Келли Боуэн

Квартира в Париже

Невоспетым героям, проявившим удивительную храбрость и стойкость в борьбе против ненависти и репрессий. Ваши жертвы и усилия навсегда останутся в нашей памяти

Kelly Bowen PARIS APARTMENT

Copyright © 2021 by Kelly Bowen

This edition published by arrangement with Forever New York, New York, USA. All rights reserved

© Соломахина В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Аурелия

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 10 июня 2017 года

С портрета на нее пристально смотрела обнаженная темноглазая женщина.

Смелые оранжево-алые мазки, вскинутые над головой руки, протянутые к зрителям, развевающиеся за спиной темным облаком волосы. Выхваченная из тьмы лучом света, падающим из распахнутой двери, она сердито глядела с полотна, будто возмущаясь бесцеремонным вторжением, нарушившим уединение.

Лия застыла на пороге, сжимая в одной руке тяжелый ключ, а в другой – конверт с аккуратно сложенными документами, подтверждавшими ее полное право находиться в этой квартире.

Эта неизвестная доселе квартира со всей обстановкой, теперь принадлежащая ей, по заверениям юристов, стоит целое состояние.

«Наверное, бабушка души в вас не чаяла», – не смогла скрыть зависть секретарша, разглядывая адрес.

И Лия ничего на это не ответила, потому что бабушкино последнее волеизъявление было столь же загадочно, как и вся жизнь, и по поводу особого обожания у Лии были серьезные сомнения.

– Вода, свет, газ должны быть подключены, – сообщила появившаяся сзади Лии на лестнице консьержка.

Хранительница ее собственности, представившаяся просто Селестой, оказалась на удивление молодой улыбчивой женщиной с коротким розовым ежиком на голове.

Лии она сразу же понравилась.

– В кабинете я сижу редко, но, если понадоблюсь, обычно где-нибудь рядом. Просто позвоните.

– Спасибо, – рассеянно поблагодарила Лия, опуская ключ в карман.

– Когда звонили, вы, кажется, сказали, что это квартира вашей бабушки?

Селеста небрежно облокотилась о лестничные перила.

– Да. Она ее мне завещала.

По крайней мере, так ей сообщили в юридической фирме, когда пригласили ознакомиться с целой горой бумаг. Хотя до тех пор квартира оплачивалась со счета, открытого на имя Grandmèrе[1], сама Эстель Алар, насколько Лия знала, кроме Марселя, никогда нигде не жила.

– Ах, примите мои искренние соболезнования, – мягко сказала женщина.

– Благодарю вас. Ее смерть не была внезапной. А вот эта квартира… большой сюрприз…

– Ну не плохой, как бывает, – заметила Селеста. – Всем бы так везло.

– И правда, – согласилась Лия, теребя эмалевый кулон на шее.

До сегодняшнего дня антикварное украшение было единственным бабушкиным подарком, врученным без особых церемоний в день восемнадцатилетия.

Лия окинула взглядом консьержку.

– А давно вы здесь работаете?

– Шесть лет.

– Вы, наверное, ничего не знаете ни о квартире, ни о моей бабушке Эстель Алар?

Селеста покачала головой.

– К сожалению, нет. Хотя я знакома со многими жильцами, врать не буду, я не имею ни малейшего представления, чья это была квартира, знаю только, что последние шесть лет в ней никто не жил.

Лия вдруг порывисто сунула документы под мышку и, расстегнув молнию на портфеле, выудила рисунок размером с лист писчей бумаги – яркое, даже несколько грубоватое изображение особняка, утопающего в изумрудной листве деревьев на фоне синего неба.

Не считая ключа, этот рисунок оказался единственным предметом, особо упомянутым в завещании.

– Вам известна фамилия Сеймур? Уильям Сеймур? Ни о чем не говорит? – спросила Лия, показывая картину Селесте.

Та снова покачала головой.

– Нет. А можно спросить, кто он?

– Без понятия. Наверное, художник, на этой картине его подпись.

– Вот как? – заинтересовалась Селеста. – Думаете, он когда-то тут жил?

– Откуда мне знать? – вздохнула Лия, пряча рисунок в портфель.

Она особо и не рассчитывала что-то узнать, но попытка не пытка.

– Хотите, могу покопаться в домовых книгах, – предложила Селеста. – У нас сохранились архивы за много лет. Если Уильям Сеймур когда-то здесь жил, глядишь, что-нибудь и найдется.

Лия была тронута предложением до глубины души.

– Нет, не сто́ит.

Ей не хотелось обременять эту добрую женщину. Сначала она сама проведет небольшое расследование.

– Хорошо. Но если передумаете, дайте знать.

– Благодарю вас. Непременно.

Селеста, казалось, колебалась.

– Собираетесь здесь пожить? – наконец спросила она.

Лия уже хотела было ответить, но передумала.

Если коротко, то да, хотя бы ненадолго. А вот дальше… все не так просто.

– Конечно, это не мое дело, – опустила голову консьержка. – Извините.

– Ну что вы, – улыбнулась Лия. – Я просто еще не решила.

– Оставайтесь, – искренне предложила Селеста. – Я бы с удовольствием…

Послышался звук лязгнувшего замка, за которым последовал взрыв истеричного лая. Лия обернулась. Из квартиры напротив появилась пожилая женщина со светлым извивающимся комочком шерсти под мышкой и, опираясь на остроконечную тросточку, засеменила навстречу.

Она была похожа на персонажа из американской рекламы мыла или пылесосов середины двадцатого века: платье в цветочек с завышенной талией и широкой юбкой, ожерелье из крупного жемчуга на шее, седые завитки, обрамляющие обильно напудренное лицо с пунцовыми накрашенными губами. Помада растеклась по глубоким морщинкам вокруг рта, создавая жуткий эффект.

Аурелия невольно представила, как бы сейчас grand mère неодобрительно прицокнула языком.

«Лия, косметика не должна бросаться в глаза, если, конечно, не хочешь, чтобы тебя ценили только за внешность».

В те времена Лия была подростком, очень любила краситься блеском для губ, и ее раздражали непонятные придирки. Но теперь она поняла, что grand mère была права. Соседка шаркала по мраморному полу, не отрывая потрясенного взгляда от обнаженной натуры, возвышающейся в сумраке квартиры у Лии за спиной. Похоже, картина произвела на нее такое же впечатление, как и на Лию, впрочем, удивление быстро сменилось явным неодобрением.

Лия с натянутой улыбкой загородила собой дверной проем, не давая заглянуть в комнату.

Женщина нахмурилась и вытянула шею.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась Лия, поддавшись вбитой за школьные годы привычке приветствовать старших.

В ответ собака разразилась неистовым тявканьем. Пронзительный лай, отражаясь эхом от мраморного пола и оштукатуренных стен, немилосердно зазвенел в ушах. Скривившись еще сильней, дама выудила откуда-то среди складок юбки кусок колбасы. Собачонка тут же притихла, позабыв о Лии, и уставилась глазками-бусинками на вожделенное лакомство в скрюченной руке.

– Вы хозяйка квартиры? – раздался в наступившей тишине грубый, словно наждачная бумага, голос женщины.

– Да, – не очень уверенно ответила Лия, еще не привыкшая к своему новому положению.

– А я здесь всю жизнь прожила. С самого тысяча девятьсот сорок третьего года, – прищурилась старушка.

Улыбка Лии увяла.

– Ого… Так долго…

– Я в курсе всего, что происходит в этом доме. И за все эти годы через ваш порог не переступило ни единой живой души. До сих пор.

– Гм, – уклончиво промычала Лия.

Поди разбери, то ли это вопрос, то ли утверждение, а может, даже обвинение. Потеребив конверт с документами, она прижала его к груди.

– Вы здесь одна будете жить?

Старуха вскользь покосилась на левую руку Лии.

– Прошу прощения?

Лия подавила порыв спрятать руку в карман.

– В вашем возрасте все давно замужем. Вероятно, поезд ушел. Не повезло.

Лия остолбенела, неужели послышалось?

– Простите?

– Видала я таких.

Соседка фыркнула, разглядывая тяжелый рюкзак, портфель и, наконец, голые плечи Лии и тесемки красного сарафана вокруг шеи.

– Это каких же?

Терпение Лии подходило к концу, сменяясь раздражением.

– Не хватало еще вашей музыки. И гулянок с выпивкой да наркотой не потерплю. И чтобы всякие проходимцы к вам не шастали по ночам.

– Хорошо, проходимцев буду водить только днем, – не удержавшись, медовым голоском съязвила Лия.

Селеста, хранившая молчание во время пикировки, прыснула со смеху и притворно закашлялась.

Женщина резко обернулась.

– Добрый день, мадам Хофман, – взяв себя в руки, поздоровалась Селеста. – Как поживаете?

Мадам Хофман сурово взглянула на розовые волосы консьержки и презрительно ухмыльнулась.

– Докатились, – пробурчала она.

У Селесты зазвонил телефон.

– Дела, дела, – взглянув на экран, извиняющимся тоном сообщила она Лии. – Если что понадобится, звоните, и добро пожаловать.

И оторвавшись от перил, помчалась вниз по лестнице, вызвав очередной истеричный приступ тявканья.

Лия воспользовалась моментом и, скрывшись в квартире и захлопнув за собой дверь, тут же оказалась во тьме и духоте, зато избавилась от продолжения разговора.

– Конечно, попробуй тут не разозлись, – пробормотала она стоящей перед ней картине. – С такой соседкой, да с самого сорок третьего года, я бы вообще взбесилась.

Ответа не последовало.

В квартире воздух был спертый от времени и пыли – судя по всему, здесь никто не жил гораздо дольше шести лет, о которых знала Селеста.

Лия сложила вещи на пол и подождала, пока глаза привыкнут к темноте.

В глубине комнаты, на стене, выходившей на широкую, залитую солнцем улицу, виднелись полоски света, пробивающегося сквозь плотные шторы на окнах. Его хватало лишь разглядеть смутные очертания окружающих предметов без каких-либо подробностей.

Лия осторожно, мелкими шажками, обошла картину и направилась к окнам. Половицы скрипели на каждом шагу, словно протестуя против ее вторжения. Протянув руку к зашторенной стене, кончиками пальцев нащупала тяжелую ткань, похожую на камчатное полотно. Пока все хорошо. Никто на нее не выскочил, не свалился на голову и не кинулся под ноги. Пальцы нащупали край шторы, где-то вверху на багете забренчали кольца. Лия без раздумий потянула за штору.

И тут же об этом пожалела.

В слепящем солнечном свете, залившем комнату сквозь старинные окна, ее окутали густые, удушливые облака пыли, от которых тут же заслезились глаза. Лия поперхнулась и закашлялась, отчаянно дергая задвижку на раме, а когда та наконец неохотно поддалась, чуть с ума не сошла от радости.

Она приоткрыла окно, не обращая внимания на протестующий стон петель, и ринулась навстречу свежему воздуху.

Лия застыла на несколько минут с высунутой из окна головой, задыхаясь и откашливаясь, стараясь не думать, как нелепо выглядит со стороны для прохожих на улице. Наверное, нужно было оставить дверь открытой или впустить первой очаровательную мадам Хофман.

Уняв наконец кашель, Лия с глубоким вздохом облегчения выпрямилась и приготовилась к новым находкам. Она медленно отошла от окна и обнаружила, что на самом деле наследством grand mère оказалась не просто квартира, а настоящий музей.

Пыль все еще клубилась в воздухе, но яркий свет озарил тисненые обои в серовато-голубых тонах неба перед бурей.

На стене против окон висели в позолоченных рамках десятки картин: несколько очаровательных пасторальных сельских пейзажей, морские – с вечно стремящимися за горизонт кораблями. Каждая картина поражала яркими, насыщенными тонами.

В центре комнаты на широком персидском ковре стояли лицом друг к другу пыльные диваны с бирюзовой обивкой в стиле Людовика ХV.

С одной стороны, ближе к Лии, к ним был приставлен длинный стол, на который опирался большой холст с обнаженной натурой, развернутый к двери и приветствующий гостей.

В дальней стене, примыкающей к окнам, оказался пустой камин с резной мраморной облицовкой.

Под самым потолком над камином виднелась скоба, на которой, видимо, когда-то висело какое-то произведение искусства, но теперь это место пустовало.

А прямо над головой в центре комнаты красовалась люстра с хрустальными подвесками, ослепительно сверкающими даже под слоем пыли. На онемевших ногах Лия пошла дальше.

Она остановилась у изящного журнального столика рядом с дальним концом дивана и принялась разглядывать коллекцию фотографий в рамочках. Осторожно взяв первую, она протерла стекло. Молодая женщина с мундштуком в руке, в шелковом, расшитом бисером платье, которое, словно вторая кожа, повторяло каждый изгиб тела, и небрежно накинутом на плечи меховом палантине стояла у входа в джаз-клуб, прислонившись к фонарному столбу и обратив на камеру равнодушный взор, в котором сквозила скрытая чувственность.

На обороте Лия увидела надпись карандашом: «Эстель Алар, Монмартр, 1938 год».

Лия с трудом сглотнула.

Несмотря на неоднократные заверения юристов о том, что квартира принадлежала Эстель Алар, Лия только сейчас по-настоящему осознала, что ей до сих пор в это не верилось. Не верилось, что бабушка всю жизнь хранила в тайне такое важное обстоятельство и ни разу не обмолвилась, что бывала и тем более жила в Париже. И Лия даже представить себе не могла почему.

Она вернула фотографию на место и взялась за другую. На ней смеющаяся красавица Эстель в кокетливой шляпке набекрень сидела за рулем приземистого «Мерседеса», выглядывая из окна. Ее волосы рассыпались по плечам. Лия моргнула, пытаясь связать бесшабашность и непринужденность, пронизывающую эти фотографии, со знакомой ей строгой, сдержанной женщиной. Попытка с треском провалилась.

Она переключила внимание на последнюю фотографию и нахмурилась. На нее без тени улыбки смотрел суровый немецкий офицер.

Судя по форме, фотография была времен Первой мировой войны. Лия еще больше нахмурилась и перевернула снимок, но не нашла на обороте никакой надписи. Она поставила фотографию на место и взглянула на стопку лежащих рядом с ней журналов.

Отложив в сторону верхний номер, покрытый толстым слоем пыли, она обнаружила легко читаемую обложку. Из рупора в левом верхнем углу как бы вылетали слова, набранные жирным красным шрифтом, ниже на обложке был изображен солдат с решительным суровым лицом. Такая же красная полоса пробегала по корешку журнала, сверху виднелась надпись: «Сентябрь 1942 года».

Лия отдернула руку.

– Не может быть, – ахнула она в пустоту, словно надеясь, что произнесенное вслух сбудется. Дальше можно даже не листать, и так ясно – там немецкая пропаганда и глянцевые агитки тех времен, когда нацисты захватили этот самый город.

Лия снова уставилась на молодую, смеющуюся Эстель Алар в «Мерседесе» и неизвестного немецкого офицера, потом отвернулась от фотографий и журналов, страшась напрашивающихся выводов.

С нарастающим дурным предчувствием в душе она прошла мимо украшенного камина и повернула за угол. Здесь оказалась столовая, в центре которой стоял стол палисандрового дерева с восемью стульями в одном стиле.

Справа от нее у стены стоял высокий буфет с рядами хрустальной, серебряной и фарфоровой посуды на полках. На стене напротив буфета обнаружилась ещё одна коллекция картин – поразительные портреты мужчин и женщин в старинных нарядах, от которых трудно было отвести взгляд.

От нарастающего ужаса Лия до боли прикусила губу.

Во время оккупации произведения искусства для нацистов были лакомым куском, многие коллекции были разграблены подчистую…

– Прекрати, Лия. – Она встряхнула головой, не обращая внимания на абсурдность ситуации – докатилась, разговаривает сама с собой. – Не говори глупостей. Хватит себя накручивать.

Да, в квартире нашлась фашистская пропаганда. Но единственная фотография и стопка журналов вовсе не значили, что картины на стенах добыты грабежом или другим незаконным способом. В молодости бабушка вполне могла хранить такую коллекцию в этой квартире исключительно из любви к искусству, и нечего выдумывать какой-то преступный умысел. Пусть этим занимаются голливудские сценаристы и радикальные фанатики.

Лия оторвала взгляд от картин и продолжила осмотр квартиры, выйдя в коридор. Дверь справа вела в кухню с небольшой газовой плитой, маленьким холодильником и глубокой мойкой, врезанной в столешницу, ничем не заставленную, не считая единственного хрустального бокала.

Слева от нее через распахнутые стеклянные двери виднелись смутные очертания кровати с пологом – последняя комната была спальней.

Как и в гостиной, из высоких окон на дальней стене сквозь шторы пробивались полоски света.

Лия вошла в спальню, обошла кровать и, наученная недавним горьким опытом, с особой осторожностью приоткрыла плотные шторы.

При свете комната оказалась типичным женским уголком с розовыми обоями, слегка пожелтевшими и выцветшими лишь по краям у самого потолка.

В комнате стояли двуспальная кровать, туалетный столик с креслом и необъятный шкаф, весь покрытый резьбой в провинциальном стиле.

Кровать была аккуратно заправлена, и постельное белье после стирки наверняка оказалось бы в тон обоям.

Безупречный порядок в комнате нарушал лишь какой-то небрежно брошенный поверх покрывала предмет одежды, смятый и посеревший от пыли.

Приподняв его за тонкие бретельки, Лия определила, что это вечернее платье. Ошеломляющий наряд из лимонно-желтого шифона и крепа, расшитый стеклярусом, что-то баснословно дорогое в любые времена. Явно не из тех, что можно отбросить, словно пару старых носков.

Совершенно сбитая с толку, она выпустила платье из рук и вгляделась в узкий сводчатый проход в углу за шифоньером. За ним оказалось нечто вроде современной гардеробной. Комната, где одевались и прихорашивались, догадалась Лия, хотя особо разгуляться было негде.

Вдоль стен по обеим сторонам впритык висели всевозможные платья, меха и пальто, громоздясь друг на друга в таком количестве, что за ними не было видно задней стенки. На полу рядами выстроились десятки пар туфель, а на верхней полке высились стопки коробок со шляпками. Перед ними стояли шкатулки с украшениями, некоторые обтянутые кожей или атласом.

– Боже праведный, – пробормотала Лия. Такое изобилие просто не укладывалось в голове.

Она попятилась к выходу и осторожно открыла шкаф в ожидании очередной ярмарки тщеславия. Но он был практически пуст, на весь немалый объем не набралось и десятка платьев. Эти платья, избежавшие вековой пыли, были настоящими сокровищами высокой моды: шелковыми и атласными, с изысканной вышивкой, аппликациями и украшениями. Лия погладила сапфирово-синюю юбку и отдернула руку, боясь испачкать ткань. Она закрыла шкаф и прижалась лбом к сомкнутым створкам дверей. Платья, туфли, меха – одной одежды и обуви было на целое состояние, не говоря уж об изысканной мебели и картинах.

И все это скрывалось в течение более семидесяти лет.

Лия упала в кроличью нору. В пучину безумия, в которой так и напрашиваются омерзительные мысли. Она отстранилась от шкафа и перевела дух.

Бездоказательные измышления до добра не доведут, за время научной карьеры это она усвоила твердо. Бабушка вправе рассчитывать на определенный кредит доверия. Лия не поверит в худшее, пока не получит неопровержимых доказательств. А пока нужно отбросить беспочвенные подозрения, лучше набросать список неотложных дел, задач, требующих немедленного внимания. В списках содержатся лишь пронумерованные задачи, а не какие-то догадки и предположения. Списки – это порядок и логика, с их помощью в моменты растерянности и сомнений ей всегда было проще сосредоточиться на том, что под силу изменить. Да, прямо сейчас ей нужны тщательно составленные списки.

Немного взбодрившись, Лия направилась к выходу, но, заметив краем глаза собственное отражение, застыла на месте как вкопанная. Даже в немного потускневшем и облезшем зеркале над туалетным столиком были заметны морщинки, выдающие ее беспокойство.

Она невольно села в небольшое кресло, не обращая внимания на пыль и не отводя глаз от зеркала. Кто последним в него смотрелся? Бабушка? А если бы Лия перенеслась в прошлое, что бы она увидела? И кого?

Она оглядела туалетный столик. В центре сгрудились красивые стеклянные флаконы. Рядом лежала пара дамских перчаток, брошенных и забытых, а дальше, под самым зеркалом, стояла маленькая карточка. «Почтовая открытка», – протянув руку, подумала Лия.

На черно-белой фотографии виднелись смутные очертания длинного здания, похожего на древний храм с рядом римских колонн вдоль фасада. Впечатляющий вид величественного строения портил только штандарт со свастикой, гордо реющий на ветру.

Ужас охватил ее с новой силой, пробуждая нечто гораздо более зловещее. Она медленно перевернула открытку.

«Милой Эстель, – гласила выцветшая небрежная надпись чернилами. – С благодарностью, Герман Геринг».

Лия уронила открытку, словно ужаленная, и вскочила, опрокинув маленькое кресло. Смесь отчаяния с омерзением подкатила к горлу тошнотворным комком.

Какая она дура! Только дурак может еще на что-то надеяться. Только умалишенный станет отрицать, что вся эта квартира – одна сплошная улика. Более убедительного, неопровержимого доказательства даже вообразить невозможно.

Она до сих пор понятия не имела, почему бабушка решила оставить ей эту квартиру, но основания скрывать само ее существование теперь были предельно ясны. Ведь ее родная бабушка, что каждый год в мае вывешивала за окном французский флаг, празднуя победу, женщина, что беспрестанно клялась в любви к своей стране, вовсе не была патриоткой.

Ее бабушка – лгунья, лицемер и предатель.

Ее бабушка – пособница фашистов.

Глава 2

Софи

ВЕЛЮНЬ, ПОЛЬША, 31 августа 1939 года

Первый раз Софи Сеймур назвали странной, когда ей было восемь лет.

Случилось это на празднике в честь дня рождения одноклассницы Элоизы Постлвейт, где она оказалась лишь по приглашению матери именинницы вместе со всем классом летней воскресной школы. Праздник был целым событием: девочки в нарядных платьях с оборками, угощение с сытными пирожными и холодным чаем, и игры, такие скучные, просто тоска зеленая.

Никто не заметил, как Софи тайком улизнула от шумной суеты игроков в «музыкальные стулья» и «передай пакет» и направилась в расположенную на первом этаже библиотеку.

Библиотека Постлвейтов, как и сам особняк, производила неизгладимое впечатление: блаженная тишина, мягкий полуденный свет. Здесь Софи обнаружила учебник латыни, наверняка сохранившийся со времен учебы Постлвейта в Итоне. Восьмилетняя Софи уже хорошо владела французским, испанским и итальянским, хотя с латынью, от которой произошли эти языки, была незнакома. Учебник ее сразу заинтересовал, и она зачиталась в укромном уголке.

Увлекшись новым занятием вдали от остальных, она не заметила, что ее хватились, не представляла, какой поднялся переполох, когда наконец стало ясно, что восьмилетняя девочка пропала, а когда первые поиски ничего не дали, возникло зловещее опасение, что она могла упасть в какой-нибудь пруд в усадьбе и утонуть.

О происходящем Софи догадалась только через час, когда сбившаяся с ног миссис Постлвейт обнаружила ее в библиотеке и в ярости от пережитого потрясения рывком подняла на ноги и выхватила из рук учебник.

– Да что с тобой такое? – потребовала она объяснений, багровея лицом, резко выделяющимся на фоне модной прически, ничуть не пострадавшей при поисках.

– Ничего, – растерялась Софи, не понимая, в чем дело.

– Ты зачем сбежала?

– Голова заболела от шума, – вежливо объяснила Софи.

– Ты испортила Элоизе праздник, – зашипела женщина. – Все пропало.

– Не понимаю.

– Тебя все обыскались. Думали, утонула.

Софи покачала головой.

– Я умею плавать, – попыталась она успокоить хозяйку. – Мама нас с братом одних не отпускала, пока мы не научились.

– Лучше бы объяснила, что воровать нехорошо. То есть брать чужое без спросу, – с отвращением поджала губы женщина.

– Я не воровала, – возразила Софи. – Просто читала. А потом поставила бы на место.

– Ах ты врунья, – взглянув на учебник латыни, фыркнула миссис Постлвейт. – Ты же такое читать не умеешь.

– Умею.

От такого оскорбления, впервые услышанного из уст взрослого, у Софи защемило в груди.

– Это же просто латынь, – пыталась объяснить она. – Сначала основы грамматики в таблицах, потом построение предложений. Не так уж и трудно. Хотите покажу?

– Я не нуждаюсь в твоих объяснениях. Я и так свое место знаю. Вот и ты свое знай.

Миссис Постлвейт пристально уставилась на Софи, но та не опустила глаз.

– Ну и странное создание, – холодно и твердо, как бриллианты, висевшие у нее на шее, заявила женщина. – Никто на тебя не позарится. Что-то с тобой не так.

После того разговора прошло тринадцать лет, но в память он врезался навсегда.

– По-твоему, я ненормальная? – спросила Софи, глядя в потолок.

Петр заворочался у нее под боком, оторвал взлохмаченную темноволосую голову от подушки и, подперев щеку рукой, воззрился на супругу озорными, цвета Балтийского моря, глазами.

– Это что, вопрос на засыпку? Экзамен для новоиспеченных мужей?

– Тоже мне, остряк нашелся.

– Сама начала приставать с такими вопросами, – он протянул руку и погладил ее по голому плечу. – Жалеешь, что ли?

– Жалею, что мы столько тянули.

– Ты прямо мысли читаешь, – улыбаясь согласился Петр Ковальский. – Знал бы, что согласишься, сразу бы предложение сделал, в тот же день, когда ты меня своим великом переехала.

– Не было такого. Я же успела свернуть, так что в основном дереву досталось.

– Нет, ты меня нарочно сбила. Просто не утерпела, – поддразнил он.

– Да я на работу опаздывала. И, чтоб ты знал, изо всех сил старалась в тебя не влюбиться.

– Гм, – Петр наклонился и поцеловал с такой страстью, что у нее замерло сердце. – Куда уж тебе со мной тягаться.

Софи смогла только кивнуть – он был прав. Когда по рассеянности из-за спешки она сбила его с ног, на любимом была зеленовато-коричневая форма польского офицера кавалериста, и он не вскипел и не осыпал ее проклятиями. Напротив, осторожно помог подняться на ноги. Чулки были испорчены безвозвратно, саднила поцарапанная коленка, из разбитой губы шла кровь.

Он ловко поставил велосипед на колеса и с обеспокоенным видом обернулся.

Пораженная его добротой и невероятно яркими голубыми глазами, она, как последняя дурочка, начала лепетать какие-то извинения, мямлить про посольство, куда ей нужно поскорее вернуться. А он просто смочил из фляжки носовой платок и с такой нежностью вытер кровь с ее губы, что она чуть не разрыдалась, вскарабкалась на велосипед и что есть мочи пустилась наутек. И, лишь добравшись до посольства, обнаружила в руке его скомканный окровавленный платок.

Сгорая со стыда, она заперлась в уборной и кое-как привела себя в порядок. Здравый смысл подсказывал, что новая встреча с тем любезным голубоглазым офицером ей не светит, но при этой мысли вместо облегчения ее охватила глубокая тоска.

– Почему ты тогда пришел? – вдруг вырвалось у нее. – В посольство?

– Потому что удивительная прекрасная блондинка, что рассыпалась в извинениях как минимум на четырех языках, украла мой последний платок, и я решил его вернуть.

– И явился с цветами.

– Потому что сердце она тоже украла. Хоть мне и не удалось его вернуть, я об этом не жалею. Оно твое навсегда, moja kochana[2].

Софи взглянула на свадебное кольцо на пальце. В косых лучах солнца, начинающего садиться над крышами и шпилями, рубин и крошечные жемчужины переливались яркими искорками.

– Знаешь, Петр Ковальский, ты просто неисправимый романтик.

– Каюсь, – сверкнул он лукавой ухмылкой. – За это ты меня и любишь.

– Я тебя люблю за доброту, храбрость и порядочность. А еще за терпение, нежность и ум.

– А как же красота?

– Ты самый красивый мужчина на свете, – улыбнулась Софи.

– Само собой. Ну давай, продолжай. А еще за что любишь?

– Ты просто напрашиваешься на комплименты.

– Да, а потом твоя очередь. Обещаю, в долгу не останусь.

Софи рассмеялась и добавила уже серьезно:

– Помнишь, как я рассказала, что хочу стать профессором языкознания в Оксфорде, а ты только спросил, почему до сих пор не подала документы? И где мы будем жить. За это и люблю.

– Совершенно естественные вопросы.

Софи потеребила край простыни.

– Большинство мужчин этого бы не поняли.

– Я не большинство, – он поймал ее за руку. – И вообще, с чего вдруг такие мысли?

– Детские комплексы, – пробормотала Софи. – Извини. Неподходящая тема да и романтики никакой в брачную ночь.

Петр уселся на протестующе скрипнувшей кровати и приобнял Софи за талию, притянув к себе.

– Если кому взбредет в голову погасить то пламя, что бушует у тебя в сердце, его даже за человека считать нельзя. Можешь мечтать о чем угодно, я тебя всегда поддержу.

– Сейчас я самая счастливая на свете, – любуясь им, прошептала она.

– Осторожно, – заметил он, и у него в глазах заплясали озорные искорки. – А то еще в безнадежные романтики запишут.

– Между прочим, у нас в семье ни безнадежных, ни еще каких женщин-романтиков отродясь не водилось, – фыркнула она. – Это больше по мужской части.

– Скорей бы с ними познакомиться.

– Успеешь еще.

– А они злиться не будут? За то, что я на их дочери женился, даже не сватаясь?

Софи прикусила губу. Сколько она себя помнила, замужество всегда шло вразрез с ее мечтами и желаниями, противоречило идеям свободы и независимости. Ее неприятие брака только усиливалось всякий раз, когда очередная настырная матрона совала нос в чужие дела со своими нотациями, мол, давно пора бросать эту бесполезную учебу и заняться настоящим делом – подыскать приличную партию и остепениться.

Тысячу раз она клялась родным, что никогда не влюбится. Никогда не выйдет замуж. Потом тысячу раз садилась за письменный стол, чтобы сознаться во лжи. И каждый раз не находила слов. Ничего, завтра она все исправит, вот только доберется до Варшавы.

– Ты их покоришь, – уверила она.

Иначе и быть не может.

– Жаль, что моих родителей уже нет в живых, а то бы я тебя с ними познакомил, – сказал он, водя пальцем по ее плечу. – Хотя они были бы в ужасе, что мы не устроили пышное венчание в церкви с цветами, оркестром и толпой гостей. И не провели медовый месяц в Вене или Париже, нежась на шелковых простынях.

– Ну и сложности… – Софи взяла его за руку, сплетаясь пальцами. – Непростая штука эта жизнь.

– Я даже порядочного фотографа не нашел.

– Я как-то не собиралась замуж за порядочного фотографа.

– Очень смешно.

– Я тебя люблю, – просто сказала она, не в силах выразить словами шквал переполнявших чувств.

Он пронзил ее решительным взглядом и ответил без тени усмешки:

– Я тоже тебя люблю.

– Жалко, что тебе так мало отпуска дали и уже завтра нужно возвращаться в часть. Не хочется снова тебя терять…

– У меня этот отпуск лучший в жизни, – перебил он. – И никуда я не денусь. Мы с тобой навеки повязаны. У тебя моя фамилия. Ты носишь кольцо моей бабушки. Я твой, окончательно и бесповоротно.

Софи зажмурилась и прислушалась к ровному биению его сердца.

– А насчет твоего вопроса… – немного погодя добавил он. – Да, ты и впрямь необыкновенная.

Он нащупал губами ямочку у нее за ухом.

– Необыкновенно умная, необыкновенно красивая. – Его рука скользнула под простыней к ее бедру. – А самое главное, – шепнул он, – невероятно соблазнительная.

Софи открыла глаза.

– Объясни.

И он объяснил без слов.

* * *

Софи не поняла, отчего проснулась.

Она лежала в постели, внимательно прислушиваясь, но, кроме ровного дыхания Петра, ничто не нарушало тишину. Супруг оказался неистощим на выдумки, как не упустить ни единой минуты из тех немногих, что оставались до возвращения на службу, но и она ему не уступала. Так что заснули они перед самым рассветом, совершенно выбившись из сил.

Она осторожно выскользнула из постели и, стараясь не шуметь, открыла чемоданчик, выбирая на ощупь платье.

– Ты что, уже меня бросаешь? – раздался во тьме сонный голос Петра.

– Хочу встретить рассвет, – ответила она, натягивая через голову простенькое платьице. – Ты спи, спи.

– Еще чего. Это первый рассвет первого дня нашей совместной жизни. Я с тобой.

Скрипнула кровать, и зажегся свет.

Софи застегнула воротничок платья и надела туфли. Через мгновение к ней присоединился Петр, и они вышли во двор старинного каменного здания. Свернув с пустынной улицы, что вела к центру городка, они обогнули гостиницу и оказались на заросшем травой пустыре. Судя по развалинам какого-то длинного заброшенного строения, видневшимся с южной стороны, когда-то, в стародавние времена, здесь мог быть каретный двор.

На горизонте занимался рассвет, иссиня-багровый покров ночи мало-помалу уступал робкому золотистому зареву. Легкий ветерок холодил кожу, напоминая о подкрадывающейся осени. Софи схватила Петра за руку и потащила по торной тропе, ведущей через двор к воротам на пастбище, сбивая с травы носками туфелек капли утренней росы.

Добравшись до ворот, она повисла на ограде, не обращая внимания на давящую под мышками грубо отесанную перекладину, ведь в загоне паслась пестрая кобыла с жеребенком, оба словно призраки в сумерках.

Окутанные легкой дымкой, стелющейся по траве под светлеющим небом, лошади словно позировали для пасторальной открытки, какими торговали на варшавских улицах.

Она вздохнула, очарованная красотой пейзажа, стараясь навсегда запечатлеть этот момент в памяти.

– Какая красота! – ахнула она.

– Статный малыш, – ответил Петр. – Что холка, что ноги – любо-дорого поглядеть.

Софи скорчила рожицу.

– Милый, я про пейзаж, – нахмурилась она.

– Тоже неплохо, – прильнул он к ней губами.

Гнедой жеребенок скакал по загону, вставал на дыбы и брыкался, пока наконец чуть не свалился на бок.

– Похоже, это он перед тобой хорохорится. Наверное, в кавалерии служить набивается, – засмеялась Софи.

– Наверное.

Петр нагнулся, пролез между жердями и протянул руку.

– Иди сюда, – усмехнулся он. – Давай знакомиться.

Софи пролезла за ним и взяла его за руку. В детстве она никогда не ездила верхом, родители не держали лошадей в фамильном поместье в Норфолке, но Петр часто ее катал, и его искреннее восхищение этими благородными созданиями передалось ей.

Кобыла приветственно заржала и направилась к ним, оставив скачущего жеребенка позади. Подойдя к Петру, она остановилась и осторожно обнюхала его рукав. Он почесал ей за ушами, что-то бормоча себе под нос, и лошадь опустила голову.

– Умеешь ты их заговаривать, – сказала Софи, любуясь, как он ласкает лошадь. Ей всегда нравились его руки – крепкие, грубые, мозолистые и при этом невероятно нежные. Казалось, он умеет усмирить одним прикосновением даже самую строптивую лошадь.

– Ничего подобного, – тихо ответил он. – Просто представился. Жеребенок подойдет, когда сам захочет.

Жеребенок, тряся головой, носился кругами вокруг Петра с кобылой. Наконец осторожно приблизился, едва не ткнувшись мордочкой Петру в рубашку. Тот не двинулся с места, продолжая что-то тихонько бормотать и поглаживая кобылу по шее. Жеребенок подошел еще ближе, а когда Петр потянулся к нему, тут же отпрянул, и Петр полностью переключил внимание на кобылу.

– Какой пугливый, – заметила Софи.

– Нет, – прошептал Петр. – Доверие нужно заслужить. Он просто об этом напомнил.

Жеребенок вернулся к Петру, а когда тот протянул руку и легонько потрепал его по загривку, не отскочил, а пригнул шею и приблизился еще на шаг.

– Ну вот, – шепнул Петр и медленно, осторожно погладил стригунка по спине. – Доверие должно быть взаимным. Когда-нибудь этого скакуна попросят совершить невозможное. Броситься вперед в такой ситуации, когда инстинкт велит удирать без оглядки. И он послушается того, кому доверяет. Доверие – великое дело.

Он опустил руку, отошел от кобылы с жеребенком и обнял Софи.

С тяжелым сердцем она опустила голову ему на плечо, мечтая навеки продлить этот счастливый миг, но не в силах остановить ускользающее от нее время. От них.

– Жаль, что тебе нужно уезжать, – прошептала она.

– А сама-то машину из МИДа угнала, так что придется вернуть, пока ее не хватились.

– Не угнала, а взяла напрокат. И успею вернуть, никто даже не заметит. А чем я занимаюсь в выходные, мое личное дело. И вообще, разговор не обо мне.

Он стиснул ее плечо.

– В нашем полку даже мобилизацию не объявляли.

– Но ведь было дело, – нахмурилась Софи.

– В тот раз всеобщая была на один день. А сейчас нет. Кажется, все чего-то ждут, не зная, сбудется ли. Ребята в эскадроне сомневаются, что придется вступить в бой.

– Твои ребята ещё не в курсе, о чем говорят в посольстве, – проворчала Софи.

– Да, Гитлер напористый и самоуверенный, но вовсе не дурак. Я считаю, он не станет нападать на Польшу, бросая вызов Британии и Франции.

– А я сомневаюсь, Петр, и очень беспокоюсь.

Петр посмотрел на неё.

– Знаю. Я тоже.

Софи со вздохом проводила взглядом бредущих прочь лошадей.

– Прости. Мы же договаривались: ни слова про войну и политику, времени и так мало осталось…

– Не извиняйся. – Он заправил выбившуюся прядь ей за ухо. – Может, как раз это и надо обсудить. Поговорить о том, как поступить, если немцы все-таки решатся наделать глупостей.

Она нахмурилась.

– Тебе нужно уехать из Польши.

– Что? Ну уж нет.

– Пока все не образуется…

– И куда уехать?

– Хотя бы во Францию. Оттуда можно будет вернуться в Англию, если…

– Нет. Мой дом рядом с тобой.

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Ничего со мной не случится. Останусь в Варшаве, где нужна. Где смогу помочь дипломатам предотвратить катастрофу.

Она встала перед ним и обняла за талию.

– Никуда я не побегу, и ты меня не прогонишь. Что бы там ни было, справимся вместе.

– Но если случится худшее, если начнется война, я должен быть уверен, что с тобой ничего не произойдет.

– Все будет в порядке.

– Софи, обещай, что в решающий момент будешь действовать с умом. Будешь беречься и никаких глупостей не наделаешь.

– Петр…

– Обещай, – не отступал он.

Софи прикусила губу.

– Обещаю.

– Спасибо, – Петр прижался к ней лбом. – Я и не ожидал, что ты согласишься уехать.

– Хорошо. Рада, что мы договорились.

Она поежилась от резкого порыва ветра.

– Давай вернемся в номер, и я тебя согрею, – предложил он.

– Вот это другое дело.

И они, рука об руку, направились к гостинице. Совсем рядом пестрая кобыла пощипывала траву, а вокруг нее скакал игривый жеребенок.

У Софи заурчало в животе.

– Как думаешь, получится найти что-нибудь перекусить?

Кобыла вдруг вскинула голову, навострив уши в сторону гостиницы.

Софи остановилась, Петр тоже, но на заброшенном пустыре ничего подозрительного заметно не было. Где-то вдалеке на улице залилась неистовым лаем собака, за ней подхватили другие. Софи нахмурилась.

Кобыла всхрапнула и попятилась, вытянув шею и раздувая ноздри, а потом вместе с жеребенком пустилась галопом на дальний край пастбища. И тут сквозь стихающий топот копыт до Софи донесся гул моторов.

Сначала она не сообразила, с какой стороны они приближаются, не обратила внимания на пронзительный вой пикирующих самолетов, но тут на юго-западе в небе сверкнула яркая вспышка. Софи молча наблюдала за приближающимися к деревне мелкими точками, что становились все крупнее и завывали все громче.

– Это наши? – шепотом спросила она.

– Нет, – прохрипел Петр.

Первая бомба взорвалась где-то в центре деревни, после глухого удара послышались грохот и несколько взрывов. В небо взметнулись клубы дыма и пыли, но самолеты все приближались, и вскоре стали видны черно-белые кресты на крыльях. Земля задрожала от новых взрывов, прокатившихся бесконечной разрушительной волной, и среди них раздался леденящий душу треск пулеметных очередей.

– Они обстреливают улицы с бреющего полета, – крикнул Петр, толкая Софи вперёд. – Нужно где-то укрыться.

Они бежали с пастбища. Сердце Софи чуть не выскакивало из груди, внутри все сжалось от ужаса.

Под несмолкающий вой приближающихся самолетов она протиснулась через ворота пастбища, обдирая руки о шершавые жерди, и вдруг зацепилась подолом за торчащий гвоздь. Отчаянно рванулась из последних сил и, задыхаясь, бросилась прочь. Петр, подгоняя ее, бежал следом. Не успела она сделать и двух шагов вперед, как гостиница рухнула прямо у нее на глазах. В воздух взметнулись камни, а от взрывной волны она приложилась спиной о ворота и осела на землю.

От удара чуть не вышибло дух, а при попытке отдышаться ее накрыло облаком пыли, набившейся в нос и рот. Поперхнувшись, она перекатилась на живот, не обращая внимания на жгучую боль в ребрах, и поползла дальше назад, на пастбище, мимо разбитой ограды и столбов. Сбитая с толку, она с трудом поднялась на колени, потом встала, зажимая уши руками. Вокруг стало непривычно тихо, вместо визга самолетов остался лишь слабый звон.

Пыль понемногу оседала, хотя дым и языки пламени по-прежнему вздымались ввысь, словно мазками ужаса покрывая холст безоблачного сентябрьского неба. Гостиница превратилась в гору битого кирпича и обломков бревен, из которой осколком зуба торчала единственная уцелевшая северная стена. Софи, пошатываясь, заковыляла вперед. Где же Петр?

Она споткнулась о кучу битого кирпича, из которой инородным телом торчала дамская туфелька. Рядом валялась сумочка того же цвета, из которой в разные стороны разлетелись какие-то документы.

Вокруг Софи появились похожие на привидения люди, все в пыли и крови. Большинство бежало, не разбирая дороги, кто-то брел куда глаза глядят, а некоторые просто съежились на земле. Петра среди них не было.

Над головой промелькнула тень, затем еще одна. Земля затряслась под ногами. Слева из земли забили фонтанчики пыли с дымом, и бегущие мимо люди начали падать, неестественно вздрагивая. Вдруг чьи-то руки схватили ее за плечи и развернули кругом. Она заглянула в лучистые голубые глаза и чуть не расплакалась от облегчения.

Петр что-то кричал и показывал на полуразрушенные конюшни, которые еще уцелели. Он толкнул ее к зданию, и Софи с трудом заставила сдвинуться с места непослушные ноги, словно вязнущие в густом иле. Звон в ушах постепенно слабел, уступая место вою и реву моторов.

Позади раздался резко оборвавшийся женский крик.

Невидимый за стеной клубящегося дыма, поднимавшегося над разрушенной гостиницей, с пронзительным завыванием приближался очередной самолет. Земля дрогнула от удара, и снова застучали пулеметы. Софи от испуга запнулась на бегу, но Петр ее подхватил и подтолкнул к темнеющему впереди проему, в котором давно не было двери.

Они уже почти добрались до сарая, и тут самолет вынырнул из облака огня и дыма над гостиницей, вспарывая очередями землю перед собой. Петр толкнул Софи вперед, и она со всего маху растянулась на пороге, а сверху на нее рухнуло его тяжелое тело, вышибая дух и вдавливая подбородком в землю. Слушая рев проносящихся мимо моторов, она крепко зажмурилась, чувствуя металлический привкус крови во рту.

Хотела пошевельнуться, но Петр своим весом пригвоздил ее к земле.

– Петр? – просипела она.

Он не ответил.

– Петр? – снова позвала она, охваченная новым ужасным подозрением. С трудом приподнявшись на локтях, почувствовала, как тяжелое тело медленно сползает по спине. Завопив не своим голосом, она отчаянно забилась, пытаясь выбраться из-под мужа, и сама удивилась невесть откуда взявшейся силе.

– Нет, нет, нет, нет, нет!

Она встала перед ним на колени, пытаясь помочь и в то же время боясь потревожить.

Он перекатился на спину, и черные ресницы застыли на запорошенном пылью лице. По груди сквозь белую рубашку жутким рисунком расплывались кровавые пятна.

Он еще дышал, едва заметно, и Софи трясущимися пальцами оторвала кусок от подола платья и с величайшей осторожностью вытерла с его губ кровь.

Веки его затрепетали.

– Ты что… опять меня сбила… своим великом? – с трудом выдавил он.

Софи всхлипнула.

– Не совсем.

– Я… так и понял.

– Ничего, поправишься, – заверила она. – Раз уж я тебя не добила, и это переживешь.

Возможно, он попытался улыбнуться, но веки, подрагивая, снова опустились.

– Не плачь, – едва расслышала она и, смахнув выступившие слезы, схватила его за руку. Ладонь пронзило леденящим холодом. – Достань… из кармана рубашки, – прошептал он.

Дрожащей рукой Софи выполнила просьбу. В кармане рубашки оказалась черно-белая фотография, на которой она с торжествующей улыбкой восседала на неоседланном коренастом мерине, не обращая внимания на растрепанную прическу и вымазанную в грязи одежду. Софи тут же вспомнила тот момент.

– Этот снимок сделан в первый день, когда ты учил меня ездить верхом.

– Да.

– А я столько раз падала с этого бедного коня, что уже счет потеряла.

– И все-таки… не сдавалась. – Он снова открыл ярко-голубые глаза. – Продолжай в том же духе.

Она покачала головой, снова всхлипнув.

– Как же я без тебя?

– Софи, не трать время попусту. С этого момента ни единого дня. Иначе все это было зря.

– Я тебя люблю.

Теперь слезы хлынули ручьем.

Вдали снова послышался нарастающий рев, и Софи склонилась над Петром, как будто могла уберечь от любой новой опасности. Краем глаза она заметила мелькнувшие копыта несущейся во весь опор лошади, но жеребенка уже не было видно.

Софи наклонилась и нежно поцеловала мужа в губы.

Вот так, пробыв замужем четырнадцать часов, Софи овдовела.

Глава 3

Эстель

БЛИЗ МЕЦА, ФРАНЦИЯ, 17 июня 1940 года

Двадцать две вдовы.

Из числа раненых, которых Эстель Алар не довезла живыми до полевого госпиталя на своем санитарном автомобиле, у двадцати двух на руках были обручальные кольца. А солнце едва перевалило за полдень.

Она не помнила точно, с каких пор начала обращать на это внимание и почему эта мелочь ей показалась столь важной, ведь каждого раненого, что она вывозила с передовой, женатого или холостого, кто-нибудь да любил. Наверное, ей всегда было интересно, каково это – любить и быть любимой настолько, чтобы дело дошло до брака. Чтобы кто-то любил другого со всеми недостатками. Может, даже за них.

Что значит любить так глубоко и бесповоротно, что дальнейшее существование в разлуке теряет всякий смысл?

При мысли о такой любви охватывала зависть вперемешку с ужасом, ведь ее можно потерять в считаные секунды. Как случилось с теми двадцатью двумя женщинами, что уже никогда не дождутся возвращения своих возлюбленных.

Видавший виды автомобиль Эстель мчался по полю, проваливаясь в глубокие рытвины, но, заметив ряды носилок с ранеными, она затормозила, и машина, вздрогнув, замерла на месте. Кругом были ряды корчащихся от боли, кричащих, истекающих кровью людей, но еще страшнее казались те, что просто лежали, не издавая ни звука. Таких много. Слишком много.

– Алар, где тебя черти столько носили? – рявкнул на нее изможденный врач, едва она распахнула дверь кабины, сползла с жесткого сиденья и, пошатнувшись, спрыгнула на землю.

– Жером, я тоже рада, что ты жив.

– Что-то долго ты пропадала, – Жером де Кольбер пропустил мимо ушей ее приветствие, склонившись над одним из распростертых на земле тел. – Проворней надо.

– Так горючего нет, – вяло отпарировала она.

Вечно приходится задерживаться из-за этого горючего. Не только ей, всем водителям.

Сейчас в баке машины плескались остатки того, что удалось раздобыть на заброшенной ферме в миле к югу отсюда, обитатели которой бежали, бросив все, в страхе перед немецкими оккупантами.

– А Рашель скоро появится? – выпрямляясь, спросил он.

– Наверное.

По правде говоря, со своей лучшей подругой она рассталась еще на рассвете, а потом они только разминулись во дворе фермы, где расположился полевой госпиталь.

Весь день Эстель изо всех сил старалась отгонять дурные мысли о том, что с ней могло случиться.

Пыталась не представлять Рашель раненой или убитой, в искореженном или сожженном автомобиле, попавшем под массированный артналет.

Даже сейчас стоял не утихающий рев и грохот орудий, почти заглушающий стоны раненых и умирающих в ожидании перевозки. В горле першило от спертого воздуха, в котором пороховая гарь и дым перемешались с вонью крови и мочи. Эстель на мгновение схватилась за дверцу машины, чтобы прийти в себя, и поспешила к новой группе раненых, дожидающихся переправки в госпиталь.

Она села на корточки перед солдатом с полностью замотанной грязным окровавленным тряпьем головой, застывшим на носилках, свесив руку набок.

– Оставь его, – угрюмо велел Жером. – Этот уже готов. Лучше вон того рядом проверь, а я сейчас вернусь, помогу погрузить.

Она взяла безжизненную руку солдата и аккуратно положила ему на грудь. В пробивающихся через хмарь солнечных лучах блеснуло золотом обручальное кольцо.

Двадцать три вдовы.

Она коснулась кольца. На нем виднелась знакомая надпись на иврите…

– Нет.

Оцепенев на мгновение, Эстель принялась искать под грязной гимнастеркой именные жетоны. На липких от запекшейся крови пластинах удалось разобрать: Ален Уайлер.

Эстель уронила жетоны и отпрянула от тела, словно отстраняясь от того, о чем уже догадалась. Горло сдавили спазмы, и она едва не рухнула в рыданиях на землю, только в такой массе страданий, смертей и утрат от этого не было бы никакого толку. Попыталась подняться, но перед глазами все поплыло, земля начала уходить из-под ног, и она оказалась на четвереньках, борясь с тошнотой.

– Господи, Алар, ты давно ела? – Жером присел рядом, коснувшись ее плеча.

– Вчера? – силилась припомнить она, но куда там, целые дни сливались в памяти сплошной чередой.

– Держи, – тяжело вздохнул Жером, сунув ей под нос что-то напоминающее засохший кусок колбасы. – Ешь. Черт, еще тебя не хватало в списке потерь.

Эстель села на пятки и подчинилась. Потом взяла предложенную фляжку и отхлебнула немного тепловатой воды.

– Ты спала?

– Достаточно.

Урвала час с небольшим между полуночью и двумя. Сейчас было не до сна.

Туман перед глазами рассеялся, тошнота отступила, хотя ком в горле никуда не делся, как и застарелая ноющая тоска, засевшая глубоко в груди. Она в последний раз коснулась руки Алена.

– Знакомый?

Красные усталые глаза Жерома неестественно яркими пятнами выделялись на покрытом копотью и грязью лице.

– Да, – с трудом выдавила она.

– Кто?

– Брат Рашель.

Чуть не сказала «мой брат». Он и был ее братом во всех отношениях, только что не по крови. Хотя, судя по ее опыту, когда дело касается семьи, кровное родство не главное.

– Жена осталась. Ханна. Дочка, три года. Авива.

– Черт, – Жером склонил голову и повторил: – Черт.

– Я сама скажу Рашель.

– Давай, Алар, – буркнул он. – Беда-то какая.

Эстель вернула фляжку.

– Да уж…

Жером выпрямился и подал ей руку, помогая встать. «Какие у него добрые глаза, – машинально отметила она, принимая помощь, – цвета плавленой карамели, спокойные и…»

За санитарной машиной вдруг раздался взрыв, и Эстель распласталась на животе под градом земли и обломков, взметнувшихся вверх словно после извержения гейзера, накрывшего их с Жеромом и ранеными. Что-то обожгло лицо возле виска, но она не обратила внимания.

– Проклятые боши! – заорал Жером в сторону линии фронта. – Сволочи, уймитесь хоть на минуту, дайте поработать, черт побери!

Эстель с трудом поднялась на ноги. По щеке текло что-то теплое, и она раздраженно утерлась рукавом.

Жером обернулся и бросил ей пустой бикс.

– Поезжай, – хриплым от крика голосом велел он, стряхивая обломки с плеч. – Привези побольше бинтов, а то приходится убитых раздевать, чтобы форму на повязки пустить. Так долго не продержаться.

Эстель взяла коробку и бросила в кабину, потом вернулась помогать грузить выживших в кузов.

– Возвращайся скорее, – пропыхтел Жером, с грохотом захлопывая борт. – Пожалуйста.

– Хорошо, – ответила она. – Смотри не умри тут без меня.

– Взаимно, Алар.

Эстель вскочила в кабину и выжала сцепление. Мотор натужно взревел, и автомобиль, немилосердно сотрясаясь всем корпусом, тронулся с места. Какой-то солдат в кузове закричал от боли. Она вывела машину на неровную дорогу и прибавила газу на подъеме, стараясь ехать как можно быстрее. Но уже где-то через полмили пришлось ползти как черепахе из-за толпы беженцев с неумолимо приближавшейся линии фронта. Большинство передвигалось пешком, многие с детьми на руках.

У некоторых были тачки или запряженные собаками тележки. Самые везучие ехали на телегах, запряженных лошадьми, волами или на велосипедах, а впереди виднелся даже трактор, изрыгающий клубы черного дыма. Лица у всех были усталые и испуганные.

Еще несколько мучительных минут она тащилась по дороге, потом свернула на обочину и погнала через поле по тропе, вытоптанной скотом.

Прорвавшись сквозь живую изгородь, она оказалась совсем рядом с самым новым полевым госпиталем, только вчера развернутым в брошенном скромном особняке. Операционные оборудовали в кухне и бывшей гостиной. В остальных помещениях все свободное место занимали раненые в ожидании своей участи – выжить или умереть.

Машина зачихала и остановилась у амбара и пустых загонов для скота. Военные в форме вышли встречать Эстель. Они выгрузили раненых, но не понесли их в особняк, а направились к амбару.

– Погодите, – запротестовала она. – Им нужно в дом. Им нужен врач.

– Там уже нет места, – пробормотал военный, перехватывая носилки. – Дом переполнен. И всем нужен чертов врач.

Глядя им вслед, Эстель бессильно опустилась на край открытой сзади машины. Она положила голову на руки, крепко закрыв глаза ладонями. Она устала. Очень устала.

Эстель заставила себя поднять голову. Она никогда не пасовала перед трудностями, не собиралась и сейчас, после того как Ален и его товарищи пожертвовали всем ради нее и своей страны.

Вернувшись в кабину, проверила горючее. Осталось совсем мало, сгонять до передовой и обратно не хватит.

Эстель встала. Может, за последний час кто-нибудь нашел горючее или привезли запасы из…

– Эстель!

Услышав свое имя, она оглянулась и увидела бегущую навстречу Рашель, растрепанную и в грязи с головы до пят. Увидев подругу целой и невредимой, Эстель облегченно вздохнула, но тут же опечалилась и с трудом сглотнула.

– Эстель, – повторила Рашель и крепко ее обняла. – Я так беспокоилась. Говорят, шальные снаряды в тыл залетали и… – Она отстранилась. – Ты ранена.

Рашель потянулась к виску Эстель, и ее пальцы обагрились кровью.

– Пустяки, – прошептала Эстель.

Слезы, которые она сдерживала перед Жеромом, сейчас ручьем хлынули по щекам.

– Что? Что случилось?

Эстель хотела ответить, но не смогла выдавить ни слова.

Рашель отшатнулась.

– Ален?

Эстель кивнула.

Ее подруга схватилась за дверцу перевозки.

– Он?..

Похоже, и у нее язык не повернулся такое сказать. Как будто замалчиванием можно что-то изменить.

– Мне очень жаль, Рашель. Очень.

Рашель пошатнулась и рухнула как подкошенная на край машины.

Эстель, глядя на застывшую в молчании подругу, мучительно пыталась сообразить, как ей помочь, что сказать.

Через несколько секунд Рашель встрепенулась и подошла ближе к подруге.

– Сколько у тебя осталось горючего?

– Что? – удивленно встряхнула головой Эстель.

– Сколько у тебя горючего? Моя машина не на ходу, лопнула передняя ось, когда я…

– Рашель, – перебила ее Эстель. – Ты что надумала?

– То, что одобрил бы Ален, – ответила та дрожащим голосом. – Там остались люди, его товарищи, соратники, которые сражаются до сих пор. Им нужна наша помощь. Он бы не хотел, чтобы мы сейчас расставались.

Она крепко стиснула руку Эстель.

– Рашель…

– Сейчас плакать не буду, – сказала она и сильнее сжала руку Эстель. – Если начнешь, то не остановишься. А сейчас не до этого. Нужно найти горючее.

– Да.

Рашель отпустила ее руку.

– Нужно возвращаться к Жерому.

Обе женщины пошли через двор, обходя пристройки. Но пройдя какой-то десяток шагов, Эстель вдруг обратила внимание на непривычную тишину во дворе и остановилась. Кругом брошенный транспорт, все посты опустели. Краем глаза она заметила молодого солдата, бегущего к сараю.

– Что происходит? – крикнула она.

– Сообщение по радио, – ответил он, замедляя ход. – Правительственное.

Подруги переглянулись, и впервые за долгое время перед ними промелькнула надежда. Эстель поспешила вперед в надежде услышать долгожданную новость. О том, что каким-то чудом удалось собрать новые силы, и скоро подтянется подкрепление, что проклятых бошей отбросят туда, откуда пришли, и их, казалось неудержимый, натиск будет остановлен, пока еще не поздно.

Двери сарая были распахнуты, и Эстель с Рашель вошли вовнутрь. Справа вдоль стены на соломе лежали раненые. Ближайший к ней с ампутированной ниже колена левой ногой стонал и бредил. Остальные лежали без движения, лишь провожая ее измученными, полными боли взглядами.

В дальнем углу сарая около стоящего на бочке радиоприемника с длинной антенной, тянущейся через сеновал на крышу, сгрудились люди в форме разных родов войск. Эстель ускорила шаг от нетерпения услышать сообщение, Рашель не отставала.

Но только они дошли до цели, кто-то выключил радио, и в сарае воцарилась гробовая гнетущая тишина, нарушаемая только стонами раненого у двери.

Эстель вздрогнула. На лицах людей отразилась широкая гамма эмоций – от печали до испуга, от ярости до отчаяния. Один солдат, совсем пожилой, наверное, побывавший в схватке с немцами двадцать лет назад, не смог сдержать слез.

Она схватила за руку ближайшего медика.

– Что случилось?

– Мы капитулировали.

Эстель растерянно уставилась на него.

– Не понимаю.

– Рейно ушел в отставку, премьером стал Петен и первым делом запросил у немцев перемирия.

– Не может быть!

Значит, все жертвы и лишения последних месяцев оказались напрасными. В том числе и смерть Алена.

– Может.

Медик вырвал руку и двинулся прочь.

У Рашель вырвался сдавленный вопль, и она рухнула на колено, зажав рукой рот.

Остальные постепенно расходились, и вскоре Эстель с Рашель остались одни, уставясь в пустоту, где только что была толпа, а теперь остались лишь пылинки, пляшущие в луче света, льющегося из открытого люка на сеновал.

А ведь генералы в сверкающих мундирах и политики в строгих костюмах уверяли Эстель и остальных, что Франция готова к войне с Германией. Заявляли, что Франция ответит на любые враждебные поползновения немцев сокрушительным ударом. Утверждали, что линия Мажино, изобилующая тоннелями, войсками и вооружением, совершенно неуязвима и непреодолима. А вторжение через Арденны или реку Мёз с тактической точки зрения просто невозможно. Франция никогда не падет.

Все это оказалось ложью.

Глава 4

Габриэль

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 28 июня 2017 года

Габриэль Сеймур стал лжецом.

А все из-за электронного письма какой-то женщины, утверждавшей, что обнаружила картину кисти его деда, ни больше ни меньше! Без особых раздумий он уже собирался отправить сообщение в небытие, но тут на экране появилось изображение Милбрук-холла, его семейного поместья в Норфолке.

Картина на фотографии была выполнена в тех же однородных тонах, которыми отличалась манера деда, но сама композиция внушала оптимизм, все недостатки словно компенсировались голым энтузиазмом автора. Этот стиль Габриэль знал как свои пять пальцев, он всю жизнь провел среди десятков подобных картин, до сих пор висевших на стенах отчего дома.

В письме некая Аурелия Леклер сообщила, что освобождает от вещей квартиру, когда-то принадлежавшую покойной родственнице, спрашивала, известно ли Габриэлю, как картина могла попасть в Париж, и знакомо ли ему имя Эстель Алар. Кроме того, интересовалась, имеет ли эта картина какую-то ценность, так как фамилия художника, по ее словам, ни о чем не говорила, и пользуются ли его работы хоть каким-нибудь спросом.

В любом случае хранить картину мадам Леклер не собиралась, она была настроена совершенно бесплатно вернуть ее семье Габриэля, законным владельцам. И в конце письма приглашала его в Париж взглянуть на эту работу.

Из сообщения совершенно ясно следовало, что, во-первых, отправитель не нуждается в средствах, возможно, эта дама настолько богата, что о приумножении своего состояния даже не задумывается. А во-вторых, незнакомка абсолютно не разбирается в искусстве. В последнем он окончательно утвердился, когда за веселеньким пейзажем разглядел на приложенном снимке еще одно полотно.

С него на зрителя смотрела обнаженная женщина, и даже при неважном качестве снимка в глаза бросались энергичная манера и тщательно продуманные тона. По жилам молнией пронеслось сладостное предвкушение редкой находки, и телефон чуть не выпал из рук. Через несколько мгновений Габриэль уже бронировал билет на ближайший утренний рейс из Лондона в Париж на поезд компании «Евростар». Габриэль по многолетнему опыту знал, что даже при полной уверенности в принадлежности работы определенному автору не стоит делать громких заявлений, пока не проверишь лично самым скрупулезным образом. Ложные надежды владельца произведения искусства еще никогда до добра не доводили. И поэтому он лишь сообщил мадам Леклер, что хотел бы как следует рассмотреть небольшой пейзаж.

Солгал. Без зазрения совести. Потому что, если тот холст с обнаженной натурой оправдает его предположения…

Поднимаясь по крутой улице, Габриэль еще раз сверил адрес, сохраненный в телефоне. Ему всегда нравилась энергичная атмосфера Девятого округа Парижа, вся эта деловая суета множества международных компаний, чьи офисы аккуратной вереницей выстроились вдоль просторных бульваров. После реконструкции в девятнадцатом веке при бароне Османе старый Париж из беспорядочного лабиринта мрачных узких улочек превратился в роскошный город со светлыми просторными бульварами, увенчанный жемчужиной – Оперой Гарнье, которую не раз посещал Габриэль. Дом, где жила мадам Леклер, был построен в то же время, прекрасное здание из местного известняка с кремовым трехэтажным фасадом, украшенным одинаковыми окнами и идеально выстроенными балконами.

Войдя в здание, Габриэль поправил сумку, висящую на плече, и в радостном волнении направился вверх по лестнице. Его работа большей частью была монотонной и кропотливой, но в такие моменты казалось, будто он, подобно Индиане Джонсу, охотится за очередным утраченным сокровищем.

Поднявшись на площадку, он протянул было руку к бронзовому молоточку на двери мадам Леклер, но обернулся на звук открывшейся сзади двери, сопровождаемый яростным визгливым тявканьем.

Из квартиры напротив появилась пожилая дама со зловеще-броской помадой на губах в модном полвека назад платье в цветочек.

В руке она сжимала трость, а под мышкой держала извивающуюся собачонку.

– Что вам нужно? – требовательно осведомилась она.

– Прошу прощения? – удивился Габриэль.

– Ни минуты покоя, – нахмурилась дама, отчего жирно подведенные глаза стали похожи на жуткие черные прорези. – Что вы тут забыли?

– Вас это не касается, – вежливо ответил он.

Собачонка зарычала и вновь залилась яростным лаем. Габриэль нахмурился.

– Небось к этой девице пожаловали, – женщина повысила голос, перекрикивая тявканье.

– Вот именно, – донесся чей-то голос из-за спины Габриэля.

Обернувшись, он увидел одетую в ярко-красный сарафан женщину с длинными каштановыми волосами, собранными в небрежный хвостик.

На губах ее играла едва сдерживаемая улыбка.

– Мадам Леклер? – от удивления выпалил он.

Почему-то из их краткой переписки у него сложился образ педантичной суровой матроны, занимающейся куплей-продажей недвижимости.

– Каюсь, – ответила она. – Я Аурелия, но все зовут меня Лией. А вы, наверное, мистер Сеймур.

– Да. Но зовите меня Габриэль.

Тут до него дошло, что так пристально разглядывать новую знакомую не совсем прилично, и, отведя взгляд, он протянул руку.

– Очень приятно.

Лия ее крепко пожала, и он со странной неохотой отпустил теплую ладонь.

– А это мадам Хофман, соседка.

– Мое почтение, – с легким кивком выдавил он.

Старушенция стукнула тростью по полу.

– Видала я таких! – рявкнула она, оглядывая его спутанную шевелюру и чернила на руках. – Нечего тут ошиваться. Здесь порядочные люди живут, это вам не какой-нибудь притон для полоумных художников и наркоманов.

– Ничего себе… выпад, – заметил Габриэль, еще не определясь, то ли веселиться, то ли разозлиться на старую каргу.

– Это еще не все, – шепнула по-английски Лия. – Как появится летучая обезьяна[3], бегите без оглядки.

– Думаете, можно спастись от летучей обезьяны? – шепнул он.

– Мне бы только вас перегнать.

Габриэль засмеялся, и извивающаяся собачонка снова захлебнулась неистовым лаем.

– Входите, пожалуйста, – громко повторила Лия, перейдя на французский, и посторонилась, пропуская Габриэля.

Он не мешкая прошмыгнул в квартиру, сопровождаемый злобным рычанием и лязгом зубов собачонки.

Лия вздохнула.

– Всего хорошего, мадам…

– Имейте в виду, я могу устроить, чтобы вас отсюда выселили, – не унималась соседка. – Есть кое-какие связи…

– Доброго дня, мадам Хофман, – пожелала Лия и захлопнула за собой дверь.

– Очаровательная особа, – заметил Габриэль, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери тявканью.

– По-моему, она вполне безобидная. Одинокая просто. Как говорила моя grand mère: «Брехливой собаки не бойся, а соседа-молчуна берегись».

Лия прошла в комнату, оставив после себя легкий аромат жасмина.

– Первый раз слышу.

Он огляделся, стоя в обшитой деревянными панелями прихожей.

– Индейская поговорка.

– Ваша бабушка – американка?

– Нет, – Лия нахмурилась, но развивать тему не стала и просветлела лицом: – Благодарю за отзывчивость. Надеюсь, я не оторвала вас от дел?

– Вовсе нет, – Габриэль опустил сумку. – Вы меня заинтриговали.

Она даже не подозревает чем.

– Картина здесь.

Она наклонилась, чтобы достать небольшой пейзаж, прислоненный к стене около двери. И никаких следов холста с обнаженной натурой…

Лия подала Габриэлю картину.

– Узнаете?

При ближайшем рассмотрении потуги художника угодить зрителю стали еще очевидней, чем на фотографии, но сюжет картины не узнать было нельзя. В правом нижнем углу был замысловатый автограф «Уильям Сеймур».

– Это Милбрук-холл, наше родовое поместье уже несколько веков. Подпись моего деда. Такие пейзажи он десятками писал, и на всех Милбрук.

– Так он художник?

– Просто состоятельный землевладелец, не особо обремененный заботами, любитель искусства, – признался Габриэль. – Всегда мечтал устроить выставку своих работ.

– И как, получилось?

– Только у себя в столовой, как ни возмущалась супруга. – Габриэль криво улыбнулся. – По крайней мере, так говорят.

Лия улыбнулась в ответ.

Габриэль перевернул картину. На обороте не было ни единой пометки, способной пролить свет на то, как картина попала сюда.

– Пейзаж принадлежал бабушке, – объяснила Лия, словно прочитав его мысли. – До сих пор ума не приложу, как она его заполучила.

– Гм, – Габриэль перевернул картину лицом к себе.

– Так вам ничего не говорит имя Эстель? Эстель Алар?

Он покачал головой.

– К сожалению, нет. Перед отъездом я созвонился с отцом, он тоже не слышал такого имени. Собирается при первой возможности спросить деда.

– Он еще жив? Тот самый Уильям, что это написал?

– Да. Ему девяносто восемь, годы, конечно, берут свое в смысле здоровья, но он еще в здравом уме. Может, мы получим ответ.

Габриэль взглянул на Лию.

– Эстель Алар была вашей бабушкой?

– Да. Она скончалась как раз в этом возрасте. Девяноста восьми лет.

– Вы были с ней близки?

Лия вздохнула и потеребила маленький кулончик на шее, на котором сверкнули три крохотных красных камешка, инкрустированных в эмалевую поверхность.

– Пожалуй… Насколько это возможно с не очень общительным человеком.

Ей вдруг стало явно не по себе, и она осеклась.

– Я думала, что хорошо ее знаю. А теперь она мне кажется совершенно незнакомой.

Габриэль не нашелся, что на это ответить.

– Простите. Не обращайте внимания на мою болтовню. Как вы считаете, ваша семья захочет вернуть картину? Может, с ней связаны какие-нибудь трогательные воспоминания?

– Благодарю за предложение, но картина безусловно принадлежала вашей бабушке. Она ваша. Можете ею распоряжаться как угодно.

Он вернул ей маленький пейзаж, размышляя, как бы невзначай завести разговор о заветном холсте. Черт возьми! Он не уйдет, не разглядев его как следует!

– Скажите, а как вы меня нашли?

– Через ваш сайт, – она окинула его проницательным взглядом карих глаз. – Вы ведь оценщик произведений искусства.

– Да. Более десяти лет. А еще занимаюсь реставрацией.

Если она нашла его веб-сайт, то и об этом знает.

– Картин, – уточнила она. – Специализируетесь на произведениях ранних модернистов.

– Но приходилось сталкиваться с работами пятнадцатого века и более поздними. Я также реставрирую мозаику и фрески, хотя в случае особо ценных произведений обычно рекомендую клиентам более опытных специалистов. Хватает ума понять, где могу не справиться.

– Может, расскажете, что за клиенты?

Габриэль внезапно усомнился в своей первоначальной оценке познаний этой женщины в области искусства – уж очень здорово этот разговор начал походить на собеседование.

– Страховые агентства. Аукционные дома. Музеи. – Скрестив руки на груди, он сухо добавил: – Желаете их обзвонить, навести справки?

Она сцепила перед собой руки и потупилась.

– Вообще-то… уже.

Вот так неожиданность.

– И многих успели?

– Всех.

– Ого!

Час от часу не легче.

– Вас рекомендуют с самой лучшей стороны. И я практически убедилась, что вы не маньяк-убийца.

– Ну что ж, и на том спасибо.

– Должна признаться…

– Признаться?

Она поставила пейзаж на место.

– На самом деле я вас пригласила не ради картины деда. Точнее, не только из-за нее.

Вот так ирония судьбы, просто обхохочешься.

– Сначала я искала вашу фамилию, – подняв глаза, продолжила Лия. – Представьте себе, этот самый пейзаж хранился в банковской ячейке, о существовании которой я узнала только после смерти бабушки. И я понятия не имею почему. Не в обиду вашему деду будь сказано, – торопливо добавила она.

– Какие могут быть обиды?

– В завещании было особо упомянуто, что эта картина переходит ко мне.

– Надо же, – только и сумел вымолвить он.

– Я попыталась во всем разобраться, вот и показалось логичным начать с ваших родственников. Вопросов накопилось столько, что я подумала: вдруг кто-нибудь из вас поможет заполнить пробелы. А когда узнала, чем вы занимаетесь, это был просто подарок судьбы, вот и решила, а вдруг. – Она остановилась. – Здесь много других картин. Я пытаюсь их опознать, как-то упорядочить, но… – она глубоко вздохнула. – Что-то меня занесло. Давайте начну по порядку. Ума хватает понять, в чем не разбираюсь, – передразнила она его. – Здесь много неизвестных картин, вот я и понадеялась вас привлечь для их оценки.

Габриэль постарался не выдать внутреннего ликования, уж больно невтерпеж было как следует рассмотреть тот портрет. Он бы согласился и задаром, но получить еще и гонорар… в это было трудно поверить.

– А почему вы не решились отправить эти картины местному оценщику? – задал он вполне резонный вопрос, пытаясь разобраться, что же на самом деле происходит, и добавил: – Сам-то я, конечно, совсем не против.

– Их нежелательно куда-то отправлять. Дело довольно деликатное.

Она бросила на него какой-то странный взгляд.

– Не понимаю.

– Наверное, вам лучше увидеть все своими глазами.

– Хорошо.

– Идемте.

Лия пригласила его в комнату.

Квартира больше напоминала невероятное послание из прошлого, словно сошедшее со страниц учебника истории, призванное поражать воображение изобилием и роскошью. Изысканная мебель и ковры были из тех, что до сих пор пользуются особым спросом на самых эксклюзивных аукционах.

В дальнем углу комнаты над широким камином виднелась мраморная полка, уставленная старинными статуэтками из нефрита. По бокам от него до самого потолка высились два книжных шкафа, мерцающие в лучах солнца золочеными кожаными корешками, невольно заставляя задуматься, сколько же первых изданий выстроилось ровными рядами на этих полках.

И почти все стены сплошь увешаны картинами.

– Это просто…

Он тщетно силился подобрать слова, упиваясь этим великолепием, залитым солнечным светом и радужными отблесками люстры над головой.

– Ошеломляет?

– Не то слово.

– В таком виде она мне и досталась, – рассказала Лия. – Конечно, от пыли было не продохнуть, но окна оставались зашторены, так что ничего особо не выгорело. Я уже устроила генеральную уборку, старалась поаккуратней, картины даже не трогала. Начать лучше вот с этих.

Габриэль направился в сторону коллекции сельских и морских пейзажей на стене напротив окон, сразу выделив наметанным глазом две работы, явно отличающиеся манерой, так прославившей Джона Констебля. Похоже, только на одной этой стене висит целое состояние.

– В каком смысле «она вам так и досталась»? – переспросил он, наконец обратив внимание на её слова.

– По завещанию, – объяснила она. – grand mère мне ее оставила в наследство. Наверное, жила здесь с конца двадцатых до начала сороковых годов прошлого века. Нашлись письма, самые свежие от сорок третьего года.

– И с тех пор никто из ваших родственников в этой квартире не жил?

– Никто о ней даже не подозревал, – уточнила она, заправляя за ухо выбившуюся прядь. – Я сама до недавних пор была уверена, что grand mère всю жизнь прожила в Марселе.

– Понятно, – повторил Габриэль, окончательно запутавшись.

– Вот она.

Лия отошла к резному столику и протянула Габриэлю стоявшую там фотографию.

– Эстель Алар.

Габриэль неохотно оторвался от картин и, взяв фотографию, стал рассматривать. Он раньше видел старые афиши с изображениями кинозвезд вроде Оливии де Хэвилленд или Ингрид Бергман, и они не шли ни в какое сравнение с женщиной, прислонившейся к столбу на этой фотографии.

– Потрясающая женщина, – ничуть не кривя душой, признался он.

– Да уж, – без особого энтузиазма согласилась внучка.

Фотографий Эстель Алар было несколько. На одной она сидела за рулем автомобиля, на другой – верхом на холеной лошади.

– Похоже, она была сорвиголова, – заметил Габриэль.

– Нет, – пробормотала Лия. – Вовсе нет. Grand mère, которую я знала, выращивала лилии, подкармливала бродячих кошек в парке через дорогу и каждое утро одна гуляла по пляжу. В последний вторник каждого месяца соседи приглашали ее сыграть в бочче[4], но она всякий раз отказывалась. Говорила, что в общении не нуждается и вообще не выносит шумных компаний. Машину не водила, не курила, не пила. Ровно в восемь вечера ложилась спать. Предпочитала высокие воротнички, удобную обувь и свободные брюки из синтетики.

– Снимок сделан давным-давно, – заметил Габриэль, возвращая фото. – Люди с годами меняются.

Лия только невнятно хмыкнула.

– А это кто?

Габриэль взял фотографию офицера в старинной немецкой форме.

– Понятия не имею. На обороте никакой надписи, – она поморщилась. – Думаю…

И замолчала, стиснув руки перед собой.

– Так что вы думаете? – спросил Габриэль.

– Думаю, что бабушка во время войны сотрудничала с фашистами.

– Из-за этого?

Судя по фотографии, которую он держал в руках, особо удивляться было нечему.

– Не только. Еще сохранились пронацистские журналы. Счета из баров в отеле «Риц». Открытка от самого Геринга.

Он поставил фотографию на место.

– Думаю, не стоит делать поспешные выводы, – заметил он. – Возможны и другие объяснения.

– Вы очень добры, я и сама себя пытаюсь убедить. Но по опыту знаю: не стоит слишком мудрить.

Она пыталась улыбнуться, но получалось плохо.

– Против фактов не попрешь. Похоже, как раз поэтому бабушка скрывала и квартиру, и все ее содержимое. Кому в здравом уме придет в голову признаться в предательстве?

Повисла неловкая пауза.

– И это ещё не все, – явно через силу наконец добавила Лия. – В смысле, картины.

– Так покажите же.

Кивнув, она проводила его в комнату, служившую столовой, и молча указала на длинную стену, увешанную картинами.

Габриэль проскользнул мимо нее к новой обширной коллекции. От разнообразия портретов захватывало дух, среди изобилия работ девятнадцатого и двадцатого веков попадались и гораздо более старинные. Среди них совершенно точно был Джон Сингер Сарджент, и по крайней мере пара блестящих работ Иоганна Генриха Фюсли. Без тщательного обследования Габриэль даже не отважился строить предположения насчет других.

– Если картины краденые, вы сможете определить, откуда именно? Или у кого? – спросила Лия.

Габриэль взглянул на нее, силясь подобрать слова, чтобы как-то успокоить, но в конце концов решил сказать правду.

– Если они украдены… что весьма сомнительно… я не могу дать гарантии, что у меня получится найти всех хозяев. В те годы многие семейства вымирали целиком. Установить законного владельца при отсутствии наследников чаще всего невозможно. Но я попытаюсь.

– Хорошо, – едва слышно одобрила она.

– Может, вам станет легче, но мне пока ничего не попалось из каталогов утраченных или украденных картин. Хоть это не моя специализация, но я немного знаком со списком самых разыскиваемых картин мира.

– Это уже обнадеживает, – слабо улыбнулась Лия.

– Ещё картины остались? – закинул удочку Габриэль, так и не увидевший интересовавшее его полотно.

– Только одна. Совершенно не похожая на остальные.

– В этой квартире? – постарался он скрыть волнение.

Лия кивнула, проводила его к спальне и распахнула настежь застекленные створки дверей. Сквозь легкие полупрозрачные занавески из пары высоких окон в комнату сочился неяркий рассеянный свет. Габриэль вскользь заметил широкую кровать и напротив нее огромный шифоньер. И застыл на месте – перед ним было полотно, ради которого он сюда и явился.

И в голове вертелась единственная мысль – вот он, Святой Грааль, который искал Индиана Джонс.

Глава 5

Лия

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 28 июня 2017 года

Лия не была искусствоведом, но ощущала страсть, заключенную в каждом смелом мазке. Всякий раз, смотря на эту картину, она замечала что-то новое – неуловимый оттенок или пропущенную ранее мельчайшую подробность. Она провела много времени, рассматривая картину и размышляя, какие события разворачивались в этой квартире под строгим взглядом незнакомки на холсте.

Сейчас Лия оперлась о стену, изучая эксперта. При виде картины Габриэль Сеймур остолбенел на пороге, так что Лия даже забеспокоилась, дышит ли он вообще.

Он оказался совсем не таким, как она себе представляла, когда посылала первое письмо. Судя по внушительному перечню регалий и научных достижений, перечисленных на сайте, и безупречных восторженных рекомендаций, полученных от аукционных домов «Кристис» и «Сотбис», она ожидала кого-нибудь постарше, посолиднее. Чопорного. Может, даже с галстуком-бабочкой. А тот, что сейчас опустился на четвереньки перед завораживающей картиной, больше походил на ударника из инди-группы.

– Офигеть! – вырвалось у него, но он тут же спохватился. – Прошу прощения.

– Не извиняйтесь, – сказала Лия. – Лучше соглашайтесь работать. Помогите определить эти картины.

– Согласен, – выдохнул он. – Господи, ну конечно. Можете считать маньяком, но теперь меня отсюда даже с группой захвата не выкуришь. – Он окинул взглядом полотно. – Полагаю, это Мунк.

– Согласна. Его инициалы на полотне внизу слева. Только я не смогла найти никаких подтверждающих источников или документов. Собственно говоря, ни малейшей зацепки, – пробормотала она.

– Кем, вы говорите, работаете? – резко вскинул голову он.

– Я не говорила, – она наклонила голову. – Но раз вы спрашиваете, я инженер-химик.

– Достаточно сведущий в истории искусств?

– Вряд ли. В математике гораздо лучше, чем в модернизме. Интернет порой выручает, но даже умея гуглить, большим специалистом не станешь. Поэтому я вас и пригласила. И, кажется, поэтому вы так скоро примчались.

Взгляд серых глаз пригвоздил ее на месте.

– Так вы нарочно сняли присланный пейзаж на фоне этой картины?

– Ну конечно.

– Какое дьявольское коварство!

– Слыхала я обвинения и похлеще. Но ведь подействовало?

– Еще бы.

– И хотелось бы знать, не украдена ли картина, впрочем, как и все остальные.

– Понимаю, – Габриэль все еще сидел перед картиной на корточках. – Если вы не против, я бы договорился о переправке всей коллекции в мою студию в Лондоне.

– Но их так много.

– Ничего страшного. Мне уже приходилось перевозить коллекции гораздо крупнее этой. Там я смогу установить подлинность и, если понадобится, проконсультироваться с коллегами. Пока суд да дело, картины лучше держать в надежном месте. И по крайней мере их нужно застраховать.

– Конечно.

Об этом Лия не подумала.

– Когда картины доставят ко мне, я бы хотел обсудить с вами на месте дальнейшую судьбу каждой из них. Без бумажной волокиты никак не обойтись, так что по возможности нам желательно этим заняться вместе. У вас найдется время приехать в Лондон?

– Да, – ответила Лия. – Я только что закончила работу по контракту, есть новое предложение в Севилье, которое мне не хочется упустить, но до начала собеседований еще несколько недель. Из-за смерти бабушки я не пыталась найти работу между контрактами. И, кажется, правильно сделала.

– В Севилье? – приподнял бровь Габриэль.

– Я консультирую. То есть выезжаю на место и работаю сколько нужно заказчику. В Париже подолгу не бываю.

– Ну теперь вам будет легче подбирать работу. Если окажется, что это подлинный Мунк, то при желании за него можно выручить целое состояние.

Он провел пальцем по рамке.

– Может оказаться, что я не вправе его продать, – тихо сказала она. – В таком случае я хочу его вернуть законному владельцу.

– Давайте решать проблемы по мере их поступления, – выпрямляясь, ответил Габриэль. – Кстати, странное дело, – задумчиво добавил он, не отрывая глаз от полотна.

– О чем вы?

– Это единственная работа экспрессиониста. Она не вписывается в остальную коллекцию. – Он повернулся к ней. – Других похожих вам не попадалось?

– Нет, – беспомощно всплеснула руками Лия.

– В этой комнате не было произведений искусства? – он медленно осмотрелся вокруг.

– Картин не было. Зато нашлось неприлично много винтажных нарядов от кутюр. Большую часть я пожертвовала Пале Гальера и Музею декоративного искусства.

Она показала на арочный вход рядом с шифоньером.

– Гардеробная была битком набита.

Габриэль оставил картину и нырнул в небольшую комнатку.

– Гм.

– Что значит «гм»?

Лия последовала за ним и остановилась у входа.

Габриэль разглядывал стены опустевшей гардеробной.

– Нацисты считали художников вроде Мунка дегенератами, что не мешало им самим красть их работы, но большинство картин либо продавалось на международных аукционах, либо уничтожалось. За все годы работы мне довелось оценить и реставрировать лишь с полдесятка полотен, спрятанных от нацистов в подвалах, амбарах и на чердаках.

Он достал мобильник и фонариком осветил заднюю стенку.

Лия нахмурилась. На что это он намекает?

– У меня нет ни чердака, ни подвала, ни амбара.

– Нет. Зато есть подозрительно маленькая гардеробная.

– Что?

– На задней стене гардеробной нет штукатурки. Там окрашенное дерево.

– И что?

– Идите сюда, – не оборачиваясь, поманил он.

Подойдя ближе, она разглядела зазор между задней стеной и полом.

– Это перегородка, – сообщил он и, осветив фонариком стену, обнаружил стык двух панелей ровно посередине. – Когда ее установили, не знаю, но стена не капитальная.

– Вы серьезно предполагаете, что за ней тайник?

– Вполне возможно.

Он сообщил это так обыденно, словно они болтали о погоде.

– Для чего? – недоверчиво спросила она.

– Откуда мне знать? Хотите выяснить?

– Ну…

Он схватил ее за руку и сунул в ладонь телефон.

– Сейчас принесу инструменты.

И, не дожидаясь ответа, умчался прочь, а через полминуты вернулся с сумкой.

– Ну-ка посветите вот сюда, – попросил он, опускаясь на четвереньки и разглядывая щель между стеной и полом.

– И часто вы с таким сталкиваетесь? – неуверенно поинтересовалась Лия. – С тайниками и тому подобным?

– Сегодня впервые, – глухо ответил он, просовывая какую-то плоскую пластину в щель под левой панелью.

Она присела рядом с ним, руками чувствуя тепло его тела. Хорошо, что он здесь.

– А если…

Раздался тихий щелчок, и панели вдруг разошлись.

– Ага, она просто сдвигается в сторону.

Они оба поднялись на ноги, Габриэль просунул пальцы в щель и вопросительно взглянул на Лию, ожидая ее одобрения, прежде чем открыть панель.

Как и предполагал Габриэль, в гардеробной оказался тайник, и при виде его содержимого в луче фонарика Лия пошатнулась и вскинула руку, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. На полу и единственной полке стояли десятки картин всевозможных размеров без рамок, видимо для экономии места. Судя по выступающим краям самых крупных полотен, здесь находились работы экспрессионистов и импрессионистов.

Разительный контраст с теми, что висели на стенах квартиры.

Габриэль вынул вторую панель и поставил за спиной рядом с первой. При дополнительном освещении груда картин показалась ещё больше.

– О боже, grand mère, что ты наделала? – прошептала Лия.

– Не стоит себя накручивать, – возвращаясь к ней, тихо сказал Габриэль,

– А как же иначе? – она взглянула на него, чувствуя, как защипало в глазах от наворачивающихся слез. – Черт возьми, ну зачем женщине, которую благодарил сам Герман Геринг, скирдовать в тайнике картины, если они не награблены?

Она сунула телефон Габриэлю и бросилась прочь из гардеробной, подальше от жутких тайн. Остановилась перед шифоньером, пытаясь отдышаться от отчаяния и боли, сдавившей грудь.

– Лия.

Она не слышала, как он вышел следом за ней.

– Извините. Это все так… просто… – она постаралась собраться с мыслями. – Кошмар какой-то. Чудовищно.

– Послушайте!

Он снова схватил ее за руку и мягко развернул.

– Как бы то ни было, что бы ни совершила ваша бабушка, к вам это не имеет никакого отношения. Вы тут ни при чем. Даже в самом худшем случае вы ни в чем не виноваты. Понятно?

Лия с несчастным видом кивнула, глядя на их переплетенные пальцы.

– Извините.

– Не извиняйтесь. Право же, не стоит. Такое потрясение кого угодно выбьет из колеи.

– Хорошо, что вы рядом, – невольно вырвалось у нее, и она прикусила язык. Хоть это и правда, едва знакомому мужчине такое говорить не стоит.

– Я тоже рад.

Если ее признание и показалось странным или неуместным, вида он не подал.

– Ничего, разберемся.

Лия снова кивнула и высвободила руку, пытаясь прийти в себя.

Габриэль, кажется, колебался.

– Вам есть к кому… к кому обратиться за помощью? Братья, сестры? Родители?

– Ни братьев, ни сестер нет, – сказала Лия. – А родители… когда узнали о квартире, от радости, что не придется возвращаться во Францию, даже не поинтересовались, что в ней может оказаться. Так что это мои проблемы.

Она взглянула на него и попыталась приободриться.

– Ничего, справлюсь. Мне не впервой решать проблемы в одиночку.

– Вы не одна, – за твердым взглядом его серых глаз ей не удалось прочесть ни единой мысли. – На чьей бы стороне ни оказалась ваша бабушка, до истины будем докапываться вместе.

Глава 6

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 12 сентября 1940 года

Когда немцы вошли в Париж, отель «Риц» был поделен пополам.

На самом деле он состоял из двух корпусов еще задолго до того, как над городом начали развеваться красно-черные флаги, но когда нацисты реквизировали парижскую достопримечательность, фактическая обособленность приобрела общественное значение. Из вертепа для богачей, знати, богемы и интеллектуалов «Риц» превратился в официальную штаб-квартиру люфтваффе.

В половине, выходящей на роскошную Вандомскую площадь, которую когда-то занимали королевские особы и герцоги, обосновались высокопоставленные немецкие офицеры, включая главу люфтваффе Германа Геринга.

В другой части роскошного отеля, выходящей на улицу Камбон и отделенную узким проходом с магазинами, щеголявшими самыми дорогими, роскошными и диковинными товарами во всем Париже, жили гражданские, прошедшие скрупулезную проверку спецслужбами Третьего рейха.

Экспроприация отеля штабом люфтваффе не обошлась без неудобств для давнишних постояльцев, выселенных в номера поменьше и не столь роскошные. Некоторые гости съехали насовсем, оставшимся же до заселения люфтваффе пришлось пережить лихорадочный ремонт, сильнее всего затронувший императорский люкс, что Геринг облюбовал для себя. Впрочем, даже если кто-то из гражданских и был недоволен, в присутствии Эстель или военных об этом никто не распространялся.

В то же самое время в квартире Эстель Алар тоже завершался ремонт. Работы велись столь же спешно, но на этом сходство с отелем и заканчивалось. Кроме самой хозяйки, о них знал единственный человек, что отгородил укромный уголок комнаты и тщательно замаскировал.

В имперском люксе с его многочисленными салонами и спальнями, комнатами горничных и банкетным залом неустанно работало несколько бригад, совершенствуя роскошную атмосферу и выполняя прихоти нового хозяина.

После окончания ремонта в ответ на осторожные расспросы рабочие рассказывали о невероятно огромной ванне, установленной по приказу Геринга. Когда рейхсмаршал уже поселился в апартаментах, персонал отеля на бесхитростные вопросы отвечал гораздо откровеннее. По словам прислуги, несущей в люкс кипы полотенец и бесконечные подносы с едой, ванна использовалась для лечения генерала, пристрастившегося к морфию. По их словам, приходил врач, погружал его в воду, делал несколько уколов и снова окунал в воду. В отеле, где персонал давно привык невозмутимо и беспрекословно обслуживать придирчивых, взбалмошных постояльцев, эти перемены и требования, казалось, воспринимались как должное.

Такого рода услуги вкупе с попустительством снискали «Рицу» среди оккупантов ту же популярность, какой он пользовался у прежних клиентов. Даже родители Эстель были там частыми гостями, особенно когда устраивали званые вечера во время визитов в Париж. Им нравилось вращаться среди сливок общества, а благодаря огромному и к тому же нажитому во Франции состоянию семейства Алар им всегда были рады, как и их дочери. Эстель даже праздновала восемнадцатилетие в большом банкетном зале «Рица». Это был один из тех редких случаев, когда родители на ее день рождения оказались в Париже. Они устроили для друзей званый вечер, потчевали Эстель икрой, подарили ей ожерелье из восемнадцати великолепных изумрудов в золотой оправе и изумрудно-зеленый спортивный «Мерседес» кабриолет в тон ожерелью.

В завершение вечера за именинницу подняли бокалы шампанского и произнесли тост, удостоверившись, что фотограф из «Пари-Суар» запечатлел торжественный момент. В конце концов, общественное мнение было превыше всего.

Так что возвращение в сентябре Эстель Алар, наследницы, светской львицы и покровительницы парижских пейзажистов, в банкетные залы и бары отеля «Риц» не вызвало удивления. В ее отсутствие в Париже до появления немцев не было ничего особенного – даже Коко Шанель некоторое время пропадала на юге, нельзя же осуждать за осторожность.

Новоприбывшие постояльцы отеля «Риц» с удовольствием любовались юной француженкой, дефилирующей по просторным гостиным.

Офицеры люфтваффе всегда ценили красоту парижанок.

Теперь это признание распространилось и на Эстель. По настойчивым просьбам набившихся в салон офицеров она подошла к фортепиано и спела «Буду ждать» Рины Кетти, песню, что пользовалась неизменным успехом у публики. То ли из-за роскошной и экстравагантной атмосферы отеля, то ли из-за слов и мелодии, но стоило ей запеть, как все разговоры стихли и взоры обратились к ней.

В том числе взгляд человека в кресле поодаль, словно сторонящегося других офицеров. Издалека в рассеянном свете было трудно разглядеть знаки отличия на темной форме, но от одного взгляда стало не по себе. Незнакомец был жилистый, с гладко зачесанными назад светлыми волосами и близко посаженными глазами на худощавом лице. Если взгляды других мужчин выражали целую гамму чувств, от восхищения до вожделения, от очарования до безразличия, то от этого человека веяло неприкрытым подозрением.

Она и не ожидала, что этот взгляд ее так встревожит.

Под бурные аплодисменты Эстель допела песню, чувствуя на себе пристальный взгляд военного. Не обращая на него внимания, она прошла к бару, покидая ярко освещенное место и ускользая от внимания одинокого мужчины. Сегодня лучше не задерживаться. Лучше уйти и вернуться в другой раз…

– Удивительно, почему такая прекрасная женщина одна.

«Черт! Надо было поторопиться».

– Добрый вечер, – Эстель застыла на несколько секунд в глупой улыбке, а потом соврала: – Прошу прощения, я не говорю по-немецки. Что вы сказали?

– Мне понравилась ваша песня, – перешел на французский военный.

– Благодарю.

Разглядев форму, она кокетливо наклонила голову. Судя по отсутствию галунов, наверное, сержант.

– Шарфюрер Шварц, – подтвердил он догадку, буравя ее холодным взглядом голубых глаз. – А вы?

– Эстель Алар, – ответила она, надеясь, что это всего лишь попытка одинокого вояки завязать разговор.

Она привыкла к знакам внимания офицеров люфтваффе, но манеры служащих в гестапо отличались обескураживающей напористостью и прямотой. От гестапо так просто не отвяжешься.

– Вы здесь живете? В отеле? – спросил он, наклоняясь к ней.

– Увы, нет, – выдавила она беззаботный смешок.

– Тогда что здесь делаете? – без тени улыбки продолжал допытываться он.

– Как что? Разве сюда приходят не ради развлечений? – хихикнула она. – И чтобы полюбоваться на статных мужчин в форме.

Лицо шарфюрера осталось по-прежнему суровым.

– И часто вы здесь бываете?

– Когда хочется покрасоваться в новом платье.

Она внутренне съежилась от столь очевидно несерьезного ответа, но все-таки добилась той реакции, на которую надеялась.

Он пренебрежительно хмыкнул, но продолжил наседать с вопросами.

– И при этом всякий раз поете?

Эстель смущенно моргнула и прижала руку к груди, с досадой ощущая бешено колотящееся под пальцами сердце. И потеребила изумрудное ожерелье на шее.

– Ну что вы, отнюдь. Только по просьбе публики.

Следя за ее рукой, Шварц даже не пытался скрыть усмешку.

– А точнее?

– К чему все эти вопросы? – с ноткой раздражения в голосе возмутилась она.

– Это моя обязанность.

– Шарфюрер Шварц, приставания к прекрасным дамам в ваши обязанности не входят, – раздался за спиной Эстель чей-то голос, избавляя ее от необходимости отвечать.

Там оказался офицер люфтваффе с парой бокалов шампанского, свирепо уставившийся мимо нее на гестаповца.

– Полковник Майер, – попятился тот.

– Как вы посмели выразить мадемуазель Алар что-то, кроме восхищения захватывающим выступлением?

Полковник небрежным движением, совершенно не вяжущимся с раздраженным тоном, поставил бокалы на полированную красного дерева барную стойку.

– Люфтваффе, в конце концов, крайне тщательно отбирают достойных быть гостями этого заведения. Понятно, шарфюрер Шварц?

– Так точно, – Шварц стиснул зубы и отступил еще на пядь.

– Отлично. Вы свободны.

Окинув Эстель напоследок подозрительным взглядом, шарфюрер развернулся кругом и отправился восвояси.

– Боже, какой неприятный тип, – охнула Эстель, чувствуя, как сердце только начинает успокаиваться.

– Примите мои извинения, мадемуазель, не обращайте на него внимания. Гестапо вообще не отличается приятными манерами, но этот Шварц просто из ряда вон, – насмешливо фыркнул он. – Честолюбивый ублюдок, вечно всем недоволен.

Эти слова не принесли Эстель ни малейшего облегчения. Напротив, тревога только усилилась.

– Если он доставил вам неудобства, могу ему сделать дополнительное внушение…

– Нет-нет, в этом нет необходимости, – поспешила заверить Эстель.

Не хватало еще привлекать к себе внимание гестапо.

– Не беспокойтесь. И вообще, я уже собиралась уходить.

– Уходить? Помилуйте, как можно! – он подвинул к ней бокал шампанского. – Немного погодя, вы еще должны нас порадовать своим пением. Никто не ожидал, что среди нас такая певунья. Недавно вы просто покорили самого рейхсмаршала.

– Я польщена, – постаралась искренне поблагодарить она. – Но, боюсь, мне уже пора. Скоро комендантский час.

– Чепуха, – усмехнулся сладкоречивый Майер, стряхивая невидимую пылинку с безукоризненно чистого рукава. – Приглашаю вас остаться в отеле. Будете моей гостьей, а завтра утром я провожу вас домой.

– Вы очень великодушны, правда.

И что она не ушла пораньше? Давно надо было убраться подальше от бара и этих людей и скрыться под покровом ночи.

– И все же я вынуждена отказаться.

– Жаль. Что ж, навязываться не стану, – он успокаивающе похлопал ее по руке. – Но если передумаете, только скажите.

Она взглянула на полковника из-под опущенных ресниц. Сколько ему?

На вид лет сорок с небольшим, дежурная улыбка на приятном лице. В других обстоятельствах показался бы совершенно обычным человеком, но здесь и сейчас – совсем другое дело.

Она взяла бокал, поднесла к губам и изобразила глоток, краем глаза поглядывая на бармена в белой куртке, невозмутимо смешивающего коктейль. Небось не в восторге от присутствия нацистов, хотя кто его знает. Зато наверняка держит ушки на макушке, так что лишнего лучше не болтать.

– Вы знаете, у меня к вам есть особый разговор, – вполголоса начала она.

– Вот как? – Майер снял очки и стал протирать стекла.

Эстель поставила бокал на блестящую барную стойку и сняла с шеи ожерелье.

– Может, рейхсмаршала и очаровало мое пение, но изумруды, кажется, понравились больше, – заметила она, кладя ожерелье на барную стойку.

На свету камни словно испускали неземное сияние.

– Он и правда неравнодушен к таким драгоценностям, – согласился Майер.

– Когда он выразил желание заполучить ожерелье, – продолжила Эстель, превозмогая дрожь при воспоминании о пухлых, словно сардельки, пальцах у своего горла, – признаюсь, я ответила отказом, ведь это подарок родителей.

Да что за чушь она несет? Герман Геринг всегда получал что хотел. Рано или поздно эти изумруды пополнят его разбухающую коллекцию драгоценных камней, собранных со всего Парижа. Так почему бы не воспользоваться моментом?

Она придвинула ожерелье полковнику.

– Знаю, как вы стараетесь организовать слаженную работу штаба и порадовать рейхсмаршала, вот и подумала, может быть, вы передадите ему эти камни? Надеюсь, он оценит этот жест.

Полковник водрузил очки на нос и окинул ее любопытным взглядом.

– Зачем вам это? Могли бы сами ему преподнести.

Эстель пожала плечами, и ее меховой палантин соскользнул с плеча.

– Я надеялась на ответную любезность.

– Например?

– Изумрудами сыт не будешь, – она наклонилась и понизила голос. – А целыми днями простаивать в очередях за пайками, которых вечно не хватает, удовольствия мало.

– Так переезжайте в отель! – горячо воскликнул Майер. – Составьте компанию Арлетти и Коко, Инге и Дейзи. Они живут на всем готовом, а вы чем хуже? Я лично прослежу, чтобы вы ни в чем не нуждались.

– Звучит заманчиво, – соврала Эстель, – но для меня нет ничего милее родного дома. У каждого свои недостатки.

– Какой же это недостаток? Можно только восхищаться женщиной, гордящейся своим домом. Может, скоро обзаведетесь супругом и собственной семьей?

– Это мое заветное желание, – старательно изобразила мечтательный вид Эстель.

Она прекрасно понимала, чего ожидали от женщин в Третьем рейхе.

Майер одобрительно кивнул.

– Я распоряжусь, чтобы на кухне вам ни в чем не отказывали. Столь прелестной даме не пристало беспокоиться о такой ерунде.

«Ничего себе ерунда – целый Париж на голодном пайке», – мелькнула тоскливая мысль.

В мире не хватит изумрудов, чтобы накормить всех голодных в Париже, но эти камни на стойке помогут спасти тех, кто на нее рассчитывает.

– Вы просто камень с души сняли, – прижала она руку к груди. – Благодарю вас.

– Нет, это я должен вас благодарить. – Он повертел ожерелье в руках, разглядывая со всех сторон, и положил обратно. – Только у меня есть встречное предложение, чтобы скрепить наш уговор.

– Да?

Эстель попыталась изобразить интерес, хотя хотела лишь поскорее скрыться от табачного дыма и смрада множества разгоряченных, щедро облитых парфюмом тел.

– Всего одну песню, – он вскинул руку, не давая ей возразить. – А потом я лично провожу вас домой. Не беспокойтесь о комендантском часе.

Как ни тяжело было расставаться с надеждами скрыться, не привлекая внимания, пришлось себе напомнить, сколь высоки ставки в этой игре, тут уж не до эмоций.

– Хорошо.

Майер сцепил руки в замок.

– Чудесно. Просто идеальный заключительный аккорд в конце столь успешного для люфтваффе и наших бравых ребят дня. Можно сказать, торжественный финал.

– Вот как? – Эстель поправила палантин. – И что же мы такое празднуем?

Майер оглянулся.

– Наверное, не стоит рассказывать, но через несколько дней об этом будет написано во всех газетах, так что невелика беда.

Бармен отошел и теперь обслуживал шумную группу постоянных клиентов.

Эстель наклонилась ближе к полковнику, словно не желая упустить ни единого слова. Впрочем, так оно и было. Только о причинах он не догадывался. Добывая в этом отеле крупицы информации, Эстель не знала, пригодится ли она той организации, куда передавалась, и как ею можно воспользоваться. Уже несколько месяцев она сотрудничала с тем самым военврачом, Жеромом де Кольбером, с которым работала раньше, он познакомил с другими, но чаще всего приходилось встречаться с его сестрой Вивьен, агентом Сопротивления. Бо́льшую часть времени Эстель, казалось, занималась ерундой, передавая такие подробности, как количество и звания офицеров люфтваффе, поселившихся в отеле, имена женщин, согревавших им постель, или обрывки разговоров, подслушанных в барах и гостиных. Но все ее рассказы выслушивали с особым вниманием и с просьбой продолжать наблюдать и слушать.

Вот как сейчас.

– Мы уничтожили авиацию британцев.

Майер стиснул кулак и тут же растопырил пальцы, словно изображая взрыв бомбы.

– Стерли с лица земли. Ничего не осталось.

– Совсем ничего? – уточнила Эстель, стараясь изобразить удивление, но в душе содрогаясь то ли от ярости, то ли от отчаяния.

– Стерли в порошок, – с удовольствием ответил он.

Эстель только кивнула.

– Теперь рейхсмаршал приказал сровнять с землей Лондон. Никто нам не помешает выполнить приказ, так что скоро будем чествовать талант Геринга и праздновать капитуляцию Черчилля прямо здесь, в этом прекрасном городе. Война скоро закончится, я уверен. Через несколько дней, максимум недель.

Он поднял бокал в молчаливом тосте, с удовольствием осушил его и подал кельнеру знак повторить.

– По этому поводу мы с удовольствием послушаем ваше выступление.

«Лучше умереть», – подумала Эстель, но, как всегда, не дала улыбке увянуть на устах. Даже умудрилась еще раз кивнуть, попутно прикидывая, как бы успеть передать эту информацию Вивьен до утра. Как знать, может, пока она потягивает в парижском баре изысканное шампанское, люфтваффе уже сбрасывает бомбы на Лондон безо всяких помех от разгромленных британских ВВС.

Вивьен или кто-то из ее организации поддерживал связи с Лондоном, потому что до них доходили новости о происходящем за границей Франции. Эстель надеялась, что рассказы Майера окажутся просто очередным винтиком в махине нацистской пропаганды.

Может, немцы недооценили силы противника на том берегу пролива.

Может, англичане просто тянут время.

А может, эти жуткие красно-черные штандарты, заполонившие весь Париж, скоро взовьются и над Лондоном.

Бармен поставил бокал перед полковником и кивнул в сторону Эстель.

О чем он думал, оставалось только гадать – отблеск стекол пенсне, примостившегося на переносице, скрыл выражение глаз. Еще одна неизвестная загадка.

Она отодвинула свой бокал по гладкой поверхности стойки.

– Может, мне…

– Полковник, – к Майеру подскочил взмыленный, словно после марш-броска, офицер и затараторил по-немецки: – Мне сказали, вы здесь.

– И зачем я вам понадобился?

– Я прибыл из Сен-Жермен-ан-Ле с пакетом для рейхсмаршала.

– Так ему и передайте, – раздраженно отмахнулся Майер.

– Не имею возможности, господин полковник. Вы не знаете, где он?

– Никак нет, – начал понемногу вскипать Майер. – Если его нет в банкетном зале или барах и гостиных, то он, скорее всего, у себя в люксе. А если так, его лучше не беспокоить.

Эстель с невозмутимым видом поставила сумочку рядом с бокалом и открыла застежку.

Офицер переступил с ноги на ногу.

– Но у меня приказ передать ему лично в руки.

– Уж не знаю, что там понадобилось вашему назойливому фельдмаршалу, он наверняка может подождать.

– Но сообщение от самого фюрера.

– От фюрера? – остолбенел полковник.

– Прямиком из Берлина. Фюрер требует от рейхсмаршала немедленного ответа. Мне приказано дождаться и передать его шифровальщикам.

– Ну что за вздор гонять нарочных с донесениями по всей стране, словно крыс! – заворчал Майер на горемычного офицера. – Никакой оперативности, позор всему люфтваффе, и к тому же это просто опасно!

– Полковник, мобильное подразделение в Сен-Жермен под надежной охраной. Дислокация регулярно меняется.

– Они же на грузовиках, – огрызнулся Майер. – Угонит любой, кто умеет крутить баранку.

– Уверяю вас, что мы…

Полковник грохнул кулаком по барной стойке.

– Фельдмаршал уже давно обещает люфтваффе собственное оборудование для связи, только где оно? Не объясните?

Припертый к стенке посыльный откашлялся.

– Я уверен, принимаются все необходимые меры…

– А вот флотским шифровальные машины доставили безо всяких проволочек! – в ярости перебил полковник.

– Оборудование в Сен-Жермен гораздо надежнее и сложнее того, что у моряков. И сюда доставят такое же.

На Майера это не произвело впечатления.

– У меня уже стоит мертвым грузом неподключенный телетайп, а к нему в придачу связисты от безделья маются. Фон Рундштедт, часом, не обмолвился, когда ожидать прибытия этой хитроумной шифровальной машины?

В его устах слово «хитроумной» прозвучало чуть не ругательством.

– Не… не могу знать, господин полковник. Думаю, на днях. Какую-то деталь ожидают из Берлина. Насколько я понимаю, их отправляют в разобранном виде.

Майер тихонько выругался.

– Что-нибудь случилось?

Эстель испуганно оторвалась от сумочки, широко раскрыв глаза.

– Нет-нет, – успокоил он ее по-французски. – Так, мелочи.

Повернувшись к офицеру, он перешел на немецкий и взял себя в руки.

– Давайте ваш пакет. Я сам рейхсмаршалу передам.

– Благодарю, господин полковник, – облегченно вздохнул офицер. – Буду ждать ответа.

Полковник протянул руку, и офицер вручил ему пакет.

– Передайте фон Рундштедту, что моё терпение не безгранично. И рейхсмаршала тоже.

– Виноват…

– Отставить! – отмахнулся Майер.

– Что-то важное? – спросила Эстель, показывая на бумаги.

– Запрос из Берлина, – ответил Майер. – Боюсь, дело не терпит отлагательства.

Он забрал лежащее на стойке колье и взвесил его на ладони.

– А знаете, может, вам стоит пересмотреть свое предложение?

– Мое предложение?

– Насчет песни, разумеется.

– Конечно.

Ну и тип, умеет с толку сбить.

– Составьте компанию нам с рейхсмаршалом. Раз уж придется его потревожить, надеюсь, ваше присутствие подсластит пилюлю. Ему наверняка понравится визит любимой певчей пташки, тем более с щедрым подарком.

Эстель притихла.

– Ну, это вряд ли…

– У нас ведь уговор, услуга за услугу, не так ли, мадемуазель Алар?

Майер положил перед ней на стойку изумруды.

Эстель чуть пригубила словно ставшего ядом шампанского, поставила бокал и взяла ожерелье.

– Почту за честь, – соврала она.

– Отлично, – Майер взмахнул рукой в сторону выхода. – Прошу.

И повел ее через роскошные салоны на второй этаж к императорским апартаментам. Хоть и привычная с детства к роскоши и достатку, в императорский люкс она попала впервые. Часовой у двери при виде полковника уступил им дорогу. Ощутив пристальный взгляд, она дерзко уставилась прямо на него, и тот потупился.

Майер громко дважды постучал в дверь, и та почти сразу отворилась. На пороге оказался еще один военный, наверное адъютант, судя по бритвенно-острым стрелкам, зеркальному блеску сапог и чопорному, надменному выражению лица. Ей всю жизнь приходилось сталкиваться с подобными людьми, приближенными к власть имущим и лишь поэтому мнящими себя выше других.

– Полковник Майер к рейхсмаршалу, – громко отрапортовал ее спутник, впрочем, на кого он хотел произвести впечатление, для Эстель осталось загадкой.

– При всем уважении, полковник, не поздновато ли? – проворчал по-немецки адъютант, обводя глазами Эстель. – И шлюх он сегодня не заказывал, даже таких смазливых.

Эстель с притворно-любезной улыбкой переводила вопросительный взгляд с одного на другого.

– Мадемуазель Алар ценят за голос, – покровительственно съязвил Майер, подчеркнув последнее слово, – а также за щедрые дары, что она принесла. Советую запомнить на будущее, Гессе.

Адъютант лишь недоверчиво хмыкнул, ничуть не смутясь.

– Ну и что?

– А у меня срочный запрос от фюрера, требующий немедленного ответа. Но вы не стесняйтесь, продолжайте рассуждать о том, о чем не смыслите.

Гессе поджал губы.

– Геринг сейчас отдыхает, но я доложу о вашем прибытии. Ожидайте в гостиной.

Он провел их в роскошный салон и исчез за высокими, кажущимися узкими дверями.

Салон поражал высоченными потолками, увешанными множеством хрустальных люстр, аккуратно подвязанными элегантными драпированными портьерами на окнах в два человеческих роста, уютно сдвинутыми вместе старинными креслами, кушетками и столиками, словно ожидающими возвращения гостей к задушевным беседам.

Но Эстель, лишь мельком оглядев это великолепие, заинтересовалась собранием картин, скульптур и гобеленов, заполняющих все свободное место вдоль стен, на креслах и столах, которому позавидовал бы любой музей.

– Впечатляет, не правда ли? – прошептал Майер. – А в Же-де-Пом у него коллекция ещё богаче. Сам-то я в искусстве не особо разбираюсь, а вот рейхсмаршал заядлый охотник за самыми лучшим образцами со всей Европы. Все, что вы здесь видите, скоро перевезут.

– Куда же? – с наигранным любопытством поинтересовалась Эстель, стараясь скрыть охвативший ее ужас.

– Насколько я понимаю, коллекция официально предназначена для большого Музея фюрера, который будет символизировать высокую культуру рейха. Между нами говоря, я считаю, что к некоторым экземплярам рейхсмаршал питает личный интерес. Тяга к прекрасному – его слабое место.

– Вы ведь и сами немного увлекаетесь коллекционированием? – подмигнул ей полковник.

– Верно, – через силу выдавила она.

– Значит, лучше меня представляете, чего все это стоит.

Эстель медленно повернулась кругом, пытаясь скрыть кипящие эмоции. Ярость, ненависть, беспомощность, ужас. Ясное дело, никакая это не коллекция, а грабеж и надругательство над историей и культурой. Стоя посреди этой комнаты, она совершенно не представляла, как можно спасти хоть что-то из этих сокровищ. Вспомнила о картинах, спрятанных дома, в тайнике, по просьбе Уайлеров, – слухи о разграблении нацистами личных коллекций распространились повсеместно, но истинных масштабов опустошения и разорения до сих пор не представляла.

– Полковник Майер.

Эстель вздрогнула от неожиданности и оглянулась на вернувшегося адъютанта.

– Рейхсмаршал готов вас принять. Одного. Мадемуазель велено ждать здесь.

Полковник с тяжелым вздохом направился к дверям и слегка наигранным жестом распахнул их настежь.

В проеме Эстель мельком разглядела огромную кровать с пологом, будто вывезенную из будуара Марии-Антуанетты, на которой лежал грузный человек в бордовом шелковом халате с поясом и меховой оторочкой.

Из-под нее торчали ноги в бледно-лиловых брюках.

Адъютант переключил внимание на Эстель.

– Рейхсмаршал сейчас не в настроении для… забав, – обратился адъютант к Эстель на безукоризненном французском, хотя и с сильным акцентом. – Он вас не примет, но ему крайне любопытно, что вы ему принесли.

– Конечно.

Эстель передала изумруды.

Адъютант молча взял их и проследовал за Майером в спальню, захлопнув за собой двери.

Эстель застыла посреди комнаты, но потом заставила себя сдвинуться с места. Она обошла картины, разглядывая некоторые с разных сторон в попытках определить, откуда они взяты или куда отправляются.

Среди них были образцы фламандской, французской, итальянской и английской живописи, некоторые явно эпохи Ренессанса. Уникальные и бесценные произведения искусства. Составить опись было нечем и не на чем, но, может быть, удастся…

– Ищете что-то конкретное? – буравя ее пристальным взглядом, осведомился Гессе, вернувшийся с полупрозрачной лимонно-желтой тканью, словно струящейся у него на руке.

– Ах, что вы, – вздохнула Эстель, – никогда не видела сразу столько прекрасных картин. Здесь… как в большом музее. Обожаю музеи.

– Еще бы, – с явной неприязнью скривился он. – Держите. Вам велено надеть.

И сунул ей сверток желтой ткани.

– Прошу прощения?

– Рейхсмаршалу Герингу подарок очень понравился, и он решил вас отблагодарить. Наденьте это на следующее… выступление, – запнулся он на последнем слове, недвусмысленно намекая, что считает ее шлюхой. Эстель не стала его переубеждать, а приняла почти невесомое платье из крепа на шелковой подкладке с бретельками, украшенными стеклярусом.

В глубине души так хотелось швырнуть эту тряпку немцу в морду, но здравый смысл взял верх, и она уже прикидывала, вдруг получится кому-нибудь продать и сколько выручить.

– А еще он просил передать вот это.

Он вручил Эстель прямоугольную карточку, оказавшуюся открыткой с изображением длинного здания с колоннадой, украшенного нацистским флагом. На обороте значилось: «Милой Эстель. С благодарностью, Герман Геринг». Ее чуть не стошнило.

– Он велел вам примерить платье, – продолжил Гессе, – пока они обсуждают с полковником государственные дела.

Эстель даже не нашлась что ответить, едва сдерживаясь, чтобы не броситься наутек.

– Да уж, и впрямь тупая как пробка, – раздраженно буркнул по-немецки адъютант.

– Не понимаю, что вы говорите.

Она заставила себя сосредоточиться и опустила открытку в сумочку.

– Рейхсмаршал мне поручил убедиться, что платье вам понравилось, – презрительно, с расстановкой сообщил адъютант, словно объясняя слабоумной.

– Это кутюр? – уточнила она, хватаясь за единственный меркантильный вопрос, что пришел в голову.

Гессе презрительно усмехнулся. Черт возьми, ей и самой было противно от собственной беспомощности среди этого бедлама. Приходится лебезить перед генералом-морфинистом, уничтожающим все, что она знала и любила, и ради чего? Ради призрачного шанса подслушать что-то важное и повлиять на ход событий?

Лондон, может, уже в руинах, а она обо всем узнает лишь задним числом. Да что она вообще здесь делает? Неужели хоть что-то из ее наблюдений имеет какую-то ценность?

– Он сказал, от Ланвен, – усмехнулся немец. – С вашим-то… безупречным вкусом наверняка оцените.

Эстель вскинула голову и потребовала с самым надменным видом, на который была способна:

– Проводите меня в номер, где можно переодеться.

Адъютант с отвращением покачал головой, оглянулся на плотно закрытые двери, за которыми беседовали Майер и Геринг, и ухмыльнулся.

– Конечно. Есть у меня на примете одно место, как раз для вас.

И поманил Эстель за собой.

Лавируя между кучами награбленного добра, они пересекли салон до распахнутых резных дверей по левой стороне, за которыми виднелся роскошный банкетный зал. А прямо перед ними оказалась еще одна дверь, практически неотличимая от окружающей стены, подобно потайным ходам в будуарах Версаля.

«Кладовка, что ли?» – размышляла Эстель, и сразу вспомнилось множество хитро спрятанных буфетов и различных встроенных шкафов в отеле Сезара Рица. Или тайный ход для прислуги? А может, проход для особых гостей, через который можно незаметно войти и выйти? Гессе открыл защелку около панели, и толстая массивная дверь бесшумно отворилась вовнутрь. Он шагнул вперед, пошарил рукой над головой, включая свет, и злорадно добавил:

– По-моему, подойдет.

Он явно веселился.

И черт с ним. Ей как раз на руку, когда ее принимают за дурочку. А еще лучше, если перестанут обращать внимание.

– Это чулан? Ни за что.

– Рейхсмаршалу не принято отказывать, мадемуазель. Если понадобится что-то еще, я к вашим услугам, – не скрывая ухмылки, бросил он напоследок и вышел, закрыв за собой дверь.

При свете голой лампочки над головой Эстель огляделась. И в самом деле чулан, продуваемый насквозь, пыльный чулан для хранения уборочного инвентаря, и она ни на секунду не сомневалась, что этот тип хотел ее унизить. Изнутри на двери была небольшая щеколда, и Эстель тут же заперлась, пресекая дальнейшие унижения. От этого Гессе всего можно ожидать. Знает она таких. Самоутверждающихся за чужой счет.

Судя по свежему запаху древесины и опилкам под ногами, этот чулан был устроен совсем недавно. На узких стеллажах вдоль правой стены стояли жестяные банки, как оказалось, с мебельной политурой, а рядом с ними небольшая стопка ветоши. Эстель оставила сумку на соседней полке.

Налево, в дальнем углу стояли три веника разных размеров и пыльный ящик с инструментами. Над ними из стены выходили толстые витые провода, судя по блестящим шляпкам гвоздей, тоже проложенные недавно. Они тянулись вверх по стене, потом по потолку и исчезали в противоположном углу около лампочки. Эстель нахмурилась. Зачем в императорском люксе нужен почти пустой, не считая нескольких банок и веников, чулан, если не для унижения придворных шлюх?

Она повернулась, желтое платье выскользнуло из рук, прежде чем она его успела поймать, и упало к ногам, подняв облачко пыли, которое тут же подхватило сквозняком и унесло в щель под дальней стеной. Эстель скинула туфли и в три шага пересекла чулан. Почувствовав сквозняк, щекочущий голые ноги, она внезапно поняла, что это значит. Сзади оказалась не стена, а дверь. По правде говоря, она бы не догадалась, если бы не закончила похожую перестройку в собственной квартире. Надо же, ирония судьбы.

Пробежавшись пальцами по периметру стены, через несколько секунд она обнаружила защелку, а еще через несколько мгновений смогла ее открыть. На хорошо смазанных петлях задняя стена бесшумно отворилась вовнутрь. За ней оказалась узкая деревянная лестница, скрывающаяся в темноте внизу.

Эстель знала, что в ее распоряжении несколько минут, прежде чем немец задумается, почему она задерживается. Нужно их использовать. Без лишних раздумий она двинулась вниз по ступенькам. «Небось еще один тайник для награбленных произведений искусства, – думала она, проводя руками по неровной штукатурке. – Или место хранения самых ценных сокровищ Парижа. Или темница для слишком любопытных самозванок, прикидывающихся шлюхами».

Внизу воздух стал прохладнее, очевидно, она спустилась на уровень подвалов «Рица». Свет сверху сюда почти не доходил, уступая место теням.

Так же, как и наверху, сильно пахло свежеструганными досками с добавлением масляного металлического запаха машин. Кто-то совсем недавно здесь работал, хотя сейчас перед глазами была лишь непроглядная тьма. Подняв руку, она без особого труда нащупала такой же шнурок, как и в чулане. Немцы, однако, на редкость предсказуемы.

Она потянула за шнурок, и помещение озарилось ярким светом.

Оно оказалось гораздо просторней чулана наверху, почти как спальня у нее дома. Во всю его длину тянулся новый тяжелый стол, на дальнем краю которого стоял аппарат, похожий на огромную пишущую машинку.

Рядом с ним, ближе к середине, было пусто, не считая мотка кабелей возле стены. На ближнем к Эстель краю ровными рядами лежали по порядку рулоны бумажной ленты, обычная бумага в пачках, коробки с перьями и чернилами, а рядом с ящиком инструментов сгрудились небольшие жестянки, скорее всего с маслом. К столу были придвинуты четыре деревянных стула, приготовленные, наверное, для телеграфистов.

Нет, это вовсе не тайник для награбленных сокровищ. Скорее что-то вроде радиоузла. Уже замеченный ею в чулане наверху пучок витых проводов тянулся по стене и скрывался где-то позади стола. Эстель раньше не приходилось видеть телетайп, но она догадалась, что механизм, похожий на пишущую машинку, это он и есть. Простаивает без дела в ожидании хитроумной шифровальной машины, о которой говорил Майер, правда, сейчас ничто не подсказывало, как она может выглядеть.

Справа стоял картотечный шкаф. Эстель тихонько подошла к нему и подергала за ручку верхнего ящика. Заперто. Как и два других. A пытаться их открыть нет времени.

Она внимательно оглядела комнату, запоминая обстановку, и выключила свет. Уже крадучись босиком наверх, услышала стук в дверь.

– Мадемуазель, вас все устраивает? – послышался приглушенный ехидный голос адъютанта.

Она захлопнула потайную дверь с неожиданно громким щелчком.

– Мадемуазель?

Эстель нарочно сбросила с полки пару банок, подняв оглушительный грохот.

– Эта каморка меня совершенно не устраивает, – рявкнула она во весь голос, рывком стягивая платье. – Настоящая помойка!

Отложив его в сторонку, она подняла с пола желтое платье и торопливо натянула его через голову, слушая хохот немца за дверью.

Платье оказалось в самый раз – прелестный фасон, роскошный материал, а желтый цвет, она знала, ей к лицу. Одним словом, мерзость от и до.

– Мадемуазель? – снова забарабанили в дверь.

Забрав свое платье и наспех сунув ноги в туфли, она схватила сумочку с полки и открыла дверь.

– Отвратительный чулан, – пожаловалась она. – Даже зеркала нет.

– Шлюхам не нужны зеркала, – ухмыльнулся Гессе.

– Я не шлюха, – постаралась изобразить праведный гнев она.

– Все вы шлюхи, – ответил он по-немецки. – Полный город распущенных баб.

– А полковник Майер не освободился? – скрестив руки на груди, резко осведомилась она.

– Скоро освободится.

– Тогда будьте так любезны ему передать, что я буду ждать в баре, – собрав всю свою заносчивость, велела она.

Оставаться было просто невыносимо. Хотелось удрать подальше от этих апартаментов. Собраться с мыслями и внятно, четко изложить полученную информацию для передачи в Лондон.

Если Лондон еще цел.

– И можете доложить рейхсмаршалу, я в таком восторге от его подарка, что просто нет слов, – продолжила Эстель.

– Обязательно, – скорчил кислую мину адъютант.

– А еще передайте, я надеюсь в самом скором времени отплатить за его щедрость.

* * *

Полковник Майер так и не смог проводить Эстель домой. Только передал свои искренние извинения вместе со свертком деликатесов из ресторана и автомобилем с шофером. Ехать в большой черной машине среди жалких останков некогда бурлящего весельем города было сущей пыткой. От шумных компаний вечерних гуляк остались одни воспоминания, из опустевших, притихших бульваров и проспектов словно высосали всю жизнь. Дома, когда-то словно манящие заглянуть на огонек, теперь стояли запертыми со ставнями на окнах, усиливая гнетущее ощущение заброшенного покинутого города. Сидя в автомобиле, мягко несущемся сквозь удушающую тьму, Эстель почувствовала себя словно погребенной заживо.

Едва «Ситроен» остановился, она уже выскочила вон и с огромным облегчением прошмыгнула домой, превозмогая невероятную усталость. Каждая секунда, проведенная в паутине рейха, откладывалась на сердце непосильной ношей. Добравшись до лестницы и опершись на едва различимые в сумраке перила, она поспешила к своей квартире. Подойдя к двери, на ощупь отперла замок и тихонько прикрыла ее за собой, словно эта деревянная преграда могла оградить от невзгод. Ступив всего шаг в темноте квартиры, она почувствовала, как по шее побежали мурашки, и замерла на месте. Что-то ее насторожило…

И тут чья-то ладонь зажала ей рот.

– Тихо, Алар, – раздался над ухом хриплый шепот. – Это я.

– Жером?

Эстель завертела головой, высвобождая губы и ощущая спиной крепкое теплое тело и твердую руку на поясе. Даже мелькнула шальная мысль просто прильнуть к этой надежной опоре, зажмуриться и забыть обо всех творящихся кругом ужасах. Идея и в самом деле безумная, ведь сколько ни притворяйся, этот кошмар все равно не кончится. Она отстранилась и перевела дух, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

– Merde[5], – Эстель повернулась к стоящему позади человеку, силясь различить его лицо. – Как ты сюда попал?

– У тебя запасной ключ спрятан за косяком. Повезло, что никто чужой не нашел, – с упреком объяснил он, и поделом ей.

– Больше не повторится.

– Уж постарайся.

– Давно пришел?

– Да еще засветло.

– У тебя все в порядке? Или что-то случилось? – шепотом спросила Эстель.

– Нет, все нормально.

Она провела рукой по волосам.

– Напугал меня до смерти.

– Прости, – не особо убедительно отозвался он.

– Ты хоть представляешь, что с тобой сделают, если попадешься во время комендантского часа?

При мысли о том, что Жерома могут пристрелить или повесить на первом попавшемся столбе, живот свело судорогой.

– Прекрасно представляю, – холодно отрезал он. – Своими глазами видел. А ты, похоже, нашла способ избежать подобной участи.

– Что-что?

– Несколько минут назад я видел из окна, как ты вышла из машины. Не ожидал, что фашисты тебе выделили личного шофера.

– Я была в «Рице», – начала Эстель, как бы оправдываясь. – А потом мне предложили помочь добраться домой, вот я и согласилась, потому что иначе было бы опасно.

– Могла бы остаться на ночь. Там тебе наверняка были бы рады.

Нахмурясь от такой грубости, Эстель отстранилась от него и на ощупь обошла письменный стол, куда бросила сверток. Оставив сумочку и палантин на диване, направилась к окнам проверить, плотно ли задернуты шторы, а потом включила маленькую настольную лампу и вдруг спросила:

– Жером, зачем ты пришел?

Врач словно окаменел.

Неприметно одетый, с непокрытой головой, так что густые волосы, заметно отросшие с последней их встречи, падали на лоб. А он похудел, осунулся, скулы заострились. В обычно добром взгляде его карамельно-карих глаз теперь сквозило осуждение.

– Зашел проведать, а то Вивьен беспокоится, вдруг что стряслось. Обмолвилась, что вы давно не виделись.

– Просто нечего было передавать, – объяснила Эстель. – Зато сегодня я…

– Ну и хоромы у тебя, – перебил он.

– Что?

– Столько народу осталось ни с чем, а ты тут в роскоши купаешься, цела и невредима.

– Я же с детства тут живу. Считай, одна, только няньки, компаньонки да гувернантки меняются, которых родители нанимали меня воспитывать.

Она осеклась, поняв, как это прозвучало словно из уст избалованной наследницы знатного рода, которой она зарекалась стать. Жером прав – жить в такой роскоши большое везение.

– Извини. Я не это хотела сказать.

Жером наконец сдвинулся с места и подошел к небольшому журнальному столику рядом с диваном. Взял номер журнала «Сигнал» и принялся внимательно разглядывать.

– Надо же, ты и подписку продлеваешь, – не глядя на нее, холодно процедил он.

Потом бросил журнал и взял черно-белый снимок в рамке, с которого глядел немецкий офицер в форме Первой мировой.

– Родственник?

Эстель опешила. Да как он мог подумать, что она…

– Хотя какая разница, – не дожидаясь ответа, добавил он и небрежно поставил снимок обратно.

Тот зашатался и упал лицом вниз. Жером не стал его поднимать, а подошел к камину, глядя на висевшую над ним картину.

– Эта картина символизирует предательство?

Эстель замерла от неожиданности, но вскоре подошла к нему и тоже всмотрелась в полотно, на котором была изображена прекрасная девушка с обреченно-покорным выражением на лице, обрамленном развевающимися золотистыми локонами, вскинутыми в мольбе руками и выбившейся из-под синей туники грудью. Рядом с ней два солдата, один ее держит, а другой уже занес кинжал, чтобы пронзить ей сердце. Пожилая женщина в отчаянии тянет руки к дочери, пытаясь остановить неизбежное.

– Не совсем предательство. Это работа Шарля Лебрена, называется «Пожертвование Поликсены», – объяснила она Жерому. – Ее приносят в жертву, чтобы умилостивить дух Ахилла. Художник стал придворным живописцем Людовика Четырнадцатого. Наверное, мама только поэтому ее купила и велела повесить здесь…

– Алар, я понимаю, когда приходится выбирать, как пережить эту войну, каждый решает сам, но такого я от тебя не ожидал, – по-прежнему не глядя на нее, тихо перебил он. – Надеялся, что после всего пережитого ты на нашей стороне.

– Что?

– Хотя бы обещай, что не выдашь Вивьен.

Эстель отпрянула.

– Боже мой. Ты что, решил, что я с ними заодно?

– А разве нет?

– Да нет же! – прохрипела она. – Как ты мог такое подумать?

– А что я должен думать, глядя на эту квартиру? Алар, тот, кто ведет двойную игру, никогда не победит.

Эстель пронзила его гневным взглядом, чувствуя, как от вскипающей ярости застучало в висках.

– Давай-ка я тебе кое-что покажу.

Она резко развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась в спальню, где так же привычно проверила, плотно ли задернуты шторы, и только потом включила лампу.

Вскоре в дверях появился Жером.

– Проходи, – велела она. – Что ты здесь видишь?

Жером смерил ее пристальным взглядом, но послушался. Обошел спальню кругом, заглянул в гардеробную и остановился перед шифоньером.

– Столько тряпья, что за всю жизнь не сносить.

– Верно, – согласилась она, чем, казалось, его обескуражила.

Он снова медленно обернулся, озираясь кругом, и с ноткой раздражения переспросил:

– Алар, так что ты хотела показать?

– Ничего, – буркнула она, скрестив руки на груди.

– В каком смысле?

– В самом прямом.

Жером только всплеснул руками.

– Давай объясню, что ты не заметил. В гардеробной фальшивой стенкой отгорожена ниша с полной коллекцией картин семьи Рашель, – резко продолжила она. – Небольшая переделка, легко замаскированная той самой кучей тряпья, что мне не переносить за всю жизнь.

Жером нахмурился.

– Отец Рашель, Серж Уайлер, почти всю жизнь собирал работы импрессионистов и экспрессионистов, а чтобы фашисты все не разграбили, попросил меня спрятать эту коллекцию. И помог поставить фальшивую стену, – добавила она.

– Я не…

– Не перебивай! – рявкнула она.

Жером замолчал.

– А еще Серж помог сделать вот это.

Эстель подошла к шкафу и широко распахнула дверцы. Потом потянулась к потайной защелке в верхнем углу, и задняя стенка шкафа отворилась внутрь.

– Когда я была маленькая, в этой комнатке жили компаньонки и гувернантки. Мы просто переделали шкаф и переставили его перед дверью.

Жером уставился на узкую кровать со столиком, смутно виднеющиеся в потайном закутке.

– Никогда не видел ничего подобного, – пробормотал он.

– До того как «Риц» заняли люфтваффе, а Геринг захватил императорский люкс, там жила вдова, американка по имени Лора Мэй. Когда пришли немцы, она боялась, что у нее отнимут огромную коллекцию мехов, вот и попрятала их во встроенном шкафу, а перед ним поставила здоровенный старинный шифоньер, чтобы прикрыть дверь. Оттуда я и почерпнула идею.

– Ты-то откуда это знаешь? – спросил Жером, нырнув по самые плечи внутрь. – Что она сделала?

– От нее самой. По-моему, очень хитро придумано.

– А с ней что случилось? С американкой?

– Все остальное продала фашистам… Самые эффектные драгоценности попали к Герингу, говорят, кое-что досталось даже Гитлеру… и покинула Париж. Куда уехала, я не знаю. Хотя меха, предполагаю, все еще в «Рице».

Жером повернулся к ней и мягко, даже несколько смущенно спросил:

– Так для чего эта комната?

– Ты знаешь, что Серж – врач?

Жером медленно кивнул.

– Рашель вроде как-то обмолвилась.

– Он остался без работы, – сообщила Эстель. – Теперь может принимать только евреев на выезде или у себя на дому. И только до комендантского часа.

Жером ничего не сказал.

– Эта комната для него. И его пациентов. Фашисты могут заподозрить врача в укрывательстве пациентов-евреев, но вряд ли станут обыскивать квартиру светской львицы, коренной парижанки, живущей напротив. Но береженого бог бережет. Так что да, я продлеваю подписку на «Сигнал», да, у меня на видном месте в рамочке вырезка из учебника немецкого десятилетней давности с каким-то солдатом, и да, я бываю в «Рице», когда приглашают. Но нет, я с ними не заодно, нет, никогда не выдам Вивьен, и нет, никогда тебя не предам, – запыхавшись, закончила она.

Жером потупился.

– Алар, прости меня, – только и произнес он.

Эстель нырнула в шкаф и закрыла потайную дверь, чувствуя, как гнев уступает место страшной усталости.

– И ты меня.

– Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

– Да, Жером. Мы же не враги.

Она обессиленно опустилась на край кровати. С минуту оба молчали.

– Сегодня Майер хвастался, что британские ВВС разгромлены немцами, – нарушила молчание Эстель. – И что без защиты с воздуха Лондон сотрут с лица земли за несколько дней.

– Майер брешет.

– Откуда ты знаешь?

Жером отвел взгляд.

– Все фашисты брешут.

– Мне нужно срочно переговорить с Вивьен, обо всем расспросить. В смысле, о Лондоне. А еще в подвале «Рица» я видела какое-то радиооборудование. Кажется, там для Геринга собираются установить шифровальное устройство. Вдруг это важно.

– Попробую организовать вам встречу.

– Спасибо.

Она разгладила рукой лимонно-желтый подол, а подняв голову, заметила какой-то странный пристальный взгляд Жерома.

– У меня в зубах что-то застряло? – осведомилась Эстель. – Или я еще в чем-то провинилась?

– Нет, – поежился он и сунул руки в карманы. – Просто первый раз вижу… то есть… вид у тебя странный, – смущенно промямлил он.

– Странный?

– Да не в том смысле… – замялся он. – Алар, ты просто красавица.

Эстель окинула взглядом платье от кутюр, не в состоянии принять его слова за комплимент. Не будь рядом Жерома, тут же сорвала бы этот наряд.

– Представляешь, в «Рице» есть номер, битком набитый награбленными картинами, рисунками, скульптурами! – ушла она от ответа. – Сегодня видела.

– При всем уважении, Алар, это просто вещи, – выдохнул он. – Сейчас есть проблемы поважнее искусства.

– Знаю. Только вот смотрела я на эту коллекцию и думала: сколько же бед связано с каждым произведением. Чего стоила их добыча. Как будто передо мной свалено в кучу огромное множество искалеченных судеб в ожидании отправки неизвестно куда безо всякой надежды на возвращение.

Она прислонилась к столбику кровати.

– С утратой семейных реликвий, что объединяют людей, напоминают о прошлом, беднеет история всей страны.

Жером подошел к ней и осторожно сел рядом, продавливая своим весом матрац.

– Я не какой-нибудь генерал, командующий союзными войсками с танками и пушками в моем распоряжении, – прошептала Эстель. – У меня даже санитарной машины больше нет. – Она обхватила себя руками. – Просто одинокая модница, благодаря знатному происхождению вращаюсь среди самых сливок общества и старательно поддерживаю определенную репутацию, чтобы кутить напропалую, словно и нет никакой войны, не вызывая подозрений. Вот и все мое оружие.

– Кстати, очень грозное. Даже меня провела, а уж кому, как не мне, следовало догадаться.

– Правда? Что-то я сомневаюсь. Приходится терпеть толпы этих солдафонов, что каждый вечер набиваются в кабаре и отели, хихикать над их шутками, ярко краситься, но при этом не давать им руки распускать. Петь, когда попросят, а когда болтают между собой по-немецки, притворяться, что ни слова не понимаю. И ждать. Надеяться улучить момент, когда от выпивки или просто раздутого самомнения они сболтнут чего-нибудь лишнего, прекрасно понимая, что все собранные обрывки информации в конце концов могут оказаться полной ерундой.

– Каждая мелочь пригодится. Любая. Никогда не угадаешь, какая капля переполнит чашу.

– Жером, мелочами нынче делу не поможешь. Надо что-то посерьезней.

– Насколько серьезней? – так многозначительно спросил он, что Эстель от удивления обернулась.

– В каком смысле?

Он перехватил ее взгляд.

– Чем ты готова рискнуть?

– Чем угодно. Расскажи, что еще я могу сделать.

Он кивнул в сторону гардероба.

– Бывает… иногда надо спрятать людей. Но это очень опасно. Гораздо опаснее, чем время от времени прятать пациентов.

– А ты забыл, где мы познакомились?

Жером потянулся было к ней, но передумал и уронил руку на колено.

– Помню. Но тут совсем другое дело, чем на санитарной машине по полям гонять. Хочу быть уверен, что ты это понимаешь. Подумай хорошенько, прежде чем соглашаться.

Эстель ответила, старательно подбирая каждое слово:

– Когда мы с Рашель были совсем юными, Серж устраивал дома так называемые салоны. У него собирались художники, писатели, философы… спорили, делились мнениями, что-то объясняли. Никаких запретных тем или высказываний. Мы впервые туда попали лет в одиннадцать-двенадцать и продолжали до самой армии. Серж говорил, что самое главное – не слушать чужие мнения, а научиться думать своей головой. А значит, разобраться в самих себе.

– Похоже, мудрый человек.

– Это точно, – согласилась Эстель, разглядывая лежащие на коленях Жерома руки. Крепкие, мозолистые, но при этом удивительно нежные, когда дело касалось пациентов. Руки человека, всегда знающего наперед, как именно поступить, и не ведающего сомнений.

– В этом городе люди из моего окружения на многое закрывают глаза, делают вид, что не замечают происходящего, – заметила она. – А в такие вечера, как сегодня, приходится сталкиваться с теми, кому все равно, лишь бы их все это не касалось, а то и хуже, мечтающими поиметь какую-то выгоду. Ненавижу таких. Как будто в грязи вывалялась.

– Эстель…

– Ты просил хорошенько подумать? – перебила она. – Ну так слушай. Не бороться, не стараться изо всех сил – значит стать соучастницей всех уже случившихся и будущих злодеяний. Это я чувствую всеми фибрами души.

– Тогда и ты послушай, Алар. – Жером внезапно склонился к ней и слегка коснулся щеки губами, – запомни, что ты не одинока в своей борьбе.

Эстель не стала противиться живительному теплу, наполняющему стылую пустоту в глубине души.

– Постараюсь, – прошептала она.

Глава 7

Софи

БЛЕТЧЛИ-ПАРК, АНГЛИЯ, 16 июля 1942 года

Уткнувшись в бумаги на столе, Софи напомнила себе, что сдаваться не собирается.

Перед ней лежал документ на немецком языке, один из сотен дешифрованных, что требовалось срочно перевести. Через ее руки прошли сотни таких же, сотни запоздавших донесений, скорее всего уже неспособных как-то помочь союзным войскам на суше и в море. Тем, что в отличие от Петра еще живут надеждой, сражаются и проливают кровь за все, что им дорого.

За несколько месяцев после гибели Петра к ее горю добавился леденящий ужас, впрочем, если вспомнить все пережитое, он ей даже помог. Именно ужас не давал ей остановиться и просто рухнуть в бездонную пучину скорби. Именно страх, пронизывающий до мозга костей, не дал ей попасть в лапы солдат вермахта, наводнившего Польшу пехотой, танками и самолетами, осыпавшими землю градом бомб.

Добравшись до Варшавы, она застала город в руинах и огне пожарищ, целые кварталы выгорели дотла, превратившись в обугленные скелеты балок и горы битого кирпича. Сотрудников посольства давно эвакуировали, и Софи не стала тратить время на поиски знакомых.

Северная стена ее дома обрушилась, но квартира с южной стороны, где она жила, частично уцелела. Оттуда удалось забрать зимнее пальто, деревянную шкатулку с деньгами, спрятанную под половицей у кровати, и фотографию Милбрука в разбитой рамке.

А потом она бежала из Польши.

Домой она добиралась целых тринадцать месяцев. Тринадцать месяцев просыпалась по утрам, не зная, доживет ли до следующего. Сомневалась, хватит ли выдержки пересилить парализующий страх и не ослабляющее хватку горе. Ступив наконец на английскую землю, духовно и физически опустошенная, ринулась прямиком в Лондон, но и тут опоздала. Люфтваффе оставили ее сиротой.

Стоя на краю воронки рядом с горой обломков, что когда-то были лондонским домом ее семьи, она почувствовала, как горе, преследовавшее ее с самой Польши, наконец переполнило чашу терпения. Скорбная ноша рассыпалась множеством осколков, оставив от души пустую оболочку, словно отражение царящей кругом разрухи.

Но время не стояло на месте, дни складывались в недели, недели в месяцы, и пустота мало-помалу начала заполняться. Доводящая до белого каления ярость клубилась в этом вакууме словно дым, где-то в глубине билось отвращение и завывала тоска. Но больше всего донимало жгучее ощущение собственного бессилия, не давая сомкнуть глаз по ночам. Она просто не могла сидеть сложа руки, была готова пойти на что угодно, лишь бы отомстить тем, кто отобрал у нее самое дорогое.

Этот нестерпимый зуд она и пыталась унять работой в Блетчли-парке. Оказывая посильную помощь армии, надеялась избавиться от ощущения бесполезности и унять неумолимую ярость, но эти чувства только обострились. Все усилия сводились на нет пониманием того, что эти шифровки попадали к ней для перевода зачастую слишком поздно и не спасали погибающих на суше и на море людей.

Она не знала, сколько еще продержится и не сойдет с ума…

– Софи Ковальски?

В дверях с бумагой в руке стоял высокий худощавый человек с аккуратно подстриженной бородкой и в ничем не примечательной одежде. Она встала.

– Да.

Он прищурился, без тени смущения разглядывая ее с ног до головы.

– Вы Софи Ковальски?

– Да, – повторила она, едва удержавшись от едкого замечания.

– Пожалуйста, пройдемте со мной, – не то попросил, не то приказал он.

Софи последовала за ним, не обращая внимания на взгляды окружающих, только нахмурилась, заметив, что он направляется прочь от суеты вокруг казарм в самую гущу изумрудной летней зелени парка. Здесь они оказались вдали от посторонних ушей.

Незнакомец остановился на покрытой гравием дорожке, окруженной разросшимся, неухоженным кустарником.

– Говорят, вы хорошо владеете языками, – вдруг без каких-либо объяснений заявил он на безупречном французском.

– Да, прилично, – ответила она на том же языке с возрастающим любопытством. – Иначе бы меня сюда не взяли.

– У вас парижский акцент.

– Я прожила там два года.

Он только хмыкнул в ответ, поглаживая бородку и не отрывая от нее невыразительных карих глаз.

В его внешности не было ничего угрожающего, но она почему-то насторожилась. Казалось, под этой опрятной, сдержанной личиной таится какая-то опасность. Софи перехватила его взгляд, не показывая страха.

– А еще где жили? – перешел он на немецкий диалект, характерный для горных районов на юге.

– Год в Женеве. Три в Варшаве, – ответила она по-немецки.

– А в Берлине?

– Нет.

– А говорите как уроженка Берлина.

– Моя гувернантка была оттуда.

И к тому же до ужаса строгая и непреклонная, когда дело касалось учебы.

– Ясно, – он смахнул с рукава муху. – Значит, вы не немка?

– Простите?

– Вы не состоите в нацистской партии?

От этих слов у нее по спине пробежал тревожный холодок, сметая остатки любопытства.

– Что? Нет.

– Вы очень похожи на немку, – неопределенно взмахнул он рукой.

– Я? На немку? – изо всех сил стараясь не выдать волнения, переспросила Софи. – Скажите на милость, и как же нынче выглядят немцы?

– Высокие, светловолосые, голубоглазые… – небрежно пожал плечами он.

– Да под ваше описание подходит четверть здешних сотрудников! – воскликнула Софи. – Если в разведке союзников решили выявлять немцев по цвету волос и глаз, то через год мы либо все погибнем, либо заговорим на этом языке.

Казалось, ее слова не произвели на него никакого впечатления.

– Сколько вы работаете в Блетчли-парке?

– Полтора года. Или чуть больше.

– Софи, а чем вы занимаетесь в третьем управлении?

– Работаю, – коротко бросила она, совершенно не в восторге от такой фамильярности незнакомца.

– На кого?

От такого каверзного вопроса следовало бы прийти в ужас, но вскипевшая ярость пересилила, и Софи даже не попыталась ее унять.

– Если собираетесь предъявить обвинения, извольте выражаться прямо.

– Ближе к делу? Одобряю.

– Так выкладывайте.

Если этот тип вздумает ее обвинить в пособничестве нацистам, шпионаже или вредительстве с использованием служебного положения…

– Софи, вам нравится эта работа? – внезапно перешел на французский ее собеседник.

– Что?

Она уже собралась с духом в ожидании совершенно другого вопроса.

– Отвечайте по-французски.

От удивления Софи совсем растерялась.

– Вы неоднократно заявляли руководству о желании внести более весомый вклад в борьбу с врагом. Что конкретно имелось в виду?

– Не знаю. Просто… больше.

Он снова задумчиво хмыкнул, будто ожидал такого ответа, и забарабанил пальцами по краю документа, что держал в руке.

– Ваши способности к языкам привлекли внимание некоторых людей в Лондоне.

– Кого?

– Людей.

Софи наклонила голову.

– Кажется, вся наша беседа на самом деле какая-то проверка?

– Меня предупреждали о вашей проницательности.

– Кто?

– А еще о математических способностях, дисциплинированности, пунктуальности, вежливости и замкнутости. – Ее вопрос он пропустил мимо ушей. – Можно даже сказать, нелюдимости.

– Я в Блетчли приехала не пиво пить в тавернах, а бороться единственно доступным мне способом.

– По документам в Блетчли вы числитесь как Софи Ковальски, – не обращая внимания на ее грубость, продолжал он.

– Да.

Мужчина с каштановой шевелюрой сорвал листок с ближайшего куста и покрутил его между пальцами.

– Разве Ковальски не польская фамилия?

– Польская.

– Вы были замужем.

– Да.

– Вот как. Значит, вы вдова. Точной информации не было.

Она стиснула кулак, чувствуя, как кольцо Петра врезается в палец, но на лице сохранила бесстрастную маску. Этот тип все-таки выудил то, о чем она никому здесь не рассказывала.

– Почему вы не подали документы на имя Софи Сеймур?

Софи потрясенно уставилась на него.

– Ага, – усмехнулся он. – Не ожидали, что я знаю вашу девичью фамилию.

Она лишь пожала плечами, не снисходя до ответа.

– Вас опознал кто-то из здешних, – продолжил он, довольный собой. – Как Софи Сеймур. Погибшую в Варшаве, в Польше.

Она разжала кулак. В самом деле, рано или поздно это должно было случиться. Поначалу она и не собиралась ничего скрывать, а потом так оказалось проще, чтобы избежать лишних расспросов и не бередить душу.

– Вы работали переводчиком в МИДе, – продолжил он. – Числились на хорошем счету.

– Моя прежняя должность никак не связана с нынешней работой в Блетчли.

– А вот тут позвольте не согласиться. Вы скрыли важную информацию.

– Я прошла все положенные проверки и заполнила все анкеты, что требовались для этой должности. Меня наняли переводчицей, и на результаты пока никто не жаловался. Так что оставьте ваши обвинения при себе. Или внесите их в личное дело, а мне позвольте вернуться к работе.

– Точно, ваше личное дело, – шутливо ахнул он. – Похоже, кроме меня в него никто и не заглядывал. А я даже отыскал то, что сохранилось в МИДе… когда вы еще были Софи Сеймур. И знаете, в нем обнаружились любопытные пробелы. В мидовском деле не зафиксировано ни командировок, ни регистрации брака, вообще никаких записей после августа тридцать девятого года. Фактически у Софи Сеймур проставлена неявка на работу, а позднее она признана погибшей.

Прежняя Софи действительно погибла, просто не в том смысле, что имел в виду этот человек.

– Бумажные документы вообще плохо переносят немецкие бомбежки.

– Как и ваша семья, насколько я понял, – мягко добавил он, но для нее эти слова стали словно ударом под дых. Она судорожно выдохнула и чуть не скрючилась от боли. – По документам ваши родители погибли во время бомбежки в прошлом году. Ваш брат-близнец, летчик ВВС, был сбит еще раньше во время боевого вылета.

– Брат не убит, а пропал без вести, – хрипло выдавила она.

Листок выпал из его пальцев и кружась опустился на землю.

– Я восхищаюсь вашим оптимизмом.

– Когда найдется тело, тогда и стану оплакивать.

– Какой прагматичный подход.

Софи не ответила.

– В вашем личном деле из МИДа кроме лондонского адреса, к сожалению, уже недействительного, есть адрес в Норфолке. Я поручил своему помощнику разобраться, и как оказалось, прислуга в особняке по тому адресу считает вас погибшей.

Софи опустила глаза.

– Я не осуждаю, – сказал мужчина. – Просто любопытно – зачем.

– Что зачем? – не поняла она.

– Зачем вам понадобилось здесь скрываться.

– Когда брат вернется, тогда и я, – пробормотала Софи. – Чтобы не пришлось оправдываться, чем заслужила право на жизнь одна из всей семьи.

Или жить под гнетом невыносимой вины.

Он хмыкнул и смерил ее таким долгим пристальным взглядом, что ей стало не по себе.

– Не знаю, станет ли вам легче, но все же примите мои соболезнования, – наконец сказал он. – Жаль, что вы потеряли семью.

– Здесь каждый кого-нибудь потерял.

– Да, – согласился он с ноткой безысходной тоски и протянул руку. – Майор Джеймс Рид. Прибыл из Лондона по приказу полковника Мориса Бакмастера. Прошу прощения, что не представился по всей форме. И если невольно оскорбил своими сомнениями в вашем патриотизме.

– Не прибедняйтесь. Оскорбляли вы совершенно сознательно. С целью проверки.

Софи подняла голову и коротко пожала руку.

– Возможно. – Рид все еще к ней приглядывался. – Расскажите про Польшу.

– Что вас интересует?

– Как вы оттуда выбрались.

– Проверка продолжается?

– Возможно, – повторил он.

На Софи вдруг навалилась страшная усталость от бесконечных попыток подобрать такие слова, чтобы не выдать горе и ужас, что терзали ее на каждом шагу.

– Северным путем. Из Гдыни в Копенгаген. Потом в Гётеборг. Потом в Эдинбург. И в Лондон.

Рид задумчиво ее изучал.

– Вас послушать, так это плевое дело.

– Отнюдь, – решительно возразила она. – Приходилось месяцами выжидать удобного момента, постоянно врать, втираться в доверие к нужным людям, надеяться на их щедрость, а когда не получалось – воровать. Смириться с тем, что отчаяние попирает любые нормы морали. Полагаться на чужих людей с их домами, сараями, грузовиками, рыбачьими лодками, зная, что в любой момент тебя могут выдать и с этим ничего поделать нельзя.

– Ну и ну, – вздохнул майор, продолжая пристально ее разглядывать.

– Очень многие ненавидят фашистов и их взгляды, просто помалкивают, но их дела говорят сами за себя. Самое трудное – таких отыскать.

– Но вам удалось. Вы добрались домой.

Софи взглянула в бескрайнюю синеву неба с редкими белыми облачками.

– Слишком поздно.

На этот раз майор воздержался от банальностей, только хмыкнул, не отрывая от нее напряженного взгляда.

Софи вдруг устала от разговора и едва сдержалась, чтобы не броситься прочь из заросшего парка.

– Ну как, майор, прошла я вашу проверку? Можно вернуться к работе? Может, я чего не знаю, но война вроде не закончилась, и я намерена продолжать борьбу.

На губах Рида мелькнула тень улыбки.

– Скажите, Софи, вы бы хотели вернуться во Францию? Или даже в Польшу.

Софи чуть не разинула рот, растерявшись от такого неожиданного поворота.

– Что? Сейчас?

– Сначала придется уладить некоторые вопросы, пройти несколько этапов подготовки и еще больше проверок.

– Где, здесь? В Блетчли?

Рид покачал головой.

– Нет.

– А где?

– Сначала в Суррее, а если продержитесь, то и в Хэмпшире.

– Это мне ни о чем не говорит, – разочарованно заметила Софи.

– Так в общем и было задумано.

– Почему я?

Майор Рид взглянул на документ, что до сих пор держал в руке, но не ответил на вопрос, а только добавил:

– Знаете, Софи Ковальски, по-моему, на этой войне вы оказались не в той битве.

– Я же простая переводчица, каких-то особых умений у меня нет, – вырвалось у неё.

– Не скажите, – усмехнулся он.

– Но не могу же я просто бросить работу в Блетчли.

– Можете, – он взглянул на нее и вручил ей бумагу. – Пока побудете в Блетчли, а когда вашему делу дадут ход, обратного пути уже не будет.

Софи взглянула на документ с четкой надписью «Межведомственное исследовательское бюро» в шапке. Она о таком никогда не слыхала.

– Что это?

– Возможность сделать больше, – наконец улыбнулся майор Рид.

Глава 8

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 15 июля 1942 года

Эстель рассматривала выходящих из здания вокзала с какой-то зловещей поспешностью путешественников, чего никогда не замечала до начала войны. Из-за этого даже в прекрасное солнечное утро Гар-дю-Нор наводил ужас. Здесь потоки серой чумы стекались в мешанину солдат в форме вермахта, СС и гестапо, разбавленную вкраплениями черных мундиров полиции. Попасть в беду и стать жертвой слепого насилия можно было в самый неожиданный момент.

Гражданские лавировали среди оккупантов, не смея поднять глаз, чтобы не привлекать внимания, на вопросы отвечали односложно и только по необходимости, а документы держали всегда наготове. В эту пору ничего, кроме неприятностей, от парижского вокзала ожидать не приходилось.

Эстель поправила ярко-красные цветы на шляпке и между делом взглянула на часы. Прошлась по тротуару перед вокзалом, неторопливо цокая каблучками и рассматривая редеющую толпу. А вот и он. Минута в минуту.

Из здания вокзала вышел знакомый человек в поношенном костюме с газетой под мышкой и неторопливо направился прямо к ней. Где-то за ним на безопасном расстоянии должен следовать летчик.

Поравнявшись с ним, Эстель еще сильнее замедлила шаг, и Жером на долю секунды перехватил ее взгляд. Когда он прошел мимо, она остановилась, достала из сумочки пудреницу, как бы поправляя прическу, и проследила в зеркальце, как Жером направляется к рядам выстроившихся вдоль дороги велотакси.

В нескольких шагах от нее появился незнакомец в похожем поношенном костюме с такой же газетой под мышкой. Он остановился и поднял голубые глаза, на секунду встретившись с ней взглядом, и отвернулся почти так же быстро, как и Жером. Заметив под видавшей виды шляпой незнакомца пепельно-серое напряженное лицо с темными кругами под глазами, Эстель нахмурилась. Наверняка болен или скорее ранен. Только сейчас, к сожалению, ему ничем не помочь. Раз уж вытерпел всю дорогу от самой Бельгии, придется потерпеть еще немного, а там видно будет, что у него за хворь.

Эстель продолжила свою неторопливую прогулку, сворачивая на запад, подальше от вокзала, на городские улицы. Она еще раз проверила напоследок, не смазалась ли помада, с помощью зеркальца убедилась, что голубоглазый незнакомец не отстал, опустила пудреницу в сумочку и ускорила шаг. Каждая минута опасности быть замеченной в компании человека, наверняка не понимающего ни слова по-французски, казалась вечностью.

Она петляла по улочкам, поглядывая на мелькающие между зданиями купола базилики Сакре-Кёр, возвышающейся на холме к северу отсюда. Здесь, вдали от вокзала, в лабиринте улочек с жилыми домами, магазинами и кафе, она немного расслабилась. Район рядом с домом она знала как свои пять пальцев.

На углу у булочной уже собралась длинная очередь изголодавшихся изможденных людей. Мимо прошла еврейская семья с бросающимися в глаза желтыми пятнами нашитых на одежде звезд. По улице между редкими гужевыми повозками лавировали велосипедисты.

Автомобили попадались еще реже, только армейские с черно-красными флажками, олицетворяющими зло, поглотившее город.

Эстель не останавливалась, чувствуя спазмы в животе от аромата свежего хлеба, пробивающегося сквозь пыль и вонь навозных куч.

Она не ела со вчерашнего дня – так переволновалась, что с утра скудные остатки пайка не полезли в горло. Укрывать союзников-нелегалов приходилось уже далеко не впервой, но страх разоблачения никуда не исчезал. Наоборот, со временем тревога только нарастала, впрочем, может, это и к лучшему – она не давала расслабиться, потерять осторожность и попасть в лапы врагу, как случилось со многими другими.

Эстель вошла в подъезд, оглянувшись в дверях. Голубоглазый с трудом ковылял следом, заметно припадая на одну ногу. Надо поскорее провести его наверх. Она остановилась перед лестницей, прислушиваясь, не идет ли кто, но в доме царила тишина. Расслабляться не стоило даже здесь, и это вошло у нее в привычку.

Через минуту дверь снова распахнулась, и летчик с перекошенным от боли лицом, судорожно хватая ртом воздух, кое-как перевалился через порог.

– Сможете подняться по лестнице? – спросила она по-французски, получив в ответ лишь растерянный взгляд.

Тогда переспросила по-английски.

Он кивнул, вцепившись побелевшими пальцами в перила.

– Там три пролета.

– Ничего, справлюсь.

– Оно и видно.

Эстель подхватила его за пояс. Тот уперся, пытаясь отстраниться.

– Геройствовать будете, когда вернетесь в строй, ясно? – прошипела она. – Я многое умею, но втащить вас вверх по лестнице, если упадете, вряд ли смогу.

Он сдался, навалившись ей на плечо. Взобравшись в обнимку по лестнице, они вошли в квартиру, и Эстель потащила его в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

– Сюда. Почти пришли.

Она повела его по шикарно обставленной квартире мимо длинного обеденного стола в спальню. Открыла шкаф и отперла заднюю стенку.

– Сюда.

За потайной дверью оказалась скрытая комната.

– Поживете здесь и отдохнете, пока не окрепнете для дальнейшего путешествия, – пояснила она, помогая забраться в шкаф и крохотную комнату.

За последнее время в их организации было много провалов, на тайные заколоченные квартиры заявлялись с обыском, и беглецам стало негде укрыться. Начав прятать у себя летчиков союзных войск, Эстель поступила по-другому: завела обыкновение приглашать гостей в тщательно выбранное в интервалах между «постояльцами» время – знакомых, членов правительства Виши, однажды даже офицера вермахта, навязавшегося в провожатые, – в случае чего все в один голос подтвердят: мадемуазель Эстель Алар – просто недалекая красотка, купающаяся в роскоши, банальная пустышка, потакающая своим слабостям и упивающаяся лестью. И скрывать ей нечего.

А чего гестапо не сможет найти, того не отнимет.

– Тесновато, знаю, но здесь вы в безопасности, – сообщила она летчику и зажгла небольшую керосиновую лампу.

Он, тяжело дыша, рухнул на кровать.

– Больны или ранены? – спросила она, наклоняясь и снимая с него шляпу.

Он махнул рукой в сторону левого бедра.

– Шрапнель попала. Никак не заживет.

– Можно взглянуть?

– Вы медсестра? – заколебался он.

– В настоящий момент я мастер на все руки. Берите что дают.

Летчик закрыл глаза и кивнул. Эстель ловко сняла с него пиджак. Нащупав в кармане документы, достала их и поднесла к свету.

Надо признать, сработаны на славу. Фальшивки по ту сторону бельгийской границы стряпает настоящий мастер. Голубоглазому дали имя Жана-Филипа Броссуа, уроженца Брюгге. И снимок на сей раз сделан в Бельгии, как положено, не чета той липе, которой снабжают своих летчиков ВВС союзники. Нацистов нынче провести не так-то просто.

– Откуда вы? – спросила она, откладывая в сторону документы и пиджак.

– Из Новой Шотландии, в Канаде.

Эстель осторожно вытянула из-под ремня подол рубашки и нахмурилась: весь в крови, и штанина тоже.

Задрав рубашку повыше, она обнаружила неумелую перевязку полосой ткани, обернутой вокруг бедер, уже насквозь пропитавшейся кровью на боку. Эстель расстегнула пояс брюк и сдвинула повязку в сторону.

– Боже.

– Что, совсем худо? – вскинулся было летчик, но она прижала его к постели, все еще хмурясь. О чем только Жером думает? Такая глубокая рана, кое-как заштопанная словно ребенком, местами швы разошлись, и открылось кровотечение. Вся штанина пропиталась кровью, и только благодаря темному цвету это не сильно бросалось в глаза. Скорее всего, повреждено несколько крупных сосудов, отходящих от паховой артерии. Без настоящего хирурга тут не обойтись.

– Просто кошмар.

– Видели бы вы самолет, – попытался отшутиться он.

– К путешествию вы не готовы. Отсюда до испанской границы добираться еще труднее.

И опять она удивилась, что же там случилось, из-за чего Жером все-таки решился на поездку с раненым пилотом. В последнее время они с Жеромом почти не виделись из-за его постоянных переездов из Франции в Бельгию и обратно, лишь изредка пересекались взглядом, как сегодня у вокзала. Каких-то объяснений ожидать, скорее всего, не стоит, но надо хотя бы передать своим, что ее новый постоялец еще долго будет не в состоянии двинуться дальше. Если вообще выживет.

Конечно, Эстель могла профессионально оказать первую помощь, но тут совсем тяжелый случай. Если такую рану не обработать как следует… неизбежно заражение или даже гангрена, если он еще раньше не истечет кровью.

– Вам что-нибудь объяснили перед посадкой на поезд до Парижа?

Он поморщился.

– Говорили, только я мало что понял, кажется, оставаться в Брюсселе стало опасно, и пришлось срочно оттуда выбираться. – Он взглянул на нее. – Сможете справиться?

– Сомневаюсь.

Она схватила чистое полотенце со стола, свернула прямоугольником и приложила к ране.

– Прижмите. Сильнее.

– На вас вся надежда, – взмолился он, хватаясь свободной рукой за край кровати. – Пожалуйста.

Эстель приняла решение и нырнула в дверь.

– Скоро вернусь. Потерпите.

– Куда вы?

Она остановилась.

– Не утруждайтесь. Ответа все равно не дождетесь. Где я и когда вернусь, вам знать незачем. Зато выдать не сможете. Так безопаснее. Ждите.

Эстель сбросила шляпку на постель, вышла из спальни и подошла к первому окну гостиной, чтобы выставить на подоконник герань в горшке. Ярко-красные цветы хорошо видны снизу, и по ним Жером поймет, что летчик в надежном укрытии.

Оттуда она вышла на лестничную площадку и постучалась в квартиру напротив.

Через несколько секунд дверь открыла прекрасная брюнетка, ее подруга, с не менее красивой темноволосой девочкой, прячущейся за подолом.

Эстель вошла в квартиру, закрыла за собой дверь и улыбнулась:

– Доброе утро, Рашель. – Потом склонилась к малышке: – И тебе, Авива, доброе утро.

Пятилетняя Авива Уайлер повисла у нее на шее, визжа от восторга:

– Элли! Ты пришла меня поздравить с днем рождения?

Так девочка ее называла с тех самых пор, как научилась говорить.

– С днем рождения? – притворно удивилась Эстель. – Разве он сегодня?

– У нас с тетей Рашель в один день, завтра, – серьезно заявила Авива.

– Да, твоя тетя что-то говорила, – задумчиво постучала по подбородку Эстель.

– А сегодня мы торт печем. Тетя Рашель достала все, что нужно, даже пару яиц. Как будет готов, обязательно попробуешь.

– Какая ты добрая девочка. С удовольствием попробую. – Она заговорщически понизила голос: – Знаешь, я даже подарок тебе припасла.

– Собаку? – вытаращилась малышка. – Тетя Рашель обещала завести собаку, когда я подрасту. А завтра я как раз стану старше.

Рашель грустно улыбнулась у Авивы за спиной. Девочка любила всех животных, но собак просто обожала.

– Нет, не собаку, – ответила Эстель. – Согласна, шесть лет – это очень много, но лучше еще годика два-три подождать.

– Вот и тетя Рашель так говорит.

– Тетя у тебя большая умница. Только не знает, что я тебе подарю.

– Балетные туфельки? Когда вырасту, хочу стать балериной, даже без собаки. Как тети на картинах, – заявила Авива и серьезно добавила: – Жалко, что их больше нет.

– На картинах? – Эстель вопросительно посмотрела на Рашель.

– Раньше в коридоре висели работы Дега, – шепнула подруга.

– А-а, – вспомнила Эстель о картинах в тайнике за гардеробной. – Нет, не угадала, не туфельки.

– Ну, если балериной не получится, тогда стану доктором, как Саба, – буднично заключила Авива. – Но буду лечить людей под танцевальную музыку.

– Из тебя выйдет замечательный врач, – рассмеялась Эстель. – Да и балерина не хуже. – И тихо добавила: – Знаешь, а попробуй-ка и то и другое, только подрасти немножко.

У Авивы загорелись глаза.

– Точно. Попробую. – Она хлопнула крохотными ладошками. – Ой, ты же так и не сказала, что мне подаришь.

– И не скажу. – Эстель изобразила, будто запирает рот на замок.

Авива взглянула на Рашель и сияя обернулась к Эстель.

– Значит, завтра сюрприз будет для всех.

– Точно, – Эстель поцеловала ее в лоб. – У меня уже все готово. Когда уснешь, я его передам твоей тете, а утром он будет тебя ждать.

Авива улыбнулась.

– Ну-ка беги, скорей надевай фартучек, – велела Рашель племяннице. – И займемся тортиком.

Проводив взглядом ускакавшую на кухню Авиву, она обернулась к Эстель.

– Ты просто не представляешь, как ее осчастливила.

– У нее и так почти все детство украли. Еще не хватало день рождения испортить. Подарок вечером занесу.

– Все-таки подаришь свою скрипку?

– Да, – твердо ответила Эстель.

– Это слишком. Она еще ребенок.

– Ничего не слишком. Я с пяти лет заниматься начала. Если честно, мне самой этот подарок важнее, чем ей. Скорей бы ее поучить.

– А вдруг Ханне не понравится…

– Какая разница, что ей нравится! – перебила Эстель.

– Она же мать как-никак, – поморщилась Рашель.

– Которая живет с вами под одной крышей, а на дочь ноль внимания, сбагрила вам с отцом, и все дела.

– Эстель…

– Ладно. Давай узнаем, что скажет, если ее дочь станет учиться играть на скрипке. Где она?

– Спит.

– Опять?

Рашель отвела глаза.

– Да.

Эстель потерла виски, устыдившись своей резкости.

– Зря я так накинулась. Жалко ее.

– Да уж. Только Авиву еще больше, считай, без матери осталась. Бесит просто, а потом совесть мучает, что не могу сдержаться, а потом злюсь, что сама себя виню. – Рашель откинула челку. – Понимаю, Ханна мужа потеряла, но я-то тоже без брата осталась. И ты.

Эстель стиснула ее руку.

– Зато у меня есть вы с Авивой. И Серж. Остается только ценить, что имеешь.

Рашель кивнула и оглянулась на Эстель.

– Кстати, о том, что имеем: ты хоть еды себе побольше оставляй, не надо нам столько отдавать…

– Прекрати. Вам и так, считай, ничего купить нельзя. Еще не хватало смотреть, как вы с голоду пухнете.

– Но яйца? Сахар? Даже представить страшно, как ты их раздобыла.

– Вот и не спрашивай.

Рашель нахмурилась.

– Вчера опять там была? – нахмурилась Рашель.

– Да.

– Шпионишь.

Слово прозвучало как обвинение.

– Ну хватит, даже не начинай.

– Эстель, а вдруг поймают?

– Тогда вам достанется моя квартира. Картины как раз уже там.

– Нашла о чем шутить.

– Рашель, нынче вообще не до шуток. Но нельзя же сидеть сложа руки.

– Ну и много полезного ты у поддатых фашистов узнала? – не унималась Рашель.

– «Никогда не угадаешь, какая капля переполнит чашу». Так говорит Жером.

Рашель нахмурилась.

– И ради каких-то капель жизнью рисковать? А если убьют…

– А если мы до конца этой проклятой войны с голоду все передохнем? – Эстель убрала руку. – Пока я там бываю, хотя бы на кухне могу кое-чем поживиться, и не какими-то крохами.

Добытые продукты очень пригодились не только семейству Уайлеров, но и постояльцам самой Эстель.

Рашель обеспокоенно нахмурилась.

– Ой, может, хватит уже…

– Конечно. Вот только война закончится.

– Поезжай на юг, – посоветовала Рашель. – Или к родителям. Они еще в Португалии?

– Да, – фыркнула Эстель. – От их поверенного даже письмо опять пришло. Уведомляет, что во Франции они не появятся, пока не пройдут эти… как же он выразился… а, вот, смутные времена, – закончила она, стараясь скрыть горечь и до сих пор удивляясь, почему полное безразличие родителей особенно ранит именно в такие моменты.

– Ну все равно, родня как-никак, – буркнула Рашель.

– Куда там. Просто сторонние наблюдатели, и чем дальше, тем больше. Вот вы – другое дело.

– Эстель, но я же не могу тебя переправить в Португалию. Или еще куда, где безопаснее.

– Рашель, сейчас меня волнует не собственная безопасность, а ваша. Вы уже столько натерпелись, а дальше будет только хуже. Слухи недобрые ходят, что польских евреев высылают туда, откуда никто не возвращался.

– Помню, ты говорила. Даже не знаю, с чего ты это взяла, правда или нет, но то в Польше, а не в Париже.

– Пока. Боюсь, рано или поздно и сюда…

– Эстель, – порывисто обняла ее Рашель и прошептала: – В конце концов все образуется. Заживем по-прежнему. Нельзя терять надежду, иначе просто ложись да помирай.

Эстель кивнула и отстранилась.

– У меня к тебе просьба, – осторожно сказала она.

– Говори.

– Мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Что с тобой? Заболела? – всполошилась Рашель.

– Да что мне сделается, – ничуть не кривя душой, успокоила Эстель.

Она терпеть не могла что-то скрывать от той, кого любила как родную сестру, но, как она уже сказала летчику: «Зато выдать не сможете».

Рашель смерила подругу пристальным взглядом и схватила за руку.

– Приходи завтра днем на торт.

– Не бойся, не пропущу ни за что на свете.

Рашель скрылась на кухне, и через мгновение появился Серж Уайлер, седеющий импозантный господин в круглых очках, которого Эстель обожала за спокойный добрый нрав.

– Эстель, – обрадовался ей он. – Говорят, ты завтра придешь на наш маленький праздник. А внучка сказала, еще и с сюрпризом.

– Обязательно. Самой не терпится.

Он окинул ее проницательным взглядом.

– Рашель сказала, у тебя ко мне разговор. Что случилось?

– Я насчет того дела, с которым вы мне помогали, – спокойно ответила Эстель.

– А ты оказала любезность, спрятав столько наших сокровищ. И некоторых пациентов.

– Да. В общем…

Она в нерешительности смолкла. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Назад пути не будет.

Серж снял очки и старательно протер стекла извлеченным из кармана вышитым носовым платком.

– Эстель, но ведь этим дело не ограничилось, так? – скорее утвердительно, чем вопросительно заявил он.

Она молча кивнула.

– Я бы мог изобразить удивление, но к чему лукавить. – он надел очки. – Так что тебе нужно?

– Врач. Для оказания помощи, чреватой арестом, если об этом узнают. – Она посмотрела ему в глаза. – Можете отказаться, потому что вы нужны своей внучке и дочерям, которые в вас души не чают. Ни осуждать, ни поднимать этот вопрос больше никогда не стану, и забудем об этом разговоре.

– Кто-то ранен?

– Да.

– Тогда о чем разговор, – в его взгляде было столько доброты, что у Эстель защипало в глазах. – Я сейчас, только сумку прихвачу.

* * *

От криков на улице и топота сапог по лестнице Эстель подскочила на кровати, и сердце так бешено заколотилось, что чуть не выскочило из груди.

Она сидела в предрассветных сумерках, не в силах пошевелиться, поверить в происходящее и борясь с отчаянием. Значит, это конец. Сейчас ее арестуют за укрывательство раненого летчика, и все старания и ухищрения, все попытки прикинуться ветреной кокеткой, эксцентричной аристократкой не спасут от злого рока, что надвигается снизу по ступенькам.

Она судорожно вздохнула и заставила себя встать с кровати, кутаясь в халат. Учитывая, что ее ждет впереди, скромничать уже бессмысленно. Покосилась на шифоньер, но приближаться к нему даже не пыталась.

Летчику строго-настрого приказано не высовываться, что бы ни услышал. Если его не обнаружат, останется крохотный шанс спастись, когда Эстель уведут. Кто-нибудь из соратников, прослышав об аресте, вспомнит, что он скрывается у Эстель, и наведается сюда…

Послышался грохот кулаков по двери. Эстель замерла у порога спальни, силясь сообразить, что происходит, потому что ломились не к ней. Похоже, шум доносился с нижнего этажа, усиливаясь эхом на лестнице. Она метнулась к входной двери и выглянула в щелочку. Теперь к суматохе этажом ниже добавились женский визг и плач детей.

Напротив вдруг распахнулась дверь Уайлеров, и из квартиры выскочила растрепанная Рашель, волоча за собой сонную Авиву.

– Рашель? Что происходит? – прохрипела Эстель.

– За нами пришли.

– За кем?

– За евреями, – объяснила бледная как полотно Рашель.

– За Сержем?

– И за женщинами с детьми. Пожалуйста, спрячь Авиву. Там же, где наши картины.

– Что?

– Спрячь ее, – Рашель толкнула девочку в квартиру Эстель. – Обещай о ней позаботиться.

– Что? – повторила Эстель, так крепко хватая Авиву за руку, что та поморщилась.

– Обещай мне, что они ее не найдут. Я ее заберу, как только смогу, а до тех пор позаботься о ней, хорошо? Обещаешь?

– Да, – прошептала Эстель. – Конечно. Обещаю.

Рашель молча кивнула и бросилась обратно к себе. Авива начала хныкать, и Эстель прикрыла дверь, опускаясь перед ней на корточки.

– Крепись, малышка. Пожалуйста, ради меня.

Авива подняла на нее полные слез глаза и прошептала:

– Мне страшно.

Снизу донесся шум бьющегося стекла, а потом леденящий кровь топот сапог по лестнице.

– Идем, – Эстель подхватила Авиву на руки и направилась в сторону спальни. – Я познакомлю тебя со своим другом, – прошептала она. – Он ранен и ему тоже бывает страшно. Сможешь помочь? – спросила она. – Представь, что ты врач.

– Да, – тихонько ответила Авива. – А у него есть собака?

– Не знаю, – сказала Эстель, открывая шкаф и сдвигая в сторону платья. – Спроси сама.

Глядя, как тетя открывает заднюю стенку шкафа, девочка крепко обхватила ее за шею.

Разбуженный шумом летчик сидел на краю кровати, сжимая побелевшими пальцам простыни.

– Что происходит? – хрипло спросил он. – За мной пришли?

– Нет, на этот раз не за вами. Вам ничего не угрожает, пока вы здесь. Но мне нужно спрятать и эту малышку.

Летчик посмотрел ей в глаза и кивнул:

– Понимаю.

Эстель опустила Авиву на пол и присела перед ней на корточки.

– Познакомься с моим другом. Его зовут Жан-Филип. У него болит нога. Пока я не выясню, что происходит, вам придется немножко побыть вместе. Сможешь за ним присмотреть, если он испугается?

– Пожалуйста, – тихо попросил Авиву Жан-Филип.

Авива нерешительно посмотрела на летчика.

– У вас есть собака?

– Есть, – улыбнулся ей он. – Дома целых четыре. И пять сестер, самая младшая твоя ровесница. Хочешь, я тебе о них расскажу?

Авива кивнула и забралась на кровать рядом с летчиком.

На площадке кто-то сердито кричал и молотил кулаками в дверь Рашель.

– Сиди тихо как мышка, – предупредила Эстель, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. – И что бы ты ни услышала, не высовывайся, пока я за тобой не приду.

Не дожидаясь ответа, она захлопнула потайную дверь, сдвинула одежду на место и закрыла шкаф.

Из коридора доносились гулкие крики, и теперь среди них послышался голос Рашель. На улице стоял гомон множества голосов, перемежающихся плачем детей. Эстель на ватных ногах добралась до окна в гостиной и увидела, как отряд французских полицейских гонит по улице разрозненную толпу, в основном женщин, детей и стариков.

Многие с небольшими чемоданчиками в руках. Возле автобуса, стоящего в конце улицы, тоже виднелись полицейские, заталкивающие людей внутрь. От этой картины к горлу Эстель подкатила тошнота.

Она бросилась через всю квартиру к двери, распахнула ее настежь и чуть не налетела на дюжего полицейского в черном мундире и конфедератке, мрачной тенью нависавшего над площадкой, нетерпеливо постукивая по ладони дубинкой. Он обернулся на шум и уставился ей в лицо.

– В чем дело? – требовательно спросила она. – Что происходит?

– Забираем евреев, – ответил тот, окинув ее наряд плотоядным взглядом. – Их переселяют.

Она плотнее запахнула халат, косясь на широко распахнутую дверь Рашель.

– Куда?

– Вам-то какая разница? Идите домой. Это вас не касается.

– Они же мои соседи.

Ее семья.

– Они евреи, – злобно отрезал он. – Не суйте нос куда не следует, если не хотите попасть под арест.

И для пущей убедительности хрястнул дубинкой по косяку.

– А ну живо!

Из соседней квартиры появилась Рашель с опухшей рассеченной губой.

– А где ребенок? – спросил идущий за ней полицейский, сверяясь с каким-то длинным списком на планшете.

– Умер, – ответила Рашель. – Две недели назад. От лихорадки. Лекарств-то нет.

– В квартире детская кроватка и вещи, – сообщил второй полицейский.

– Да у меня руки не поднимаются их убрать, – зашипела на него Рашель.

Стоящий на площадке снова врезал дубинкой по косяку, да так громко, что Эстель вздрогнула.

– Не хами, – рявкнул он. – А то отправишься на тот свет к своему ребенку!

В дверях появился Серж, обливаясь кровью из длинной глубокой раны на виске. Алая струйка стекала по щеке и разбивалась каплями о коврик на пороге квартиры. Очков на нем не было, зато в одной руке он нес медицинский саквояж, а другой обнимал за плечо Ханну, безучастно глядящую под ноги, словно не понимая, что происходит. Заметив ошарашенный взгляд Эстель, Серж слегка качнул головой, предупреждая, чтобы она не вмешивалась.

Она застыла, переполненная ужасом и отчаянием от собственной беспомощности.

– Ну разве так можно! Вы такой же француз, как и они. Они ведь ни в чем не виноваты! – воскликнула она.

Удар обрушился совершенно неожиданно, и ее отбросило к стене. Щека словно онемела, уши заложило от звона.

– Достаточно того, что они появились на свет, – рявкнул полицейский. – И с ними у нас ничего общего. Убирайтесь!

Он толкнул Эстель в квартиру, и она упала, ударившись головой о мощенный плиткой пол.

У нее потемнело в глазах, и все куда-то поплыло.

– Эту квартиру тоже обыскать! – словно издалека донесся рев полицейского.

Мимо протопали чьи-то сапоги. Она попыталась подняться, но перед глазами замельтешил все сгущающийся рой черных мошек.

– Здесь больше никого, – доложил чей-то голос, и вдруг наступила тишина.

Эстель не помнила, сколько провалялась на полу, пытаясь отдышаться и прийти в себя – то ли секунды, то ли часы. Наконец удалось кое-как подняться на четвереньки, потом встать. Добравшись до выхода на площадку, она обнаружила лишь зловещую тишину, окутавшую все здание, которую нарушал только приглушенный рев моторов где-то вдали.

Эстель с трудом спустилась по лестнице, борясь с головокружением и накатывающей тошнотой, и увидела скрючившегося на ступеньках первого этажа пожилого консьержа, в отчаянии уставившегося в пол.

Он поднял глаза на проходящую мимо Эстель.

– Я не знал, что они придут, – начал он дрожащим голосом. – Я не знал. Не знал.

Эстель выскочила из подъезда на улицу и попала в вонючее облако выхлопных газов. Семьи Рашель уже и след простыл. На опустевшей улице остались валяться лишь забытые сумки и узелки.

Двое полицейских рылись в чужих пожитках словно стервятники, прикарманивая мелкие предметы и отшвыривая в стороны крупные. Эстель заметила под ногами одинокую брошенную куклу. Наверху кто-то загремел ставнями, как будто ими можно было отгородиться от творящегося кругом ужаса, которому не было видно ни конца ни края.

Из груди так и рвался крик: «Воры, ублюдки!» Хотелось их обозвать трусливыми прихвостнями, но она юркнула обратно в подъезд, стараясь сдержать клокочущие глубоко в груди рыдания.

«Сейчас ничего не сделаешь», – убеждала она себя, хватаясь за перила и пересиливая пульсирующую боль в голове, пока взбиралась по лестнице.

Надо взять себя в руки и выяснить, куда отправили Рашель и Сержа с Ханной. Действовать расчетливо и хитро, чтобы не привлечь лишнего внимания, потому что Авиве и летчику оно сейчас совсем ни к чему.

Поднявшись на свою площадку, Эстель помедлила у распахнутой двери Рашель. Ноги сами понесли ее в опустевшую квартиру, обходя разбросанные второпях книги и одежду. На столе в тесной кухоньке оказался идеально подрумяненный торт со вставленным посередине огарком свечи, так и не дождавшейся, когда ее зажгут.

Пол был усеян осколками сброшенных со стола тарелок, а в стороне кверху дном валялся раскрытый футляр от скрипки. Останки инструмента виднелись рядом, сохранился даже розовый бант на грифе. Онемевшими руками она собрала обломки, сложила в футляр и защелкнула замки. Оставив его на столе, подняла с пола деревянную шкатулку, тоже перевязанную розовой лентой.

Она сняла ленту со шкатулки и открыла ее. На бархатной подушечке уютно устроились два эмалевых овальных кулона с вкраплениями из трех крохотных сверкающих камешков в ряд пониже середины. На ярлыке виднелась гравировка: «Рашель и Авиве. С любовью от Эстель».

Не устояв на ногах, она опустилась на стул, и долго сдерживаемые рыдания наконец вырвались наружу. Уронив голову на сложенные на столе руки, она попыталась отдышаться, борясь с распирающей грудь истерикой, от которой сводило живот. Ведь можно было спрятать и Рашель, и Сержа с Ханной, но теперь уже слишком поздно. Поздно. Поздно.

Давно могла бы догадаться, ведь автобусы, планшеты со списками фамилий – все это готовилось загодя. Наверняка кто-то проболтался, а она, столько времени проведя среди фашистских офицеров и их прихвостней, так ничего и не заметила. Что толку от ее стараний, если они не помогли спасти близких ей людей?

Эстель скрючилась за столом, сотрясаясь от бурных безудержных рыданий и ничего не видя вокруг от застилающих глаза слез. Но мало-помалу в глубине души зародилось какое-то новое чувство, расходясь по всему телу и проясняя мысли.

Она считала, что чувство ненависти ей знакомо. Говорят, необузданная ненависть затмевает разум и мешает трезво мыслить, но это новое чувство, охватившее ее целиком, оказалось настолько чистым, что все окружающее стало гораздо яснее: цвета казались ярче, звуки резче, детали отчетливей. А еще возникла непоколебимая уверенность, что она скорее умрет, чем позволит столь многое у нее отнявшим фашистам добраться до прячущихся в квартире людей.

Закрыв шкатулку, она положила ее в карман халата и подняла футляр для скрипки. Встала на подкашивающиеся ноги. Подхватив в углу кухни вместительную плетеную корзину, с которой Рашель ходила на рынок, она быстро и осторожно обошла квартиру, собирая все, что могло пригодиться: книги с яркими обложками и картинками, вырезанную из дерева собаку, вязаную куклу и одежду Авивы, сколько влезло.

Вернувшись в комнату, она обыскала выдвинутые в беспорядке ящики стола Сержа, но ничьих документов не нашла. Кто-то уже все перерыл вверх дном, то ли сам хозяин, то ли полицейские – не определить. Но те документы, которые они нашли, были изъяты или уничтожены.

Она прислушалась, нет ли за дверью шума или голосов, но весь дом погрузился в какую-то нездоровую тишину.

Эстель было направилась к выходу, но вдруг замерла у самого порога, заметив на полу одинокую фотографию Рашель с Авивой, скорее всего сделанную перед самой войной. Подруга сидела на диване, держа девочку на коленях, и обе смеялись в объектив.

Она спрятала фотографию в карман, вместе со шкатулкой, и вышла из квартиры Уайлеров, бесшумно прикрыв за собой дверь. Эстель не обольщалась надеждой, что полиция или фашисты, а то и те и другие сюда не вернутся. Все они стервятники, падкие на сокровища, которые могли остаться в квартире. Постоянно в поиске новых жертв. И она никак не сможет им помешать.

Но те секреты и жизни, что спрятаны у нее в квартире, им никогда не отнять.

Глава 9

Габриэль

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 28 июня 2017 года

Коллекция, которую Габриэль и Лия извлекли из тайника в гардеробной, просто поражала воображение, оказалась настолько захватывающей и удивительной, что Габриэль был уверен: ничего подобного ему в жизни уже не попадется.

Определить владельца картин, расставленных в спальне, было невозможно, но если они принадлежали кому-то одному, тот человек обладал весьма тонким чувством прекрасного. Сейчас у спинки в ногах кровати стояла работа Писсарро, а рядом с ней Моризо. На туалетном столике примостилась картина Кирхнера и, как подозревал Габриэль, чуть ниже, на стуле – Хеккель.

Габриэль взглянул на женщину в центре комнаты, озирающуюся кругом с каким-то странным выражением лица. Возможно, беспокойства. Или опасения. В любом случае, что-то мешало Лии разделить с ним восторг первооткрывателя, до сих пор будоражащий кровь.

– Повторюсь, ничего подозрительного здесь не вижу, – заявил он, отрываясь от любования Писсарро. – Насколько я помню, в каталогах краденых или утраченных эти картины не числятся.

– Спасибо, но не стоит так стараться меня успокоить.

Габриэль вздохнул.

– Лия, побольше оптимизма. Откуда бы эти картины сюда ни попали, благодаря вашей бабушке они сохранились, в отличие от множества утраченных. – Он показал на картину на туалетном столике. – Когда Кирхнера объявили вырожденцем, сотни и сотни его работ были уничтожены. И их уже никогда не вернуть.

Лия, явно оставшись при своем мнении, снова прислонилась к шкафу.

– Ни одна из этих картин не доказывает, что ваша бабушка сотрудничала с фашистами. Хотя, если бы в том шкафу у вас за спиной обнаружился «Портрет молодого человека» Рафаэля, у меня бы возникла пара вопросов.

– Очень остроумно.

– Нет ли там случайно «Художника на пути в Тараскон» Ван Гога? А «Портрета куртизанки» Караваджо не завалялось?

Лия закатила глаза, но теперь она по крайней мере улыбалась.

– В шкафу почти ничего не было, не считая полудюжины платьев от кутюр.

И тут Габриэль насторожился.

– Гардеробная была забита до отказа, а шкаф стоял почти пустой?

– Да.

– И вы не находите это странным?

– У меня в последнее время просто голова кругом от разных мыслей, – пробормотала Лия. – В основном странных, и ни одной приятной.

– Можно взглянуть?

Лия пожала плечами и отошла от шкафа.

– Говорю вам, там ничего не было, кроме платьев.

– Верю.

Габриэль распахнул дверцы шкафа и, неловко согнувшись, забрался внутрь.

– Если случайно встретитесь, передайте от меня привет Белой колдунье. Заодно можете о картинах расспросить.

Он гулко хихикнул, словно в пустой бочке. Потом на всякий случай ощупал все стыки внутри – учитывая кипу картин в спальне, игра стоила свеч.

– Три года назад в Лиможе мой коллега обнаружил картину Шагала, спрятанную за фальшивой стенкой подобного шкафа, – заметил он. – Тоже одна из работ, исчезнувших во время войны…

Вдруг раздался громкий щелчок, и он замер.

– Что там такое? – заинтересовалась Лия.

Габриэль выбрался из шкафа и сообщил:

– Она открывается.

– Что?

– Задняя стенка шкафа открывается.

Лия проследила за его взглядом. Задняя стенка на самом деле висела на петлях и открывалась как дверь, за которой находилось какое-то помещение, а стены за шкафом не было вовсе.

– Даже не знаю, стоит ли все это переживать по новой. Как-то неохота лишний раз сталкиваться с бабушкиным вероломством.

– Можем подождать.

– Чего? – грустно усмехнулась Лия.

– Пока вы соберетесь с духом. Эти тайны хранились здесь больше семидесяти лет. Они никуда не денутся.

Лия сжала ладонями виски.

– Наверное, там тоже картины.

– Возможно, – согласился Габриэль.

– Что за чушь я несу?

– Людям свойственно сомневаться.

Лия опустила руки.

– Вы очень добры.

– Просто отношусь по-человечески, – поправил ее Габриэль, слегка подталкивая локтем.

– Вы правы.

– Это вы о чем?

– О том, что тайны, скрытые за той стенкой, никуда не денутся, сколько время ни тяни. Чем скорее выяснится, что там, тем раньше можно начинать все исправлять.

– Значит, как только будете готовы. Я тоже никуда не денусь.

Лия медленно шагнула вперед, протянула руку и толкнула дверь.

В падающем из спальни свете виднелось маленькое помещение с кроватью возле одной стены, узким столиком вдоль противоположной и стулом между ними.

На одном конце кровати лежали аккуратно сложенные шерстяные одеяла, на другом подушки. А на стене над кроватью висели три картины, изображающие балерин.

– «Живописец танцовщиц», – только и смог вымолвить Габриэль, показывая на них. На всех трех были изображены балерины на репетиции в прекрасных костюмах, словно готовые в любой момент сорваться с места. Габриэль мог поспорить на всю остальную коллекцию в этой квартире, что они окажутся подлинниками кисти Дега.

– Что вы сказали?

– Так себя называл сам Эдгар Дега. Как ни странно, его интересовали не сами девушки, а их движения и одежда.

– Что? – опешила Лия.

– Эти картины, – сообщил он. – На моем месте этого художника узнал бы любой студент-первокурсник. В Лондоне я получу официальное подтверждение, что это работы Дега. Кстати, стоить они будут целое состояние.

Лия только хмыкнула, оглядывая маленькую комнату.

– Оригинальный выбор для интерьера потайной комнаты.

– Да уж, – едва слышно ответила Лия.

– Ну что, вперед?

– Да, – повторила она.

Габриэль кивнул и посторонился, уступая дорогу.

Она пригнулась, пробралась в каморку и поманила Габриэля за собой.

Оба застыли посреди комнаты, озираясь кругом.

На дальнем краю стола рядом с высокой стопкой книг стояла керосиновая лампа. Там же лежал блокнот, похожий на альбом для рисования, и валялись огрызки карандашей. Рядом оказалась маленькая фигурка собаки, вырезанная из дерева. Ручная работа. На ближнем краю стола – фарфоровый таз для умывания, зеркало и бритвенные принадлежности. Под столом виднелся закрытый на замок чемодан.

– Grand mère прятала людей, – прохрипела Лия.

Был ли это вопрос, Габриэль не понял, но все равно ответил:

– Похоже на то.

– Она не предательница, – срывающимся голосом добавила Лия.

– Нет. Но вся обстановка в квартире как будто нарочно на это намекает.

– Господи, – Лия согнулась, упираясь руками в колени, словно марафонец, пересекший финишную черту. – А я уже такого о ней передумала, что за эти несколько недель вся извелась от стыда, чувства вины и отвращения, веря в самое худшее. – Она уронила голову. – Да что ж я за человек такой?

– Самый обычный.

– Ну что вы приукрашиваете? Внучка-то из меня совсем никудышная, и впрямь поверила, что бабушка с фашистами спелась в корыстных целях.

– Она же специально такую видимость создала. А будь вы такой уж никудышной, она вам вряд ли доверила бы все эти тайны.

Лия подняла голову.

– Значит, эти картины не обязательно краденые.

– Работы из тайника за гардеробной вполне могли принадлежать вашей бабушке. Или спрятаны по чьей-то просьбе. – Габриэль взглянул на стопку на столе. – Можно книги посмотреть?

Лия кивнула и выпрямилась.

Он взял самую верхнюю и аккуратно повертел в руках. Судя по треснувшему корешку и потрепанным страницам, это английское издание «Убийства в доме викария» было зачитано до дыр. Следующей оказалась «Таинственная улика». Третья книга была на французском, роман «Королевская дорога», а четвертая, кажется, на польском.

– Она, наверное, укрывала солдат союзных войск или летчиков, – размышлял Габриэль. – Вот для чего эти книги. И бритвенные принадлежности.

– А это как объяснить? – возразила Лия, листая альбом.

Заглянув ей через плечо, Габриэль увидел какие-то каракули, словно детские рисунки, напоминающие собак. Последние страницы пухлого альбома были разлинованы вручную словно прописи и заполнены сначала аккуратными печатными буквами, повторенными чьим-то корявым почерком, потом простыми словами по-французски.

На последней странице много раз повторялось имя «Авива».

– А вот и еще необъяснимое.

Габриэль отложил романы в сторону и перебрал книги в основании стопки. Там оказался «Меч в камне», такой потрепанный, что название на обложке едва удалось различить, и несколько детских книг с яркими картинками разных животных и предметов.

– Похоже, какое-то время здесь жил ребенок, – заметила Лия.

– Согласен.

Габриэль поднял последнюю книгу, «Винни Пуха» Милна, судя по измочаленному состоянию, такую же зачитанную, как и романы.

– Может, на книгах подписи есть? – спросила Лия.

Габриэль осторожно пролистал каждую, но ничего не нашел.

– Нет. А вот имя Авива в блокноте может быть важно, вдруг так звали того самого ребенка?

– А может, сестру, мать или тетю.

– А чемодан? Может, в нем найдутся какие-нибудь зацепки?

Лия присела возле стола и приподняла висячий замок.

– Заперт, – сообщила она.

Габриэль присел рядом.

– Вы позволите?

– Вы что, разбираетесь в замках?

– Это же простейшая модель, такой наверняка вскрывается без особого труда.

– Вы в художке такому научились? Проникновению со взломом?

– Это умеет каждый любопытный младший брат, желающий сунуть нос в дневник сестры.

– Не может быть.

– Еще как может, – поморщился Габриэль.

– Выходит, быть единственным ребенком в семье порой не так уж плохо.

– Когда я попался со своими проделками, сестра чуть не осталась единственной.

– Ну что ж, тогда валяйте, – рассмеялась Лия. – Рискните еще разок.

Габриэль ненадолго отлучился и вернулся с набором инструментов в кожаном футляре, который тут же развернул, не обращая внимания на аккуратные ряды кисточек, шпателей и пинцетов, и выбрал пару отмычек с бородками.

– Вы серьезно носите с собой отмычки?

– Иногда очень полезная штуковина в нашем деле. Сокровища короны не умыкнешь, если вас это беспокоит. Но порой с их помощью удается попасть туда, где давным-давно не ступала нога человека.

– Сокровища короны меня волнуют меньше всего.

Габриэль склонился над замком. Тот был старый и громоздкий, но хранился в сухом месте и совсем не заржавел. Поддался он довольно легко.

Габриэль открыл чемодан и посторонился, пропуская Лию.

Сверху лежала мужская одежда: брюки, рубашки, носки, даже нижнее белье. Там же хранился аккуратно сложенный поношенный пиджак, вылинявший до серовато-бурого цвета. Лия осторожно вынимала каждый предмет и складывала рядом на кровати. Под одеждой оказалась старинная начищенная до блеска винтовка без следов износа.

Рядом лежала прямоугольная жестяная коробка из-под печенья. Лия вытащила ее наружу, поставила на пол и откинула крышку. Внутри оказалась пачка каких-то документов, видимо удостоверений личности, бельгийских и французских, потрепанных, пестрящих чернильными отметками и штампами, с серьезными лицами на черно-белых фотографиях. Осмотрев каждое, она передала их Габриэлю.

– Знакомых фамилий не заметили? – спросил Габриэль, разглядывая бумаги на имя какого-то бельгийца из Шарлеруа по имени Жак Брюне.

– Нет. Ни одного знакомого.

Они убрали документы обратно в коробку и продолжали изучать содержимое чемодана. Тихонько ахнув, Лия достала футляр для скрипки и положила на пол.

– Узнаете? – спросил Габриэль.

– Не этот конкретно, а вообще. Grand mère играла на скрипке, и…

Открыв футляр, она замолчала. Внутри оказались обломки некогда прекрасного инструмента: деки разошлись с обечайками, гриф переломлен у основания, а возле колков поникшим бантиком повязана розовая ленточка.

Лия робко потрогала бантик.

– Будь это инструмент grand mère, она бы рвала и метала.

– Может, кого-то из знакомых?

– Зачем тогда ее хранить?

Габриэль в полной растерянности пожал плечами.

Лия захлопнула крышку футляра, словно не могла больше на это смотреть.

– Что там еще в чемодане?

Запустив руку внутрь, Габриэль выудил набор инструментов в кожаном футляре, подозрительно похожий на его собственный, и тут же ловко развернул. Там оказались не инструменты, а четыре блестящих лезвия зловещего вида, от длинного кинжала до широкого ножичка короче среднего пальца, а рядом виднелся моток шнура с петлями на концах.

– Ни дать ни взять набор инструментов Джеймса Бонда, – заметил Габриэль, изучая тупой конец крохотного, с большой палец, кинжала. – Все это оружие можно спрятать в кармане, за лацканом или в сумочке. – Он показал на смотанную веревку. – В том числе удавку, – кивнул он на смотанный шнур. – Это могло принадлежать вашей бабушке?

– На нее это совершенно не похоже, – пробормотала Лия. – Она терпеть не могла насилия, даже из комнаты выходила, когда по телевизору показывали что-то жестокое.

– Может быть, этот набор кого-то из здешних тайных постояльцев. Взгляните. – Он показал на нижний угол кожаного футляра. – Здесь инициал «С».

– Вы считаете, бабушка прятала убийцу? – с сомнением спросила Лия. – Я ведь рассказала, как она ненавидела насилие?

Габриэль уселся на полу и задумчиво уставился на разложенные предметы.

– Скорее всего, один из ее постояльцев был спецагентом, – воодушевляясь мыслью, предположил он. – Многие парижане помогали разведке союзных войск.

– Если это правда… Если она помогала во время оккупации союзникам… почему же она никогда об этом не рассказывала?

– Наверное, пыталась забыть.

– Что забыть? – Лия покачала головой. – Чушь какая-то. Ничего не понимаю.

Габриэль шагнул к проходу и ощупал края выреза, искусно проделанного в задней стенке шкафа.

– Мой дед, – немного помедлив, добавил он, – тот самый, кто написал миниатюрный пейзаж, во время войны служил в британских ВВС, а когда его сбили, почти пять лет провел в лагере для военнопленных. И за всю жизнь ни разу не обмолвился о тех временах… об ужасах войны и о том, чего ему это стоило. Никогда. – Он прижался спиной к стене. – Так и ваша бабушка. Вероятно, ей было больно вспоминать о том, что она вынесла.

– Может быть.

– Ну и что бы изменилось, – спросил он, – между вами, если бы вы обо всем этом знали?

– Кто знает, – посмотрела на него Лия. – Вообще-то в детстве я ее немного побаивалась. Родители каждое лето отправлялись путешествовать, а меня оставляли с ней, и она всегда казалась такой строгой… сдержанной. А с возрастом мы вроде сблизились, и я поняла, что ей просто… одиноко, понимаете?

– Да, – ответил он.

– Наверное, отчасти поэтому я продолжала ее навещать и потом, когда выросла, – тихонько хмыкнула она. – Сама не знаю, кто больше этому удивлялся, она или я. И что тут произошло, почему она сюда больше не возвращалась, только если бы она со мной поделилась, я бы лучше ее поняла.

– Ну вот и выпала такая возможность, она ведь именно вам доверила свою тайну.

Лия убрала с лица выбившиеся пряди волос.

– Я бы предпочла об этом узнать от нее лично, а не в одиночку.

– Ну почему в одиночку, я же рядом, – ляпнул Габриэль и тут же об этом пожалел. Вот уже второй раз он делает подобное заявление. Он немного отстранился, чтобы не нагнетать неловкость таким выходом за профессиональные рамки.

– А что в конверте? – наконец нашел он повод сменить тему.

– В конверте?

– На дне чемодана.

На дне виднелся какой-то пожелтевший конверт, видимо, случайно завалившийся в самый угол.

Лия достала конверт и высыпала содержимое на стол рядом со стопкой книг.

– Фотографии, продуктовые карточки, железнодорожный проездной. Кажется, бабушка прятала и женщин, – выдохнула она.

Габриэль наконец отклеился от стены и подошел к столу, все еще стараясь держаться на почтительном расстоянии. Сверху лежал железнодорожный проездной на двенадцать месяцев на имя некоей Софи Бофор из Марселя во Франции, датированный семнадцатым января 1943 года. С черно-белой фотографии в левом углу документа серьезно смотрела дама со скулами супермодели, светлыми локонами и ясными глазами принцессы из скандинавских сказок.

Лия протянула его Габриэлю, а тот, аккуратно взявшись за края, вгляделся в снимок и вдруг нахмурился от смутного ощущения чего-то знакомого.

– Уж не знаю, кто она такая, но редкой красоты, – пробормотала Лия.

Он оторвал взгляд от проездного и увидел на столе еще с полдюжины фотографий той же дамы, только на них Софи Бофор смеялась, улыбалась или кокетливо оглядывалась в объектив через плечо.

Каждый снимок хоть сейчас в рамочку и на стену, настолько мастерски была выполнена прическа, нанесена косметика на губах, щеках, глазах, что напомнило Габриэлю блестящую рекламу в гламурных журналах.

Взяв ближайшую к нему фотографию, он поднес ее к свету и ахнул:

– Не может быть!

– Что?

– Женщина на этой фотографии. Я ее знаю.

– Боюсь, для знакомства вы опоздали лет эдак на семьдесят, – недоверчиво со смехом фыркнула Лия.

– Это моя двоюродная бабушка, Софи Сеймур. Я уверен.

– А она из Марселя? – скептически спросила Лия.

– Нет.

– А эта женщина оттуда. И звали ее не Софи Сеймур.

– У нас в Милбруке висит на стене ее фотография… портрет, – продолжал убеждать Габриэль. – Тысячу раз видел. А у деда на тумбочке стоит их снимок вдвоем. Они были очень дружны, пока она…

Он осекся.

– Пока? – переспросила Лия.

Габриэль хмыкнул и смущенно провел рукой по волосам.

– Неважно. Забудьте.

– Да ладно, – заинтересовалась Лия. – Договаривайте же, что с ней случилось?

Габриэль поморщился.

– Она работала переводчицей в варшавском посольстве. Пропала без вести, погибла в 1939 году во время немецкой бомбежки.

– А поточнее? Пропала или погибла? – на полном серьезе спросила Лия.

– По официальным данным ушла с работы как раз перед налетом на Варшаву, но там началась такая бойня, что следы затерялись. Она стала одной из сотен тысяч невинных жертв во время того вторжения.

– Ну, – сухо заметила Лия, поджав губы, – для погибшей она слишком хорошо выглядит, и проездной датирован 1943 годом.

– Может, замнем эту тему, пока я окончательно не опростоволосился?

– Говорят, у каждого человека есть двойник, – предположила Лия. – А нам просто повезло наткнуться на ее.

– Отыграться решили, да? – буркнул Габриэль.

– Кажется, я у вас чуть-чуть в долгу, – ухмыльнулась она, поднимая еще один глянцевый снимок. – Не знаю, кто это, но храбрости и дерзости ей не занимать. Под стать grand mère на тех фотографиях в комнате. Может, ее подруга?

– Трудно сказать, все возможно.

– Интересно, как эти девушки развлекались в довоенном Париже? Небось что-нибудь среднее между «Тельмой и Луизой» и «Мулен Руж». Конечно, без полетов с обрыва в машине, хотя какого-нибудь Брэда Питта вполне могли держать на побегушках, – хихикнула она и украдкой взглянула на него. – Думаете, ваша бабушка могла составить им компанию?

– Боже упаси! Софи Сеймур была совсем из другого теста, – подыграл ей Габриэль, воспрянув от того, что она сумела перевести его глупость в шутку. – Серьезный ученый, а не светская львица. Да и обаянием особым похвастаться не могла, – с сожалением добавил он. – Увлекалась естественными науками и математикой, а в лингвистике добилась больших успехов. В двенадцать лет владела шестью языками, а к двадцати освоила вдвое больше. На полном серьезе собиралась стать первой женщиной-профессором в Оксфорде, вот и решила начать карьеру в МИДе.

– Надо же, какая увлеченная.

– Да уж. Дед рассказывал, парни от нее шарахались как черт от ладана. Замужем не была, согласно семейным преданиям, даже не встречалась ни с кем.

– Ну, при такой-то красоте наверняка пару-тройку сердец разбила, – глядя на фотографии, прошептала Лия.

– Не раз заявляла, что ее не интересуют амурные дела с теми, кто не ценит ее увлечения.

Лия улыбнулась.

– Наверное, ваша двоюродная бабушка мне бы очень понравилась. Жалко, что не успела осуществить свои мечты и замыслы.

– Дед тоже так говорил. Долго ее разыскивал после войны, никак не мог поверить, что сестра бросила работу, ведь знал, насколько для нее это важно. Так надеялся, что ей каким-то чудом удалось выжить. – Габриэль прислонился к столу. – Конечно, так ничего и не нашел, но бабушка говорила, что эти поиски его спасли.

– Как это?

– На войне он получил ранение, а когда вернулся домой, впал в депрессию. Бабушка работала медсестрой, ее наняли помочь ему с реабилитацией. В конце концов они вместе занялись розысками, и он снова обрел смысл жизни.

– Они совсем ничего не нашли?

– Ничего. Но надежда, особенно с упрямством в придачу – мощный стимул. Просто не представляю, какой это ужас – вернуться домой, а там никого из родных и любимых. Что может быть хуже, чем лишиться семьи, даже не имея возможности попрощаться? На месте деда я бы поступил так же.

– Наверное, ваша семья очень дружная, – с ноткой зависти заметила Лия.

– Очень. На вкус сестры, даже чересчур, особенно когда она начала встречаться с парнями. Куда там испанской инквизиции.

– Бедняжка.

– А я ни о чем не жалел. По крайней мере пока впервые не привел домой девушку.

Лия засмеялась.

– А вы близки с родителями? – спросил он.

– Да вроде. Когда я была моложе, они много работали и путешествовали. А теперь я по командировкам мотаюсь. Но мы стараемся держать связь.

Габриэль только кивнул, с трудом представляя, как можно обойтись без постоянного общения и встреч с родными. Пришлось себе напомнить, что это тоже не его дело.

– В конверте больше ничего не осталось? – спросил он, уводя разговор подальше от личных тем.

– Еще две фотографии.

Лия вручила ему маленький снимок, явно любительский, а не постановочный, как остальные. Такие делались по выходным, в непринужденной обстановке, и на этом была та же самая светловолосая девушка, сидящая верхом без седла, со смехом обратив лицо к солнцу и щурясь от яркого света. На обороте виднелась выцветшая надпись чернилами: «Zawsze będę pamiętał».

«Zawsze będę pamiętał»? – заглянув ему через плечо, прочитала Лия. – Это по-польски?

– Да, – ответил Габриэль. – Только, боюсь, по-польски я ни бельмеса. – Он достал телефон, чтобы перевести. – Тут говорится: «Не забуду никогда».

– Интересно, кто ее снимал? – размышляла Лия.

– Наверное, какой-нибудь поляк. – Он поднял голову. – А другая?

– Вот.

Голос Лии звучал странно.

Она держала в руке черно-белый снимок большой усадьбы, какие можно было встретить по всей Европе от Манчестера до Мюнхена. На заднем плане никаких приметных ориентиров, по которым можно определить местонахождение, и никаких надписей на обороте. С одной стороны снимок потрепан и помят, но основное изображение не пострадало. И в нем чувствовалось что-то явно знакомое.

– Тот же дом, что и на картине, верно? – ахнула Лия. – Милбрук. Ваше родовое поместье.

– Да, – растерянно согласился Габриэль.

Они уставились друг на друга.

– Офигеть! – наконец сказала Лия.

– Не то слово, – согласился Габриэль.

– Сестра вашего дедушки не погибла в Варшаве в 1939 году.

– Похоже, так.

– На фотографиях действительно она.

– Несомненно.

– Она была здесь, в этой квартире. С моей бабушкой.

– Да.

У Габриэля вдруг возникло столько мыслей и вопросов, что он совершенно запутался.

Они продолжали смотреть друг на друга.

– Значит, ваш дед обнаружил какие-то свидетельства, что она не погибла в Польше? Что-то же подвигло его на поиски?

– Не знаю.

– А вдруг она что-то знала о тех картинах в тайнике?

– Не знаю.

– Может, они с моей бабушкой во время войны вместе прятали людей?

– Не знаю, – заладил Габриэль как заевшая пластинка.

Лия хмыкнула, разглядывая танцовщиц Дега на стене и словно ожидая, что они заговорят и откроют свои тайны.

– Уж не знаю, чем ваша двоюродная бабушка могла заниматься в Париже после тридцать девятого года, но МИД и переводы явно ни при чем.

– Точно, – едва слышно согласился Габриэль. – Я тоже так считаю.

Он как-то слишком бережно положил фотографию Милбрука поверх других.

– Скорее всего, она была разведчицей.

Глава 10

Софи

ХЭМПШИР, АНГЛИЯ, 4 марта 1943 года

Софи проснулась от удара по голове.

Не настолько сильного, чтобы нанести травму, но достаточного, чтобы оглушить, пока ее выволакивали из постели. Жмурясь от яркого света, залившего комнату, она попыталась прийти в себя.

– Шевелись! – рявкнул кто-то по-немецки. Она пошатнулась, стоя босиком на ледяном полу.

Грубые руки больно схватили ее за плечи и толкнули вперед. Софи попыталась рассмотреть тех, кто ее держал, но тут же заработала оплеуху.

– Не оглядываться! – рявкнул один из налетчиков.

Софи поволокли из спальни в коридор, а потом вниз по лестнице и втолкнули в пустую мрачную комнату с единственным стулом посередине и едва теплящейся лампочкой без абажура на потолке. Усадив на стул, эти двое заломили ей руки за спину, связали веревкой и ушли, не проронив больше ни слова.

Софи глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и унять бешено колотящееся сердце. Плохо, конечно, что ее застали врасплох, но сейчас надо сосредоточиться на имеющихся возможностях. Что можно увидеть, услышать, почуять, ощупать. Что может пригодиться.

Холод пробирал до костей, а от тонкой сорочки толку было мало. Кроме тусклого пятна света, в котором она сидела, вокруг царила непроглядная тьма. Сквозь запах сырости и плесени откуда-то поблизости тянуло табачным дымом и вонью немытого тела. Из темноты чуть дальше послышался чей-то кашель. Значит, здесь еще как минимум двое неизвестных, которых никак не разглядеть.

Софи как бы невзначай поерзала на шатком стуле, и он застонал и заскрипел на все лады. В позвоночник врезались тонкие перекладины спинки. Опасаясь, что за ней наблюдают, она незаметно проверила на прочность путы на запястьях. Ага, могли бы связать и покрепче. Стоило стиснуть кулаки, и узел начал понемногу поддаваться. Да, слабоват.

– Как вас зовут? – прозвучал резкий вопрос из темноты.

– Софи Бофор, – ответила она, уставясь прямо перед собой.

– Что вы делаете в Париже?

– Мой муж торгует косметикой. У него своя фирма. Я ему помогаю.

Узел на запястьях еще немного ослаб.

– Косметикой? – раздался чей-то смех. – Во время треклятой войны? Вранье.

– Я не вру. Все документы в порядке, можете сами проверить.

Софи ахнула от внезапного удара по лицу и только потом поняла, что ее окатили ледяной водой из ведра.

– Вы шпионка, – продолжал голос. – Колесите по всей Франции, разнюхиваете.

– Я н-не шпионка. У м-моих родных н-небольшая фирма в Марселе. Досталась мужу по наследству после смерти моего отца. Мы производим пудру и губную помаду.

Испуг от ледяной воды начал отпускать, но дрожь все не унималась.

– Хотим торговать здесь, в Париже.

– Кому, черт возьми, нужны эта пудра и помада?

– У нас покупают жены немецких офицеров. Иногда француженки.

Ухватив пальцами веревку, Софи выпростала одну руку.

– Месье, все дело в выгоде. У нас очень ходовой товар, а в Париже можно продать подороже.

В светлом пятне появился человек в унылой серой форме с петлицами штурмбаннфюрера СС, с грубыми чертами, бездушным тяжелым взглядом темных глаз и жестким выражением лица. Цокая коваными сапогами по каменному полу, он придвинул к Софи небольшой столик. Несмотря на все старания, ее передернуло от отвращения.

– Мадам Бофор, вы знаете, как у нас поступают со шпионами? – спросил эсэсовец.

Софи через силу отвела взгляд и снова уставилась прямо перед собой.

– Я не шпионка. Я помогаю мужу.

– Не верю. Да какой от вас может быть толк?

– Я снимаю наших клиенток для рекламных объявлений и продвижения товара. Фотографии среди моих документов. Посмотрите сами.

– Да видел я эти фотографии. Фюрер терпеть не может косметику на женщинах, и я понимаю почему. Слишком много развелось крашеных распутниц, изображающих незнамо кого. А на доброй половине тех снимков вы сами.

– Я тоже иногда демонстрирую нашу косметику.

– Вы демонстрируете косметику? – фыркнул он, потянулся к разложенным на столике инструментам в кожаном чехле и достал щипцы. – Боюсь, с этим вам придется завязать. На беззубых манекенщиц нынче спрос невелик. Сейчас вы расскажете, какую информацию собираете, на кого работаете и где их найти, потому что если не хватит ваших милых зубок, можем заняться ноготками.

Софи высвободила вторую руку и намотала на них концы веревки, соорудив импровизированную удавку, потом ухватилась за перекладины в спинке стула.

– Мне вам нечего сказать, месье. Я ничего не скрываю, и врать мне незачем.

– Значит, продолжаете упрямиться.

Человек повертел в руках тускло блестящие в полумраке щипцы и уставился на Софи. На этот раз отводить взгляд она не стала.

– Я говорю правду.

Она даже не пыталась побороть нарастающий страх, просто наблюдала, словно за назойливой букашкой, выползающей на свет.

Оказалось, ее пугает вовсе не ожидание физической боли, а собственная ярость и ненависть к этому надменному ублюдку в серой форме, которая может помешать выполнению поставленной задачи.

Она боялась провалить проверку.

Она вскинула голову, безжалостно подавляя собственные эмоции. Сейчас не время и не место на них отвлекаться.

Гестаповец со зловещим видом приблизился на шаг, потом еще.

– А ведь вы можете облегчить свою участь, – заметил он. – Избежать стольких мучений.

Потом запрокинул ей голову, упершись ладонью в лоб, и занес руку со щипцами.

Наконец дождавшись этого момента, Софи вскочила, застав неприятеля врасплох, крутнулась волчком и изо всех сил врезала ему зажатым в руках стулом, который с грохотом разлетелся по всей комнате десятками обломков. Вскрикнув от боли и неожиданности, офицер отшатнулся, но Софи уже метнулась ему за спину и, пока он приходил в себя, накинула на шею веревку.

Враг захрипел, скользя коваными сапогами по сырому полу, и попытался пальцами оттянуть сдавившую горло веревку. Ростом он был невысок, и Софи воспользовалась преимуществом, затянув удавку с такой силой, что ее концы врезались в ладони.

– Боже милостивый! Остановитесь, вы его убьете!

В неожиданно ярком свете, залившем комнату, показался длинный стол у стены, за которым сидели трое инструкторов Софи и какой-то незнакомец, вскочивший с места.

Софи ослабила хватку, и человек в немецкой форме, кашляя и задыхаясь, поплелся прочь.

– Какого черта… что на вас нашло?

Незнакомец, багровея лицом, склонился над столом.

Софи размотала веревку с рук и бросила на пол.

– А что, надо было стулом?

– Простите?

Она подобрала обломок перекладины и осмотрела острый зазубренный конец.

– Меня плохо связали и дали три вида оружия, – нахмурилась она. – Веревку, стул и целый арсенал инструментов на том столике. Я выбрала веревку, чтобы побыстрее разделаться и поменьше наследить.

Двое инструкторов за столом переглянулись.

– Занятие проводилось совсем с другой целью! – рявкнул краснолицый. – Всего лишь оценить ваше самообладание во время допроса.

Он обернулся к сидящим рядом инструкторам и пронзил их гневным взглядом.

– Мы вас предупреждали, – пожал плечами тот, что сидел в середине.

Мучитель Софи в гестаповской форме уже стоял во весь рост, потирая горло и плечо, но до сих пор хрипел, не в силах отдышаться.

– Ты чего вытворяешь-то? – просипел он. – Чертова сука, ненормальная.

Софи уставилась на него и на мгновение словно оказалась в той библиотеке восьмилетней девчонкой с щемящей обидой в груди.

«Ну и странное создание».

Миссис Постлвейт все-таки оказалась права.

– Да, – только и смогла выдавить Софи.

Следователь снова поперхнулся и закашлялся.

– Селин, вы свободны, – обратился к ней инструктор по оперативному псевдониму. – Возвращайтесь наверх и переоденьтесь. На этом упражнении ваше обучение закончено. Отчет и итоговая характеристика скоро будут готовы и приложены к личному делу для дальнейшего рассмотрения.

Он захлопнул папку перед собой.

Глава 11

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 16 июля 1943 года

Эстель стянула розовую ленточку с деревянной шкатулки, целый год пролежавшей в нижнем ящике письменного стола, потому что от одного взгляда на нее сердце словно разрывалось на части, и дрожащими пальцами откинула крышку. Два кулона по-прежнему мерцали в тусклом свете на уютном бархатном ложе.

Она так и не смогла разыскать Сержа и Рашель. Сначала их держали под охраной на велодроме в центре Парижа, а потом куда-то увезли. После их ареста и депортации Эстель осторожно пыталась хоть что-нибудь выведать у немецких офицеров, но так и не добилась ничего определенного. Впрочем, что с них взять, ведь облаву проводили не фашисты, а французская полиция. Но все как один с омерзительным самодовольством заявляли, что евреи сюда больше не вернутся. Никогда.

Заметив мелькнувшую тень, Эстель подняла голову. Перед ней в пятне света, потирая глаза, стояла Авива.

– Я думала, ты спишь.

Эстель поднялась, опоясывая шкатулку ленточкой, и опустила ее в карман халата.

Девчушка с неестественно огромными глазищами на бледном напряженном лице покачала головой.

– Хочешь уложу тебя спать?

Авива снова покачала головой, но доверчиво ухватилась за протянутую руку. Эстель старалась не замечать, какой хрупкой на ощупь казалась детская ладошка, как былая жизнерадостность малышки за последние месяцы сменилась подавленной молчаливостью и как давно Авива перестала спрашивать о своих родных, да и просто о чем-нибудь болтать.

– А я тебе сюрприз приготовила.

Эстель повела девочку через гостиную мимо скомканных одеял и детских книжек на диване, где та дремала. Авива выходила из тайной комнаты только по вечерам и ранним утром. Эстель охватывал ужас при одной мысли о том, что девочку могут обнаружить, и она решила не рисковать и не разрешала днем бродить по квартире.

Новыми хозяевами отличных квартир, опустевших после прошлогодней облавы на евреев, стали в основном немцы или семьи французских фабрикантов, разбогатевших на сотрудничестве с фашистами. Эстель оказалась среди пособников врага и им сочувствующих, и каждый из них с превеликим удовольствием на нее донес бы, стоило только прознать, что она скрывает у себя в квартире. Спасала лишь репутация в обществе и старательно поддерживаемая маскировка под одну из них. И не только ее, но и Авиву.

Прятать летчиков союзных войск вместе с маленькой девочкой стало слишком опасно, но Эстель продолжала посещать бары и рестораны в «Рице», только реже, чем раньше. По-прежнему прислушивалась к болтовне военных в серой форме, пирующих до отвала посреди голодающего Парижа, и докладывала обо всем, что узнала, впрочем, без особой надежды, что это принесет хоть какую-то пользу, но старалась на этом не зацикливаться.

Она привела девочку в спальню и открыла шкаф. Потайная дверь уже была распахнута.

– Смотри, – показала Эстель, заходя вовнутрь. – Смотри, что я нашла.

Авива отпустила руку Эстель и забралась на кровать, не отрывая взгляда от трех картин на стене – тех самых работ Дега, что некогда украшали квартиру Уайлеров. Эстель битый час извлекала их из тайника в стене гардеробной, но ради сияющего от восторга личика Авивы стоило попотеть.

– Ну как тебе? – спросила Эстель.

Малышка потянулась к уголку ближайшей картины, на которой группа девушек в воздушных пачках пастельных тонов балансировала на носочках под бдительным взором наставницы, и впервые за несколько месяцев улыбнулась.

У Эстель вдруг защипало глаза, и она отвернулась. Авива должна радоваться жизни в окружении родных и друзей, а не трястись от страха в темной каморке. Сколько девочка выдержит такое существование?

Оглянувшись на скрип кровати, Эстель увидела, как Авива продолжает разглядывать картины, свернувшись калачиком поверх одеяла.

– Это не все, – вдруг решилась Эстель. – Есть еще один сюрприз.

Она села на кровать рядом с подскочившей девочкой, достала из кармана и протянула ей шкатулку.

– Открой.

Авива с великой осторожностью повертела шкатулку в крохотных ручонках и развязала розовый бантик. Атласная ленточка скользнула в сторону, и девочка с каким-то странно напряженным видом открыла крышку и легонько потрогала один из кулонов.

– Хотела их подарить вам с тетей на прошлый день рождения, – сказала Эстель, беря шкатулку. – Но тетю Рашель увели, и я не успела.

Горло перехватило от нахлынувшего горя, но Эстель через силу продолжила:

– Вот и решила подарить сейчас. Нравится?

Она вынула кулон с цепочкой из шкатулки.

Авива подняла на нее глаза и кивнула.

Эстель наклонилась и застегнула цепочку на шее девочки, и та зажала кулон в кулачке.

– А этот сбереги для тети, когда вернется.

Закрыв шкатулку, она протянула ее Авиве.

Девочка покачала головой, поднялась на колени, достала второй кулон и отдала Эстель.

– Хочешь, чтобы его носила я?

Девочка кивнула. Эстель взяла кулон из детской ладошки, надела на шею, и тут ее осенило: Авива отдала ей украшение, потому что поняла – Рашель не вернется. Эстель тщетно пыталась остановить навернувшиеся слезы.

Самое ужасное – потерять надежду.

Авива забралась к ней на колени и обняла за талию. Эстель гладила ее по голове, пока та не обмякла, мерно посапывая у нее на руках. Эстель осторожно переложила дремлющего ребенка на кровать и укрыла одеялом.

Она принесла из гостиной детские книжки и сложила на столе в тайной комнате. Заперла шкаф и еще раз проверила, не осталось ли каких-нибудь следов пребывания ребенка. Нет, все чисто. Потом направилась на кухню и прибрала оставшуюся после ужина посуду. Хотя вряд ли в столь поздний час можно ждать гостей, но одинокому человеку совершенно ни к чему объясняться, зачем понадобился лишний набор тарелок и столовых приборов…

От знакомого условного стука в дверь она замерла как вкопанная и чуть не выронила стакан. Отставив его в сторону, метнулась в переднюю и поспешила отпереть замок.

Гость юркнул в квартиру, и Эстель охватило облегчение вперемешку с тревогой. Она оглядела темную площадку и лестницу, но кругом было тихо. На ум тут же пришло множество вопросов, но она не проронила ни слова, только как можно тише прикрыла дверь. Жерома она не видела несколько месяцев. И за это время не получила даже весточки, хотя со всех сторон до нее доходили разные слухи о повсеместных арестах и расправах с теми, кто «помогал врагу».

Заметив, что он порывается что-то сказать, она предостерегающе вскинула руку и повела его вглубь квартиры. Вернувшись в гостиную, поставила на граммофон пластинку и заговорила лишь после того, как заиграла тихая музыка. Осторожность не помешает.

– Ты зачем пришел?

Даже вполголоса вопрос прозвучал слишком резко.

Жером снял кепку. Под ней оказалась всклокоченная шевелюра, которую явно не мешало бы укоротить.

– Да вот, проездом. Дай, думаю, загляну. Пропустим по стаканчику, в картишки перекинемся. Давненько не виделись.

– Не смешно.

Он опустил глаза.

– Ты права. Прости.

Эстель заметила темные круги у него под глазами, недельную щетину, поникшие плечи. «Совсем вымотался», – мелькнула мысль.

– Нет, это ты прости. Что-нибудь нужно?

– Перекантоваться бы в надежном месте, – сказал он и посмотрел на нее.

– И ты пришел сюда?

– А что, диван у тебя просто шикарный. Даже целых два.

– Нет, ты серьезно?

– Просто деваться больше некуда. За последнюю неделю три явки провалено, у Дидре брата арестовали. Осталось только к тебе напроситься… – Он осекся. – Ты что, плакала?

– С чего ты взял?

Впрочем, отпираться было бесполезно, у нее с самого детства при малейшем намеке на слезы опухали веки, краснел нос и лицо покрывалось пятнами.

– Из-за Авивы? Где она? – встревожился он.

– Все нормально. Спит.

Жером провел рукой по растрепанным волосам.

– А что тогда?

– Просто… Сегодня годовщина. С тех пор… как забрали Рашель. У нее сегодня был бы день рождения, – добавила она, понимая, что говорит о Рашель в прошедшем времени.

– И с того самого дня я все думаю, как можно было что-то изменить. Как поступить, чтобы за пару тех драгоценных минут успеть спасти Рашель и ее родных. Чтобы Авива не осталась сиротой. И я тоже.

– Ты ни в чем не виновата. Откуда тебе было знать, как все обернется?

– Могла бы догадаться.

– Слушай, Алар, ты…

– Я не смогла им помочь. Не успела.

Она не хотела, чтобы он выдумывал ей оправдания. Да и своих слышать тоже, Господь свидетель.

– Ты старалась как могла.

– Знаешь, на следующий день они вернулись, – прошептала она. – Вынесли из квартиры Уайлеров все мало-мальски ценное. Мебель, ковры, книги Сержа, ювелирные украшения Рашель, столовое серебро ее матери. Наверное, в тот самый день я в глубине души поняла: они не вернутся.

– Не казнись, Алар.

– Не знаю, смогу ли.

Жером подошел ближе.

– Чем же тебе помочь?

Нежность в его голосе стала последней каплей. Она отвернулась, даже не пытаясь утирать катящиеся градом слезы. Жером протянул руку и аккуратно промокнул ей щеки рукавом, отчего слезы хлынули еще сильней. Тогда он просто крепко ее обнял.

– Мне страшно, – немного придя в себя, глухо пробормотала она ему в рубашку.

– Из-за чего?

– Не чего, а кого. Страшно за Авиву, – она вульгарно хлюпнула носом. – Боюсь, эту войну малышка не переживет. Боюсь не сдержать обещание ее сберечь. Боюсь, что эта проклятая война никогда не кончится.

– К сожалению, тут я ничем помочь не могу. Хотелось бы ее увезти за границу, но… ребенку это не по силам. Она просто не доберется до Испании через эти горы, реки…

– Я понимаю, – с несчастным видом кивнула Эстель. – Понимаю, потому и не прошу. Да у меня и документов на нее нет.

– Господи, – поморщился Жером, – прости, я даже с ними помочь не могу. Не знаю, кто стряпает документы в Бельгии, но могу попробовать выяснить…

– Не надо. Такими вопросами только лишние подозрения вызовешь, и конец конспирации. А от тебя зависят жизни стольких людей.

– Может, к Вивьен обратиться? Вдруг она в курсе, кто из местных может оформить…

– И выдать их обеих вместе с Авивой.

Эстель уже давно об этом задумывалась, но от идеи положиться на эту хрупкую женщину решила отказаться.

– Твоей сестре я доверяю, но больше никому, так что рисковать не стану.

– Понимаю, – ответил он. – Пока Авива здесь, вместе с тобой, ей ничто не грозит. Как бы ни было трудно, ты все-таки рядом, можешь ее поддержать, а большего и не требуется.

– Вот в этом я уже начинаю сомневаться.

– Ну и зря.

– Ты-то откуда знаешь?

Повисла пауза, нарушаемая лишь задушевным пением Тино Росси, доносящимся из граммофона в соседней комнате.

– Просто знаю, и все.

Эстель отпрянула и взглянула ему в глаза.

– Алар, сегодня я пришел сюда, потому что ты моя тихая гавань. Даже когда мир летит ко всем чертям, я знаю, что могу на тебя положиться. И Авива тоже. Не сомневаюсь, ты ради нее готова на все. И Рашель это знала. Потому и оставила ее с тобой.

– Ты так уверен.

– Да.

– Спасибо, – порывисто вздохнула Эстель, опуская руку ему на плечо, но тут же отдернула, потому что он вздрогнул и зашипел сквозь стиснутые зубы.

– Ранен, – догадалась она.

– Все нормально.

– Врешь.

– Алар, я все-таки врач. Раз сказал, значит, все нормально.

– Раздевайся.

– Что, прямо так сразу?

Эстель только пронзила его суровым взглядом и помогла аккуратно стянуть пиджак, под которым на рубашке расплывалось бурое пятно.

– Идем.

– Надо же, какая настырная, – отшутился он, но противиться не стал.

Эстель крадучись прошла в кухню и выдвинула стул из-под столика у стены.

– Садись, – велела она.

– Слушаюсь, мадемуазель.

– Рубашку тоже, – и отвернулась, доставая чистое полотенце, мыло и тазик с водой.

Когда с приготовлениями было покончено, Жером уже сидел голый по пояс.

Эстель наклонилась и внимательно осмотрела рану. Порез неглубокий, но длинный.

– На нож напоролся?

– Нет, на железный забор.

– Думаю, зашивать не нужно. Но когда уйдешь, следи за повязкой, чтобы грязь не попала.

– Да знаю я. Сам вообще-то врач, ты что, забыла?

– Ну так следуй своим же советам. – Она намочила полотенце и осторожно стерла запекшуюся вокруг раны кровь. – А то еще гангрену заработаешь до самой шеи, придется голову ампутировать.

– Очень смешно, Алар.

– А что, еще немного правее, и как раз без головы бы остался.

– Куда там. Да я вообще как кот.

– В смысле?

– Ещё мать говорила, мол, у тебя девять жизней. Я в детстве таким сорванцом был, что седых волос ей добавил будь здоров.

– Ну, в этот раз коты точно ни при чем. – Эстель бросила полотенце в тазик, и вода сразу порозовела. – Как же тебя угораздило?

– Неважно.

– Вот только не надо!

– Что?

– Не надо от меня скрывать!

Он нахмурился.

– Меньше знаешь – крепче спишь.

– Как раз наоборот. – Она присела на соседний стул. – Начинает казаться, что я… никому не нужна.

– Алар, да у тебя тут проходной двор. Не квартира, а отель «Риц» для нелегалов.

– Наверное, ты прав.

– Чую, сейчас прозвучит «но…».

Она вздохнула.

– Но при том, что здесь перебывало столько народу, я никого из них не знаю по имени. Ни с кем не сидела за одним столом с бокалом вина, не вела задушевных бесед, потому что лучше не знать никаких подробностей, так безопасней для всех. Даже по этим проклятым отелям и ресторанам хожу в одиночку, притворяюсь незнамо кем, изображаю радушие, а сама киплю от ненависти и никому не доверяю. Из осторожности. Потом опять передаю все, что узнала, каким-то безымянным людям, и для них остаюсь такой же безымянной.

Жером молча сидел в своих залатанных брюках, уронив руки с длинными пальцами на колени.

– Понимаю, все это просто бессмысленное нытье, ведь мне расслабляться нельзя, надо заботиться об Авиве. Просто порой так хочется ощутить… дружеское участие. Чтобы кто-то знакомый хоть раз окликнул настоящим именем, поинтересовался, как у меня дела. – Она грустно хихикнула. – Извини. Не обращай внимания, что-то меня понесло. Сама удивляюсь, с чего это вдруг…

– Эстель.

Она замерла. До сих пор Жером ее называл исключительно по фамилии, шофером или мадемуазелью.

Он медленно поднялся со стула.

– Сегодня на вокзале гестаповцы устроили целую облаву. Проверяли документы у всех подряд, сажали народ в грузовики и куда-то увозили. А со мной был летчик, по-французски ни слова не понимает. Ну мы и дали деру через сортировочную, пока нас не засекли. Пришлось под забором лезть. – Он потер шею. – Еле протиснулся.

– Вон оно что. А он успел, летчик твой?

– Да. Из Парижа уже выбрался, в городе оставаться опасно. Оно и раньше так было, – торопливо спохватился он, – просто в последнее время фашисты совсем озверели.

– Нашел кому объяснять.

– Да просто к слову пришлось. – Он остановился перед ней и заправил за ухо выбившуюся прядь волос. – Лучше расскажи, как у тебя дела. Небось получше моих, а?

– Сегодня никого не спасла.

– Не скажи. У тебя каждый день по душе на счету. Вон как раз за стенкой одна посапывает.

Эстель грустно улыбнулась.

– Чем вы сегодня занимались?

– Чтением и правописанием. Половину «Меча в камне» ей прочла.

– Это книга такая?

– Да, из легенд о короле Артуре, – поморщилась она. – Ты разве не читал?

– Похоже, мои личные гувернеры этот момент упустили, – усмехнулся он. – Ну расскажи, о чем она. Про войну, что ли?

– Не совсем. Про принца по имени Уорт, которого прятали от других претендентов на трон, чтобы не убили. Он с детства себя считал сиротой, собирался поступить в оруженосцы к своему другу Кею. Однажды Уорт повстречал в лесу Мерлина, могущественного волшебника, и тот стал его учить мудрости, превращая в разных существ.

– Раз волшебник так силен, что ж он не обратил его врагов в слизняков? – перебил Жером. – Так же гораздо проще.

– Так ты хочешь дослушать до конца или нет? – надулась Эстель.

– Хочу.

– Когда мальчики возмужали и настал день посвящения Кея в рыцари, он забыл свой меч на постоялом дворе и отправил за ним Уорта. Только там оказалось заперто, и Уорту пришлось как-то выкручиваться. Смотрит – во дворе церкви наковальня стоит, а из нее меч торчит, на вид вроде подходящий, ну и вытащил. Принес другу, только меч-то оказался не простой, а волшебный, и вытащить его мог только будущий король. Тут Мерлин и рассказал, что Уорт на самом деле сын покойного короля и зовут его Артуром. Само собой, благодаря науке Мерлина Артур правил мудро и справедливо, и стали они жить-поживать да добра наживать.

– Ты тоже как Мерлин.

– Что?

– Бережешь своих любимых от злодеев, которым лишь бы поиздеваться ни за что ни про что. Однажды они восстанут и с мечами в руках продолжат доброе дело, и все заживут долго и счастливо.

Эстель задумалась, глядя ему в глаза.

– Нет, мне до Мерлина далеко. На его месте я бы фашистов превратила в слизняков и растоптала всех до последнего.

Жером прислонился к столу.

– Вот в этом я бы тебе помог.

– Я знаю.

– И что бы ты ни думала, я о тебе помню. И никогда не забывал.

Он взял ее за руку.

– Эстель, ты не одна.

Она встала и, освободив руку, прижала ладони к его голой груди.

Потом прижалась губами к теплому месту, где билось сердце.

– Ты тоже.

– Эстель…

В его голосе слышался и вопрос, и призыв.

– Идем, – решила она и повела Жерома к тому самому шикарному дивану.

И на какое-то время оба забыли о своем одиночестве.

Глава 12

Софи

ЛОНДОН, АНГЛИЯ, 30 июля 1943 года

Квартира в лондонском Орчард-корте, недалеко от Бейкер-стрит, совсем не изменилась с тех пор, как Софи там впервые побывала несколько месяцев назад.

Мисс Аткинс из Межведомственного исследовательского бюро с аккуратной прической в безукоризненно сидящей гражданской одежде, из-за чего Софи до сих пор затруднялась определить ее звание, все так же сидела за столом напротив, оценивая ее спокойным взглядом голубовато-серых глаз. Сбоку стояла та же пепельница с горой окурков, а перед ней лежала очередная закрытая папка.

– С возвращением в Лондон, Селин. Вам удалось удивить своих инструкторов, – сообщила мисс Аткинс.

– Прошу прощения?

– «Сообразительна, находчива, в совершенстве владеет холодным и огнестрельным оружием», – процитировала мисс Аткинс, даже не заглядывая в папку с пометкой «Селин – С. Ковальски» и грифом «ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ». – Мне доложили, что ваше отношение к подготовке, мягко говоря, поразило тех, кто до сих пор считает женщин совершенно непригодными к работе в тылу врага.

– Мне было приятно сознавать, что занимаюсь настоящим делом, – ответила Софи.

Чем-то поважнее перевода донесений о потерях и разрушениях. На занятиях она испытала невыразимое облегчение, наконец выплеснув накопившееся чувство вины и безысходности.

– Как я ни старалась терпеть, дожидаться этой возможности было нелегко, – Софи пыталась не слишком тешить себя надеждами.

– В самом деле, – согласилась мисс Аткинс. – Инструкторы отметили ваше довольно необычное терпение, а также хладнокровие, упорство и бесстрашие.

– Вы не одобряете.

– Напротив. Не будь вы женщиной, вас бы уже отметили какой-нибудь наградой. Единственное, что меня смущает, это бесстрашие, – она постучала пальцем по обложке. – Ведь именно страх не дает агентам расслабиться и сохраняет им жизнь.

Софи взглянула на окно с раздвинутыми светомаскировочными шторами, через которое комнату заливали лучи восходящего солнца, и, отражаясь от пустого хрустального бокала, забытого на подоконнике, рассыпались по натертому полу крошечными радугами.

– Я не бесстрашная, – задумчиво протянула она. – Я испытываю страх как и любой человек, только не хочу ему поддаваться, потому что он мешает трезво мыслить и даже умных людей заставляет совершать глупости. – Она вскинула голову и посмотрела сидящей напротив женщине прямо в глаза. – Я поставила себе цель доказать, что здесь смогу принести гораздо больше пользы, чем перекладывая бумажки в Блетчли-парке. Надеюсь, получилось.

– Ах да. Кстати, о Блетчли. – Мисс Аткинс потянулась за сигаретами, неторопливо перебирая их в пачке, и наконец взглянула на Софи.

– Насколько глубоко вы осведомлены о тех донесениях, что там переводили?

Софи разгладила на коленях юбку. Мисс Аткинс интересовалась явно не из праздного любопытства, поэтому ответ стоило хорошенько обдумать.

– Ничего лишнего нам не сообщали, о своей работе никто особо не распространялся. От меня требовался только перевод, так что знаю я мало.

– Что именно?

– Знаю, что немцы регулярно меняют шифр, и тот, что есть у наших, не подходит для расшифровки самых свежих донесений, по крайней мере в разумные сроки. Знаю, что с прошлого года мы не можем отследить маневры фашистских подлодок, войск и танков, пока они не объявятся у нас под носом.

– Пока не объявятся, – отрешенно повторила мисс Аткинс. – Вы правы. Стоит нам только разобраться с правилами игры, они тут же навязывают новые. – Она размяла между пальцами сигарету. – Судя по всему, немцы принимают на вооружение какое-то новое устройство, которое умники в Блетчли прозвали «Танни». Оно не сильно отличается от взломанной нами шифровальной машины, что немцы используют с начала войны.

Мисс Аткинс достала из папки снимок аппарата, похожего на печатную машинку с коммутационной панелью на передней стенке. Сверху виднелась клавиатура, за ней ряды букв, утопленных заподлицо с корпусом, а еще дальше – три ротора. Все это умещалось в деревянном ящике с откидными стенками.

– Так выглядит германская «Энигма», которую уже довольно давно изучают в Блетчли. Специалисты считают, что новая машина очень похожа на эту, отличается только гораздо бо́льшим числом роторов, скорее всего крупнее по размеру и работает параллельно с телетайпом. Пока это лишь предположения, потому что в отличие от «Энигмы» нам не удалось захватить ни отдельных узлов, ни машины целиком, ни шифровальных книг, сопроводительной документации.

Фотография исчезла в папке, и появились две новые.

– А вот так выглядят шифровальные книги для «Энигмы».

Шифровальная книга напоминала школьный учебник с заголовком готическим шрифтом «Код спецмашин» и знакомым орлом со свастикой под ним. На второй фотографии были примеры таблиц внутри книги, каждая с десятками строчек из букв и цифр. Софи перевернула фотографии. На обороте каждой фотографии внизу черными чернилами было написано что-то вроде каталожного номера и рядом название «Операция «Оверлорд»».

Не говоря ни слова, Софи вернула их мисс Аткинс, и они также исчезли в папке.

– Мне сообщили, что в Блетчли «Танни» пытаются взломать исключительно методом обратной разработки, – сказала мисс Аткинс. – Они разрабатывают новую машину, которая позволит ускорить расшифровку сообщений с недель до нескольких часов. Но для любых новинок требуется время, а мы себе такую роскошь позволить не можем. Ни месяцев, ни даже недель, особенно когда враг топит наши суда со снаряжением и людьми быстрее, чем мы их загружаем.

Она провела руками по папке.

– Тем более что как раз сейчас готовятся планы освобождения Европы.

Софи откинулась на жесткую спинку стула.

– Какого рода планы?

Мисс Аткинс смерила ее долгим взглядом, от которого у Софи зарделись щеки. Надо же было ляпнуть такую глупость.

Мисс Аткинс потянулась к зажигалке, лежащей на столе рядом с пепельницей.

– Могу только сказать, что мне абсолютно ясно дали понять: исход борьбы за освобождение Европы зависит от нашей способности предугадать замыслы противника. Его планы. Что он ожидает от нас, откуда ждет нападения. Нам нужно знать, куда будут стянуты его войска, бронетехника, авиация и флот для отражения нашей атаки. – Она прикурила сигарету от затрепетавшего язычка пламени. – Нам нужна возможность прослушивания сообщений, и как можно скорее.

Софи молчала, ожидая продолжения.

– Гитлер и Верховное командование вермахта приняли эту машину на вооружение для связи между штабами по всей оккупированной Европе. Включая Францию. Наши станции радиоперехвата засекли передачи нового формата.

– Меня посылают во Францию.

Произнеся эти слова, она ощутила какое-то странное чувство. Осознание предопределенности происходящего. Словно все пережитое было ради этой минуты. Это то, к чему она шла.

– Да, – серебристую зажигалку осторожно вернули на место. – В Париж. В идеале, четыре недели во Франции на все про все.

– Значит, одна из этих шифровальных машин там? В Париже?

– Сейчас штаб люфтваффе располагается в отеле «Риц», а рейхсмаршал Герман Геринг, один из ближайших соратников Гитлера, занимает императорский люкс. К сожалению, мы только недавно получили донесение от агента о возможном нахождении машины прямо в отеле. Но даже такой малейшей зацепки, сулящей надежду на перелом в ходе войны, более чем достаточно, чтобы начать действовать.

– Звучит крайне сомнительно. Зачем устанавливать такую машину в отеле?

– Могу вас заверить, в этом нет ничего необычного. Мы уже пытались захватить шифровальные машины в штабах, расположенных в других отелях.

Взгляд мисс Аткинс на мгновение затуманился, но она тут же сосредоточилась.

– Случись что с Гитлером, пост фюрера вполне может занять Геринг, с его-то положением в рейхе. Значит, вполне логично допустить, что в штабе люфтваффе у него в непосредственном распоряжении имеется аппаратура связи.

– Эта машина наверняка под охраной. Не считая операторов.

Софи уже лихорадочно соображала.

– Трое, может быть четверо, операторов, по предположению разведки, не больше. «Танни» не нужен перевод на азбуку Морзе, что сильно облегчает работу.

– А точное местонахождение машины известно?

– В донесении сказано, что после ремонта рядом с номером Геринга оборудовали скрытое помещение, где раньше, возможно, была подсобка, там и находится машина. Хотя полной уверенности в этой информации нет. Проверить придется самостоятельно, потому что ни этот инструктаж, ни мое мнение ничего не решают – машину уже могли перенести в другое место. Вам предоставят планы отеля с пометками на участке, о котором идет речь, а также досье на постояльцев, включая Геринга.

Мисс Аткинс отодвинула в сторону личное дело Софи, под которым оказалась еще одна папка.

– В Париж вы отправитесь вместе с супругом и постараетесь, не привлекая лишнего внимания, предлагать первосортную косметику самым состоятельным француженкам и немкам, завсегдатаям отеля «Риц», которые там как дома.

– Мадам и месье Бофор.

Так вот для чего вся эта подготовка.

– Да. Во Франции вы будете работать по той же легенде, которую отрабатывали во время обучения. В роли супруга выступит агент под псевдонимом Темпо, с которым вы скоро познакомитесь. Как и вас, его выбрали из многих агентов за свободное владение французским и немецким, выдающиеся успехи на практических занятиях, но самое главное – доскональное знание отеля «Риц». Его мать – француженка, раньше работала горничной в «Рице». Он вырос в этом отеле и знает там каждый закуток как свои пять пальцев.

Софи задумалась.

– А вдруг его кто-то опознает?

– Резонный вопрос, но последний раз он там был еще подростком, и мы считаем, что через столько лет это маловероятно. Впрочем, рисковать не будем. Скоро сами убедитесь. Сейчас агент получает инструкции от полковника Бакмастера, потом присоединится к нам, и вы узнаете о том, что касается вас обоих.

Она подалась вперед сквозь облако табачного дыма.

– Однако до их прихода нам нужно обсудить кое-что еще.

– Что именно?

– Контакты ваших родных и денежное довольствие.

Мисс Аткинс пресекла любые возражения взмахом руки.

– Я в курсе обстоятельств, касающихся вашей семьи. Обычно родителям или родственникам агента на задании я периодически отправляю короткие письма, в которых сообщаю, что их дочь служит в Корпусе медсестер скорой помощи и с ней все в порядке. Ну, вы понимаете, чтобы не падали духом.

Софи опустила глаза и сжала руки на коленях.

– Конечно.

– Может, желаете сообщить о себе кому-то еще? Дальним родственникам? Другу?

Хотя в Милбруке наверняка осталась прислуга, они считают ее погибшей, да и вообще в Норфолке она уже не появлялась почти десять лет. Где-то в Хэмпшире жил какой-то дальний родственник, а еще подруга детства, с которой она не виделась и ничего о ней не знала с тех пор, как перебралась в Польшу. Живы ли они до сих пор, Софи понятия не имела, и уж тем более не знала, где теперь живут.

– Нет. Обо мне беспокоиться некому.

– Ошибаетесь. Взять хотя бы меня.

Софи подняла голову и, встретив пристальный взгляд мисс Аткинс, сглотнула ком в горле и кивнула.

Вполне возможно, что сидящая напротив женщина так же напутствовала всех своих агентов, но все равно на душе как-то немного потеплело.

Мисс Аткинс резко затушила в пепельнице едва начатую сигарету.

– А куда отправлять жалованье?

– Посылайте в поместье Милбрук в Норфолке.

На экономку Имоджен можно положиться, она сохранит любую корреспонденцию на имя Софи, даже если ее считают погибшей. А когда все это закончится, вернуться в Милбрук и забрать. Может, даже остаться там.

Или уехать.

– Отлично, только напишите адрес.

Она придвинула Софи чистый лист бумаги с карандашом, и та под пристальным взглядом начальницы быстро нацарапала адрес Милбрука.

– Ваши личные вещи я отправлю туда же.

Софи невольно покосилась на обручальное кольцо.

– Да, придется его оставить, – тихо сказала мисс Аткинс. – Слишком бросается в глаза как фамильная реликвия, то, что вам очень дорого, а раз вы с ним не расстались даже при побеге из Польши, скорее всего, так и есть. Ничего, подберем вам что-нибудь попроще, не такое заметное, чтобы при необходимости можно было без особых сожалений заложить или кого-нибудь подкупить.

Софи с трудом стянула с пальца подарок Петра, полыхающий на свету багровым пламенем крохотного рубина, и неохотно протянула на ладони, не желая расставаться.

– Не беспокойтесь, перешлю в Милбрук в целости и сохранности.

Кивнув, Софи отдала кольцо и отвернулась, не глядя, как ловкие пальцы начальницы опускают его в большой конверт. Она понимала, что мисс Аткинс права. Знала, что не сможет забрать с собой эту частичку Петра.

Но потянуться за фотографиями в кармане все-таки не смогла.

Положив конверт на стол, мисс Аткинс помедлила, осторожно подбирая слова.

– Можно спросить, как он погиб? – наконец решилась она.

– Простите?

– Ваш муж. В личном деле указано только то, что он служил в польской кавалерии и погиб в бою.

Софи отвернулась, чувствуя пристальный взгляд голубовато-серых глаз.

– Какое это имеет значение?

– Большое. Мне нужно знать, что движет теми женщинами, которых я отправляю за линию фронта. Одни готовы пожертвовать собой в борьбе за родину, другие ради убеждений, третьи сражаются за своих близких, а иногда попадаются такие, кто воюет просто потому, что у них здорово получается. – Она помолчала. – Селин, причины вступить в борьбу не бывают верными или ошибочными. И мое дело не судить, а понять и удостовериться, что они не станут помехой. А ваши мотивы для меня до сих пор тайна.

Софи взглянула на воробья, сидящего на отливе за окном.

– Думаете, я хочу отомстить?

– А вы как считаете?

– Может быть.

– Селин, как он погиб?

– От немецких пуль.

– Откуда вы знаете?

Ее снова охватило знакомое оцепенение от горя и беспомощности.

Воробья что-то спугнуло, и он упорхнул прочь.

– Я была там, с ним. Он спас мне жизнь.

Мисс Аткинс молчала.

– Сначала погиб муж, а вскоре под немецкими бомбами погибли родители, и фашисты сбили самолет брата, я даже не успела вернуться домой.

Софи уставилась прямо в глаза застывшей напротив женщины.

– Эти жертвы я не могу оставить безнаказанными. Такое не забывается.

Мисс Аткинс взяла еще одну сигарету, но не пыталась ее зажечь.

– Мне доложили, что на практических занятиях вы чуть не убили следователя, переодетого гестаповцем.

– Я решила, что все так и задумано. И уж поверьте, никакой угрозы его жизни не было.

Куратор разведгруппы откинулась в кресле и размяла пальцами сигарету.

– Верю.

– Значит, от моих ответов ничего не изменится? И мотивы ни при чем?

– Я считаю, именно благодаря им вы настолько опасны. И сможете добиться успеха. Только запомните: на французской земле никаких сражений с фашистами. Ваша задача – провести разведку, собрать сведения, которые помогут с ними сражаться всем нам, и доставить сюда. Улавливаете разницу?

Софи прищурилась.

– Придется подружиться с врагом, втереться в доверие, выведать его секреты. Только тогда жертвы, о которых вы говорите, будут не напрасны. Понятно?

– Да.

– Хорошо, – мисс Аткинс положила сигарету на стол. – У вас есть завещание? – быстро спросила она, и резкая смена темы на мгновение смутила Софи.

– Нет, – покачала она головой. – У меня нет ничего ценного, кроме того кольца и заработанного жалованья.

– Понятно.

– Возьмите вот это.

Софи достала из сумочки небольшой запечатанный конверт и положила на стол.

– Что там?

– Письмо брату, – пояснила она. – Если он вернется, а я нет.

Софи мысленно поблагодарила мисс Аткинс, когда та только кивнула в ответ и не стала ее убеждать, что все будет хорошо, или поддерживать надежду на возвращение брата, который, может быть, еще жив. Просто молча взяла письмо и приложила к конверту с кольцом.

Раздался громкий стук в дверь, и Софи обернулась. А мисс Аткинс тем временем спрятала конверт и папку с ее личным делом в ящик стола.

– Войдите, – пригласила она.

В кабинет размашистым шагом вошел полковник Бакмастер, а за ним по пятам хромал сутулый бледнолицый незнакомец лет пятидесяти с зачесанными назад, густо напомаженными русыми волосами, седеющими на висках, кареглазый, в очках с золоченой оправой.

Полковник широким жестом показал на своего подопечного:

– Софи Бофор, позвольте вам представить Жерара Бофора.

Софи понимала, что никаких настоящих имен здесь не прозвучит, но услышав собственный оперативный псевдоним, как-то сразу прониклась всей серьезностью и необычайной важностью предстоящего задания.

Мисс Аткинс назвала его Темпо. С этой минуты для Софи он только Жерар, ее супруг. Пока смерть не разлучит их.

Она медленно поднялась из-за стола.

– Черт побери, да вы просто амазонка, – пробормотал Жерар, оглядывая ее с головы до ног.

Бакмастер за его спиной поморщился.

Софи просто протянула руку.

– Софи Бофор. Очень приятно.

Жерар только хмыкнул, расправил плечи и, словно сбросив десяток лет, без малейшего намека на хромоту подошел ближе и ответил рукопожатием. «Пожалуй, ему около сорока», – подумала Софи.

Деликатности явно не хватает, но талант лицедея не отнять.

– Не пора ли к делу? – вмешалась мисс Аткинс.

– И то верно, – заявил Жерар.

Он подождал, пока Софи займет свое место, и сел рядом. Бакмастер уселся за спиной мисс Аткинс и прислонился к стене, скрестив руки на груди.

– С легендами вы оба знакомы, так что не будем терять зря время, – начала мисс Аткинс. – При первой же возможности вас высадят во Франции к юго-востоку от Руана, на ферме близ Гасни, где будет ожидать группа агентов Сопротивления. Оттуда вы отправитесь в Париж, там установите связь с одной женщиной, которая обеспечит необходимые рекомендации, чтобы попасть в отель.

– Она тоже из Сопротивления? – заинтересовалась Софи.

– Да, – хмыкнул Бакмастер. – Можно и так сказать.

Уточнять Софи не стала.

– Ваша задача – добиться такого доверия, чтобы, не вызывая подозрений, подтвердить нахождение шифровальной машины в отеле «Риц», – заметил Бакмастер. – Если это подтвердится, вам следует ее изучить, лучше всего сфотографировать, в крайнем случае зарисовать. Но самое главное – скопировать все прилагающиеся к ней таблицы или шифровальные книги с описанием исходных настроек. Мне доложили, что при их наличии появится надежда радикально ускорить декодирование шифровок противника.

– По-моему, эти книги лучше выкрасть, – заметил Жерар. – Так будет быстрее. Копировать слишком долго. Опасно.

– Немцы не должны узнать, что нам известно, – тихо возразила Софи. – А то снова поменяют правила игры.

– Простите? – нахмурился Жерар. – Что бы это значило?

– Мадам Бофор права, – ответил Бакмастер. – Оставлять следы нельзя ни в коем случае. И выдать себя тоже. При угрозе разоблачения все собранные материалы нужно уничтожить. Если немцы заподозрят, что мы взломали их шифры, придется все начинать сначала, а этого мы себе позволить не можем. Только не сейчас.

Жерар скрестил руки на груди.

– Перед выброской вас обеспечат всем необходимым: оружием скрытого ношения, какое выберете, только холодным, огнестрельное с собой носить запрещено, – продолжила мисс Аткинс. – Вооруженные люди у немцев сразу вызовут подозрение, а лишнего внимания лучше не привлекать. У Темпо по легенде травма и солидный возраст, так что работать на немецком заводе его вряд ли заставят. На случай проверки фирмы «Enchanté Cosmetics» в Марселе на подставной адрес оформлены все необходимые документы. Ваши французские не хуже подлинных, железнодорожные проездные и продуктовые карточки вам тоже выдадут. Вы должны пройти любые проверки, но, конечно, гарантировать ничего невозможно. Я еще раз подчеркиваю, что задание чрезвычайно опасное.

Жерар опустил руки и с прежним свирепым видом покосился на Софи.

Она не стушевалась. Неужели он действительно так недоволен, как кажется, или просто напряженно обдумывает предстоящее задание? Поди разберись.

– Когда отправляемся? – спросил Жерар.

Бакмастер снова кашлянул:

– Если повезет, через две недели. Сегодня автобусом отправитесь в Темпсфорд. Там вас ожидает майор Джеймс Рид. Нужно дождаться полнолуния, и чтобы погода не подвела. На земле в точке высадки тоже должно быть тихо. Будем надеяться на удачу, а то гестапо вместе с полицией что-то слишком часто начали прочесывать сельскую местность. Имейте в виду, что при малейшем подозрении принимающей стороны летчик может получить приказ об отмене выброски.

Мисс Аткинс достала из нижнего ящика стола две тонкие папки и вручила их агентам.

– Досье на нынешних постояльцев «Рица». После изучения и запоминания уничтожить. Одежду, деньги и косметику согласно легенде получите перед отправкой. А пока советую вам познакомиться поближе и отработать свои легенды до мелочей. Как познакомились, где поженились, любимые цвета, все, что супругам положено знать друг о друге. Слишком глубоко копать не стоит, но и нестыковок быть не должно.

Она взглянула на Бакмастера.

– Что-нибудь еще?

Полковник покачал головой.

– Пока достаточно. Остальные детали майор Рид сообщит перед вылетом.

Софи даже не удивилась. Понятно, что они не узнают никаких конкретных имен, адресов, паролей и прочих подробностей до самой отправки.

– Прекрасно. Тогда удачи вам, – подытожила мисс Аткинс.

Софи с Жераром поднялись и вышли из кабинета в коридор.

Софи повертела папкой.

– Если вы не против, наверное, можно переснять страницы шифровальной…

– Я очень надеюсь, что вы понимаете свое место в этом деле, – перебил ее Жерар.

– Свое место?

– Вы ведь слышали полковника Бакмастера, дело чрезвычайно опасное. Понимаю, мне навязали женщину, потому что иначе нельзя – одинокий мужчина, колесящий по всей Франции, обязательно вызовет подозрение. Только после прибытия в Париж советую вам держаться как можно дальше от опасности.

Софи остановилась посреди коридора.

– Прошу прощения?

Жерар тоже остановился и повернулся к ней.

– В Париже я проникну в стан врага и сделаю все возможное для выполнения задания. И пока буду заниматься поисками этой проклятой машины с шифровальными книгами, мне некогда будет с вами нянчиться.

– Понятно, – невозмутимо ответила Софи. – Полковник Бакмастер в курсе ваших опасений?

– Да, – Жерар снял очки и смерил Софи недовольным взглядом. – Похоже, он со мной не согласен, заявил, что вы хорошо подготовленный агент. – Он покачал головой. – Не стану спорить, мадам Бофор, вид у вас вполне… впечатляющий, но все-таки война – не женское дело. И это подтверждается тысячелетним опытом, что бы там ни говорил полковник Бакмастер. Вам как женщине никогда не понять, что значит столкнуться с врагом на передовой. Одно ваше присутствие здесь само по себе ненормально.

Софи уставилась на него, на мгновение лишившись дара речи. Опять это проклятое слово.

– Наверное, после прежней спокойной, размеренной жизни вам захотелось острых ощущений, но я вынужден подчеркнуть опасность этой затеи. Я прошел серьезное обучение языкам, владению оружием, маскировке, полностью готов к любым тяготам и лишениям и уверен, что у меня хватит обаяния, сноровки и ума добиться успеха.

– Очень убедительно, – съязвила Софи, хоть и собиралась держать себя в руках.

– Вот именно, – согласился Жерар, видимо не уловив сарказма. – Конечно, есть небольшая вероятность, что однажды вам придется исполнить отвлекающий маневр. Нарядитесь в хорошенькое платье да губы накрасите, и любой немец наверняка глаз не оторвет, а я тем временем займусь делом. Хотя вряд ли до этого дойдет.

Софи с глубоким вздохом заставила себя отнестись к Жерару Бофору так же, как к страху, что испытала в Хэмпшире, сидя в подвале привязанной к стулу. При всем высокомерии он ей не враг, а как раз наоборот, они теперь коллеги. На разработку этой легенды и подготовку к заданию потрачено несколько месяцев, так что жалобы и препирательства не просто бесполезны, а способны свести на нет все ее успехи как женщины-агента.

Взгляды Жерара – его личное дело, не более. С подобным ей уже приходилось сталкиваться не раз – почтенные кумушки, потрясенные ее увлечением наукой, служащие посольства, возмущенные полученной ею должностью, военные не в состоянии поверить, что она устроилась в Блетчли, или инструкторы в разведшколе, сомневающиеся, что она выдержит полный курс обучения.

Чужое мнение ее никогда не останавливало. Она просто отбрасывала все лишнее, кроме своей цели. А закатывать истерики в ответ на каждое неприятное замечание совершенно бессмысленно.

Софи сжала папку в руках.

– А ваше… серьезное обучение включало совместные занятия с агентами-женщинами?

– С одной, – фыркнул он. – Что с нее взять, с истерички, даже неделю не продержалась.

– Какая жалость. А мужчины, надо полагать, все как один прошли полный курс?

– При чем тут это! – вскипел Жерар. – Знаю я, к чему вы клоните, но сами же понимаете, что я рассуждаю с позиции здравого смысла.

– Конечно.

– Конечно? – Жерар прищурился. – Что, даже бредовых возражений не будет?

– Милейший, вы очень скоро убедитесь, что я ввязываюсь далеко не в каждую битву. Вы всего лишь холостяк, которого я не собираюсь ни в чем убеждать. Устраивать посреди коридора дискуссию по поводу моих способностей – только попусту тратить время и силы, на что у меня нет ни малейшего желания. У вас еще будет возможность оценить, на что я способна. Например, где-нибудь во Франции, желательно по дороге в Париж.

Жерар явно стушевался.

– Вы же не станете спорить, что бороться с общим врагом гораздо продуктивней, чем между собой? – Софи скривила губы в учтивой улыбке, но холод во взгляде никуда не делся. – Ну как, может, все-таки определимся, где же мы познакомились?

Глава 13

Аурелия

ЛОНДОН, АНГЛИЯ, 6 июля 2017 года

Лия с интересом осматривалась кругом.

Все время, пока Габриэль складывал и упаковывал картины из бабушкиной квартиры, а потом сопровождал их в свою студию в Лондоне, ей не терпелось увидеть, где он будет над ними работать.

Ей еще ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с оценкой произведений искусства, так что было неясно, чего ожидать, но увиденное никак не вязалось с ее представлениями о мастерской. Рабочий кабинет Габриэля Сеймура совершенно не походил на вульгарную захламленную мастерскую, которую она себе смутно воображала. Студия располагалась в переоборудованном складском помещении в богемном Шордитче, выглядела богато и отвечала духу времени – контраст современных конструкций из стекла и металла со старинным кирпичом и деревом.

– Вас что-то беспокоит, – заметил Габриэль, окинув ее беглым взглядом. Он сидел за антикварным письменным столом черного дерева, перебирая стопку документов с приложенными к каждому фотографиями двадцать на двадцать пять и сверяя их с изображениями на экране ноутбука.

– Нет-нет, – заверила она, окидывая взглядом комнату.

Справа поодаль от письменного стола стоял еще один, тоже старинный, длинный, красного дерева, с восемью обитыми шелком стульями. Над ним на стене висело два больших экрана, между которыми стоял набор разнообразных мольбертов. На полу лежал персидский ковер в сероватых тонах, оттеняя светло-серые стены.

Слева от письменного стола висели четыре небольшие картины импрессионистов, каждая с подсветкой сверху. Все это вместе производило впечатление утонченного аристократизма в полной гармонии с современными удобствами.

– Просто… удивляюсь, – смутилась она. – Не знала, на что похож ваш офис или студия.

– Думали, у меня тут каморка папы Карло? – улыбнулся он.

– Вроде того, – улыбнулась она в ответ.

Он встал из-за стола.

– Ну простите, не оправдал надежд.

– Ну что вы!

– С гостиницей все нормально? Устроились?

– Да.

Маленькая гостиница недалеко от студии Габриэля, где она остановилась, не отличалась особым гостеприимством, но вполне ее устраивала.

– Я очень рад, что вам удалось так быстро приехать в Лондон.

Он откинул со лба темную прядь. В линялых джинсах и простом черном свитере с длинными рукавами вид у него был профессиональный, но в то же время небрежный. И невольно-притягательный.

– Еще бы. Самой не терпелось. Без картин квартира как-то опустела.

«И без вас», – добавила она про себя. Как ни отпирайся, а она по нему соскучилась. Как оказалось, его выдержка здорово ей помогла открывать доселе неизведанные стороны жизни grand mère, в том числе удивительное доказательство былой связи между их семьями.

– Я составил полный перечень перевезенных картин вашей бабушки и организовал надлежащие условия хранения. Можно заняться оформлением документов, и я покажу, что именно буду искать. А потом сразу же займусь реставрацией.

Лия кивнула.

– Но прежде чем заняться картинами, хочу вам кое-что показать.

Он обошел письменный стол и протянул ей небольшую черно-белую фотографию в деревянной рамочке.

– Узнаете?

С фотографии на Лию смотрела светловолосая супермодель в блузке с длинным рукавом и плиссированной юбке.

– Ваша двоюродная бабушка.

– Да. Одолжил этот снимок у родителей в Лондоне, чтобы вам показать.

Подойдя к столу, Лия отложила снимок и сняла рюкзак, из которого достала увесистую папку с аккуратно рассортированными и разложенными по отдельным файлам фотографиями и документами, найденными в бабушкиной квартире. Она выложила их рядом со снимком в рамке. Даже при беглом сравнении было очевидно, что женщина на всех фотографиях одна и та же.

– Вы уже говорили об этом с дедом?

– Еще нет, – Габриэль придвинул Лии стул, а затем уселся сам. – Это не телефонный разговор. С отцом удалось поговорить лично, и он совершенно уверен, что Софи Сеймур погибла в Варшаве в 1939 году.

– Вот как?

– А с дедом побеседую в Милбруке на этих выходных. Расспрошу, почему он начал ее разыскивать после войны и что ему удалось узнать. А там кто знает, вдруг он что-то вспомнит о вашей квартире и ее содержимом.

– Тогда возьмите их с собой, – Лия кивнула на фотографии в папке. – Пусть дедушка посмотрит. – И, немного помедлив, попросила: – Расскажете потом, что от него узнали?

Габриэль заколебался.

– Не хотите показывать ему фотографии?

– Хочу, – он потеребил край папки. – Может, покажусь маньяком, но все-таки спрошу. Не желаете со мной за компанию?

– В ваше родовое поместье?

– Может, в Париже у вас какие-то неотложные дела, но я подумал…

– Нет, – перебила Лия. – То есть в Париже у меня ничего срочного нет. А с вами я бы с большим удовольствием.

– Отлично. Я очень рад, – улыбнулся Габриэль, и в уголках его серых глаз обозначились лучистые морщинки.

– Возьмите меня с собой, пожалуйста, – добавила Лия, стараясь унять встрепенувшееся сердце. – Кажется, там мне удастся кое-что прояснить о grand mère.

А то, что Габриэль Сеймур такой симпатичный, обаятельный добряк, к делу совершенно не относится.

– Будем надеяться.

Он на мгновение застыл, словно загипнотизированный, а потом опомнился и отвернулся.

– Гм… а представляете, как было бы здорово что-нибудь разузнать еще и о картинах?

– Вам уже удалось что-нибудь опознать? – спросила она. – Или найти прежних владельцев?

– По первому пункту – да. Определить художника и название картины – дело нехитрое. А вот выяснить, кому они могли принадлежать, гораздо труднее. Так что особо не обольщайтесь, может, это так и останется тайной.

Лия кивнула.

– Я связался с одним приятелем, Патриком Лэнгфордом. Мы вместе оканчивали художественное училище, а сейчас он работает в «Сотбис», проверяет происхождение всех произведений искусства, которые туда попадают на реализацию, чтобы не пропустить краденые. Со временем стал крупным специалистом по работам, украденным фашистами в годы Второй мировой войны. Даже после работы увлекается розыском утраченных сокровищ.

– И он согласился нам помочь?

– Боже мой, ну конечно. Он чуть не хлопнулся в обморок при виде фотографий, когда я рассказал ему, где найдены картины, – усмехнулся Габриэль. – Патрик поддерживает связи с музеями и аукционными домами по всему свету, тесно сотрудничает с общественными организациями вроде Фонда охраны памятников культуры. Имеет доступ ко множеству баз данных в Европе и за океаном, а еще к оригинальным фашистским архивам, которые, как ни странно, очень пригодились.

Лия кивнула.

– Вы сообщили ему, что я не готова продавать картины, даже если имею право? По крайней мере не сейчас.

– Не беспокойтесь. Он в курсе, – Габриэль побарабанил пальцами по столу. – Мы с ним оба начали с поисков имени Авива. Оба безрезультатно. Никаких зацепок, хотя чему тут удивляться, ведь она была совсем маленьким ребенком.

– Наверное, так было бы слишком легко.

– Да, – Габриэль помолчал. – Вы уже решили, что будете делать с картинами? По крайней мере в ближайшее время?

– Хотелось бы организовать выставку.

– В Париже?

– Для начала да. Картины создаются для любования, а не томления в темном чулане. Сами-то как считаете?

– По-моему, дело сто́ящее. И если уж всерьез думать о возврате картин законным владельцам, то чем больше народу их увидит, тем лучше. Кто-нибудь может узнать работу, когда-то принадлежавшую семье. Да и Патрик нам поможет.

– А как вообще устраиваются выставки? С чего мне начать?

– Об этом я сам позабочусь. Есть на примете несколько парижских музеев и галерей, думаю, подойдут и по площади, и по надежности. Пожалуй, с коллекцией Гурлитта вашу не сравнить, но внимание привлечь она вполне в состоянии.

На письменном столе зазвенел мобильник, и Габриэль подошел к нему.

– Прошу прощения, надо ответить, – взглянув на экран, извинился он. – А вы пока осмотритесь, не стесняйтесь. Моя студия там, – он смущенно взглянул на нее и махнул рукой в сторону широкого прохода.

Лия отмахнулась от его извинений, встала и направилась к студии. В ней оказались все те же кирпичные стены и старинные деревянные полы. Но на этом сходство заканчивалось: залитая ярким светом благоустроенная студия напоминала нечто среднее между больничной лабораторией и музеем. Посередине возвышался внушительных размеров стол с разложенным на краю полотном Мунка, а над ним с открытых стропил под потолком свисали разные инструменты: блестящий микроскоп на подвижной штанге, целый набор шлангов, как у пылесоса, пара закрытых светильников и большое увеличительное стекло.

Вокруг стола сгрудилось полчище тележек на колесиках с ровными рядами кисточек, баночек, каких-то приспособлений и множеством коробок и склянок. Вдоль всей левой стены тянулись ряды длинных белых шкафов предположительно с запасами того же самого.

В правом углу несколько столов с лабораторным оборудованием: спектрофотометром, переносным рентгеновским аппаратом и еще парой микроскопов. Под столами виднелись аккуратно уложенные провода и кабели, а сверху на кронштейнах были установлены мониторы с клавиатурами.

Заметив на дальней стене картины, Лия направилась к ним. Коллекция оказалась довольно пестрой: от старинной живописи до современной со столь же разнообразной тематикой и стилями. Невероятно реалистичные портреты соседствовали с импрессионистскими пейзажами и абстрактными натюрмортами. Все до единой такие яркие и живые, наверняка благодаря таланту реставратора.

В углу оказалась еще одна узкая приоткрытая дверь, за которой тоже виднелись картины. Объятая любопытством, Лия ступила через порог и медленно огляделась кругом: сквозь северо-западные окна проникали холодные яркие лучи, освещая буйство красок множества полотен, висящих и стоящих на полу, прислоненных к стене. Судя по отчетливому запаху масляных красок и скипидара, здесь занимались не просто реставрацией, а настоящим творчеством.

Посреди комнаты стояли два мольберта с холстами. Лия подошла к первому и застыла, не отводя глаз от полотна.

На нем художник запечатлел парящую в воздухе балерину с развевающимися бежевыми юбками и грациозно вытянутыми руками.

Яркая фигура на темном фоне ошеломляла – того и гляди выпорхнет с холста навстречу зрителю. Но больше всего потрясала страсть на лице танцовщицы, переданная яркими светлыми мазками. Взгляд балерины был устремлен куда-то вдаль мимо зрителя, а искрящиеся восторгом черты поражали воображение, словно для этой женщины искусство стало смыслом жизни, и в каждом движении проявлялось торжество этой любви.

– Как вы здесь оказались? – раздался за ее спиной голос Габриэля.

– Дверь была открыта. Вы же сами предложили осмотреться.

– Я имел в виду студию, а не… это.

– Это ваши картины? – спросила Лия.

– Да, – коротко отрезал он.

– Вы настоящий художник, – восхитилась она, не отрывая глаз от балерины.

– Нет, я оценщик произведений искусства и реставратор, – ответил он, – а пишу забавы ради.

– Как-то не похоже, что эти полотна созданы ради развлечения.

– Благодарю за комплимент, мисс инженер, только вряд ли вас можно считать экспертом в подобных делах, – каким-то оправдывающимся тоном возразил он.

– Да я и не претендую, – она подошла ближе к мольберту. – С этой женщиной вы явно близко знакомы. Подруга или, может, возлюбленная?

– Подруга, – удивленно ответил он.

– Понятно.

– Я был студентом в училище, а она жила по соседству. Они с мужем служили в Королевском балете. Там же и познакомились. – Он помолчал. – Как вы догадались, что мы друзья?

– На картине виден ее характер, а не просто внешность.

Габриэль молча встал рядом.

– Как она называется? Эта картина?

– Что?

– Только не говорите, что не придумали название.

– Придумал… – замялся он. – «Первая любовь».

– Ага, – улыбнулась Лия. – Да, заметно. А подруге вы эту картину показывали?

– Нет.

– Почему?

– Я же сказал, пишу забавы ради, просто хобби.

– Не соглашусь.

Лия направилась ко второму мольберту.

На лилово-синем фоне, словно выхваченная из темноты лучом прожектора, кружилась в танго пара танцоров. Светловолосая дама в золотистом платье, изображенная со спины, ярким пятном выделялась рядом с кавалером в черном костюме, касаясь его плеча свободной рукой, а ее фигура была будто перечеркнута рукой партнера на талии.

Лица танцоров были скрыты из-за близости друг к другу, а контуры силуэтов слегка размыты, создавая иллюзию смазанного кадра, неспособного уловить столь стремительное движение.

Лия застыла перед картиной, не в силах отвести взгляда и задыхаясь от внезапно вспыхнувшей страсти, заставшей ее врасплох.

– Лия? Что с вами?

Она тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение, и наконец сумела выдавить:

– Какой же вы идиот!

– Прошу прощения?

– Эта картина. Это же…

Она умолкла, не в силах подобрать нужное слово. «Великолепная» – слишком слабо, даже «сногсшибательная» недостаточно.

– Просто хобби, – протяжно повторил он.

Лия пропустила его слова мимо ушей.

– Да от одного взгляда на эту картину хочется оказаться на месте той женщины. Услышать музыку, ощутить близость партнера, жар его тела. На какой-то миг забыть обо всем на свете, кроме того, кто тебя обнимает словно единственную женщину на земле. Закружиться в танце, как они.

Не дождавшись ответа, Лия обернулась к нему: он уставился на нее с каким-то странным выражением лица, стараясь поймать ее взгляд.

– А эта как называется? – замялась она.

Габриэль смущенно опустил голову.

– Как она называется? – не унималась Лия.

– «Après»[6].

– Кто эти люди? Пара на картине?

– Не знаю.

– Не знаете?

– У меня была командировка в Хихоне, – рассказал Габриэль. – Возвращаюсь как – то поздно вечером в гостиницу, все театры, бары и рестораны уже закрыты, а эти двое танцуют под фонарем на тротуаре у самого моря. Без музыки, без зрителей. Все уже давно разошлись, а они танцуют.

Он помолчал.

– Просто захотелось, и все тут. Вот мне и… запало в душу.

Лия сглотнула ком в горле от разыгравшихся чувств и вдруг выпалила:

– Куда вы деваете свои картины? Продаете?

– Нет. – Он сунул руки в карманы джинсов. – Когда здесь становится слишком тесно, я переправляю их в Милбрук. Все предки там развешивали свои работы, а мои чем хуже?

– И ни разу не устраивали выставку?

Он оглянулся на полотно.

– Была такая мысль. Дед с отцом уже все уши прожужжали.

– Так в чем же дело?

– А зачем? Только от работы отвлекаться. Ерундовая затея, да еще сколько времени и денег потратишь.

– Ерундовая? – Лия скрестила руки на груди. – Ну, тогда и мне, наверное, ни к чему картины из бабушкиной квартиры выставлять.

– Чую я, к чему вы клоните, только все зря. Моя мазня с картинами из той парижской квартиры даже рядом не стояла.

– А разве не в этом суть? Они и должны быть разными, и у каждого зрителя вызывать разные эмоции!

– Да вам лишь бы на своем настоять!

– Нет, просто откровенно выражаю свое мнение. Зачем так уничижать свои работы словом «хобби»?

– Как раз наоборот, трезвая оценка своих возможностей идет только на пользу. К сожалению, предки этим не отличались.

– О чем это вы?

– Мои прадед, дед и даже отец потратили уйму времени и денег, гоняясь за недосягаемой мечтой – прославиться и разбогатеть на своих картинах. И, несмотря на все труды, кроме разочарования ничего не добились. Не будь у нашей семьи фамильного особняка и обширных угодий, с которых можно иметь доход, да бережливых и умных женщин, управляющих делами и не дающих мужчинам в погоне за призрачными мечтами пустить семью по миру, все могло бы обернуться совсем по-другому.

– Подозреваю, у ваших предков не было такого таланта, – пробормотала Лия, размышляя о миниатюрном амбициозном пейзаже, из-за которого она в конце концов здесь и оказалась.

– Да вы меня не слушаете. Одним талантом успеха не добьешься, и вообще эта материя весьма тонкая и капризная, требует вдохновения и удачи, так что рассчитывать на нее не стоит. В общем, я при наследственной любви к искусству умудрился избежать ошибочного представления, что этого достаточно, и добавил толику здравого смысла и понимания того, что свой дар можно употребить с гораздо большей пользой.

– Надо же, как… прагматично.

И ни единого слова о чувствах и великолепии окружающих ее полотен.

– Пожалуй, приму за комплимент. У нас в семье мужчины издавна считаются неисправимыми романтиками, и вся родня им потакает. А я не желаю сидеть у семьи на шее.

– Значит, я, по-вашему, своим восхищением тоже потакаю?

– Знаете, ваше доверие мне очень льстит, но я уже нашел свое призвание в интересующей области и получаю от работы огромное удовлетворение и счастье.

Лия вернулась к полотну с танцорами и легонько погладила пальцем нижнюю планку мольберта.

– Продайте мне эту картину.

– Прошу прощения?

– Я хочу купить эту картину.

– Они не продаются.

– Ладно, тогда давайте меняться.

– Я… что?

– Выберите любой из тех пейзажей, что висели в гостиной парижской квартиры. Они наверняка принадлежали бабушке. Любой, какой приглянется.

– Да ну, что за чепуха, – усмехнулся Габриэль. – Те картины серьезных денег сто́ят.

– Только для меня они ничего не значат. Смотрю на них и ничего не чувствую.

– Я этого не допущу.

– Тогда продайте мне эту картину. – Она посмотрела ему в глаза. – Сами же только что напирали на прагматичность и здравомыслие. И не придется ее переправлять в Норфолк с глаз долой. Небось за три поколения там уже места свободного не осталось.

Габриэль совсем стушевался, переминаясь с ноги на ногу.

– Я…

– Пожалуйста.

– Ладно.

– Ладно?

– Раз вы настаиваете, продам. Не хочу спорить.

– Отлично, – Лию вдруг охватил какой-то дурацкий восторг. – И балерину тоже куплю.

– Ну у вас просто ни стыда ни совести.

– Нет. Очарована. Тронута, – Она подбоченилась. – О цене договоримся по дороге в Норфолк.

Глава 14

Софи

БЕДФОРДШИР, АНГЛИЯ, 1 августа 1943 года

При виде Темпсфорд-холла, величаво раскинувшегося среди буйной зелени, у Софи перед глазами тут же возникли образы степенных дам и господ Викторианской эпохи в роскошных одеждах и модных головных уборах, беседующих на чрезвычайно важные темы вроде поданного на обед фазана, а кругом – беззаботные детишки, играющие на лужайке в мяч, и заливисто тявкающие собачонки.

Глупо, конечно, но Софи хотелось хоть на минуту представить, каким был Темпсфорд-холл в лучшие, мирные времена, пока не стал перевалочной базой для агентов, вылетающих с соседнего аэродрома. Когда здесь не было суровых деловитых людей в военной форме, с подозрением присматривающихся к новым лицам. Пока его гостей и обитателей не начали постоянно забрасывать на вражескую территорию.

– Как самочувствие? – на пороге дома спросила Софи своего спутника. Всю дорогу от Лондона Жерар словно воды в рот набрал.

Да и за все время, что они провели вместе после получения приказа, Жерар Бофор к ней обращался лишь при крайней необходимости.

– Проголодался, – буркнул он.

– Я не об этом. Хотела спросить, что вы надумали по поводу нашей…

– Боже мой, женщина, я ведь уже высказал свои соображения по поводу нашего… сотрудничества! Еще не хватало, чтобы мне на мозги капали все две недели до вылета.

Он рывком нахлобучил шляпу поглубже и выругался, когда она сползла на лоб.

– И вообще, мог бы и без вас обойтись, – буркнул он, сдвигая шляпу назад.

– Понимаю, вы нервничаете…

– Еще чего! – фыркнул он. – И не боюсь, не беспокоюсь, и нечего мне приписывать ваши собственные переживания. Я солдат, а солдатам страх неведом.

Софи вздохнула.

– Я вовсе не…

– Добрый день! – приветствовала их озабоченная женщина средних лет в задранных на лоб очках, с портновским сантиметром на шее и огрызком карандаша в тронутых сединой волосах, собранных узлом на затылке.

– Добрый день! – ответила Софи.

– Merde! – ахнула женщина, разглядывая Софи и теребя сантиметр, словно ей не терпелось снимать мерки. – В Париже за вас бы лучшие дома моды передрались.

– Вы слишком любезны, – прикусила губу Софи.

– Я? Ничего подобного. Любезностями особо не прославишься. Надо произвести впечатление. Старательно поддерживать иллюзию того, что правильно подобранные аксессуары могут изменить своего обладателя. Об этом прекрасно знают во всех лучших парижских заведениях.

– Так вы работали в этих домах, – догадалась Софи.

Живя в Париже, она часто проходила мимо домов от кутюр на Вандомской площади и видела их клиенток.

– В прошлой жизни. Зато теперь, когда приходится устраивать маскарад, мне это здорово помогает.

Она как-то очень по-французски всплеснула руками.

– Меня зовут Мари. Майор Рид велел вас приодеть. Что нужно, носки, обувь, верхняя одежда, чемоданы?

– Да. Полный комплект, даже белье.

– Bonne. Пойдемте со мной, s’il vous plaît[7].

Мари привела их в бывший кабинет или библиотеку. Сейчас это помещение походило на импровизированный универмаг, набитый пальто, костюмами, платьями на передвижных вешалках, столах и стульях. Вдоль стены возвышались ряды коробок, возможно, с обувью и прочими аксессуарами, а рядом две женщины усердно тарахтели швейными машинками.

– Моё присутствие действительно необходимо? – осведомился Жерар, оглядываясь кругом. – Моя… коллега наверняка сможет что-нибудь подобрать. По легенде жена как-никак, а это самое что ни на есть женское дело.

Софи старалась сохранить невозмутимость.

Мари поджала губы.

– Примерка всем агентам делается персонально. Никаких исключений.

– Я бы лучше в пабе подождал с газетой и кружкой пива, – шумно вздохнул Жерар.

«Можно подумать, остальным это приятно», – чуть не вырвалось у Софи, но она сдержалась.

– Здесь получите только одежду, – с расстановкой раздраженно объяснила Мари. – Документы, деньги, оружие – на аэродроме. Там же вас обыщут. Ничего английского во Францию попасть не должно.

На этом агенты и прокалываются.

– Прекрасно, – снова громко вздохнул Жерар, подчеркивая свое недовольство.

Мари снова обратила внимание на Софи.

– Расскажите, чего вы хотите. Какой образ желаете создать?

Она выдернула из узла на затылке карандаш и схватила крошечный блокнот с заваленного стола.

– Нужна одежда из дорогой ткани, но уже ношеная. Что-нибудь подобающее состоятельному коммерсанту и его жене. Но не бросающееся в глаза.

Мари что-то записала и оценивающе оглядела Софи и Жерара.

– Да, да. Не вопрос.

– А еще нужно более эффектное платье для выхода в свет. Перчатки. Аксессуары.

Мари просияла и потерла руки.

– Что-нибудь поярче, да?

– Да. И неплохо было бы заполучить несколько вещей со штампом или ярлыком прачечной в Марселе.

– У нас много ярлыков и вещей из разных французских городов, – не без гордости заметила Мари. – Что-то попадает в качестве… сувениров, остальное копируем сами. Так что тоже не вопрос.

Она водрузила на нос очки и пригляделась к Софи повнимательней.

– Mais[8] на ваш рост, мадам… Подобрать будет не так-то просто.

Жерар хмыкнул себе под нос.

Мари бросила на него сердитый взгляд.

– Зато вы, милейший, совсем другое дело, да? На вас одежды навалом, а если окажется длинновато, подрубим прямо на месте.

Жерар залился краской, а Софи вдруг чрезвычайно увлеклась затяжкой на рукаве свитера.

– Пойдемте, – пригласила их дальше в кабинет Мари. – Одежда у мадам и месье будет модная, но неброская. Не беспокойтесь, к отправке во Францию всё будет готово.

* * *

Софи лежала на холодном металлическом полу бомбардировщика «Хадсон», ощущая всем телом вибрацию моторов. Пилот со штурманом в кабине были заняты своим делом. Как они умудряются посреди ночи при свете одной луны с помощью расчетов и какого-то сверхъестественного чутья определить свое местонахождение, для Софи оставалось загадкой. Удивляли и пулеметчики в носовой и хвостовой кабинах, с неусыпной бдительностью следящие за небом и землей. Их с Жераром предупредили о возможной тряске от разрывов зенитных снарядов, даже далеких, неспособных причинить существенный урон, но пока все шло удивительно гладко.

Вокруг нее размещалось более дюжины цилиндрических контейнеров, длиной с нее, каждый с отдельным парашютом. В одном их багаж: чемодан с серебристыми пудреницами, яркой губной помадой, тенями и тушью. Содержимое других было неизвестно, но нетрудно догадаться, что там, скорее всего, оружие и боеприпасы для борцов Сопротивления, с которыми они встретятся на земле.

Жерар тоже лежал на полу самолета напротив Софи.

Из-за неутихающего гула моторов поболтать бы не удалось, впрочем, общительности у ее напарника так и не прибавилось. С тех пор как они натянули комбинезоны, шлемы и пристегнули парашюты, он не проронил ни слова.

Софи старалась не обращать внимания на его упрямство, убеждая себя в том, что после приземления до него наконец дойдет, что они в одной упряжке. Нравится она ему или нет – дело десятое, важно, чтобы он ей доверял.

Повернув голову, она заметила мечущийся луч фонарика кого-то из экипажа, наметанным глазом перепроверяющего крепление парашютов к цилиндрам. Добравшись до Софи, он присел на корточки рядом и спросил, перекрикивая гул моторов:

– Первый прыжок?

В тусклом свете фонарика мелькнуло молодое лицо пилота, на вид не больше восемнадцати, с ярко-синими глазами, точь-в-точь как у Петра.

– Да, – ответила Софи. – А вам это дело явно не впервой.

– Я-то во Франции уж тридцать семь раз побывал. То бишь в небе над Францией. С вашим братом не соскучишься. – Он ласково похлопал по фюзеляжу. – А в Париж так и не попал. Сызмальства мечтал. Матушка разок ездила, рассказывала, мол, самый красивый город на свете. А Сакре-Кёр что твой пуп земли.

– Она права, – ответила Софи.

– Сейчас-то небось лоску поменьше, фашисты треклятые своими флагами все позавешали.

– Мы над этим работаем, – улыбнулась Софи.

Славный малый, ничего не скажешь.

– Пилот говорит, минут через пять на выход. – Он махнул рукой на цилиндры. – Только помните, когда он по сигналу с земли даст добро, сначала сбросим груз. А то еще, чего доброго, на вас свалится, и все дело насмарку, – с легкой улыбкой добавил синеглазый, так сильно напомнив Петра, что она невольно порывисто вздохнула, прикрыв рот рукой.

– Да не дергайтесь, – посерьезнел парень. – Все будет нормально.

– Дело не в этом. Просто… вы мне кое-кого напомнили. Моего мужа, – неловко призналась Софи.

Летчик покосился в дальний угол отсека, где молча застыл Жерар.

– Это не муж, просто… напарник.

– А, ну тогда другое дело, – на юном лице снова мелькнула ухмылка. – Везучий у вас муж. Вот бы мне подфартило такую жену найти, чтоб хоть из самолета за мной выскочила с парашютом.

«Ах, Петр, тебе бы мальчишка наверняка понравился», – подумала Софи, и в сердце снова заныла старая рана. За прошедшие годы боль ничуть не притупилась, неожиданно напоминая о себе, словно неизвлеченный осколок.

– Удачи вам, – пожелал летчик и принялся проверять остальные контейнеры. – Выкурите проклятых фрицев из Франции.

Софи осторожно пробралась мимо проема, через который им скоро предстояло прыгать, и крикнула Жерару:

– Готовность пять минут!

Он мельком взглянул на нее и тут же отвернулся с таким хмурым видом, что было заметно даже в полутьме.

– Сначала сбросят груз, потом наша очередь, – продолжила она.

Он не ответил.

– Слышите? – спросила она. – Ждем, когда…

– Да слышу я, можете не повторять! – рявкнул он. – Сам как-нибудь разберусь. Ну что вы привязались как чертова муха!

Софи умиротворяюще всплеснула руками и вернулась в дальний угол, к люку для спуска груза. Молодой пилот с помощником теперь пробирались в обратную сторону, ловко пристегивая к цилиндрам вытяжные стропы.

Она наблюдала со стороны, чтобы не мешать, как вдруг звук мотора изменился, и самолет заложил вираж. Пилот направил тяжелую машину вниз, наверное что-то высматривая на земле.

«Наверное, ждет сигнал от группы встречающих», – решила Софи, хотя как из такой махины разглядеть несколько факелов, оставалось загадкой.

Двигатели натужно взвыли, и самолет резко набрал высоту.

– Мы готовы! – крикнул член экипажа. – Выходим на расчетную высоту.

Вскоре самолет выровнялся, и двое пилотов принялись подтаскивать цилиндры к похожему на дымоход отверстию и ловко сбрасывать вниз. Софи зажмурилась и затаила дыхание, представляя, что нужно будет сделать через несколько минут, когда самолет развернется на следующий заход.

«Встать, – повторила она про себя, как учили на занятиях. – Пристегнуться к вытяжному фалу. Ждать своей очереди. Подойти к двери. Прыгнуть…»

И вдруг распахнула глаза от испуганного окрика:

– Эй!

– Да чтоб тебя! – одновременно заорал второй, едва слышно сквозь рев моторов и завывание ветра.

Летчики закончили выброс цилиндров и уже возвращались на свои места возле кабины пилота, но вдруг обернулись и в ужасе уставились назад.

Проследив за их взглядами, Софи увидела, что Жерар встал, пристегнулся к вытяжному фалу и уже стоит на краю люка.

– Подождите! – завопила Софи, бросаясь к нему.

Тот едва покосился на нее:

– Вы все равно не выдержите. Уж лучше действовать в одиночку.

Он вытянул руки по швам и схватился за комбинезон.

– Надо подождать…

Жерар прыгнул.

– Ах ты черт!

Молодой летчик подошел к люку и растерянно уставился вниз.

Пилот со штурманом тоже что-то кричали своим сослуживцам, о чем-то спрашивали, только Софи не расслышала ни слова.

– Надо было дождаться второго захода, – выпучив глаза на Софи, выпалил лётчик. – Черт, он же на деревьях застрянет.

– Что?

– К востоку от полей лес начинается. Потому и выброска в два захода. Сначала груз, потом парашютисты. Черт!

Самолет вошел в очередной вираж.

– Я его поищу, – крикнула Софи.

– Вам нужно будет вернуться на восток. Он попадет в самую гущу леса, там до земли никак не пробиться. Если повезет, просто повиснет на ветках.

А что будет, если не повезет, можно даже не уточнять.

– Если засекут, получится живая мишень.

Самолет выровнялся.

– Приготовьтесь! – крикнул он и направился в нос самолета поговорить с пилотом.

От беспокойства из-за Жерара и возможной угрозы срыва задания после его выходки Софи даже позабыла о страхе перед самим прыжком. Над головой загорелся красный свет, и она ступила на край темного проема, за которым ревел и завывал ветер. Когда зажегся зеленый, она прыгнула.

Ощущения от свободного падения было трудно описать, ее охватил ужас вперемешку с восторгом. Ухнуть камнем во тьму неизвестности далеко не то же самое, что тренировки на знакомом аэродроме. Софи удивила внезапная тишина – сумасшедшая тряска, от которой стучали зубы, осталась позади, и даже оглушительный рев моторов сменился отдаленным гулом.

Только ветер свистел в ушах, да одна за другой натягивались тонкие стропы парашюта, пока купол не раскрылся полностью. Рывок – и вот она уже парит в воздухе, глядя на яркий диск луны, отражающейся в излучине текущей справа реки и отбрасывающей неровные тени по земле. Слева за угольно-черной тенью, скорее всего леса, светлым пятном промелькнуло что-то похожее на плоскую крышу.

Софи сосредоточилась на поверхности под ногами, готовясь к приземлению. Когда осталось совсем немного, потянулась как можно выше, ухватилась за ремни и рванула купол вниз. Земля ударила по ногам, и она перекатилась на бок, крепко приложившись бедром. Трепещущий парашют проволок ее несколько шагов и наконец опал, словно сдутый воздушный шарик.

Софи растянулась на сырой от росы земле, переводя дух и вдыхая тяжелый запах чернозема с примесью прелой травы. Потом поднялась на колени, отстегнула парашют, стянула шлем и огляделась. Она оказалась на длинном поле, со всех сторон окруженном лесополосой, не пропускавшей ни единой искры света. Контейнеров, сброшенных на предыдущем заходе, нигде видно не было. Где и когда объявятся встречающие соратники, неизвестно, но первым делом нужно сложить парашют и убраться с чистого поля. Второпях собрав обмякший шелк, Софи поволокла его к ближайшим деревьям, подальше с открытого пространства.

В тиши под сенью ветвей, едва шелестящих листвой на легком ветерке, спокойнее ей не стало. Софи напряженно вглядывалась во мрак, но никакого движения заметить не удалось. Потом просвистела две ноты – условный сигнал, по которому ее должны узнать встречающие, но в ответ не раздалось ни звука. И чем дольше она ждала, тем сильнее одолевали сомнения, а не ошибся ли пилот с местом выброски, не снесло ли ее ветром слишком далеко в сторону.

В любом случае, прятаться в этой промозглой тьме нет ни малейшего смысла. До рассвета всего несколько часов, и к тому времени надо отсюда убраться. Она спрятала парашют со шлемом под невысоким кустом и туда же добавила снятые с лодыжек фиксирующие ремешки.

Потом бесшумно направилась к строению, замеченному с воздуха.

Откуда-то издалека послышалось зловещее уханье совы, разносящееся эхом среди деревьев. Софи осторожно ступала по толстому мягкому ковру прелой листвы, стараясь дышать спокойно и ровно, и наконец добралась до края заброшенной на вид фермы. Интересно, это та самая? И далеко ли вообще до Гасни?

Рядом виднелась приземистая хижина с заколоченными окнами и плотно закрытой дверью. Ни предательского дымка из трубы, ни сохнущего на веревке белья. Позади лачуги возвышался просторный сарай. Припав к земле, Софи замерла в сомнениях, стоит ли приближаться…

И вдруг в щели под дверью заметила мимолетный проблеск света. Нет, ей не показалось, это точно. Там кто-то есть. И она снова заколебалась.

А вдруг это ловушка? Может, в той лачуге затаился целый отряд гестапо или жандармов, как ненасытный паук в ожидании опрометчивой жертвы, жаждущий заманить ее в паутину насилия и порока.

Перед ее прыжком сбросили столько груза, она столько времени провисела под куполом парашюта, а потом проторчала в чистом поле, так что засада в заброшенной лачуге показалась затеей бесполезной. Скорее там прячутся те, кто ей поможет.

Софи вышла из укрытия под деревьями, поспешила пересечь пустой двор и поднялась на скрипучее крыльцо. Потом очень медленно подняла щеколду и распахнула дверь. Ни окриков, ни выстрелов не последовало, никто не выскочил ей навстречу.

Софи шагнула за порог, оставляя дверь открытой, чтобы при необходимости быстро скрыться, и попыталась разглядеть, что творится внутри.

Там точно кто-то был. Запах немытых тел чувствовался даже в затхлом воздухе долго простоявшего запертым помещения. В темноте послышался тихий болезненный кашель. Нащупав в кармане фонарик, Софи включила его и от неожиданности чуть не подскочила до потолка.

Из темноты на нее смотрело не меньше двадцати пар испуганных глаз на бледных, изможденных лицах малышей не старше десяти лет.

– Вы отвезете нас на похороны? – слабым тонким голоском спросила маленькая девочка, опасливо выступая вперед.

– Похороны? – переспросила Софи.

Черт возьми, куда это она вляпалась?

– А вы здесь одни? – спросила она остальных, пытаясь понять, что происходит и кто эти дети. – Где ваши родители?

Девочка с испуганным видом отпрянула назад, к своим товарищам.

Кто-то из малышей захныкал.

– Может, вам что-то нужно? Давайте я…

– Это еще кто? – раздался резкий голос, и на пороге в бледном свете луны появилась темная фигура в ватнике с оружием в руках.

Софи заметила тусклый отблеск ствола.

– А вы кто?

Софи выключила фонарик и, зажав его в кулаке, шагнула в сторону, загораживая собой детей. Оружие из него так себе, но хоть не с пустыми руками. А ведь приходилось и так.

– К стене, – скомандовала фигура, поводя стволом в сторону. – А ну живо!

– И не подумаю…

Та же любопытная девочка выскочила из стайки притихших ребят и, что-то неразборчиво лопоча, повисла у незнакомца на поясе.

Тот даже не шелохнулся, по-прежнему целясь в Софи, и продолжал допрос:

– Сколько вас всего?

– Что?

– Я спрашиваю, сколько вас…

– Да чтоб тебя, Жорж, убери оружие! – перебил его новый голос.

В лицо Софи ударил ослепительный луч фонаря, и она зажмурилась, прикрывая глаза рукой.

– Merde, – чертыхнулся незнакомец и, выключив фонарик, просвистел тот же условный сигнал, что Софи подавала в лесу. – Надо было снаружи дожидаться.

Софи свистнула в ответ и заметила:

– Да заждалась уже.

– Ты что, знаешь ее? – недовольно буркнул тот, кого назвали Жоржем, но ствол все-таки опустил.

– Нет. То есть да, – отмахнулся другой. – Она из наших.

– Нечего ей тут ошиваться! – фыркнул Жорж.

– Да знаю я, – устало вздохнул второй. – Сейчас все уладим.

И посторонился, словно растворяясь во тьме лачуги.

– Прошу, мадам.

Софи покосилась на маячившее бледным пятном личико малышки, прижавшейся к человеку с оружием, и, бормоча извинения, двинулась прочь.

За спиной хлопнула дверь, и совсем рядом послышались шаги, словно конвоир опасался, что она вернется.

– Кто эти дети и что тут делают? – потребовала ответа она.

– Это вас не касается. Как вы вообще туда забрели?

– Вас искала, разве не понятно? – она остановилась в ожидании ответа. – Если с этими детьми что-то случится…

– Что? – возмутился незнакомец. – Не беспокойтесь, мадам, мы им зла не желаем.

– Да они исхудали совсем. И больные вроде есть.

– Ничего удивительного, попробуйте столько по чердакам да в гетто прятаться.

– Они спрашивали про какие-то похороны, – наседала Софи. – Отвечайте, что с ними будет дальше?

Незнакомец вполголоса чертыхнулся, но все же ответил:

– Их переправят за границу.

– Как?

– Да уж небось не в скотовозке как на бойню, как некоторые, – сквозь зубы прошипел он.

– Сколько детей?

– Сколько удастся.

– А что за похороны?

– Это Жорж придумал, чтобы в Швейцарию их переправить. Плакальщиками наряжает.

– А дальше что? – не унималась Софи.

– Merde.

– Что с ними будет? – повторила она.

– Там о них позаботятся, пристроят по разным семьям. Довольны?

– Да.

– Вот и ладно. А то я больше распинаться не собираюсь. Так и мне будет спокойней, и вам, и им. Ясно?

– Да.

– Идемте. – Он шагнул вперед. – Нам вон в тот сарай.

Софи подчинилась.

– Меня Анри зовут, – представился он, сворачивая за угол хижины. – А вы Селин?

И при звуке собственного псевдонима ее вдруг охватило такое облегчение, что голова пошла кругом: все-таки удалось приземлиться целой и невредимой, добраться до нужного места и теперь она не одна.

– А вас вроде двое должно быть, – заметил Анри.

– Должно. В смысле, так и есть. Просто напарник слишком рано прыгнул.

– Показать сможете?

– К востоку отсюда, – повторила слова пилота Софи.

Послышалось тихое ругательство.

– А ваш парашют?

– Под кустом в лесополосе на краю поля.

– Кто-нибудь из наших заберет. Идемте.

Софи направилась за Анри через двор с пустыми загонами, посреди которого высился остов допотопного трактора, а вокруг него в призрачном лунном свете угадывались разбросанные по земле детали. Подходя ближе к сараю, Софи заметила в щели под дверью слабый проблеск света.

Анри поднял щеколду и впустил Софи внутрь, тут же бесшумно прикрыв за собой дверь на щедро смазанных петлях. Софи, щурясь от тусклого света лампы, огляделась. Скота в сарае не оказалось, окна заколочены, на полу остатки пыльной соломы. Во тьму сеновала по прочной лестнице двое мужчин втаскивали контейнер, сброшенный с самолета.

– Все собрали? – направился Анри к работягам мимо Софи.

На свету его удалось разглядеть получше. На вид не старше тридцати, в простой рабочей одежде, потертой на локтях и воротнике. Проницательный взгляд карих глаз на скуластом лице, из-под сдвинутой на лоб кепки выбиваются темные кудри. Проворный и ловкий, как спортсмен, говор резкий, но без грубости.

– Этот последний, – ответил тот, что повыше, косясь на Софи. – Взрывчатка в дальнем углу, подальше от оружия и патронов.

– Хорошо.

– Ее вещи внизу.

Мужчина махнул рукой в сторону темного угла.

Он не представился. Софи тоже навязываться не стала.

Анри обернулся к ней.

– Можете там переодеться. Все ненужное потом уничтожим.

Софи кивнула и достала из внутреннего кармана плотно завернутые в клеенку удостоверение личности и продуктовые карточки. Отложив их в сторону, стянула тяжелый комбинезон и свернула его в тугой узел.

Управившись на сеновале, работяги спустились по лестнице и, что-то обсудив вполголоса с Анри, отправились восвояси. Когда за ними закрылась дверь, Софи вытянула из-под свитера пояс, набитый пачками фальшивых купюр, и разделила их на части, как было велено перед вылетом.

– Жорж хороший парень.

Обернувшись на раздавшийся за спиной голос, Софи увидела миниатюрную школьницу с косичками, одетую как мальчишка, с потрепанной холщовой сумкой через плечо и незажженной сигаретой во рту. Девчонка разглядывала ее, прислонясь к грубо отесанному столбу.

И тут Софи поняла, что это вовсе не школьница. И дело даже не в сигарете – в пристальном взгляде ее карих глаз не осталось и следа детской наивности, только слишком взрослая, холодная подозрительность. Софи не поняла, откуда она появилась.

– Даже не представляю, о чем это вы.

Девушка хмыкнула и смерила Софи задумчивым взглядом.

– Вот и хорошо. Значит, мы друг друга поняли.

Софи сложила стопки купюр на грубо сколоченный стол.

– Таким, как вы, лучше не соваться куда не следует, но если не поймают, то почему бы и нет, – заявила девушка. – Если хотите дожить до конца войны, уж постарайтесь, чтобы вас не разоблачили.

– Приму к сведению.

– А, вы уже познакомились, ну и славно.

Анри появился у женщины за спиной, направляясь в дальний угол сарая, где стоял фонарь.

– Селин, это Вивьен. Вивьен, это Селин.

Миниатюрная женщина кивнула, Софи ответила тем же.

– Деньги из Лондона отдайте Вивьен, – в своей обычной манере коротко велел Анри. – Она их передаст куда надо. Любые сведения и сообщения тоже. В городе бывает два раза в неделю.

И двинулся дальше.

Три стопки фальшивых банкнот перекочевали в руки курьера и исчезли у нее в сумке.

– В Париже мне надо связаться с одной женщиной.

– Знаю, – ответила Вивьен. – La Chanteuse[9].

– Да. Она тоже в вашей организации?

– В каком-то смысле да.

– Вы ей доверяете?

– Как самой себе, – отрезала Вивьен, пристально глядя ей прямо в глаза. – Мы вместе работаем с первых дней этого кошмара.

– Понятно.

– Я объясню, как ее найти. И как связаться со мной, если понадобится. Я регулярно разношу овощи по кафе, отелям и ресторанам.

– Ясно.

– Пока вы здесь, радиосвязь с Лондоном понадобится?

– Нет. По крайней мере не сейчас.

– А в Париже надолго задержитесь?

– За нами должны прилететь. Сюда, в следующее полнолуние.

– Вас вроде двое быть должно. Где же напарник?

– Точно не знаю.

– Разминулись? – вскинула брови Вивьен. – Как это разми… Ты куда собрался?

Тут вернулся Анри с фонарем, ножом и большим мотком веревки через плечо.

– Шпиона пойдем искать, – объяснил он, переглянувшись с Софи.

Глава 15

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 20 августа 1943 года

Эстель ждала агента на аллее с западной стороны широкой каменной лестницы.

У нее за спиной на фоне ясного лазурного неба возвышалась безучастная к мытарствам влачащих жалкое существование смертных громада базилики Сакре-Кёр.

Вздымающиеся ввысь белоснежные башенки на куполах искрились в ослепительных солнечных лучах, резко выделяясь среди потрепанной, мрачной серой толпы, бурлящей у их подножия.

Недалеко от Эстель, над тройной аркой, застыла в бронзе на коне Жанна д’Арк, одной рукой сжимая поводья, другой устало держа меч.

Интересно, каково было бы Жанне узнать, что стало с ее родиной. Она пожертвовала собой ради освобождения Франции от англичан, а через пятьсот лет на их место явились немцы.

Сегодня базилику наводнили набожные парижане, взбирающиеся по длинной лестнице до высшей точки города, чтобы помолиться. Впрочем, в последнее время эти молитвы ни городу, ни самим жителям особо не помогали. Над окрестностями базилики удушливыми миазмами постоянно довлело присутствие вездесущей государственной тайной полиции.

Однако сегодня, к великому огорчению Эстель, гестаповцев казалось больше обычного. Еще неделю назад Вивьен предупредила, что вскоре после полнолуния с ней должны связаться два агента союзников. Полнолуние настало и прошло, но они так и не объявились. Вероятно, случилось что-то непредвиденное, и заброску отменили из-за угрозы попасть в засаду. Разумеется, Лондон повторит попытку, и через месяц Эстель снова придется ждать на вершине Монмартра с приколотыми к шляпке ярко-красными цветами.

Она давно перестала встречаться с курьерами и агентами у вокзалов.

С каждым днем расписание поездов менялось все чаще, и подгадать прибытие становилось все сложнее, да и сами вокзалы пользовались повышенным вниманием гестапо. Рисковать там примелькаться было нельзя. А в случае чего объяснить частые посещения базилики гораздо проще.

Мимо прошли двое гестаповцев в сером, явно кого-то разыскивая. Эстель спрятала лицо, якобы поправляя шляпку и мысленно радуясь, что у нее такие широкие поля.

Пора уходить…

– Извините. Не подскажете, во сколько начинается месса?

Обомлев, Эстель медленно обернулась и увидела женщину в неброском темно-зеленом платье, явно недешевом в былые времена, но повидавшем виды, судя по истрепанным краям подола и манжет. Туфли на ней были тоже добротные, но со стоптанными каблуками, и у сумочки виднелись потертые ручки. Удивительно рослая, с золотистыми косами, по-немецки уложенными на макушке, безупречной кожей и светло-голубыми глазами. Черт возьми, прямо образцовая арийка с агитационного плаката «Союза немецких девушек».

– В три часа, но только по пятницам, – медленно ответила Эстель.

Это был отзыв на верный пароль, только агент оказался один. Без напарника.

Эстель огляделась, но рядом на прилегающей к базилике лужайке не было ни души.

– Вы Селин.

– Да. А вы La Chanteuse.

Эстель уставилась на блондинку, пытаясь определить, откуда та родом. Говор как у коренной парижанки.

– Вы одна?

– Да.

– А где напарник?

– Погиб.

Эстель нервно потеребила лямки сумочки. Конечно, агент мог погибнуть по разным причинам, но в первую очередь ее волновало, не попал ли он в плен. Если уцелевший агент потерял бдительность, за ним может быть слежка…

– Он погиб во время прыжка, – невозмутимо уточнила Селин, будто прочитав ее мысли. – При посадке.

Странно, неужели эта катастрофа ее ничуть не тронула? Или она настолько потрясена?

– При посадке?

– Он прыгнул не вовремя и попал в гущу леса. Пока с дерева сняли, несколько часов потратили, – как-то отрешенно, словно сожалея о потерянном времени, объяснила Селин.

«Нет, это не потрясение, – решила Эстель. – Просто педантичность. Прямо какая-то снежная королева. Понять бы только, к добру это или нет». Она машинально потеребила крохотный эмалированный кулон на шее, согретый теплом ее тела.

– Симпатичный кулон, – заметила Селин. Эстель вздрогнула. И, оставив кулон в покое, подняла воротник пальто. От пристального холодного взгляда этой женщины становилось как-то не по себе. Она будто читала ее мысли.

– Что от меня требуется? – вопрос прозвучал чересчур резко.

Селин ничуть не обиделась.

– Ваша помощь.

– Мне сообщили, вам нужны рекомендации, чтобы попасть в отель «Риц». Это еще в силе?

– И да и нет.

– Терпеть не могу загадки. Говорите прямо, – нахмурилась Эстель.

– По легенде мы должны были прибыть вдвоем с напарником, но он погиб. Придется подыскивать варианты.

– Нового напарника или легенду?

– И то и другое.

– А я тут при чем?

Высокая блондинка достала из сумочки небольшой латунный цилиндр с затейливой красной эмблемой на боку и протянула Эстель.

– Вот.

– Помада?

– Да. И вот еще.

На этот раз из сумочки Селин появилась серебристая пудреница с той же изящно выгравированной эмблемой на крышке.

– Что это?

– Образцы косметики из моего номера в гостинице, за которую на черном рынке можно выручить небольшое состояние. Нам с мужем надо было ее продавать.

– Кому же?

– Женам постояльцев «Рица», немецких офицеров и дипломатов, любовницам коллаборационистов и фабрикантов, что выбились в сливки общества и развлекаются в банкетных залах, актрисам и претенденткам на их место, добивающимся своего через постель.

– А вы неплохо осведомлены, – удивилась Эстель.

Селин пожала плечами.

– Значит, ваши планы не изменились? Хотите продавать… дамам в «Рице»?

– Возможно. В любом случае, нужно попасть в отель.

Эстель открыла пудреницу, рассмотрела ее содержимое и защелкнула крышку.

– По моей рекомендации товар пойдет нарасхват, – сказала она. – Женщины, о которых вы говорите, будут в восторге. Только имейте в виду, за самые лучшие образцы некоторые буду готовы глотки друг другу перегрызть.

– Надо же.

– Если вдруг понадобится сбыть товар оптом, в любом доме моды из тех, что еще работают, у вас его с руками оторвут, – добавила Эстель.

Казалось, Селин взвешивала ее слова.

– Как бы вы нас представили, если бы я прибыла с мужем?

Эстель вернула пудру и помаду.

– Придумала бы что-нибудь попроще. Например, мы встретились в магазине, разговорились, вы обмолвились, зачем приехали в Париж, а я посоветовала предложить ваш товар взыскательной публике в «Рице», ведь это выгодней, чем сдать все оптом в какой-нибудь дом моды.

– Разумно.

– Не в этом дело. Так безопасней. Вы ничего не знаете обо мне, я ничего не знаю о вас, кроме того, что всем рассказали. Никаких лишних связей и необходимости лгать.

Шпионка продолжала с непроницаемым видом разглядывать Эстель, которой пришлось скрыть свое недовольство.

Обычно она хорошо разбиралась в людях, но раскусить эту женщину ей никак не удавалось.

– Мне нужен человек, хорошо знающий «Риц», – наконец нарушила затянувшееся молчание Селин. – Его постояльцев, но самое главное – планировку.

– Вы имеете в виду меня?

– Вы проводите в отеле много времени. С вашим состоянием, красотой, стилем вас принимают за свою.

– Кто вам такое сказал? – встревожилась Эстель.

– Никто, – пожала плечами Селин, пряча косметику в сумочку. – Просто предположила, судя по вашей внешности, манерам, пониманию, как на меня отреагируют обитатели «Рица», и потребностей домов моды.

– Предположили? – переспросила Эстель.

– Что, угадала?

– Боже.

От этой снежной королевы прямо мурашки по коже. Эстель захотелось пройтись, и она направилась в сторону базилики.

Селин пристроилась рядом.

– Мне тоже нужно там примелькаться. Втереться в доверие. Хоть ненадолго, пока не выполню задание. А для этого нужна ваша помощь.

Эстель остановилась.

– Я вам не нужна. Нужно просто согреть постель какому-нибудь офицеру люфтваффе, – выпалила она. – Стать лежачей пособницей. Разве не очевидный вариант?

На лице Селин промелькнуло такое неуловимое выражение, что трудно описать словами.

– Я его рассматривала, но лучше как-нибудь по-другому.

Эстель устыдилась своей выходки, но все-таки что-то в этой шпионке ее нервировало. Какая-то холодная страсть вызывала недоверие.

Под сенью нависающих ветвей они поднялись по широкой лестнице почти до самого верха, куда выходила узкая улочка, петляющая вокруг базилики. Люди сновали туда-сюда по площадке перед ней, но внизу на ступеньках лестниц, ведущих в город, народу было еще больше. Внимательно оглядевшись кругом, Эстель не заметила ничего подозрительного, но подспудное чувство тревоги никак не покидало.

Эстель понизила голос:

– Послушайте, я представлю вас этим женам, любовницам и всяким военным, художникам, фабрикантам, кому потребуется. Но участвовать в вашем задании не стану. – Она покачала головой. – У меня полно своих дел и обязательств. От меня зависят другие люди, и так рисковать я не могу.

Селин промолчала.

– Мне очень жаль, на самом деле, – продолжила Эстель. – Мы можем встретиться в одном кафе, я там бываю регулярно. Если не передумаете действовать по прежнему плану, Вивьен объяснит подробней. Но больше ничем не смогу помочь…

Она осеклась, заметив человека, выходящего из-под средней из трех высоких арок базилики.

Жером был в своем обычном поношенном костюме с газетой под мышкой и ничем не выделялся среди прочих посетителей, толпящихся у входа в базилику, разве что не топтался среди них, а решительно направлялся в ее сторону, с подозрительно напряженным видом уставясь прямо перед собой. После той ночи, проведенной вместе, он снова как в воду канул, но для Эстель это не было сюрпризом. А вот встретить его здесь, у базилики, среди бела дня, можно было только в случае…

Эстель перевела взгляд на площадь у него за спиной. Ну конечно, за ним шел какой-то молодой широкоплечий незнакомец, русоволосый, с квадратным подбородком и глубоко посаженными глазами, в которых сквозил страх. Одной рукой он перебирал что-то в кармане, монеты или еще что, а другой сжимал сигарету, то и дело нервно затягиваясь и оглядываясь на ходу, всем своим видом напоминая норовистого коня, что того и гляди понесет.

– Merde, – прошипела Эстель.

Летчику явно не объяснили, как себя вести, или он все позабыл.

– Курит как американец, – вскользь обронила Селин, приближаясь к Эстель и проследив за ее взглядом. – Нервный какой-то.

И потому его заметят, арестуют или убьют. Или того хуже – из-за него то же самое может случиться с Жеромом. Хотя перед смертью их обоих отволокут на авеню Фош и рассадят по камерам, где никто, кроме гестапо, не услышит их криков. Где никто, кроме гестапо, не узнает, какие тайны они выдадут под пытками. Например, имена тех, кто помогал при переправке летчиков. Раньше и до сих пор.

Двое гестаповцев, недавно прошедших мимо Эстель, уже миновали базилику и не оборачиваясь шли дальше. Но из-под арки появилось еще двое в форме, они с трудом продирались сквозь толпу женщин, вытягивая шеи. Заметив Жерома, один из них что-то закричал и показал на него другому.

К тому времени Жером почти поравнялся с Эстель, так что стало видно бисеринки пота, выступившие от страха на лбу. Он поднял на нее удивленный взгляд, как бы случайно выронил газету и наклонился, чтобы ее поднять.

– Засада, – в отчаянии выпалил он, пряча газету под мышку. – Меня уже ищут. Помоги ему добраться до Труа. Адрес тот же.

И без малейшего промедления двинулся вниз по широким каменным ступеням.

Ни одна из женщин не обернулась ему вслед, только Селин спросила:

– Ваш друг?

– Вроде того, – нужно было соображать быстрее, но прямо сейчас в голове была полная каша, и что еще ужаснее, от страха куда-то подевалась вся ее рассудительность и расчетливость. Летчику нужно срочно отсюда убираться. Но как при этом самой не оказаться под подозрением?

Где-то в глубине души ей просто хотелось убежать. Отвернуться и не оглядываясь двинуться прочь. Но это лишь временный выход.

– Вы с ним часто встречаете таких… субъектов? – тихо спросила Селин.

– Вроде того.

Беспокоиться о последствиях очевидных выводов агента можно и позже.

Двое гестаповцев, прогуливавшихся у базилики, бросились по лестнице вдогонку за Жеромом, распугивая встречных.

Эстель отпрянула назад, подальше от ступенек, словно пытаясь стать невидимкой в тени деревьев. Жером почти добрался до узкой улочки у подножия лестницы. Еще немного, и мог бы успеть скрыться в лабиринте Монмартра, лежащем к западу…

Но вдруг там появилась еще пара гестаповцев. Жером пошатнулся и замер, лихорадочно вертя головой на приближающихся врагов, зажавших его в ловушке. Потом нерешительно повернулся, и это промедление решило его судьбу.

Гестаповцы, спускающиеся сверху, налетели первыми и сшибли его с ног. Он покатился вниз и через несколько ступеней неловко завалился на бок. Тут подоспели двое снизу, и тот, что пониже ростом, изо всех сил врезал ему сапогом по голове.

Тело Жерома обмякло, и его тут же подхватили под мышки и поволокли вниз. Один из четверых распахнул заднюю дверь подъехавшего черного автомобиля, и бесчувственное тело затолкали внутрь. Двое захватчиков забрались следом, и машина быстро и бесшумно укатила.

Прохожие, что замерли или попятились при виде происходящего, как ни в чем не бывало двинулись дальше по своим делам, не поднимая глаз.

Эстель ухватилась за перила, пытаясь совладать со сдавившей грудь паникой и ужасом, от которого подкашивались ноги. В ушах стоял какой-то приглушенный пронзительный вой, и до нее не сразу дошло, что этот звук исходит от нее самой. Она уронила голову и постаралась отдышаться. Сосредоточиться на том, что еще не произошло. Жерома еще не убили. Он жив. Пока.

И его подопечного летчика еще не схватили.

При этой мысли Эстель вскинула голову. Американский летчик. Где он? Она обернулась, оглядываясь вокруг.

Американец замер наверху лестницы перед базиликой, лихорадочно озираясь кругом, словно загнанный зверь. Даже ребенок с первого взгляда отличил бы его от местного прихожанина, а двое оставшихся гестаповцев уже начали подниматься прямо на него. Эстель совсем растерялась, пытаясь придумать, как предотвратить неизбежное, зато прекрасно понимала, что Селин здесь оставаться нельзя, и ее нужно предупредить. Только шпионки поблизости уже не оказалось. Исчезла без следа. Что ж, так даже лучше.

Так и не решив, что же делать, Эстель постаралась унять дрожь и вышла из спасительной тени возле перил, но буквально через три шага застыла от ужаса, не веря своим глазам. Селин бросилась к летчику с таким видом, словно наконец нашла пропавшего родственника. Или возлюбленного. Сразу не поймешь.

Подскочив к нему, она взяла его за руку, выхватила изо рта сигарету и отшвырнула в сторону.

– Вы говорите по-французски?

Тот лишь уставился на нее абсолютно непонимающим взглядом.

Эстель чертыхнулась про себя. Ну конечно же нет.

– Не вздумайте что-нибудь вякнуть, – тихо предупредила Селин, переходя на английский. – И, черт побери, прикиньтесь конченым придурком.

Похоже, американца крепкое словцо Селин проняло – тот остолбенел с разинутым ртом, и она как бы невзначай потянула его прочь от лестницы, где уже слышался зловещий топот приближающихся гестаповцев. Эстель слегка отвернулась, оставаясь достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, но при этом слышать разговор.

– Ты куда пропал? – к ужасу Эстель, вдруг так громко воскликнула Селин, что на них начали оборачиваться прохожие. – Я уже с ног сбилась! Ну сколько можно повторять: от меня ни на шаг!

Шпионка ощупывала летчика точь-в-точь как мамаша несмышленого ребенка, свалившегося на детской площадке.

Нет, не ощупывала, а ловкими пальцами опытной воровки незаметно обыскивала карманы, стоя спиной к приближающимся немцам. Добыв документы американца, она мельком их оглядела и сунула себе в сумочку, потом теми же ловкими движениями поправила манжету, и у нее в ладони блеснуло узкое длинное лезвие, тут же исчезнувшее в рукаве платья.

Эстель с трудом сглотнула ком в горле от мелькнувшей шальной мысли: а вдруг из Лондона прислали не просто шпионку, а хладнокровную убийцу, которая начнет проливать кровь прямо здесь и сейчас, хотя до поставленной перед ней цели еще ой как далеко?

– Эй, вы! – прогремел голос. – Стойте!

Эстель окатило волной ледяного ужаса, и она с бешено колотящимся сердцем подалась чуть в сторону.

Их окликнул высокий широкоплечий офицер с виднеющейся из-под фуражки сединой, в серой форме с обшитым тесьмой погоном на плече, рунами «SS» на правой петлице и кубиками на левой. Напарник его был гораздо моложе, узколицый, остроносый, с цепким взглядом. Эстель его сразу узнала – тот самый гестаповец, что однажды наблюдал за ее выступлением в «Рице», а потом прицепился как клещ, устроив целый допрос. Как же его звали…

Шарфюрер Шварц.

У него не было ни галунов, ни кубиков в петлице, о звании можно было судить только по черным полоскам погон. Очевидно, свои амбиции, о которых в тот вечер упомянул полковник Майер, ему осуществить так и не удалось. Эстель ужаснул его напряженный, озлобленный вид, с которым он молча разглядывал Селин и американца, так же пристально, как когда-то ее в «Рице».

Селин обернулась к гестаповцам с ослепительной улыбкой, исполненной признательности:

– Ой, я вам так благодарна за то, что его нашли. Прямо вся извелась.

У обоих на лицах мелькнуло отражение гримасы американца – такой же пустой озадаченный взгляд.

– Постоянно куда-то пропадает, – продолжала Селин, переходя на немецкий с завидной непринужденностью, о которой Эстель не могла и мечтать. – Ни на секунду нельзя оставить. Вчера увязался за каким-то малышом с котенком на руках. Вот и сегодня за кем-то еще.

Офицер постарше, которого Эстель приняла за майора, подошел поближе.

– Вы немка? – спросил он.

– Наполовину, – приосанилась Селин, одарив обоих очередной ослепительной улыбкой. – Моя матушка родом из Берлина.

– Как вас зовут?

– Софи Бофор, – серьезно, многозначительно представилась она с тщательно выверенной долей почтения.

– А этот человек? Кто он?

– Друг семьи. Наши матери вместе выросли в Берлине, и мы тоже с самого детства знакомы. Мне даже кажется, что родители не прочь были нас поженить, – болтала Селин.

– Пусть сам отвечает, – буркнул майор.

– Он не может.

Летчик, надо отдать ему должное, с отсутствующим видом пялился на сияющие башенки базилики, не обращая внимания на разговор.

– А что с ним такое? – наконец заговорил Шварц, теребя кобуру на поясе.

– Он был в Блуа во время бомбежки люфтваффе, – объяснила Селин. – Врачи говорят, после контузии повредился умом.

– Ну так надо положить конец его страданиям, – холодно предложил сержант.

– Что? – ахнула Селин.

Гестаповец пожал плечами.

– Пристрелить бешеную собаку просто гуманно. Почему бы не оказать ему такую же услугу.

Ужас подступил к горлу Эстель. Она видела, как на улицах вообще ни за что убивали мужчин, женщин и детей, а тут дурачок.

– Разве так можно! – на светло-голубых глазах Селин навернулись слезы. – Мне с ним спокойней, а то к одинокой женщине того и гляди кто-нибудь пристанет. Он, может, и не такой, как раньше, зато добрый.

Теперь американец с дурацкой ухмылкой наблюдал за перебранкой пары голубей на дереве.

– Отставить пристрелить, – хмуро зыркнул на подчиненного майор и повернулся к Селин. – А что вы делаете в Париже?

– Формально я сюда приехала продавать средства для ухода за лицом. Косметику, – пояснила Селин. – Только…

– Косметику? – преисполненным подозрительности тоном перебил ее Шварц.

– Да, а что?

Селин выудила из сумочки помаду с пудреницей, которые показывала Эстель, и протянула их старшему офицеру, который неохотно их взял.

– У нас семейное предприятие, – с воодушевлением защебетала она. – Эти пробники оставьте себе. Может быть, порадуете супругу или избранницу.

– А как же, конечно.

Похоже, это предложение майору пришлось по душе, и сувениры перекочевали к нему в карман.

– Думаю, она будет в восторге. Помада самого модного оттенка…

– А сами вы не накрашены, – придрался шарфюрер.

– Ну разумеется, – слегка нахмурилась Селин. – Сегодня у меня выходной, я пришла помолиться.

– Помолиться? – с нескрываемым презрением переспросил он.

– Да. Матушка перед смертью просила отвести Колина в Сакре-Кер. Сама-то она, конечно, не католичка, но верила, что ближе к небесам в Париже места нет. Велела помолиться о чудесном исцелении, – чуть дрогнув губами, добавила Селин. – Глупости, конечно, но разве я могла отказать!

Шарфюрер смерил ее холодным проницательным взглядом.

– Врете.

Селин отшатнулась, словно от пощечины.

– Чистая правда, клянусь могилой матери!

– Ах да, матери. Немки. Из Мюнхена.

– Нет, из Берлина. Она жила недалеко от зоопарка, в детстве была без ума от аквариума.

– Вряд ли…

– Предъявите документы, – перебил старший, бросая недовольный взгляд на подчиненного.

Селин вынула из сумочки свое удостоверение.

– А где его документы?

Бумаги американца появились следом.

– Я храню их у себя, а то он их обязательно потеряет.

Эстель застыла от напряжения. Если в подделке обнаружится малейший изъян, она ничем не сможет помочь. От ареста Селин не спасут ни безукоризненное произношение, ни ловко придуманные небылицы.

Майор проверил все бумаги и вернул их, ворча:

– Осторожней тут. Столько всякого сброда кругом – шпионы, вредители, коммунисты.

– Спасибо, постараюсь. Побольше бы таких славных людей, как вы. – Селин наградила немецких офицеров очередной ослепительной улыбкой.

От такого напора майор прищурился, но выпятил грудь и расправил плечи.

– Что правда, то правда. Всего хорошего, – пожелал он и двинулся прочь.

Шварц немного помедлил, пристально оглядев Селин, потом американца, и наконец последовал за начальником.

Эстель с пересохшим ртом и вся в ледяном поту привалилась к перилам, будто выискивая что-то в сумочке. Когда она немного пришла в себя, Селин под ручку с американцем уже не спеша возвращалась к лестнице.

Закрыв сумочку, Эстель бросилась к ним.

– Ждите меня в конце сада, – тихо обронила она, проходя мимо. – Я вас найду.

И, не задерживаясь, направилась в противоположную сторону, к базилике.

Она замерла, чуть не доходя до тяжелых бронзовых ворот храма, как бы в изумлении от барельефа «Тайной вечери», на которой среди апостолов затесался волк в овечьей шкуре.

Надо связаться с Вивьен и сообщить о случившемся соратникам Жерома.

Она постаралась отогнать воспоминания о том, как его запихнули в машину, и мысли о грозящих ему пытках и возможной гибели. Сейчас не время, иначе можно зациклиться в ужасе и панике, а этим не поможешь ни Жерому, ни Селин, ни летчику, которому чудом удалось спастись.

Если бы Эстель верила в молитвы, то помолилась бы о здравии Жерома, попросила бы вразумить, как выпутаться из этой беды.

Но это не для нее, поэтому она только прислонилась к холодному камню, чувствуя, как успокаивается бешено бьющееся сердце и мало-помалу отходят онемевшие от ужаса конечности. Эстель зажмурилась и принялась лихорадочно соображать.

Через двадцать минут Эстель нашла Селин и летчика у подножия холма.

Селин по-прежнему держала американца под руку, и со стороны они казались симпатичной парой на прогулке. Бледность Селин была заметна только вблизи. Оказывается, она не настолько хладнокровная и замкнутая, как показалось Эстель.

– Идите за мной, – бросила она на ходу, цокая туфельками по улице Ронсар.

Селин в долгих объяснениях не нуждалась и вскоре направилась следом.

Решение отвести их к себе домой далось Эстель нелегко. Мысль об отеле, в котором остановилась Селин, пришлось отбросить – американцу, кем бы он ни был, нужно убежище понадежней незнакомого здания, кишащего посторонними.

Эстель понятия не имела, откуда и куда он держит путь, кто его должен переправить дальше, но с этим можно разобраться потом, после устранения явной угрозы. Первым делом его нужно спрятать с глаз долой.

По поводу Селин сомнений было еще больше.

Петляя окольными путями, до дома Эстель они добрались минут за сорок. Опасаясь слежки, по дороге она оглядывалась на каждом углу и присматривалась к отражениям в витринах магазинов, но ничего необычного так и не заметила.

Эстель вошла в подъезд и поднялась по лестнице на несколько ступеней, только чтобы ее не было видно с улицы.

Через три минуты в дом вошла Селин под ручку с летчиком. Она подняла голову и кивнула.

Эстель поднялась до своей квартиры, отперла замок и прошмыгнула внутрь, оставив дверь приоткрытой. Потом пробежалась по всем комнатам, проверяя, не осталось ли на виду каких вещей, выдающих присутствие Авивы.

Этот пунктик у нее доходил чуть не до паранойи, но, когда речь шла о судьбе малышки, лучше перестраховаться.

Когда гости переступили порог, тихонько прикрыв за собой дверь, она уже вернулась в прихожую. Не дожидаясь приглашения, Селин повела летчика в комнату, вполголоса предупреждая не подходить к окнам.

Эстель скинула пальто и бросила его на спинку дивана.

– Кто вы? – озираясь по сторонам, спросил американец.

– Неважно, – ответила Эстель.

Селин промолчала.

– Мне нужно успеть на сегодняшний дневной поезд, – заметил он.

– С этим придется повременить, – без особых церемоний отрезала Эстель. – Вы вообще соображаете, что происходит?

Лётчик поковырял носком ботинка край ковра и пожал плечами.

– Тогда давайте объясню, – стараясь держать себя в руках, начала Эстель. – Вашего проводника схватили гестаповцы, и сейчас он или уже мертв, или жалеет о том, что до сих пор жив.

Она запнулась от перехвативших горло спазмов и крепко зажмурилась, с трудом отбрасывая невольные мысли о том, что происходит в эту минуту с Жеромом.

– Что же мне теперь делать?

Эстель открыла глаза.

– Помалкивать и не совать нос в чужие дела, пока я не придумаю, как вас переправить к тем, кто поможет добраться куда надо.

– А это надолго?

Селин хмуро зыркнула на него, но промолчала.

– Как получится, – ответила Эстель, стараясь смягчить тон. Понятное дело, человек нервничает, за что его винить?

– Верните, пожалуйста, мои документы, – попросил он Селин, и та, пожав плечами, достала их из кармана и молча вручила ему.

– Может, расскажете, что вы…

На лестнице послышались приглушенные крики и настойчивый стук в двери, и летчик умолк на полуслове. Сердце Эстель ухнуло в пятки, и она застыла в ужасе от нахлынувших воспоминаний о том, чем такое обернулось в прошлый раз. Но как и в тот раз, сейчас ломились не в ее дверь, а к кому-то с нижних этажей. Грубые гортанные требования открыть дверь эхом разносились по всей лестнице.

– Кого там черти принесли? – прохрипел американец. – Это они? Фашисты? За мной?

– За вами был хвост, – еле выдавила Эстель в новом приступе ужаса.

– Исключено, – прошипела Селин. – Я проверяла. Внимательно.

– Значит, проглядели. Мы обе их проглядели.

Значит, тот тщеславный шарфюрер со злобным взглядом их все-таки перехитрил.

– А тот, кого схватили, знает этот адрес?

«Да», – подумала Эстель, но отрицательно покачала головой, не допуская даже мысли о том, на что намекала шпионка.

Сквозь шум послышался резкий топот кованых сапог по мраморной лестнице, и кто-то застучал в квартиру напротив. Потом потребовали открыть дверь.

– Неважно. Следующая дверь ваша.

Селин побледнела, но голос не дрогнул.

– Вам лучше спрятаться. Вас они не видели. Пускай меня заберут, скажу, что он опять потерялся.

Она показала рукой на американца.

– Нет, – затрясла головой Эстель, чувствуя, как разгорающийся гнев вытесняет страх куда-то на задворки сознания.

– Тогда скажите, что я ворвалась силой и взяла вас в заложницы. – В руке шпионки словно по волшебству появился зловещего вида нож. – Уж мне-то они поверят.

Заманчивая мысль, если бы не Авива. Впрочем, это все равно бесполезно, ведь если гестаповцы решат, что взяли в этой квартире шпиона, то перевернут ее вверх дном.

И Авиве никак не скрыться. И летчику. Гораздо лучше действовать по привычной схеме. Пригласить врага в дом.

– Нет. Быстро за мной.

Эстель тихонько провела их в спальню, быстро открыв шкаф, отодвинула в сторонку с полдюжины платьев и открыла потайную дверь.

Малышка сидела за столом с разложенными на нем карандашами и бумагой. Эстель приложила палец к губам и ободряюще улыбнулась Авиве.

– Привет, малыш, – прошептала она. – Мне нужна твоя помощь.

Авива удивленно уставилась на нее.

– Мне нужно спрятать двоих друзей. Выручай, пожалуйста.

Авива кивнула, широко раскрыв глаза.

– И сиди тише воды ниже травы.

Дурацкая просьба – Авива и так почти за целый год не вымолвила ни единого слова.

– Научишь их как надо?

Авива снова кивнула.

От стука кулаком в ее дверь Эстель вздрогнула.

Повернувшись, она сняла ярко украшенную шляпку и бросила ее в тайную комнату.

– Заходите, – приказала она агенту и летчику.

Когда оба без лишних слов забрались внутрь, Эстель заперла потайную дверь, развесила вешалки с одеждой и закрыла шкаф.

К резкому мужскому голосу в коридоре присоединился визгливый женский и детский рев. Эстель выскочила в гостиную и, обогнув полированный стол, бросилась в прихожую, откуда снова раздался грохот кулака.

Она сделала глубокий вдох, пригладила волосы и, изобразив на лице недоумение, открыла дверь.

На пороге, одной рукой теребя кобуру на поясе, а другую занеся перед собой, стоял шарфюрер Шварц. Рядом с ним с маленькой дочкой на руках топталась немка фрау Хофман, жена французского промышленника, перед которым благодаря войне открылись невиданные коммерческие перспективы. После выдворения Рашель не прошло и недели, как они с мужем заселились в опустевшую квартиру, но с тех пор Эстель не перекинулась и десятком слов с желчной соседкой, ненавидящей все французское, включая ее.

Дверь в бывшую квартиру Уайлеров была открыта, и Эстель заглянула вовнутрь. Их некогда заветный книжный шкаф теперь вместо фолиантов был заставлен какими-то безделушками. На месте изящного резного кресла-качалки, которое Ален сделал своими руками в подарок Ханне после рождения Авивы, стоял еще один приземистый шкаф, тоже набитый побрякушками.

Ковер, закапанный кровью Сержа, что лежал у порога, тоже исчез.

– Добрый день, фрау Хофман, – хлопая ресницами, поздоровалась Эстель. – Что-то случилось? Беда? Неужели налет? Я постоянно прислушиваюсь, не летят ли самолеты, но все равно боюсь…

– Это она, – желчно прошипела женщина по-немецки, шлепнув по ручонке дочери, тянущейся к нитке жемчуга на шее. – Арестуйте ее. Она, точно.

– В чем дело? – испуганно переспросила Эстель, изображая замешательство. – Кто вы?

– Шарфюрер Шварц, – представился немец, пригвоздив Эстель к месту ледяным взглядом. – Что-то вы долго не открывали, мадемуазель.

– Вы меня напугали. Так что случилось?

Шарфюрер ворвался в квартиру мимо Эстель.

– В этот дом вошли мужчина и женщина. Предатели.

Он двинулся дальше.

– Подозреваем, что они где-то спрятались. Проверяем все квартиры.

– Думаете, они еще здесь? – Эстель обхватила себя руками. – Они очень опасны?

– Враг всегда опасен. – Он помедлил. – Мадемуазель, вы живете одна?

– Да.

– Вы знаете, когда ее нет дома, из этой квартиры доносятся какие-то странные звуки, – чуть не крича, сообщила стоящая на пороге фрау Хофман. – Кто-то у нее живет.

При мысли, что эта женщина подслушивает у нее под дверью за Авивой, по спине побежали мурашки.

– Поверьте, я живу совершенно одна. Возможно, вам что-то послышалось с улицы или из квартиры снизу.

– А порой возвращается за полночь. – Отделаться от фрау Хофман было не так-то легко. – После комендантского часа. Еще и кого-то приводит. Я не сплю из-за ребенка и слышу голоса.

Шварц подошел к окну и, раздвинув стволом шторы, выглянул вниз.

– Это правда? – спросил он.

– Что поздно возвращаюсь? Конечно, правда. У меня пропуск. И домой меня часто провожают.

– Что?

– Я пою в «Рице», – осторожно подбирая слова, объяснила Эстель. – По особым случаям выступаю в кабаре. Могу показать документы.

Шарфюрера это убедило.

– Я вас помню.

– Правда? – притворно захлопала ресницами Эстель.

– Слыхал, как вы поете. И кокетничаете в «Рице» с офицерами люфтваффе.

– Просто немного развлекаю тех, кто скучает по дому и по семьям.

– Ну конечно, – фыркнул Шварц.

– Если не верите, что у меня пропуск, спросите полковника Майера. Он мне всегда помогает.

– Полковник Майер?

– Да, – прощебетала она. – Мы с ним ужинали как раз на прошлой неделе.

Он явно задумался, в каких именно отношениях она находится с полковником, и на его лице промелькнула тень сомнения.

Во всяком случае, боши до фанатизма соблюдали субординацию и тщательно избегали риска навлечь на себя недовольство высших чинов.

Трудно сказать, что для себя решил шарфюрер, но его самодовольный гонор вернулся. Он оставил в покое шторы, обошел два дивана и поднял оставленную Эстель на столе газету «Карфур», а потом небрежно швырнул назад, и она соскользнула на пол.

– Мне нужно проверить остальные комнаты.

– Зачем? – испуганно вытаращилась Эстель. – Думаете, они могли проникнуть ко мне в квартиру?

– Между прочим, – Шварц подошел к столику и взял фотографию Эстель в подаренном родителями «Мерседесе», – раньше я служил в полиции. Отец мечтал, чтобы я стал врачом, но меня всегда интересовало, как работает человеческий разум, а не тело. Разум преступника. Способный на такую изощренную и убедительную ложь, что при удачном раскладе может буквально сойти с рук даже убийство.

Эстель заломила руки, как бы совершенно не замечая неприкрытой угрозы в его словах.

– Не понимаю.

На лице шарфюрера мелькнула тень раздражения.

– Сегодня около Сакре-Кёр мы задержали одну особу с каким-то дурачком, якобы ее знакомым. Она нам врала. Мой начальник ей поверил, а я нет, вот и проследил за ними до этого самого дома. Они вошли внутрь, и теперь мои люди проверяют все квартиры. Включая вашу.

– Что ж, тогда примите мою благодарность, – пролепетала она.

Шварц нахмурился и, что-то буркнув себе под нос, отложил фотографию и направился в кухню. Никого там не обнаружив, развернулся кругом и прошагал через коридор в спальню. Эстель последовала за ним и остановилась в дверях, прислонясь к косяку и сцепив руки перед собой. Как и в гостиной, немец подошел к окну и выглянул на улицу, явно не заметив ничего подозрительного, потом обратил внимание на гардеробную и, не выпуская из рук оружия, протиснулся внутрь. Ощупав одежду, развернулся и заглянул под кровать, поводя стволом из стороны в сторону.

Наконец, поднявшись, он с разочарованным видом огляделся и заметил громоздкий шкаф.

Увидев, как он с оружием наготове распахивает дверцу, Эстель почувствовала, что ногти впиваются в ладони, и с трудом заставила себя расслабиться.

– Ну надо же! – проворчал немец.

Сердце Эстель ухнуло в пятки, и на ватных ногах она подошла поближе.

Длинные пальцы Шварца перебирали струящийся шелк сапфирово-синего платья с вышивкой и жемчужной окантовкой по лифу.

– Такое даже принцессе не стыдно надеть, – заметил он, срывая наряд с вешалки.

– Я в нем выступаю… – с неподдельной дрожью в голосе начала Эстель.

Гестаповца нужно увести от этого шкафа и как можно скорее, пока он не выгреб все его содержимое. Достаточно малейшего кашля, чиханья, оброненного на пол карандаша или скрипа кровати, да любой из сотен мелочей, чтобы вся их конспирация пошла прахом.

– Да-а.

Кинув платье на кровать, он потянулся за другим, роскошным нарядом из ярко-лимонного крепа.

– Моей жене такие понравились бы, – заметил он. – Я бы с удовольствием ее порадовал, но сколько ни вкалывай, на такую роскошь никогда не заработать. А в этом Париже шлюха из кабаре наряжается не хуже королевы. Живет по-королевски.

Он провел стволом пистолета по желтому креповому платью.

– Пожалуй, надо жене сделать подарочек. В этой квартире столько красивых вещей. Такой богатый выбор.

Желтое платье легло на кровать рядом с голубым, и он потянулся за следующим, кремовым, сплошь расшитым золотой нитью.

– Что ж, выбирайте, – во весь голос заявила Эстель, глядя, как он хватает воздушный шелк. – Все эти платья мне подарил рейхсмаршал Геринг. Уверена, он не будет против.

Шарфюрер отдернул руку, словно обжегся, и уставился на Эстель.

В ответ она мило улыбнулась.

– Рейхсмаршал обожает кутюр. Говорит, в том платье я похожа на ангела. Может, ваша супруга тоже. Я ему передам.

Шварц поспешно захлопнул шкаф. При упоминании полковника Майера он только помедлил, зато имя Геринга произвело желаемый эффект.

Порой правда оказывается полезней любой лжи.

Гестаповец сунул оружие в кобуру и в сопровождении Эстель направился к выходу.

Фрау Хофман все еще торчала в дверях своей квартиры, укачивая хныкающего ребенка. При виде Шварца, возвращающегося несолоно хлебавши, она явно расстроилась:

– Ну что, нашли, где она их спрятала? Предателей? Спрятала, я точно знаю.

– Нет там никого.

Немец буравил Эстель тяжелым взглядом, словно пытаясь разгадать, кто она такая: светская дама, певичка, проститутка, любовница, симпатизирующая немцам или все сразу. А может, как раз наоборот?

– Но я не отступлюсь. Предателя не переделаешь. Натура свое возьмет.

Глава 16

Габриэль

НОРФОЛК, АНГЛИЯ, 8 июля 2017 года

За две сотни лет поместье Милбрук ничуть не изменилось.

Ну, не то чтобы совсем, как-никак в доме проведено электричество и установлена современная сантехника, а в бывших конюшнях наготове целый парк самоходных газонокосилок и мини-тракторов. Но в каждый приезд Габриэлю нравилось представлять себе тех, кто его построил.

Наверное, этот прекрасный особняк создан трудом целой армии умелых работяг, и на стиль денег явно не жалели. Три этажа, стены цвета жженой умбры со множеством широких прямоугольных окон, ровная шиферная кровля. Посередине просторный основной корпус, увенчанный треугольной крышей с зубчатым парапетом, придающим средневековый колорит, а по бокам два крыла поменьше. Парадный сводчатый вход для гостей поражал монументальностью.

Но больше всего захватывало дух от самого расположения Милбрука на небольшой возвышенности в окружении ухоженных, аккуратно подстриженных садов, однажды даже попавших на обложку журнала «Би-би-си Гарднерс Уорлд». В погожие дни оттуда открывался потрясающий вид на лазурную морскую гладь, сливающуюся у горизонта с небесной синевой, которая в ненастье отливала серебром под свинцово-серыми облаками, всякий раз удивляя зрителя.

– Вот это да! – ахнула Лия, когда машина свернула с шоссе и начала подъем по длинной пологой аллее, ведущей к дому. – Какой прекрасный вид!

– Точно, – с улыбкой покосился Габриэль на пассажирское сиденье, где Лия в полном восторге, словно ребенок, прижалась носом к стеклу.

Путешествие из Лондона прошло в непринужденной болтовне или молчании без тени неловкости. Утром, когда он подъезжал за ней к старинному зданию отеля, она уже ждала на улице, и он без труда ее заметил еще издалека. На ней был очередной симпатичный сарафанчик, из которых она, видимо, не вылезала, на этот раз с затейливым фисташковым рисунком на сочном изумрудном фоне, от которого карие глаза отдавали зеленью, щеки горели румянцем, улыбка не сходила с лица. Бросив на заднее сиденье видавший виды рюкзак, она проскользнула на пассажирское, и у него что-то встрепенулось в груди.

По дороге Лия рассказывала о своей работе и разных местах, где довелось побывать, а потом завалила Габриэля вопросами о реставрации, учебе и путешествиях. Настолько простыми и невинными, что он даже заподозрил какой-то подвох. Однако она не спрашивала ни о его творчестве, ни о тех двух работах, на которые положила глаз.

Свернув на подъездную дорожку к Милбруку, Габриэль крепче вцепился в руль. Надо же, ей так понравились его картины, что она готова их купить. Эта мысль странно будоражила и не выходила из головы. Он понятия не имел, что с этими картинами делать дальше, так что расстаться с ними мог бы без особых сожалений. Но заявляя прямым текстом, что не попадется в ту ловушку, куда угодили дед с отцом, был абсолютно серьезен. И все-таки Лия как-то умудрилась поймать его на слове и привести железный аргумент.

– У вас на выходных какое-то событие? – обернулась к нему Лия, отвлекая от раздумий.

– Свадьба, – ответил он, глядя на прислугу, устанавливающую посередине сада ажурную белую беседку и ряды белых складных стульев. – А на неделе съемки фильма.

– Небось летом у вас ни одного свободного номера, – заметила она, потирая голые колени.

– Да, Элейн тоже так говорит.

Обогнув грузовик флориста, он свернул на узкую дорожку под знак «только для служебного транспорта».

– Элейн – наш администратор, очень толковая. Живет на территории поместья в отдельном домике. Матушка ее наняла почти пятнадцать лет назад, когда решила расширить бизнес частной гостиницы. Теперь мы можем устраивать более крупные праздники, вроде свадеб, кроме того, дом открыт для киносъемки.

Обогнув дом по узкой дорожке, он затормозил на небольшом пятачке, где уже поблескивали на солнце четыре машины.

– У Элейн такие строгие порядки, столько тонкостей в организации дел, что разобраться могут только ее помощники, да и те порой ошибаются, и я не удивлюсь, если кто-то из их предшественников зарыт в этом саду.

Лия засмеялась.

– А что обо всем этом думает дедушка?

– Он, конечно, далек от бизнеса и живет в своей части особняка в западном крыле, но ему, похоже, нравится, когда вокруг много людей, приятно, что в доме живут с удовольствием. Пускать посетителей по выходным начали еще при бабушке. В этом они с мамой были единодушны: чтобы семье удержаться на плаву, особняк таких внушительных размеров должен приносить доход.

Он помолчал, как-то чересчур сильно дернув ручной тормоз.

– А еще из-за своих мужей, пустившихся в погоню за призрачными и совершенно бесплодными мечтами.

Лия не стала комментировать его последние слова, просто вышла из машины и приложила ко лбу ладонь козырьком, щурясь на особняк.

– Как же такую громадину зимой отапливать?

Габриэль выбрался вслед за ней.

– Ну вы прямо вылитая моя мама. Она смотрит на этот дом, а видит ровные столбцы с числами и суммами в счете.

– Тогда сочту за комплимент.

Она опустила руку и усмехнулась.

– Я тоже неравнодушна к аккуратным таблицам с числами и суммами.

Габриэль прислонился к двери машины и наблюдал, как Лия медленно оглядывается кругом, и вдруг загорелся мыслью запечатлеть этот момент на холсте – изумруд ее платья, парящий на фоне папоротника и оливковых деревьев, окружающих дом. Изгиб мягких розовых губ, золотисто-янтарный ореол горящих на солнце прядей выбившихся из-под резинки волос.

Даже пальцы сомкнулись вокруг воображаемой кисти в руке.

– А можно здесь побыть хотя бы минутку, полюбоваться садами и пейзажем, пока не закончены приготовления?

Габриэль выпрямился и хмыкнул, распластав ладони на крыше машины.

– Конечно. Идемте.

Ему захотелось взять ее за руку, но он сдержался и просто подождал, пока она обходила автомобиль, а потом они вместе направились назад по усыпанной хрустящим гравием дорожке.

– Может, у вас и титул какой-нибудь есть? – невзначай спросила она, огибая крыло особняка. – Я давно хотела спросить.

– Титул? – удивленно покосился на нее Габриэль.

– У вас тут прямо дворец, к тому же им владели столько поколений предков, вот я и подумала…

– Увы, никакого титула у меня нет, – ответил Габриэль. – И ни у кого в роду не было. Хотя особняк действительно строился для аристократа.

– Правда? Для кого?

– Как рассказывает дед, одному странному виконту в 1814 году вдруг взбрело в голову отгрохать себе роскошный особняк. К сожалению, вскоре у его светлости возникла другая блажь – покрасоваться в военной форме. Домочадцы пришли в ужас, пытались его отговорить, но он купил себе патент офицера, в 1815 году отправился в Бельгию, и, к сожалению, погиб в бою с французами. Так и не достроенный дом совсем обветшал, и в конце концов семья виконта продала его первому встречному, у которого водились деньги и было желание приобрести эту недоделку в виде кучи кирпича и камня. С тех пор им владеет моя семья.

– Значит, дом выше вас по рангу, – поддразнила она.

– Совершенно верно.

Он повел ее в аккуратный лабиринт из низко подстриженного кустарника, мимо установленной беседки, где две девушки украшали опоры белыми розами.

– А вы интересуетесь британской знатью?

Лия пожала плечами.

– Да так, поверхностно. Просто вспомнились школьные годы, когда это казалось важным.

Габриэля неожиданно осенило.

– Ага, так вот в чем дело!

– О чем это вы?

– У вас очень правильный английский.

– Доктору Салливан было бы очень приятно такое услышать. Нашей директрисе.

– Так вы же во Франции родились?

– Да, в Марселе.

– А учились в английском пансионе, – даже не спросил, а скорее заметил он, не требуя ответа.

– Просто родители были постоянно в разъездах, так что этот вариант показался наилучшим. Они говорили, что свободное владение несколькими языками очень пригодится в жизни, потом спасибо скажу. И не ошиблись.

Они дошли до края сада, опоясанного живой изгородью темно-зеленых древовидных гортензий, густо усыпанных снежно-белыми соцветиями. Лия проскользнула в один из просветов между кустами, и Габриэль последовал за ней.

Здесь, за пределами сада, уже ничто не мешало любоваться морем. Легкий ветерок понемногу крепчал, наполняя теплый воздух сладкими цветочными ароматами с тяжелыми нотками свежевскопанной земли и едва уловимым привкусом морской соли. Позади слышалось гудение неутомимых пчел, а над головой с криком кружила в небе какая-то морская птица.

– Как-то в юности на Пасху меня пригласила в гости подруга, чьи родители жили в Скарборо, – с закрытыми глазами подставляя лицо солнцу и глубоко дыша, сообщила Лия. – Там был точно такой же воздух.

– Вы не проводили такие праздники со своей семьей? – удивился Габриэль и тут же прикусил язык. Вроде повторил слова Лии, но прозвучали они словно упрек. Кто он такой, чтобы осуждать? Нечего лезть не в свое дело.

– С марта по май родители всегда жили в Португалии.

Лия открыла глаза. Если вопрос ее и обидел, то она не подала виду.

– Хотя на лето, до жары, они уезжали в свое шале в Швейцарии. А я отправлялась в Марсель к grand mère, потому что она никогда не путешествовала.

– Совсем?

Габриэль попытался сопоставить ту живую и энергичную Эстель Алар на фотографиях в парижской квартире с образом бабушки-затворницы, описанным Лией.

– На моей памяти ни разу. А вот мама, когда вспоминала детство, рассказывала, что grand mère постоянно уезжала в Швейцарию, по три-четыре раза в год. Когда мама подросла, эти поездки стали реже, раз-другой за год, а потом и вовсе прекратились.

– Почему?

– Понятия не имею, ни зачем ездила, ни почему перестала. Маму она с собой не брала.

– И вас родители тоже с собой не брали…

Габриэль осекся. Вот идиот, опять полез со своей критикой. Сам вырос в дружной семье и других по себе судит.

Лия пожала плечами, старательно делая вид, что не задета его бестактностью.

– Нет.

– А вам не скучно было оставаться?

– Иногда, может быть. Но к одиночеству привыкаешь. А вообще я часто гостила у друзей, да и грех жаловаться, ведь на мое образование родители денег не жалели. И я далеко пошла. Нет, кроме шуток, буквально весь мир исколесила.

Габриэль задумчиво сорвал листок гортензии, поражаясь, как эта женщина умудряется во всем находить что-то хорошее. Замечательная черта. И крайне притягательная.

– Наверное, бабушка радовалась вашим летним визитам, – предположил он, теребя листок.

– Да. И с возрастом я все отчетливей это понимаю.

Она потерла голые руки.

– Когда я была глупым подростком, терпеть не могла эти поездки. Подруги звали развлечься в Монако, в Испанию покататься на яхте или съездить на экскурсию в Италию, а мне приходилось отказываться, как будто в ссылку отправляли. И никуда не денешься из этой клетки.

– А теперь?

– Теперь я думаю по-другому. В Марселе никто не бросался меня чмокать и тискать, никаких бурных встреч, но grand mère заранее приходила на вокзал и ждала на платформе прибытия поезда. А в моей комнате всегда были свежие простыни, на тумбочке возле кровати букетик лилий в вазочке, а старинный велик, что хранился в сарае, смазан и начищен до блеска. А еще у нее всегда была наготове целая стопка научно-популярных изданий, каждый раз новых, из самых разных областей, с ее пометками, на что стоит обратить внимание, – вспоминая, улыбнулась Лия.

– Так вы заядлая читательница?

– Пристрастилась мало-помалу. Бабушка постоянно твердила, мол, книги читают не для того, чтобы узнать чужое мнение, а чтобы научиться думать самостоятельно. И уж не знаю, случайно так вышло или нет, но со временем меня стало тянуть в этот дом. Конечно, поздновато до меня дошло, но когда знаешь, что всегда есть куда вернуться, становится легче отправляться в путь, как-то уверенней и свободней открывать новые горизонты.

– А ваш дедушка? Вы никогда о нем не рассказывали.

– Я его не застала, он умер задолго до моего рождения, когда мама была совсем юной. Во время войны он попал в плен и сильно подорвал здоровье.

– И бабушка так и не вышла замуж?

– Нет.

Она подбоченилась.

– Я иногда заводила об этом разговор, но она всегда заявляла: «Настоящая любовь бывает в жизни только раз. А если ума не хватает понять, что это она, и беречь как зеницу ока, значит, такого счастья не заслуживаешь».

– Какая-то грустная романтика.

Лия наклонила голову.

– Во всяком случае, впечатляет. – Она кивнула в сторону моря. – От этого вида дух захватывает. Если бы пришлось выходить замуж, лучшего места не найти.

– Если бы пришлось? Мадемуазель Леклер, а вы, оказывается, романтичная особа.

– Кто бы говорил, – засмеялась она.

– Нет, и еще раз нет.

– Помолвлены?

– Нет.

– И ни разу не хотелось?

Листок у него в руках порвался.

– Простите. Опять лезу не в свое дело.

– Ничего страшного, – ответил Габриэль. – Просто для меня на первом месте всегда была работа.

– Вот тут я вас прекрасно понимаю, – сказала она, – и полностью поддерживаю. Хотя подозреваю, что вам гораздо меньше докучают заботливые кумушки, мол, «часики-то тикают», чем мне.

– Боже. – Он выбросил измочаленный листок. – Сочувствую. Иногда кажется, что кругом одни идиоты.

Она очень по-французски развела руками.

– Да я их и не слушаю. Ещё не хватало время и силы тратить.

– А вы? У вас не возникало такого желания? – вдруг брякнул он, сам не зная почему, разве что она первая начала.

– Нет. Никогда нигде подолгу не задерживалась, так что завязывать серьезные отношения было просто некогда.

– А вы бы хотели?

– Чего?

– Остепениться. Вы бы остались, если бы встретили настоящую любовь? Если бы поняли, что это она самая, как говорила ваша grand mère?

Он понимал, что поднимает щекотливую тему и нарушает нормы профессиональной этики, ведь Лия его клиентка, но не удержался, уж очень хотелось услышать ее ответ как женщины.

Она опустила руки.

– Не знаю. Может быть.

Их взгляды встретились, и у него вдруг пересохло во рту.

– Пойдемте, – попятился он, надеясь скрыть волнение в голосе, и на всякий случай отошел еще на шаг. – Пойдемте в дом, я познакомлю вас с дедушкой. Он может засыпать вопросами о работе и тех местах, где вы побывали, но уж про тикающие часики намекать точно не станет.

У Лии в уголках глаз от смеха разбежались морщинки.

– Ведите.

Они тем же путем вернулись к машине и вошли в Милбрук через ничем не примечательную боковую дверь. Оказавшись в прохладном помещении, Габриэль помедлил, пока глаза не привыкли к сумеркам после яркого солнца. Эту часть дома служащие называли хозяйскими апартаментами – полдюжины по-современному обставленных комнат, где обитал дедушка и останавливалась погостить родня.

Остальным помещениям – вестибюлю, бальным залам, библиотеке, комнатам для гостей, музыкальному салону, небольшим гостиным – было скрупулезно возвращено былое великолепие эпохи регентства для привлечения кинорежиссеров и любителей свадеб в сказочном антураже.

Отреставрировали даже часть старинных кухонь, а другие тем временем переоборудовали по последнему слову техники, обеспечив достойные условия для обслуживания мероприятий.

Габриэль с Лией оказались в небольшой скромной кухне среди современных шкафов, мраморных столешниц и оборудования из нержавейки. Он было направился к узкой двери в дальнем конце, но тут же замер от восторженного возгласа за спиной.

– Габриэль! – с широкой улыбкой воскликнула объявившаяся на пороге женщина. – Как здорово, что ты приехал! Что-то давненько не заглядывал.

– Знаю, – согласился Габриэль, обнимая и вдыхая знакомый запах ванили, который всегда напоминал ему о ней.

– И к тому же не один.

Она отстранилась и одарила Лию лучезарной улыбкой.

– Абигайль, познакомьтесь, это Аурелия Леклер, моя клиентка, – представил он, – она мне… помогает в кое-каких исследованиях.

– Просто Лия, – протянула руку та, подходя ближе.

– А это Абигайль Денворт, – добавил Габриэль. – На ней весь Милбрук держится с самого 1972 года, и только благодаря ей Сеймуры до сих пор не тронулись умом.

– Экономка я, – засмеялась Абигайль и, не обращая внимания на протянутую руку, заключила Лию в радушные объятия.

– Она член семьи, – поправил Габриэль.

Абигайль отпустила Лию и пригладила каштановые с сильной проседью волосы.

– Если хочешь повидаться с дедушкой, он в читальне, – озорно подмигнула она. – Уже гадает, какой новой книжкой порадуешь на сей раз.

Габриэль улыбнулся. Эта традиция сложилась уже давно.

– В этот раз будет кое-что другое. Старые фотографии.

– Надо же! И что за фотографии?

– Довоенные снимки его сестры.

«И военные», – подумал он, но говорить не стал.

– Ему должно понравиться, – Абигайль сцепила руки перед собой.

– Уильям с сестрой очень дружили. Как говаривала моя матушка: «Не разлей вода». Она часто рассказывала о Софи.

– Абигайль унаследовала должность экономки Милбрука от матери, – пояснил Габриэль.

– Можно взглянуть на фотографии? – спросила Абигайль. – Обожаю частицы истории этого дома.

– Ну конечно.

Лия вытащила из рюкзака папку и протянула Абигайль одну из фотографий в защитном конверте.

Абигайль достала из кармана свитера очки и водрузила на нос.

– Да, точно Софи, – пробормотала она. – Ну прямо кинозвезда. Никогда таких снимков не видела. У дедушки сохранились только детские и те, что сделаны перед ее отъездом в Польшу. Надо же, как они к вам попали?

Лия вопросительно посмотрела на Габриэля, и тот кивнул.

– Думаю, имя Эстель Алар вам ни о чем не говорит?

– Нет, – ответила Абигайль. – А кто это?

– Моя бабушка, – ответила Лия. – Когда она умерла, я обнаружила эту фотографию в ее парижской квартире.

Экономка наморщила лоб.

– Боже мой, как тесен мир! Они, наверное, дружили? – Она задумчиво побарабанила пальцем по снимку. – Мне кажется, Софи училась в Париже.

– Да, – подтвердил Габриэль. – В 1933-м и 1934-м.

Разглядев в углу на обороте фотографии поблекшую дату, Абигайль нахмурилась:

– Погодите. Здесь написано «1942». Но это какая-то ошибка. Ведь Софи погибла раньше, при бомбардировке Варшавы.

– Я уже начинаю сомневаться, – поморщился Габриэль, – в том, что она погибла в Варшаве.

– Думаешь, она жива?

Экономка так резко вскинула голову, что очки сползли на кончик носа.

– Нет, вряд ли. Хотя сейчас что-то утверждать нельзя, не хватает доказательств.

– Боже! Как… удивительно, – Абигайль сняла очки и вернула Лии фотографию. – Так ты приехал, чтобы спросить об этом деда?

– Да. В этом странном деле еще замешано… несколько картин, которые мы хотим вернуть законным владельцам. Отец ничего сказать не мог ни о картинах, ни о фотографиях. Вот я и подумал: вдруг дедушка что-нибудь вспомнит.

Экономка покачала головой.

– О тех временах он вспоминать не любит. Ни о войне, ни о том, что тогда творилось.

– Знаю, но вдруг передумает.

– Ты поосторожнее. Уж не знаю, что ты затеял и что значат эти фотографии, только Уильям уже не молод, и сердце у него слабое, а из-за сестры так разволнуется, что и до беды недалеко, – предупредила Абигайль. – Мама рассказывала, как нелегко ему пришлось. Сначала лагеря военнопленных, потом потеря родителей, но он еще как-то держался. А вот пропажа сестры его совсем подкосила.

Габриэль поправил сумку на плече.

– Жалко, что у твоей матушки уже ничего не узнать.

– Да уж, – согласилась Абигайль. – Я-то про все беды и несчастья во время войны только с ее слов знаю. Мама все это пережила. Присматривала за эвакуированными из Лондона детишками да солдатами на реабилитации после госпиталя. Хранила газетные вырезки, письма, листовки, фотографии, что бы мне показать панику и неразбериху тех лет. Из-за войны стала настоящей барахольщицей, боялась что-нибудь выбросить. Хотя благодаря ей я в детстве почти ни в чем не нуждалась, так что грех жаловаться.

– Где? – спросила Лия.

– Прошу прощения?

Абигайль резко обернулась к Лии.

– Где ваша мама хранила все то, что вам показывала? Что-нибудь еще осталось?

– Даже не знаю, – прищурилась экономка. – Уж сколько лет не вспоминала. Наверное, мамины вещи где-то на чердаке. Мы иногда берем там что-то для хозяйства, но мамины запасы я никогда не смотрела. Как-то не было необходимости.

– Можно взглянуть? – спросил Габриэль.

– Мне-то что, – пожала плечами Абигайль. – В конце концов это ваш дом. Только имейте в виду, если потревожите гостей или организаторов свадьбы, Элейн вас в порошок сотрет.

– Спасибо за предупреждение, – усмехнулся Габриэль.

– Уж не знаю, что нового вам может открыться в ее вещах, оставшихся с войны, – засомневалась Абигайль.

– Но поискать-то стоит, – пожал плечами Габриэль. – Сейчас заглянем к деду, а после обеда, пока он будет отдыхать, поднимемся на чердак.

– Потом расскажете, если что найдете?

– Ну конечно.

– Ну что ж, удачи, – пожелала Абигайль. – И напомните дедушке: обед подадут в час.

* * *

Габриэль проводил Лию в скромную комнату, которую они называли читальней, с высокими окнами на юго-западной стороне, благодаря которым там почти всегда было светло, даже в те дни, когда небо заволакивало плотными тучами. Между окнами высились книжные шкафы, набитые не теми фолиантами в кожаных переплетах, что украшали кабинет в отреставрированной части дома, а зачитанными до дыр, потрепанными романами.

Наискосок друг напротив друга стояли два удобных темно-серых дивана, застеленных аляповатыми клетчатыми покрывалами, с журнальными столиками, заставленными рядами фотографий в рамочках. Под окнами примостились разношерстные глубокие кресла с «ушами», заваленные думочками с вышитыми крестиком собачками и вроде цыплятами.

У стены стоял небольшой телевизор, хотя Габриэль не припоминал, чтобы когда-то подолгу перед ним засиживался, даже в детстве.

Здесь принимали гостей, читали, обдумывали партии за деревянной шахматной доской, занимавшей почетное место на столе между диванами.

Уильям Сеймур сидел с закрытыми глазами в кресле-каталке у дальнего окна. Несмотря на почтенный возраст, в его облике до сих пор проглядывали черты юноши, каким он когда-то был, плечи все так же широки, длинные изящные пальцы не скрючены артритом. Судя по румянцу на щеках, он только недавно побывал на свежем воздухе, и даже глубокие морщины не портили впечатления от орлиного носа и волевого подбородка.

На голове его поверх седых волос были надеты шумоподавляющие наушники.

– Спит, что ли? – послышался шепот Лии из-за спины Габриэля.

– Нет, – покачал головой тот.

Уильям вдруг разразился резким хриплым смехом.

– Книгу слушает.

Габриэль шагнул через порог и загрохотал кулаком по двери.

Дед распахнул глаза за круглыми очками и расплылся в радостной улыбке, неловко теребя лежащий на коленях плеер и стягивая наушники:

– Габриэль, Абигайль сообщила, что ты приехал. Я так рад.

Голос у него был скрипучий, годы явно взяли свое.

– Я тоже.

Габриэль подошел к деду и склонился над коляской, обнимая старика.

– Прости, что в последнее время так редко навещаю.

– Чушь! – отмахнулся Уильям. – У тебя столько дел, это же здорово. Нечего молодежи бездельничать. Вот доживешь до моих лет, тогда и насидишься на солнышке под чужие байки.

– Что слушаешь? – спросил Габриэль.

– Корнуэлла. Обожаю приключения.

При взгляде на входящую в комнату Лию в его голубых глазах мелькнули озорные искорки, и он отложил в сторону наушники, с улыбкой вскинув кустистые седые брови:

– Абигайль сказала, ты привез гостью. Познакомь нас.

Лия подошла поближе.

– Конечно, – Габриэль повернулся к ней. – Мисс Аурелия Леклер из Парижа.

– Очень приятно познакомиться, мистер Сеймур.

Лия подошла к старику, пожала протянутую руку и расцеловала его в обе щеки.

– Взаимно, взаимно, – прохрипел он. – Уж простите, что я сидя. – Он выставил левую ногу в завернутой по середину голени штанине, приколотой булавкой. – Старый обрубок так разнылся, что даже протез пристегнуть не дал.

Он показал на стоящие рядом кресла:

– Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

– Благодарю.

Лия с улыбкой устроилась в кресле, положив на колени папку.

– Освежиться не желаете? – как истинный джентльмен, предложил дедушка. – Я попрошу Абигайль подать чаю.

– Спасибо, не сто́ит, – непринужденно ответила Лия. – Не хочу перебивать аппетит перед обедом.

– Обед в час, – сообщил Уильям. – Она ведь просила мне напомнить, верно?

– Да.

– Я прекрасно знаю, что обед в Милбруке подают в час дня с самого 1859 года, – буркнул он. – Когда я об этом забуду, пускай Габриэль выбросит меня на свалку.

Габриэль скорчил гримасу и, подтащив к окну скамеечку для ног, уселся на солнышке.

– Мисс Леклер, вы по профессии, часом, не художница? – осведомился Уильям.

– Нет. Инженер. Химик, – добавила она, заметив, как он снова вскинул брови.

– В самом деле? Какое увлекательное занятие! – восторженно прокомментировал он свое открытие.

И, судя по выражению лица, дедушка уже представлял портрет Лии на стене вестибюля среди прочих выдающихся женщин, которых удалось покорить продолжателям рода Сеймуров.

– Обожаю свою работу, – согласилась Лия.

– Так и полагается, – одобрил Уильям, переводя взгляд с нее на внука и обратно. – Расскажите, как вы познакомились.

– Дедушка, Лия – моя клиентка. Я ей помогаю с оценкой и реставрацией нескольких картин.

– Да? – Уильям переключил внимание на Лию. – Ну-ка расскажите, что там за картины.

– Довольно приличная коллекция работ импрессионистов, – начала она. – Например, Дега, Писсарро. Пейзажи. Несколько картин Тернера.

– Впечатляющая коллекция, мисс Леклер. Давно собираете?

– Это не я. Коллекция была бабушкина, – начала она. – Мы так думаем.

– Вы думаете?

– Они были спрятаны в парижской квартире. До недавних пор я и не подозревала ни о той квартире, ни о картинах.

Уильям хмыкнул и положил наушники на столик рядом с коляской.

– Прямо заинтриговали. Хотелось бы взглянуть на эту коллекцию. Особенно на Тернера. Я ведь, знаете ли, и сам художник.

– Да, – кивнула Лия, – я в курсе.

Габриэль наблюдал за реакцией деда на известие о спрятанной в парижской квартире коллекции картин, где, возможно, бывала его сестра, но кроме естественного любопытства ничего не заметил.

– Габриэль тоже художник, – сообщил Уильям с таким важным видом, словно внуку предстояло ни больше ни меньше как взойти на английский престол. – Он вам своих картин не покажет, но это надо видеть. У парня настоящий талант, ему бы стоило…

– Я их видела.

– Неужели? – прищурился Уильям. – Обычно он скрытничает, прикрывается своими новомодными экранами, реактивами и приборами.

– Случайно получилось, – призналась Лия. – Но все-таки я их видела и совершенно искренне с вами согласна. Он необыкновенно талантлив.

– Ты слышишь, Габриэль? – повысил голос дед.

Габриэль явно смутился таким неожиданным поворотом разговора и уставился в окно, как будто заметив там что-то ужасно интересное.

– В юности он только и твердил, что мечтает стать художником, – продолжил Уильям, – и выставляться по всему миру.

– Правда? – задумчиво спросила Лия. – И почему не получилось?

– Вырос я, – проворчал Габриэль, – и научился зарабатывать на жизнь. Мы вроде закрыли эту тему?

– А мог бы продавать свои работы, – настаивал Уильям. – Даже должен.

– Я как раз парочку приобрела, – все так же задумчиво заметила Лия.

– Не может быть! – недоверчиво воскликнул Уильям.

– Правда, – подтвердила Лия.

– Ну наконец-то, – с довольным видом одобрил дед. – А я уж и не надеялся до этого дожить. – Он хлопнул ладонью по подлокотнику. – Думал, он так и будет всю жизнь талант скрывать.

– Ничего я не скрываю, – каким-то чересчур оправдывающимся тоном возразил Габриэль. – Ничего подобного.

– Обещай устроить выставку своих работ, хоть разок, тогда и помирать не страшно.

Габриэль отошел от окна.

– Обещай, слышишь? – не унимался дед.

– Хорошо, обещаю.

– Вот и славно.

– Мисс Леклер планирует выставить свою коллекцию, – решительно сменил тему Габриэль. – В Париже. Возможно, некоторые картины были спрятаны еще до войны.

Уильям фыркнул, явно раскусив уловку внука.

– Ладно, потом можешь фотографии прислать.

– Вообще-то мы некоторые захватили с собой, чтобы тебе показать, – сказал Габриэль. – Надеемся, ты нам о них что-нибудь расскажешь.

– Вот как?

Старик выпрямился.

Габриэль взял у Лии папку и открыл ее, сев на корточки рядом с дедом.

– Они нашлись там же, где и картины, в квартире бабушки Лии. Похоже, это фотографии Софи. Твоей сестры.

Когда Габриэль выложил Уильяму на колени один из по-голливудски гламурных снимков, не заметить реакцию старика было невозможно: он побелел как полотно и застыл словно парализованный, впившись взглядом в знакомые черты и не предпринимая попыток взять фотографию в руки.

– Это она? – спросил Габриэль. – Тетя Софи?

Наконец придя в себя, Уильям поднес снимок ближе к глазам, обводя пальцами лицо девушки.

– Очень похожа, – едва слышно прошелестел он. – Но как они попали к вашей бабушке, ума не приложу. Они дружили?

– Не знаю, – ответила Лия. – Она случайно не упоминала имя Эстель Алар?

– Нет, – покачал головой Уильям.

– Не говорила о спрятанных в Париже картинах?

– Нет, – потухшим голосом ответил он.

– Вот еще фотографии.

Габриэль аккуратно выложил остатки голливудской подборки.

– Она здесь какая-то другая, – заметил Уильям, по очереди разглядывая снимки в дрожащих руках. – Никогда такой не видел.

Габриэль кивнул.

– А вот на этой?

Он выложил небольшую потрепанную фотографию Софи верхом на длинноногой лошади в попоне.

Уильям покачал головой.

– Нет, это не она. Похожа, но не она.

– Почему ты так уверен? – спросил Габриэль.

– Софи никогда не ездила верхом. И в детстве никогда не каталась. Наши соседи, Стентоны, держали конюшню, и мне часто разрешали покататься на старой кобыле. А Софи к лошадям и близко не подходила. Говорила, мол, не доверяет этим животным.

– Может, она научилась позже? Когда работала в Польше?

Уильям поднял фотографию.

– Нет, она бы рассказала. От нее часто приходили письма. Даже в армии при постоянных передислокациях почта рано или поздно приходила. А уж об этом она бы непременно сообщила, чтобы утереть мне нос, потому что я ее дразнил. Нет, это не она.

Габриэль достал последнюю фотографию.

– Думаю, все-таки она, потому что среди тех фотографий оказалась вот эта.

Он положил на колени деду снимок Милбрука.

Уильям обмер, и Габриэль погладил его по плечу в надежде, что тот наконец подаст признаки жизни.

– Значит, это она? – голос Уильяма дрогнул, и на глазах показались слезы.

– Она.

– Почему же она не сообщила, что научилась ездить верхом? – прошептал он и перевернул фотографию. – Тут какая-то надпись. Что это значит?

– Написано по-польски, – ответил Габриэль. – «Никогда не забуду».

Старик окинул взглядом разложенные на коленях снимки и вдруг как-то постарел на все свои девяносто восемь.

– Никогда не видел таких фотографий. Понятия не имею, кто и где ее снимал.

– Я не хотел тебя расстраивать.

– Простите старика, расчувствовался. Эти фотографии напоминают о тех годах, когда меня не было с ней рядом. О жизни в разлуке. Понимаю, чистой воды эгоизм, но за все эти годы я так и не перестал по ней тосковать. Она была мне самым близким другом.

Он снял очки и вытер слезы.

Да. Габриэль совсем не ожидал, что будет так трудно. Он было потянулся к папке за другими документами, но вдруг неслышно подкравшаяся сзади Лия перехватила его руку.

– Габриэль рассказывал, после войны вы пытались разыскать Софи, – обратилась она к Уильяму. – Кажется, решили, что она не погибла в Польше, когда работала там в МИДе. Что вас натолкнуло на эту мысль?

Теперь Уильям уставился в окно, избегая их взглядов.

– Дедушка?

– Да глупости. Не могу я… то есть не… – Морщины на лице проступили еще отчетливей, и он отвернулся. – Я тогда был не в себе, наваждение какое-то нашло, мерещилось всякое. Наверное, от морфия. Жалел себя, потом винил за то, что выжил один из всей семьи. Каким я вернулся с той войны… в общем, гордиться нечем. Давайте не будем об этом.

– Понимаю. Но не могли бы вы рассказать, что вам показалось? – мягко попросила Лия.

– Что?

– Вы считали сестру погибшей, но вдруг начали ее разыскивать. Что вам привиделось?

Уильям уставился на Лию, отложив снимок Софи поверх фотографии Милбрука.

– Ну пожалуйста.

– Мне явился ангел.

Габриэль с Лией не проронили ни слова.

– Говорю же, спятил.

Он надел очки.

– Расскажите про этого ангела, – попросила Лия.

– Ну вот, и вы туда же.

– Что ж, значит, вы не один такой, – непринужденно согласилась Лия. – Мы с вами одного поля ягоды.

Габриэль уже было отчаялся добиться от Уильяма ответа, но тот наконец заговорил хриплым голосом:

– Хорошо. Мне явился ангел, очень похожий на вас, мисс Леклер. – Он как-то вымученно хохотнул. – До сих пор перед глазами как живая. Стояла под деревом, прямо передо мной, в белом одеянии, а сзади как будто яркий свет. Сказала, мол, сестра ни на миг не сомневалась, что я жив. Софи никогда не теряла надежды. Знала, что я вернусь домой.

Он вцепился узловатыми пальцами в плед на коленях.

– Конечно, это невозможно, ведь Софи погибла задолго до того, как я попал в плен.

– Где вы искали? – спросила Лия. – Когда пытались ее найти?

– Обращался в военные и правительственные ведомства. Везде был такой… – он замялся, подбирая слово. – Бардак. Неразбериха. Столько пропавших без вести, столько уничтоженных документов.

– Что-нибудь нашли?

– Только личное дело в МИДе. Мне его даже не отдали, просто показали. Да там ничего особенного не было. Личные данные, что я и так знал, письменная благодарность за усердную службу и выговор за неявку на работу незадолго до бомбежки. Чушь несусветная, – вспылил он. – Да для нее эта работа была превыше всего на свете.

– А сослуживцев ее не спрашивал? – спросил Габриэль. – Конечно, если…

– Я искал. Но из тех, кто с ней работал в Польше, не нашлось ни единой души. Даже случайных знакомых. А на папке с личным делом стоял красный чернильный штамп «Числится среди погибших».

Он разгладил на коленях плед.

– Смазанный, будто ставили второпях. Поспешное решение, чтобы не возникало лишних вопросов. Ненавижу красные чернила. С тех самых пор и поныне.

Он вздохнул неровно, хрипло.

– И слово это до сих пор ненавижу. «Числится». Так и напрашивается надежда, что она не погибла, просто пропала. Но со временем такая пропажа становится хуже смерти.

Лия захлопнула папку в руках Габриэля.

– Очень жаль.

– В конце концов с годами пришлось смириться с правдой. Будь она жива, обязательно нашла бы способ вернуться.

Уильям снова снял очки и промокнул глаза рукавом.

– Уж сколько лет прошло, пора бы привыкнуть. Если уж совсем начистоту, то видение мне помогло справиться с депрессией. Жизнь обрела какой-то смысл, пусть даже все усилия оказались тщетными.

Где-то невдалеке раздался мелодичный звон колокольчика.

– Спасительный звонок, – вяло пошутил Уильям.

Лия вопросительно взглянула на Габриэля.

– Кушать подано, – пояснил тот. – По-моему, это тоже традиция с самого 1859 года.

Лия с тенью улыбки на губах присела рядом с ним.

– Благодарю вас, мистер Сеймур. За то, что поделились воспоминаниями.

Она собрала фотографии, лежавшие у него на коленях.

Уильям только кивнул и едва водрузил на нос очки, как в комнату ворвалась Абигайль.

– Обед, – провозгласила она, окидывая всех троих внимательным взглядом, словно пытаясь догадаться, о чем шел разговор.

– Надо же, как здорово, – заметил Габриэль.

Абигайль фыркнула, подхватила коляску и проворно покатила Уильяма к выходу, обернувшись на ходу:

– Вы тоже поторопитесь.

Габриэль подождал, пока Абигайль с дедом ушли, и повернулся к Лии.

– Почему вы не дали мне показать остальное?

– Потому что это бесполезно. Он же явно ничего не знал об этих фотографиях и о том, как они попали в квартиру grand mère. И сам сказал, что долгие годы не мог смириться со смертью сестры. Зачем бередить старые раны лишними вопросами, в которых еще сами не разобрались?

Лия оказалась права. И гораздо более чуткой и сострадательной, чем Габриэль, готовый добиваться ответов, несмотря ни на что.

– А его рассказ об ангеле. Который похож на вас. – Слова повисли в воздухе.

– Думаете, Эстель Алар появлялась в Милбруке после войны?

– По сравнению со всем остальным в этом нет ничего невероятного.

– Я не отрицаю, – Лия теребила шов на изумрудном подоле сарафана. – Может, с тех пор как ваш дед занимался поисками, в военных архивах стало доступно больше документов. По-моему, лучше проверить, вдруг найдутся прямые ответы, чтобы порадовать старика.

– Ну что же, – решил Габриэль, возвращая папку, – сегодня в город ехать поздно, до закрытия государственных учреждений уже не успеем. Прошерстить лондонские архивы можно и завтра. А после обеда начнем с чердаков Милбрука.

Глава 17

Лия

НОРФОЛК, АНГЛИЯ, 8 июля 2017 года

Габриэль проводил Лию в залитый ярким светом вестибюль с роскошными янтарными обоями, сверкающий полированными мраморными полами. Посередине высоченного потолка, украшенного затейливой лепниной, свисала люстра с каскадом сверкающих хрустальных подвесок. По бокам роскошной лестницы высились фарфоровые вазы с пышными букетами желтых и белых цветов.

Любой гость Милбрука первым делом оказывался здесь, и этот вид несомненно оставлял в душе незабываемое впечатление.

И точно так же, как при первом визите в бабушкину квартиру, отчетливо ощущалось, что попадаешь в прошлое.

– Какая красота! – ахнула она и чуть не врезалась в Габриэля, замершего перед узкой дверью.

– Да, дом в надежных руках, – согласился Габриэль и махнул рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. – Экскурсию продолжим завтра, когда разъедутся гости после свадьбы, а пока прошмыгнем через служебный вход, чтобы не нарваться на огнедышащих драконов-организаторов.

Он усмехнулся и отпер дверь извлеченным из кармана ключом.

Они преодолели два пролета узкой деревянной лестницы, и Габриэль протиснулся в очередную дверь. Последовав за ним, Лия оказалась в длинном коридоре с каменными полами и голой штукатуркой на стенах с ровными рядами дверей по обеим сторонам.

– В старину тут жила прислуга, – на ходу пояснил он, показывая на аккуратные таблички на каждой двери. – Сейчас здесь хранится реквизит для проведения мероприятий: праздничные и свадебные украшения, иллюминация, скатерти, салфетки, посуда, столовые приборы и так далее. – Он снова достал ключи и открыл дверь в конце коридора. – А это ход на чердак. Прошу, – взмахнул он рукой.

Лия протиснулась в дверь и взобралась по лестнице наверх. Воздух там был спертый, пахло пылью и старьем. Лестница освещалась лишь тусклым светом, пробивающимся откуда-то сверху, наверное через слуховые окна. На верхней ступеньке она дождалась Габриэля, и тот потянулся к шнурку, свисающему прямо у нее над головой.

Сверху загорелось несколько лампочек без плафонов, и теперь Лии удалось как следует разглядеть обстановку чердака, немного напоминающую старый фильм. Посередине просторного помещения высилась гора мебели, собранной за пару последних веков: стулья и спинки кроватей, тумбочки и письменные столы, даже старинные напольные часы. С одной стороны лежали штабелями огромные чемоданы вперемешку с картонными коробками и пластиковыми ваннами, с другой сколочены деревянные подставки с сотнями холстов и деревянных рамок.

Подойдя к ближайшей прикрепленной к полу подставке, Лия заметила очередной оптимистичный пейзажик Милбрука, прислоненный к ней, и уже была готова дать руку на отсечение, что в нижнем углу картины окажется подпись Уильяма Сеймура.

– Только не говорите, что все свои работы сваливаете здесь, – невольно выпалила она.

Габриэль протиснулся мимо нее.

– Перед съемками фильмов некоторые картины приходится убирать сюда, в основном те, что не вписываются в эпоху по сюжету. Иногда киношники развешивают свой реквизит, – сообщил он, начисто игнорируя ее вопрос.

Лия вздохнула, чувствуя ту же отчужденность при упоминании его работ, что и тогда в читальне.

Ее взгляд упал на торчащий среди других картин узкий высокий холст, на котором виднелась голова и плечи очередной балерины – вихрь кремовых мазков на фиолетовом фоне, и пальцы невольно сжались от желания спасти ее от забвения и выставить на всеобщее обозрение, но она сдержалась и нехотя отвернулась.

– Так что мы ищем? – спросила она, направляясь вглубь чердака.

Обойдя коллекцию мебели, Габриэль отодвинул старинное кресло-качалку и присел возле старого сундука.

– Наверное, что-нибудь вроде такого ящика.

Он смахнул с крышки толстый слой пыли.

– Мать Абигайль, Имоджен, умерла в 1990 году. Всю жизнь прожила в Милбруке, и то, что не успели выбросить или раздать после ее смерти, должно быть где-то здесь. – Он пригляделся к замку. – Если честно, по-моему, вряд ли тут найдется разгадка тайны, как фотографии Софи оказались в Париже и как они связаны с картинами в тайнике.

Лия встала на колени и запустила палец под крышку картонной коробки, но вдруг замерла.

– Как-то неудобно, словно роюсь в ваших личных вещах.

– Забавно. Когда мы обыскивали квартиру вашей бабушки, со мной было примерно то же самое.

– Логично, – согласилась Лия.

– Только здесь мы точно не найдем ни Мунка, ни Дега, – добавил он. – Это же просто свалка всякого барахла, которое уже давно надо было раздать или выбросить. Так что смелее, и не переживайте. – Он открыл замок сундука и откинул крышку. – Просто скажите, если попадется что-нибудь довоенное или времен войны.

Лия кивнула и открыла первую коробку.

Она целый час перебирала коробки со старой одеждой, бельем, игрушками, книгами, спортивными снарядами, кухонной утварью, наборами инструментов, и вдруг на одном из сундуков заметила знакомый футляр.

– А кто играл на скрипке? – спросила она Габриэля, осторожно поднимая футляр.

– Уж точно не я, – гулкое эхо его голоса заметалось среди стропил. – Я даже «Собачий вальс» на фортепиано не сбацаю, – добавил он и чихнул. – А вы умеете? В смысле, на скрипке?

– Да, только уже давно в руки не брала.

– И хорошо получается?

– Вроде бы. Это grand mère меня уломала учиться. Сама виртуозно владела, хотя при мне играла очень редко.

Лия потрогала замки на футляре.

– Можно взглянуть?

– Конечно, – Габриэль поднялся, отряхнул руки и взглянул на часы. – Сомневаюсь, что среди этого хлама найдется хоть какая-то зацепка. По-моему, лучше в архивах покопаться.

Лия рассеянно кивнула и осторожно открыла футляр. Внутри под защитной тряпочкой оказалась скрипка, покрытая красновато-коричневым лаком, который подчеркивал рисунок древесины деки и гармонично сочетался с черным подбородником, струнодержателем и грифом.

Она вынула инструмент из футляра, скользнув пальцами по струнам.

– Красавица, – заметила она, поднося инструмент ближе к свету.

– Вряд ли это Страдивари за несколько миллионов, – заметил Габриэль, присаживаясь рядом.

– Вы же говорили, что в скрипках не разбираетесь.

– Ну да. Больше и добавить нечего.

– Ну, – Лия заглянула в эфы, – это точно не Страдивари.

– Жалко, – Габриэль машинально смахнул пыль с крышки сундука, на которой лежал футляр.

– Так это же Коллен-Мезен! – ахнула она, нежно поглаживая завиток головки. – У моей преподавательницы такая была, только ученикам она даже потрогать не разрешала.

– Так сыграйте.

– Что?

– Сыграйте. На этой скрипке.

– Сейчас?

– Почему бы и нет?

– Ну мало ли, может, в смычке волос надо сменить, а то звучать не будет.

– Я все равно не замечу разницы. Мне медведь на ухо наступил. Просто приятно послушать, как вы играете. – Он уселся на крышку чемодана и выжидающе посмотрел на нее. – Давайте, не стесняйтесь.

– Не могу.

– В смысле, не хотите?

– Нет, дело не в том…

– Что, слабо́?

– Ну что вы как маленький!

Габриэль усмехнулся, и у нее перехватило дыхание. Нет, ну разве можно быть настолько неотразимым даже на пыльном чердаке и при такой наглости!

– Ладно. Только на что-нибудь приличное можете не рассчитывать.

Все с той же ухмылкой Габриэль откинулся назад, опираясь на руки.

Лия рассмотрела скрипку поближе. Боже, какая прелесть. И сохранилась прекрасно, даже grand mère бы одобрила такое аккуратное обращение. Кому-то этот инструмент был очень дорог.

Лия проверила и подстроила струны, потом осмотрела смычок и подтянула волос, все время ощущая пристальный взгляд Габриэля.

Натёрла волос канифолью и поморщилась:

– Старый совсем.

– Ну и что?

– Не скажите. Вряд ли зазвучит…

– Да вы просто увиливаете.

– Ничего подобного.

– Тогда играйте.

Лия покачала головой и приставила скрипку к плечу. Закрыла глаза, представляя, как в последний раз играла в Марселе. Смеркалось, она сидела на крылечке, наслаждаясь ароматом лилий в летнем воздухе, а рядом с грустной улыбкой за ней наблюдала grand mère.

Лия коснулась смычком струн и заиграла ту же пьесу, что исполняла в тот раз. Точнее, любимый отрывок grand mère. Пальцы слушались неважно, но музыка словно перенесла ее в Марсель, в летний вечер рядом с женщиной, так хорошо умевшей хранить свои тайны.

Через несколько минут она остановилась, опустив смычок.

Габриэль не шелохнулся.

– Мне бы хотелось запечатлеть вашу игру на холсте.

Лия залилась краской.

– Это лишнее.

– Нет, не лишнее. – Он помедлил, не отрывая от нее пристального взгляда. – А как называется это произведение?

– Девятая соната Бетховена. То есть отрывок. Знаю, немного неожиданно, просто grand mère его очень любила.

– А говорили, что более-менее. В смысле, на скрипке умеете.

Лия поморщилась и опустила инструмент.

– Знаю, я давно не играла, и волос у смычка совсем никудышный…

– Лия, господи, да я похвалить хотел, – Габриэль встал и отряхнул джинсы. – Сыграли просто потрясающе.

– А, ну спасибо, – все еще краснея, поблагодарила она. – В юности я была нелюдимой. А со скрипкой просто получалось…

Он подошел вплотную.

– Забирайте.

– Что?

– Скрипку. Возьмите себе. Дарю.

– Ну что вы, разве можно…

– Пожалуйста. Такой инструмент должен жить. Звучать, а не валяться на пыльном чердаке. Радовать слушателей.

Лия растерялась от такой близости, что можно было даже разглядеть прожилки цвета индиго у него в глазах и почувствовать слабый аромат мыла. Заметавшись по его лицу, взгляд задержался на изящно изогнутых губах.

– Хочется вас поцеловать, – прошептал он. – Можно?

Лия только кивнула. Сердце так бухало в груди, что наверняка было слышно даже ему.

Габриэль аккуратно откинул у нее со лба выбившуюся во время игры прядь волос, провел кончиками пальцев по щеке и нежно обнял за шею. От этих прикосновений ее словно пронзило током, а от тепла другой ладони, скользнувшей по обнаженному плечу, бросило в жар.

И тут он склонился к ней и поцеловал.

Целовал он мягко, неторопливо и основательно ощупывая ее губы, без лишней настойчивости, оставляя путь к отступлению, если ей захочется. Но у нее такого желания не возникло. Наоборот, она прильнула к нему и впилась губами, чувствуя, как его рука скользит по талии и прижимает еще крепче.

Время словно замерло на месте, пространство перестало существовать, осталось только прикосновение к этому мужчине. Объятия разомкнулись лишь через несколько минут, а может быть, часов, и они замерли, касаясь лбами.

– Вы необыкновенная, – прошептал он.

Лия, задыхаясь, подняла голову и взглянула ему в лицо.

– Это просто…

Выразить свои чувства словами оказалось непосильной задачей, и она умолкла.

– Да, – согласился он, убирая руку с ее шеи, и отступил на шаг.

Лия тоже отступила от греха подальше, опасаясь поддаться искушению поцеловать его снова, и, чтобы отвлечься, начала сосредоточенно укладывать скрипку в футляр.

– Этот поцелуй еще не значит, что я согласна забрать скрипку, – как можно непринужденнее прощебетала она, безуспешно пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

– А если я очень попрошу? – с улыбкой на таких манящих губах спросил он, засунув большие пальцы в карманы джинсов.

– Я подумаю.

А подумать теперь было о чем, только скрипки еще не хватало.

– Хорошо.

Он опустил глаза и вдруг замер.

– Так, это уже кое-что.

– Что?

Он присел перед сундуком, на котором лежала скрипка, и начал тереть крышку.

– Смотрите.

Лия аккуратно защелкнула замки на футляре и, отложив его в сторонку, подошла к Габриэлю, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

Он показал на пожелтевшую этикетку с потрепанными уголками, приклеенную в левом верхнем углу сундука с едва различимой надписью: «МИЛБРУК. АРХИВ 1936–46 г.г.».

Габриэль уже занялся замками.

– Что скажете? – спросил он. – Там что-нибудь интересное или просто кипа квитанций за уголь и репу?

Лия прикусила губу, радуясь смене темы разговора и чувствуя, как понемногу успокаивается сердце.

– У меня такое чувство, что я это уже видела, – сообщила она.

– Не только у вас.

Он откинул крышку.

На первый взгляд казалось, что в этот бездонный сундук просто свалили содержимое какой-то картотеки. Он был до самого верха набит широкими папками, из которых кое-где торчали уголки документов, словно опавшая в бурю листва. Под папками виднелись связки писем и что-то вроде прошитых гроссбухов.

Одну пухлую папку Габриэль взял себе, другую вручил Лии.

В папке Лии обнаружилась подборка газетных вырезок из The Times, The Daily Mirror и The Sunday Express, судя по всему за 1944 и 1945 годы.

Все с описанием высадки и продвижения союзников во Франции, дальнейшем освобождении Европы и, наконец, в самом низу стопки – известия о победе.

– Вот о чем рассказывала Абигайль, – догадалась Лия. – Те вырезки, что собирала ее мать.

– Наверное, – согласился Габриэль, уткнувшись в свою папку. – У меня тут документы эвакуированных из Лондона детей, которые жили в Милбруке. Похоже, кто-то сохранил ярлычки с их одежды, использованные продуктовые карточки и даже плакат Министерства здравоохранения, призывающий родителей отправлять детей туда, где безопаснее.

Он перелистал содержимое и отложил папку в сторону.

– Удивительно. Пожалуй, стоит все перебрать, упаковать и отправить в лондонский архив. Многие годами разыскивают родственников, которых во время войны разбросало по всей стране.

Он достал из сундука перевязанную веревочкой пачку писем и осторожно перелистал пожелтевшие конверты.

– Здесь точно почта Имоджен. Все письма адресованы ей.

– А от дедушки или Софи есть? – спросила Лия.

– Нет, похоже, только от ее родни.

Он положил их рядом с папкой на полу.

– Посмотрим, что там еще.

Они с Лией опустошили сундук, тщательно изучая содержимое – газеты, журналы, агитационные плакаты, пачки квитанций, несколько толстых гроссбухов и даже учебники грамматики и математики для детей. Но ничего, связанного с Софи или Уильямом.

Габриэль со вздохом достал из сундука последнюю связку писем.

– Очередные послания для Имоджен?

– Нет, – задумчиво протянул Габриэль. – Эти адресованы разным людям. – Он снял с пачки шпагат. – Наверное, солдатам. А может, детям, которых сюда отправляли. Ни одной знакомой фамилии, хотя на некоторых конвертах есть пометки. Смотрите.

Он передал одно письмо Лии.

Запечатанное письмо было адресовано рядовому Джеймсу Макдугалу в Милбрук. На краю конверта виднелась надпись явно женским почерком: «С сентября 1943 продолжил службу в ВВС, вернуть отправителю». На обороте конверта значился адрес Сесили Макдугал из Глазго.

– От жены? – размышляла вслух Лия. – Матери?

– Может быть. Здесь еще три рядовому Макдугалу. Одно капралу Фредерику Смиту, одно лейтенанту Э. Шилдсу и два Норе Купер.

Он передал их Лии.

«Вернуть отправителю. Адресат по данному адресу не проживает» – было нацарапано рядом с именем Норы.

– А для Эстель Алар ничего нет? Никаких доказательств, что она здесь побывала или останавливалась в гостинице и померещилась вашему деду ангелом?

– Похоже, нет.

Пожалуй, другого ответа ожидать не стоило.

– Интересно, почему эти письма так и не отнесли на почту?

– Может, собирались, да позабыли. Или отложили в долгий ящик, – пробормотал Габриэль, рассматривая оставшиеся письма. – Кто знает?

Лия отложила письма в сторону.

– А вот письмо для какой-то Софи, – сообщил Габриэль. – Не той, но все же. – С разочарованным вздохом он протянул письмо.

Конверт оказался крупнее стандартной авиапочты, со смазанными штемпелями. Две ровные строчки, отпечатанные на машинке: «СОФИ КОВАЛЬСКИ» и адрес Милбрука, а под ними уже знакомым почерком пометка: «Вернуть отправителю. Адресат по данному адресу не проживает».

Лия потянулась за конвертом, и Габриэль передал его. Оно было толще других и похоже на официальное письмо. В левом верхнем углу небольшая выпуклость из-за какого-то предмета внутри. На обороте штамп «Межведомственное исследовательское бюро» с лондонским адресом, печать потрескалась и местами выкрошилась от старости. Лия несколько раз перечитала верхнюю строку, а потом принялась рассматривать смазанный штемпель на обороте. День и месяц разобрать было трудно, но год виднелся четко: «1943».

– А ведь это может оказаться та самая Софи, – задумалась Лия.

– Что? – удивился Габриэль, собирая лежащие вокруг папки.

– Это письмо от Межведомственного исследовательского бюро, известного как Управление специальных операций.

– Где готовили спецагентов.

– Да, а еще разведчиков и диверсантов. Многих засылали во Францию.

Габриэль встал на колени рядом с Лией.

– Думаете, Софи Ковальски на самом деле моя тетя?

– Вполне возможно, – Лия бережно держала конверт. – Штемпель того же года, что и найденные фотографии. Имя тоже соответствует, а фамилия может быть еще одним псевдонимом, как Бофор.

– Даже не знаю, – с сомнением в голосе ответил Габриэль.

– Ваш дед наверняка запрашивал сведения о Софи Сеймур, а не Бофор или Ковальски. Может, поэтому ничего и не выяснил. А вдруг в этом конверте то, что он искал?

– Может быть.

– Так давайте проверим, – она протянула ему конверт. – Откройте.

– А если это другая Софи?

– Тогда постараемся отыскать родственников этой Софи Ковальски и передадим им все, что удастся выяснить, вместе с письмом. В любом случае надо узнать, что там.

– Хорошо. Только разрывать конверт прямо здесь я не буду. Лучше аккуратно вскрою у себя в студии. Неважно, кому оно принадлежит, это частица истории, и обращаться с ним надо соответственно. И все эти документы, неважно чьи, надо передать в архив.

– Как ученый, я понимаю и поддерживаю трезвый подход к делу. А как любительница детективов Агаты Кристи готова визжать, рвать и метать от нетерпения, а потом разодрать этот конверт прямо зубами.

Габриэль усмехнулся, забрал у нее конверт и принялся собирать остальные письма.

– Если это письмо на самом деле как-то связано с Софи Сеймур, у нас появится хорошая зацепка для поисков в государственном архиве. У Патрика, того приятеля, о котором я рассказывал, есть там хорошие связи. И просто невероятное чутье, куда смотреть, чтобы не упустить самое важное. Наверное, здорово помогло устроиться на такую работу.

– Ну вот, а как славно начиналось.

– К сожалению, но… ничего не поделаешь.

– Ну хотя бы подсластите пилюлю.

– Каким образом?

– Пока мы здесь, покажите другие свои работы. Те, что прячете на этом чердаке.

Он помедлил и снова принялся за работу.

– Нет.

– Нет? – нахмурилась Лия. – Вы серьезно?

Габриэль не ответил.

– Значит, серьезно, – выдохнула она. – Но почему?

– Потому что это личное. А моя личная жизнь вас не касается.

– А когда целоваться полезли, вы об этом не подумали?

– Может, и не стоило. Пожалуй, промашка вышла.

– А мне так не показалось, – растерялась Лия.

– Да какое вам вообще дело до моих картин? – выпрямляясь, вспылил он.

– Ваш дедушка прав. У вас удивительный талант. И не нужно его скрывать.

– Я не скрываю.

– Он правду сказал? Вы когда-то собирались устроить выставку?

– То была дурацкая детская блажь. Тот мальчишка все детство видел, как дед с отцом в погоне за голубой мечтой раз за разом остаются ни с чем.

– Значит, сегодняшнее обещание устроить выставку – просто вранье?

– Вы не понимаете.

– Вы правы, не понимаю. Так вы боитесь провала?

– Ничего я не боюсь. Боже, если вы выклянчили пару картин, это не дает вам права вмешиваться в мою жизнь или карьеру, – разозлился он.

– Я же…

– И позвольте напомнить, что у нас просто… общая цель – разобраться в прошлом наших родственников, и вы моя клиентка.

– Точно. Клиентка, – с упавшим сердцем согласилась она. – Чересчур настырная. Не беспокойтесь, больше не повторится.

Габриэль вскинул голову и закрыл глаза.

– Зачем вы меня вообще пригласили? – спросила Лия.

Он открыл глаза, не поворачивая головы.

– Хотел показать мастерскую. Клиенты имеют право знать, куда попадут их произведения искусства.

– Нет, я имела в виду Милбрук.

Он покачал головой в ответ не то ей, не то своим мыслям, кто его знает.

– Раз вы моя клиентка, я решил, имеете право знать, что тут может выясниться. В конце концов, все это связано с картинами и теми событиями, в которых могла участвовать ваша бабушка.

– Ага. Дополнительная услуга, так сказать.

– Нет. То есть да. То есть… Как-то грубо у вас выходит.

Это еще мягко сказано.

– Так какие у вас намерения? Изучить найденные сегодня письма и сообщить, если обнаружится какая-то связь с моей бабушкой и ее коллекцией в тайнике?

– Ну… да. Хотя если здесь до сих пор не нашлось никаких следов, вряд ли появится что-то новое. Может, еще удастся что-нибудь прояснить о судьбе моей бабушки, но никакой связи с картинами пока не прослеживается.

– Понятно, – кивнула она. – Что ж, прекрасно. Пожалуй, пора возвращаться. Если отправимся прямо сейчас, я еще могу успеть на последний рейс до Парижа и через два дня уже буду в Севилье. Лишнее время на подготовку к собеседованиям не помешает.

– Значит, вот так просто все бросите и улетите?

– А что мне тут делать?

Габриэль нервно взъерошил волосы.

– А как же коллекция?

– Вы же профессионально занимаетесь реставрацией и установлением происхождения, разве не для этого я вас наняла? А вы сами почему согласились со мной работать?

– Лия…

– Вы ведь будете держать меня в курсе, если что-то выяснится?

– Конечно.

– В общем, прошу прощения за доставленные неудобства.

– Я не это хотел… – Габриэль осекся. – Я все равно хочу ее вам подарить. – Он наклонился за скрипкой в футляре и протянул ей. – Серьезно.

Лия покачала головой.

– Нет, Габриэль, по-моему, это напрасная затея.

– Почему?

– Потому что скрипка принадлежит вам и вашей семье, а не мне. Пусть будет здесь, вместе с остальными тайнами.

– Лия…

– Наверное, это к лучшему.

Она повернулась и направилась вниз по лестнице, даже не оглянувшись ни на Габриэля, ни на его картины.

Глава 18

Софи

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 20 августа 1943 года

Софи рассматривала картину на стене.

Каждый мазок в бледно-голубых, морозно-серых и ярко-белых тонах просто кричал о неистовом стремлении вперед. Глядя на борьбу корабля со штормовым морем, Софи словно ощущала порывы колючего ветра, наполняющего паруса, и горьковато-соленые брызги волн, разбивающихся о его борт.

Когда им с Уильямом было двенадцать лет, родители взяли их в плавание вдоль побережья Шотландии. Стоило закрыть глаза, она до сих пор чувствовала под боком хохочущего Уилла, позабывшего обо всем на свете. Палуба под ногами ходила ходуном, за бортом пенились волны, а над головой ружейными залпами хлопали паруса и скрипели мачты. Ветер, разгоняющий облака по ярко-синему небу, превратил аккуратную косу Софи в воронье гнездо и сорвал с Уилла кепку, навеки упокоившуюся в пучине Ирландского моря.

После этого плавания Уилл на несколько месяцев увлекся морскими пейзажами.

– Это Тернер? – небрежно спросила Софи, не отрываясь от созерцания картины.

– А вы не похожи на художницу.

Женщина, которую Софи до сих пор знала только по псевдониму La Chanteuse, сидела в темном углу на богато украшенном диване, а рядом, положив головку ей на колени, крепко спала молчаливая темноволосая кареглазая малышка.

– Я не художница.

– Значит, коллекционируете картины?

– Тоже нет. У меня брат – художник, я просто от него наслушалась о достоинствах гениев, чье творчество он изучал. – Она помолчала, разглядывая коллекцию соседних с морским пейзажем картин. – Да у вас на этой стене целое состояние.

– Да, – вяло, без интереса ответила Эстель.

– Эта работа Тернера просто поразительная.

– Да, – так же безразлично повторила она.

– Американец родом из рыбацкого городка на северо-восточном побережье, – не отрываясь от кипящих волн, сообщила Софи. – Отец и дед оба рыбаки, и, судя по всему, никто не обрадовался, когда он выбрал небо вместо моря.

La Chanteuse не ответила.

– Его зовут Фредерик Рикман, хотя по имени его зовет только мать, – продолжила она. – Для четырех сестер он Фредди, или в шутку Летучий Фред.

La Chanteuse как-то странно хмыкнула.

– Что? – спросила Софи.

– Я сейчас редко слышу настоящие имена людей.

– А-а, – Софи поправила морской пейзаж, чуть приподняв левый уголок рамки. – Он окончил школу и сразу помчался в призывной пункт записываться в ВВС США. Говорит, боялся не успеть поучаствовать в боях. Служил хвостовым пулеметчиком на бомбардировщике Б-17, и в первом же бою его подбили к юго-западу от Брюсселя. Выжил один из всего экипажа. Любит бейсбол, читать романы и скучает по родным. Через две недели ему исполнится девятнадцать.

– И слишком много болтает, – пробормотала La Chanteusе.

– «Брехливой собаки не бойся, а соседа-молчуна берегись».

– Простите?

– Поговорка такая у американца. Наверное, на малышку намекал. Пока мы прятались в той комнате, и так и сяк ее развеселить пытался, а она как воды в рот набрала. И до сих пор ни слова не промолвила.

La Chanteuse усмехнулась.

– Даже как звать не знаю. Ни имени, ни прозвища.

Повисло молчание, нарушаемое лишь громким тиканьем резных часов на камине. Софи уже не надеялась получить ответ, но вдруг услышала:

– Авива. Ее зовут Авива.

«Весна» на иврите. Прекрасное имя для хорошенькой маленькой девочки, хранившей гробовое молчание все время обыска.

Когда опасность разоблачения миновала, девочка продолжила рисовать и не стала возражать, когда Софи взяла один карандаш. Они долго просидели вместе. В каракулях Авивы угадывались собаки, а Софи пыталась изобразить кобылу с жеребенком, галопом скачущих по пастбищу. Получалось неважно, но Авива и тут без малейшего осуждения просто склонилась над ее рисунком и, наморщив носик, раскрасила цветными карандашами.

Через несколько томительных часов Авива бросила карандаши с бумагой на столе и свернулась вялым калачиком на кровати, уставясь в стену напротив, где под самым потолком висели три небольших изображения балерин. Летчик шепотом рассказывал истории из своего детства, а Софи с Авивой слушали, пока его не сморило от усталости после такого опасного путешествия. Он растянулся на полу возле кровати и даже не пошевелился, когда потайная дверь наконец открылась и Софи с Авивой перебрались в комнату с плотно зашторенными окнами.

La Chanteuse накормила их нехитрым, но удивительно вкусным ужином из хлеба, супа и твердого сыра. Сама она держалась молчаливо, только объяснила, что летчику придется сидеть в потайной комнате, пока она не решит, как быть дальше, а Софи возвращаться в отель слишком поздно.

– Сегодня из квартиры никто не выйдет. Уже стемнело, и наступил комендантский час.

Не говоря ни слова, Софи помогла убрать посуду и осмотрелась, мысленно удивляясь, сколько противоречий переплелось в этой квартире вместе с ее хозяйкой. Разложенная повсюду напоказ пронацистская литература. Прячущаяся в потайной комнате девочка, похожая на еврейку. Продукты в шкафу и пачка неиспользованных продуктовых книжек и талонов. Множество образцов классического изобразительного искусства, висевших на обитых шелком стенах квартиры, и три картины импрессиониста Дега в потайной комнате. Женщина, пользующаяся расположением Геринга, чтобы спасти летчика союзников.

– А платья в том шкафу правда подарки от Геринга? – снова нарушив молчание, спросила Софи.

– Вы слышали тот разговор.

Даже не вопрос, а просто утверждение.

– Пока был открыт шкаф, все до последнего слова. Он сказал, что вы похожи на ангела?

Ничего удивительного, при таких-то густых, медово-золотистых волосах, карих глазах и изящных манерах.

– Да. Это все правда, – равнодушно ответила та. – Я надеваю их на выступления.

– Какая прелесть.

– У меня от них мурашки по телу. Но, думаю, так бывает со всякой хорошей маскировкой.

– Вы часто поете в отелях.

– Только в «Рице». Но с тех пор как… появилась Авива, гораздо реже, лишь бы от меня не отвыкли. Чтобы оставаться желанной гостьей. Участвовать в беседах, а еще лучше просто примелькаться как предмет мебели.

– А я еще удивлялась.

– Чему?

– Откуда взялся этот псевдоним La Chanteuse.

– Надолго здесь оставаться нельзя, – резко перебила та.

– Прошу прощения?

– Тот… человек, которого арестовали, много знает обо мне, знает про эту квартиру и про Авиву. Хотелось бы надеяться, что ни за что нас не выдаст, но я…

Она запнулась, кривясь в мучительной гримасе, но тут же спохватилась и с заметным усилием вернула невозмутимую маску.

– Не знаю, сколько он продержится под пытками, – прошептала она. – Сколько мне осталось – дни, недели или…

Ее голос сорвался, и она замолчала.

– А может, арестованного просто продержат в камере. Или он уже… – договорить у Софи не повернулся язык.

– Мертв, – мрачно закончила собеседница.

– Да, может быть мертв, – согласилась Софи, стараясь смягчить суровые слова. – Тогда вы в безопасности.

La Chanteuse посмотрела на нее в отчаянии.

– А может, наоборот. Мы все в опасности.

– Я просто…

– Хватит, – вдруг перебила ее женщина, пресекая дальнейшие домыслы о судьбе схваченного возле базилики. – Чего вы добиваетесь?

Резкий циничный вопрос застал Софи врасплох.

– Прошу прощения?

– Сегодняшнее представление у базилики вы устроили явно неспроста. И хоть убейте, ума не приложу, зачем вам это понадобилось. Знаю только, что без серьезной причины никто и пальцем не шевельнет. Вы хотели, чтобы я оказалась у вас в долгу?

– Что? Нет, – нахмурясь, отвернулась Софи.

– Не верю.

– Уж если считать, кто кому больше должен, то за мою помощь вы уже сполна расплатились. Отведи я американца в отель, нас бы наверняка обнаружили, арестовали, и разговор был бы совершенно другой. Так что мы квиты, а утром я исчезну, и больше вы меня не увидите. Я даже имени вашего не знаю, так что выкинуть из головы сегодняшний визит не составит никакого труда.

Судя по всему, такой ответ La Chanteuse не удовлетворил.

– И все же, зачем вы так поступили?

Прикидываться дурочкой Софи не стала.

– Потому что могла, – прозвучал искренний, хоть и неполный ответ.

– Не знаю, зачем вас сюда прислали, но раз из Лондона отрядили сразу двоих агентов, значит, дело срочное или важное, а то и все сразу. Вы поступили глупо и безрассудно, сильно рискуя погибнуть самой и провалить задание.

С этим было трудно не согласиться.

– Неужели в разведшколах не объясняют, как гестапо расправляется с арестованными вроде вас или меня? Таких не просто расстреливают, а сначала выбивают все, что они знают. Пытают водой, тисками, вырывают ногти, только сначала загоняют под них иголки и деревянные клинья. Жгут огнем, бьют током, пилят зубы, разрезают подошвы. Могут не давать спать много дней, неделями держать в темноте и постоянно избивать…

Она в отчаянии замолчала.

– Я понимаю, – ответила Софи.

– Тогда о чем вы думали?

– Я думала, – медленно сказала Софи, – об одном знакомом летчике. Которого сбили три года назад, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Но все-таки надеюсь, очень надеюсь, если бы он вырвался на свободу, то с помощью таких, как вы, смог бы добраться домой. Если бы на месте нашего американца оказался один англичанин, обожающий искусство, автомобили и сильно прожаренный бекон, и вдруг попал в западню перед французской базиликой, надеюсь, ему кто-нибудь помог бы, как я. – Она помолчала. – Думала, что вам не стоит себя выдавать, и когда-нибудь вы еще поможете тому человеку или ему подобным.

La Chanteuse отвела глаза.

– Сожалею о вашей потере, только не понимаю, о чем вы.

– Да все вы понимаете. Вы помогаете летчикам союзных войск выбраться из Франции, – ответила Софи. – Вы перевалочный пункт в этой цепочке.

– Ничего себе домыслы.

– В тот момент я ещё не была уверена, но теперь да.

– И все на основании собственных догадок?

– На том основании, что человек, за которым гнались, без малейших колебаний доверил вам жизнь американца. Он понимал: вы знаете, как поступить. Тогда я подумала, что вам это не впервой.

– А сейчас? – съязвила она.

– Сейчас и гадать нечего. У вас в потайной комнате чемодан с книгами на английском и польском, мужской одеждой, документами и деньгами. А еще там расписание поездов, только прошлогоднее, так что толку от него теперь мало.

La Chanteuse побледнела, неловко выбралась из-под спящей девочки, стараясь ее не потревожить, и в несколько шагов пересекла комнату, уставясь на Софи.

– Вы что, рылись в чемодане? – в ярости прошипела она.

– А вы бы как поступили на моем месте?

– На вашем месте?

– Если бы прятались за шкафом, зная, что гестаповец может в любой момент вас обнаружить, и не имея для защиты никакого оружия, кроме ножа? – Она скривилась. – А от винтовки гораздо больше толку, когда к ней есть патроны.

– Патроны я там не держу.

– Я так и поняла. А винтовку не мешало бы почистить.

– Тот чемодан был заперт. Не просто так.

Софи пожала плечами.

– Был. А потом открылся. Шпионов и этому обучают.

– Merde.

La Chanteuse схватилась за голову, и в наступившей тишине был слышен лишь тихий голос Эдит Пиаф, доносящийся из граммофона.

– Понимаю, вы на такое не напрашивались, – заметила Софи.

– Да и вы тоже, – вздохнула женщина.

– Но что вышло, то вышло.

– Да, ничего не поделаешь, – согласилась она, уронила руки и долго смотрела на Софи. Потом наконец решилась: – Эстель.

– Прошу прощения?

– Меня так зовут. Эстель.

– Эстель, – повторила Софи. – Спасибо.

– За что?

– За помощь. За тех, кому помогли вернуться домой. Вы очень храбрая.

– Не стоит благодарности. Тоже мне храбрость.

– Еще какая…

– Да ничего подобного! – вспылила Эстель.

Ребёнок на диване завозился, и она резко понизила голос.

– Я уже год как выпала из той цепочки, потому что не хватает смелости. Я в ужасе. Боюсь, что обнаружат Авиву. А если не обнаружат, то она не переживет этой войны. Боюсь не сдержать обещание ее сберечь, потому что она угасает с каждым днем.

Она прислонилась к стене, глядя на спящего ребенка.

– Боюсь выпускать ее из тайника, просто погулять по квартире. В наши дни повсюду глаза и уши. Половина соседей меня ненавидит как пособницу фашистов, потому что видели, как я иногда приезжаю домой на черной машине. Другая половина, те, кто продал душу трусам в Виши и фашистским свиньям, спят и видят, как разоблачить соседку. Дескать, я не та, за кого себя выдаю. И я так боюсь подвести Авиву. Боюсь совершить ошибку, которая будет стоить ей жизни.

Эстель словно прорвало, она никак не могла остановиться, и от обычной маски высокомерия, которой она прикрывалась как щитом, осталась лишь безутешная скорбь.

– Мой мир ограничился этой квартирой и дорогой до отеля, а ей вообще осталась только та каморка. И даже там теперь небезопасно.

Софи не нашлась что ответить.

– Девочка хочет стать врачом, когда вырастет, – сообщила Эстель. – Или балериной. Я советовала попробовать и то и другое. – Она хрипло усмехнулась. – А теперь даже вырасти и то под вопросом.

– Вы же стараетесь как можете, – мягко заметила Софи.

– Стараюсь, – фыркнула Эстель. – Только неважно получается. Все старания насмарку.

– Ничего подобного…

– Знаете, картины в той комнате раньше принадлежали ее семье. Балерины. Я их повесила, чтобы хоть как-то скрасить одиночество. Чем-то напомнить о родных, – объяснила она, наматывая на побелевший палец торчащую из подола платья нитку.

– А что с ними случилось? С ее родными?

– Опять мои промашки. – Нитка лопнула. – Отец погиб на фронте, потому что я не успела его отвезти в госпиталь на своей санитарной машине. Остальных арестовали и сослали куда-то на восток, а ведь я могла бы догадаться, к чему все идет.

– Догадаться? – удивлённо вскинула брови Софи. – У вас что, магический кристалл есть?

– Обойдусь без ваших утешений.

– Я вовсе не утешаю. Беду не упредишь, она приходит внезапно и никого не щадит. Я никак не ожидала ни бомбежки, ни пуль, от которых погиб муж. И родители, ложась спать, наверняка не ожидали, что однажды не проснутся.

Эстель молча водила ногой по узору на ковре.

– Мне очень жаль, – наконец посочувствовала она.

Софи промолчала. Ей тоже было очень жаль.

– Зря я столько наговорила. У вас свои беды и проблемы, еще нас с Авивой не хватало, – порывисто вздохнула Эстель.

– Уезжайте из Франции.

– По-вашему, я об этом не думала? – прошипела Эстель. – Или не хочу? Только куда я денусь с явно чужим ребенком, у которого нет документов? – Она вскинула руку. – Ответ очевиден: далеко нам не уйти, можно даже не мечтать. Хотя теперь, похоже, выбора нет, придется попробовать. Ради Авивы.

– Я могу переправить ее за границу, – вдруг выпалила Софи, даже не задумываясь, сможет ли помочь на самом деле.

– Что? – уставилась на нее Эстель.

– Мои… знакомые отправляют детей в Швейцарию, а там их пристраивают в местные семьи.

– Откуда вы знаете?

– Просто… знаю.

– Не слишком убедительно.

– Придется поверить на слово.

– Мы не настолько хорошо знакомы.

– Да. Вы правы.

– Зачем вам это?

– Что значит зачем? – нахмурилась Софи.

– Что вы потребуете взамен? – снова ощетинилась Эстель.

– Боже, вы опять за свое?

Софи повернулась к стене с пейзажами. Ее взгляд пал на яркий образ макового поля под лазурным небом. Прекрасные пунцовые цветы покрывали всю землю до самого горизонта, словно капли крови, наводя какой-то безотчетный ужас.

– Что ж, повторю: мне от вас ничего не нужно.

– В этой войне всем что-то нужно. Только никак не пойму, чего вы на самом деле добиваетесь.

Софи попыталась унять внезапно нахлынувшие эмоции, из-за которых стало трудно дышать.

– Расскажу, чего мне хотелось сегодня днем. Возле базилики на какое-то кошмарное мгновение мне захотелось выхватить нож и всадить тому майору в горло. Прикончить на месте. А потом я чуть ли не надеялась, что эта гестаповская мразь откроет потайную дверь за шкафом и даст мне повод действовать. – Она порывисто вздохнула, стискивая кулаки. – Ненавижу фашистов. Почти до умопомрачения, даже сама порой пугаюсь.

Она с явным усилием разжала кулаки и повернулась к Эстель.

Та просто смотрела на нее, не выказывая ни малейшего волнения от услышанного.

– Что за бред я несу, – пробормотала Софи. – Наверное, и впрямь ненормальная.

– Что?

– За мной уже не раз замечали всякие странности.

– А сами как считаете?

– Вам видней.

Софи едва удержалась, чтобы не съежиться под долгим пристальным взглядом Эстель.

– Лучше всего у фашистов получается вызывать лютую ненависть.

– Да, – тихо согласилась Софи.

– Так это абсолютно нормально, – добавила Эстель, не сводя с нее взгляда. – По-моему, даже обнадеживает.

Софи поправила рукав.

– Если хотите, завтра утром я уйду, и больше вы меня не увидите. А что касается просьбы о помощи, можете быть спокойны, свою задачу я выполню в любом случае, с вами или без вас.

Стоящая перед ней женщина потеребила кулон на шее.

– Софи Бофор, вас подослали устроить диверсию? – она назвала имя, которым Софи представилась гестапо. – Кого-то убить?

– Нет, просто перехитрить, – она осторожно подбирала слова, понимая, что не может рассказать много. Пока не может. – Я должна обернуть самонадеянность фашистов против них самих.

Как ни странно, дальнейших расспросов не последовало. Эстель поджала губы, порой порываясь что-то сказать, но так и не решаясь.

После долгой неловкой паузы она вдруг отдернула руку от кулона, подошла к дивану, и, наклонившись, нежно смахнула волосы с бледного личика девочки.

– Если поможете Авиве выбраться из Парижа… за границу… я готова заменить вашего напарника. Сделаю все необходимое для выполнения задания.

– Нет, – покачала головой Софи. – Я не торгую жизнью ребенка. Помогу в любом случае, согласитесь вы со мной работать или нет. Я не для этого предложила…

– Когда Авива будет в безопасности, – перебила Эстель, пропуская ее слова мимо ушей, – я отведу вас в «Риц» и помогу выполнить то, зачем вы сюда явились. Но только при полной уверенности, что Авива далеко отсюда и ей ничто не угрожает.

Софи снова покачала головой.

– Этого я обещать не могу. Безопасности. Нет даже гарантии, что получится все устроить.

– А если получится?

– Тогда у нее всего лишь появится шанс уцелеть. И зажить нормальной жизнью.

Эстель смотрела на нее.

– Понимаю, очень туманное обещание. Наверное, этого мало.

– Достаточно.

Глава 19

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 24 августа 1943 года

Эстель сидела в дальнем углу кафе с треснутыми стеклами в окнах, выходивших на улицу Сен-Венсан, потягивая из чашки ужасную мутную бурду с цикорием, которую здесь выдавали за кофе, и размышляла, какой нужно быть дурой, чтобы поверить обещаниям снежной королевы.

Она нарочно выбрала это кафе, потому что здесь всегда было людно, хотя ничего даже отдаленно напоминающего настоящий кофе, как ничтоже сумняшеся расхваливали хозяева, отродясь не водилось, и немцы обходили его стороной. Удобное место, чтобы в условленный час быстро передать нужные сведения, не привлекая лишнего внимания.

Прошло уже три дня, а Софи Бофор так и не появилась, и с каждым днем Эстель тревожилась все сильнее. Свалившаяся как снег на голову британская шпионка, огорошив своим внезапным предложением, наутро растворилась среди парижских улиц, как и обещала. Может, она просто не осознавала, как много значило для Эстель ее предложение. А может, случилось кое-что пострашнее.

По крайней мере американца удалось спровадить в тот же день вслед за Софи. Эстель шла впереди на безопасном расстоянии, а он за ней, переодетый, с забинтованным горлом, симулируя ранение, из-за которого не может говорить, и с пачкой фальшивых справок от врача в кармане.

Всю недолгую поездку до Труа она тряслась от ужаса, но проверяющие немцы больше внимания обратили на журналы «Сигнал», в которые они оба уткнулись, чем на их документы.

Эстель привела юного пулеметчика в дом, где бывала всего однажды, и встретившая их на пороге пожилая женщина, обнаружив ее вместо Жерома, даже не удивилась, а может, просто не подала виду.

Согревая заледеневшие руки остывающей чашкой, Эстель допила остатки, озираясь кругом, нет ли чего подозрительного.

Вроде все как обычно, но от этого не легче. Украдкой взглянув на часы, решила, что дольше оставаться не стоит. Придется попытать удачу завтра, а тем временем придумать запасной вариант, как выбраться с Авивой из квартиры и вывезти ее из города.

Оставив пустую чашку, Эстель сунула руку в карман за деньгами, но вдруг подскочила от испуга – что-то шлепнуло по столу. Оказалось, кто-то положил книгу и уселся рядом. Разглядев на обложке название по-немецки, она вздрогнула снова и перевела про себя: «Фаталист на войне». Не в бровь, а в глаз.

Соседка стянула с головы шарф, под которым оказалась пара детских косичек, и аккуратно пристроила его поверх книги. Узнав Вивьен, Эстель с такой силой сцепила под столом руки, что побелели костяшки, и застыла, наблюдая, как та заказывает чашку той же самой ужасной бурды.

Она ведь так и не сообщила Вивьен о Жероме, сколько ни пыталась, не смогла ее найти. А теперь, вдруг оказавшись рядом, словно лишилась дара речи.

Дождавшись заказа, Вивьен легонько подула в дымящуюся чашку.

Наконец Эстель собралась с духом и выдавила:

– Мне надо вам кое-что сказать…

– Я знаю, – оборвала та.

– Что?

– О том, что произошло у Сакре-Кер.

Эстель вздохнула.

Наверное, в тот день у базилики нашелся другой наблюдатель. Кто-то видел, что произошло. В душе вспыхнула надежда: а вдруг Вивьен все эти дни где-то пропадала, потому что они нашли…

– Где он, пока неизвестно, – заметила хрупкая женщина, и надежда угасла.

Эстель со вздохом поникла.

– А как юный Фредерик?

– Что?

Услышав имя американца, она чуть не подскочила на месте, ведь его не мог знать никто, кроме нее.

А еще Софи.

– Ему удалось уйти?

– Да, – ответила она, стараясь не смотреть на Вивьен и скрыть возникшие подозрения. – Что вы вообще здесь делаете?

– Селин решила, что такое ответственное дело вы ей не доверите. Не станете рисковать жизнью девочки, – помолчав, добавила Вивьен, и Эстель застыла на месте. – Она права?

Да. Только отвечать вслух нужды уже не было – Эстель вдруг показалось, что снежная королева видит ее насквозь.

– А мою помощь вы согласны принять?

– Да.

– Что же вы раньше о ребенке не рассказали? – пробормотала Вивьен.

– Не могла, – с трудом выговорила Эстель. – Боялась рисковать.

– Понимаю. – Вивьен поставила чашку на стол и провела тонким пальцем по ободку. – Но теперь я знаю, и все будет хорошо.

Заметив, как сжались пальцы на ручке чашки, Эстель испугалась, что отломит ее, и ослабила хватку. Спасение Авивы, избавление от постоянной угрозы разоблачения, депортации и гибели всегда казалось несбыточной мечтой. Теперь же возникшая реальная возможность казалась палкой о двух концах и могла обернуться как избавлением, так и трагедией.

В ответ она лишь неопределенно хмыкнула.

– Вы согласны на это пойти? – без обиняков спросила Вивьен, словно читая ее мысли.

Стоит ли? А вдруг это ошибка? А если… Нет. Хватит себя накручивать. Пока идет эта треклятая война, рано или поздно придется кому-то довериться. А сейчас это Софи и Вивьен.

– Да, – прошептала она.

– О ней позаботятся, – уже мягче добавила Вивьен. – Обещаю.

– Да, – снова прошептала Эстель, не зная, что еще сказать.

– Кладбище Монмартр. Жак Оффенбах.

– Понятно, – сглотнув ком в горле, ответила Эстель. Она точно помнила, где находится могила Оффенбаха, потому что бывала там раньше.

– В три. – Вивьен помолчала. – Ждать он не будет.

– Понимаю, – повторила Эстель.

Сегодня в три часа Эстель распрощается с Авивой.

– Подготовьте девочку, – мягко добавила она, но Эстель все равно содрогнулась.

Допив свою чашку и расплатившись, Вивьен поднялась и плотно укутала голову шарфом.

А потом, не говоря ни слова, ушла.

Книга осталась на столе. Эстель придвинулась ближе и огляделась, но окружающим хватало своих бед, забот и разговоров, до нее никому не было дела. Прохожие за потрескавшимися окнами кафе спешили по своим делам, уставясь себе под ноги.

Эстель отодвинула чашку и убрала книгу с глаз долой себе на колени. Потом заказала еще и медленно выпила, чтобы потянуть время после ухода Вивьен. Наконец встала, расплатилась с официантом, аккуратно придвинула к столику стул и неспешным, размеренным шагом вышла на улицу.

Никто ее не остановил. Вивьен и след простыл.

Всю дорогу домой пришлось сдерживаться, чтобы не пуститься бегом, и лишь зайдя в подъезд, она бросилась вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку.

– Куда-то торопитесь, мадемуазель Алар?

На площадке Эстель едва не столкнулась с фрау Хофман, разодетой в очередное цветастое платье, на сей раз в тон ярко-красной помаде.

– Что-то вы сегодня ни свет ни заря, а уже на ногах, – подбоченилась соседка.

Эстель только пожала плечами и шагнула в сторону, не удостоив ее ответом.

– Очередной мужчина?

Эстель замерла, чувствуя мурашки по спине.

– Прошу прощения?

– На днях видела вас из окна. С мужчиной. Хотела в полицию заявить. Может, еще соберусь.

– На меня? Или того мужчину? – с насмешкой спросила Эстель, стараясь скрыть тревогу. – Я бы вам не советовала.

Уловка подействовала – во взгляде соседки промелькнуло сомнение.

– Но…

– Фрау Хофман, я не интересуюсь происходящим в вашей спальне и надеюсь на ответную любезность с вашей стороны.

– Он, может, шпион, – покраснев, пробормотала Хофман.

– Вы хорошенько его рассмотрели? – с грозным видом шагнула к ней Эстель.

– Нет, но дело не…

– Благоразумие – добродетель, ценимая не только мной, но и офицерами вермахта. Жаль, если деловые связи вашего мужа… пострадают из-за домыслов жены, бросающих тень на некоторых влиятельных лиц.

Угроза родилась экспромтом, но, судя по всему, возымела должный эффект: от румянца на щеках соседки не осталось и следа, лишь багровая прорезь поджатых губ на бледном фоне.

– Если вы не против, давайте закроем этот вопрос, хорошо? – предложила Эстель.

Фрау Хофман застыла, уставясь на нее немигающим взором.

– Значит, мы друг друга поняли. Вот и славно.

Эстель вставила ключ в замочную скважину и открыла дверь.

– Может, их вы одурачили, но меня-то не проведешь! – закричала ей вслед соседка. – Знаю я таких!

С бешеным стуком в висках Эстель прислонилась к двери. При всей своей беспричинной склочности фрау Хофман представляла реальную опасность. Ее муж на самом деле вращался в высших кругах рейха, настолько высоких, что любое его замечание, пусть даже не всерьез, а ради спокойствия супруги, может иметь самые печальные последствия. Кольцо вокруг этой квартиры вместе с обитателями сжималось все сильнее.

Эстель оттолкнулась от двери, прошла в столовую и положила книгу на стол. На полированном палисандре потрепанная обложка с бурым пятном в правом нижнем углу выглядела совершенно неуместно. Открыв ее с особой осторожностью, Эстель ничего особенного не заметила. Перелистала пожелтевшие с краев страницы, но не обнаружила ни записок, ни документов, ни указаний, ни вырезанного среди них тайника. Мелькнула даже мысль, что сошла с ума, и все это ей померещилось.

Эстель перелистала книгу до конца. На задней надорванной снизу обложке изнутри она заметила похожее пятно. Видимо, она была подмочена. Кто-то пытался ее подклеить…

Эстель поддела ногтем побуревший уголок. Нет, его не просто подклеили. Под форзацем виднелся краешек вложенного документа. Она аккуратно извлекла его из тайника и обнаружила свидетельство на имя Марты Мари Варенн, родившейся в Марселе четвертого мая 1939 года в семье Жюля Варенна и Эдит Мари Буше, со всеми необходимыми печатями и даже складками, немного помятое, как и положено видавшему виды документу.

Часы над камином пробили полдень, и Эстель отшатнулась от лежащего на столе свидетельства. До расставания с Авивой Уайлер осталось три часа.

* * *

Место встречи было выбрано более чем удачно. Обширное кладбище казалось каким-то упорядоченным хаосом, пересеченным под самыми невероятными углами множеством прямых и извилистых дорожек. Обилие возвышающихся памятников, приземистых мавзолеев и величественных изваяний сильно ограничивало пределы видимости, так что заблудиться в этом лабиринте было проще простого. А еще среди этой тьмы укромных уголков очень удобно прятаться. В чем, как полагала Эстель, и заключался смысл выбора.

Крепко стиснув ручонку Авивы, она вышла на улицу Рашель, отметив про себя пронзительно горькую иронию названия. Казалось, само провидение вынуждало усомниться в своем поступке. Вспомнить о данном подруге обещании сберечь девочку.

По дороге на кладбище малышка шарахалась от прохожих, изредка проезжающих мимо автомобилей и даже голубя, спикировавшего у них над головами прямо под ноги. За подкладкой пальто Авивы Эстель спрятала единственную фотографию семьи Уайлеров, взятую в их квартире в ту ужасную ночь. Подписывать не стала, только проставила дату на обороте. Ни имен, ни названий – ничего способного выдать настоящее происхождение девочки, попади снимок в недобрые руки. Просто сама мысль о том, что у Авивы не останется хотя бы крохотной частички любящей семьи, казалась невыносимой.

До могилы, где назначена встреча с теми, кто переправит Авиву в безопасное место, оставалось совсем недалеко. Эстель присела перед девочкой и в тусклом свете свинцово-серого неба уже в который раз принялась проверять пуговки у нее на пальтишке, словно этим можно было отсрочить неизбежное, унять дрожь в непослушных пальцах и подавить удушающее чувство утраты. Вот и еще одна душа ускользает от нее, безмолвно и неотвратимо, словно песок сквозь пальцы.

– Ну как, готова к путешествию? – лучезарно улыбнулась Эстель, прекрасно понимая, что здорово переигрывает. Только бы не разреветься.

Авива кивнула, но во взгляде темных глаз виднелась лишь застарелая неизбывная печаль.

– Тебя увезут подальше от Парижа, – продолжила Эстель. – Там можно будет играть на улице с новыми друзьями, может, даже завести собаку.

Услышав о собаке, Авива перестала сутулиться и потянулась к руке Эстель.

– Авива, мне с тобой нельзя, – тяжело вздохнула Эстель. – Мы же договорились.

Малышка скривилась и отчаянно замотала головой.

– Я обязательно тебя найду, обещаю, – заторопилась она. – Как только смогу. Разыщу маму с тетей, и вместе за тобой приедем.

Эстель отбрасывала мысли о том, что обещание, скорее всего, невыполнимо.

– Помнишь, что я говорила? Настоящее имя никому не говори. И где жила тоже. О тебе позаботятся хорошие люди, а потом я тебя заберу, хорошо? Потерпишь?

Авива неуверенно кивнула.

– Ты самая храбрая девочка на свете, – похвалила Эстель, крепко обнимая хрупкое тельце.

А потом, превозмогая почти физическую боль, с трудом поднялась и потянула Авиву за собой.

У последнего приюта Оффенбаха, увенчанного бронзовым бюстом, устремившим вдаль невидящий взор, их поджидали трое: круглолицый мужчина в костюме не по фигуре, темноволосая женщина со сложенным зонтиком в руках на случай дождя и Софи Бофор в буровато-сером пальто и шарфе поверх светлых волос. Троица стояла у памятника, всем своим видом производя впечатление праздношатающихся зевак, любующихся достопримечательностями.

Вивьен видно не было.

Увидев Эстель, Софи обернулась и поприветствовала Эстель взмахом руки.

– Добрый день, – непринужденно прощебетала она. – И вам того же, мадемуазель Варенн, – обратилась она к Авиве.

Девочка отпрянула и прижалась к Эстель, которая выпустила ручонку малышки и присела перед ней.

– Это мои друзья. Ты поедешь с ними в безопасное место.

Авива только вытаращила глазенки.

– Помнишь, что я говорила? О чем я тебя просила? Ради мамы с тетей? – спросила Эстель.

Авива кивнула.

– Хорошо.

– Меня зовут Эдит, – с приветливой улыбкой представилась темноволосая женщина, но тревогу и беспокойство во взгляде ей скрыть не удалось. – Нам надо поторопиться.

Она протянула Авиве руку.

Та посмотрела на Эстель.

Эстель кивнула и постаралась изобразить ободряющую улыбку.

– Так надо. Иди с тетей. И слушайся ее хорошенько.

– Она что, не разговаривает? – мужчина подошел к Эстель.

– Целый год молчит, – выдавила она, провожая взглядом Авиву с женщиной.

– Наверное, оно и к лучшему, – хмыкнул тот и отправился вслед за ними.

Не прошло и десяти секунд, как все трое скрылись из виду.

– Пойдемте, – велела снежная королева, подхватила Эстель под руку и, развернув ее кругом, потащила за собой, остановившись лишь для того, чтобы захватить припрятанный неподалеку в зарослях травы небольшой чемоданчик.

– Кто этот человек? Который ее забрал?

– Его зовут Жорж, – ответила Софи. – Вот и все, что могу сказать, потому что сама больше ничего не знаю.

– Но куда они…

– В безопасное место.

– Но…

– Не зацикливайтесь на этом, – посоветовала Софи, продолжая тянуть Эстель за собой. – Вы поступили правильно.

– Не могу, – со слезами на глазах едва выдавила Эстель, чувствуя подступающую тошноту. – А вдруг я ошиблась?

– Вы спасли ей жизнь, – теперь Софи направлялась ко входу с улицы Рашель. – Когда станет знаменитым врачом и балериной, еще спасибо скажет.

Эстель зажмурилась и поплелась следом, повиснув на Софи как столетняя старуха.

– Не ожидала, что будет так тяжко.

Глупо, конечно. Она прекрасно понимала, какой это кошмар, просто отгоняла дурные мысли, пока Авива была рядом. Старалась не задумываться о том, что больше никогда ее не увидит.

Она вдруг остановилась, вырвалась из цепких рук Софи, и тут ее стошнило в ближайшую урну с увядшими цветами. Потом согнулась, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться.

– Держите.

Перед глазами замаячил носовой платок.

Эстель смахнула выступившие слезы и вытерла губы.

– Все хорошо.

– Оно и видно. До выхода уж постарайтесь прийти в чувство чуть получше, – ответила Софи. – Лишнее внимание нам ни к чему.

Она снова взяла Эстель под руку.

Та попыталась вернуть носовой платок.

– Оставьте, – отмахнулась Софи.

– Куда мы? – прохрипела Эстель.

– К вам домой.

– Понятно, – она тщетно попыталась собраться с мыслями. – Хотите, чтобы я…

– Сейчас я ничего от вас не хочу. Давайте просто доберемся домой, а там уж можете убиваться сколько хотите.

– Зачем убиваться? Она же не умерла.

– Верно, и будет жить дальше. Но разлука нисколько не легче потери. По себе знаю.

Эстель пристыженно шмыгнула носом. Эта женщина не понаслышке знала, что такое горе. И при этом ее утешала.

– А немного придете в себя, тогда и обсудим, как быть дальше. Как приблизить конец этого кошмара.

* * *

Проснулась Эстель в одиночестве. По возвращении она даже не собиралась спать, хотела просто минутку отдохнуть, чтобы прийти в себя, но при воспоминании об Авиве и Жероме вдруг разрыдалась и в конце концов сама не заметила, как ее сморило. Сквозь щели между шторами лился солнечный свет, возвещая о наступлении утра и о том, что она проспала всю ночь напролет.

Она выбралась из постели, натянула свитер, чтобы согреться, и, демонстративно отворачиваясь от шкафа, побрела в столовую и замерла на пороге.

За столом сидела снежная королева в том самом зеленом платье, что было на ней при их первой встрече, и натирала ветошью ствол разложенной на одеяле старой винтовки из чемодана в тайнике, распространяя резкий запах ружейного масла.

– Как самочувствие? – не отрывая от работы глаз, поинтересовалась разведчица.

Эстель пропустила вопрос мимо ушей. В основном потому, что еще сама не разобралась, да и не хотела даже что-то придумывать в ответ.

– Вы что, намерены воспользоваться ею в «Рице»? – требовательно спросила она.

– Нет. Для моего задания винтовка не нужна, – покачала головой Софи.

– Тогда зачем достали?

Значит, Эстель даже не проснулась, когда Софи проникла в потайную комнату через шкаф в спальне. От этой мысли стало как-то не по себе.

– Чищу для вас.

– Это ни к чему. Она не моя. Я не люблю оружие.

– Тогда откуда здесь взялась?

– Осталась после одного… гостя.

– Интересно. Французская модель. – Софи плавным привычным движением оттянула затвор. – Кажется, армейского образца.

– Вы что… увлекаетесь оружием?

Шпионка пожала плечами.

– Это все равно что овладеть еще одним языком, надо только постараться и руку набить. Сочетание материального и неуловимого.

– Этому тоже учат в разведшколе?

– Нет. Хотя, конечно, с оружием обращаться учат, но я ничего нового там не узнала. – Она подняла винтовку, приложилась к прицелу и положила на место. – Первое оружие мне подарили в одиннадцать лет на день рождения. Тоже со скользящим затвором. Двадцать второго калибра.

– Винтовку на день рождения?

– Вообще-то ее подарили брату. А мне акварельный набор, ну мы и поменялись, потому что Уилл не увлекался оружием, а мне не нужны были краски. Эти подарки мы получили от старинного друга семьи, который не допускал и тени сомнения, что мальчишкам положено стрелять и драться, а девочкам рисовать пейзажи и собирать букеты.

– Что?

– Обычно мы с братом проводили лето у моря, любили целыми днями бродить по полям и лесам вдоль побережья. Он рисовал, а я читала или стреляла. Когда спускаешь курок при боковом ветре и видишь, как где-то вдали с пенька слетает консервная банка, удовольствие просто невероятное.

Эстель разглядывала блондинку за столом, удивляясь, зачем она все это рассказывает. А может, это сплошные выдумки?

– В конце концов я и брата стрелять научила, хотя он, наверное, не особо стремился, больше меня порадовать хотел, – продолжала Софи, похоже не замечая недоумения Эстель. – А потом летать учился, чтобы сделать приятное маме. Она говорила, мол, в жизни пригодится. Ох и практичная была женщина.

Вот, значит, о каком летчике Софи упоминала в прошлый раз. Том самом, что пропал без вести три года назад.

– После каждого учебного полета брат так вдохновлялся небом, что уйму времени проводил за холстом, писал такие воздушные пейзажи, – продолжила Софи. – В конце концов летчик из него получился гораздо лучше художника, хотя я бы скорее глаза себе выцарапала, чем призналась.

Она вновь принялась натирать ствол.

Эстель уселась за стол напротив нее.

– Вы правда верите, что он еще жив? Ваш брат?

Рука с тряпкой замерла, и послышался вздох.

– Мне важно знать.

– Понимаю.

Софи медленно отложила тряпку и молча достала из-под расстеленного на столе одеяла конверт, в котором оказались талоны на продукты, одежду и табак, свидетельство о рождении, удостоверение личности и железнодорожный проездной. Обычное дело для шпиона. А вот дальше стало интересней – подборка глянцевых профессиональных фотографий Софи с модельными прическами и искусным макияжем.

Софи отложила все это в сторону и достала из конверта еще пару маленьких затертых снимков с потрепанными краями.

На первом светловолосая снежная королева с замызганными локтями и коленками в ясный солнечный день сидела на неоседланной лошади и смеялась в камеру. На втором красовался величественный особняк, утопающий в зелени кустов и деревьев.

– Одна из главных заповедей, которым учат в разведшколе помимо владения оружием, – никакой болтовни о себе при посторонних, только наедине с коллегой, который понимает, что это особый разговор. Для него даже специальное название придумали.

– И что же это за особый разговор?

Софи улыбнулась одними губами.

– Интересный вопрос, прямого ответа я и сама так и не получила. Могу лишь предположить, что такое случается во время отчетов и обсуждений с коллегами после выполнения задания.

Эстель покачала головой.

– То есть мы сейчас друг перед другом отчитываемся? Не поздновато ли? За последние пять дней меня чуть не наизнанку вывернули, все тайны нараспашку. А про вас я только и узнала, что вы росли где-то недалеко от моря, любите стрелять по мишеням, ваш брат стал летчиком, а муж и родители погибли. И все это может оказаться выдумкой.

Софи только неопределенно хмыкнула, так что ясности не прибавилось.

– Вот, – Софи положила два снимка перед Эстель. – Подтверждение того, что у нас особый разговор. Наверное, вы правы, что-то скрывать уже поздно. – Она помолчала и добавила: – Муж говорил, что доверие – великое дело.

– Что?

– Вы мне доверились. Сначала, может, и невольно, но в конце концов открыли самые сокровенные тайны. Теперь моя очередь поделиться парой своих.

Она откинула тыльной стороной руки упавшие на лоб волосы.

– Доверие должно быть взаимным, особенно если когда-нибудь придется попросить о невозможном. Если решим дальше работать сообща, без этого никак не обойтись.

Эстель посмотрела на фотографии.

– Они правда ваши личные?

– Да.

Эстель укоризненно взглянула на Софи, чуть не брякнув: «Разве можно такое брать на задание?», но при мысли о спрятанной за подкладкой пальто Авивы фотографии у нее просто не повернулся язык. И если уж на то пошло, вряд ли по этим потертым снимкам можно о чем-то догадаться.

Такие можно снять где угодно от Берлина до Парижа.

– Хотите знать, почему я считаю, что брат жив? – Софи постучала пальцем по снимку с домом. – А вот почему.

Эстель нахмурилась.

– Не понимаю.

– Этот особняк называется Милбрук. Сколько себя помню, с утра по субботам на его лужайках собирался рынок, и люди со всех окрестных городков приезжали что-нибудь купить или продать. У моего брата с восьми или девяти лет и до самой армии там был киоск, где он продавал свои картины. – Она покачала головой. – Так ничего и не продал. Ни разу. Кроме тех, что покупала мама.

Эстель по-прежнему терялась в догадках.

– А ему хоть бы хны. Даже не думал унывать, каждую субботу был на месте, несмотря ни на что. Отсутствие покупателей его только раззадоривало. Ну серьезно, через год на его месте даже самый закоренелый оптимист сдался бы и прикрыл эту лавочку. Но Уилл не признавал поражений тогда, и я верю, не станет и теперь, где бы он ни был. По-другому просто не могу. – Она посмотрела на Эстель. – И вы верьте.

До Эстель наконец дошло. Теперь снежная королева говорила не о брате.

– После войны я разыщу своих пропавших, а вы своих. И я вам в этом помогу.

Софи оторвалась от винтовки и твердо посмотрела в глаза Эстель.

– А до тех пор будем выручать друг дружку.

Эстель кивнула и, с трудом сглотнув ком в горле, потянулась ко второй фотографии, пытаясь успокоиться:

– А это вы где? – спросила она.

– Это муж снимал в первый раз, когда взял меня покататься, – тихо сказала Софи. – Тогда мы еще не были женаты. Пока. Но в тот день он меня впервые поцеловал.

Эстель зажмурилась, жалея, что пристала с расспросами.

– Простите, я не хотела…

– Я столько раз падала с чертова коня, что счет потеряла, – грустно засмеялась Софи. – Оказывается, лошадь – это тебе не механизм, с которым сноровка нужна. Считай, норов в чистом виде.

– Хорошее описание, – криво усмехнулась Эстель.

– Скучаю по мужу. Как же без него тоскливо, – дрогнувшим голосом призналась Софи. – Просто сил нет.

Эстель отложила фотографию в сторону и взяла ее за руки. Словами горю не поможешь. И не стоит забывать, что Эстель не единственная, кто потерял близких.

Софи судорожно вздохнула.

– Даже не ожидала, что так быстро начну забывать его лицо. Боюсь совсем забыть. Каким он был. Его улыбку, смех, голос.

– Не забудете.

– А вдруг?

Эстель отпустила Софи и принесла авторучку со стоявшего неподалеку небольшого письменного стола.

– Напишите.

– Что?

– Напишите на обороте то, что хотите ему сказать.

Софи нерешительно потянулась за ручкой, а потом отодвинула в сторону одеяло вместе с винтовкой и положила фотографию перед собой.

– Не знаю, что сказать.

– Вот уж от вас такого не ожидала.

Софи хотела усмехнуться, но смех застрял в горле. Сняла колпачок и нажала пером на кончик пальца, пока не получилась клякса. Потом перевернула фотографию, занеся ручку над светлым прямоугольником, склонила голову и что-то быстро нацарапала. Закончив и неторопливо закрыв перо колпачком, она положила ручку рядом с фотографией.

Эстель собрала фотографии и бумаги, разложенные на палисандровом столе, и сложила в конверт, оставив лишь свидетельство о рождении и удостоверение личности.

– А теперь положите эту фотографию к остальным, – тихо предложила Эстель, протягивая конверт. – Запрем все наши тайны в том чемодане. А когда все это закончится, сможете забрать.

Софи закрыла глаза и прижала снимок к груди, а потом положила в конверт.

– Вам неинтересно, что я написала?

– Мне это знать незачем. Вы ведь писали только мужу и больше никому.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов над камином да хлопаньем двери где-то на нижнем этаже, Эстель положила конверт на стол и, приглаживая рукой клапан, спросила севшим голосом:

– Неужели со смертью легче смириться, чем с пропажей?

Софи не ответила, только откинулась на спинку стула и подняла глаза к затейливой лепнине на потолке.

Эстель провела ладонями по лицу, мысленно ругая себя за малодушие.

– У меня не осталось ни одного дорогого человека, все куда-то… пропали. Лучшая подруга, что была вместо сестры. Тот, кого любила словно отца. Мужчина, которому так и не успела отдать всю свою любовь. А теперь еще Авива. Каждое утро открываю глаза, и хочется верить, что они просто где-то затерялись, но рано или поздно вернутся домой. Но все надежды тут же разбиваются о суровую реальность: нет, не вернутся. Никогда. Их больше нет.

– Память о пропавших неразделима с надеждой, которая приносит утешение вместе с болью, – Софи закрыла глаза. – Понимаю, вы надеетесь на иной ответ, но при мысли о погибших и пропавших душа болит одинаково. И время ничего не лечит.

Софи угадала. Эстель ждала другого ответа.

– Но мы-то пока никуда не пропали, и их жертва не должна стать напрасной, – прошептала Софи, открывая глаза. – Значит, негоже сидеть сложа руки, надо бороться. Другого выхода нет.

Эстель откашлялась и резко поднялась. Софи снова оказалась права. Даже если не доведется больше встретиться с Рашель, Сержем, Авивой или Жеромом, это не повод сидеть без дела.

Она взяла конверт и потянулась за винтовкой, которую Софи тут же подала без единого слова. Все это Эстель отнесла в потайную комнату, спрятала в чемодан и вернулась, плотно прикрыв за собой шкаф. Софи стояла перед камином, разглядывая висящее над ним полотно.

– Ненавижу эту картину, хоть и шедевр, – без особых церемоний заявила Эстель.

– А меня бесит сам сюжет, – ответила Софи. – С чего вдруг Поликсена должна пожертвовать собой? Просто в голове не укладывается.

– Ахилл сам виноват, а крайней выставили ее.

– Наверное, меня больше всего раздражает, как безропотно она принимает свою участь. Только посмотрите, какой у нее вид, просто смирилась с тем, что ее загнали в угол. Так и хочется закричать: «Борись! Дай отпор! Пусть восторжествует справедливость! Твоя судьба в твоих руках!»

– Чтобы жизнь не прошла впустую.

– Согласна.

– Эту картину мама изначально повесила для красоты, – рассказала Эстель. – Но перед войной у меня здесь была другая. Кстати, первая покупка лично для себя. Работа одного норвежца, который умел передать чувства на холсте.

– А почему вы ее сняли?

– Потому что ее героиня ни за что на свете не покорится судьбе. Просто гимн демонстративной дерзости и несокрушимой отваги. – Она помолчала. – А еще потому, что фашисты сочли бы ее декадентством. Не хотелось рисковать.

– Так она еще у вас?

– Да.

– А мне покажете? Хотелось бы взглянуть, как на холсте можно передать бесстрашный бунт и несокрушимую отвагу.

– Может быть.

Эстель подошла к окну и выглянула на улицу.

Казалось, набежавшие свинцовые тучи поглотили весь солнечный свет, и она поежилась. Лето еще не кончилось, но небо навевало мысли о скором приходе осени, а за ней и зимы. Значит, смертей еще прибавится – не от фашистов, так от голода и холода.

– Расскажите, что вам нужно в «Рице», – обернулась она к британской шпионке.

Софи провела пальцами по мрамору каминной полки и открыла стекло на циферблате часов.

– Там много шпионов?

Эстель вскинула брови.

– Да в «Рице» их как собак нерезаных. На кухнях и за стойками баров, в комнатах горничных и офисах управляющих. Главный фокус в том, – на полном серьезе добавила она, – как угадать, на кого они работают.

Софи захлопнула стеклянную крышку.

– А вы, значит, в курсе, на кого?

– Побольше некоторых, – призналась Эстель. – А что?

– Где-то в отеле есть один аппарат. Устройство для шифрования сообщений между самыми важными шишками рейха. Меня послали убедиться в его существовании и скопировать все шифровальные книги, чтобы попытаться понять перехваченные сообщения.

Эстель охватило какое-то странное чувство, и слова, уже готовые сорваться с языка, застряли в горле.

– Донесение о существовании этого аппарата довольно долго пролежало без внимания, так что его уже могли куда-нибудь перенести. Нам не удалось отследить ни цепочку, по которой передавалось исходное сообщение, ни его источник, но, скорее всего, это кто-то из бывших или нынешних сотрудников «Рица». – Софи поморщилась. – «Крохи», как выразилась моя кураторша. Обрывки информации, показавшиеся достаточно убедительными, чтобы меня прислали сюда. Имейте это в виду, когда станете решать, соглашаться или нет. Но найти это устройство жизненно необходимо.

При всей неправдоподобности этого совпадения Эстель охватил такой восторг, что по телу побежали мурашки.

– Крохи?

«Никогда не угадаешь, какая капля переполнит чашу».

Так однажды сказал Жером.

– Не слыхали о чем-нибудь подобном? – спросила Софи. – От горничных или другой прислуги? Может, кто-то…

– Я, – перебила Эстель.

– Прошу прощения?

– Это я послала сообщение. Вернее, не так. Кто-то из группы Вивьен. Я все это рассказала ей, и оно попало в радиограмму. Но вы правы, прошло уже немало времени.

– Что? – остолбенела Софи.

– Я была в том помещении. С передатчиками. Или аппаратами. Или как их там называют.

Софи развернулась всем корпусом.

– И он до сих пор там?

– Ну, насколько мне известно. – Эстель отошла от окна. – Кажется, его установили персонально для Геринга. В то помещение можно попасть из императорского люкса, где останавливается Геринг, когда бывает в Париже. Он в самом низу, в подвале, наверное, чтобы оборудование не пострадало при бомбежке. Сейчас Геринга в Париже нет, один полковник говорил, что он где-то на восточном фронте. Возможно, в Польше.

– Да, мы это слышали перед отправкой, – Софи побарабанила пальцами по краю каминной полки. – Сколько раз вы бывали там, где установлен аппарат?

– Только однажды.

– Видели что-нибудь похожее на шифровальную книгу?

Эстель покачала головой.

– Нет. Но там много запертых шкафов.

– Шкафов? Не сейфов?

– Шкафов, – подтвердила Эстель. – Запираются на ключ. Маленький.

– А как запирается входная дверь?

– Никак.

– Никак? – вскинула брови Софи.

– Дверь замаскирована в стене кладовки.

– Она не охраняется?

– Нет. В люксе я была три раза и у входа никого не видела. В конце концов, это же якобы кладовка. Когда Геринг в отъезде, ею вряд ли даже пользуются. Посыльные с донесениями появляются в номере только в его присутствии.

– Какие же они самонадеянные идиоты! – изумилась Софи.

– На этаж, где находится императорский люкс, просто так не попасть, – предупредила Эстель. – Кого попало не пропустят. Конечно, прислуга убирает в комнатах, но их знают в лицо. Чтобы нам с вами туда проникнуть, нужна веская причина. И разрешение.

Софи приняла это к сведению.

– Какое оружие у военных в отеле?

– Никакого.

Софи от удивления вскинула голову.

– Как это?

– Личное оружие положено сдавать при входе. В приличном обществе такое непотребство недопустимо, – съязвила она.

– Как же вы оказались в люксе у Геринга? – без тени осуждения, из чистого любопытства поинтересовалась Софи.

– Я ему… порой делаю подарки. Драгоценности, произведения искусства. Благодаря этому вращаюсь среди высших чинов. А еще имею доступ на кухни, что по нынешним временам не менее важно.

– Понятно.

– А что вам нужно в той радиорубке?

Софи барабанила пальцами по каминной полке.

– Мне нужны шифровальные книги, только выкрасть их нельзя, даже ненадолго. Пропажу могут обнаружить, да и возвращать очень рискованно. Немцы ни в коем случае не должны заподозрить, что аппарат или шифры к нему могли быть скомпрометированы.

– Понимаю.

– По-моему, лучше всего сфотографировать само устройство и переснять шифровальные книги, потому что переписывать слишком долго. У меня есть миниатюрный фотоаппарат «Рига», можно незаметно пронести. Я училась с ним обращаться перед отправкой во Францию. Фотографировала.

– Сколько понадобится времени? – лихорадочно соображая, уточнила Эстель.

– Если с замками управлюсь быстро, на все про все минут двадцать, не больше. Попасть внутрь, сделать дело и выбраться так, чтобы не наследить.

– А что потом?

– Потом данные надо переправить в Лондон.

– Вы так говорите, будто отправитесь ближайшим паромом до Саутгемптона, – усмехнулась Эстель.

– К следующему полнолунию надо быть на месте высадки, где меня встречали Вивьен с товарищами.

– До него же еще несколько недель! – удивилась Эстель.

– Да. Придется скрываться, чтобы не схватили.

– Еще бы, – пробормотала Эстель.

– В условленное время за мной пришлют «Лиззи». А если нет, придется как-то выкручиваться.

– Лиззи? А кто это?

– Не кто, а что. Небольшой самолет для вывоза агентов, – поморщилась Софи. – Меня предупредили, что дело рискованное. Приземлиться ночью в поле посреди страны, кишащей фашистами, не так-то просто.

Эстель взглянула в окно.

– Впрочем, пока об этом беспокоиться рано. Сейчас надо придумать, как незаметно проникнуть в «Риц», попасть в императорский люкс, ни с кем не столкнуться за двадцать минут и так же незаметно выбраться. Нужен план.

По улице за окном, пошатываясь, брела сгорбленная женщина в лохмотьях, оставшихся от некогда ярко-синего пальто, с темным шарфом на голове. Добравшись до перекрестка, она вдруг осела на четвереньки от усталости, голода или болезни – трудно сказать.

Навстречу ей шли два солдата вермахта в отутюженной форме, кожаных перчатках и начищенных сапогах. Один держал буклет, возможно карту, и они о чем-то горячо спорили. Остановившись напротив скорчившейся на тротуаре женщины, тот, что повыше, махнул рукой на запад. На этом они, похоже, договорились и двинулись в ту сторону, даже не взглянув на женщину, как на пустое место.

Эстель отошла от окна.

– Незаметно не получится.

– Прошу прощения?

– Вы когда-нибудь бывали в «Рице»? – спросила она Софи, подходя к пустому камину.

– Один раз. Много лет назад, – медленно ответила шпионка. – Только в банкетном зале и магазинах. Недавно изучила свежие планы. А что?

– Придется в открытую.

– Что?

– Действовать будем в открытую. У всех на виду.

– А как именно? Что вы предлагаете?

Эстель взглянула на картину: смиренная девушка в ярко-синей тунике вскинула руки в ожидании смерти.

– Раз Поликсена так напрашивается стать жертвой, я найду ей более достойный повод.

Глава 20

Софи

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 26 августа 1943 года

Водитель в безупречно сидящей темной форменной одежде и перчатках с ювелирной точностью подогнал грузовик ко входу в «Риц» со стороны Вандомской площади. Его юный помощник такого же щегольского вида выскочил из кабины и метнулся к заднему борту кузова. Водитель последовал за ним, и они тут же принялись доставать какой-то крупный плоский предмет высотой в человеческий рост и вдвое меньше шириной, завернутый в плотный брезент и аккуратно обвязанный веревками.

Автомобиль, в котором приехали Эстель и Софи, плавно подкатил следом и замер возле шеренги черных машин, большей частью украшенных миниатюрными копиями знамен со свастикой, развешанных на фасаде отеля. Софи сглотнула тугой комок в горле, напоминая себе, что прибыла не для сражения с фашистами. Только не сегодня. Сейчас нужно притвориться их союзницей, чтобы помочь своим как можно скорее стереть их с лица земли, всех до единого.

Через открытое окно она скользнула взглядом по очертаниям Вандомской колонны и подняла глаза к переменчивому небу. Несмотря на довольно ранний час, казалось, что уже стемнело, тяжелые тучи, что недавно только показались на горизонте, уже нависли над головой, зловеще погромыхивая и набрякнув дождем.

Водитель уже глушил мотор, когда навстречу выскочил белокурый военный, совсем юнец с румяными щеками, наверное еще не тронутыми бритвой, и закричал:

– Стойте! Сюда нельзя!

Софи не поняла, к кому он обращается, к водителю или пассажирам, притихшим на заднем сиденье.

Уделив юнцу не больше внимания, чем назойливой мухе, водитель вышел из машины, распахнул дверь со стороны Эстель, и она грациозно выскользнула наружу в том самом ослепительном вечернем платье из желтого крепа, что висело дома в шкафу.

Ткань словно струилась по телу, лоснящиеся волнистые локоны были собраны на затылке, а невероятно искусный макияж, какого Софи не видела ни разу в жизни, довершал образ femme fatale[10], в котором не осталось и следа прежней сломленной Эстель Алар.

Не стыдно самой Вере Аткинс[11] показаться.

– Мадемуазель Алар, – смущенно попятился военный от приближающейся Эстель. – Очень рад встрече, но вам сюда нельзя. Позвольте напомнить, что это вход только для офицеров.

Эстель бесцеремонно фыркнула и повела плечом, с которого соскользнула бретелька.

– Я тоже рада, гаупт-ефрейтор Мюллер. Как поживает прелестная Мадлен?

– Спасибо, хорошо, – пуще прежнего залился краской юнец. – Гм… Но вам сюда правда нельзя. Здесь служебный вход.

– Я в курсе, – мило рассмеялась она. – А еще уверена, если соизволите уточнить у полковника Майера, то узнаете, что он меня ожидает, ведь сам выслал за мной автомобиль. И этот грузовик, – она взмахнула рукой. – У меня подарок для рейхсмаршала.

Юнец просто опешил не то от потока фамилий, не то от природного обаяния собеседницы – сидя в машине, Софи не разглядела, что на него подействовало сильнее.

– Какой подарок? – спросил Мюллер.

– Вы теперь опекаете самого рейхсмаршала? – съязвила Эстель, взглянув на шофера с помощником, направляющихся со своим грузом ко входу.

– Ну что вы! – военный оглянулся на приближающихся к дверям мужчин, явно разрываясь между необходимостью пресечь нарушение порядка и желанием поболтать с Эстель.

– Тогда будьте паинькой, доложите полковнику о прибытии мадемуазель Алар с картиной для рейхсмаршала.

Обойдя автомобиль, водитель распахнул дверь со стороны Софи, и она постаралась повторить грациозные движения Эстель, впрочем, далеко не факт, что ей это удалось.

Мюллер так выпучил глаза, уставясь на Софи, что стало ясно: ее старания тоже не пропали даром. В Темпсфорде француженка-костюмерша снабдила ее платьем под стать восходящей кинозвезде – небесно-голубым с расшитым жемчугом лифом и длинными, как договаривались, рукавами, собранными на запястьях шелковыми ленточками. Еще дома, увидев ее выходящей из спальни в этом платье, со струящимися по плечам волосами, Эстель с лукавой улыбкой окрестила ее снежной королевой.

– Кто вы? – осторожно спросил военный.

Софи успела только улыбнуться в ответ, потому что носильщиков остановили у входа, и, как и следовало ожидать, разразился скандал.

– Ну неужели все нужно делать самой? – вспылила Эстель и, цокая каблучками по тротуару, поспешила к дверям.

За ней, протестуя на ходу, бежал Мюллер, а Софи потихоньку двинулась следом на безопасном расстоянии.

На шум вышел другой солдат и перегородил дорогу. Водитель грузовика с помощником опустили свою ношу на тротуар.

– Если бы кто-нибудь соблаговолил доложить полковнику Майеру, что его ждет мадемуазель Алар с подарком для рейхсмаршала, мы бы не стояли здесь, – выпалила она, не давая второму раскрыть рта.

– Полковника нет. Ушел обедать, – ответил солдат. – И строго-настрого приказал не беспокоить.

Со слов Эстель Софи уже знала, что Майер всегда в одно и то же время устраивал двухчасовую трапезу обычно с красным вином, тушеной бараниной с гарниром из картофеля со сливочным маслом и печеными овощами, что подавали в ресторане «Максим». А на десерт рыжеволосую красотку Колет, которую подавали совсем в другом заведении.

– Что ж, когда полковник отобедает, будете сами ему рассказывать, как обещанный рейхсмаршалу Лебрен погиб под дождем на пороге отеля, потому что вы нас не пропустили, – уперев руки в бока, нахмурилась Эстель.

Юные солдаты нерешительно переглянулись. Водитель с помощником из «Рица» просто ждали, не глядя на них. Интересно, на чьей они стороне?

Судя по вздувшимся желвакам, по крайней мере водителю грузовика разговоры вояк были явно не по нраву, так что о преданности рейху и речи быть не могло.

Раздался гулкий раскат грома, и по площади пронесся порыв ветра, обдав холодом голые ноги Софи. Как нельзя вовремя.

– Позвольте хотя бы картину занести! – настойчиво потребовала Эстель. – Пока вам не пришлось расхлебывать последствия своего бездействия. Смею заверить, возместить стоимость этой картины вам будет не по средствам.

– Ладно, – наконец подал голос Мюллер. – Заносите.

Эстель махнула рукой: служащие подняли неказистый сверток и осторожно перенесли через порог.

– Куда ставить прикажете?

– Прямиком в императорский люкс. К приезду рейхсмаршала она должна там висеть.

– Т-туда пускать мы не имеем права, – промямлил молодой военный.

– Ах, оставьте. Вы хоть представляете, сколько произведений искусства я уже преподнесла рейхсмаршалу?

– Но…

– Послушайте, – смягчилась Эстель. – Понимаю, вы исполняете свой долг. Но картина очень ценная, и чем дольше пробудет без присмотра, тем выше риск ее повредить. Безопасней всего будет на стене у него в номере.

– Хорошо, мы распорядимся, чтобы ее туда отнесли.

– Ну уж нет, мы ее никому не доверим, – твердо ответила Эстель. – Я не успокоюсь, пока она не прибудет к месту назначения.

– Мы?

Эстель показала на Софи.

– Это мадам Бофор, она по моей просьбе привезла эту картину из самого Марселя. Я обещала рейхсмаршалу Лебрена, и он его получит. Я всегда держу слово.

Под пристальными бесцеремонными взглядами солдат Софи не моргнула даже глазом.

– Правда? – спросил второй.

– Да, – непринужденно ответила она по-немецки. – Для меня великая честь преподнести этот шедевр во славу рейха.

Солдаты вытянулись в струнку, а пожилой водитель грузовика рядом с Эстель окинул ее любопытным взглядом.

– Так вы немка, – заметно подобрел военный.

– Наполовину, – ответила Софи, повторив легенду, рассказанную гестаповцам возле Сакре-Кёр. – Мать родилась в Берлине.

– Моя тоже, – оживился Мюллер.

– Выходит, мы почти земляки, – улыбнулась Софи, изо всех сил представляя, что перед ней просто мальчишка. Мальчишка. Так легче улыбаться.

Он покраснел до корней волос и улыбнулся в ответ.

Софи отвела взгляд.

– Полковник сам предложил подобрать такое место в люксе рейхсмаршала, чтобы представить картину в самом выгодном свете, – скучающим тоном добавила Эстель, запуская этой ложью отсчет времени. – Ради оперативности, которую он столь высоко ценит, – продолжила она, – да и моего душевного спокойствия эту картину хорошо бы повесить задолго до его возвращения, а он полюбуется, если пожелает. Но если вы считаете необходимым его отвлекать, чтобы проверить наши с мадам Бофор слова, что ж, дело ваше. Мы подождем…

– Подождем? – перебивая ее, вполголоса прошипела Софи, впрочем, достаточно громко, чтобы военные все услышали. – Мадемуазель Алар, в чем дело? Вы говорили, рейхсмаршал жаждет заполучить картину, а может, вы переоценили ее важность? Пожалуй, мне стоит рассмотреть предложение рейхсфюрера Гиммлера и уступить ее ему…

– Нет, – перебил ее юноша.

И Софи поняла, что первый раунд остался за ними.

– В этом нет необходимости, – торопливо продолжил он, явно представив, как придётся объяснять, почему объект вожделения рейхсмаршала уплыл из рук. – Распоряжайтесь, мадемуазель Алар. – Он жестом пригласил ее пройти. – Я вас провожу.

– Благодарю, – грациозно ответила Эстель и вошла в отель, а за ней Софи и запакованный образ Поликсены с кинжалом у груди.

И вся процессия направилась через вестибюль к лестнице, ведущей в императорский люкс.

– А кто такая Мадлен? – нарочно по-немецки спросила Софи юнца, увязавшегося за ними словно щенок.

– Моя девушка, – снова залившись краской, пылко ответил тот. – Живет недалеко от Нотр-Дама. Она такая… Нет, правда. Даже не мечтал, что мне так повезет.

– А вы давно в Париже?

– Три месяца, – ответил он. – По правде говоря, я и не рассчитывал поучаствовать в этой войне, а вот как все обернулось. Конечно, такую службу не сравнить с тем, что терпят земляки на передовой. Но мама все равно плакала, когда я уходил.

– Сколько вам лет?

– Семнадцать, – пробормотал он.

– Наверное, родители вами очень гордятся, – с какой-то неожиданной легкостью защебетала Софи. – Гордятся вашей службой.

Щёки мальчишки так и пылали огнем.

– Благодарю вас.

– Скажите спасибо, что…

Софи осеклась и метнулась на пару шагов вперед, прячась за картиной, а потом, не поворачивая головы, покосилась в ближайшее высокое зеркало на стене, отражавшее посетителей салона, мимо которого они шли.

В обитом парчой кресле развалился озлобленный шарфюрер Шварц с сигаретой в руке. Он держался особняком, не вступая в разговоры с офицерами люфтваффе, и пристально наблюдал за женщиной в желтом платье и следующими за ней носильщиками с картиной.

Софи чертыхнулась про себя и потупилась, пригнув голову. Заметил или нет? А если заметил, вдруг узнал? Она выглядела совсем не так, как около Сакре-Кер, но это ничего не значило.

– Мадам Бофор? – спросил юный солдат. – Что-то случилось?

– Пустяки, – ответила Софи. – Стыдно признаться, я просто споткнулась.

– Ах, – облегченно вздохнул он.

Они прошли мимо салона. Интересно, видела ли Шварца Эстель или нет.

Дойдя до лестницы и так и не услышав окрика за спиной, Софи немного успокоилась и пристроилась между картиной и стеной, чуть впереди юного солдата, чтобы укрыться от цепкого взгляда шарфюрера, если тот до сих пор наблюдает.

Они поднялись по лестнице и направились к императорскому люксу. Многие встречные в военной форме приветствовали Эстель и справлялись о здоровье, а двое даже поинтересовались, уж не очередное ли сокровище в копилку Геринга несут служащие «Рица». Судя по всему, Эстель удалось втереться в доверие обитателям отеля, решила Софи, оставаясь незаметной под прикрытием громоздкого полотна.

У двери люкса их встретил остролицый военный в серой форме без единого знака отличия, но при этом умудрявшийся всем своим видом выражать высокомерие. «Наверное, адъютант», – решила Софи. Таких Петр называл сороками. Шумные, недалекие, хвастливые птицы, кичащиеся чужими подачками, но бросающиеся врассыпную при малейшей опасности.

– Мадемуазель Алар. Какой неожиданный сюрприз! Надеюсь, вы в курсе, что рейхсмаршал сейчас в отъезде, – преувеличенно покровительственным тоном приветствовал он.

– Гессе, я не к рейхсмаршалу. Мне надо проследить, чтобы к его возвращению в номере повесили эту картину.

– Перед отъездом он меня не предупреждал.

– Тут я вам ничем помочь не могу, – нетерпеливо ответила Эстель. – Впустите нас, пожалуйста.

– Ну это вряд ли, – заметил Гессе, сложив руки на груди и прислонившись к стене.

– Полковник Майер велел…

– Мне все равно, что он велел, ведь его здесь нет. Так что я сам буду решать, что делать. Ещё не хватало всяким шлюхам угождать, – добавил он по-немецки, на что Мюллер смущенно ахнул.

Эстель с непонимающим видом только переводила взгляд с адъютанта на Мюллера.

– Какое неуважительное отношение к преданным слугам рейха, – заявила по-немецки Софи, выступая вперёд.

– А вы кто такая? – окрысился Гессе.

– Вы ведь давали присягу? Клялись в личной преданности фюреру? – наседала она, пропуская вопрос мимо ушей.

– Ну разумеется, – рявкнул он.

– Тем более. Скажите, герр Гессе, ваша грубость обусловлена личными интересами или просто неуважением к рейхсмаршалу, а значит и к самому фюреру?

Адъютант оторвался от стены.

– Как вы смеете…

– «Да и будущие поколения предают забвению тех, кто думает только о своей пользе, и прославляют героев, отказавшихся от собственного счастья ради общества». Не стоит забывать эти слова.

– Понятно, чего еще ждать от женщины, кроме такой убогой чепухи, – усмехнулся адъютант.

– О, это не мои слова, герр Гессе. Так сказал фюрер.

Гессе побелел как полотно.

– При всей вашей неприязни к мадемуазель Алар, – продолжала Софи, приближаясь к адъютанту и глядя на него свысока, – она уже по-своему доказала свою преданность и верность рейху. Надеюсь, вы тоже продемонстрируете верность фюреру и не пойдете на поводу личных интересов и эмоций.

От былого высокомерия адъютанта не осталось и следа, он словно лишился дара речи.

– Откройте эту дверь, и мы проследим, чтобы картину повесили на место, достойное и художника, и рейхсмаршала Геринга, – холодно произнесла Софи. – После этого спустимся в бар, где я закажу коктейль и забуду о вашей… досадной оплошности. Договорились?

Круглое лицо Мюллера светилось почти обожанием, а служащие «Рица», видимо, не особо поспевали за беглой отповедью по-немецки.

Адъютант стиснул зубы.

– Я…

– Полковник Майер выделил для помощи вот этих двоих служащих, – перебила Софи, не давая ему и рта раскрыть. – Гаупт-ефрейтор Мюллер согласился проконтролировать. Откройте люкс, и можете быть свободны.

Гессе остолбенел, не сводя с нее глаз, но вскоре пришел в себя и насмешливо вскинул руки.

– Мюллер, тогда это ваша головная боль! – рявкнул он, рывком выхватил из кармана связку ключей и отпер замок.

– Благодарю, – прощебетала Эстель. – Ах, как здорово, что вы согласились. Рейхсмаршалу понравится, вот увидите.

Адъютант распахнул дверь и зашагал прочь, отворачиваясь от Софи и что-то бурча себе под нос.

Мюллер первым вошел в номер, и Эстель дала сигнал носильщикам следовать за ним. Отстав от них на безопасное расстояние, она вытаращилась на Софи и шепнула:

– Ловко вы его… пропесочили!

– Это меня осенило благодаря наставнице по немецкому, – ответила Софи. – Она заставляла «Майн Кампф» штудировать.

Войдя в номер, Софи была потрясена его роскошью, даже несмотря на сумерки и подробнейшее описание обстановки, услышанное от Эстель. Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не разинуть рот, как изумленная туристка, она сделала вид, что воспринимает подобную обстановку как нечто само собой разумеющееся.

Дойдя до середины просторной гостиной, она медленно обернулась кругом, как бы выбирая наилучшее место для картины, и попросила Мюллера включить свет.

Тот сразу же бросился исполнять просьбу, и Софи тихонько вздохнула от облегчения. Далеко не факт, что ей бы удалось помыкать тем заносчивым адъютантом у входа в номер, зато юный солдат оказался гораздо уступчивее.

– Развяжите веревки, но чехол пока не снимайте, – велела она носильщикам, опустившим свою ношу слева от нее. Оба тоже послушались и молча принялись за дело.

Она подбоченилась и задержала взгляд на дверях, ведущих в столовую.

Рядом с ними, ближе к углу, просматривались едва различимые очертания потайной двери, в точности по описанию Эстель. Не знай Софи о ее существовании, могла бы вообще не заметить.

– Что скажете, мадам Бофор?

Эстель встала рядом с Софи в центре необъятной гостиной.

– Думаю, картину нужно повесить здесь. Будет, так сказать, подчеркивать безупречный вкус рейхсмаршала по части изобразительного искусства и производить впечатление на посетителей, – предложила Софи и, немного помедлив, спросила: – А вы что думаете, гаупт-ефрейтор Мюллер?

Юный солдат все еще стоял у стены, явно ошеломленный окружающим великолепием при ярком свете. Услышав свое имя, он вздрогнул.

– Простите?

– Я поинтересовалась вашим мнением, где лучше повесить картину, – сверкнула она ослепительной улыбкой.

– Э… – он робко отошел от стены. – Не имею ни малейшего понятия.

– А вы взгляните на картину и скажите, где она будет смотреться эффектнее. Производить впечатление. Чтобы рейхсмаршал улыбался от удовольствия при каждом взгляде.

– Ну…

Он подошел к все еще державшим картину рабочим и, наморщив лоб, приподнял уголок покрывала.

– Какая она… яркая.

Выпустив покрывало, он заломил руки, словно от этого решения зависела вся его карьера в люфтваффе.

– А может, поближе ко входу в столовую? – предложила Эстель. – Отсюда хорошо видно, гости, приглашенные к обеду, обязательно заметят. Вот там, над диваном, превосходное местечко.

– Да-да, замечательная мысль, – закивал Мюллер, явно радуясь, что его освободили от необходимости принимать решение.

– Согласна, – Софи повернулась к рабочим. – Пока оставьте картину возле той стены, – распорядилась она, махнув рукой. – Может, одному из вас передвинуть диван и столы? – Она склонила голову, изображая задумчивость. – Нам понадобятся стремянка и инструменты. Гаупт-ефрейтор Мюллер, не могли бы вы проводить одного из рабочих за всем необходимым? – вопросительно предложила она. – Буду вам весьма признательна.

– Конечно, – кивнул с готовностью солдат, пока работники прислоняли картину к стене.

– Я займусь мебелью, – громко сказал старший напарнику. – Жозеф, слышал, что мадам просила? Лестницу, ящик с инструментами, хорошие крючки. Лестница в подвале северного крыла, инструменты в мастерской, рядом с садовой террасой со стороны улицы Камбон. Крючки тоже где-то там. И смотри не беспокой гостей. Мне только жалоб не хватает.

Служащий по имени Жозеф озадаченно нахмурился.

– Ну ты понял? Давай там поаккуратней.

Лицо Жозефа прояснилось.

– Само собой.

– Благодарю вас, – рассеянно прощебетала Софи, не глядя на него. – А мы с картиной подождем здесь.

Мюллер с молодым служащим отправились прочь, а пожилой остался в гостиной вместе с Эстель и Софи.

– Мадемуазель Алар, уж не знаю, что вы затеяли, но лучше поторопитесь, – предупредил он. – Жозефа с бошем я послал куда подальше, но все равно надолго они не задержатся. Может, минут на пятнадцать.

– Мне хватит. Вам тоже лучше нас оставить. Ради собственной безопасности.

– Но…

– Пожалуйста. Если спросят, я вас послала в бар за напитками. Кстати, можете этим и заняться.

– Принести сюда напитки?

– А что? У меня душа истомилась столько ждать.

– Серьезно?

– Да. И не спешите. Для вашей же пользы.

– Ладно, – согласился он и исчез.

Эстель уже спешила к потайной кладовке, маня Софи за собой. Быстрыми, уверенными движениями открыла дверь.

– Поторопитесь.

Софи проскользнула следом и оказалась в маленькой тесной каморке.

– Шварца видели?

– Да. Может, у нас и пятнадцати минут не будет.

Эстель ощупала угол дальней стены и с оглушительно громким щелчком распахнула вторую потайную дверь.

– Как только управитесь, сразу назад. Внизу лестницы такая же лампочка, как здесь. Я подожду снаружи и, если появится Шварц или кто-то еще, буду их отвлекать.

Софи вытащила из вышитой сумочки крохотный, легко умещающийся в ладони фотоаппарат «Рига Минокс» и двинулась во тьму вниз по лестнице. Воздух был спертый, с отчетливым металлическим запахом.

Она быстро, насколько позволила темнота, добралась до основания лестницы и без труда обнаружила лампочку там, где указала Эстель.

Прямо перед Софи на длинном столе стояла машина – «Танни», как решила она, хотя никогда их не видела – широкая и прямоугольная, наверное, чуть больше деревянного ящика из-под молока. Зато подключенный к ней телетайп она узнала сразу, потому что в Блетчли было много точно таких же. Рядом на столе лежали рулоны бумажной ленты, а в мусорном ведре под столом валялись серпантином обрывки использованной.

Софи направилась прямиком к приземистой машине, и ящик на самом деле оказался металлическим кожухом для защиты от пыли и мусора. Аккуратно сняв крышку, она обнаружила хитросплетение мелких электронных деталей, под которыми в ровный ряд выстроились двенадцать роторов, похожих на велосипедные звездочки.

Отступив на полшага, она подняла фотоаппарат и тут с удивлением заметила, как трясутся руки. Столько всего пережито, столько пришлось преодолеть, чтобы оказаться здесь, у самой цели, и надо же было нервам расшалиться именно сейчас. Она сдержала рвущийся наружу истерический смех и не издала ни звука.

Впрочем, надо признать, при всей нелепости это вполне естественная реакция. И тут ее снова чуть не разобрал смех, ведь сейчас самый подходящий момент согласиться, что не зря ее с восьми лет считали ненормальной. Чтобы успокоиться, она сделала носом три глубоких вдоха, выдыхая через рот, и сосредоточилась на груде звездочек, проводов и стрелок, через которую проходили приказы, сеющие смерть по всему континенту, и начала фотографировать. В похожем на склеп подвальном помещении слышались лишь ритмичные щелчки фотоаппарата при смене кадра.

Софи старалась сделать как можно больше снимков с разных ракурсов и как можно быстрее, но при этом не смазать изображение. Наконец решив, что хватит, она закрыла кожух и занялась шкафами, стоявшими точно там, где указала Эстель.

Убрав фотоаппарат, она вооружилась отмычками и меньше чем за минуту управилась с простейшим замком первого шкафа. Верхний выдвижной ящик оказался пуст, и у нее екнуло сердце. Зато в нижнем нашлось с полдесятка сложенных аккуратной стопкой тонких брошюр, похожих на инструкции по эксплуатации.

Эстель достала первую, в красной обложке со знакомым орлом, свастикой и заголовком «SONDERMASCHINEN SCHLÜSSEL». «Код спецмашин», – прочла она, отметив поразительное сходство с той фотографией, что показывала мисс Аткинс в квартире на Бейкер-стрит.

Вот она, заветная цель.

Софи разложила книгу на столе и принялась фотографировать. Пришлось четыре раза менять крохотные кассеты с пленкой, пряча отснятые в пустую пачку из-под сигарет «Голуаз», что нашлась в сумочке. Покончив с последней книгой, она вернула все на место в том же порядке, задвинула ящик, заперла шкаф и погасила свет.

На все про все ушло не больше пятнадцати минут, но как бы Софи ни спешила, подниматься по лестнице старалась как можно тише. Выбралась в подсобку и плотно прикрыла за собой потайную дверь, убедившись, что она заперта. Потом поправила прическу, глубоко вздохнула и, напряженно прислушиваясь, подкралась к двери люкса. Уже подняла было руку, чтобы ее открыть, но, едва коснувшись ладонью, замерла.

Они были не одни.

Глава 21

Эстель

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 26 августа 1943 года

– Мадемуазель Алар, что вы здесь делаете в полном одиночестве? Вот уж не ожидал такой скорой встречи. Какой… приятный сюрприз.

Эстель замерла как вкопанная и вздернула подбородок, отчаянно пытаясь унять охвативший ее ужас. На пороге императорского люкса стоял шарфюрер Шварц, а за ним маячил похожий на хорька адъютант Гессе.

– Шарфюрер! – воскликнула она, старательно отводя взгляд от двери в столовую. – Действительно приятный. И что же вас сюда привело?

– То же самое, что при нашей последней встрече. Поиски предателя.

– Что? – повысила голос Эстель, и это оказалось совсем нетрудно. – О чем вы?

– О мадам Бофор. Где она?

– Что? – как бы в крайнем замешательстве тянула время Эстель.

– Женщина, с которой вы вошли в отель. Где она?

– Вы считаете предательницей мадам Бофор? – из последних сил пытаясь скрыть ужас под напускным потрясением, спросила Эстель.

– Где она? – наседал Шварц, словно не слыша вопроса.

– Где мадам Бофор сейчас, я не знаю. Куда-то отлучилась. Мы так долго ждали гаупт-ефрейтора Мюллера с лестницей и всем необходимым, чтобы повесить картину. Но прошла целая вечность, ей надоело ждать. Наверное, она пошла чего-нибудь выпить. Скорее всего, в баре.

– Нет ее в баре, – буркнул по-немецки адъютант. – Говорю же, тут дело нечисто. Этой шлюхе доверять нельзя. – Шарфюрер хмыкнул и обратился по-французски к Эстель: – Мадемуазель, повторяю вопрос и советую хорошенько подумать перед ответом. Где мадам Бофор?

– Думаете, я ее прячу? – воскликнула Эстель. – Смотрите. Тут ее нет.

Она развернулась на месте и бросилась в одну из спален. Подальше от столовой. От разведчицы.

– Ну вот. И тут нет, – объявила она. – Смотрите сами.

Шарфюрер с адъютантом направились за ней, и Эстель чуть не разрыдалась от облегчения. Теперь Софи может улучить момент, чтобы выскользнуть из той проклятой подсобки и незаметно исчезнуть. По крайней мере для этих двоих.

– Так как же вы познакомились с мадам Бофор? – спросил Шварц.

– На днях я ходила за покупками, так и познакомились, – охотно затараторила Эстель. – Представляете, у нее семейное дело, косметическая компания. Вот ведь повезло, а то в наши дни приличную помаду днем с огнем не найти, просто беда.

Она продолжала болтать, не обращая внимания на усмешки адъютанта и от всей души надеясь, что Софи добыла все необходимое и уже покидает этот номер и проклятый отель.

– Так вот, она проездом в Париже и хотела подарить рейхсмаршалу одну свою картину, и я ей с удовольствием помогла. Кстати, у нее отец родом из Берлина. Или мать, не помню точно. Она настоящая немка, и я подумала, что в отеле ей понравится. Тут ведь все свои.

– Свои? – скривился от отвращения шарфюрер. – Очень сомневаюсь, что она из наших.

– О чем это вы?

– Мадемуазель, по-моему, вы что-то недоговариваете, – прищурился Шварц. – Подозреваю, вам об этой женщине известно гораздо больше.

Адъютанта вдруг разобрал смех.

– Вы серьезно? Да эта… тупая как пробка. Сколько ее знаю, только и ластится к рейхсмаршалу, как собачонка, таскает всякие побрякушки, чтобы по головке погладили. Ну, наверное, не зря.

– И ручная может тяпнуть, – заметил Шварц. – Наверное, лучше на всякий случай арестовать.

У Эстель подкосились ноги и потемнело в глазах, но тут из гостиной донесся женский голос:

– Мадемуазель Алар! Куда же вы пропали? А я инструменты нашла.

Эстель попыталась перевести дух, чтобы избавиться от мушек перед глазами и едва сдержала рвущийся из горла вопль: «Спасайтесь! Бегите без оглядки!»

Шварц подскочил как ужаленный, а адъютант стиснул зубы.

– Мадемуазель? – донесся голос Софи. – Вы еще здесь?

Оба тут же забыли про Эстель и наперегонки бросились вон, а она, едва перебирая онемевшими ногами, поплелась следом.

Софи присела возле картины, поставила рядом ящик с инструментами, что стоял в углу подсобки, и с ослепительной улыбкой поднялась навстречу приближающимся немцам:

– Ах, это опять вы, – радостно воскликнула она. – Какое совпадение!

Гессе чуть не врезался в застывшего на месте шарфюрера, а Эстель начала потихоньку пятиться к выходу.

– Мадам Бофор, объясните, что вы здесь делаете, – сурово потребовал Шварц. – Зачем вас послали?

– Сейчас мы пытаемся повесить картину, – без малейшей запинки ответила она. – Гаупт-ефрейтора Мюллера не видели? Он ушел за стремянкой. Может, вы поможете, когда он вернется.

– А как поживает ваш друг? – спросил Шварц, не обращая внимания на ее вопросы и подходя поближе.

– Мой друг?

– Тот полоумный, с которым вы были у базилики.

От улыбки Софи не осталось и следа.

– Он не полоумный…

– Вот и я так подумал. Наконец-то вы сказали правду. А где он сейчас, мадам Бофор? И какое у вас задание?

– …и очень быстро идет на поправку, спасибо, – продолжала Софи, не обращая внимания на его тираду. – Мы с ним гуляли по парку Тюильри. Там так тихо, ему понравилось.

Она задвинула ногой ящик с инструментами чуть дальше, за картину, и неторопливо направилась к двери. К Эстель.

Эстель ловила ее взгляд, пытаясь понять, что происходит. Понять, что Софи задумала. Но та не обращала на нее внимания.

– Стойте! – скомандовал Шварц.

Софи шла дальше, не обращая внимания и на него.

– Стойте, вам говорят! – рявкнул Гессе.

– Не знаю, на кого вы работаете, но далеко вам не уйти, мадам Бофор, – крикнул Шварц. – Я вызвал людей на подмогу.

– Я ее задержу, – заявил адъютант и, обогнав шарфюрера, ринулся за Софи.

Она неожиданно остановилась, и Гессе, победно рыча с перекошенным от первобытного восторга лицом, схватил ее за шею.

Эстель даже не заметила, откуда взялся пронзивший его горло нож, видимо, не зря на мадам Бофор было платье с такими длинными воздушными рукавами.

Адъютант мешком рухнул на ковер, закатив глаза и по-рыбьи разевая рот, и тут Софи молниеносным движением обхватила Эстель сзади за шею и резко рванула на себя. Благодаря преимуществу в росте и недюжинной силе разведчицы захват получился столь крепким, что Эстель не могла даже пошевелиться и только вцепилась ей в руку, а ощутив у горла теплое стальное острие, совсем затихла.

– Нет, – прохрипела она в абсолютно искреннем ужасе, только теперь понимая, что задумала Софи. – Не надо!

– Придется, – ответила та и поволокла ее к выходу из номера.

Шварц потыкал бездыханное тело адъютанта носком сапога и вздохнул:

– Вот болван. Ну ладно, хоть не зря пропал. Помог вас вывести на чистую воду, мадам.

Гестаповец начал обходить их сбоку, отрезая путь к отступлению и не отрывая горящего лютой ненавистью взгляда, а Эстель оставалось лишь отчаянно озираться кругом.

– Нет, – просипела она. – Нет, нет, не надо!

– Не подходите! – велела разведчица Шварцу. – А то эту тоже прикончу.

– Валяйте, – согласился он. – Она мне без надобности.

– Зато рейхсмаршалу по душе, при всей ее глупости. И мы оба это знаем.

Шарфюрер заколебался.

– В одном мертвец был прав, – презрительно заметила Софи. – Глупа как пробка.

Снаружи послышался топот сапог по лестнице.

Софи рванула Эстель на себя, повернулась вместе с ней к выходу, как бы прислушиваясь к доносящимся оттуда звукам, и хрипло шепнула на ухо:

– Вы знаете, что делать.

Эстель крепко зажмурилась, роняя слезы, и незаметно кивнула.

– Теперь кричите, – прошипела Софи.

Эстель набрала побольше воздуха и, как велела разведчица, разразилась долгим истошным воплем. Софи швырнула ее навстречу гестаповцу и метнулась в дверь. Эстель рухнула на четвереньки, лязгнув от удара зубами и хватая ртом воздух.

Шварц взревел и кинулся за Софи вдогонку.

Оставшись одна, Эстель кое-как доковыляла до картины и из последних сил потянула скрытый за ней ящик с инструментами. Расшитая бисером сумочка Софи оказалась на месте, как они и договаривались. Эстель сунула ее под мышку.

И тут с картины соскользнул чехол. Эстель с трудом поднялась на дрожащие ноги, не в силах оторвать взгляда от Поликсены. На холсте все было вроде по-прежнему: развевающаяся голубая туника, мать, отчаянно тянущаяся к дочери мимо окруживших ее солдат, но все-таки что-то изменилось. Возможно, дело в игре света, а может, он совсем ни при чем, но теперь во взгляде Поликсены читалась не безвольная покорность, а твердая решимость.

Эстель отвернулась от картины и вышла из люкса, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре не оказалось ни души, видимо, все до единого бросились в погоню за Софи. Эстель вытерла слезы, расправила плечи и, крепко сжимая сумочку разведчицы в руке, направилась вниз по лестнице.

– Мадемуазель Алар, – встретил ее внизу перепуганный Мюллер. – Говорят, что-то случилось. Вы не ранены?

– Она меня чуть не убила, – прошептала Эстель, подпустив слезу.

– Что? – побелел как полотно Мюллер. – Кто?

– Мадам Бофор, – всхлипнула Эстель. – Шарфюрер погнался за ней. Она… кажется, она хотела убить рейхсмаршала. А меня… меня обманула. Дурой обозвала.

Эстель пошатнулась, и Мюллер подскочил ее поддержать.

– Что с вами? – спросил он.

– Не знаю, – шмыгнула носом она. – Все случилось так внезапно. Что-то мне нехорошо. Мне… мне нужно домой, – взглянула она на юнца полными слез глазами.

– Да, да, конечно, – засуетился он. – Сейчас все устроим.

– Благодарю вас. Не знаю, что бы я без вас делала.

Мюллер проводил ее до самого выхода на улицу Камбон мимо баров, ресторанов и салонов, полных посетителей, увлеченных своими яствами, напитками, сигаретами и совершенно не подозревающих о драме, разыгравшейся где-то у них над головами.

Мюллер посадил ее в машину и распорядился, куда везти.

* * *

Эстель в последний раз поднялась по лестнице в свою квартиру.

Она открыла дверь и прошла через опустевшие комнаты до камина, где голая стена сразу бросилась в глаза, как бы намекая на прощание. Вошла в спальню и положила сумочку на покрывало. Достала из-под кровати заранее собранный дорожный чемоданчик и аккуратно сложила содержимое сумочки Софи за его подкладку, прикрыв образцами помады и пудры. Потом стянула с себя лимонно-желтое платье, бросила его на край кровати и переоделась в более подходящую для деловой женщины одежду.

Выйдя из спальни с чемоданчиком в руках и оставив его на обеденном столе, она достала из высокого шкафа красивый хрустальный бокал и направилась на кухню. Нашла спрятанную под мойкой бутылку бренди и плеснула себе щедрую порцию. Потом молча подняла тост за женщину, рискнувшую собственной жизнью, поклялась про себя, что ее жертва не станет напрасной, и осушила бокал одним глотком, чувствуя приятное жжение в груди.

Эстель оставила бокал на столе рядом с мойкой и, схватив чемоданчик, поспешила к выходу. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась напоследок и застыла, прикованная пристальным взглядом обнаженной женщины на холсте.

Накануне перед самым уходом, когда полотно Лебрена уже было снято и упаковано, Эстель достала эту картину из тайника в гардеробной, чтобы показать Софи, и прислонила к письменному столу. Разведчица долго разглядывала ее с непроницаемым выражением лица, не проронив ни слова.

– Что скажете? – наконец спросила Эстель.

Софи взглянула на нее светло-голубыми глазами, и у Эстель вновь возникло пугающее ощущение, что эта женщина видит ее насквозь.

– Это же ваш портрет, – просто признала Софи.

– И вовсе ничего похожего.

– Дерзость и несокрушимая отвага. Вот ваша суть. – Софи коснулась ее плеча. – Я горжусь такой соратницей.

У Эстель перехватило дыхание, и она ладонью накрыла руку разведчицы.

– Я тоже.

Надо бы вернуть эту картину на свое место над камином, только некогда. Да и поздно уже. Обнаженная женщина с черными как смоль волосами останется как есть, с несокрушимой отвагой протягивая руки навстречу каждому входящему, и на веки вечные сохранит в тайне все, что происходило в этих стенах.

А еще станет символом веры и надежды, что возлагала на нее Софи.

Отвернувшись от картины, Эстель быстро выскочила за дверь и заперла ее на ключ, прислушиваясь к доносящемуся из квартиры напротив приглушенному детскому плачу, грохоту и раздраженному голосу. Вскоре оттуда послышались приближающиеся шаги, но когда фрау Хофман открыла дверь своей квартиры, Эстель уже спустилась по лестнице.

Она спешила добраться до Гасни, чтобы успеть на самолет.

Глава 22

Софи

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 8 сентября 1943 года

Софи очнулась в темноте.

Глаза вроде открылись, но ничего не было видно. «Может, ослепла», – отрешенно подумала она. Попыталась шевельнуть руками, чтобы ощупать лицо, но тут же охнула от пронзительной боли – наверняка сломаны. Обе ноги тоже. Сосредоточившись на боли в ногах, словно мысленно ощупав саму себя, решила, что лучше не шевелиться, тогда еще терпимо, просто ритмичная пульсация в такт биению сердца.

Забавно.

Она облизнула сухие потрескавшиеся губы, мечтая хотя бы о глотке воды. Нет, сейчас бы лучше стакан лимонада по рецепту Петра – поменьше сахара и побольше лимона, ужасно кислого, но такого вкусного. От этой мысли она невольно улыбнулась, совсем позабыв о разбитых губах, в которые словно вонзились сотни пчелиных жал.

Петр приходил вчера. А может, позавчера, она уже потеряла счет дням. Одетый по всей форме, стоял у нее в ногах, в ужасе наблюдая за тем, что с ней творили гестаповцы. Софи сосредоточилась на нем, чтобы отрешиться от нескончаемой муки. Вглядывалась изо всех сил, пытаясь различить черты лица, но они все расплывались, и наконец она закрыла глаза. А когда пришла в себя, ни гестаповцев, ни Петра рядом не было.

«Хоть бы рассказал инструкторам, какая я молодец», – вдруг пронеслась сумбурная мысль.

Конечно, опять скажут, мол, ненормальная, только на этот раз одобрительно. Ничего нового фашистские гниды от нее не добились. Помада, пудра, покушение на Геринга, когда вернется. Мисс Аткинс наверняка похвалила бы.

Софи вздохнула. Расстроится мисс Аткинс, так ее и не дождется. Уилл тоже расстроится, а потом прочтет ее письмо и все поймет. А Эстель завершит начатое дело. Она стойкая, совсем как Уилл.

Раздался оглушительный грохот, и по глазам ударил ослепительно яркий свет. Софи со стоном зажмурилась, но от вспышки боли, пронзившей голову, это не помогло.

«Софи», – издалека, словно за окном, послышался чей-то голос. И снова: «Софи».

А потом удар по голове, от которого зазвенело в ушах.

Софи открыла глаза. Опять эти гниды в сером и черном столпились вокруг со своими клещами, молотками, прочими инструментами и гудящими электрическими аппаратами, так и рвутся вытянуть все ее тайны.

Ничего они не добьются. Пора бы уже понять. И от этой мысли ей стало радостно.

«Софи», – послышался из угла камеры другой голос. На этот раз знакомый.

– Петр, – прошептала она, и от облегчения по всему телу словно разошлась теплая волна. Теперь она не одна. На этот раз он явился не в форме, а в толстом свитере, как тем последним утром, что они провели вместе. На ясно различимом лице лишь тень беспокойства, совсем как в тот день, когда она врезалась в него на велосипеде, а он помог ей подняться.

– Ну как ты, даром времени не теряла? – спросил Петр.

– Нет, – шепнула Софи.

– Что она сказала? – рявкнул кто-то по-немецки.

Она не обратила на это внимания.

– Я так и знал, – улыбнулся муж. – Не бойся. Недолго осталось.

Софи попыталась кивнуть, но шум в голове превратился в журчание ручья на перекате, словно уносящего прочь всю переполняющую тело боль.

– В наручники ее, – скомандовал грубый чужой голос.

Софи не отрывала глаз от Петра. Он с улыбкой оглянулся, и тут Софи разглядела у него под боком медно-рыжего жеребенка. Малыш тряхнул головой и отпрянул, вставая на дыбы, но вскоре вернулся обратно к Петру.

Смотреть на них было одно удовольствие. Петр потрепал жеребенка по холке и снова взглянул на супругу, подавая ей руку:

– Софи, идем домой.

Она потянулась к нему и крепко ее сжала.

Глава 23

Эстель

НОРФОЛК, АНГЛИЯ, 14 сентября 1946 года

«Англичане, как и французы, часто придумывают деревенькам ужасно буквальные названия», – размышляла Эстель, глядя на север.

Уэлс-некст-си[12], как и говорилось, упрямо примостился на самом краю отмели, которую Северное море неуклонно, мало-помалу захватывало прямо на глазах. Утреннее солнце начинало припекать, легкий ветерок почти затих. Влажный воздух отдавал солью и прелой травой. Над головой в сторону моря с криком пролетела какая-то птица.

Наверное, только теперь, при виде этого бескрайнего горизонта, где ярко-синие воды моря сходятся с голубым небом, она поняла, зачем сюда приехала. Как было на протяжении тысяч поколений до нее, так и после люди будут приходить на это место и вглядываться в тот же самый горизонт. Граница воды и воздуха окажется на прежнем месте, никуда не денется и не пропадет, в отличие от тех, кто был дорог Софи в этой жизни. Все они исчезли без следа, словно дым, подхваченный порывом ветра.

И среди них Софи Бофор.

Зато ее любимый уголок остался, пережив суровые времена и жестоких людей, и до сих пор Эстель не понимала, почему ее так тянет сюда. Теперь же, при виде слияния неба с морем, она решила отыскать Милбрук, побывать среди холмов, которые Софи вместе с братом исходила вдоль и поперек, развлекаясь стрельбой по консервным банкам. Пусть та уже никогда не вернется, ее любимый дом стоит на прежнем месте.

Эстель подхватила саквояж и направилась на запад, прочь от моря. На вокзале один любезный джентльмен подсказал, что от города до Милбрука примерно пара миль, и если никуда не сворачивать со старого тракта, то попадешь прямиком в поместье. «Идите за людьми, – посоветовал он, сдвигая шляпу на затылок. – Сегодня в Милбруке базарный день».

Эстель последовала совету доброго незнакомца и присоединилась к потоку людей, бредущих по разбитой дороге с корзинами в руках или на багажниках велосипедов, и шныряющих под ногами детей, неизменно исчезающих в высокой траве по обочинам. На полпути до поместья какой-то бойкий юнец поставил у дороги столик и торговал элем на розлив.

Если не обращать внимания на нехватку бензина для автомобилей или на число женщин и стариков среди идущих на рынок, можно даже поверить, что войны не было и в помине. Здесь прорехи в материи повседневности не так бросались в глаза, как в изрытых воронками полуразрушенных городах вроде Лондона. И все-таки везде, несмотря ни на что, время шло своим чередом.

Дом она увидела раньше, чем рынок. Милбрук стоял на пологом холме, словно обозревая свысока свои владения, и Эстель тотчас его узнала по фотографии, которую однажды увидела на полированной палисандровой столешнице. Высокие кусты, окружавшие дом, ничуть не изменились, а вот просторные лужайки разбили на делянки и превратили в огороды. На месте идеально подстриженных газонов теперь торчали столбы и редкие пугала.

Черно-белый снимок не сумел передать великолепия самого дома: блеска солнца в окнах, роскошного ярко-коричневого фасада. Величественный замок впечатлял своей архитектурой, словно гордый посланник давно ушедших времен. Однако попроси Эстель его описать, ничего такого она бы и не сказала. Зато отметила бы, что он очень уютный.

Может, так казалось из-за толпы, бурлившей в начале длинной аллеи, где под сенью вековых деревьев вопреки невзгодам кипела оживленная ярмарочная суета. Вдоль аллеи в два ряда выстроились прилавки и киоски. Откуда-то доносились звуки скрипки. Над каждым киоском, создавая праздничное настроение, развевались яркие цветные ленты.

Наверное, в былые времена эти прилавки ломились от товаров. Сегодня предложения были скудными, но все же из корзин торжествующе торчали разноцветные овощи, горки яблок и груш рядками лежали на столах, а над ними на веревках свисали тушки освежеванных кроликов для жаркого. Эстель прошлась вдоль первого ряда, обходя спорящих и торгующихся покупателей. В середине ряда торговали медом в баночках и бутылочках самых удивительных форм и размеров, а еще дальше молодая женщина продавала душистое мыло и вязаные носки.

А в самом конце ряда оказалось собрание картин.

Эстель направилась туда и замерла перед небольшим деревянным киоском. Здесь народ не толпился, лишь проходящие мимо дети изредка заглядывались на какое-нибудь полотно. Подойдя ближе, Эстель принялась рассматривать работы.

В картины, так и переливавшиеся яркими красками, было вложено немало усилий, хотя им чуть-чуть недоставало глубины. Чего там только не было: морские пейзажи, заросшие травой дюны, молодая поросль под свинцово-серыми небесами, несколько пасторальных сюжетов с тонкорунными овечками на изумрудных лугах. И конечно, множество рыбачьих лодок и парусников, бороздящих морские просторы. На каждом холсте в углу красовалась затейливая подпись: «Уильям Сеймур».

Наверное, это работы Уильяма, того самого художника, обожавшего автомобили, искусство и сильно прожаренный бекон. Уильяма, что предпочел подаренной на одиннадцатилетие винтовке акварельные краски, учился стрелять ради сестры и стал пилотом, чтобы порадовать мать. Уильяма, так и не успевшего при жизни продать ни единой картины.

Глаза защипало. Откуда только слезы берутся? А может, все-таки зря она сюда приехала?

– Доброе утро! – прервал ее мысли бодрый голос.

Она сморгнула наворачивающиеся слезы и расправила плечи.

– Доброе утро!

За ней наблюдала дородная темноволосая с проседью румяная женщина с добрыми глазами, одетая в простое платье соломенного цвета с фартуком на поясе и обутая в удобные туфли.

– Вам помочь, милочка? – спросила женщина.

– Ах, если бы… – пробормотала Эстель.

– Картинами интересуетесь?

– Не совсем.

– Так вы к Уильяму? – озадаченно уставилась на нее женщина. – К сожалению, сейчас не очень удачный момент.

Эстель оперлась о стену киоска, чтобы не упасть.

– Он вернулся? Он здесь? – вырвалось у нее.

– Да, – не сводя с нее глаз, медленно ответила женщина.

В груди что-то болезненно сжалось, переполняя одновременно радостью и горем. Уильям Сеймур жив! Выжил, каким бы чудом это ни казалось. Все-таки его сестра оказалась права.

Женщина вытерла о фартук руки и вышла из-за киоска.

– Позвольте спросить, а вы кто?

– Подруга, – ответила Эстель. – Его сестры, – добавила она, вдруг поняв, что не знает настоящего имени Софи. – Мы с ней дружили.

– Ах, – тут же сморщилась женщина и промокнула заслезившиеся глаза. – Извините, думаешь, давно пора привыкнуть, ан нет, до сих пор душа болит.

– Понимаю.

– Я Имоджен, экономка в Милбруке. Уилла и Софи с пеленок знаю.

Эстель туго намотала ручку сумочки на пальцы, повторяя про себя, чтобы не забыть: «Софи Сеймур». Значит, ее на самом деле звали Софи.

– Милая, вы, часом, не француженка?

– Угадали.

– Поди, познакомились, когда наша Софи в Париже училась?

– Да, – едва слышно ответила Эстель. – В Париже.

– Мы так по ней скучаем, так скучаем. А Уилл пуще всех убивается, – Имоджен слегка повернулась и кивнула в сторону корявого дуба.

Под ним в инвалидной коляске, сутулясь и словно в отчаянии уронив голову, сидел человек, несмотря на погожий день, накрытый до пояса одеялом. Издалека было невозможно различить его черты, но волосы, ниспадавшие на лоб и закрывавшие лицо, были знакомого светлого оттенка.

– До сих пор сам не свой, – посетовала Имоджен. – А когда домой добрался, его бы мать родная не узнала, – добавила она со слезами в голосе. – В плену был… в лагере. Чего там натерпелся, одному богу известно. Без ноги остался.

– Вот горе-то, – прошептала Эстель.

– И не говорите. – Имоджен снова промокнула глаза уголком фартука. – Может, и к лучшему, что Софи погибла еще до того, как начался этот кошмар.

– Что? – опешила Эстель.

– Ой, милочка, так вы не знали? Придется вас огорчить. Софи работала в Варшаве, когда начались бомбежки. – Имоджен шмыгнула носом и легонько погладила Эстель по плечу. – Там и погибла. Хоть какое-то утешение, особенно для Уилла, что ей не пришлось натерпеться того, что выпало ему. Что не пришлось оплакивать родителей. – Она снова вытерла глаза и отпустила фартук. – Конечно, слабое утешение, да уж какое есть.

Эстель потеряла дар речи и окончательно запуталась. Ясно было лишь одно: британская разведчица под псевдонимом Селин хранила много тайн, и не только от нее.

– Простите, милая, день такой чудесный, а я тут слезы лью. – Экономка покачала головой, словно стряхивая печаль, как собака воду. – По правде говоря, я решила вывезти Уильяма на солнышко, пусть побудет на людях, полюбуется своими картинами, глядишь, и вспомнит лучшие времена. – Она покосилась на сгорбленную фигуру под деревом.

– Хотите с ним поговорить? С Уиллом?

Эстель отпрянула.

– Мы даже не знакомы.

– Но вы знали его Софи. Может, расскажете что о ней? Вспомните что-нибудь хорошее?

– Боюсь его расстроить.

– Думаю, хуже не будет, просто некуда.

Эстель до крови закусила губу. Имоджен ошибалась. У нее было что рассказать несчастному в инвалидной коляске. Только от этого ему стало бы гораздо хуже. Поделиться, что не сумела спасти его Софи, что любимую сестру и лучшую подругу, скорее всего, замучили до смерти те самые чудовища, у которых Уильям Сеймур годами томился в плену. Что Софи довелось повидать больше мерзости и зла, чем британскому летчику, сбитому в самом начале войны.

– Пожалуйста, – попросила Имоджен. – Поговорите с ним. Врач выписал лекарство, но от него, похоже, никакого проку, одна тошнота и туман в голове. От прежнего Уильяма почти ничего не осталось, а я и поделать ничего не могу, только вижу, как он с каждым днем угасает. Вы даже не представляете, как это тяжко.

– Как раз представляю, – прошептала Эстель.

Ей не понаслышке знаком был и этот страх, и приходящее с ним чувство собственной беспомощности.

– Так вы с ним поговорите? – В голосе экономки звучала такая надежда, что чуть ли не пронизывала насквозь.

– Конечно.

Отказать было невозможно.

– Дай вам бог здоровья, – снова шмыгнула носом Имоджен.

Эстель медленно отошла от киоска и направилась к мужчине в коляске.

Земля под ногами здесь была пестрой: солнечные лучи пробивались сквозь полог деревьев, разбрызгивая то там, то сям золотистые и серовато-голубые пятна на разросшуюся траву. Здесь никто, кроме цветущих примул да воробьев на ветках, не услышит разговор.

Она остановилась перед Уильямом, но он не заметил ее присутствия.

– Мистер Сеймур? – окликнула его Эстель.

Ответа не последовало.

Эстель поставила сумку на траву, склонилась над братом Софи и, взглянув на него, тяжело вздохнула. Уильям истощал, осунулся, под глазами пролегли тени, что тем не менее не скрыло знакомой великолепной осанки, как у героев скандинавских саг, превращавшей его сестру в снежную королеву.

У него были такие же поразительные светлые глаза, как и у Софи, только пустые, безразличные, с узкими зрачками.

Морфий, без сомнения. Эстель миллион раз видела такое на поле боя, и как следствие, помутнение сознания и потерю ориентации. На самом деле сейчас было неважно, что она скажет Уильяму Сеймуру, потому что он вряд ли что-то из этого вспомнит.

Его руки безвольно лежали на одеяле, покрывавшем колени. Костлявые коленки выдавались под одеялом, справа виднелась нога в ботинке, слева было пусто.

– Здравствуйте, Уильям, – тихо поздоровалась Эстель и взяла его за руки. Кожа была холодной и влажной на ощупь, и если ему ее жест не понравился, он этого не показал. Сама она была почти уверена, что он даже не ощущает ее присутствия.

– Я дружила с вашей сестрой, – начала она. – Она столько о вас рассказывала, что было понятно, как сильно она вас любит.

Она сжала его руки, словно хотела, чтобы он ее заметил.

– Мы недолго были знакомы, но мне хотелось рассказать вам о ее смелости, находчивости, самоотверженности и уме. Я так ею восхищалась, Уильям. Но у меня не было возможности признаться ей, поэтому я говорю это вам.

Эстель замолчала, у нее снова перехватило горло. Уильям не шелохнулся.

– Она спасла мне жизнь, – прошептала Эстель. – И много других жизней.

Почти никто никогда не узнает о подвиге, который она совершила.

Это Эстель увидела, как на залитое лунным светом поле спикировал обещанный самолет «Лиззи». Борцы Сопротивления из группы Вивьен обозначили место посадки, и когда самолет коснулся земли, пилот не выключал мотора. Эстель поднялась на борт вместе с мужчиной, отрекомендовавшимся просто «Анри».

Не прошло и двух минут после посадки, как «Лиззи» поднялась в небо и заложила крутой вираж в сторону побережья Англии. Эстель съежилась в ожидании грохота орудий, которого не последовало.

Когда за бортом блеснула серебристая гладь Ла-Манша, она беззвучно расплакалась. Второй раз она дала волю слезам, когда вручила маленькую коробочку с пленкой женщине по имени мисс Аткинс в прокуренной квартире на Бейкер-стрит и объяснила, почему разведчица Селин не доставила ее лично. Какую жертву она принесла.

Уильям Сеймур так и сидел, уставясь в пустоту, дыша неглубоко, но ровно, не отдергивая влажных рук из ее ладоней.

– И не вздумайте сдаваться, – заявила Эстель. – Потому что Софи ни на секунду не сомневалась, что вы все преодолеете. Слышите? – Она наклонилась ближе к Уильяму. – Ей твердили, что, даже если вы выжили после падения самолета, летчиков живыми в плен не берут. А взяли бы в плен, то вы не перенесли бы тех бесконечных дней, недель и месяцев ада, в который попали. Твердили, что вы погибли, а она не верила. Понимаете?

Уильям все так же сидел с застывшим лицом, но его пальцы дрогнули у нее в руках.

– Не сдавайтесь! – повторила Эстель. Она выпустила его руки, выпрямилась, отряхнула кремовый подол от приставших травинок и комочков земли и вдруг с какой-то неожиданной злостью подхватила сумочку. Впрочем, все лучше беспросветной скорби.

– Мне не удалось спасти вашу сестру, и я никогда себе этого не прощу. Так не повторяйте моих ошибок. Не разбивайте ее надежды, пользуйтесь подарком судьбы, которого ей не досталось. Научитесь снова жить, Уильям Сеймур.

Эстель развернулась и двинулась прочь, чтобы случайно не выплеснуть на него собственные сожаления, вину и бессилие потоком несправедливых обвинений. Дойдя до киоска, остановилась и принялась разглядывать коллекцию сельских и морских пейзажей.

Встревоженная экономка, заламывая руки, вышла к ней навстречу.

– Он что-нибудь ска…

– Хочу купить картину, – перебила Эстель.

Имоджен растерянно открыла рот.

– Прошу прощения?

– Хочу купить картину мистера Сеймура.

Экономка уставилась на нее как на сумасшедшую.

– Ну что вы, это необязательно…

– Вот эту.

Эстель подошла ближе к киоску и взяла небольшой прямоугольный холст в простой деревянной рамке, на котором Милбрук резко выделялся на фоне ярко-голубого неба. Легкие штрихи зелени вокруг дома уступали место лужайкам, написанным размашистыми мазками.

Она оглянулась на Уильяма Сеймура, который вскинул голову, вглядываясь во что-то, ведомое лишь ему одному.

– Зачем она вам? – удивилась Имоджен, принимая деньги. – Тут слишком много.

– Вложение капитала, – ответила Эстель. – Когда он прославится, эта картина подорожает в сотню раз. На меньшее я не согласна, так ему и передайте.

И двинулась назад по старому тракту в сторону центра городка, а экономка застыла, глядя ей вслед.

Дойдя до места, где впервые сошла на берег, Эстель остановилась и опустила сумочку на землю, чтобы уложить туда небольшую картину рядом с листом бумаги, который передала ей мисс Аткинс за день перед поездкой в Норфолк. Горизонт был на том же месте, от встречи лазурных неба и моря так же захватывало дух.

Во Францию Эстель не вернулась. Она осталась в Англии работать в Межведомственном исследовательском бюро, учить агентов вроде Софи, как себя вести, разговаривать, есть, курить, что заказывать в кафе. Множеству тех мелочей, от которых однажды может зависеть их жизнь.

В тот день, когда горожане наконец устроили массовые гуляния на лондонских улицах, мисс Аткинс призналась, что помощь Эстель оказалась неоценимой. Эстель участвовать не стала. Только попросила мисс Аткинс об услуге.

Заветный листок теперь лежал рядом с оптимистичным образом Милбрука, и Эстель достала и принялась перечитывать длинный список, хотя уже выучила его наизусть.

На листе было три колонки с фамилиями узников амьенской тюрьмы, брошенных туда фашистами до взрыва. В первой – общий список. Во второй – сбежавшие после разрушения тюрьмы от бомбежки в 1944 году. В третьей – пойманные беглецы.

Жером де Кольбер значился только в первых двух.

Пора было возвращаться во Францию.

Только не в ту парижскую квартиру, ставшую вечным напоминанием о ее провалах. Зато картина и эти списки стали символом надежды.

Что единожды утраченное можно обрести вновь.

Глава 24

Габриэль

ЛОНДОН, АНГЛИЯ, 20 октября 2017 года

10 июля 1943 года.

Дорогой Уилл,

Если ты читаешь это письмо, значит, ты добился того, чего не смогла я, и вернулся домой. Сейчас я пишу письмо, не зная, где ты, что с тобой, но верю всем сердцем, что ты выдержишь любые испытания. Неудач ты не боялся никогда.

А я не такая, порой теряюсь или не успеваю. Я только с виду дерзкая и бесстрашная, но на самом деле мне до тебя далеко. Всю жизнь занималась тем, что давалось легче всего, отгораживалась своими книгами и учебой, и только любовь открыла мне глаза на то, что за самое главное в жизни нужно бороться. Знаешь, Уилл, я вышла замуж за человека, с которым ты уже никогда не познакомишься, но вы бы наверняка подружились, потому что Петр был умным, веселым, добрым и жил без оглядки, совсем как ты.

Я пытаюсь жить так же. Ради тебя. Ради него. Не опускать руки, не сдаваться, преодолевать трудности, не бояться неудач. Когда это письмо попадет тебе в руки, надеюсь, вы оба сможете мной гордиться.

Прощай, Уилл. Пусть каждый день будет прожит не зря.

С любовью,

твоя сестра Софи.

Габриэль сложил копию письма и сунул в карман пиджака. А доставал скорее по привычке, ведь уже перечитывал столько раз, что вызубрил наизусть. Хотя письмо было адресовано деду, у него всякий раз возникало странное ощущение, будто каждое слово задевало самые сокровенные струны его души.

Когда Габриэль зачитал это письмо перед всем семейством, дедушка даже не пытался скрыть слез, а придя в себя, засыпал его вопросами, на большинство из которых у Габриэля уже были ответы. Пусть следы Софи Сеймур затерялись в прошлом, зато о Софи Ковальски, известной как Селин, этого не скажешь.

Работа в Блетчли была скрупулезно учтена в личном деле вместе с благодарностями от руководства, отмечавшего ее необыкновенные способности к языкам. Судя по не менее подробным документам об обучении и дальнейшей службе в Межведомственном исследовательском бюро, ее задание было связано с операцией «Оверлорд». Известие о том, что сестра Уильяма не просто пережила бомбежку Варшавы, но еще и служила в разведке, лишний раз подтверждало ее одаренность, храбрость и согревало душу, но с ноткой печали.

Габриэлю пришлось потратить много времени и задействовать кое-какие связи, но наконец, сопоставив множество обрывочных данных, удалось установить, с какой целью Софи оказалась во Франции. Ее судьба уместилась в нескольких словах, отпечатанных на машинке, с неразборчивым росчерком внизу страницы: «Дата ареста – 27 августа 1943 года, Париж».

Позднее этой даты обнаружить ничего не удалось.

Поиски сведений об Эстель Алар тоже не увенчались успехом. Только в самом конце одного из дел Межведомственного исследовательского бюро оказался аккуратно отпечатанный рапорт, в котором упоминалась некая безымянная француженка из парижской группы Сопротивления под псевдонимом La Chanteuse. Судя по рапорту, она оказала неоценимую помощь Управлению специальных операций и была тайно переправлена за границу через три недели после ареста Софи. В рапорте сообщалось, что La Chanteuse доставила разведданные от британской разведчицы Селин мисс Вере Аткинс в Лондон через полковника Джеймса Рида в Темпсфорде. Подробностей об этих данных в деле не было, как и о дальнейшей судьбе француженки.

Габриэль решил, что вполне возможно, даже вероятно, что женщина под псевдонимом La Chanteuse и была бабушкой Лии. Скорее всего, в 1943 году эта француженка помогла англичанке Селин выполнить задание. Более того, La Chanteuse вполне могла оказаться тем самым ангелом, что однажды солнечным утром явился измученному летчику в Норфолке и вселил в него надежду.

Габриэль отложил письмо и откинулся на спинку кресла, любуясь стремительными движениями трех танцовщиц Дега, навеки запечатленными на холстах.

Они были последними из коллекции, с которой он работал, так хорошо сохранившейся, что реставрировать было почти нечего. После обеда он упакует их в ящик и добавит к остальному грузу, подготовленному к отправке в Париж. Галерея для выставки картин Аурелии Леклер уже была выбрана, открытие назначено через три недели. Объявление о выставке уже вызвало значительный интерес публики.

Репродукции всех картин появились в отраслевых журналах по всему миру. Международные обозреватели из ведущих газет расхваливали коллекцию в соответствующих рубриках об искусстве и досуге, историки искусства, профессора самых престижных учебных заведений включили описание коллекции в лекционные материалы. Каждую картину внесли во множество каталогов утраченных произведений искусства в надежде, что найдется законный владелец.

Габриэлю начали поступать официальные запросы из музеев, галерей и от частных коллекционеров, стремящихся заполучить ту или иную картину. С музеями и галереями завязались переговоры об аренде некоторых работ на время выставок, коллекционеры получили отказ. Однако от возможных владельцев или их наследников ни одного обращения так и не поступило.

Все сведения о прошлом Софи и ее связи с участницей французского Сопротивления под псевдонимом La Chanteuse, о ходе работ над каждой картиной, о затруднениях с поисками владельцев коллекции Габриэль сообщал Лии по электронной почте или телефону в сдержанной, сугубо профессиональной манере. Она была мила и любезна, но после каждого разговора ощущение пустоты в душе, возникшее в тот день на пыльном чердаке Милбрука, разрасталось все сильнее.

«Настоящая любовь бывает в жизни только раз, – сказала однажды Лии бабушка. – А если ума не хватает понять, что это она, и беречь как зеницу ока, значит, такого счастья не заслуживаешь».

Габриэль терзался опасениями, что упустил самую важную находку в жизни.

* * *

В день открытия выставки в парижском квартале Маре галерея была обустроена в точности по указаниям Габриэля Сеймура. Светлые стены, до блеска натертый паркет и яркая подсветка шедевров при мягком общем освещении подчеркивали строгую, деловую атмосферу. У каждой картины имелась табличка с подробной информацией об авторе и самой работе, собранной группой экспертов во главе с Габриэлем. И все это под присмотром внушительного отряда служащих, готовых проконсультировать или обеспечивающих безопасность, а то и все вместе.

Ученые и художники, коллекционеры и журналисты прохаживались по залу, порой сбиваясь группами возле некоторых картин, словно дрейфующие обломки затонувшего корабля, и наполняя пространство шумом восторженных голосов. В галерее была выставлена вся коллекция из квартиры Эстель Алар. Самые почетные места достались Мунку и трем танцовщицам Дега. Остальные картины, включая те, что украшали гостиную и столовую парижской квартиры, разместили в залах в гармоничных сочетаниях.

Только Габриэль посетил эту выставку не ради искусства, а чтобы повидаться с Лией.

Он углубился в зал, не глядя на великолепные произведения искусства, и замер, лишь заметив ее фигуру в платье цвета малиновой розы в лучах заходящего солнца, увенчанную густой копной каштановых с золотом волос, напротив изображения бурного моря работы Тернера. Мягкий свет подчеркивал тронутую легким загаром кожу, а глаза сияли изумрудным блеском.

С расшитой бисером сумочкой под мышкой и бокалом шампанского в руке она будто в глубокой задумчивости машинально теребила неизменный кулон на шее.

Во рту вдруг пересохло, и, с трудом сглотнув, он приблизился к ней и с ходу выпалил:

– Прошу прощения.

Лия медленно обернулась и окинула его невозмутимым взглядом.

– Добрый вечер. Я тоже рада встрече, Габриэль. Вы знаете, выставка получилась потрясающая. Такой замечательный любезный персонал.

– Вы, кажется, не расслышали…

– Я все прекрасно слышала. Просто не пойму, за что вы извиняетесь, потому что все это, – она помахала вокруг рукой, – превзошло мои самые смелые ожидания. А если вы решили, что я в претензии за нераскрытую тайну происхождения этой коллекции или ее связи с моей бабушкой, пожалуйста, не беспокойтесь. Результаты вашей работы определенно стоят потраченных денег…

– Я хочу извиниться за ложь.

Она отпустила кулон.

– Ложь? Какую?

– О поцелуе. Я совершил в жизни немало ошибок, но тот поцелуй к ним не относится. Ошибка как раз в том, что я не хотел это признать.

Получив в ответ лишь неопределенное хмыканье, он так и не понял, о чем она думает.

– В тот день вы верно подметили: я всю жизнь прячусь. Боюсь потерпеть неудачу.

Он достал из кармана потрепанный листок.

– Хочу вам кое-что прочитать.

– Что это?

– Письмо Софи моему дедушке. Нашлось в том конверте, что вы обнаружили в Милбруке на чердаке.

Она тихонько ахнула:

– Ну что вы, не сто́ит, это же ваше семейное дело…

– Нет. Вы должны его услышать.

Он набрал в грудь побольше воздуха и начал читать. Закончив, снова сложил письмо.

– Дедушка будто повидался с сестрой, хоть и мельком.

Габриэль протянул листок Лии.

– Он оказался прав. Она ни на секунду не прекращала борьбу.

Не в силах вымолвить ни слова, Лия взяла письмо.

– Софи писала письмо Уильяму, но ее слова запали мне в душу. Я тоже сторонился людей, ведь так было легче. У меня не хватало смелости жить как она. Много времени потратил впустую.

– Габриэль…

– Погодите, дайте сказать. Я попробую себя перебороть. Выбраться из своего кокона и рискнуть. Может, кроме тех картин, что вы приобрели, больше никто ничего не купит, но попытка не пытка, так ведь? Откуда мне знать…

Не дослушав, Лия приподнялась на цыпочки и едва коснулась его губ, оставив на них вкус шампанского.

– Между прочим, об этом тоже жалеть не собираюсь.

– И я, – выдохнул он.

– Вы мне доверяете?

– Прошу прощения?

– Вы мне верите?

– Да.

– Хорошо. Тогда пойдемте.

Оставив пустой бокал на подносе проходящего мимо официанта, она схватила Габриэля за руку, переплетаясь с ним пальцами, как будто для них это совершенно привычное дело, и повела мимо пейзажей и картин импрессионистов в небольшой уголок, отгороженный матовым стеклом.

Там тоже прохаживались зрители, поодиночке и небольшими группами, переговариваясь вполголоса или молча любуясь картинами. На ровной белой поверхности противоположной стены переливались красками несколько ярко подсвеченных полотен.

Тут Габриэля охватило какое-то неизведанное до сих пор чувство, от которого бросило сразу в жар и холод, перехватило дыхание, по коже побежали мурашки, и, отпрянув от Лии, он прохрипел:

– Что же вы натворили!

Она замерла на месте, не отрываясь от полотна, на котором кружилась в танго пара, выхваченная из мрака ночи светом уличного фонаря. А с соседнего холста на зрителя смотрела балерина, пылая страстью к своему творчеству.

– Эти… – Габриэль запнулся и начал снова. – Эти картины…

– Тоже относятся к выставке, не меньше всех остальных. Им здесь самое место.

– Нет. Они же не из коллекции.

– А вот и нет. Как ни парадоксально, может статься, на самом деле из всей коллекции мне кроме них ничего и не принадлежит. А эти точно мои. Где хочу, там и выставляю. Кому хочу, тому показываю.

Габриэль не ответил, но приблизился к первому полотну и склонился над небольшой пояснительной табличкой с надписью жирным шрифтом:

APRÈS, 2017

ХУДОЖНИК НЕИЗВЕСТЕН

ИЗ ЧАСТНОЙ КОЛЛЕКЦИИ АУРЕЛИИ ЛЕКЛЕР.

– Художник неизвестен?

Габриэль выпрямился и уставился на Лию в упор.

– Ну не могла же я вас насильно впутывать. Вы пока неизвестный художник, так и написано. Заявлять о себе или нет – решать вам. Мое дело сторона.

Она достала из сумочки ещё одну белую табличку и вручила ему.

От висевшей на стене она чуть отличалась лишь текстом:

APRÈS, 2017

ГАБРИЭЛЬ СЕЙМУР

ИЗ ЧАСТНОЙ КОЛЛЕКЦИИ

АУРЕЛИИ ЛЕКЛЕР.

– Можете заменить или оставить как есть. Никаких затрат. Никакого риска. Картина останется здесь, а через месяц, после закрытия выставки, я заберу ее домой, а вы можете сколько угодно рассовывать свои работы по чердакам Милбрука.

– Вы не понимаете. Черт возьми, выставлять собственные работы – это одно, а примазываться к целой галерее чужих гениальных творений – совсем другое дело!

– А кто, черт возьми, имеет право решать, чьи творения гениальны, а чьи нет? – медовым голоском осведомилась Лия. – И нечего тут прибедняться.

– Опять вы за свое, – проворчал он сквозь зубы.

– А вы опять ошибаетесь.

– А вот и нет.

– А вот и да, – раздался позади знакомый голос.

Габриэль от удивления крутнулся волчком и обнаружил гибкую изящную даму с округлым лицом, увенчанным короной темно-рыжих волос, в воздушном светло-кремовом платье.

– Оливия! – ахнул он и склонился к ней, сжимая в дружеских объятиях. – Вот так встреча! Сколько лет, сколько зим! – Потом озадаченно отпрянул: – Какими судьбами… – и тут его осенило. – Господи…

– Нет, он тут ни при чем, – улыбнулась Оливия, похлопав его по плечу, и, скользнув мимо них с Лией, встала перед вторым полотном, от которого как раз отошла небольшая группа посетителей. – Это Лия меня уговорила. И правильно сделала. Кстати, название прямо в точку. Танец – моя первая страсть, и на всю жизнь.

Габриэль ущипнул себя за переносицу.

– Как она тебя нашла?

– Оказывается, среди танцовщиков Королевского балета не так уж много семейных пар, – объяснила Лия, подходя к любующейся своим портретом на стене Оливии. – Так что долго искать не пришлось.

– Сколько лет мы знакомы, Габриэль Сеймур, а об этом я даже не подозревала, – удивилась Оливия. – Не знала о твоем выдающемся таланте.

– Это не…

– И не спорь, – перебила Оливия, – пока не ляпнул такого, о чем всю жизнь будешь жалеть.

Лия отвернулась, но он успел заметить ее улыбку.

– Знаешь, когда муж увидел картину, даже прослезился, – продолжила Оливия, – а он не из особо чувствительных. Да что уж там, вместе плакали. Так что если тебя Лия назовет адским талантищем, сразу кивай и благодари.

Габриэль только хмыкнул, прикрыв глаза.

– Попробуй еще раз.

– Спасибо.

– Ну вот, другое дело. Держи. – Оливия оторвалась от картины и достала из сумочки еще одну небольшую белую табличку. – Ну-ка повесь на место. Вместе с приглашением пришла.

Габриэль взял табличку и, прочитав надпись, метнул взгляд на Лию.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ, 2016

ГАБРИЭЛЬ СЕЙМУР

ИЗ ЧАСТНОЙ КОЛЛЕКЦИИ

ОЛИВИИ АЛЛЕН.

– Я ее подарила, – объяснила Лия. – Той, кому картина принадлежит по праву.

– Вот как. – Он не мог отвести взгляда от второй таблички у нее в руках, но взять не решался.

– Страшно, да? – задумчиво сказала Оливия.

– Что?

– Выставить душу на всеобщее обозрение, – пояснила балерина и мягко добавила: – Мне ли не знать. Все равно что на сцене выступать, а у меня такое чуть не каждый день. Или писать книги, сочинять музыку, сниматься в кино. Никогда не угадаешь, как отреагирует публика.

Лия молчала, но он чувствовал ее пристальный взгляд.

– Твои работы достойны признания. – Оливия поднялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки. – Смелее, Габриэль Сеймур, – подбодрила она и растворилась в толпе.

Он проводил ее взглядом и обернулся к Лии.

– Какое дьявольское коварство! – повторил он когда-то произнесенные в парижской квартире слова, уже не в силах сердиться.

– Слыхала я обвинения и похлеще, – улыбнулась она. – Но ведь подействовало?

– Может быть.

– Вот и славно.

– Как же вам удалось пристроить мои работы к этой выставке?

Лия окинула его многозначительным взглядом.

– Целая коллекция работ гениальных художников – довольно весомый аргумент. Вы, конечно, опытный организатор, но хозяйка-то фактически я. Попросила управляющего выставить пару лишних картин, и он даже не стал шум поднимать из-за таких мелочей.

– А мне никто и словом не обмолвился.

– Это я их попросила, – она помолчала. – Между прочим, руководство галереи заинтересовано в продолжении.

– Продолжении чего?

– Сотрудничества.

– Что?

– Эти работы вызвали немалый интерес еще до открытия выставки. Меня уверяли, что картины этого художника будут пользоваться высоким спросом.

– И что вы ответили?

– Обещала с ним поговорить, а если захочет, пусть сам решает, сколько картин выставить и продать.

Лия схватила его за руку, мягко разгибая пальцы, стиснувшие пару табличек, и добавила:

– Выбор за вами. Открыться публике или остаться в тени. В любом случае осуждать не собираюсь.

Габриэль взглянул на их переплетенные пальцы и пробормотал себе под нос:

– «Пусть каждый день будет прожит не зря».

Потом решительно направился к полотнам, сменил обе таблички и вернулся к Лии, снова взяв ее за руку.

– Ну и как ощущения?

– Как при прыжке с парашютом.

Лия со смехом вскинула руку вместе с его.

– А меня с собой возьмете?

– Если хотите.

– А вы проверьте.

При взгляде на Лию у него перехватило дыхание. Интересно, какой поднимется переполох, если сейчас ее обнять и зацеловать до потери пульса…

– Извините. Вы Аурелия Леклер?

Глава 25

Лия

ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ, 10 ноября 2017 года

На Лию смотрел видный мужчина с глубоко посаженными карими глазами и с посеребренными сединой висками. Под строгим темно-серым костюмом виднелась бирюзовая рубашка с расстегнутым воротом, а в руках он держал рекламный проспект.

– Это я, – ответила она.

– Позвольте представиться. Лука Адлер из Женевы.

– Добро пожаловать, – ответила Лия, пожимая руку. – Чем могу помочь?

– Даже не знаю, – он потупился, наморщив лоб. – Можно спросить, откуда у вас этот кулон?

Лия машинально нащупала на шее согретый телом эмалевый кулончик, а Габриэль приобнял ее за плечи и без особой враждебности, но с явно различимыми стальными нотками в голосе спросил:

– А можно спросить, почему вас так заинтересовали украшения мисс Леклер?

– Я уже видел, – объяснил Адлер. – Такой кулон.

– Это подарок от grand mère, – озадаченно ответила Лия.

– Той самой бабушки, которую звали Эстель Алар? – Он помахал буклетом.

– Да.

– Ну и ну… – казалось, он никак не может собраться с мыслями.

– Могу я помочь чем-то еще?

– Наверное, мы можем помочь вам. – Он протянул буклет. – Моя мама смотрела новости и увидела сюжет об этой выставке, о связанной с ней истории и фотографии картин. Три из них она узнала.

Лия с замиранием сердца переглянулась с Габриэлем.

– Габриэль Сеймур, – протянул руку тот. – Занимаюсь реставрацией картин и организацией выставки по поручению мисс Леклер.

– Очень приятно, – пожал руку Адлер.

– Можно спросить, какие три картины узнала ваша мать?

– Дега. Не сочтите за бред, но эти картины когда-то давно могли принадлежать ей.

– Потрясающе, – сдержанно заметил Габриэль. – А вы можете чем-то подтвердить такое смелое заявление?

– Пожалуй, да. Но думаю, – он снова взглянул на кулон Лии, – вам лучше об этом узнать из первых рук. Мама тоже здесь, – добавил он. – И я буду очень признателен, если вы с ней поговорите.

– Ну конечно, – ответила Лия, только теперь заметив, что до боли стиснула руку Габриэля, и постаралась хоть немного расслабиться.

Адлер проводил их в дальний конец галереи к нарисованной сцене, где балерины застыли в грациозных па. Рядом толпились люди, вытягивая шеи, чтобы получше рассмотреть полотна, а среди них застыла одинокая фигура пожилой женщины, не отрывавшей взгляда от танцовщиц.

На ней было неброское длинное платье цвета бордо, ее седые волосы были зачесаны назад и собраны таким же узлом, как у танцовщиц, которыми она любовалась. Одной рукой она опиралась на полированную черную трость, а другой прижимала к груди небольшой сверток каких-то документов.

– Мама, – тихо окликнул Адлер, – это Аурелия Леклер и Габриэль Сеймур. Мисс Леклер, мистер Сеймур, это моя мать, доктор Алина Адлер.

Кареглазая женщина с проницательным взглядом обернулась, смотря Лии прямо в глаза, но тут же обратила внимание на кулон, совсем как ее сын.

Она ахнула и, слегка пошатнувшись, оперлась на него. Рука с документами безвольно повисла, и тут уже Лии пришлось вздрогнуть при виде точной копии бабушкиного подарка в вырезе платья женщины. Почувствовав на талии руку Габриэля, она горячо поблагодарила его про себя и с трудом выдавила:

– Откуда у вас… этот кулон?

– Подарили еще в раннем детстве, – ответила Алина. – Во время войны из Франции пришлось бежать, с собой много не возьмешь, но его я оставить не могла.

– Сколько вам тогда было? – спросил Габриэль.

– Лет шесть или семь. Как добиралась, почти не помню, какие-то обрывки, да и те, надо признаться, почти всю жизнь старалась забыть.

– Вы бежали вместе с семьей? – продолжала расспрашивать Лия, пытаясь понять, что происходит.

– Нет. Все родные… пропали. Я осталась совсем одна. Бежала из Франции с такими же детьми. Помню темноту, холод, голод и страх. Такого ужаса ребенку не забыть никогда, – добавила она, перехватывая набалдашник трости.

– Ее со многими другими детьми приютили в Швейцарии, – пояснил Лука. – Дед с бабушкой удочерили, и еще тетю.

– Я еврейка, – сообщила Алина. – Из тех, кому крупно повезло.

– Расскажите про картины, – мягко попросил Габриэль.

Алина протянула руку со свертком, и только теперь Лия разглядела конверт.

– Что это?

– Фотография. Взгляните.

Лия открыла конверт и достала потрепанный черно-белый снимок симпатичной кареглазой женщины с темными волосами, крепко обнимающей сидящую на коленях маленькую девочку с похожими чертами. Обе со смехом глядели в объектив, а позади них на стене порхали балерины Дега.

– Это я с тетей Рашель, – пояснила Алина. – Как видите, в кадре те самые картины. Только я помню, как они висели где-то в другом месте.

У Лии перехватило дыхание.

– Где? – прошептала она.

– В маленькой комнате. В которой совсем нельзя было разговаривать. Теперь-то я понимаю, что меня прятали. Благодаря той комнате я и уцелела. – Она взглянула на Лию. – Ваша grand mère, Эстель Алар, спасла мне жизнь.

– Так вы Авива! – ахнул Габриэль.

– Да, – призналась женщина.

– А еще что-нибудь помните? – спросила Лия.

– Помню, что в квартире, где меня прятали, висели хрустальные люстры, от которых на солнце по всему полу и стенам плясали маленькие радуги. Помню, как ваша бабушка мне читала, а еще пела. Очень часто, почти все время.

Лия взглянула на снимок смеющейся девочки и едва слышно шепнула:

– La Chanteuse.

– А после войны вы так и не вернулись в Париж? – спросил Габриэль.

Доктор покачала головой.

– Родители вспоминали: когда я к ним попала, то за год с лишним не промолвила ни единого слова. Ни смеяться, ни плакать, даже имени своего сказать не могла, вот им и пришлось придумывать самим. Назвали Алиной.

– Но это же не настоящее имя.

– Со временем стало настоящим. А я стала их дочерью. Сестрой. Стала балериной, врачом, женой и матерью. Любила и была любимой, вот и старалась не ворошить прошлое, а смотреть только в будущее. – Она грустно улыбнулась. – И только после рождения сына поняла, как тяжело было вашей бабушке со мной расставаться. Пыталась ее разыскать, но не знала ни фамилии, ни адреса, где мы когда-то жили. Зато знала, как она меня любила. И помнила об этом подарке.

Ее рука потянулась к кулону.

– Она вас тоже искала, – Лия сглотнула ком в горле. Постоянные поездки в Швейцарию наконец обрели смысл. – Долго искала.

– Знайте, ваша бабушка спасла много жизней, – улыбнулась Алина. – В той маленькой комнате у меня порой были соседи.

– Мы предполагаем, что она помогала переправлять за границу летчиков союзных войск, – ответила Лия.

– И женщин, – добавила Алина.

– Женщин?

– Ну, одну точно. Помню, красивая была, как королева. Знала иврит. И французский. И английский. Сумела открыть чемодан, который ваша бабушка всегда запирала на замок. А вот рисовать совершенно не умела.

Лия рассмеялась, утирая бегущие по щекам слезы. Загадки парижской квартиры наконец начали понемногу разъясняться, и ей захотелось узнать как можно больше.

– Бабушка никогда не рассказывала, как жила во время войны. Чем занималась, кого любила, – обратилась она к Алине, а потом с улыбкой взглянула на Габриэля. – Расскажите еще что-нибудь. Пожалуйста. Может, что-то припомните?

– Конечно, – улыбнулась женщина.

* * *

Верхний свет в галерее померк, и только картины продолжали купаться в ярких лучах.

Лия устроилась поудобней на банкетке посреди зала, разглядывая ту самую женщину. Все те же смелые оранжево-алые мазки, вскинутые над головой руки, протянутые к зрителям, развевающиеся за спиной темным облаком волосы. Только теперь в ее взгляде читалось не раздражение или возмущение, а просто вызов. Взгляд победительницы, а не жертвы.

– Алина не хочет забирать домой танцовщиц Дега.

В опустевшем зале голос присевшего рядом Габриэля прозвучал как-то непривычно гулко. Толпы посетителей давно рассеялись, а вслед за ними разошлись почти все сотрудники галереи.

– Говорит, жалко их снова прятать у себя в комнате. Пусть лучше остаются на выставке. А после ее закрытия собирается пристроить в музей.

– А как же остальные картины?

– Она точно не помнит, какие были у них дома. Впрочем, теперь мы знаем фамилию законного владельца, может, так будет проще определить, какие полотна принадлежат ей.

– А пока что мне делать с картинами? – вздохнула Лия.

– Продолжать в том же духе. – Он обнял ее за плечи. – Показывать людям и заодно рассказать о своей выдающейся grand mère. Они друг друга стоят.

– Да.

Лия прильнула к его теплой груди.

– Когда ты возвращаешься в Севилью? – спросил он.

– Никогда.

– А как же…

– Я отказалась от той работы. Решила остаться здесь.

Она положила голову ему на плечо.

– Из-за выставки?

– Нет.

Он даже замер.

– Понятно.

– На это я и надеялась.

Они еще долго сидели неподвижно, просто… вдвоем.

Габриэль первым нарушил молчание:

– А я тебе подарок привез.

Достал из-за спины футляр со скрипкой и положил ей на колени. Лия отпрянула и после недолгих колебаний открыла крышку. Под единственным светильником на потолке блеснул «Коллен-Мезен».

– Я ее отдавал на реставрацию, заодно волос и струны сменили.

– Зачем?

– Наверное, просто профессиональная привычка.

– Нет, я спрашиваю, зачем ты ее даришь мне?

– Да как-то надоело все прятать по чердакам в Милбруке.

– Ну да, у нас же сегодня вечер откровений.

– Так ты принимаешь подарок?

– Спасибо. Какая прелесть. Может, сыграть?

– Конечно, только потом.

Габриэль захлопнул крышку, тщательно защелкнул замки и поднялся, оставив инструмент на банкетке.

– А сейчас хочу предложить кое-что другое.

– Ты чего?

В свете одинокой лампы над головой его волосы отливали синевой, словно вороново крыло, резко выделяясь на фоне светлой кожи.

– У меня сейчас такое чувство, будто на всем белом свете не осталось никого, кроме той женщины, которая научила ценить каждый день в жизни. Каждый миг.

Он оглядел пустой зал и протянул ей руку.

– Можно пригласить тебя на танец?

Лия вложила руку в его ладонь.

– Да.

Авторские заметки

«Квартира в Париже» – художественное произведение. Сюжет и персонажи вымышленные, но навеяны реальными событиями. Софи Сеймур и Эстель Алар стали собирательными образами Вирджинии Холл, Перл Уитерингтон, Кристины Гранвиль, Жозефины Бейкер, Нэнси Уэйк и Андре де Йонг, проявивших необычайную храбрость в годы Второй мировой войны. Их мемуары, интервью и рассказы не отражают всего масштаба этих выдающихся личностей.

Работа Софи в Блетчли-парке – олицетворение упорного труда множества настоящих людей, пытавшихся в кратчайшие сроки раскрыть принцип действия фашистских шифровальных устройств, не считаясь с ничтожными шансами на успех. Многие слышали о шифре «Энигмы» и поразительном успехе группы Алана Тьюринга по его декодированию. Гораздо реже упоминается работа коллективов Томми Флауэрса и Билла Татта, разработавших «Колосс» – вычислительную систему, способную взломать шифр «Лоренца», который в Блетчли называли «Танни» (англ. Тунец).

Гитлер неспроста одобрял применение машины «Лоренц» Верховным командованием вермахта, ведь она была гораздо мощнее «Энигмы», использовала более сложный шифр и к тому же не зависела от кода Морзе. При подключении к телетайпу она автоматически шифровала отправляемые сообщения и расшифровывала принимаемые, сильно упрощая передачу большего количества информации. Каждому каналу связи между фашистскими штабами в Блетчли были присвоены отдельные названия, например канал между Парижем и Берлином называли «Медузой».

Никаких данных об установке шифровальной машины «Лоренц» в отеле «Риц» нет, это чистейший художественный вымысел. Однако можно с уверенностью считать, что шифровальные аппараты имелись в отелях и прочих зданиях, где располагались другие штабы фашистов.

Историк Дэвид О’Киф в своей монографии предполагает, что целью провальной операции 1942 года в Дьеппе был захват аппаратуры и шифров в отеле «Модерн».

Поскольку в парижском отеле «Риц» располагалась штаб-квартира люфтваффе и резиденция Германа Геринга, считавшегося возможным преемником Гитлера, необходимость прямой безопасной связи с фюрером в романе казалась очень правдоподобной.

О получении Блетчли-парком каких-либо разведданных от агентов Управления специальных операций, например снимков, шифровальных книг или просто описаний «Лоренца», никаких свидетельств также нет.

Первое описание захваченного союзниками обоза с неповрежденным оборудованием «Танни», согласно рассекреченным документам Комитета по целевой разведке, совместного проекта Великобритании и США с целью захвата немецких систем шифрования, датировано 1945 годом, гораздо позже высадки в Нормандии. «Рыбный обоз» фашистского фельдмаршала Альберта Кессельринга состоял из шести немецких грузовиков с радиопередатчиками, приемниками и шифровальными аппаратами. В каждом грузовике было две койки для водителя и оператора. Воспользоваться этой информацией у Татта и его группы возможности не было, все успехи были достигнуты благодаря удивительному искусству криптоанализа.

Первый «Колосс», разработанный Флауэрсом, был запущен в декабре 1943 года, и союзники смогли расшифровывать перехваченные сообщения и получать жизненно важные сведения непосредственно незадолго до высадки союзных войск в Европе и после нее. Однако в своем романе я решила представить, будто у светлых голов Блетчли были помощники.

Парижский отель «Риц» с его светскими львицами и промышленниками, пособниками врагов и шпионами, и, конечно, потайными нишами и ходами во время войны оставался роскошным штабом люфтваффе. Картина Шарля Лебрена «Жертвоприношение Поликсены», ныне выставленная в нью-йоркском музее «Метрополитен», которую я упомянула в романе, на самом деле была обнаружена во время недавней реконструкции отеля на видном месте в фешенебельных апартаментах Коко Шанель. Каким образом и откуда картина попала в «Риц», до сих пор неизвестно. Есть предположение, что при покупке Сезаром Рицем бывшей резиденции принцев и герцогов, особняка под номером 15 на Вандомской площади, полотно Лебрена уже находилось там. Я придумала другую версию.

Другие известные события, на фоне которых разворачивалось мое повествование, – бомбежка польского городка Велюнь в сентябре 1939 года, где по сюжету погибает Петр, и парижская облава «Вель д’Ив»[13] в июле 1942 года, под которую попала семья Рашель.

С какой целью люфтваффе бомбили мирный провинциальный городок Велюнь, что, по мнению некоторых историков, стало фактическим началом боевых действий Второй мировой войны, полной ясности нет до сих пор.

Некоторые ученые предполагают, что разведка немцев обнаружила в его окрестностях части польской кавалерии, в которой служил Петр, но другие с этим не согласны.

Каковы бы ни были причины, с раннего утра первого сентября самолетами люфтваффе на гражданские объекты, в том числе отчетливо различимую больницу, было сброшено около сорока шести тонн бомб, а также известны многочисленные случаи обстрелов на бреющем полете бегущих мирных жителей. Точное время начала бомбежки не установлено: польские источники указывают 4:30–4:40 утра, а немецкие 5:40. В романе я использовала данные из немецких военных архивов.

Однако разногласий о времени облавы на евреев «Вель д’Ив» в 1942 году нет, она началась в четыре утра 16 июля. Французская полиция арестовала более тринадцати тысяч человек, в том числе четыре тысячи детей. Большинство арестованных содержалось на зимнем велодроме и в лагерях для интернированных, а затем вагонами для перевозки скота отправлено в Освенцим. И все же многим парижанам, успевшим скрыться или спрятаться у друзей и соседей, удалось избежать ужасной участи.

Одним из храбрецов, вывозивших еврейских детей из оккупированной Франции, был неистощимый на выдумки француз Жорж Луанже. Для переправки в Швейцарию он наряжал детей плакальщиками и выводил через кладбище, расположенное на самой границе. Это и послужило идеей для описания бегства Авивы из Франции.

И наконец, многочисленная организация, участниками которой были Эстель и Жером, существовала на самом деле и называлась «Путь кометы». Она действовала на территории оккупированных Бельгии и Франции и помогала летчикам и солдатам союзных войск избежать плена и вернуться на родину. В ее деятельности, сопровождая союзников и предоставляя им убежище, принимало участие около трех тысяч граждан обеих стран, среди которых до семидесяти процентов составляли женщины.

От автора

Многие считают, что писатель творит в уединении, и разумеется, отчасти это так. Однако все мои книги появились на свет общими усилиями многих людей. Этот роман не исключение, и я от всей души благодарю доктора Л. Сторсли, удивительного врача и выдающегося скрипача, разъяснившего многие подробности о морфинизме и скрипках; историка фонда Блетчли-парка Дэвида Кеньона, который ответил на все мои вопросы о «Лоренце» и подсказал мне поработать с архивами Комитета по целевой разведке и Верховного командования сухопутных сил вермахта в Сен-Жермен-ан-Ле; Фонд охраны памятников, познакомивший с работой по возвращению украденных произведений искусства; моего агента, Стефани Либерман, которая поддерживает меня с самого начала; необыкновенно талантливого редактора Алекса Логана, благодаря которому мои книги становятся все лучше, и всю команду издательства Forever, включая Даниэлу Медину, автора невероятной иллюстрации на обложке.

И, наконец, хочу от всей души поблагодарить своих родных за любовь и поддержку с начала и до конца этого чудесного путешествия.

Примечания

1

Grandmèrе (фр.). – бабушка (Здесь и далее прим. перев.)

2

Moja kochana (польск.) – моя любимая.

3

Обезьяны с крыльями из сказки Ф. Баума «Волшебник страны Оз».

4

Игра с мячом на точность, близкая к боулингу.

5

Черт (фр.).

6

После (фр.).

7

Хорошо… пожалуйста (фр.).

8

Однако (фр.).

9

Певица (фр.).

10

Роковая женщина (фр.).

11

Вера Мэй Аткинс (1908–2000) – британская разведчица румынского происхождения, работавшая во французском отделении Управления специальных операций во время Второй мировой войны. Кавалер ордена Британской империи (1997).

12

Источник-у-моря (англ.).

13

Облава «Вель д’Ив» (фр. «Зимний велодром») – серия массовых арестов евреев во Франции с 16 по 17 июля 1942 года.

Content

Келли Боуэн
Квартира в Париже

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Авторские заметки

От автора

Примечания