрь.

Было крайне глупо вот так бросаться в омут с головой, не разведав обстановку. Генджи понимал, что сильно опозорился своим поступком, но решил не слишком винить себя за это. Когда он подошел к двери кабинета, ему показалось, что Лили осталась одна. Она всхлипывала и мычала, в комнате слышалось лишь ее прерывистое дыхание. В остальном было так тихо, словно никакого убийцы не существовало и в помине. Генджи предполагал, что убийца мог находиться рядом, но тогда он бы услышал его шаги или голос. Также Генджи надеялся, что у преступника нет с собой огнестрельного оружия – вряд ли Токутаро смог бы пронести в школу пистолет, но, даже если бы ему это удалось, он бы не стал так долго удерживать жертву в живых.

Все пять жертв были убиты холодным оружием и задушены, раньше убийца не использовал пистолет. Так с чего бы ему использовать его в этот раз?

Вот чего Генджи не просчитал – так это биты. Он не был уверен, что сможет обезопасить себя и друга кухонным ножом, но надеялся хотя бы разрезать путы Лили с его помощью. А вот бита, прилетевшая сзади, в его планы совсем не входила.

Как же сильно болела голова! Генджи запоздало почувствовал на скуле влажную каплю. Наверное, в месте удара лопнула кожа. Боли в голове было так много, что все ощущения смешались в одну кашу, и стало трудно понять, где именно случились повреждения.

Хидео еще не очнулся – он сидел, связанный по рукам и ногам на стуле рядом, голову свесил к самой груди, вот-вот может переломиться хребет. Не стоило ему приходить сюда. Генджи ведь чувствовал, что добром это не кончится, особенно если рядом с ним будет кто-то, кого он не сможет защитить. Однако довериться отцу он тоже не захотел. Только не сейчас, когда каждая секунда была на счету.

Как же так вышло, что Хидео отпер дверь, а он не смог? Что-то про дым говорил… если бы не больная голова, он бы точно пришел к какому-нибудь умозаключению, а пока мог лишь бесцельно блуждать взглядом по столу, что заставлен свечами для какого-то мерзкого ритуала, да смотреть на обессилевшую от плача Лили. Она еще всхлипывала, но слезы больше не текли по опухшему лицу, потому что она выплакала абсолютно все, пока ждала их.

Генджи тоже крепко связали – он не смог бы вырваться, даже если бы у него была огромная для этого сила. Он слабо пошевелил запястьями, прикидывая, сможет ли дотянуться до предплечья и вытащить из рукава крошечное лезвие, которое спрятал там на всякий случай. Чтобы лезвие не выскользнуло из рукава, Генджи привязал его к руке – если достаточно аккуратно потянуть лезвие на себя, оно плавно выйдет, не причинив вред ни веревке, ни коже.

– Вижу, ты уже очнулся, – проговорил Токутаро, заставляя Генджи вздрогнуть от неожиданности.

Он переводил взгляд с предмета на предмет, но так и не увидел убийцу. Он слышал голос в той части комнаты, где сидела Лили, но человека там не было.

Лишь когда Токутаро приблизился к свечам, Генджи увидел его обезображенное, перекошенное злобой лицо, которое не мог представить себе даже в самых страшных кошмарах. Токутаро смотрел на него пристальным взглядом, от которого все внутри холодело.

– Ты нарушаешь порядок вещей, – проговорил Токутаро, зажигая шипящую спичку и поднося ее к потухшим свечкам. – Ты должен был прийти с ней, разве нет? Я просил тебя! Прийти! С ней!

Его резкий крик заставил Лили заскулить и вжать в плечи голову. Токутаро, бросив на нее презрительный взгляд, расхохотался.

– Но это даже хорошо, что ты смог заглянуть ко мне сейчас, – продолжал он, любовно зажигая свечи. – Видел завесу? Если бы не она, сюда смогла бы проникнуть каждая собака. Поэтому-то, крошки, звать на помощь бесполезно.

Генджи напрягся, стараясь ловить каждое его слово, однако взгляд его целиком и полностью принадлежал Лили, на которую он смотрел, не отрываясь ни на мгновение. Ему хотелось, чтобы она посмотрела в ответ, но Лили была настолько испугана, что практически не сводила затравленного взгляда с Токутаро, кружащего возле нее. Он точно готовил ее к какому-то ритуалу, но Генджи никак не мог понять, к какому именно. И почему для Лили он устроил это представление, тогда как другие просто умирали, не успев испытать предсмертный страх.

– Уж не знаю, зачем ты привел этого парня, – проговорил Токутаро, бросая тяжелый взгляд на Хидео. – Но раз он свидетель, его надо убрать.

Несколько секунд учитель буравил Хидео тяжелым взглядом, а потом вдруг сказал, удивляясь самому себе:

– Так это я ему передал послание, которое предназначалось тебе?

– «Убей эту лису»? – спросил Генджи, корчась от внезапно пронзившей виски боли. – Что это за шифр?

В ответ на это Токутаро лишь усмехнулся, чем тут же вывел Генджи из себя.

– Зачем тебе мы? – выпалил он, дернувшись на стуле. – Ты ведь дал нам этот проект, чтобы подобраться ближе, верно?

– Нет, не верно, – сказал Токутаро. – Просто я стал случайным свидетелем любопытного разговора, из которого следовало, что вот она, – резко наклонившись, Токутаро с силой схватил Лили за подбородок и заставил ее поднять голову, – та самая кицунэ-цуки, которую я так долго искал.

– А я тебе зачем?! – рявкнул Генджи, подаваясь вперед так, что стул накренился.

– Ты воин, Генджи, – холодно ответил Токутаро, непроницаемым взглядом глядя на него. – А для воина нет ничего почетнее, чем изгнать духа из одержимого.

Неужели он хочет, чтобы… чтобы Генджи сам убил Лили?! И что значит «та самая кицунэ-цуки»?

– Бред! – крикнул Генджи. – Я не тот, кто тебе нужен. Я не воин.

– Ну, ну, не отнекивайся, – протянул Токутаро, доставая из-под стола нож. – Ты же смог войти сюда, верно? Обычные люди не могут этого сделать.

Генджи бросил мимолетный взгляд на Хидео, который застонал, постепенно приходя в себя. Токутаро наблюдал за его пробуждением со смешанными чувствами.

– Может, вырубить его еще раз? – спросил он как бы сам себя. – Он помешает нашему диалогу. А еще лучше – убить.

Токутаро подошел к Хидео и, схватив его за волосы, поднял голову, пристально вглядываясь в лицо. У Генджи упало сердце. Нужно было срочно что-то сделать.

– Успеешь еще! – вне себя закричал он, вновь обращая внимание убийцы на себя. – Зачем тогда нужны были прошлые жертвы? Для чего ты отрезал им пальцы?

Прежде чем ответить, Токутаро размахнулся и врезал Хидео по лицу, отчего тот вновь бессильно уронил подбородок на грудь. Токутаро вернулся обратно к Лили.

– Это часть ритуала, – улыбнулся он, доставая из ящика стола окровавленную тряпку.

Токутаро поднес ее ближе к свечам, чтобы показать Генджи содержимое. Когда он откинул край ткани, под ней, точно черви, закопошились пальцы. Генджи замутило, и он едва сдержался, чтобы его не вырвало. Пальцы заплясали у него перед глазами, и комната начала двигаться и кружиться, словно бы Генджи захмелел или попал на карусель, где бешено вертелось абсолютно все. С минуту он не мог побороть это состояние, трясясь и сильно моргая, пока вкрадчиво-опасный голос Токутаро не проник в его затуманенное сознание:

– Шок – это нормальная реакция для человека, впервые увидевшего отрезанные пальцы.

Генджи задергался, пытаясь расслабить веревки, которыми был связан, но ничего у него не вышло, только стул едва не завалился набок, изрядно позабавив Токутаро.

– В этих пальцах – души, необходимые для освобождения кицунэ, – объявил Токутаро. – Ровно семь, несмотря на то, что с предпоследней жертвой я расправиться не сумел.

– Какого… какого черта?! – воскликнул Генджи, борясь с подступающей тошнотой. – Кого ты убил вместо нее?

Токутаро, очень довольный заданным вопросом, прошел мимо Лили, отчего она вновь попыталась сжаться, чтобы уменьшиться. Токутаро остановился возле смежной комнаты, в проходе которой висела шторка. Резким движением он отдернул ее, указывая на темный силуэт, лежащий на полу в позе эмбриона. Генджи из последних сил напрягал зрение, чтобы понять, кто там лежит. Заметив его попытки, Токутаро вздохнул и зажег спичку, которую достал из кармана. Едва желто-оранжевый свет упал на волосы и лицо убитого, как Генджи прошиб холодный пот – на полу лежал Араи Сабуро.

– Разве… разве он был не с вами?! – запинаясь, пробормотал удивленный Генджи.

– Фанатиков никто не любит, даже преданные своему делу оммедзи, – гордо сказал Токутаро, закрывая штору. – К тому же, мне нужен был палец. Если бы я знал, что ты приведешь с собой друга, оставил бы этого идиота в живых.

– И как будет проходить ритуал? – язык у Генджи еле ворочался.

– Я зажег свечи. Сейчас расположу каждый палец строго на своем месте и позволю воину убить правителя кицунэ-цуки. Потом убью тебя.

– И ради чего ты это делаешь?! Столько сложностей для того, чтобы избавиться от духа лисы? Ты же понимаешь, что это совсем нелогично?! Столько сил ты потратил на поиск и убийства людей, а все ради призрачной теории, в которую ты и сам, наверное, уже перестал верить! И ты говоришь, что Араи – фанатик?!

Чем больше Генджи говорил, тем более свирепым становилось лицо Токутаро. Выдохшись, Генджи умолк, и тогда Токутаро в несколько шагов достиг его стула, нависнув над Генджи подобно цунами. Одним резким движением убийца ударил Генджи по лицу – так сильно, что он вместе со стулом опрокинулся набок, кряхтя и стоная от звенящей боли в ушах и челюсти.

– Я оммедзи, а не фанатик, – прошипел Токутаро, стоя над Генджи. – И делаю я это для того, чтобы освободить Инари!

И тут до Генджи дошло. Семь душ, которые должны пойти в услужение Инари, запечатаны в отрезанных пальцах. Чтобы свершить ритуал, нужна кицунэ, которая отнесет эти души богине! Но зачем ему сам Генджи? Почему правителя должен убить воин, а не виновный, как следует из легенды?

– Этот ритуал полон жертв, – прохрипел Токутаро, медленно возвращаясь к столу. – И чтобы все получилось, мне нужно, чтобы ты выполнял мои команды! Приготовься к тому, чтобы всадить меч в сердце кицунэ-цуки. А я избавлюсь от свидетеля.

Он взял со стола нож, который отобрал у Хидео после того, как его вырубил, и стал подходить, держа оружие наготове. При падении Генджи едва не выронил из рук лезвие и только чудом удержал его, до боли сжав в ладони. Все это время он старался понемногу разрезать путы, слабо представляя, что будет делать, когда освободит руки. У него ведь были связаны ноги, и до них он никак не мог дотянуться, не привлекая внимания. Генджи надеялся, что Хидео очнется и поможет, но ему даже не дали шанса прийти в себя – когда Токутаро подходил к Хидео, лицо друга по-прежнему безжизненно свисало на грудь.

Вдруг он уже умер?..

Внезапно раздался такой оглушительный звон, что Токутаро инстинктивно пригнулся, спасаясь от летящих осколков. От неожиданности Лили тут же взвизгнула – ее крик было слышно, несмотря на завязанный рот. От громких звуков начал просыпаться Хидео… Увидев упавшего к его ногам Токутаро, он удивленно охнул и, постепенно приходя в себя, начал охать еще больше, ведь вместе с шоком от происходящего проснулась и сильная боль в его теле.

Токутаро вскочил на ноги и обернулся к источнику шума.

Кто-то выбил одно из окон, но кто именно это сделал, не было видно. Токутаро не рискнул подходить к дыре – он настолько не ожидал того, что случилось, что испугался.

– Кто это сделал? – рявкнул он, вертя головой. – Что за чертовщина?!

И тут тьма открыла красные глаза, горящие безудержным огнем. Белая рука с длинными когтистыми пальцами выскользнула из мрака и обхватила шею Токутаро, придвинув его к ближайшей стене. Существо, внезапно появившееся из тьмы, смутно кого-то напоминало.

В эту секунду последняя веревка была перерезана, и Генджи с облегчением высвободил руку, перекатываясь на колени, чтобы освободить вторую. При падении он ушибся плечом и не сразу мог продолжить резать путы, но теперь, когда руки свободны, он может попробовать развязать ноги.

Расслабляя тугой узел, Генджи услышал, как Хидео пораженно выдохнул имя, от которого у Генджи затряслись все поджилки.

– Мичи.

Так он сказал.

Генджи замер, подняв голову, и обомлел от увиденного. Существом, вышедшим из тени, была кицунэ – в ней можно было узнать Хамаду. Ее тело немного деформировалось; лицо сузилось и немного вытянулось вперед, глаза зажглись красным пламенем, на голове появились лисьи уши, а на пальцах – длинные белые когти. Она была устрашающе великолепна в синем кимоно, из-под которого выглядывал длинный белый хвост.

Никогда раньше он не видел ничего подобного – время точно застыло, оставляя Мичи именно такой специально для того, чтобы все могли увидеть ее.

Взгляд узких лисьих глаз был суров, горел ярким огнем, оставляя после себя крошечные искры. Одной рукой без малейших усилий Мичи впечатала Токутаро в стену, а следом прошипела не своим голосом:

– Как долго я тебя искала!

Поняв, кто перед ним, Токутаро обмяк и запричитал:

– Хэнкан! О, великая хэнкан, пощади! Я делал все по вашему велению, неужели вы накажете меня за это?

Рука кицунэ сжалась на его шее, отчего тот закряхтел и стал трепыхаться, точно выброшенная на берег рыба.

– Моего веления тут не было, – прошипела кицунэ, выжигая в Токутаро дыры одним только взглядом.

Генджи развязал ноги. Тихо окликнув Хидео, он сунул лезвие ему в руки, а сам в полуприсяде побрел освобождать Лили.

План сложился в голове сам собой: пока Мичи-кицунэ будет разделываться с этим ублюдком, они смогут сбежать через окно.

– Но… – просипел Токутаро, – лиса поклялась мне, что так я освобожу Инари, а ее слово…

– Лисье слово свято, но та, кто тебе это сказал, не имеет права называться лисой, – жестко произнесла кицунэ, одним точным движением вспарывая ему брюшную полость.

Токутаро хрипло вскрикнул от боли, еще успевая наблюдать за тем, как из его тела выходит огромное количество густой теплой крови, а затем глаза его закатились, и он упал замертво. Могущественная кицунэ схватила его за волосы и подняла его тело над полом, а затем в одну секунду перерезала смертоносными когтями шею. За это время Генджи успел развязать Лили руки и снять повязку со рта, с помощью кинжала он перерезал ее путы на лодыжках. Обессиленная Лили упала со стула, едва успев выкинуть вперед руки. Генджи порывисто обнял ее и знаком приказал не шевелиться. Он выглянул из-под стола и отыскал взглядом Хидео, который к тому моменту справился с веревкой на руках и теперь склонился к ногам, освобождая веревки и там.

В эту самую минуту шторка смежной комнаты задвигалась, впуская внутрь комнаты кого-то еще. Генджи не сразу понял, что от пережитого напряжения со всей силы сжимает кулаки и, опасаясь повторного нападения, готовится броситься на вошедшего. Но в комнату зашла девушка с длинными светлыми волосами. Ее безмятежный вид, похоже, не предвещал никакой опасности.

– Разве я не имею права войти? – сладким голосом проговорила она, обращаясь к Генджи. – А я ведь гораздо старше тебя, выскочка!

Ее кроваво-алые глаза скользнули по Генджи безразличным взглядом и замерли на Хидео, который только что закончил освобождать свои ноги от пут. Он пытался встать вертикально, но каждое, даже самое простое движение причиняло адскую боль во всем теле.

Мичи дернула рукой, стряхивая с когтей кровь убийцы. Ее взгляд остался совершенно спокоен, когда она посмотрела на вошедшую.

– Ногицунэ, – с презрением выдохнула она. – Так это ты стояла за всем этим?

– Хэнкан, – улыбаясь, протянула девушка. – Мы ведь даже познакомиться не успели.

– Зачем ты сделала это?! – крикнула Мичи, вскидывая руку, которая тут же занялась синим огнем. – Зачем столько жертв?! Инари ведь хотела совсем не этого…

Лили приподнялась над поверхностью стола и взглянула на вошедшую, а потом болезненно охнула, вновь оседая на пол. Встревоженным взглядом Генджи спросил у нее, что случилось. Лили очень тихо прошептала:

– Это Кодомо Лора.

Он удивленно приложил ко рту ладонь. По легенде, мебу и ногицунэ, будучи некогда одним целым, распались, и каждая из них пошла своей дорогой. Одна выбрала путь, предначертанный Инари, а вторая извратила его, ступив на скользкую дорожку лжи, принуждения других и пустых обещаний.

Главная задача хэнкан – не найти убийцу, а уничтожить ногицунэ. Всеми возможными способами.

Вместо ответа Мичи Лора лишь усмехнулась и сделала резкий выпад в сторону Хидео, который хотел уйти в безопасное место. Он инстинктивно пригнулся, и острые когти ногицунэ лишь немного царапнули кожу головы. Мичи тут же загородила его тело собой и метнула в Лору огонь.

– Глупую хэнкан так ничему и не научили, – рассмеялась ногицунэ, гася огонь прикосновением ладони. – Пламя лисы безвредно для нас с тобой. Мы ведь и есть пламя.

– Но ведь как-то же я должна тебя уничтожить! – крикнула Мичи, делая внезапный выпад слева, который ногицунэ с легкостью отразила.

– Ты юна и неопытна, тебе даже не сразу удалось меня найти, и, если бы не помощь полукровки, ты так бы и бродила в тумане многочисленных перезапусков!

В бешенстве Мичи нанесла удар по лицу Лоры, и та, не успев отпрянуть, зашипела от острой боли.

– Признайся, эти осколки тебе стали уже как родные? – подначивала Лора, кружась вокруг хэнкан, но не давая той себя ударить. – Как долго ты торчишь здесь?

Мичи распалялась все сильнее и наносила Лоре удар за ударом, приходя в сильное отчаяние от того, насколько между ними были неравны силы. Она била и била, но часто промазывала. Мичи не сдавалась, постепенно входя во вкус и перенося все разочарование и злость в удивительные по силе и точности удары.

В какой-то момент Мичи удалось схватить Лору за шею, и, пока та вырывалась, они вместе кубарем полетели в окно, пробивая его с оглушительным звоном. Драться они продолжили на улице, совершенно не заметив смены обстановки.

Своими неконтролируемыми атаками противники сбили свечи, и некоторые из свечей потухли, а некоторые – подожгли парты. Генджи метнулся к разгоравшемуся пожару и попытался затоптать огонь ногой, но тот не поддавался никаким законам физики, и чем сильнее Генджи старался, тем больше росло пламя.

«Проклятая комната», – подумал он про себя с едкой досадой и оставил огонь в покое, а затем спросил, тяжело дыша:

– Все живы?

Хидео подал голос – он был совсем плох. Лили не могла встать, поэтому Генджи взял ее на руки.

– Мы выйдем через окно или через дверь? – слабым голосом спросил Хидео, поднимаясь на ноги по стенке. – Через окно я не смогу.

– А через дверь долго, – ответил Генджи.

– Ты хочешь лезть в их драку?

– Не хочу, но нам нужно выбраться на воздух. Здесь сейчас все к чертям сгорит!

– Комната за завесой, – отозвался Хидео, медленно бредя в их сторону. – Дальше нее ничего не сгорит.

– Это хорошая новость, однако нам все равно надо идти!

Прежде чем выйти через окно, Генджи ногой выбил из рамы острые осколки, создавая тем самым более-менее свободный и безопасный проход. Первым полез Хидео, следом они с Лили.

Клуб оммедо вспыхнул, обдав жаром их взмокшие спины.

Хидео: рука и чаша

Хидео не мог отвести взгляда от битвы, разыгравшейся возле сада. Лисьи тени скользили по темно-синему покрову травы то тут, то там; гибкие тела взмывали в воздух, окровавленными когтями раздирая плоть на части.

Мичи кричала, когда Лора наносила ей один серьезный удар за другим – она кричала и била в ответ, перенося в удары всю свою злобу и обиду. Хидео видел, как в ночной прохладе мелькали ее белые лисьи ушки, обагренные каплями чужой крови. Мичи на секунду овладела ситуацией, и этого хватило, чтобы в несколько мощных ударов дезориентировать Лору, а затем пригвоздить ее к земле, вдавливая в шею побелевшие от напряжения пальцы. Лора прохрипела что-то нечленораздельное, обхватила когтистой рукой запястье Мичи и резко отвела ее руку в сторону, буквально сорвав хватку со своей шеи. Драка возобновилась с новой силой, теперь Хидео не мог разглядеть, кто кому наносит беспощадные удары, а крики лис смешивались у него в раздражающий единообразный гул.

Генджи с Лили притаились в кустах пионов, отчасти из-за того, что сюда слабее долетали крики ногицунэ и хэнкан, а также потому, что пионы надежно скрывали их от лисьих глаз. Лили была так напугана и шокирована, что реагировала на все с опозданием, а Генджи теперь было абсолютно все равно, кто там с кем дерется и за что: его взгляд был целиком и полностью прикован к огню, что змеями клубился в школьных окнах. Мысленно Генджи прикидывал, как далеко распространится пламя и охватит ли оно всю школу, или же застынет в пределах этой странной, заколдованной комнаты.

Хидео чувствовал, как Мичи от схватки слабеет. У него онемели кончики пальцев на руках и ногах, конечности трясло мелкой дрожью, как бывает, когда упал сахар в крови. Страшное зрелище, виденное им в клубе, словно отпечаталось внутри – каждый раз, когда Хидео моргал и закрывал глаза, он видел окровавленный труп школьного учителя. Это ведь сделала Мичи. Она собственной рукой вспорола ему живот, а потом перерезала горло, насмешливо имитируя его жертвоприношения.

По кровожадности она ведь ничем не отличается от человека, которого только что убила. И все же… от нее не исходило той опасности, какая исходит от той же Лоры, которую Мичи зовет ногицунэ.

Она не справится. Нет, совершенно точно не справится – после каждого удара Лоры Мичи становится все сложнее парировать, сложнее попадать по цели, теперь она только и делает, что уклоняется и падает, едва ее настигает удар.

Хидео неуклюже встал на ватные ноги. Он чувствовал себя плюшевой игрушкой – каждый шаг приходилось делать осторожно, напрягая все мышцы ног, чтобы не упасть. Если бы у Хидео была хоть какая-нибудь опора, ему было бы легче переставлять ноги, однако ее отсутствие совершенно не влияло на его намерение помочь. Он сделал еще один шаг и тем самым привлек к себе внимание Мичи.

Почувствовав его так близко, Мичи машинально повернула в его сторону голову, встретилась с ним удивленным взглядом ярко-красных глаз – и вновь получила удар в ребра. Боль отдалась и в теле Хидео, и он скривился, сжимаясь всем телом. Теперь на него обратила внимание и ногицунэ.

– Вот почему ты такая отчаянная, – констатировала Лора, переводя взгляд обратно на Мичи, едва стоящую на ногах. – Тебе мешает он!

В следующую секунду ногицунэ подлетела к Хидео, обдав его дурманящим мускусным ароматом. Хидео пошатнулся, когда ногицунэ схватила его за шею и начала сдавливать ее, с наслаждением вбирая в себя звуки стонов и хрипов, которые издавал Хидео, мучась от недостатка воздуха. Она стала играть с ним, как кошка с мышкой: отпускала покрасневшее горло и била в грудь, заставляя его терять равновесие, смотрела, как Хидео падает, и при этом не давая Мичи даже приблизиться, чтобы нанести удар.

Ударив Мичи в очередной раз, она услышала, как мучительно выдохнул Хидео. Хищным взглядом она впилась в его лицо, пытаясь разгадать природу такой реакции. Глаза у нее светились красным, но в глубине они были настолько пусты, что Хидео даже показалось, что на него смотрит не осознанное существо, а бездушная кукла.

Вдруг во взгляде мелькнуло понимание – оно озарило лицо ногицунэ яркой вспышкой, и Лора прошептала, оборачиваясь к обессилевшей Мичи:

– Ты связала себя с полукровкой! Теперь понятно, почему он хрипит от боли, когда я бью тебя.

Мичи с трудом встала, едва не упав снова: ноги ее уже плохо слушались. Исступленная драка с ногицунэ вымотала ее, лишив возможности в достаточной мере накопить силы для ответного удара. Да, это был неравный бой, и теперь, чтобы его выиграть, нужно было прибегнуть к хитростям.

– Твоя проницательность похвальна, – продолжала глумиться Лора, сбивая Мичи с ног. – И все же связь с полукровкой ничем тебе не поможет. Он сосуд, которым ты не умеешь пользоваться.

Она подошла к лежащему на спине Хидео, и он почувствовал, как нутро у него сжалось от страха, когда Лора склонилась над ним, оценивающе разглядывая его прямо в упор.

– Я бы им воспользовалась куда более умело, нежели ты, – сказала Лора и носком пригвоздила Хидео к земле.

Грудь сдавило от силы, с которой ногицунэ вдавливала его тело в холодную траву, и если бы Лора надавила чуть сильнее, Хидео бы просто задохнулся.

– Не трогай его, – донесся совсем другой голос со стороны сада.

Лора резко обернулась, встретившись взглядом с незнакомкой.

– Что ты сказала? – медленно проговорила она, и дикие глаза ее неподвижно застыли на новой фигуре, появившейся из тьмы.

– Я говорю, – властно сказала женщина, – не трогай моего сына.

Услышав это, обессиленный Хидео попытался приподнять голову, насколько позволяла наступившая ему на грудь нога. Тут же носок плавно приподнялся над его телом, опустился рядом на землю, – и Лора оскалилась, выставив вперед длинные острые когти.

– Надо же, – сказала она с издевкой, – мамуля пришла защитить своего отпрыска. Для меня большая честь вступить в бой с кюби.

– Я не буду с тобой драться, – холодно ответила Ёсико. – Мне не нужна чужая война. Я пришла забрать сына.

Ядовитая усмешка тронула губы Лоры, когда она повернулась, чтобы вновь завладеть телом Хидео. Тот всхлипнул от боли, почувствовав, как нога ногицунэ резко приземлилась на его руку, надавливая на кости до страшного, мерзкого хруста. Не выдержав, Хидео закричал, пытаясь отнять ладонь, которую сдавило так сильно, что любое движение причиняло нестерпимые страдания.

Ёсико не изменилась в лице – казалось, ей было безразлично, что ее сын корчится от боли и терпит невыносимые муки, только чтобы позабавить ногицунэ.

– Точно не будешь драться? – переспросила Лора, надавливая на руку чуть сильнее. Хидео закричал так, что у него заложило уши от собственного крика. – Сынку, кажется, не нравится твой ответ.

– Не по уровню себе противников выбираешь, Лора, – голос раздался откуда-то сверху.

Лора успела лишь задрать голову – в этот момент получила в лицо чей-то мощный удар ногой. Лора потеряла равновесие и отлетела в сторону, рыча и ругаясь. Рядом с ней приземлилась женщина, которую Хидео уже не раз видел. Она называла себя Тамака.

– Привет, мебу, – сплюнув кровь, отозвалась Лора, поднимаясь на ноги. – Давно не виделись.

– Слишком давно! – крикнула Тамака и со всего маху ударила Лору коленом в живот.

Лора захрипела, пытаясь вздохнуть, а после стрельнула в Тамаку злыми, бешеными глазами, налитыми красным пламенем.

Ёсико воспользовалась мгновением, чтобы поднять Хидео и осмотреть его ладонь. Он не мог пошевелить пальцами: было так больно, что ему показалось, словно Лора в схватке отсекла ему конечность, раздробив каждую кость в крошку. Он захныкал, в мольбе призывая мать помочь ему, но она могла лишь на время избавить его от боли, пока они не окажутся в безопасном месте.

Хидео цеплялся за нее, как за спасательный круг, в бреду повторял имя Мичи, моля всех богов и Инари, в частности, чтобы с ней все было хорошо и чтобы рука перестала так нестерпимо болеть. Мама, как могла, ослабила боль, пытаясь перенять часть ее на себя. Она вздрогнула, когда мягким движением чья-то рука осторожно легла ей на плечо. Обернувшись, она встретилась взглядом с Генджи, которого трясло как в лихорадке от страха и возбуждения.

– Я помогу чем смогу, – прошептал он.

– Ему нужна хэнкан, – пробормотала Ёсико. – Они связаны, и теперь только она сможет его исцелить.

Генджи осмотрелся, ища глазами Мичи, но той нигде не было.

Хидео, потерявший на секунду сознание, очнулся, когда почувствовал, что его слегка приподняли. Он взглянул на маму, в глазах которой плескалось непередаваемое волнение, смешанное с отчаянием. Именно в этот момент, когда она была так ему нужна, она оказалась совершенно бессильна что-либо сделать!

С помощью Генджи Ёсико оттащила Хидео к пионам, где уже сидела притаившаяся Лили. Удивленным взглядом она встретила Ёсико, которую никак не ожидала здесь встретить.

Пионы, точно вырезанные из темной бумаги силуэты, нестерпимо душили своим сладким ароматом. Хидео прикрыл глаза, чтобы целиком и полностью отдаться во власть запаха.

– Людям нельзя здесь быть, – сказала его мать, оглядывая троицу с ног до головы. – Вы все едва не погибли из-за своей глупости!

– Потом прочитаешь нотации, мам, – отмахнулся Хидео, пытаясь прийти в себя. – Где Мичи? Она жива?

Все посмотрели на Генджи, который неуверенно пробормотал, глядя куда-то в сторону:

– Она… исчезла.

– Что значит «исчезла»? – тупо переспросил Хидео. – Рассыпалась на мелкие частицы? Скажи!

– Да не кричи ты! – шикнул его друг. – Она упала и не вставала, а когда я обернулся посмотреть, ее там уже не было.

– Быть может, она все еще дерется с этой чокнутой ногицунэ? – предположила Лили, выглядывая из-за цветов.

Ёсико, сложив руки на груди, приказным тоном проговорила:

– Значит, так, мои дорогие. Разборки цукай нас не интересуют. Сейчас я отведу вас в безопасное место, и мы вместе разберемся с вашими травмами.

– А что будет со школой? – спросил Генджи.

Ёскио окинула школу оценивающим взглядом.

– Этой комнате пришел конец, – констатировала она, осматривая окна верхних этажей и крышу, – а вот остальные кабинеты в безопасности. Комната зачарована, поэтому, как только огонь догорит, чары рассеются, и все увидят лишь пепелище и обломки.

– Будет много вопросов, – пробормотал Генджи, пожав плечами.

– Будет очень много вопросов, – подтвердила Лили.

– И все они будут преимущественно к Лоре, – дополнила Ёсико.

Хидео угрюмо пялился в одну точку, отказываясь принимать происходящее. Он боролся с накатывающей болью, которую мама сумела лишь немного ослабить, и думал о том, где сейчас может быть Мичи. Что, если для нее цикл перезапустился и теперь она вновь начала неделю с самого начала? Вдруг что-то пошло не так, и Хидео ошибся насчет своей причастности к петле, в которую попала Мичи?

Хотелось выть и рвать на себе волосы. Хидео едва сдерживал подступающие к горлу рыдания – каждая прожитая минута в данный момент времени оседала тяжелым камнем у него на душе, создавая вакуум. Каждое мгновение он ждал, что жизнь его в этом мире закончится и снова начнется с того злополучного четверга. Он не может оставить Мичи одну, не может заставить ее вновь и вновь проходить этот круг, каждый раз совершая одни и те же ошибки.

Здоровой рукой он потянулся к карману, чтобы достать чашу. Атрибут по-прежнему был внутри пиджака, но теперь с ним случилось непоправимое: чаша раскололась на две части прямо посередине, отделив ножку от самого сосуда. У Хидео сердце упало в пятки – если атрибут сломался, это не могло сулить ничего хорошего.

– Что это? – резко спросила Ёсико.

– Атрибут полукровки, – пробормотал Хидео безразличным тоном.

Ёсико приблизилась, быстро выхватила чашу из ладони и стала рассматривать, вертя в разные стороны. Хидео наблюдал за ее действиями с холодным отчуждением, а на вопросы, посыпавшиеся от Генджи, не отвечал.

– Кажется, я знаю, где хэнкан, – сказала Ёсико.

Интерлюдия: ритуал

Мебу старалась не отставать от ногицунэ ни на шаг, как будто боялась, что та отойдет достаточно далеко, чтобы взять преимущество. Лора устала: лоб залило кровью от хаотичных ударов Мичи, битва с одной кицунэ была изматывающей, и у нее осталось не так много сил, чтобы легко побороться со второй кицунэ.

– Ты продолжаешь защищаться, несмотря на то что знаешь, что проиграла, – выдохнула Тамака, нанося Лоре серьезное ранение в область груди.

Пошатнувшись, Лора едва не упала на колени, но в последний момент удержалась и подняла ладонь в предупредительном жесте. Тамака застыла, ожидая нападения.

– Я старалась… – задыхаясь, пробормотала Лора, – я, правда, старалась угодить матушке, но разве возможно это сделать, когда никто не хочет отдавать души?!

– Души имеют ценность только в том случае, если они отданы добровольно, ты разве не помнишь?

Лора засмеялась, но тут же скривилась от боли. Они с Тамакой стояли друг против друга и тяжело дышали. Стоило ли так бороться ради общей цели?

– Из-за тебя тут все в беспорядке, – сказала Тамака. – Матушка нам этого не простит.

– Простит, – отмахнулась Лора. – Она всегда все прощает.

– Но не жертвенное убийство семи человек! Как ты вообще умудрилась вправить мозги тому преступнику? Он ведь убивал по твоей указке?

Лора вновь рассмеялась, на этот раз громче – испытываемая боль совсем ее не смущала. Она взглянула на мебу проницательным, чуть насмешливым взглядом и ответила, устало растягивая слова:

– Ничего я не указывала этому дураку. Просто рассказала об архетипах, о душах, которые должны собирать кицунэ. Он воспринял это как высшую миссию. Стал убивать, забирал пальцы, в которых запечатывал души. Это всего лишь дурацкий каприз дурного человека. Моя вина лишь в том, что я долгое время закрывала на это глаза.

– Но почему?

– Может, потому, что так просто удобнее? Я не знаю. В какой-то момент идея запечатывания душ стала мне нравиться, и я решила, что если ритуалу удастся свершиться…

– О чем ты?

– Видишь ли, – Лора сделала шаг вперед, а Тамака инстинктивно попятилась, пока не поняла, что Лора вот-вот упадет от бессилия, – моя сделка… ай! Моя сделка с кюби должна была принести свои плоды.

– Из-за этой сделки мы с тобой и поссорились, – с предостережением напомнила Тамака, подхватывая обессиленную Лору под руки.

– Да, – кивнула Лора, не обратив внимания на добрый жест сестры. – Я ждала, пока у нее родится сын, и, когда он родился, она… в общем-то, она поступила как самый обычный родитель.

– Она не захотела его тебе отдавать, – констатировала Тамака.

Лора кивнула и вдруг схватилась за грудь. Тамака увидела, как из раны обильно сочится кровь. Все это время Лора сдерживала рану, чтобы не истечь кровью раньше времени. Она держалась до последнего, но сил у нее почти не осталось.

– Кха-кха… я… я подумала, что ритуал можно исполнить по-другому… нужно просто собрать души и заставить…

Лора вновь сильно закашлялась и осела на землю. Тамака придержала ее, с жалостью и тоской глядя на существо, с которым столько лет прожила бок о бок. Если бы не та сделка, по условиям которой ханъе, сын-полукровка, должен отдать свою душу Инари, они бы не поссорились. Душу полукровки достать тяжелее всего, ведь ханъе, получеловек-полуекай, не так часто появляется на свет, а уж душу добровольно отдает еще реже. Задачей кюби было подготовить полукровку к тому, что тот должен однажды отдать свою душу, но, видимо, кюби решила все сделать по-своему.

– …заставить воина убить правителя, – пораженно пробормотала Тамака. – Ты серьезно думала, что это поможет забрать душу полукровки?

Лора усмехнулась, но головы на сестру не подняла.

– Всегда же работало, – сдавленно проговорила она.

Ей стало тяжело дышать, она вновь закашлялась, цепляясь когтистыми пальцами за траву, словно в ней было все ее спасение.

Тамака обхватила Лору за спину и прижала к себе, трепетно обнимая сестру в последний раз. Приблизившись к ее уху, Тамака пробормотала:

– Сейчас я убью это тело. Тебе пора вернуться домой.

Лора даже возразить не успела – острые когти сестры со всей силы вонзились ей в сердце, лишая всех чувств, всех мыслей и слов. Ногицунэ обмякла в руках мебу, и та, ничуть не изменившись в лице, вытащила сердце из грудной клетки и раздавила его в ладонях.

Когда тело Лоры обратилось в прах, Тамака тяжело поднялась и осмотрелась кругом. Мичи нигде не было – это очень дурной знак. В пионовых зарослях притаились подростки, которым нужно было стереть память о сегодняшней ночи. Тамака двинулась к ним, мысленно прикидывая, кому из них вырезать воспоминания первым. Она не хотела вновь трогать Хидео, потому что он уже пережил одну такую операцию, и вторая могла серьезно покалечить его.

Едва она приблизилась, ее взгляд встретился с холодными глазами Ёсико, которая, видимо, решила, что Тамака собирается причинить им вред. Что ж, в какой-то степени так оно и было.

– Эти дети должны забыть все, что здесь сегодня произошло, – сурово сказала она, хмуро глядя на Ёсико.

– Я не дам тебе вмешиваться в их память. Тебе придется стереть всю прошедшую неделю, а они этого не выдержат.

– Тамака, – раздался жалобный голос. Тамака резко перевела взгляд вниз, на Хидео, держащего в раскрытой ладони сломанную чашу. – Отправь меня в мир духов.

– Нет, – отрезала она прежде, чем успела осмыслить то, что сказал Хидео.

– Но мне нужно спасти Мичи! Она попала туда по ошибке!

Видя, с каким отчаянием Хидео произнес эти слова, в груди Тамаки что-то тихо шевельнулось. За свою жизнь она повидала многое, но еще ни разу ей не доводилось наблюдать за тем, как смертный рвется попасть наизнанку этого мира.

Тамака склонилась над Хидео, заглянула ему в глаза, проверяя его искренность.

– Ты же знаешь, что для того, чтобы туда попасть, тебе нужно умереть? – спросила она внушительным голосом.

– Я готов, – не колеблясь, ответил он. – Готов пожертвовать ради этого душой.

Ёсико ахнула. Тамака выпрямилась и задумчиво сложила руки на груди.

– Нет, – сказала она, поразмыслив немного. – Соваться туда вам не стоит. Как я слышала, у тебя с хэнкан сильная связь? – Хидео кивнул. – Тогда тебе нужно позвать ее. Я помогу тебе с ритуалом призыва. Давай сюда сломанную чашу.

Она осторожно взяла половинки и стала скреплять их.

– Почему чаша сломалась? – робко подала голос Лили.

Все это время они с Генджи сидели, прижавшись друг к другу и дрожа то ли от холода, то ли от жуткого, захватывающего дух страха.

– Потому, что цель атрибута – сохранить носителю память, пока он будет много раз перезапускать события в петле. Как только петля разрушается, ломается и атрибут.

– И зачем тогда его скреплять? – спросил Генджи.

– Чтобы восстановить связь с хэнкан, – ответила Тамака с плохо скрываемым раздражением. – Чаша не просто атрибут ритуала, но еще и проводник. Хидео, нам понадобиться немного твоей крови.

Хидео вымученно посмотрел на руку, которой не мог пошевелить. Она вспухла и покраснела.

– Я возьму кровь у тебя с виска, – проговорила Тамака, поднося чашу к царапине на лице.

Он поморщился, когда она прикоснулась холодным боком чаши к ране. Набрала она совсем немного, буквально каплю, но этого должно было хватить для того, чтобы связаться с Мичи.

– Ты готов? – спросила Тамака.

Вместо ответа Хидео кивнул и склонился над ее заботливыми пальцами с чашей.

Мичи: петля сомнений

Дикая боль бродила по телу новой хозяйки злополучного тела, в котором Мичи было теперь так тесно, что она едва могла дышать и умещать свою неуемную силу.

Вновь она оказалась здесь, на периферии миров, где провела так много долгих, тяжелых лет в одиночестве и тишине. Здесь нет движения, нет людей, только духи, бесконечная циркуляция духов, которых отправили сюда после смерти. Здесь она поселилась среди тьмы и тихого гула, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Медленно, точно плод, в ней созревала злость и жажда мести, и эти чувства, взяв над Мичи шефство, возглавили и ее тело, подарив ему небывалую, а иногда и чересчур разрушительную мощь.

Тело, ее хрупкое тело, в котором она провела столько лет, буквально лопалось по швам, обнажая все ее чувства и стремления, наизнанку выворачивая сердце, которое, быть может, осталось единственным ценным предметом внутри этой холодной неприветливой туши.

Впервые в Токое Мичи попала после того, как однажды согласилась отдать душу мебу. Ей было отпущено полвека для того, чтобы прийти к гармонии и вернуться домой – начать исправлять возникшие проблемы. Время здесь, в мире духов, течет совсем иначе, и те полвека, которые Мичи провела в одиночестве, совершенно не отразились на человеческом мире. Вернувшись, Мичи пыталась разыскать убийцу – она делала это раз за разом, исход за исходом, каждую неделю, две тысячи шестьсот попыток, в каждой из которых условия никак не могли сложиться в идеальную картину.

Чтобы найти убийцу, выяснила Мичи, нужно попасть в такой цикл, где одновременно сойдутся три фактора: дружба правителя и воина, тесная связь с полукровкой и, самое главное, артефакт полукровки. Вот этот, последний, казался самым трудновыполнимым, так как ни разу не выпал Хидео за все попытки. Мичи доподлинно не знала, по какому принципу выпадают артефакты, но чувствовала, что разгадка кроется в легенде об архетипах, которую Хидео нужно было переосмыслить. Если бы он не знал эту историю с детства, ничего бы не получилось. Если бы он не прочел «Ужасы Розы» внутри цикла, ничего бы не получилось.

Поперхнувшись, Мичи тяжело закашляла, сгустками выплевывая кровь. Спина, на которой Мичи лежала, не чувствовала ничего, кроме продолжительной, тянущей боли, распространяющейся по всей поверхности тела. Не было сил даже на то, чтобы поднять руку и смахнуть слипшиеся от крови волосы на лбу.

Дружба правителя и воина была самым непредсказуемым фактором – при условии, что выпадение атрибута считалось уже совсем невозможным. Лили и Генджи могли работать в паре лишь в пятидесяти процентах случаев, в остальных пятидесяти они так и оставались чужими друг другу людьми. Влиял на это приход Хидео в кафе на вечеринку: если Хидео в кафе, значит, Генджи нужен другой помощник для расследования. Если в кафе Хидео нет, значит, он помогает Генджи. Несмотря на то, что Мичи точно знала, какое событие будет влиять на связь правителя с воином, она не могла с точностью предсказать исход подобной расстановки сил. Часто все портили сторонние факторы, например, в одном из циклов Сабуро опоздал, из-за чего Генджи не смог встретиться с Лили, в другом цикле Лили отказалась приходить из-за ситуации с семьей. Ненадежность выстраиваемых событий всегда выводила Мичи из равновесия – очень часто, после очередного неудачного исхода, она подолгу ревела в комнате, игнорируя обеспокоенные вопросы еще живой сестры. Заканчивая цикл, Мичи неизменно просыпалась в четверг и неизменно повторяла выученный наизусть ритуал подъема, разговора с сестрой, завтрака и отправления в школу, где все почему-то все время вели себя совершенно одинаково.

Природу этой петли она так до конца и не поняла, хотя провела здесь две тысячи шестьсот недель. Складывалось ощущение, как будто петля эволюционирует и становится умнее одновременно с Мичи, учитывает все ее ошибки и промахи, чтобы впоследствии обыграть их по-своему и часто – Мичи во вред. Так, в одном из циклов Мичи не смогла попасть в зал, где Хару училась танцевать. В этом зале поздним вечером был найден труп Хару, а о том, кто это сделал, так ничего и не выяснили. Во время следующего цикла Мичи пришла в зал заранее, но Хару там не оказалось – она погибла неподалеку от школы. Это навело Мичи на мысль, что петля каким-то образом подстраивает события так, чтобы Мичи сделала определенные выводы. Если не получается, значит, нужно искать другой путь. Методом проб и ошибок она выяснила, что лучше всего прибегнуть к помощи полукровки, пусть даже он себя еще не осознает. Здесь было важно рассчитать время таким образом, чтобы Хидео не пришел слишком рано (иначе тоже рискнул бы стать жертвой), но и не слишком поздно (иначе Хару бы спасти не удалось). Мичи с болезненной точностью рассчитала время посекундно так, чтобы Хидео вовремя успел попасть в нужную зону. Когда она пришла к мысли, чтобы попросить у Хидео помощи, цикл перестал менять обстоятельства и место смерти Хару – значит, она нащупала верный путь.

Часто Мичи размышляла, как жизнь протекает вне петли – какая реальность разворачивается за границами того крохотного отрезка времени, отпущенного ей? Сколько же пройдет лет прежде, чем Мичи сможет, наконец, выйти из ловушки, в которую сама же себя и посадила? Она не могла сказать. Вся эта беготня так сильно ее измотала, что она уже не была в состоянии лишний раз шевелиться.

Лучше бы она умерла.

Слишком долго она бегала за неподвластным ей существом, слишком долго пыталась обмануть себя: жизнь в качестве кицунэ – это не второй шанс, подаренный ей Инари, а всего лишь услуга за другую услугу: Мичи отдает душу и исправляет тот беспорядок, который натворили цукай, а взамен получает жизнь и возможность спасти сестру.

Бездушная жизнь – все еще жизнь, просто в несколько иных условиях.

Только теперь, по прошествии почти ста человеческих лет, которые Мичи провела на границе мира духов и мира замкнутого временного отрезка, она поняла, что в сущности, не так важно было прыгать с крыши школы, чтобы умереть. Более того, принимать помощь мебу после этого поступка было еще глупее. Что она получила за все время безудержных поисков? Лишь головную боль и желание покончить со всем на свете.

Когда Мичи увидела убийцу, у нее перемкнуло сознание. Она кинулась на него, дрожа от гнева, что копился в ней все это время, наслаивался как капающий со свечи воск. Она хотела уничтожить это недоразумение, эту гадкую мерзкую тварь прямо здесь и сейчас, и ее силы воли едва хватило на то, чтобы просто заговорить с ним. Она бы разорвала его еще несколько тысяч раз и даже не изменилась бы в лице. Бездушие убило в ней отвращение к телу и его страданиям.

Теперь она может сказать, что все факторы совпали и были выполнены, а значит, петля разрушена – Хару спасена, убийца казнен, но почему же ничего не заканчивается?..

У Мичи едва хватило сил, чтобы самой себе усмехнуться. Ну, конечно, ведь все до сих пор упирается в ногицунэ, которую необходимо убить. Мичи не сможет занять ее место, ведь она еще слишком молода для этого. К тому же она является переродившимся человеком, а не цукай, созданного Инари специально для своих нужд. Однако Мичи была мятежницей и попробовала разрушить установленный веками порядок. Да только какой теперь в этом смысл? Лора наверняка убила ее, поэтому Мичи все еще остается здесь, в душном темном месте, где время течет иначе, как будто скручиваясь в бесконечную спираль и каждый виток в ней – это человеческий год.

Сомнения обуревали Мичи, постепенно опустошая ее, вытравливая всю злость и обиду, которую она успела нарастить во время длительного пребывания в петле. Все-таки воздух здесь особый, очищающий и расслабляющий. Быть может, через несколько сотен или тысяч лет ей удастся заслужить прощение Инари, и она возьмет ее к себе в качестве новой ногицунэ.

Ей бы хотелось этого.

Она задремала, все так же лежа в плену опустошенного мира. Ее ничто не тревожило и не печалило, мир стал таким ясным и понятным, как будто ответ на загадку случайно попался на глаза страждущему искателю. Мичи задремала, чувствуя себя прощенной и свободной.

– Мичи! – донеслось до ее разума. – Ты меня слышишь?

Она вздрогнула, открыла глаза, но ничего кроме черноты Токое не увидела. Голос, который она слышала, показался ей знакомым, но он искажался, раздаваясь как бы сквозь толщу воды, поэтому Мичи долго не могла узнать его.

Вдруг она почувствовала прикосновение к запястьям. Инстинктивно она отдернула их, прижала руки к груди, но это не помогло – ее запястья продолжали трогать, тянуть на себя, будто призывая встать и идти следом. Мичи пыталась, но не могла противиться зову.

Когда она встала, зовущий ее голос стал раздаваться ближе, и тогда она смогла наконец узнать его.

– Хидео, – прошептала она, так до конца и не веря в то, что это действительно его голос. – Хидео!

Она не сказала, лишь прохрипела, постепенно приходя в сознание. Тело казалось острым от пронзающей со всех сторон боли, но именно это чувство – первое в своем роде – стало самым большим удовольствием. Мичи хотела привстать, но чьи-то руки удержали ее на месте, укладывая на землю.

На горизонте занимался рассвет. Мичи так давно не видела света, что теперь, лишь взглянув на бледные лучи розовато-рыжего света, она заплакала. Слезы текли по щекам, попадали в уши, внушительными каплями оставались на волосах. Мичи все еще не могла шевелиться, но могла, наконец, выпустить накопленные внутри целые реки слез.

Над ней склонился Хидео, неподалеку стояла мебу, одобрительно глядя на них. Мичи еще долго не могла оторваться от созерцания ее хорошенького лица; раньше оно не казалось ей таким красивым. Переведя взгляд на Хидео, Мичи сдавленно улыбнулась, чувствуя острую боль на левой щеке. Скорее всего, царапина от когтей Лоры.

– Ты все-таки вернулась, – выдохнул Хидео, прижимая Мичи к себе. – Тамака подсказала нам, что делать с чашей, чтобы тебя вернуть.

– А что с…

– Лорой? – подала голос мебу. – Отправилась к матери получать по заслугам.

– К самой Инари? – ахнула Мичи.

Мебу приблизилась. Теперь она вновь стала похожа на обычного человека – спрятала лисьи уши и хвост, убрала когти, оставив только яркий кроваво-винный маникюр. Мичи с удивлением взглянула на свои истерзанные ладони – когтей не было. Теперь она тоже вернулась в прежнюю форму.

– Да, к Инари, – сказала мебу. – А ты пока побудешь на испытательном сроке в качестве моей помощницы. Пойдешь ко мне, мятежница?

Мичи лукаво прищурилась. Слова слетели с губ легко, точно перышко:

– Конечно, пойду.

Эпилог

Лили сладко потянулась навстречу солнечным лучам. Сегодня четверг. Совершенно не важно, какой именно четверг. Просто один из сотни дней, прекрасных и весенне-солнечных, таких, которые кажутся чем-то совершенно обыкновенным, но не забываются. Никогда.

Они договорились встретиться в парке, в том самом парке, который принес им так много боли. Теперь эта боль уже не так сильно напоминала о себе, не мучила и не душила – она преобразовалась в новое чувство, больше похожее на смирение и облегчение. Лили много думала о произошедшем, каждый раз возвращаясь в тот самый миг, когда очнулась посреди темного кабинета и поняла, что живой отсюда не выберется. Она не плакала и не кричала – ужас застыл в ней, парализовав каждую клеточку тела. Токутаро не собирался убивать ее одну, ему нужно было, чтобы Лили убил некий «воин», и она понятия не имела, кто это может быть. Когда в комнату вошел Генджи, она почувствовала, что сейчас разрыдается от накатившего волной страха, потому что видела, что убийца стоит у дверного проема с занесенной для удара битой. Все это она видела, и никак не могла на это повлиять из-за связанного рта.

Но теперь ведь все позади, а значит, ей больше не нужно бояться за себя и близких.

Генджи появился сзади Лили и подошел неожиданно, чем изрядно напугал ее. Вздрогнув, девушка с напускным возмущением посмотрела ему в глаза, а после перевела взгляд на Кобальта. Реакция не заставила себя долго ждать – увидев пса, Лили готова была бежать прочь сломя голову.

– Нет, только не собака! – крикнула она, собираясь быстренько убежать.

Генджи легко поймал ее запястье и силой притянул к себе, нежно обхватывая за спину.

– Не собака, – выдохнул он ей в шею, – а пес. Его зовут Кобальт.

– Я сейчас умру от ужаса, – прошептала она, зажмуриваясь.

– Я все время думал, как тебя избавить от лисы. – Его рука осторожно скользнула ей на талию. – Лисы очень боятся собак, и только их язык способен изгнать духа.

– Ты уверен? Это не звучит как рабочий план.

– Я не уверен, но думаю, что лиса уже достаточно выпила твоей кровушки. Тебе нужно будет лишь зажмуриться и дать мне руку. Кобальт умный, он не станет причинять тебе вред.

По-прежнему не открывая глаз, Лили расслабила правую руку, позволяя Генджи завладеть ею. Второй рукой она крепко вцепилась в его плечо, сжимая рубашку так, что ткань сложилась волнообразными складками.

Лили старалась отстраниться от испытываемых ощущений, но чем больше она пыталась это сделать, тем сильнее они притягивали ее. Когда влажный собачий нос приблизился к руке так, что она почувствовала его дыхание, Лили вздрогнула и начала неистово вырываться. Генджи был готов к такому поведению девушки, поэтому заранее обхватил Лили за талию, чтобы она не могла двигаться. Она захныкала, утыкаясь ему в плечо лицом, стала умолять оставить ее в покое, не прикасаться к ней, отказаться от этой бестолковой затеи с изгнанием духа с помощью собачьего языка.

Генджи тихо успокаивал ее, позволяя Кобальту делать свою работу. Поначалу пес сопротивлялся: вероятно, он почувствовал лисью сущность внутри Лили. Правда, строгий взгляд хозяина убедил Кобальта все-таки подчиниться. Он несколько раз неуверенно лизнул руку Лили, и каждый раз, когда его язык прикасался к коже, Лили сильно вздрагивала и дрожала, не в силах побороть страх и отвращение. Она бы даже закричала, если бы поблизости не было других людей.

Она думала, что ничего не получится. В самом деле, разве этот глупый способ может работать с кицунэ-цуки? Лисы веками порабощали тела неугодных им людей, и вытащить вселившегося духа было совсем не просто. Она стала жертвой маньяка лишь из-за того, что внутри нее находилась «чужая кровь»! И именно теперь, когда Лили была уверена, что терпела эту пытку зря, в ней что-то начало стремительно меняться… Сначала она почувствовала невероятную легкость, такую, которой уже давно не испытывала. Ее тело как будто попало в невесомость – если бы Генджи крепко ее не держал, она бы точно стремительно взлетела вверх. Ахнув от удивления, Лили открыла заплаканные глаза и решительно взглянула на Кобальта, который уже отстранился от ее руки и с любопытством рассматривал девушку.

– Все исчезло, – пораженно сказала она, переводя обескураженный взгляд с пса на Генджи, а потом обратно.

Тот рассмеялся, и Лили, чувствуя приятное расслабление, охватившее все ее тело, блаженно улыбнулась, уронив голову Генджи на плечо.

– Это самый глупый способ избавляться от духа, который я только знаю, – сказала Лили с усмешкой.

– Я прочитал в интернете, что собак должно быть много, а одержимого стоит привязать, чтобы они смогли облизать его с ног до головы, – в тон ей ответил Генджи. – Но я решил, что для такой хрупкой девушки, как ты, будет достаточно и одного пса.

Лили легонько стукнула его по плечу и рассмеялась. Она отстранилась и взглянула на Генджи, выражая взглядом благодарность за все, что он сделал для нее за последние несколько дней. Увидев выражение ее лица, Генджи забеспокоился и озабоченно спросил:

– Как у тебя с родителями?..

Лили сразу погрустнела. Эта тема всегда причиняла ей боль, но она понимала, что Генджи спрашивает это не из праздного любопытства.

– Не знаю, что там насчет отца, а мама с братом планируют вернуться в Японию через полгода. Мама назвала это «оздоровительным отпуском», и в целом я рада, что она хочет вернуться. Я решила пожить с бабушкой, чтобы не прерывать учебу. Позже мы с мамой купим квартиру и переедем туда.

– А как же отец?

– Он не хочет разрывать связь со своими детьми, так что видеозвонки нам обеспечены, – невесело усмехнулась Лили.

Генджи вновь притянул ее к себе и чувственно обнял, прижимая к себе так сильно, что сжал ей грудную клетку. Лили зарылась носом в складки его одежды.

Никогда еще она не чувствовала себя такой спокойной и воздушной. Это казалось сказкой. Самый лучший на свете финал.

* * *

Хидео брел в случайном направлении, не заботясь о том, куда путь приведет его. То, что он пережил в ту страшную ночь, все еще не отпускало его, тяжелым камнем осев в душе. Каждую свободную минуту он думал о произошедшем, прикидывал все возможные варианты, переигрывал свои ходы, расставляя фигуры в другом, более хаотичном порядке. Что было бы, если бы он попал в петлю? Что было бы, если бы у него была бы возможность совершить все эти попытки наяву? Он сам не мог сказать, зачем повторял и повторял это все – просто та страшная ночь, окрашенная в цвет огня и крови, завладела его мыслями целиком и полностью и лишила возможности размышлять о чем-то другом. С той же горячностью он думал о Мичи, которую уже несколько дней не видел. После произошедшего она отдалилась от него, и они окончательно потеряли какую бы то ни было связь, и без того очень тонкую и неосязаемую. В школе Мичи появлялась редко, иногда Хидео ловил на себе чьи-то заинтересованные взгляды, которые не мог найти в толпе. Его сны сошли на нет, и теперь снилось что-то совсем посредственное, чересчур простое, а потому скучное. Он стал быстро забывать сны и вскоре не мог уже сказать, снилось ли ему что-то или просто показалось, что снилось.

Взбираясь на холм, Хидео увидел тории, и сам их вид заставил его замедлиться, а после и вовсе застыть на месте, нерешительно разглядывая красоту. Тории напитались цветом, приобрели ярко-алый сочный цвет, поражающий каждого, кто приходил сюда.

Пройдя под ториями, он поднялся на холм, с каждым шагом ощущая, как мир вокруг него меняется – как будто каждая травинка под ногами приобрела священную прелесть, умерла и родилась заново, покоряя взгляд свежестью и сочным изумрудным светом. Почва под ногами стала мягче, носками Хидео отталкивался от нее легко, будто шел по пружинистому матрасу.

Хидео достиг храма на вершине, даже не надеясь, что может встретить там Мичи в компании Тамаки. Но они и правда находились там: вдвоем стояли на коленях, расположившись к нему спиной, и наклонившись над алтарем, беззвучно молились. Хидео почувствовал, что своим появлением портит этот значимый для них момент, и тут же решил уйти. Но даже не успел развернуться, как в ту же секунду наткнулся на внимательный взгляд темных глаз Мичи – звук шагов в храме заставил ее оторваться от молитвы и резко поднять голову. Тамака тоже услышала шаги, но оборачиваться не стала. Она поняла, кто это был.

От неожиданности Хидео не знал, что им сказать. Мог ли он оправдать свое появление тем, что просто шел вперед, не заботясь о цели своего путешествия и не предвидя встречи в таких обстоятельствах?

Вдруг Мичи встала с колен и, пошатываясь, сделала несколько шагов ему навстречу. Хидео тревожно замер, боясь пошевелиться. Что же он скажет ей, когда она подойдет совсем близко и сможет его расслышать? А если Тамака тоже захочет подойти? Что он будет говорить им обеим?

Он уже успел пожалеть о том, что вообще пошел сюда, но не мог двинуться с места – движения Мичи, наполненные неземной грацией и легкостью, завораживали его и умиляли. Если бы не осознание факта, что это Мичи идет к нему, он мог бы раствориться в созерцании ее движений, поддаться соблазну наслаждения. Ах, если бы Мичи не сокращала между ними расстояние, он смог бы любоваться ее движениями вечно!

Сердце забилось от восторга, от тихого-тихого счастья, наполняющего все его нутро. Когда Мичи совсем приблизилась к нему, он ощутил стойкий мускусно-пионовый запах, и этот аромат завладел его мыслями, унося в далекие воспоминания, милые его сердцу. Мичи стояла на расстоянии вытянутой руки, смотрела на него пронзительным удивленным взглядом, как будто впервые в жизни видела его, и отчаянно молчала, будто навсегда забыла, как говорить. Он видел, что ей многое хотелось сказать, это читалось в ее многозначительном взгляде, вот только она предпочитала впитывать Хидео глазами, такими жадными и ненасытными в своей первозданной жестокости.

В следующую секунду, когда Хидео открыл рот, чтобы с ней поздороваться, Мичи резко сорвалась с места и запрыгнула на него, обхватывая ладонями спину и шею. Она крепко прижалась к его щеке лбом и позволила импульсивно скользнуть по нему губами, а потом начала отчаянно и очестрастно целовать его шею. Хидео трепетно взял ее лицо в ладони и прильнул к ее губам, смакуя их вкус. Мичи зарылась пальцами в его короткие каштановые волосы перебирая пряди, играя с губами…

Они оторвались друг от друга всего на секунду, лишь для того, чтобы сказать, как сильно они тосковали в ожидании и как тяжело было смотреть в глаза другому издалека и не разрешать себе прикоснуться.

– Не знаю, как я раньше могла вынести то, что ты забывал обо мне в начале каждого цикла, – пробормотала Мичи, крепко-крепко прижимаясь носом к его щеке.

– Я сам не знаю, как мог каждый раз забывать о тебе. Это было неправильно. Ты столько попыток пережила, пока я… пока я, наконец, не понял, что тебя нужно спасти.

– Как хорошо, что теперь я могу дышать с тобой в унисон. – Руки ее скользнули по его спине, пробуждая целую волну мурашек.

– Я понял, что это значит, – проговорил Хидео, играя пальцами с ее белыми волосами. – Дышать – это лишь метафора, означающая любое действие. Я дышу вместе с тобой в одной временной плоскости. И это круто.

Мичи рассмеялась:

– Я поставила на кон все, чтобы ты это сказал. Быть с тобой в унисон – это круто.

И она вновь его поцеловала.

Content

Тэсс Михевич
В унисон

День I. Цветы и книги

Хидео: цветы в их однообразии

Лили: судьбоносная встреча

Хидео: старые тихие книги

Генджи: пропавший мальчик

Хидео: поцелуй скорбящего к умершим

День II. Коллекция душ

Хидео: увлечение черепами

Лили: суперкислоты и формальдегид

Хидео: приглашение

Генджи: признаки убийства

Лили: ужасная новость

Хидео: стремление к сердцу

День III. Трепетно держу (дрожу)

Хидео: быть ведомым

Генджи: крысиные повадки

Хидео: между молотом и наковальней

Лили: предложения и страхи

Хидео: разговор в саду

Генджи: принцип сталкера

Хидео: вечер огней и вечер откровений

Лили: красная книга оккультизма

Хидео: держать за руку

День IV. Странный

Хидео: новое неприятное открытие

Лили: в храме богини

Хидео: игра в детектива

Лили: хвататься за соломинку

Хидео: тревога и кровь у статуи воина

День V. Перелом

Хидео: убей эту лису

Лили: жертвенные пальцы

Хидео: ужасы Розы

Генджи: жалить и жалеть

Хидео: вопросами на вопросы

День VI. Мы держимся

Хидео: то, что вселяет уверенность

Генджи: симптомы одержимости

Хидео: давить на слабости

Лили: чужая кровь

Хидео: как розы на ветру

Генджи: арест

Хидео: разговор с черепом

День VII. Петля и множество узлов

Хидео: законы времени

Генджи: беспочвенные подозрения

Лили: последнее желание

Хидео: оставаться верным себе

Генджи: свято лисье слово

Хидео: рука и чаша

Интерлюдия: ритуал

Мичи: петля сомнений

Эпилог