Малика Ферджух

Четыре сестры

Наиме, Кассандре, Оране и Мелинде, четырем сестрам

Веронике с ее шестью сестрами и Роксане, у которой только один брат, в память о лукуме и фигурном катании

Пятерым братьям Маркс[1], которые могли бы быть сестрами

И Женевьеве, конечно же

Malika Ferdjoukh

Quatre sœurs

* * *

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Тинбук».

Original title: Quatre sœurs – L'intégrale Written by Malika Ferdjoukh

© 2010, l'école des loisirs, Paris

Translation copyright © 2023 by Teenbook Publishing House

© Перевод, оформление, издание на русском языке ООО «Издательский дом „Тинбук“», 2023

Энид

Осень

1

Звуки в старой башне, или Как полезно иметь сестер

Иногда Энид предпочла бы иметь поменьше сестер.

– Двух мне хватило бы, – поделилась она с Гулливером Донифоном, сидевшим рядом с ней в школьном автобусе.

Гулливер ущипнул себя за левое веко и с нежностью рассмотрел свой большой палец, к которому пристали три испустившие дух реснички.

– Если бы у тебя было только две сестры, кого бы ты выбрала?

Энид нагнулась, тоже с большим интересом рассматривая покойные реснички Гулливера.

– Не знаю. Я не говорила, что буду выбирать.

– Четыре минус две равняется две. Если двух тебе хватит, остальных придется выбросить на помойку.

Энид уставилась на Гулливера озадаченно. Она была даже слегка шокирована. Небрежным щелчком он стряхнул трупики ресничек в направлении спинки сиденья впереди. У самого Гулливера Донифона было семь братьев и сестер.

– Вот бы ввести ротацию, – заключил он. – День одна, день другая.

Предложение было, пожалуй, невыполнимо, но тут автобус затормозил. Энид попрощалась с Гулливером, помахала всем и подхватила свой рюкзак. Она одна выходила на этой остановке.

Уже на ступеньке ветер взъерошил ее волосы и взметнул полы парки. Когда она спрыгнула на обочину, стало еще хуже – ее чуть не унесло. К счастью, рюкзак был такой тяжелый, как будто она посадила туда трех слонят.

– Чао, Верделька-сарделька! – крикнул голос Лизелотты Поро, и окно автобуса тотчас захлопнулось.

Энид решила, что за это завтра обзовет ее Лизой-в-ботах, и еще Пореем, и…

Нет, не получится. Ни завтра, ни послезавтра. По той простой причине, что это будут суббота и воскресенье.

Она еще успела услышать смех одноклассников. А потом – ничего, автобус уехал, только ветер задувал вокруг и шелестели кусты и вереск в ландах[2], насколько хватало глаз.

В этом году ей приходилось делать семнадцать шагов от автобусной остановки до дороги, которая вела к дому. Прошлой осенью было восемнадцать. Значит, ее ноги стали длиннее.

Итак, семнадцать шагов, и начинался Атлантический тупик. Тропа называлась так в дорожных картах, потому что упиралась в одноименный океан. Чтобы добраться до самого края утеса – «до конца концов», как говорила Гортензия, – надо было пройти шестьсот метров по диким и неприветливым ландам. Но перед концом, перед самым утесом и морем, стоял Виль-Эрве. Дом.

Энид побежала по горбине в середине дорожки, там, где горделиво разросся, образуя веселую желтую полосу, дрок. С рюкзаком на спине она выглядела черепахой, бегущей наперегонки с невидимым зайцем.

Дорога была занятная. В зарослях что-то шуршало, шелестело, трепыхалось. Сколько всяких созданий скрывалось там! Они были не злые, любопытные как сороки, легкие как эльфы, пугливые и шаловливые. Энид внимательно смотрела, куда ступает.

Она миновала закрытый загородный дом Брогденов (под номером 6). Затем (под номером 4) много лет пустовавший двухэтажный павильон, который был когда-то домиком сторожа Виль-Эрве.

Навстречу ей вдруг выехала машина Базиля. Энид замедлила шаг. Машина сбросила скорость. Когда они поравнялись, опустилось стекло и показалась голова Базиля, которую тотчас взъерошил ветер.

– Из школы? – спросил он улыбаясь.

Она чмокнула его в щеку и ничего не ответила. Откуда же еще в этот час? Из Патагонии?

Энид улыбнулась. Базиль выглядел смущенным. Это с ним бывало часто. Не только в общении с детьми, со взрослыми тоже.

– Кто-нибудь заболел? – спросила Энид.

Базиль был врачом.

– Нет. Я просто заехал поздороваться.

Базиль был врачом, но еще – и даже в первую очередь – воздыхателем Шарли, старшей из пяти сестер Верделен. Свесив согнутую руку за дверцу, он рассматривал пуговицу на своей манжете.

– А ты? – продолжал он рассеянно. – Как в школе?

– Угу.

Это был не то чтобы ответ, но Базиль кивнул, как будто Энид дала ему полный отчет о своей школьной жизни. Он ее не слушал, и она отлично это знала.

– Передашь это Шарли?

Он достал из бардачка какой-то сверток. (Вот о чем он на самом деле думал с начала разговора.)

– Что это?

– Одна книжка, я ей обещал. Не забудешь?

Энид удивилась:

– Шарли нет дома?

– Я никого не видел.

Они смотрели друг на друга, не зная, что еще сказать.

Так всегда было с Базилем. Но не важно, он ведь старый друг семьи. Можно даже сказать, член семьи. Все знали, что однажды он женится на их старшей сестре Шарли, хотя вот-это-вот-все (и так далее!) было еще вилами на воде писано.

Базиль скорчил рожицу. Вероятно, он не знал другого способа вызвать улыбку у девочки девяти с половиной лет. Глаза его оставались печальными. Энид вдруг увидела, что волосы Базиля как будто стали светлее. Или, может быть, поредели? И правда, он ведь старый! Они вместе отпраздновали его двадцать девятый день рождения в сентябре.

Машина Базиля покатила в сторону шоссе, быстро, точно унесенный вихрем скарабей, а Энид пошла дальше, боксируя с ветром.

Вот и двойные ворота. Дом действительно казался пустым. Энид припустила бегом, торопясь укрыться от ветра и его жуткого завывания. Виль-Эрве был большой, из бурого и бежевого гранита, со слуховыми окошками на фронтонах, толстенькой башенкой сзади, в которой скрывалась винтовая лестница, и голубиными нишами под крышей. Энид ворвалась в прихожую с криком:

– Аууу! Это яаааа…

Никого.

Она воспользовалась случаем, чтобы не вытирать ноги и швырнуть рюкзак посреди гостиной. Разулась, изогнулась, выбираясь из парки, и поспешила прямиком в кухню.

Там она обнаружила кекс с орехами (произведение Женевьевы) и отрезала два куска, каждый толщиной с тетрадь в 254 страницы. Заодно налила себе стаканчик фиалкового сиропа. Ингрид и Роберто тут же явились клянчить крошки.

– Сначала мне! – шикнула на них Энид. – Вы-то не отсидели восемь часов за партой!

«Ну и что?» – возражали их возмущенные глаза. Кошки не отходили от нее ни на шаг, пока не получили законную подзаправку.

Когда она наливала им немного ванильных сливок «Монблан» (обычно предназначенных для двуногих), старый дом сотряс глухой стук. Энид подняла глаза к потолку. Значит, Шарли здесь!

– Где ты?

По-прежнему никакого ответа. Но минуту спустя раздалось тук-тук-тук молотка. Это доносилось из башенки… Дожевав второй кусок кекса, со свертком Базиля в руке Энид побежала наверх. Как всегда, она вихрем промчалась мимо четвертой двери на втором этаже, быстро-быстро и не глядя. В конце коридора остановилась у следующей лестницы.

– Шарли?

Ступеньки этой винтовой лестницы были очень высокими. Просто каменные глыбы, такие узкие по углам, что даже самая талантливая балерина не смогла бы встать там на пуанты.

– Шарли!

Энид поежилась. Даже не понять, откуда сквозняк. Когда ветер расходился, как сегодня, в старой башне было очень холодно.

– Уже пришла? – отозвался (наконец-то) голос с высоты. – Который час?

На повороте винтовой лестницы показалась молодая девушка в джинсах и рубашке с закатанными рукавами: Шарли, двадцати трех лет от роду, с молотком в руке и гвоздями в уголке рта.

– Что ты делаешь?

– Чиню дверь гостевой спальни. В последний раз, когда был ураган, она хлопала всю ночь и мы глаз не сомкнули, помнишь?

Шарлотта, для всех Шарли, старшая из сестер Верделен, потрясла рукой и, приложив запястье к уху, проворчала:

– Чертовы часы.

– Будет ураган?

– Прогноз обещает бурю. Который сейчас час?

– Час полдника? – предположила Энид ангельским голоском.

– Не пытайся убедить меня, что ты не открывала холодильник. Энид протянула сестре сверток.

– Это тебе. Базиль очень просил меня не забыть.

Шарли выплюнула гвозди, сунула их в карман, вытерла руки о джинсы и взяла сверток.

– Базиль? Ты его видела? Не в школьном автобусе, полагаю?

– В Тупике.

– Мог бы и сюда доехать.

– Он приезжал. Никого не застал.

В голубых глазах Шарли, устремленных на сестру, мелькнул непонятный огонек. Она пожала плечами.

– Ничего не видел, ничего не слышал. Балда. Знает ведь, что дом большой. Да еще этот ветер. Ладно, идем полдничать. Женевьева утром испекла кекс с орехами.

Подбородком она указала на свитер Энид.

– Что-то мне подсказывает, что ты его уже попробовала.

– Один кусочек! – жалобно протянула Энид, стряхивая предательские крошки.

– Ладно, можно второй. Но не три. Договорились?

– Ты что? Я не хочу, чтобы меня затошнило.

Энид спустилась на одной ножке по винтовой лестнице и, вернувшись в кухню, отрезала себе третий кусок.

– Пожалуйста, не стесняйся, – сказала мама, вдруг появившись у стола, как всегда, неожиданно.

На ней были голубые шорты и короткий топик, который дочери подарили ей в ее последнее лето перед смертью. Одежда явно не по сезону, но ей как будто совсем не было холодно.

Ей и не могло быть холодно.

– Еще осталось, – сказала Энид в свое оправдание.

– Я думала, ты не хочешь, чтобы у тебя заболел живот.

– Не заболит.

Она доела кусок. Мама исчезла (тоже неожиданно). И кекс в желудке Энид вдруг показался ей тяжелее, чем следовало бы.

* * *

Беттина вернулась из коллежа[3] позже всех, Женевьева и Гортензия приехали предыдущим автобусом. Прежде чем ей задали хоть один вопрос, Беттина поспешила объяснить:

– Я была с подружками. Беотэги ничего не поняла в задачке по матике.

– А вашу задачку, часом, зовут не Хуан? – прошелестела Гортензия.

Хуан был сыном Эртбизов из кондитерской «Ангел Эртбиза». Он приехал неделю назад, чтобы помочь матери, и с тех пор Беттина с подружками просто обожали свежую выпечку.

– Заткнись, – буркнула Беттина, прикрыв глаза и нацелив на младшую сестру свой рюкзак на манер гранатомета.

Энид поморщилась, как будто что-то воняло:

– Он же старый. Ему пятнадцать лет.

– Я сказала: заткнись! – прошипела Беттина, пригрозив и ей рюкзаком.

Шарли дождалась, когда случай свел их всех в кухне, чтобы сообщить:

– Мать Андре-Мари сломала ногу.

Она заполняла бланки социального страхования на уголке большого стола из черного дерева. Она всегда копила их целой кипой, штук по десять, в ожидании шанса получить в порядке компенсации кругленькую сумму. Чего, очевидно, никогда не случалось.

– В пешем походе по Боливии, – добавила она. – Или по Монголии. В общем, где-то там.

– Где – там? – хихикнула Гортензия. – Боливия – в Южной Америке, а Монголия…

– Я знаю, где Монголия, – перебила ее Шарли. – Это для краткости.

– Ты возобновила дрейф континентов, тоже заслуга.

– Мать Андре-Мари увезли домой.

Они все знали в лицо Андре-Мари, которая работала в «Лабораториях Убук», в том же исследовательском отделе, что и Шарли. Вдобавок Шарли часто рассказывала о ней в том, что Беттина называла «маленький социо-энтомологический сериал про Убук-лаб».

– Мы ей очень сочувствуем, – сказала Гортензия вежливо и так серьезно, что никто не понял, издевается она или нет.

– Но каким боком это касается нас? – добавила Беттина.

Шарли не сводила глаз с бланка, который заполняла: Если больной не застрахован…

– Андре-Мари уезжает ухаживать за матерью. Поль на юге…

– Кто такой Поль?

– Ее муж. Он объезжает больницы.

– Он тоже болен?

– Он представляет «Лаборатории Убук».

– Все равно не понимаю, как это нас каса…

– Мы в зоне В. Интернат Коломбы – в зоне С.

– Коломба? Голубка?[4] Они еще и птиц разводят?

– Коломба. Их дочь.

– Какое странное имя, – удивилась Энид. – Для девочки.

– Но это же женское имя!

– Я хочу сказать, для человека, – уточнила Энид.

– Насчет имени кое-кому лучше бы…

Шарли оборвала фразу на полуслове.

– Ты же хотела рассказать вкратце, – подбодрила ее Беттина. Шарли подписала последний бланк и вложила его в конверт, где он встретился со своими собратьями. Она вздохнула:

– Хорошо, вкратце. Мы приютим Коломбу в Виль-Эрве на несколько дней. Пока в зоне С каникулы.

Она быстро обвела сестер взглядом.

– И чтобы ни одна из вас, – повысила она голос, – не вздумала обзывать ее птичьими кличками!

Завывший в каминной трубе ветер подчеркнул ее строгий вид снопом лиловых искр.

2

Зануда, или Перины летают!

– А, черт! – воскликнула Беттина за компьютером. – Гадская Лижа!

Сестер это ничуть не смутило. Беттина обращалась к Безголовой Леди Лиже и ее тринадцати Темным Пампкинсам. Было девять часов вечера.

Лежа прямо на плиточном полу, перед тучным и кривоватым кухонным камином, Энид блаженствовала: Роберто от души топтал ей печень.

Гортензия с увлечением читала (Гортензия всегда читала и всегда с увлечением) «Марджори Морнингстар», опершись локтем на скамью и пристроив левую пятку в резьбу ближайшего буфета.

Где-то на втором этаже Женевьева складывала белье; так она сказала сестрам, и это наверняка была правда, потому что сестры давно усвоили, что Женевьева никогда не лжет.

Стоя у газовой плиты, Шарли ставила кулинарные опыты. В воздухе пахло горячими каштанами.

– А, черт! – повторила Беттина, по-прежнему обращаясь к Леди Лиже.

Это было ее последнее ругательство за вечер, и вновь воцарилось спокойствие. По крайней мере внутри дома. Ибо снаружи бушевала буря. Ветер крепчал с каждым часом, пригибал вереск в ландах, тряс двери и рамы старого дома, завывая с утеса, точно свора голодных собак.

Шарли у плиты повернулась, направив прямиком на линию горизонта деревянную ложку, которую держала в руке.

– Ты уверена в рецепте? – спросила она Гортензию. – У меня не получается добиться консистенции джема.

– Вдохновись мозгами Беттины.

– Дура, – буркнула Беттина.

– Попробуй-ка, – скомандовала Шарли.

Продолжая читать, Гортензия наклонила голову и открыла рот. Шарли влила в него немного варева.

– Получается или твердый, как карамель, – вздохнула она. – Или мягкий, как… э-э…

– …мягкая карамель?

Гортензия проглотила и поцокала языком. Не отрывая глаз от судьбы Марджори Морнингстар, она перечислила:

– Перебор сахара. Слишком твердо. Недоварено. Едали мы и лучше. Шарли крутанулась на каблуках. Потом еще раз (вернувшись к исходной точке) и проворчала:

– Все из-за Беттины. Она должна была следить за пропорциями, когда я сыпала сахар.

– Все на свете знают, что следить надо за Беттиной.

– Дура, – снова буркнула Беттина.

– Перины! – воскликнула Энид, прижимаясь носом к запотевшему окну.

– Что она такое несет?

Энид залезла на встроенный столик под окном. Роберто сидел у нее на плече, Ингрид – на руке, а она всматривалась в темноту, где клубились вихри.

– Похожи на летающие перины, – повторила Энид. – Тучи.

Но вопрос уже был забыт. Шарли поправила большие подставки для дров с медвежьими головами – они открыли пасти, то ли смеялись, то ли хотели укусить. Она поворошила кочергой дрова в камине, подбросила полено, огонь ярко вспыхнул.

– Я больше люблю каштановый крем в банках, особенно из «Гиперпромо», – вставила Энид. – И Роберто тоже.

Она подумала немного и добавила:

– Как Ингрид, не знаю.

Беттина взвизгнула «Телефон!» и, бросив Безголовую Леди Лижу на экране, побежала на звонок.

– Где этот телефон? – рявкнула она. – Энид! Если ты опять забыла его в туалете…

Она отыскала трубку на дне кастрюли и вспомнила, что сама положила ее туда, поговорив со своей подругой Денизой.

– Алло?

На том конце провода зазвучали скрипки. Потом голос:

– Гортензия?

– Нет. Это… Женевьева, – соврала Беттина, узнав собеседницу.

Скорчив гримасу, она прижала трубку к животу в области печени, точно стетоскоп.

– Зануда! – беззвучно проговорила она. – Слушает своего шансонье со смертельным именем!

Это была любимая игра Беттины, когда звонила Зануда, – убедить ее, что она разговаривает с кем-то другим.

– Как ты поживаешь, тетя Лукреция? – елейным голосом спросила она.

– Плохо. Ты же знаешь. В ушах все время звенит. И я уже рассказывала тебе, как неудачно съездила на талассотерапию в…

– Про талассотерапию ты рассказывала Беттине, тетя Лукреция, а не мне.

Беттина чуть не добавила: «А чтобы не звенело в ушах, меньше слушай своего дурацкого шансонье».

– Правда? – удивилась тетя Лукреция. – Я думала, ты Бетт… Ох, вечно я путаюсь в вас пятерых! Надо же было додуматься…

– Гортензия хочет с тобой поговорить, – сказала Беттина. – Передаю ей трубку.

Она и не подумала передать трубку Гортензии. Сосчитала до восьми, скорчив несколько гримас, и продолжала, даже не потрудившись изменить голос:

– Тетя Лукреция? Это я, Гортензия. Как ты поживаешь?

– Ну, как я говорила твоей сестре… э-э, которая это была?..

– Женевьева, тетя Лукреция, – бесстыдно заверила Беттина.

– Женевьева? А?.. Не важно. Я говорила, что моя талассотерапия…

Тут в кухню вошла Женевьева с тазом чистого белья у бедра.

– Кто это?

Беттина состроила физиономию ламы. Потом – морду рыбы-пилы. Доисторической свиньи. Недовольного верблюда. Женевьева взяла трубку.

– Тетя Лукреция, это ты? Женевьева говорит. Можешь повторить, пожалуйста?

Беттина вернулась на свое место, прыская вместе с Энид. Никто особо не любил тетю Лукрецию, но Женевьева одна чувствовала себя виноватой.

Голос тети гулко звучал в трубке, слышный за десять метров. Как всегда, со звуковым фоном из скрипок и голоса… как бишь его звали, этого конфетно-розового певца, от которого она была без ума?

– …Я послала вам чек, – продолжала тетя Лукреция. – Заметь, пришлось идти на почту и обратно по холоду, а ведь доктор категорически велел мне не высовывать носа…

– Чек, – повторила Беттина. – Она его послала!

Женевьева жестом призвала ее понизить голос. Тетя Лукреция была их законной соопекуншей. Такое решение принял после смерти их родителей судья, сочтя груз ответственности слишком тяжким для одной старшей сестры. На практике это сводилось к чеку от тети Лукреции второго числа каждого месяца и ее редким визитам. Такое положение вещей всех устраивало.

Когда Женевьева, рассыпавшись в благодарностях, повесила трубку, они повалились друг на друга и засмеялись, нет, заржали, как табун лошадей.

Но этот смех был слишком громким. Слишком заливистым, чтобы быть веселым, слишком отчаянным, чтобы скрыть еще более отчаянную боль.

– Она слушает что-нибудь кроме этого певца с именем хоть-стой-хоть-падай?

– Если это так поднимает ей настроение, что она выписывает чеки…

– Во всяком случае, этот придет вовремя. И еще…

– Хампердинк.

– А?

– Так зовут ее певца. Энгельберт Хампердинк.

– Такое имечко можно использовать как бигуди.

– Или веревку с узелками.

Они завизжали от смеха.

– Можешь повторить? Что это за имя хоть-стой-хоть-пой?

– Энгельберт Хампердинк.

– Будь здорова.

Они успокоились; буря все равно бушевала громче. Облако грусти накрыло просторную кухню и даже очаг, одни только медвежьи головы смеялись у старого кособокого камина. Казалось, все окутал туман или серая пыль – или свет вдруг померк.

Шарли, Энид, Женевьеве, Беттине и Гортензии Верделен каждый звонок тети Лукреции вновь напоминал о том, что родителей больше нет.

Резкий хлопок заставил их вздрогнуть. Все пятеро повернули головы. Одно из высоких окон распахнулось. Створки с размаху ударились о стену, отскочили и снова хлопнули от ветра. Новый порыв швырнул в кухню охапку листьев и надул занавеску до потолка, как юбку.

Пришлось навалиться втроем, чтобы закрыть окно. Занавеска мягко опала. Беттина метнула обвиняющий взгляд на Энид.

– Кто крутил шпингалет?

– Не я! – возмутилась та.

У нее дрожал голос. Ураган ее напугал.

– Надеюсь, никого сейчас нет в море, – пробормотала Гортензия, и от ее голоса все вздрогнули.

Сжимая в руке кухонное полотенце, Шарли задумчиво посасывала деревянную ложку. Приподняв край занавески, она всмотрелась в разбушевавшуюся стихию.

– Как будто взрывы.

– Это волны бьются об утес.

– Надо бы, – озабоченно сказала Шарли, – срубить старый клен. Боюсь, он не выдержит следующей бури. Давно пора этим заняться.

– Клен? А как же Свифт? А Блиц?

Блицем звали белку, а Свифтом – нетопыря, поселившихся в полом стволе старого дерева.

– Найдут себе другую гостиницу. Мы дадим им путеводитель по парку.

Энид бросилась к Женевьеве, крепко зажмурившись.

– Мне страшно, – пропищала она тоненьким голоском.

И прижалась к сестре, обхватив ее за талию.

* * *

Шарли обычно ложилась последней. Перед сном она делала обход с поцелуями. Она приходила поцеловать всех сестер, даже Беттину, которой было тринадцать с половиной лет, даже Женевьеву, которой уже исполнилось пятнадцать. Их мать делала это каждый вечер, и старшая дочь приняла эстафету.

Сначала слышался «щелк» выключателя – она зажигала свет на первом этаже, – потом ее шаги, четкие, энергичные, на ступеньках Макарони, большой лестницы, на которую выходили все комнаты Виль-Эрве. Наконец надвигалась ее тень, потом слышался голос в дверных проемах.

Когда Шарли вошла в этот вечер в комнату Энид, она застала там Женевьеву за глажкой. Если точнее, Женевьева гладила постель Энид изнутри. Одеяло было откинуто, утюг скользил по простыне. Из него с шипением вырывался пар.

– Это что за дела?

– Я замерзла! – проныла Энид.

– Простыни сырые, – объяснила Женевьева. – Скрипят, когда на них ложишься.

– Зрииикссзеее! – зашипела Энид, довольно точно имитируя скрип голой пятки по непросушенному полотну.

– Этого бы не было, если бы ты проветривала постель, – заметила Шарли. – Каждое утро я тебе это повторяю.

– Зрииикссзеее… Зрииикссзеее…

– Алле-оп, довольно. Баиньки! – скомандовала Женевьева.

Она выключила утюг и поставила его на подоконник, терпеливо намотав шнур на подставку. Женевьева все делала только так: тщательно и аккуратно, потому что ей хотелось, чтобы Виль-Эрве хорошо выглядел.

– Мои окна крепко закрыты? – спросила Энид, забираясь в нагретую постель.

Шарли проверила шпингалеты, ставни, батарею. И сказала высунувшемуся из-под одеяла носику, что все в порядке, ну-ка спать! – и поцеловала этот носик, Женевьева тоже, и две старших покинули комнату младшей.

Энид окончательно спрятала краешек ноздри, который еще высовывался. Остались только глаза, черные-пречерные, оглядывавшие комнату слева направо и обратно. То есть от комода к панелям, от панелей к комоду, где глазок на деревянной дверце был так похож на лягушку, ныряющую в третий ящик.

Энид осторожно выпростала плечо, потом руку и издала что-то вроде «шк-шк-шк» уголками губ. Из темноты тотчас вынырнули две серые тени. Эти две тени знали, что надо сидеть тихонько, ни звука, пока не услышат это «шк-шк-шк». Сигнал, что враг (Шарли, на минуточку) уже далеко. Роберто и Ингрид свернулись в складках одеяла и тут же уснули. Иногда, правда, они поводили ушами – это означало, что, хоть буря их не особо впечатляет, все же забывать о ней не стоит.

– Ничего страшного… два, три, четыре… совсем ничего, – вдруг сказал папа. – Вспомни… шесть, семь… тот ураган… нет, правда… девять, десять… ты была слишком мала, ты не можешь… одиннадцать, двенадцать, тринадцать… помнить…

Он отжимался от пола в ритме ветра. Как и мама, он всегда появлялся в самый неожиданный момент. И, по своему обыкновению, был непричесан.

– Ты непричесан, – сказала ему Энид довольно строго. – И носки у тебя разного цвета.

– Семнадцать, восемнадцать… а? – Он проверил. – Точно. К счастью… двадцать один… есть ты, чтобы мне это сказать.

– Ты пришел поцеловать меня?

Он встал и поцеловал ее крепким и звучным поцелуем, от которого стало щекотно и захотелось смеяться. Она засмеялась. Ладно, пусть папа всегда непричесан, зато от него хорошо пахнет и он ее смешит. Девочка всмотрелась в него, вдруг посерьезнев.

– Это долго – вечность? – спросила она.

И он, конечно, тут же исчез. Можно было догадаться. С тех пор как папа умер, он больше не отвечал на вопросы.

Энид полежала немного, слушая, как ставни рвутся с петель, точно собаки с цепи, как трещат деревья и волны бьются об утес, словно хотят сровнять его с землей.

Она вздохнула, долго, громко, не перекрыв, однако, шум ветра, потом заткнула уши, зажмурилась и уснула.

* * *

Леденящий душу вой разбудил ее среди ночи.

3

Лестница как бездонная пропасть, или Что за дела?

Она рывком села. Потом снова зарылась в подушку, дрожа от ужаса. Значит, буря не кончилась? Энид склонила голову и прислушалась не дыша.

Снаружи что-то хрустело и скрипело одновременно! И у девочки шевельнулось нехорошее предчувствие, что грядет большая беда.

Она зажгла ночник. Ингрид и Роберто тоже проснулись и были настороже, их носы трепетали, усы топорщились. Энид спрыгнула с кровати, быстро сунула ноги в тапочки, подхватила кошек под мышку и побежала к двери.

Стена тьмы выросла перед ней. Выйти невозможно. Невозможно разглядеть ничего в коридоре, ничего из того, что она видела по миллиону раз в день! Где паркет? Где стены, обитые красивой тканью в полоску? А красный сундук? Ничего не видно.

У носков ее тапочек разверзлась черная бездна. Она застыла на пороге, как на краю высокого обрыва. Если она выдвинет хоть пальчик, ее немедленно засосет бездонная пропасть.

Ее бросило в дрожь. Кошки, почувствовав ее страх, вцепились когтями в рукава пижамы.

– Почему это ты не спишь?

Щелк.

Вспыхнул свет. Все оказалось на своих местах. Паркет. Красный сундук. Стены. Обои в полоску. Это был тот самый коридор, который она знала, видела каждый день, по которому скользила в носках, когда натирали пол, старый добрый коридор Виль-Эрве. А посреди коридора стояла Женевьева в ночной рубашке и смотрела на нее довольно строго.

– Что ты тут делаешь в темноте? А кошки? Что они делают с тобой? Энид отпустила двух пушистиков, и они побежали вниз по Макарони с самым невинным видом.

– Я не могла найти выключатель!

– Это не объясняет, почему кошки не в своей корзинке, а ты не в своей кровати.

– Я услышала крик, как будто кому-то очень больно, он меня разбудил, и я испугалась и…

– Это клен. Весь трещит от ветра, но пока держится. А ну-ка живо! В кровать!

Энид вздохнула с облегчением, крик все-таки не был настоящим криком, но ей все равно было тревожно. Ведь в большом клене, который трясло и качало во все стороны, белочка Блиц и летучая мышь Свифт, наверно, умирали от страха в своих дуплах.

– Хочешь горячего молока? – предложила Женевьева.

Да, сделав вам выговор, Женевьева всегда потом старалась доставить удовольствие.

– Не-а, – помотала головой Энид.

– Тогда баиньки. Укройся одеялом с головой, и ничего не услышишь. Энид не стала возражать, что так и делала с самого начала, но все равно всё слышала. Хорошо Женевьеве говорить! Она-то спала в кровати прадедушки Эфрема, эта кровать закрывалась, как шкаф. Единственное сейчас место в доме, где буря, должно быть, беспокоила не больше, чем шорох бумаги. Честно говоря, Женевьева заняла эту кровать, потому что остальные сестры ни за что не хотели «спать в ящике». Теперь она ее обожала и ни за что никому не уступила бы.

Энид потребовала еще один поцелуй и вернулась в свою комнату, оставив дверь открытой для Ингрид и Роберто, которые, разумеется, всё понимали. Кошки вернулись через десять минут.

– Тсс! – сказала им Энид, прижав палец к губам, как будто они собирались читать лекцию. – Ни слова, мне надо выйти.

Дождавшись негромкого щелчка, говорившего о том, что Женевьева в своей комнате погасила свет, Энид встала, надела брюки, толстый серый свитер с надписью «Colorado Territory» на груди и снова сунула ноги в тапочки.

– Я иду в парк, – объяснила она кошкам, дивившимся этой суете. – Я отдам мой желтый шарф Блицу, а красный Свифту. Им будет не так холодно. И они смогут укрыться с головой.

Она вышла на цыпочках, намотав на шею оба шарфа, красный и желтый. Коридоры Виль-Эрве были пусты. Остальные жильцы попрятались по кроватям, откуда мало что могло их вытащить. Однако выскользнуть наружу оказалось нелегко. Коридоры и лестницы были не только пусты, но и погружены во тьму. Показалась луна, но она лишь на миг мелькнула между мчащихся галопом туч, так что ее можно было принять за молнию. И все снова окутала темнота.

И еще эта окаянная четвертая дверь… Энид быстро-быстро пробежала мимо. Миновала ее зажмурившись.

Вот и Макарони. Все ступеньки скрипели. Энид готова была возблагодарить бурю, чей шум заглушал все.

С дверью в прихожую тоже было непросто. Не дай бог вырвется из рук, надо держать очень крепко, иначе она хлопнет о стену, и тогда…

Энид осторожно подвинула к створке большое кресло с подголовником. Медленно потянула засов, повернула ключ, откинула крючок.

Дверь была толстая, из крепкого дерева, с тяжелыми петлями. Большое кресло не устояло. Едва крючок был откинут, ветер и дверь с яростью опрокинули его, и оно оказалось ножками кверху посреди прихожей. Упала подставка для зонтиков. Энид только и успела вцепиться в дверь и удержаться за нее.

Сколько шума… Кто-нибудь наверняка придет! Опять Женевьева? Шарли? О-ля-ля! Скорее!

Энид глубоко вдохнула и, даже не попытавшись закрыть то, что больше не могло быть закрыто, нырнула в бурю.

* * *

Сотня рук тянула ее в сотню разных сторон. Ее тащили, толкали, пытались то вогнать в землю, то подкинуть к тучам, которые катились по небу, сталкиваясь, как валуны…

Энид упала, и одна тапочка куда-то улетела. Она вспомнила: Блиц, Свифт, клен… Где же шарфы? А, на шее. На всякий случай она завязала второй узел.

Когда она лежала на земле, ветер не казался таким злым. Но как только попыталась встать, он чуть не оторвал ей голову. Энид распласталась по земле и поползла.

Трава мягко скользила под локтями. Не самый быстрый способ передвигаться, но только так можно было обмануть ураган.

У корней клена Энид высвистала две ноты, которые обычно выманивали Блица из домика. Тот не показался. Спит? Или ничего не слышит в этом шуме?

Она поднялась, ухватившись за пучок травы. Полое изнутри дерево было мертво уже несколько лет. Энид долго думала, что назначение этого клена – служить убежищем насекомым, мышам-полевкам и другим крошечным существам.

– Свифт! Блиц!

Ствол был слишком широким, не обхватить, и девочка вцепилась в кору.

– Блиц! Свифт!

Ветер бушевал, сверху сыпались камешки, пыль, сухая трава. Энид вспомнила легенду о том, как в тайфуне летали коровы. И «Волшебника страны Оз», где торнадо унес в небо целый домик. Неужели она сейчас улетит за утес?

– Ну уж нет! – рявкнула Энид яростно. – Я не улечу, как корова! В тот же миг клен затрясся. Раздался долгий-предолгий треск. Энид испуганно вскинула глаза. Был ли это крик дерева, его кленовый крик? О чем оно кричало?

Она отдернула руки от ствола, словно обжегшись. Порыв ветра, воспользовавшись этим, протащил ее на пузе по газону к цветочным клумбам. Мимо на третьей скорости пронесся бортик колодца.

Энид вытягивала руки, но пальцы скользили. Она визжала, ее мотало из конца в конец газона, точно мячик между гигантскими ракетками. И наконец швырнуло прямо в клумбу цинний.

Энид полежала немного, оглушенная. Открыв глаза, она увидела самое жуткое на свете зрелище: старый клен рос!

Он вырастал с каждой секундой! Корни поднимали его от земли, с газона, они извивались, как щупальца спрута, и земля вздымалась и опускалась, словно в ней проснулось зарытое чудовище.

Вопль Энид смешался с треском клена, когда он рухнул на колодец и раскололся.

* * *

– Он ожил, – рассказывала она сестрам, – он вылезал из земли, как будто великан его вырвал, и тогда…

– И тогда пора на боковую, – перебила Гортензия, дав ей тычка.

Четверо старших решили, что после такого потрясения малышка не должна спать одна. Малышка же, воспользовавшись случаем, потребовала себе закрытую кровать Женевьевы.

– Никто никогда не хотел эту кровать, – поворчала Женевьева для проформы.

– Но ты же обожаешь строить из себя сестру милосердия! – возразила Беттина, вздохнув с облегчением, что не ей придется делить свою территорию (такую славную комнату!) с этим маленьким чудовищем Энид.

– Во всяком случае, никаких кошек! – предупредила Женевьева.

– Каких кошек? – спросила Шарли.

Энид поспешно сменила тему.

– Ни Блиц, ни Свифт не откликнулись! – всхлипнула она.

– Значит, они умнее тебя!

– И остались в укрытии!

– Ты думаешь, они всё еще в клене?

– Вряд ли. Белка умеет прыгать, а нетопырь – летать!

– …А младенцам пора спать!

– Я не младенец.

– Ты и не белка.

Женевьева, стоя на верхней из трех ступенек закрытой кровати, укрыла сестру одеялом и подоткнула его, пока остальные расходились, зевая.

– Тебя могло задеть, поранить, – шепнула Женевьева, выключая ночник. – Разве я не велела тебе лежать в кровати?

Энид не ответила. Женевьева перешагнула через бортик закрытой кровати, юркнула под одеяло рядом с сестрой и захлопнула дверцу. Шум бури превратился в далекий гул.

– Что, если бы клен упал на тебя, а не на колодец?

Но Энид уже сморил сон. За окнами, далеко-далеко, приглушенный стенками закрытой кровати, что-то шептал ураган. Женевьева опустила голову на согнутую руку и тоже уснула.

4

Бойлерша и Бельмонбиш, или На помощь, молоко убежало!

К утру ветер стих и сильно похолодало: мерзли стены, море, небо, ноги.

В еще сонном доме Шарли выбралась из постели, и, брр, сотни мурашек тут же побежали по спине. Осень забыла явиться в сентябре, зато теперь ускорилась, наверстывая опоздание, негодяйка! Быстро-быстро Шарли натянула поверх пижамы самый-старый-самый-толстый свитер, сунула ноги в тапочки и спустилась в кухню.

Брр. И еще раз брр. Невзирая на все усилия самого-старого-самого-толстого, у нее зуб на зуб не попадал. Изо рта шел пар. Первые холода… Значит, придется разбудить госпожу Бойлершу от летней спячки…

Ужас. Каждый год сия капризная дама, обиженная, что ее бросили на долгих полгода, целую неделю мстила, придумывая всё новые кары.

Уже заходила речь о том, чтобы заменить Бойлершу на более эффективное и современное устройство, но, пять раз прикинув расходы, Шарли выбрала статус-кво: цены были устрашающие.

– Мне очень жаль, прости, – сказал отец, усаживаясь по-турецки перед каминной нишей. – Я должен был оставить вам побольше денег.

Шарли взглянула на него. Выглядит, будто кур воровал, ясное дело. А ведь мог быть таким элегантным, когда хотел!

– Зачем ты напялил эти брюки для гольфа? – спросила она.

– Взял первое, что под руку попалось, в шкафу сегодня утром. У вас холодно?

– Холод собачий, – сказала Шарли. – Здесь осень. А где мама?

– Пошла навестить соседку. А насчет бойлера – ты не можешь взять кредит?

Она вздохнула, шаря в поисках спичек.

– Кредит нужен на макароны, на хлеб, на воду, на горчицу, на кошачью еду, на все. Ты не видишь коробка спичек…

Отец показал – на краю приоткрытого ящика. Вид у него был огорченный. Шарли похлопала его по колену.

– Ты никогда не зарабатывал много денег, папа, – ласково сказала она. – И одеваешься как оборванец. Но за это мы тебя и любим.

Она поцеловала его, и он исчез. Отца Шарли любила больше всех на свете. Если бы сестры знали, что она беседует с ним почти через два года после его смерти… У нее вырвался смешок.

Шарли поставила на плиту чайник и кастрюльку с молоком. Потом пошла в соседнее помещение, где обитала госпожа Бойлерша. Та была пузатая и добродушная на вид, никак не скажешь, что зануда. Но внешность обманчива. Эта ворчунья могла быть настоящей стервой.

– Привет-привет-привет, – заговорила с ней Шарли заискивающим тоном. – Как почивали? Хотите ням-ням? Готовы топиться без проблем, не будете доставать нас, бедных? Браво-браво-браво…

Она кормила Бойлершу газетами и щепками уже добрых десять минут, когда в кухне раздались шаги.

– Кто бы ты ни была, – крикнула Шарли, нырнув по пояс в зев бойлера, – пригляди за молоком и поджарь тосты!

По ворчанью она догадалась, что «кто-бы-ты-ни-была» – Энид. Эту догадку подтвердили появление двух кошек и громкое мурлыканье. По всему было ясно, что Ингрид и Роберто спали в кровати Энид. Вечером, пообещала себе Шарли (как и каждое утро), она выгонит их метлой.

– Ты надела теплые носки? – крикнула она.

Энид появилась в дверях. Да, она надела носки, потрепанные после ночной прогулки, но еще вполне носибельные. Шарли мысленно поздравила себя. Растет сестренка. Еще в прошлом году Энид могла весь день ходить в одной рубашке, стуча зубами и повторяя: «Мне холодно, холодно, холодно», – ей и в голову не приходило, что можно просто надеть свитер.

– Колодец весь провалился в себя. Он похож на последний йогуртовый торт Гортензии.

Шарли в точности поняла, что имела в виду Энид.

– Ммм, – промычала она, выбираясь из нутра бойлера – Крышка треснула во всю ширину. Опять вылетят бешеные деньги. Только этого нам не хватало. Ты не забыла про молоко?

Энид послушно пошла посмотреть и нашла молоко тихим и смирным в кастрюльке на огне. Она вернулась.

– Клен тоже весь обвалился, – сказала она. – Как мы его уберем?

Шарли не ответила: наступил ключевой момент, когда надо было повернуть наиглавнейший рычажок у самого сердца госпожи Бойлерши. Миллиметром больше или меньше – и старая карга забастует.

– А, скажи? Как нам быть? – настаивала младшая.

– Энид, – проговорила Шарли ласковым голосом, который посторонний человек счел бы ангельским, но Энид-то знала, как он ядовит, – ты можешь заткнуться на три минуты, пожалуйста?

Энид заткнулась.

Шарли глубоко вдохнула. Взялась за наиглавнейший рычажок и очень осторожно повернула, еще, еще… Именно этот момент выбрал Роберто, чтобы с разбегу прыгнуть ей на плечо. Шарли выпустила наиглавнейший рычажок. Он как будто сам вырвался из руки. А из Шарли вырвалось нехорошее слово. Такое нехорошее, что кот испугался и стремглав унесся под этажерку с чашками.

Энид застыла с открытым ртом. Неужели Шарли, ее старшая сестра Шарли произнесла это… Да, никаких сомнений, она даже повторила это… нет, еще раз повторила!

– Теперь придется ждать два часа! И истратить все газеты! И щепки! И мерзнуть все утро! Если я еще увижу это бл… пробл… перебл… животное, я его…

Ингрид, услышав, как Шарли излагает свои планы, тоже пустилась наутек. Из кухни кто-то завизжал:

– Молоко убегает!

Это была Гортензия. Она выключила газ, подошла и прислонилась к двери. На лицах сестер застыло выражение глубокой растерянности.

– Ну что? – хихикнула она. – Ставим молоко на огонь и оставляем без присмотра?

Энид мимикой предупредила ее, но слишком поздно. Шарлотта испустила крик дикого зверя.

Весь провалился в себя. Энид выразилась очень точно: бортик колодца обрушился вниз под тяжестью упавшего клена, как от подземного взрыва.

– Ясен пень, дело не только в дереве, – объяснил господин из конторы, которому позвонила Шарли.

По правде сказать, это был заместитель заместителя господина из конторы, которому позвонила Шарли, потому что «после ночной бури нет такого дома, который бы не пострадал!».

– Камни были плохо пригнаны, да еще заплесневели, – продолжал господин. – Задень хоть один, и – бац! – снежный ком!

– Бац снежный ком? – повторили девочки.

– Как кусок сахара, который опрокидывает другой кусок, а тот опрокидывает третий? – спросила Женевьева.

– Вот-вот, – кивнул господин.

Его звали Филипп Бельмонбиш. Он жевал жвачку, которая высовывалась между зубов каждый раз, когда он произносил слова с буквами «е» и «и».

Месье Бельмонбиш рассматривал нижнюю половину клена, единственную, которую было видно. Остальное провалилось в колодец. Славное дерево отважно нырнуло туда головой вниз. Корни тянули к небу тысячи своих щупальцев.

– Бедный старик, – вздохнул месье Бельмонбиш.

И у пяти сестер в ту же секунду всплыл в памяти голос отца, вздыхающий: «Бедный старик! – перед стволом клена, еще не упавшим, но мертвым – Он родился в один год с вашей бабушкой Диной. Я не могу его срубить, это будет все равно что похоронить бедняжку дважды».

Тогда клену дали отсрочку. Колючки, плющ, мох еще подпирали его и поддерживали.

– А как же Блиц и Свифт? – воскликнула Энид.

– Ты думаешь, они тоже на дне колодца? – с любопытством осведомилась Беттина.

Жевательная резинка месье Бельмонбиша, похоже, недоумевала, что значат слова «Свифт» и «Блиц».

– Что это… – начал месье Бельмонбиш.

– Блиц! – вдруг вскрикнула Энид.

– Послушай, – начала Шарли тоном, сообразным обстоятельствам. – Если Блиц был в дереве, когда оно упало, есть шанс, что… я хочу сказать, вероятность, что…

– Блиц! – снова завизжала Энид.

Это был возглас, исполненный радости. Маленький рыжий парашютик слетел с соседнего бука и приземлился прямо на грудь девочки.

– Блиц, – ласково повторила Энид, прижимая белочку к себе. Месье Бельмонбиш почесал за ухом кончиком мизинца.

– Сколько будут стоить эти работы? – пошла в атаку Шарли. Он стал загибать пальцы один за другим, перечисляя:

– Вывезти гнилой ствол. Расчистить. Заменить мраморную плиту. Выложить и скрепить каменный бортик. Зашпаклевать. Зацементировать…

– Сколько? – перебила Шарли.

Ей совсем не понравилось, что он назвал «гнилым стволом» почтенное дерево, видевшее рождение бабушки Дины.

Бельмонбиш озвучил цифру, от которой все побледнели.

– За высохший колодец? – возмутилась Шарли.

– Никому не нужный колодец? – подхватила Гортензия. – Который высох сто лет назад?

– Который сохранили для декорации? – вступила Беттина.

– Для красоты? – уточнила Энид.

– На память? – высказалась Женевьева.

– Так дорого? – заключила Шарли.

Окруженный со всех сторон, месье Бельмонбиш попятился, как Ясон от Горгоны, и едва не проглотил жвачку.

– С отделкой спешки нет, – пошел он на уступки. – Этим можно заняться и попозже.

– Сколько без отделки?

Без отделки итог был таким же головокружительным, как и с ней. Гортензия тряхнула короткими волосами.

– Лучше съешьте наши кишки, – проговорила она мрачно. – Под соусом грибиш.

– Я думаю, – начала Шарли, – мы вполне обойдемся без этих ра…

– Другое предложение! – поспешно воскликнул месье Бельмонбиш. – Вывозим это гнилье. (Клен! Гнилье! Шарли затрясло.) Засыпаем колодец. Три четверти работы в минусе. Цена соответственно.

– То есть? – взяла быка за рога Беттина.

Он назвал куда более разумную сумму. Как бы то ни было, при их более чем скромном бюджете даже самая низкая цена их бы не устроила.

Но постоянно смотреть на разрушенный старый колодец с разинутой пастью и торчащий из него клен – ни дать ни взять удав, переваривающий динозавра, – было бы слишком удручающе. Шарли с тяжелым вздохом сказала:

– OK, идет.

– Не сию минуту, – сказал месье Бельмонбиш, и шарик жвачки надулся у зубов.

– Когда?

– От этой бури все пострадали, говорю же вам. Встретимся через пару деньков?

– Хорошо.

Очень грустно было думать, что этой ночью мертвый клен действительно умер.

* * *

– Я бросаю курить, – сообщила Шарли Женевьеве на пляже.

Она потрясла ногой, высвобождая ботинок, медленно погружавшийся в ил, и нагнала сестру.

– Будем надеяться, что на этот раз окончательно, – отозвалась Женевьева. – Ты бросала уже пятьдесят один раз.

Она подобрала пригоршню водорослей и бросила в розовый пластмассовый тазик, который несла Шарли.

– Минуточку. Я не совсем бросаю. Объясняю: выкуривая половину моего недельного рациона, я сэкономлю за год столько, что нам с лихвой хватит заплатить месье Бельмонбишу.

– Да? Ждать целый год, чтобы вывезти клен и засыпать колодец? – воскликнула Женевьева.

В руке ее болталась водоросль, похожая на высушенного человечка.

– Нет. Но откладывать деньги никогда не поздно. Послушай…

И, наполняя розовый таз водорослями, Шарли объяснила, что покупает она пачку в неделю, а значит, выкуривает 2,8571428 сигареты в день, то есть, если она будет выкуривать половину, это составит 1,4285714, стало быть, половина еженедельного расхода и экономия в 52 раза…

– Вернемся? – перебила ее Женевьева, заметив, что вдали над океаном небо начало темнеть. – Дождь собирается!

Шарли встряхнула розовым тазом, чтобы равномерно распределить водоросли, и задумалась. Хорошая ли это идея? Нет, не вернуться домой – небо хмурилось уже так свирепо, что это было очевидно. А вот стоит ли лишать себя 1,4285714 сигареты в день ради дома, который грозит рухнуть от каждой непогоды? Только ради того, чтобы сэкономить в 52 раза… сколько же?

– Надеюсь, сегодня ночью на нас не обрушится новая буря, – сказала она, продев руку под локоть сестры у крутой лестницы на утес.

Дома Гортензия сидела, съежившись у батареи в гостиной, и писала с таинственным видом. Гортензия всегда писала, и всегда с таинственным видом. Беттина смотрела клип «Дыры в голове» по телевизору. Энид шмыгала и сморкалась.

– Ты плачешь?

– Нет, – ответила Энид, но глаза ее были полны слез.

Женевьева присела рядом с ней.

– Что с тобой?

От Женевьевы пахло тиной и водорослями. Иногда Энид казалось, что пахнет хорошо, иногда – что нет. Сейчас было хорошо.

– Она думает, – вмешалась Беттина, – что ее дружка Дракулу раздавило упавшим кленом.

– Он не Дракула! Его зовут Свифт.

– Все знают, что вампиры превращаются в летучих мышей.

Шарли нахмурила брови.

– А еще бывают, – проворчала она, – рыжие вампиры с конским хвостиком, в кроссовках на пористой подошве и с луженой глоткой.

В ответ Беттина пристроила наушники по обе стороны рыжего хвостика и стала подпевать клипу на экране «Tell те уоииии love me Juniiiie Moon…»[5] Энид запустила в нее подушкой, но промахнулась. Беттина встала и вышла из комнаты.

Энид прильнула к Женевьеве. Она приняла решение. Если Свифт в колодце, раненый, придавленный ветками, она спустится на дно и освободит его.

5

Голубка и недотрога, или Призрак-музыкант

Поднялся ветер, полил дождь. За пятнадцать секунд пробежки по парку Энид вымокла от волос до носков. Штанины джинсов весили по двадцать кило каждая, свитер тянул вниз.

У колодца лежал клен. Вид у него был не очень-то умный – в позе «березки», ногами вверх, головой вниз. Он, впрочем, больше походил не на березу, а на длинный стебель порея. Не очень умный, это точно.

– Свифт? – позвала девочка, перегнувшись через край колодца.

Камни, мусор. Ветви закрывали обзор. Энид снова позвала нетопыря. Отодвинула ветку. Крикнула в образовавшийся просвет:

– Свиииифт! Отзовиииись!

И тут произошло кое-что.

Порыв ветра дунул с моря, нарастая, набирая силу, подхватил охапки веток, которые закружились вокруг колодца. У Энид возникло очень странное ощущение, будто вибрации струн наполнили ее всю, словно ее грудь стала виолончелью или гитарой. Ребра звучали, резонируя до сердца, до легких, глубоким вибрато, скрытым в самом нутре.

В уши ударил звук. Голос? Или рыдания… Оперные рыдания, плачущий голос, странная музыка наполнили воздух, парк, дождь и даже травинки на газоне.

Энид завизжала.

Как в тот раз, когда она увидела кусочек ужастика на видео Беттины. Девочка пустилась наутек с быстротой молнии, а странная музыка за спиной стонала и рыдала все громче и громче.

* * *

Шарли и Женевьева вернулись промокшие, вонючие и озябшие. Они были на огороде, где подкормили водорослями компостную яму. В гостиной на полную громкость орали телевизор и Гортензия:

– Выключи эту чертову музыку! Я не могу сосредоточиться!

– Иди в свою комнату! – отозвалась Беттина и снова запела «Tell теее youuu love те Junniiie»…

– А я хочу сидеть в гостиной! Ты не можешь мне помешать!

Беттина повернулась к двум старшим, которые как раз вошли.

– Скажите этой зануде, что она меня заколебала! – она указала на Гортензию исполненным презрения большим пальцем.

– Она сняла наушники, как только вы ушли! – закричала та. – И врубила телевизор на полную громкость! Только чтобы всем досадить!

Шарли подошла и нажала на кнопку, телевизор издал удивленное «упс» и смолк. Беттина вышла из себя:

– Достали! Пусть пишет свои глупости где-нибудь в другом месте!

– Это не глупости! Не глупости! Не…

Гортензию душили слезы. Ничуть не тронутая этим, Беттина фыркнула:

– Дура!

Она нажала кнопку телевизора, который издал не менее удивленное «ипс» и снова заорал. Гортензия горько расплакалась.

– Довольно! – рявкнула Шарли.

Она выдернула шнур из розетки. Телевизор издал возмущенное «квак» и замолчал, на этот раз окончательно. Вне себя от ярости, Беттина выхватила у Гортензии тетрадь, которую та прижимала к животу. Ручка пролетела через всю гостиную. Беттина расхохоталась и запрыгала как безумная вокруг стола, размахивая тетрадью во все стороны. Гортензия побелела.

– Отдай! – выдохнула она.

– Отдай ей, Беттина! – взмолилась Женевьева.

Гарцуя вокруг стола, Беттина наугад раскрыла тетрадь и прочла басом:

– …обращает на меня не больше внимания, чем если бы я была кофеваркой. Но я наблюдаю и сужу. А кофеварка, которая судит, может сделать очень больно…

Беттина радостно заржала, извиваясь от счастья.

– Кофеварка, которая судит? – выкрикнула она, потрясая тетрадью, как знаменем. – Что за бред ты пишешь, моя милая? И ради этой чуши ты нас всех достала?!

Гортензия так побледнела, что стала почти серой. Она бросилась животом на стол и схватила сестру за свитер. Беттина вырывалась, отталкивала ее руку, била по ней, кричала: «Пусти! Пусти!», но Гортензия держала крепко.

Шарли тоже ринулась через стол, наобум, без определенной цели. Женевьева подумала, что пора принять мужественное решение, которое она никогда не примет. Например, вылить на всех кастрюлю холодной воды.

Услышав внезапное покашливание, все замерли и обернулись.

В дверях гостиной стояла незнакомая девочка. Девочка в темно-синем пальто и с тяжелой косой, спокойно лежавшей на правом плече. Своими ясными вопрошающими глазами она рассматривала четырех сестер. Рыдающую от злости Гортензию на столе, вцепившуюся в свитер Беттины, которая размахивала тетрадью и хохотала как одержимая. Растрепанных Женевьеву и Шарли, от которых воняло тиной и подгнившими водорослями.

– Здравствуйте, – сказала незнакомка. – Я позволила себе войти. Звонила четыре раза.

В ее устах это прозвучало как констатация факта, ни в коем случае не упрек.

– Я Коломба, дочь Андре-Мари. Мама, наверное, вам говорила.

– Коломба! – воскликнула Шарли, выпрямляясь. – Ну конечно!

– Вы ждали меня позже, я знаю, но Национальная компания железных дорог не оставила мне выбора. Либо приехать сейчас, либо к полуночи.

Голос у нее был ровный, мягкий, текучий.

– Ты правильно сделала, – дружелюбно сказала Женевьева.

Беттина с любопытством уставилась на эту голубку, которая ворковала очень странные фразы типа «Национальная компания железных дорог не оставила мне выбора». Внимательно ее рассмотрела и почти сразу же поняла, что никогда не подружится с этой девочкой.

Гортензия, воспользовавшись моментом, выхватила у сестры тетрадь и спрятала под футболку.

Дверь с грохотом открылась вновь. Ветер бросил на ковер бедную Энид, взъерошенную, почти бездыханную, дрожащую.

– В парке живет призрак! – пропищала она. – Он плачет и поет! Я только что его слышала!

Шарли послала Коломбе улыбку, от всей души желая, чтобы она вышла успокаивающей.

* * *

Беттина была в привилегированном положении – она имела ванную для себя одной. Это был не подарок сестер, просто ее комната единственная располагалась у башенки. И всем так было спокойнее, ведь Беттина занимала ванную от сорока пяти минут (если торопилась) до двух часов и больше (по воскресеньям, в каникулы и праздники).

Для Беттины это было в порядке вещей. Но только не в те дни, когда в доме бывали гости. Ее комната соседствовала с гостевой спальней, и ей, хочешь не хочешь, приходилось делить СВОЮ ванную с любым гостем Виль-Эрве.

Ей и выпала честь показать комнату Коломбе.

– Вот, – сказала она, открывая дверь гостевой спальни.

– Очень красиво. И… о, окно выходит на море!

Вечно одно и то же. Как будто они увидели Большой каньон на Марсе. Привычно-пресыщенным пальцем Беттина указала в коридор.

– Ванная рядом.

Она убрала со стула следы своих утренних примерок: свитера, платья, юбки, брюки, рубашки, – скомкав, бросила все в корзину для белья и закрыла ее с громким хлопком.

– Это всё твои коробочки? – восхитилась Коломба. – И эти чудесные флакончики?

Беттина забрала одну коробочку и два флакона, освободив десять квадратных сантиметров на заставленной до упора полке.

– Вот, можешь поставить сюда свои вещи, – сказала она.

– У меня нет ничего такого. Я вообще не умею краситься, – призналась Коломба с виноватой улыбкой. – Пробовала один раз. Жуть. – Она поколебалась: – Ты меня научишь?

– Ммм, – промычала Беттина, ничего не обещая. – Вот платяной шкаф. Он полон, но у тебя, кажется, не так много… э-э… одежды.

Коломба похлопала по своему чемоданчику.

– Верно, – засмеялась она. – Никогда не беру с собой много вещей в путешествия.

Беттина вынуждена была признать, что Коломба лучилась какой-то особенной красотой, когда смеялась. Но эта коса – вообще изврат. А туфли! И эти унылые шмотки!

– Ты много путешествуешь? – спросила она из вежливости.

– Мои родители работали в лабораториях по всему миру. Токио. Рио. Кабо-Верде. Абиджан. Я ездила с ними. Но два года назад мама захотела вернуться. Я была очень рада.

Беттина посмотрела на нее с презрением. На что жалуется эта сопля? Что объехала полмира в тринадцать лет?

– Я люблю долгие ванны, – сказала она. – А ты?

– Я скорее беглый душ, – ответила Коломба. – По-быстрому, – добавила она, заметив выражение лица Беттины.

Беглый душ. Впечатляет. Беттина поостереглась выказать свое облегчение. Она была уверена, что Коломба ответила так нарочно. Напрасный труд. Беттина терпеть не могла, когда с ней пытались быть милыми. Ей это казалось притворством или, хуже того, непростительной глупостью.

– А что это за дела с призраком? – вдруг спросила Коломба.

– Ничего особенного. Это Энид.

– Энид? Что такое Энид?

– Такая штучка, которая носит заколки с Милашкой Мими и очень много болтает. Она же моя младшая сестра.

– О, прости.

– Ничего. Не всем же достаются такие имена, как у тебя.

Беттина сохраняла абсолютно серьезный вид. Коломба неуверенно покосилась на нее. Они вернулись в гостевую спальню. Коломба открыла свой чемодан и начала разбирать вещи. Беттина подавила всхлип, увидев только белые и/или темно-синие одежки, аккуратно свернутые, скатанные, выложенные в ряд.

– Ты боишься призраков? – спросила Беттина.

– Нет. Но тут есть где разгуляться фантазии, правда?

Беттина некоторое время смотрела на нее, открыв рот. Ну и заковыристые же фразы выдает эта девчонка!

– Энид любит сочинять.

– Но вид у нее был очень убежденный. И она, похоже, вправду испугалась.

– Она все выдумывает… Слушай, ты какой размер носишь? – воскликнула Беттина, увидев, как Коломба достает из чемодана белье (разумеется, тоже бело-синее).

Коломба залилась краской.

– 75В, – ответила она. – Я знаю, у меня слишком большая грудь для моего возраста.

Беттина промолчала. Конечно, она же не могла сказать Коломбе, что вовсе нет, не такая уж большая у нее грудь. И что ей это очень даже идет! И что она, Беттина, частенько мечтала носить…

Ничего этого она не сказала. Просто ответила:

– Если она не мешает тебе читать…

Коломба улыбнулась. На лице Беттины не дрогнул ни один мускул. Коломба сложила еще два бюстгальтера.

– Думаешь, Энид выдумала призрака?

Она уже достала с этой историей, подумала Беттина. Типа хочет поддержать разговор.

– Энид еще рассказывает про человечков, которые живут в вереске и под грибами.

– Я тоже в ее возрасте…

– Я тебя оставлю. Я показала тебе все, что может понадобиться. У меня дела.

Только не показывать ей, что ее можно счесть интересной.

– Ладно, – кивнула Коломба. – Пока.

Спускаясь вниз, Беттина невольно подумала, что, помимо суперской улыбки и суперской груди, у этой недотроги просто восхитительные голубые глаза.

* * *

Мягкий и добродушный нрав гостьи подействовал на всех пятерых сестер как успокоительное.

Шарли она напомнила вязаную грелку на чайник тети Лукреции, Энид – детские книги мамы, красные с золотом, в ящике на чердаке, Беттине – их старый Trivial Pursuit[6] без фишек.

Коломба знала ответы на любой вопрос. Даже если спросить, за сколько времени сколопендра обежит ствол такамаки[7], она наверняка ответит: «Девять секунд с четвертью в дождь, пять с половиной в сухую погоду».

Для Женевьевы она была кружевным воротничком фасона «Клодина», который мирно спал, сложенный в шкафу на втором этаже. Гортензии она ничего особенного не напоминала, но благодаря ей заветная тетрадь была вырвана из когтей Беттины, и за это Гортензия навсегда подарила Коломбе свою симпатию.

Для Базиля, навестившего их в тот же день, она стала просто еще одной хорошенькой девочкой в женском бастионе Виль-Эрве.

Было воскресенье, он пришел в пять часов. И, как всегда, когда его визит приходился на пять часов в воскресенье, Базиль принес пирожные.

– Из «Ангела Эртбиза», – уточнил он.

Это была самая знаменитая кондитерская в городе. Энид украдкой показала язык Беттине, которая сделала вид, будто не заметила.

– Я видел бедный клен, – сказал Базиль, разматывая полутораметровый шарф. – Он увлекся спелеологией?

– Небо обрушилось ему на голову.

– Счастье еще, что не на дом.

– Небо или клен?

– Он мог убить Энид. Эта дурочка болталась там среди ночи.

– Что ты делала ночью на улице, Энид?

– Она искала свою летучую мышь. Да и до сих пор ищет.

– Может, это она пела утром в парке?

Энид никому ничего не ответила. Ей не померещилось, она точно знала. Она слышала призрака. Но убеждать старших – все равно что хотеть, чтобы изжеванная жвачка сохраняла вкус. Она смутно надеялась, что Базиль примет ее всерьез. Но он вскоре отвернулся – его больше интересовало, как Шарли на диване рассеянно скрещивала ноги. Зрелище, казалось, его завораживало.

– Очень-очень вкусная эта твоя «маркиза»! – похвалила Гортензия, протягивая мини-кусочек упомянутой «маркизы». – Куда лучше, чем чей-то каштановый джем!

– Спасибо! – саркастически поблагодарила ее Шарли.

– Спасибо, – отозвался Базиль, ничего не знавший о кулинарных опытах своей Дульсинеи. – Ты заглянула в мою книгу? – добавил он, обращаясь к упомянутой Дульсинее.

– Твою книгу? – Шарли только сейчас о ней вспомнила. – Ту, что ты дал Энид? Да, да. Но успела только заглянуть.

– Хочешь попробовать каштановый джем Шарли, Базиль? – прошелестела Гортензия, чтобы добить сестру.

– Откажись, – посоветовала Беттина. – Иначе твои сны о Шарли улетучатся.

– Мои сны… – вздохнул Базиль. – Шарли знает, что она живет в них всегда.

Беттина громко фыркнула: пуфф! Женевьева прикусила большой палец. Коломба подняла голову от чашки и рассмотрела все от Базиля, что могла рассмотреть с того места, где сидела: три четверти левого профиля и мочку уха.

– Банальность, – сказала Шарли тоном, говорившим, что она тронута. – Но красивая.

Коломба увидела, как она склонилась к левому профилю и с улыбкой запечатлела на нем поцелуй.

– Спасибо, – шепнула Шарли мочке уха, которая стала ярко-розовой.

А Энид ломала голову, когда же эти большие тупицы (явно глухие к тому же!) заметят, что призрак играет свою музыку как раз сейчас и что слышит ее она одна!

6

Один шоколад, один! или Жалоба дровосека

Шарли шла, покачивая пустой корзиной для дров. Было уже темно, всего-то в половине шестого, и довольно прохладно. Ветер вновь набрал силу, и она не жалела, что надела свой любимый самый-старый-самый-толстый-свитер. Разумеется, ей подумалось (на минутку), что в этой штуке она вряд ли достигнет вершин великолепия… Ну и ладно. Все равно здесь только старый добрый Базиль.

Шарли бодро шла в сторону поленницы на западе парка. Услышав за спиной знакомые шаги, она притормозила, и две руки обняли ее за талию. Не оборачиваясь, она узнала Базиля, как узнала и его поцелуй, когда он обнял ее. Это был мирный поцелуй, знакомый, почти дружеский. Когда он закончился, Шарли не открыла глаза.

– Кто? – спросила она и прыснула.

Базиль не спеша застегнул воротник ее куртки и освободил Шарли от корзины. Они пошли дальше.

– Тебе не тяжело? – спросил он.

– Шутишь? Корзина же пуста.

– Я про этот дом, про нагрузки, про твоих сестер…

Шарли остановилась.

– Что ты виляешь? Хочешь на мне жениться и стать главой семьи?

– Почему бы нет?

После паузы:

– Ведь вы одни уже больше полутора лет, верно?

– Ты хочешь сказать, с тех пор как умерли мама и папа?

– Да.

– Девятнадцать месяцев и двадцать два дня. Она забрала у него корзину и повертела ее в руке.

– Нарубим дров?

– Почему бы нет? – повторил Базиль. – Жизнь будет для тебя намного проще.

– Если это твой единственный мотив, то ответ – нет, доктор.

Он снова обнял ее. В темноте парка он видел только маленький сияющий полумесяц ее улыбки, ничего больше.

– Дурочка, – прошептал он. – Ты же знаешь, что…

– Что?..

Он наклонил голову, чтобы разглядеть улыбку. Они с детства были одного роста. Он долго надеялся перерасти ее хоть на три-четыре сантиметра. Теперь было слишком поздно. Он поцеловал ее. Маленький полумесяц продолжал сиять.

– Ты же знаешь, – снова начал он, – что я всегда…

– Тсс. Послушай.

Кто-то заплакал вдалеке, по ту сторону деревьев. Горькие жалобы накатывали волнами вместе с порывами ветра.

– Это призрак, дружок Энид, – сказал Базиль.

С нервным смешком он обнял Шарли чуть крепче.

– Их, кажется, несколько. Армада привидений.

Она легонько оттолкнула его, задрав голову.

– Замолчи. Слушай.

– Я только это и делаю, детка. Ну, еще целую тебя, конечно.

– Ты больше ничего не слышишь?

Хруст веток, шорох сухой листвы… Шарли отстранилась от Базиля. Кто-то шел за ними в зарослях. Замаячила короткая тень.

– Энид? Это ты так плачешь?

Тень Энид покачала головой.

– Нет, это не я, – сказала она. – Это призрак. Это он плачет, а кажется, будто поет.

Далекие рыдания накатывали, как прибой в холодной ночи. После паузы Энид спросила тоненьким голоском:

– Теперь вы мне верите?

Шарли молча обняла ее за плечи. В конце концов, она и сама регулярно беседует с призраками мамы и папы. Интересно, видела ли малышка, как они с Базилем целовались?

* * *

– А я говорю, это связано со Свифтом. С его исчезновением.

Это происходило на следующий день. Вокруг Гулливера и Энид ложились осенние сумерки вместе с опавшими листьями, а одноклассники торопились к автобусам.

– Свифт – это белка? – спросил Гулливер.

– Нетопырь. Я тебе сто раз говорила. Бельчонок – Блиц, он просто перебрался с дерева. А Свифта я так и не видела после бури.

Гулливер любовно почесал бурую корку, украшавшую его локоть. Он обжегся на прошлой неделе, изготовляя египетские факелы собственного изобретения.

– Может быть, – предположил он, – это призрак нетопыря?

Взгляд Энид заледенил его на месте.

– Свифт не умер! – крикнула она. – У него есть крылья. Когда клен упал, он улетел. Наверняка.

Кто-то хлопнул ее по плечу. Она обернулась и увидела ДББ – Дивизию БезБашенных. То есть Денизу, Беотэги и Беттину. Беттина выпалила, что не поедет на автобусе, а зайдет за Шарли в лабораторию в шесть часов и они вернутся вместе на машине.

– Ты с нами? – закончила она.

Энид отлично знала, что у Беттины нет ни малейшего желания таскать ее с собой. Но Шарли не разрешала Беттине нарочно опаздывать на автобус и болтаться в городе с подружками, а присутствие Энид служило своеобразным оправданием ее похождениям.

– Женевьева выйдет через четверть часа, – буркнула Энид. – Попроси ее пойти с вами.

– У нее сегодня беби-ситтинг, а мы угостим тебя шоколадом. Вообще-то Энид отнекивалась для проформы. Даже без обещания шоколада и невзирая на Беотэги и Денизу, которые слишком громко и слишком часто хихикали, она обожала ходить с Беттиной в город после школы.

– Я знаю, куда вы собрались, – сказал Гулливер, победоносно отодрав корку от локтя.

Его египетские факелы были похожи на те, которыми светили себе ученые в кино, когда их преследовала злая мумия. Он сделал их своими руками – вот и доказательство. Он очень гордился собой.

– Да ну? И куда же? – фыркнула Беотэги, скорчив гримасу.

– В «Ангел Эртбиза». И знаю почему!

– Продолжай, сопляк!

– Из-за официанта! – выкрикнул Гулливер и быстренько юркнул в автобус.

Высунувшись в приоткрытое окно, он проорал еще громче:

– Чтобы увидеть Хуана! ДББ влюблены в него без памяти!

Он увидел, как рассмеялась Энид за спиной Беттины.

Дениза, Беотэги и Беттина толкнули дверь «Ангела Эртбиза».

– Он здесь? – пробурчала Беттина себе под нос. – Посмотри, Энид, пожалуйста.

– О ком ты? – невинно спросила Энид.

– Пожалуйста, не строй из себя дурочку.

– Да, Хуан здесь.

– Пожалуйста, не так громко.

– Он нас видит?

– Нет, – ответила Энид. – Как обычно.

– Язва.

– Так это же правда, он никогда на вас не смотрит.

– Ой, пусть она заткнется!

Из-за столика в углу им помахал мальчик. Кловис Булесте, из коллежа. Беттина поколебалась.

– Сядем с ним? – прошептала она.

– Почему бы нет? – отозвалась Беотэги. – Может, Хуан приревнует.

Они уселись за столик Кловиса.

– Ну, – сказал он, – что там с вашей кровожадной вечеринкой, когда вы ее устроите?

– Вечером в Хеллоуин.

– На Хеллоуин будет суперский праздник в городе. Почему не раньше? В пятницу, например?

Он заказал крем-брюле по-бретонски с черносливом, девочки – шоколад.

– И еще торт, – потребовала Энид.

– Давай, не стесняйся! – буркнула Беттина. – Торт с чем-нибудь, пожалуйста, мадам Эртбиз!

Беттина встретилась глазами с Хуаном, но не прочла в них ни малейшего интереса. Энид, паршивка, права. Ему на них глубоко плевать. И на нее в том числе. Она надеялась, что он принесет заказанный торт, но их обслужила мадам Эртбиз.

Беттина, вздохнув, повернулась к Кловису:

– Ты прав. Будет сразу два случая повеселиться. Но…

Кловис приступил к крем-брюле.

– Но, – продолжала Беттина, – мы собирались устроить вечеринку для девочек.

Проглотив ложку крема, он невозмутимо ответил:

– Вы передумаете, когда…

Он умолк. Ему попалась черносливина. Посмаковать ее потребовало нескольких секунд.

– …когда вы узнаете, что… – продолжил он и облизал ложку.

– Рожай уже.

Он вытер руки.

– …у меня есть гиперкровожадное видео. Дядя Пьетро прислал мне его из Ньюарка.

– У тебя есть дядя Пьеро в Нью-Йорке?

– Пьетро в Ньюарке.

– И что это?

– Город в Нью-Джерси.

– Я про фильм, балда. Что это?

– «Возвращение Чапи».

Все заахали. Как? «Чапи, кукла-убийца, возвращается»!!! Восторгаясь, Беттина незаметно склонила голову в сторону Хуана. Он чистил фильтр кофеварки и сам не подозревал, до чего же мил с отблеском нержавеющей стали на левой ноздре.

– Загвоздка: нет французских субтитров, – уточнил Кловис.

– Ба, – фыркнула Беотэги, – в фильмах ужасов все диалоги одинаковы: «Oh my God!» значит «На помощь, убийца заперт в одной комнате со мной!».

– A «Fuck him!» значит «Я стреляю в него из „Магнума-357“ уже целый час, почему он еще жив?!».

– А я достала «Помнишь, что вы делали на чердаке этой зимой – 2» и «Вопли психоза – 3». А ты, Бео, что принесешь?

– Куриные ножки по-мексикански.

– Опухнем, – сказал Кловис.

– Суперкласс, – возразила Дениза.

– Черт, – прошипела Беттина, застыв на стуле.

Проследив за ее взглядом, Энид увидела Коломбу. Коса все так же ровненько лежала на погончике синего пальто. Она стояла спиной и не видела их, Хуан ставил перед ней на стойку миндальное печенье.

– Ты ее знаешь? – спросила Беотэги.

– Симпатичная, – заметил Кловис.

– Если любить допотопных пернатых.

– Что такое «допотопный»? – спросила Энид.

– Доисторический. Вышедший из употребления.

– В этом есть своя прелесть, – заверил Кловис. – Кто она такая?

– Драма из зоны С.

– …

– Дочка коллеги Шарли. Ее зовут, сидите крепче, Голубка.

– Коломба, – поправила честная Энид. – Она приехала к нам на неделю.

Услышав свое имя, Коломба обернулась. Она просияла при виде Энид и Беттины. Беттина нахмурилась. Коломба, чуть поколебавшись, направилась к ним.

– Я съездила в город забрать почту родителей, – объяснила она. – Заодно купила миндальное печенье.

Холодное молчание. Энид ломала голову, что бы такое дружелюбное ей сказать. Коломба весело тряхнула пакетиком, который держала в руке.

– В Виль-Эрве любят печенье?

– Без голубиных перьев! – шепнула Беттина Беотэги и Денизе, и те прыснули.

Коломба неуверенно улыбнулась.

– Садись, – по-джентльменски пригласил ее Кловис.

– Нет, спасибо, – покачала она головой. – Автобус на Колиньер вот-вот придет. Ведь этот автобус идет до Виль-Эрве?

– Беттина и Энид поедут на машине с Шарли, – сообщил ей Кловис с коварным простодушием. – Забудь про автобус, поедете все вместе.

Он стоически выдержал боль в пальцах ноги, придавленных каблуком разъяренной Беттины. Ладно, Коломба – невозможное имечко, но у нее красивые глаза, так мило косящие в его сторону, ради этого можно и потерпеть.

Коломба села, держась чуточку напряженно.

– Что ты закажешь? – спросил Кловис.

– Горячий шоколад.

* * *

Женевьева заканчивала растяжку, когда месье Кол Мой принес ей новые перчатки.

– Сегодня у нас упражнения на выносливость, – сказал он своим теплым певучим голосом.

– С грушей?

– С грушей. Ты дашь настоящий бой. Скажем, минут на семь.

Женевьева бросила долгий взгляд на других боксеров, тренировавшихся в зале, потом на собственное отражение в высоком зеркале.

– Готова?

– Готова.

Она направилась к длинной колбасе из черной кожи. Месье Кол Мой улыбнулся. Он был худенький, и по его изящно-небрежным движениям никак нельзя было предугадать сокрушительную силу удара в бою.

– Не эта груша, – сказал он. – Вон та помягче, тебе будет не так больно.

Женевьева встала в стойку – локти расставлены, кулаки у лица.

– Работай кулаками и локтями два раунда, потом ступнями и коленями.

Женевьева улыбнулась про себя. Знали бы сестры, что вместо беби-ситтинга она занимается тайским боксом… Ее рука взлетела в молниеносном прямом ударе. Она это обожала.

* * *

Хуан принес Коломбе шоколад, держа поднос на согнутой руке, словно обнимая партнершу в танце. Его глаза и волосы были необыкновенно нежного рыжего цвета.

Девочки уже провели расследование и узнали, что красавчик Хуан, пятнадцати лет, живет с отцом в Париже (зона С), приехал на каникулы к матери и помогает ей в кафе.

Он обошел стол, чтобы поставить чашку перед Коломбой. Энид перехватила странный взгляд, брошенный им на Беттину. Но Беттина слишком злилась из-за присутствия Коломбы, чтобы хоть что-нибудь заметить. Энид удивилась, но так и не поняла, что значил этот взгляд Хуана.

И тут произошло одно событие – короткое, неприятное и громкое. Чашка Коломбы вдруг спрыгнула со стола, пролетела прямо под носом у Энид и со звоном разбилась об пол. Все посетители обернулись. Коломба ошеломленно уставилась на расплывающееся по пальто шоколадное пятно.

Энид понадобилось пять секунд, чтобы понять, что это быстрая рука Беттины столкнула чашку. И еще одна, чтобы догадаться, что она сделала это нарочно.

– Беги скорей отмывай! – воскликнула Беотэги.

– Прости! Извини! – повторяла Беттина с неприметной улыбкой, которую уловила одна Энид.

Коломба бросилась в туалет. Энид пристально посмотрела на сестру. Беттина спокойно стирала со стола шоколадные брызги уголком бумажной салфетки.

Коломба терла пальто туалетной бумагой, которая оставляла кучу белых крошек, смотревшихся на темно-синем не очень.

Позади открылась дверь. Она увидела в зеркале рыжего официанта, который подавал ей миндальное печенье и шоколад. Его красивые глаза смотрели сокрушенно, но он улыбнулся прекрасной улыбкой, тронувшей ее до глубины души.

Он протянул чистое полотенце:

– Этим будет лучше.

Он помог Коломбе отмыть пятно, потом снял с нее пальто и включил сушилку для рук. Горячий ветер из аппарата обдул их склоненные лица. Коса Коломбы скатилась на передник Хуана. Он улыбнулся.

Когда ткань стала почти сухой, а пятно – едва заметным, он попятился к двери. Коломба тем временем надевала пальто.

– Сойдет?

– Все отлично.

Она, кажется, покраснела, но не решилась взглянуть в зеркало, чтобы проверить. Застегнув пальто, она еще раз сказала:

– Спасибо.

Вернувшись к столику, Коломба посмотрела на Беттину, но та отвела глаза.

– Я все-таки поеду на автобусе, – сказала Коломба.

И отошла. Беттина наконец посмотрела на нее, на ее спину – и возненавидела ее еще сильней. Да, возненавидела. Та прекрасно знала, что она опрокинула чашку нарочно, но делала вид, будто так и надо.

– Эй! – крикнула в спину Коломбе Энид. – Поедем с нами на машине!

– Да, не смеши людей! – презрительно фыркнула Беттина. – А то Шарли подумает, что ты нами пренебрегаешь!

Коломба поколебалась – и вернулась. Лицо ее было спокойно, хотя на щеках выступил ярко-розовый румянец.

– Ничего подобного, – сказала она. – Хорошо, я поеду с вами.

7

Балдахин, арфа и паннакотта, или Ночь с призраками

Она проснулась с бешено колотящимся сердцем. Дождя не было, но ветер дул довольно сильно и трепал шпингалет ставня. Это ли ее разбудило? Нет… Был еще звук… Звук, который она уже хорошо знала.

ООООоооооохххххоооооОООО…

Призрак.

Его горькая жалоба перекрывала стон ветра, накатывая дрожащими волнами изнутри стен, из самого чрева дома. Слышать это было жутко.

Энид выбежала из комнаты и заколотила в дверь Женевьевы. Женевьева была уже на ногах. Даже в закрытой кровати нельзя было не услышать душераздирающие жалобы, которые шли из стен. Она кинулась зажигать свет на лестничной площадке, а перепуганная Энид так и висела у нее на руке.

Шарли, Беттина и Гортензия тоже вскоре вышли… Все закутанные: ветер проникал в каждую трещинку старого дома.

– Вы слышите?

– Это призрак.

– Прекрати, Энид! Призраков не бывает.

– Не кричи. Она тут ни при чем, бедный котенок.

– Но звуки-то есть!

– Как будто дети поют… или плачут. Или плачут и поют. Может быть, они замурованы много веков…

– Замолчи, Гортензия. У меня мороз по коже.

Беттина вдруг взвизгнула и испуганно показала куда-то пальцем.

В плохо освещенном углу длинного коридора двигалась бледная тень… Энид зажмурилась и уткнулась в бок Женевьевы. Прозвучал нервный голос Гортензии:

– Что это за фигня?

Следом – голос Шарли, громче, с раздражением:

– Коломба! Кончай изображать привидение, слышишь?

Энид открыла один глаз. Бледная фигура действительно оказалась Коломбой. Очень странной Коломбой, которая шла пошатываясь, кулаки сжаты, глаза закрыты. Зрелище было жуткое, особенно под этот плач из стен.

– Она лунатик, – сказала Женевьева. – Не надо ее будить, я отведу ее в кровать.

Она осторожно взяла Коломбу за руку, сделав остальным знак молчать. Эту команду все выполнили без труда, оцепенев от страха и холода.

– Ну все, в постельку! – распорядилась Женевьева, вернувшись через несколько минут. – Завтра утром – в школу.

Разумеется, уснуть никто не смог. Поворочавшись в постели добрых полчаса, Энид спустилась в кухню выпить горячего молока.

Она нашла молоко и стаканы на столе, а вокруг стола – четырех сестер и двух кошек, которым пришла в голову та же мысль.

– Ты тоже не спишь? На, поешь.

Гортензия протянула ей миндальное печенье.

– Коломба спит?

– Сном младенца. Как только ей это удается при таком шуме?

Шарли лизнула глазурь своего печенья.

– Завтра, – сказала она, – я упрошу Базиля переночевать здесь.

Все захихикали. Она и бровью не повела.

– Может быть, – спокойно продолжала она, – присутствие мужчины отпугнет духов.

Снова смех. Шарли метнула подозрительный взгляд на лица вокруг стола. Все уткнулись в стаканы с молоком. В том числе и кошки.

– Я потеряла кольцо, – сообщила им Коломба за завтраком. – Если найдете или кто-нибудь принесет, знайте, что это мое.

После трудной ночи все клевали носом над тостами. Правда, хорошая новость скрасила начало дня: госпожа Бойлерша топилась и не капризничала. Было тепло.

– Кольцо? – переспросила Шарли, ошарашенная, как будто ее попросили передвинуть статуи на острове Пасхи одним пальцем.

– Какое кольцо? – поинтересовалась Энид.

– С ромбиками из цветного стекла. Разноцветными, как костюм Арлекина.

Беттина мысленно закатила глаза. Костюм Арлекина. Типичная фраза а-ля Коломба.

– Вы что-нибудь видели? – спросила Гортензия.

Никто ничего не видел. Коломба обреченно вздохнула.

– Это должно было случиться. Я так боюсь его испортить, что слишком часто снимаю. Ну и вот.

– Если оно в доме, ты его найдешь, – заверила Женевьева.

– Разве что призрак… – начала Беттина и умолкла, увидев выражение лиц сестер.

У ворот затормозила машина Базиля. Шарли позвонила ему, едва проснувшись, и он обещал заехать после первой консультации.

Он вошел в большую кухню с вертевшейся на языке шуткой по поводу призрака, но тотчас проглотил ее: вид у девочек был мрачнее некуда.

– Ку-ку! – окликнул он их, бросив на пол большую дорожную сумку. – Я пришел на подмогу.

Беттина указала подбородком на сумку:

– Ты рассчитываешь задержаться у нас на десять лет?

Базиль покраснел.

– Нет, – возразил он. – Но Шарли не уточнила, на сколько времени…

– Единица времени призрака – вечность, – мрачно изрекла Гортензия. – Ты к нам навсегда?

– Всего на несколько дней, – вмешалась Шарли, сделав сестрам большие глаза. – Если тебя это не стеснит, Базиль.

– Конечно нет.

«О, нет-нет-нет!» – подумали хором, улыбаясь про себя, Энид, Беттина, Женевьева и Гортензия. Ради любви Базиль готов был сразиться со всеми призраками на том и этом свете и остаться в Виль-Эрве столько, сколько пожелает Шарли. Для него это все равно будет слишком мало.

Но они оставили свое мнение при себе. Базиля они все любили.

* * *

В среду Гулливер провожал Энид на ферму Паймино, в двух километрах, чтобы купить молока и яиц. Они тащили за собой клетчатую сумку на колесиках.

– Приходил еще ваш призрак? – спросил Гулливер.

– Сегодня ночью он спал. Мы тоже.

– Хотел бы я разок у вас остаться, посмотреть.

– Дом начинает переполняться.

– А ты нашла… – Гулливер попытался вспомнить имя, но не вспомнил, – … твою летучую мышь?

– Нет.

Он не стал расспрашивать.

Сидони Паймино, которую предупредила Шарли, уже приготовила бутылки с молоком, сливки и коробки с яйцами. Сидони была одноклассницей Шарли, а потом училась в коммерческой школе в Париже. Это была высокая симпатичная женщина с огненно-красными губами и ногтями.

– Как дела в Виль-Эрве? – спросила она, пока Энид отсчитывала деньги.

– Ничего… Но без призрака было бы лучше.

– Призрака? – повторила Сидони.

– Который плачет каждую ночь, – пояснил Гулливер.

– Не каждую, – поправила Энид. – Иногда. Когда буря.

Сидони прыснула:

– Может, это призрак Гийеметты Обержонуа?

– Гийеметты Оберж… кого?

Имя показалось Энид смутно знакомым. На минуту забыв о монетках, она посмотрела на улыбающуюся Сидони.

– Кто это?

– Она была хозяйкой Виль-Эрве задолго до твоего прадеда. Вы не знаете эту легенду?

Энид что-то слышала от родителей, но это было давно…

– Расскажешь нам?

– Для начала, я приготовила паннакотту[8]. Кто хочет? Ее вкус очень подходит к легендам.

Сидони отрезала два толстых ломтя паннакотты из глиняного горшка.

– Вот, значит, как, вы не знаете печальную и ужасную историю Гийеметты Обержонуа? Ну, слушайте, ягнятки, слушайте…

Она провела по краю горшка пальцем и облизала его.

– Жили-были однажды… Гильдаз и Гийеметта Обержонуа, владельцы поместья Эскиль. И любили они друг друга безумной любовью. Они поженились и жили в красивом доме, который назывался Утёс. Гильдаз жил только ради своей Гийеметты, а Гийеметта – только ради своего Гильдаза. А еще красавица любила играть на арфе. Гильдаз подарил ей инструмент: дерево для него доставили из Венгрии, а струны – из Венеции. Гийеметта играла на арфе как ангел, и люди приезжали издалека, чтобы послушать ее. И вот однажды, в грозовую ночь в октябре, случилась трагедия. Супруг в то время был в отъезде, и полог балдахина в спальне Гийеметты загорелся. Вскоре огонь охватил всю комнату. Вспыхнула и арфа. Гийеметта хотела ее спасти, но инструмент был слишком тяжелый. Гийеметта выбилась из сил. Ветер между тем раздувал пламя. Окруженная огнем, она сгорела заживо.

– Это ужасно! – прошептала Энид, вздрогнув.

– Да, зато паннакотта ужасно… вкусная. Ладно, я продолжаю? Супруг, убитый горем, вонзил кинжал себе в сердце. А Утёс стал проклятым домом. Пустым. С привидениями. Никто не осмеливался в нем поселиться. Прошло пятьдесят лет, от него остались развалины. И вот настал тысяча девятьсот восемнадцатый год. Год, когда твой прадед, Эрве Верделен, простой рыбак, вернулся с войны. А что такое дом с привидениями для того, кто выжил на мировой войне, скажите на милость? Эрве ничего не боялся. Он купил дом у муниципалитета за гроши и вместе с братьями и сестрами решил его отстроить.

Эту часть истории Энид знала. Эрве и его родные сами обтесывали гранитные глыбы, выпиливали балки, покрывали кровлю, обустраивали парк.

Через двенадцать лет тяжкого труда Утёс стал Виль-Эрве.

– Октябрь на дворе, – продолжала Сидони. – Может, Гийеметта захотела напомнить о себе?

Она соскребла со дна горшка крошки, которые только одна и видела.

– Не надо бы мне, – сказала она. – Как же моя фигура? Но уж очень хорошая паннакотта, правда?

– Очень! – подтвердил Гулливер. – Так ты правда думаешь, что это может быть Гийеметта?

Сидони рассмеялась.

– Не верьте вы этим глупостям! Таких историй рассказывают уйму про все дома в округе. Не берите в голову!

И она показала на горшок:

– Еще по ложечке?

Энид и Гулливер отказались. Сидони отрезала каждому по большому куску, завернула их в фольгу и убрала остатки на холод.

– Как он назывался, этот инструмент? – спросила Энид.

– Какой инструмент?

– Гийеметтин.

– Арфа. Но это же просто легенда.

Сидони расцеловала их на прощание, и они ушли, катя за собой полную сумку. Когда они прошли метров сто, Энид сказала:

– Может быть, это она – призрак… Гийеметта Обер-как-ее-там.

– Я даже не знаю, как звучит арфа.

– Помнишь Арпо? Того из братьев Маркс, который молчит? Вот он на ней играет.

– Ага.

В эту ночь Энид ждала, лежа в постели, уставившись в темный потолок. Но все было тихо. Ветер улегся. И призрак безмолвствовал.

8

Беби-ситтинг и Бой с тенью, или Смертоубийство за багет

В пятницу Женевьева вернулась поздно, запыхавшаяся и взмокшая, после своего «беби-ситтинга».

– Ты пасешь маленьких Десульеров? Или свору питбулей? – заметила Шарли.

– Это из-за автобуса! – пропыхтела Женевьева и покраснела бы, если бы уже не была пунцовой. – Я бежала.

Она поспешила наверх, чтобы избежать расспросов и принять душ. На последней ступеньке Макарони ждала Гортензия: на плече полотенце, в руке мыло, на коленях «Шейла Великая».

– Ты думаешь, что сможешь воспользоваться ванной? – остановила она сестру. – Ни-ни. К нам нагрянула Дивизия БезБашенных!

– Черт! Кровожадная вечеринка Беттины и ее подруг… Совсем забыла!

Оставалась ванная при гостевой спальне.

– Ошибка! – сказала Гортензия, читая мысли сестры. – Там сейчас Коломба. И уж извини, мы с Энид записались в лист ожидания.

Женевьева ушла в свою комнату. Ничего не поделаешь. Поскольку под одеждой на ней еще была форма для «беби-ситтинга» (иначе говоря, тайского бокса), можно было продолжить тренировку.

Она заперла дверь, сняла джинсы и свитер, оставшись в шортах и майке. Повязала на голову мунгкон, потрогала куанг ранг на шее, надела перчатки, которые прятала в сумке, и, встав перед зеркальным шкафом, начала бой с тенью.

Отец появился в зеркале, прислонившись плечом к стенке закрытой кровати. Руки в карманах – она всегда любила эту его манеру держаться.

– Не пора ли тебе им признаться, а?

– Привет, Фред, – ответила она. – Что новенького?

– Скажи им правду.

– Как-нибудь на днях.

Женевьева опустила голову, уклоняясь от прямого удара своей тени.

– Скрытница, – с улыбкой прошептал Фред.

Развернувшись в свинге, Женевьева увидела маму, которая искала на полке какую-то книгу.

– Ты тоже здесь?

– Я хотела перечитать «Остров надежды», – сказала мама. – Думала, он у тебя здесь.

– Он у Шарли.

– Ладно, пойду попрошу у нее.

Женевьева перестала боксировать, повернулась и внимательно посмотрела на родителей:

– А вы к Шарли тоже приходите?

Отец улыбнулся, прижав палец к губам, обнял другой рукой жену, и оба исчезли.

Женевьева всмотрелась в свою одинокую тень в зеркале. Знали бы сестры, что у нее целых две тайны!

На другом конце коридора, в ванной комнате, тоже надежно запертой на засов, Беттина, Дениза и Беотэги делали пробы устрашающего макияжа к следующему четвергу. Беотэги купила серьги в виде тарантулов, Дениза наклеила татуировки летучих мышей, а Беттина примеряла линзы «змеиный глаз».

– Туда надо плюнуть, чтобы пристала к глазу.

– Бе-е! Ты уверена? Читала инструкцию?

– Нет. Но Эвридика Саше из первого «Д»[9] всегда плюет в свои линзы для близорукости.

Беттина плюнула. Линза слетела с пальца. Смеясь и визжа, девочки принялись ее искать, ползая на четвереньках по плиточному полу.

– Нашла!

– Балда, это не линза.

– Это накладной ноготь, ты его потеряла.

В дверь постучали.

– Спасибо за хлеб, Беттина! – крикнул голос Шарли.

– Черт, хлеб! – пробормотала Беттина, хлопнув себя по лбу. – Совсем из головы вон… Эй, Шарли!

Но Шарли уже ушла, и звук ее шагов затих на лестнице.

– Сваливаем отсюда, – решила Беттина, когда линза была наконец найдена.

Они в последний раз полюбовались собой в зеркале. На лестничной площадке им встретилась Коломба, выходившая из другой ванной.

– Великолепно! – воскликнула она от всей души. – Это для кровожадной вечеринки?

– Нет. Просто пробы для четверга.

В четверг были Хеллоуин и большой праздник в городе. Повсюду висели афиши.

– Вы произведете фурор, – сказала Коломба.

Они посмотрели ей вслед, ни слова не говоря. Беттина скорчила рожу у нее за спиной. Когда Коломба скрылась, Дениза тоненько пропищала:

– Ви происьведете фюрор, вау!

И все трое покатились от смеха, который Коломба внизу отлично слышала.

Позже макияж был одобрен веселыми возгласами Энид и Шарли. Сидевшая за компьютером Коломба, которой не было никакого резона еще раз выказывать любезность этим трем язвам, не отрывалась от экрана.

Беттина вдруг заметила, что Энид ест бутерброд с шоколадом.

– Хлеб, значит, остался. И надо было меня упрекать, что я забыла его купить?

– Забыла? – удивилась Шарли. – Багеты в кухне – разве это не ты?

– Ничего подобного. Я думала, твое «спасибо» – просто издевка.

Все растерянно переглянулись.

– Это ты, Гортензия?

– Нет.

– Женевьева? Энид?

– Нет.

– Нет.

– Призрак?

– Ох! Заткнись, Энид!

– Это я, – сказала Коломба.

Сестры обернулись.

– Я слышала сегодня утром, как Шарли просила Беттину не забыть хлеб. И я… Вот и всё. Его, надеюсь, хватит?

У Беттины защипало в носу от злости.

Коломба слышала, как Шарли утром просила ее…

– А если бы я купила, – проговорила она ледяным тоном, – что бы ты сделала с твоими багетами? Косточки для бюстгальтера?

Она с удовольствием смотрела, как бледнеет Коломба.

– Я видела, как ты входила с подругами в магазин шуток, – спокойно объяснила та. – Булочная уже закрывалась. Я решила, что ты забыла.

Дениза и Беотэги сжали с двух сторон локти Беттины. Не сознавая, какая драма разыгрывается на ее глазах, Шарли улыбнулась Коломбе:

– Базиль будет тебе благодарен. Он ест с хлебом даже пиццу!

Она ушла в кухню, где Энид делала себе новый бутерброд. Коломба осталась одна с тремя своими врагинями.

– Браво, Недотрога! – прошипела Беттина.

– Я не хотела, чтобы Шарли узнала, что это я, – заверила Коломба, – но…

Беотэги издала ртом неприятный звук и заключила:

– Притвора.

Они ушли, держась за руки. Коломба показала им вслед язык. Вернулась Энид с бутербродом. Она посмотрела на Коломбу, нашла ее милой и грустной и задумалась, что бы ей сказать милого и веселого.

– Сейчас придет твой поклонник.

Глаза Коломбы вспыхнули.

– Мой поклонник?

Энид удивилась, поняв, что она действительно кого-то ждала.

– Кловис Булесте. Он придет на кровожадную вечеринку.

Энид прыснула. Коломба тоже прыснула, как будто услышала что-то действительно смешное. Энид подумала, что Коломба, возможно, вправду влюбилась в Кловиса.

– Ты пойдешь к Беттине смотреть ужастики?

– Не думаю, – ответила Коломба и перебросила косу с правого плеча на левое.

– Я тоже, – вздохнула Энид. – Я еще маленькая.

* * *

Ред-Гуз, штат Коннектикут. В грозовую ночь кукла Чапи растерзана в детоубийственном порыве своей пятилетней хозяйкой. В отместку Чапи убивает всех подряд голыми руками, даже когда у нее их (рук) нет.

Через шесть гроз и 41 минуту фильма двое тинейджеров – ГГ, главные герои – занимаются любовью в пустом кабинете биологии почтенной Высшей школы Ред-Гуза. Не совсем пустом… потому что они заперли вместе с собой жуткую Чапи, которая следит за ними из шкафа с пробирками.

– Надо придумать план, – пробормотала Беттина себе под нос. Не теряя из виду злодейку Чапи, Дениза шепнула:

– Ты о чем?

– Чапи? – спросил Кловис.

– Хуан? – спросила Беотэги.

– Твои плохие отметки по физике и химии?

Тут Чапи с оглушительным грохотом разбила банки с органами. «Oh my God!» – визжит ГГ-тинейджер, давая понять, согласно правилам, что убийца с ней в одной комнате.

– Выставить на посмешище Недотрогу, – сказала Беттина.

Ред-Гуз, штат Коннектикут. Чапи рвет и мечет. Разбитой пробиркой, «розочкой» бутылки, зубами и т. д.

– Ты хочешь отомстить, как Чапи?

– Просто проучить ее.

– Что она тебе сделала? – удивился Кловис. – Купила хлеб, который должна была принести ты, ну и что?

– Ненавижу эту мать-Терезу-из-Батиньоля.

– Правда! – подхватила Беотэги. – Этот ее видок типа я-сама-доброта-но-ты-этого-не-понимаешь – просто жуть.

Чапи пробирается на заднее сиденье машины, радостно предвкушая, как выпустит кишки другим тинейджерам, которые тискаются на переднем сиденье.

– Нельзя же мстить человеку только из-за мать-Терезинского поведения! – воскликнул Кловис под хруст костей и гейзеры гемоглобина на экране.

– Наоборот, это веская причина.

– Какой план? – спросила Беотэги.

Чапи свирепствует. Домкрат разносит вдребезги открытую машину на манер электрошвабры с примесью бойни в эпидемии ящура.

– Что-нибудь такое, что убьет ее насмерть, – сказала Беттина. – Морально.

– Пошлет в нокаут, да?

– В супернокаут.

Ред-Гуз, штат Коннектикут. Чапи наконец добралась до убийцы куклы-убийцы. На экране красавчик Донни Джепп проживал, вне всякого сомнения, последнюю секунду суперзвезды фильма. The end. Вот только… Стеклянный глаз Чапи мигает. Ждите «Чапи-3»… «Возвращение возвращения».

После этого Беотэги, Беттина, Дениза и Кловис проглотили, не переводя дыхания, остатки пиццы, «Помнишь, что вы делали на чердаке этой зимой – 2», Женевьевин тирамису, куриные ножки по-мексикански, «Вопли психоза – 3»… И тут все разом проснулись!

Во-первых: потому что всех сморило на пятьдесят восьмом вопле психоза.

Во-вторых: потому что вопль, не психоза, но близко к тому, пронзил сгустившиеся сумерки.

Девочки и Кловис замерли, оцепенели, вжавшись поглубже в раскладной диван.

– Что это было? – выдавила Дениза.

Это была Энид. Она спала и видела кошмарные сны, свернувшись клубочком на полу между стеной и диваном.

– Негодяйка. Она посмотрела все фильмы за нашей спиной!

* * *

Энид стащила мобильный телефон Беттины и заперлась в туалете на втором этаже, чтобы позвонить Гулливеру. Он может приехать сейчас? Да, прямо сейчас. Гулливер запротестовал. У него волейбол, ведь сегодня суббота, а до этого надо отвести младшую сестренку Билитис к кинезиотерапевту лечить сколиоз.

– Тогда давай после. Но не слишком поздно.

– Зачем?

– Принеси мобильник. И твои египетские факелы.

– Зачем?

Она повесила трубку.

Гулливер прикатил на велосипеде около трех, Энид ждала его у въезда в Тупик. Факелы и телефон были у него с собой.

– Это мамин. Что ты задумала? – спросил он, укладывая велосипед в вереск.

Она потащила его под деревья парка и привела к колодцу, где старый клен мумифицировался в позе вечного ныряльщика. Энид достала моток веревки, спрятанный в куче опавших листьев, огляделась, прижала палец к губам и прошептала:

– Я спущусь в колодец.

– На веревке? Ты с ума сошла! Ты же в физкультуре ноль!

– Я не ноль. Месье Бертушо говорит, что я просто зажатая. Зажатая – это же не значит ноль? Я буду держаться за ветки клена.

– Что тебе делать в этой дыре?

– Искать Свифта.

– Я спущусь с тобой.

– Ой нет.

– Зачем же ты меня вызвала?

– Чтобы поднять тревогу в случае чего. Ныряльщик никогда не ныряет один.

– И кого мне поднимать?

– Никого. Ничего еще не случилось, насколько я знаю. Какой номер твоего мобильника?

– Он не мой. Он мамин.

Энид закатила глаза: ффффф!

– Какой номер твоего-маминого-мобильника?

Он продиктовал ей номер. Она набрала его на втором телефоне, который достала из кармана. Телефон Гулливера зазвонил. Она велела ему ответить и больше не отключаться, это послужит им уоки-токи, пока она будет в колодце, а теперь оп-ля, живо. Энид привязала веревку к стволу соседнего бука. Гулливер заглянул за обвалившийся бортик. Дерево почти заткнуло колодец, в редких проемах виднелась лишь чернота.

– А если… – он поколебался, – если ты найдешь свою летучую мышь, а она окажется мертвой?

Лобик Энид нахмурился.

– Я ее похороню. Все предусмотрено.

И пока Энид, держась за веревку, протискивалась между густыми ветвями клена, Гулливер вспомнил, что ее родители не похоронены, их машина сгорела во время аварии, от них остались одни угольки. Под камнем с их именами на кладбище никого нет.

Он вздрогнул. Срывающимся голосом крикнул в телефон:

– Как ты?

– Хорошо! – ответил голосок Энид, далекий, подрагивающий, уже какой-то тонущий.

Поначалу Энид почти не пришлось цепляться за веревку – благодаря веткам, которые окружали ее и держали. Но вскоре их стало меньше и потемнело. Налетевший откуда-то сквозняк зашевелил ее волосы и полы кофты.

Она добралась до того, что было, очевидно, верхушкой дерева, и крепче ухватилась за веревку. Спустившись еще ниже, зажгла первый факел.

Факелы были практичные – легкие и одноразовые. Гулливер здорово их сделал, обмотав простые карандаши бумажными ленточками, пропитанными свечным воском и каким-то зеленоватым составом.

Пламя было яркое, пляшущее. Энид отметила, что до дна осталось всего несколько метров, а опрокинутая верхушка клена маячила далеко наверху.

– Это гениально – твой факел-мумия! – прокричала она в телефон.

– Я тебя вижу… еще… немножко, – проблеял в ответ Гулливер.

У нее болели руки, стенка стала гладкой, и ногам было трудно найти опору, а ветви закупоривали колодец сверху, и ее вдруг охватил непреодолимый страх.

Она остановилась и несколько раз глубоко вздохнула. Вставила египетский факел в щель, зажгла еще два и тоже воткнула в щели.

Уф! Так-то лучше. Теперь были видны даже грязь, камни и ветки на дне. Ее взгляд остановился на полдороге, на отверстии в стенке.

Это была дыра размером с котелок. Страх Энид улетучился, вытесненный любопытством. Она соскользнула по веревке вниз.

– Что ты делаешь? – завопил мобильник.

При падении клена удар был так силен, что стенка колодца обвалилась до самого низа. На уровне дыры ветер задувал между уцелевшими глыбами. Опершись о камень, Энид попробовала одной рукой расширить дыру. Ветер швырнул ей в лицо пыль. Она зажмурилась, закашлялась и перестала копать.

Изо всех сил она уперлась ногой в шатающийся камень… Камень упал, и все рухнуло вокруг дыры. Неслыханной силы вихрь вырвался из нее, налетел на Энид и отбросил ее назад, погасив все факелы.

– Как ты? – проскрипел Гулливер.

– Я в темноте и не могу найти выключатель!

– Балда. Поднимайся!

Она поднялась в кромешной тьме на два метра.

Потерла ладони о шершавую стену, чтобы меньше скользили. Оказавшись вне досягаемости ветра, зажгла еще один факел.

Дыра стала огромным проемом, ведущим в подземную галерею или в другой колодец. Она поколебалась. Залезть туда сейчас?

Ее ладони горели, руки и ноги ныли.

Она поднималась по веревке медленно, все время соскальзывая. Добравшись наконец до клена, едва успела ухватиться за ветки, чтобы не упасть на дно. Плечи отяжелели. Никогда она не была так счастлива видеть сломанный зуб Гулливера.

– Нашла свою летучую мышь?

Энид покачала головой и ничего не сказала. Свифт, наверно, спрятался в тоннеле – это лучшее убежище для нетопыря.

– Мы еще вернемся, – пообещала она. – Надо только лучше экипироваться.

В гостиной Беттина вне себя переворачивала диванные подушки.

– Час! – прорычала она. – Целый час я пытаюсь найти мой мобильник! Не видели его?

– У меня мамин, – простодушно ляпнул Гулливер.

Энид отвернулась, незаметно достала телефон из кармана и сунула его под кошачью корзинку.

9

Призрак на фоне кускуса, или Письмо незнакомца

В очаге кухни потрескивал огонь.

Не было только Гортензии, она пошла на день рождения одноклассницы. Базиль затеял готовить кускус, и дело затягивалось. Шарли выбилась из сил после битвы не на жизнь, а на смерть (но выигранной) с госпожой Бойлершей. Женевьева мазала бицепс эликсиром аббата Пердрижона от синяков (она получила удар ногой от своей партнерши по боксу, но все в доме поверили, что это шалости маленьких Десульеров). Энид измышляла тысячу и один способ отыскать летучую мышь в таинственном подземелье. А Беттина была не в духе.

Вдобавок поднималась буря, ветер крепчал с каждой секундой, дождь хлестал по стеклам с одной стороны, а с другой по ним стекали теплые ручейки пара, поднимавшегося от бульона для кускуса.

– Кончай ворчать, Беттина, бога ради, – простонала Шарли.

– У нее эти дела, – сказала Энид. – Каждый месяц одно и то же.

– Это даже не правда! У меня их нет! Врушка. И воровка к тому же.

– Сама ты врушка! Откуда я знаю, как твой мобильник оказался под корзинкой Ингрид и Роберто?

– Это ты его туда засунула!

– Кстати, – прозвучал голос Женевьевы из кресла (специально передвинутого в кухню, чтобы наблюдать, как Базиль стряпает кускус), – кто прикончил последнюю пачку «Лулу» ультратонких и забыл купить новую?

Никто, конечно, не ответил.

– Я к тому спросила, чтобы больше не покупали модель с крылышками. Я не люблю с крылышками.

– Я тоже, – отозвалась Беттина. – Они липнут к волоскам, и больно отдирать.

Вспомнив о присутствии Базиля, она покосилась на него… Он с равнодушным видом аккуратно перемешивал мяту с кориандром. Беттина прыснула, Женевьева тоже, а Шарли улыбнулась.

– А что такое месячные? – сочла уместным поинтересоваться Энид.

– Окончание женского менструального цикла, – ответил доктор Базиль, любовно присыпая бульон щепоткой тмина. – Неоплодотворенная яйцеклетка и эндометриальный слой выводятся наружу.

– Это больно? – спросила Энид.

Базиль попробовал бульон, кускус, снова бульон и цокнул языком.

– Чаще всего нет. Этот бульон – просто амброзия… Но бывает.

– А дети?

– Что – дети?

– Как получаются де…?

Шарли открыла было рот, чтобы оборвать ее. И именно в этот миг мощный порыв ветра сотряс дом и призрак запел свою серенаду.

Все разом замолчали. Пять запрокинутых лиц, десять настороженных ушей. Жалоба лилась из недр старого дома, на высокой ноте, горькая, трагическая.

ООООоооооохххххоооооОООО…

Шарли и Беттина вцепились в Базиля, Энид – в Женевьеву, Женевьева – в кошек.

– Oh my God, – всхлипнула Беттина, как тинейджер из фильма ужасов, но на сей раз на самом деле в ужасе.

В дверном проеме показалось бледное личико Коломбы: оторопь, испуг и расплетенная коса.

– Это?.. – начала она.

ООООоооооохххххоооооОООО…

Пение проникало в самое нутро, терзало сердце и желудок, упрашивало, умоляло, почему оооо даааа почемууу такая бооооль?..

Невыносимо.

Энид привиделась Гийеметта Обержонуа в пламени горящего балдахина. Она схватилась за живот… Неужели… это звучат струны арфы?

Все оцепенели.

Первой опомнилась Беттина. Она кинулась к стереоустановке и вставила наугад первый попавшийся диск.

Музыка грянула как выстрел. Заглушив бурю, дождь, ветер и, главное, стоны и жалобы дома.

Они были застигнуты врасплох. Оглушены. Но с каким же облегчением все вздохнули! От бури остался лишь рокот подземной лавины. Что же до призрака… Он сделал то, что должен был: пффф – исчез!

Звучала только музыка к «Девушкам из Рошфора»[10].

Эх, морячки-весельчаки!

С ними точно не сдохнешь с тоски.

Из них не выйдет хороших мужей,

Зато любовников нет горячей.

Любовники ли, мужья иль друзья —

Одна с морячками беда:

Они далеко всегда…[11]

Беттина закружилась в неистовом танце. Базиль отвлекся от кускуса, чтобы обнять Шарли.

Хочешь, убью тебя

Или сама умру любя?

Вскоре все уже прыгали, скакали, сучили ногами и распевали во все горло:

Все в тебе нравится мне —

Губы, руки, нос.

Будь ты еще и голубоглаз,

Я б умерла любя…

– Стоооп! Телефон!

Энид заткнула «Девушек» на полуслове. Базиль променял Шарли на котелок с бульоном. Беттина сняла трубку.

– Привет! Я не вовремя? Коломба здесь? Я нашел ее кольцо у себя в рюкзаке. Оно, наверно, упало туда в кафе…

Беттина повернулась к Коломбе:

– Кловис нашел твое кольцо.

Энид, стоявшая рядом с Коломбой, увидела, как та захлопала ресницами, словно не верила своим ушам.

– Кловис? – повторила она. – Мое кольцо?

Она слегка порозовела, потом немного побледнела. Под звуки призрачной арфы Коломба показалась им еще более эфирной, чем обычно.

* * *

– Нет. Нельзя посылать ей это по электронной почте. Она догадается, что оно от нас.

Беттина наклонилась.

– Чтобы она не догадалась, лучше всего написать ей на адрес ее родителей. Она заходит забирать почту в их отсутствие.

– А их адрес у тебя есть?

Беттина показала бумажный квадратик бирюзового цвета.

– Переписала из записной книжки Шарли.

Кловис поморщился. Беотэги молчала. Дениза пригубила розовый лимонад. Они сидели в «Ангеле Эртбиза», урок информатики отменили из-за гриппа («нервного срыва», перевели ученики) месье Экономидеса.

– Это глупая шутка, – сказал наконец Кловис, – и не смешная.

– И… злая, – осмелилась добавить Беотэги.

Беттина рассмеялась, помахивая бумажкой как веером.

– Вы слишком серьезны! Бросьте, это же просто шутка.

– Нет ничего серьезнее шутки, – сказал кто-то рядом. – У вас вид заговорщиков.

Это был Хуан с фисташковыми макаруни для Денизы. Беттина метнула на него взгляд. В кои-то веки он с ними заговорил! И вздумал читать нотации.

Он поставил тарелку с макаруни и поспешно отошел, всем видом давая понять, что не хочет мешать. Беттина посмотрела на друзей.

– Отлично. Я сама напишу это письмо.

– Ладно, ладно, хорошо. Я с тобой, – сказала Дениза. – А ты, Бео?

– Не знаю, – помолчав, вздохнула Беотэги.

Вернулся Хуан с молочным коктейлем для Кловиса. Он наклонился к столику.

– Кстати, – обратился он к Кловису, – ты не забыл ей вернуть?

Кловис залился краской. Девочки явно не знали, о чем идет речь, и Хуан им объяснил:

– Ваша подруга, та, что с длинной косой…

– Коломба, – сухо отрезала Беттина. – Она не наша подруга.

Хуан смотрел на стакан с молочным коктейлем, продолжая:

– Она забыла свое кольцо. Помните, в тот день, когда опрокинулся шоколад. Я нашел его в туалете на раковине. Надеялся, что она еще зайдет, – чтобы вернуть его ей. Но ее здесь больше не видели, и…

Три девочки уставились на Кловиса, тот молчал. Значит, Хуан передал кольцо Кловису. Но… почему же Кловис сказал, что нашел его в своем рюкзаке?

– Что-то не так? – поинтересовался Хуан, удивленный их молчанием.

Беттина подняла глаза. Никогда еще Хуан столько с ними не говорил. Хотя бы этим она была обязана «подруге с длинной косой». Хуан повернулся к ней. Но Беттина ничего не различила в его глазах – только рыжеватую радужку и ничего относящегося к ней. Она улыбнулась. Хуан тоже улыбнулся, вежливо, как официант клиентке.

– No problem, – сказала она. – Коломба получила назад свое кольцо.

Какой же дурак этот Кловис. Соврал исключительно ради того, чтобы набить себе цену в глазах этой воображалы.

– Коломба. Так ее зовут? – спросил Хуан. – Редкое имя.

– И слава богу! – фыркнула Беттина.

Хуан протер тряпкой их столик между блюдцами.

– Лимонаду? – предложил он. – Подарок от заведения.

Беттина поймала на себе его быстрый взгляд. И внезапно ее пронзила мысль. А что, если?..

Сердце подпрыгнуло в груди. Может быть, Хуан просто притворяется, что не замечает ее. Делает вид, будто нисколько ею не интересуется. Да, делает вид… из робости. Вот, например, предложил им лимонад… Не ей ли на самом деле он его предложил?

Хуан отошел, но недалеко, всего на несколько шагов. Как будто хотел остаться поближе к ним. К ней. Да, ей не померещилось. Он снова смотрел на нее. Он уже занимался другими клиентами, но его внимание, Беттина это чувствовала, было по-прежнему приковано к их столику.

Ее сердце билось часто, сильно. Чтобы скрыть смутившие ее мысли, она уткнулась в свою сумку, порылась в ней, достала листок бумаги и ручку.

– Я напишу это письмо.

– Если ты думаешь, что…

– Повторяю, это про-о-осто шутка!

Она писала и читала вслух:

Дорогая Коломба!

Ты меня, наверно, никогда не замечала. Но я влюбился в тебя с первого взгляда. Я буду в четверг вечером на Кленовой площади, под пятым кленом слева, со стороны сердца, на празднике Хеллоуина. Я буду одет Жюдексом-грабителем. А ты оденься роковой Ирмой Ben. И тогда я украду твое сердце. Потому что мое ты уже забрала.

Подпись…

– Как подписать? – спросила Беттина, подняв голову. – Я думаю, «Влюбленный всем сердцем».

– Уж если на то пошло! – буркнул Кловис.

– Ты это не пошлешь! – прошептала Дениза. – Это… свинство?

– Почему нет? Все равно уже написано.

– Перечитай.

Беттина перечитала письмо.

– Какие-то розовые слюни! – заметила Беотэги.

– Любовное письмо – всегда розовые слюни.

– Это ты придумала «мое ты уже забрала», «слева, со стороны сердца», всю эту ахинею?

– Нет, – призналась Беттина. – Это Базиль однажды написал Шарли письмо в таком духе.

– Какая мерзость! – с отвращением воскликнул Кловис.

– От любви и не так запоешь, – вздохнула Дениза.

– «Влюбленный всем сердцем» – это тоже Базиль?

– Нет. Женская страничка в «Пустяках».

– Ты правда прочла письмо Базиля, адресованное твоей сестре?

– Чего только не найдешь, когда сдаешь вещи в химчистку. Ну что? Alea jacta est?[12]

– Если ты так хочешь, – вздохнула Дениза.

– Я так хочу.

Взгляд Беттины стал мечтательным.

– Скорей бы увидеть физиономию этой ломаки в праздник на Кленовой площади, когда она придет на свидание и поймет, что Влюбленный всем сердцем – это мы!

* * *

Они встретились на углу улицы Видор; сгущались осенние сумерки в вихре бурых листьев. Они столкнулись лоб в лоб.

Беттина шла опустить письмо Влюбленного всем сердцем в почтовый ящик родителей Коломбы.

Женевьева отлично побоксировала с грушей.

После столкновения они посмотрели друг на друга – и обе растерялись. Покраснели. К счастью, как мы уже сказали, стемнело, и это было незаметно. Беттина не хотела говорить, куда идет, Женевьева – откуда. Смущение одной скрыло смущение другой. И наоборот.

– Я иду за Шарли в лабораторию, – объяснила Беттина. – Ты поедешь с нами домой?

Женевьева поколебалась. Она была потная, от нее пахло усталостью и боем.

Рассказать все – насколько бы было проще. А врать Женевьева ненавидела больше всего на свете. Но она представляла себе, как захихикает Беттина, как раздраженно пожмет плечами Шарли, как напишет что-нибудь ехидное в своем дневнике Гортензия, – и ей становилось страшно. Да и в глубине души было даже приятно, что у нее есть тайна.

– Нет, – сказала она. – Езжайте без меня. Мне надо кое-что купить. Я доберусь на автобусе.

Беттина улизнула, вздохнув с облегчением, что не придется выносить Женевьеву, слишком для нее честную. А Женевьева была рада отделаться от любопытной сестры, не зная, что в этот вечер той совсем не до нее.

Когда Беттина пришла по адресу родителей Коломбы, мама вдруг оказалась в холле здания. Люси Верделен была в купальнике, в розовой панаме из джинсовой ткани и с рожком мороженого-пралине в руке, но Беттину она смерила строгим взглядом.

– Мама… Откуда ты взялась?

– Ты уверена в том, что делаешь? – спросила мама, не повышая голоса (она редко повышала голос).

Беттина опустила глаза на конверт от Влюбленного всем сердцем и замерла в нерешительности.

– Это необходимо? – раздался голос отца. – Ты не думаешь, что пожалеешь об этом?

Он появился у лифта. На нем был большой пластиковый фартук цвета хаки, тот, в котором он красил бойлерную.

– Это необходимо? – ласково повторил он. – В самом деле?

Беттина зажмурилась. Пусть они исчезнут! Скорее! Она открыла глаза. Она была совершенно одна.

– Да, – пробормотала она, – необходимо.

И опустила письмо в почтовый ящик.

* * *

Красавица еще раз мазнула клеем накладные бакенбарды Чудовища, и тому пришлось сделать над собой усилие, чтобы не почесаться.

– Ты мне очень нравишься, Чудовище, – проворковала Красавица.

– Да? – проворчало Чудовище. – И какая мне будет награда за такое надругательство?

– Подумаем, – пропела Красавица.

Энид вышла из своей комнаты, как раз когда Чудовище сорвало у Красавицы поцелуй, невзирая на маски, парики и макияж. Личико Энид выражало глубокое горе.

– У меня болит голова, – простонала она. – И живот.

Красавица мгновенно превратилась в Шарли и оттолкнула Чудовище (которое приподняло маску и стало Базилем). Она присела, встревоженно глядя на сестру.

– Живот? Ты опять ела всякую гадость? Ягодные леденцы? Мармелад на сорбите?

Энид потерла глаза.

– Мадам Лелё сказала, что в нашем классе эпидемия гастро-как-его-там.

– Вот как! – вздохнула Шарли.

Базиль осмотрел Энид, Шарли уложила ее в постель и решила померить ей температуру. Она заколотила в дверь ванной, где была аптечка. В ванной заперлись Беттина с подругами.

– Градусник! – крикнула им Шарли.

Через несколько секунд дверь приоткрылась. Высунулась рука с маленькой стеклянной трубочкой. Шарли взяла градусник, и дверь тотчас захлопнулась.

– Гастрит без температуры, – заключил Базиль после осмотра. – Ничего страшного. Но на праздник идти нельзя. Лекарства, бульон и, конечно, покой!

– Я останусь с ней, – решила Шарли. – Бог с ним, с праздником.

– Не надо, – сказала Гортензия, которая тоже зашла проведать Энид. – Я все равно собиралась остаться вечером здесь. Ты же знаешь, я не люблю толпу. Побуду сиделкой.

– Вы слышали Гортензию? – прокричала Шарли, когда и остальные столпились посмотреть на больную. – Она не выносит толпу!

Энид уложили и подоткнули одеяло. Все были готовы сесть в машину и отправиться в город, одетые непонятно кем (Беотэги представляла собой нечто среднее между Мэри Поппинс и Беглянкой из психушки) или кем-то определенным (Беттина была Вики Вейл из «Бэтмена»).

– Энид легла без звука, – удивилась Невеста Франкенштейна (Женевьева).

– Наверно, ей и правда плохо.

– Коломба! – вдруг воскликнул Базиль. – Чуть ее не забыли.

Беттина переглянулась с подругами. Забыть ее? Это вряд ли.

Коломба появилась наверху Макарони. Все замерли в изумлении.

На ней были колготки и черное боди Ирмы Веп, знаменитой вампирши из немого кино, подруги красавца Жюдекса, грабителя в шляпе и черном атласном плаще. Косу она заколола на затылке, чтобы лучше держалась маска, и походила на балерину.

Беттина вынуждена была признать, что костюм ей чертовски идет и она, оказывается, прехорошенькая.

Мерзавка.

– Я надену пальто, – сказала Коломба, смущенно улыбнувшись их удивленному молчанию. – Боюсь замерзнуть.

Базиль помог ей надеть пальто и подал свободную руку.

– Шесть девушек на одного парня! – галантно объявил он. – Настоящий праздник!

Беттина пихнула локтем Денизу и Беотэги: Коломба тайком прятала в карман конверт. Письмо от Влюбленного всем сердцем…

Когда затихли все звуки, кроме шороха моря и шелеста страниц книги, которую читала в соседней комнате Гортензия, Энид села в кровати и тихо сказала:

– Можешь выходить.

Потом встала и постучала в дверцу. И кошки с удивлением увидели, как открылся платяной шкаф и между вешалками показался красный, пыхтящий и кашляющий Гулливер Донифон.

– Ты слышал, как я разыграла больную? – прошептала Энид. – Я была гениальна.

– У меня были варежки в правом ухе, ракетка в левом и капюшон пальто на голове, – ответил он. – Только Люди Икс могли бы тебя услышать!

10

Секрет Гийеметты, или Любовь, тайна и печеное яблоко

В свете египетских факелов грязь на дне колодца казалась желтым супом. Может быть, испуганно подумала Энид, ее там больше 138 сантиметров (ее рост на последнем медосмотре в школе)? Если она упадет, то утонет, захлебнется и даже позвать на помощь не сможет.

– Я стою! – крикнул Гулливер снизу, с конца веревочной лестницы.

Какая замечательная идея эта веревочная лестница, жаль, не ей пришла в голову. Они качались на ступеньках, как на шлюпке океанского лайнера… и все это внутри колодца, под опрокинутым кленом!

– Осторожно, ветер.

Дыра в стенке стала шире, еще несколько камней обвалилось, и ледяной сквозняк вырывался из нее с ревом бурной реки. Факелы напротив дыры погасли. Кроме двух – тех, которые они воткнули в высокие банки из-под спаржи (идея Энид, и она ею гордилась). Их пламя, защищенное от ветра, горело ярко.

Они взяли еще и фонарик на батарейках. А факелов у Гулливера был полный рюкзак. Плюс анисовое печенье, кексы с фруктами, пол-литровая бутылка воды, петарды, оставшиеся от 14 июля[13], – на случай беды – и коробка пластырей.

Энид юркнула в дыру первой, держа свой факел-банку в вытянутой руке. Они были в начале длинного туннеля и другого его конца не видели. Не видели они и своих кроссовок, хлюпающих в желтом супе. Стены вокруг покрывали бархатистые грибы, и казалось, будто они могут вырасти за двадцать секунд, если им вдруг захочется.

– Свифт! – позвала Энид.

По стене вертикально пробежала крыса – клон Человека-паука, только мохнатый и не такой забавный. Камень бесшумно упал в желтый суп.

– Тсс, – прошипел Гулливер.

– Ты боишься?

– Мммм, чуть-чуть.

Они сделали то, чего не делали никогда с тех пор, как знали друг друга: взялись за руки. И пошли дальше, увязая ногами: чмок, чмок, чмок… Через каждые десять шагов они сверялись с компасом.

– Угадай, где мы, – вдруг сказала Энид.

– Где-то под землей, – ответил Гулливер.

– Под домом.

По мере того как они продвигались, ветер набирал силу и подавал голос. Даже зажечь спичку было теперь невозможно. Энид включила фонарик.

– Слушай! – выдохнул Гулливер.

Звук… совсем близко… Глухое завывание… музыкальное… до жути знакомое…

– Где мы сейчас?

– В утесе. Я думаю.

Потолок вдруг стал выше, галерея расширилась и превратилась в большую пещеру. То, что они увидели там, так их удивило, что они хором вскрикнули.

* * *

– Ад опустел сегодня вечером! – крикнул кто-то в толпе. – Все демоны здесь!

Скелеты, ведьмы, Дракула, Капитан Крюк, Стервелла, продавцы колбасок и прочие монстры бродили по улицам города.

Дениза, Беотэги и Беттина радостными криками приветствовали Кловиса, наткнувшись на него у химчистки. Он был с двумя приятелями, все одеты Гарри Поттерами, в круглых очках, со шрамами, совами и мантиями-невидимками (априори не действующими).

– У плащей поломка! – пошутила Дениза.

– Жаль, Кловис. Ты мог бы пошпионить за сам-знаешь-кем.

– Коломба не с вами?

– Мы милостиво позволили ей улизнуть. Догадайся почему…

Все засмеялись.

– Ничего, скоро мы с ней увидимся.

Они условились с Базилем, Шарли и Женевьевой встретиться через час на эспланаде, где будут запускать фейерверк.

Кловис отделался от своих друзей и, когда часы на колокольне показали без двадцати, направился вместе с Беотэги, Денизой и Беттиной к Кленовой площади, где Бал нечисти был в разгаре. Красавица отплясывала бешеный рок-н-ролл со своим Чудовищем.

– Повторим, – прошептала Беттина. – Спрячемся как можно ближе к клену номер пять.

– По левому борту. Со стороны сердца, – хихикнула Дениза.

– Когда сами-знаете-кто покажет свой нос…

– Помаринуем ее немного, а потом…

– Вааааа!!!

– Что – ваааа?

– Кидаемся на нее и кричим: «Ваааа! Влюбленный от всего сердца, влюбленный от всего перца!»

– Глупо, – сказала Беотэги.

– Ага, дебильно. Зато смешно, – возразила Беттина.

Они нашли укромные местечки, одно за закрытым газетным киоском, другое за кустом львиного зева. Разделились по двое и стали ждать. Рок-н-ролл сменился вальсом. Красавица прильнула к Чудовищу.

– Они поженятся? – шепнула Беотэги, сидевшая в засаде за львиным зевом в паре с Беттиной.

– Кто?

– Красавица и Чудовище.

– Давно бы поженились… если бы Базиль был и вправду Чудовищем!

– Шарли его не любит?

– Думаю, любит.

– Они спят вместе?

– Уже сто лет. Сейчас он живет у нас и делает вид, будто ночует в папином кабинете, но все знают, что, как только погасят свет, он приходит к ней в комнату.

Беотэги потянула Беттину за рукав. Кловис и Дениза, сидевшие за киоском, тоже увидели…

Ирма Веп!

Ее фигурки почти не было видно под синим пальто, лицо скрывали капюшон и черная полумаска. Ирма Веп прислонилась к столбику, посмотрела на часы на колокольне и замерла в позе ожидания.

– Точно вовремя.

Они не двигались с места. Но не для того, чтобы «помариновать ее», как собирались. Они просто не знали толком, что надо сделать, как и когда. Кловис скорчил вопросительную мину львиному зеву. Выскочить? Закричать? Беттина покачала головой. Не сейчас.

– Когда же? – прошептала Беотэги.

Никто не знал. Они вдруг почувствовали себя глупо. Задумались, не свалить ли по-быстрому. Но сказать это вслух никто не решился.

На танцах вальс опять сменился рок-н-роллом, Чудовище купило в буфете две бутылки «Перье», подало одну Красавице, и они снова пустились в пляс. Красавице было жарко, ее макияж растекся, и она стала похожа на Чудовище.

Снова взгляд на колокольню. Ирма Веп озиралась. Заговорщики в кустах и за киоском подобрались.

– Ну? – выговорил Кловис одними губами. – Пошли?

И вдруг… С другой стороны площади показался силуэт. Это был юноша в цилиндре и черном атласном плаще.

– Эй! – прошипела Дениза. – Ущипни меня.

Все четверо ошеломленно переглянулись.

– Жюдекс!

Каким сногсшибательным чудом настоящий Жюдекс явился в их розыгрыш?

Они были так ошарашены, что забыли об осторожности. Подались вперед, пытаясь угадать лицо под маской – исполнителя роли.

Жюдекс приблизился к Ирме Веп. Его рот под маской расплылся в широкой улыбке.

– Черт! – тихо взвизгнула Беттина. – Кто этот тип?

– Влюбленный всем сердцем, – буркнул Кловис.

Вот этого никто не предусмотрел!

Жюдекс подошел ближе, и Ирма Веп улыбнулась ему. Когда он остановился перед ней, она подняла руку в черной перчатке и сняла маску. Показалось белое личико, коса упала на спину.

Выражение, озарившее в этот миг лицо Коломбы, никто никогда не смог бы описать, подумала Беттина. Это была вспышка, свет, брызнувший из ее глаз и из души, подумала Беотэги. Если счастье – искра, подумала Дениза, то лицо Коломбы стало фейерверком искр. Кловис же нашел, что никогда еще она не была такой красивой.

Они затаились в тени и молчали, сознавая, что происходит что-то непредвиденное, что-то непонятное, с чем им не совладать.

Жюдекс тоже улыбался, но маску не снимал. Он взял Коломбу под локоток и нашептывал ей что-то на ухо. Вот он показал рукой на припаркованный в двух метрах мопед.

– Он… он сейчас ее увезет!

– Не могут же они уехать и оставить нас вот так? – возмутилась Дениза.

Через долгое время (музыка на танцах успела смениться один раз, отметила про себя Беттина) Жюдекс снял наконец свою атласную шляпу и запустил пальцы в волосы. Они обменялись еще несколькими словами, которых не было слышно, потом Коломба подняла руки и сама медленно сняла с Жюдекса маску.

Наблюдателям у киоска и в кустах потребовались колоссальные усилия, чтобы не завопить. У Кловиса тихо вырвалось: «Блин!»

Этот парень без маски, который оседлал мопед и посадил позади себя Коломбу, парень, которого она обняла за талию, сияя счастьем, который преспокойно расстроил их гадкий розыгрыш и перевернул вверх дном все радости этого вечера, этот Жюдекс с красивыми темными глазами и мягкими волосами – это был Хуан.

– Блин, – повторил Кловис.

Мопед с двумя обнявшимися фигурами объехал площадь и едва не задел их, даже не заметив. Беттина только и успела увидеть две улыбки.

* * *

Пещера была просторная, с высоким потолком, что-то вроде крипты. Фонарик выхватил из тени две темные глыбы.

Гулливер и Энид не сразу поняли, куда попали. Потом они разглядели две могилы, вырубленные прямо в скале.

Дети стояли неподвижно, оцепенев от страха: страшна была темнота, страшно священное место, страшны мертвецы, появившиеся из потемок. Страшно это жалобное пение, которое шло ниоткуда и отовсюду. Да, его они и слышали, они даже были в самом его центре… Жуткое пение призрака!

ООООооооооххххоооооОООО…

– Я боюсь, – прошептал Гулливер.

Напротив открывался другой туннель, более узкий, чем тот, из которого они вышли. Сквозняк там был еще яростнее и злее.

Энид прислушалась… Ветер, музыка, накатывающая волнами… с плеском волн… с воем ветра… Она подняла фонарик к потолку подземелья.

Свод подрагивал сотнями маленьких конусов, которые свисали, как виноградные гроздья. Одна гроздь внезапно отделилась от потолка и упала прямо на них. Гулливер отскочил. Энид почувствовала, как что-то теплое, трепещущее коснулось ее шеи.

И наконец-то, наконец она поняла.

– Свифт! Это Свифт!

Нетопырь весело кружил вокруг нее, словно приветствуя.

– Он меня узнал.

Что-то, то ли рыдание, то ли смех, трепетало в груди Энид. Это «что-то» оставалось безмолвным, не в силах вырваться. Летучая мышь поднималась все выше к своду в своем странном дрожащем полете и наконец растаяла среди гроздьев.

– Смотри.

Гулливер направил круг света фонарика на скалу. Они увидели нечто грандиозное, великолепное, высеченное в камне. И все стало ясно. Энид наконец поняла, кем был призрак.

Высотой почти в два метра, на скальном выступе стояла арфа. Ее рама была вырезана в граните, но струны – настоящие, туго натянутые. Они вибрировали.

Ветер с нездешней силой вырывался из горловины туннеля, кружил по крипте, теребил струны, тряс их, терзал, оживлял тысячей своих пальцев и высвобождал пронзительное как стон вибрато.

– Море… Оно с другой стороны.

Они были в сердце утеса.

Гулливеру вспомнилась схема пищеварительного тракта, которую показывала мадемуазель Анс-Рим. Кусочек хлеба спускается потихоньку из желудка по кишкам, по всем их извивам. Два кусочка в чреве каменного монстра – вот кем они были.

– Его так сильно слышно. Этот туннель, наверно, выходит на утес над морем.

А в бурю-то – какой концерт! Какая симфония! Какое буйство! С каким аппетитом ветер «играет» тогда на арфе! Вот почему его слышно через стены старого дома, вот как он наполняет весь парк этой музыкой с моря!

– Как же вы никогда не слышали этого раньше? – спросил Гулливер.

– Клен. Он вышиб плиту в колодце, разбил стенку и освободил ветер. Вот откуда такой великанский сквозняк.

Страх вдруг улетучился, как будто тяжесть свалилась с плеч. Тихонько, по-прежнему держась за руки, они направились к могилам. На первой, под зарослями грибов, им удалось прочесть:

Здесь покоится

ГИЙЕМЕТТА ОБЕРЖОНУА,

баронесса д'Эскиль.

Молитесь за ее душу, почившую в бозе в ночь на 23 октября 1870.

Пусть ее арфа услаждает ее слух в ином мире.

Гильдаз, возлюбленный супруг, оплакивает ее.

Второй была могила Гильдаза Обержонуа, который от горя пронзил себе сердце кинжалом.

Энид и Гулливер смотрели на два захоронения, а над их головами душа Гийеметты играла на арфе пальцами ветра. Энид подумала о своих умерших родителях, тоже сгоревших в перевернувшейся машине. И внезапно здесь, под землей, она расплакалась.

* * *

Хуан купил два пакетика жареных каштанов и протянул один Коломбе. Они вдвоем стояли на мосту через пересекавшую город реку. Показалось шествие монстров, они несли освещенные тыквы и пели: «В нашем крае, в нашем крае убивают, убивают…»

Не глядя на Хуана и старательно очищая каштан, Коломба решилась заговорить первой:

– Можно сказать тебе две вещи?

Он ответил «Да, конечно», тоже взял каштан, подул на него – ффф, горячие, черти, – и кивнул: слушаю.

– Во-первых, твое письмо, – начала она. – Мне оно показалось стереотипным. Банальным. Влюбленный всем сердцем и весь этот вздор…

– Я не посылал тебе письма…

– Ты мне не писал?

– Не-а, – ответил Хуан с полным ртом. – Уау! 'о'ячо!

– Ты не назначал мне свидания на площади: ты в костюме Жюдекса, я – Ирмы Веп?

– Ничего подобного. Но Ирма Веп тебе суперски идет.

Она подула на свой очищенный каштан, наморщила нос. Вся подобралась.

– Объясни мне. Это заговор?

Он улыбнулся.

И ей очень захотелось его поцеловать.

– Самый настоящий заговор. С заговорщиками. Но благодаря ему мы снова увиделись.

– Ты разыграл меня вместе с остальными?

– Скорее против них.

Хуан увидел, что она чуть не плачет.

– Я не имею с ними ничего общего, – поспешил он добавить.

И рассказал ей все. Как он подслушал заговорщиков в «Ангеле Эртбиза», обслуживая соседний столик. Как его это возмутило. Как он решил расстроить их интригу, выступив в роли Жюдекса.

Коломба слушала его. Сначала – очень внимательно. Потом – все рассеяннее. Слишком пристально она всматривалась в его глаза, слишком ласково убаюкивал ее его голос. Когда он закончил, она улыбнулась.

– Ты хотел дать им урок?

– Не мне давать уроки. Скажем так, я тоже люблю розыгрыши.

Он протянул ей очищенный каштан. Она взяла его.

– Осто'ожно! 'о'ячо! – предупредил он, сам себе подражая, как будто жевал горячий каштан.

Она надкусила каштан. Очень вкусно.

– Значит, ты просто хотел посмеяться?

– Посмеяться с тобой. Когда смеешься вместе с кем-то, это уже значит… очень много.

Она доела каштан и продолжала:

– Знаешь, мое кольцо… Я нарочно оставила его на раковине.

Жареная скорлупка выпала из пальцев Хуана. Светящиеся тыквы шагали по мосту и пели: «У Энди Харди две головы, одна на плечах, другая под мышкой…»

– В смысле – нарочно?

– Ммм.

Он покраснел. Так же густо, как и она.

– Посторонись, Мэндрейк! – окликнул его зеленый монстр из шествия.

– Я хотела, чтобы мы снова увиделись, – сказала она.

– Я тебя ждал. Почему ты так и не зашла его забрать?

– Вы мешаете пройти, не видите, что ли? – крикнул им фиолетовый монстр и толкнул их друг на друга.

– Я приходила. В первый раз ты принимал круассаны. Во второй я не стала тебе мешать, ты был занят с группой туристов.

– Идемте с нами! – пригласил их крошечный розовый монстр. – Мы будем жечь Лоика-сенокосца.

– У нас нет спичек, – ответил ему Хуан.

– И мы не знаем ваших песен, – добавила Коломба.

– И подходящих расцветок у нас нет, – закончил Хуан, показывая на их черные одеяния.

Розовый монстрик показал язык и убежал.

Каштанов им больше не хотелось.

– Я отвезу тебя, – сказал Хуан.

Два монстра, синий и желтый, замыкали шествие, еле волоча ноги. Хуан отдал свой пакетик с каштанами желтому монстру, Коломба свой – синему. Оба монстра приободрились и быстро нагнали шествие, распевая: «У Энди Харди десять пальцев, но они там, где им не место…»

Хуан достал два шлема из-под сиденья мопеда, убрал на их место свой цилиндр. Он дал шлем Коломбе и надел свой, пока она усаживалась.

Тут грянул фейерверк, залив все Ниагарой грохота и света. Монстры из шествия то и дело меняли цвета.

Быстро, очень быстро, бросая слова, как тяжелые мешки, Коломба затараторила:

– Осталось три дня. Всего три. Мои каникулы кончаются. – Помедлила, поморщилась: – Я в зоне С.

«У Энди Харди нет больше глаз, зато есть три руки, ха-ха-ха…»

– Завтра, – сказал Хуан, – День всех святых. Мы с дядей пойдем в лес собирать шишки. Пойдешь с нами?

Три дня. Не надо думать, как это мало. Лучше думать, что завтра будет только первый. И что это будет чудесно. Просто совершенно чудесно.

– Скажи «да».

Он сел на мопед, но тронулся не сразу. Темное небо над ними взрывалось кометами, радугами, вулканами.

Она обхватила его руками. Уткнулась щекой в его спину и крепко прижалась.

– Да, – прошептала она, закрыв глаза.

11

Не читается от мыслей, или Мои мысли читаются

Вот что было самое ужасное, что наполняло ее яростью, гневом, стыдом: она ведь и вправду поверила, что Хуан ею заинтересовался. Ей хотелось завопить во всю силу легких, во всю силу сердца, но она только и могла, что кусать подушку и глотать слезы.

Беттина отлично поняла предательство Хуана. Пре-да-тель-ство. Как он мог принять сторону этой ломаки? Как мог проявить к ней интерес? Как? Это не укладывалось у нее в голове.

В горле пискнуло, ноздри наполнились слезами. Беттина захлебывалась, как утопающая. Ей казалось – и это было больно и обидно, – что в ее сердце натыкали гвоздей.

Она села на кровати, тяжело дыша, засунув в рот уголок простыни. В темной комнате возникла Коломба, ее личико цвета свежих сливок, коса, спокойный взгляд… Беттина открыла глаза, их щипало от слез.

Было темно, и Коломбы здесь, разумеется, не было. Она рядом, в гостевой спальне… От яростного всхлипа у нее перехватило дыхание.

Беттина встала. Пол был ледяной. Она лихорадочно порылась в комоде и нашла то, что искала. Большие острые ножницы.

Дверь открылась, не скрипнув петлями, и, точно призрак, Беттина вошла в гостевую спальню.

* * *

Энид на другом конце коридора тоже не спала. Но ее, в отличие от Беттины, не обуревали мрачные мысли.

Уютно свернувшись в постели, прижимая Роберто к одному боку, Ингрид к другому, девочка прислушивалась. Поднимался ветер. Станет ли он достаточно сильным, чтобы вибрации струн проникли сквозь стены из подземелья?

Она услышала. Но не сразу. Среди ночи, когда ветер разбудил ее в самом конце интересного сна. Энид открыла один глаз, но не шелохнулась. Ей больше не было страшно. Даже приятно слушать эту странную мелодию. И думать, что она единственная в доме знает, откуда эта музыка взялась.

Кто-то приоткрыл дверь. Она тут же зажмурилась. Ингрид и Роберто тоже.

Энид узнала голоса Шарли и Базиля. Они шептались:

– Вот видишь, она не боится: спит как сурок.

– А ведь этот дурацкий призрак так расшумелся!

– Надеюсь, ты не веришь в него всерьез?

– В кого?

– В призрака.

– Нет.

Шарли чуть помедлила с ответом. Энид едва дышала. Шарли продолжала еще тише:

– Вот и застукали. Я так и думала, что эти два блохастых спят с ней.

– Я знаю еще двоих, которые спят не на своем месте…

– Про тебя-то все знают.

– Но мы не подаем виду.

– Тсс, разбудишь ее.

– По-моему, она притворяется.

Энид зажмурилась крепче. Ей очень хотелось шевельнуться, повернуться, чихнуть, заговорить, засмеяться…

– Хоть бы он прекратил свое свинство.

– Кто?

– Призрак.

Дверь бесшумно закрылась, и они ушли. Энид открыла глаза. Она чувствовала себя в ладу с музыкой, в ладу со всеми призраками на этом и на том свете. Секрет Гийеметты стал ее секретом. С помощью арфы она говорила с людьми. Энид погладила Ингрид и Роберто.

– Большой секрет. Скажите «Клянусь».

Те поклялись. То есть заурчали от скуки. Но Энид успокоилась. Она отыскала Свифта и открыла тайну призрака.

Когда встречаешься с Вечностью в девять с половиной лет, больше ничего не страшно.

* * *

Солнечный лучик лег на край одеяла, как будто хотел там отдохнуть. Но скоро он сдвинулся с места, выстучал азертиуиоп на клавиатуре компьютера, повернул, ксдфгхжлм, и упал, бам, прямо на глаз Беттины.

Одну секунду Беттина чувствовала себя как всегда по утрам – в общем, обычной девочкой, не сильно страшной, без проблем, ей не в чем было себя упрекнуть, разве что в оценке 4 из 20 по биологии и в том, что ей еще далеко до Рене Зелвегер, короче говоря, она была счастлива, насколько можно быть счастливой в тринадцать с половиной лет.

Но уже в следующую секунду к горлу подкатила тошнота. Голова раскалывалась от боли, и гвозди в сердце никуда не делись. Нет, теперь они были другими. Уже не от ярости и не от гнева. Скорее от омерзения и стыда. И от чувства вины. Ужасный вопрос встал перед ней.

Как сегодня встретиться глазами со всеми?

Она спрятала лицо в подушку и попыталась снова уснуть.

– Ты должна встать, – сказал голос отца.

– Ты должна встать, – подхватил голос мамы.

Они были в костюмах для верховой езды, со следами травы на сапогах. И явно куда-то спешили.

– Вставай. Рано или поздно тебе придется выйти.

Мама погладила ее по щеке:

– Мужайся. Ты знаешь, чтó должна сделать. Мы тебя любим.

Беттина снова уткнулась в подушку.

Через две минуты в дверь постучали. Сердце забилось как безумное.

– Беттина? – позвала Женевьева. – Десять часов!

– Ммм.

– С тобой все хорошо?

– Ммм.

Зазвучал голосок Энид:

– Ты проснулась?

– Ммм.

– Мы оставили тебе сливок от Сидони!

Беттина заткнула уши. Что не помешало ей услышать стук Шарли.

– Эй, там, подъем! Ты меня слышишь?

Шарли толкнула дверь, ворвалась в комнату и раздернула занавески, твердя, что десять часов утра – вполне достаточно для…

– Ладно, ладно, ладно, – пробурчала Беттина. – Сейчас спущусь.

– Только не мой каждый волосок по отдельности, нам еще нужна ванная!

Почему она так сказала?

Нет, наверно, случайно. Беттина не стала занимать ванную на три часа, однако умывалась не торопясь. В какой-то момент Гортензия крикнула ей через дверь:

– Продолжай, уже скоро обед!

Вот теперь ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пора было спуститься. Отступать некуда.

Беттина собрала свое мужество в кулак и понесла его как могла. Ей непременно надо было спуститься с ним вместе. Не без труда: оно хотело вырваться, убежать, оставить ее выкручиваться одну. Ему тоже было стыдно. Но все же они добрались до кухни вдвоем.

Там разбирались с посудой после завтрака. Шарли и Гортензия мыли, Базиль, Женевьева и Коломба вытирали и расставляли. В общем, отличный День всех святых.

Беттина взглянула на Коломбу. Та уже смотрела на нее с этим ее загадочным выражением лица.

– Ты тоже удивилась, да? – воскликнула Энид.

– Мы находим, что ей это суперски идет, – подхватила Шарли. – Правда, мы все считаем, что Коломба так очень красивая?

– Все, – подтвердил Базиль. – Мужской взгляд особенно ценен…

– Самое невероятное, что она остригла их сама, без посторонней помощи. Здорово, правда?

Коломба запустила пятерню в свои короткие волосы, на голове остались бороздки. Как от вилки в пюре, отметила про себя Беттина.

– Так получилось, – объяснила она. – Я видела сон, будто мне отрезали косу. И утром я… закончила дело.

– Скажи ей, Беттина, что она просто прелесть.

Беттина выпила стакан воды. Вода оказалась ужасно горькой. А Коломба по-прежнему была непоправимо хороша.

– Ей очень идет, – сказала она тихо.

– Для нашей Беттины «очень идет» – это суперкомплимент… Коломба, ты можешь понимать его как «божественно»!

Невидимая улыбка Коломбы распалила гнев Беттины. Ох как она ее ненавидела! Ненавидела ее спокойные ласковые глаза и ее добренькую ложь! Пусть бы лучше наябедничала! Пусть бы сказала: «Это она! Это Беттина отрезала мне косу ножницами ночью, когда я спала! Беттина ревнует! Она завидует!»

Но нет. Она милосердно солгала. Беттине хотелось укусить ее за это.

«Она ждет от меня извинений, – подумала Беттина, злобно размешивая хлопья в йогурте. – Умрет – не дождется!»

– Ты хочешь взбить йогурт в пену? – засмеялась Гортензия.

Беттина отложила ложку.

– Мне надо уйти, – вдруг сказала Коломба (и порозовела). – Я… Друзья предложили мне погулять с ними в лесу, на весь день.

Беттина снова посмотрела на нее. И подумала: «У нее слишком счастливый вид, чтобы я перед ней извинялась!»

Вместо этого Беттина достала из кармана отрезанную косу и положила ее на стол перед Коломбой.

– Это был не сон, – сказала она. – Тебе отрезали патлы сегодня ночью.

Коломба посмотрела на косу, погладила ее кончиком пальца. Потом приподняла, точно мертвую змею, и преспокойно выбросила в зеленое мусорное ведро.

– Это помогло мне почувствовать себя другой, – тихо сказала она. – Но я не буду тебя благодарить, а то ты разозлишься.

* * *

Впервые после смерти родителей Энид миновала четвертую дверь на втором этаже не бегом. Она даже чуть было не зашла.

Но нет. Это в другой раз.

Солнечным утром Дня всех святых пять сестер пошли украсить вереском пустые могилы Люси и Фреда Верделен.

После обеда позвонил месье Бельмонбиш. У него выдался свободный час, свободный трактор, свободный сотрудник – короче, все офигительно свободны, можно приехать и убрать клен из колодца?

– Сподобился наконец! – вздохнула Шарли, вешая трубку.

У Энид сильно забилось сердце. Вдруг месье Бельмонбиш заметит под кленом дыру? Туннель? Сквозняк? Что он тогда сделает? Неужели ее секрет будет раскрыт?

Дыру он, разумеется, заметил. Однако ничего не сделал. Филипп Бельмонбиш был профессионалом. Но профессионалом пе-ре-гру-жен-ным. И он знал, что Верделены на мели.

– Заделать эту штуку? Монтаж и демонтаж. Леса. Спуск. Работа. Это вам обойдется…

И произнес одну из цифр-стимуляторов, так хорошо ему известных.

– Нет, – твердо сказала Шарли. – Это слишком дорого.

Месье Бельмонбиша это устроило. Бури шли чередой, и дел у него было по горло и выше.

– Ладно, – заключил он, – заделаем крышку. Цементом. Недорого. Замажем. И все шито-крыто.

Его жевательная резинка была сегодня розовой и кочевала с зуба на зуб, между е и и.

Клен вытащили, подняли в кузов, крышку колодца починили, уложили на бортик. Месье Бельмонбиша с коллегой горячо поблагодарили. Энид с облегчением смотрела вслед грузовику, удалявшемуся в Тупике.

После обеда она позвонила Гулливеру, который как раз пришел с волейбола.

– Заделали колодец? Как же теперь выберется твоя летучая мышь?

– Балда Через утес. Из туннеля, который выходит к морю. Здорово?

– Ммм.

– Пойдем посмотреть с пляжа?

– Ммм.

– Ну?

– Ммм?

– Большой секрет, ладно?

– Большой-пребольшой.

– Увидим, где она влетает и вылетает.

– Хорошо, – согласился Гулливер с умеренным энтузиазмом. – Как ее, кстати, зовут, твою летучую мышь?

В прихожую вбежала встрепанная Гортензия. Энид быстро повесила трубку.

– Тревооооога! – кричала Гортензия.

Больше ничего не надо было говорить. В Виль-Эрве крик «Тревооооога!» всегда предшествовал появлению тети Лукреции.

Ее «твинго» въехал в ворота и затормозил у заднего крыльца, со стороны кухни. Шарли поспешно повязала клеенчатый фартук, чтобы скрыть дырки на футболке. Беттина кухонным полотенцем стерла с губ помаду. Энид выгнала из дома Ингрид и Роберто – из-за жестокой тетиной аллергии и несовместимости их с Делмером, ее свамп-терьером. Гортензия и Женевьева не сделали ничего, только попытались выглядеть нормально, отчего стали выглядеть подозрительно. Базиль же приготовил свою самую целебную улыбку.

Когда тетя Лукреция вошла, в костюме из каталога «Тамар», с самой раздраженной миной и пускавшим слюни Делмером, они поняли, что этот день, как всегда, будет пожертвован ее жалобам.

– Какая утомительная дорога! – пропыхтела тетя, опустившись на диван и едва не придавив Делмера.

Именно в эту минуту Ингрид тайком прошмыгнула в дом, а следом за ней и Роберто. Они как раз обсуждали, какой дорогой пробраться наверх, чтобы избежать встречи с Делмером, но пес учуял их и залаял так, что у всех заболели уши.

Он перепрыгнул через тетушку, та взвизгнула. И пока он гнался за ненавистными кошками на второй этаж, тетя Лукреция заваливалась на софу на грани обморока.

– Скорее, мою сумку! – простонала она. – Мой арманьяк! Мой старый арманьяк…

Беттина вскочила на ноги и завертела головой во все стороны, как будто искала кого-то.

– Старый маньяк? – повторила она. – Где тут старый маньяк?

Гортензия

Зима

1

Дед Мороз на «Формуле-1»

Из дневника Гортензии

Среда, ноябрь

Я так хотела быть единственной дочерью. А потом вдруг поняла, какой это был бы ужас: я осталась бы круглой сиротой после смерти мамы и папы. От этой мысли меня бьет дрожь.

И все-таки трудно быть одной из пяти, одной из множества. Иногда я это с трудом выношу. Например сегодня утром, за завтраком, когда Беттина…

Утром за завтраком Беттина воскликнула:

– Знаете что?

Энид, Гортензия и Шарли молча ждали. Беттина сама даст ответ через десять секунд. К чему утруждаться? Одна только Женевьева ответила:

– Ты сейчас нам скажешь.

Такая уж была Женевьева. К ней обращались, она отвечала.

– Через семь с половиной недель Рождество.

– Ну и? – отозвалась Шарли, собирая в стопку грязные миски.

– Ну и подарки.

Гортензия подцепила пальцем крошку, которую Энид не успела смести в совок, и, сунув ее в рот, возразила:

– Рановато. В магазинах еще даже не оформили витрины.

– В «Объединенных галереях» оформили. И декабрьский номер «Пустяков» уже вышел.

– А! Ну да, – пробормотала Шарли, – если уж вышел декабрьский номер «Пустяков»!

– Семь с половиной недель – это долго, – не сдавалась Гортензия.

– Не так уж.

– У Деда Мороза есть семимильные сапоги, – вставила Энид.

– Скорее олени «Формулы-1», – возразила Беттина.

Гортензия подняла бровь. У нее это было предвестником начала мысленного перегрева.

– Найди другой предлог, чтобы побегать по магазинам, – сказала она Беттине. – Не рассчитывай на меня, я с тобой не пойду.

Беттина обожала ходить по магазинам с эскортом. Эскорт этот должен был помалкивать, кивать, когда Беттина ахала: «Обалденные бигуди для ресниц, а?», при случае носить за ней самые большие пакеты, а вечером снова кивать, когда она спрашивала: «Классный был денек, а?»

Гортензия подняла вторую бровь. Знак, что она вот-вот вспылит.

– Гортензия права, – сказала Женевьева. – Время еще есть.

Беттина возмутилась:

– С этими дурацкими проволочками окажется, что уже двадцать четвертое, а мы забыли, что двадцать четвертое…

– Мадам Брогден! – просияла Шарли. – Я же знала, что забыла одну вещь!

– Мадам Брогден приедет на Рождество?

– Нет…

Шарли посмотрела на часы: оставалось всего сорок минут. Она порылась в коробке с ключами (коробке из-под печенья) с нарисованным на ней фиолетовым Пиноккио, одновременно тараторя:

– Она пригласила в свой дом друзей, у которых дочка была очень больна. Ее привезут сюда выздоравливать с сиделкой. Дочку, не мадам Брогден. Понятно? Держи, Женевьева. Ключи. Проветришь и протопишь перед их приездом?

Месье и мадам Брогден были парижане, хозяева дома номер 6 в Атлантическом тупике. Они проводили там лето, а на остальное время оставляли Верделенам ключи.

Шарли надела куртку на меху, подаренную родителями зимой после ее выпускных экзаменов (пять лет назад), потертую на локтях и карманах, с почерневшими швами, помахала пальчиками, бросила сестрам «До вечера», чмокнула всех по кругу и выбежала за дверь.

Через минуту просунулась ее голова:

– Сегодня утром – доставка из «Нанук-Айс». Нужен дежурный. Не уходите все одновременно.

И она скрылась.

Как только машина выехала из заросших мхом ворот, Беттина налила себе еще чашку чая и намазала джемом сухарик. Нагнувшись, она извлекла из-под поленницы декабрьский номер «Пустяков».

– Как можно читать такую чушь? – спросила Гортензия.

Не презрительно, не высокомерно. Только с огромным сочувствием.

– Правда, как? – согласилась Беттина с опасной ноткой в голосе.

И начала вслух читать содержание:

– Страница двадцать два: «Как влюбить его в себя до смерти?» В самом деле, это НЕ МОЖЕТ касаться тебя, Гортензия! Зато, смотри, вот этот образец шампуня для жирных волос тебя очень даже касается, дарю. Страница шестьдесят шесть: «Манекенщица, почему не ты?»

Гмммм, нет, правда не ты, Гортензия… Страница сорок семь: «Как стать серийной чаровницей?» Если хочешь знать ответ, я дам тебе почитать эту чушь, – сладким голосом заключила Беттина.

Гортензия залилась краской и была готова взорваться. Женевьева тихонько цокнула языком.

Тем временем Энид ломала голову, пойти ли после обеда с Гулливером в бассейн или на ферму к Сидони, где у Зазы родились котята. Может быть, сначала в бассейн с Гулливером, а потом?.. От этих мыслей ее отвлекли крики и звон посуды.

– Дура! – вопила Гортензия. – Ослица! Прекрати меня унижать!

Ингрид и Роберто с укоризненным видом покинули уголок у камина. Беттина продолжала читать, по-прежнему сияя улыбкой:

– «Что ты надеваешь на ночь? А: Старенькую футболку. В: Красивую шелковую сорочку. С: Твои любимые духи…»

– Замолчи! – выкрикнула Гортензия и разрыдалась.

Женевьева обняла Гортензию.

– Ты же видишь, она нарочно тебя дразнит. Замолчи, Беттина.

– Замолчи, Беттина, – повторила Энид.

– «Ты регулярно заводишь новых друзей? – невозмутимо продолжала Беттина. – А: Да, тебе комфортно в любом обществе, и ты любишь знакомиться с новыми людьми. В: У тебя и так много друзей, и…»

Пакет с сухариками полетел прямо в щеку Беттины и с треском лопнул. Беттина вытаращила глаза. Гортензия повернулась и выбежала вон. Наступила тишина.

– Никакого чувства юмора у этой зануды, – сказала Беттина, потирая щеку.

– А у тебя никакого такта, – отозвалась Женевьева, поднимая пакет.

С улицы раздался гудок. Энид кинулась к окну.

– «Нанук-Айс»!

Она открыла дверь доставщику, мальчугану лет пятнадцати-шестнадцати.

– Привет! – поздоровался он. – Доставка Страшилы из Страны Льдов.

Он издевался сам над собой? В таком случае, пожалуй, он был прав. На первый взгляд трудно было найти в нем иные достоинства, кроме широкой улыбки и красивых светлых волос, потому что все остальное отличалось редким безобразием. Беттина, самая критически настроенная, сразу отметила эти светлые волосы, ровные зубы, но также и большие уши, длинный нос, подбородок галошей и россыпь черных точек на носу и на лбу.

– Пять коробок. Поставить у морозильника?

– Пожалуйста, – сказала Женевьева. – Сюда.

Страшила из Страны Льдов отправился к грузовику с логотипом «Нанук», где шофер читал газету, и вернулся с двумя коробками. Он был так лопоух, что в профиль казалось, будто ушей у него нет вовсе. Он наклонился над Беттиной, снова уткнувшейся в «Пустяки».

– Все врут эти тесты, – сказал он. – Вот моей сестре советуют больше бывать на людях, быть не такой зажатой… А знаешь что? Вики ходит на дискотеки каждый вечер. Она пропустит танцульку, только если талибы будут в Брив-ла-Гайярд.

– Сколько ей лет? – спросила Женевьева.

– Двадцать.

Женевьева промолчала, задумавшись. Шарли был 21 год, когда погибли их родители. Ей так рано пришлось взять на себя заботу о младших сестрах, что она забыла о беззаботности, поставила крест на занятиях медициной и лишилась доброй части своей юности. Всего этого было уже не наверстать.

Беттина тоже задумалась, но по другой причине. Этот Страшила из Страны Льдов походил на Спуки, некрасивого симпатягу из американского сериала «Купер Лейн», да и на всех некрасивых симпатяг из всех американских сериалов для подростков, тех, что никогда не находят себе подружку, разве что такую же симпатягу-страхолюдинку.

Паренек отправился за остальными коробками в грузовик «Нанук».

– Он смешной, – сказала Энид.

– Очень славный, – добавила Женевьева.

– Так обычно говорят о некрасивых, – заключила Беттина.

Он вновь появился со счетом в руках. Его глаза снова устремились на Беттину, та отвернулась. Ну и нахал. С его-то рожей. Она едва удержалась от презрительного смешка.

– Меня зовут Мерлин, – сказал он.

Пошарив под стулом, он извлек на свет упаковку замороженной маракуйи.

Каков наглец! Что за манеры! Меня зовут Мурлин (нет, Мерлин), как будто обращается к ней одной! Как этот… этот Спуки посмел даже подумать, что она может, она, решительно неотразимая Беттина, хоть на секунду обратить на него внимание? Как-он-по-смел!!

– Мерлин! – воскликнула Женевьева. – Так ты умеешь колдовать? Тогда ты Чародей, а вовсе не Страшила!

Он улыбнулся. Улыбка была в нем всего удивительнее. И приходилось признать, что это самая славная улыбка на свете.

– Держи, – Женевьева протянула ему чаевые. – Вся мелочь, какая у меня есть.

Он выхватил матерчатую розу из коробки замороженных артишоков.

– Отлично! – воскликнул он, широко взмахнув руками, как фокусник. – Несколько уроков магии, и я превращу эти монетки в банкноты.

И он покинул их, помахивая рукавами на манер Гудини.

– Шутник, – сказала Энид.

– Да, – кивнула Женевьева.

– Что не делает его красивее, – заключила Беттина.

– А тебя – любезнее, – миролюбиво отозвалась Женевьева.

Из дневника Гортензии

Суббота

В сущности, Беттина так меня раздражает, потому что я завидую многому в ней, чего у меня нет. И никогда не будет. Например, ее невыносимо легкой манере говорить: «Если ты не идешь к Беттине, не надейся, что Беттина придет к тебе!»

Она не самая хорошенькая из нас. Самая красивая (после Шарли, конечно) Женевьева (но она этого не знает, и в этом ее прелесть). Нет, у Беттины живая мордашка, блестящие глаза. Она напоминает что-то острое, колючее, мерцающее. Иглу. Кинжал. Чеканная, манящая, но – берегись!

Она умеет быть милой… когда не прикидывается злюкой.

Так вот, самая красивая – Женевьева. Она очень женственная, единственная блондинка в семье (за исключением мамы, но это уже не считается). И грудь у нее красивая, она ее прячет, но я увидела на днях, когда она распахнула халат перед душем. Глаза у нее черные, как черное солнце из стихотворения Жерара де Нерваля, которое мы учили в прошлом году, «El Desdichado»[14]. Это очень красиво – светлые волосы и темные глаза.

Но на самом деле Desdichada – это я. Лишенная наследства. Обездоленная. Я не знаю, на кого я похожа.

Не на маму, она была веселой. Ее круглые пяточки в туфельках без каблуков. Ее брюки в слишком крупных цветах. Ее кудряшки, ее широкие платья. Лучше сказать: я не знаю, на что я похожа. Ни на что, я ни на что не похожа.

Не на папу. Папа спрашивал, почему не строят городов на берегу моря, там ведь воздух чище. Папа так любил людей.

А я людей не особо люблю. Вообще-то смотря каких. Не будь Беттина моей сестрой, я бы и не взглянула в ее сторону, она была бы мне не более интересна, чем эти тупицы из моего класса. Пример наобум – Урсула Мурлетатье. Дура из дур. Беттина – прости меня, Беттина, – тоже дура.

Вот только проблема: она моя сестра.

Я пишу на МОЕМ утесе.

Ветер на утесе был не сильный, но очень холодный. Гортензия обмотала вокруг шеи конец своего сине-розово-зеленого шарфа. Ей даже нравилось, как ветер холодил щеки, пощипывал кожу и вышибал слезы. Она постучала карандашом по зубам, всматриваясь в горизонт.

Она еще увидит, подумалось ей. Когда я вырасту большая, стану знаменитой и все будут мной восхищаться, Беттина поймет.

Что поймет?

Гортензия колебалась между четырьмя путями в будущем: она станет архитектором и будет строить памятники на века. Зулейхой Лестер в сериале «Купер Лейн» по телевизору. Хирургом для неизлечимо больных, которых она одна сможет спасти.

Или актрисой. Да, эта профессия ей нравилась больше всех. Она убрала карандаш и тетрадь в карман пальто.

Гортензия находилась на выступе, за которым образовалась ниша в скале. Когда она сидела так, прислонившись к камням, никто не мог ее увидеть. Кроме чаек, тупиков и бакланов, пролетавших мимо. Их крылья были как якоря, лапы – как морские гребешки.

Актриса. От ветра с океана по щекам текли слезы, завивались коротко стриженные волосы. Вдали был виден маяк Потрон-Суфлан на фоне темных туч. Она натянула вязаную шапочку поглубже на уши. Глубоко вдохнула и продекламировала с выступа над волнами:

Будь Сидом; этот звук да рушит все преграды,

Да будет он грозой Толедо и Гранады…[15]

Позади кто-то захлопал в ладоши.

И засмеялся.

Гортензия гневно обернулась, готовая растерзать Беттину, которая посмела прийти за ней аж сюда, чтобы опять издеваться…

Это была не Беттина. И ни одна из сестер. Стоявшая перед ней девочка была ей незнакома.

– Привет! – сказала девочка. – Продолжай, здорово.

Несмотря на смешинки в глазах, говорила она, похоже, искренне.

Она объяснила:

– Я смеюсь, потому что очень уж забавно, гм, декламировать здесь Корнеля.

Голос у нее был тихий, довольно приятный. Каштановые волосы (хоть и короче, чем у Гортензии) сколоты с двух сторон зелеными заколками в виде гиппопотамов.

– Вообще-то, – продолжала она, – это идеальное место. Top of the world[16]. Корнель[17] на утесе и чайки в небе… Совершеннейшая Сена-и-Марна![18]

И незнакомка снова закатилась смехом. Гортензии показалось, что впервые в жизни она слышит от кого-то более странные вещи, чем говорит сама. Она улыбнулась.

Что может быть лучше,

чем работать в шоу —

бизнесе, не знаю

бизнеса лучше!..

– Тоже Корнель?

– Мэрилин Монро.

Обе рассмеялись.

– Я бы хотела когда-нибудь стать актрисой, – сказала девочка с зелеными гиппопотамами.

– Ты так говоришь, будто тебе девяносто девять лет.

– Мне больше.

Она взглянула на нее искоса:

– Это твой дом, вон там?

– Виль-Эрве. Да.

– О.

После паузы, полной ветра и чаек, она сказала:

– Дай угадаю. Ты не Шарли. Ты не Энид…

– Я Гортензия. – Ее вдруг осенило: – Мюгетта? Это ты живешь у Брогденов?

– Гощу, они дружат с моими родителями. И я там не одна, за мной присматривает Зербински.

– Зербински? Что это такое?

– Смесь броненосца «Потемкин», скальпеля, карабинера и эфира, с легкой примесью ночной бабочки.

– Твой питбуль?

– Моя сиделка.

– Она так ужасна?

– Хуже. Тарн-и-Гаронна.

Она засмеялась и добавила:

– Я вообще-то ее люблю, но она этого не знает, так что не говори ей.

Какая странная девочка.

– Ты учишься на актрису? – спросила Мюгетта.

– Нет.

– Почему нет?

– Э-э…

– Если тебе хочется играть пьесы, есть другие места кроме этого утеса.

Странную девочку с короткими волосами вдруг забила дрожь, прямо-таки заколотила. Ее голова тряслась на тонкой шейке, и Гортензии показалось, что зеленые гиппопотамы весят как настоящие.

– Мне холодно. Мне все время холодно теперь. Я пойду.

И она покинула утес, не попрощавшись с Гортензией, смешно подпрыгивая на одной ножке.

2

Что за драма, мама?

Когда Гортензия вернулась с утеса, Женевьева сидела, массируя мочку уха большим и средним пальцами. Знак, что она раздражена, просто кипит (но надо было хорошо ее знать, чтобы об этом догадаться).

– А, вот и ты! – сказала она ровным голосом.

Она подняла свою спортивную сумку, собранную так давно, что Роберто устроился на ней и уснул, свернувшись клубком. С усталым вздохом он отправился к Ингрид под Макарони, кривую лестницу Виль-Эрве.

– Я ждала тебя, чтобы не оставлять Энид здесь одну, – вздохнула Женевьева. – Я испекла печенье. В шкафчике. На верхней полке.

– Я была на утесе. Надо было меня позвать.

– Я бы и позвала, если бы ты не пришла.

– Идешь пасти близняшек Десульеров?

– Мм.

Гортензия точно знала, когда Женевьева врет, именно потому, что та никогда не врала.

Но сейчас – да, врала. Каждую неделю она говорила, что сидит с маленькими Десульерами, и это была неправда. Догадалась об этом одна Гортензия. Но ей было все равно – в сущности, ей ничуточки не хотелось знать, что скрывает сестра.

Женевьева перебросила через плечо ремень сумки:

– Вы справитесь?

Она еще и чувствует себя виноватой. Пусть уходит скорее! Гортензия обожала, когда все расходились и она оставалась (наконец) одна в пустом доме. Она проводила Женевьеву до дверей.

– Я встретила Мюгетту.

– Мюгетту?

– Девочку, которая живет у Брогденов. Чем она больна?

– Шарли должна знать, – ответила Женевьева. Послав воздушный поцелуй, она вскочила на велосипед.

На самом деле близнецов Десульер не было на свете. Женевьева позаимствовала имя марки супниц. Скажи она, что сидит с детьми Бонвуазенов или с маленькой Элоди Жаниссер, обман непременно бы вскрылся, потому что у них ДЕЙСТВИТЕЛЬНО бывали беби-ситтеры. Но чего опасаться от вымышленных близняшек?

Через двадцать минут она была в городе, доехала до улицы Жорж-Аплей и свернула во двор у низкого дома. Припарковав велосипед, толкнула дверь, где на оранжевой плексигласовой табличке красовались загадочные слова:

КОЛ МОЙ HAT

Муай Тай (тайский бокс)

Месье Кол Мой встретил Женевьеву улыбкой и изящным поклоном. Переодевшись в раздевалке, Женевьева пошла в зал разогреваться. Месье Кол Мой подошел к ней:

– Поработаем сегодня в паре.

– После груши?

– Конечно.

– Очень кстати. Я ужасно взвинчена.

– Твои сестры?

– Кто же еще?

– После сеанса, – ответил месье Кол Мой со своей странной, почти невидимой улыбкой, – твои икры и дух будут стальными. Но сначала – расслабься. Включи музыку и отработай рам муай.

– Хорошо. – Женевьева поморщилась. – Но сначала ВОТ ТАК!!..

Она развернулась, вложив всю свою силу в удар. Кулак Женевьевы нанес кожаной груше оглушительный хук. Она почувствовала себя намного лучше.

* * *

– А у моей мамы был любовник, – тихо сказала Беотэги.

– У твоей мамы? – воскликнули хором Беттина и Дениза.

– Ты хочешь сказать…

– У моей мамы, да.

– Настоящий любовник?

Беотэги вздохнула и закатала выше пупка футболку, которую примеряла перед зеркалом.

– Когда спят с кем-то, но не с мужем, это ведь любовник, да?

– А твой отец знает?

Был «тряпичный вечер» у Денизы. Три подруги менялись одежками, примеряя их по очереди. Ковер был до оторопи похож на площадь после танцев 14 июля.

– А ты? Откуда ты знаешь?

– Они говорили об этом как-то вечером. Я случайно услышала. Насколько я поняла, это произошло, когда мне было восемь лет. Но как-то чудно узнать такое.

Беттине и Денизе это тоже было чудно. Трудно представить почтенную мадам Пермулле, маму Беотэги, в таком любовном беспорядке. Беттине она казалась похожей на взрослого юношу – с ее светлыми волосами, такими короткими, что издалека ее можно было принять за лысую, с ее мушкетерскими воротниками и бантами на шее а-ля Скарамуш… Она еще и заставляла всех ходить с ней в церковь по воскресеньям.

– И как это закончилось?

– Ну, сама видишь, они всё еще живут вместе.

– Думаю, они объяснились.

– Или больше не любят друг друга. Или им вообще плевать. Или то и другое, – помолчав, пробормотала Беотэги.

Раздался стук. В дверь просунулась голова мадам Коменчини в огромном тюрбане из махрового полотенца бирюзового цвета, а затем и вся она с подносом в одной руке, на котором лежали аппетитные слойки с горгонзолой. На плечах у нее было небрежно наброшенное норковое манто, в другой руке – дымящаяся сигарилла. Алые губы и белые зубы сияли в улыбке.

– Какой беспорррядок! Все ррравно что в брррюхе у барррана! Вот, как ррраз… Деррржите.

– Спасибо, мама, – сказала Дениза, – но мы уже сыты.

– По горлышко! – добавила Беттина.

– Нам надо идти, – заключила Беотэги. – Это был не полдник, а просто… просто…

– Легкий перррекус, не о чем говорррить! Почему вы не пррривели с собой piccolina[19] Инуит! И gentillissima[20] Сюши. Они бы пррроглотили всю мою еду!

В очень своеобразном произношении мадам Коменчини Инуит была Энид, а Сюши – Сюзи, младшая сестренка Беотэги.

Она поймала норку, съехавшую с плеча, и швырнула ее на диван, где та присоединилась к полудюжине своих близнецов. При всех ее повадках дивы, мама Денизы была портнихой. Она пришивала на дому подкладки к манто от кутюр, в которых потом щеголяли топ-модели и кинозвезды. Эту работу очень ценили… а платили за нее крайне мало. Однажды Дениза подсчитала, что на стоимость сваленных на диване манто мама могла бы кормить семью девятнадцать лет и четыре месяца.

– Вы не попробуете al mio tiramisù?[21]

– Спасибо, но уже поздно.

– Non tanto![22] – возмутилась мадам Коменчини, раскачивая махровым тюрбаном и рассыпая вокруг кометы от сигариллы. – Я положу его в una bolsa[23], берррите с собой. Для Инуит и для Сюши.

Через пять минут Дениза крикнула матери из прихожей:

– Я провожу их до угла!

Беттина завидовала Денизе и Беотэги, которые обе жили в квартирах в городе. Не то чтобы она не любила Виль-Эрве, но слишком уж он был далеко от всего. Сходить в магазин, в кино – все это превращалось в путешествие. Но через четыре года она сдаст на права, и тогда… Она вдруг резко развернулась.

Там, впереди, переходил дорогу парень… Тот самый парень… из «Нанука»… такой некрасивый… Она не хотела его видеть! И говорить с ним – тем более!

Но он-то ее увидел! И по его сияющему лицу, когда он ринулся, точно к королеве Швеции и Тасмании вместе взятых, она поняла, что он как раз и собирается с ней заговорить.

3

Страшила из Страны Льдов

– Ты меня узнаёшь?

Беттина, залившись краской, повернулась с излишней медлительностью. Глаза Денизы и Беотэги перебегали с него на нее, с нее на него и обратно. И снова обратно.

– Страшила из Страны Льдов! – весело добавил он.

– А… – протянула она.

И тоненьким томным голоском, символизирующим, по ее мнению, высшую степень непринужденности, добавила:

– «Гиперпромо»? На прошлой неделе? Кассир?

– «Нанук-Айс». Сегодня утром. Доставщик.

Он был еще уродливее, чем ей помнилось. Этот нос. Кошмар. Эти черные точки. Эти уши. Ходячее безобразие. Пусть даже улыбка все это искупала. Отчасти.

Беттина молчала. Нарочно. Он сам поймет, что он не ко двору. И оставит ее в покое.

Но нет. Он продолжал, не замечая ее враждебности:

– У меня есть билеты на фильм с Донни Джеппом. Пойдешь?

– Билеты? Конечно, – прошипела она. – Если ты не включен в цену моего.

Он рассмеялся. Решительно, ничто не могло испортить ему настроение.

– Увы, да. Это приглашение на двоих. Без меня никак.

Он скорчил гримасу, не лишенную лукавства, и повернулся к ней спиной, засунув руки в карманы, в развевающейся на ветру куртке. Дениза шмыгнула одной ноздрей:

– Какой успех, а?

– Уродом родился, – кивнула Беотэги.

– Хуже не бывает, – согласилась Дениза.

– Обидно за Донни Джеппа.

– Ага. Правда, в кино можно не смотреть на соседа.

– Вообще-то он симпатичный, – заметила Беотэги.

Беттина присела, разблокируя противоугонное устройство своего велосипеда.

– Некрасивых симпатяг можно выносить, – сказала она, – но только в телесериалах.

Из дневника Гортензии

Ну и гадость нам подстроила училка французского: заставила нас читать «Летающую колыбель» на два голоса. Сначала читал Арамис Пардонш в дуэте с Одри, потом я угадайте с кем… с Урсулой Мурлетатье. Дурой из дур. Разумеется, мадам Латур-Детур сделала это не нарочно, но мне было так плохо, как всегда, когда приходится говорить при всех, да еще с Мурлетатъе! Поэтому я забыла, на чем мы остановились, хотя до этого следила внимательно. Латур-Детур рассердилась, а я еще сильнее занервничала. Первую фразу прочла заплетающимся языком. Сказала «скорода» вместо «сковорода». Класс смеялся целую неделю (не меньше пяти минут!).

Латур-Детур сказала: «Верделен, подойдите ко мне после урока». От этого стало еще хуже, и я вообще больше не слушала.

После звонка, когда остальные выходили из класса, я подошла к Латур-Детур. Ее стол стоит на возвышении, так что он доходил мне до груди, а голова Латур-Детур смотрела на меня с высоты не меньше полуметра. Она закрыла тетрадь, в которой писала, и сняла очки.

Латур-Детур похожа на мадам де Флервиль из «Примерных девочек»[24], какой я представляла ее себе в девять лет: рыжие кудряшки на лбу, корсаж с завязками, широкая юбка, под которой, думается, скрыты обручи и кружева. Наш диалог тоже был очень в духе графини де Сегюр. Примерно так:

Мадам Латур-Детур (ласково, но строго). Ну, Верделен! Когда вы перестанете заикаться и краснеть из-за какого-то чтения?

Гортензия (заикаясь и краснея). Я… Я не знаю, мадам.

Мадам Латур-Детур (так же). У вас мандраж, верно? Вы боитесь говорить на людях?

Гоρmензия (так Же). Да… кажется.

Мадам Латур-Детур. Признайте, что это не очень разумно.

Гортензия. Я… признаю́.

Мадам Латур-Детур (иронично). Я знаю способы вас разговорить.

Протягивает кремовую карточку.

Мадам Латур-Детур. Вот что, я думаю, вам нужно. Хотя вряд ли из вас выйдет новая Дебора Керр[25], но это может помочь. Скажите, что от меня.

Она встала в облаке кудряшек и юбок и вышла за дверь. Кто такая Дебора Керр? Я опустила глаза на кремовую карточку:

ЗОЛТАН ЛЕРМОНТОВ

школа драматического искусства тело, пространство, жест, голос

Второй раз за пару дней мне советуют учиться на актрису… Знак?

В конце концов, может быть, мне все-таки суждено стать Зулейхой Лестер из «Купера Лейна».

Постаравшись не сесть в один автобус с сестрами, Гортензия вышла на остановке одна. Но вместо того чтобы свернуть в Атлантический тупик к дому, она пошла напрямик через ланды к своей любимой нише в скале. Бросив рюкзак на холодную траву, она хотела было сесть, но ее остановил возглас:

– Эй! Я тебя вижу!

Гортензия на коленках подползла к краю. Пятнадцатью метрами ниже, у кромки отлива, стояла Мюгетта и махала ей обеими руками. Ее запрокинутое лицо смеялось. Гортензия отметила, что она без пальто.

– Тебе не холодно? – крикнула она.

Но ветер отнес ее вопрос вдаль. Мюгетта приложила ладонь к уху. Гортензия повторила. С тем же результатом. Тогда она решила спуститься по гранитным ступенькам.

– Ты, наверно, окоченела, – сказала она, добравшись до пляжа.

Мюгетта была в свитере и брюках, но босиком на холодном песке, без куртки, без шарфа.

– Мне не холодно.

– В тот раз ты сказала, что тебе всегда холодно. И даже добавила: «Теперь».

– Когда как. Ты из коллежа?

– Ммм, – промычала Гортензия.

Она думала, не снять ли ей пальто из солидарности, как вдруг Мюгетта побежала к лужице теплого ила своей странной походкой, подпрыгивая на одной ножке и крича что-то, чего Гортензия не поняла. Потом она вернулась, все так же подпрыгивая:

– Слабо?

– Что – слабо? – заволновалась Гортензия.

– Искупаться!

Она смеялась, но, похоже, не шутила.

– Ну ты даешь! Это в ноябре-то!

Море лизало скалы с шипением лимонада.

– Только ножки помочим.

– Какой ужас. Здесь даже в июне никто не купается. Кроме норвежских туристов.

– Когда же вы купаетесь?

– Три дня в августе.

Мюгетта бросила на нее такой же взгляд, как в прошлый раз, – взгляд из-за непроницаемой завесы.

– Этим летом, – сказала она, – я буду Мёрт-и-Мозель. Больше не там.

– Ты хочешь сказать, здесь?

– Здесь. Везде. Нигде.

Мюгетта почесала переносицу и решительно заявила:

– Я искупаюсь.

И пошла к кромке воды, где пузырилась пена, точно пух над камнями.

– Как сахарная вата! – засмеялась Мюгетта.

Волна захлестнула ее. Темно-зеленые брюки намокли и почернели. Гортензию зазнобило.

– Вернись!

Холодный ветер с моря чуть не сбил ее с ног. Гортензия сняла ботинки, носки, положила их на камень подальше от воды, закатала брюки и осторожно направилась к Мюгетте.

– Вернись, – взмолилась она. – Ты совершенно… Иль-и-Бордель!

– Не так уж холодно, когда привыкнешь.

Лицо у Мюгетты было бледно-голубое. Гортензия схватила ее за локоть и потащила на сухой песок. Мюгетта не противилась.

Обе упали на песок. Мюгетта стучала зубами.

– Возьми мое пальто, – сказала Гортензия.

Мюгетта закуталась в него и сделала из рукава марионетку.

– Унылое у тебя пальто. Ты всегда носишь темно-синий?

– Не всегда. Я купила его после смерти родителей.

– Глупо, – сказала Мюгетта.

Она снова потерла переносицу и спросила:

– Когда они умерли?

– Почти два года назад.

– Они болели?

– Автомобильная авария.

– Ну и глупо носить темно-синий. Розовый, желтый, в цветочек – это не помешает тебе думать о них.

– Знаю. Тебе надо домой. Ты тоже вся синяя.

– Не темно-синяя, надеюсь.

Она засмеялась.

– А неплохо у тебя получилось – «Иль-и-Бордель»…

– Что у тебя была за болезнь?

И тут сверху, с утеса, раздался голос. Обе девочки задрали головы. К акая-то фигура бегом спускалась по ступенькам.

– Зербински, – прошептала Мюгетта.

– Питбуль?

Но когда сиделка подошла к ним, Гортензия очень удивилась. Зербински была тоненькой молодой женщиной с добрыми черными глазами и танцующей походкой. На ней были белый пуловер и вельветовые брюки гранатового цвета.

– Добрый день, – поздоровалась она с Гортензией, которая поспешно вскочила на ноги.

Сиделка повернулась к Мюгетте – та отвернулась от нее – и протянула ей оранжевый дафлкот, который держала в руках.

– Пойдем домой? – сказала она.

Несмотря на вопросительную интонацию, это был приказ. Она подала Мюгетте обе руки, и та ухватилась за них, чтобы подняться.

– Теперь, когда Мюгетта в пальто, забери свое, – сказала Зербински Гортензии. – Ты живешь в Виль-Эрве?

Гортензия кивнула.

– Спасибо.

Гортензия шла за ними до вершины утеса. Сиделка иногда почти несла Мюгетту, которая выбилась из сил и тяжело дышала. Эта женщина была, должно быть, очень сильной, несмотря на хрупкую внешность. Но скоро Гортензия поняла, что это Мюгетта была худенькая и легкая.

Выйдя в ланды, Гортензия свернула к Виль-Эрве. Но Мюгетта успела подмигнуть ей через плечо Зербински.

4

Не хочу, чтобы парень лизал мне щеку

В эту среду была очередь Беттины вести Энид в бассейн.

В кабинке она надела на нее купальную шапочку, резиновую копию трансбионического шлема Шаггаи Мостры, ядовитой клоунессы из видеоигры.

– О чем ты думаешь? – спросила ее малышка.

– А что?

– У тебя задумчивый вид.

– По-твоему, это так странно?

Этот вопрос привел Энид в волнение.

– Я думала, – объяснила Беттина, – что в виртуальном мире живут толпы варварских дев и роковых мстительниц, а мне очень далеко до этих образцов!

Энид раскрыла рот.

– Брось, – добавила Беттина, – это философия.

Энид теребила свою шапочку.

– Волосы тянет. Не хочу.

– У тебя опять заболят уши.

– Не хочу. Сними мне ее.

– Надо говорить: сними ее с меня. И нет, я ее не сниму.

– Ты не моя старшая сестра.

– Увы, твоя.

– Нет-нет-нет, ты не моя старшая сестра, – пропела Энид. – Моя сестра, МОЯ НАСТОЯЩАЯ СТАРШАЯ СЕСТРА очень-очень-очень добрая.

– Ну вот мы и договорились: это я.

Они наконец вышли из кабинки, где Беттина четверть часа потела, переодевая сестренку в купальник. Энид побежала по плитке. В своем трансбионическом шлеме Шаггаи Мостры она была похожа на большой цветок мака на ножках.

– Подожди меня! – крикнула ей Беттина.

Энид притормозила. Но только для того, чтобы Беттина услышала, как она напевает:

– Моя НАСТОЯЩАЯ СТАРШАЯ СЕСТРА – она не такая, она ОЧЕНЬ, очень красивая. Она носит десять браслетов, четыре золотых, два серебряных, два изумрудных, три рубиновых, их я ей подарила, потому что она ОЧЕНЬ добрая, и три бриллиантовых…

– Это будет четырнадцать браслетов, – заметила Беттина. – Не десять.

Они уже подошли к бортику бассейна. Энид невозмутимо продолжала:

– У моей НАСТОЯЩЕЙ СТАРШЕЙ СЕСТРЫ вы даже не знаете СКОЛЬКО поклонников, они все время ее приглашают, и их СТОЛЬКО, что она не может сказать всем «да». Поэтому тем, кто звонил, когда она уже приглашена, я отвечаю, что у нее болит голова, чтобы их не огорчать.

У Беттины резко испортилось настроение.

– Да замолчи же! – проворчала она.

Пловцы повернулись и следили за фигурой ныряльщика, который взлетел с трамплина под сводчатым потолком и вошел в воду в королевском пике.

– Посмотри-ка на этого типа, – сказала Беттина Энид в надежде отвлечь ее и сменить тему.

Энид тоже с интересом следила за ныряльщиком. Что не помешало ей снова взяться за свое:

– Моя НАСТОЯЩАЯ СТАРШАЯ СЕСТРА не такая, она никогда не кричит. Она всегда улыбается. Потому что она ОЧЕНЬ рада, что у нее есть младшая сестренка.

Беттина отпустила ее и прыгнула в воду со звуком, показавшимся ей хлопком лопнувшего пакета. Энид смотрела на нее с бортика.

– Ты мне напомнила, – сказала она, – тот фильм, где мертвеца сбросили с корабля…

– Иди сюда! – перебила Беттина. – Я тебе помогу.

Она наткнулась на какого-то пловца, и тот улыбнулся ей, судя по всему, очень обрадовавшись.

– О! Добрый день!

Она узнала в нем искусного ныряльщика. А потом узнала… Ее сердце сделало кульбит.

Не он! О нет, только не он! Не с Энид, которая теперь рассматривала их своими любопытными глазками! Бог весть что эта язва разнесет всему свету своими песенками с подковыркой. Денизе и Беотэги, например, когда они придут в гости… Кошмар.

– Добрый день! – повторил парень.

Она уставилась на него так, словно он упал с луны. Он скромно улыбнулся, как будто и впрямь оттуда прибыл.

Все из-за мокрых волос. Она его не сразу узнала. Почему как раз сегодня он оказался здесь? В день ее повинности с Энид? НУ ПОЧЕМУУУУ?!

– Добрый день, – процедила она сквозь зубы, проглотив при этом немного воды из бассейна.

Она повернулась к нему спиной, сплевывая. В один гребок он снова оказался перед ней.

– Мое приглашение еще в силе.

– Мой отказ тоже.

Шапочка Энид вынырнула из воды и проплыла между ними, точно кусок цветущей клумбы.

– Это кто? – поинтересовалась она.

И тут же взвизгнула:

– Я тебя узнала! Шутник из «Нанука»! Мерлин-чародей! Что ты здесь делаешь? Ты следил за нами?

– И правда, – фыркнула Беттина, – ты следил за нами?

– Мы живем в городе, где только один бассейн и один вторник в неделю. Какой из этого вывод?

– Что этот город слишком мал и один из нас должен уйти.

Он улыбнулся. И вправду хороша была эта улыбка. Впору забыть про уши… черные точки… и… ох, нет… невозможно забыть этот нос!

– Я все равно закончил.

– Уже уходишь? – сказала Энид. – Это не из-за Беттины?

Проницательная Энид. Беттина нырнула, чтобы скрыть залившую лицо краску. Она вынырнула поодаль и остановилась, чего-то ожидая.

…Чего?

Ответ пришел сам, четкий, как щелчок ножниц по ткани: она хотела снова увидеть, как улыбается Мерлин.

Проплыв немного брассом, она убедилась, что он вышел из воды. Теперь он шагал по бортику. Энид бежала следом за ним, вот ведь чертовка.

Беттина не слышала, о чем они говорили, но поклялась, что потом отругает Энид: разве можно вот так запросто разговаривать с незнакомыми людьми?

Она видела, как он дотронулся до шапочки Шаггаи Мостры. В его руке вдруг оказался пластмассовый нарцисс. Он дал его Энид и ушел, а та прыгнула в воду и поплыла к сестре.

– Это тебе! – сказала она, протягивая Беттине нарцисс. – От Мерлина.

Беттина отмахнулась от цветка, подняв небольшую волну.

– О чем вы говорили? – спросила она.

– Я сказала, что хочу нырять как он.

– У тебя ресничка на щеке. Слева.

Разумеется, Энид потерла правый глаз. Беттина похлопала ее по левой щеке. Ресничка упала в воду.

– Ты хочешь научиться нырять, ну и?

– Я попросила Мерлина меня поучить.

– …

– Он сказал, что поучит. С удовольствием.

Беттина посмотрела на сестру так, будто та сообщила ей, что берет в дом индонезийского лори.

Внезапно высоко наверху, точно две богини на горе Олимп, на галерее появились Дениза и Беотэги. Беттина тотчас отбросила нарцисс за лесенку.

Ей стало стыдно за свой поступок, но объяснять, откуда у нее цветок, было бы хуже. Она окинула взглядом бассейн. Уф. Он ушел. Энид плескалась в лягушатнике. Беттина поплыла по дорожке.

Вскоре Дениза помахала ей с бортика, следом появилась и Беотэги. Обе прыгнули в воду и нагнали Беттину.

– Знаешь что?

– Что? – спросила Беттина.

– Мы видели, как двое целовались.

– Парень лизал девушке щеку.

– Языком.

– Буэээ! – взвизгнули они хором.

– И ухо тоже!

Они заверещали еще громче:

– Буэээээ!

Беттина пообещала себе, что, если когда-нибудь парень попытается лизнуть ей щеку, она отвесит ему хорошую затрещину.

Они брызгались, от души смеясь. Беотэги отплыла к лесенке. Рассеянно крутя двумя пальцами бретельку купальника, она сказала Беттине:

– Кстати. Мы видели твоего поклонника, когда пришли.

– Поклонника?

Беттина вся одеревенела и почувствовала, что тонет. Она заболтала ногами.

– О ком ты?

– Ну как же. Помнишь, на днях?

– Донни Джепп.

– Уши Бэтмена.

Дениза и Беотэги завизжали от смеха. Беттина убедительно разыграла приступ амнезии.

– Не помню.

– Твой доставщик из «Нанука», – уточнила наконец Дениза.

Пауза.

– А, он! – вспомнила Беттина ломким голосом. – Это не МОЙ доставщик. И тем более не мой поклонник.

Как если бы она сказала: «Это не мой размерчик».

– Он наблюдал за тобой с галереи.

Беттина переварила информацию и с удивлением поняла, что не так уж недовольна.

– Ты только шевельни пальчиком, и он упадет готовенький.

– И волоском не шевельну.

– А он ничего, симпатичный.

– Если бы не был таким некрасивым…

– Но он некрасивый! – сухо отрезала Беттина.

* * *

Где-то в старом доме в центре города Гортензия нажала на кнопку звонка. Ей открыла девушка в красной плюшевой мини-юбке и водолазке в «гусиную лапку». В руках она держала «Баязета» Расина и, очевидно, учила пьесу наизусть. Она посмотрела на Гортензию сверху вниз, без враждебности, но и без радушия.

– Началось пятнадцать минут назад. Лермонтов тебе задаст, спасайся кто может, о, я виню себя в неосторожности, уйти от бдительного ока нет возможности…

– Я… Я не ученица. Я пришла записаться.

Девушка закатила глаза и посторонилась, впуская ее.

– Драгица Давидович, – сказала она, закрывая дверь. – Эгей, зовите стражу, мне нечего сказать… Все зовут меня Деде.

– Гортензия Верделен.

– Записью занимается Луиза… и смерть мне оправданье. Я тебя провожу.

Они прошли под лицами Ингрид Бергман, Женевьевы Паж, Клода Риша, Уолтера Пиджона на афишах «Стромболи», «Сида», «Дезире», «Ника Картера».

Деде остановилась у двери за длинным книжным шкафом.

– Это здесь… пусть все вернется на круги своя… Welcome[26], Верде лен, в преддверие ада, именуемого театром.

* * *

Это началось с шороха, тихого-тихого. Энид, сооружавшая башню из хлеба, цикория и «Веселой буренки», услышала его, но решила, что это заурчал старенький холодильник.

Шарли в ванной сушила волосы. Базиль на кухне месил тесто для киша к ужину. Гортензия, уткнувшаяся в «Ковчег в бурю» Элизабет Гудж, слышала только завывания бури в романе. Остальные разбрелись по разным углам.

В результате второго шороха никто не услышал.

Третий шорох раздался, когда Шарли с высушенными и расчесанными волосами искала в ящике среди столовых приборов китайскую палочку, чтобы скрепить шиньон.

Шорох. Он шел из сточной трубы, которая протянулась, точно солитер, под плинтусом в коридоре. Шарли посмотрела вниз и тотчас узнала уставившийся на нее красный глаз.

Она застыла на месте. Осторожный глаз скрылся в тень. Непослушными губами Шарли выговорила:

– Майкрофт.

С недоверием, отвращением, почти со слезами. Она кинулась в столовую и закричала во весь голос:

– Майкрофт!

Это загадочное слово было, очевидно, хорошо знакомо в доме, потому что тотчас же все поднялись как по тревоге. Прибежали Женевьева, Беттина и Энид, Гортензия оторвалась от книги, Базиль забыл про киш. Это было всего лишь имя, но все выкрикнули его хором:

– МАЙКРОФТ!!!

5

Мерлин, вечер и надежда

Как бы то ни было, это слово оказалось волшебным для двух кошек. Ингрид метнулась стрелой, за ней резво бежал Роберто: их заклятый враг показал нос!

Майкрофт был крысой. Величиной с кошку. Он был так хитер, так изворотлив, так умен, что Гортензия назвала его Майкрофтом Холмсом, братом Шерлока.

Майкрофт давал представления нерегулярно: он выходил на сцену, когда ему этого хотелось. Последний раз был три месяца назад. Что он делал все это время? Загадка. Но Шарли была в ужасе от мысли, что снова придется с ним сосуществовать. Без сомнения, у него имелось немало друзей в многочисленных норках дома, но те были скромнее и как могли избегали людей.

Майкрофт же был фанфароном, ничего не боялся, никого не стеснялся, ни перед чем не отступал. Одним словом, форменный бандит.

Все вооружились: кто тапочками, кто специальным выпуском «Мари Клэр. Зимняя мода», кто мухобойкой, кто кухонным полотенцем размера XXL – и вышли на тропу вой ны.

– Нам нужен скорее динамит, – проворчала Шарли, обнаружив, что оружие Базиля – ее экземпляр «Общего врага» Эрика Эмблера, а Женевьевы – большой кусок леердамского сыра.

– Подойдет и замороженная баранья ножка, – прошептала Гортензия, вспомнив Роальда Даля[27].

Бесшумно, как индейцы, они подошли к порогу прачечной. Шарли приложила палец к губам.

Тишина и неподвижность. Хоть бы негодяй не выдержал первым! Он умел, когда надо, проявлять дьявольское терпение. Энид почувствовала, как просыпается ее давняя аллергия, та самая, от которой нестерпимо чешется за ушами. Взъерошив шерсть, Роберто и Ингрид застыли в позах тираннозавров. Тишина и неподвижность.

Базиль стоял во главе их отряда, выставив перед собой «Общего врага» во всю толщину его пятидесяти страниц. Крыса уставилась своим красным глазом в глаза молодого человека, они смотрели друг на друга.

Наверно, с таким же выражением Око Божие смотрело на Каина.

– Я не могу, – вдруг тихо сказал Базиль.

И опустил руку с книгой.

Поганец услышал… и понял. Прыжок – и он юркнул под консоль. Шарли взорвалась.

– Да что на тебя нашло? – закричала она на Базиля. – Ты бы в секунду его прибил!

– Я… Я не смог. Его взгляд…

– Что – взгляд?

– Ч то-то вроде телепатии, понимаешь?

– Нет. Выражайся яснее, пожалуйста.

– Он со мной говорил.

– Как? Ты оставляешь в живых крысу, которая жрет мои журналы и наши сырки с ананасами, потому что она с тобой заговорила?

– И что он сказал? – с интересом спросила Энид.

– Что ему надо кормить семью. Братьев и сестер, старушку мать…

– Что? – воскликнула Шарли. – У него ЕЩЕ и семья есть?!

Она посмотрела на Базиля и улыбнулась. Открыла рот, чтобы что-то сказать. Но он так и не узнал что, потому что в дверь позвонили. Все разом повернулись. Пройдоха, воспользовавшись этим, по-быстрому убежал в трубы.

Мухобойка, «Общий враг», тапочки, леердамский сыр, специальный выпуск и прочее были отложены. Беттина пошла открывать.

На пороге ее ждала улыбка.

– Добрый день!

– Добрый вечер! – сухо поправила она.

– Я знаю, необычное время для доставки.

Держась рукой за ручку двери, она смотрела на Мерлина, как смотрят на комариный укус у себя на ноге.

– А что, есть доставка?

– Да. Которой вы не ждали.

– Замечательно. А еще?

Улыбка стала шире.

– Доставка? Что за доставка? – крикнула Шарли из гостиной.

– Да, что за доставка? – надменно повторила Беттина.

– Здесь! Вот! – гаркнул в ответ Мерлин, подняв над головой термоконтейнер.

За спиной Беттины появились Базиль, потом Женевьева, за ней Энид, которая первой все поняла.

– Мороженое! – взвизгнула она. – Для нас?

– Подарок от «Нанук-Айс» лучшим клиентам.

Все жители Виль-Эрве столпились у двери, но Мерлин не сводил глаз с Беттины. Энид сбежала с крыльца, заметив английский велосипед Мерлина. Она вскочила на него и принялась нарезать круги по аллее.

– Гм, – буркнул Базиль. – Десятый час. Это не могло подождать до завтра?

– Подождать? Мороженое? – возмутилась Женевьева.

Мерлин бросил на нее благодарный взгляд. Она весело подмигнула в ответ.

– А с чем оно?

– Ванильное, с печеньем, с джандуйей, с шоколадной крошкой, с пралине, с вишнями в ликере, с миндальной пастой, с фисташ…

– Не мороженое, а целая Парижская ярмарка, – перебила Беттина.

Именно в эту минуту нечто вынырнуло из темного коридора, прошмыгнуло у них под ногами и стремглав вылетело за дверь, преследуемое Ингрид и Роберто. Никто и у видеть-то ничего не успел, только кусок сала под его усами.

– Майкрофт!

– Майкрофт? – повторил Мерлин. – Кто это?

– Тебе не понять, – фыркнула Беттина.

– Домашний монстр, – сказала Женевьева.

– Дьявол Виль-Эрве.

– Нечистый, – проворчала Шарли. – Гадкий.

– Демонический грызун, – заключил Базиль. – Он украл то, что должно было сделать мой киш произведением Моцарта.

– Я видела только кусок сала! – крикнула Энид с велосипеда.

– Это оно и есть, – вздохнул Базиль.

Шарли чмокнула его в нос.

– Брось, – сказала она. – Энид? Вернись сейчас же.

Она освободила Мерлина от термоконтейнера.

– Так с чем там это мороженое?

– Сверху вишни, – мрачно отозвался Базиль, – внизу печенье, ваниль с карамелью и… э-э… фисташки с нугой?

– Не так! – перебила его Гортензия. – Вишни в шоколаде, карамель в джандуйе и…

– Неправда! – запротестовала Энид. – Это шоколад в вишнях, а внизу ваниль, а…

Общий смех постепенно стих в глубине дома. Беттина и Мерлин остались одни под фонарем на крыльце.

– Поохотимся на Майкрофта? – предложил он.

– Он слишком умный для тебя.

Мерлин промолчал. Поднял подбородок в сторону поленницы и тихонько высвистал первые ноты концерта Рахманинова, который Шарли иногда играла на пианино. Тьма не шелохнулась.

– Думаешь, он меломан? – усмехнулась Беттина.

Он снова засвистел. На этот раз Шуберта.

Ч то-то зашевелилось. Острый взгляд пронзил темноту между поленьями. Беттина затаила дыхание. Медленно, осторожно Мерлин достал из карманов орешки: один, два, три.

Майкрофт снова затаился. Мерлин запел, опять на мотив Рахманинова:

– Эти орешки для тебя… иди же за ними… иди сюда…

Он бросил их один за другим. Быстрая, как молния, крыса схватила все и юркнула в свое убежище.

– Кормить врага – это победа? – поинтересовалась Беттина.

– Морить его голодом – тоже не выход. В сущности, эта зверушка вас любит.

– Прости, что?

– Почему он так рискует ради пищи, когда мог бы спокойно кормиться на складе магазина, на чердаке фермы или в полном зерна амбаре?

На это у Беттины не нашлось ответа. Она вздрогнула.

– А ты? – продолжал Мерлин. – Почему ты стоишь тут и мерзнешь в моем обществе, когда сто раз дала мне понять, что я для тебя недостаточно красив?

Беттина покраснела. И снова не нашлась с ответом.

– Мое приглашение в кино еще в силе, – сказал он. – Но ненадолго.

– А, – протянула она. – Идет драка за твою компанию?

– Нет. Но срок действия билета ограничен.

– Пригласи кого-нибудь еще.

– Я хочу пойти с тобой.

Она всмотрелась в него. И поймала себя на том, что ищет недостатки, которые раньше бросались ей в глаза с первого взгляда. Она по чесала щеку, скрестила руки на груди. Наверно, виноват фонарь… Потемневший от пыли и дождей, засиженный насекомыми и птицами, он смягчал все вокруг своим мягким оранжевым сиянием.

– В среду? – выдохнул Мерлин.

Беттина почувствовала, как заколотилось сердце под скрещенными руками.

– Хорошо. На четырехчасовой сеанс, – сказала она тихо-тихо.

Он расцепил ее руки, взял ее ладони в свои. Наклонился, как будто хотел ее поцеловать, но не поцеловал. Он прошептал:

– Дай Майкрофту шанс. И некрасивые могут выиграть в твоих глазах, если их лучше узнать.

Мерлин наклонился еще ниже. Но только улыбнулся, той самой улыбкой, которая затопила ее сердце.

– Пока.

Он вскочил на велосипед, совершил акробатический кульбит, почти превратившись в самолет на взлетной полосе, и скрылся за оградой.

– Ну? – спросила Шарли, когда Беттина вернулась. – Он улепетнул?

– На велосипеде.

– На велосипеде? Майкрофт?

Беттина серьезно посмотрела на нее.

– Майкрофт нас любит. Он мог бы спокойно кормиться в амбаре. Но он любит этот дом. Давай дадим ему шанс.

Шарли удивленно подняла брови и сделала Базилю знак рукой, давая понять, что сомневается в психическом здоровье младшей сестры.

Энид же опять напевала бессвязную песенку, в которой шла речь о русалке (с хвостом и хорошенькой мордашкой), которая нашла возлюбленного в бассейне.

Из дневника Гортензии

Я никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая никакая!

Я была сегодня на театральных курсах в ПЕРВЫЙ и ПОСЛЕДНИЙ раз в жизни! Никогда еще не чувствовала себя таким земляным червяком.

Лермонтов преподает драматическое искусство тридцать лет. С такой фамилией я ожидала увидеть типа ростом метра в четыре, упирающегося в потолок. Ничего подобного. Это низенький краснощекий человечек с отвисшей нижней губой – так и хочется почмокать ему, как младенцу, – астматическим дыханием и тяжелыми черепашьими веками, из-за которых он немного похож на китайца.

Когда я записалась, он со мной даже не поздоровался.

– Ваше имя?

– Гортензия Верделен.

– Вы очень молоды.

– Двенадцать лет.

(Это будет правдой через несколько месяцев.)

– Почему вы хотите учиться актерскому искусству?

Из-за Зулейхи Лестер в «Купере Лейне». Я пробормотала:

– Потому что я… я не умею играть.

– Мотив не хуже любого другого.

Я почувствовала себя дурой и пожалела, что не смогла дать более блестящий ответ.

– Садитесь и наблюдайте.

Так я и сделала. Забилась в уголок и села на откидное сиденье подальше от света. На сцене были две девушки и два парня. Мне они казались великолепными. Одна из девушек вдруг заплакала. Столько слез, как будто протек чердак в башне Виль-Эрве в сильную грозу. Никогда не видела столько слез.

Я бы ни за что не смогла заплакать по заказу. Чтобы я заплакала, меня надо крепко побить. Последним ударом, который я получила, была смерть мамы и папы. Да и то я заплакала не сразу. Понадобилось три недели, чтобы я поняла.

– Не надо нас топить, Луна Пеллисе! – прогремел Лермонтов. – Араминия – героиня сентиментальная, но не слишком! Заставить ее плакать перед мужчиной, которого она любит, – нонсенс!

На сцене плакальщица Луна (примерно лет семнадцати) быстро вытерла нежелательные слезы и обиженно поджала губы.

– У Араминии горе! – возразила она.

– Разве печаль выражается только слезами? Сердце Араминии кровоточит. Она умирает от горя. Но слезы – о нет, нет, нет! все с начала, Пеллисе!

И так до самого конца. Каждый раз мне казалось, что я вижу самых талантливых актеров на свете, и – бац! – Лермонтов оказывался всем недоволен. И он был прав. В конце занятия Араминия выглядела умнее, тоньше… пронзительней. Теперь плакал зал.

Кто-то сел рядом со мной. Это оказалась девушка, которая встретила меня, Драгица Давидович, Деде. Она была еще восхитительнее, в розово-зеленых колготках – я бы не надела такие, даже будь я одна в подвале, – и зеленой юбочке-пачке – нечто среднее между Робин Гудом и Питером Пэном.

– Он гениальный, правда? – прошептала она.

Не знаю. Но я вдруг поняла все про себя, всю свою невзрачность, прозрачность, ПОЛНЕЙШУЮ ПУСТОТУ. Мне больше не хотелось, чтобы меня разбирал по косточкам черепаший взгляд Лермонтова, не хотелось встречаться с ним три раза в неделю. Если слезы Араминии его не устроили, какой же он найдет меня?

Вот. Я пришла. Все увидела. Больше не приду.

Только я решила это про себя, как Лермонтов вдруг повернулся ко мне и протянул книгу:

– Держите, Верделен. «Исправленный щеголь» Мариво. К следующему разу выучите вот эту сцену…

Я открыла рот, чтобы объяснить ему, что не стоит, что я больше не приду. И ничего не смогла сказать.

Я никакая, никакая, никакая, никакая, никакая, никакая…

6

Кино и раздвоение

Первое: изучить расписание, чтобы нарочно опоздать в кино. Второе: улизнуть из Виль-Эрве по-тихому, чтобы избежать вопросов, отвечать на которые не хочется. Третье: быть страхолюдиной, ну просто страхолюдиной-страхолюдиной!

Беттина без труда исполнила первое и второе. Никто не видел, как она уходила, а к киномультиплексу она пришла с опозданием на шестнадцать минут. Но, увидев радостную и восхищенную улыбку Мерлина из очереди, где он ее ждал, она поняла, что, несмотря на все усилия, ей никогда не удастся убедить его в третьем.

Быстро. Окинуть взглядом пять очередей… Отлично, никого знакомого. Только тогда она подошла в открытую.

– Я боялся, что ты передумаешь, – сказал Мерлин.

Она могла бы. Внутренний голос даже нашептывал это. Но ей хотелось посмотреть этот фильм. Единственная причина.

– Я взял билеты, – сказал он.

– Я думала, у тебя приглашение.

– В обмен на наличные.

Он опять улыбнулся. Ей отчаянно захотелось ущипнуть его за длинный нос, потому что эта улыбка волновала ее с каждым разом все сильней.

– А если бы я не пришла? Твое приглашение бы пропало.

– Мое удовольствие тоже, – сказал он. – Я бы не пошел смотреть фильм.

Теперь ей захотелось его побить, порезать, изрубить на кусочки за то, что он до такой степени мил. К глазам подступили слезы. Почему все не так, как ей бы хотелось? Чтобы загнать слезы назад, она снова оглядела толпу у касс.

– Ты кого-то ждешь? – спросил Мерлин.

Только бы никого. Ни одного знакомого лица! Она просчитала свое опоздание до миллиметра: большинство зрителей были уже в зале.

В витрине автомата с напитками собственное отражение стало для нее настоящим шоком. Она почти запаниковала.

Неужели она может быть такой страхолюдиной-страхолюдиной?

Она позаимствовала у Шарли ее самый-толстый-самый-старый свитер, бе-е, юбку в клетку ниже колен, фу, и скрутила волосы в узел на затылке, тьфу. Полный отстой.

Так, со злостью подумала она, они будут на равных!

Они вошли в зал. Он предложил сесть в середине, но она предпочла подальше (чтобы встретить как можно меньше народу, но этого она вслух не сказала). В притушенном свете на экране шли анонсы новых фильмов.

– Мне хочется пить, – сказала Беттина.

– Чего ты хочешь?

– Яблочного сока.

Он готов был выполнить любое ее желание. Вставая с кресла, он исключительно изящно перекинул ногу через подлокотник. Она смотрела ему вслед.

И тут она увидела Андре-Мари, которая пробиралась в зал.

Андре-Мари работала в лаборатории с Шарли. Она хорошо знала Верделенов. Особенно с этой осени, когда ее дочь Коломба гостила в Виль-Эрве. Андре-Мари села в их ряду, она была с подругой.

Беттина вспомнила и заледенела. Коломба… Коломба училась далеко, в интернате в зоне С. Но вот ведь беда: она встречалась с Хуаном, сыном владельца «Ангела Эртбиза», кондитерской, где бывал весь коллеж!

Беттина прикрыла пальцами лицо. Андре-Мари болтала с подругой. Она сидела почти лицом к Беттине… Если ей вздумается отвести взгляд всего на каких-то тридцать градусов…

Она меня увидит. Непременно. Увидит меня с… Оооох. Вывернув шею, Беттина посмотрела на дверь. Мерлина не было видно, уф.

Спокойно. Что может случиться? Ничего…

Нет, может! Худшее!

САМОЕ ХУДШЕЕ!

Мозг Беттины выстроил цепочку событий с математической точностью.

В ходе обычного телефонного разговора с дочерью Андре-Мари вспомнит: Кстати, знаешь, кого я встретила в кино на днях? Беттину! Одета как чучело и с шиньоном на голове! Какашка, а не шиньон! Она была с мальчиком. Слушай, этого мальчика надо было видеть! Квазимодо после падения в цирке с трапеции! Нос… уши…

Беттина крепко зажмурилась, голова пошла кругом. Дальнейшее она видела еще яснее. Вот Коломба пишет своему милому Хуану из унылой зоны С, рассказывает о своей тоскливой жизни пансионерки и счастлива приправить скучное письмо таким постскриптумом: Кстати, мама мне рассказала, что видела в кино Беттину, одетую как огородное пугало, с карликом, который упал с трапеции в цирке! У бедняги, она говорит, такой нос и такие уши, ни дать ни взять кофейник…

И финальный аккорд, инфернальный кошмар – Хуан в кондитерской обронит мимоходом, подавая эклеры Денизе и Беотэги (в самой апокалиптической гипотезе Урсула Мурлетатье ТОЖЕ была там): Кстати, ваша подруга Беттина встречается с носом и ушами, это…

Это было уже слишком.

Беттина вскочила.

Закрывая лицо широким рукавом свитера Шарли, она поспешила в противоположную сторону, к запасному выходу, и покинула зал, как раз когда пошли титры… а Мерлин вернулся с банкой яблочного сока.

* * *

Гортензия семь раз прочла «Исправленного щеголя» от корки до корки…

Из дневника Гортензии

Я удивилась, что героиню пьесы зовут Гортензией, как меня. Не знаю, сделал ли это Золтан Лермонтов нарочно; во всяком случае, мы с ней совсем не похожи. Мне она показалась кривлякой и дурочкой. Ну вот, и все-таки, читая в третий раз, я начала ее понимать, а на седьмой мне очень захотелось быть ею. И я стала работать над сценой.

А сегодня утром я проснулась с таким чувством, будто наелась гвоздей. Днем гвозди никуда не делись. К четырем часам они еще и зарядились электрическим током. Когда звонок в коллеже пригласил нас на выход, я чувствовала себя ядерной централью.

Ядерной централью, которая вот-вот взорвется.

– Сегодня Верделен покажет нам, что она подготовила, – сказал Лермонтов, когда я пришла на занятие в 17:31. Он поправил свои очки с желтыми стеклами. – Но сначала Жюлиус прочтет «Троих в снегу» Эриха Кестнера. Жюлиус?

И вот тут-то централь взорвалась.

Она стерла все из моего мозга и моих мускулов. Я больше ничего не помнила. Ни слова. Ни жеста. А ведь я их повторяла сотни и сотни раз. Я съежилась на стуле, точно половая тряпка, и сидела так все время, пока Жюлиус читал, как мне показалось, на суахили.

Когда он закончил, Лермонтов знаком пригласил меня на сцену. Я чуть не намочила джинсы. Кошмар и ужас, это были джинсы Беттины.

– Верделен? – сказал Лермонтов из-за своих желтых очков.

Я медленно разогнулась. Все смотрели на меня. Я щеками чувствовала все эти любопытные глаза, точно крылышки насекомых.

– Давидович будет подавать вам реплики.

Деде листала пьесу. Я молилась, чтобы она листала подольше, чтобы никогда не нашла нужную страницу. Но она ее нашла.

И начала читать: Итак, мадам! Когда же вы вернетесь из страны грез? Вы звали меня, я пришел, а вы еще не произнесли ни слова.

Я тоже не произнесла ни слова. Ни единого. Рот на замке. Темнота. Как в тот вечер, когда я спускалась по Макарони, а кто-то наверх у вдруг выключил свет.

В голове была только одна мысль: зарыться в пол, как краб в песок.

Раздался звонок. Деде встала, чтобы открыть, и это меня спасло – еще две секунды и одна десятая жизни.

– Верделен? Вы подготовили эту сцену или нет?

– …

– Ну?

– Да.

– Уберите руки со спины. Дышите глубже. Животом. Почувствуйте, как он надувается.

Если я пошевелю хоть одной мышцей на уровне живота, боюсь даже представить, что может случиться. Ничего не надувается. Только урчит, как банка содовой, если ее потрясти. Деде возвращается из холла. И кто-то с ней…

Мюгетта!

Мен я одолел неудержимый кашель. Мюгетта?

Мюгетта… Что она здесь делает? Зачем пришла? Посмотреть на меня?

Я уставилась на нее, сама не своя. Она улыбнулась мне, подмигнула. Лермонтов повернулся.

– Вольная слушательница, – объяснила Деде.

Все внимание снова переключилось на меня. И тут произошло что-то странное. В животе больше не урчало, не было ни гвоздей, ни ядерной централи. Текст сам собой возник в голове, четкий и яркий, как плащ тореадора. И я ринулась, нагнув рога, в эту ос лепи тельную вспышку.

Потом вообще было что-то необъяснимое. Золтан Лермонтов снял свои обмоченные очки, и оказалось, что глаза у него блестят. И Нина, и Жюлиус, и Деде смотрели удивленно. Все молчали. А Мюгетта в углу зала безмолвно аплодировала мне.

В автобусе на обратном пути я спросила ее:

– С чего это ты вдруг пришла?

– Хотела посмотреть, как ты справишься.

– Зербински в курсе?

– Ну ты Луар-и-Шер! И даже верхняя Сона! Нет, я усадила ее перед телевизором и поставила «Лучшие годы нашей жизни»…[28] Специально выбрала фильм подлиннее. – Она взглянула на часы. – Он закончится через пятнадцать минут. Знаешь мою тактику? Я говорю Зербински, что хочу посмотреть такой-то фильм, и выбираю самый длинный. Начинаю смотреть с ней. А через десять минут говорю, что пойду прилечь. А на самом деле ухожу гулять и возвращаюсь как раз перед словом «Конец».

– Я от тебя балдею.

Она загадочно улыбнулась.

– Я от тебя тоже. Не думала, что у тебя хватит смелости сыграть.

Я не стала говорить, что это было во многом благодаря ей. Но она, хитрая лиса, наверняка сама догадалась.

– Я могу помочь тебе репетировать следующие сцены.

Я была в восторге. И вдруг почувствовала себя не такой неинтересной.

– Знаешь что? – продолжала Мюгетта. – тебе бы потренироваться в реальной жизни.

– Как это?

– Смотри.

Она встала и пошла к водителю. Умирающим голосом проговорила:

– Остановитесь, пожалуйста, м’сье, я… мне плохо.

Встревоженный водитель тотчас затормозил и открыл переднюю дверь. Мюгетта выбежала на обочину и, схватившись за жи вот, изобразила рвотные спазмы. Она кашляла и сплевывала. Пять или шесть пассажиров смотрели на нее через окно, отчасти с сочувствием, отчасти с брезгливостью.

Когда она вернулась, одна дама незаметно отстранилась, пропуская ее.

– Неплохо, – сказала я.

Мюгетта ткнула меня кулаком в бедро так сильно, что я вскрикнула от неожиданности и боли. Под растерянными взглядами пассажиров она проорала мне в ухо:

– Дура! Это не роль! Мне правда плохо!

Когда Энид каждую первую среду месяца ходила на ферму, чтобы запасти Виль-Эрве молоком, маслом, яйцами и сыром, больше всего она любила навещать Большую машину.

Большая машина разливала молоко в пакеты. На одном конце был чан с молоком, на другом – лента крепкого картона. Большая машина резала картон, складывала его в прямоугольные коробки, наливала туда молоко и – оп-ля! – длинной рукой с горячими щипцами на конце (дьявольская версия Беттининых щипцов для волос) склеивала края наполненных коробок.

Большая машина делала все это, повинуясь указаниям Очень умного маленького компьютера, которым управляла Сидони за стеклом.

При виде Энид, Гулливера и их верной клетчатой сумки на колесах Сидони Паймино крикнула:

– У меня для вас сюрприз!

Они огляделись на случай, если сюрприз был здесь. Но это была обычная молочная ферма: металлический ангар и белая плитка. Никаких сюрпризов.

– У меня остался сегодня кабильотон! – добавила Сидони.

Гортензия, Гулливер и Базиль обожали эти маленькие белые сырки из кислого молока, но Энид совсем не нравился их запах.

– Это и есть сюрприз? – спросила она вежливым тоном, который, она надеялась, скрыл ее разочарование.

Сидони едва заметно улыбнулась. Она оставила Очень умный маленький компьютер в руках Анжелики, своей помощницы, и распорядилась таинственно:

– Идите за мной!

Она повела их наружу, во двор фермы, к стене, к которой был пристроен чуланчик для инструментов, и открыла его. Дверь заскрежетала по земляному полу. Было темно; дети вытаращили глаза, чтобы скорее что-нибудь рассмотреть.

Ничего. И здесь никакого сюрприза.

– На полу.

Они присели, завертели головами. И увидели. Оба чуть не упали в обморок:

– Заза родила котят!

– Какие миленькие!

– Ой, до чего миленькие!

Их было четыре. Совсем крошечные. Не будь рядом кошки-мамы с ее гордым видом, их можно было бы принять за скатанные носки.

Так начался восхитительный «день на ферме».

* * *

Беттина томилась перед телевизором. Шарли работала, Гортензия ушла на свои театральные курсы, Женевьева – на беби-ситтинг (на самом деле на тайский бокс, но Беттина этого не знала), мелкие были на ферме.

Подруги тоже ее бросили. Мама Денизы пригласила к ужину гостей и потребовала, чтобы дочь осталась ей помочь, а Беотэги так плавала в математике, что родители записали ее на дополнительные занятия.

Беттине все это было нипочем, она могла бы провести спокойный денек… если бы ее не мучил один вопрос.

Вопрос был следующий: как избавиться от угрызений совести, которые пожирали ее изнутри, точно едкая ржавчина, с тех пор как она сбежала от Мерлина в кино?

Она не находила ответа, лихорадочно переключая каналы… пока не попала на тридцать девятую минуту двести семьдесят четвертой серии «Вечеринки на пляже». Это был ключевой момент, когда Зельда Эплкрафт признается, что ненавидит фрезии, которые каждое утро дарит ей Родни К. (произносится «Кей») Фитцморис.

Казалось бы, что общего? Но Беттина сразу получила ЕДИНСТВЕННЫЙ ответ на СВОЙ вопрос.

7

Фрезии и Валериана

Итак, благодаря фрезиям Родни К. Фитцмориса для его Зельды Беттину осенила идея века: позвонить Мерлину, оправдаться и извиниться.

* * *

Вот только оправданий и тем более извинений у нее не было.

И тут снова Родни К. на пару с Зельдой оказали ей помощь. Слушая их нудные диалоги, Беттина нашла решение: она скажет, что плохо себя почувствовала.

Почему бы нет? Самый простой цветок красноречивее всех (ворковал Родни Кей). Вот и самое незамысловатое объяснение будет самым удобоваримым (подумала Беттина). Она отыскала телефон «Нанук-Айс», записала его и провела последние четверть часа «Вечеринки на пляже», морально готовясь.

Когда Родни Кей послал (вместо фрезий) свой кулак в физиономию Зельды и пошли титры со скоростью катушки на швейной машинке, Беттина выпила стакан воды. Потом десять минут простояла у телефона, думая, что, может быть, он сам зазвонит…

И он зазвонил!

Несколько секунд Беттина ошарашенно таращилась на него. Вздрогнув, она сняла трубку.

Это был не телефон. Отшвырнув трубку на диван, она побежала открывать дверь.

Она увидела перед собой пару яблочно-зеленых глаз, красную шляпку в виде печной трубы, два ряда зубов, улыбавшихся до жути сердечно, платье с узором из зеленых устриц и, наконец, такого же цвета веер, которым махали перед ее носом.

Все это принадлежало даме, которая, казалось, вышла прямиком из так называемых бегемотьих музыкальных комедий, которые обожала тетя Лукреция. На бегемотиху походила и сама дама. Хоть и маленького роста, но с ее бицепсами и бедрами в дверь она могла пройти только боком.

– Да? – вежливо спросила Беттина.

Дама еще сильнее замахала веером и, издав что-то вроде отрыжки, защебетала с придыханием:

– Простите, простите… Я не вовремя? Дело в том, что моя племянница…

Снова отрыжка. Снова взмах веером.

– Я ее тетя Валериана. Вы знаете, где она?

Что за акцент? Японский? Балийский? Марсианский?

– Я смогу просветить вас насчет вашей племянницы, если вы скажете мне, чья вы тетя! – ответила Беттина с ноткой снисходительности, предназначенной собеседникам, которых она классифицировала как «страхолюдных», или «законченно дебильных», или просто «комичных».

Тетю Валериану она сразу же поместила в четвертую категорию, совмещающую первые три.

– Ах, ну да! Да! Я забыла! Моя племянница Мюгетта, она живет вон там.

– Мюгетта?

– Ах, вы ее знаете! И давала же она мне жизни, чума этакая! Когда была малышкой, крошила в мою ванну хлеб, чтобы покормить пластмассовых уточек! А с моим седалищным нервом-то – все равно что отбойный молоток вот здесь, в правой ягодице…

Прервавшись, она шумно высморкалась за веером, и ее огромное тело заколыхалось. Беттине все это уже надоело.

– Моя сестра Гортензия лучше знает Мюгетту, чем я, – сказала она. – Может, вы зайдете, когда она будет дома?

Дама заглушила рукавом рыдание. Беттина думала, надо ли впустить ее в дом. Ей этого совершенно не хотелось. Пока она здесь, не удастся позвонить Мерлину.

– Стакан воды, прошу вас! – икнула дама.

Беттина принесла ей воду. Длинные зубы дамы стучали о край стакана, она пила, омерзительно причмокивая. Наконец она подняла свой яблочно-зеленый взгляд.

– Спасибо, спасибо, обычно у меня есть при себе бутылка, здесь, в кармане, – она порылась в складках своего широкого платья, – не помню, куда я ее сунула, ведь была же, с красной этикеткой и крышечкой…

Тут она издала череду странных звуков. Рыдания? Смех? Икота?

– Простите, я чихаю, бывают приступы… аллергия… У меня ашма, вы извините меня?

– У вас ашма? А, астма.

– Ашма, да. Мне срочно нужен мой фумигатор, и пульверизатор, и ингалятор, и… простите, пожалуйста, прошу вас, до свидания…

Дама развернулась и удалилась по Тупику в темпе, который плохо сочетался с ее телосложением и «ашмой».

Беттина закрыла дверь. Пффф. Ну и зануда.

Она вернулась к телефону. Положила руку на трубку, сосчитала до шести…

– «Нанук-Айс»?

– Вы ошиблись номером! – рявкнул голос в трубке.

Раздались короткие гудки. Она снова сосчитала до шести и набрала еще раз.

– «Нанук-Айс»?

Номер абонента изменился. Набирайте, пожалуйста…

Она записала, опять сосчитала, опять набрала.

– «Нанук-Айс»?

– Офис или склад?

Хорошой вопрос. Наобум:

– Склад.

– Какой отдел?

– Э-э… Доставки.

– Вы поставщик?

– Нет.

– Частное лицо?

– Да.

– Если вопрос касается ошибки или опоздания, соединяю вас с обслуживанием клиентов.

– О нет, это не…

Слишком поздно.

– Обслуживание-клиентов-Стефани-Балланкшжрскпжнддр-добрый-день!

Б алла-как? Беттина набрала в грудь побольше воздуха и затараторила:

– Я хотела бы поговорить с Мерлином, пожалуйста, из доставки, спасибо.

Пауза. Наконец Стефани Балланкшжрскпжнддр отозвалась:

– Вы хотите сказать, месье Жиллеспи?

– Если его зовут Мерлин…

– Как вас представить?

– Э-э… Беттина.

– Беттина, а дальше?

– Просто Беттина, – вздохнула она.

Музыка. Гудок.

– Беттина?

От его голоса в трубке она чуть не умерла – так зашлось сердце. Она ущипнула нижнюю губу большим пальцем и мизинцем, начала отрывать от нее кусочки кожи, но услышала свой совершенно спокойный голос:

– Мерлин?.. Я хотела извиниться за кино. Мне стало очень плохо. Я не могла дышать. У меня клаустрофобия, понимаешь, мне надо было выйти на воздух как можно скорее, и…

Она говорила, объясняла, выкладывала кучу подробностей, которые приходили в голову сами собой, легко и так убедительно, что убедили ее самое. Закончив, она сказала:

– Ну вот.

– Я понимаю.

– Ты еще сердишься на меня?

– Я и не сердился. Я так и подумал, что у тебя наверняка была причина… сильнее тебя.

– Спасибо, ты добрый.

Она еще раз повторила:

– Ну вот.

Потом:

– Это все. Пока.

– Пока, – ответил он.

Она слышала его дыхание и подумала, что он еще что-нибудь добавит, но он больше ничего не сказал. Она повесила трубку, чувствуя себя марафонским бегуном, разорвавшим финишную ленточку: облегчение, радость, обессиленность. И боль в груди где-то слева.

* * *

– Я не сделала домашку по английскому, – призналась Жюлианна.

– Я сделала, – сказала Беттина. – Могу дать списать.

– Правда? Здорово. Сестра обещала мне помочь, и знаешь что? Вче ра вечером, в восемь часов, она взялась составлять список фильмов, где Брюс Уиллис носит парик, и тех, где не носит. Два часа занималась математикой!

– Итог? – спросила Беттина, открывая рюкзак, чтобы дать ей тетрадь.

– Я ее спросила: как ты могла влюбиться в типа, который носит семь тысяч париков? Угадай, что она мне ответила?

– Не знаю.

– «Моя мечта – быть одним из этих париков!»

Беттина рассеянно улыбнулась. Она оглядывала улицу вокруг. По правде сказать, общество Жюлианны ей не особенно нравилось. Но Жюлианна жила в квартале, который на данный момент живо ее интересовал.

Наконец она увидела на бульваре то, что надеялась увидеть с тех пор, как они вышли из коллежа, – синее неоновое эскимо, мигавшее в ранних сумерках: «Нанук-Айс».

Сердце Беттины сделало антраша…

– Я пойду, – сказала она, не заметив, что перебила Жюлианну на середине какой-то забавной истории.

Жюлианна посмотрела на нее искоса и замолчала.

– Уже темнеет, и я не хочу опоздать на автобус, – жалко попыталась оправдаться Беттина.

– О, – протянула Жюлианна, покосившись на синее эскимо с таким видом, будто все поняла. – А я-то все думала, почему ты пошла со мной…

– Что ты хочешь сказать?

– Беотэги говорит, что ты влюбилась в доставщика из «Нанук-Айс».

– Она врет.

Беотэги. Гадкая сплетница. Ком гнева набухал в горле Беттины.

– Не стоит из-за этого нервничать. И краснеть тоже.

Жюлианна опустила глаза на Беттинину тетрадь по английскому, которую еще держала в руке. Задумавшись ненадолго, она протянула ее ей.

– Возьми, – сказала она. – Моя сестра рано или поздно отвлечется от Брюса Уиллиса. Или я сама сделаю домашку.

Она повернулась к Беттине спиной и ушла.

Беттина осталась одна в замороженном свете синего эскимо. Бегом-бегом она укрылась в подворотне.

Она ждала Мерлина, чтобы поговорить с ним… но это должно было произойти как бы случайно. Не хватало только, чтобы он увидел, как она здесь торчит! При одной этой мысли краска стыда бросилась ей в лицо.

Она подождала несколько минут, выстраивая в голове полтора десятка сценариев типа «Я проходила мимо».

Ни один не выдерживал критики.

Она развернулась и убежала.

8

Мое сердце бум-бум-бум

Женевьева вышла из автобуса, жалея, что она не из тех девушек, что носят полные сумки зеркал. Если синяк на подбородке такой же, как тот, что расплывался сейчас на руке (похожий на черничное печенье), вид у нее, наверно, жуткий. И неизбежно последуют вопросы.

Она свернула в Тупик. В энный раз спросила себя, как объяснить эти гематомы сестрам, и вдруг чья-то ладонь вынырнула из сумрака и легла на ее руку. Прямо на синяк.

Женевьева от неожиданности выронила спортивную сумку.

– Я напугала вас, ик, мне очень, да, очень жаль! – пророкотал голос у самой ее щеки. – Вы не знаете, кто я, я вам скажу, мне нечего скрывать, и, ик, ик, я вижу, что вас напугала. Я тетя моей племянницы, вы ее знаете, она живет в двух шагах, вон там…

Утопая в этом потоке слов, Женевьева ошарашенно уставилась на вцепившуюся в нее странную особу.

– Разрешите представиться: Валериана, тетя Мюгетты, вы ведь ее знаете, вы, наверно, Гортензия?..

– Нет, – выдавила из себя слегка оглушенная Женевьева. – Я ее старшая сестра. Гортензия, должно быть, дома. Вы хотите ее увидеть?

– О да, пожалуйста, прошу вас. И чего-нибудь попить, я бы с удовольствием, обычно у меня есть с собой фляжечка с чем-нибудь тонизирующим, о, ничего крепкого, я ведь не пьяница, ха-ха-ха, ик, но эта оторва Мюгетта, должно быть, забавы ради ее спрятала, я не могу ее найти… Не племянницу, фляжку… хотя моя племянница тоже куда-то делась… Я бы ее сразу узнала, розовая с зеленым бантом, фляжка, не племянница…

Ее шляпа (аккордеон из красного фетра) ритмично заколыхалась. Дама уткнулась носом в огромный носовой платок и трубно высморкалась.

– Простите… Извините… Опять моя аллергия, весь этот вереск, ик… Я умру от ашмы…

– Ашмы?

– Да-да, у меня ашма…

Женевьева открыла дверь Виль-Эрве, и толстая дама боком по-крабьи протиснулась в прихожую. Она озиралась, продолжая сморкаться и издавать странные звуки то ли горлом, то ли желудком.

– Гортензия? – позвала Женевьева. – Тут тебя спрашивают!

Никто не ответил. В гостиной Беттина висела на телефоне.

– Где-где вечеринка? – говорила Беттина. – У тебя? Твои предки не против? Прикольно…

– Гортензия! – позвала Женевьева, запрокинув голову к Макарони. – К тебе пришли!

– Она принимает ванну! – ответил голос Шарли неизвестно откуда.

– Проходите, – предложила Женевьева тете Валериане, которая так и стояла в прихожей.

– Ничего страшного, я зайду в другой раз, я только хотела сказать ей, как я рада, ик, ик, что моя маленькая Мюгетта завела подружку, я очень люблю мою племянницу, хоть она и бывает сущим исчадием ада, когда…

Не договорив, она чихнула и вперевалку направилась к двери.

– Я пойду, моя ашма, ик, наказание…

Женевьева открыла ей. Удивительная тетя вышла боком. Женевьева не знала, как попрощаться.

– Зайдите завтра, – предложила она, не подумав. – К чаю? Так вы точно застанете Гортензию.

– Да, да, ик, спасибо, апчхи…

Она ушла, оглашая ночь громовыми чихами.

– Экземпляр, – пробормотала ошеломленная Женевьева.

– Она уже приходила вчера, – сказала Беттина. – Алло? Нет, нет, это я Женевьеве про чокнутую соседку… В полосочку и с дырками, представляешь, какой свитер? Супер-пупер. Ладно, пока… Да, – вздохнула Беттина, повесив трубку. – Скажем так, смесь Ведьмы с Запада, Веселого Козодоя из семейки Трапп и писклявой Дрю Бэрримор в «Крике». Вообще-то я о другом. Жерсанда празднует день рождения в субботу, и я приглашена.

Она побежала наверх, и вскоре раздался стук в дверь ванной:

– Гортензия! Ты скоро?

Женевьева же позволила себе украдкой взглянуть в зеркало. Если держать голову чуть внаклон, да, вот так, синяка на подбородке почти не видно. Если только не смотрит кто-то намного ниже ростом. Осторожней с Энид.

Она пошла в кухню и выпила большой стакан виноградного сока. В раковине лежала грязная посуда от завтрака. Она сделала себе бутерброд с беконом, чеддером и пластинкой мармелада, повязалась большим кухонным полотенцем и, жуя, принялась мыть посуду. Так о ней быстрее забудут.

* * *

Родители Жерсанды предоставили молодежи свой гараж и оформили его взятым напрокат праздничным освещением с мигающими прожекторами. Орель, старший брат Жерсанды, выступал в роли диджея. Здесь были два стола с напитками и снедью, шесть коробок с запасами и третьи классы «А», «Б», «В», «Г» в полном составе. В общем, всё, что нужно для вечеринки.

– Видели платье Жерсанды? – прошептала Беотэги.

– Платье? Где там платье? – фыркнула Беттина.

– Пять квадратных миллиметров хлопка, которые держатся на плечах за две ниточки?

ДББ захихикали и продолжали хихикать, пока к ним не подошла, улыбаясь, Жерсанда.

– Что смешного?

– Так, ничего. Дениза рухнула с карниза.

Жерсанда поправила бретельку платья (отчего они снова прыснули).

– Возьмите ореховый торт, – сказала она, – его испекла мама Жюлианны. Экстазный.

Они попробовали торт, слегка смутившись оттого, что Жерсанда была такой дружелюбной, а они над ней смеялись. Диджей поставил диск dry blood ethnic, и Кловис Булесте пригласил Беотэги, которая поспешила проглотить свой кусок.

Дениза и Беттина остались одни. Вскоре к ним присоединилась Изильда, потом подошла Лори и заявила, хотя никто ни о чем ее не спра шивал, что она совсем, ну просто совсем-совсем не суеверна.

– А моя мама, – проорала Изильда, пытаясь перекричать музыку, которую Орель врубил на полную громкость, – суеверная с тех пор, как ее подруга гадала ей на картах Таро и предсказала большое несчастье.

– Да? И оно случилось? – гаркнула Дениза.

– Не одно! Два несчастья! – завопила Изильда. – В один вечер!

– Что? – громыхнула Беттина.

– Первое: мой отец приготовил ужин. Второе: коллега, которую они пригласили в гости, подарила им полное собрание… как его… Селин.

– Сумки или туфли?

В мерцающей тьме раздался вопль. Кричал Жан-Рашид – на его футболку приземлился сорбет с гуайявой, выбитый из рук Анн-Люсетты.

Диджей сменил диск. Теперь это был beat nuclear, Беттина его просто о-бо-жа-ла. Она отбивала такт подбородком. Вольфганг Фуонг из 3-го «В» пригласил ее на танец. Танцевал он немного однообразно, но непло хо. Пригласил он ее и на следующий, под sick bounce. Вся взмокшая, она присоединилась к группе, гоготавшей, как стая галок, у буфета.

– Мой старик двинулся по фазе, с тех пор как второй раз женился, – рассказывал Овид Гаэтану. – А твоя мать?

– Полгода встречается с клевым чуваком, такой весь из себя Эйфелева башня, – ответил Гаэтан и продолжал, обращаясь к Лили: – Слушай, шикардос твоя юбка.

– Мне ее дядя сшил. Мой дядя шьет – это топ-Ниагара.

Беттина зачерпнула розовую жидкость из большой салатницы и наполнила чистый на вид стаканчик. Попробовала: малабарский ром + клубничный сироп + базилик. Она поморщилась и украдкой отставила стаканчик, как будто он был пуст.

Тьму вдруг прорезал коридор света. К то-то открыл дверь гаража. В проеме китайской тенью возник силуэт.

– «Нанук-Айс»! Доставка! – раздался, перекрывая музыку, голос Мерлина. – Кто примет товар?

Беттина чуть не хлопнулась в обморок.

В ту же секунду она почувствовала, что где-то среди танцующих Дениза и Беотэги наблюдают за ней. Только не подавать виду, не подавать виду. Она наугад схватила со стола стакан. Это был тот самый оставленный ею малабарский ром с клубникой и базиликом. Она выпила. Медленно. Смакуя каждый глоток. Когда допила, ей показалось, будто она дней пять дрейфовала на надувной шлюпке.

Итак, Мерлин здесь.

Она схватилась за стол и едва удержалась, чтобы не нырнуть под него. Зажмурилась. Когда она открыла глаза, Жанина Мюр уже держала Мерлина под локоть, увлекая его в исступленный speed slide.

– Он танцует! – прошептал голос Денизы ей в ухо.

– Прикинь, это твой доставщик из «Нанука»? – прошелестела рядом Беотэги. – Офигенно у него получается!

– Это не мой…

Она не договорила. Танцевал он действительно круто. Его руки и бедра ритмично колыхались, партнерша была на седьмом небе.

Беттина подумала, что когда-нибудь убьет Жанину Мюр, и искренне удивилась, обнаружив, что ревнует.

И она была не одинока. Соланж Бинь вклинилась между Жаниной и Мерлином, весело подпрыгивая. Вскоре к ним присоединилась Лавинелла, потом Эрмангарда. Диджей прибавил звук на горе мальчикам, которых все девушки бросили в мгновение ока, образовав три кружка вокруг доставщика из «Нанука», который танцевал как бог.

Беттина налила себе еще гремучей смеси.

– Все хорошо? – спросил за ее спиной встревоженный голос мадам Пейрасолоньо, мамы Жерсанды и Ореля.

– Да… кажется, – слабо выговорила Беттина, не сразу поняв, что вопрос мамы Жерсанды относится ко всем, а не к ней в отдельности.

То, что должно было случиться, случилось. Танцуя то с одной, то с другой партнершей по всему гаражу, Мерлин в очередном пируэте оказался прямо перед ней. Он тотчас исчез, кружась с Жюлианной, на другом конце гаража. И оставался там, пока следующий пируэт не вернул его, на этот раз в паре с Ипполитой Ренуар, прямо под нос Беттины.

– Я так и думал, что это ты, – сказал он и снова скрылся. – Потанцуешь со мной? – спросил он, вновь появившись с Илоной.

Он бесцеремонно снял руку с плеч Илоны и обвил ею плечи Бетти ны. Притянул ее к себе и обнял за талию. Он танцевал изумительно. Экстазно, сказала бы Жерсанда. Шикардос. Эйфелева башня. Топ-Ниагара.

Она высвободилась. Прежде чем он успел ее удержать, между ними уже оказалась Лавинелла, а диджей ускорил ритм.

– Этот парень двигается dry-guérilla! – крикнула Лили в мигающую тьму.

Dry-guérilla? Беттина никогда о таком не слышала, но сразу поняла, что хотела сказать Лили.

Рука Мерлина вернулась к ней и стала настойчивее. Прижавшись к ее лопаткам, она увлекла ее на середину помещения. О боже, подумала Беттина, я танцую, танцую с ним, и это наслаждение, и она кружилась то далеко от него, то очень близко, и снова далеко, и снова близко. Ее лоб коснулся его подбородка. Она видела улыбку Мерлина, такую волнующую, такую прекрасную, чувствовала, как его пальцы сжимают ее руку, и догадывалась, что ему так же хорошо, как ей, что он так же счастлив.

Их танец длился долгие чудесные секунды или минуты – до тех пор, пока левое ухо Беттины не уловило начало фразы где-то рядом:

– Все-таки жаль, что он такой…

Конца она не услышала.

Но угадать было нетрудно.

Что он такой…

Такой некрасивый, неказистый, страхолюдный, неэстетичный, рожей не вышел, такой…

Сегодня утром, моя голову, она перепутала краны, когда споласкивалась, и открыла холодный. В точности то же самое она почувствовала сейчас.

Ее глаза наполнились слезами. Она оттолкнула Мерлина и со злостью отвернулась. Он поймал ее за руку.

– Беттина… Ты больше не танцуешь?

– Я больше не танцую.

– Даже со мной?

– Я больше не танцую!

Ей было трудно говорить. Она казалась себе кастрюлей, полной горечи, которая вот-вот вышибет крышку. Злюка, скверная девчонка! Она замахнулась на Мерлина кулачком, не попала, но он в потемках ничего не заметил. Он сказал:

– Мне очень нравится танцевать с тобой.

Она разозлилась на него еще сильнее за то, что он такой добрый и ничего не понимает. Взгляды вокруг стали любопытными, острыми, как гвозди.

– Что с тобой? – продолжал его голос у самой ее щеки. – То ты такая хорошая, то вдруг выпускаешь колючки. А я-то хотел тебе сказать, что был счастлив вчера, когда увидел, как ты ждала у «Нанука»…

– Вчера?

Беттина побледнела. Он видел, как она торчала там. Может быть, шпионил за ней… И рассказывает это здесь!

– Я помахал тебе из окна, но ты убежала, как раз когда я спускался к тебе.

Она залилась краской, проглотила язык, закипела от злости. Он посмел открыть это всему свету. Нет, не всему свету, хуже: одноклассникам и одноклассницам.

Вне себя от обиды, она посмотрела на него. И со злобной ухмылкой медленно проговорила:

– Ты думал, я была там ради тебя?.. Много о себе понимаешь! Думаешь, на тебя приятно смотреть? Промашка вышла, дружок. Мне нравятся только красивые парни. А ты явно не из их числа!

9

Мрачное воскресенье, очень мрачный понедельник

В 15:11 в воскресенье фотография в большой гостиной Виль-Эрве запечатлела бы на века более или менее следующее:

• Термометр за окном показывает каких-то восемь градусов.

• Шарли, стоя на табуретке, меняет лампочку в потолочном светильнике и смотрит по телевизору двести восемнадцатую серию «Купера Лейна».

• Гортензия и Энид под одеялом на старом оранжевом диване смотрят двести восемнадцатую серию «Купера Лейна».

• Женевьева составляет список покупок на ближайшие две недели в электронном письме месье Шантмерлю, городскому лавочнику, и смотрит двести восемнадцатую серию «Купера Лейна».

• Ингрид и Роберто вылизывают себе бока и смотрят только на собственную шерсть.

В этой серии под названием «Мята или шоколад?» Купер Лейн, американский школьник с большими голубыми глазами, вдруг обнаруживает, что обожает пирожные с мятой, хотя до сих пор был свято убежден в обратном.

– Что такое дом по фэн-шую? – спросила Энид, не поняв туманного диалога голубоглазого героя.

– Представь себе, что в Виль-Эрве все белье выстирано, сложено, аккуратно убрано, посуда блестит, паркет сияет…

– …старые часы и Беттинины финтифлюшки выброшены на помойку, картина с мертвыми фазанами тети Лукреции тоже, книги не лежат на полу, а стоят на полках. Вот. Тогда, может быть, я говорю, только может быть, у нас будет дом по фэн-шую…

– Я люблю наши старые часы! – запротестовала Женевьева.

– А я обожаю, когда книги везде валяются.

– Мертвые фазаны тети Лукреции – это все-таки подарок.

– Что ты имеешь в виду под «Беттиниными финтифлюшками»?

– Значит, прощай фэн-шуй! – заключила Шарли, все еще стоя на табуретке.

Скрип двери наверху сообщил им, что Беттина вышла из ванной, где она заперлась сразу после обеда. Она спустилась к ним.

– Купаться сразу после еды не рекомендуется, ты это знаешь? – сказала Гортензия.

– Я не принимала ванну, – ответила Беттина.

Огромное махровое полотенце было намотано у нее на голове, точно тюрбан Аладдина. Она была просто восхитительна, но сестры скорее бросились бы в огонь, чем сказали ей это.

– Я покрасилась хной, – уточнила Беттина.

Она размотала полотенце, и показались волосы, странно разноцветные.

– Какой это цвет? – спросила Энид.

– «Каф-каф».

– Ты, наверно, плохо прочла, – безмятежно отозвалась Гортензия. – Там было случайно не «Ка-ка»?

Полотенце полетело Гортензии в лицо. Это разбудило телефон. Беттина с взъерошенными волосами сняла трубку. Звук скрипок и голос шансонье завибрировали в ее ухе. Она сразу поняла, кто звонит.

– Тетя Лукреция! – прошептала она, прикрыв трубку рукой. – Кто тут только что ее помянул? Тетя Лукреция?.. Нет, это не Беттина, я Гортензия.

Она всегда была счастлива убедить тетю Лукрецию, что на том конце провода не та сестра.

– Передаю тебе Женевьеву.

Она протянула трубку Шарли, которая уже слезла с табурета.

– Скажи ей, что ты Женевьева, – шепнула ей Беттина, – и что мы в этом месяце не получили от нее чек. Посмотрим, что будет.

Шарли вытерла пыльные ладони о брюки.

– Тетя Лукреция? Это Шарли. Нет, не Женевьева… Остальные вернулись к шоколадно-мятным страданиям голубоглазого Купера Лейна.

– Что тут было? – спросила Беттина, показав на телевизор.

Никто ей не ответил. Она швырнула запачканное хной полотенце в грязное белье, поднялась наверх и снова заперлась в ванной.

В шестой раз за пятьдесят семь минут она расчесала свои ставшие разноцветными волосы. Инструкция на упаковке обещала блики цвета красного дерева. Беттина от всей души надеялась, что инструкция не врет. Пока же волосы были мокрыми, и эта дура Гортензия права: выглядели они по меньшей мере странно.

Она вышла из ванной и наткнулась как раз на Гортензию, которая ожидала своей очереди.

– Я думала, ты выйдешь через неделю!

– Есть другая ванная, – фыркнула Беттина.

– А я хочу в эту.

Беттина скорчила ей рожу и пошла порыться в комнате Женевьевы, уверенная, что найдет там то, что ей нужно (и нашла): красивую почтовую бумагу бледно-желтого цвета, такие же конверты, марки. Взяв пять листков, два конверта и марку, она побежала в свою комнату.

С бешено колотящимся сердцем (и не только потому, что бежала) она начала писать:

Дорогой Мерлин.

Тут же зачеркнула. Заменила синюю ручку на черную. Потом Дорогого Мерлина на Моего дорогого Мерлина. Задумалась. Продолжила:

Извини меня за мое поведение на вечеринке у Жерсанды. Я не знаю, что случилось. Было так темно, и голова у меня…

Она порвала листок и взяла другой.

Мой дорогой Мерлин. Я глупая, глупая, глупая и прошу у тебя прощения. Я вела себя как последняя дрянь, потому что там были мои подруги и я так боялась, что они скажут…

Что ты урод? Она порвала и этот листок. Вздохнула, убрала оставшуюся бумагу. Долго сидела за столом, глядя на стружки в прозрачной точилке для карандашей. Наконец отодвинула всё. Взяла щетку и расчесала волосы в седьмой раз.

* * *

На первом этаже тем временем все закончилось ко всеобщему удовольствию: Купер Лейн теперь знал, что любит торт с мятой так же, как поцелуи Милдред, и признавался ей в этом под музыку.

Ровно в середине тремоло в ми-миноре пронзительный вопль – до третьей октавы – вырвался из горла Энид. Девочка в ужасе уставилась в ближайшее окно. Увидев то, на что она смотрела, Шарли и Женевьева едва удержались, чтобы тоже не завопить.

Сквозь запотевшие стекла виднелась растрепанная голова ярко-красного цвета, которая колыхалась и подергивалась. Рука в митенке подползла, точно зеленый тарантул, и постучала в стекло.

– Это… что? – пробормотала Шарли.

Женевьева цокнула языком.

– Тьфу ты… Совсем забыла. Вчера я пригласила ее на чай.

– Господи. Это ведьма из «Белоснежки»?

– Всего лишь Валериана, тетя нашей соседки.

– Если она продаст тебе красные яблоки, лучше не ешь их.

Энид посмотрела на старшую сестру с легкой тревогой. Женевьева открыла застекленную дверь, и ноябрьский ветер ворвался в дом с шелестом листьев. В проеме появилось лицо тети Валерианы с улыбкой до ушей, напудренное ярко-оранжевой пудрой и с кошмарными розовыми тенями под густыми бровями. Она поправила размотанную ветром шаль и закуталась в нее до самого носа.

– Здравствуйте! Здравствуйте! – заблеяла она. – Ну и ветрище! Не знаешь, как удержаться на ногах!

– Входите, – любезно пригласила Женевьева. – Энид, поставь чайник, пожалуйста!

Дама была не одна. За ней, поднимаясь по вересковому откосу, шла синяя от холода Мюгетта. Она вошла в дом следом за тетей. Тетя присела на край скамеечки у камина. Цепко взяв племянницу за локоть, она силой поставила ее перед очагом, где еще потрескивали угли.

– Ты вся дрожишь, – проворчала она. – Подожди, я дам тебе капельку…

Она стала рыться в сумке. Шляпа сползла на лоб. Энид заключила сама с собой пари. Упадет – не упадет? Когда? Куда?

Шляпа не упала, несмотря на дерганые движения дамы. Никто так и не узнал, какую капельку она искала, потому что она вдруг отвлеклась и подняла палец:

– Чайник свистит!

Чайник и не думал свистеть. В доме было тихо, и девочки всерьез задавались вопросом, что у нее со слухом. Мюгетта за ее спиной постучала себя по лбу, давая понять, что у бедняжки неладно не со слухом, а с головой. Шарли, Женевьева и Энид понимающе покивали.

– Какой красивый дом! – воскликнула тетя. – Эти голубые занавески!

Занавески были при последнем издыхании, засиженные насекомыми, поблекшие от света и уж точно не голубые. В лучшем случае бежевые.

– А этот зеленый диван! Под цвет скатерти! Какой великолепный вкус!

И правда бедняжка. Зеленый диван был оранжевым и не имел ничего общего со скатертью, расшитой ананасами.

– Вы далматичка? – спросила Энид.

– Прости? – поперхнулась дама.

– Хотите печенья? – вмешалась Шарли. – Женевьева? Оно в буфете.

Но Энид стояла на своем.

– Далматичка! – отчеканила она. – Как Тадде Шампуле у нас в школе. Он не различает цвета.

– Дальтоничка, – поправила Мюгетта. – Тетя Валериана отлично различает цвета. Но иногда путает их названия.

– Кекс? – предложила Женевьева, разливая чай по чашкам.

– Высморкайся, – вдруг приказала тетя племяннице. – Иначе будешь кашлять. – Она повернулась к девочкам. – Все стекает из горла прямо в бронхи, а потом кхе-кхе-кхе всю ночь…

Тут она сама поперхнулась и раскашлялась. Достав из рукава носовой платок, прижала его ко рту. Все с тревогой смотрели на нее.

– Дайте ей воды, – серьезно попросила Мюгетта.

Складки шали колыхались, кашель накрыл тетю с головой, душил ее, не давая говорить. По ее щекам текли оранжевые и розовые слезы.

– Мадам! – испугалась Женевьева. – Что с вами?

– Ничего страшного, – невозмутимо отозвалась Мюгетта. – С ней бывает. Это ее подагра.

– Подагра? – удивилась Шарли. – При чем здесь…

Тетя Валериана как будто пыталась что-то выговорить, но из горла вырывались только утробные звуки. Ее большая грудь казалась извергающимся вулканом. Яблочные глаза стали малиновыми, она замахала митенками у себя под носом.

– Она обмахивается, – заметила Шарли, – сейчас что-то скажет.

– Не может, она задыхается, – сказала Женевьева.

– Ее тошнит, – перевела Мюгетта.

Все ошеломленно уставились на тетю. Она поднесла к губам скомканный конец шали. Потом вскочила, икнула и кинулась прямиком в кухню, откуда вскоре донеслись урчанье, пыхтенье, бульканье, фырканье, хлюпанье, плеск и ультразвуки.

Наверху Макарони показалось удивленное лицо Беттины.

– Что за шум?

– Ничего, – ответила Мюгетта ровным голосом. – Тетю Валериану тошнит.

– В кухне, – со вздохом уточнила Шарли.

Между прутьями перил хорошенький ротик Беттины искривился в гримасе отвращения.

– Она что, блюет? В кухонную раковину?

* * *

– Поверить не могу! Она блеванула у вас на кухне?

– Да нет. Просто рыгала.

Ржание, которое издали Дениза и Беотэги, вполне могло бы быть смехом. Венера Уэдрауго, директриса коллежа, проходившая поблизости, метнула на Беттину леденящий взгляд.

– Что за наряд, Верделен? И что вы сделали с волосами?

– Покрасила хной, мадам.

– В следующий раз читайте инструкцию. И используйте таймер. А эти колготки и эта юбка…

Она показала пальцем на тигровые колготки и юбку из синели, высокохудожественные лоскуты которой потребовали двух с четвертью часов напряженной работы.

– У вас дома наверняка будут рады пополнить запас половых тряпок…

Мадам Уэдрауго удалилась, ее красивые ноги в черных колготках цокали по плиткам коридора. Беттина и Дениза скорчили гримасы хлястику ее английского костюма.

– Не слушай ее, – сказала Дениза. – Шмотки у тебя отпадные!

– Убойные! – подхватила Беотэги.

Задребезжал звонок. Беотэги наклонилась к Беттине:

– Это для него ты обновила гардеробчик?

– Для кого? – спросила Беттина и тотчас пожалела об этом.

– Для «Нанука». Как его там… Пепин? Мандрин?

– Мерлин, – буркнула Беттина.

– Как вы с ним танцевали!

– Ты влюблена? – шепнула Дениза, входя в класс.

– Было похоже.

– В него? – возмутилась Беттина. – Да ты что? Я не…

– Еще одно слово, Верделен, и останешься после уроков!

Она замолчала. В классе Беотэги прошептала ей на ухо:

– Н ам-то ты можешь сказать. Из-за того, что он некрасивый, никто не бросит в тебя камень…

У Беттины сжалось сердце. Никогда в жизни ей не говорили ничего более жестокого. Она трижды сглотнула слюну, чтобы преградить путь неожиданному, но редкой силы рыданию. После этого ей удалось растянуть губы в улыбку.

– Если я когда-нибудь влюблюсь в Багза Банни[29], обещаю разослать открытки с уведомлением.

– Вон из класса, Верделен! Останетесь после уроков!

Беттина вообще не любила понедельники, но этот возненавидела всем сердцем.

* * *

– Как твоя тетя? – спросила Энид, когда Мюгетта пришла к ним через два дня после памятной сцены с тетей Валерианой.

– В суперской форме. За обедом умяла целую курицу.

– Как? Целую?

– Две ножки, два крылышка, белое мясо. И даже внутренности.

Энид терпеть не могла куриные внутренности. И кроличьи, и телячьи… Вообще внутренности кого бы то ни было. Мюгетта повернулась к Гортензии.

– Я узнала, что на ферме есть котята.

– Мы с Гулливером их видели, видели! – воскликнула Энид.

– Проводишь меня, Гортензия? – попросила Мюгетта. – Я хочу на них посмотреть.

– Это далеко. Мы и полдороги не пройдем, как ты устанешь.

– А я вот что привезла! – просияла улыбкой Мюгетта.

«Вот что» оказалось креслом на колесах. Гортензия посмотрела на него, и ей показалось, будто ее ударили в солнечное сплетение. С этой штукой болезнь Мюгетты вошла в Виль-Эрве, такая же реальная и жестокая, как бьющий кулак. В смятении она посмотрела на Мюгетту, которая сосредоточенно изучала пуговицы на своем пальто.

– Поедем по шоссе, – предложила Мюгетта. – Будешь меня толкать? А я помогу тебе руками.

Гортензия положила книгу, которую читала, на подлокотник корешком вверх.

– А Зербински?

– Я поставила ей «Лоуренса Аравийского». У нас сто тридцать четыре минуты.

Мюгетта взяла книгу, прочла название: «Длинноногий дядюшка».

– Она умерла, рожая ребенка. Ты знала?

– Кто?

– Писательница. Джин Вебстер. Ужасно, правда? Если бы тогда была современная медицина, она могла бы написать еще много гениальных книг.

Мюгетта села в инвалидное кресло. Странно было видеть ее в нем. Она казалась еще тоньше, еще меньше. Голос Женевьевы из прихожей спросил, не нужно ли ей одеяло.

– О да, спасибо! – откликнулась Мюгетта. – Мне всегда холодно, – добавила она извиняющимся тоном.

– Можно я тоже пойду? – вызвалась Энид.

– Еще чего! – вмешалась Шарли. – У тебя три задания по математике, два по грамматике и стихотворение!

С одеялом на коленях Мюгетта разблокировала тормоз инвалидного кресла, и Гортензия покатила ее по Тупику к дороге.

Через сорок минут они добрались до фермы Сидони. Когда Гортензия была одна, этот путь занимал у нее четверть часа. Сидони мыла картошку в большом желтом пластмассовом чане.

– Нечасто увидишь тебя здесь! – воскликнула она, подставив Гортензии щеку.

Потом вытерла руки чистым полотенцем и пожала руку Мюгетте.

– У вас котята?..

– Не у меня. У нашей Зазы.

– Можно их посмотреть?

Сидони снова погрузила руки в чан с картошкой. Брови ее нахмурились.

– Ступайте к Жану-Ро, моему деверю. Это он… должен ими заняться.

Жан-Ро работал на заднем дворе. Гортензия покатила Мюгетту туда. Жан-Ро был долговязым парнем со свисающими мочками ушей, придававшими ему трогательный собачий вид. Гортензия помнила, что, когда была маленькой, побаивалась его, однажды увидев, как он держит курицу за ноги головой вниз. В ту пору она была уверена, что он может сделать так со всеми на свете, в том числе и с ней.

Из дневника Гортензии

Жан-Ро был рад меня видеть и расцеловал в обе щеки. Он объяснил нам, что котятами надо было заняться, как только они родились, но он не успел, слишком много работы на ферме, а Сидони не может, это выше ее сил.

– Что? – спросила Мюгетта.

Жан-Ро опустил на нее глаза. До сих пор он как будто не решался – из-за инвалидного кресла. Он даже отвернулся, но это потому, что у Мюгетты был странный взгляд, ледяной, как лезвие топора, и жгучий, как раскаленный уголь.

– Идемте.

Он подвел нас к багажнику грузовичка и открыл его. Четыре лапочки лежали там вповалку, свернувшиеся, точно кулачки в кармане. Было даже страшновато, что они такие крошечные. Я спросила:

– Кому вы их отдадите?

– Никто не хочет. Сидони дала объявление в газете мэрии. Никто не откликнулся. Слишком много было приплодов весной и летом. Нынче ноябрь, все свое взяли.

Я опустила глаза на Мюгетту. И теперь это ее я испугалась. Правда испугалась. Она вся дрожала и шумно дышала. На щеках ярко розовели пятна. Она вдруг закричала:

– Не убивайте их! Пожалуйста! Пожалуйста!

Она разрыдалась, а у меня как будто сердце выпрыгнуло из груди и упало под ноги, мне тоже хотелось плакать. Мюгетта все кричала, она встала из кресла и заколотила Жана-Ро кулачками в грудь. Ему, кажется, совсем не было больно, но вид у него сделался несчастный. Он бормотал:

– Тише, детка, успокойся, это жизнь, ничего не поделаешь… Мне хотелось сказать ему, что это не жизнь, а смерть. Мюгетта трясла головой, казалось, она сейчас потеряет сознание, она не могла дышать, и плакала, и кричала «Не убивайте их, пожалуйста»… в конце концов Жан-Ро взял ее на руки и понес к ферме, а я шла следом. Он сказал Сидони: «Смотри, у девчонки истерика». Сидони тоже взяла Мюгетту на руки (думаю, что и я могла бы ее поднять, такая она худенькая), усадила в кабинете, согрела молоко и дала нам печенья.

Я думаю, что это вид Мюгетты, тоже маленькой, как котенок, натолкнул меня на мысль. Когда Сидони отвлеклась, я выбежала во двор и со всех ног припустила к грузовичку. Багажник был открыт, я схватила наобум одного котенка и сунула его в карман пальто.

Когда я вернулась на ферму, Мюгетта молчала. Даже не сказала спасибо или, мол, все хорошо, ничего. Сидони сделала мне знак пройти за ней в заднюю комнату, котенок извивался у меня в кармане, я чувствовала бедром его тепло. Я боялась, что он замяукает, и нарочно громко говорила, кашляла, прочищала горло каждую ми нуту.

– Бедняжка, – сказала Сидони, – что с ней?

– Это из-за котят…

– Знаю. Я спрашиваю, чем она больна.

– Не знаю, – ответила я.

И правда… Я не знала, что у нее за болезнь, не знала даже, насколько это серьезно. Не знала, выздоровеет ли она. Сидони погладила меня по спине и сказала:

– Слушай. Мы не можем оставить котят, но ты скажи ей, что мы их отдали, ладно? Что мы нашли им хозяев. Лучше соврать, лишь бы она не доводила себя до такого.

Котенок у меня в кармане больше не шевелился. Как будто понял, что надо сидеть тихонько. Я погладила его и сказала:

– Ладно.

Потом мы вернулись.

Мюгетта посмотрела на меня так, будто я ее предала. Но когда она увидит котенка… хотя бы одного удалось спасти. Спасти одного – спасти весь мир. Так говорила мама, и я не уверена, что она говорила это просто нам в утешение.

Мы покатили обратно к шоссе. Уже темнело и похолодало, так что я сказала, мол, лучше вернуться на автобусе. Мюгетта не проронила ни слова с самой фермы. Я достала котенка из кармана. Он весь умещался в моей ладони, а у меня не такая уж большая рука. Я сказала ей:

– Смотри.

Она не поверила своим глазам. Она откинула голову на спинку кресла и завизжала от смеха. Мне стало хорошо. Я улыбнулась.

Мы чуть не опоздали на автобус! Шофер помог нам сложить кресло и засунуть его в багажный отсек. Мы вдвоем устроились сзади. Как только мы сели, она откинула одеяло, которое так и было у нее на коленях… И тут завизжала от смеха я.

Там были остальные котята, три малыша, они лежали кружком и спокойно спали. Я положила к ним четвертого, черного с белым. И мы с Мюгеттой еще долго смеялись.

Но нашу проблему мы еще не решили.

10

Буря на побережье и в сердцах

Ветер овеял берега Финляндии, взял курс на Шотландию, где набрал силы и холода, стал вихрем и полетел дальше, к Франции, а уж там показал все, на что способен в начале суровой зимы.

Неоновые огни эскимо окрасили синим розовый пуховик Беттины, и он стал фиолетовым. Нос у Беттины тоже был фиолетовым. От холода. И губы такие же. Она укрылась под навесом. Боже мой, думала она, я жду его, я продрогла, и я смешна.

Не важно. Она оставила Денизу и Беотэги, попивающих горячий шоколад в «Ангеле Эртбиза». Она им завидовала.

И все равно не важно.

Мерлин внезапно появился в дверях, когда уже сгустились ноябрьские сумерки. Один взгляд – и Беттина узнала его долговязую фигуру, его небрежную походку, руки в карманах. Он простился с коллегой и один направился к стоянке велосипедов.

Беттина огляделась: никто за ним не шел. Она побежала к нему.

Услышав ее шаги, Мерлин поднял голову. Он как раз, присев, взялся за противоугонное устройство, чтобы разблокировать его. Он взглянул на нее через плечо, и ни малейшего удивления, ни гнева, вообще ничего не отразилось на его спокойном лице. О боже, подумала она, что я смогу ему…

– Здравствуй!

Он ответил:

– Здравствуй.

О боже, подумала она, все плохо. И присела рядом с ним у велосипедного колеса.

– Я хотела тебя увидеть. Я уже хотела увидеть тебя в тот раз, когда… Он ничего не ответил и разблокировал противоугонное устройство. Он даже не заметил, подумала она, что мои рыжие волосы изменили цвет.

– Я хотела тебе объяснить, – сказала она. – С тех пор как мы знакомы, я…

– Ты никогда не даешь мне понять, что мы знакомы, Беттина. Мне даже кажется, ты делаешь все, чтобы было наоборот.

Он сказал правду. Почему же от этого так больно?

– Неправда, – соврала она. – С какой бы стати?

– Не знаю. Это тебе лучше знать.

Она опустила голову. Мерлин встал, взялся за руль и толкнул велосипед перед собой. Она тоже вскочила и удержала его за руку. Некоторое время они шли рядом, молча, под зимним ветром. О боже, подумала Беттина, как бы мне хотелось, чтобы прямо сейчас он поцеловал меня и сказал, что больше не сердится. Она прикусила палец перчатки.

– Тогда, – начала она, – на вечеринке у Жерсанды…

– Да?

– Мне понравилось танцевать с тобой.

– Мне тоже.

Мерлин включил фонарь над передним колесом.

– Я бываю иногда такой дурой… Я хочу, чтобы ты простил меня. Очень хочу.

Он ничего не ответил, толкая руль. Неоновый свет эскимо остался позади слабым бликом на тротуаре.

– Я на тебя не сержусь, Беттина, уверяю тебя. Но, понимаешь, в тот день ты что-то изменила. Как будто закрыла дверь навсегда.

Навсегда. Она стянула перчатку с правой руки, убрала ее в карман, положила руку на руль, рядом с его рукой, до которой не осмеливалась дотронуться.

– Для меня тоже это что-то изменило. Правда. Я…

Она проглотила слово «влюблена», так и просившееся на язык, и сказала:

– …стала другой.

Он посмотрел на нее, как смотрят на собаку или кошку, которую, конечно, любят, но она заняла все место на диване, куда вы как раз собрались сесть.

– Это хорошо, – сказал он наконец.

Он заправил штанины в сапоги. Выпрямился.

– У тебя изменился цвет волос…

– Тебе не нравится?

– Ты все равно красивая.

Боже мой, подумала она, это для тебя, только для тебя. Он вдруг сказал:

– Извини, мне пора домой. Пока.

Беттина смотрела ему вслед, когда он вскочил на велосипед и покатил к перекрестку. Боже мой, подумала она, надо его позвать. Скорее. По том подумала: нет, он еще вообразит, что я буду его умолять! И еще по думала: боже мой, может быть, я вижу его в последний раз!

– Пока, – пробормотала она.

Велосипед уже с минуту как скрылся.

* * *

Накануне монолога перед Лермонтовым у Гортензии скрутило желудок. Она никому ничего не сказала, но боли мучили ее изрядную часть ночи. Женевьева, испугавшись ее осунувшегося лица и кругов под глазами, хотела было позвать Базиля.

– Нет-нет! Не надо Базиля. Не надо доктора. Я плохо спала, вот и все.

К счастью, в этот день у нее были уроки только с утра[30]. Отпросившись с географии, она заперлась в туалете, чтобы повторить свои тирады. Она репетировала каждый день с Мюгеттой, и теперь ее мозги как будто прокрутили в стиральной машине на 95 градусах, в программе «белое очень грязное», с жавелевой водой[31]. Она села на унитаз и расплакалась.

Мюгетта пришла пообедать с ней в Виль-Эрве. Но дома были Энид и Гулливер, и они не могли поговорить о котятах. Только когда мелкие ушли, Мюгетта радостно потрясла руку Гортензии, блестя глазами.

– Я спрятала их на чердаке у трубы отопления. Ночью четыре раза вставала, чтобы дать им молока. Но они плохо едят. Боюсь, как бы не умерли… Ты слушаешь?

– Да.

– У меня есть идея.

Идея была похитить Зазу, их мать, и поместить ее на чердаке с котятами, пока они сосут материнское молоко.

– Но Заза – кошка Сидони. Она очень огорчится, если не сможет ее найти.

– Мы потом ее вернем, – Мюгетта состроила умоляющую рожиц у, – иначе они умрут.

Вот почему часом позже они сидели в засаде недалеко от фермы.

Из дневника Гортензии

Мюгетта, разумеется, не взяла с собой инвалидное кресло. Слишком оно заметное. Мы пошли на ферму пешком. Она очень устала. Она опиралась на мою руку, и я слышала ее дыхание, хотя обычно не слышу. Но нам повезло: Заза спокойно вылизывалась под навесом курятника. Я сделала знак Мюгетте оставаться на месте, за стеной, и осторожно прокралась к Зазе. Она продолжала вылизываться и посмотрела на меня, как будто подняла брови. Я по-дурацки зашипела «кс-кс-кс», как обычно зовут кошек, при этом озираясь, но вокруг никого не было, и я схватила ее. Заза извивалась и вырывалась. Я подумала: вот мы дуры, надо было взять сумку или что-нибудь в этом роде! И побежала, прижимая к себе Зазу, к стене, где ждала Мюгетта.

И тут на меня накатила самая большая паника в моей жизни. Мюгетты там не было. Так мне показалось сначала. А потом я увидела, что она лежит на земле, вся белая, руки прижаты к груди. Я выпустила Зазу, которая спокойно уселась поодаль и продолжила вылизываться, с любопытством глядя на весь этот цирк.

– Мюгетта! Очнись! – шепотом закричала я.

Я не знала, что делать. Похлопала ее по левой щеке, по правой, выпрямилась, огляделась и заорала:

– На помощь! Кто-нибудь!

– Заткнись, а? – проворчал голос Мюгетты в траве. – С ума сошла, так орешь!

– Я думала, ты умерла!

Она осторожно села на холодной сухой траве.

– Я потеряла сознание. С тобой этого никогда не случалось?

– Нет.

– А со мной – все время. Это потому что мы слишком долго шли, скоро пройдет. Давай, помоги мне. Нет, постой… Никого нет?

Нет. Чудо. Никто не слышал моих криков.

– Заза.

Но на этот раз кошка нам не далась. Не слушая наших дурацких «кс-кс», она задала стрекача, и больше мы ее не видели.

– Надо придумать что-то другое.

– Не сегодня.

– Котята умрут.

– В пять часов у меня Лермонтов, и…

– Пойдем к ветеринару. Сейчас же.

Я вздохнула. Сказала «ладно», лишь бы быть вовремя у Лермонтова. И мы пошли к ветеринарше.

Из дневника Гортензии (тот же вечер)

После обеда живот скрутило еще сильней. Но нельзя было об этом никому говорить. Даже Мюгетте. Тем более она зациклилась на этой истории с котятами.

Я не знаю, поверила ли ветеринарша тому, что наплела ей Мюгетта (мы-де нашли котят в мусорном баке в центре города, за театром «Бургграф», эта девчонка просто тарн-и-Гаронна!), но она посоветовала нам оставить малышей ей. Ее ассистентка ими займется, будет кормить их специальным молоком, а потом, когда выкормит, то найдет, кому пристроить. Мне показалось, что это замечательный выход, и я пообещала принести котят.

Но Мюгетта сразу надулась, потому что придется с ними расстаться. Когда мы вышли от ветеринарши, я отпустила ее на автобус одну, мне надо было к Лермонтову, и я начисто забыла про котят!

Я подходила все ближе, и во рту появился странный вкус, язык тянуло до ушей. А в кишки будто прилетела армада кузнечиков.

Открыла мне, как обычно, Деде. В водолазке с люрексом, в круглых очках, в бирюзовой юбке, расшитой ломтиками арбуза, и с «Суреной» Корнеля, зажатой под мышкой. Как всегда, все это ей шло просто божественно. Она показала язык стене, с которой на нас с презрением смотрела Бетт Дэвис в фильме «всё о Еве».

– Лермонтов в жутком настроении, – сказала она.

Ничего сверхобычного.

Вот только сегодня мне читать… и Лермонтов указал на меня, как только я вошла.

– Мы слушаем вас, Верделен.

– Прямо… сейчас?

Я стряхнула несуществующие крошки со своей юбки без арбузов. И боком пошла к сцене. От мысли, что все глаза следят за каждым моим шагом, за каждым движением, на меня как будто навалились десятки тонн. Я поднялась на три ступеньки, но у меня не хватило духу встретить все эти взгляды, я уткнулась носом в текст и проблеяла:

– Исправленныыый щеееголь. Сцееена четвееертая, акт второоой. Это момент, когда героиня…

– Играйте.

Я глубоко вдохнула, язык прилип к нёбу, в ушах зашумело.

И вдруг – о-ля-ля! – мой голос заговорил.

На второй реплике кузнечики перестали скакать. Мой мозг заработал на подсознании, выхватывая вспышки пунктиром: облупившуюся штукатурку на стене напротив, мои ступни, похожие на пароходы. И еще была вода, которая капала с потолка на мой рукав, расплываясь темными точками.

Позже Деде сказала мне, что она плакала, когда я плакала. Но я плохо слышала, мой мозг был Мен-и-Луара, по-прежнему выхватывая вспышки пунктиром. Желтые очки нашего учителя. Его пухлые, хлюп-хлюп, щеки. Его нахмуренный лоб, удивленный, по-доброму, почти дружелюбно. а потом все эти руки парней и девушек, которые сжимали меня, трясли за плечи…

Эй! Что ты говоришь, Деде? Я плакала? Я? Когда это? Я думала, это капает с потолка…

– Верделен! – рявкнул Лермонтов. – вам нужно выучить сто две реплики до рождества!

– До рождества? – ошеломленно повторила я. – Сто две?..

– Роль Гортензии целиком. Считайте!

И я наконец поняла. Мы будем играть «Исправленного щегол я» на рождество, и Лермонтов дает мне роль Гортензии. Кузнечики тотчас заплясали свой рок-н-ролл.

– Спа… сибо, месье.

– Налегайте, Верделен. У нас всего несколько недель. Поторопитесь.

И я поторопилась. Прямиком в туалет.

Базиль снова появился в Виль-Эрве вместе с бурей, под вечер.

Он застал дома всех, ну, почти всех. Энид рисовала в тетради карту Франции и едва подняла на него глаза, Беттина, кажется, что-то сделала с волосами (но что?), Женевьева чмокнула его в щеку и ласково похлопала по спине пальто, чего он вообще-то не любил, а Гулливер играл партию в го с Гортензией.

– Добрый день, – поздоровался Базиль.

Он положил свой чемоданчик на стул и сел, приглаживая пальцем правую бровь. Никто не обращал на него внимания.

– Где Шарли? – спросил он через некоторое время.

– Для кого как, – ответила Энид над картой Франции.

Она рисовала реки. Главной задачей было не столкнуть Рону с Сеной.

– То есть? – переспросил Базиль.

– Смотря как тебя зовут.

Иной раз ему казалось, что обитательницы Виль-Эрве говорят на каком-то особом языке.

– Если ты Поль, – объяснила Энид, – она будет только завтра. Если ты Жан-Люк, она ушла ужинать с Жаком. Если ты Жак, она ужинает с Полем. Кто ты?

Базиль с утра вскрыл фурункул, сообщил о раке, диагностировал аппендицит и язву, выслушал жалобы мадам Пирамидонж, что было нелегко, и мадам Колокрикоз, что было еще хуже. Он вымотался. Однако у него еще оставался бесконечный запас терпения.

– Я Базиль, – сказал Базиль. – Мне просили что-нибудь передать?

– Базиль? Минутку, я подумаю. Это не ты тот парень, что регулярно приходит готовить нам кускус?

– Я самый.

– Который делает вид, будто спит в кабинете, а сам крадется в комнату к моей старшей сестре, когда все…

– Шарли на чердаке! – перебила Женевьева. – Она будет рада тебя видеть!

Базиль благодарно кивнул. Он встал и, проходя мимо Энид, указал на ее карту Франции.

– Смотри-ка, – сказал он. – Твоя Бретань что-то слишком задружилась с Лангедоком-Руссильоном.

Он скрылся на лестнице. Беттина последовала за ним. Но на чердак он поднялся один, она остановилась на втором этаже. И забаррикадировалась в своей комнате – в энный раз за день и за неделю.

Она легла поперек кровати и уставилась на угол подушки. С тем же успехом это мог быть край простыни. Или пуговицы пододеяльника. Но подушка была рядом. Она снова вспоминала вечеринку у Жерсанды, когда Мерлин появился в коридоре света, обнял ее и закружил в танце. Вспоминала его в кино. Какой он был ласковый, и забавный, и услужливый. Вспоминала бассейн, его красивые прыжки, его поэтичную улыбку…

Она все бы отдала, чтобы сменить пленку. Весь фильм, диалоги и сценарий. Переключить канал, чтобы не было всего плохого, что она сказала и сделала. Ей так хотелось, чтобы он снова обнял ее. Она сказала бы ему, что он красивый. Ей даже хотелось, чтобы… чтобы он лизнул ей щеку, да-да. И пусть Дениза и Беотэги считают, что это буэээ.

Но все пропало, было слишком поздно. И так больно, что она не могла даже плакать.

* * *

Ветер стих, но холод никуда не делся. Свифт, любимый нетопырь Энид, больше не прилетал повисеть на буке у окна. Он зимовал в своей тайной пещере вместе с собратьями.

Одной Женевьеве еще хотелось спускаться на пляж. Но в этот день ей все же удалось оторвать Гортензию от ее чертовой-долбаной-окаянной-пьесы, чтобы помочь собирать водоросли. Они надели резиновые сапоги, непромокаемые плащи с капюшонами, шарфы, перчатки и пошли через ланды в последних розовых пятнах вереска.

Камешки на слое ила походили на опавшие листья.

– Беттина что-то кислая в последнее время, – сказала Женевьева. – Ты заметила?

Да, Гортензия заметила. Наверно, проблема с мальчиком. В Беттининых проблемах без мальчиков никогда не обходилось.

– Немножко, – ответила Гортензия, говорить о Беттине ей не хотелось.

– Посмотри-ка! – воскликнула Женевьева, поднимая тяжелую гирлянду водорослей.

Они молча шли по мокрой серости песка.

– Надеюсь, ничего серьезного, – добавила Женевьева.

Она вернулась мыслями к Беттине.

– Думаю, она несчастна, – продолжала она. – Я только предполагаю, ведь, в сущности, она ничего нам не говорит. Я хочу сказать, о себе.

Женевьева тоже мало что говорила сестрам. Например, она сама не могла бы точно сказать, что заставляет ее скрывать свои уроки тайского бокса. Она знала только, что не хочет об этом говорить. И с Энид, Гортензией, Шарли и Беттиной наверняка то же самое. Впятером не поговоришь обо всем. Да и вдвоем тоже.

– А ты? – с улыбкой спросила она Гортензию, которая полоскала клубок водорослей в морской воде. – Ты тоже что-то скрываешь от своих четырех сестер?

Женевьева почти не удивилась, увидев, как сестра покраснела. Она любовно обняла ее и поцеловала в челку. Та метнула на нее тяжелый взгляд. Женевьева засмеялась и подумала, что Гортензия наверняка станет красивой девушкой, с ее бархатными черными глазами, что она сама этого не знает, и это очень хорошо.

Чей-то зов перекрыл шелест волн. Они подняли головы вверх, туда, где утес переступал через море своим великанским шагом. По склону бегом спускалась Мюгетта.

– Осторожно! – крикнула ей Женевьева. – Не упади.

Мюгетта не упала, но совсем выдохлась, добежав до пляжа. Гортензия и Женевьева удивились, увидев, что она плачет. Мюгетта вцепилась в Гортензию.

– Котята… – всхлипнула она.

– Да? Что?

– Там один, он умирает. Не шевелится.

– Тебе позвонила ветеринарша?

Мюгетта замотала головой. Отдышавшись, она проговорила тихо-тихо:

– Они не у нее. Я сказала тебе, что отнесу их к ней, но я соврала. Они… Они еще здесь, на чердаке.

Она горько разрыдалась. Женевьева подошла ближе, положила мешок с водорослями на песок и сказала:

– Я ничего не понимаю.

Из дневника Гортензии

Какая дура. Нет, ну какая же дууууура. Эта девчонка совершенно Де-Севр.

– Я не понимаю, – сказала Дениза Беттине. – Почему ты скрытничаешь? Мы же подруги. Если ты сохнешь по этому парню, так нам и скажи.

– Ты его стыдишься? – ввернула Жюлианна.

Беттина посмотрела на пирожные, которые поставили им на стол. Странно, подумала она, мне даже не хочется дать им по физиономии, а должно хотеться, правда?

Беотэги положила на тарелку Беттины бриошь. Беттина оттолкнула тарелку. Они сидели в «Ангеле Эртбиза» с Жерсандой, Кловисом, Ипполитой, Жюлианной и Жаниной. Все они видели, как она танцевала с Мерлином. Ей подумалось, что это было века назад, в другой жизни.

– Как бы то ни было, – сказала Жюлианна, обмакнув кекс в чашку, – танцевал этот тип офигенски.

Она сделала знак Изильде у стойки присоединиться к ним, но Изильда была со своим дорогим Жан-Рашидом, и оба устроились у электрического бильярда.

– Вот я, – продолжала разговор Жанина, – когда была вусмерть Колорадо от Вольфганга Фуонга в сентябре, всем про это рассказывала!

– А чего ты всем нé рассказываешь? – фыркнула Ипполита.

– Когда у меня месячные, – не растерялась Жанина.

Все засмеялись. Кроме Беттины.

– А по-моему, он симпатичный, – мечтательно пробормотала Жерсанда.

– Вольфганг Фуонг?

– Вольфганг Фуонг тоже. Но я говорю про доставщика из «Нанука».

– Ты шутишь? У него же… – начала Жанина и тотчас получила кроссовкой по ногам (она так и не узнала от кого).

Беттина вдруг расправила плечи и наклонилась вперед, чтобы посмотреть по очереди в глаза всем своим друзьям: Жюлианне, Ипполите, Беотэги, Денизе, Жерсанде, Кловису, Жанине. В ее глазах бушевало пламя, казалось, будто она косит, но никому и в голову не пришло смеяться – так это странное пламя всех напугало.

Она заговорила, чеканя слоги и отбивая такт по столу бриошью Беотэги в ритме своего хриплого дыхания:

– Его зовут Мерлин. Я с ним танцевала. Я ходила с ним в кино. И еще в бассейн. Он хотел меня поцеловать, а я его оттолкнула. Он хотел, чтобы я познакомила его с друзьями, а я его скрывала. Он хороший парень, а я его обидела. И знаете что? Я жалею. Жалею, как никогда ни о чем не жалела. Теперь мне хочется, чтобы он был здесь, со мной, он, а не вы. Теперь мне хочется, чтобы он обнял меня! Чтобы поцеловал! Чтобы лизнул мне щеку! Вот.

Она дрожала. Все молча смотрели на нее. Даже электрический бильярд смолк.

Беттина подхватила свой рюкзак, бедром оттолкнула стул и ушла. Она пересекла бегом два квартала, отделявшие ее от автобусной остановки.

Она ждала автобуса, стоя очень прямо, притиснув рюкзак к животу, сжав губы. Когда он подъехал, она вошла и села на последнее сиденье в последнем ряду, где никто не мог увидеть, как она горько плачет.

11

Четыре котенка и крыса

Эрмина Зверуш, что ясно из ее фамилии, ветеринар. Ей Мюгетта и согласилась доверить жизнь и будущее Резуса, Катетера, Трансплантата и Перфузии, четырех спасенных котят.

Когда Мюгетта навестила их сегодня утром, с ней пришла Гортензия. Доктор Зверуш показала им, как давать котятам соску, где они спят, где играют, и сообщила, что трое из них уже пристроены благодаря объявлению, вывешенному в приемной. Кому? Кому? – наперебой спрашивали девочки. Молодому человеку по имени Тони, его больной кот умер в прошлом году, и одной женщине, она берет двух для своей матери, которая живет одна.

– А. Значит, эти двое останутся вместе, – заметила Гортензия.

Доктор Зверуш подняла котят за шкирку, как мокрые тряпки, посадила их в корзинку, а корзинку поставила в большую клетку. Мюгетта не проронила ни слова.

Когда они покинули клинику доктора Зверуш, до следующего автобуса оставалось пятьдесят минут. Они решили пойти посмотреть рождественские витрины в городе. Долго любовались пенопластовым слоном, убегавшим по движущейся дорожке от войлочных мышек. И плюшевой обезьянкой в белом колпаке, подбрасывающей блинчики, подвешенные на невидимых ниточках.

– Ты знаешь, что у Лорела был инсульт, когда Харди[32] умер? – вдруг спросила Мюгетта.

Гортензия сложила пальцы в шерстяных перчатках кружком у рта и выдохнула струйку пара. Чтобы потянуть время. Что она могла ответить? Откуда вообще взялся вопрос Мюгетты? Почему она заговорила о Лореле и Харди? Вдобавок Гортензия не была уверена, что понимает слово «инсульт». И не помнила, толстый Харди или худой.

– А? – только и сказала она.

Мюгетта бросила на нее острый взгляд из-под тонких бровей.

– Ты знаешь, что это значит?

– Что?

– Инсульт.

– Это болезнь?

– Какая болезнь?

– …Ну, инсульт. И что?

Мюгетта ударила рукавичкой в витрину. Маленькая девочка рядом посмотрела на нее с интересом, кусая ярко-красное глазированное яблоко.

– А что такое инсульт? – настаивала Мюгетта голосом одновременно тихим и пронзительным, как будто едва сдерживала крик.

Гортензии хотелось ответить: «Какой же ты бываешь занудой!» Очень кстати толпа оттеснила ее к следующей витрине. В ней серебряные космонавты качались и кувыркались, подвешенные на ниточках, как блинчики. Мюгетта вскоре появилась рядом, за ней шла девочка с яблоком, которое опасно склонилось к ее рукаву.

– Ну? Что это? – не унималась Мюгетта.

– О чем ты? – дернулась Гортензия.

– Ты знаешь. Инсульт.

Девочка с глазированным яблоком зачарованно рассматривала их, Мюгетта не обращала на нее никакого внимания.

– Отвечай! – взвизгнула она, но на самом-то деле никакого визга не было слышно: просто так казалось.

– У моего дедушки был инсульт! – вдруг сказала девочка с яблоком. – Это мама так говорит: «У дедушки был инсульт в день моего рождения».

– А что это значит? – выдохнула Мюгетта, даже не взглянув на нее и продолжая смотреть на Гортензию.

Дети вокруг загомонили все разом. Глазированное яблоко еще наклонилось и прилипло к рукаву Мюгетты (которая ничего не заметила). Дело в том, что космонавты начали пускать лазерные лучи, синие, оранжевые, золотые. Витрина словно взорвалась фейерверком и восторженными криками.

– Это значит, что он больше не может водить свой «клио», – ответила девочка. – Когда у тебя инсульт, ты не можешь водить «клио». Это мама так сказала.

Стало быть, Стэн Лорел не мог водить «клио». И точка. Гортензии очень хотелось так ответить, но с Мюгеттой, чего доброго, случится истерика. К тому же ей пришла идея получше:

– Автобус! Осталось восемь минут!

В два прыжка она выбралась из сутолоки и побежала на противоположный тротуар, где народу было меньше. Она бежала между свертками, пластиковыми пакетами, бегунами на роликах, серыми и красными униформами, распевавшими «Adeste fidelis» под звон колокольчиков.

Она обернулась. Мюгетта исчезла. Ах нет, вон она, там… Ей трудно бежать. Она и не бежит, ей больно, но она не хочет показать, что ей больно. Она просто идет. В своем темпе. Притворяясь, будто любуется видом.

Гортензия вернулась назад. До автобуса оставалось меньше трех минут. Она окликнула Мюгетту, которая сделала вид, будто только сейчас ее заметила.

– Знаешь, со мной нет смысла бегать. Всегда в результате приходится меня ждать. Или проделать путь дважды.

Они вскочили в автобус, когда он уже отъезжал. Как обычно, сели сзади. Если Мюгетта снова спросит про инсульт, решила Гортензия, она уйдет и сядет впереди. Но Мюгетта ничего не говорила, а автобус ехал.

Гортензия уже успокоилась и думала, что подруга забыла, как вдруг Мюгетта тихим голосом произнесла:

– Половину Стэна Лорела парализовало, когда умер Оливер Харди. Вот что такое инсульт.

Вытянув перед собой пальцы, она рассматривала ногти, как будто ничего важнее для нее на свете не существовало.

* * *

Гортензия открыла свой дневник и пролистала страницы в обратном порядке. 96 страниц. Четвертая тетрадь за два года. Гортензии было очень обидно, что год ее жизни умещался на 192 страницах.

Она отыскала первую из четырех тетрадей во внутреннем ящике платяного шкафа.

Тетрадь была красной, как и остальные, но Гортензия знала, что она первая, потому что… ну, в общем, она выглядела первой. Она взяла ее и полистала. Время от времени она останавливалась, читала несколько строчек, пролистывала назад. Получалось примерно следующее:

Папа сказал вчера, что Шарли начинает нас всерьез доставать своими историями с мальчиками. Он прав, послушать нашу дорогую старшенькую, все парни на факультете, да и на всем белом свете готовы выпрыгнуть ради нее в окно.

Гортензия уставилась в стену.

Шарли бросила факультет, медицину и всех парней на свете, чтобы взять в свои руки судьбу сестер и Виль-Эрве.

Женевьева вчера разбила тарелку на кухне. Нарочно, просто хотела услышать, какой будет звук. Она сама нам потом призналась. Я скажу, что наша дорогая Женевьева, хоть и выглядит невозмутимой красивой блондинкой, самая сумасшедшая из нас. Но это знаю я одна.

Гортензия уставилась в стену.

Папа и мама умерли. Я пишу эти слова, и они ничего не значат, совсем, совсем ничего. Мама и папа умерли в пятницу, и я…

Гортензия уставилась в стену.

Перелистать страницы, скорее, скорее.

Я сейчас заглянула в холодильник. Там йогурты, которые покупала мама, компоты, рисовая каша на молоке, ветчина ломтиками, горчица… все, что она покупала перед смертью. И я горько плакала, думая, что срок годности этих продуктов истечет ПОСЛЕ смерти мамы и папы. Я представила себе, как она покупает эти компоты, рис, горчицу, ветчину, смотрит на сроки и даже не догадывается, что они ее переживут.

Гортензия уставилась в стену.

Она долго прятала в дальнем углу погреба яблочное желе, которое приготовила мама за две недели до аварии.

Однажды утром Шарли обнаружила миску, в которой желе уже протухло, и выбросила его. Гортензия отреагировала так бурно, что сестры остолбенели. Она кричала, рыдала, била посуду – в общем, закатила самую памятную истерику в своей жизни. Она даже рылась в мусорном контейнере в конце Тупика, но мусоровоз уже увез содержимое. Несколько дней она ни с кем не разговаривала.

Фред Астер. А вчера – Джин Келли. Мюзиклы наполняют меня счастьем и заставляют плакать от печали. Значит, бывает печальное счастье?

Гортензия уставилась в стену.

Мюзиклы. В то время, после гибели родителей, она так ужасно себя вела, что сестры отправили ее к тете Лукреции. «Тебе это пойдет на пользу». Гортензии было все равно, пойдет ей это на пользу или во вред. Ей хотелось плюнуть на весь мир, оставшийся в живых. И она провела три недели с Делмером и тетей Лукрецией.

Против всяких ожиданий, ей понравилось. Тетя Лукреция была скупа, ворчлива, всем и всегда недовольна. Она смотрела только мюзиклы, черно-белые и цветные, вековой давности, готовила супы из кресс-салата, рагу со сливками, каши на миндальном молоке, связала Гортензии лиловый шарф «в ракушку» крючком № 4, слушая Синатру, Вика Дамона и Энгельберта Хампердинка. И Гортензия почувствовала что-то близкое к наложению прохладной мази на свежий ожог.

Сегодня я спустилась в погреб за старыми газетами для растопки. И вдруг – крик! вопль, от которого у меня волосы встали дыбом. Я бегом наверх. Виноватый голос остановил меня: «Прости, я тебя напугала?» Женевьева. Это она кричала. Она объяснила мне: знаешь, так тяжело, с тех пор как мама и папа… Мы обнялись и долго плакали вместе под связками лука.

В десять минут первого этой ночью никто, даже Шарли и Базиль, не услышал, как Беттина на цыпочках спустилась в кухню. И уж тем более никто не слышал, как она отключила морозильник. Вернее, нет, услышали четыре уха: Роберто и Ингрид, всегда готовые попировать, резво прибежали за девочкой, несмотря на поздний час. Но поскольку потом никому не пришло в голову их спросить, а сами они помалкивали, никто ничего не узнал.

* * *

В десять минут девятого на следующее утро все услышали пронзительное ругательство, вырвавшееся у Шарли, когда, торопясь воскресить госпожу Бойлершу, она ступила ногами в шесть сантиметров воды.

– Дрянь! – визжала она так громко, что сбежался весь дом, кроме кошек, которые, наоборот, улепетнули. – И другая дрянь, которая меня вконец достала!

Под дрянью имелись в виду, соответственно, Майкрофт и госпожа Бойлерша.

– Что случилось? – спросила Женевьева с порога, где все остановились, не решаясь ступить в лужу.

– Трубу прорвало? – предположила Энид.

Базиль в пижаме снял тапочки и мужественно сделал шаг. Беттина восхитилась, когда он едва поморщился, стоя в ледяной воде по щиколотку.

– Дрянной грызун! – твердила Шарли вне себя от ярости. – Он за это заплатит! И попробуй только еще мне сказать, – продолжала она, злобно уставившись на беднягу Базиля, – что ему надо кормить семью, я тебя!..

Он чмокнул ее в щеку, и поцелуй прозвучал эхом хлюпанья воды вокруг их ног.

– Полно, – успокоил он ее. – Какая связь между этой Березиной[33] и нашим Майкрофтом?

– Он не НАШ Майкрофт! – рявкнула Шарли.

Она отдышалась, собирая в кулак свое спокойствие, флегму и хладнокровие. После чего продолжала дрожащим голосом:

– Он выдернул морозилку из розетки. Это значит, что этот мерзавец…

– …и гадина, – добавила Гортензия.

– А?

– Я говорю: этот мерзавец и гадина…

– …растопил весь лед в морозилке, чтобы уморить нас голодом! И разорить!

Шарли открыла морозильник. Все одновременно вскрикнули от ужаса. Только Беттина промолчала и отвела глаза.

– Какая помойка.

– Желудок Гаргантюа…

– После очень сытного обеда…

– Когда он хочет сблевать…

– Но не может.

Горошек, лук, тальятелле и пиццы были залиты мозаикой из бурых, желтых и зеленых жидкостей; баранья ножка плавала в раздавленной малине, шпинат утопал в тирамису…

– Это я сейчас сблюю.

Шарли закрыла ящик Пандоры.

– Пакость! – еще раз выругалась она, но уже со смирением. – По надобится часов десять, чтобы все это отмыть! И я уж не говорю о том, во сколько это нам обойдется!

– Я предлагаю сначала позавтракать, – сказал Базиль.

– Ладно!

– Ты уверена, что это Майкрофт?

– А у нас есть другие враги?

– Срочно сделаем новый заказ.

И тут Беттина, несмотря на стыд, чувство вины и отвращение к себе, почувствовала, как ее сердце совершило эквивалент прыжка с высоты сто шестьдесят семь метров на резинке в небесную пустоту: ведь именно этой фразы она всей душой ждала, с тех пор как отключила ночью морозильник.

Новый заказ. Новая доставка.

Прости, Майкрофт, подумала она, зажмурившись. Я ничего не имею против тебя. Я просто хочу увидеть Мерлина.

12

Ты ни о чем не догадываешься?

Обычный срок доставки в «Нанук-Айс» составлял примерно два дня. Чтобы забыть об ожидании, Беттина прибегла к массе уловок, пытаясь обмануть саму себя. Итак.

День 1. Утро

Она попыталась читать роман, в котором героиня говорила: «Я брюнетка с ореховыми глазами, но все равно красивая». Эту фразу она прочла тридцать один раз, после чего отшвырнула книгу, поднялась в свою комнату и нанесла переводную татуировку – фиолетового попугая – на ключицу. Потом красила ресницы, пока они не стали похожи на морских ежей. Перепробовала одиннадцать образцов губной помады, в том числе «Жаркую чернику» и «Славный перчик». Смыла макияж, пританцовывая под последний хит «Чероки Васп». Наконец рухнула ничком на кровать и больше не двигалась.

День 1. После обеда

Беттина посмотрела «Симпсонов». В этой серии Гомера Симпсона выбросило на остров в Тихом океане, где он лижет спинки маленьких красных лягушек, чей вкус напоминает ему любимое пиво. Дикарь говорит Симпсону: «Если Бог всемогущ, Ему должно быть все равно, молятся Ему или нет». На что Гомер отвечает, что Бог такой же невротик, как Барбра Стрейзанд до замужества. Беттине стало скучно, и она удалилась в свои пенаты. Послушала «Мистера Уильяма» на полную громкость, обулась в золотистые кроссовки, распевая «Что вы будете делать на Тринадцатой авенюуууууу?». Надела лосины с пайетками и анисовую маечку с леопардовыми пятнами. Потом пурпурно-фиолетовое трико с зебровыми полосками, потом желтое в крупную клетку и серебристое с кожаными нашлепками.

Под конец она расшвыряла все по углам, легла в одних трусиках на кровать и больше не двигалась.

День 2. Полдень

Беттина расчесала волосы, стоя вниз головой. Сто двадцать раз провести щеткой, как в романах с кринолинами. После этого она заперлась на ключ и шестнадцать раз подряд прослушала «Пирог любви» из «Ослиной шкуры», сидя неподвижно на полу и рассматривая поочередно свою левую ногу и полоски в виде стрел на обоях.

День 2. Вечер

Она сделала домашку по английскому, домашку по химии, по истории и по математике, потом написала сочинение про Эмиля Пупара, поэта XIX века. Вдруг заметила свои ногти и решила, что их нужно срочно подпилить. Что и сделала. Потом села, опираясь локтями о стол. Так и сидела неподвижно, уставившись в пространство.

* * *

Энид в этот вечер заперлась в туалете, чтобы сделать пипи и поболтать со своим другом Гномом Спуска Воды. Давненько они не беседовали. Она рассказывала ему все, что приходило в голову, а он отвечал, тихонько постукивая по трубе за унитазом. Это был самый настоящий разговор.

– С тех пор как мама и папа умерли, – сказала она ему, – на Рождество не так весело. Хотя все равно есть подарки. Я просто меньше радуюсь. Понимаешь?

«Да», – ответил Гном, дважды легонько постучав по трубе.

– Сегодня у нас на ужин лазанья с капустой, – продолжала она, не извинившись за перемену темы (что было хорошо с Гномом – он никогда не обижался и вообще любил разнообразие). – Это значит, что нам опять не хватает денег до зарплаты Шарли и мы будем есть лазанью с капустой до конца месяца. Надеюсь, что на Рождество Шарли приготовит что-нибудь другое.

Она уже сделала пипи, но осталась сидеть, продолжая беседу.

– Я, – сказала она, – хотела бы получить в подарок Киппи. Он плюшевый, но не зверек. Ну то есть, может, и зверек, но неизвестный. Ты трогаешь его за уши, он говорит: «Мне щекотно», трогаешь его за нос, он говорит: «Апчхи» и просит прощения, трогаешь за живот, он говорит, что хочет есть, и просит топинамбур… С ним можно разговаривать по-настоящему.

Она подумала, что, наверно, обидела Гнома, и поспешно уточнила:

– То есть это не так, как с тобой. Он же электронный… Но я не могу все время сидеть в туалете, чтобы поговорить, понимаешь?

Гном сочувственно стукнул по трубе. Тут беседу прервал дверной звонок.

– Я открооооою! – взвизгнула Беттина в гостиной.

Энид слышала, как та вихрем промчалась мимо двери туалета. Она тут же оставила Гнома и прислушалась. Вот уже несколько дней Беттина, казалось, чего-то ждала… Чего? Гостя? Звонка? У нее было странное выражение лица, как у друида Панорамикса, когда ему на голову упал менгир в «Астериксе и битве вождей», он ничего не помнит и не узнаёт своих друзей, называя их «месье».

После кавалькады Энид услышала тишину (Беттина, наверно, смотрелась в зеркало в прихожей), потом скрип входной двери, которая открылась медленно и осторожно, словно Беттина ожидала увидеть на пороге Джека Потрошителя.

– «Нанук-Айс»! – раздался голос.

* * *

В дверях стоял доставщик из «Нанук-Айс» – в желтых кроссовках, оранжевой шерстяной куртке и толстых перчатках в тон, с конским хвостиком, скрепленным розовой заколкой, и такими же розовыми щеками.

– Привет, Люсинда, – пробормотала Беттина.

Эта девушка доставляла им продукты из «Нанук-Айс» задолго до появления Мерлина.

– Добрый день. Куда это поставить?

– Сюда.

– Что с тобой? – спросила Люсинда. – Ты так на меня смотришь, будто хочешь угостить несъедобными грибами.

Беттина помотала головой, говорить она не могла. К горлу подступали слезы. Одно слово, одно движение – и они хлынут из глаз.

– Эту тоже оставить здесь? – спросила Люсинда, внося вторую коробку.

Беттина молчала. Женевьева взяла две банкноты из общей копилки – это была форма для эльзасского пирога, – расплатилась, подписала квитанцию.

Энид вышла из туалета.

– А замороженную нугу не забыли?

– Лучше помоги мне все убрать, – сказала Женевьева.

Беттина бросилась к лестнице. На площадке она встретила Гортензию, которая репетировала свою пьесу. Беттина толкнула ее так бесцеремонно, как если бы та была дверью.

Гортензия: Пусть мне скажут тысячу раз «я вас люблю», прежде чем я поверю и задумаюсь…

Беттина: Ты можешь заткнуться на пять минут, пожалуйста?

Гортензия: Как? Вы здесь, сударыня?

Беттина: Заткнись, а?!

Гортензии больше нравилась акустика лестничной площадки. Но у Беттины были несчастное лицо и такой вид, что ей стало страшно и она поспешила в свою комнату.

Беттина укрылась в своей. Она включила радио на полную громкость. Вопли Синди Сауэркраут и ее «Крим Монстерс» наполнили комнату, как десять тысяч оголодавших котов. Естественно, тут же явилась Шарли и заколотила в дверь. Потом что-то прокричала Гортензия, она расслышала только: «…тише, черт побери!»

Беттина принялась танцевать как одержимая, яростно размахивая волосами во все стороны, как будто хотела, чтобы голова оторвалась. Масса волос колыхалась в зеркале, словно отжимали большую рыжую тряпку.

Когда Синди и «Крим Монстерс» умолкли, Беттина выключила радио. Задыхаясь, вся в поту, бессильно свесив руки, она опустилась на край кровати.

Почему же Мерлин не пришел?

* * *

Воздух стал голубоватым, как хрусталь, и таким же колким. Ветер из Анатолии покрыл инеем всю Западную Европу и прибавил работы госпоже Бойлерше.

Базиль два утра подряд осматривал и ощупывал ее внутренности, разбирал их, чистил, собирал. Госпожа Бойлерша, похоже, осталась довольна и была готова к новым подвигам. Виль-Эрве был окутан блаженным теплом, когда Гортензия однажды вечером объявила:

– Через неделю костюмная.

– Ты хочешь сшить себе костюм?

– Не может быть и речи! – с жаром запротестовала Шарли. – Это стоит бешеных денег! Или будем есть пюре утром, днем и вечером три года, включая Рождество, Пасху, День благодарения и День Кришны!

– В театре «костюмной» называют первое представление на публике. Обычно перед близкими.

– Ваааау! – воскликнула Женевьева, обнимая Гортензию.

Гортензия отстранилась чуточку раздраженно.

– Лермонтов раздал нам карточки. Скажите мне, кого вы хотите пригласить, и я…

– Дрейфишь? – поинтересовалась Энид.

От одного этого вопроса к горлу Гортензии подступила непреодолимая тошнота. Кузнечики теперь вольготно расположились в ее желудке, печени, селезенке и грудной клетке. Они прыгали там на батуте даже по ночам. Ей нельзя было ни в коем случае обращать на них внимание, чтобы не стать окончательно Лот-и-Юра…

– Это будет двадцать первого, – сказала она. – В первый день рождественских каникул.

Гортензия почувствовала на себе удивленные и любопытные взгляды сестер. Теперь, когда была названа дата, стоило, пожалуй, отнестись к «театру Гортензии» всерьез.

– Можно пригласить кого хочешь? – спросила Беттина.

– Если ты придешь со своими подружками, чтобы хихикать и издеваться надо мной…

– Какого числа, ты сказала?

Гортензия повторила. Выражение лица Беттины стало почти ангельским… Она взяла приглашения, которые протягивала ей Гортензия, и пересчитала их.

– Дай мне еще, пожалуйста.

– Ты, Беотэги, Дениза – три.

– Мне надо еще. Для их родителей.

– А еще для кого?

Энид отвлеклась от Роберто, которому бросала горошины, и пискнула:

– Для Мерлина, я уверена!

Беттина метнула на нее черный взгляд.

– Ничего подобного, мелкая паршивка.

Энид подняла кулачок и прицелилась в Беттину, та уклонилась и заодно, перехватив на бегу Гортензию, прикарманила несколько лишних приглашений. После этого она скрылась на лестнице.

Закрывшись в своей комнате, Беттина села за стол. Вложила приглашение в голубой конверт, заклеила его и написала, очень стараясь, чтобы почерк не выдал, как дрожит ее рука:

Просьба передать Мерлину, «Нанук-Айс», 18, бульвар…

* * *

Занимался серенький рассвет, когда Гортензия проснулась, не открывая глаз. Кузнечики. Они никуда не денутся до двадцать первого.

Она осторожно вытянула ногу к краю кровати и высунула большой палец из-под одеяла. Палец зашевелился, пощупал атмосферу, точно толстенькое белое щупальце… и быстро вернулся под теплый пух.

Брр, подумала Гортензия, не открывая глаз. Ох уж эта…

Госпожа Бойлерша, кто же еще? Шарли надо будет всерьез ею заняться, иначе этой зимой всем придется ампутировать пальцы на ногах. Гортензия встала с кровати, не вылезая из одеяла. Плотно закутавшись в него, спустилась вниз в сопровождении кошек. Со спины она походила на большую мягкую черепаху.

Пока грелся чайник, она пошла проведать госпожу Бойлершу. Холодная. Безмолвная. Мертвая.

Гортензия еще плотнее закуталась в свою портативную перину и села на кухонную скамейку поближе к газовой плите. Когда вода закипела, она залила пакетик растворимого шоколада, а чайник оставила на плите, пусть пар прогреет кухню. Отпила глоток. Кузнечики на секунду угомонились. Она взяла с буфета «Исправленного щеголя» и начала репетировать.

13

Питбуль в анораке

Так же, как раньше она караулила доставку, Беттина караулила теперь телефон, почтальона и шум двигателей. На каждый звонок, на каждый звук за окном она выныривала откуда ни возьмись и бежала открывать. Или кидалась на телефон. Иногда снимала трубку, когда надо было открыть дверь, или наоборот.

Однажды вечером, около девяти часов, с улицы донесся рев мопеда. Беттина буквально вылетела на крыльцо. В ярко-желтой юбке, колготках в красную и оранжевую полоску, толстом коричневом свитере и зеленом, как трава, шарфике.

Это был почтальон. В этот поздний час он не разносил почту, а предлагал новогодние календари. Он был очарован полихромным явлением, которое представляла собой Беттина.

– Красивая, как рождественская елка! – сказал он.

Шарли купила у него календарь, позволив Энид выбрать картинку (Энид долго колебалась между видом Альп, напомнившим ей последние зимние каникулы с родителями, щенками спаниеля в корзинке и дельфинами в бассейне). Почтальон был очень терпелив.

Разочарованная Беттина ушла.

Назавтра вечером дверной звонок раздался в половине девятого. Беттина бросилась к двери. В желтых брюках в клетку, лиловом жилете, голубых сапожках и малиновой шапочке.

Стоявшая на пороге женщина была маленькой, худенькой, с бархатной повязкой на голове и в черном анораке. Но это был не Мерлин. Беттина вздохнула.

– Здравствуйте. Сесилия Зербински. Мюгетта, наверно, говорила вам обо мне, я ее сиделка.

Гортензия вышла вслед за Беттиной и взглянула через ее плечо. Зербински! Так у нее есть имя. И даже красивое имя. Сиделка узнала Гортензию.

– Простите, что беспокою, – сказала она. – У нас вылетела пробка. На втором этаже темно. Шесть ампер, двести тридцать вольт, у вас не найдется?

Ее впустили в дом. Она была ненамного старше Шарли. Женевьева хотела помочь ей снять анорак. Сесилия Зербински отказалась и только расстегнула молнию.

– Я не буду задерживаться, Мюгетта одна в темноте. Мне нужна только пробка, шесть ампер, двести тридцать вольт.

– Жаль, что Базиля нет, – посетовала Энид.

– Да кому он нужен? – фыркнула Женевьева. – Мы все умеем менять пробки. Базиль больше спец по коротким замыканиям.

– Тогда нас двое! – засмеялась Сесилия Зербински.

Гортензия по-быстрому приготовила ромашковый чай, пока Женевьева и Энид рылись в чулане с инструментами.

– Вы не очень скучаете? – спросила Шарли сиделку. – Место здесь уединенное.

– Я была бы счастлива, если бы Мюгетта узнала, что существует глагол «скучать».

– Вы правда не хотите присесть?

– Спасибо, нет. Мне нужна только пробка, шесть ампер, двести тридцать вольт.

– Вот она! – пискнула Энид. – В упаковке!

– Отлично.

Сесилия Зербински допила чай, взяла пробку и застегнула молнию анорака.

– Что ж. Большое спасибо.

Энид потянула ее за рукав.

– А какая болезнь у Мюгетты? Тяжелая?

Из дневника Гортензии

На дом обрушилась тишина.

– Лейкемия, – сказала Зербински.

Значит, тяжелая. Но Энид этого не знала, она повторила:

– Тяжелая?

– Многие выздоравливают.

Зербински объяснила, что предстоит обследование, которое по кажет, помогло ли лечение. А пока Мюгетте нужно отдохнуть. По этому они и приехали в дом Брогденов.

– К счастью, вы не одна о ней заботитесь! – сказала Женевьева. – У нее есть тетя Валер…

Я перебила ее:

– Еще ромашкового чаю?

– Нет, спасибо, – ответила Зербински, – мне нужна только пробка…

– …шесть ампер, двести тридцать вольт, – договорила я за нее. – вы гораздо симпатичнее, чем…

Чем что? Как закончить фразу? Чем все, что говорит о вас Мю гетта? Я почесала нос.

– …чем… вообще сиделки.

Сесилия рассеянно сняла катышек с рукава свитера, который высовывался из-под анорака.

– Мюгетта зовет меня питбулем. Наверно, потому что очень меня любит.

Я покраснела, фуууф…

– Но, – продолжала она, улыбаясь, – она не знает, что я ее просто обожаю, я зову ее Клопиком.

14

Рождественское меню и мини-рождество

Настало время рождественских секретов. Все старались, чтобы их не увидели с покупками, запирались на ключ, чтобы упаковать подарки, прятали их в таких местах, где, по идее, трудно было что-либо найти.

Так Энид обнаружила сверток, который высовывался из-за бачка унитаза, когда задрала голову, чтобы позвать Гнома Ей стало любопытно (хоть она и догадывалась, что это), она влезла на унитаз и достала его.

Это был подарок ей от Базиля. Целую минуту (короткую, но насыщенную) она боролась с желанием его открыть. Наконец отодвинула в сторону, чтобы не видеть снизу и освободить карниз, на который выходил Гном. В тот же день Женевьева нашла под буфетом два свертка в золотой бумаге, Шарли обнаружила еще два у камина под поленьями.

Гортензия, вернувшись в этот вечер домой, быстро сунула свои покупки в укромное местечко, известное ей одной: это была дыра, прогрызенная Майкрофтом с семейством под брюхом большого кресла с подголовником.

– Индейка будет? – спрашивала Женевьева в соседней комнате.

– Если только по цене килограмма картошки, – отвечала Шарли.

Гортензия вышла к ним. Женевьева составляла список покупок к Рождеству, Шарли с мрачным видом подписывала платежные квитанции и считала, считала…

– Если хотите бесплатную индюшку, – сказала Гортензия, – съешьте Беттину.

Удостоверившись, разумеется, что Беттины поблизости нет.

– Фуагра? – продолжала Женевьева.

– Слишком дорого, – покачала головой Шарли.

– Нет, если купить у Сидони.

– Я сказала «нет».

– Рождественское полено?

– Мы сделаем его сами.

– Кто это «мы»?

– Ты.

Женевьева посмотрела старшей сестре прямо в глаза:

– А за лангустом, морскими гребешками и омаром выйдем на плоту в море и забросим сети?

– Кто сказал, что надо есть омара и морские гребешки? – проворчала Шарли.

Тут явилась Беттина. В сапожках цвета фуксии, шапочке и шарфе цвета золота, с веками цвета сливы.

Она фыркнула на Шарли:

– Ты стала скрягой, как тетя Лукреция, или мы такие бедные?

– Я стала скрягой, потому что мы бедные.

– До такой степени?

– Ху же.

«Как только Беттине пришло в голову сшить себе этот пояс из искусственного меха?» – удивилась про себя Гортензия. Женевьева пососала карандаш:

– У меня есть гениальная идея рождественского меню. Сандвичи с пюре, жаркое из латука и суфле из жевательной резинки.

Шарли сдалась. Но не совсем.

– Ладно, индейка и полено. Но никаких фуагра и омаров.

– Вот и чудненько, – сказала Женевьева. – Я все равно против откорма гусей и не желаю варить в кипятке живых существ, кроме тех, что хотят накормить меня поленом из жвачки на Рождество.

В дверь позвонили. Все заметили быстрый взгляд Беттины в зеркало. Она поправила золотую шапочку и убежала с криком:

– Я иду!

– Она уже там, – заметила Женевьева.

– Она ждет Деда Мороза?

И еще эта внезапная страсть наряжаться как бенгальский огонь, подумала Гортензия, выйдя из комнаты и бегом поднимаясь по Макарони. Беттина, по ее мнению, была самым жалким образом Крез-и-Уаза.

Внизу, бросив последний взгляд на свой силуэт в дверном стекле, отделявшем ее от прихожей, Беттина открыла дверь.

– Привет.

Она и не попыталась скрыть свое разочарование. Даже, пожалуй, преувеличила его. Но Дениза улыбнулась, а Беотэги замахала рукой.

– Привет. Мы пришли… тебе сказать…

Дениза глазами звала на помощь Беотэги.

– Сказать тебе, что мы…

Беотеги тоже замолчала. Обе топтались на холодном ветру на крыльце. Беттина впустила их.

– Ты получила наш мейл?

Беттина покачала головой. В последний раз она включала компьютер… да, когда же?

Перед днем рождения Жерсанды.

– Мы хотели тебе сказать, – снова заговорила Беотэги, – что мы… Поняв, что фраза опять не будет закончена, Дениза набрала в грудь побольше воздуха и затараторила:

– Мы пришли тебе сказать, что ДББ без второго Б – это… это хреново.

– Совсем! – подхватила Беотэги и добавила: – Этот Пипин выглядел классно. Если правда…

Дениза ущипнула ее за руку. Это было уже слишком.

– Мерлин, – тихо поправила Беттина.

Надо было продолжать. Но сказать было нечего, и Беттина ткнула пальцем в розовые сапожки Беотэги:

– Ты их отыскала в кондитерской?

Они завизжали от смеха. В дверь просунулась голова Женевьевы.

– Вы слышали?

– Что?

– Послушайте.

– Я ничего не слышу.

– Уверяю вас.

Не слышно было ни звука. Женевьева сказала, что слышнее в гостиной. Они прошли в гостиную, где Шарли снова производила подсчеты на счетной машинке, а Энид рисовала на запотевших окнах жирафов. Все равно ничего не было слышно.

Но через полминуты шум появился откуда ни возьмись, внезапно отчетливый и ясный. Сначала треск, потом рев включенного двигателя.

Энид у окна вытаращила испуганные глаза, увидев, как в ворота въехал «твинго».

– Тревоооога! Спасайся кто может! – взвизгнула она, спрыгнув на пол. – Тетя Лукреееееция!

По первому сигналу все всё поняли. По второму Женевьева и Шарли, Беттина и Гортензия (быстро спустившаяся вниз) сгруппировались в центре гостиной. По третьему диван чудесным образом был накрыт пледом, а стол скатертью. Разбросанная обувь исчезла, ящики были задвинуты, книги спрятаны в угол, и все это под ошеломленными взглядами Денизы и Беотэги.

Сестры перевели дыхание. Их глаза, точно лучи маяка, обшаривали углы в поисках забытого компромата. Шарли загасила сигарету.

– Черт, будет вонять.

– Черт, кошки…

– Черт, кто здесь произнес имя тети Лукреции? – проворчала Гортензия, глядя на Беттину. – Та ведьма.

– Да ладно тебе.

За это время тетя Лукреция и свамп-терьер Делмер успели спустить ноги и лапы из «твинго».

– Обычно она предупреждает.

– Беттина, этот страз у тебя в ноздре…

– Женевьева, заколи волосы.

За дверью раздался рев тети Лукреции:

– Хоть кому-нибудь придет в голову мне помочь?

Сунув в рот мятное драже «Тик-так», Шарли побежала на помощь тете, а сестры тем временем успели побросать в камин окурки и барашки кошачьей шерсти.

– Дорогие мои! – прогудела тетя Лукреция из холла. – Еще немного, и вы бы меня больше не увидели!

– …

– Я начала делать покупки к Рождеству. Пока только мелкие. Я предпочла бы все купить в ноябре, не так дорого, но…

Тетя Лукреция прошествовала в гостиную, слева от нее плыло нечто зеленое и восхитительно пахнувшее, справа семенило существо неопределенного цвета, бесспорно, вонючее. Елка. И свамп-терьер Делмер.

– Смотрите! – произнесла тетя с царственным жестом. – Елочка!

Елочка была не первой молодости, лысоватая, но вполне симпатичная. Шарли видела ее близняшек на распродаже в «Гиперпромо». Беттина подумала, что для тети Лукреции это будет алиби, чтобы не вручить им сегодня ежемесячный чек (не всё в один день!), и поводом напроситься к ним на Рождество.

Нос тети Лукреции обнюхал гостиную, и Делмер тотчас последовал ее примеру.

– Здесь что-то горело?

(Да, сигарета.)

Шарли поперхнулась. Но Беттина с грацией романтической героини воскликнула:

– О боже мой, тостер!

И бросилась на кухню. Ноздри тети Лукреции не переносили ни сигарет, ни трубки, ни кошачьей шерсти. Даже на экране в кино.

– Выпьешь что-нибудь, тетя?

– Спасибо, нет. Впрочем, да. Я весь день ходила по магазинам, ноги гудят, у вас найдутся тапочки?

Это означало, что она задержится на весь вечер. Гортензия пошла на кухню, где томилась Беттина.

– Ты правда жаришь хлеб? – удивилась она.

– А что? Ложь должна быть правдоподобной.

Гортензия взяла графин, обнаружила на нем следы пальцев Энид, нагнулась, чтобы достать из-под раковины тряпку. Оттуда на нее с подозрением смотрели четыре золотистых глаза.

– Сидите тихо, вы оба, – шепнула она Ингрид и Роберто. – Иначе тетя вас съест живьем.

Чуть дальше, у холодильника, она увидела еще одну пару глаз. Красных. Которые лучше всяких слов объясняли присутствие кошек.

– Ох нет. Майкрофт, пожалуйста, веди себя по-джентльменски.

Она вернулась в гостиную с Беттиной и графином оршада[34], тщательно закрыв за собой дверь кухни. Тетя Лукреция объясняла, что в этом году планировала сделать крупные покупки к Рождеству…

– …со всеми вами, мои дорогие! Скажите, что это хорошая идея!

– Замечательная! – воскликнула Беттина, тайком (но в совершенстве) подражая тетке, которая ничего не заметила.

– Так вы сможете сами выбрать себе подарки. В пределах разумного, конечно.

– Естественно.

Сестры давно гадали, какую разницу видит тетя Лукреция между «мелкими» и «крупными» подарками. Такое впечатление, что они имели дело только с первыми.

– Смотрите. Я нашла на распродаже диск… У вас есть на чем его послушать?

Этого они и боялись. Тот самый певец, чьи песни тетя коллекционировала в многочисленных вариантах. Имечко у него было хоть стой хоть падай, и только Гортензия, прожившая три недели у тети Лукреции, его выговаривала.

– Э-э, нам пора, – объявила Дениза.

– Скоро автобус, – подхватила Беотэги.

– Предательницы, – шепнула Беттина, провожая их до двери.

Они чмокнули ее на прощание и помахали перчатками. В конце концов, подумала Беттина, приход тети Лукреции избавил ее от разговоров о Мерлине. В кои-то веки спасибо, тетя. Говорить о нем у нее не было никакого желания.

* * *

Остаток вечера был посвящен украшению елки и гостиной. В девять пришел Базиль и тоже подключился. На подмогу позвали Мюгетту. Зербински сюрпризом явилась с ней.

– Поужинаем все вместе, – предложила Шарли. – Мюгетта, ты можешь позвать и тетю Валериа…

Мюгетта уронила с елки глиняного эльфа, все засуетились, прикидывая, как его склеить, и забыли (впрочем, не очень-то и хотели вспоминать) о тете Валериане.

В какой-то момент Шарли нашла Базиля одного в кухне, где он резал бананы для жарки. Он поцеловал ее. Она ответила на поцелуй.

– Как ты, держишься? – прошептала она. – Тетя Лукреция просто не сводит с тебя глаз. Ты бы должен попросить ее руки.

– Я слишком расточителен для нее.

– Она экономна за двоих. За четверых. Нет, за восьмерых, и к черту скупость.

– Двоеженство карается законом.

– Так ты уже женат? На ком? Колись!

– На самой офигенно, обалденно чýдной девушке на свете.

Он наклонился. Шарли потерлась носом о его подбородок. Они не знали, что за каждым их движением пристально следят два красных и четыре золотистых глаза.

– Я офигенно, обалденно чýдная, правда? – прошептала Шарли.

– Я разве сказал, что это ты? Когда? Где? Как?

– Глазами. Твоими карими глазами с симпатичными пятнышками… э-э… тоже карими?

Вошла Энид. Шарли тотчас принялась собирать шкурки бананов, чтобы выбросить их в мусорное ведро, а Базиль – помешивать сироп. Энид подозрительно уставилась на них:

– Тетя Лукреция спрашивает, как там жареные бананы. Сказать ей, что они сгорели?

Базиль посмотрел на сковородку, она дымилась. Он бросился к плите.

Через два часа тетя Лукреция уехала с двумя приглашениями – на рождественский ужин и на премьеру «Исправленного щеголя», а кроме того, с обещанием племянниц сопровождать ее в рождественских покупках.

Как и после каждого ее появления, все были точно выжатые лимоны. Чувствовали облегчение. И бесконечную грусть. Потому что с тетей Лукрецией (она была тут ни при чем, бедняжка) смерть родителей вновь становилась осязаемой болью, гадкой, как труп собаки, всплывший на поверхность озера.

15

Все здесь… кроме одного

Назавтра, в первый день школьных каникул, всерьез пошел снег, но никто не догадывался (даже ни один правдивый синоптик, если такие существуют в природе), что он так и будет идти до 31 декабря.

В вечер премьеры все надели меха, пуховики, дафлкоты, анораки… Холл театра «Бургграф» походил на осенне-зимний каталог «Ла Редут». Шарли нашла, что Сесилия Зербински просто шикарна в китайской курточке из стеганого атласа и шелковых брюках. Она опустила глаза на свою старенькую куртку на меху, залоснившуюся на рукавах и почерневшую в складках. Потом посмотрела на Базиля с извиняющимся видом, но он изучал программку и очень бы удивился мыслям своей красавицы. Она молча прижалась к его плечу.

– Надо вой ти, чтобы занять побольше мест, – сказал он, – иначе придется рассаживаться по всему залу. А, Женевьева! С Энид и Гулливером! Ау! Ау!

Он замахал руками.

Беттина пока не поднялась по ступенькам, она спряталась внизу, за колонной под мрамор. Она искала одно лицо в толпе и не хотела, чтобы это заметили. На ней были мамина бордовая куртка, короткая юбка, толстые колготки в розовых кенгуру и тяжелые ботинки бананово-желтого цвета. Она переодевалась несколько раз. Гортензия ехидно заметила ей, что даже змеи не меняют кожу по шесть раз на дню.

Прошла неделя с тех пор, как она послала Мерлину приглашение. Он наверняка его получил. Но так и не позвонил. Может быть, ему на плевать. А может быть, он хочет сделать ей сюрприз. Не зная, что для нее это пытка. Если он явится сейчас, пообещала она себе, я сделаю вид, будто его не замечаю, и поцелую в губы первого встречного!

Нет.

То есть да.

Ох нет.

– Ты прячешься? – появилась откуда ни возьмись Энид. – Мы заходим. У тебя тушь потекла.

– Тушь? Где?.. Ладно, идите без меня. Я… скоро.

Тушь потекла. Катастрофа. Потереть глаз Беттина не решилась. Под снежными хлопьями она выбралась из толпы, теперь уже надеясь, что Мерлин не придет. Ей навстречу шли Дениза с матерью. Улизнув от них, она нырнула в узкий коридорчик с красным бархатным ковром, свернула и проплутала добрых шесть минут, прежде чем нашла обитую кожзаменителем дверь с надписью «WC».

Удобства были минимальные: уголок, закрытый лакированной дверцей, крошечная раковина, над ней зеркало в медной раме, в кото рое она посмотрелась. Пятно действительно было, и она потерла его уголком бумажного платка. Веко приобрело ярко-розовую окраску. Беттина поплескала на него холодной водой. Даже ледяной. Стало еще хуже. Тушь совсем размазалась. Решительно, макияж – это мина замедленного действия…

Она ломала голову, как быть, и вдруг услышала что-то вроде шипения. Беттина уставилась на дверцу, повернула ручку. Заперто изнутри. Через минуту звук повторился. Это было похоже на сдавленный стон.

– Что с вами? – спросила она. – Вам плохо?

Никакого ответа. Может быть, человек в кабинке потерял сознание?

– Я позову кого-нибудь! – крикнула она. – Я сейчас!

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. Беттина невольно отпрянула.

Это было похоже на сцену, когда в Ред-Гузе, штат Коннектикут, Чапи-кукла-убийца выходит из кухни с ножом длиной с карниз для занавесок.

Но то, что появилось, больше походило на кучку мокрого тряпья. Беттина ахнула.

– Как?.. Ты разве не готовишься в своей уборной?

На глазах у изумленной и растерянной сестры кучка тряпья осела на пол и зарыдала.

– Гортензия! – пробормотала Беттина.

Она присела рядом, тронула ее за плечо и повторила: «Гортензия?», протягивая ей свой платок.

– Отстань! Я не буду играть!

Мандраж. Яд великих актеров. Беттина вконец растерялась. К то-то должен урезонить Гортензию, поговорить с ней, успокоить. Но лично она чувствовала, что ее на это не хватит. К тому же ей надо было идти, может быть, Мерлин… Дверь открылась, вошли Энид и Мюгетта.

– Беттина, все тебя ждут! – начала Энид. – Что ты…

– А ты что здесь торчишь? – закричала Мюгетта на Гортензию, которая все еще всхлипывала на полу.

Поскольку подоспела смена, Беттина поспешила исчезнуть. В дверях ее чуть не сбила с ног девушка в платье со шлейфом и с мушкой на скуле.

– Вот ты где! Тебя везде ищут! – крикнула девушка Гортензии.

Беттина пообещала своей щеке точно такую же мушку на Рождество и ретировалась.

– Я не пойду, Деде! Не пойду! – прорыдала Гортензия.

– Скажи это Лермонтову. Он рвет и мечет.

– Я не буду играть!

Деде присела между Энид и Мюгеттой.

– Давно она в таком состоянии?

– Не знаю, – пожала плечами Мюгетта.

– У нее истерика, – сказала Энид.

– Чё-орт! – выругалась Деде.

– Совершенно согласна, – кивнула Мюгетта.

– Может, сунуть ее головой под кран?

– Это древняя китайская пытка.

– Разве в Древнем Китае были краны?

– Гортензия! Прекрати!

– Да, пожалуйста, прекрати.

Деде размотала метров двадцать туалетной бумаги и помогла Гортензии высморкаться. Мюгетту вдруг осенило.

– Вспомни мою бедную тетю Валериану, она не смогла прийти посмотреть на тебя сегодня. Вспомни последний раз, когда… ты ее видела. Она так гордилась тобой, когда… ты сыграла перед ней свою роль. Ты помнишь?

Гортензия подняла голову и показала нечто, похожее сейчас на маленькую вареную редиску, – на самом деле это был ее нос. Как ни странно, она улыбнулась.

Брови Энид поползли вверх. Деде посмотрела на Мюгетту как на чудо.

– По-чему… По-чему, – выговорила Гортензия, надрывно всхлипывая, – почему тетя Валериана не пришла?

– Болят печенки-селезенки, – мрачно ответила Мюгетта.

Гортензия покатилась от смеха. Когда прошел момент удивления, остальные тоже засмеялись, хотя ни Энид, ни Деде не поняли юмора.

Гортензия вскочила и бросилась в кабинку. Услышав, как ее рвет, все вздохнули с облегчением.

Она вышла через сорок две секунды.

– Мне… получше.

– Быстро! На грим! – рявкнула Деде, выталкивая ее из туалета.

Она улыбнулась Энид и Мюгетте.

– Придется попотеть, чтобы сделать героиню восемнадцатого века из этого пугала, попавшего под ливень!

Энид и Мюгетта вернулись к остальным в зал, который был уже полон. Они сели на места, которые им заняли. Место Беттины еще пустовало.

– Где ее носит? – пробормотала Шарли.

– Еще есть вррремя, – сказала мадам Коменчини. – В театррре никогда не начинают вовррремя.

Жалея сидящих позади зрителей, мадам Коменчини не надела сегодня один из своих знаменитых тюрбанов, зато все взгляды были прикованы к ее синему платью с большими желтыми розами.

– Я пойду посмотрю, – решила Дениза.

– Она скоррро пррридет.

Беттина между тем снова стояла за колонной под мрамор, откуда могла всех видеть, оставаясь невидимой. Все было бело вокруг. Все белее и белее, потому что народу становилось все меньше. Редкие запоздалые зрители.

Он еще мог прийти. Если, например, работал допоздна.

Проходили минуты. Шел снег.

Шел снег. Проходили минуты.

Задребезжал звонок, холл опустел, двери закрывали.

– Сейчас начнется, мадемуазель, – сказала ей билетерша. – Вы кого-то ждете?

– Нет, – ответила Беттина и почувствовала, что краснеет.

Наконец она пробралась к своему месту и села рядом с мадам Коменчини.

– Что еще с тобой случилось в такое время? – заворчала на нее Шарли.

– Я была в туалете, – прошипела Беттина, – нельзя, что ли?

Она услышала, как Энид с Гулливером прыснули.

Беттину так и подмывало перепрыгнуть через ряд коленей и методично расцарапать им щеки. Но было поздно, уже гас свет.

В одну минуту мир для Беттины превратился в разоренный пейзаж после двенадцати циклонов. Поэтому прошло довольно много времени, прежде чем она узнала в красавице с локонами и губами, с которых вся публика не сводила глаз, эту странную зверушку Гортензию. Свою младшую сестру.

* * *

Когда до Беттины доходит, она поворачивает голову и смотрит на трех сестер. Как будто ей с трудом в это верится. Она видит слезы в глазах Женевьевы.

И только тогда она начинает слушать. Она слушает Гортензию и смотрит на нее впервые за долгое-долгое время.

Героиню на сцене тоже зовут Гортензией. В пьесе рассказывается, как юная провинциалка вынуждает влюбленного в нее Розимонда, парижского щеголя, очаровательного, но неисправимого позера, сказать ей: «Я вас люблю». Этих слов он никогда не произносил, убежденный, что будет смешон. Разумеется, в конце он понимает, что смешон тот, кто молчит.

У Беттины текут слезы. Боже мой, думает она, что со мной, только не сейчас! Не здесь! При всем народе! Слезы льются с удвоенной силой. Какая самодовольная, самонадеянная штучка, ты сама такой же щеголь, он не пришел, вот и получай то, что заслужила.

Розимонд на сцене обнимает Гортензию и страстно целует. Так чудно видеть, как их Гортензию, странную зверушку, обнимает и целует парень.

– …Эту любовь я скрывал от вас лишь из несказанной гордыни…

Беттина тихо плачет.

Рука мадам Коменчини ласково сжимает ее локоть. Наверно, мама Денизы услышала, как она хлюпает носом, и хочет ее утешить.

Почему же Мерлин не пришел?

* * *

В первые сутки после спектакля Гортензия почувствовала, что взгляд окружающего мира на нее изменился. Телефон звонил не переставая. С ней хотела поговорить Деде. И Теодор. И Жюль. И Овид. И…

Шарли теперь обращалась к ней как ко взрослой. Базиль тоже. Словно она выросла на три десятка лет. Женевьева не знала, как ей угодить, заласкивала, закармливала сладостями. Беттина поглядывала на нее со странным выражением. А Мюгетта была так счастлива, как будто сама сыграла роль.

Мадам Латур-Детур, учительница французского, подошла к ней через день в городе, в лавке месье Шантмерля, где Гортензия покупала лук-шалот, «Туалетный утенок» и кукурузу в банках.

Их диалог был, по обыкновению, очень в духе графини де Сегюр[35]:

Мадам Латур-Детур (ласково). Я даже не успела сказать вам «браво», Верделен, вас окружала такая толпа, но я очень за вас рада.

Гортензия (скромно). Спасибо, мадам.

Мадам Латур-Детур (так же). Может быть, вы когда-нибудь станете новой Деборой Керр. Теперь вы чувствуете себя готовой к устному экзамену?

Гортензия. Я… я не уверена… Понести вашу сумку?

Мадам Латур-Детур (смеясь). Я живу недалеко, но все равно спасибо.

Гортензия (мнется). Это я… я должна сказать вам спасибо. За то, что познакомили меня с месье Лермонтовым.

Мадам Латур-Детур. Он мой друг. Они с моим отцом вместе играют в петанк. Его уроки, похоже, пошли вам на пользу. Вы прежняя никогда не предложили бы понести мою сумку. Счастливого Рождества, Гортензия.

Гортензия. И вам счастливых праздников, мадам.

Мадам Латур-Детур удаляется, шурша кружевами. Гортензия поднимает бровь. Лермонтов? Играет в петанк?

И кто такая эта Дебора Керр, черт бы ее побрал?

Назавтра жизнь Гортензии вошла в привычную колею. Шарли кричала, что она стащила ее свитер без разрешения, Беттина хихикала, когда она взялась за свой дневник, Женевьева требовала помочь ей вытряхнуть скатерть, Базиль бесцеремонно подвинул ее, освобождая себе место на диване, Ингрид и Роберто карабкались на ее затылок. Короче говоря, с ней обращались как с обычной Гортензией.

Вот только сама она знала, что какая-то часть ее умерла в вечер спектакля. Она даже могла точно назвать момент: когда семнадцатилетний Виржиль Вьель, игравший ее возлюбленного, схватил ее за руки, притянул к себе и поцеловал.

Вырваться? Она слишком вошла в роль, чтобы думать об этом. И каким бы неожиданным ни оказался этот поцелуй, неприятным он не был.

Скорее даже приятным. Губы Виржиля текстурой походили на уголок подушки, который она покусывала, когда смотрела телевизор. Но было странно и как-то даже несуразно, что ее первым поцелуем стал поцелуй на сцене.

Вот что она прокручивала в голове, когда сидела с книгой «Моя сестра – ведьма», которую не могла читать. И тут зазвонил телефон.

Гортензия встала, с тайным удовлетворением отметив, что никто больше не побеспокоился… ведь со вчерашнего дня звонили только ей. Она сняла трубку.

– Привет, – сказал Виржиль.

– Привет.

– Я хотел тебе сказать. Моя мама считает, что ты была гипергениальна. Что твоя игра очень зрелая…

– Спасибо. Ты тоже играл суперски, она тебе сказала?

– Не совсем. Она сделает мне комплимент, когда я поднимусь на Эйфелеву башню на ушах. О… да, я звоню тебе еще, чтобы… чтобы извиниться.

– …

– Когда я тебя поцеловал, помнишь? Идея была не моя… Это…

– …

– Лермонтов. Он велел тебя не посвящать… Чтобы у тебя было особое выражение.

– О.

Она молча переваривала информацию.

– Оно было, надеюсь… Выражение.

– Он не перестает тебя хвалить.

– Пустяки.

Неудержимый смех щекотал в груди. Гортензия пыталась совладать с собой.

– Пока, – сказала она. – И спасибо твоей маме.

Она повесила трубку и рухнула кулем на диван, чтобы вволю посмеяться. Телефон зазвонил снова. Она подошла.

На другом конце гостиной, перед зеленой скамеечкой, на которой разместился целый арсенал маникюрных принадлежностей, Беттина красила ногти на ногах. Засунув между пальцами бигуди Женевьевы, она наносила лак: разного цвета на каждый ноготь. Шиповник, кармин, персик, резеда, петуния.

– Тебя! – крикнула ей Гортензия.

Она снова села на диван и посмотрела на Беттину поверх «Моей сестры – ведьмы».

Беттина от неожиданности не знала, куда кидаться. Ноги, ногти, бигуди, флаконы… Бросившись на одной ноге к телефону, она вернулась с трубкой к зеленой скамеечке. Зажала трубку между ухом и плечом, подняла одну ногу, потом другую, потрясла пальцами, чтобы быстрее высохли…

– Беттина?

Она выронила флакон с петунией, который имел деликатность упасть на пачку салфеток, но в то же время глупость опрокинуть шиповник, а тот сшиб резеду.

– Беттина…

Это был Мерлин.

16

Тетя Валериана versus тетя Лукреция

– Беттина? – повторил Мерлин.

– Д… да… э-э… не вешай трубку…

Забыв про ногти и про лак, Беттина убежала из гостиной и уединилась под изгибом Макарони.

– Вот.

Она ждала, чтобы он заговорил первым.

– Как ты?

Что ты себе вообразил, голова садовая? Что я сижу как пень и жду, когда ты соизволишь мне позвонить?

– Хорошо, – сказала она.

Да! Я сижу как пень и жду!

Да, пусть я жалкая, но я счастлива, что ты наконец позвонил!

– Спасибо за приглашение в театр.

Почему ты не пришел, балда? Почему не позвонил? Она вопила про себя, с губ не слетало ни звука. Засунь свое «спасибо» знаешь куда?

Она ждала.

– Вообще-то я получил его только сегодня, когда пришел на работу. Я уезжал с родителями, мы вернулись вчера вечером.

Беттина содрала кусочек кожи с уголка губ. Он не знал! Он ничего не знал! Он прочел его только сегодня утром!

– Ты… уезжал? – переспросила она.

– Я тебя плохо слышу.

– Ты был в отпуске?

– Не совсем. «Нанук-Айс» перевел моих родителей в магазин в Вильневе. Они всю неделю занимались там инвентаризацией, сметой, бухгалтерией и все такое…

Она содрала последний кусочек кожи. Ей очень хотелось рассказать ему, как она ждала его у колонны под мрамор.

– Беттина…

Сердце Беттины отчаянно заколотилось о грудную клетку.

– Нам с тобой надо поговорить.

– Конечно.

– Я правда плохо тебя слышу.

– Где?

– Сегодня на Морском бульваре открылась ярмарка. В среду в полдень? У большого колеса?

Она сказала: «Хорошо». Повисло молчание. Потом Мерлин сказал: «До свидания». Она ответила: «До свидания».

Вот.

* * *

Беттина, нам с тобой надо поговорить. На Морском бульваре, у большого колеса…

Ярмарка. Там можно сказать друг другу только… только самое прекрасное, правда же? Беттина вернулась в гостиную с улыбкой сирены. Убрала лак, пилки, бигуди… Гортензия наблюдала за ней поверх «Моей сестры – ведьмы», как будто Беттина тоже стала ведьмой.

– Ты позволишь задать тебе вопрос?

– Мммм? – промычала Беттина, не слушая.

Морской бульвар, в среду, у большого колеса, нам с тобой надо поговорить…

– Эй! Ау! Я с тобой разговариваю!

Беттина уставилась на младшую сестру с выражением лысого, с которого сорвали парик.

– Ты нарочно, – прошелестела Гортензия, – накрасила только одну ногу?

* * *

– Господи! – прошипела тетя Лукреция, ущипнув Женевьеву. – Нам придется ходить с этим… созданием?

– Тетя Валериана непременно хочет сделать рождественские покупки в нашем обществе.

По части улыбок тетя Лукреция мало что могла предложить, а перед чудным существом, идущим ей навстречу, поиск был особенно затруднителен.

– Апчхи! – чихнула тетя Валериана, развернув носовой платок величиной с рубаху валькирии. – Простите… кишечныегазы, мояаллергия, ик, адкромешный!

Она чихнула еще семь раз, после чего ее, обреченно поджав губы, взяла на себя Мюгетта.

Все встретились в городе, у гигантской елки на Эспланаде. Беттина приехала с Энид на автобусе. Шарли взяла полдня отгула в лаборатории. Женевьева пришла прямо с бокса (она приняла душ и прятала влажные волосы под шапочкой, позаимствованной у месье Кол Моя, которая съезжала ей на глаза).

– А Гортензия? – спросила тетя Лукреция.

– У нее собрание в театральной школе, – ответила Беттина. – Она присоединится к нам в четыре у Объединенных галерей.

Тетя Валериана чихнула. На ней был толстый синий лыжный пуховик, сочетавшийся с цветастой юбкой примерно так же, как варенье с жареной рыбой. И все та же шляпа в виде печной трубы.

Она посмотрела на тетю Лукрецию своими яблочно-зелеными глазами и улыбнулась ей во все тридцать два зуба.

– Моя ашма, видите ли… Мне бы надо жить в горах, но вы же знаете, как это бывает, моя племянница знать ничего не хочет, ик, ик, уперлась как ослица, а, Мюгетта, ты ослица? Она предпочитает море, и ей нет дела до того, как мучается ее тетя.

Она взрыднула в рукав пуховика, издавая звуки один другого омерзительнее. Тетя Лукреция брезгливо попятилась. Мюгетта улыбнулась им с сокрушенным видом.

– Закрой рот, тетечка, – сказала она. – Ты не видишь, что нам за тебя стыдно?

От этого только усилились всхлипы с икотой, и все просто оцепенели.

– Она не должна с ней так говорить, – огорченно прошептала Женевьева.

В городе таял снег на мокрых тротуарах. В обычное время это выглядело бы мрачно и уныло, но сегодня, за день до Рождества, все вокруг сияло огнями и гирляндами. В спешащей толпе в магазинах длинные пакеты и большие коробки, казалось, шли сами по себе…

На бульваре, полном народу, молодой человек в темно-синем шерстяном шлеме ждал свою судьбу. Он и не подозревал, что эту судьбу зовут тетя Лукреция.

Тетя Лукреция тем временем в писчебумажном магазине сердилась на отсутствие Гортензии.

– Откуда я знаю, какая ей больше понравится, красная или синяя?

Шарли поостереглась напомнить ей, что она ВСЕГДА дарила Гортензии ручки. Так что спрашивать про цвет… Беттине захотелось спросить, почему она не купит две, ведь они продаются с пятидесятипроцентной скидкой. А Энид думала: это и есть ее крупные покупки?

Тетя Валериана вдруг широким жестом схватила обе ручки и понюхала их, громко шмыгнув носом.

– Красивые… Хочешь такие, ик, милая племянница? Хочшшш, хочшшш, Мюгетта?

– Это последние, – сообщила продавщица.

И на лице тети Лукреции мелькнула тревога при мысли, что эта… это создание сорвет ей покупку за полцены.

– Красивые, – повторяла тетя Валериана, обнюхивая поочередно то красную, то синюю ручку.

Ниточка слюны стекла с ее широких зубов и упала сиропной каплей на ручки. Она что-то пробормотала, даже не извинение. Порывшись в карманах пуховика, извлекла носовой платок, в который кашляла, сплевывала и чихала весь день, и – очень тщательно – обтерла ручки. После чего, улыбаясь, протянула их тете Лукреции.

– Вот. Они чистые.

Тетя Лукреция подавила приступ тошноты. Даже пытка щекоткой не заставила бы ее к ним притронуться.

– Думаю, – сказала она умирающим голосом, – я выберу ей что-нибудь другое.

Все вышли из магазина. Они не прошли и пятидесяти метров, как молодой человек в темно-синем шлеме бросился наперерез тете Лукреции.

Дело ясное: это был воришка, и он хотел вырвать у нее сумку.

Сумка осталась на месте. Она была старая, заслуженная, тридцати двух лет от роду, эта дубленая буйволова кожа встречала не первое свое Рождество. Не хватало еще, чтобы какой-то мазурик заставил ее отпустить вожжи! Вожжи, то есть ремешок, были зажаты в крепком кулаке тети, все равно что в бетонной глыбе.

Но столкновение опрокинуло даму навзничь. Карманник потянул за ремешок. Сумка не поддавалась. Тогда он поднял кулак, чтобы… но никто так и не узнал зачем. Перед ним вдруг выросла Женевьева, в той самой стойке, из которой великий Буд Пуи Суой атаковал не менее великого Лу Квито Алмендроса 17 января 1997-го на чемпионате мира по тайскому боксу в Саратоге, штат Алабама, США, и послал его в нокаут.

Женевьева не послала воришку в нокаут. Она нанесла ему лоу-кик винтом, два боковых удара с заслоном и еще прямой локтем (на всякий случай); затем, согнув руку, ухватила его за ногу и дернула вверх. Месье Кол Мой, наверно, сказал бы, что всему этому не хватает размаха, но ведь она училась только второй год… И противник был повержен!

Сидя в снегу на пятой точке, он нянчил руку и ощупывал нос.

– Полиция! – кричала тетя Лукреция. – Позовите полицию!

Женевьева наклонилась к парню и заботливо протянула ему чистый бумажный платок.

– Бегите! – шепнула она. – Быстро!

Энид подхватила в том же тоне:

– Ага, уносите ноги!

– Я злейшему врагу не пожелаю попасть к ней в лапы! – прошептала Беттина вору, указывая на тетю Лукрецию.

Как ни озадачен был воришка, засиживаться на тротуаре он не стал. Он вскочил на ноги и задал стрекача по бульвару.

– Удрал! – возмутилась тетя Лукреция.

– Что еще делать вору? – пробормотала Шарли.

Все столпились вокруг тети.

– Брось, – сказала ей Беттина.

– Сумка при тебе, – поддержала Энид, – это главное.

Беттина посмотрела на Женевьеву, улыбаясь уголком рта.

– А он был симпатичный, – промурлыкала она, – поэтому ты дала ему убежать?

Тут все обернулись. Потому что позади происходило нечто несусветное.

В сутолоке тетя Валериана тоже упала. Она пыталась подняться, но пуховик и лишний вес перетягивали, несмотря на поддержку Мюгетты.

Все бросились им на помощь. И когда Шарли, Женевьева и Беттина подхватили толстуху за все, за что только можно было подхватить, обнаружился целый ряд странных явлений:

• У тети Валерианы один глаз яблочно-зеленый, а другой черный.

• Ее животик стал горбом… на шее.

• У тети Валерианы молодые стройные ножки.

• Ее длинные зубы лежат в два ряда на асфальте.

Все всё поняли. И закричали:

– Гортензия!!!

Они покатились со смеху, к ужасу тети Лукреции, которая тем временем рассказывала какому-то зеваке биографию тридцатидвухлетней дубленой буйволовой кожи и говорила, что сделает с тем, кому вздумается ее, заслуженную, у нее украсть.

Она обернулась как раз вовремя, чтобы остолбенеть, увидев конец стриптиза тети Валерианы посреди бульвара.

– Господи… – ахнула она. – На что еще способно это создание? Боже мой… да это Гортензия!

17

Все о моей тете

Из дневника Гортензии

Тетя Лукреция непременно хотела подать жалобу в комиссариат, и из-за этого пришлось потерять кучу времени. Тем более что мы дали десяток разных описаний вора. Наконец мы закинули тетю в ее «твинго» со всеми пакетами и обещанием увидеться завтра на рождественском ужине.

И – победа: я (ну то есть тетя валериана) не дала ей купить мне эти мерзкие ручки!

Чтобы отдохнуть (больше от тети Лукреции, чем от покупок), Шарли предложила нам выпить шоколаду в «ангеле Эртбиза». Но Беттина сказала, что на Морском бульваре открылась рождественская ярмарка, и мы пошли туда. Мы ели вафли, блинчики и прочие вкусности у киосков, и тут к нам с Женевьевой, конечно же, пристали с вопросами. Но Женевьева ничего толком не объяснила.

– Почему ты от нас скрывала?

– Ладно бы еще занималась гоу-гоу![36]

– Но тайский бокс!..

– Ты научишь меня? – потребовала Энид.

Женевьева надела свою шапку, похожую на растянутый носок. Щеки у нее были ярко-розовые.

– Я ничего не говорила, потому что… мне это нравилось. Мне слишком часто кажется, что все читают мои мысли, как будто они написаны у меня на свитере.

Я ее хорошо поняла. Я сама скрываю все на свете, даже когда покупаю марку. Но нелегко ей будет найти другой секрет!

Когда пришла моя очередь сесть на скамью подсудимых, адвокат Мюгетта объяснила, что «тетя Валериана» – это была роль, чтобы я влезла в чью-то шкуру, такое упражнение для актера. А я добавила:

– Думаю, я неплохо сыграла, раз вы все купились!

– а почему она все время сморкалась и чихала? – спросила Беттина, глядя на вертящееся большое колесо. – Зачем эти ужасные звуки?

Мюгетта дала мне тычка под ребра.

– Она умирала от смеха! Хуже всего было в тот день, когда ее «вырвало» в раковину на кухне. Я уж подумала, что вы догадаетесь.

Вечером, когда я провожала Мюгетту до дома Брогденов, она спросила:

– Пойдем посмотреть котят на той неделе?

Я сказала «Хорошо», как раз когда Зербински открывала дверь. Мюгетта запела во все горло:

Хо! Хо! Денек что надо!

Хо! Хо! Я очень рада!

– Твои родители звонили, – сказала Зербински. – Они приезжают завтра, чтобы провести рождество с тобой.

Мюгетта с минуту молчала. А потом завопила еще громче:

Хо! Хо! Денек что надо!

Хо! Хо! Как я рада!

Я предложила:

– А что, если мы встретим Рождество вместе?

Беттина увидела Мерлина у большого колеса и побежала к нему по снегу. С моря дул ледяной ветер, но вокруг киосков полуденный воздух был теплой смесью неоновых огней, сахара и пара.

Она нашла, что он похож на корсара в полосатой вязаной шапочке и развевающемся шарфе. Она склонила голову набок, подставляя щеку, ему оставалось только нагнуться, чтобы ее поцеловать, но он не нагнулся. Беттина показала на колесо:

– Прокатимся?

– Если хочешь.

Он купил билеты, и они забрались в розовую кабинку. В следующую сели две маленькие девочки с мамой-наседкой.

– Ты пристегнулась? – спросил Мерлин.

Он проверил ее ремень и запер дверцу. Кабинка поползла вверх, выше, еще выше. Внизу Морской бульвар был похож на рукав рубашки на гладильной доске. Бабочками порхали снежные хлопья.

– Эти сережки тебе очень идут, – сказал Мерлин.

– Спасибо. Тебе тоже идет твоя шапка.

Он прыснул. Но глаза у него были грустные. Как будто думал, что она над ним смеется.

– Это правда, – заверила она.

И стало еще хуже. Она ясно, пронзительно поняла, что он просто не верит ничему хорошему, что она может о нем сказать.

– Я скоро уеду, – снова заговорил он.

– Уедешь?

Сердце Беттины взмыло, как маленький парашют: колесо разгонялось.

– Уедешь?

– Мои родители будут заниматься этим филиалом в Вильневе. Но…

Он потеребил шапку. Беттине стало смешно, потому что одно его ухо высунулось наружу. Она больше не находила это некрасивым, совсем нет, наоборот, это было так мило, так трогательно, что хотелось взять мочку двумя пальцами и чмокнуть ее.

– Но я не поэтому хотел с тобой увидеться.

А чтобы сказать мне, что ты меня любишь, балда. Уедешь ты или нет, мы все равно будем видеться. Сорок километров, подумаешь, каких-то полчаса на поезде.

Бульвар, снег и море кружились как декорации вокруг колеса. Было похоже на какой-то старый фильм, где герои беседуют перед картиной. Мерлин заговорил быстро-быстро:

– Во-первых, знай, что никогда, никогда ни одна девушка не производила на меня такого впечатления, как ты, Беттина. Думаю, я в первый раз по-настоящему влюбился. И мне было так плохо оттого, что ты… Ты, похоже, никогда не принимала это всерьез. Но я – то был серьезен, Беттина, ужасно серьезен, ужасно влюблен… Ты никогда не узнаешь, до какой степени. Я мог бы… не знаю, залезть на это колесо, если бы ты попросила. Я мог бы… съесть цветную капусту в сухарях, десять кочанов, если бы ты захотела. Я ненавижу цветную капусту в сухарях. На дне рождения Жерсанды, когда ты сказала мне это… эти ужасные, обидные слова, я не мог понять, как человек может быть таким злым по отношению к другому человеку.

– Я… мне очень жаль, – пробормотала Беттина.

– Я был обижен на тебя… до последних дней. Когда родители сообщили нам, что мы переезжаем, я сразу подумал о тебе. Я буду далеко. Я больше тебя не увижу… И знаешь что, Беттина? Мне от этого совсем не больно. Совсем. На том дне рождения произошло что-то волшебное, я хочу сказать, когда мы танцевали. Как будто мы дышали в унисон. А потом все рухнуло, бац – повернулось на сто восемьдесят градусов. Разбилось. После этого я больше не мог смотреть на тебя как раньше.

Это ужасно, это невыносимо, потому что я тоже не могла смотреть на тебя как раньше. Я увидела, что ты лучше всех, что ты замечательный!

Кабинка замерла на самом верху. Ветер завывал в арматуре и вышибал слезы из глаз Беттины.

– Прости, Мерлин. Я вовсе не такая злая. Во всяком случае, я этого не хотела.

– Конечно хотела, – сказал он с очень доброй улыбкой. – Ты этого хотела. Красавицы имеют право быть злыми по отношению к уродам.

– Это неправда!

– Но уроды имеют то же самое право по отношению к красавицам. Если хочешь, назови это равновесием в природе.

Он наклонился и сделал то, чего она так хотела, о чем мечтала: поцеловал ее.

В щеку. И убрал торчащее ухо под полосатую шапочку. Она чуть снова не засмеялась. Как такой нелепый жест мог так перевернуть ей сердце?

Колесо поехало, корзина начала спускаться.

Не раздумывая, она поцеловала Мерлина в губы. Когда, отстранившись, он посмотрел на нее, вид у него был странный. Он поскреб ногтем облупившуюся краску на опоре.

– Три недели назад я бы умер от счастья, Беттина. С головой наизнанку.

Кабина была уже внизу. Продавец билетов открыл дверцу Мерлин вышел. Он повернулся к Беттине, которая осталась сидеть.

– Еще кружок, мисс? – сказал продавец, подмигнув Мерлину. – Барышне как будто понравилось. Давайте!

Но Мерлин покачал головой.

– Ты остаешься? – спросил он.

Она кивнула, съежившись на сиденье.

Мерлин купил ей билет. Он посмотрел ей прямо в глаза, пока рядом садились мужчина с маленьким сыном.

– До свидания, – сказал он.

– Пока, – ответила Беттина.

Он ушел. Колесо снова поднималось все выше в снежных хлопьях, и постепенно он стал маленьким пятнышком на безупречно отглаженной кромке бульвара. Беттина дождалась, когда кабина остановилась на самом верху.

И тогда, под ошеломленными взглядами мужчины и его сына, она крепко вцепилась в перекладину и завопила.

18

My favorite things[37]

Беттина на два часа заперлась в ванной. Она не принимала душ, не красилась и не смывала макияж, не одевалась и не раздевалась. Она сидела на тюке с грязным бельем, опираясь подбородком на руки и уставившись на маленьких серебристых насекомых, которые извивались на кафельной плитке.

Она не плакала. В ней теснилось слишком много рыданий, и она не знала, с какого начать.

Мысли и слова вертелись в ее голове, как крошечные беспозвоночные на полу.

Никогда ни одна девушка не производила на меня такого впечатления, как ты, Беттина… Я мог бы съесть десять кочанов цветной капусты в сухарях, я ненавижу цветную капусту в сухарях… Я бы умер от счастья… С головой наизнанку…

Беттина посмотрелась в зеркало. Неужели все так изменилось после вечеринки у Жерсанды? За такое короткое время… Впрочем, если все совершенно изменилось для нее, так почему же не для него?

Дело в том, что она его любила, сама того не сознавая… Разве так бывает? О боже мой, этот цвет волос! Неудивительно, что он наговорил ей столько ужасных вещей… Я страшная, страшная, страшная как вошь, напоминает старую песенку в духе тети Лукреции. Надо вернуть свой красивый натуральный цвет, такой она ему понравилась, такой она заставит его передумать.

Да, он должен передумать. Она не побежит за ним сразу же. Даст ему время пожалеть, помучиться, подумать о ней… Но все-таки не слишком долго. Немножечко. А потом она появится снова. И он передумает.

Он передумает. Обязательно!

Она снова произведет на него впечатление. Она заставит его съесть сорок кочанов цветной капусты в сухарях. И он умрет от счастья. С головой наизнанку.

Из дневника Гортензии

Рождество на троечку. Ни хорошо, ни плохо, без мамы и папы все равно никогда не будет так, как было. В прошлом году было хуже, а в год, когда они умерли, я даже говорить не хочу, это был хаос. Накануне приехали в машине родители Мюгетты. Они оба такие спокойные, даже странно, как эта егоза Мюгетта может быть их дочерью. Они были очень рады, что дочка не останется на рождество одна с сиделкой и с ними, и пришли в Виль-Эрве с засахаренными фруктами и поленом. Мы не стали им говорить, что полено у нас уже есть, апельсиновое, на двенадцать человек, его приготовила Женевьева (кто же еще?).

Базиль был в сочельник со своими родителями, но обещал прийти к нам назавтра к рождественскому обеду, чтобы доесть остатки. Подарок от тети Лукреции: она все-таки отыскала ручку со скидкой. Зеленую… И преподнесла мне.

Вишенка на подарке: она никогда не выходит на улицу после девяти вечера и поэтому осталась ночевать!

Что касается рождества в семейном кругу, я предпочла бы встретить его с дядей Флорантеном – маминым младшим братом с приветом, – который живет в Париже со своей женой Юпитер и их близнецами Гарри и Дезире. Они хотя бы веселые. И такие же бедные, как мы. Потому-то мы и видимся так редко.

Тетя Лукреция – папина тетя, значит, наша двоюродная бабушка. Беттина, змеиный язык, выдвинула теорию насчет ежемесячного чека: тетя Лукреция платит меньше налогов благодаря нам. Во всяком случае, тете доставляет какое-то зловредное удовольствие нас мариновать, как будто она дарит нам каждый раз сокровище Золотого Кондора! Чек приходит в последний час последнего дня. Не бог весть что, но мы на него рассчитываем.

День рождества начался весело. Все было как полагается: снег за окном, огонь в камине, мигающая елка, Энид в красном балахоне а-ля Дед Мороз. В 11 часов пришел Базиль с каплей под носом от холода, с белой от инея челкой и с полным багажником пакетов и подарков. Он всего накупил. Устрицы, жаркое, личи, мандарины, шампанское. Все как полагается, да.

– Я думала, мы будем доедать остатки, – буркнула Шарли.

– Разве что-нибудь осталось от остатков? – хихикнула я.

– Есть еще консервированный шпинат, – ответила Шарли.

Глаза тети Лукреции (да, она была еще у нас!) заблестели при виде устриц. А глаза Делмера – при виде Жаркого. Мы поспешили все припрятать. В полдень зазвонил телефон, Беттина не метнулась к нему, как ни странно. Она осталась сидеть в оранжевом кресле, считая катышки на своем свитере; трубку сняла Женевьева.

– Родители Мюгетты уехали час назад. Сесилия спрашивает, можно ли…

– Конечно. Пусть приходят, мы их ждем!

Короче, вскоре после этого все пошло наперекосяк – из-за диска, который тетя Лукреция достала из пакета (подарок Шарли). Мы все содрогнулись, потому что надеялись, что она будет слушать его дома.

Разумеется, это был тот же самый певец, что и всегда, с этим его имечком хоть-стой-хоть-падай.

– Можно? – медовым голосом спросила она.

– Конечно, тетечка, – вздохнула Шарли.

Мы все смирились с неизбежным.

Почти. Потому что в какой-то момент шум в кухне привлек внимание Делмера, он подбежал к двери, залаял и заскулил. Я закрыла там Ингрид и Роберто. Тетя Лукреция, которая смаковала I love you baby and it is quite all right, как сосут карамельку, подскочила.

– Делмер!.. Что там в кухне?

Делмер не ответил, а Энид сказала:

– Ничего там нет.

Между тем там была целая компания: Роберто, Ингрид и еще Майкрофт с семейством. Я подмигнула, предупреждая: не открывайте…

– Ничего, тетечка, – подтвердила Женевьева. – Смотри!

…дверь!

Словно два ежа вынырнули из ниоткуда. Из глубин галактики, сказала бы я. Шерсть дыбом, хвосты торчком – Ингрид и Робер – то походили на щетки трубочиста. Но Делмер-то нашел, что они похожи просто на кошек. И поскольку он их не выносит, то бросился за ними вдогонку по комнатам, коридорам и ступенькам Макарони. А тут и Майкрофт присоединился, чтобы пополнить эту стаю чокнутых. Тетя взвизгнула:

– Делмер! Дорогой!

И тут же выдала залп чихов.

– Даже, апч, реклама корма для, апч, кошек по телевизору, – проикала она, – вызывает у меня аллерг…

Тут в дверь позвонили Мюгетта и Зербински с букетами омелы. Узнав, что Зербински – медсестра, тетя Лукреция засыпала ее вопросами: тесты на аллергию то, она не переносит уколов сё, но есть новые с сахарами так, они более действенны сяк…

Я поднялась наверх запереть дверь на лестницу. Мы ее никогда не закрываем, но лучше было дать хищникам и грызунам решить свои проблемы без двуногих.

Мы все удалились с Базилем в кухню, там поспокойнее, а бедняжку Зербински тетя Лукреция зажала в гостиной («а кошки, как от них лечатся?» – спрашивала она, будто Ингрид и Роберто какие-то вирусы). И потом, чем больше народу, тем лучше: надо было вскрыть целую гору устриц.

– А ваша вчерашняя индейка, – осведомился Базиль, извлекая из раковин трех устриц, тогда как мы еще не исхитрились вставить между створками лезвие ножа, – чем была нафарширована?

И пока Энид рассказывала, как она растирала печень, Беттина – как топориком отрубила гузку, а Шарли разрезала шею, чтобы напихать туда тертых сухарей, и… Мюгетта вдруг сказала тоненьким-тоненьким голоском:

– Мне что-то не…

Она стала вся серая и потеряла сознание.

Базиль увез Мюгетту на машине, ревя клаксоном, в отделение скорой помощи больницы Флоранс-Кор в Вильневе. Зербински поехала с ними. Гортензия тоже хотела, но Шарли ей не позволила.

Остаток этого 25 декабря прошел в мрачной обстановке. Тем более что тетя Лукреция сочла себя обязанной отложить отъезд…

Через час, за который они успели обглодать кости индейки, косточки личи и свои ногти, позвонил из больницы Базиль. Он объяснил Гортен зии, которая сняла трубку, что у Мюгетты резко упали тромбоциты, то есть кровяные пластинки. Гортензия представила себе маленькие стеклянные пластиночки, которые сыплются в ее ботинки, как цемент из ковша экскаватора.

– Что это за пластинки? – спросила она, зная, что все равно ничего не поймет из объяснений доктора Базиля.

Но он, к немалому ее удивлению, не стал ничего объяснять. Он просто сказал, что этих пластинок в здоровой крови должно содержаться от двухсот до четырехсот тысяч на кубический миллиметр.

– У Мюгетты их намного меньше.

– А можно ей их ввести?

– Это сейчас и делают. Но нужно, чтобы ее кровь вырабатывала их сама. Иначе Мюгетте придется остаться в больнице.

Базиль попросил к телефону Шарли, та выслушала его, говоря только «ОК», «хорошо», «понятно», и молча повесила трубку. От этого, наверно, стало еще тревожнее. Но Гортензия не решилась больше никого расспрашивать.

В три часа, проглотив полтора десятка устриц, тетя Лукреция дозрела наконец до того, чтобы уехать домой. Она встала из кресла, обнимавшего ее подлокотниками уже два дня, незаметно одернула зажеванную попой юбку и позвала:

– Делмер? Мы уходим…

Она вытащила свамп-терьера из-за дивана и взяла на руки. Еще двадцать минут понадобилось, чтобы она собрала вещи, свои и собачьи, одежду, подарки и простилась со всеми по очереди, повторяя, что ей очень жаль эту малышку Виолетту (или… э-э… Розетту?), но она надеется, ничего страшного, в таком возрасте всегда выздоравливают, это не то что старушки, понимаете мою мысль?

Они проводили ее до «твинго», и, когда от него остался только клуб дыма из выхлопной трубы в конце обледеневшего Тупика, пять ртов одновременно выдохнули пять клубов облегчения.

Даже семь, если считать Ингрид и Роберто за стеклом. Но их вздохов никто не увидел, потому что в доме было тепло.

Гортензия подбросила дров в камин, и все молча смотрели на пламя.

– Это очень плохо, когда нет пластинок?

На вопрос Энид никто не ответил. Шарли не стала говорить, что Базиль по телефону показался ей встревоженным.

Снова молчание. Языки пламени.

– Может, поиграем, – вдруг предложила Энид, – в «Мелодию счастья»?

Сестры не играли в эту игру очень давно. Но настроение было таким мрачным, что они согласились бы на что угодно. Шарли дала старт:

– Ты первая, Энид. Что ты больше всего любишь?

Девочка задумалась.

– Я люблю нюхать мои ноги, когда снимаю носки во вторник вечером.

– Почему во вторник?

– У нас физкультура.

– Фу! – возмутилась Беттина. – Мы не играем в «Самое отвратительное», если ты забыла.

– Оставь ее, Беттина. Помнишь, мама не возражала, когда ты сказала, что больше всего любишь делать пипи, после того как долго терпела в машине.

– Я была маленькая.

– И Энид маленькая.

– Я не маленькая!

Игра в «Мелодию счастья», которой научила их мама с раннего детства, была методом, отчасти позаимствованным у Куэ[38], отчасти изобретенным Верделенами, чтобы поднять настроение, думая только о том, что любишь.

– Если ты имела право на пипи, – заявила Энид, – то я имею право на вонючие ноги!

– Женевьева?

– Я больше всего люблю колотить боксерскую грушу, пока не заболит левая рука.

– Мазохистка.

– Нет. Это просто значит, что внутри себя в эту самую минуту я купаюсь в спокойствии.

– А я, – сказала Беттина, – больше всего люблю, когда мальчик говорит, что… что от меня он бы умер от счастья с головой наизнанку.

– И часто это бывает? – хихикнула Гортензия.

– Не далее как вчера! – воскликнула Беттина, и щеки ее ярко вспыхнули.

– Посоветуй ему попробовать оршад в «Гиперпромо». Тогда он на самом деле узнает, что такое голова наизнанку. И желудок.

– Я могу сказать еще одну вещь? – вступила Энид. – Вторая вещь, которую я люблю, – это когда я говорю, что меня зовут Жюлия.

Шарли возмутилась.

– Ты стыдишься своего имени? Того, которое мама и папа выбрали для тебя на всю жизнь?

– Жизнь – это долго.

– Вы же знаете, это чистая случайность, что меня назвали Энид.

Это была правда. В палате клиники, где мадам Верделен с гордостью демонстрировала своего еще безымянного младенца, месье Верделен называл, наверно, десятитысячное имя из «Словаря имен». Ни одно им не нравилось. И тогда Люси Верделен загадала:

– Первое женское имя, которое будет произнесено в этой палате, и станет именем этого безымянного ребенка.

Прошло несколько часов и несколько визитов, в течение которых Люси и Фред вслушивались в слова и фразы. Она облилась холодным потом, когда ей принесли свежий бестселлер Миртиль Труве[39]. Но имя произнесено не было.

Настал момент, когда Шарли, которая пришла навестить мать после лицея, включила телевизор, где мужчина на экране кричал: «Я расскажу об этом моей жене Энид!» Это был фильм с Джерри Льюисом и Дином Мартином. Люси посмотрела на Фреда. Фред посмотрел на Люси. И они хором сказали:

– Шарли, вот твоя сестра Энид!

Шарли не слишком удивилась. Она сама была обязана своим именем героине «Тени сомнения»[40]. Круг замкнулся.

– Неблагодарная! – сказала Шарли младшей сестренке.

– Ну и пусть. Все равно мне нравится время от времени называться Жюлией.

– Слава богу, маме не пришла в голову эта несуразная идея со мной! – воскликнула Беттина, которой досталось имя в честь знаменитой курносой манекенщицы 1950-х годов. – Прикиньте, если бы по телевизору шел вестерн или опера, меня могли бы назвать Стеллой Даллас или Хильдегондой.

– А ты, Гортензия?

– Что?

– Что ты больше всего любишь?

– Ну вот как сейчас. Держать старину Роберто на коленях и слушать, как вы говорите глупости.

Огонь в камине выглядел уже не так мрачно, пламя вздымалось до самого дымохода, освещало комнату и лица пяти сестер. Гортензии показалось, что ничего страшного случиться не может. Мюгетта обязательно выздоровеет. Должна выздороветь.

– Я забыла! – добавила она. – Я люблю, когда нас навещает тетя Лукреция…

– Эта девчонка спятила.

– …потому что обожаю ее провожать!

Женевьева вдруг оборвала смех и прикусила щеку.

– Слушайте.

– Нет, ради бога, ты же не…

Но Женевьева отлично слышала. Ни одна из них не решалась встать и выглянуть в окно.

– Посмотри, Энид. Пожалуйста.

Энид повиновалась. Но мотор «твинго» они и так узнали бы из тысячи. Какой смысл отрицать очевидное? Возвращалась тетя Лукреция.

19

Что промокло в январе, заржавеет в феврале

Никто не двинулся с места. Даже Роберто на коленях у Гортензии. Даже Ингрид на голове у Энид. Может быть, из кухни и послышался легкий шорох Майкрофта где-то в трубах. Да и то не наверняка.

– Кто произнес имя тети Лукреции? – проворчала Беттина.

– Та ведьма! – хором вскричали сестры.

Когда тетя Лукреция позвонила в дверь, открыли ей не сразу. Но все-таки наконец открыли.

– О! – воскликнула Шарли, изобразив удивление. – Ты что-то забыла?

Тетя Лукреция помахала в воздухе бумажкой с таким видом, с каким, должно быть, Христофор Колумб демонстрировал золото истребленных им индейцев.

– Чек!

Все мысленно закатили глаза. О нем-то они и забыли…

– Не слишком ли рано? – заметила Шарли с едва уловимой язвительной ноткой. – Еще только двадцать пятое.

Юмор был для тети Лукреции чем-то вроде очень бедного родственника. Замечание Шарли она поняла буквально и широким жестом протянула чек.

– Вовсе нет. Держите, мои дорогие.

Шарли сложила чек и спрятала в карман, подумав, что надо, наверно, пригласить тетю выпить чего-нибудь горячего. Все-таки на улице холодно, идет снег, а она специально вернулась…

В ту же минуту Роберто увидел Делмера, а Делмер увидел Роберто, Ингрид же услышала шуршание в трубах.

Гортензия ненароком открыла дверь кухни. Обе кошки юркнули туда. Делмер бросился вдогонку. Тетя Лукреция взвизгнула.

– Делмер! Ах, не говорите мне, что в кухне никого нет!

Все сделали большие невинные глаза.

– Теперь там Делмер.

Тетя Лукреция снова выдала залп чихов. Девочки столпились вокруг.

– Не переживай. Мы о тебе позаботимся.

– Приготовим чай.

– Грог.

– Мы будем обращаться с тобой как…

– Как будто ты ВИП!

– Точно. ВИП.

Тетя Лукреция вздрогнула:

– Как это, нахалки… Какая я вам выпь?!

Беттина

Весна

1

Весеннее прет-а-порте

Иногда Беттина думала, что, не будь у нее сестер, ей было бы от этого ни жарко ни холодно. Она предпочла бы столько же… братьев. Или еще лучше – близняшку. Вторую себя.

Чаще всего она думала так весной, потому что весна – особенно тяжелый период для девочки, у которой четыре сестры.

Весна всегда начиналась с весенней аллергии Энид. И с отсутствия Базиля, который уезжал на десять дней к своему брату, виноградарю в Оранже.

Наконец все понимали, что она (весна) пришла, когда Шарли, старшая сестра, врывалась в гостиную и, вместо того чтобы рявкнуть: «Реши тельно, здесь бардак как у козла в желудке!», спрашивала:

– Что скажете, как вам мои колени?

Ч то-то смутное, вроде набата, звучало в головах у сестер.

– Что скажем?..

– О чем?

– Да, о чем?

– О моих коленях!

– Что мы о них скажем?

Это была не коллективная глухота, но естественная оторопь: никогда в другие времена года коленные чашечки Шарли не бывали темой для разговора.

Эта весна не стала исключением.

Энид, Женевьева, Беттина и Гортензия смотрели на старшую сестру. Приподняв юбку, Шарли вертелась, показывая анфас и в профиль упомянутые суставы.

– А что? – недоверчиво спросила Энид.

Это могла быть западня. Типа тех, что расставляла Пелагия Неве, учительница в школе верховой езды. Она спрашивала с таким лицом, будто только что с любовью приготовила вам нормандский торт:

– Кто видел «Титаник», поднимите палец!

Хоп! Энид и все ученики поднимали пятнадцать пальцев с надеждой, что им перепадет кусочек торта.

– Все? – шелестела Пелагия Неве. – Браво. А кто видел дважды?

И снова – хоп! Все. Кроме Энид. Которая простилась с нормандским тортом и прокляла Гортензию за то, что та отговорила ее еще раз пойти на «Титаник»: у Леонардо-де габариты кашалота и на дне моря ему самое место.

А Пелагия между тем продолжала:

– Вот вы и соберите сбруи, разложите их по номерам, смажьте седла, отнесите их в боксы, поменяйте подстилку и…

В тот день изрядно ослабла вера Энид во взрослых. И она в конечном счете поблагодарила Гортензию.

– Твои колени? – с подозрением повторила Беттина. – Ну… это колени.

Подол юбки упал. Шарли была совсем не удовлетворена этим ответом.

Женевьева поспешила добавить:

– У тебя ревматизм?

– А, для тебя я уже доросла до возраста люмбаго и остеопороза?

Шарли обиженно отвернулась. Женевьева не дала ей уйти:

– Они сногсшибательны. Перед твоими коленями все падут на колени. Если бы мне пришлось выбирать между ящиком шоколадных Бартов Симпсонов и твоим правым коленом, я выбрала бы колено.

Шарли уперла руки в бока:

– А что не так с моим левым коленом?

И тут же сменила тему:

– Вчера вечером из двух старых платьев, которые я сшила в лицее, я сварганила третье, и, гм, хочется узнать ваше мнение.

Она сбегала за платьем и приложила его к себе. Беттина икнула. Женевьева прикусила губу. Энид выдохнула УУУУх.

– Это… для… тебя?

– М-да.

У Шарли было выражение лица как у человека, рассказавшего анекдот, который ему одному кажется смешным.

– Мое мнение, – сказала Гортензия, – слишком низко сверху…

– …и слишком высоко снизу! – добавила Беттина.

Платье было великолепно. Все из атласа, красного, серого, зеленого, золотистого. Короче, платье для топ-модели на Каннском фестивале.

Но не для Шарли. Не для их сестры.

Любой сестры!

– Оно не… слишком… э-э…

– Короткое? – Шарли прыснула. – Да. Но ведь у меня ножки феи.

Беттина не сдавалась:

– Тебе не кажется, что вырез… в общем…

– Глубокий? Да. Но ведь у меня…

– У тебя?..

– Грудь богини.

– Это Базиль так говорит? – спросила Энид.

Женевьева молчала и разглядывала одну из карточек, которыми месье Суаредиссе, африканский колдун, живший неподалеку от их лицея, щедро снабжал учеников на выходе. Она только что нащупала ее в своем кармане.

Идиссе Суаредиссе, результаты поразительные и окончательные. Успех, счастье, сексуальная магия, таинственная удача, неотразимость, венец защиты, снятие порчи…

Что значит «венец защиты»? А «таинственная удача»? Ну а уж «сексуальная магия»…

– Грудь богини, – повторила Шарли. – И Женевьева сказала пять минут назад, что мои колени…

– Я не говорила про все колени. Я говорила про правое!

– Ты будешь это носить? – спросила Гортензия таким тоном, будто спрашивала: «Ты будешь есть компот из тараканов?»

– Почему бы нет?

– Когда?

– При случае.

Все вздохнули. Если Шарли планировала надеть это платье «при случае», велика была вероятность, что случай не представится… ведь Шарли никогда не носила платьев! За исключением одного раза в год, в начале весны. Назавтра она возвращалась к старым добрым брюкам.

Женевьева продолжала рассеянно читать прозу колдуна Суаредиссе: Верну неверного мужа, подскажу выигрышный номер в лотерею, предупрежу, если поезд или самолет, на который вы должны сесть, потерпит крушение, также…

– Поезд! – вдруг вскрикнула она. – Гарри! Дезире!

Все вскочили как ошпаренные. Поезд! Вокзал! Кузены! Из Парижа!

Это был еще один знак весны: Гарри и Дезире, дети дяди Флорантена – больше известного в семье как «мамин брат с приветом», – каждый год приезжали на весенние каникулы в Виль-Эрве. Их поезд прибывал в 17:11.

Было ровно 17:00.

* * *

Вот так в этот чудесный субботний день едва родившейся весны Шарли, Женевьева, Беттина, Гортензия и Энид – соответственно двадцати трех, пятнадцати, тринадцати, двенадцати и девяти лет – галопом примчались на вокзал.

Поезд опаздывал. Они рухнули, с облегчением переводя дух, на пластиковые сиденья на перроне. День был ясный, с редкими облаками и ветерком, легким как поцелуй (в щечку).

– Жаль, что Юпитер не может приехать с малышами в этом году.

– Некоторые люди работают. Имей это в виду, хоть ты и не из их числа, дорогая Беттина.

– Дядя Флорантен не работает, дорогая Шарли, – не осталась в долгу Беттина. – Тридцать четыре года, жена, двое детей – у него меньше оправданий, чем у меня!

– Он артист, – сказала Женевьева.

– Хм, – хмыкнула Гортензия.

– Поэт, – добавила Женевьева, которая всегда из принципа вставала на защиту отсутствующих.

– Одинокий мореплаватель, чистильщик обуви в Лиссабоне, мастер маникюра в Лондоне, пчеловод в Обраке, а теперь статист в кино, лично я называю это перекати-полем! – заключила Беттина тоном, не допускающим возражений.

– Едет! – воскликнула Женевьева, показывая на сходящиеся вдали рельсы, где показался поезд, как язычок на застежке-молнии.

Локомотив зашипел и замедлил ход. Пять сестер вытянули шеи, завертели головами. Гортензия увидела Гарри за стеклом и замахала ему рукой. Поезд остановился. Две худенькие темноволосые фигурки спрыгнули на перрон. Сестры бросились к ним.

Дезире указала пальцем на брата и затараторила:

– Он выпил свой лимонад и половину моего, съел свои сандвичи, яблоко, йогурт, шоколадный батончик, мой молочный рис и мой апельсин. Но он все равно очень хочет пить и есть.

– Я очень хочу пить и есть, – подтвердил Гарри.

Гортензия первой обняла его. Он отпрянул, прикрывшись руками, как будто защищал золото Монтесумы.

– Осторожжжно! Раздавишь мне Розетту!

Он показал коробочку из-под анисового драже «Тик-так»:

– Она там, внутри.

– А! – добавила Дезире. – Я забыла: он еще сожрал «Тик-так».

– Нельзя говорить «сожрал»! – запротестовал Гарри. – Грубое слово – евро.

И протянул руку.

– Грубое слово – евро, – повторил он, явно не собираясь сдавать позиций.

– Кто такая Розетта? – спросила Шарли и без всякой задней мысли склонилась над прозрачной коробочкой. Розетта шевелила усиками из-под коричневого панциря, подергивала бесчисленными лапками и вид имела совсем не привлекательный. – Розетта?

– Таракан! – взвизгнула Беттина.

– Большой, – заметила Женевьева.

– Тараканиха, – поправил Гарри. – Это девочка.

– Э-э, откуда ты знаешь?

– У нее есть крылышки.

– …

– С крылышками – значит, тараканиха, – невозмутимо пояснил он, как самую очевидную вещь на свете.

– Он поймал ее под раковиной в поезде, – сообщила Дезире.

– Я съел «Тик-так», чтобы было куда ее посадить, – сказал Гарри, и глаза его блеснули пламенем, отдаленно напомнившим сестрам Ромео, Родриго и даже Ретта Батлера[41].

Шарли натянуто улыбнулась.

– Эти, хм, Розетты плодят много детишек, Гарри. Предлагаю тебе выпустить ее на травку, прежде чем…

– Нееееет! – завизжал мальчик. – Это моя Розетта! Я хочу мою тараканиху!

Пассажиры бросали осуждающие взгляды на больших девочек, обижавших маленького.

– Колонии тараканов в доме… – в ужасе пробормотала Женевьева.

– Капец! – вздохнула Беттина.

– Грубое слово! – заорал Гарри и протянул руку. – Ты сказала грубое слово. С тебя евро!

Женевьеве подумалось, что весна начинается не лучшим образом.

2

Адам и Ева и моя первая сигарета

Гарри и Дезире усадили перед чашками какао и остатком блинного пирога. Женевьева пожалела, что с ними нет Базиля, который умел сообразить полдник для большой семьи за четыре минуты.

– Папа сейчас играет в театре, – ответила Дезире на вопрос Шарли.

– В какой пьесе? – спросила Гортензия, которая училась на курсах Золтана Лермонтова с целью стать второй Зулейхой Лестер в сериале «Купер Лейн» по телевизору.

– Она называется «Адам и Ева и я», – сказала Дезире, слизывая какао с верхней губы.

– Адам и Ева – и еще я? – переспросила Беттина. – Что это значит?

– Что там есть Адам, – сказала Энид.

– И Ева, – добавила Дезире.

– И третий тип, – заключила Женевьева.

– Какой третий тип?

– Это грубое слово – «тип»?

– Ничего не грубое. Слово как слово.

– Кто это – «и я»? – снова заговорила Шарли, подцепив пальцем крошку от пирога и сунув ее в рот.

– Эту роль играет папа, – ответила Дезире.

– Решительно, рай уже не тот, что прежде! – высказалась Беттина.

– Мама то же самое говорит, – заметил Гарри.

Он бросил в коробочку от «Тик-така» крошку, которую тотчас проглотила ее обитательница. Все поморщились.

– Как поживает ваша мама? – поинтересовалась Женевьева. – Как там Юпитер?

– Она очень рада, что нас не будет две недели, говорит, что сможет вздохнуть.

Женевьева вздохнула.

* * *

Полчаса спустя все были у подножия утеса за домом и запускали в облака воздушных змеев.

Прислонившись к скале, Шарли и Женевьева наблюдали за остальными. Шарли достала сигареты, но передумала и убрала пачку.

– Дай мне одну, – попросила Женевьева, жуя травинку, еще крепкую и зеленую, первую весеннюю.

– С каких это пор ты куришь?

– Ни с каких. Просто хочу попробовать.

– Нет. Если ты тоже закуришь, наш бюджет скатится ниже порога бедности.

– Перестань.

– Как бы я хотела! – вздохнула Шарли.

Она снова достала пачку, зажигалку и все-таки закурила. Сделав две затяжки, передала сигарету сестре. Женевьева покрутила ее в пальцах, не затянувшись.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего особенного: у нас нет ни гроша.

– Денег у нас всегда было немного.

– Я не сказала «немного», я сказала «ни гроша».

Женевьева сунула сигарету в рот и задержала дыхание. Через некоторое время фильтр промок. Она выплюнула сигарету и снова задышала.

– У нас ничего не осталось от?..

– Нет.

– Я имею в виду деньги папы и мамы.

– Я сказала. Нет.

– Я думала…

– С тех пор как они погибли, мы живем на эти деньги. Два года. Они кончаются. Моя зарплата в лаборатории смешная, на пятерых это пшик. А на ежемесячный чек от тети Лукреции можно прокормить разве что кошек.

Она вздохнула. Забрала у Женевьевы сигарету, затянулась, отдала обратно. Над зарослями дрока до них доносились смех малышей и свист воздушных змеев в небе.

– Мой альбатрос! – взвизгнула Энид, потянув за нитку своего змея.

От сигареты осталось четыре сантиметра. Женевьева крепко зажмурилась, сжала губами фильтр. Три, два, один…

– Что же нам делать? – спросила она, сделав первую затяжку первой в своей жизни сигаретой.

В кино и в книгах после этого обычно кашляли. Женевьева не закашлялась. Но утес как будто дернулся, облака качнулись, и она, задыхаясь, прислонилась к скале.

– У меня есть идея… – начала Шарли.

К ним галопом мчалась Беттина. Она осела на песок у их ног, следом прибежала Дезире, крича:

– Она взяла мою катушку! Она взяла мою катушку!

За ними подоспели Гарри и Энид. Гортензия, по своему обыкновению, спокойно шла позади.

Женевьева и Шарли молча смотрели на поцапавшуюся малышню. Женевьева сделала вторую затяжку. Утес снова всколыхнулся. На этот раз Женевьева отчаянно закашлялась. Шарли забрала у нее сигарету.

– Хватит выделываться.

– Грубое слово – евро! – закричал Гарри, чья голова высунулась из кучи-малы рук и волос.

– Что у тебя за идея? – спросила Женевьева.

Она с трудом переводила дыхание, голос звучал сдавленно.

Шарли подождала, пока Беттина с мелкими отойдут подальше.

Гортензия уже обогнала всех и одна ушла в Виль-Эрве.

– Единственный способ выкрутиться, – ответила Шарли.

– Ты хоть не собираешься пойти на панель?

– Я слишком ленива. Нет, моя идея – это…

– Она дергает меня за волосы! – визжал вдалеке Гарри.

Они ответили ему рассеянными улыбками.

– Это?.. – повторила Женевьева.

– Сдать Виль-Эрве.

* * *

– Не весь дом, – объясняла Шарли в тринадцатый раз за час. – Только часть башенки и одну ванную.

– Не мою ванную? – взвилась Беттина.

– Нет. Не ТВОЮ ванную.

– Отдать дом в руки посторонних? – простонала Гортензия.

– Нельзя было найти другой выход?

Шарли окинула взглядом сестер, скрестив на груди руки:

– Я жду ваших предложений. Но не может быть и речи о том, чтобы занимать, играть в лото, на скачках и тому подобное. Если хотите, можем есть через два дня на третий, не покупать шмоток сто девяносто два месяца, то есть шестнадцать лет, упразднить телефоны, продать мебель, спать на картонках, освещаться свечами, ходить в город пешком, чтобы не покупать билеты на автобус, мыться по очереди, не меняя воду в ванне… Мне продолжать?

Она посмотрела на Гортензию, Беттину и Женевьеву, сидевших вокруг большого стола. Энид играла на улице с кузенами.

– Ты можешь выйти замуж за богатого, – сказала Беттина.

– Если ты знаешь такого, познакомь нас.

– Почему бы не за Базиля? Он только этого и ждет.

– Первое: я выйду замуж, если захочу. Второе: уж точно не по этой причине. Третье: ты знаешь хоть одного богатого сельского врача?

– Но ведь вы давно состоите в отношениях…

– …любовных…

– …постоянных.

Стул Шарли раздраженно скрипнул.

– Я давно состою в любовных и постоянных отношениях с юккой[42] в гостиной и маслом для ванны с ароматом фрезии. Но я же не выхожу за них замуж!

Гортензия улыбнулась.

– Жаль. Базиль мегаклассно готовит кускус.

– Будь он здесь, – добавила Беттина, – мы бы и сегодня его поели.

– Ладно! – продолжала Шарли. – Это лирическое отступление означает, что мое предложение принимается?

– Что это значит? – пискнула Энид, вваливаясь в стеклянную дверь вместе с Гарри и Дезире, все они были красные и растрепанные. – На каком языке говорит Шарли?

– Я говорю: коль скоро все согласны с моим предложением…

– Каким предложением? – спросила Дезире.

– Сдать комнату родителей и две соседних.

– ЧТО?! – воскликнули четыре голоса. – Комнату папы и мамы! Ты этого не сказала!

– Она единственная имеет отдельный вход. Жилец сможет ходить не через холл, а через башенку. Он будет сам по себе, мы сами по себе. Общей останется только кухня.

– Но… эта комната.

– Их комната.

– Мы ничего там не трогали с тех пор…

– Вот именно. Пора в ней прибраться.

– А что делать с их вещами? Куда мы их положим?

– Чердак. Подвал. Коридор. Стенные шкафы. Места здесь хватает.

Гортензия почувствовала, как слезы защипали веки.

– Я не хочу трогать их комнату!

Шарли прижала ладони ко лбу, как будто хотела что-то спрятать.

– У нас нет выбора, – почти прошептала она. – Или так, или простимся с домом.

Тихий ангел пролетел, вернее, прополз, волоча ноги. Его почти было слышно.

– Дадим объявление в газету? – спросила Беттина.

Шарли почесала за ухом.

– Уже. Оно выйдет в понедельник утром.

Четыре вздоха взмыли к потолку просторной кухни.

– Черт, – буркнула Беттина, – я никогда не привыкну…

– Грубое слово – евро! – закричал Гарри.

– Я сказала: я никогда не привыкну.

– Ты должна мне евро.

Гарри протянул руку. Беттина рассеянно посмотрела на него. Но рассеянные глаза тотчас округлились от удивления.

– Что ЭТО такое?

Гарри невозмутимо посмотрел на пол, где на конце веревочки шевелилось что-то живое и зеленое. Дезире ответила за него:

– Это краб.

– Вижу. Я спрашиваю: разве ему место в доме?

– Я его приручил, – заявил Гарри.

– Учительница читала им «Маленького принца», – объяснила Дезире, как будто это был ответ на все вопросы.

– Я нашел его на пляже. Он был совсем один.

Шарли закрыла глаза и досчитала до семи, чтобы снять напряжение.

– Гарри, – чеканя слог и, проговорила она, – ты думаешь, этот краб счастлив, что ты держишь его за комнатную собачку?

Мальчик задумался.

– Он же не лает, – сказал он.

– Тебе не кажется, что этот кошма… это членистоногое и Розетта предпочли бы вернуться к своим друзьям?

– У них не было друзей.

– Если ты отпустишь Розетту в сад, она наверняка найдет себе подружку. А этот краб…

– Ксавье-Люсьен.

– Он тоже отыщет приятеля в скалах.

Гарри еще подумал.

– Ладно. Я их отпущу…

Все затаили дыхание.

– …после каникул. Когда мы уедем в Париж. А пока можно они побудут со мной?

Женевьеве подумалось, что с зеленым крабом на поводке, тараканихой в коробочке из-под «Тик-така» и жильцом (или жилицей) на втором этаже весна действительно начинается не лучшим образом.

3

Вешалка из ресниц и ожерелье из туалетной бумаги

Письмо Гортензии Мюгетте

Моя дорогая!

Ветеринарша передает тебе новости про котят, они отлично себя чувствуют. Трансфузия, например, теперь у молочницы. Она вдвое прибавила в весе, представляешь себе? А ты? Как дела? Зербински звонила и сказала, что лечение тебя очень утомляет. Держись!

Здесь у нас полный кавардак. Шарли пришла в голову гениальная идея, как нам разбогатеть: сдать три комнаты на втором этаже, в том числе комнату мамы и папы и ванную при ней. Два дня мы выносим, убираем, пакуем, таскаем вверх-вниз коробки (но никакого жильца на горизонте пока нет), все это на суперкрутой лестнице в башенке, ноги гудят и болят.

Обстановка довольно странная. Комнату родителей не трогали с тех пор, как они… мне трудно это писать… в общем, после аварии. (Видишь? Я пишу эти слова мелко-мелко, как будто хочу, чтобы этого не было.) Под кроватью я нашла резинку с помпоном, которой мама скрепляла волосы в те дни, когда пылесосила. Там не подметали с тех пор… Я не хотела плакать, мне казалось, будто мама держит меня за пальчик, как раньше, подбадривая меня. Я нацепила резинку на свои волосы, они здорово отросли с января, когда тебя увезли в швейцарскую больницу.

Забыла тебе сказать, здесь бардак еще и из-за кузенов, которые у нас на каникулах. Гарри семь лет, Дезире восемь. Их папа – наш дядя Флорантен, мамин брат с приветом. С приветом по тысяче причин. Женевьева и мама питают к нему слабость. Он у нас в семье артист. Был актером, но я видела его в театре только один раз, четыре года назад, когда мы были в Париже. В кино самая большая его роль – рукав куртки за платаном. Его жену зовут Юпитер, смешное имя, правда? Гарри коллекционирует гадкую живность, а это уже не так смешно. Он нашел в поезде таракана и назвал его Розеттой, а у скал подобрал зеленого краба по имени Ксавье-Люсьен, которого теперь водит на веревочке. Кошки интересуют его меньше. Говорю же, только гадкая живность.

Ну ладно. Ты напишешь мне или нет? Крепко тебя целую. И Зербински тоже. Все наши тоже целуют тебя.

Гортензия

В школьном автобусе взгляд Беттины сразу отыскал Денизу Коменчини и Беотэги Пермулле на заднем сиденье. Они, как обычно, заняли ей место.

– Что вы сделали с глазами? – спросила она, подойдя.

Подруги прыснули.

Дениза раскрыла ладонь, в которой лежал золотистый тюбик.

– «Гигантик Монументал Лэш», – сказала она. – Ресницы получаются обалденно грандиозные. Попробуй.

Беттина посмотрела на тюбик, потом на Беотэги и Денизу.

– У вас глаза как у Минни-Маус, – фыркнула она. – Не уверена, что хочу мультяшную физию.

Тем не менее она взяла щеточку и зеркальце, протянутое Беотэги, и принялась красить ресницы. Обе подруги захихикали. Две недели назад у Денизы изменился смех. Это случалось примерно дважды в год. Нынешний начинался на манер тридцати кастаньет и заканчивался колокольчиком мадам Фубиру, который звенел, когда клиент открывал дверь ее химчистки.

– В чем дело? – спросила Беттина, обращаясь к зеркальцу, одним глазом глядя на свои веки, черневшие от «Гигантик Монументал», другим – на растущие за окном форзиции[43].

– Мы приглашены! – сообщила Дениза.

– В среду, – уточнила Беотэги.

– В «Клаату Спейс».

– Это что? – спросила Беттина, по-прежнему между ресницами и форзициями.

Автобус тряхнуло, и в зеркальце показалась ее челка. К волосам вернулся наконец их естественный цвет, ярко-рыжий, после окраски хной незадолго до Рождества. Незадолго до отъезда Мерлина.

– Мы об этом уже говорили, ты никогда не слушаешь. «Клаату Спейс» – это новая game zone[44] в городе. Вчера открылась.

– Докрашивай скорей второй глаз, мы уже приехали.

Беттина быстро провела щеточкой по второму глазу. Не хватало еще прийти в коллеж с физией Джокера.

– И что дальше? – нетерпеливо спросила она.

Дуэт кастаньет и колокольчика снова вырвался изо рта Денизы.

– Ты не спрашиваешь, КТО нас приглашает?

– КТО нас приглашает?

– Моя мама ходит в тот же фитнес-клуб, что и мадам Антрезангль.

– Кто такая мадам?..

– Да без разницы. В семье Антрезангль меня интересует только сын.

– А кто?..

Двери открылись. Автобус остановился на стоянке. Ученики потянулись к выходу.

Только под главной ротондой коллежа Беттина повторила свой вопрос. До этого она помахала Изильде и Жерсанде, которые болтали у доски объявлений.

– Ну? – сказала она. – Сын? Кто это?

– Дариус.

Беттина сделала большие глаза, и тушь была здесь ни при чем.

– Дариус? Из лицея Жака Бекера? Которого мы видели на межколлежском кубке по волейболу? Такой ДОВОЛЬНО симпатичный чел?

– Who else?[45] – произнесла Дениза на манер героини недублированного фильма. – Поправочка: он не ДОВОЛЬНО симпатичный, а вообще обалденный. Он был со своей матерью, когда она пришла в гости к моей. Я не верила своим глазам. Он! В нашей гостиной! Он первым заговорил со мной, я-то была не разговорчивей бельевой прищепки.

Беотэги уже слышала эту историю дважды, но, казалось, ей совсем не скучно слушать и третье издание. Однако стук острых каблучков позади – так-так-так – оборвал рассказ. Можно было с закрытыми глазами определить, что эти каблуки принадлежали мадам Уэдрауго, директрисе коллежа.

– Коменчини, Верделен и Пермулле! – перечислила она так же бегло, как назвала бы Хэддока, Милу и Тинтина[46]. – Вам особое приглашение нужно?

Остальные ученики были уже далеко в коридоре.

– Мы идем, – заверила Дениза.

Мадам Уэдрауго сунула руку в карман своего костюма (она всегда носила красивые костюмы ярких цветов) и с удивлением уставилась на них.

– Что с вашими ресницами?

– Э-э… – промямлила Дениза. – это Гигант…

Беттина ткнула ее локтем. Мадам Уэдрауго покачала головой.

– Повесьте на них ваши куртки, – посоветовала она с таким серьезным видом, будто прописала им сироп от кашля. – Ресницы такой длины вполне могут служить вешалками.

Девочки невозмутимо смотрели ей вслед.

– Бросьте, – сказала Дениза, как будто они предложили линчевать мадам директрису. – Итак, я продолжаю: Дариус сказал мне, что будет в среду в «Клаату Спейс» с двумя друзьями, и мы тоже можем прийти. Разве это не приглашение?

Они бегом догнали свой класс.

– А ты знаешь этих приятелей? – спросила Беотэги.

– Коменчини, Верделен и Пермулле, тихо! – скомандовал месье Лашезис.

Они вошли в класс и сели на свои места. Месье Лашезис провел перекличку. Невозможно было произнести ни слова в течение как минимум трех минут.

Беттина успела подумать, что, даже назначь ей свидание сам Донни Джепп, она хочет увидеть только Мерлина и только его поцеловать.

* * *

Гарри отпустил Ксавье-Люсьена вперед. Это оказалось нелегко, краб двигался боком, и надо было приноравливаться.

Гарри вышел на пляж. Дезире взвизгнула, увидев его с живностью.

– Уходи. Я боюсь крабов.

Шарли тоже была здесь. Она мастерила чудную штуку, что-то вроде ожерелья из картонных цилиндров из-под туалетной бумаги.

– Что ты делаешь? – спросил Гарри.

– Воротник Екатерины Медичи, – ответила Шарли. – Мы выкрасим его в белый цвет.

Гарри понятия не имел, кто такая Екатерина Медичи. Дезире тоже. Им вообще в этом незнакомом слове послышался медик, что немало их озадачило.

Гарри протянул Шарли огромную раскрытую английскую булавку.

– Осторожно, – сказала она. – Ты можешь уколоться. Что ты хочешь, чтобы я с ней сделала?

– Сделай мне пирсинг, – серьезно попросил он. – На брови. Как у Брендона Поттса.

– Кто такой Брендон Поттс?

– Он играет в «Семейке Эбернати», – объяснила Дезире. – Это он плюет в пиццы, которые доставляет.

– Вот паршивец. Гарри… Ты правда хочешь быть на него похожим?

Гарри помахал булавкой под носом Шарли.

– Дезире выдумывает. Я не для этого хочу пирсинг. А… для другого.

Он захлопал глазами.

Шарли покачала головой.

– Во-первых, пирсинг булавкой никогда не делают. Это больно и очень опасно. И потом, ты не хочешь еще немного подождать?

– Сколько?

– Лет двенадцать.

– Это долго?

– Успеешь четыре раза посмотреться в зеркало и увидеть, что ты изменился.

Гарри помотал головой. Ксавье-Люсьен тянул за веревочку.

– Ты бы его освободил, – добавила Шарли, связывая вместе два цилиндра от туалетной бумаги.

– Не сейчас.

– Этому крабу ужасно плохо.

Гарри нахмурил брови, но промолчал.

– Мне холодно, – пожаловалась Дезире.

– Надень мой свитер, – сказала Шарли, связывая еще два цилиндра.

– А вместо пирсинга, – снова заговорил Гарри, – ты можешь сделать мне татуировку?

Шарли улыбнулась.

– Только такую, которая смывается.

Он подумал.

– Ладно. Которая смывается.

– Хорошо. И что это будет?

Его сестра тем временем надела свитер Шарли и удалялась по берегу в поисках камешков.

– Ты никому не скажешь? – прошептал он.

– Ни за что! – заверила Шарли.

Он пожевал щеку и скороговоркой произнес:

– Напиши: «Надя Love».

Шарли серьезно посмотрела на него.

– Получится очень красивая татуировка. Это для Нади ты хотел проколоть бровь?

Он кивнул.

– Ее зовут Надя Интерланги. Она уже большая, из старшего класса. Папа говорит, что разница в возрасте не имеет значения.

Шарли ущипнула его за подбородок. Он наклонился и чмокнул ее в щеку. Она тут же воспользовалась случаем:

– Ты уверен, что не хочешь отпустить Ксавье-Марселя…

– Ксавье-Люсьена.

– …на свободу?

Он помотал головой. Нет. Не сейчас.

К ним бежала Дезире, разбрызгивая ногами вязкий серый песок.

– Смотрите! Головки! Улыбки!

Она нашла шесть камешков, на которых море или, может быть, случай нарисовал глазки, ротики – улыбающиеся, устрашающие, смешные и грустные лица. Гарри полюбовался немного, но Ксавье-Люсьен тянул за веревочку в сторону дома (вероятно, тоже случайно), и он поднялся по утесу в Виль-Эрве, где его ждала самая удивительная встреча.

* * *

Она случилась под Макарони, куда никто никогда не забирался, только если надо было убрать что-нибудь в стенной шкаф. Потолок в этом углу был слишком низкий, наклонный, место неосвещенное и полное пыли. Так что никто туда не наведывался, кроме Гарри, когда он бывал на каникулах в Виль-Эрве, ему там было как раз по росту, и кроме Майкрофта, которому места, где не бывает людей, подходили лучше всего.

Мальчик и крыса столкнулись там буквально нос к носу.

Майкрофт не поспешил унести ноги, как уносил их от любого из обитателей дома. По двум причинам: он знал, что ему нечего бояться такого маленького мальчика. И еще он знал, что зеленое существо у него на веревочке – это краб.

А Майкрофт, успевший на своем веку постранствовать и по утесам, и по ландам, крабов уже пробовал. Они ему нравились.

Гарри знал Майкрофта.

Об этом зверьке в семье слагали легенды. Но видел он его впервые.

Гарри сразу понял, почему красные глаза крысы устремлены на краба. Тот задергался и потянул за веревочку. Гарри встал между ними перед кипой старых журналов.

– Ты же не собираешься сожрать Ксавье-Люсьена? – пробормотал он, слишком испуганный, чтобы предъявить самому себе штраф в евро. – А?

Взять краба в руки он боялся. Однако чувствовал себя за него в ответе. Зря он не послушал Шарли. Надо было освободить его, отпустить на песок.

Крыса прыгнула как лев. Гарри отскочил в другую сторону. Он схватил газету, быстро подсунул ее под клешни и завернул краба.

Потом распахнул дверь и выбежал на улицу.

Он помчался к утесу, кубарем скатился по ступенькам на берег; развернул газету и отвязал веревочку.

Ветер свободы овеял зеленый панцирь Ксавье-Люсьена. Бочком-бочком он пустился наутек и зарылся в ямку в песке, растворившись в благодатной анонимности безымянных крабов.

– Эй! Гарришонок! – позвала Дезире в скалах. – Какого черта ты там делаешь?

– Грубое слово – евро, – пропел Гарри.

– Иди сюда! Поищем еще улыбки!

На Дезире был наконец-то законченный воротник какой-то там медицинской Екатерины из цилиндров из-под туалетной бумаги. Они с Шарли всматривались в песок. Гарри отвернулся. Он в последний раз взглянул на ямку, в которой навсегда исчез Ксавье-Люсьен. Потом поднялся по ступенькам и побежал через ланды к дому.

Прихожая была окутана легким сумраком. Гарри остановился, даже не подумав закрыть за собой дверь. Медленными шагами он прошел под лестницу.

– Майкрофт? – прошептал мальчик.

Он присел.

– Майкрофт. А я Гарри.

4

Порей за евро

Женевьева так и не решилась показать сестре счет за стирку занавесок. Когда Шарли спросила: «Сколько это стоило?», Женевьева нарочно уронила пластиковый пакет, который зашуршал на полу, обе нагнулись поднять его, и Шарли забыла свой вопрос.

После стирки они были красивые, цвета стали ярче, от них пахло паром и свежестью, жилец наверняка не останется равнодушен…

Стоя на табуретке в комнате родителей, Женевьева взяла занавеску, которую подала ей Гортензия.

– Представляешь…

Гортензия не договорила.

– Что? – спросила Женевьева, разворачивая занавеску.

– Когда их в прошлый раз стирали…

– Молчи. Я знаю.

– Мама была жива. Это она отнесла их в прачечную.

– Дай вторую, пожалуйста.

– Меня это убивает. Неживые вещи живут дольше живых людей, это меня просто убивает.

Женевьева передвинула последние кольца по карнизу.

– А меня, наоборот, утешает. Благодаря вещам живые продолжают жить.

– …

– Подумай. Дом, Макарони, сундук на втором этаже, фотографии… Это хранители наших воспоминаний.

Она спрыгнула с табуретки и встала перед сестрой. Гортензия едва сдерживала слезы. Женевьева обняла ее и поверх плеча смотрела на повешенные занавески.

– Они помолодели. Комната тоже. Хорошо, что мы всё вычистили, убрали мебель. Теперь видно солнце.

Через десять минут в гостиную вбежала Дезире, ее ботинки были перепачканы землей из парка.

– Эй! – возмутилась Гортензия. – Ты нам тут все опять испохабишь! Мы только что два часа…

– Грубое слово – евро! – раздался голос откуда-то из-под лестницы.

– А я повторяю: испохабишь! И пошел ты на хрен, сопляк, играющий в шпиона!

Гарри высунулся из-под Макарони, раскрыв рот.

– Ого, сколько грубых слов!

– Ну и что? И во-первых, какого дьявола ты забыл под лестницей?

– Не меньше десяти евро! – заключил он, едва ли не облизнувшись.

– Не отвлекай меня от темы. Дезире! – рявкнула Гортензия. – Не топчи там, где чисто!

Женевьева подошла к Дезире и ласково объяснила ей:

– Мы ждем людей по объявлению. Все должно блестеть. Постарайся…

Она осеклась, ее вдруг осенило.

– Дезире, знаешь что?

– ?..

– Ты пойдешь в огород. Нарвешь там… э-э… порея, вот. Ты знаешь, как выглядит порей?

– Конечно. У него зеленые волосы.

Гортензия засмеялась:

– В огороде много зеленых волос для маленькой парижской головки. И да, заодно… топинамбур, ты знаешь, на что эта тварь похожа?

– Грубое слово…

– Парижане ни черта не смыслят в овощах.

– Порей я знаю! – рассердилась Дезире. – Сколько его нарвать?

– Чтобы сварить много-много супа.

– ОЧЕНЬ МНОГО супа!

Девочка вышла. Гортензия повернулась.

– А ты, Гарри, вылезай из норки.

– Я играю.

– Во что?

– В колдунчики.

– Под лестницей?

– Можно играть в колдунчики где угодно.

– Сам с собой?

– С Розеттой.

В дверь позвонили. Шарли вышла из кладовой, где пыталась урезонить раскапризничавшуюся госпожу Бойлершу. Женевьева побежала открывать.

На пороге стоял мужчина, руки в карманах пальто, воротник поднят. Он (как они вскоре заметили) прочищал горло каждые двадцать две секунды и шмыгал носом остальные тридцать восемь. Гость поздоровался.

– Шарль Монтешаль. Я по объявлению.

Шарли улыбнулась незнакомцу, он не улыбнулся в ответ.

– Шарлотта Верделен. Хорошее начало весны, не правда ли? Немного прохладно, но…

– Какие у вас тут деревья?

Такого вопроса они не ожидали.

– Э-э… Сосны…

– Клены, липа, грабы и…

– Беда. А комнаты, которые вы сдаете, выходят на море?

– Д… да.

Мужчина вздохнул с некоторым облегчением.

Но вдруг его глаза остекленели от ужаса. Он прижал к носу платок. В воздухе запахло ментолом и эвкалиптом.

– Это… эта живность! – произнес он умирающим голосом. – Уберите ее. Скорее.

– Что… какая живность, месье Монтешель? – спросила Гортензия.

– Монтешаль. Это… эта.

Бедняга раскашлялся, расчихался, судорожно ловил ртом воздух. Он указал пальцем на Ингрид, которая спокойно вылизывалась у камина. Потом, круто развернувшись, пулей вылетел в прихожую и распахнул дверь настежь. Глубоко вдохнул, как утопающий.

– Аллергия на все, – пробормотал он. – На пыль. На пыльцу. На злаки, папоротники, хвою. Клещей. Шерсть животных. Лактозу. Суль фиты. Киви. Орехи. Арахис…

– Сущий ад, – посочувствовала Женевьева.

– Вам надо лечиться, месье Машиналь, – посоветовала Гортензия.

– Монтешаль. У меня аллергия на врачей. Стоит только позвонить, чтобы записаться, как я покрываюсь экземой. Мне подходит только морской воздух.

– Очень жаль, – покачала головой Шарли. – Мне очень жаль, месье Моншиталь.

– Монтешаль. Мне тоже, поверьте.

Именно этот момент выбрала Ингрид, чтобы познакомиться с гостем. Она подошла к нему, задрав хвост вопросительным знаком. Полные ужаса глаза бедняги закатились под веки. Он простонал:

– Держите… это животное!

– Она вас полюбила.

– Они все меня любят, – пропыхтел он. – В том-то и беда. Они обожают меня обнюхивать…

– Сущий ад, – повторила Женевьева.

Гортензия подняла Ингрид и унесла в гостиную. Гость сокрушенно вздыхал. Он убрал носовой платок, и запах эвкалипта сразу стал слабее. Вдруг между его ног прошмыгнула тень. Он слабо вскрикнул.

– Майкрофт! – позвал Гарри, выскочив из-под лестницы. – Вернись!

– Майкрофт? – вопросил мужчина с агонизирующим всхлипом. – Кто это… Майкрофт?

Как бы в ответ крыса остановилась точнехонько у его ног и, уставившись на него красными глазами, обнюхала брюки.

– Вы правы, – серьезно сказала Шарли. – Животные вас любят.

Крыса юркнула в открытую дверь и задала стрекача.

Месье Монтешаль позеленел, посерел, оцепенел. Через полминуты, когда прошла оторопь, он протянул каждой по очереди дрожащую руку.

– Боюсь, что… Прощайте.

И тоже задал стрекача. Они слышали, как он удалялся по Тупику быстрым шагом, потом рысцой, потом галопом.

– Они все меня любят! – хохотала Гортензия.

– Они обожают меня обнюхивать! – всхлипывала от смеха Шарли.

– Сущий ад, – вторила им Женевьева.

– А на девушек у него тоже аллергия?

Они повалились друг на дружку. Шарли вдруг нахмурила брови.

– Благодаря этому типу я кое-что решила.

– Что?

– Не сдавать мужчинам моложе семидесяти семи лет.

– Почему? – спросила Гортензия.

– Вопрос равновесия, – загадочно ответила Шарли. И добавила: – Повешу объявление на углу Тупика.

Вскоре вернулась с огорода Дезире, удерживая двумя руками кучу порея, доходившую ей до подбородка.

– Так много?! – воскликнули все.

– Я собрала весь! – гордо сообщила девочка.

– Коту под хвост! – фыркнула Гортензия и вышла из гостиной.

– Я же не говорила тебе рвать всё, – вздохнула Женевьева.

Дезире молчала, потупив глаза. Женевьева притянула ее к себе за плечо и обняла.

– Ничего страшного, еще вырастет. Сегодня вечером сварим большую-большую кастрюлю супа. А завтра испечем киш с пореем.

– С таким количеством, – вставила Шарли, – можно уже запланировать меню на неделю: фондю с пореем, запеканка с пореем, флан с пореем, салат из порея и… есть еще идеи?

Никто не заметил странного выражения лица Дезире.

Да, сказать по правде, эта охапка порея была лишь видимой частью айсберга… Дезире нарвала в четыре раза больше! Остальное лежа ло кучей у огорода: руки у девочки были маловаты.

Дезире не посмела ни в чем признаться. Она задумалась.

Должен же найтись способ хоть как-нибудь сбыть с рук этот окаянный порей, и по возможности незаметно.

Письмо Гортензии Мюгетте

По телефону в воскресенье у тебя был нормальный голос, даже веселый. Как последние анализы, хорошие? Мы пока так и не нашли жильца. Последний визит был очень забавным. Пришла дама. Шарли предположила, что ей сорок два года. Я – пятьдесят пять, Энид – шестьдесят один, а Женевьева – тридцать. В общем, непонятно. Она была в пальто из черного бархата с вышивкой, в шляпке в тон, этакая королева из «Белоснежки», а косметика… как бы это сказать? Скажем, она выглядела так, будто накрасилась утром поверх вчерашнего макияжа.

Осматривая дом, она по поводу и без повода ссылалась на свою мать. Например:

– Мама обожааает такие столы!

– Мама говорит, что женщинам нааадо верить.

– В тооочности как мама: она натирает пол каждую неделю!

Под конец Шарли спросила ее, собирается ли она снимать комнаты с мамой.

– О нет! – ответила она. – Мы с ней два года не виделись, мы в ссоре.

Конец истории. Пиши нам, как ты. Если писать и звонить тебе утомительно, попроси Зербински побыть твоим писцом. Скорей бы лето, чтобы все это кончилось и ты приехала на каникулы к нам в Виль-Эрве. Я тебя целую и все наши тоже. Ингрид и Роберто лижут тебе каждый по ушку.

В среду весна взяла отгул и оставила всю работу тяжелым серым тучам, полным дурных намерений.

Беттина надела красную ветровку с капюшоном, брюки из розового джерси и свитер в гусиную лапку. На площади Фоссе, между Музеем предыстории, в котором она никогда не была, и химчисткой мадам Фубиру «Клаату Спейс» сверкал неоновыми огнями, похожими на разноцветные льдинки.

Дениза уже пришла.

– Они здесь? – спросила Беттина, застегивая молнию ветровки до самого носа.

Было, мягко говоря, не жарко.

– Нет еще. Я заглянула внутрь. Круто. Представляешь себе игровой зал в Вильневе?

– Да.

– Забудь. Ничего общего. Карлик и великан. Давид и Полтергейст.

Подошла Беотэги с набитой сумкой на плече.

– Когда я сказала, куда иду, мама сунула мне грязное белье.

Она вошла в прачечную. Дениза нервно огляделась.

– Как я выгляжу?

– Как обычно, – ответила Беттина.

– А мои сережки?

Дениза наклонила голову, открыв ухо. Ее сережки были крошечными рамками для лилипутских фотографий.

– Я попрошу у него фото. Вставлю его в эту рамку, а с другой стороны – свое.

– Единственное, что можно вставить в эти штуки, – отгрызенный ноготь.

– Ты думаешь, Дариус отгрызет себе ноготь спецом для меня? – мечтательно пробормотала Дениза.

– Как я выгляжу? – спросила Беотэги, выбегая из прачечной.

– Как девчонка, которая ждет парня, – сказала Беттина.

Долго ждать им не пришлось. Трое парней подходили от угла, со стороны Музея предыстории. Глядя на них, Беттина подумала, что Дариус и правда симпатичный, Денизе повезло.

Остановившись перед ними, мальчики засмеялись с некоторым смущением, которое Дариус поспешил рассеять:

– Это Жозеф. А вот Раймон. А я Дариус.

Теперь засмеялись все, как будто это была удачная шутка. После чего взяли курс на «Клаату». Дениза на ходу незаметно подмигнула Беотэги, затем Беттине, которая вдруг разозлилась.

Она заметила, что Раймон подлаживается под ее шаг. И поняла, что едва на него взглянула. Она повернула голову к концу улицы, и это движение позволило ей быстро окинуть его взглядом.

Что ж, волосы у него были, как ей нравилось, густые, светлые, взлохмаченные, как трава, прямой нос, приподнятые уголки губ.

Довольно симпатичный.

5

Молодые люди моложе 77 лет

– По компу на двоих? – спросил Дариус.

Интонация, впрочем, была ближе к предложению, чем к вопросу. Да и все равно оставалось только три свободных компьютера. В зале насчитывалось сорок мониторов и столько же игроков. Беттине представились куры, которых выстраивают в ряд, прежде чем свернуть им шеи. Она невольно покачала головой.

Раймон предложил Беттине место за компьютером и, по примеру товарищей, придвинул стул и сел сам.

Игра была забавная и называлась «Тарджет Лабиринт». В 3D-пейзаже надо было завладеть оружием и уничтожить противника, оказавшись проворнее его. Примитивно, но затягивает. Через двадцать минут Дениза сидела на коленях у Дариуса, а Беотэги то и дело заливалась смехом на пару с Жозефом. Что до Беттины, рука Раймона тискала ей запястье с единственной, судя по всему, целью – истребить как можно больше зомби в лабиринте.

Еще через десять минут Раймон положил подбородок на плечо Беттины, и он оставался там до конца игры. 3D-чудовища вскоре полегли.

Жозеф сказал, что ему хочется пить, и предложил сходить за лимонадом. Они покинули игровой зал. Дариус взял под руку Денизу. Жозеф разделил банку лимонада с Беотэги, оба по-прежнему хохотали. Раймон же – не надо карт Таро, чтобы об этом догадаться, – явно хотел, чтобы с Беттиной у него все ускорилось. Он под любым предлогом хватал ее за локоть, за шею или за пальцы.

До сих пор они почти не говорили, потому что играли. На улице она обнаружила, что он еще и разговаривает.

Но беседа его была не интереснее соковыжималки. В какой-то момент (когда они пришли в городской парк) он сказал:

– Ты похожа на Николь Кидман. Молодую. И немного на Дрю Бэрримор… И еще на Виржини Ледуайен, только рыжая…

– Да? Мне всегда говорили, что я похожа на Красную розу Красной горы.

– А?

– Где же остальные? – смилостивилась она.

Дениза целовалась за большим кедром вдали. Найти Беотэги было еще легче, она продолжала смеяться.

Когда они шли через лужайку, Раймон вдруг обнял Беттину и прижался губами к ее губам. Она оттолкнула его. Он обнял ее крепче. Она почувствовала вкус его слюны. Снова оттолкнула.

– Черт! – прошипела она, вырываясь. – Ты соображаешь, когда хочется, а когда нет?

– Тебе не хочется? – спросил он, искренне удивившись.

– Ничуточки.

Она посмотрела на его волосы, такие, как ей нравилось, на прямой нос, на красивые губы… Боже мой, боже мой, все коту под хвост.

– Извини, – сказала она. – У меня нет настроения…

Беотэги вдруг перестала смеяться.

– Ты с кем-то встречаешься?

Если бы.

– Не в этом дело, – вздохнула она.

– Ну и?.. – спросил Раймон.

Он снова обнял ее. Она не поверила ни своим глазам, ни своим ушам. И с силой оттолкнула его.

– Ну и ничего! – фыркнула она.

– Знаешь, ты в моем вкусе, – настаивал он. – Я обожаю Николь Кидман, и Дрю Бэрримор, и Виржини Ле…

Беттину вдруг охватила отчаянная, безумная тоска по Мерлину Жил леспи. Она так давно, так давно хотела его увидеть. Как будто ее сердце впало в зимнюю спячку.

Но зима закончилась. Сердце открылось. Настало время кукушки (вот смех-то), нарциссов, дрока, форзиций…

Ей очень, очень хотелось увидеть Мерлина.

– Извини меня, Раймон! Я пойду.

– Уже? Мы еще не поговорили!

Лучше не надо. Она подумала это про себя, но вслух не сказала.

* * *

Шарли и Женевьева отвели в бассейн Энид, Гулливера, Гарри и Дезире – это была битва титанов. Они привели их назад к полднику. Обе еле стояли на ногах, зато четверо мелких были бодры.

– Ты можешь приготовить шоколад? – простонала Шарли, обращаясь к Гортензии, встретившей их на крыльце. – Ради бога.

Банда четырех разбежалась по всем углам дома. У двух старших больше ни на что не было сил.

Зазвонил телефон.

– Подойди! – взмолилась Шарли, вновь обращаясь к Гортензии. – Ради бога.

Звонил Базиль.

– Вряд ли я смогу поговорить за тебя, – сказала Гортензия, протягивая ей трубку. – Даже ради бога. Это ТВОЙ дружок.

– Базиль? – всхлипнула Шарли в трубку. – Уффф. Я чувствую себя залежалым рубленым мясом… А ты?

Она ушла с телефоном в кладовку, отчасти чтобы не смущать сестер, но в основном чтобы вволю пожаловаться. Присела на цоколь госпожи Бойлерши (по обыкновению ледяной) и прошептала:

– Я по тебе скучаю. Дом без тебя превратился в зоопарк… Да, мне не терпится… Я тебя тоже…

На этом месте старшая поцокала языком, примерно так же, как Энид, когда та вечером подавала знак Роберто и Ингрид, что они могут спать под ее одеялом. Это были короткие тихие поцелуи.

Сдавленный смех заставил Шарли повернуть голову. Она поцеловала Базиля в последний раз и отключилась.

– Ну и где вы, паршивцы?

Они выскочили сразу со всех сторон – Энид, Дезире, Гулливер и Гарри, – щебеча, как скворцы в летнем небе. Она отделалась от них при помощи пачки печенья и вернулась в гостиную. Тут как раз вышла Беттина, сменившая свой ультракороткий свитер в гусиную лапку на длинный из теплой шерсти.

– У нас есть жилец! – вдруг сообщила Шарли. – Точнее, жилица.

Все посмотрели на нее.

– Мадам Убук, моя дорогая начальница, – пояснила она, – думает, что это может заинтересовать ее племянницу, которая приедет на стажировку на несколько месяцев в…

Гортензия подпрыгнула в кресле.

– Невозможно! – перебила она Шарли. – Я как раз собиралась вам сказать…

– Нам сказать?..

Гортензия почесала живот.

– Э-хм. Что больше нельзя сдать… теперь.

– А почему, ради бога?

– Они…

Кашель Гортензии.

– …уже…

Кашель.

– …сданы!

Женевьева взъерошила волосы двумя руками от затылка ко лбу. Пряди встали дыбом и походили на ирокез.

– Отмени! – фыркнула она.

Гортензия теребила пальцы, губы, мочки ушей. Когда нечего было больше теребить, она призналась:

– Невозможно.

– Ты, надеюсь, ничего не подписала?

– Нет.

– Все равно ты несовершеннолетняя. Твоя подпись значит не больше отпечатка лапы Ингрид.

– Но я обещала!

– Кому? – рассердилась Шарли.

– Одному… человеку.

– Ему больше семидесяти семи лет?

– Двадцать восемь.

– Вот и все, вопрос закрыт. Мы же предупреждали…

– Он приехал сегодня днем, видел табличку. Это первый человек, которому явно понравился дом. Я хочу сказать, по-настоящему понравился. Мне не пришлось расхваливать товар. Он заценил всё. Всё. Всё.

– У тебя есть его координаты? Сейчас позвоним ему. Отменим.

– Его зовут Танкред. Он из Парижа. Он сказал, что это место – именно то, что он искал.

– Какой он из себя, этот Танкред? – спросила Беттина.

Помедлив, Гортензия начала перечислять:

– Высокий, хорошо сложенный, шрам длиной два сантиметра на подбородке, вроде ямочки, жаккардовый свитер из альпаки с оранжево-серым узором, темно-серые джинсы, замшевые туфли, замшевые перчатки, замшевый пиджак.

– Столько замши, он, пожалуй, будет пастись в парке, – заметила Беттина. – Красивый?

– Ничего себе, – скромно ответила Гортензия.

– Понятно, – сказала Женевьева.

– Не важно, – вмешалась Шарли. – Я все отменю и позвоню мадам Убук.

– Он… он уже внес залог, – призналась Гортензия, залившись краской.

– Сколько?

– За три месяца.

– Три ме…!

У Шарли голова пошла кругом. Этими деньгами она сможет наконец заплатить за… и за… или за…

– Вернем всё сейчас же! – выдавила она из себя. – Чтобы он не радовался понапрасну.

– И чтобы, – добавила Женевьева, – не начал готовиться к переезду.

Гортензия собралась с духом.

– Он… он уже переехал, – сказала она наконец. – У него было три чемодана и пять коробок с собой в машине.

– В какой машине? – задохнулась Шарли.

– В его машине. «Форд мондео», стоит за домом. У башенки.

Энид, Беттина, Женевьева, Шарли и, подражая им, Гарри и Дезире уставились на Гортензию так, будто она только что нажала ядерную кнопку.

– Ты хочешь сказать, что он… наверху? – прохрипела Шарли почти угасшим голосом.

И тут раздался негромкий свист.

– Уже не наверху, – сказала Гортензия. – Он рядом.

Все обернулись в ту минуту, когда он появился в дверях.

– Добрый вечер! – поздоровался он с широкой улыбкой.

– Танкред, – еле слышно представила его Гортензия.

Он поднял руку и покрутил ею в воздухе, напомнив им песенку про маленьких марионеток.

– Этот порей закупорил мою выхлопную трубу, – сказал он весело. – Вы не знаете, кто мог его туда засунуть?

6

Жемчужно-серая красавица

Это лучезарное утро было свежим, как девушка, собирающаяся на свой первый бал, а низкие тучки играли в шарфики вокруг утесов.

Каждое утро и каждый вечер с приходом весны кому-то выпадала нелегкая работенка: смазывать мазью против зуда вокруг ушей Энид.

Сегодня была очередь Гортензии.

– Говорят «уши Энид», как сказали бы «уши осла».

– Какого еще осла? – обиделась Энид.

Операция проводилась, как и все важные вещи, на кухне. Энид и Гор тензия сидели тандемом на старой скамье. Заниматься ушами так было удобнее всего, как и смотреть через открытую дверь гостиной четыреста тринадцатую серию «Купера Лейна». Купер стоял перед следующей дилеммой: написать своей любимой на розовой бумаге или на желтой?

Серию они уже смотрели + развязку знали (Купер напишет электронное письмо) = рассеянное внимание. Сестры поглядывали в телевизор вполглаза.

– Ты будешь писать Мюгетте?

– Вечером напишу. Не вертись.

– Поцелуй ее от меня. Как она себя чувствует?

– Кажется, неважно. С ней никогда не знаешь. Она такая…

Гортензия поискала слово, но не нашла.

– Мне бы хотелось съездить ее навестить, – продолжала она. – Но Цюрих далеко, это сложно. И дорого. Повернись и давай второе ухо.

Энид повиновалась.

– Сейчас он ее поцелует, смотри.

Они прервались, чтобы полюбоваться повтором поцелуя Купера и Зулейхи Лестер. Потом Энид спросила:

– А Париж далеко?

– Ближе, чем Цюрих. Не вертись.

– Ты не знаешь, почему этот Танкред приехал сюда?

– Он же объяснил. Покой. Запах океана. Удаленность.

– Что это значит?

– Что мы живем в дыре. Может быть, он скрывается.

– Думаешь, он из мафии?

– Ага, Стомпанато[47]. Не вертись.

– Не похож он ни на какого Стомпанато, у него зубы как у Джорджа Клуни, один к одному. Ты не находишь?

– Пфф, нет. Но он поднимается по лестнице – не вертись – как Фред Астер, быстро-быстро, на носочках, и рука в кармане.

– Ты здорово его рассмотрела. Фред Лестер – он родственник Зулейхи?

– Фред Астер. Этот чел танцует на стенах в старых фильмах, которые целыми днями смотрит тетя Лукреция. Не вертись.

* * *

Сначала муравьи защекотали кончик большого пальца. Потом остальное войско – не меньше ста тысяч – поднялось колонной, точно римляне, по икре и по ляжке.

Гарри почувствовал, как пот капнул с его руки. Муравьи царапались, забирались под кожу, пожирали его мышцы. Он вспомнил фильм про животных, где кролик, съеденный муравьями-легионерами, в конце стал похож на обглоданный рыбий хребет.

Гарри медленно поднял ногу и вытянул ее, упершись в стену. Муравьи попятились и отступили.

Надо уточнить, что Гарри находился там, где ему быть не следовало. Но ему некуда было деваться.

Он прятался, лежа под сундуком на ножках на втором этаже, с единственной целью – спокойно понаблюдать за Розеттой в коробочке из-под «Тик-така». Рядом с ним лежал стебель порея. Но Гарри был не из тех, кого удивляет присутствие свежего порея под сундуком.

Вдруг раздался шорох.

Лежа ничком на полу между четырех деревянных ножек, Гарри видел всё, а его никто не видел. В самом деле, кому придет в голову согнуться пополам, чтобы заглянуть под сундук? Кроме Гарри, скорее всего, никому.

Итак, шорох. Гарри спрятал коробочку в карман и замер.

Он узнал жильца. Из-под сундука он видел его от ботинок до нагрудного кармана рубашки. Жилец – как же его зовут? – заканчивал переносить вещи. Он ворочал коробки, на которые были наклеены красные ленточки с надписью «Осторожно, бьется».

Жилец содрал одну ленточку и открыл коробку. Очень осторожно вынул из нее предмет, который Гарри не мог видеть, потому что тот был завернут в пузырчатую пленку. Жилец унес его в соседнюю со спальней комнату. Потом вернулся, снова ушел с таким же свертком, и так три раза.

Гарри очень хотелось узнать, что же это за таинственные упакованные предметы. Но это было невозможно. Он только услышал, что они позвякивали, как стекло.

Он уже зевал от скуки, когда что-то зашевелилось в поле его зрения. Гарри вытянул шею и увидел… Майкрофта! Он тоже наблюдал за новым обитателем дома… ЕГО дома. Ведь Майкрофт наверняка знал больше тайн об этих стенах, чем люди. Гарри дружелюбно помахал рукой. Майкрофт не ответил. Но Гарри понимал, что крысе приходится проявлять сдержанность с учетом обстоятельств.

Жилец открывал четвертую коробку. Все то же самое. И снова поползли муравьи. Теперь на другую ногу.

Это длилось, казалось, целую вечность… и вот наконец жилец вышел из спальни с длинной низкой клеткой. Гарри чуть не стукнулся головой о дно сундука! В клетке сидела… крыса! Крыса гораздо меньше Майкрофта, красивого жемчужно-серого цвета.

Майкрофт тоже ее заметил. И Гарри мог бы поклясться, что в его красных глазах блеснул огонек. У него будет друг! Гарри подмигнул ему.

– Как дела, моя красавица? – спросил голос жильца.

Вне всякого сомнения, он обращался к серой крысе. Очень ласково. Кстати… «красавица»? Значит, это?..

Майкрофт подмигнул Гарри в ответ. Ну да. Девочка.

Жилец унес клетку в третью комнату и вернулся распаковать последнюю коробку. Вдруг он вскрикнул от боли и запрыгал с ноги на ногу, как в танце вуду.

– А, черт, черт, долбаный крючок! – закричал он и сунул в рот уколотый палец.

Было ли это от скуки? Из-за муравьев? Просто рефлекс? Или надоело лежать скрючившись? Гарри вскочил на ноги и заорал в лицо изумленному Танкреду:

– Грубое слово – евро!

Письмо Гортензии Мюгетте

Как ты долго не отвечаешь! Я прекрасно знаю, что ты была там, когда я звонила в больницу позавчера. Почему мне сказали, что ты вышла в сад? Если ты устала или про сто не хочешь со мной говорить, так и скажи. Я пойму. Только не ври. Извини, что говорю начистоту, но ты бы тоже такого не стерпела, правда? Ладно, стоп. Кончили ссориться. Напиши мне в следующем письме (которого я жду! Очень жду!), получила ли ты «Призрака и миссис Мьюр»[48]. Тетя Лукреция обожает этот фильм, но это не должно помешать тебе тоже его полюбить!

Из-за всего этого я еще не рассказала тебе про Танкреда, нашего жильца.

Готово дело, он въехал. Шарли не хотела пускать молодых мужчин в Виль-Эрве… Но он ее уболтал в два счета. И нас всех тоже.

Нельзя сказать, что от него много беспокойства. Он работает целыми днями в своих трех комнатах с ванной. Чем он занят? No sé[49]. И никто не знает. Мы думали, что он писатель, но нет. Его работа звенит, громыхает, хлюпает, брякает, скрипит. Танкред – Таинственный жилец.

Он славный, вежливый. Немного рассеянный, но это добавляет ему обаяния… И тут самое время перейти к ze last but not least[50]: он КРАСИВЫЙ!

Беттина находит у него ямочку Анджело Альба, лыжника, олимпийского чемпиона. Я – походку Фреда Астера. Энид – зубы Джорджа Клуни. Дезире – прищур Нельсона Манделы, когда он смеется. Гарри уверяет, что у него и Розетты одинаково умное выражение лица. (Я не решилась проверить!) Выслушав эту лавину сравнений, Шарли заключила: он похож на медведя, да-да! И прячется в башенке, как в берлоге!

Его «квартира» отделена от остального дома дверью на лестничной площадке. До сих пор эту дверь никогда не закрывали. Но Шарли на этот счет непреклонна: каждый у себя. Тем не менее она всегда готова принести ему ужин, когда мы слышим, как в одиннадцать часов он еще работает и ничего не ел. Беттина подколола ее: «Женщинам всегда хочется кормить мужчин насильно». Шарли покраснела.

И все-таки. Чем он там занимается? Что у него за работа? Иногда из-под двери чудесно пахнет: цветами, шелком, фруктами, ароматическими свечами. А иногда воняет мокрым картоном, старой подметкой, заплесневелым апельсином. С тех пор как он здесь, ему не приходило никакой почты, ни одного письма. Интригует, правда?

Пока всё о загадочном красавце. Целую тебя. Все тебя тоже целуют.

И пиши!!!

Это была обычная весна. Ливень, солнце, ливень и так далее. Каждое утро волны смотрели приветливо и кивали белыми барашками, желая хорошего дня. И вдруг – опа! – ведро воды выливалось вам на голову. А волны корчились. Конечно же, от смеха.

Между двумя дождями Энид и Дезире собирали морских черенков[51]. Обе копались в песке. Дезире путала их норки с крабовыми. Энид смотрела на нее снисходительно (ох уж эти мне парижане!).

По ступенькам утеса с ведерком в руке спустился Гарри.

– Я пришел вам помочь.

– Если хочешь.

– Я видел, как с утеса вспорхнула странная птица, – сказал он.

– Птиц здесь полно, – отозвалась Энид. – Особенно весной.

– Вон, смотри!

Она посмотрела. Из пещерки в утесе вынырнула тень. Энид сразу узнала ее трепещущий полет.

– Это не птица. Это летучая мышь.

Дезире испуганно взвизгнула.

– Летучие мыши!

– Они обычно летают вечером. Не бойся, они не кусаются.

– Они цепляются за волосы.

– Я знаю одну, мы с ним дружим. Его зовут Свифт.

Энид колебалась. Ей не хотелось открывать тайну Виль-Эрве, которую знала она одна. Но эти глупости насчет летучих мышей ее разозлили.

– Они живут в пещерах внутри утеса, – сказала она. – А про волосы – это чушь собачья. Я знаю, грубое слово – евро.

Но Гарри услышал только одно. «Летучие мыши внутри утеса».

– А ты хорошо знаешь эту… Суифф?

– Он мой друг. Зимой он спал, но теперь, весной, опять будет висеть вниз головой на деревьях перед моим окном.

Дезире вздрогнула. Летучая мышь, висящая вниз головой, буэ, спасибо, не надо. У Гарри же просто слюнки потекли от зависти.

– А мне можно будет ее увидеть?

– Если она захочет. Скорей сюда! Черенок…

Но моллюск уже зарылся поглубже, оставив только пузырь на песке.

Девочки пошли охотиться дальше. Гарри остался стоять на берегу с ведерком в руке. Он ждал: вдруг летучая мышь снова вылетит из утеса. Но нет. И он ушел в глубокой задумчивости, напевая:

– Есть домик у медведя, не слышно ветра в нем, но ты туда не суйся, он съест тебя живьем…

7

Пить и петь

Шарли закатила глаза к потолку.

Энид и Дезире соревновались, кто дальше выплюнет косточку от оливки. Они целились в камин. Но подлые косточки, как назло, приземлялись между девятой и одиннадцатой половицами.

Шарли закатила глаза к потолку.

Беттина уткнулась в мартовский номер «Пустяков». Статья под заголовком «Ты блондинка… ну и что?», по логике вещей, не должна была ее заинтересовать, ведь она рыжая. Ну да ладно.

Шарли закатила глаза к потолку.

Гарри спал у нее на коленях. Женевьева решала задачу по математике. «Если линейная функция f определяется как f (x) = …»

Шарли уставилась в потолок.

– Двадцать две минуты десятого! – объявила она.

С такой трагической интонацией, что все подняли головы и посмотрели на нее.

– Он не ест! Он никогда не готовит!

Женевьева поняла первой.

– Наверно, питается сэндвичами с анчоусной пастой.

– Утром, днем и вечером?

– Парижанин. Холостяк. Элементарно.

Шарли кинулась на кухню, следом побежали кошки, исполненные надежд. Было слышно, как она роется там, что-то достает, разворачивает, выдвигает ящики, хлопает дверцами шкафов. Она вернулась с битком набитым пакетом из «Гиперпромо».

– Ну-ка… э-э… Гортензия… Отнеси ему это.

– Почему я?

– Тогда Женевьева?

– Извини. Я сражаюсь с функцией f (x), она так и норовит просочиться сквозь пальцы.

Шарли показала пакет Беттине, та в ответ недвусмысленно фыркнула.

– Почему ты не отнесешь сама? – спросила Дезире, искренне удивленна я.

Шарли прищурилась, взгляд ее метал молнии. Дезире съежилась.

– Тем хуже, – сказала Шарли. – Никто не пойдет.

В дверь позвонили. Кто бы это мог быть в такой час?..

Беттина вскочила. Как всегда, когда звонили в дверь.

Она вернулась в гостиную через полминуты в сопровождении Таинственного жильца.

– Танкред вошел через сад. Он не хотел спускаться по Макарони, чтобы нас не беспокоить.

– Макарони? – повторил он.

– Наша главная лестница.

– Ну ничего себе, – сказала Энид, – интересно, мы как раз говорили о…

Книга пролетела над самой ее головой и приземлилась на диван.

– Убери, пожалуйста, эту книжку, – прошипела Шарли, глядя ей прямо в глаза.

Энид поняла и замолчала. Но Дезире не унималась:

– Энид права. Как интересно. Шарли приготовила полный пакет для…

Ей на губы легла рука. Материнская. Непреклонная. Дезире удивленно уставилась на Беттину, а та ласково улыбнулась ей и, убрав руку, прошептала:

– Ты перепачкалась шоколадом, когда пила. Иди умойся.

Дезире послушно направилась к раковине. На полпути она остановилась:

– Я не пила шо…

– Иди скорее, – перебила ее Шарли.

В воздухе ощущалась легкая дрожь… Тихий внутренний голос посоветовал Дезире не спорить. Танкред по-прежнему стоял на пороге гостиной, слегка смущенный.

– Ну вот. Простите мой дурацкий вид. Я только что обнаружил, что у меня нет хлеба.

Шарли подарила жильцу невиданную прежде улыбку. Улыбку, которая напоминала одновременно Пеппи Длинныйчулок, Вавилонские сады, «Волшебную флейту» и роковую Шаггаи Мостру из видеоигры.

– Вы собирались ужинать? – спросила она.

– Ну вот. Я работал. Не заметил, который час.

– Мы как раз собрались перекусить. Присоединитесь к нам?

– Ну вот. Я не хотел вас…

– Нисколько.

– Ну вот. Охотно. У меня наверху мало что есть.

– А у нас здесь изобилие и пир горой!

Она повернулась к сестрам.

– Накроем стол?

Все ошеломленно уставились на нее, не веря своим ушам. Неужели им придется ужинать дважды?

* * *

Пришлось. И ничего плохого в этом не было.

Сначала все стеснялись, клевали еле-еле, но вечер затянулся, и у всех проснулся аппетит. Танкред мало того что был красавцем, он оказался просто замечательным гостем.

– Что же все-таки у вас за работа? – спросила Энид, уплетая третью порцию компота из груш.

Обе его руки лежали плашмя на столе. Ногти были забавные, в форме трапеции, как самоклейки, подумал Гарри, в пятнадцатый раз засыпавший на коленях у Гортензии.

– Я занимаюсь исследованиями.

– В какой области? – спросила Шарли, распаковывая фуагра, подарок коллеги, у которой был дом в Жере.

Она погрузила в него нож и положила на ломтик поджаренного хлеба эквивалент большой очистки.

Танкред отрезал кусок вяленого окорока, лежавший перед ним на доске:

– Я работаю на лабораторию.

– Я тоже, – сказала Шарли с полным ртом.

– Звон стекла! – просияла Гортензия. – Это значит, пробирки, склянки и все такое?

Она представила себе лабораторию доктора Джекила в родительской спальне.

– Точно. Географическое положение этого дома идеально. Мне нужны были океан, туманы, йод… И полный покой.

– Гм, – промычала Шарли, проглотив еще одну очистку. – Я не уверена, что в этом доме образцовая тишина.

– Я имел в виду не тишину, – поправил он, – а спокойствие.

Загадочно. Хотя сам он как будто этого не сознавал.

– Вы тоже работаете в лаборатории? – ответил он вопросом на вопрос.

Женевьева, сидевшая рядом с Шарли, заметила красные пятнышки на ухе старшей сестры.

– В моей работе нет ничего интересного, – ушла от ответа Шарли. – Откроем еще бутылку?

Она скрылась в кладовой. Все молча смотрели, как Танкред неторопливо жует вяленую ветчину, как будто перед ними разыгрывался последний акт «Полиевкта»[52].

– Ты долго здесь будешь? – вдруг спросил Гарри.

– Сколько понадобится.

– Для чего?

– Для моих исследований.

– А что ты исследуешь?

Вернулась Шарли с открытой бутылкой. Женевьева накрыла свой бокал рукой: нет, спасибо. Беттина протянула свой.

– Ты еще маленькая, – сказала Шарли.

– Капельку! – настаивала Беттина.

– Капельку! – подхватила Энид.

– Капельку! – закричали хором Дезире, Гортензия и Гарри.

Шарли сдалась.

Потом были еще капельки. Даже Женевьева дала себя уговорить. Потом Гарри захотел блинов, Гортензия захихикала над лабораторией доктора Джекила в родительской спальне, Беттина поднесла бокал к глазам и в мерцании вина различила лицо Мерлина, всплеск – оно появлялось, еще всплеск – исчезало.

Танкред выстроил в ряд бокалы разной степени наполненности и звенел ими, пока не получилась гамма. Потом он сыграл «Розы Пикардии», затем «Желтую розу Техаса», Гарри проснулся на «Красной розе для голубого ангела», все аплодировали, и он почувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Дезире спела «Крошка-паучок ползет по водостоку» и еще, в трио с Энид и Гарри, «Капитана Бери-Бери».

– Теперь я! – объявил Танкред. – Я спою вам «Кабак».

– Нет-нет! – воскликнула Шарли и взъерошила и без того растрепанные волосы. – Не надо питейных песен!

Одна прядь встала торчком у нее на макушке.

– Она не пи-тейная! – запротестовал он. – Она шу-тейная!

Он тоже взъерошил волосы. Потянул за ворот свитера, глубоко вдохнул и начал:

– Ветхий есть квартал…

– Недурное начало! – хихикнула Гортензия.

– Дальше – больше? – прыснула Беттина.

Танкред поднял руку, призывая к тишине. Дезире, сидевшая напротив Шарли, заметила, что, когда она смотрит на жильца (то есть почти все время), глаза у Шарли становятся как у Феофаны.

– Ветхий есть квартал, где я коротал дни когда-то, – снова начал Танкред.

– Это ты так поешь? – подколола его Беттина.

– Крутая твоя песня! – не отстала от нее Энид.

– По последней, прочистить горло! – сказала Женевьева, наполняя бокал Танкреда.

– Не обращай внимания, пой! – подбодрила его Шарли.

Рубикон был перейден, все перешли на «ты», сами того не замечая.

Танкред отпил глоток, снял свой зеленый, цвета лиственницы, свитер, который так ему шел. Под ним оказалась светло-серая футболка, которая, надо сказать, шла ему еще больше.

Ветхий есть квартал,

Где я коротал

Дни когда-то.

Место – глушь и мрак,

Держит там кабак

Хряк мордатый.

Если ты эстет,

В винах ценишь цвет,

Вкус богатый,

Лучше не проси

Местный эликсир

Синеватый[53].

Он обнял Женевьеву за талию и увлек ее в па-де-де, больше похожее на танец утят.

Ветхий есть квартал,

Где я коротал

Дни когда-то.

Место – глушь и мрак,

Держит там кабак

Хряк мордатый.

Если ты эстет,

В винах ценишь цвет,

Вкус богатый,

Лучше не проси

Местный эликсир

Синеватый.

Он отпустил Женевьеву, пригласил Беттину и станцевал с ней прихрамывающую яву с примесью «Бриолина» и «Поющих под дождем».

Ну а если ты

Бак для кислоты,

Завсегдатай

Теплых погребков —

Пей, узнай, каков

Чёрт рогатый!..

Эту пищу там

Ищет нищета,

Сброд поддатый,

И в чаду густом

Валится под стол

Каждый пятый.

Он отпустил Беттину и еще два куплета кружил на полуметре терракотовой плитки Дезире, которая заливалась смехом и была на седьмом небе.

А еще манит,

Тянет как магнит

Всех подряд их

Фея кабака:

Плечи, грудь, бока,

Взгляд приятный.

Я держу пари,

Что во всем Париже навряд ли

Есть хотя б одна

Краше, чем она,

И опрятней.

Он отпустил Дезире и повел Энид в спотыкающемся танго.

Темный погребок

С нею – уголок

Благодатный…

Доложить могу,

Что гребет деньгу

Хряк лопатой.

Кто же клад такой

Крепкой взял рукой?

Кто наградой

Овладеть сумел?

Кто был скор и смел?

Хряк мордатый!

Он отпустил Энид и быстро-быстро закружил Гортензию, как кринолин, вокруг себя. Пошатываясь, она упала на скамью.

Танкред сделал паузу. Он немного вспотел. Налил стакан воды, выпил, вытряхнул последние капли себе на голову.

– Дальше не помню, – извинился он. – Только конец.

И он склонился перед Шарли.

Сестры догадались, что все предыдущие минуты были только лишь ради этой. Он станцевал со всеми только для того, чтобы потанцевать с ней. Он хотел было прижать ее к себе, но Шарли отстранилась. Они танцевали на расстоянии двадцати сантиметров друг от друга.

Ни один ходок,

Взяв под локоток,

До кровати

Фею не довел,

Чтобы хряк, как вол,

Стал рогатый.

Есть один квартал,

Где я коротал

Дни когда-то,

Есть там погребок

С феей – уголок

Благодатный!

Танкред и Шарли танцевали молча еще несколько секунд, потом все зааплодировали. Розовые пятна на ухе Шарли (заметила Женевьева) добрались уже до подбородка.

– А ну-ка баиньки! – скомандовала она наконец. – Мелкие уже спят на ходу.

– Неправда, – пробормотал Гарри, открывая закрытый глаз. И тут же снова закрыл его.

* * *

Перед сном Энид забежала сделать пипи и заодно перемолвиться словечком с Гномом Спуска Воды.

Нырнув в постель, она зашептала привычное шк-шк-шк, сигнал для Ингрид и Роберто, которые вскоре свернулись на ее одеяле, как две пушистые грелки.

– Ты спишь? – шепнула Энид Дезире, которая ночевала в ее комнате.

– Ммм-неа.

– Ты видела, как Танкред?..

– Что?

– Как он обнял Шарли, а она не захотела.

– Ммм-да.

– Она невеста Базиля.

– У мамы есть кузина Антуанетта, так у той три мужа.

– Так бывает? – удивилась Энид.

– Она справляется.

– Ничего не говори Базилю. А то все полетит кувырком.

– Я не скажу… Спать.

– Ты была когда-нибудь влюблена?

– Мммм. Не знаю.

– Колись.

– В Анатоля Нибожемоя. Я тебе про него рассказывала.

– А я в Гулливера.

– Я знаю… Спать.

– Не совсем влюблена. Но он любит пироги с тыквой, как я. Ненавидит кофейное мороженое, как я. Я считаю, что это знак. Мама вышла замуж за папу, потому что только он один играл с ней в мини-гольф и не боялся показаться смешным. Она так рассказывала.

В темноте Дезире открыла глаза – сна уже не было ни в одном – и повернулась к Энид, привстав на локте.

– А мои родители все время собачатся, потому что денег нет.

– Ты имеешь в виду дядю Флорантена и тетю Юпитер?

– Других родителей у меня нет. Мама говорит, что у нее нет больше сил работать по пятнадцать часов в день. А папа отвечает, что артист работает двадцать четыре часа в сутки.

– А кем работает твоя мама?

– Она встречает людей, когда они приходят в ресторан, говорит им, за какой столик сесть, и спрашивает, будут ли они аперитив.

После паузы в темноте прозвучал голосок Энид, уже нетвердый от сна:

– Ничего так… работа.

– А ей не нравится. Вот она и собачится все время с папой.

Некоторое время Дезире рассматривала картинки, которые появлялись под веками, если крепко зажмуриться.

– С Танкредом, – снова заговорила она, – у твоей сестры Шарли были глаза как у Феофаны.

– …Спать.

Любопытство пересилило, и Энид все-таки спросила:

– Кто это – Феофана?

– Золотая рыбка у нас в классе.

* * *

Гортензия тем временем изучала себя в зеркале в своей комнате и строила своему отражению всевозможные гримасы. Вдруг она рывком стянула через голову свитер… Она хотела застать их врасплох.

Они были на месте, бледные бутончики, розовые, испуганные, они как будто молили о помощи, просили непременно что-нибудь сделать, полить их, удобрить, подкормить витаминами, злаками, калориями, да чем угодно, лишь бы они выросли, налились, стали двумя красивыми, круглыми, здоровыми грудями.

Может ли такое произойти за одну ночь?

Могут ли они вырасти, как волшебные бобы в сказке про Джека?

Гортензия выпятила грудь, встав перед зеркалом в профиль, посмотрела на себя с трагическим выражением лица и громко выдохнула:

– Аааааааргх!

* * *

Беттина тоже рассматривала себя, но в высоком зеркале шкафа в коридоре. Не потолстела ли у нее немного левая ягодица? А если Мерлин приедет сейчас, что будет?

Вернувшись в свою комнату, она написала черновик черновика: «Я думаю о тебе. Я думаю о тебе. Ты никогда не узнаешь, как сильно я думаю о тебе. Как я жалею, и т. д., и т. п.»

Она порвала письмо, как и все предыдущие. Легла в кровать, стуча зубами, и стала ждать сна.

8

О личной жизни дождевых червей

Беттина проснулась через час со странным ощущением, что ночь уже кончилась. И с легкой головной болью. Она встала, и что-то теплое сразу потекло по ноге. Тут она поняла, что ее разбудило.

Она прошлепала босиком в ванную. Разумеется, пакет гигиенических прокладок был пуст. Она выругалась в адрес неизвестной сестрицы, не положившей новую пачку. Вернулась в комнату, сунула ноги в тапочки и пошла на другой конец коридора. Ее комната была далеко от всех – цена за собственную ванную.

Беттина обошла балясины Макарони. Откуда-то снизу просачивался свет. Из кухни или из кладовой.

Она нашла тампоны в ящике Шарли. Ей это не очень нравилось, да и практики недоставало. Но другого выхода не было. Она выбрала самую маленькую модель. Из осторожности.

Вставив тампон на место (что заняло добрых восемь минут, то есть на семь с половиной больше, чем было сказано в инструкции), она вернулась на лестницу, заинтригованная светом на первом этаже. Кто мог быть на кухне в такой час?

Беттина бесшумно спустилась по ступенькам.

– Изумительные блины, – послышался голос Танкреда.

– Секретный рецепт тети Лукреции, – ответил голос Шарли.

– Кто такая тетя Лукреция?

– Такая штучка, больше всего похожая на настой цикуты.

– Звучит не очень мило.

– Она далеко не милая. Будем снисходительны, скажем только, что она ворчунья, скряга, эгоистка, сплетница, зануда, старая перечница…

Беттина толкнула дверь.

– Грубое слово – евро, – прошептала она.

– Ты не спишь?

– Сплю, но плохо, спасибо, а вы?

– Тоже, – ответила Шарли. – Захотелось горячего молока… Прихожу сюда – и такая вот абракадабра! Горячее молоко готово! Танкреду пришла та же идея.

Беттина насмешливым взглядом окинула большой стол: блины, печенье, какао, варенье, масло, сироп…

– Вы ждете в гости компанию великанов?

Она намазала блин домашним яблочным желе. Откусив большой кусок, всмотрелась в лицо сестры, пытаясь угадать… вправду ли… тут такая абракадабра.

Присутствие Танкреда – совпадение?

Никаких подтверждений не наблюдалось.

Никто не строил глазки, не пожимал украдкой ручки, не крутил любовь тайком. Шарли кипятила молоко в кастрюльке со своим обычным лицом, которое они видели каждый день.

В дверном проеме показалась голова Женевьевы.

– Горячее молоко! Здорово!

Она вошла вся, помахивая бело-зеленым плюмажем.

– Наш серийный сеятель порея опять приходил. Я нашла это у себя за дверью. А блины остались?

– Только один. Сейчас я еще напеку.

Пошел дождь.

Женевьева приподняла край занавески. В темноте пейзаж был полон призраков и догадок. Как хорошо, что она в доме, под крышей, в запахах блинов и яблочного желе. Ей нравилось быть здесь, в одиннадцать минут третьего ночи, в милом старом доме, с сестрами, с Танкредом, нравилось, что за окном темно, внутри тепло, а снаружи дождь. Она посмотрела на старшую сестру. Шарли выливала тесто на сковородку, и выражение лица у нее было (Женевьева поискала слово)… блуждающее. Вот. Блуждающее.

Дверь открылась, впустив Гортензию и ее взъерошенные мини-волосы. За ней вбежал Роберто, следом Ингрид.

Шарли открыла второй пакет молока и вылила его в широченную кастрюлю.

– Ты идеальная сестра, – восхитилась Женевьева не без лукавства.

– Я знаю, – спокойно ответила Шарли. – Одна незадача: матрицу не отлили.

* * *

Дезире запаслась терпением. Еще два дня, и наступят каникулы во всех школах, и Энид наконец будет свободна. А то тоска проводить дни с одним Гарри. Шарли, конечно всячески пыталась их развлечь сеансами кино, сеансами чтения, даже сеансами морского боя на разлинованных листках… Но в конечном счете они чувствовали себя немного обузой.

Дезире вышла из дома, скача на одной ножке через прыгалку. Двинулась дальше вприпрыжку, прихрамывая, как будто подвернула ногу. Ей нравилось представлять себя раненой. Ее больная нога начинала гнить, как в том фильме, где легионер тесаком отрезает себе ступню и говорит: «Завоняло, надо всё отсечь!» Может быть, тогда родители меньше будут орать друг на друга. Мама бросит работу, а папа не будет больше играть «я» в пьесе «Адам и Ева и я».

Она нашла Гарри сидящим на корточках у клумбы.

– Что ты там смотришь?

– Шшш.

Она присела рядом. И с отвращением воскликнула:

– Как ты можешь трогать эти штуки!

Гарри поднял вверх какой-то розовый зигзаг и опустил его в банку, полную земли, травы и множества других розовых зигзагов.

– Это не штуки. Это черви.

– Фууу! – фыркнула Дезире и вприпрыжку убежала к Тупику.

Гарри был всецело поглощен живым клубком в своей банке. Он решил отнести ее в ланды. Там у червей будет больше земли.

В ландах он увидел лохматый мячик, оказавшийся кроликом. Замерев, Гарри наблюдал за ним. Уши кролика походили на листья цикория, только куда дружелюбнее. Когда он скрылся в норке, Гарри еще подождал. Но лохматый мячик с ушами-листьями больше не появлялся. Он вернулся к своим червям.

Гарри опрокинул банку на траву. Черви извивались, как хорошо промасленные спагетти. Их было восемь, но они так перепутались, что казались толпой. Гарри внимательно рассматривал клубок.

Через десять минут он уже мог их различать. А значит, давать имена. Марианник. Нурия. Синди. Экзюпери. Фирмен. Летисия. Ипполит. Жужу. Фирмен начал, извиваясь, зарываться в землю.

– Какие жирные и сочные черви!

Гарри поднял голову. Танкред положил на землю большую полотняную сумку, которую нес на плече, и присел над Марианником, Нурией, Синди, Экзюпери, Летисией, Ипполитом, Жужу и Фирменом, от которого остался виден лишь кончик хвоста.

– Они великолепны, – добавил Танкред. – Где ты их нашел?

– Там.

Гарри просиял от радости. Он тоже находил их очень красивыми. Танкред был первым человеком, оценившим его червей.

– Я хочу, чтобы у них были детки.

– Ага, – сказал Танкред.

Это «ага» не было насмешливым, ни тем более понимающим, ни даже удивленным. Нет, это было спокойное, безмятежное «ага», такое «ага» открывало перспективы. Танкред сел прямо на землю, уперся своей длинной ногой в камень, согнул другую.

– Земляной червь одновременно месье и мадам, – объяснил он. – Мальчик и девочка. Голубой и розовый.

– Ты хочешь сказать, самец и самка?

Танкред искоса посмотрел на него и кивнул.

– Вот-вот.

– Как улитки?

– Как улитки.

Гарри задумался.

– А тараканы? – спросил он.

– А… Про тараканов я не знаю.

Гарри посмотрел на руки Танкреда, они были длинные и чистые, с этими смешными ногтями-самоклейками, совсем не похожие на медвежьи лапы. Хотя на запястьях, под рукавами, виднелась темная шерсть.

– Ты поженишься на Шарли? – спросил Гарри.

Танкред поднялся и отряхнул брюки с боков и сзади. Клуб сухой земли полетел в ноздри Гарри.

– Мы об этом еще не говорили, – сказал Танкред доверительным тоном. – Но если зайдет речь, ты узнаешь первым, обещаю.

Прежде чем уйти, он пощекотал макушку Гарри. Гарри терпеть не мог, когда с ним это делали, но ничего не сказал, потому что Танкред ему нравился. А то, что он узнал от него о земляных червях, мальчиках и девочках, открывало ему новые миры. Жаль, что Танкред ничего не знает про тараканов.

А как насчет летучих мышей? Говорят «летучая мышь» – она, но еще ее называют «нетопырь» – он. Вывод? Самец или самка?

Он вспомнил летучую мышь, друга Энид, который жил в утесе и прилетал повисеть вниз головой под ее окном. Ему очень захотелось увидеть эту мышь.

Гарри взял курс на утес.

Он шел, ветер усиливался, над ним кружили птицы, их становилось все больше. Они выныривали откуда-то из утеса, как будто рука великана подбрасывала их в небо. Они пронзительно кричали, пикировали вниз, как самолеты-беспилотники, словно им вдруг хотелось разбиться о песок.

Гарри подошел к краю утеса, уши наполнились плеском волн и воем ветра, свитер надулся, как парус. Он достал коробочку из-под «Тик-така». Розетта затрепетала всеми усиками и лапками. Выпустить ее, что ли, как Ксавье-Люсьена? Ничего себе путешествие от туалета в поезде. Интересно, здесь хоть водятся тараканы?

У Розетты есть крылышки. Может быть, она улетит? Нет, ее наверняка склюет ласточка… Или съест рыба, если она упадет в море.

Гарри стоял на самом краю. Ветер был плотный, окутывал, как одеяло… И нашептывал на ухо, что он очень сильный, что он носит листья, почему же не вас? Почему не тебя, маленький легкий Гарри?

Гарри на краю утеса раскинул руки как крылья и взлетел.

* * *

Он никогда не летал на самолете. Он очень удивился, что утренние бутерброды в желудке взлетели одновременно с ним. И еще больше удивился, увидев, как небо поменялось местами с морем и наоборот, будто на качелях. Но больше всего он удивился, даже изумился, почувствовав себя теннисным мячиком, летящим через сетку.

Он не испугался. Просто не успел. Даже когда весь утес обрушился на него со скоростью метеора.

* * *

У них было 2400 волос на троих. 2400 – это мало даже для одного, почти никакого скальпа. Зато у каждого имелось по солидному брюшку.

Жак, Поль и Пьер. Вместе им было двести шесть лет.

Они не спеша шли по прибрежной тропе над морем.

– Послушай я себя, – сказал Поль, – зашел бы к Жаник.

Поль был влюблен в Жаник (Жаник, шестидесяти шести лет, улыбка на девятнадцать), которая жила в доме 57 на улице Ровенья. Поль жил в доме 55.

– Послушай я себя, – подхватил Жак, – сказал бы, что это хорошая идея. Но это плохая идея.

Жак тоже был влюблен в Жаник. Он жил в доме 59 на той же улице.

– А если мы застанем ее с кем-то другим? – сказал Пьер.

Он занимал квартиру в доме 56, напротив дома 57, где жила Жаник. И, конечно, тоже был в нее влюблен.

– Задал бы я тебе по первое число за то, что думаешь такое. С каким еще другим?

– С Филиппом. Или с Бернаром.

– Послуш…

– Тс с.

Они прислушались.

– Что?

– Как будто кричит кто-то.

– Чайки.

– Пошли? – сказал Поль. – В смысле, к Жаник. Проведаем ее все-таки?

– Мы выставим себя на посмешище. И пожалеем, что послушали тебя.

– Но представьте себе… Она встречает нас в своем синем платье…

– …павлиньего цвета. С кремовым воротничком. Угощает нас своим яблочным повидлом…

– …и кофе. Тогда да, пожалеем. Пожалеем, что не послушали меня.

– Тсс. Опять кричат… Они задрали головы.

– Да нет. Ничего.

Все трое пошли дальше. Они так долго не слушали себя, что стали туги на ухо.

* * *

А между тем Гарри кричал что было мочи.

Он приземлился в кусты дрока на выступе утеса. Все кололось, из руки шла кровь, но он все же сумел встать на ноги. Он находился на узком карнизе над пустотой. Внизу – пятнадцать метров вертикальной скалы и бушующее море.

Гарри сел как можно дальше от края (недостаточно далеко, на его вкус).

Он убедился, что коробочка из-под «Тик-така» по-прежнему при нем. Розетта помахала ему усиками. Он поискал ее взгляд. Трудно посмотреть в глаза таракану. Они все время опускают голову. Наверно, робеют.

– Покричать еще? – спросил он ее, слизывая кровь с руки.

Птицы завели вокруг него возмущенную сарабанду. Что делает этот непрошеный гость на их карнизе?

– Извините, – сказал непрошеный гость. – Я бы и рад не быть здесь.

Внизу три лысые головы скрылись за поворотом прибрежной тропы.

Гарри снова начал кричать. Он надрывался довольно долго. Иногда ему казалось, что он кричит как Тарзан, иногда – как Джиллиан Мур, когда ее кусает вампир в «Клонах Дракулы». А иногда – как чайка с серыми перьями, которая хохотала, приземляясь на соседний карниз.

Никто его не слышал.

У него закружилась голова, и он теснее прижался к скале. Он боялся пропасти, боялся наклониться, боялся оцарапаться о колючки.

Чтобы успокоиться, он рассказал Розетте сказку «Рике-хохолок».

9

The trouble with Harry[54]

Шарли рывком выпрямилась, подняв вверх щетку для волос:

– Что приготовим на обед?

Она вернулась в прежнюю позу, согнувшись пополам на солнце, на бетонном квадратике три метра на три, гордо именуемом «террасой». Вниз головой она смотрела на Женевьеву, сидевшую за столом в гостиной в темном прямоугольнике застекленной двери.

– Китайскую лапшу? – наобум ответила Женевьева, покусывая ручку.

Она пыталась закончить домашнее задание по химии, которое должна была сдать после обеда. Этому плану было немало помех: Роберто так и норовил улечься на тетрадь, а Шарли окликала ее каждые одиннадцать секунд.

– Отличная идея! – отозвалась Шарли. – А куда они подевались?

– Кто?

– Наши двое мелких.

– Дезире прыгает через веревочку в парке.

– А Гарри?

– Последний раз его видели…

– Да… Когда?

Шарли похлопала щеткой по плечу, Женевьева покусала ручку. Последний раз это было…

– Давно.

– Этот мальчишка – сущее наказание.

Они стали звать Гарри. Пошли его искать. Ни одной не пришло в голову спросить Ингрид, а между тем та видела, как Гарри бежал в ланды с банкой земляных червей.

Они нашли Дезире, которая действительно прыгала через веревочку в парке.

– Где твой брат?

– Триста сорок семь, триста сорок восемь, триста сорок девять… Не знаю… пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два…

– Идем. Поможешь нам его искать.

– …пятьдесят пять, не могу, пятьдесят шесть, я насчитала один миллион триста пятьдесят семь тысяч пятьдесят восемь, если я остановлюсь, пятьдесят девять, все пропало, шестьдесят, шестьдесят один…

Шарли кинулась на нее. В два прыжка она оказалась внутри веревочки. Та ударилась о ее ноги и перестала крутиться. Дезире обиженно вскрикнула.

– Я не знаю, где Гарри! – завизжала она. – И плевать мне на него! Ты не дала мне побить рекорд Церлины Лотирон! Она напрыгала один миллион триста восемьдесят один в прошлом ноябре.

– Мои поздравления Церлине Лотирон! – фыркнула в ответ Шарли. – А ты поможешь нам найти этого мелкого паршивца!

* * *

Гарри не было нигде в доме. Во всяком случае, там, где они искали. В том числе в уголке под лестницей, где они мельком увидели лишь кончик хвоста Майкрофта.

– А если он у?..

Шарли поняла и первой побежала наверх в направлении квартиры Танкреда. Тот открыл после пятого стука в дверь. Запах пополз по лестничной площадке, отчетливый, но непонятного происхождения.

Половина волос Танкреда свисала направо, видно, он то и дело озабоченно проводил по ним рукой.

– Гарри здесь? – спросила Шарли.

– Гарри? – повторил он и снова запустил правую руку в волосы, как будто недоумевая, кто, черт возьми, такой этот Гарри.

Наконец глаза его посветлели.

– Нет. А что?

– Пахнет салатом из морковки и апельсинов мадам Ассина, нашей соседки с седьмого этажа в Париже, – вдруг сказала Дезире.

– Здесь у вас салат из морковки и апельсинов? – поинтересовалась Женевьева.

– Ничего подобного. Вообще-то…

Они ждали конца фразы, но так и не дождались.

– Мы помешали?

– Нет, нет. Я видел Гарри недавно! Он собирал… э-э… земляных червей.

– Я тоже его видела! – добавила Дезире.

– Где? – спросила Шарли.

– На клумбах за домом, – сказал Танкред.

Женевьева принюхалась и склонила голову, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь, но Танкред потянул створку на себя.

Что он скрывал? Или кого? Но не Гарри же?

– Пахнет клеем тети Лукреции, – сказала Женевьева, – тем, которым она прикрепляет накладные ресницы.

– Накладные ресницы?

Танкред уставился на нее так, будто имел дело с деревенским дурачком.

– А вы говорили? – спросила Шарли.

– С вашей тетей Лукрецией? Я ее даже никогда не видел.

– С Гарри! – рассердилась она. – Он тебе что-нибудь сказал?

– Ну да, мы действительно поговорили.

– О чем?

– О сексуальной жизни кольчатых. Когда я его оставил, мне показалось, что он закрывал свою банку с земляными червями…

– Банку!

– Этот мальчишка невыносим.

– …с намерением пойти откопать еще.

Все молча уставились на Танкреда. Потом:

– Ты знаешь куда? – спросила Шарли.

– В ланды. Так мне показалось.

– Ланды! – ахнула Женевьева. – Утес!

– Этот мальчишка меня в гроб загонит.

Они уже бежали вниз по Макарони с грохотом трех десятков экскаваторов. Танкред мощным движением плеча захлопнул дверь. Запах морковки с апельсинами и клея для накладных ресниц тут же улетучился с площадки.

* * *

Дезире расплакалась. Она потеряла Гарри. Как она объяснит это маме и папе? Поверят ли они ей, когда она скажет, что это не ее вина, ведь она всю зиму кричала, что убьет его, потому что видеть больше не может, как он шмыгает этой желтой лапшой, которая течет у него из носа?

И она сама шмыгнула носом.

Она бросила на Женевьеву горестный взгляд. Женевьева обняла ее. Все трое были на утесе, далеко за домом, среди папоротников и вереска.

– Тсс! – вдруг прошипела Шарли.

Они вытянули носы по ветру, широко раздувая ноздри. Так лучше слышно, все это знают.

И они услышали. Этот голос, этот гнев, эти крики…

– Гарри!!!

Они застыли на самом краю и вскоре увидели Гарри между морем и небом, прижавшегося к скале на выступающем из нее плоском камне.

– Что ты делаешь на этом фрисби? – крикнула Дезире, у которой сразу высохли слезы.

– Нужна веревка! – воскликнула Женевьева. – Он обвяжется, и мы его вытащим.

Внизу, в бездне, вздымались и разбивались волны с омерзительным и страшным хлюпающим звуком. Шарли зажмурилась.

– Нет, – прошептала она. – Если веревка развяжется…

Она вздрогнула.

В этом месте утес был высотой с три Виль-Эрве, если поставить их друг на друга. Отвесная стена, а внизу скалы и океан, столь лакомый до маленьких детей.

– Я все-таки принесу веревку! – крикнула Женевьева. – И позову Танкреда. Чем больше рук…

Она побежала назад. Ветер здесь почти не встречал препятствий, он дул бесшумно, но уж если хотел, мог поднять вас в воздух с силой борца сумо.

Когда Женевьева добежала, на крыльце показалась фигура. Танкред! От захлестнувшей ее благодарности она едва не споткнулась. Он принял девушку в объятия. В три фразы, не переводя дыхания, она объяснила ему ситуацию.

Веревку они нашли в гараже после нескольких минут панических поисков. Моток подпирал сломанный принтер, который, в свою очередь, служил подпоркой для старых справочников.

Танкред закинул моток веревки на плечо и побежал вслед за Женевьевой, которая уже мчалась к утесу.

От ветра и бега половина его волос скоро свалилась справа налево.

* * *

Гарри поднял глаза и увидел ногу. Потом вторую.

– Наконец-то, – шепнул он Розетте (она-то сидела в тепле в своей коробочке из-под «Тик-така»).

К нему спускалось что-то большое и длинное, но снизу были видны только брюки из грубого вельвета и босые ноги. Каждый палец ощупывал неровности скалы, прежде чем опереться на них. Казалось, они ее обнюхивают.

– Шарли? – позвал Гарри.

Встревоженное лицо Шарли показалось выше, на фоне неба. Значит, спускалась не Шарли. Женевьева? Нет, силуэт слишком широкий. Человек-паук? Только не в этом коричневом вельвете, он больше похож на медведя на дереве.

Медведь! Гарри поднес коробочку к лицу, чтобы Розетта могла посмотреть ему в глаза.

– Медведь спасет нас, – прошептал он ей.

И начал тихонько напевать:

На медвежьем утесе дует ветер злой,

но ты его не бойся, он тебя не унесет,

придет медведь и тебя спасет…

Сильная рука подняла его в воздух. Океан перевернулся. Гарри оказался прижатым к широкой груди. Он крепко, еще крепче стиснул в руке коробочку с Розеттой. Море и скалы удалялись, по мере того как медведь карабкался вверх. До Гарри вдруг дошло, что он так и не увидел норку летучих мышей. Ни даже самих летучих мышей. Он вытянул шею поверх плеча, на которое опирался.

– Эй! – запротестовал Танкред. – Без резких движений, молодой человек. Хочешь, чтобы мы свалились?

Они добрались до верха. Танкред передал мальчика в протянутые руки Шарли. Гарри увидел, как губы Шарли метнулись над ним к подбородку Танкреда и приземлились туда с легким чмоком.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Дезире удивленно хихикнула. Женевьева тоже. Танкред был весь красный. Шарли – скорее розовая.

– Ты нас напугал, – прошептала Шарли на ухо Гарри. – Маленький говнюк.

Рука Гарри распрямилась, как пружина.

– Грубое слово – евро.

Танкред расхохотался. И Гарри подумал, что смех медведя – самый добрый смех на свете.

Письмо Гортензии Мюгетте

Дорогая ты моя, у нас две новости. Одна – Буш-дю-Рон. Другая – Эндр-и-Луара.

1) Мы нашли стебель порея на натюрморте, что висит на стене над лестницей. Наш серийный шутник засунул его за раму. Гениальная идея! На этой картине (подаренной маме тетей Лукрецией) изображены редиска, репа, спаржа, шляпка и тапок. В этом пестром салате порей идеально подошел на роль невидимки и замаскированного огурца!

2) Моя сестра Шарли влюблена. И что такого? – скажешь ты. Да нет, ничего, вот только это больше не Базиль!

Позавчера Танкред спас Гарри, как будто всю жизнь только этим и занимался. Весь вечер все твердили как попки: Танкред то, Танкред сё. Шарли пригласила его на ужин, но он отказался: много срочной работы. Где работа? С кем работа? Почему срочная? Он только улыбнулся, уходя от ответа, и заперся у себя.

Сегодня утром Шарли исчезла. Мы увидели ее только в 11 ча сов. Она была в городе… у парикмахера! Ты опять скажешь: и что такого? Ничего, только вот уже три года нас всех стрижет Женевьева – из экономии!

Мы пялились на нее с отвисшими челюстями добрых десять минут. Представляешь себе Багза Банни, который не может закрыть рот, потому что проглотил вантуз? Ну вот, у нас у всех были физиономии Багза Банни. Big sister[55] была убийственно хороша!

Гарри спросил ее: «Ты поженишься?» Паршивец. Я начинаю думать, что он умен не по годам.

До сих пор она была просто Шарли. Девчонка. Наша сестричка. А с сегодняшнего утра она САМАЯ КРАСИВАЯ ДЕВУШКА В ОКРУГЕ.

Ну вот, а после свиста и комплиментов Беттина потребовала у нее авансом карманные деньги за следующий месяц. И знаешь что? Шарли сказала ОК. Представляешь себе? Вот это номер! Беттина пожалела, что не попросила за два месяца…

Надеюсь, что мои рассказы немного тебя рассмешат, потому что твое молчание действует мне на нервы и хочется тебя побить.

В последний день перед весенними каникулами мадам Уэдрауго не стала заморачиваться мелочами, не требовала подниматься по лестнице, не хохоча на каждой ступеньке, и не повторяла, что лучший способ не выплевывать жевательную резинку на пол – вообще не класть ее в рот.

– Раймон про тебя спрашивал! – шепнула Дениза Беттине на уроке английского.

Беттине понадобилось три секунды, чтобы вспомнить, кто такой Раймон.

– А, – равнодушно протянула она наконец. – Этот.

– Что ты имеешь против него? – осведомилась Беотэги.

– Ничего. Так. Не знаю.

– Your turn, Veurdelene![56] – скомандовала миссис Гиптон-Уиллоу.

Беттина уткнулась в учебник и прочла:

– All or nothing at all, that’s that…[57]

Закончив, она уставилась на учительницу с сосредоточенным видом и пробормотала не разжимая губ:

– С Раймоном мне кажется, что я разговариваю с лужей.

– Это ты хватила.

– Уверяю тебя. У него айкью не больше, чем у шляпы.

Она не добавила, что Дариус и Жозеф произвели на нее примерно такое же впечатление. Ей не хотелось обижать подруг.

– Go on, Permoullet![58] – рявкнула миссис Гиптон-Уиллоу, которая все слышала.

– All or nothing at… э-э… нет, the more haunting castle of…[59]

После чтения Беотэги они целых пятьдесят пять секунд сидели тихо, чтобы усыпить подозрения миссис Гиптон-Уиллоу. Потом, глядя на учительницу с неподдельным интересом, почти не шевеля губами, Беттина прошептала:

– Вы можете одолжить мне денег на билет на поезд?

Подруги повернули головы. Глаза миссис Гиптон-Уиллоу сузились, точно от резкого света.

– Тсс, – прошипела Беттина, почесывая веко.

Они затаились. Миссис Гиптон-Уиллоу повернулась спиной. Беттина продолжала шепотом:

– Я попросила у Шарли карманные деньги за следующий месяц, но мне не хватает.

– Куда ты собралась? – прошептала Дениза, следя за перемещениями миссис Гиптон-Уиллоу между учениками.

Беттина колебалась. Беотэги расплылась в улыбке. Дениза тоже быстро поняла.

– Мерлин?

– Ты еще сохнешь по нему?

К глазам Беттины подкатили слезы. Внезапные. Неожиданные. Она попыталась сфокусировать взгляд на миссис Гиптон-Уиллоу, но та стала расплывчатой, как письмо под дождем.

– Он дает о себе знать?

Беттина помотала головой.

– Мы думали, что это давно забыто.

Беттина опять помотала головой.

– Ты не дрейфишь? Снова с ним увидеться?

Еще как, да. Но Беттина помотала головой.

В четверть секунды миссис Гиптон-Уиллоу материализовалась перед ними с визгом:

– Get out! Вон! Останетесь после уроков! All of you![60]

10

Счастье – это такая штука, которая зовется Мерлин

– Тебе не кажется странным этот порей повсюду? – спросила Энид у Дезире.

Дезире скорчила гримаску: мол, ничего не поделаешь. Нет, порей на картине или в выхлопной трубе – такое бывает в каждом доме. Она провела сжатым кулачком по клавиатуре пианино. Результат получился неожиданно красивым.

– Меня папа научил, это буги-вуги.

Энид тоже провела кулачком по клавишам. Получилось нечто среднее между топотом на лестнице и куриным квохтаньем.

– Самое странное, – сказала она, – это моя сестра.

– Которая?

Энид покосилась на нее.

Значил ли этот вопрос, что Дезире находила их ВСЕХ странными?

– Шарли.

– От любви люди становятся не такими, как обычно, – заявила Дезире. – Мама всегда говорит папе: «Я была слепа, когда влюбилась в тебя». Или: «Я была глуха». Или еще: «Какой я была дурой».

Она наморщила нос, зажмурилась и с жаром сыграла буги-вуги десять раз подряд, после чего доверительно сообщила:

– Они скоро разведутся. Мои родители.

Энид задумалась. Потом сказала:

– Базиль тоже. Когда узнает.

– Базиль и Шарли не женаты.

Энид энергично застучала по клавишам. Дезире тоже. Они завопили во все горло:

– Не женааааты, не женаааааты!

Энид перевела дыхание.

– Так странно пахло у Танкреда вчера вечером.

– У него всегда странно пахнет.

– Да, но вчера вечером пахло углем и анисом.

– А днем – кремом «Нивея» с артишоками и еще свечами.

– А только что – устрицами и еще, знаешь, несмываемым фломастером, когда снимешь колпачок.

– Правда, чудно у него пахнет.

Девочки переглянулись.

– Он ушел.

Они скорчили друг другу рожицы. Улыбнулись. И одновременно встали.

– Смотри, чтобы Гарри нас не увидел.

Стараясь ступать бесшумно, они поднялись на второй этаж. Гарри нигде не было видно.

_____

На самом деле несколько минут назад Гарри еще был в кухне.

Он слышал, как его сестра с кузиной лупят по клавишам в гостиной.

Он был с Майкрофтом. Крыса вынырнула из недр госпожи Бойлерши и предстала перед Гарри. В знак уважения к этому маленькому человечку.

Итак, Гарри оказался лицом к лицу с мини-вельзевулом Виль-Эрве. И по его заискивающему виду он понял, что зверек хочет с ним поговорить.

– Тебе нужна помощь? – спросил Гарри.

– Я могу тебе доверять? – вопросом на вопрос ответила крыса.

– Я умею хранить тайны.

– Как же! – ухмыльнулся его собеседник. – Вы, люди, настоящие… Он умолк, щуря красные глазки.

– Настоящие крысы? – спокойно отозвался Гарри. – Это ты хотел сказать?

– Ладно, кончай умничать. Да, ты можешь мне помочь.

В великолепном прыжке он вскочил на буфет и показал мордочкой на связку ключей. Гарри прикусил изнутри щеку.

– Ключи Шарли? Ты все равно не сможешь ими воспользоваться.

– Я – нет. Вот тут ты мне и поможешь. Видишь этот ключ? Он от двери нового жильца.

У Гарри округлились глаза.

– К нему входить нельзя! – воскликнул он, испуганный и возбужденный одновременно.

– Почему, скажи на милость?

– Его нет дома!

– Я захожу к людям, только когда их нет. Золотое правило моего учебника выживания. Возьми этот ключ, говорю тебе.

Еще подумав, Гарри повиновался и пошел за Майкрофтом наверх. У двери Танкреда он замялся. Крыса потянула его за штанину.

– Давай.

– Если меня увидят…

– Не увидят.

Гарри повернул ключ и открыл дверь. Он вошел, грызун следом.

В комнате не было ничего особенного. Майкрофт, не мешкая, повел Гарри в соседнюю. Куда более интересную.

Комната, бывшая когда-то прачечной, теперь походила на лабораторию. Под окном, в глубокой раковине, громоздились склянки, пипетки, бутылочки, банки, графинчики, флаконы… На полках стояли ряды пробирок с этикетками. Это напоминало стойку с конфетами в «Ангеле Эртбиза». Гарри прочел: «Эшшольция, календула, лилия лупус…»

И запах… как будто их было сто тысяч, этих запахов. Знакомых, незнакомых, странных (нагретого абажура), неожиданных (смесь твердого сыра и железных вешалок из химчистки), забытых (рвущегося хлопка, когда мама рвала старые простыни на тряпки) и так далее.

Майкрофту до всего этого не было дела. Он направился прямиком к клетке, стоявшей на столе. Внутри с гордым видом принцессы сидела жемчужно-серая красавица.

– Можешь достать ее оттуда? – окликнул Майкрофт Гарри.

Гарри вздрогнул.

– Танкред будет недоволен, – сказал он.

– А ты бы хотел жить в тюрьме величиной с почтовую открытку?

Гарри вздохнул.

– Как ее зовут?

Красавица обнюхала сквозь решетку ухо Майкрофта и, кажется, что-то ему шепнула.

– Миледи, – сказал Майкрофт. – Она не говорит на твоем языке. Откроешь ей? Пожалуйста.

– Нельзя.

– Достань ее.

Гарри помотал головой.

– Невозможно.

Майкрофт нетерпеливо затопал лапками.

В эту минуту в соседней комнате скрипнула дверь. Гарри недолго думая спрятался под стол и потянул вниз скатерть. Майкрофт поспешно юркнул за ним.

Это были девочки. Они услышали встревоженный голос Дезире:

– Не заперто, странно, правда?

– Танкред знает, что никто не вой дет к нему в его отсутствие, – ответил голос Энид.

– Вот и доказательство! – хихикнул Майкрофт на ухо Гарри.

Оба под скатертью затаили дыхание. Вдруг раздался слабый крик – вскрикнула Дезире.

– Смотри! Крыса. В клетке.

– Красивая. Надо будет познакомить ее с Майкрофтом.

Майкрофт подмигнул Гарри.

– Для чего все эти склянки? – продолжала Энид.

Что-то звякнуло: это она открыла одну.

– Уфффуууу… Ну и вонища.

Снова звякнуло.

– А эта пахнет…

Майкрофт заерзал. Пора было вмешаться, не то они весь день просидят под столом, слушая их глупости!

Он принял свой самый свирепый вид – глаза горят, пасть оскалена, зубы поблескивают. И одним прыжком выскочил на середину комнаты. Гарри услышал два испуганных «ай!».

Выглядел Майкрофт и впрямь устрашающе. У Энид сердце ушло в пятки, но она храбро схватила Дезире за руку, и они медленно попятились к двери. Захлопнув ее за собой, кубарем скатились по лестнице.

Подождав еще немного, Гарри выбрался из своего укрытия. Майкрофт уже ходил кругами вокруг клетки Миледи. Они беседовали на непонятном Гарри языке.

– Ладно, – сказал Гарри. – Вот что я тебе предлагаю: клетку я открывать не стану, но буду приводить тебя к ней каждый раз, когда Танкред уходит.

– Обещаешь?

Гарри кивнул.

– Лучше, чем ничего, – проворчал грызун. – Ты позволишь? Нам бы хотелось поговорить минутку наедине…

Письмо Гортензии Мюгетте

Ты прочла все тома «Анастасии», которые я тебе послала? Я ее обожаю. Я бы хотела быть такой, как эта девочка, она невероятная! Вот, помнишь, когда она карабкается по веревке и отпускает ее? Она похожа на меня. А ты, наоборот, скорее ее братишка Сэм.

Здесь у нас одно могу сказать: о-ля-ля-ля-ля-ля!

Вчера вечером, чтобы развлечь кузенов, Шарли выдала очередную допотопную идею в духе вожатой лагеря: лас-вегасскую вечеринку.

Мы вынесли в сад столы и расставили на них игры: рулетку, монополию, карты. Главное было одеться пошикарнее, поэлегантнее. Женевьева, Гарри и я были пингвинами: во фраке, с бабочкой и манишкой, в цилиндре и с усами, нарисованными карандашом для глаз. Шарли, Энид, Дезире и Беттина стали нашими дамами. Шарли была в своем знаменитом платье для Каннского фестиваля, Беттина – в золотых шортиках и серебряной повязке на груди, Энид – в платье цвета солнца из сундука Ослиной шкуры, которое ей уже маловато, а Дезире – в платье цвета луны из того же сундука, которое ей велико.

Мы включили музыку казино, ну представляешь какую, рвотную. Короче, играли на спички, йогурты и полоскательницы для пальцев. Все совсем разошлись, когда Беттина сказала, что Энид жульничает… И тут появился Танкред!

Сюрприз: он повязал шейный платок бабочкой, чтобы тоже быть пингвином. Он объяснил, что смех и музыка привлекли его к окну и ему захотелось выйти поиграть с нами. Можно?

Под светом нашего фонаря в комариных потеках Шарли стала вся розовая. И Беттина тоже. И Женевьева. Даже Энид и Дезире. Да и я, наверно. Я вдруг почувствовала себя чучелом перед нашим красавцем жильцом. И мне захотелось (хоть я никогда такого не надену!) Беттинины золотые шортики или платье Шарли. Я посмотрела на Женевьеву (моего двой ника с нарисованными усами), и она улыбнулась мне немного натянуто. Она тоже предпочла бы выглядеть не так по-дурацки.

Ну и ладно. Шарли была классная, это главное. Видела бы ты ее… Светоч! Платье шло ей изумительно. Танкреду быстро стало жарко. Долой платок-бабочку! Он пять раз проиграл Шарли в рулетку. «Фант!» – сказала я. Он взял Шарли за руку и поцеловал в ладонь. И по тому, как она отдернула руку, все увидели, что Шарли не по себе.

Напоследок хочу тебе сказать, что я была рада звонку Зербински вчера, она успокоила меня на твой счет. Но, будь звонок от тебя, твоим голосом, было бы еще лучше. У нас каникулы, ты можешь звонить когда захочешь. Хоть в полночь. Да, да, уверяю тебя. Целую крепко.

Беттина вышла из здания вокзала. Она держала руку в кармане, как будто защищая ее от дождя, хотя никакого дождя не было. И не знала, как стереть дурацкую улыбку, которая поселилась на ее лице с тех пор, как она купила билет туда и обратно.

– Туда и обратно до какой станции? – спросил ее кассир.

Беттина подумала: «До станции Счастье», потому что это звучало красиво. Потому что Зулейха сказала бы что-нибудь подобное в «Купере Лейне». Потому что вокзалы показывают во многих фильмах. И потому что… счастье – это, наверно, такая штука, которая зовется Мерлин.

Она погладила карман, где лежали билеты, и сказала себе: «Ох! Боже мой, прекрати улыбаться, ну да прекрати же…»

* * *

Как и обещал, Гарри дождался, когда Танкред уйдет из дома, чтобы открыть дверь Майкрофту. Они договорились, что он зайдет через четверть часа, и мальчик тактично оставил его наедине с Миледи.

Для разнообразия Гарри решил выйти со стороны башенки. Винтовая лестница оказалась узкой и крутой, было темно. Гарри вышел наружу с облегчением.

Дверь башенки выходила назад, прямо на ланды. Гарри расхаживал вокруг, согнувшись, в поисках живности, которая могла бы стать новым другом. Божья коровка? Лесной клоп? Скарабей?

Вдруг его остановил чей-то голос.

Гарри поднял голову и увидел вдалеке Танкреда. Он машинально присел на корточки, ощупав карман, чтобы убедиться, что ключ по-прежнему у него.

Тут послышался другой голос. Прячась за папоротниками и кустами дрока, он увидел… Шарли.

Шарли и Танкред беседовали посреди ланд. Гарри присел еще ниже.

Он не слышал, что они говорили, – только звук их голосов, иногда смех. Гарри чуть высунулся из-за листьев.

А они, оказывается, и не говорили. Танкред обнял Шарли и целовал ее. Гарри наблюдал за поцелуем. Ему это было интересно, тем более что на него они вовсе не обращали внимания.

Танкред снял куртку и аккуратно расстелил ее на земле. Шарли села на нее… и тотчас вскочила! Гарри увидел, как они оба расхохотались: Шарли вытаскивала из кармана куртки стебель порея.

Гарри, воспользовавшись случаем, подполз ближе. Достаточно близко, чтобы слышать их.

– Серийный истребитель порея продолжает наносить удары, – смеясь сказала Шарли.

Она наугад отшвырнула стебель, который приземлился в пятнадцати сантиметрах от Гарри.

Танкред снова расстелил на земле куртку. Шарли села. Танкред опустился рядом. Он снова обнял ее и поцеловал. Его рука гладила волосы Шарли, другая подбиралась от запястья к впадинке локтя.

Внезапно поцелуй прервался. Выпустив Шарли, Танкред вскочил на ноги и вскрикнул:

– Муравьи! Их сотни! Ах ты черт…

И тут Гарри, вынырнув из травы прямо перед ними, завопил:

– Грубое слово – евро!

Они уставились на него ошеломленные.

– Гарри! – сказала наконец Шарли, вскочив и пытаясь застегнуть жилет, который и без того был застегнут на все пуговицы. – Что ты здесь делаешь?

– Я живу здесь на каникулах, – флегматично ответил Гарри. – А вы занимались любовью? – спросил он единственно для сведения.

Танкред засмеялся.

– Что ты собираешься делать со всеми этими евро?

– Куплю себе тушканчика.

– О – заинтересованно протянул Танкред. – Тушканчика! А ты знаешь, что это животное из семейства грызунов и задние лапы у него – настоящие пружины, они…

Он взял мальчика за плечо. Шарли смотрела им вслед, пока они удалялись к дому. Она улыбнулась. Подняла куртку Танкреда, встряхнула ее, стебель порея выпал из другого кармана.

Ее одолел неудержимый смех.

11

Ночной круговорот

Билет был куплен (и действителен два месяца), Беттина изучала календарь. Какой день подходящий? Лучший? До конца каникул, разумеется, но не в выходные, а то сестры будут задавать вопросы. По правде сказать, все зависело:

• от лишнего полкило на ягодицах, которое надо было сбросить;

• записи к Маринелле, парикмахерше;

• времени, которое потребуется Женевьеве, чтобы пришить кантик на юбку, специально приготовленную для дня Х;

• присутствия духа, необходимого, чтобы встретиться с Мерлином;

• массы других причин, в которых не хотелось себе признаваться.

Она порвала список и спустилась в кухню. Там она нашла Ингрид, кошка разлеглась на плитке, как маленький тигр. Беттина взяла ее на руки.

– Во вторник? В пятницу? Как ты думаешь?

Ингрид лизнула ей запястье на последнем слоге пятницы.

– В пятницу! Отлично! – решила Беттина.

И тут (как глупо) на нее накатил мандраж, как будто уже была пятница и она ехала в поезде. Она почувствовала себя освобожденной и в полнейшем ужасе.

Чтобы отвлечься, она стала выхватывать из шкафчика коробки, пакеты, банки.

– Что ты собираешься делать со всем этим? – спросила мама.

Беттина обернулась.

– Давно тебя не было! – пробормотала она. – Ты всегда появляешься, когда тебя уже не ждешь.

На Люси Верделен были желтый непромокаемый плащ, в котором она походила на моряка из детских книжек с картинками, и высокие зеленые резиновые сапоги. Она взяла на руки Ингрид и, взлетев к потолку, села на край буфета. Провела пальцем по лепнине, показала его дочери:

– Хозяйки вы неважные. Сколько пыли.

– Справляемся как можем. Ты могла бы не умирать. А папа не с тобой?

– Он читает лекцию о загрязнении окружающей среды в аду. Хочет подать хартию в защиту прав грешников.

– Папа всегда думает о других, – сказала Беттина с нежностью.

Мама наклонилась, потянула за полы плаща, разглаживая складки, и погладила Ингрид, болтая ногами.

– Я ошибаюсь или ты делаешь мой знаменитый торт, который не надо печь?

– Твой «Наполеон» из рассыпчатого печенья, yes sir[61]. Не говори ничего, я хочу сама вспомнить.

Беттина раскрошила пачку печенья, смешала с маслом и мягким сыром. Взглядом поискала одобрения мамы, которая наблюдала за ней с буфета, свесив ноги. Ингрид тоже смотрела очень внимательно.

– А… дальше? – спросила Беттина.

Она отметила, что мама уже не в плаще, а в своем синем миткалевом фартуке. Такой у нее был посмертный дар. Она могла переодеться в одну секунду.

Люси Верделен спрыгнула с буфета и грациозно, на манер Мэри Поппинс, приземлилась на цыпочки (резиновые сапоги превратились в балетки на ремешках).

– Немного растворимого кофе для аромата. А где у вас форма для торта? И это называется порядок…

Беттина нашла форму, положила на дно слой печенья, сверху вылила смесь.

– А сверху, – сказала мама, – опять слой печенья. Утрамбовывай осторожно. Чтобы не поломались.

Ингрид, тоже спустившаяся с буфета, вылизывала остатки сыра. Беттина поставила форму в холодильник.

– Спасибо, – сказала она. – Это единственный рецепт, который я освоила. Ты помнишь? Мой первый торт из…

Ее взгляд заметался по кухне. Она снова была одна с кошкой. Мама исчезла. Беттина вздохнула.

– Как раз когда я собиралась рассказать ей про Мерлина… Тьфу ты. Если я скажу, что никогда не была так влюблена, ты появишься?

Люси по-прежнему не было видно.

– Тьфу ты, – повторила Беттина, заглядывая Ингрид в глаза. – Ты не скажешь мне, куда она подевалась?

* * *

Постоявший на холоде, «Наполеон» из печенья таял во рту. Гортензия отрезала кусок для Женевьевы, еще один – для себя.

– Перечитай мне всё, – попросила она с полным ртом.

Письмо Зербински Гортензии

Дорогая Гортензия,

Мюгетта получила твое письмо и была сама не своя от радости. Она всегда очень радуется твоим письмам. Ты заставляешь ее чаще улыбаться и смеяться. Она не отвечает тебе в последнее время только потому, что очень слаба.

Ее поместили в стерильную палату, чтобы она не подцепила ни единого микроба. Она накрыта такой прозрачной пластиковой палаткой, мы видим ее и говорим с ней сквозь пластик. Тромбоциты сильно упали, и ее организм не в состоянии защищаться.

Наша единственная надежда – на пересадку костного мозга, но для этого нужен донор, чей костный мозг будет совместим.

А пока заставляй ее почаще смеяться. Ей это нужно.

Сесилия Зербински

Гортензия отложила остаток торта, засунула большой палец между передними зубами и принялась ожесточенно грызть ноготь.

– Я напишу, пусть возьмут мой костный мозг, – объявила она.

Женевьева улыбнулась.

– Сначала они поищут среди родни. Там больше шансов найти совместимого донора.

– Совместимого?

– Такого, чей костный мозг больной не отторгнет.

– Мы с Мюгеттой часто цапались. По любому поводу.

– При чем тут это?

– Несовместимость. Будем надеяться, что костный мозг не такой капризный.

* * *

Сегодня была ночь полнолуния.

Беттина пошла в ванную выпить воды. Возвращаясь, зацепилась та почком за сундук. Слабый стук никого не разбудил. Кроме Дезире.

Дезире плохо спала с тех пор, как ветер с моря два-три раза потряс ставень. Она встала и вышла на площадку, оставив спящую Энид одну в комнате. И на цыпочках направилась к Женевьеве в надежде, что закрытая кровать с толстыми стенками защитит ее от скрипа ставней. Она взобралась по трем ступенькам на кровать и юркнула под одеяло рядом с Женевьевой, которая открыла один глаз и снова уснула, приняв ее за Энид.

Энид же в своей комнате проснулась через час с отчаянным желанием пописать. Она посмотрела на кровать Дезире. Пусто. Она была одна. Даже Ингрид и Роберто ее бросили. Возвращаясь из туалета, она зашла в комнату Шарли. Забралась сонная под одеяло и не сразу заметила, что здесь она тоже одна. Шарли в кровати не было. Но Энид очень, очень хотелось спать, слишком хотелось, чтобы снова искать компанию. Она уснула.

В соседней комнате Женевьева, разбуженная крепким пинком Дезире, которой снилось, что она катается на катамаране, села, опираясь на подушки. Она разглядела в темноте желтую пижаму Дезире, недоумевая, как та сюда попала, подумала и решила, что, раз Дезире здесь, ее кровать свободна и можно в ней спокойно поспать. Женевьева встала и пошла в комнату Энид. Там никого не было, обе кровати пусты. Женевьева легла в первую, это была кровать Энид. И уснула.

Гортензия, увидев в приоткрытую дверь тень Женевьевы, встала, чтобы поболтать с ней. Гортензии плохо спалось в полнолуние. Но когда она вышла в коридор, Женевьева уже исчезла. Гортензия зашла к ней и открыла кровать. Она нашла там одну Дезире, которая храпела, крутя педали катамарана. Она вышла, увидела открытую комнату Энид и Женевьеву в кровати Энид. Гортензия легла рядом, на кровать Дезире, но кровать была ей явно мала, и она пошла к Шарли. Комнату Шарли, однако, уже заняла Энид.

Гортензия решила вернуться в свои пенаты. Сюрприз. Гарри тем временем успел встать и найти лучшее место для сна. Раскинувшись в ее кровати, он блаженно похрапывал.

Гортензия побродила пару минут по коридору и… наткнулась на Беттину, которой опять захотелось пить. Та, добрая душа, пригласила ее в свою комнату.

Итак, утром почти все проснулись не в своих комнатах. Больше всех были удивлены Энид, отметившая, что Шарли не ночевала в своей кровати, и Гортензия, когда, встряхивая одеяло, на котором спал Гарри, столкнулась нос к носу с Розеттой.

* * *

Вдали синело море с гладкой, словно начищенной поверхностью, а вокруг витал его запах, смешанный с ароматами первоцветов, сока неведомо каких деревьев, распускающихся гиацинтов и мокрых хлопьев в чашках на столе, накрытом к завтраку.

На террасу вышла Шарли. На ней был толстый махровый халат пудрово-розового цвета, влажные волосы пахли шампунем.

– Хороший будет день?

Гортензия с серьезным видом надкусила булочку.

– Я тебя недостаточно знаю, чтобы ответить на такой интимный вопрос.

Энид выплюнула непрожеванный кусок тоста.

– Дурачье, – сладким голосом сказала Шарли.

Она отрезала, зевая, кусок хлеба, намазала его маслом, потом джемом из мирабели. И равнодушным тоном обронила:

– Танкред позавтракает с нами.

Остальные не выдали никакой реакции. Да. Хорошо. Ладно. Пусть.

Танкред появился через десять секунд, в светло-желтом махровом халате, чисто выбритый, пахнущий гелем для душа.

– Привет, – сказал он с улыбкой, как будто завтракал с ними каждое утро последние десять лет.

Он щелчком согнал Роберто, расположившегося на пустом стуле. Сел. Женевьева подвинула к нему чайник. Энид – сахарницу. Беттина – молочник. Гортензия – хлопья.

– ГП означает не Гаргантюа и Пантагрюэль, – уточнила Гортензия, показывая на марку на пакете, – а «Гиперпромо». Это не означает, что они плохие, просто дряблые, безвкусные и вообще ужасная гадость.

– И вряд ли пришлись бы по вкусу Гаргантюа и Пантагрюэлю, – заключил Танкред, наливая себе чай.

– По моей теории, «Гиперпромо» – подставное лицо.

– Да? А ГП – тайный код?

– Почему бы нет? – сказала Гортензия. – Гадкий и Противный, например.

– Горячий и Пылкий, – выпалила Беттина.

Не сговариваясь, они продолжали в два голоса:

– Гордость и Предрассудки.

– Гормоны и Презерватив.

Шарли нахмурилась.

– Горчица и Перец, – продолжил Танкред, надкусив булочку. – Гиппо и Потам. – Он улыбнулся Шарли. – Громила и Принцесса. Гора и Пригорок. Голодранец и красавица.

– Красавица на П?

Все засмеялись, кроме Роберто, который ждал, чтобы ему соблаговолили освободить стул.

– Мелкие не спустились?

– Они еще спят.

– Парижане не могут устоять против воздуха океана, – изрекла Энид.

Танкред поднял воротник своего халата и встал со стула.

– Ветерок… Пойду оденусь.

– Тебе холодно? – спросила Женевьева.

– Парижане не могут устоять против воздуха океана! – фыркнул он и скрылся за башенкой.

Роберто вернулся на свое законное место. Шарли посмотрела на сестер.

– Он удивительно славный. Приятный. Деликатный.

Гортензия протянула руку, подняла со стола лист сирени, принесенный ветром, и надкусила его вместо хлеба.

– Базиль, – сказала она, – тоже славный, приятный и деликатный. И верный. И порядочный. И великодушный.

– Не добавляй «честный, добрый и человечный», а то я подумаю, что ты говоришь о кюре из Сент-Менеульда.

Женевьева налила Шарли кофе.

– Если в воскресенье будет солнечно, он повезет нас кататься на яхте, – сообщила Шарли.

Шум мотора расколол утреннюю тишину. По Тупику ехала машина. Энид вытянула шею, чтобы рассмотреть ее через стену террасы. Остальные замерли с чашками в руках.

Шарли побледнела.

– Хо-хо – завопила Энид, забравшись с ногами на стул. – Базиль! Это Базиль! Хо-хо!

12

Ветрокардия

У крыльца Энид, Женевьева, Беттина и Гортензия обступили Базиля.

– Ты сменил машину?

– Перекрасил, – ответил он.

– Что это за желтый цвет?

– Просто желтый.

– А что ты везешь в багажнике? Первобытный лес?

– Библейскую петрушку.

Из открытого багажника высовывались два перекрученных стволика.

– Они от ветра такие кривые или от путешествия?

– Ты не видишь? Это они извиваются от радости.

Базиль выскочил из машины и расцеловал всех, посматривая на дом.

– Шарли здесь?

Шарли вышла на террасу. Над розовым махровым воротником халата ярко-красные пятна штурмовали ее шею. Если всмотреться (а все всмотрелись), было видно, как подергивается ее веко.

– Я здесь.

Она быстро чмокнула Базиля. После этого он нырнул в багажник и достал первую библейскую петрушку.

– Молодая олива. Ей надо будет приспособиться к здешнему климату. С надлежащим уходом, конечно.

Он положил саженец на аллею и извлек второй.

– Дикий виноград. Для беседки на террасе.

– Где это у нас беседка? – удивилась Гортензия.

– Я вам ее построю в эти выходные.

– Как прошли каникулы в Провансе?

– Каникулы? Мне пришлось копать, пить, поливать, пить, сажать, пить, черенковать…

– Пить? – повторила Энид.

– Слушать анекдоты. Мой брат-виноградарь выдает их каждые три минуты. Он запас меня ими достаточно, чтобы смешить вас утром и вечером в ближайшие десять десятилетий.

Он отнес саженцы на террасу, потер руки, стряхивая с них землю.

– Я только и делал, что копал, поливал, сажал, черенковал. И пил, разумеется.

– И слушал анекдоты? – мрачно спросила Беттина.

– И целовался! – воскликнул он и сгреб их в охапку, чтобы снова всех расцеловать.

В объятиях у него было столько сестер, сколько могло уместиться, примерно четыре с половиной. Шарли была первой и оказалась прижата к нему.

– Я так рад, что приехал. Для этого стоило встать пораньше. А завтраком меня угостят?

Роберто любезно уступил ему стул. В награду Базиль усадил его к себе на колени. Кот разлегся на них, свисая с блаженным видом, наподобие старой тряпки.

Базиль посмотрел на перевернутую чашку на блюдце перед ним.

– Это лишняя чашка или вы предвидели мое экспромт-возвращение?

Шарли потерла веко.

– Сейчас принесу тебе миску для хлопьев, – сказала она.

Тут появился Танкред. В светло-серых брюках и темно-синей водолазке, босиком, с улыбкой на губах.

Взгляд Базиля трижды метнулся туда-сюда. С Танкреда – на себя, на свой костюм, выглядевший не лучшим образом после подъема на рассвете и пяти часов пути. С Танкреда – на Шарли в розовом халате, с влажными волосами, с глазами, устремленными на нарезанный хлеб. С Танкреда – на сестер Шарли, на выражение их лиц ничего такого, на их взгляды да нет же, брось.

За три-четыре секунды он понял почти все.

– Базиль, Танкред, – представила их Шарли. – Танк ред – наш жилец. Он живет в башенке.

– Добрый день, – весело поздоровался Базиль, освобождая стул.

У него, подумалось Гортензии, улыбка человека, на глазах которого рушится дом.

– Добрый день, – ответил Танкред, тепло пожимая ему руку и садясь на свое место.

Базиль постоял пару минут с Роберто на руках, с опрокинутой улыбкой, озираясь, словно тонущий в поисках спасательного круга. Женевьева спросила жалким голосом:

– Чай будешь?

– Пожалуйста.

Беттина подала ему чайник. Он стал наливать себе, уставившись на дельфинов на чайном сервизе. Вдруг до него дошло, что он льет чай на перевернутую чашку. Он забыл поставить ее правильно.

– Ох, – пробормотал он.

Женевьева вытерла лужу своей салфеткой. Базиль скорчил комическую гримасу:

– Ну вот, теперь у вас чашки-неналивайки.

Энид, Женевьева и Гортензия улыбнулись. Он повернулся к Танкреду.

– Насколько я понимаю, вы заняли комнату родителей?

Его голос дрогнул, но так неуловимо, что сестры подумали, будто им поч удилось.

– И две смежные, – уточнил Танкред.

Базиль молчал. Но все отлично услышали то, чего он не сказал.

Он почесал Роберто, висевшего на поле его пиджака, точно коала на спине матери, и сделал то, что обычно делают, когда все становится невыносимым: встал и посмотрел на часы.

– Мне пора. Диспансер открывается через час, но после отпуска я должен…

Он улыбнулся Беттине и Женевьеве, подмигнул Энид, взъерошил волосы Гортензии. Поднял оставшуюся перевернутой чашку, рассмотрел ее снизу.

– Вдобавок, – сказал он с той же гримасой, – у них и дна нет.

Танкред дипломатично ушел за чем-то в кухню. Базиль направился к машине, помахав всем рукой.

– Увидимся.

Шарли догнала его на аллее.

– До вечера? – спросила она.

Он всмотрелся в нее.

– Я не уверен.

– Я тебе позвоню.

Он сел в машину, не оглянувшись на пятерых сестер, смотревших ему вслед.

– Он ничего не пил, – сказала Беттина.

Она налила в чашку чай и поднесла ее к губам. Отпила и с воплем выплюнула. Опустив руку в чайник, достала оттуда что-то зеленое и скользкое.

– Настой порея.

* * *

– Она с ним больше не женится?

– Она поженится с Танкредом?

Без Шарли, в компании Гарри и Дезире, они сидели кружком в закрытой кровати Женевьевы.

– Мимолетное увлечение не всегда кончается женитьбой, – высказалась Гортензия, посмотревшая 174 серии «Купера Лейна».

– Базиль не просто увлечение, – вступилась за него Беттина.

– Зато Танкред…

– Она только о нем и думает.

– Шея вся в розовых пятнах, когда он рядом.

– Она приготовила для него рататуй. Я хочу сказать, самый настоящий. Обжаривала все овощи по отдельности.

– Сама она рататуй.

– Смотрите! – взвизгнул Гарри, повиснув на карнизе кровати. – Я Тарзан! Ваааааууууу!

Он отпустил карниз и шлепнулся на одеяло посреди девочек с новым «ваааааууууу!».

Девочки мрачно смотрели, как он выпутывается из складок одеяла. Он вскочил и убежал в коридор, ваааааууууу…

– Шарли любит Базиля.

– Но она влюблена в Танкреда.

– А я думала, что это одно и то же, – сказала Энид.

– Разница большая, как твой желудок.

– Что мы можем сделать?

– Ничего не надо! – запротестовала Женевьева. – Это не наши тараканы.

– Но Базиль…

– Это не наши тараканы!

– Не наша Розетта. Но какой же все-таки рататуй.

Письмо Гортензии Мюгетте

Я уже рассказала тебе, как приехал Базиль. Так вот, вечером тоже было невесело. Мы слышали, как они проговорили два часа, Базиль и Шарли, в бывшем папином кабинете. Шарли плакала. Базиль плакал. Мы тоже. Хоть и не могли разобрать, о чем они говорят.

Когда они вышли (полчаса назад), Базиль был весь бледный, веки распухли, как будто его покусали двести двадцать восемь комаров. А Шарли, конечно же, в красных пятнах. У них дрожали руки, и они не поцеловались, когда Базиль уходил.

Мы поняли, что все кончено.

Странно, вот сейчас, когда я тебе пишу, мне кажется, я только теперь поняла, что это значит. ВСЕ КОНЧЕНО.

Не будет больше кускуса по субботам. Ни киша имени Моцарта. Ни дней рождения, Хеллоуина, Рождества вместе.

Мне хочется плакать. Я очень люблю Базиля. Он славный. Правда, такой славный.

И все-таки я открою тебе один секрет, настоящий секрет, ты единственная, кому я могу это сказать. Будь я на месте Шарли, поступила бы точно так же. Без малейших сомнений я влюбилась бы в Танкреда.

– Конец подготовительной фазы, – произнес месье Кол Мой своим тонким голосом. – Переходим к нейтрализации?

– В какой последовательности? – спросила Женевьева.

– Эффективно, к примеру.

– Кулак, кулак, нога? – сказала она, подкрепляя слова делом. – Или кулак, нога, кулак? Или еще нога, нога, кулак? Или, наконец, нога, кулак, нога?..

Она буквально летала над ковром: рывок, хук, заслон… мешок с песком ходил ходуном от ударов.

– Ты сегодня дикая кобылица, – пробормотал месье Кол Мой.

– Я готова проглотить землю сырьем.

– Нелады с сестрами?

– С сестрой.

– Лекарство – хороший сеанс с паосом.

Он принес паос, четырехугольную кожаную подушку. Женевьева прицелилась, полузакрыв глаза, подняв кулаки к лицу.

Она представила себе, что вот эти царапины на коже – брови Шарли. А вон то пятнышко – ее нос. Эта кожаная складка – рот. Вот так. Лицо старшей сестры целиком.

Ее кулак влетел в него сокрушительным апперкотом. Месье Кол Мой за подушкой издал негромкое «упс», но устоял на ногах.

– Я не кобылица, – проворчала она. – Я тигр, который съел кобылицу!

13

Меня тоже обожали

Мадам Пермулле открыла Беттине дверь. В брюках-галифе, клетчатой рубашке и сапогах она, казалось, была готова к охоте на скунсов в Северной Дакоте.

– Здравствуй. Ты промокла. Входи. Что вы сегодня будете делать?

Мама Беотэги всегда изъяснялась так, короткими фразами, перемежая их вопросами не в тему и щелчками стряхивая невидимые пылинки с рукава. Беттине она всегда казалась более женственным вариантом Маргарет Тэтчер.

Беттина ответила с самым решительным видом:

– Мы идем в городскую библиотеку.

Именно это они с Беотэги условились сказать маме.

– На улице дождь. Прохладно. Вы в самом деле намерены поработать над французским?

Появление Беотэги избавило Беттину от необходимости врать дальше. Беотэги взяла большой зеленый зонт, на котором желтые ящерицы раскрывали зеленые зонтики, на которых желтые ящерицы раскрывали зеленые зонтики, на которых…

– Что еще делать в такую погоду? – сказала она.

Мадам Пермулле щелкнула по брюкам, пригладила ладонью короткие светлые волосы, очень в духе «Виктора/Виктории»[62]. Под определенным углом казалось, что она без скальпа.

– Сапоги, Беотэги. Шапку. И да, будешь проходить мимо скобяной лавки, купи древесный клей. Ты не замерзнешь?

На улице, под защитой зеленого небосвода в ящерицах, Беотэги и Беттина заговорили о Денизе, которая позвонила с утра и сказала, что не придет.

– Из-за Дариуса, – объяснила Беотэги. – Она…

Она перебрала в уме известные ей слова. И заключила:

– …гипермегазапала на него.

– А ты? С Жозефом?

– О! Он меня смешит, вот и все.

Они миновали (не оглянувшись) городскую библиотеку и продолжали разговор.

– Ты думаешь, они будут заниматься этим?

– Кто?

– Дениза и Дариус.

– Чем этим?

– Хо, хе.

– Я тебе не мадам Таро.

Розовая неоновая вывеска мигала «Боулинг», они вошли и остановились у кассы.

– Два входных, пожалуйста. И обувь.

– Сколько?

– Две пары.

– Ваши размеры! – вздохнул кассир.

Они оставили кроссовки в гардеробе и надели ботинки для боулинга. В зале были свободны три дорожки из двенадцати. Они выбрали самую дальнюю, у окна во всю стену, откуда были видны улица и верхушки деревьев. Беотэги начала игру и сбила четыре кегли.

– Ммм, – промычала она. – А ты? Как у тебя с Мерлином?

Беттина пожала плечами. Размахнулась и бросила шар.

Только одна кегля осталась стоять.

– И что это значит? – Беотэги повторила ее жест.

– Это значит… это, – Беттина снова пожала плечами.

Она дала Беотэги шар. За столиком позади них, рядом с растением в кадке, парень в красных джинсах пил через соломинку лимонад и наблюдал за игроками.

– Ты разве не собиралась в Вильнев повидаться с ним?

– Собиралась.

– Ну и?

Шар Беттины прошел по диагонали и не задел цель.

– У тебя осталась неделя каникул. Решайся, милочка.

– Я решилась. Жду подходящего момента.

Беотэги не стала настаивать и бросила шар. Позади кто-то воскликнул:

– Сколько щупалец у этого растения? Что это?

Парень в красных джинсах втянул лимонад через соломинку и сказал:

– Оно из семейства цинний.

– Циннии? – переспросил первый голос. – А что, они в отпуске и вы их пасете?

Беттина, наблюдавшая за игрой Беотэги, не смогла удержаться от смеха. Она обернулась. Весельчак оказался… Танкредом. Он тоже увидел ее и улыбнулся.

– Добрый день, какой сюрприз, – лаконично сказал он и запустил шар на соседней дорожке.

Все кегли обрушились.

– Ты играешь в боулинг? – глупо спросила Беттина.

– Если сбивать пластмассовые финтифлюшки шаром в три с половиной килограмма называется игрой. Но мне понятно твое удивление, обычно я классифицирую эту игру в категорию «Оружие массового поражения для интеллигенции».

Беттина хихикнула.

– А мы-то, – сказала она, – думали, что мы в городской библиотеке.

– Эта игра, во всяком случае, достаточно идиотская, чтобы способствовать самоанализу, – заключил Танкред.

Беттина бросила шар и спросила:

– Шарли не с тобой?

– Нет. Шарли не со мной.

Он прицелился. Его рука осуществила изящное движение лопаточно-плечевых мышц. У Базиля, подумалось Беттине, никогда не было такой шикарной непринужденности, от изящного движения слетели бы на пол его очочки.

Она подумала о Базиле с нежностью, но без иллюзий. Самое удивительное, что очарование Танкреда было в его гибкой и непринужденной повадке, Базиля же – в его полнейшей неуклюжести. Она уступила свою очередь Беотэги и продолжала расспросы.

– Она не захотела с тобой? Шарли?

Он поколебался.

– Мы…

Пауза.

– Поссорились? – предположила Беттина.

(Уже?)

– О нет. Ничего подобного. Но надо еще привыкнуть быть… счастливыми.

Беттина уставилась на него. Верно ли она поняла? Слишком счастливы? Новый изящный бросок сбил три ряда кеглей.

– У тебя талант, – сказала она.

Он с гримасой похлопал себя по ноздре.

– Никаких особых талантов.

– К боулингу.

– Разве что к боулингу.

Смутился ли он? Его следующий бросок не попал в цель.

– Вот видишь. Даже к боулингу нет.

Он подсчитал очки и вдруг без всякого перехода спросил:

– Ты уже была влюблена, Беттина?

Изящный бросок и неожиданные вопросы. Озадаченная Беттина потерла левое запястье о правое, словно хотела их очистить.

– Немножко, – осторожно начала она, покосившись на Беотэги, которая в нескольких шагах от них завязывала шнурок.

Танкред улыбнулся.

– Странный ответ. Смелее. Да или нет?

– Да, – помолчав, призналась она.

– А-а. Тогда ты наверняка должна знать…

– Пошли в буфет? – воскликнула появившаяся рядом Беотэги. – Через пять минут мест не останется, а я хочу пить.

Беттина вздохнула где-то даже с облегчением. Она не была уверена, что хочет знать все тайны любовной жизни взрослых.

Танкред сделал знак, что остается. Они удалились, кивнув ему на прощание. Беотэги тотчас же завелась:

– Это тот самый классный жилец, который…

– Это он, – кивнула Беттина.

Они толкнули дверь буфета. У стойки выбрали лимонад и газированн ую воду.

– Я знаю, – вдруг сказала Беттина, когда они отходили от кассы.

Девочки сели на синий диванчик.

– Браво. Ты знаешь.

– Да. Я решила.

– Браво. Ты решила.

Беотэги опустила соломинку в банку с водой.

– Можно тебя спросить… ЧТО ты решила?

– Когда я поеду к Мерлину.

– О…

Беотэги втянула воду и подула в соломинку.

– И когда же?

– Завтра.

* * *

Гортензия читала «Меня тоже обожали» Яна Марка и чувствовала себя до ужаса (Гортензия всегда чувствовала себя до ужаса, когда читала) Джейн Тернер – арбитром, влюбленным в чемпиона колледжа по теннису.

Посреди матча зазвонил телефон. Гортензия ничего не слышала, пока до нее не дошло, что она одна дома и никто не подойдет. Со вздохом она оставила Джейн Тернер точить свой судейский карандаш зубами.

– Алло?

– Гортензия? Это Сесилия.

Сесилия Зербински! Сердце Гортензии прыгнуло в горло. Сейчас она узнает новости о Мюгетте!

– Как… дела? – пробормотала она.

– Думаю, хорошо. Мюгетту оперировали сегодня утром.

– О-о.

– Да, все прошло благополучно. Доктор верит в успех.

– Значит, теперь она выздоровеет?

– Можно надеяться.

– А кто… кто дал ей костный мозг?

– Одна из ее кузин. Та, чья кровь была наиболее совместима.

– Мюгетта выздоровеет, правда?

– Да. Мы все этого хотим. И она первая. Она выздоровеет. Надо только немного подождать.

– Чего подождать?

Ей показалось, что сиделка подула в трубку. Сесилия Зербински, должно быть, выдыхала дым сигареты. Или… или это был вздох? Вздох мог означать (скрывать?) так много неприятных вещей.

– Посмотреть, как поведет себя тело Мюгетты с этим костным мозгом, – просто ответила Сесилия. – Сможет ли оно с ним жить.

– А что…

Гортензия хотела спросить: «А что будет, если не сможет?» Вместо этого она сказала:

– Что может доставить удовольствие Мюгетте?

– Длинное письмо.

Гортензия помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Спасибо, что позвонили.

– Напиши ей поскорее. Ты ее лучшая подруга.

– Я напишу. Ах да, Сесилия…

– Да?

– Вы сейчас курите?

– Нет. А что?

14

Еще на кухне. Наконец в поезде

Шарли вышла на работу в лабораторию.

Ее отсутствие, возможно (но не наверняка), объясняло, почему сегодня Женевьеве было дьявольски трудно собрать все племя вокруг стола за обедом. Или почему под конец этого сумасшедшего обеда Дезире обнаружила, что жует шнурки от ботинок, которые Гарри искусно смешал с макаронами. Или почему Энид вдруг схватила руками свое свиное ребрышко и, наставив кость, как револьвер, на Гортензию, завопила:

– Ешь! Ешь, говорю тебе, оно жирное!

И швырнула упомянутое ребрышко на другой конец кухни, к великой радости кошек.

Беттина ушла из-за стола, чувствуя себя немного виноватой, что бросает Женевьеву в этом хаосе. Но у нее были дела. Поезд через час. А надо еще собраться.

Она закрылась в своей комнате, где было так восхитительно спокойно после всего этого бардака Распахнула окно, вдохнула полной грудью океан. На поверхности плавали островки пены, как будто кто-то взбивал там яичные белки. Оконный проем, казалось, был погружен в стакан с водой, куда капнули молока.

Когда Беттина закрыла окно, в комнате была мама.

– Не копайся, – сказала она, – а то опоздаешь на поезд.

На Люси Верделен были длинный коричневый клеенчатый фартук и резиновые сабо, в которых она всегда садовничала.

– Я еду, – пробормотала Беттина.

– Наконец-то решилась. Долго же ты тянула.

– Я ждала подходящего момента.

– Мммм. Казалось скорее, что ты его оттягивала.

– Ты права. Мне страшно.

– А кому бы не было страшно? Я и пришла тебя подбодрить.

Она достала из фартука горсть вишен и протянула их дочери.

– Держи. Очень вкусные.

– Они совсем не по сезону.

– А там – да. Там мы вас немного опережаем.

Беттина покачала головой.

– Спасибо, но мне надо собираться. Ты сама сказала, чтобы я не копалась.

Мадам Верделен присела на уголок подставки для принтера и положила в рот вишню.

– Ты, в сущности, романтическая натура. Странно, по тебе не скажешь.

– Вкусные вишни?

– Очень. На, попробуй.

Беттина опять помотала головой. Мадам Верделен вздохнула.

– Должна же быть хоть какая-то компенсация… в…

– В раю? Вы ведь в раю с папой?

Мамины глаза затуманила бесконечная печаль.

– Без вас никакого рая быть не может. Будь там хоть все лучшие вишни в мире.

Люси Верделен побарабанила по клавиатуре компьютера.

– Помнишь, как ты разбудила отца в семь утра… Тебе было пять лет, последний год в детском саду, ты ворвалась в комнату, потрясла папу, как мешок с картошкой, и закричала: «Разбуди скорее маму, чтобы она разбудила нас!»

– Теперь я просыпаюсь без посторонней помощи.

Беттина выхватывала из шкафа вешалки, раскладывала на кровати в беспорядке кофточки, свитера, футболки, блузки.

– Как ты думаешь? – спросила она. – Что красивее? Лишь бы не было дождя. Укладка у меня утренняя. Час с сушкой. Если что, я буду похожа на Делмера тети Лукреции. Вот эта рубашка, а? Одобряешь?

Ответа не было, и она посмотрела в зеркало платяного шкафа… но уже и так знала. Мама исчезла. Беттина вдруг пожалела, что отказалась от вишен… Интересно, косточки бы остались? Косточки с того света – в ее руке!

Она разделась и надела то, о чем мечтала много дней.

Юбка сливового цвета, подкороченная ровно как надо. Не слишком короткая, глазеть не будут. Но и не слишком длинная. Прелестная шелковая рубашка, коротенькая и зауженная, украденная у Гортензии. Коротенькая и зауженная для Беттины. Гортензия в ней тонет, если вы понимаете, о чем речь.

Она надела нейтрального цвета плащ. Чтобы избежать вопросов сестер. И на случай, если пойдет дождь, разумеется. С Мерлином она его снимет.

В последний раз взглянув на свое отражение – потом еще раз в последний раз, и еще раз в последний раз, и еще раз в самый-самый последний, – она подняла глаза к потолку:

– Мама? Если там, где ты сейчас, можно ругаться, пожелай мне, пожалуйста, ни пуха ни пера, а я пошлю тебя к черту.

Внизу Женевьева оставила ей записку. Она повела вопящее племя на пляж. Не в силах с ним справиться. Бедная.

Беттина прошла по Атлантическому тупику, толкая перед собой велосипед. Тополя улыбались. Она бы не удивилась, если бы один из них крикнул ей вслед комплимент. В конце Тупика она оседлала велосипед и покатила на вокзал.

Ее поезд еще не объявили. Оставалось двадцать минут.

Она прокомпостировала билет и села на скамейку у газетного киоска, где за четверть часа успела тридцать раз прочесть, что выросли тарифы на газ, что такой-то крем препятствует (наконец-то!) росту нежелательных волосков, а такой-то лосьон способствует (наконец-то!) росту волос, что на Корсике взорвалась жандармерия и что Зулейха Лестер нашла (наконец-то!) счастье с Гельмутом Гарсией, latin lover[63].

Когда объявили поезд, она вскочила, как распрямившаяся пружина, и помчалась на перрон. Зазвонил ее мобильник. Черт! Почему эти штуки ВСЕГДА звонят не вовремя?

– Алло? – пропыхтела она на ступеньке, зажав телефон между ключицей и подбородком.

Это была Дениза.

Да, хорошо, все просто отлично, нет, даже никакого мандража, представь себе, да, она заранее подготовила все, что скажет, нет, это секрет, обещай, да, моя сливовая юбочка и шелковая рубашка, нет, ты мне совсем не помешала, но я в поезде, и он отойдет через… ой, уже поехали, пока.

Беттина отключилась. В ходе разговора она высмотрела свободное место и села.

Поблизости был только один пассажир, по другую сторону прохода. Вот и отлично, ей надо спокойно подумать.

Потому что она, разумеется, ничего не подготовила. Она предусмотрела кучу важных вещей, таких как цвет юбки, натуральный шелк рубашки, прическу, адрес «Нанук-Айс» и тому подобное. Но каждый раз, начиная думать: «Что я ему скажу? Что мы скажем друг другу?», она избегала темы и откладывала все на потом.

Она заставила себя – попыталась заставить – сосредоточиться, но было трудно, с чего же начать?

– Моя собака вам не мешает? – спросил пассажир.

Собака? Сосед показал на пол. Беттина нагнулась и увидела под его сиденьем что-то вроде пухлой подушки, которой не повезло провести ночь под головой страдающего бессонницей – вся в складках, ямках, выступах.

– Гуляш очень добрый. Он и мухи не обидит. Только в случае законной самообороны, разумеется.

Она вежливо улыбнулась.

– Знаете, – продолжал мужчина, – я пытаюсь научить его иностранному языку. Но пока трудновато.

Вид у него был вполне серьезный.

– Наверно, смотря какому, – ответила она не задумываясь. – Чему вы его учите?

– Ничему особо сложному: мяу.

Она расхохоталась. Мужчина улыбнулся ей.

– У вас такой торжественный вид, когда вы смотрите на этих славных коров за окном. Я тоже люблю коров, но мне кажется, что…

И он говорил и говорил до самого прибытия.

Простившись на перроне с ним и подушкой на поводке, Беттина направилась к выходу.

Вильнев был самым большим городом в радиусе шестидесяти километров. Дома его называли Биг-сити.

Беттина часто бывала в нем, но никогда – одна, до сегодняшнего дня. В Биг-сити было шумно, воняло из сточных труб, да и отовсюду, но город был веселый и живой, особенно летом, когда наезжали туристы. Беттина знала, что когда-нибудь будет жить и работать в Биг-сити или в еще более крупном городе. На трамвае она доехала до квартала, где располагался «Нанук-Айс».

В ту минуту, когда она ступила на землю, до нее дошло, что она сделала и что еще должна сделать, и ее затрясло.

15

Шиньон балерины

К счастью, напротив оказался фастфуд (если фастфуд вообще может быть счастьем). Она взяла апельсиновый сок и села в углу. Отсюда ей открывался вид на улицу и на витрину «Нанук-Айс».

Когда кто-то входил или выходил, стеклянная дверь «Нанука» открывалась автоматически, Беттина могла заглянуть внутрь и успевала досчитать до пяти – 1-2-3-4-5.

Она увидела Мерлина через шесть минут после того, как села. Лихорадочно схватила со стола стаканчик, поднесла его ко рту, это оказалась солонка, она с гримасой поставила ее на место и, пока искала стаканчик, дверь закрылась.

Он изменился. Он был… как бы это сказать? Более светловолосым? Нет, глупо. Загорел. С каникул? Нет, нет, все было не так просто.

Она купила еще апельсиновый сок, средний (и более чем средний на вкус), клубничное мороженое и вернулась на свое место. Дверь «Нанука» открылась, и – 1-2-3-4-5 – она снова увидела Мерлина, на этот раз подольше – 6-7-8-9, – потому что выходившая клиентка медленно тащила сумку на колесиках.

Он стоял у кассы. Он был красивый. Да, правда. Как она могла когда-то находить его страхолюдным? Это она изменилась. Он остался таким же. Красивым.

Беттина поперхнулась и отчаянно закашлялась. Все обернулись. Она зажала рот руками, боясь, что ее услышат с другой стороны улицы… Чертов апельсиновый сок с его лимонной кислотой и растительными экстрактами…

Отдышавшись, она продолжала наблюдать. В «Нанук» вошла девушка с узлом волос на макушке, этаким шиньоном, как у балерины, за ней женщина с коляской.

Беттина выстроила в уме первый план. Она встанет с этой банкетки и пойдет туда. Подойдет к Мерлину, посмотрит ему прямо в глаза. И скажет: «Нам надо поговорить».

Фу. Какая мелодрама. Даже в «Купере Лейне» такого себе не позволяют. Нет. Она позвонит. «Здравствуй, это я». Просто. Непринужденно. «Увидимся?» Легким, дружеским тоном. «О, Беттина, я как раз думал о тебе». «Правда? Забавно, потому что – угадай, где я?..»

Искрометный диалог. Даже в «Купере Лейне» до такого не дотягивают!

Она залпом выпила лимонную кислоту, красители и растительные экстракты. Лихорадочно нашарила мобильник. Набрала номер «Нанук-Айс», не сводя глаз с автоматической двери. Которая как раз пропускала пару, нагруженную изотермическими пакетами. Мерлин – 1-2-3-4-5 – стоял в проходе между холодильниками. Беттина прослушала три гудка. Трубку сняли.

– Алло? – сказал запыхавшийся голос.

– Добрый день… э-э… я хотела бы поговорить с… э-э… Мерлином.

– Минутку. Мерлин?!..

Два паренька в джинсах болтали на пороге «Нанука», заблокировав автоматическую дверь. Ей открывался панорамный вид на Мерлина.

Но… Сердце Беттины внезапно сжалось, скомкалось, как грязная тряпочка… Мерлин разговаривал с девушкой, той самой, с шиньоном балерины.

Запыхавшийся голос в трубке кричал:

– Мерлин! Ты оглох? Тебя!

Там, в магазине, он обернулся, что-то сказал девушке с шиньоном и убежал в подсобку. Через секунду в ухе Беттины зазвучал его голос:

– Алло?

Беттина отключилась.

Невозможно. Она не могла с ним говорить. Не могла, зная, что его ждет шиньон балерины.

Дверь тем временем закрылась. Беттина больше ничего не видела: отражение грузовика мелькнуло в витрине и растаяло.

Беттина побарабанила двумя пальцами по столу. У нее было ровно три выхода, три возможности избежать унижения, самого страшного унижения, от которого умирают:

1) исчезнуть;

2) исчезнуть;

3) исчезнуть.

А уж потом подумать.

Она подхватила скомканный плащ, лежавший рядом, набросила его, сама такая же скомканная, смятая… Поднялась и тут же снова села.

Мерлин и девушка с шиньоном балерины переходили улицу и направлялись в фастфуд!

Только сейчас Беттина поняла, что чувствует зверь, попавший в капкан. Она посмотрела направо, налево. Задняя дверь – не успею добежать. Туалет – меня наверняка увидят.

Ей пришло в голову нырнуть под стол, но она удержалась. Преданная, ДА ЕЩЕ и посмешище, ну уж нет.

Беттина уткнулась носом в свой сок. Привалилась к стеклу, опершись щекой на кулак. Она слышала, как они вошли, сделали заказ, это длилось вечность, щека болела, сплющенная стиснутым кулаком. Беттина бросила взгляд из-под челки.

Они оба стояли посреди зала. Мерлин с подносом озирался в поисках подходящего столика. Она опустила нос еще ниже и принялась мешать сок соломинкой, вывернув шею, ссутулившись, съежившись.

Они сели точнехонько… позади Беттины. Подними она голову, ее волосы коснулись бы волос Мерлина, она была в этом уверена. Но проверять, конечно, не стала.

Видеть она их не могла, зато слышала отлично.

– Я рад, что ты пришла, – говорил Мерлин девушке. – Пусть хоть на четверть часа.

Беттину до того взволновал этот голос, которого она так давно не слышала, что смысл фразы до нее не сразу дошел. Когда же она поняла, печаль навалилась со всей силой ей на грудь и вонзила в нее свои иглы.

– Четверть часа! Размечтался! – ответила Шиньон. – Десять минут, да и то много! У меня беби-ситтинг через двадцать минут. А еще ехать пять остановок на трамвае!

У нее был своеобразный голос, какой иногда бывает у певиц. Слушая его, понимаешь, что голосовые связки – это мускулы и что они соприкасаются.

– Я бы хотел пойти с тобой, – сказал он, – но мама сегодня одна в магазине. Как прошел твой урок?

– Хорошо. Преподша запретила нам ролики. Она говорит, если хотим изуродовать лодыжки, лучше способа не найти. Я не сказала ей, что это еще и лучший способ знакомиться с парнями.

Они засмеялись. Это явно была шутка для двоих. Потом наступила тишина. Нет, не совсем, булькал сок в соломинках. Беттина не шевелилась и не дышала. Она огляделась сквозь ресницы, уверенная, что весь зал, свидетель ее конфуза, сейчас расхохочется.

Но залу было плевать на Беттину Верделен.

Она заметила над собой перегородку, покрытую черным лаком, которую обвивал искусственный плющ. Плющ выглядел уныло. Но черный лак оказался самым настоящим зеркалом, и это было ужасно. Она увидела, как Мерлин наклонился, взял в ладонь, точно рожок мороженого, маленькое личико Шиньона и запечатлел на нем нежный поцелуй.

Его голос за ее спиной тихо произнес:

– Хорошо, что она запретила ролики только сейчас. Иначе как бы мы с тобой встретились?

Беттина опустила челку в пустой стаканчик с отчаянным желанием лечь на плиточный пол и умереть.

Услышав голос девушки, она снова подняла глаза на лакированную перегородку.

– Этот шиньон тянет мне щеки, – говорила та. – Я как Флора Фарелл в «Мумии» после лифтинга и с повязками, представляешь? Кажется, даже пупок приподнялся.

– Ты куда лучше мумии.

– Можно… хоп!

Отражение ее руки описало три круга над шиньоном… и тот в одно мгновение превратился в весело подрагивающий конский хвостик. Она была очаровательна. И движение было балетным – быстрое, грациозное. И свитер в полоску ей очень шел. Съежившись на банкетке, Беттина пожирала ее глазами.

Девушка взглянула на часы:

– Ой! Мой беби-ситтинг…

Она засмеялась. Смех у нее тоже был красивый, как и голос, такой осязаемый. Девушка встала. Мерлин встал.

Они стояли спиной, но Беттину словно ударили, когда Мерлин пошевелил пальцами и в руке у него, как по волшебству, оказался розовый шарфик. Девушка радостно вскрикнула, вау, здорово, и Мерлин повязал шарфик ей на шею. Оба вышли на улицу, смеясь, смеясь, да чего же они все время смеются по поводу и без?

Беттина опустила голову. Сместив взгляд на угол стола, боковым зрением она различала два силуэта на улице за стеклом, но нечетко, расплывчато. Она часто так делала, когда ужастик был слишком страшным. Если нож Чапи, или Фредди, или Нормана Бейтса сверкал впотьмах, Беттина быстро смещала взгляд в сторону, к оптической точке, откуда еще было видно экран, но смутно.

Поэтому поцелуй она не совсем видела, скорее угадала. Но это не смягчило душераздирающую уверенность.

Она сидела, застыв, за столиком, и мокрый холод старых камней спускался по ее плечам и груди, леденя сердце.

* * *

Она оказалась на вокзале и села в обратный поезд, не помня, как шла. Ангел-хранитель сжалился над ней, прокомпостировал за нее билет, уточнил номер платформы, поезд, вагон.

Она прождала час на такой же скамейке у киоска, где газеты по-прежнему сообщали о тарифах на газ, депилирующих кремах и укрепляющих лосьонах, хаосе в корсиканской политике и любовных похождениях Зулейхи Лестер с latin lover Гельмутом.

Ничего не изменилось. Такой же вагон. Только рядом не было пассажира с собакой-подушкой. Когда поезд тронулся, Беттина вздохнула с облегчением, глядя, как Биг-сити убегает назад.

– Вы позволите? – сказал знакомый голос.

Гуляш узнал Беттину и приветливо затявкал.

– Чувствительный малый, – сказал его хозяин, снова садясь по ту сторону прохода. – Знаете, он плачет в кино!

– В кино? – повторила она, не слушая.

– Он обожает фильмы. Особенно если до этого прочел книгу. Вам не помешает, если я закурю? – продолжал мужчина.

Сердце подкатывало к горлу, но она сказала: нет, пожалуйста. Мужчина достал коробок спичек. Чиркнул первой, она погасла. Вторая тоже. И третья. Четвертая наконец загорелась, и он смог прикурить сигарету. Потом он благоговейно убрал обугленную спичку в коробок и сказал:

– Эту я сохраню… Потому что она работает.

Беттина натянуто улыбнулась.

– А! – вздохнул сосед. – Наконец-то!

– У меня до того мрачный вид, – отозвалась она, – что вы из кожи вон лезете, чтобы меня рассмешить?

– Скажем, я нахожу, что вы немножко грустненькая.

Она кивнула и отвернулась к окну, глядя на пейзаж. Через пять минут пассажир заговорил снова:

– Вы знаете историю про заику, который?..

– Спасибо. Я не хочу ее знать.

– Вы правы. Она бесконечная.

Беттина не улыбнулась. Потому что вдруг – и не было никакой возможности удержаться – из горла вырвался странный всхлип, рот искривился и сморщился, достав до носа, щеки приподнялись, опустились и снова приподнялись, и наконец из глаз потоком хлынули слезы.

– О боже! – воскликнул сосед, смутившись. – Это моя вина, я не должен был настаивать. О боже, теперь еще и Гуляш начинает.

Гуляш сидел посреди прохода и заунывно выл.

– Боже, боже, – ворчал мужчина, – перестаньте же плакать, умоляю, ну что может быть такого ужасного? Иначе он будет выть всю дорогу, говорю вам, это чувствительная собака.

* * *

Женевьева показала себе язык, проходя мимо зеркала над камином.

– Трусиха! – сказала она своему отражению и просияла улыбкой. – Но меня оставили НАКОНЕЦ в покое!

Она усадила Энид, Гарри и Дезире перед телевизором. Это было нехорошо, потому что показывали фильм про бессмертного злодея по про звищу Красный Скульптор, который истреблял все на своем пути. Но ЕЕ ОСТАВИЛИ В ПОКОЕ!

Чтобы не чувствовать себя виноватой, она решила испечь кекс. Но сначала ей хотелось хорошую ванну с пеной. Она заглянула к Гортен зии, которая читала в своей комнате «Давида Гольдера»[64], и заперлась в ванной.

Женевьева пустила воду и разделась. Потом встала перед зеркалом на двери, крутанулась на правой ноге, на левой, уперев руку в бок, выставив бедро, как на конкурсе элегантности «Трофей Вандома». Порывшись в косметичке Шарли, достала карандаши, красный и черный. Нарисовала на висках стрелки Клеопатры, но в ванной было жарко, стоял пар, и вокруг глаз образовались синяки. Она вытерла все губкой, потерла хорошенько. Нос и веки стали цвета помидоров.

Затем Женевьева аккуратно растушевала черный карандаш. Зачесала свои светлые волосы на одну сторону, на другую, потом назад, изобразила пылкий поцелуй, судьбоносную гримаску, вулканическую прядку, горячий подбородок, дерзкую бровь, горделивое плечико, роковую улыбку, многообещающий взгляд… Ммм. Растекшийся карандаш делал ее скорее невестой Франкенштейна. Черт, ванна переливается!

Она закрыла кран и нырнула под горячую пену. Взяла журнал «20 лет», валявшийся на мешке с грязным бельем, полистала его, покачиваясь в воде. «В первую очередь я, – гласил один заголовок. – 32 приема, чтобы подстегнуть маленькое эго». Женевьева внимательно прочла все 32 пункта – разумеется, ни один из них она не могла применить на практике.

Она встала из ванны красная, блестящая, как зад бабуина, со сморщенными пальцами. Извлекла из выдвижного ящика «Шок-крем» (название точно у хлопьев для завтрака, но это был крем для похудения) и намазала им щеки и мочки ушей. Свои щеки она находила слишком круглыми, мочки же папа называл «мои носочки с яблочками», когда она была маленькой. Шесть недель она мазала их, как хлеб маслом. Она рассмотрела их в увеличительное зеркало. Заметных перемен не было.

Женевьева убрала крем в ящик. Ополоснула ванну, вытерлась и быстро оделась.

Внизу трое зулусов по-прежнему смирно сидели перед телевизором. Раскрыв рты, они слушали брокера в галстуке, вещавшего, что «индекс Насдак может лишь смещаться в перспективе плавающего понижения массы находящихся в руках у населения акций, которые…». Женевьева прикрыла дверь и пошла в кухню.

Учуяв попутный кулинарный ветер, Ингрид и Роберто последовали за ней.

Женевьева разогрела духовку, быстро перемешала 140 г масла с четырьмя яйцами, семиграммовым пакетиком дрожжей, 128 г сахара, 133 г муки и дала кошкам вылизать остаток теста. Она стояла на табуретке в поисках изюма в буфете, как вдруг шум машины привлек ее к окну.

Это был Базиль.

Она поспешно сунула в духовку кекс без изюма, ну и ладно, и выбежала на крыльцо, когда Базиль выключал мотор. После глупой и необъяснимой секунды колебания они обменялись поцелуями. Как обычно. Как раньше, поправилась Женевьева.

Кожа под глазами Базиля была тонкая, серая, припухшая.

– Я трусливо дождался, пока Шарли выйдет на работу, – сказал он. – Мне не хотелось с ней видеться… так скоро.

Женевьева кивнула. Она хотела взять его за руку, чтобы утешить, но пальцы у нее были в муке и остатках теста. Она вытерла руки. Базиль между тем уже отошел.

– Я пришел забрать вещи, – продолжал он. – Кое-какую одежду, бритву…

Он хотел было зайти в гостиную. Женевьева его удержала.

– Там мелкие.

Она подумала, что ему вряд ли хочется кого-нибудь видеть. Он прошел через коридор. Она открыла шкаф с дисками и видеокассетами – многие принадлежали ему, – но он на них даже не взглянул. Наверху он нашел ремень и две пижамы и взял их не задерживаясь.

Когда они спустились обратно, Женевьеву испугало его лицо.

– Как ты?

– Нормально.

– Тебе есть в чем все это унести?

– Э-э… Совсем забыл. Извини. А я ведь приготовил сумку.

Женевьева пошла в кладовку за пакетами из «Гиперпромо». Когда она вернулась, он стоял, опустив руки, посреди коридора и смотрел на свои ботинки.

– Держи, – сказала она.

Базиль уставился на пластиковые пакеты, как будто спрашивая себя, за каким чертом они нужны.

– Спасибо, – ответил он после долгого молчания и кое-как, вперемешку засунул в них свои вещи.

– Если ты что-нибудь забыл… – начала она.

– Нет.

Он улыбнулся, но какой же странной улыбкой. Она поняла, что он больше не вернется.

* * *

Беттина ехала по Тупику на велосипеде. Одной рукой она сжимала полы наброшенного плаща.

Если Дениза и Беотэги мне позвонят и станут расспрашивать, я заору. Если Шарли спросит, где я была весь день, я заору. Если Энид и Гортензия сделают замечание насчет моего лица, я их убью. И Шарли убью, и Денизу, и Беотэги!

Навстречу ехала машина Базиля. Что он здесь делал, бедный Базиль? Хотел вернуть невозвратимое? Поправить непоправимое? Мы с тобой теперь можем лекции читать на эту тему. Бедный Базиль и бедная Беттина.

Она увидела Женевьеву, которая бежала за машиной с пакетом. Базиль затормозил. Пока он открывал Женевьеве окно, Беттина преодолела разделявшие их метры и, спрыгнув с велосипеда, бросила его на обочине.

– Ты забыл, – пропыхтела Женевьева, – твою бритву!

– О, – сказал он, – это не… Спасибо.

– И еще… Я знаю, что ты ее любишь.

Женевьева показала то, что держала в руке. Это была картина, о, совсем маленькая картина, размером с книгу карманного формата – карманная картина, короче говоря, – которую их отец когда-то писал много месяцев. Беттина помнила, как сказала ему:

– Столько времени, чтобы нарисовать два дерева, папа?

– Одна фраза требует столько же, сколько сотня страниц.

Она тогда прыснула: ха-ха! Но отец был серьезен.

Базиль обернулся к ней:

– Здравствуй, Беттина. Как дела?

– Хорошо.

Он посмотрел на Женевьеву, потом на картину с парой деревьев – это были два кипариса, один пышный, другой как кисточка. Вдруг он распахнул дверцу, вышел из машины и, раскрыв объятия, прижал девочек к себе. Уткнувшись в их волосы, он прошептал:

– Спасибо…

И тут, обнявшись посреди Тупика, все трое расплакались.

16

Кускус со слезами

Танкред в этот вечер повел Шарли в кино.

– Базиль водил нас всех, – заметила Энид с ноткой сожаления, когда голубки ушли.

– Бедный Базиль был влюблен в Виль-Эрве и его содержимое, – вздохнула Гортензия. – А Танкред любит Шарли, это совсем другое дело.

– Кто-нибудь умеет готовить кускус? – вмешалась Женевьева. – Забыла спросить рецепт у Базиля.

– Мама, – сказала Дезире, – говорит, что это блюдо испортить невозможно. Я много раз смотрела, как она его делает.

– Правда? Ты можешь нам показать?

– Надо чистить овощи. Чистить и чистить.

– Да, верно. Бедный Базиль возился с ними часами, помните? – сказала Энид. – Мы еще его торопили.

– Кончайте вы это – «бедный Базиль», «бедный Базиль»! – рассердилась Беттина. – Весь день и в голове, и на языке только «бедный Базиль»!

Доля истины в этом была. Но то, что упрек исходил от Беттины, их удивило.

– Мне ПРАВДА хочется кускуса сегодня вечером! – вздохнула Гортензия.

– Мне тоже, – хором сказали Энид и Дезире.

– Мне тоже, – поддержала их Женевьева.

– А мне – курицы с жареной картошкой, – заныл Гарри.

Все, кроме Беттины, принялись искать рецепт в кулинарных книгах. Дезире повторяла, что часто видела, как мама готовит кускус.

– Тогда вопрос: сколько времени варить бульон? – поинтересовалась Гортензия.

– Э-э. Два часа?

– В книге сказано не больше часа.

– Смотря какой бульон, – не сдавалась Дезире, – и смотря какие овощи.

– Кстати, – протянула Женевьева, вдруг заглянув ей в глаза, – а в кускус кладут порей?

– Ммм? – отозвалась Дезире тоненьким невинным голоском. – А! Нет. Чтобы не перепутать его с кассуле[65].

Через двадцать минут кухня, усыпанная очистками до потолка, бесспорно, имела много общего со свинарником. Сначала, под руководством Дезире, послушная крупа была кускусом. Но ей надоело томиться, и вскоре она превратилась в поленту, а потом, вконец рассердившись, в кашу. Затем Энид случайно опрокинула в нее бульон, и каша стала супом. Его они и съели.

Мама Дезире была права, испортить кускус нельзя. И все же… Не было одного ингредиента, одной приправы, одного вкуса по имени Базиль. После этого супа из кускуса девочки поняли, что целая страница Виль-Эрве перевернута. Когда они уносили кастрюли и котелки, каждая украдкой уронила в суп слезу, и он стал окончательно несъедобным. Последнее слово осталось за Гарри:

– Курицу с жареной картошкой испортить еще труднее.

* * *

Среди ночи старый дом сотряс взрыв. Все выбежали на лестницу, перепуганные, встрепанные, тараща спросонья глаза.

Гром?

Цунами?

Выхлоп заплутавшей машины в Тупике?

Рухнула стена?

Ингрид и Роберто что-то опрокинули?

Прежде чем они успели это выяснить, проникающий повсюду запах заполнил лестничную площадку и их ноздри.

Дверь на площадке, отделявшая их от Танкреда, приоткрылась, и показалась его взлохмаченная голова.

– Танкред! Ты ранен?

– Э-э. Нет.

– Ты все перебил?

– Не думаю.

– У, блин… Что ты сделал с волосами? – воскликнула Дезире.

– Грубое слово – евро, – отозвался Танкред, опередив Гарри. – А что? Что такое с моими волосами?

– Вот мы тебя и спрашиваем.

– Они зеленые, – сказала Женевьева.

– Зелено-оранжевые. Типа…

– Типа птичкины каки.

Танкред запустил пятерню в упомянутые волосы. Все пять пальцев окрасились именно в такие цвета.

– Мне не удался опыт, – признался он. – Вы не замечали, что амниум сунтиола пахнет скальной пателлой?..

Все уставились на него глазами уже совсем не сонными, а жаждущими информации.

– …а аурический эризиум – скандинавским лангустом? – мечтательно продолжал он.

– Я предлагаю, – степенно произнесла Шарли тоном, которым она говорила с Энид, когда та в три года гордо выносила к столу козявку из носа на пальце, точно изумруд сиамского короля, – предлагаю тебе принять душ, а мы пока приготовим что-нибудь горячее, и ты нам расскажешь про удивительную жизнь скальной пателлы и скандинавского лангуста. ОК?

ОК. Пятнадцать минут он восстанавливал подлинный цвет своей шевелюры, после чего присоединился ко всем внизу.

И все объяснил.

– Ну вот. Я нос.

– Что нес? – переспросила Гортензия.

– Не нес. Нос. Как у Клеопатры. Который, кстати, был длинный.

Все озадаченно посмотрели на него. Он вздохнул.

– Моя лаборатория создает душистые вещества…

– Можешь сказать «духи», – перебила его Шарли, – мы не такие уж необразованные.

– Говорят еще «эссенции». Да, эссенции для великих кутюрье. Но еще мыло, зубную пасту, кулинарию, бытовую химию, жевательную резинку и многое другое. «Носом» называют изобретателя духов.

– Для Диора? Фата? Мюглера? – завелась Беттина. – Лакруа?

– Точно. Сейчас я занимаюсь новым кремом Прадуччи. Тсс. Совершен но секретно. Три конкурента на один крем. Три мыши на один сыр. Короче, я уединился здесь ради спокойствия и безопасности. И обоняния. Мадемуазель Прадуччи хочет, чтобы крем был, – он принюхался, – атлантическим. Туман, маяк, морось…

– Рыба, тина, моллюски, – закончила Шарли. – Романтично и замысловато.

– Шесть месяцев изучения рынка, – невозмутимо продолжал Танкред. – Выборка тысяча сто двадцать семь человек от четырнадцати до семидесяти четырех лет, разных полов и профессий. Ну да, романтично и замысловато, почему бы нет. И главное – Атлантика. Так что, когда я увидел название Тупика и табличку «сдается», сами понимаете.

Восхищенное молчание едва нарушалось тихим храпом Гарри на коленях у Шарли. Роскошная косметика могла родиться в этой старой халупе Виль-Эрве – с ума сойти, правда?

Беттина откашлялась:

– И что… э-э… они взрываются… кремы?

Танкред встряхнул свежевымытыми волосами.

– В принципе, никогда.

– Ну и?

– Амниум сунитола превосходный рецептор, аурический эризинум – несравненный растворитель… Нет, я не понимаю.

– Тьфу ты! – воскликнула Шарли. – А в этиоле в обратном порядке? Ты пробовал в этиоле в обратном порядке?

– Ах ты черт! – завопил он. – Ах ты черт… Конечно!

– Еврое слово – грубо, – пробормотал Гарри, не открывая глаз.

* * *

Следующие дни выдались теплыми, и они тупили, балдели, иногда горько вздыхали, вспоминая Базиля, и много гуляли с Танкредом.

Как и обещал еще прежде, чем заморочить им голову своей таинственной профессией, новый возлюбленный Шарли повез их кататься на яхте. В это утро, о чудо, все были на ногах в пять часов и отправились в гавань Потрон-Суфлан, где Танкред взял напрокат восьмиметровую белую птицу с гордыми парусами и названием «Нунквам».

Они вышли из окрашенной золотом бухты в легкое, воздушное, пахнущее анисом, окутанное туманом море. Рыбацкие лодки плыли по нему, точно дольки апельсина.

Женевьева достала лосьон от солнечных ожогов с уровнем защиты 40 и хорошенько намазала окружающие носы, все надели оранжевые спасательные жилеты. Энид, Гарри, Дезире и Гортензия с флибустьерскими криками побежали качаться на тросах.

Капитан Танкред – у руля, его помощник Шарли – рядом, остальная команда разместилась на палубе, под парусами, надутыми, как груд ки чаек.

Капитан запел:

Забыл я шляпу на Гаити,

Вам расскажу, сюда идите,

Как оказался в злачном месте,

С той девушкой мы были вместе,

И больше я не помню ничего.

В коричневых бриджах и красной рубашке, Шарли походила на корсара с Антильских островов. Женевьева, качавшаяся в подвешенной сетке, как в гамаке, нашла, что сестра вся светится, ну просто «Анна из Вест-Индии», и постаралась не тревожиться.

– Кто хочет рыбу на обед? – крикнул Танкред.

– Я! – завизжали мелкие, и Гортензия, и Шарли.

– Тогда порыбачим.

Они закинули и закрепили удочки. Женевьева повторила операцию «Уровень защиты 40». Танкред раздал всем лимонад, а Шарли на лила себе стакан чего-то похожего на воду, но почему-то стала смеяться после третьего глотка.

После четвертого она замурлыкала знакомый мотив из репертуара любимых певцов тети Лукреции:

Я так люблю, нет больше мочи,

О это чудо летней ночи,

О Тихий океан…

– Не надо упоминать нашу дорогую тетю Л., а то ведь с нее станется и здесь появиться! – сказала Гортензия.

– Тетя Лукреция? Здесь? Ха-ха! – расхохоталась Шарли, вглядываясь сверху в бесконечный горизонт.

Энид торопливо огляделась, как будто тетя могла вынырнуть из воды в образе морской свинки или, что вероятнее, акулы.

– Как знать, – вздохнула Беттина.

Шарли прыснула и уютно устроилась в объятиях капитана. Женевьева поднялась из сетки и направилась к мелким с тюбиком крема. Поглощенные рыбалкой, они дали намазать себя, как бутерброды, не обращая на нее ни малейшего внимания.

Беттина, которая с самого отплытия лежала, опираясь на локоть, на передней палубе, подогнула ноги, как Русалочка в сказке Андерсена.

Поначалу прогулка не казалась ей ни особо приятной, ни такой уж неприятной. Ей нравилось солнце, но быть окруженной водой нравилось куда меньше. Она с завистью посматривала на сестер, которые явно были от этого в восторге.

Сдвинув с места свою особу лишь на минимум миниморум, она пошарила в корзине для пикника, нашла экземпляр «Пустяков», который сунула туда дома, и принялась вяло его листать в такт качке. Страница, волна, страница, волна. Ее взгляд зацепился было за один заголовок, который тут же ускользнул из поля зрения, определенно не желая быть прочитанным. Усилием воли она заставила его стоять смирно. Ей удалось разобрать: «Будьте сексуальной, не будучи…» Остальное снова взмыло в воздух, рассыпав слова между небом и морем.

Беттина отвернулась. Волна. Снова начала. Волна. Листать страницы. Она сглотнула. Слюну. С чувством. Что глотает. Язык. Не свой. Чужой. Она закрыла глаза.

Где-то далеко кричала Женевьева:

– Кстати, о тете Лукреции… У нее ведь скоро день рождения?

Все быстро раскинули мозгами. Да, где-то скоро… но когда?

– Лишь бы мы не пропустили дату, – вздохнула Шарли, откинув голову на грудь шкипера. – А то наслушаемся, как она будет петь нам «Рамону».

– Или «Нет больше моооочи, летние нооочи!» – во все горло завопила Энид.

Женевьева, Шарли и Гортензия, надрывая глотки, подхватили хором:

– Акапулькооооо! Акапулькооооо!

Танкред заткнул уши и налил им еще лимонада, всем, кроме Беттины, которая задремала. Тут высказалась Гортензия:

– А я? Мой день рождения?

С подозрительным видом она ткнула пальцем в Энид:

– Вот ты, например. Знаешь, когда он?

Энид была очень занята катушкой своей удочки.

– Почему я?

– Отвечай. Знаешь?

– Конечно. Ведь твой день рождения каждый год в один и тот же день.

Шарли прыснула в фуражку шкипера. Женевьева улыбнулась. Беттина не открывала глаз.

– Когда? – рявкнула Гортензия, силясь перекричать хлопанье парусов.

– Если ты не знаешь, не мне тебя учить, – ответила Энид надменно, но вполне логично. – Ой! Кажется, клюет…

Ничего не клевало. Но эта уловка позволила ей убежать к Дезире и Гарри.

– А ты, Беттина? – не унималась Гортензия. – Не притворяйся, будто спишь. Ты помнишь, когда я родилась?

– Да. Конечно, – пробормотала Беттина, крепко зажмурившись.

– Когда это было?

– Тому. Как минимум. Одиннадцать лет. С половиной?

Тут Беттина вдруг открыла глаза, перегнулась через перила и отдала свой лимонад рыбам.

Что положило конец дискуссии.

Беттина немного ожила в каюте. Она лежала. Шарли брызгала ей в лицо холодной водой. Беттина разглядывала старшую сестру сквозь опущенные ресницы. На фоне красной обивки банкеток щеки у нее были как у пьяницы.

– У тебя морская болезнь, – прошептала Шарли.

– Нет, – ответила Беттина. – У меня сердце к горлу подкатывает.

– Это одно и то же.

Нет, подумала Беттина. Все дело в сердце: оно болит.

Когда «Нунквам» вернулся в порт, солнце стояло низко над мачтами и жгло глаза. Беттина наконец пришла в себя. Ей стало стыдно, тем более что все были в восторге от прогулки. Энид, весело распевая, помахивала ведром, в котором плескались три селедки, Шарли насвистывала «Акапулько», капитан, загорелый, довольный, нес сумки, корзины и удочки легко, точно перышки. Гортензия, Дезире и Женевьева шли впереди и болтали.

Сзади Беттине все были хорошо видны, и она перехватила взгляд старшей сестры и ее улыбку, адресованную Танкреду. И ощутила ледяной холод в сердце, заметив что-то в лице Шарли, что было уже не с ними.

А позади море несколько минут играло с солнцем, как с мячиком. И наконец щелчком отправило его в Южное полушарие.

* * *

Танкред парковал свой «форд мондео» у башенки, когда в доме зазвонил телефон. Шарли побежала открывать дверь, напевая себе под нос «Акапулько». Ключ заело. Шарли ругнула его и снова запела «Акапулько». Замок наконец поддался.

Пока остальные разгружали машину, она кинулась в гостиную, поискала трубку, которая, разумеется, была не на базе. Трубка нашлась под подушкой кресла.

– Алло? – запыхавшись проговорила она.

– Добрый день. Сесилия Зербински.

– О, здравствуйте, Сесилия. Мы уже начали беспокоиться. Особенно Гортензия. Как дела? Как Мюгетта?

– Плохо. Она…

Сесилия помолчала, сделала глубокий вдох. Но Шарли уже обо всем догадалась.

– Мюгетта умерла, – сказала Сесилия, и ее голос оборвался бурными рыданиями.

17

Письма и тайники

Письмо Сесилии Зербински Шарли

Я в точности помню жест нашей Мюгетты, когда она отталкивала тарелку. Или когда я давала ей одежду, которую она не хотела надевать. Она отодвигала ее кончиком пальца и говорила: «Нет, спасибо». Именно так, мне кажется, она отторгла и пересадку. «Нет, спасибо, достаточно». Не скажу, что я этого ожидала, это не так, я надеялась всем сердцем, как и все здесь. Но Мюгетту вымотали эти месяцы усилий.

Я очень хорошо представляю, как однажды вечером, посовещавшись со всеми своими кровяными тельцами, красными и белыми, со всеми пластинками, она сказала им: «Закончим на этом, а? Как вы думаете?»

Это трусость с моей стороны, но я вздохнула с облегчением, когда вы подошли к телефону в тот вечер, я не смогла бы сказать такое Гортензии. Только не по телефону. Вы найдете в этом конверте письмо, которое Мюгетта передала мне для нее. Это письмо было написано, когда у Мюгетты оставалось еще немного сил. Пальцы у нее были слабенькие, вы увидите это по неровному почерку, иногда я помогала ей, поддерживая ее руку.

На следующей неделе я уезжаю на юг. По дороге сделаю небольшой крюк и заеду к вам, у меня есть кое-что для Гортензии от Мюгетты. Прощайте, целую вас всех.

Сесилия

Письмо Мюгетты Гортензии

Ты была одной из моих лучших подруг. Нет, я шучу. У меня никогда не было лучшей подруги, чем ты. Помнишь, как ты мне сказала, что впервые видишь более чокнутую, чем ты? Ну вот, теперь я могу тебе сказать: ты тоже достаточно чокнутая.

Однажды я спросила маму: «Ты родилась в Дуэ?» «Да», – ответила она. «А папа? Он родился в Ницце?» «Да», – ответила она. «А я – я родилась в Анси?» «Да, и что?» – спросила она. «Так как же мы все трое встретились?»

Ладно, вопрос дурацкий, и мне было четыре года… Но не такой уж дурацкий, если подумать, что мы с тобой встретились из-за моей болезни. Как бы я провела два месяца в этой дыре, если бы не Виль-Эрве?

Я хотела бы рассказать тебе много всего, гораздо больше. Например, как этот чертов эскулап колет меня в зад четыре раза в день, и как я отомстила, опрокинув мешок с глюкозой на его замшевые мокасины. Или как мой милый питбуль Зербински клеит старшего медбрата, когда просит у него мой температурный листок. Но я очень устала, это как если бы ты просила гусеницу взвалить на спину Эйфелеву башню. Гусеница – это я.

Я придумала новое название департамента: Дерьмо-и-Невезуха. Зербински в восторге. Куда вы поедете на каникулы этим летом? В Дерьмо-и-Невезуху. В его лесах можно заблудиться, в его озерах – утонуть, его горы рушатся вам на голову… Ух! Ух!

Крепко обнимаю всех. Тебя в том числе. Смотрите, берегите себя, не глупите, я узнаю, у меня везде связи!

Целую вас. Особенно тебя.

Мюгетта

P. S. Еще моя экзистенциальная шутка, когда мне было четыре года. Однажды мама показала мне свою фотографию, на ней ее обнимал сказочной красоты молодой человек, смеющийся, с развевающимися на ветру волосами.

Диалог:

– Кто это такой? – Напоминаю: мне ЧЕТЫРЕ года!

– Но… это же твой папа, детка.

– Папа? А кто же тогда этот старикан? – сказала я и показала на диван, на моего бедного отца.

Четыре года. И уже отменное чувство юмора, правда?

Беттина набрала номер Раймона. Да, того самого Раймона с айкью шляпы. Спроси ее кто-нибудь – зачем, она не смогла бы ответить. К счастью, она попала на автоответчик. К счастью.

* * *

Раймон перезвонил через два часа. Ее номер высветился у него на экране, он не сразу сообразил, а когда понял, что это она, Беттина, не поверил своим глазам, как дела, Беттина, ты приглашена в четверг на день рождения Викторьена Фуйю, который…

– Нет.

Чертовски жаль, потому что там будут Анн-Аннета Лопиталь, Поль-Эдерн Зубор, Лола Дюфуа, Сильв…

– Мне не хочется туда идти.

– А зачем ты мне позвонила?

«С досады», – чуть не ответила она. Но ей больше не доставляло удовольствия быть злой. Она сказала:

– Я ошиблась номером в списке контактов.

– Я есть в твоем списке контактов?

Неисправимая шляпа. Она рассердилась на себя за такие мысли. «Я есть в твоем списке контактов». Ох нет, стоп. Во что я влипну? Она сделала вид, будто не слышала. Сглотнула и выпалила единым духом:

– Очень мило, что ты перезвонил. Извини, Раймон, и спасибо. До свидания.

И повесила трубку.

* * *

В кладовой было три двери. Одна выходила на кухню, вторая – в гараж, а третья – в чуланчик в четыре квадратных метра, где стояла кормушка для скота на зиму в те времена, когда Виль-Эрве был поместьем. Чулан превратили в прачечную, кормушку заменила фаянсовая раковина, вместо скотины появились стиральная машина и гладильный стол.

Беттина быстро прошла мимо полок с банками и открыла прачечную в поисках клея. Она хотела подшаманить подшивку единственных чистых джинсов, которые оставались у нее до следующей стирки.

Она рылась в стенном шкафу, как вдруг дверь кладовой хлопнула – раз, потом другой. Беттина попятилась и хотела было закричать «Кто здесь?» из принципа и по привычке, но голос Танкреда остановил ее.

– Я люблю тебя, – говорил он вполголоса.

Тихий смех. Приглушенный смех Шарли.

– За то, что я приготовила завтрак? – сказала она.

– В том числе.

Беттина тихонько прикрыла дверь прачечной, оставив узкую щелочку. Она по-прежнему слышала их голоса, но по крайней мере избавила их от неловкости, если они ее обнаружат.

– Ммм, домашнее желе из ежевики, – облизнулся Танкред. – Моя маленькая слабость.

Беттина сосредоточилась на своих поисках. Но она не могла помешать ушам слышать, тем более что пара, перемещаясь по кладовке, приближалась.

И вдруг… Такого страха она не испытывала никогда в жизни! Дверь чулана открылась и так же быстро закрылась. Внутрь проскользнула тень. Беттина готова была завизжать от испуга. Но Женевьева (это была она) приложила палец к ее губам и сделала большие глаза, призывая к тишине и спокойствию. Беттина поняла, что сестра оказалась в том же положении, что и она. Шпионка поневоле!

– Протертая черника, – продолжал Танкред.

Беттина беззвучно выговорила, обращаясь к Женевьеве:

– Ты где была?

– В углу, – так же ответила Женевьева.

Шарли и Танкред еще приблизились, их слова стали отчетливее.

– Если я сейчас же тебя не поцелую, я, наверно, умру, – ворковал он.

Тишина: они целовались. Две сестры в чулане не смели шевельнуться.

– Твой поцелуй грустный, – ласково сказал он.

– Мне грустно, – ответила Шарли.

– Очень?

– Ужасно.

– Из-за Мюгетты?

– Из-за Мюгетты, да. Из-за Гортензии, она так горюет. И еще по многим причинам.

– Например?

– Ну… Ты уедешь в Париж.

– Я увезу тебя с собой.

Сердце Беттины подпрыгнуло и перекувырнулось. Женевьева перестала дышать.

– Ты же знаешь, что нет, – сказала Шарли тихо, но твердо. – Мы об этом говорили. И не раз. Я не могу. Мое место – здесь.

– Поедем со мной. – Он уже умолял ее. – Поедемте все со мной в Париж.

– Парижу мы не нужны.

– Ты нужна мне.

По ту сторону двери, в прачечной, Женевьева схватила руку Беттины и молча, крепко-крепко прижала ее к груди.

– Ты выбрала между мной и Базилем, – продолжал Танкред мягче. – А я живу в Париже.

Последовало долгое, очень долгое молчание, а потом прозвучал голос Шарли, странный голос, одновременно твердый и дрожащий, суровый и полный любви, – такого голоса Беттина и Женевьева за ней не знали.

– Между моим домом и тобой я не выберу тебя, любимый, – сказала она. – Между сестрами и тобой я тоже не выберу тебя. Этот дом и всё, что в нем, – моя жизнь.

Сердце Женевьевы сжалось от боли вместе с сердцем Танкреда. Как ему, должно быть, больно.

– Я куплю большой дом, – решительно ответил он. – Мы будем жить там все вшестером… нет, ввосьмером! Я забыл кошек! Да будь нас хоть пятнадцать, тридцать, сколько ты захочешь! Все остальное… лишь географическое перемещение, правда?

– Нет – прошептала Шарли голосом, полным горя. – Не только географическое. Я не покину Виль-Эрве. Это мой дом.

Он помолчал. Поколебался, будто ступал на хрупкий лед. И смело ринулся вперед:

– А мой – в Париже. Значит, нам надо расстаться.

– Я знаю.

– Правда?

– Да.

Банка с грохотом разбилась о пол.

– Ох, – пробормотала Шарли. – Желе из ежевики.

– Я все уберу.

Шаги Танкреда удалились. Тут же послышались шаги Шарли, она бежала следом. Снова дважды хлопнула дверь, и наступила тишина.

Женевьева и Беттина переглянулись со слезами на глазах.

18

Бриллиант, духи и вечернее платье

Гортензия заперлась в ванной, чтобы спокойно выстирать колготки.

С того дня, когда Мюгетта покинула их, ее и всю планету, Гортензия разобрала один за другим свои ящики, рассортировала носки, альбомы, футболки, тетради, свитера, бумаги, карандаши, фотографии. Она выбила ковер, который не видел такой заботы с прошлого лета, пропылесосила книги, вытерла пыль с абажура, вымыла окна, подшила занавески, сменила дверную ручку. И не написала ни строчки в своем дневнике.

Итак, операция «Чистые колготки». Она наполнила тазик теплой водой, засыпала стиральный порошок, бросила туда скомканные колготки. Если на то пошло, можно выстирать и те, что на ней. Она стянула их, извиваясь, тоже швырнула в тазик. И вдруг сердце ее забухало, как колокол.

Она долго смотрела на темное пятно на светло-серых колготках. Потом нагнулась, осмотрела свои коленки, икры, ляжки.

Ни порезов, ни царапин.

Гортензия посмотрелась в зеркало, увидела встревоженное лицо девочки с очень черными глазами и очень коротко подстриженными волосами. Нос тоже был очень. И подбородок очень. Все у нее очень. Она снова нагнулась и сняла трусики.

Вот оно, маленькое красное пятнышко в форме миндалины. Ее удивило, что она не чувствует никакой боли.

Появилась мама в вечернем платье цвета солнца, расшитом великолепными красными розами, – этого платья Гортензия никогда на ней не видела, но мечтала носить такое позже, когда будет…

– …взрослой? – сказала мама, погладив ее пальцем по щеке. – Когда у девочки начинаются…

– А папа не придет? – перебила ее Гортензия с легкой тревогой.

– Конечно нет. Это наши с тобой дела, ты же знаешь, какой он тактичный. Когда у девочки впервые приходят месячные, мать должна ей кое-что сказать.

– Что, например?

Гортензии стало легче: она была не одна в такой момент. Она ждала продолжения, любуясь восхитительными красными клипсами в маминых ушах.

– Ну, полагается говорить: «Ты стала женщиной, дочка». Или: «Ты теперь взрослая, будь осторожна с мальчиками».

– Но ты мне не это скажешь?

– Конечно это! – воскликнула Люси Верделен, проверяя в зеркале, в порядке ли ее прическа. – Такие вещи еще в ходу. Но есть и другое, что говорят реже.

– Ты идешь на праздник? – спросила Гортензия.

– Да. Я убедила твоего отца надеть смокинг. Неделю его уговаривала.

Это значит, подумала Гортензия, что сегодня еще и МОЙ праздник. У меня первый раз…

– Что такое месячные, мама?

– Энид часто задавала этот вопрос Базилю. Ты не слушала, что он отвечал?

Гортензия пожала плечами.

– Это другое дело.

Мама обняла ее за плечи. От нее пахло фиалками.

– У меня есть теория по этому вопросу, – сказала она. – Я думаю, что у каждой женщины – свое определение… Да, конечно, анатомия, фолликулы, луна, все дела, но…

– Но…

– Для меня это все равно что носить четыре-пять дней в месяц спрятанный бриллиант, даже если ты одета, будто кур воровала. Носить драгоценность, когда никто об этом не знает. Это очень личная шутка, только между нами с тобой.

– Шутка? Ты так думаешь?

– Я предпочитала, когда еще жила в этом мире, ходить в такие дни по пляжу. Я чувствовала, что никто, кроме меня, не поймет в таком совершенстве волны и их движение. Я сама была волной.

– Ммм. Красиво, конечно, но можешь ты мне объяснить, почему эта кровь – цвета морской волны в рекламе «Тампакса» по телевизору?

– Чтобы мальчики не пугались, бедняги.

Гортензия сморщила нос. У нее были еще вопросы:

– Все же каждый месяц такая докука…

– Когда как. Иной раз ты подумаешь: что за дела! Что за глупость! Какое бремя! Какая докука! А в другой раз скажешь: что за дела (но другим тоном), какой сюрприз, какая приятная новость! Иногда ты будешь чувствовать себя хрупкой. А иногда – несокрушимой.

Люси Верделен в зеркале улыбнулась дочери.

– За всем этим я забыла единственный, в сущности, важный вопрос. Прокладки или тампоны?

– Ох нет, я никогда не пользовалась…

– Тцц. Тцц. А если прочесть инструкцию?

– Объясняй помедленнее, пожалуйста. Думай, что ты рассказываешь мне про землетрясение из-под земли.

Мать и дочь вместе, голова к голове, прочли инструкцию.

– Базиль говорит, – сказала Гортензия, – что это выход из организма эндометриальных структур…

– Что?

– Месячные. Мама! О чем мы с тобой говорим?

Мама описала рукой в воздухе кривую, как делала Шарли, когда курила.

– Базиль, – сказала она, – может говорить что хочет!

– Он врач!

– Пусть. Но он мужчина. У него никогда не будет месячных!

Мама взяла духи Шарли, поднесла их к своему декольте, но передумала и поставила флакон на место.

– Не надо смешивать. Твой отец и так не очень любит духи.

Гортензия опустила трусики в тазик. Вода окрасилась светло-розовым.

– Ты не сказала мне, какой праздник… – начала Гортензия – и тут заметила, что мама, как всегда, испарилась.

Она была одна. Немного помолчав, тихо сказала:

– Ладно. Попробую сама разобраться. Все равно спасибо, мама.

19

Клубника и гиппопотамы

Через два дня Гарри и Дезире уезжали в Париж. Это было грустно, но предсказуемо.

Зато бомбой стало известие об отъезде Танкреда.

День начался с появления Шарли на кухне. Она бросила «Доброе утро!», как сказала бы: «Руки вверх!»

Потом, после шутки Дезире, от которой все прыснули, но Шарли осталась невозмутима, Гортензия заметила:

– Твоим скулам не повредят гантели.

Никакой реакции со стороны старшей сестры.

В обед все заметили, что Танкреда нет за столом. Энид с полным ртом осведомилась:

– А пофему Танкфед не пфифел?

– Он собирает вещи, – сообщила Шарли.

Все переглянулись.

– Вещи? – повторила Гортензия.

Шарли насадила на вилку вареную картофелину с такой силой, как если бы это был камень.

– Чемоданы. Коробки. Багаж. Пакуется. Он уезжает.

Она вскочила из-за стола, как распрямившаяся пружина, и выбежала вон, оставив сестер в полном ошеломлении.

– Фто это ф ней? – поинтересовалась Энид.

– С Танкредом все кончено, – пробормотала Беттина.

Женевьева встала из-за стола и побежала вслед за старшей сестрой.

Сначала она ее не увидела. Она обошла крыльцо, ворота, аллеи, никого не нашла. Направляясь к огороду, услышала рыдания. Она толкнула калитку. Шарли, сидя на грядке с клубникой, заливалась горючими слезами.

Женевьева присела рядом и обняла ее. Она зарыдала с удвоенной силой. Женевьева похлопала ее по спине, сказать было нечего.

Немного успокоившись, Шарли подняла на младшую сестру взгляд утопленницы.

– Он уезжает. Так лучше для всех, правда?

И, не ожидая ответа, добавила:

– Я это знала. С самого начала.

И она снова заплакала. Плакала тихо. Долго. Женевьева продолжала похлопывать ее по спине. Долго. Ласково. Наконец слезы иссякли.

– Почему люди всегда так делают? – спросила Шарли почти нормальным голосом.

– Как делают? – спросила Женевьева.

– Когда плачешь. Тебе чуть не ломают спину ударами по позвоночнику.

– Я бью тебя по позвоночнику?

– Не сильно. Но все равно бьешь.

Женевьева перестала хлопать и улыбнулась. Она молча всматривалась в лицо старшей сестры, и ее наполняли нежность и восхищение. Ты бросила Базиля ради Танкреда, подумала она, хотя знала, что никогда с ним не уедешь. Неделя страсти лучше, чем никакой страсти вовсе. Квадратный сантиметр счастья и неразумных утех лучше, чем гектар спокойствия и умеренности. Вот это смелость. Моя старшая. Все это ради дома-развалюхи и четырех сестренок, которые не стоят твоего мизинца.

– Бью, согласна, – сказала она. – Но очень нежно.

– Показать тебе, как нежно бьют? – фыркнула Шарли, вставая. – Тьфу ты, клубника. Смотри, я изобрела новый способ делать джем.

Женевьева звонко чмокнула Шарли в щеку. И, не удержавшись, в последний раз хлопнула ее – нежно – по спине.

* * *

Гортензия замахала рукой, завидев Сесилию Зербински. Она вошла в кафе с бешено колотящимся сердцем и на полсекунды замерла у столика молодой женщины. Перед Зербински она всегда робела. А ведь та была ненамного старше Шарли. Отчего же – из-за ее элегантности? Из-за холодноватых голубых глаз?

Сиделка встала и обняла Гортензию. Ее улыбка была теплой.

– Как дела?

– Ммм, – промычала Гортензия.

На Сесилии были орехово-зеленый плащ, цветастый шарф и шляпка-колокол цвета опавших листьев.

«Опавшие листья – мертвые листья», – подумала Гортензия. Слово «мертвые» закрутилось в голове. Она села на банкетку, обитую коричневой кожей.

– Что ты будешь пить?

– Не знаю.

– Шоколад?

– Лучше что-нибудь холодное. Яблочный сок.

Сесилия Зербински заказала яблочный сок. Спросила, как дела в Виль-Эрве. Гортензия подумала: «У меня месячные, это в первый раз». Потом она вспомнила про спрятанный бриллиант и «кур воровала». Одета она была прилично, кур точно не воровала. Но ходила по-ковбойски с этим прямоугольником целлюлозы между ног. «Анатомическое строение», – говорилось в рекламе. А ей казалось, будто она сидит на словаре «Малый классический Ларусс». Теперь она понимала, что имела в виду мама под «очень личной шуткой между нами с тобой».

Но Сесилии она об этом не обмолвилась. Только рассказала, что у них гостят кузены на каникулах до завтра, а на втором этаже поселился жилец.

– Он тоже на каникулах?

Гортензия пожалела, что упомянула Танкреда.

– Нет, он скоро уезжает, – уклончиво ответила она и посмотрела Зербински в глаза: – Мюгетта говорила с вами обо мне?

– Очень часто. Ты сама знаешь.

Гортензия кивнула и опустила соломинку в принесенный официантом яблочный сок.

– Я все думаю, почему Мюгетта не звонила. И не писала.

– Она писала тебе и говорила с тобой очень, очень часто. Мысленно. Руки и ноги за ней не поспевали. Голос ослаб. Она знала, что ты, если ее услышишь, догадаешься, что ей плохо. А уж писать…

Зербински постучала пальцем по краю чашки и закусила губу.

– Держать карандаш для нее было все равно что…

– Просить гусеницу взвалить на спину Эйфелеву башню.

Зербински кивнула, развязала и снова завязала шарфик. Потом порылась в сумке и достала белый сверток, заклеенный скотчем.

– Она передала мне это для тебя.

– Что там?

– Не знаю.

Гортензия развернула бумагу. Это оказался титульный лист, вырванный из карманного издания «Длинноногого дядюшки». Внутри был маленький спичечный коробок. А в нем – два зеленых гиппопотама.

У Гортензии защипало глаза.

– Ее заколки.

– Она любила заколки. Несмотря на короткую стрижку. Эти были ее любимые.

Гортензия смотрела на двух гиппопотамов, ожидая, что они улыбнутся ей, подмигнут, кивнут.

– Однажды, – вздохнула она, – я тогда видела ее второй раз, Мюгетта сказала мне: «Этим летом я буду Мёрт-и-Мозель».

Она отпила глоток яблочного сока и протянула двух гиппопотамов сиделке.

– Приколите их к моим волосам, пожалуйста.

20

Майкрофт, Милена, Лулу, Эрнест, Рауль и другие

Гортензия мыла из шланга террасу, когда из дома, со стороны башенки, вышел Танкред с двумя коробками под мышкой и чемоданами в руках. Гортензия сосредоточилась на шланге. Она поливала библейскую петрушку. С тех пор как Базиль привез эти саженцы, никто не притрагивался ни к дикому винограду, ни к молодой оливе. Они выживали, но выглядели еще более скрюченными в уголке террасы.

Она бросила на Танкреда взгляд исподлобья. Он закрывал багажник. До сих пор она не могла в это поверить. Но он действительно уезжал.

«Почему так скоро?» – подумалось ей.

Она помахала Женевьеве, Беттине и Дезире, которые играли в какой-то замысловатый покер на ступеньках крыльца. Только Женевьева посмотрела в ее сторону и поняла послание. Она оставила игроков и подошла к Гортензии.

– Он уезжает? – прошептала она. – Сейчас?

Гортензия кивнула.

– Будем с ним прощаться.

– А Шарли? Она в городе.

Женевьева печально поджала губы.

– Я думаю, поэтому она и в городе. Они уже давно простились. Когда это затягивается, все становится невыносимым.

Танкред скрылся в доме. Беттина и Дезире тоже оставили покер и вышли к ним на террасу.

– Он уезжает? – спросила Беттина шепотом, как будто Танкред мог ее услышать.

– Все-таки, – сказала Гортензия, – Шарли должна была быть здесь.

Женевьева странно на нее посмотрела.

– Лучше не надо. Есть предел сил человеческих. Она могла бы в последний момент прыгнуть в машину и больше не выйти.

Гортензия уставилась на нее с недоверием.

– Ты хочешь сказать… Она покинула бы Виль-Эрве? Покинула бы НАС?.. Насовсем?

Женевьева посмотрела на дом и ничего не ответила. Беттина отвернулась.

Они стояли, бессильно опустив руки, перед «фордом мондео», как будто ждали от него разгадки тайн человечества.

Танкред снова вышел из башенки. Все метнулись к нему.

– О! Э-э… вы здесь, – сказал он.

И он тоже говорил вполголоса. Он положил последние коробки в багажник. Внутри характерно звякнуло.

– Ты пришлешь нам образец духов, которые изобрел? – спросила Беттина.

– Обещаю.

– А как он будет называться, этот крем из тины и моллюсков? – поинтересовалась Гортензия.

– Это еще не решено.

– Танкред…

– Да?

– Мы рады, что ты приехал сюда.

– Даже очень рады.

Он растянул губы в чем-то среднем между улыбкой и гримасой. Вздохнул.

– Я тоже.

– Ты продолжишь свои исследования в Париже?

– Я закончил. Этот запах оказалось легко найти. Благодаря этому месту.

Он сделал глубокий вдох и огляделся.

– Здесь все чем-нибудь пахнет. Это дает миллион идей.

Повисло молчание.

– Будешь в Париже, передай привет мордатому хряку и его фее.

– Обязательно.

– Мне очень понравилась песенка, – сказала Дезире. – Ветхий есть квартал, где я коротал дни когда-то…

Он расцеловал всех крепко и долго. Тут прибежала Энид, видно, сработало шестое чувство. Она бросилась Танкреду на шею.

Наконец он сел в машину. Женевьева наклонилась к дверце:

– До свидания.

Она хотела было добавить, что ей жаль и что он ей очень нравится. Но промолчала.

Базиль ей тоже очень нравился. И его было тоже жаль.

Танкред подмигнул ей и тронул машину с места.

* * *

В конце Тупика, перед самым шоссе, маленькая фигурка вынырнула из зарослей и встала на дороге у «форда мондео». Танкред затормозил.

– Гарри! Так выскакивать опасно!

Гарри шагнул к нему с коробочкой из-под мятных леденцов в руке.

– Держи, – сказал он. – Я собрал их специально для тебя. Самые красивые.

Танкред открыл коробочку. Она была наполнена землей, и в ней томно извивались три червяка. Он посмотрел на них и мягко покачал головой.

– Спасибо, Гарри. Это замечательный подарок, я очень тронут, но…

– Ты говорил, что любишь земляных червей.

– Это правда. И потому предпочитаю их на свободе. Верни их туда, откуда взял, Гарри.

– Их зовут Лулу, Эрнест и Рауль.

– Очень красивые имена, но они ведь предпочтут хорошим именам хорошую землю, как ты думаешь?

Гарри молчал. Танкред вышел из машины и присел рядом с мальчиком.

– Верни им свободу. Они там в тесноте, задыхаются. Им плохо.

Гарри кивнул.

– Шарли тоже так говорила про Ксавье-Люсьена.

У Танкреда нервно дернулось веко.

Гарри протянул руку и забрал у него коробочку из-под леденцов. Он опрокинул ее на поросшую цветами обочину. Червяки, извиваясь, уползли. Танкред улыбнулся и обнял мальчика.

– Но это был самый лучший подарок, какой я когда-либо получал, – прошептал он ему на ухо.

Он задумался ненадолго и встал. Гарри вытаращил глаза, когда он открыл багажник и достал клетку, в которой сладко спала Миледи.

– Держи, – сказал Танкред. – Я знаю, что ты наведывался к ней с Май крофтом, когда меня не было дома.

– Как ты узнал?

– Майкрофт не умеет держать язык за зубами, – ответил Танкред. – И главное, он очень влюблен в Милену. Я полагаюсь на тебя, пусть они встретятся, ладно?

– Хорошо.

Гарри открыл клетку и взял крысу в руки. Она не проснулась. Танкред сел в машину.

– Пока! – сказал ему Гарри, очень гордый собой.

– Пока! – ответил Танкред и захлопнул дверцу.

– Эй…

– Да?

– Ее зовут не Милена, ее зовут Миледи!

– Миледи? Как это?

– Майкрофт не умеет держать язык за зубами.

Танкред улыбнулся и включил зажигание.

– Будешь в Париже, – крикнул Гарри, – передай привет мордатому хряку и его фее!

– Грубое слово – евро, – ответил Танкред.

И машина умчалась.

21

Ингрид, Роберто, Майкрофт, Миледи и другие

Женевьева слышала, как Шарли плакала большую часть ночи. Утром она принесла ей поднос с завтраком. Шарли спала. Или притворялась. Женевьева поставила поднос и на цыпочках вышла.

Она уехала в город за покупками с Энид, Гортензией и Беттиной, а когда они вернулись, Шарли в холщовом переднике и косынке на голове красила ставни западного фасада.

– Сорок пять минут на ставень, – сказала она. – А всего их двадцать четыре. Кто мне посчитает, сколько времени это займет?

– Мы слишком тебя любим, чтобы выдать тебе такой печальный итог, – ответила Женевьева, обнимая ее за плечи.

Тут появился Гарри.

– Я выпустил Розетту! – торжественно сообщил он.

Пять голосов испуганно вскрикнули:

– Выпустил?

А потом еще:

– КУДА?

Мальчик переминался с ноги на ногу. Ну вот, в общем, он искал, искал, а потом – сюрприз! – увидел двух или трех Розеттиных друзей, которые играли в футбол горошиной в раковине.

– Тараканы устроили футбольный матч в нашей раковине? – возмутилась Гортензия.

Все кинулись в дом, к раковине, где матч, очевидно, уже закончился, а игроки, надо полагать, принимали душ в раздевалке, то есть в сточной трубе.

– Божемойбожемойбожемойбожемой, – простонала Женевьева. – У нас была крыса…

– А теперь еще и тараканья ферма.

– Кстати о крысе… – начал Гарри.

– ЧТО?! – взвизгнули все.

При виде всех этих устремленных на него глаз Гарри понял, что говорить о Миледи было бы ошибкой. И закончил фразу иначе:

– Э-э, что-то давно не видно Майкрофта.

– Я по нему не скучаю! – фыркнула Беттина.

Сказать по правде, скучала немного. К огда-то Мерлин предложил ей вместе поохотиться на Майкрофта в парке.

– В следующий визит тети Лукреции, – мрачно сказала Шарли, – предлагаю запустить тараканов в шерсть Делмеру.

– Не очень-то хорошо по отношению к Делмеру.

– Да и к тараканам тоже.

Вдали затрещал мотор. Пять сестер переглянулись. Нет. О неееет…

Оцепеневшая Энид выдохнула:

– Кто первая произнесла ее имя?..

– Та ведьма! – закончила Шарли.

И они завопили хором:

– ТРЕВООООГА!

– На абордаж! – гаркнул Гарри, который не видел тетю Лукрецию с трех лет (и давно ее забыл).

«Твинго» приближался.

Энид подхватила Роберто за шкирку. Женевьева унесла Ингрид, которая вылизывалась на буфете. Их закрыли в кладовой.

– Гарри, – шепнула мальчику Шарли, – если ты подобрал или спрятал еще какую-то живность, о которой нам не сказал, самое время сказать сейчас.

– Какую живность? – простодушно спросил он.

– Не знаю, я тебя спрашиваю. Уверен? Нигде нет пауков, мух, крабов, палочников…

– Палочников? – повторил Гарри, и глаза его заблестели. – Это кто?

– Ох, ладно, – вздохнула Женевьева, потерянно озираясь, – все равно здесь бардак, как всегда…

«Твинго» затормозил, описав круг у крыльца. Раздался голос тети Лукреции:

– Ау, ау! Мои милые!

У всех вырвался вздох. Они приготовились к штурму. Беттина открыла дверь.

Вошла тетя Лукреция, через ее правую руку был переброшен палантин, а на палантине лежал Делмер.

– Бедняжка мой, – объяснила она, расцеловавшись с племянницами. – Ему только что промыли желудок. Он слопал тряпку, на которую домработница пролила куриный бульон. Он обожает куриный бульон. Вот только, бедный мой котик, тряпка, даже из стопроцентного хлопка, плохо переваривается.

Делмер и правда неважно выглядел. Женевьева порадовалась: по крайней мере, в кои-то веки он не будет гоняться за кошками. Беттина и Гортензия заключили про себя, что у собаки, спутавшей тряпку с курицей, наверняка не все в порядке с головой. А Энид подумала, что он ни в чем не виноват, бедненький, с такой-то хозяйкой, которая называет его «котиком»…

– Чаю, тетя Лукреция? – предложила Гортензия.

– Почему бы нет. Кто эти дети? – поинтересовалась тетя, метнув взгляд на кузенов.

– Ты не узнаешь их? Гарри и Дезире!

– О… Конечно.

Она одарила их своей самой щедрой растяжкой губ – невозможно было назвать это улыбкой. Потом вытянула длинные пальцы с длиннющими ногтями и, точно щупальца, запустила их в курчавые волосы Гарри.

– Бесспорно, Африка, – заключила она. – Их мать… откуда там она?

– Из Габона, – ответила Дезире.

– Ты можешь спросить их самих, тетя, – сказала Женевьева. – Они умеют разговаривать.

– Их отец, – продолжала тетя, не слушая, – брат вашей матери, всегда был сумасбро…

– Чай готов!

Гортензия подала ей чашку. Тетя Лукреция помешала чай ложкой, сидя боком на краешке дивана.

– Я узнала, что у вас жилец…

– Он съехал, – отрезала Шарли.

– Тем лучше. Это неприлично. Одинокий мужчина в доме, где живут одни женщины!

– Я не женщина, – возразила Энид. – Я девочка.

– И я не женщина, – подхватил Гарри. – Я мальчик.

– И у нас есть Роберто, он мужского пола, – добавила Женевьева.

– Роберто?.. – повторила тетя.

– Наш кот.

Тетя Лукреция почесала нос, как будто одно только слово «кот» вызывало у нее аллергию. Вздохнув, она спустила палантин с Делмером на подушку, чтобы удобнее было открыть сумочку.

– Я привезла вам чек. Плюс еще один. Но с условием: больше никогда никаких посторонних в доме, понятно? Обещаете? Я за вас отвечаю.

Шарли отвернулась. Тетя Лукреция протянула ей два чека с победоносным видом, который она усиленно скрывала… скрывала так явно, что он был еще очевиднее.

Ценой большого усилия Шарли взяла чеки, сложила их и сунула в карман.

– Ты не посмотришь?

Шарли послушно достала их и посмотрела. Потом встала, положила чеки на столик и быстро вышла из комнаты. Было слышно, как она бегом поднимается по Макарони.

– Что это с ней? – удивилась тетя.

– Э-э… от волнения, – сказала Гортензия.

– Эти деньги избавят ее хотя бы от одной заботы, – пришла на выручку Женевьева.

Они знали, что деньги не имеют никакого отношения к внезапному бегству старшей сестры. Это разговор о жильце… Тетя Лукреция повернула нож в свежей ране. Повисла долгая пауза.

Никто не заметил, что Делмер, хоть и лежал тряпочкой, вдруг поднял ухо, потом другое. Собачьи глаза устремились на окно, где двигались две тени… Энид тоже увидела их. Ингрид и Роберто! Они сбежали из кладовой!

Неожиданно бодро Делмер перескочил через хозяйку, опрокинув на ходу чашку с чаем. Тетя взвизгнула и показала руку.

– Я ошпарилась!

– Надо срочно полить холодной водой.

Втроем они отвели ее, дрожащую с головы до ног, в кухню. Она вовсе не ошпарилась, все впитал палантин. Гортензия открыла кран и пустила воду.

Что вызвало эвакуацию из сливного отверстия…

– Тараканы! – завопила тетя, выронив полотенце.

Рядом, воспользовавшись открытой дверью, Ингрид ловко загнала Делмера в угол. Бедняга оказался прижатым к буфету.

Майкрофт, принимавший Миледи в ее новом доме, тоже прогуливался поблизости. Кошки не знали, куда кидаться. Собака! Крысы! Вот так праздник! Это уж слишком! Они оставили Делмера, который тотчас же снова стал преследователем, и промчались между ног столпившихся у раковины людей.

Тетя Лукреция надрывалась так, будто увидела Кинг-Конга. Гарри между тем не растерялся. Он взял с сушки пищевой контейнер и выхватил из раковины трех тараканов. Безошибочно опознав среди них Розетту, он закрыл крышку.

В гостиной тетя Лукреция пыхтела, прижимая руку то к сердцу, то к горлу, то к животу.

– Поверить не могу! Я… я видела… видела…

– Кошек, – любезно подсказала Беттина.

– Нет, нет… я видела… кр…

Тут пришел Гарри с пищевым контейнером. Он открыл его и показал содержимое тете, которая снова завопила.

– Розетта, Бернадетта, Жоржетта, – вежливо представил мальчик.

– Это… это… – задыхалась тетя.

Она схватила Делмера за шкирку, когда он нырнул под стол в погоне за своими смертными врагами.

Крепко держа его, тетя Лукреция попыталась перевести дыхание.

– Эти… эти… твари разносят чуму! Менингит! Аллергию…

Она поводила длиннющим пальцем перед носом Гарри, вылитая Стервелла со своим огромным палантином на руке.

– Я не останусь здесь ни минуты! Иначе это падет на меня! Адовы муки! Адовы муки!

Неизвестно почему, Гарри не нашел ничего лучше, чем рассмеяться ей в лицо.

Кипя от возмущения и страха, тетя Лукреция выбежала из дома и скатилась с крыльца с Делмером под мышкой.

Встревоженная суматохой внизу, Шарли появилась как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающий «твинго».

Они смотрели вслед машине, выстроившись в ряд на ступеньках крыльца: Шарли, Женевьева, Дезире, Беттина, Энид, Гортензия, Гарри, Роберто, Ингрид. И Розетта, Жоржетта, Бернадетта в поставленном на перила контейнере.

– Эй? – пробормотала Беттина, сдерживая подступающий смех. – Что за зеленые пучки торчат из багажника?

– Кажется, это?..

– Порей, – невозмутимо заявила Дезире. – Последний. Все, больше не осталось.

– Смешная она, тетя Лукреция, – вдруг сказал Гарри. – Очень смешная. Особенно когда говорила про адовы пуки.

Женевьева

Лето

Пролог

Первые летние дни, последние школьные дни

Шарли опустила руку в пирамиду куриных наггетсов, взяла два, дала один Женевьеве, надкусила второй.

– С вас пол-евро, – спокойно сообщил Жан-Рашид за прилавком.

– Что? Эту курицу, что ли, кормили икрой?

– Материнским молоком, – так же спокойно ответила Изильда, вместе с Жан-Рашидом державшая ларек «Куриные наггетсы» на школьном празднике.

В синем небе проплыла желтая лодка, и ее тень легла на лица Шарли и Женевьевы.

Они сдержали отчаянное желание бежать со всех ног. Говорить с летающей лодкой им совершенно не хотелось. Тем более что это была шляпка мадам Буэн, матери всем известной ученицы.

– Шарлотта Верделен! И Женевьева! – воскликнул ее сиреневый рот под желтой шляпой-лодкой.

– Э-э… о, добрый день.

Школьный газон был хаосом стрелковых стендов, утиной охоты, морковного варенья в банках, веселья учителей и гулянья учеников, бесед экспромтом. После лицея Женевьевы, коллежа Гортензии и Беттины Шарли, пожалуй, уже достали эти праздники окончания учебного года. Слава богу, школа Энид будет последней.

– Мы ждем выхода Энид, – сказала Женевьева, показывая на рощу, где устроили что-то вроде театра на эстраде.

С утра младшие школьники играли там пьеску, показывали парад зверей из зоопарка, и неизбежное стихотворение Превера читала… (Женевьева вдруг вспомнила с ужасом) малышка Буэн! Дочь мадам.

– Вы видели мою Зоэ? – шелестела как раз вышеупомянутая мадам.

– Ваша дочь очень хорошо выступила, – любезно заверила Шарли.

Она извлекла еще один наггетс и предложила его мадам Буэн, чья шляпка заколыхалась:

– Спасибо, нет. Эти косточки… Это слишком напоминает мне фильм, который я видела вчера.

– Какой фильм? – поинтересовалась Шарли, которой на самом деле было плевать.

Она искала глазами в толпе сестер. А, вот и Беттина в розовом ситцевом платье, на фоне которого пламенеет ее рыжая шевелюра и бледнеет сахарная вата вокруг. Она болтала с Денизой и Беотэги.

– Как его, – продолжала мадам Буэн, – название было… Ладно, не важно. Это история серийного убийцы-меломана, которого травмировала его учительница музыки, заставлявшая раз за разом повторять на фортепиано «К Элизе», в то время как истребляли его ручных мышек.

– Ох.

Повисла пауза. Женевьева робко спросила:

– А при чем тут эти кусочки курицы?

Шляпка качнулась – на правый борт, на левый борт.

– О, дело не столько в курице… Скорее в кусочках.

Мадам Буэн засмеялась. Никто ее не поддержал. Женевьева оглянулась в сторону крытой галереи, где должна была находиться Гортензия.

– Вы заметили? – снова заговорила мадам Буэн, она успела достать пакетик засахаренного миндаля и начала методично его грызть. – Только это сейчас и можно перехватить.

– Засахаренный миндаль?

– Фильмы про серийных убийц.

На другом конце галереи, у стенда, где метали стрелы, Гортензия весело махала им рукой. Желтая шляпка у них под носом колыхнулась, как плавник камбалы.

– Я должна смотреть эти фильмы, – объяснила мадам Буэн (родительница знаменитой ученицы Зоэ, вундердевочки, декламировавшей Превера, и член школьного совета), – потому что я состою в комиссии, которая выдает марку МОСМОДОРМАЛ.

– МОСМО…?

– …ДОРМАЛ. МОжно СМОтреть нашим ДОРогим МАЛышам.

Она предложила им свой пакетик жареного миндаля. Шарли и Женевьева отказались – нет, спасибо, они уже поели курицы. Мадам Буэн продолжала:

– Я обязана регулярно их глотать.

– Фильмы про серийных убийц?

– Засахаренный миндаль. Из-за моей гипогликемии. Это напоминает мне фильм, где злодей-кондитер топил своих жертв в горячем сиропе и…

– А вот и Гортензия! – с облегчением воскликнула Женевьева.

Их сестренка шла от стенда, где метали стрелы, неся под мышкой гигантскую версию Ёкононо, куклы, произведшей фурор в Токио, потому что из ее рта вылетали слова «Где здесь туалет, черт возьми?» и «Никель сегодня падает», если ее дергали за ухо.

– Смотрите! – крикнула Гортензия, сияя.

Она ущипнула игрушку, которая пробормотала нечто нечленораздельное. Шарли позволила себе гримаску.

– Что она там бормочет?

– Я знаю! – с гордостью перебила ее мадам Буэн. – Она говорит: «Встретимся в походе в Мессину»!

Гортензия сокрушенно покачала головой:

– Вовсе нет. Она сказала «Нам нет дела до прихода Мессии». Но батарейка на исходе.

Мадам Буэн улыбнулась, как будто два крючковатых пальца раздвинули ее губы.

– Кстати об исходе, – сказала она. – Наш семейный врач уходит на пенсию. Что вы скажете о том молодом докторе… Базиле как-его-там?

Шарли вспыхнула. Ее щеки порозовели, шея тоже.

– Мы с ним больше не видимся… почти, – проговорила Женевьева.

– Давно, – мрачно добавила Гортензия.

– О… Я так и думала. Мне говорили, что вы с ним…

«Где здесь туалет, черт возьми!» «Никель в свободном падении!» «Где здесь…»

К Шарли вернулся ее обычный цвет. Голос тоже стал почти нормальным:

– Базиль больше не бывает у нас, но это ничего не меняет в его компетенции в медицине. Не бойтесь, идите к нему. Гортензия, принесешь мне апельсинового сиропа?

* * *

А в нескольких метрах от них, при поддержке Беттины и Беотэги, Дениза пыталась уговорить свою мать разрешить им, пожалуйста-очень-тебя-прошу-умоляю, уехать на каникулы втроем.

– Мы будем не одни! – повторяла она в четырнадцатый раз за одиннадцать минут. – С нами будет кузина Вирсавия! В своем доме! И ей тридцать лет!

– В доме?

– Кузина!

Мадам Коменчини тихо вздохнула. (Три девочки поняли, что плотина прорвана.) Наконец-то.

Беттина поспешила ковать железо, пока горячо:

– Моя старшая сестра сразу сказала «нет», как и вы, мадам Коменчини. Она передумала, когда узнала, что с нами будет кузина Вирсавия.

Это была чистая правда. Шарли никогда бы не отпустила ее в незнакомый дом на природе, если бы мадам Пермулле, мама Беотэги, не заверила ее, что с ними будет кто-то из старших.

– И это всего в пятидесяти километрах, – добавила Дениза. – Меньше часа на поезде, если мы вздумаем вернуться. Или если ты захочешь нас навестить.

Обе гипотезы были, разумеется, из области фантастики, но в чем-то доказывали их добрую волю. Исчерпав свои доводы, мадам Коменчини закурила сигариллу. Уже неделю эти три стервочки ее доставали… Она дала себе еще пятнадцать секунд. Из принципа.

Тут из группы родителей вынырнула мать Беотэги и кинулась к ней.

Мадам Пермулле: антрацитовый костюм в тонкую полоску, галстук, коротко стриженные волосы. Мадам Коменчини: плиссированная юбка клеш в красных маках, крупный жемчуг, алый тюрбан.

– Моя дорогая!

Мать Денизы почувствовала, как растекается лужицей все, что осталось от ее энергии. Для схватки с мадам Пермулле у нее не было сил. Она поспешно пробормотала дочери:

– Ну хорррошо. Отпррравляйтесь, если так пррриспичило.

Дениза, Беотэги и Беттина запрыгали и восторженно завизжали: так, наверно, праздновал Цезарь последнюю победу над галлами. Их прервал голос из динамика.

– «Король и маркиза»! – объявил он.

– Номер Энид и Гулливера!

Они расселись на железных стульях. Бог весть по какой случайности – но была ли это случайность? – мадам Буэн оказалась рядом с Шарли. Все ждали. Наконец занавес открылся, и появились две пышные ром-бабы с кремом, из-под которых торчали остроносые туфли: Энид и Гулливер в жабо, кружевах и напудренных париках. Под пальцами мадам Аустерлиц, учительницы музыки, клавесин отбил легкую дробь. Одна ром-баба раздулась (это она поднималась) и запела:

Хотите танцевать, маркиза?

Со мной станцуйте менуэт!

Ха-ха-ха-ха! Менуэт – это танец короля!

– Они в самом деле… – пробормотала мадам Буэн.

Что? Этого никто так и не узнал.

Гортензии быстро наскучило представление, которое она считала малость любительским. (О на-то училась на настоящих театральных курсах!) Она воспользовалась передышкой, чтобы принять важное решение: сегодня вечером она поднимет тему СВОИХ каникул. И так слишком долго тянула. Ладно, после недели стычек с Беттиной на ту же тему Шарли бы просто ее съела… Ну, тем лучше, теперь она устала. В конце концов, почему одна Беттина имеет право на отдых?

Но вдруг! Но вдруг! О, что это, маркиза!

Моя рука встречает пустоту!

Вы таете?.. Как льдинка…

Ох? Ох? Ох? Ох?

Маркиза Энид завращала большими глазами, и дрожащий голосок вырвался из проема от выпавших передних зубов:

Увы, мефье… Я вофковая,

А вы в муфее вофковых фигур,

Мы ф вами оба вофковые,

Бом-бом-бом-бом… Окончен бал!..

Их вызывали на бис шесть раз. Более чем достойный счет (против четырех Зоэ Буэн).

– Какая блестящая идея! – воскликнула мадам Буэн. – Эта сцена перед холмами! Не правда ли?

Они покивали. Грустно.

– Да, – сказала Шарли. – Это заслуживает марки Мосмормал.

Мадам Буэн неуверенно покосилась на нее. Но старшая Верделен сохраняла невозмутимую мину.

– Этот воздух! Эта пикантность! Лазурь! Ах, я обожаю природу! – зашлась мадам Буэн, широко раздувая ноздри. – А вы?

Они покивали. Угрюмо. И подумали, что, коль скоро природа создала ее болтливой, нудной и в неизменной шляпке, мадам Буэн совсем не обидчива.

1

Большая стирка, красавчик и контрабандисты

Женевьева была счастлива, что у нее есть сестры. Иногда ей даже хотелось, чтобы их было на три или четыре больше.

За исключением дней большой стирки. Дней большой стирки летом.

Вот как сегодня.

Все утро она бегала по дому, собирая грязные джинсы, непарные носки, юбки, футболки, трусики, лифчики, не говоря уж о простынях, наволочках, полотенцах и личных причудах каждой.

Например, однажды Шарли решила, что от салфеток только увеличивается куча грязного белья, попусту тратится порошок и не хвата ет места на веревке. Стало быть, долой салфетки.

– Кухня рядом, достаточно просто мыть руки, – постановила она.

Вот только никому не хотелось вставать посреди обеда и намыливать руки над раковиной, поэтому для вытирания пальцев служили брюки. Хуже всего было в дни пиццы. В дни пиццы сразу пять пар джинсов летели в корзину для белья.

А еще надо было все собрать. Настоящая охота за сокровищами. Энид разводила грязные носки под шкафами и шкафчиками. Гортензия ударялась в истерику, если кто-то кроме нее самой смел тронуть ее трусики. Беттина обесцвечивала волоски на руках и никого не пускала в ванную, как раз когда там дожидалось белье…

В это утро Женевьева сбежала с крыльца, крепко прижимая к бедру таз с чистым бельем.

– Куда ты? – окликнул ее голос с небес.

– На бал в Версаль! – ответила Женевьева, задрав голову к Шарли. – Я бегу в парк, где моя фея-крестная превратит мою рваную юбку и растянутую футболку в костюм от Шанель!

Шарли, стоя на краю крыши, пожала плечами и снова принялась чистить водосточный желоб от обычного завала листьев, коры, веточек и всевозможных бумажек. Каким чудом сюда попадали упаковки от жвачки? Однажды она нашла даже обрывок газеты, сообщавшей о разводе Лиз Тейлор и Ричарда Бертона, новость, которой было не меньше тысячи трехсот лет.

Женевьева вышла в ту часть парка, где росли фруктовые деревья. Веревки были натянуты от одной яблони к другой и от сливы, которая никогда не плодоносила, к абрикосовому дереву, которое плодоносило иногда. Если стирки накапливалось очень много, использовали еще веревку между абрикосовым деревом и вишней.

Под вишней-то она и застала отца в это утро. Одет он был, конечно же, как Бродяга во льдах, в анораке из шкур и сапогах на меху, а старая перуанская шапочка торчком стояла на голове.

Фред Верделен никогда не обращал особого внимания на свой гардероб, но после смерти это было уже за гранью мыслимого. Женевьева поставила таз на траву, подошла к отцу и нежно поцеловала.

– Еще две недели, и они дозреют, – сказала она, видя, что он косится на вишню. – Мама не с тобой?

– Ты же знаешь свою мать. Она составляет петицию против условий содержания в чистилище.

– О! – живо заинтересовалась Женевьева. – Петицию в адрес?..

Отец сделал широкий жест, охвативший и вишню, и яблоню, и неплодоносящую сливу, и плодоносящий иногда абрикос, и, вероятно, еще многое, многое другое. Он сказал:

– Ее девиз: если мы сидим между двух стульев, это еще не значит, что надо жить так, будто вот-вот упадем… Жить – это, конечно, только так говорится.

Женевьева закинула простыню на веревку. Встряхнула ее, расправила, выровняла. Роберто спрыгнул с ветки, на которой дремал, и приземлился у ее ног. Фред взял его на руки. Кот спокойно дал себя погладить. Он узнал его.

– Тебе не жарко в наряде инуита? – спросила Женевьева.

– Для меня это не имеет значения, ты же знаешь, – отец поморщился. – Ты говоришь со мной как с семилетним мальчиком.

– Все мужчины – маленькие мальчики. Это мама так говорит… говорила, – быстро поправилась Женевьева и засунула в рот две прищепки. – Я ’уду ’аботафь фесь ию’, – продолжала она с широкой улыбкой, по большей части из-за прищепок.

– Хоть я и дух, – ответил Фред, покусывая цветок яблони, – я хочу сказать, дух высшего разума, я ни слова не понял из того, что ты сказала, милая.

Она вынула изо рта прищепки и заколола ими рукава свитера.

– Я буду работать весь июль, – повторила она. – Месье Мепулед нанял меня в свой киоск мороженого на пляже.

Фред почесал Роберто именно там, где Роберто нравилось.

– Браво. Ты должна быть довольна.

– Ходить на пляж и получать за это зарплату, гениально, правда? Теперь я смогу заниматься боксом в новом учебном году. И знаешь что? Я подумываю научиться играть на трубе.

Отец заткнул уши и скорчил гримасу, как будто слышал невыносимую какофонию.

– Не говори о трубах, умоляю, я получил сполна, с тех пор как…

Он умолк, лукаво глядя на нее из-под своих круглых очочков.

– Лучше бы ты продавала блинчики. Я обожаю блинчики.

– Работы больше. И слишком жарко. Мне скоро начинать, в одиннадцать. Это рядом с мини-гольфом. Папа?..

Женевьева огляделась. Фред исчез. Только цветок яблони, который он жевал, остался в траве.

– Мог бы и предупредить, – проворчала она.

Кот устроился на ее плечах, пока она доставала из таза перекрученные джинсы и встряхивала их. Как сливу.

2

Начинается лето, начинаются каникулы

Энид заперла дверь туалета, спустила джинсы, трусики с веселыми лемурами и розовыми воздушными шариками и села на дубовое сиденье.

– Привет – сказала она. – Ты здесь?

Да, он был здесь, прятался, повернувшись спиной, за бачком. Ви ден был только носок золотой туфли с помпончиком. Гном Спуска Воды был вежливым гномом, достойным, настоящим джентльменом. Энид оторвала квадратик туалетной бумаги и сложила его в форме солонки.

– Я придумала тебе имя, – сказала она.

Гном ждал.

– Что ты скажешь насчет Кобольда?

Он дважды сильно стукнул по трубе. Это был их условный знак. Один стук – да. Два – нет.

– Жаль. А Жанно?.. Жако?

Нет-нет! – был ответ.

– Гарибер? Годерик? Дозитей? Любен?

Нет. Нет. Нет. Нет.

Ей вдруг подумалось, что Гном мог быть… девочкой. До сих пор это не приходило ей в голову. Она стала перечислять все мыслимые женские имена:

– Эпонина? Лючезия? Дамия?

Нет, нет и нет. Мальчик ли, девочка ли, не важно. Он просто хотел имя, которое бы ему нравилось! Энид предложила еще два десятка. Иссякнув, чтобы перевести дух, она сделала из туалетной бумаги трех голубей, два парусника, самолетик и еще голубя.

– Кэри Грант? – спросила она, вконец отчаявшись.

Тишина, потом… Тук!

– Кэри Грант? – удивленно повторила она. – Я просто так сказала, для смеха. Это вообще не имя. Не настоящее. Так звали старого актера, он уже умер, его очень любит тетя Лукреция.

Тууук! Стук был непреклонный.

– Ладно, ладно. Если тебе так хочется… Кэри Грант.

Она посмотрела на рулон бумаги. Листков почти не осталось. Она оторвала последние.

– Напомни мне положить новый рулон, иначе, о-ля-ля, будут истерики.

Что было замечательно с Гно… то есть с Кэри Грантом (решительно, ей придется привыкать) – с ним можно было поговорить о зубной нити, о коликах или о делении на девятнадцать, ему все было интересно.

– Ты слышал скандал вчера вечером?

Тук. Она объяснила:

– Гортензия против Шарли. Семь раундов. Гортензия хочет уехать на каникулы, говорит, что не одной же Беттине. Шарли в конце концов сказала «да». В нокауте. Но с одним условием.

Энид сделала паузу, занявшись метаморфозой последнего квадратика туалетной бумаги, потом продолжила:

– Ты не спросишь, какое условие?

Тук! – ответил Кэри Грант.

Этот тук был полон любопытства. Энид улыбнулась:

– Она не хочет, чтобы Гортензия уезжала одна. Так что Гортензия уедет с кем-то.

Снова пауза. Несколько складок – и квадратик с готовностью стал душистым розовым пароходом.

– Ты не спросишь, с кем?

Тук?

– Со МНОЙ. Ты не спросишь куда?

Она поставила розовый пароходик на полку, взяла Беттинины «Пустяки», которые неизменно заканчивали здесь свое существование, вырвала страницу и принялась делать из нее Эйфелеву башню.

Гно… то есть Кэри Грант нетерпеливо постучал.

– В Париж! – раскололась Энид, смеясь и весело топая ногами. – В ПАРИЖ!! К Гарри и Дезире! Гортензия иногда просто гений, она как пристанет, так добьется всего, чего хочет!

Тук-тук-тук? – поинтересовался он.

– На три недели. Ты будешь здесь, когда мы вернемся?

Тук. На этот раз удовлетворенный. Энид поставила Эйфелеву башню на трубу.

– Ты присмотришь за Ингрид и Роберто? Я знаю, это не твои гномские дела, но…

Тук, – заверил он.

Она послала воздушный поцелуй остроносой туфле с помпоном, по-прежнему опирающейся на край бачка.

– Сенк ю, Кэри.

Она спустила воду. Подождала, пока стихнет шум, и сказала:

– Я буду по тебе скучать. – И, открыв засов, добавила: – Правда. Кэри Грант тебе суперски идет.

Она вышла. За дверью Беттина, ожидавшая своей очереди, посмотрела на нее с подозрением:

– С кем ты там хихикала?

– Ни с кем.

– Ты хихикала.

– Ничего я не хихикала.

– Кто это – Кэри Грант?

Младшая сделала большие глаза и постучала пальцем по лбу сестры. Беттина, фыркнув, оттолкнула ее и заглянула в туалет. Не найдя там ничего примечательного, она спокойно заперла дверь изнутри.

Через шесть минут громкие вопли сотрясли весь первый этаж.

– Это что такое?

– Слон в коридоре.

– Последний диск Синди Сауеркраут.

Энид догадалась. Она закусила изнутри щеку и подумала: вот черт.

– Это Беттина, – сказала она.

– Может быть, она ушиблась? К то-нибудь посмотрит?

Никто не двинулся с места. Визг становился все громче и отчаяннее. Девочки прислушались.

– Вне всякого сомнения, – сказала Гортензия, напряженно вслушиваясь, – в туалете у бедной Беттины съехала крыша.

– Но что она там кричит?

– Странно… Что-то про пароход, Эйфелеву башню, самолетик… И просит принести ей тубу.

– Тубу?

– Бедняжка.

– Иду, – сказала Женевьева.

– На твоем месте, – тихо сказала Энид, – я бы шла без тубы… Женевьева встала. Малышка посмотрела на нее чистыми глазами:

– …но с Туалетной Бумагой.

* * *

На прибрежной тропе летний ветер взметнул ее юбку. Женевьева прижала ее одной рукой к бедру и пошла задом, не сводя глаз с океана, приставив руку козырьком к глазам, глядя туда, туда, туда, на маяк. «Туман на Потрон-Суфлан – к хорошей погоде», – говорили рыбаки из Бель-Анс.

Велосипедист в красной матросской шапочке выкатил на неровную тропу и обогнал ее на полной скорости. Она едва успела отскочить и ухватиться за куст тамариска. От велосипеда остался только клуб пыли.

– Турист! – буркнула Женевьева.

Она отряхнула юбку. На изгибе тропы, за блокгаузом[66], стояла деревянная скамья. На ней всегда сидели три старика. Пока все было скрыто за углом блокгауза, но еще пять-шесть шагов, и они покажутся, Женевьева точно знала. Сопоставив услышанные за три утра разговоры, она сделала вывод, что стариков зовут Поль, Жак и Пьер и что некая семидесятилетняя Жаник была общим предметом их воздыханий.

Они были на месте.

– Добрый день, – поздоровалась Женевьева.

В ответ последовали три кивка почти лысых голов. Они посмотрели ей вслед, на ее волосы, колыхавшиеся от щеки к щеке, веселые лодыжки, круглую голубую юбку на фоне плоского голубого горизонта, быструю походку. Оставив их далеко позади, Женевьева свернула на следующем вираже.

Через несколько шагов ее окликнул чей-то голос:

– Эй! Помоги мне, а?

Она повернулась налево, направо.

– Здесь! – подсказал голос. – Внизу.

Красная шапочка и две руки шевелились в кустах, спускавшихся по почти отвесному склону к морю.

– Мой велосипед занесло.

– Ты цел?

– Да, – ответил он. – Видишь вон ту ветку? На земле? Подай мне один конец и держись за другой.

Женевьева шагнула на склон. Ну спасибо, мама, подумала она, поистине блестящая идея – юбка! Сегодня утром перед платяным шкафом Люси Верделен горячо рекомендовала ее дочери: «Это более сообразно для клиентуры». После смерти она порой изъяснялась замысловато. Женевьева послушалась.

Мама, подумала она, уж если ты общаешься с Божественным и Сверхъестественным, такую малость могла бы предвидеть. Тем более если ты призрак ЖЕНСКОГО пола, наделенный к тому же ЖЕНСКОЙ интуицией…

Женевьева, кряхтя, как десяток навьюченных мулов, пробиралась сквозь кусты, которые цеплялись за нее рыболовными крючками и царапали ноги своими острыми зубками. Она старалась не шагать широко, в ужасе от мысли, что парень с задранной головой внизу может тупо заглянуть ей под юбку. Да уж, браво, мама… Наконец она добралась до ветки.

– Достаточно длинная? – спросил парень.

Жестом рыбака Женевьева подняла ветку.

– Ты меня давеча чуть не сбил, – напомнила она парню. – На дороге.

Ухватившись за ствол сосны, Женевьева протянула ему ветку.

– Длина подходящая, – сказала она.

Он вытянул пальцы как мог, но не сумел дотянуться до ветки. Сдвинул шапочку назад.

– Ты так и не извинился, – настаивала она.

– Ты правильно сделала, что подождала. Видишь: я у твоих ног!

Она улыбнулась. Он сосчитал: раз, два, три. С протянутой рукой рванулся к ветке. Упустил ее. Витиевато выругался.

– Подожди, – сказала Женевьева.

Она выгнулась у корней сосны, упершись одной ногой в камни. Протянула ветку так далеко, как только могла. Он ухватился за нее.

Закинув велосипед на спину, он потянул за ветку. Женевьева крепче уцепилась за сосну, сморщилась, прикусила язык, зажмурилась. Вскарабкавшись по склону, парень отпустил ветку. Он перехватил мимоходом руку Женевьевы, и они вместе оказались на тропе.

– Спасибо, – сказал он.

И отпустил ее руку, чтобы осмотреть велосипед.

– Все в порядке?

Он натянул на уши шапочку, подергал свой симпатично приплюснутый нос. У него были светлые глаза, но это трудно было заметить сразу, потому что брови нависали низко над ними.

– Пять из пяти, – ответил он.

И вскочил на велосипед.

– Мы уже встречались? – спросила Женевьева.

Вопрос вырвался быстрее мысли, лицо парня под красной шапочкой вдруг показалось ей знакомым.

Он уже удалялся на велосипеде, который поскрипывал. Поскрипывал или… посмеивался? Женевьева крикнула вслед:

– Я продаю мороженое на пляже!

Она могла бы покраснеть задним числом, но он уже укатил.

3

Литература и лошади всех мастей

Гортензия отодвинула стопку книг, приподняла вторую. Подумала: боже мой, как сузилась моя комната, сунула третью стопку в открытый чемодан на полу, черт, черт, черт, куда же я могла ее деть? Она столкнула ряд на полке, развернула четыре пары джинсов, как знать, могла заваляться и там.

– Ты это ищешь? – спросила мама.

Гортензия хмуро взглянула. И взяла книгу, которую мама ей показывала.

– Ничего себе! Я уже не первый час везде ищу!

– Это ты хватила. Ты в этой комнате всего девять минут.

– А ты что, шпионишь за мной?

Мама посмотрела на нее с укоризной.

– Прости, – извинилась Гортензия. – Но откуда ты взяла эту книгу?

– Мне захотелось ее перечитать. Помнишь, я читала ее тебе вечерами перед сном. Тебе было девять лет.

– С половиной. Девять с половиной. За полгода до того, как ты умерла.

Сегодня в кои-то веки Гортензия находила, что мама прилично одета. Летнее платье анисово-зеленого цвета, шляпка и кремовые мокасины. Люси Верделен наклонилась, чтобы рассмотреть содержимое чемодана.

– А где крем для загара? И, боже мой… всего три пары трусиков! На три недели каникул? Пара на неделю? С каких это пор? А ну-ка, давай все пересмотрим!

В глубине души Гортензия совсем не обиделась. Она забыла кучу вещей и сама это знала. Мама метнула на нее острый взгляд.

– Это что-то новенькое. Ты полюбила путешествовать? – вдруг спросила она. – Тебя же надо было за волосы тащить на поезд!

Она пальцем повернула голову дочери и поймала ее взгляд.

– Не имеет ли, часом, это отношения к известному нам Танкреду?

Гортензия мысленно восхитилась маминой проницательностью.

– Ты хочешь в Париж, чтобы поговорить с Танкредом. Ладно. А ты хотя бы сказала об этом Шарли?

Гортензия помотала головой.

– Пусть она решит это сама, – заключила Люси.

– Танкред любит Шарли, – объяснила Гортензия на выдохе. – Непременно надо ему сказать, что…

– Что?..

– Что он не должен позволять ей жертвовать собой ради нас. Что, если они любят друг друга, наверняка найдется выход.

Мама достала пару полосатых носков, встряхнула их и сложила с долгим ласковым вздохом.

– Какая ты нелепая. Но я очень тебя люблю. Ты хотя бы знаешь его адрес?

Гортензия выпрямилась. И улыбнулась чемодану, который продолжал весело наполняться сам собой.

– У меня есть адрес его лаборатории, – сказала она с гордостью.

Но мамы уже не было в комнате. Доказательство, не живое и не осязаемое, но все же доказательство, что Е = mc^2.

Гортензия давно привыкла. Она продолжала, одна и в тишине, укладывать чемодан. Вдруг она цокнула языком.

– Мама! Моя книга!

Люси появилась вновь на одну секунду, без единого слова, и протянула книгу, поджав губы. И снова Е = mc^2! Гортензия крикнула «спасибо» и спрятала книгу среди своих вещей. Это был роман Роберта Льюиса Стивенсона «Несусветный багаж».

* * *

В ванной комнате в этот вечер Женевьева пробовала разные прически. Она поднимала волосы, опускала, сворачивала, взъерошивала, свивала и развивала, сплетала и расплетала, издевалась над ними как могла, скручивала и раскручивала, расчесывала сверху вниз и снизу вверх, так и этак, под Риту, под Милен, под Джоконду, Грету, Мики, Минни, Карлу, Летицию…

В конце концов она расчесала их как обычно.

И завязала в обычный конский хвост.

Конский хвост мил и прост.

Она вышла из ванной через час. Разумеется, за дверью кто-то из сестер и кто-то из кошек ждал, когда она ее освободит. В данном случае это были Энид и Ингрид. Которые, прежде чем вой ти, долго провожали ее взглядом.

– Что со мной не так? – встревожилась Женевьева.

– Ничего… Ты могла бы иногда носить что-нибудь другое, не конский хвостик? Для разнообразия?

* * *

Беотэги в раздельном купальнике открыла дверь Денизе и Беттине. Она расцеловалась, с каждой по два раза, это правило действовало с бронзового века коллежа еще на много лет.

– Ты опаздываешь, – заметила Дениза.

– Знаю! – буркнула Беотэги. – Это из-за Сюзи. Дал же бог такую сестру!

– Не бог, а мама с папой. Я так думаю.

Купальник у Беотэги был полосатый, мята и резеда, такой маленький, что казалось, будто он разлагается на ходу.

– Ты хочешь сесть в поезд В ЭТОМ?

– Ради бога. Мама задала мне тот же вопрос. Я просто оделась полегче, чтобы собрать чемодан.

– Четырнадцать тридцать три, – напомнила Беттина. – Поезд отходит в…

– Знаю! – фыркнула Беотэги.

Она провела их по коридору родительской квартиры и открыла дверь так, будто швырнула в урну банановую кожуру.

– Смотрите!

Посреди комнаты Сюзи, сестра Беотэги, пыталась засунуть кипу книг в переполненный чемодан.

– Эта дура задерживает нас, потому что непременно хочет вместить все невместимые манга.

– Была бы ты не такой гипертрихозной, – отпарировала Сюзи, – твои тюбики с кремом не заняли бы все место и я могла бы положить мои книги!

– Вы понимаете, что я хочу сказать? – хмыкнула Беотэги.

– Гипер… что? – переспросила Беттина.

Десятилетняя Сюзи, в веснушках, очках, с зубной пластинкой, кошмар жизни старшей сестры, могла бы служить матрицей типичной девочки предподросткового возраста. Но она, хитрюга, этого избежала. Главным образом потому, что в восемь лет решила каждый день учить три трудных слова из словаря. Поэтому она была из тех редких человеческих существ, что могут истолковать изотелию, одинофагию, филибег, рипиколь, сибиленцию, какохизм, бутирин…

– Когда уже четырнадцать тридцать пять, – сказала Дениза, – а у нас поезд в…

– Есть время только на одну вещь…

– Найти компромисс!.. – заключила Беттина.

– …или еще одну сумку!

Дениза порылась в своих вещах и достала смятый пакет из «Гиперпромо».

– Мои манга в… это? – возмутилась Сюзи.

– Так или никак, – отрезала ее сестра.

В гостиной зазвонил телефон.

– Ответишь, Бео? – крикнул откуда-то голос мадам Пермулле.

Беотэги фыркнула, но повиновалась. Когда она вышла, Сюзи поспешила облегчить ее багаж на полдюжины тюбиков и баночек, протянув их скопом Денизе и Беттине.

– Будьте так добры, – сказала она, – избавьте меня от этого.

Она спокойно заполнила освободившееся пространство восемью плотно уложенными манга. Девочки было запротестовали, но Дениза напомнила, что уже четырнадцать сорок одна. Тогда Беттина открыла свой рюкзак и запихала баночки в запасные кроссовки, Дениза же нафаршировала свою ветровку тюбиками.

Тем временем Беотэги в гостиной положила трубку. Положила очень медленно, потому что была сильно взволнована тем, что ей сообщили. Она задумалась на три минуты, постукивая пальцем по правой ноздре…

Наконец она решила вернуться к остальным как ни в чем не бывало.

– Готовы? – спросила она спокойно, но сердце ее билось немного чаще обычного.

– Четырнадцать часов пятьдесят одна минута, конец военных действий, – объявила Дениза.

Беттина вдруг кое-что вспомнила.

– Эй, – сказала она Сюзи, – что это значило, твое давешнее слово? Гип… гип…

– Не гип-гип. Гипертрихозный.

– Брось, – перебила ее Беотэги.

– А если Беттина хочет обогатить свой лексикон? Гипертрихозный значит…

– Хватит. Бери рюкзак и кончай строить из себя мадемуазель Ларусс!

Однако внизу, пока Беотэги и Дениза вместе с мадам Пермулле суетились, загружая чемоданы в багажник машины, Беттина вернулась к теме.

– Ну? – шепнула она Сюзи. – Гипертрихозный – это значит?..

– Волосатый.

И гадкая девчонка бросила насмешливый взгляд на ноги Беттины.

* * *

Пляж начинал заполняться.

Женевьева поставила коробку с конфетами на низкую ограду и открыла киоск. Разблокировала раздвижные ставни и медленно – они были тяжелые – открыла витрину. В киоск хлынуло солнце, отражаясь от песка, засинело небо, подул ветер с моря.

Она разложила конфеты в витрине. Развернула желтый с белым навес. Воткнула в песок огромный пластмассовый рожок, указывающий, что здесь продают конфеты, мороженое и прохладительные напитки. В последнюю очередь открыла кассу с мелочью, которую месье Мепулед передал ей, как и каждое утро, в булочной.

Подбежал маленький мальчик. Все четыре дня, что она работала в киоске, он был ее первым покупателем. И всегда заказывал фисташковое мороженое. Она заметила, что вчерашние солнечные ожоги у него стали меньше.

– Как обычно?

Мальчик кивнул. На вид ему было лет семь. Он смотрел на мини-гольф, где его брат добрался до пятой лунки.

– Ты сегодня выигрываешь?

Фисташковый мальчик помотал головой, лизнув мороженое, расплатился и убежал.

Из своего окошка Женевьева видела семь первых лунок, а также шестнадцатую, семнадцатую и восемнадцатую. Она смотрела, как он делал первый удар. Мяч улетел за пределы поля. Фисташковый мальчик скорчил гримасу и огляделся. Чтобы не раздражать его, Женевьева быстро отвернулась. У прилавка стояла зеленоглазая девушка и смотрела на нее.

– Привет!

– Привет.

Женевьева знала ее в лицо. Ее звали Дария. Каждое лето ее родители снимали бледно-желтую виллу, самую большую и самую красивую в Бель-Анс. Они были из Монтобана. Женевьева решила, что Дария еще красивее, чем прошлым летом.

– Ты работаешь в этом году?

– Да, – ответила Женевьева. – А ты? Опять на вилле Банана?

По-настоящему вилла называлась Элиана, но все называли ее Бананой из-за цвета и формы. Женевьева хотела сказать еще что-нибудь забавное или приятное, но в голову ничего не приходило. Впрочем, Дария уже махала своим партнерам по пляжному волейболу, которых оставила у кромки воды. Вскоре подошел парень, потом еще один.

– Я хочу пить… – сказала им Дария.

– Интересный это, должно быть, опыт, – усмехнулся первый, сдвинув солнечные очки на лоб.

– …а у меня при себе ни цента, – продолжала она.

– Ха, этот опыт я часто над собой ставлю! – фыркнул второй, высокий, с облезшими плечами.

– Не смешно.

Она состроила гримаску. Оба расхохотались, подталкивая ее локтями. Наконец парень в очках купил три содовых, и они окружили Дарию, утешая. Что-то яркое вдруг возникло в поле зрения Женевьевы, но она это не сразу осознала. Она проводила взглядом Дарию, полюбовалась ее купальником – сама она никогда бы не решилась надеть такой. Трое приятелей вернулись к пляжному волейболу.

На прилавке пчела присосалась к капле растаявшего сорбета. Женевьева понаблюдала за ней немного, потом снова замаячил знакомый цвет, заставив ее поднять голову. Там, у выстроившихся в ряд яхт, спиной к ней стоял парень в красной матросской шапочке. Она смотрела на него так пристально, что он обернулся и помахал ей рукой. Она помахала в ответ.

– Привет, Тристан!

Тристан был сыном Андре, рыбака, который иногда одалживал Верделенам свой катер на причале Понтон-Суфлан. И правда… Он носил красную шапочку. Тоже. Раньше она никогда этого не замечала.

* * *

Погода стояла прекрасная, киоск брали штурмом. После трех, когда кончилось мороженое, она позвонила месье Мепуледу, и тот обещал прислать своего помощника. Воспользовавшись случаем, Женевьева сделала перерыв, опустила навес и пошла прогуляться по набережной. Когда она вернулась, помощник месье Мепуледа уже ждал ее с коробками.

– Добрый день, Жюлиус, – поздоровалась она. – Что у тебя за сорта?

– Сегодня? Аромат «Толл Мен», новинка от Прадуччи. Только для тебя. Тебе нравится?

Женевьева улыбнулась ему. Они были ровесниками, его прическа напоминала Тинтина или рыбу-меч, уголки глаз были приподняты, как и уголки губ, даже когда он не смеялся. Она находила его симпатичным.

– Да, ты говорила о сорбетах? – продолжал он. – У меня есть черная смородина, манго, маракуйя…

– Фисташковое?

– До четверга не будет. Месье Мепуледу надо сделать новый заказ.

Тьфу ты. Завтра ее верный маленький покупатель не получит своего любимого мороженого.

– Спасибо, Жюлиус.

Он поколебался, потеребил прядь волос и наконец выпалил:

– Ты занята сегодня вечером?

– Надо помочь сестренке собрать чемодан. Она завтра уезжает в Париж.

– А-а.

Женевьева догадывалась, что за этим последует. А завтра? А послезавтра? Она посмотрела Жюлиусу в глаза и мягко пресекла дальнейшие попытки:

– И я не могу оставить старшую сестру. Я чувствую, что ей одиноко после разрыва с парнем.

Женевьева вовсе не собиралась этого говорить и удивилась, поняв, что это не ложь. Да, сколько бы Шарли ни пыталась отвлечься на всевозможные домашние работы (с весны она успела покрасить все ставни и косяки, замазать щели, заделать дыры в полу, заменить треснувшую черепицу и многое другое), когда наступал вечер, она часто бывала сама на себя не похожа и выглядела так, будто недоумевала, как ей удалось пережить день.

Жюлиус обреченно хлопнул себя по ляжке поверх белого передника и смешно вздохнул.

– Тем хуже. Мне осталось только сменить духи.

Перед гигантским пластмассовым рожком уже стоял покупатель.

– Ладно, пока! – попрощался Жюлиус. – Привет сестричкам, младшей и старшей!

И он укатил на своем мопеде. Покупатель, изучавший список мороженого, повернулся и оказался лицом к лицу с Женевьевой. Это был парень в красной шапочке.

Только без шапочки.

– Добрый день, – поздоровался он.

Она ответила легким кивком. Солнце светило ему в спину.

– Бутылку воды.

Он не узнал ее. Да он на нее почти и не смотрел. Женевьева поняла, что интересовал его вовсе не список мороженого, а группа там, на пляже.

– С газом или без? – спросила она.

Случайно или повинуясь какому-то таинственному зову, от группы отделилась девушка и, визжа от смеха, побежала к ним, за ней два парня и еще одна девушка.

– С газом или без газа? – повторила Женевьева.

Он не только не узнал ее, он обращал на нее меньше внимания, чем на пластмассовый рожок.

– Ту, что дешевле, – ответил он, повернувшись в три четверти.

Она поставила бутылку на прилавок, как раз когда два парня и две девушки, смеясь, затормозили у киоска. Одна из девушек была Дария, другую Женевьева не знала. Парни были те же, что с утра. Все четверо смеялись, переводя дух, их руки и ноги были в песке.

– Кто угощает? – крикнула Дария. – Сержио?

– Я уже покупал. Теперь Пол.

– Пол на мели, – сказала Дария.

– А ты нет! – вмешалась вторая девушка.

– Нет. Но у моего купальника нет карманов.

Она произнесла это тоненьким голоском, подчеркивая малость своего купальника. Карманов действительно не было. И не было простора для фантазии, подумалось Женевьеве.

Взгляд Дарии устремился на другой конец прилавка.

– Вот ты, новенький.

Парень в-красной-шапочке-без-шапочки не сразу понял, что обращаются к нему, засовывая в карман сдачу, которую дала ему Женевьева. Он поджал губы, словно говоря: «Да, ну и что?»

– Ты на каникулах? – не отставала Дария.

– Мм.

Он повернулся к Женевьеве, подняв бутылку воды.

– Можно не такую холодную?

Она взяла бутылку и нагнулась, чтобы достать из ящика другую. И тут, под витриной с конфетами, сердце ее пронзило отчетливое и острое ощущение собственной незначительности. Она очень быстро выпрямилась, слегка побледнев. Приятного мало заглянуть себе в душу под прилавком пляжного киоска. Выпрямилась и оказалась нос к носу с парнем, который успел переместиться.

– Спасибо, – сказал он с широкой улыбкой.

Когда он брал бутылку, его запястье коснулось руки Женевьевы.

– Мне лимонное мороженое! – потребовала Дария. – А тебе, Лили?

– Фисташковое.

Парень посмотрел на Женевьеву, и вдруг его брови поползли вверх.

– Я тебя не узнал! – воскликнул он.

– Фисташкового больше нет, – промямлила Женевьева, обращаясь к Лили.

– На дороге, когда мой велосипед упал в овраг, – не унимался он. – Это же была ты?

Женевьева кивнула.

– Тогда маракуйя, – сказала Лили. – А вам, мальчики?

– Я тебя правда не узнал, – повторил он.

Женевьева подала всем рожки, дала сдачу и мысленно заключила с собой пари, что он ушел. Она заставила себя передвинуть два ящика, прежде чем повернула голову к краю прилавка.

Он был там. Пил воду из горлышка. Оторвавшись, закрыл бутылку.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросил он.

Женевьева взяла тряпку и вытерла прилавок. Что ответит ему Дария?

После долгой паузы она увидела, что все взгляды устремлены на нее.

– Это тебя он спрашивает, свободна ли ты вечером, – тихо сказала Дария.

Волна тепла захлестнула Женевьеву.

– Меня? – выдавила она из себя.

– Тебя, – подтвердил парень. – Я возьму напрокат моторку. Ты знаешь здешние места?

– Э-э… да.

– Можем покататься.

– Чао! – крикнула Лили.

– Пока! – сказал Сержио.

– До свидания, – попрощался Пол.

Дария улыбнулась и ничего не сказала. Все четверо удалились. Женевьева вымыла стакан.

– Они ушли, – сказала она. – Можешь больше не стараться.

Когда же она видела этого парня? Где?

– Что ты говоришь?

– Тебе удалось разозлить Дарию. Больше ты не обязан меня приглашать.

Глаза у него были в форме миндалин, только перевернутых. Ямочка на подбородке, не совсем в середине, широкие плечи, крепкие руки, пухлые губы и уши.

– Дария? Так ее зовут?

Он допил воду, облокотился на прилавок и наклонился совсем близко к Женевьеве.

– А ты?.. Тебя как зовут?

– Женевьева.

Он улыбнулся. Ровные зубы, чинный ряд белых квадратиков, делали его улыбку удивительно нежной, а глаза просто светились.

– А меня Виго… Я спросил, свободна ли ты сегодня вечером.

Она дала нелепый ответ, какой обычно дают в подобных случаях. Ко гда вы так удивлены или так счастливы, что вам задали этот вопрос. Когда не знаешь, что сказать, а обязательно надо не просто сказать, а блеснуть. Когда, каким бы ни было предложение, заранее знаешь, что есть несметное количество шансов за ответ «да».

Женевьева ответила:

– Это зависит…

Он должен был бы спросить: «От чего?»

Но он просто сказал:

– Мне хочется прокатиться на моторке. Вон до того острова.

– Я заканчиваю в семнадцать сорок пять.

– Ты говоришь так, будто это проблема.

Он наклонился еще ближе к ней. Его плечи на три четверти скрывали солнце.

– Нет. – Женевьева вдохнула и выдохнула. – Это не проблема. Поехали.

– Я зайду за тобой.

Он сдвинулся, и солнце брызнуло Женевьеве в лицо. Он отошел. Она моргала, пытаясь держать глаза открытыми. К киоску подошла дама с двумя детьми.

– Три конфеты, – сказала она. – Две больших и одну маленькую.

4

Ведьма из Блэр в четырех километрах

В Мелло-ле-Бюсьер никто их не ждал. Кроме гигантской люстры с двумя абажурами, которая запрыгала вокруг них и залаяла: «Гав, гав, гав!»

– Були!

Були был длинношерстным спаниелем месье Тротти, начальника вокзала, абажуры оказались его ушами.

– Ему всего десять месяцев, – извинился месье Тротти. – Еще подросток.

Дениза смерила пса взглядом.

– Впервые вижу подростка, у которого шерсть весит тридцать кило.

– Я знаю как минимум трех таких, – язвительно ввернула Сюзи.

– Надо бы с ним поздороваться, – сказала Беттина. – Но с какой стороны?

Телефонный звонок призвал месье Тротти в здание вокзала. Они остались с Були.

– Он славный, – сказала Сюзи, когда пес лизнул ей подбородок. – Но мне кажется, что у него какостомия[67].

Никто не поддержал тему. Все решили игнорировать эти речевые извращения.

– Разве ваша кузина Вирсавия не должна была нас встретить?

– Она всегда опаздывает, – ответила Сюзи. – Нет, мне не кажется, этот пес – типичный случай какостомии.

Никакой кузины на горизонте. Беотэги меланхолично пинала бумажку от конфеты носком кроссовки «Патогас» горчичного цвета. Они ждали.

В пять часов кузина Вирсавия так и не появилась.

– Можно пойти пешком, – предложила Беотэги. – Всего четыре километра.

– Четыре?!!

– Ну, скажем, три и три четверти.

– С нашим скарбом?

– Будем петь.

– Без твоих манга было бы не так тяжело.

– Без твоей фигни вообще было бы как перышко.

Беотэги в отместку запустила в сестру сережкой платана. Були поймал ее на лету.

– Браво, Були, – одобрила Сюзи. – Жаль только, что ты подвержен какосто…

– Прекрати.

Прежде чем отправиться в путь, они вернули Були хозяину.

– Он очень симпатичный, – сказала Дениза месье Тротти, ласково похлопывая ту часть собаки, которая, по идее, была головой. – Но дыхание у него собачье.

– Какостомия, – философски ответил месье Тротти. – Как у большинства собак.

Сюзи лучезарно улыбнулась трем подругам. Они пошли гуськом. Дорога была пуста. Беотэги озабоченно хмурилась. Небо тоже. Особенно справа, за тополями.

Через десять минут от звучной рулады содрогнулась земля под их ногами: вдалеке рассекал пшеницу оранжевый динозавр, фырча и всхлипывая.

– Попросим этот трактор немного нас подвести?

И они закричали:

– Эй!

– Хо!

– Эгей!

– Хо-хо!

Но оранжевый монстр ехал своей дорогой. Когда он стал размером с божью коровку на горизонте пшеничного поля, на Денизу упала первая капля. На Беттину – три следующих. На Беотэги – шесть. На Сюзи – пятнадцать.

В полминуты разразилась гроза. Ветер пригнул пшеницу, загремел гром, полил дождь. Они побежали, несмотря на тяжелый багаж, и укрылись в высокой кукурузе на соседнем поле.

– Ну твоя кузина Вирсавия от меня услышит!

Все вокруг было черно, земля содрогалась от ударов грома. Беотэги это напоминало грохот мусорных ящиков на мостовой. Дениза затыкала уши при каждой молнии.

– Я хотя бы знаю, что я не сахарная. Иначе бы растаяла.

Ливень усилился. Завывал ветер. В десять минут шестого в июле месяце было девять осеннего вечера.

– Переберемся? – предложила Дениза.

– Куда и с кем? – усмехнулась Беотэги, показывая на пустынные поля вокруг.

– Надо идти дальше. Все равно вряд ли мы можем быть мокрее.

Дениза выжала челку.

– Теперь я примерно представляю, как живут половые тряпки.

Они продолжили путь под дождем.

– Вы знаете историю, как папуасский вождь вернулся из Безье?

– Она не может быть хуже нашей.

– К ак-то раз папуасский вождь вернулся из Безье и рассказал своему племени про сцену, от которой обалдел: «Двадцать тысяч человек молились, воздев руки к небу, на чудном зеленом лугу. Пришли воины в синих туниках, а за ними воины в красных. Все пели. Потом пришел шаман с большим яйцом. Наступила тишина. И случилось чудо: пошел дождь!»

– Что смешного? – фыркнула Сюзи, выплевывая попавшую в рот воду.

– Он был на матче регби, балда.

– Не понимаю, при чем тут…

– Тсс. Слушайте.

Беттина всматривалась в пелену дождя. Все услышали рык.

– Оранжевый динозавр!

Он возвращался быстро-быстро (ну, насколько мог) на размокшую дорогу, и его колеса плевались бурой жижей на то, что казалось вигвамом на верхушке. Поравнявшись с ними, он остановился. Это оказался не вигвам, а зонтик. Под ним сидел парень с уткой и котом.

Парень сделал им знак подняться и сесть. Они не заставили себя долго просить. Он спрыгнул вниз и в три приема сам взгромоздил их багаж, после чего снова сел за руль. Девочки сгрудились вокруг ручки зонтика.

– Спасибо! – гаркнула Сюзи, перекрикивая шум дождя и рев тронувшегося динозавра.

– А мы вам махали на пшеничном поле.

– Нам надо к Вирсавии Бальклеманту. Вы знаете, где это?

Он молча кивнул. Мохнатые и пернатые крепко держались за его юбки – это только так говорится, потому что на нем были полотняные шорты и широченная футболка, растянутая у ворота… под которой прятался воробей.

– Ой! – вскрикнула Беттина. – Какой миленький!

Она протянула руку, но птаха тут же вылетела под ливень.

– Ох, – смутилась она. – Простите…

Парень пожал плечами и, вывернув руль, съехал с дороги. Через несколько минут воробей вернулся и юркнул ему за ворот. Сюзи и Дениза захлопали в ладоши. Беотэги всю дорогу сидела поджав губы.

– Это напоминает мне Лазурный Берег, – поделилась Дениза. – Дождь лил как из ведра. Мы с родителями перебрались в Кабур…[68] И там потоп. Но мама сказала, что перемена воды пошла нам на пользу.

Беттина рассматривала их молчаливого спасителя. Лет шестнадцати, с дождевой каплей на носу, он время от времени морщил губы, высвистывая две ноты, и тогда воробей, кот и утка поворачивали головы к нему. Удивительное дело. Карманы у него так оттопыривались, будто он запихал в них парижский Сакре-Кер и мэрию Вильнева.

Она уже было подумала, что он немой. Но он вдруг сказал:

– Приехали.

Дом кузины вырисовывался на фоне лилового неба и черных туч. От порывов ветра тополя бились о стену. Дождь стал реже, но гром еще злобно гремел. На эмалевой табличке было написано розовыми буквами: «Рожь».

– Раньше это был амбар, – объяснила Беотэги в ответ на озадаченные физиономии подруг. – Но внутри комфортно.

Дениза вздрогнула.

– Мы как будто попали в музыку Дэнни Эльфмана[69].

– Ты хочешь сказать, в предместье Готэм-Сити?[70]

– Или в «Ведьму из Блэр»[71].

Их спаситель донес багаж от трактора до ограды.

– Ты вывихнул ногу? – спросила Беттина, заметив, что он слегка прихрамывает.

Он покачал головой и полез на трактор вместе со всей своей живностью.

– Если вам что-нибудь понадобится, – сказал он, заводя мотор, – я на ферме.

– А ферма… где?

– За этими деревьями.

Они помахали ему на прощание. Он ответил короткой улыбкой и укатил.

– Минимум светских условностей, – высказалась Беттина.

Беотэги несколько раз позвонила. Никакого ответа. Они заколотили в дверь в восемь рук. Никого.

– Ты уверена, что у тебя есть кузина Вирсавия?

– Вообще-то, – спокойно сказала Сюзи, – Беотэги забыла захватить пианино.

– …

– На нем лежали ключи от этого дома.

Беттина и Дениза уставились на подругу.

– Не слушайте мелкую, – разозлилась Беотэги. – Я вспомнила, они…

Она нагнулась над глиняным горшком, пошарила внутри:

– …здесь!

Они вошли, со всех текло в три ручья.

– Я бы выпила сухого белого! – заявила Беттина.

Внутри дома и правда могло бы быть комфортно… при условии генеральной уборки. Пара летучих мышей играла в Тарзана и Джейн под потолочными балками. Стены были покрыты паутиной. Когда с дивана и стульев сняли чехлы, поднялись клубы лиловой пыли и все закашлялись. Под ногами Беттины что-то пробежало.

– Гм. Серые мыши и летучие мыши. Как-никак этот дом обитаем.

– Вирсавия приезжает только на каникулы, – вступилась за кузину Беотэги.

– Как видишь, нет.

– Была бы у меня капсула, – вздохнула Сюзи. – Как у Булмы и Сэнгоку.

– Переведи?

– В «Жемчуге дракона». Когда Булме нужен мотоцикл, автомобиль, дом с бассейном и ванной, она бросает на землю капсулу и – вжжжик! – все материализуется!

– Твой «Жемчуг дракона» – это производство без классовой борьбы, – заключила Дениза.

– Переведи? – попросила Сюзи.

– Прочтешь в «Капитале» Карла Маркса.

– Кстати, кем она работает, твоя кузина?

– Она делает картины.

– Я не вижу здесь ни кистей, ни красок.

– Из очисток.

– ?..

– Она сушит апельсиновую кожуру, очистки от кабачков, груш и все такое. И выкладывает из них формы на полотне. Это все наверху.

– Кузина Вирсавия, – сказала Дениза, – это производство без отходов. – Она поморщилась. – Но это не объясняет, почему ее здесь нет.

– Может, поскользнулась на очистке.

– Позвони маме, Бео.

Беотэги вздохнула и снова закашлялась. Достала телефон и ушла с ним в соседнюю комнату.

– Я есть хочу, – сказала Сюзи.

– Естественно. Ты же ничего не ела уже целых полчаса.

– Можно развести огонь, – заметила Дениза.

– Я не думала о барбекю. Хватило бы и кусочка сыра.

* * *

На рассвете в тридцати километрах к востоку маленькая тучка поднялась над озером Буль, ведя за собой гуськом, как утка своих утят, стайку перистых облаков. К десяти часам, напитавшись парами, они утроились в объеме. К полудню стали пухлыми дождевыми облака ми, а после обеда превратились в тяжелые тучи, разразившиеся гроза ми по всему региону. Та гроза, что обрушилась на Сюзи и ДББ, была одной из них.

Другая туча решила покинуть компанию и прогуляться к морю. Она не спешила и добралась до побережья только к семи часам.

До этого, ровно в семнадцать сорок пять, Женевьева распрощалась с конфетами и сорбетами, вымела и вымыла внутри, опустила ставни и закрыла киоск. Солнце стояло ниже, но еще не било в глаза. Женевьева шла в ритме своего сердца: бодро и весело.

Поднимаясь по ступенькам на набережную, она увидела Виго. На этот раз он стоял против солнца, и его глаза, перевернутые миндалины, были сощурены.

– Лодка там, – сказал он.

Она была разочарована, когда он надел темные очки. Теперь он был похож на любого парня на пляже.

– Ты уже была на этом острове?

– Не раз.

– Тогда ты знаешь дорогу.

Пока он толкал лодку к воде, она распустила волосы, но потом, поколебавшись, снова связала их как были. Конский хвост мил и прост. Виго подвесил на корму мотор.

– Готова?

Он уже запрыгнул внутрь и выпрямился, чтобы помочь Женевьеве. Лодка покачивалась в шестидесяти сантиметрах от берега. Она подняла ногу, нацелившись на песчаную отмель. Но Виго обхватил ее за талию и приподнял над водой.

– Спасибо.

Он снял очки, прицепил их к вороту футболки и запустил мотор. Лодка тихонько поплыла по волнам. Виго улыбнулся Женевьеве.

Остров приближался, плоский, как баржа, покрытый травой и чайками. Они пристали к маленькому серому пляжу.

– Отсюда виден Виль-Эрве, – показала она пальцем. – Это мой дом.

Он посмотрел, приставив руку козырьком к глазам. Женевьева засмеялась.

– Ты не наденешь очки?

Он пожал плечом. Они прошлись немного среди валунов, потом он сказал:

– Большой у тебя дом. Твои родители богаты?

Она прыснула.

– Ты бы сказал это Шарли.

– Это твой отец?

– Это моя сестра. Она нас растит.

– Родители вас бросили?

Этот парень задавал странные вопросы, но последний был и вовсе несуразным. Фред и Люси бросили пятерых своих дочерей!

– Они умерли.

Сказав это, Женевьева вдруг поняла, что да, в каком-то смысле она и четыре ее сестры брошены. Она никогда не смотрела на это так. Виго подобрал ракушку и молча ее разглядывал. Женевьева опустилась на бугорок сухого песка.

– Если бы я была богата, – сказала она, – не продавала бы мороженое на пляже.

Она подняла глаза. Он сел рядом.

– Я надела купальник, – сказала она. – А ты?

Он покачал головой и водрузил на нос очки.

– Искупайся, если хочешь.

В одиночку не очень хотелось. Она молчала. Он лег и придвинулся поближе. Поднял руку, тронул ей затылок. Потом приподнялся на локте, и Женевьева почувствовала подбородком его дыхание. Она встала.

– Я все-таки искупаюсь!

И побежала к воде, слыша позади его смех.

Купаться она все-таки не стала. Не хотелось раздеваться. Она окинула взглядом остров. В самом конце, на мысу, можно было разглядеть силуэты пары с маленькими детьми, они рыбачили среди валунов. Не видя, даже не слыша, она знала, что Виго шел следом за ней. Он стоял позади и ничего не говорил.

– Дождь идет, – сказала Женевьева, помолчав. – Вон там. Видишь?

Она обернулась. Он рассматривал ее. Где же она видела эти глаза?

– Он движется сюда. Лучше поплыть обратно.

Черный туман колыхался между небом и океаном, как пыльная занавеска в столовой.

Они вернулись к лодке, которую вытащили на берег. Поволокли ее вниз по склону. Море отступило, и расстояние увеличилось. Виго принес мотор. Пока он ходил за ним, Женевьева держала лодку, чтобы ее не унесло. Когда он пришел, она помогла ему подвесить мотор. Потом хотела было сесть в лодку первой. Но нахлынула волна, и она, смеясь, отскочила. Вода доходила ей до колен.

Она вдруг почувствовала, что ее оттолкнули, потом крепко схватили. Лицо Виго было совсем близко, его колено протиснулось между ее ног. Он поцеловал ее. Женевьева успела увидеть, что другой рукой он еще держит лодку, а потом больше ничего не видела, потому что закрыла глаза. Она открыла их много позже, когда не хватило дыхания. Отстранилась. Выдохнула:

– Постой… постой… я не могу дыш…

Но он сжал ее крепче и еще раз поцеловал. И еще раз. Женевьеве казалось, будто ее заглатывают. Она подумала, что вот сейчас он съест ее живьем – или задушит. Ей стало страшно, так крепки были эта рука, это колено, этот поцелуй. Но, в сущности, не так уж. Не так уж. Этот страх был еще и невероятно сладок. Она вздохнула. Просунула руку между своей грудью и его и мягко его оттолкнула. Он все еще держал лодку. Они сели, и Виго запустил мотор.

На пути обратно они так и не сказали друг другу ни слова.

А потом пошел дождь.

* * *

– Я есть хочу, – заныла Сюзи.

Они нашли на чердаке целую коллекцию очистков, одни сушились на веревках и досках, другие были приклеены к листам бумаги, но это было единственное съестное, оставленное кузиной-художницей. Все остальное, шкафы и холодильник, было совершенно пусто.

– Я есть хочу!

– Мы тоже, – прикрикнула на нее Беотэги, – так что заглохни!

Глаза Беттины, злые от голода, вдруг блеснули.

– А ферма-то, – сказала она. – Ферма!

Все уставились на нее.

– Я хочу сказать: телята, коровы, свиньи, цыплята!

Из глаз ее товарок по несчастью наконец брызнула надежда, как вода из лопнувшей трубы. Но тут же все вздохнули. Дороги раскисли, надвигалась новая гроза, темнело… Это отбивало всякую охоту выходить на улицу.

– Кто пойдет?

Беттина, подумав, подняла руку. Она встала с дивана и подошла к камину, где было теплее. Десять минут спустя она все еще стояла там.

– Да, да, – сказала она, поймав умоляющий взгляд Сюзи и такой же – Денизы. – Я морально готовлюсь.

Она надела сапоги, которые стояли в прихожей, ветровку, дождевик с капюшоном и взяла свой кошелек в форме тюбика зубной пасты.

– И ради бога, – добавила она, – не думайте, что я самоотверженная, человечная, добрая, великодушная, альтруистка, филантропка…

Она открыла дверь, как раз когда вдали загромыхал гром.

– …я просто умираю с голоду!

На улице она бросилась бежать под чернильным небом в сторону тополей. Запыхавшись, добралась до строений фермы. Пересекла пустой двор. В этот дождливый летний вечер окна уже светились. Трапеция желтого света упала на грунтовую дорогу: кто-то открыл дверь. Беттина узнала парня с трактора.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

Она распахнула ветровку. Не потому что ей было жарко, просто из вежливости, потому что на нем все еще была та же футболка с растянутым воротом. Она присмотрелась: никакого воробья под ней не было.

– Мы хотели бы купить молока, яиц, сыру и все такое.

В желтой трапеции появился силуэт мужчины.

– Кто там, Огюстен?

– Тут из «Ржи» хотят купить что-то на ужин.

Мужчина вышел к Беттине. Его, должно быть, самого оторвали от ужина, он жевал, пожимая ей руку.

– Чего бы вам хотелось? – спросил он.

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Огюстен, сходишь с ней на склад?

Он вернулся в дом, и желтая трапеция захлопнулась на грунтовой дороге. На Беттину и Огюстена опустилась вечерняя тишина. Помолчав, он сделал ей знак следовать за ним.

Огюстен привел ее на задний двор фермы. Он прихрамывал, совсем немного, но достаточно, чтобы это привлекало внимание. Как будто танцевал.

Он открыл низкую железную дверь, которая вела в большое холодное помещение с двумя рядами полок, полных всевозможных коробок, мисок, банок, подвешенных колбас и сыров, бочонков и ящиков со свежими фруктами.

Сердце Беттины набухло сладким теплом… Она выбрала абрикосы, вишни, большую банку мягкого сыра, окорок, бекон, яйца, молоко. Взяла еще половинку круглого хлеба. После этого ее кошелек-тюбик опустел, и она с сожалением посмотрела на рисовую молочную кашу в холодильном шкафу.

– Я дам тебе сумку, – сказал Огюстен.

Это был пакет из крафтовой бумаги без ручки.

– Ты сможешь все унести?

Она кивнула. Но не прошла и половины аллеи, как пакет порвался.

– Надо было дать тебе два, – сказал парень и скрылся за поворотом аллеи. Беттина ждала. Что-то он долго. Она уже начала переминаться с ноги на ногу, когда Огюстен появился с двумя мешками. Он переложил половину в один, остальное в другой. Дал ей тот, что полегче, второй оставил себе и сказал:

– Я тебя провожу.

Он был не один. Едва завидев Огюстена во дворе, сорока, утка и давешний кот потрусили следом. Вскоре к ним присоединился цыпленок. Огюстен посадил его себе на плечо. Беттина увидела еще один клювик, торчавший из его кармана.

– Если ты ждешь потопа, – прыснула она, – бери их парами.

Он рассмеялся. Небо было яблочно-зеленое над дорогой, конфетно-розовое вдали. И, пока они шли рядышком, вернее, она шла, а он танцевал, Беттина попыталась завязать разговор.

– А ты ее знаешь, кузину Вирсавию?

– Не особо. Она приезжает только на каникулы.

– Как видишь, нет.

Пауза. Беттина подавила нервный смешок.

– Ты сын этого… э-э… господина, которого я видела? Фермера?

– Алена? Нет.

– Ты у него работаешь?

– Это моя приемная семья. Мой отец меня сюда поместил.

Это пахло неприятностями. Беттина подумала, что лучше поговорить о погоде. Но следующий вопрос задал Огюстен.

– Завтра будет рынок. Вы придете?

Ей понадобилось пять секунд, чтобы понять, что это могло быть приглашение.

– А ты там будешь? – спросила она.

– Я продаю фрукты и овощи.

Он остановился и отдал ей второй пакет. Только тут Беттина увидела, что они уже стоят у ограды «Ржи».

– Большое спасибо, – сказала она.

Он почесал висок и пробормотал что-то, чего она не расслышала.

– Прости?

– Я говорю: не за что.

Она развернулась, прижимая два пакета к груди. Огюстен открыл перед ней калитку, закрыл и ушел. На пороге дома она обернулась.

Странное зрелище открывалось отсюда, парень шел, пританцовывая, под яблочно-конфетным небом с цыпленком на плече, птицей в кармане, котом и уткой под ногами, сорокой на голове…

Она толкнула дверь и крикнула:

– Убирать ничего не буду!

– Ваааау! – взвизгнула Сюзи. – Сыр! Яйца!

Она зачерпнула пригоршню вишен и сунула их в рот.

– Ооооой! – вскрикнула Дениза. – И молоко! И курица!

– Ууууй! – подхватила Беотэги. – Хлеб! Рисовая каша!

Курица? Рисовая каша? Откуда?

Беттина проверила. Никаких сомнений, были излишки! Огюстен.

* * *

Они пристали к берегу под частым дождем. Виго выкрутил полы своей рубашки, выжав из нее добрых пол-литра пресной воды. Женевьева закрутила мокрые насквозь волосы в пучок. Когда они затащили лодку и мотор в ангар, Женевьева на бегу схватила Виго за руку и повела под каплями к «Жюльену», единственному кафе, открытому в такую погоду и в этот час.

Но они туда не добежали.

На ступеньках набережной человек в рыбацком непромокаемом плаще с капюшоном вынырнул из ливня и крепко ухватил Виго за шиворот. Их лбы столкнулись.

– По какому праву ты взял мою лодку? – закричал человек. – Кто тебе разрешил? Отвечай!

Полузадушенный Виго моргал от капель и не мог выговорить ни слова. Человек в плаще с силой хлестнул его по правой щеке, по левой. Виго из последних сил попытался его оттолкнуть, но тот не отпускал.

– Это называется кражей! – кричал он. – Пошли со мной в полицию! Ну, живо!

Он развернул Виго, который отбивался, но не мог вырваться. В схватке капюшон плаща откинулся назад.

– Деде! – воскликнула ошеломленная Женевьева.

Она знала Андре с раннего детства. Но никогда не видела его в таком гневе.

– Я не разглядела, что это ты!

Шарли всегда покупала у Андре рыбу, а еще они брали у него напрокат лодку, когда хотели прокатиться по морю.

– Женетта? – ахнул он.

По привычке и из любви он называл Женевьеву тем же уменьшительным именем, что и свою дочь, которую тоже звали Женевьевой.

– С каких это пор ты якшаешься с подонками? – строго спросил он.

Взгляд Женевьевы заметался, не зная, куда устремиться, и в конце концов она посмотрела прямо в глаза Деде.

– Это моя вина, – тихо сказала она. – Это… я попросила его взять лодку.

– Ты?

Он не поверил своим ушам. Она покраснела.

– Я думала, что мне-то ты ничего не скажешь… Ты ведь ничего не скажешь?

Андре отпустил Виго, и тот тяжело упал навзничь на парапет.

– Поверить не могу! Ты его покрываешь!

– Была такая хорошая погода. Мне так хотелось выйти в море…

Она подошла ближе, тронула его руку.

– Я не хотела тебя рассердить. Я подумала, в этот час она тебе больше не нужна…

– Женетта, ты…

Он надел капюшон. Женевьева так и стояла с непокрытой головой, тысячи капель стекали по позвоночнику.

– Ладно, – сказал Деде. – Ладно. Я знаю, что ты не хотела плохого.

Он кивал и молча смотрел на нее. Она выдержала его взгляд.

– Иди обсушись, – мягко посоветовал он. – А то простудишься.

Она шагнула к нему с намерением расцеловать его в обе щеки.

Но Андре развернулся и скрылся в пелене дождя. Она крикнула ему вслед:

– Спасибо…

Слишком поздно. Он уже исчез.

Она вернулась к парапету, где ждал Виго. Он обхватил ее руками. Вода с его волос потекла ей на лицо.

– Извини, – сказал он. – Я обещал тебе прогулку на лодке. А их больше не давали напрокат в этот час. Вот почему.

Его рука ласкала ее. Женевьева чувствовала, что подписывает договор, не зная его содержания. Это было неприятно, тревожно. Она отвернулась, ей стало страшно, что он так ее взволновал.

– Для тебя, – прошептал он настойчиво.

Она кивнула. Провела ладонью по лицу. С него текло. Вдруг, не замышляя этого заранее, она повернулась к нему спиной и бросилась бежать.

* * *

С него довольно этой окаянной грозы. Было поздно. Это продолжалось с начала ночи. Он решил укрыться от дождя. Куда идти, он отлично знал. И как вой ти – тоже.

Он пошел и вошел.

С первой секунды он понял, что дом не пуст. Он ступал осторожно. Диван в гостиной был занят, и три матраса лежали на полу как попало. Он увидел на них человеческие фигуры, кажется девочек.

Он шел бесшумным упругим шагом. Такой был дан ему от природы. Остановился на минутку перед наклонным зеркалом. С него вытерли пыль, стало видно лучше. Он пригладил усы и пошел осматриваться дальше.

Не спеша обошел постели. Одна из девочек почти сползла на пол, и ему пришлось перешагнуть через ее руку, чтобы пройти в кухню. Кухни он любил. Особенно когда дом был обитаем, как сегодня. Никто не знал, что он приходил вот так, никто никогда не заставал его в доме. Обычно люди не любят таких бродяг.

Нежная вибрация дала ему знать, что холодильник включен. Это уже интересно. Он распахнул дверцу без колебаний. Нашел маслянистый сверток и развернул его. Ветчина. Он унес ее на кухонный стол и оторвал кусок зубами. Попил молока, пролил несколько капель, вытерся. Доел остаток мягкого сыра из миски. Потом покинул кухню, оставив холодильник приоткрытым. Он умел их открывать… но так и не научился закрывать. Впрочем, плевать он хотел на это.

Утолив голод, он бесшумно побродил по дому. Он любил дома. Особенно когда все спали. Вот как сейчас. И когда шел дождь. Как сейчас.

Вдруг он остановился… Знакомый шорох… Долгожданная тень… От этой радости шерсть у него всякий раз вставала дыбом. Этим он никогда не пресытится. Он ждал, замерев, насторожив уши.

Тень семенила как ни в чем не бывало. Он прыгнул… и почти схватил ее!

И схватил бы. Если бы эта дурочка не задела неудобно лежавшую руку! Одна из человеческих фигур вдруг села на матрасе и завизжала.

Беттина проснулась от ужасного ощущения, что кто-то тронул ее за руку. Она отбросила в сторону одеяло. Сюзи, Беотэги и Дениза тоже проснулись. Но были еще слишком сонные, чтобы вспомнить, где находится выключатель. Некоторое время они сидели, замерев, всматриваясь в темноту.

Дениза испустила второй крик. Беотэги – третий.

– У него глаза! Вон они! Висят в темноте!

– Это, наверно, глаза Беотэги.

– Беотэги! У тебя глаза желтые, круглые и косые?

Беотэги издала крик номер четыре: кто-то запустил ледяной снаряд ей в щеку.

– В нас стреляет убийца! – взвизгнула она.

Крик номер пять они издали квартетом. Беттина наконец сообразила, что положила фонарик у своей подушки как раз на такой случай или, банальнее, если ночью захочется в туалет. Она пошарила, нашла его, включила.

Крик номер шесть. Глаза из темноты смотрели прямо на Беттину! Она выронила фонарик, увидела мышку, испустила крик номер семь и снова направила луч в подвешенные во тьме глаза.

Кот.

Кот с кружевными ушами, с взъерошенной шерстью, еще мокрый после прогулки на улице. Цвет его определить было трудно. Нечто среднее между прожаренным стейком и томатным супом.

Он смотрел на четырех девочек. Они смотрели на него. Он сел и преспокойно стал вылизываться.

– Это твоей кузины?

– Нет. Ты его не узнала? Это тот, что ходит за Огюстеном…

– Повторяю, мне что-то упало на щеку…

– Он, похоже, здесь как дома.

– …даже что-то чертовски холодное.

– Кто в силах выставить его вон?

Никто.

– Я уверена, что мне выпустили пулю в щеку.

Дениза посмотрела на ставни, двери и окна.

– Все закрыто, – сказала она мрачно, – значит, убийца один из нас.

– Кончай нас пугать, Дениза! Не то я ненароком выбью тебе глаз!

– С одним глазом я напугаю тебя еще сильней!

Беотэги вскрикнула. В нее попал второй снаряд! Она подняла голову к потолку.

– Течет! Там, с потолка!

Последовала суматоха, все перетаскивали матрасы к стенам, пришлось расстилать и перестилать постели и подставить таз под капли. Беттина предупредила, что претендует на воду для завтрашнего мытья головы. Кот полустейк-полусуп наблюдал за ними с серьезным видом. Комната смахивала на Красное море, когда его переходил Моисей.

Когда наконец настало время гасить свет (выключатель нашелся), кот краем глаза оценил комфорт каждой постели.

Он выбрал Беттинину, хотя она кое-как побросала простыни, одеяло и подушку. И устроился между двумя горбиками, которые образовывали ее ноги на краю матраса. Беттина этого не видела. Она уже уснула.

5

Даешь Париж!

Женевьева раздвинула стеклянную дверь – долгий скрииип – и вышла на террасу. Шарли была там в позе «березки» между диким виноградом и молодой оливой. На уголке стола бормотало радио снижение процента успеха экзаменов на степень бакалавра в этом году, кандидаты были…

Женевьева налила себе чашку холодного молока и поднесла ее к губам. Она согнулась пополам, что позволило ей увидеть изнутри ноздри старшей сестры.

– Ты решила слиться с природой?

– Я шишка.

– Шишка?

– Тип с шишкой, который стоит на голове в надежде ее сгладить.

– У тебя на голове шишка?

– Нет. Но в мозгах точно что-то выросло.

– Позаимствуй шляпку у мадам Буэн.

– Уж лучше шишка.

Женевьева вылила спитой чай под молодую оливу.

– Удобрение, – объяснила она. – Почему ты думаешь, что у тебя что-то в мозгах?

– Скажем так, у меня проблема.

– У меня тоже: кончилось фисташковое мороженое.

– Моя проблема меньше… Я умру.

– От скуки?

– От отсутствия личной жизни.

– У тебя было два любимых.

Шарли пожала плечами. Стоя вниз головой, она их опустила.

– Их больше нет.

Она перевернулась и села на уже нагревающийся бетон. Женевьева намазала маслом кусок хлеба и вдруг поняла, что ей совсем не хочется есть (хотя вчера она не ужинала). Она протянула бутерброд Шарли, и та тотчас надкусила его.

– От голода ты не умрешь, – заметила Женевьева.

– У меня работает безотказный сигнал тревоги, когда мне надо поесть.

– Какой?

– Я умираю от голода.

Шарли подхватила проходившего мимо Роберто. Он поерзал немного для проформы, но присмирел. Шарли звонко чмокнула его в нижнюю губу. Кот отвернулся.

– Видишь! Даже единственный мужчина в этом доме меня не признаёт!

Женевьева вспомнила Виго, вчерашний вечер. Его поцелуй. Его губы. Ее губы расплющились о золотой ободок чашки.

– У тебя нет новостей от Танкреда?

Шарли мотнула головой: нет.

– А от Базиля?

Шарли выпустила кота и тем же движением дала понять, что нет. Сама того не сознавая, она рассматривала молодую оливу.

– Ты плохо за ней ухаживаешь, – тихо сказала Женевьева.

– Точно. Моя личная жизнь – пустыня.

– Я говорю об оливе и винограде. Это подарки Базиля.

– Они растут.

– Ты тоже растешь… разрослась за пределы, если хочешь знать мое мнение.

Женевьева сделала еще один бутерброд и протянула его Шарли.

– Тебе тоже нужно, чтобы за тобой ухаживали.

Шарли пошевелила пальцами на ногах.

– Ты сделала педикюр? – удивилась Женевьева.

– Взяла лак у Беттины. В ее ящиках можно найти все, чтобы стать Мисс любой дыры.

– Ты хочешь стать Мисс дыры?

Лесные пожары ширятся, девять тысяч гектаров маки[72] сгорело за два дня в горах Аллиоль, один кемпинг пришлось эвакуировать…

– Чем хорошо радио: сразу понимаешь, что по сравнению с несчастьями этого мира наши горести – просто пустяки.

Женевьева посмотрела на часы и встала.

– Мне пора.

– Куда так рано?

– …

– И ты ничего не ела!

– Съешь мою долю.

Женевьева посмотрелась в стеклянную дверь, прикусила щеки, чтобы они выглядели впалыми, взяла сумку с купальником и ушла по прибрежной тропе.

Три старика, разумеется, сидели на повороте. Они поздоровались с ней.

– Что-то мы сегодня рано! – сказал один.

Она улыбнулась и пошла напрямик к деревне. Сделала крюк, чтобы обойти булочную месье Мепуледа, зашла в гастроном и купила литровую коробку фисташкового мороженого. Потом побежала на пляж, вошла в киоск через заднюю дверь и в полутьме убрала мороженое в холодильник. После этого она разделась, надела купальник и вышла на пляж с полотенцем на плече. Солнце слепило. Море было далеко.

Она проплыла немного, повернулась и посмотрела на пляж. К тото вдалеке шел в ее сторону… парень. Она повернулась на девяносто градусов и заставила себя сделать тридцать гребков… Но остановилась на двадцати семи и снова повернулась к парню, который шел к ней. Сердце отчаянно колотилось.

Это был не Виго. Женевьева нырнула и минуту оставалась под водой.

Запыхавшись, она вынырнула. Парень, которого она приняла за Виго, уже прошел мимо. Она рассмотрела его со спины. Совсем не похож. Этот был худой, с бесконечно длинной шеей, весь вытянутый вверх. Не то что Виго, тот широкий, крепко сбитый и ходит так, будто впечатывает свои шаги в землю.

Она вышла из воды, подняла с песка полотенце. Полотенце было Беттинино, с розовым фламинго на фоне бамбука. Она ополоснулась под пляжным душем и растерлась клювом фламинго и стеблями бамбука, крепко-крепко, даже лицо. Потом вернулась в киоск и оделась.

Открылась она точно вовремя.

Фисташковый мальчик покинул мини-гольф у шестнадцатой лунки и помчался к киоску.

– Фисташковое? – спросила Женевьева, наклоняясь к коробке, которую купила для него.

Он покачал головой.

– Нет. Сегодня лимонное.

Она молча посмотрела на него. Подала ему рожок лимонного с широкой улыбкой и смотрела, как он вприпрыжку убегает к шестнадцатой лунке.

Сердце ее наполнилось грустью.

* * *

Последний раз Гортензия была в Париже четыре года назад, с родителями. Это почти забылось. Она крепко держала за руку Энид, и обе семенили следом за тетей Юпитер, которая несла их сумку. Шарли решила, что одной сумки на двоих им хватит. Как должно было хватить и банкноты в пятьдесят евро, которую она вручила сестрам на перроне.

Через полчаса духоты и тряски в метро они вышли наружу, запыхавшиеся и помятые. Когда свернули на улицу Пилле-Виль, долгий рев расколол небо и над крышами взмыли испуганные голуби.

– Что это? – спросила Энид тоненьким встревоженным голоском.

Тетя Юпитер улыбнулась. Она была высокая, худая и с удивительно круглыми щеками, делавшими ее похожей на шоколадное яблочко.

– Сирена. Она завывает каждую первую среду месяца в полдень. Значит, сейчас двенадцать часов. В пять минут первого она замолчит. Вы никогда ее не слышали?

Гортензия такого не помнила.

– Загадайте желание! – весело воскликнула тетя. – Париж делает все возможное, чтобы принять вас с почестями!

Улица Пилле-Виль была маленькая и кривая.

– Как большая макаронина, – заметила тетя Юпитер. – Из одного конца не видно другого.

Дома поражали грандиозными фасадами. Если присмотреться, тут находились только офисы, страховые компании. Дом тети не составлял исключения: фасад с колоннами, кариатиды… И пять этажей, занятые Ants & Beehive, Prospective & Advenir Limited и «Швейцарской прорицательницей».

Лифт шел только до пятого, дальше пришлось идти по узенькой лестнице, уже без блестящих лаком ступенек и ковра. Лестница скрывалась за дверью и поднималась изгибами до последнего этажа. Подняться по ней можно было только гуськом, животом толкая перед собой сумку.

– Похоже, – сказала Энид, – на нашу старую башенку. В Виль-Эрве.

– Только не так сыро, – вежливо вставила Гортензия. (А про себя совсем не вежливо подумала: зато глуповато и уныло.) – И без чаек, – добавила она.

Зато были голуби, их глук-рилу глук-рилу по всему водосточному желобу.

Тетя Юпитер пошла вперед по коридору, вымощенному красной плиткой. По нему тоже можно было продвигаться только гуськом. На полпути она остановилась, задрав голову.

– Мы пришли! – крикнула она. – Где вы?

Одним движением она толкнула дверь справа правой рукой, а дверь слева левой. Из правой высунулась пара смеющихся лиц.

– Мама! Энид! Гортензия! Гортензия! Мама! Энид!

Все принялись обниматься прямо в коридоре, визжа от радости и тая от нежности.

– Что ты так гримасничаешь? – спросила Гортензия, поцеловав Гарри.

– Что это за морда хомяка? – перебила ее Энид. – У тебя там живность за щеками?

На Пасху в Виль-Эрве Гарри завел краба, земляных червей, тараканиху, крысу…

– Никакой живности, – сказала Дезире. – Дырка.

– Дырка?

– Кариес, – объяснила Юпитер. – Завтра позвоним дантисту, хорошо, зайчик?

Она поцеловала сына во вторую щеку. С тем же выражением, что бывает у Шарли, подумала Энид, когда приходит счет за газ. С видом Черт, я очень тебя люблю, но почему у тебя так не вовремя болят зубы? Гортензия пошарила в кармане и стиснула в кулаке пятьдесят евро Шарли.

– Как здорово, – сказала она, – две комнаты напротив…

– Правда! – воскликнула Юпитер, благодарная за перемену темы. – Всего один шаг от одной до другой!

На другом конце коридора открылась дверь. На пороге появилась женщина в розовом платье с пышными рукавами.

– Приехали? – воскликнула она.

– Да, мадам Эссаира, – ответила Юпитер. – Теперь вам долго не придется сидеть с моими бесенятами, кузины здесь.

Светловолосый кудрявый мальчик, совсем маленький, выглянул из-за розового платья. Он смотрел на всех очень темными глазами.

– Здравствуй, Мохаммед, – ласково сказала ему тетя Юпитер. – Ты сегодня пел?

– Все утро, – ответила за него мадам Эссаира. – Его голос – чистый мед, просто подарок. Сам он не растет, все дают ему семь лет. Но голос… о да, голос растет и становится краше день ото дня.

– Мохаммед очень способный, – подхватила Юпитер.

– Раз услышит песню, – продолжала мадам Эссаира, – и готово дело, поет. Покажи свой голосок, ягненочек мой.

Вместо этого Мохаммед показал им язык. И сразу же улыбнулся ангельской улыбкой.

– Он высунул язык! – возмутился Гарри.

– Он еще и улыбнулся, – заметила Юпитер.

Энид смотрела на Мохаммеда. И вдруг без предупреждения скорчила замысловатую гримасу. Мохаммед изумленно уставился на нее. Потом засмеялся.

– Ты споешь нам что-нибудь? – спросила она. – Не сейчас… но когд а-нибудь?

Мохаммед молчал.

– Он не растет, – повторила его мать. – Но его голос… Ах, какой голос…

Помахав им на прощание, она ушла с мальчиком к себе.

– У нас с мадам Эссаира много общего, – вздохнула Юпитер. – Беби-ситтинг. Соль, сахар, гвозди. Денежные проблемы. Одна касса страхования. Что еще?

– Туалет в коридоре! – напомнила Дезире.

Им показали первую комнату: кухня-столовая-душ-буфет (семь квадратных метров, прикинула Гортензия). По другую сторону коридора вторая комната: гостиная-спальня-телевизор-библиотека (в лучшем случае восемь с половиной квадратных метров). Энид посмотрела на Гортензию, Гортензия посмотрела на Энид. Обе опустили глаза.

– Здепят! – сказал Гарри, улыбаясь во всю свою хомячью щеку.

Он стянул с дивана плед. На диване были грудой навалены матрасы.

– Гарри хочет сказать: здесь спят! – пояснила Юпитер.

Она взглянула на будильник и вздохнула.

– Мне придется уйти на работу. Сегодня очередь Жани прийти позже… Жани – моя напарница.

– Ты и по вечерам работаешь? – удивилась Энид.

– По вечерам, да, – улыбнулась Юпитер. – И по утрам тоже. Но в разных местах.

Гортензия заметила на круглом столике раскрытую тетрадь со столбиками цифр. Тетя Юпитер перехватила взгляд племянницы, закрыла тетрадь и спрятала ее в ящик. Она сказала:

– Я надеялась найти бриллиантовое колье внизу этого столбика… Но боюсь, придется еще подождать, скажем… сто лет и два месяца.

Гортензия никак не могла снова улыбнуться. Не могла и задать мучивший ее вопрос: а где же дядя Флорантен?

Тень промелькнула на хорошеньком шоколадном личике тети Юпитер, но быстро исчезла. А Гортензии захотелось плакать при мысли обо всех горестях, о которых молчала тетя. Гортензия быстро склонилась над дорожной сумкой (теперь она мысленно благодарила Шарли за то, что та настояла на одной сумке на двоих, – куда бы они поставили вторую?) и достала сверток из фольги, запакованный в пластиковый пакет. Гарри испустил блаженный вопль.

– Женевьевин кекс с орехами!

Он первым откусил кусок. Хоть и мог жевать только одной стороной.

– Вы поужинаете у мадам Эссаира, – сказала тетя Юпитер. – Оставьте немного на десерт.

Она вышла из душевого уголка в кухне, закутанная в большое подсолнечно-желтое полотенце. Так она и сновала через коридор из комнаты в комнату. Из маленькой принесла фен и причесалась в большой. Взяла лак для ногтей в одной, туалетную воду в другой. Она ходила туда-сюда, переступая через мелких, которые рисовали, лежа на полу. У Энид одна нога была в коридоре. У Гарри голова и руки в кухне. Дезире вообще наполовину внутри, наполовину снаружи.

– А где ты работаешь? В смысле, вечером? – спросила Гортензия.

Юпитер улыбнулась. Она сидела по-турецки на кипе матрасов и красила ногти на ногах.

– В «Фэнтези-Театре».

– Это театр?

– Не совсем. Это место, где танцуют и можно выпить.

– Кабаре.

– Если хочешь, да. Передай мне, пожалуйста, флакончик, вон там.

– Ты хочешь сказать «здесь»? Для «там» недостаточно далеко.

– И правда. Здесь до всего недалеко.

Она посмеялась вместе с племянницей. Гортензия наклонилась, что бы рассмотреть лак на ногах тети.

– Очень красиво смотрится этот золотистый цвет на твоей шоколадной коже.

– А ты могла бы нарисовать сверху какие-нибудь цветы?

– Даже на мизинце?

– Нет. Его можно оставить так.

Гортензия взяла другой флакончик, с розовым лаком. Аккуратно нарисовала на золотистом фоне маргаритки. Пришлось подождать, пока они высохнут. Потом тетя вскочила и пошла за ширму одеваться.

К семи она была готова. Гортензия посчитала, что между двумя работами тетя сможет поспать четыре с половиной часа.

Юпитер нежно расцеловала их и ушла, сказав на прощание:

– До завтра! Ведите себя хорошо…

Из-за поворота лестницы она продолжала посылать им торопливые поцелуи.

Они еще не знали, что завтра ее не увидят.

* * *

Они поужинали у мадам Эссаира. Спагетти с курицей, белый сыр и остаток кекса с орехами. Петь Мохаммед не захотел. Он даже не разговаривал. Энид спросила, где месье Эссаира. Мадам Эссаира ответила, что ее муж «моет кольцевую» каждую ночь с тринадцати лет.

– Один? – спросила Энид, не желая показать, что понятия не имеет, что такое «кольцевая».

Ей стало немного обидно, когда мадам Эссаира громко засмеялась.

Обо всем этом она думала, когда все в маленькой комнате крепко спали под звездами в открытой форточке. Припозднившийся голубь – или потревоженный, или просто страдающий бессонницей – выдал череду глук-рилу на кровельном желобе и тоже уснул.

Энид думала и слушала все это. Дыхание бульвара, ночь, жар от нагретых железных крыш.

– Не слишком разочарована? – спросил папа, забираясь в форточку.

– Не знаю, – буркнула она – Мы только начали.

– С кем ты разговариваешь? – прошептала Гортензия, привстав на соседнем матрасе.

– Ни с кем.

6

Даешь свободу!

За пятьсот метров от рынка Сюзи заныла и захромала.

– Еще не хватало. Что это с тобой? – фыркнула ее сестра.

Сюзи яростно пнула пяткой обочину. Хорошо воспитанная трава промолчала.

– У меня фликтена! – взвизгнула Сюзи.

– Браво. А можно нам тоже?

– Мне больно!

– Хромай на обе ноги… будешь идти прямо.

– А что такое фликтена?

– Нет, Сюзи, молчи. Мы угадаем.

– Фликтена… Фликтена…

– Это типа отворота штанов?

– Антилопы гну?

– Засахаренных фруктов?

– «Купера Лейна»?

– Антибиотиков? Ботинок на пуговицах? Зеленой чечевицы?

Сюзи рухнула в траву.

– У меня волдырь!

– Надо же. Она заговорила по-французски.

Они заботливо склонились над ней.

– Волдыри… – пробормотала Беотэги. – Волдыри-фонари…

– …с ними удобно ходить в темноте… – подхватила Дениза.

– …если через тебя пропустят ток! – заключила Беттина.

Сюзи запустила в них комком земли. Беттина смеясь достала из рюк зака косметичку и нашла пластырь, который перед отъездом сунула туда Шарли или, может быть, Женевьева, она точно не знала – наткнулась на него сегодня утром, когда искала масло для загара.

– Спецом для флипены, – сказала она, протягивая пластырь Сюзи.

– Фликтены… Спасибо, – добавила та после паузы.

Они пошли дальше, и мелкая преодолела, без нытья и не хромая, последние гектометры до деревни. Беттина остановилась и повернулась к подругам.

– Как я?

– На ногах, – ухмыльнулась Сюзи.

– Априори без волдырей, – сказала Беотэги.

– Я спрашиваю: как я выгляжу?

– Как девочка, которая скоро встретится с парнем, который ей нравится.

– Оооох, – простонала Беттина, – оооох…

– Сжалься, не начинай и ты тоже выкладывать все трудные слова из словаря!

Они увидели цыплят, утку и кота раньше, чем Огюстена. Он стоял за прилавком с овощами и фруктами в окружении мохнатой, пернатой и прочей живности. При виде их он просиял.

– Добрый день, – поздоровался он. – Вы пришли.

– Да.

Беттина небрежно пошевелила пальцами и увлекла свою компанию в боковой проход по соломе и навозу среди телят с ласковыми глазами.

– Из-за тебя мы убежали как воровки, – проворчала Беотэги. – Не понимаю я тебя. Не хочешь, что ли, его видеть, этого Огюстена? Разве мы не за этим пришли?

Беттина пожала плечом.

– Пошли! – скомандовала Дениза. – На этот раз ты за нами.

И они вновь оказались у стола Огюстена.

– Скока стоит твоя утка? – спрашивал его какой-то фермер.

– Я ее не продаю.

– А кота?

– Тоже. Только фрукты-овощи.

Огюстен подмигнул девочкам. Они засмеялись. Беттине подумалось, что у Огюстена просто дар упрощать то, что кажется таким сложным. Она увидела, что он на нее смотрит, и улыбнулась ему. Цыпленок сидел у него на одном плече, томатный кот – на другом, а уши немного покраснели. Может быть, и у нее тоже… Она полезла в рюкзак в поисках масла для загара. Не нашла, махнула рукой, подняла голову. Огюстен все еще улыбался ей. Индюшонок проскочил у нее между ног и едва не опрокинул ее в сено. В киоске на площади задудел тромбон, словно кто-то громко пукнул, ни шатко ни валко заиграла музыка на фоне мычания и кукареканья.

– Ты слышишь, что говорит Огюстен? – гаркнула Дениза.

– Что?

– Он поможет нам сегодня поставить палатку.

– И покажет самое лучшее место для бивуака.

Они уже четырежды обошли рынок, а домой не хотелось. Через полчаса они как-то сами собой вернулись к исходной точке, к столу Огюстена. Он усадил их позади на ящики.

– Попробуйте, – сказал он. – Это сидр.

– Сладкий?

Он прыснул:

– Холодный.

Стаканов у него не было, и он разлил сидр в кофейные чашечки.

– Как вам?

– Щиплет немного.

– Но вкусно.

– Очень вкусно.

Было уже за полдень. Под клеенкой, защищавшей прилавок от солнца, стало жарко.

– А имя у этого кота есть? – спросила Беттина.

– Гримас, – ответил Огюстен.

В запахах птиц и скотины поднимался парок. Вставать не хотелось. Они устали от жары, оглохли от шума, размякли от сидра.

– Слив? Вишен?

Они похлопали ресницами, надеясь, что он поймет это как отказ.

Было уже два, когда все начали собираться и укладываться. Огюстен сложил пустые коробки и ящики в тележку, прицепленную к трактору. Подмел вокруг. Повернулся к девочкам, которые не двинулись с места, только встали:

– Отвезти вас?

Он их отвез. С утенком и цыпленком в карманах, котом под футболкой. С кочаном капусты и морковками на коленях.

– Может, захотите перекусить на ферме, – вдруг сказал он, – у нас сегодня пирог с вишнями.

Беттина прыснула, сама не зная почему. Огюстен резко выключил двигатель трактора и сделал им знак молчать. Он почмокал губами. Девочки ждали, заинтригованные. Вдруг из зарослей тростника выскочил комок серого меха. Кролик. Он посидел немного столбиком и осторожно двинулся вперед. Огюстен передал Беттине кочан:

– Дай ему. Маленькими кусочками.

Она взяла капусту, оторвала листик и бросила кролику. Зверек продвигался короткими прыжками, словно опрокидываясь на каждом шагу. Огюстен положил морковки на колени Сюзи, Денизе и Беотэги.

– Маленькими кусочками, – повторил он.

Когда они скормили ему всё, кролик юркнул в заросли. Трактор поехал дальше. Сюзи успела посадить Гримаса к себе в подол. Она улыбнулась Огюстену.

– Здорово у тебя получается с животными. А ты смог бы укротить ишиопага?[73]

Он улыбнулся в ответ.

– Я предпочитаю животных, у которых хвост принадлежит той же особи, что и голова, – был его загадочный ответ.

Сюзи просияла. В кои-то веки кто-то понял, что она имеет в виду! ДББ сзади ошеломленно молчали.

* * *

Пирог был сахарный, вишневый, шелковый. На большом деревянном столе, установленном в центре двора, девочки трижды брали себе добавку. Доедая по третьему куску, они узнали, что автором этого наслаждения был сам Огюстен.

– Ты умеешь печь пироги? – восхитилась Дениза, которая и яйца разбить не могла.

Беттина уставилась на него. Огюстен почесал нос, сунул палец в ноздрю от замешательства, поспешно вынул его и подхватил кота, подбиравшегося к двум горшкам сливок.

– Мне нравится.

– Нам тоже.

– Я хочу сказать, больше нравится печь, чем есть.

– А мне наоборот! – хихикнула Дениза.

Сюзи перехватила взгляд Беттины на Огюстена и засмеялась.

– Смотри аккуратней с ризориусом[74], Беттина.

Беотэги сочувственно поджала губы.

– Сожалею, – сказала она. – Если бы меня спросили, какую я хочу сестру, я бы не выбрала эту модель.

– А когда приедет ваша кузина? – вдруг спросил Огюстен.

Кашель Беотэги прозвучал как взрыв петарды. Сюзи хмуро смотрела, как она задыхается.

– Я тоже, – изрекла она, – не выбрала бы в сестры эту модель.

– Я… – в замешательстве пробормотал Огюстен.

– Нет, правда, – не унималась Сюзи. – Так странно, что кузина Вирсавия не дает о себе знать.

Огюстен милосердно протянул Беотэги стакан воды.

– Ну? – настаивала Сюзи. – Кузина Вирсавия?

Беотэги отдышалась. Опустила палец в горшочек со сливками, пососала его и сказала:

– Кузины Вирсавии не будет.

– Так я и думала! – фыркнула Сюзи.

– Замолчи. Она звонила… – Беотэги снова опустила палец в горшочек. – Помните звонок в день отъезда? Это была она. Вирсавия. Чтобы отложить наши каникулы на две недели. Она получила заказ на святых из очистков… То есть на картины из очистков с изображениями святых… Для какого-то монастыря.

Все смотрели на Беотэги так, будто она рассказывала о последнем искушении Христа.

– У меня не хватило духу сказать, – призналась Беотэги. – Ни вам. Ни маме. Мы так долго этого хотели. С таким трудом уговорили Шарли. И твою маму, Дениза. Ну и вот.

Гримас единственный издал звук, когда принялся вылизывать миску. Потом Дениза рассмеялась. За ней Беттина.

– Я бы сделала то же самое! – воскликнула Беттина.

– Я тоже! – подхватила Дениза. – То есть нет. Нам бы я сказала.

– Я испугалась, что… что вы испугаетесь.

Они опять рассмеялись. Огюстен поднял бровь:

– Чем заниматься кузиной, займемся лучше палаткой?..

Дениза ул ыбнулась.

– Вернемся к необычайным будням.

– Оксюморон, – заметила Сюзи.

* * *

В первую их ночь в палатке погода выдалась великолепная.

* * *

Фред Верделен явился своей дочери Женевьеве в конце следующего дня. День прошел, серенький, пасмурный. Никого в море, унылый пляж. Мороженое покупали мало.

– Кажется, пора сворачиваться.

Женевьева вздрогнула.

– Ты как будто разочарована, что видишь меня, – сказал он чуточку грустно. – Ты ждешь возлюбленного.

– Да ничего подобного! – возмутилась она. – У тебя крыша едет!

– Тцц! Тцц! Это у тебя она едет. Куда девалась моя прагматичная Женевьева? Та, что точно знает, сколько нужно литров бензина, чтобы проехать двести сорок семь километров на скорости семьдесят шесть километров в час. Или где встретятся два поезда, если они едут с одинаковой скоростью по маршруту…

– Хватит, папа! – прошептала она на высокой ноте. – Помоги мне лучше закрыть ставни.

Но он не мог. Откуда у призраков мускулы?

– Извини, – сказал он. – А ведь на меня всегда можно было положиться.

– Ничего. Я справлюсь.

Женевьева одна взялась за первый ставень. Сильный встречный ветер дул с океана, и ей пришлось повозиться. Она заперла тяжелый ставень и перевела дыхание, прежде чем взяться за второй. Приподняла его с мыслью о штангистах. И ставень вдруг утратил вес, стал легким, совсем легким… Женевьева вставила его в паз без малейшего труда! Закончив, она увидела Виго, он стоял рядом.

Это он ей помог.

– С кем ты разговаривала? – спросил он так непринужденно, будто они виделись десять минут назад.

– Ни с кем.

Он передернул плечами, как делают, скидывая куртку или неудобную мысль. И показал ей что-то на Морском бульваре.

– Что это? – спросила Женевьева.

Она, конечно, хорошо видела, что там стояла машина.

– «Гольф». Дядя мне одолжил.

Он склонился к ней, весь из себя вкрадчивый.

– Ты водишь?

– По возрасту имею право, – ответил он.

– Она правда твоего дяди?

– Да.

Женевьева убрала мороженое в холодильник. Вышла из киоска и заперла дверь. Не успела она положить ключи в сумку, как Виго обнял ее и развернул к себе. Не так, как в прошлый раз. Мягче, нежнее.

– Я хочу провести этот вечер с тобой, – прошептал он ей в ухо. – Ты и я. Можем для начала поехать поужинать… я знаю одно местечко.

Для начала.

– Мне хочется, – продолжал он. – А тебе?

Женевьева подняла взгляд и удивилась, увидев в его глазах доброту, которую он обычно не выказывал. Она трижды моргнула, сама того не желая, и ответила:

– Да. Мне тоже.

* * *

Женевьева вскочила на велосипед и стремглав покатила к Виль-Эрве. Она почти летела и, чувствуя себя космическим кораблем, крутила педали к луне. Вот только вдали была видна не луна, а солнце, круглое, как арбуз, над кромкой воды.

По дороге мама запрыгнула на маленький багажник позади.

– Этот мальчишка чертовски соблазнителен, правда?

– Слишком, если честно, – запыхавшись, ответила Женевьева.

– Типа Брандо. Лоб, брови… Ты так быстро едешь. Говоришь, ты с ним уже встречалась?

– Насчет встречалась не знаю. Видела, да.

– В рубрике происшествий?

– Не говори глупостей!

– Я тебя дразню. Не гони так, а то сама окажешься в рубрике происшествий.

– Мне осталось всего девяносто минут, чтобы…

– …навести красоту?

– …подготовиться. Принять душ. Вымыть голову. Высушиться феном.

– Твой отец не говорит о нем ничего хорошего. Ты его не слушай. Папы всегда немного ревнуют к дружкам дочерей. В котором часу вы встречаетесь? И где?

– В половине восьмого. На Морском бульваре.

Люси Верделен помолчала. Женевьева, воспользовавшись моментом, оглянулась через плечо. Мама сидела боком на багажнике размером с почтовую открытку.

– Я вижу, ты надела брюки, – сказала Люси.

– Моя единственная юбка в стирке. Да и брюки тоже. Эти я одолжила у Шарли.

Мама снова помолчала. И улыбнулась, но дочь не могла этого видеть.

– Вот что я тебе скажу, – продолжала она, – в этом нет ничего романтичного, но…

– Я знаю, мама, – перебила Женевьева.

– Если у тебя что-то будет с этим мальчиком, пожалуйста…

– Я знаю, мама!

– У тебя есть с собой?

– Нет.

– У Шарли?

– Понятия не имею.

– Стой.

– Что?

– Остановись.

Женевьева затормозила. Мама грациозно соскользнула с багажника. На ней были джинсы и длинный желтый пуловер широкой вязки. Волосы вились сильнее, чем в прошлое ее появление. Она порылась в заднем кармане, достала что-то и вложила в руку дочери.

– Держи.

– Что это? – спросила Женевьева не глядя, потому что отлично знала, о чем идет речь.

– Презерватив.

У Женевьевы вырвался нервный смешок.

– Откуда ты его взяла? В раю ими тоже пользуются?

– В раю как и везде.

Женевьева сунула пакетик в карман.

– Спасибо.

Она вскочила в седло, хотела было подождать, чтобы мама села на свое место позади. Но Люси уже не было. На этот раз она действительно исчезла. И тогда Женевьева решила поставить опыт.

Она доехала до Виль-Эрве, прислонила велосипед к ограде, вошла в пустой дом, взбежала, прыгая через ступеньки, по Макарони и рухнула на свою кровать. Там, только там, она засунула пальцы в карман, очень осторожно… и отдернула их, как будто обожглась! Презерватив был там. Вполне реальный. В пластиковом пакетике.

Мог ли предмет, полученный от призрака, стать настоящим?

Ее затрясло от смеха. Где, спрашивается, мама раздобыла эту штуку? Значит, там есть аптеки? Торговые автоматы? Или их раздает сам святой Петр? Святой Георгий? Мария Магдалина? Или Вельзевул?

Она кинулась в ванную. Пробыла там час. Минимум времени, если готовишься к встрече с человеком, в которого, может быть, уже влюблена.

– Я не влюблена, – пропела она под феном. – Я совсем, совсем, совсем не влю…

Дверь распахнулась.

– Ты куда-то собралась? – спросила Шарли.

– Могла бы постучать.

– Я стучала.

– Это фен. Надо было подождать.

– Я ждала.

– Надо было покричать.

– Я кричала! И вообще, дверь была открыта!

Женевьева вздохнула.

– Ты куда-то собралась? – повторила Шарли.

– Потусить с друзьями.

Тут вздохнула в свою очередь Шарли.

– А ты хотела что-то предложить? – спросила Женевьева.

– Нет. Куда вы?

– Перекусить. Может быть, потанцевать. Еще не знаю.

– Танцевать? Ты?

– Почему нет?

– А мне с тобой можно?

Шарли уловила выражение лица сестры.

– Я пошутила, – тут же сказала она. – Пойду посмотрю киношку!

И отвернулась.

Полная угрызений совести до бровей, Женевьева отправилась в прачечную. Черт, она ничего не постирала позавчера. Женевьева пошла исследовать шкаф Беттины. Беттина была ниже ростом, но, в отличие от нее, следила за модой. Может быть, найдется что-нибудь безразмерное?

Она примерила два длинных платья, три коротких, потом какую-то розовую штуку, типа среднюю. Ничего не подходило. Женевьева взглянула на часы. 19:11. Кровь застыла в жилах. Она кинулась в комнату Шарли. Та, лежа поперек кресла, накручивала на палец шерсть Ингрид.

– Ты можешь дать мне что-нибудь?

– Все мое внимание. Или дурные намерения. Тебе для чего? А, ясно – шмотки. Для девичника? Девичника-мальчишника? Или выхода с одним мальчиком? И этот мальчик просто друг? Или больше? Заметь, я задаю тебе эти вопросы только для того, чтобы посоветовать наилучший наряд!

– Так ты пойдешь в кино?

– Да… Я люблю переходить из рук в руки… то есть из подлокотников в подлокотники.

Шарли была несчастна. В другое время Женевьева могла бы… Но сегодня вечером… Невозможно. Невозможно. Невозможно!

– Возьми мое атласное ореховое платье, – сказала Шарли. – Я его не ношу. И жакет к нему. И еще…

– Спасибо! – воскликнула Женевьева, целуя ее в обе щеки.

19:18.

7

Ваши документы, поэт!

Он пришел точно в назначенный час. Она тоже. Он сменил шорты, футболку и красную шапочку на белую рубашку, полотняные брюки и кремовый пиджак. Еще влажные волосы были зачесаны назад. Он выглядел, оценила про себя Женевьева, самым красивым парнем на свете. Он открыл перед ней дверцу. От него хорошо пахло.

– Ты… супер, – сказал он, взглянув на атласное ореховое платье Шарли.

– Это не мое, – ответила она и тут же об этом пожалела.

– Тогда мой тебе совет: оставь его себе.

Она нырнула в машину. Усевшись рядом, они уставились в ветровое стекло. Бульвар в пору «между волком и собакой»[75] тянулся, как широкоэкранное кино, вдоль всего побережья.

– Куда мы едем? – спросила она.

– У меня есть кое-какие идейки. А у тебя?

– Никаких.

– Тогда поехали со мной.

Выбора у нее не было.

Ресторан был в Сен-Жане, километрах в десяти, у казино. Он назывался «Красный корсар». С автостоянки Женевьева с тревогой посмотрела на фасад.

– Это здесь?

– Здесь. С другой стороны есть вид на море.

Она нерешительно вышла из машины.

– Что не так? – спросил он.

– Это выглядит…

…очень дорого, подумала она про себя, а вслух сказала:

– …богато.

Ресторан для тридцатилетних стариков, подумала она еще. Не для парня и девушки нашего возраста.

– Я недостаточно хорошо одета, – предприняла она последнюю попытку.

Выбор Виго казался ей странным, даже откровенно несуразным.

– Ты само совершенство. Идем.

Он взял ее под локоть так властно, что прибавил сразу три года. Кстати, а сколько ему лет?

– Ладно, – сказала она. – Но счет разделим?

Он резко остановился и посмотрел на нее с таким свирепым выражением, что у нее задрожали колени.

– Я приглашаю, ОК?

С огнем в глазах, как сказал бы: «Это мой револьвер, не трогай его!» Она удивилась, почему, собственно, подумала об оружии.

Они вошли.

Женевьева вытянула шею, мысленно поблагодарила Шарли за то, что та посоветовала ей надеть туфли на каблуках (жалких четыре с половиной сантиметра, но все-таки). Она улыбнулась метрдотелю, но в ответ получила только отблеск его очков.

– Сюда, – тихо сказал он и взял их судьбу в свои руки.

Высокие окна, на которых висели занавески по-версальски красного цвета, выходили на море и фонтаны казино. Музыка была ласковая и загадочная, свет пурпурный и бархатный, очень коварный.

Им принесли меню. Спросили, желают ли они аперитив. Женевьева открыла было рот, чтобы воскликнуть: «Нет-нет!» Но Виго ее опередил.

– С удовольствием, – церемонно ответил он.

Она фыркнула в салфетку. С удовольствием! Ей показалось, что она попала в «Купер Лейн», в ту серию, где родители празднуют двадцатилетие свадьбы.

– У нас есть отличная ратафия, – прошелестел метрдотель.

Женевьева уткнулась в меню. Ратафия. От одного названия она едва не рыдала от смеха.

– Шампань, – уточнили им. – Ратафия шампань.

Виго посмотрел на Женевьеву и увидел, что она на грани срыва.

– Давайте ратафию, – сказал он мрачно.

Метрдотель удалился. Оставшись одни, они рассмеялись. В зале были только пары, все старые, лет за тридцать.

– Ты уже бывал здесь? – прошептала она.

– Никогда.

– Я думала, ты здесь свой человек.

– Мне посоветовали.

– Твой банкир, полагаю.

– Один друг. Которого я очень любил.

Принесли ратафию. Женевьева ожидала волшебного зелья… Это и было волшебное зелье. Золотистое, с запахом лакрицы, обволакивающее. Виго поднял свой бокал и чокнулся с Женевьевой.

– Мне двадцать два года, – объявила она. – Я получила аттестат вечность назад. Я стала… заводчицей собак или коз.

– Мне двадцать два года, – отозвался он. – Мой выпускной… не помню, когда это было. Кем я стал… понятия не имею.

Женевьева прыснула. Из-за его тона. Или из-за ратафии. Потом ее развеселило блюдо с морепродуктами.

– Здорово, когда тебе двадцать два года, – заметила она. – Просишь – и получаешь все, что хочешь.

Она подняла голову и вилочку для устриц.

– Мне шестнадцать лет, – сказала она тихо-тихо. – А тебе?

– Восемнадцать. С половиной, – поспешно добавил Виго.

Он наклонился, взял ее за руку и поцеловал в ладонь.

– Прекрати эти стариковские штучки, – сказала она еще тише. – А то я подумаю, что тебе и правда двадцать два.

Но он не отпустил ее руку и снова поцеловал. Сердце Женевьевы таяло, как фисташковое мороженое на солнце. Она попыталась запротестовать неуверенным ломким голосом:

– И это все, что ты можешь придумать, чтобы не дать мне съесть последнюю креветку?!.

– Смоемся? – предложил он через некоторое время.

– Десерт? – предложил появившийся официант. – У нас есть дульче де лече.

– Чегойто? – спросил Виго.

– Что вы имеете в виду? – поправила Женевьева.

– Н у, – протянул официант, – можно назвать это, скажем так, тропическим вариантом айриш-кофе.

– Я возьму, – сказал Виго.

Женевьева тоже взяла.

Дульче де лече оказался пенистым, жгучим, обалденно вкусным и таким же коварным, как все остальное.

Выпив полчашки, Виго вспомнил, что ему еще вести машину. Женевьева тут же протянула руку, передвинула его чашку к своей и с удовольствием допила.

Виго расплатился банкнотами. Банкнотами по десять, двадцать, пятьдесят евро. Даже в гардеробе. Она запретила себе задаваться вопросами. Да и голова у нее плыла.

– Ты со мной? – спросил Виго на стоянке, у двух клумб с ирисами перед казино.

– Конечно. Если тропический вариант айриш-кофе перестанет упорно тащить меня влево.

Он с поклоном распахнул перед ней дверцу. Она попыталась сесть изящно. Ей это как будто удалось. Машина тронулась.

* * *

Они проехали двенадцать километров в чарующей ночи, как вдруг Женевьева положила ладонь на локоть Виго.

– Разворачивайся. Это не та дорога. Мы едем в Вильнев.

– А? Ты уверена?

Она кивнула и прыснула в кулак.

– Так мы доедем до Англии!

– Не смешно, – буркнул он.

Она обернулась. У него был встревоженный вид.

– Полицейская машина, – сказал он тихо. – Сзади.

– Мы едем не быстро.

– Да. Но я пил.

Пауза. Потом:

– И у меня нет документов.

Она посмотрела на него, разом протрезвев:

– Это… машина твоего дяди? Правда?

– Да.

– Тогда они отвезут тебя к нему, и все будет хорошо.

Его тяжелое молчание внезапно испугало ее. Она спросила:

– В чем дело, Виго?

Полицейская машина обогнала их и дала знак остановиться. Ужас, который Женевьева прочла на лице Виго, передался и ей. Он затормозил. Они сидели и ждали.

Первая форма обрисовалась в ветровом стекле, затем вторая.

– Здравствуйте, – поздоровался первый полицейский.

– Здравствуйте, – ответила Женевьева.

– Я… э-э… кажется, не превышал скорость, – промямлил Виго.

– Нет, не превышали. Могу я посмотреть ваши документы?

В те полминуты, когда Виго делал вид, будто роется в карманах, Женевьева провалилась в бездонный колодец стыда.

– Я, кажется, их забыл, – жалобно сказал он наконец. – Пони маете, это не моя машина. Моего дядю зовут Анжело Анжелопулос. У него гараж на выезде из Амброз-ла-Шапель.

Тот полицейский, что стоял ближе, кивнул.

– Это осложняет ситуацию. Сколько вам лет?

– Девятнадцать. Почти.

Полицейский внимательно всмотрелся в лицо Виго. Потом в Женевьевино.

– Можно заглянуть в машину?

Луч фонарика пошарил вокруг них, по заднему сиденью, под ним, сзади щелкнул замок багажника. Женевьева почувствовала страх Виго, запах его пота. Чего он боялся? Она посмотрела на него. Ей было знакомо это выражение на этом лице. Где же она его видела? Она резко распахнула дверцу и вышла подышать.

– Осторожней, мадемуазель, – посоветовал один из жандармов. – Держитесь ближе к обочине, чтобы вас не сбили.

Он сделал знак полицейской машине, припаркованной в нескольких метрах впереди. Женевьева посмотрела в ту сторону… и тихо вскрикнула. Внутри поднял руку знакомый силуэт. Женевьева кинулась к машине.

– Какого черта ты здесь делаешь среди ночи! – закричал на нее Базиль.

Она звонко чмокнула его в щеку раз и другой; каким же блаженным облегчением было присутствие давнего друга.

– Виго хотел отвезти меня в Виль-Эрве, но… мы сбились с дороги.

– У него нет документов, – сказал один из полицейских. – Придется…

– Минутку, – остановил его Базиль. – Я ее знаю.

– А ты? – спохватилась Женевьева. – Ты-то что здесь делаешь?

Она удивилась, поняв, до какой степени он счастлив ее видеть. И смущен тем, что счастлив. Она просунула руку ему под локоть.

– Я дежурю, – объяснил он. – Мы разбирались с происшествием в Ла-Салин.

Он повернулся к одному из полицейских.

– Виктор? Оставим это – насчет документов? Она моя родственница.

– Ладно. Но парень пусть пройдет тест на алкоголь.

Базиль указал на Виго в машине.

– Кто это?

– Друг дома, – соврала Женевьева.

– А, ну да. И как там дома?

– Все хорошо. Энид и Гортензия на каникулах в Париже. Беттина ушла в поход. Роберто захватил твой стул.

Что сказать о Шарли? Она ничего не придумала.

– А ты? – спросил он.

– Подрабатываю… на бокс.

Она засмеялась. Ей стало холодно. Она моя родственница.

– Этот жакет, – снова заговорил Базиль. – Он…

– …Шарли, да.

– Так мне и показалось.

Женевьева подумала, не предлог ли это, чтобы поговорить о Шарли. Или ему просто хотелось произнести ее имя?

– Ноль сорок девять, – объявил полицейский. – Повезло тебе, парень.

Женевьева услышала выдох Виго и улыбнулась. Она вспомнила дульче де лече. Ветер с Атлантики становился все холоднее.

– В моей крови наверняка в три раза больше, – сказала она. – Я выпила его долю.

– Можете ехать, – сказал полицейский, которого звали Виктором.

Женевьева поблагодарила его. Поцеловала Базиля в другую щеку.

– Хорошего вечера, – попрощалась она. – И спасибо.

– Хорошего вечера.

Она смотрела, как Базиль усаживается в полицейскую машину. Ей хотелось сказать ему, что Виль-Эрве уже не тот и что Шарли ужасно плохо. Но она не знала, имеет ли на это право. Да и не время было. Она помахала ему на прощание и повернулась к Виго.

– Кто это был? – спросил он через дверцу. – Легавый?

Она села рядом с ним и ответила:

– Доктор.

– Он пришелся очень кстати.

Виго посмотрел на нее искоса.

– Он, кажется, очень тебя любит… И ты его тоже.

– Он… он был женихом моей старшей сестры.

Она посмотрела ему прямо в лицо.

– Сколько тебе лет, Виго?

– Я же тебе сказал. Восемнадцать с половиной.

– По-настоящему.

Он поскреб руль кончиками пальцев.

– Будет восемнадцать через шестнадцать дней. Что это меняет?

– То, что по закону тебе запрещено водить машину еще шестнадцать дней. И это значит, что у тебя нет прав. Если бы не Базиль, ты ночевал бы в тюрьме.

Он стукнул кулаком по рулю, из его горла вырвался раскатистый рык, похожий на смех. Злобный смех, издевательский, яростный. Вряд ли он был обращен на нее, она догадывалась. Но слушать это было ужасно.

– Еще это значит, что я не поеду с человеком, у которого нет прав!

И она выскочила из машины.

– Сядь! – закричал он. – Ты же не собираешься здесь ночевать.

– Вызову такси из телефонной кабины.

– Я не оставлю тебя одну на дороге ночью.

Как подброшенный пружиной, он выскочил наружу. Схватил ее за руку, она его оттолкнула.

– Пусти!

– Вызывай кого хочешь. Но я подожду здесь с тобой.

– Ничего со мной не случится.

– У людей чертовски богатое воображение, чтобы рушить жизни.

– Что это значит?

Он вздохнул. Взмолился:

– Позволь мне отвезти тебя домой.

Она припустила бегом и сотней метров дальше влетела в освещенную кабину. Немного подумав, позвонила домой.

– Алло?.. – ответил нетвердый голос Шарли после седьмого гудка.

– Это я. Ты спала?

– Клевала носом. Над книгой, которую читаю. Что с тобой случилось?

– Машина мо… моих друзей сломалась.

– Где вы?

Женевьева сказала, трижды поблагодарила и повесила трубку. Шарли будет здесь через двадцать минут. Она села на красно-белый столбик с пометкой 57 км. Виго подошел и встал рядом.

– Я хотел, чтобы у нас был замечательный вечер. Только для этого и взял «гольф».

Она не ответила.

– Ладно, сам знаю. Если бы не твой друг Эмиль, мы…

– Базиль.

– Мы бы влипли. Знаю, знаю, знаю.

Она бросила на него ледяной взгляд.

– А этот дядя Анжело вообще существует? У меня есть другое предположение: ты позаимствовал эту машину, как позаимствовал лодку?

Виго что-то буркнул. Пнул пень и яростно развернулся. Сел в машину, хлопнув дверцей. Больше они не сказали друг другу ни слова. Он остался, как обещал. (В сущности, Женевьева была этому даже рада. Оглядевшись вокруг, она увидела темные заросли и отнюдь не привлекательный кустарник.) Но ни слова.

Когда машина Шарли вынырнула из темноты, легко узнаваемая по натужному пыхтению, озябшая Женевьева поднялась со столбика. Виго завел мотор, и «гольф» скрылся в ночи.

– Эй! – возмутилась Шарли, тормозя. – Не говори мне, что тебя бросили совсем одну.

– Все хорошо.

– Что это за друзья, которые оставляют ночью на пустынной дороге? Скажи мне, как их зовут, я им задам!

– Оставь. Они только что уехали.

Она села рядом с сестрой. Привычный запах старого автомобиля окутал ее, точно теплое одеяло, и ей тут же захотелось спать.

– Я… видела… Базиля… – пробормотала она, проваливаясь в сон.

Не договорив фразу, она уже спала. И, наверно, поэтому не почувствовала, как машина Шарли вильнула в сторону.

8

Мышка-норушка… вышла прорушка

Она проспала всю дорогу, но, едва очутилась в своей комнате, перед глазами, словно фильм, прокрутился весь вечер, от улыбки Виго, когда они встретились, до его отъезда в гневе. Она ворочалась в закрытой кровати, мешая спать Роберто и Ингрид, которые в отсутствие Энид сменили дислокацию.

Не пролежав и четырех минут, Женевьева встала. Ей было жарко. Она зажгла свет, сменила ночную футболку на другую, старенькую, потертую, но мягкую и прохладную. Открыла окно и вдохнула запах парка, смешанный с запахом моря.

Маленькая бархатная тень влетела в окно и закружила под потолком. Это был Свифт. Кошки тотчас соскочили с одеяла и вприпрыжку кинулись за ним.

– Если хочешь знать мое мнение, – сказала Женевьева, – ты ошибся адресом. Возвращайся, когда здесь будет Энид! Брысь!

Но ей пришлось выключить свет, чтобы летучая мышь решилась наконец вылететь в окно. А кошки, у которых сна не было ни в одном глазу, принялись скрупулезно обнюхивать каждый квадратный миллиметр комнаты. Женевьева легла, прижала одеяло к щеке, потом больно его укусила и снова прижала. Полузакрыв глаза, она смотрела на раскачивающийся бук за окном.

Шум дождя вывел ее из состояния полусна. Женевьева прислушалась. Дождя не было. Она привстала на локте, снова прислушалась. Шум повторился. Она встала и подбежала к окну. На полу ее босая нога наткнулась на что-то, похожее на песок. Роберто едва избежал столкновения.

– Брысь! – зашипела она.

Задрав голову к открытому окну, она едва не завопила.

– Тсс! Не кричи, – прошептал голос Виго.

– Что ты здесь делаешь? – выдохнула она с бешено колотящимся сердцем.

– Я тебя напугал? Извини. Я не хотел. Я бросил камешек, чтобы предупредить тебя, но…

Он ловко перескочил с ветки бука на подоконник. Прыжок – и он оказался в комнате Женевьевы. Еще один – и он был рядом с ней в темноте.

– Послушай, – заговорил он. – Я не хотел, чтобы мы расстались в ссоре. Я поехал за вами, за тобой и твоей сестрой. «Гольф» оставил у въезда в Тупик. Мне надо было с тобой поговорить. Хотя я сам толком не знал о чем… да и сейчас не знаю.

Взволнованная, она раскинула руки и обняла его. Он молча прижался к ней. Они опрокинулись на одеяло… откуда с укоризненным мяуканьем соскочила Ингрид. Женевьева улыбнулась.

– Я сменила футболку две минуты назад, – сказала она. – Надела, конечно, не ту.

– Плевать мне на футболку. Ты хорошо пахнешь.

Виго запустил под футболку руки, прижался губами к ее губам, и все вдруг ускорилось. Он перекатился набок, чтобы снять рубашку и расстегнуть брюки. Женевьева услышала лихорадочное копошение, потом тихий шорох. Внезапно – грубое слово.

– Грубое слово – евро, – сказала она и засмеялась.

– Зажги свет, пожалуйста.

Женевьева нашарила ночник у изголовья, включила его и посмотрела на Виго. Вид у него был растерянный.

– Тебе не нравится целовать мою левую грудь?

– Я обожаю твою левую грудь. Просто… презик… Он упал. Туда.

Виго показал на щель между стенкой и дверцей закрытой кровати.

– Забавная мебель для сна, – прошептал он. – Но не самая удо бна я.

– Кровать как кровать, – пожала она плечами.

Понаблюдала немного за его попытками вытащить искомый предмет из щели… и задушила накативший смех подушкой. Тут подоспели Роберто и Ингрид посмотреть, что такого интересного ищут, и внесли свой вклад, царапая когтями стенку. Смех одолел и Виго. Это продолжалось долгие минуты. Они смеялись целуясь и целовались смеясь. Оба запыхались.

Веселость Виго вдруг угасла. Женевьева проследила за его испуганным взглядом к потолку.

– Ничего страшного, – сказала она. – Это Свифт.

Он соскочил с кровати и встал. Всю одежду он успел снять, и Женевьева впервые находилась в одной комнате с совершенно голым парнем. Во второй раз за вечер она подумала, что он самый красивый парень на свете.

– Летучая мышь? – скривился самый красивый на свете парень.

– Если это курица, то она слишком хорошо летает.

Женевьева боролась со смехом, который грозил снова ее одолеть.

– И ты дала ей имя?

– Свифт. Это моя младшая сестра его дала. Они дружат.

– Дру…?

В дверь постучали.

– Женевьева? Ты не спишь? – раздался голос Шарли.

В четверть секунды Женевьева погасила ночник, Виго запрыгнул в кровать и закрыл дверцу на треть. Шарли вошла в темную комнату.

– Ты не спишь?

– Клюю носом. Не зажигай свет, пожалуйста.

Шарли прислонилась к дверному косяку.

– Я хотела спросить… – начала она и замолчала.

– Да?

– Я хотела спросить… Базиль тебе что-нибудь сказал?

Женевьева поостереглась рассказывать, что без вмешательства Базиля Шарли пришлось бы искать ее в участке.

– Он заметил, что на мне твой жакет.

– Да?

Снова молчание.

– Как он выглядел?

– Нормально.

– Счастливым?

– Нет, я бы не сказала.

– Несчастным?

– Тоже нет. Ни то ни другое.

– Спрашивал про нас?

– Да. Но про тебя я ничего не сказала. Боялась что-нибудь ляпнуть.

Она моя родственница. Женевьеве очень хотелось повторить это сестре. Но как объяснить, в каких обстоятельствах это было сказано? И она промолчала. Шарли вздохнула, держась за ручку двери.

– Спокойной ночи. Если я еще раз разбужу тебя из-за таких глупостей, ты имеешь право встретить меня оплеухой.

Она вышла. Женевьева прислушалась, дождалась скрипа, говорившего о том, что Шарли закрыла свою дверь, и зажгла свет. Тем временем Виго в закрытой кровати успел одеться.

– Ты уходишь? – удивилась Женевьева.

Он сел на край кровати, чтобы надеть и зашнуровать ботинки. Достал из кармана сигареты, закурил. Сделав бесконечно долгую затяжку, передал сигарету Женевьеве. Она покачала головой.

– Ты не куришь?

– Однажды пробовала.

– Ну и?

– Целый утес упал мне на голову.

Он озадаченно поджал губы, потом улыбнулся. Матрас под его весом стал наклонной горкой. Женевьева встала, прошла через комнату, порылась в карманах брюк, которые носила днем, и, нашарив мамин презерватив, протянула его Виго.

– From paradise[76], – сказала она и села на край кровати.

Он посмотрел, улыбнулся, наклонился. Поцеловал ее в нос, в плечо, в колено.

– Оставим его на послезавтра, у дяди? Он будет на своей станции техобслуживания.

Женевьева предпочла бы завтра. Она откинулась на кровати и уставилась в потолок.

– Здесь разве плохо?

Он засмеялся. По-доброму. И вытянул шею, чтобы укусить ее за подбородок.

– Скажем так, здесь многое сбивает с толку.

Их лица были одно над другим, он притянул ее за щеки и поцеловал долгим, нежным, глубоким поцелуем. Ей этот поцелуй очень понравился.

– Где мы встретимся? – спросила она, когда он поднялся, чтобы уйти.

Закинув ногу на подоконник, он ответил:

– У домика парусной школы?

Она кивнула. Послезавтра. У домика. Он послал ей с бука воздушный поцелуй… уклонившись от Свифта, который вернулся, чтобы поближе рассмотреть этого гостя-акробата. Акробат поморщился и исчез в ночи.

Ингрид и Роберто вернулись наконец на одеяло.

А Женевьева крепко уснула.

* * *

…Продолжение скандала Cheap Export: три миллиарда долларов пропали из годового баланса. Пять тысяч служащих нью-йоркского офиса окажутся безработными до конца лета…

Шарли убавила звук радио.

– Невероятно! С тех пор как мы здесь вдвоем, дом стал похож на помойку!

Женевьева бросила на нее взгляд поверх специального пляжного номера «Пустяков», только что упавшего в ящик. На четырнадцати страницах были показаны все возможности украсить пупок. Женевьева открывала для себя перспективы… в чем ей помешала Шарли, которая угрожающе тыкала пальцем в сестру:

– Ты взяла у меня брюки вчера, помоги мне получить их назад, пожалуйста!

Женевьева встала с недовольным вздохом. Шарли его не услышала. Недовольства Женевьевы были бурными, но чаще всего тихими. Она извлекла из заваленных недр дивана ком тряпья.

– Вот они, – надменно бросила она.

Шарли смотрела раскрыв рот. Что случилось с Женевьевой? Никогда еще та не превращала ее брюки в половую тряпку!

– Ты влюблена?

– Ой, брось.

– Я серьезно. Что с тобой происходит?

– Происходит то, что у меня каникулы. Могу я, надеюсь, три недели в году ничего не убирать в этом доме?

Женевьева дружелюбно улыбнулась и продолжала:

– Ты сама приберись! Есть такая штука, новинка, тебе оооочень понравится. Полки с одной стороны, вешалки с другой. Называется платяной шкаф.

Засим она спокойно погрузилась в изучение украшений для пупка. Шарли потеряла дар речи. Зато не потеряло его радио, вещавшее вполголоса в своем углу: Теракт в Москве. Погибли только трое камикадзе. Президент России поставил свечу за так называемое чудо. Прослеживается чеченский след…

Шарли встряхнула тряпку, пытаясь придать ей изначальную форму брюк. Маленький пластиковый пакетик упал на пол.

– Смотри-ка.

Она подняла его.

– Последняя модель презерватива «Лабораторий Убук». Я должна была высказать свое мнение.

«Пустяки» выпали из рук Женевьевы.

– «Лаборатории Убук»? – переспросила она.

– Кстати, – вспомнила Шарли. – Я опаздываю.

Женевьева промолчала. Значит, эта штука – из «Лабораторий Убук», где работала Шарли, и, стало быть, она уже была в кармане. Разумеется, мама не могла ей его дать, потому что… Как она могла поверить… Слезы защипали глаза… Она прибавила звук радио, просто для шума… Потолок рухнул сегодня ночью в столице. Ночной клуб почти полностью разрушен, идут спасательные работы. Двое погибших, одиннадцать раненых только по предварительным данным. Причины обрушения выясняются… Падение индекса Доу-Джонс вчера на Уолл-стрит вследствие низких результатов…

Шарли едва не свернула шею, прислушиваясь к радио. Она надела жакет, взяла ключи от машины с мрачным видом.

– Хотела бы я быть циничной, чтобы эти новости успокаивали.

Она поцеловала Женевьеву и ушла на работу.

9

Пакт единой сельскохозяйственной политики, или Это Париж, красавицы!

Да, именно Единой сельскохозяйственной политике, комиссия которой располагается в Брюсселе, Беттина была обязана влюбленностью, летним счастьем, блаженством чувств, сладостью мыслей и сердечной негой… Не верите? Да-да.

Объясняем. Два месяца регион страдал от сильнейшей засухи. Грозы ничего не изменили. Поэтому министр сельского хозяйства обратился в Еврокомиссию за разрешением для скотоводов собирать корм на полях под паром, чтобы кормить скот без травы. Брюссель сказал: да.

Вот почему в это утро Огюстен вихрем влетел в лагерь девочек. Две красные палатки на холмике (он сам помог их поставить несколько дней назад) выглядели помесью божьей коровки с виниловым Бруклинским мостом.

– Мы идем косить пар! – крикнул Огюстен. – Пойдете с нами?

Они все четверо лежали в траве. Сюзи, опираясь на локоть, поглощала «Жемчуг дракона», выпуск 34, Дениза уткнулась в «Протест» Ги Хименеса, опустив ноги в прохладный ручеек, стекавший со склона, Беттина рассматривала облака в небе сквозь солнечные очки, Беотэги пришивала кнопку к своему купальнику.

– Пар? Это что?

– Да, что это?

Огюстен посмотрел на них. Как объяснить то, что все здесь знают?

– Пахотная земля, временно оставленная отдыхать, – сообщила Сюзи, не отрывая глаз от 34-го выпуска «Жемчуга дракона».

– Ну и что? – с интересом спросила Беттина.

Огюстен был в соломенной шляпе, вокруг которой кружили, точно кольца Сатурна, два воробья и колибри, и в футболке с двумя карманами – из одного слышалось «мяу», из другого «кисси-кисси-кисси».

– Это значит, что будем косить, убирать, сушить, ворошить, вязать… ну, и веселиться! Ты читаешь вверх ногами? – спросил он Сюзи.

– По-японски. Это мы читаем вверх ногами. Для японцев, я хочу сказать. А почему весело косить, убирать, ворошить и все такое?..

Огюстен отогнал пернатое создание, которому понравилось играть в вентилятор перед его лицом. Воробей сел на поля шляпы. Огюстен широко улыбнулся.

– Пойдемте, сами увидите.

Они пошли. И ничуть об этом не пожалели. Ален, фермер, нанял поденщиков, которые в стратегическом порядке рассыпались по полям. Машины косили, люди шли следом, ворошили вилами и собирали скошенную траву, которую другая машина укладывала в стога.

Огюстен убирал сено на сеновал. Сюзи и ДББ поспешили ему на подмогу.

Хотя это, конечно, сильно сказано.

– Эгей! – взвизгнула Сюзи, свесившись с деревянной галереи. – Смотрите! Юууууууу…

Она упала на пузатые вязанки. Вынырнула, отплевываясь, смеясь и кашляя. Солома была везде: во рту, в носу, в ушах.

– Колется! – крикнула она.

Это не помешало ей взбежать по лесенке и снова прыгнуть. Остальные, разумеется, последовали ее примеру. Сено кололось, душило, окутывало… но как божественно было падать с галереи! И как вкусно пахло скошенной травой! К полудню они устали, но были счастливы. Все вместе пообедали: деревенский хлеб с маслом, колбаса, от которой Огюстен отрезал тонкие, как шелк, ломтики, салат из помидоров и компот из розовых слив.

– Видела бы нас мама! – вздохнула Беотэги, блаженно откинувшись на сено. – Пить хочу.

– Вам бы надо позвонить им и сказать, – вдруг сказал Огюстен.

Они уставились на него. Он спокойно разливал воду по стаканам.

– Кому позвонить? Что сказать?

– Вашим матерям. Сказать им, что вашей кузины здесь нет.

– С моей мамой все улажено, – сказала Беттина.

Она тоже откинулась на сено, и ей показалось – о, всего на мгновение, – что мама сидит на балке сарая. Нет. Это был лишь блик… но Беттина покраснела.

– Вопрос доверия, – заметил Огюстен.

Он допил остатки компота. Дениза сделала подругам знак… Все четверо схватили его за руки и за ноги и швырнули вниз, в сено, которое поглотило его.

Прошла минута. Он не появлялся.

– Огюстен? – позвала Беттина с бешено колотящимся сердцем.

Девочки переглянулись, не веря своим глазам.

– Огюстен?

– Огюстен!

Они скатились по лесенке, принялись скрести и трясти траву, продолжая звать его. Через несколько секунд Дениза наконец нашла…

– Нога!

Нога в красном носке и кроссовке высовывалась из вязанок. Нога Огюстена. Вне всяких сомнений.

Неподвижная. Они побледнели.

Беттина среагировала первой. Она с силой расшвыряла сено, откопала ноги, грудь… И остановилась. Внезапно с жутким рыком из сена вы сунулись две руки и увлекли ее в стог. Она взвизгнула. За ней Сюзи. За ней Дениза. За ней Беотэги. Потом все вместе.

Огюстен вдруг сел и зарычал как Франкенштейн:

– Грииии… Груууу… Грууууук!

Девочки с воплями вскочили и бросились наутек. Он поймал Беттину и, прежде чем она успела убежать, быстро поцеловал в шею. Она посмотрела на него, слегка рассерженная, но смеясь. Схватила клок сена и запихала ему в рот! Он отбивался. Тут вернулись остальные.

– Помогите мне! – визжала Беттина.

Он жутко взвыл по-волчьи. Девочки толкнули его в сено и со всех ног кинулись прочь. Огюстен сидел не двигаясь. Потом лег, заложив руки за голову, и уставился в потолок сарая с широкой улыбкой.

* * *

На короткой улице Пилле-Виль эвакуатор увозил автомобиль, столкнувшийся с мотороллером.

Гортензия открыла глаза и подняла их к циферблату будильника. Семь часов. Она кинулась к окну. Она ожидала катастрофы, разбитых машин и раздавленных тел. Разочарование. На улице водитель автомобиля оживленно переговаривался с водителем эвакуатора. Прохожий вытаскивал из контейнера с надписью «Стекло» дюжину пустых бутылок из-под шампанского. Громкие голоса и звон стекла отскакивали от фасадов.

Гортензия закрыла окно и взглянула на Дезире и Гарри. Те спали как убитые. Будто оба оглохли. Зато Энид, дочь ланд и ревущего моря, устремила на сестру большие испуганные глаза.

– Что там случилось?

– Ничего. Париж.

Гортензия посмотрела на матрасы, на которых они все четверо вчера заснули. Гарри и Дезире отказались спать в своем углу. Они ни на минуту не хотели расставаться с кузинами, особенно ночью. Все вместе – или война.

– Я люблю спать скученно, как выводок Майкрофта, – вздохнул Гарри, перед тем как провалился в сон.

Вскоре вслед за ним отрубились и девочки. Все, кроме Гортензии, которой трудно было уснуть среди этих перепутанных рук, ног и сонных стонов. Она ждала тетю Юпитер, но сон пришел первым. Надо признать, что она все же уснула, несмотря на скученность.

Гортензия на цыпочках вышла из гостиной-спальни-библиотеки. Пересекла коридор, тихонько открыла дверь кухни напротив и принялась искать кофейник. Кофе еще не успел вскипеть, когда в дверном проеме показалось лицо Энид.

– А где тетя Юпитер?

– Еще спит.

– Нет. Ее нет в кровати.

– Ах ты любопытный нос. Кто тебе разрешил заглядывать за ширму?

– Я не нарочно. Не могу же запретить моим глазам видеть. Кстати, в туалете ее тоже нет. И ее постель не смята. Это ты ни на что не обращаешь внимания.

– Из тебя получился бы классный полицейский, – заметила Гортензия.

– Я знаю, – скромно признала Энид. – Ну же, колись, где она?

– На работе, – раздался голосок Дезире. – А почему вы уже встали?

– Потому что мы близки к природе. Парижские улицы чересчур шумные для наших экологически чистых ушей. Кто тебе сказал, что она на работе? Она не оставила записки.

Дезире взяла табуретку и уселась за кухонный стол напротив Гортензии, рядом с Энид, пристроившейся между мусорным ведром и раковиной.

– Это ее начальник. Когда много людей бронирует столики к обеду, он вызывает служащих пораньше.

– А когда ее нет, как вы тут справляетесь?

– Встаем, завтракаем и идем в школу.

– Одни?

– Одни вдвоем.

У Гортензии был такой озадаченный вид, что Дезире засмеялась.

– Не паникуй. Рано или поздно она всегда возвращается. И она знает, что ты здесь и позаботишься о нас.

– У меня были свои планы, – вздохнула Гортензия.

– Не волнуйся. Мы справимся без тебя. Энид за нами присмотрит.

Дверь кухни распахнулась и стукнула Гортензию по спине.

– Подвинься, – сказал Гарри, стоя в дверном проеме. – Я тоже хочу позавтракать.

Гортензия встала, отодвинула табурет к холодильнику и дала Гарри пройти. Она отметила, что щека у него еще припухшая.

– Почему парижские кухни такие маленькие, тесные и неудобные?

– Потому что парижские квартиры маленькие, тесные и неудобные, – невозмутимо ответила Дезире, намазывая кусок хлеба толстым слоем джема. – А наша особенно.

– Потому что мы живем как крысы, – с довольным видом подхватил Гарри. – Вы знаете, что крысы как вид отличаются исключительной солидарностью?

* * *

Убраться в крошечной кухне – минутное дело. Когда чашки были сложены в раковину, а пижамы под подушки, матрасы убраны на диван, а их обитатели одеты, в очередной раз оказалось, что малая площадь парижских жилищ является серьезным препятствием замкнутой жизни. Скученность гонит бедного парижанина на улицу. Не потому что он существо общественное, просто ему тяжело слишком долго оставаться в тесноте.

Час с лишним посмотрев с унылым видом дурацкие мультики по телевизору, банда четырех решилась на прогулку.

– Вы же все-таки на каникулах, – сказала Дезире. – Вы обязаны гул ять.

– Можно устроить пикник, – предложил Гарри. – Остался хлеб, сделаем бутерброды, сварим яйца вкрутую, нальем воды в бутылку из-под лимонада, и я готов нести сумку.

– А если пойдет дождь? – возразила Энид, глядя на небо за окном.

– Если пойдет дождь, еще лучше, – ответила Дезире. – Наш уголок Парижа весь изрыт галереями.

– Очень смешно, – фыркнула Энид.

– Это не шутка, и я не о крысах. Я о человеческих галереях.

– Их еще можно называть пассажами, если тебе так больше нравится.

Тем временем Гортензия закрылась в кухне с телефоном. Разговор был примерно следующий:

– Гортензия, да. Ее сестра. На каникулах в Париже. Нет, Шарли в Виль-Эрве. Делает ремонт. Если у тебя есть время, я бы хотела… Постой, я возьму карандаш. Повтори: Пале-Рояль, у фонтана, в тринадцать часов. А все знают Пале-Рояль? Его легко найти?

В кухню ворвалась Дезире:

– Мы идем на пикник!

* * *

– Это ад, – заметила Гортензия.

– Почему? – удивился Гарри, подняв на нее любопытные глаза.

– Этот шум.

– Какой шум?

– Пыль, дым.

– Какой дым?

Гортензия бросила на него сердитый взгляд, но он явно над ней не смеялся. Может быть, ему даже нравился этот ад, как другим нравится соленый ветер с моря.

– Я хочу купить открытку для Гулливера, – заявила Энид.

Гортензии подумалось, что сестре повезло: она может написать другу. Как бы ей хотелось вывести на обратной стороне открытки: «Мадемуазель Мюгетте, Небеса, Пасха-и-Троица».

– Почему ты дуешься? – спросила Дезире, сунув свою ладошку в руку Гортензии.

– Потому что глаза щиплет.

– Это газ от машин.

– За открытками сюда!

Стоя перед входом в широкий коридор, выходивший на улицу, Гарри изображал из себя семафор.

– Идем в галерею. Или в пассаж, если Энид так больше нравится.

И сестры Верделен познакомились с пассажем Вердо. Он во всем походил на самый современный торговый центр: плиточный пол, стеклянный потолок, магазинчики, толпа. Но, чудом и благодаря постройке, вид у него был старинный. По-настоящему старинный. Старинный и очень-очень красивый.

Гортензия замечталась, Энид пришла в восторг.

– Как красиво! – повторяла она. – Вот бы здесь пожить!

Галереи тянулись через весь квартал, прерывались на пересечении с бульваром, меняли названия на перекрестках, и больше всех им понравился пассаж Панорама. Больше всех, потому что был самым загадочным: какая может открываться панорама из крытого коридора? Витрины внутри им тоже понравились. Все выглядело старым, или богатым, или старым и богатым. Как будто ваши бабушки и дедушки, набитые деньгами, решили открыть магазинчики в заповедном уголке. Здесь продавали гравюры, ужасные картинки, игрушки, разные бесполезные вещи. И открытки по бешеным ценам. Энид купила фотографию Эйфелевой башни – она ее никогда не видела; Гортензия – открытку с выводком щенков и подписью «Я по тебе скучаю». Крутые яйца в сумке Гарри уже начинали пахнуть крутыми яйцами. В желудках заурчало: пора было поесть. Энид пожалела, что никому не хватало смелости сесть и перекусить прямо на полу галереи.

– А ведь на улице полно людей сидят на земле, – доказывала она свою правоту. – Да еще и руки тянут.

– Нельзя, – ответила Дезире. – Представь, если я встречу кого-нибудь из моей школы.

Энид несколько секунд подумала.

– Ужас, – согласилась она. – Мне бы совсем не хотелось, чтобы Гулливер Донифон увидел, как я сижу на полу посреди города и ем руками крутые яйца.

Гарри предложил площадь Биржи.

– Посмотрим там на роллеров и хоккеистов. А если пойдет дождь, можем добежать до галереи Вивьен или до аркад Пале-Рояля.

Гортензия посмотрела на свои часики и вздрогнула.

– Пале-Рояль недалеко?

Ей повезло: он был всего лишь в конце улицы.

– Входишь под портал – и ты там. Большой прямоугольный сад.

– Без машин?

– С пылью, но без машин.

– Встретимся там?

– Хорошо. Под колоннами.

– Какими колоннами?

– Спросишь у кого-нибудь. Все знают.

Гортензия не успела ни поручить мелких попечению Энид, ни поручить Энид попечению мелких. Она убежала так быстро, что Энид не смогла спросить, что у нее за срочное дело в этом Пале-Рояле, о существовании которого они еще утром не знали.

Пале-Рояль оказался большим квадратным зданием, жилым кварталом монархической эпохи, в середине которого королевские архитекторы посадили цветущий сад и разбили веселенькие газоны, ходить по которым было запрещено. Гортензия даже пожалела, что оставила мелких на площади Биржи на перекрестке. Им было бы гораздо лучше здесь, на скамейке среди флоксов.

Она пришла в центр сада к круглому фонтану. Вокруг него на железных стульях, расставленных как клубничины вокруг кустика, грелись на солнышке парижане, положив ноги на бортик. Одни держали в руках сэндвичи. Другие – книги. У некоторых заняты были обе руки: они переворачивали страницы газет испачканными в майонезе пальцами.

Гортензия как будто просто гуляла. Слишком это патетично – когда ждешь, выглядеть так, будто ждешь. Она прошлась вокруг фонтана с равнодушной миной завсегдатая, который ничему уже не удивляется.

На втором круге ей удалось изобразить повадку парижан, колеблющихся между опасением и надеждой встретить знакомые лица. На третьем она засунула руки в карманы и вздернула подбородок, подражая дерзко-насмешливому виду местных жителей. Начав четвертый, она поняла, что наконец вошла в роль: стала настоящим, единственным, подлинным цветком улиц. И вот на середине четвертого круга кто-то хлопнул ее по плечу. Захваченная своим упражнением, она удивленно обернулась. Он стоял перед ней, руки в карманах, подбородок вздернут.

– Танкред!

– Клеменсия!

– Гортензия.

– Гортензия, конечно. Прости, милая.

Он был все так же красив. А при полном параде (серый льняной пиджак, синий шелковый шарф) – даже еще красивее. Он откидывал ладонью прядь, то и дело падавшую ему на глаза. Да, это был он, Танкред.

– Работы невпроворот, – говорил он. – Готовим десяток новых эссенций… Огромный успех… Колоссальные контракты… Не успеваю пригласить тебя пообедать… Но можно разделить суши с девочками в лаборатории… Они славные, вот увидишь… Пройдем мимо Комеди Франсез[77], и мы на месте… Вот, почти пришли!

– Комеди Франсез?

Решительно, после Пале-Рояля, который тоже был неплох, Комеди Франсез ее просто пришибла. Гортензия охотно опустилась бы на колени и поцеловала священные камни.

– А там что за громадина, на той стороне?

– Да это же Лувр!

Гортензия вдруг остро (и, увы, не без оснований) почувствовала себя дурочкой. Она прекратила задавать вопросы и молча поплелась за Танкредом, который бодрым шагом вошел во двор, украшенный бугенвиллеями[78] в горшках. Тощая особа, одергивая короткое черное платье, распахнула перед ними дверь.

– Танкред, – простонала она. – Суши доставили, и все тебя ждут.

– Я ходил встретить мадемуазель, – ответил он, откидывая прядь. – Подружку из провинции.

Худышка в черном на Гортензию даже не взглянула.

– Они у тебя не переводятся, всё моложе и моложе, – пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы Гортензия услышала.

– Не говори, что ты ревнуешь, – нежно прошелестел Танкред, ущипнув тощую за щеку. – Гадкая девчонка.

Гадкая девчонка глупо хихикнула, и на Гортензию накатило неудержимое желание выцарапать ей глаза.

Испытание, однако, только начиналось. Такие гадкие девчонки, глупые и откровенно противные мини-вдовушки в мини-трауре, одергивающие юбчонки, в офисе Танкреда кишмя кишели. Он представил всех сразу, широким жестом:

– Мои ассистентки.

На длинном лакированном столе ждали суши. Шесть подносов, на которых лежали в ряд маленькие комочки белого риса, обмотанные черной пленкой.

– Попробуй, – сказал Танкред Гортензии. – Очень вкусно.

После чего, убежденный, что достаточно сделал для этой юной Клеменсии, он влился в волну ассистенток, которые увлекли его на порядочное расстояние. Исчезая, он сокрушенно развел руками, мол, я бы рад, но…

Брошенная, Гортензия почувствовала себя свободной.

Она смахнула с тарелки два ряда суши, завернула их в бумажную салфетку и спрятала в сумку. Никто не обратил на нее внимания, когда она направилась к выходу. Прощаться она не стала.

Итак, миссия примирения с треском провалилась. Она ожидала трогательной встречи, эмоций, объятий. Представляла себе, как разбудит в сердце молодого человека воспоминание о Шарли, и он прослезится, узнав, как грустно и одиноко старшей сестре. Ей даже не удалось произнести имя Шарли!

Хуже всего было, наверно, то, что она не жалела. Гортензия чувствовала, что предала бы сестру, приплетя ее к своей ошибке. Она подавила подступившие к глазам слезы. Это были не настоящие слезы печали, а жалкие слезы досады и унижения, которые иссякли, не успев пролиться.

Она пошла обратно мимо Комеди Франсез, коснулась ладонью исторических стен и вернулась в Пале-Рояль. Колонны высились перед ней, настоящие небольшие колонны, круглые, в изящную полоску, обрубленные на разной высоте, рядком, как суши на подносах. А в самом конце ряда, сидя каждый на своем обрубке, поджидали ее трое мелких.

– Где ты была? – крикнула Энид.

– Целовала порог Комеди Франсез. И нашла мини-еду. А хоть одно яйцо осталось?

Одно яйцо осталось, Гарри дал его ей в обмен на суши, и они разделили их. Гортензия все сделала правильно: она взяла шестнадцать, что делится на четыре. Четыре суши на нос голод не утолят, но укрепят дру жбу.

Гортензия подумала, что Париж – прекрасный город, только если быть в нем с теми, кого любишь.

– Что будем делать? – спросила Дезире.

Трое мелких как по команде повернулись к Гортензии. Та с радостью вспомнила, что она в ответе за свою паству. Она оставила их, чтобы исполнить несбыточную мечту. Теперь пора было вернуться к своим обязанностям. Она порылась в карманах. Под пальцами хрустнула банкнота Шарли.

– Куда идут туристы, доев крутые яйца в Пале-Рояле?

– Они пересекают сад, выходят на улицу Вивьен и идут в музей Гревен. Вот что они все делают, и вот почему на вход всегда большая очередь.

– Там интересно, в музее Гревен?

– Не знаю, – ответила Дезире. – Мы там никогда не были. Мама говорит, что это забава для туристов.

– Отлично, – сказала Гортензия. – То, что нужно.

Они встали в очередь на бульваре Монмартр, зажатые между группой эльзасцев и группой австралийцев. Когда Гортензия платила за билеты, у нее защемило где-то в области сердца. Она потратила всю банкноту Шарли. Получила сдачу – немного мелочи – и сунула ее в карман. Еще хватит на мороженое после музея.

– Идемте, – бодро сказала она. – Встречай нас, Гревен.

* * *

– Я понимаю, почему ваша мама не хотела платить за билеты. Десять евро, чтобы увидеть дурацких кукол, невесть кого изображающих, – это дорого.

– Энид, – одернула сестру Гортензия. – Если ты начнешь портить удовольствие, получишь.

– Ты дерешься только с Беттиной.

– Ладно. Тогда предупреждаю тебя, что намерена купить всем мороженое. А ты можешь идти куда хочешь.

– Жалкие угрозы, – вздохнула Энид. – Я же не на тебя сержусь, мне просто скучно в Гревене. Или, может быть, я вообще не люблю музеи.

– Может быть, она не любит, – эхом отозвался Гарри. – Имеет право.

– Может быть, – поддержала брата Дезире. – Любить или не любить – личное дело каждого.

– Может быть, – согласилась Гортензия. – Значит, я лишу мороженого себя. Три итальянских рожка, пожалуйста. Ванильных.

– А ты не хочешь? – подозрительно спросила Энид.

– Я разорилась. Пора бы тете Юпитер вернуться с работы, или тебе в самом деле придется сесть на пол в галерее с протянутой рукой.

– Если мама не идет к нам, то мы пойдем к маме, – объявил Гарри. – Все в «Быка на веревочке»!

– Ага, – поддержала его сестра. – Она нам так обрадуется. Настоящий сюрприз. Будет очень весело.

Гортензия сильно сомневалась, что Юпитер будет рада видеть весь свой выводок, запыленный и перепачканный мороженым. Но на войне как на вой не. У нее не было больше ни гроша. Следовало сообщить об этом верховному главнокомандующему.

– А далеко этот «Бык на веревочке»?

– Да нет, – сказал Гарри, потирая пальцем щеку (мороженое разбудило притихшую было боль). – Обратно через пассаж, потом по улице Вивьен… и это в двух шагах от Пале-Рояля.

10

Париж со вкусом жавелевой воды

Женевьева поторопилась убрать гигантский пластмассовый рожок и настоящее мороженое внутрь киоска, захлопнуть ставни и закрыться. Она склонилась к стеклу витрины, убедилась, что прическа держит ся, сменила брюки на юбку – которую положила в пакет «Гиперпромо» утром, уходя из дома, – вышла и взяла курс на парусную школу.

Она старалась не бежать. Просто шла. Но быстро.

Мачты яхт позвякивали, как тысячи колокольчиков на ветру. Она сразу увидела, что никто ее не ждет, и чуть было не повернула назад, чтобы прийти второй раз. Но осталась ждать, полусидя, полустоя, прислонившись к борту наклонившейся лодки.

Она видела первые возвращающиеся суда. Последних пловцов. Горизонт, к которому все ниже клонилось солнце. Спасателей, спускавших зеленый флаг и писавших на черной доске сводку погоды и график приливов на завтра.

– Ты одна? – спросил голос за спиной.

Дария. В цельном купальнике. То есть практически с голой грудью.

Женевьева привстала и улыбнулась:

– Ты тоже одна?

Большим пальцем через плечо Дария показала на своих друзей, она просто обогнала их. Она остановилась и спросила:

– Ждешь Виго?

Женевьеве пришлось собраться с силами и ответить:

– Да.

Дария сморщила нос, ковыряя песок большим пальцем правой ноги.

– Тебе не кажется, что он странный парень?

– Нет…

– Он говорит, что ему двадцать лет. По-моему, врет.

«Еще как!» – подумала Женевьева.

Дария заметила мелькнувшую в ее глазах улыбку. Улыбку, означавшую, что она ничего не понимает, и это ужасно.

– Ты бы осторожней. Ты с ним уже встречалась?

В эту минуту как нельзя более кстати подошли остальные.

– Эй! Скорей, Дария!

Они помахали той, что сегодня днем продавала им мороженое, и ушли тесной кучкой. Женевьева им позавидовала.

Она ждала долго, очень долго. Было почти совсем темно, когда она ушла, продрогшая от вечернего ветра, с пляжа парусной школы.

* * *

«Бык на веревочке» был одним из бистро, куда все окрестные банкиры, страховые агенты и оценщики с аукционов приходили в обед поесть и поговорить о делах. Юпитер работала там пять дней в неделю до последнего клиента.

Четверых детей встретила Рене, метрдотель.

– Юпитер? – спросила она не особо любезным тоном – видно, слишком много улыбалась, бегала, обслуживала и благодарила.

У нее были обвисшие черные волосы, складки в уголках рта и морщинки у глаз.

– Если она не хочет вылететь с работы, в ее интересах найти хорошее оправдание для начальства. Сегодня мы вкалывали без нее!

– Мамы здесь нет? – удивилась Дезире. – Где же она?

– Если бы я знала. Ладно, мы тут работаем.

– Где мама? – закричал Гарри. – Где мама?

В дверях кухни появился мужчина.

– Что происходит, Рене? Почему этот сопляк орет?

– Ничего, патрон, это мелкие Юпитер.

Мужчина смерил их взглядом одного за другим.

– Парочка черных, парочка белых, – ухмыльнулся он. – Она борется за равновесие рас?

Гортензия шагнула вперед и посмотрела ему в глаза.

– Видели бы вы остальную родню! У Сяо Цяня папа из Пекина. Рамаджилайян и Рамадимайян, близнецы, их отец из Калькутты. Кордобес и Эменергильдо соответственно из Перу и Милана. Ах, я еще забыла Инотена, маленького финна. Поэтому мама Юпитер говорит на семи языках!

Мужчина смотрел на нее, открыв рот от удивления.

– Она издевается над тобой, Леон, – устало сказала Рене.

Она проводила их к дверям. В самый последний момент наклонилась и шепнула:

– Со справкой он ничего ей не сделает. Пусть принесет справку от врача…

Они снова оказались на улице перед закрытой дверью. Мозг Гортензии начал подавать тревожные сигналы. Где же тетя Юпитер? Почему она не работала сегодня в «Быке на веревочке»?

– Она не могла вернуться домой?

– В таком случае мы бы встретились.

– В таком случае мы бы устроили пикник с ней.

– Или она уволилась. Нашла лучшую работу. Ушла, потому что нашла лучшую. Более денежную. Не такую утомительную.

Они прошли по улице Вивьен, по площади Биржи и свернули на улицу Лафит, чтобы выйти на Пилле-Виль. Поднялись по большой лестнице с ковром, потом по маленькой без ковра, которая извивалась. Наверху Гортензию одолело нехорошее предчувствие. Но из одной двери показалась мордашка Мохаммеда Эссаира.

– Я не буду петь! – прокричал он зычным голосом. – Нет-нет-нет, я не буду петь!

Он захлопнул дверь и исчез.

– Чокнутый, – заявила Дезире.

Гортензия была благодарна Мохаммеду за то, что тот разбил злые чары, заледенившие их сердца еще в «Быке на веревочке».

Они постучали в обе двери, кухню-столовую и гостиную-спальню. Никого. Все же они еще чуть-чуть надеялись. Посмотрели в душе, за ширмой. Поискали везде, где можно. Но здесь почти все было видно с первого взгляда. Пришлось признать очевидное. Юпитер не было.

* * *

Около полуночи Гортензия встала. Мелкие спали, наевшись изрядной порцией ракушек с мятой и сыра, принесенных мадам Эссаира. Беднягу Гарри усыпили зубная боль и горячее молоко, которое Гортензия приготовила ему перед сном.

Она взяла телефон, тихонько унесла его, прижав к животу, на другую сторону коридора, к кухне.

Итак. Не двигаться. Подумать. Попробовать. Попробовать любой ценой. Или я расплачусь, подумала она, стоя в темном коридоре. Задавать себе правильные вопросы и пытаться ответить на них разумно, вот оно что… Она вздрогнула. Что-то – или кто-то – зашевелилось в темноте.

– Кто здесь? – спросила она с бешено колотящимся сердцем.

И пошарила по стене, даже не думая, что, может быть, ее подстерегает опасность. Гортензия всегда предпочитала боль неизвестности. Она включила свет.

– Что ты, черт побери, здесь делаешь, Мохаммед? – спросила она строго, но с изрядным облегчением.

– Сама видишь. Это ты меня разбудила.

Он лежал, закутанный в спальный мешок, под чугунным краном, который давно не работал. Темные брови хмурились под светлыми волосами.

– Почему ты не спишь дома?

– Жарко. Тесно. Фольклорично.

Помедлив, она заметила шепотом:

– Почему ты никогда с нами не разговариваешь?

– А что говорить?

На это Гортензия не знала, что ответить. Она пожала плечами.

– Спокойной ночи, – сказала она, входя в кухню, а он отвернулся к стене, чтобы спать дальше.

Она зажгла свет и встала перед кулером с горячей водой. Юпитер приклеила к нему большую карту Парижа. Все округа были обозначены разными цветами. Гортензия подошла ближе, всмотрелась в голубой округ, тот, в котором она находилась, довольно долго искала и наконец нашла улицу Пилле-Виль… и вздохнула. Что искать? Как? Иголку в стоге сена и то найти легче. Достаточно сжимать сено горстями… и когда вы вскрикнете «Ай!», значит, иголка сама вас нашла! Проще некуда.

Париж – другое дело. И что в нем искать? Театр? Театров в нем больше, чем в любом другом городе. Гортензия отступила назад с намерением сесть на табуретку, зная, что она стоит между столом и холодильником. Вдруг она наткнулась на чью-то ногу. И молниеносно развернулась.

– Ты не спишь, Мохаммед? – прошептала она, раздосадованная, что дважды за десять минут ему удалось ее напугать.

– Нет. Ты что-то ищешь?

– Да. Но сама не знаю что, – призналась она.

– Дашь мне стакан воды?

Она открыла кран, наполнила два стакана, дала один Мохаммеду. Второй выпила сама, задержав дыхание. Парижская вода плохо пахла и была гадкой на вкус.

– Обожаю этот вкус жавелевой воды, – сказал мальчик, улыбаясь. – Бодрит.

– Отвратительный, ага.

– Парижский.

Он взял табуретку, передвинул ее на сорок сантиметров, прямо под кулер, и уселся. Ткнул пальцем в точку на карте.

– Это здесь, – сказал он.

– О чем ты? – спросила Гортензия, затаив дыхание.

– На этой улице театр, где работает Юпитер.

Она уставилась на него так, будто он станцевал на потолке, жонглируя пятью мячами.

– Какая улица? – сказала она наконец. – Откуда ты знаешь?

– Я собираю золотые бумажки. Очень их люблю. Очень-очень. Недавно Юпитер дала мне одну, которая валялась там.

Гортензия уставилась на него.

– Постой, постой, – тихо сказала она. – Какая связь между твоей коллекцией и?..

Он достал невесть откуда маленький золотой прямоугольник и протянул ей. Не решаясь взять его в руки, Гортензия прочла:

Фэнтези-Театр…

Сверху был нарисован бокал шампанского, написаны часы работы, адрес…

– …телефон!

– Я дам ее тебе, если хочешь.

Мохаммед вернулся в коридор, на свое ложе под краном. Гортензия постояла, глядя одним глазом на золотую карточку, другим на принесенный с собой телефон. Через несколько секунд она набрала номер «Фэнтези-Театра». Механический голос сообщил ей, что линия повреждена, и предложил позвонить либо в справочную, либо в гарантийное обслуживание. Она набрала оба номера. И там и там в этот час было закрыто.

Гортензия еще трижды набирала номер «Фэнтези-Театра» – на всякий случай… Но снова слышала механический голос. Она задумалась, глядя на золотую карточку. И наконец приняла решение.

* * *

Надо было идти вверх по улице Мартир, улице Мучеников. Подходящее название для девочки, которая покинула летний Виль-Эрве ради ночных бульваров Парижа и шла за полночь в излюбленное место Ла Гулю[79]. Девочка представляла себе в конце улицы этакую прожорливую Гаргамеллу[80], огромным ртом заглатывающую бедных прохожих прямо с тротуара.

Магазины были закрыты, кроме одной-двух лавок, но их витрины хорошо освещены. Ей встретилась парочка, не обратившая на нее никакого внимания. И она задумалась, нормально ли это в Париже, если двенадцатилетняя девочка прогуливается ночью одна. Она перешла на другую сторону улицы, увидев пьяного мужчину, который шел в точности как Ксавье-Люсьен, зеленый краб, которого Гарри хотел приручить весной.

Потом она побежала, ну почти, во всяком случае пошла очень быстро, стараясь думать о доме, о привычных вещах. Старый сундук мяукает, Ингрид и Роберто скрипят… то есть… нет, наоборот…

И она пришла.

В нос ударил запах известковой пыли и обгоревшего бетона. Что-то волокнистое висело в воздухе рассеянной паутиной, она закашлялась. Стояли машины скорой, Красного Креста и экскаваторы, мужчины в комбинезонах лопатами швыряли в ковши строительный мусор, перекрученные железки, битый кирпич, деревяшки, куски цемента. Прожектор отбрасывал мощный луч странного синего света на нечто похожее на гигантскую челюсть, – прежде это был фасад.

Гортензия хотела подойти ближе, но проход загораживал барьер в красную полоску. Молодой человек в темных джинсах и светлой рубашке зацепился за нее взглядом.

– Ты хоть здесь не одна?

Кровь Гортензии застыла в жилах и тут же вскипела.

– Нет, – пролепетала она. – Моя… мой… папа там.

– Тогда иди к нему. Здесь может быть опасно.

– Почему?

У молодого человека было колечко в ухе и приятная улыбка. Что-то подсказывало ей, что это полицейский в штатском.

– Почему дети всегда спрашивают «почему»?

– Чтобы им объяснили то, что им никогда не хотят объяснять, – ответила она.

Он посмотрел добрее и улыбнулся.

– Что ты хочешь знать?

– Где «Фэнтези-Театр»?

Он взглянул на нее искоса. Поняв, что она не валяет дурака, показал на большую разбитую челюсть.

– Был здесь. Вот что осталось. «Фэнтези» рухнул прошлой ночью. Уже сутки мы ищем… Покажи мне, где твой папа.

Гортензия, не говоря ни слова, задрожала. К то-то позвал молодого человека, но она метнулась и схватила его за локоть, даже не сознавая, что сжимает слишком сильно.

– Есть погибшие? – закричала она. – Раненые?

– И погибшие, и раненые, – серьезно ответил молодой человек.

Он наклонился, всмотревшись в ее глаза, которые впились в него всей своей лихорадочной чернотой:

– Скажи мне.

– Там моя родственница… Она там работала…

Он взял ее за руку.

– Как тебя зовут?

– Гортензия Верделен.

– Инспектор Валери Клотильд. Первое – имя, второе – фамилия, – уточнил он при виде ее озадаченного лица. – Я знаю, что мы сделаем. Пошли.

Почти бегом он повел ее к полицейскому фургону, припаркованному на поперечной улице.

– Хочешь чего-нибудь попить? – спросил он, уже открывая дверцу.

Она покачала головой. Он раздвинул дверцы фургона, и она увидела двух полицейских в форме – женщину и мужчину. Женщина диктовала что-то по телефону, мужчина барабанил по клавиатуре ноутбука за походным столиком.

– Матье… сделай мне копию списка, ладно?

Тот кивнул, не сводя глаз с экрана.

– Ты правда ничего не хочешь попить? – снова спросил Валери Клотильд.

Гортензия еще раз покачала головой. Ледяные тиски сжимали ее сердце.

– У твоей родственницы та же фамилия, что у тебя?

– Юпитер Капа. У нее другая фамилия, чем у Дезире и Гарри, потому что они не женаты с моим дядей Флорантеном, которого зовут как маму, потому что они брат и сестра.

Она была уверена, что после этого он скажет: «Повтори, пожалуйста, с самого начала». Но нет. Он не просил ничего повторить. Только задумался ненадолго, казалось, что для него это совсем просто. Он записал «Капа», как слышится, и был совершенно прав. Валери Клотильд был не из тех, кто удивляется именам. Во-первых, он был полицейским. Во-вторых, собственное имя давно открыло ему горизонты.

– Ты знаешь, кем работала твоя тетя? Официанткой? Танцовщицей? Или она была…

Он замялся, умолк.

– Она работала в гардеробе, – сказала Гортензия. – Еще с одной женщиной… Жанин, кажется. Почему вы говорите «была»?

Он щелкнул ее по носу.

– Потому что в этом рухнувшем театре вряд ли теперь кто-нибудь сдаст на хранение пальто.

Полицейский по имени Матье протянул распечатанный листок. Кло тильд взял его. Глубоко вдохнул и прочел. Проморгавшись, сказал:

– Гортензия? Имени твоей тети нет в этом списке. И Жанин тоже, но… Есть Жани. Жани Монги. Это имя тебе знакомо?

– Жани, точно. Тетя Юпитер не сказала ее фамилии. Но Жани, да.

– В гардеробе, говоришь…

Он поискал взглядом остальных. Гортензии показалось, что он зовет на помощь. Но через четверть секунды она подумала, что ошибается. Валери Клотильд обнял ее за плечи.

– Присядь. Хочешь чего-нибудь попить? Ах да, нет. Когда ты сказала, что твой папа с тобой…

– Это чтобы вас успокоить.

– Меня?

– Вы бы встревожились, увидев двенадцатилетнюю девочку одну ночью. Правда?

– Точно. Я и встревожился.

– Не стоит. Моя старшая сестра Шарли заботится о нас. Ей почти двадцать четыре года.

– Совсем молодая. Чтобы заниматься семьей.

– Не такая уж молодая. Но еще очень красивая. Особенно красивая, когда простужена!

– Простужена? Так ведь она, наверно, сморкается, чихает и кашляет!

– Сморкается, да, и чихает, и кашляет… Но ей это очень идет. У нее блестят глаза, голос влажный, а щеки розовеют… Что там в этом списке?

– Каком списке?

– С именами.

Клотильд помолчал, почесал ухо. То, в котором было колечко.

– Там те, что погибли? – продолжала Гортензия.

Он кивнул. Полицейский Матье за компьютером ненадолго перестал печатать. Женщина с телефоном все еще говорила. Мобильник отрезает от мира, это всем известно.

– Покажите мне, – тихо сказала Гортензия. – Я хочу посмотреть.

Он протянул ей список. Имени Юпитер там не было. Сердце Гортензии упало, как сухой лист, медленно-медленно.

– Я бы попила, – сказала она.

Он налил ей стакан воды.

– Я не стал бы тебе врать, – мягко сказал он и взял у нее список, не поднимая головы. – Нашли еще не всех, – продолжал он. – Под обломками остались люди. Мы не знаем сколько. Хозяин этого заведения нанимал много народу и не всех декларировал.

– Что это значит?

– Он нанимал без контракта и платил вдвое меньше положенной зарплаты. А за это был глух и нем.

Она кивнула, мол, понятно. Тетя Юпитер могла согласиться на эту работу по тысяче причин, но Гортензия не назвала бы ни одной этому полицейскому, хоть он и был так добр к ней.

– Дай-ка мне координаты твоей старшей сестры Шарли, – сказал он. – Вам позвонят из участка, как только что-нибудь выяснится.

Гортензия едва не дала ему номер Виль-Эрве. Но в последнюю минуту удержалась. С самым простодушным видом она назвала телефон на Пилле-Виль. Второй полицейский занес все в компьютер. Потом ей задали массу вопросов: имя, возраст и все такое. Она поостереглась говорить, что приехала на каникулы… А то спросили бы ее настоящий адрес. Потом ее попросили описать тетю Юпитер, ее глаза, волосы, как она была одета, когда уходила.

– Мы не видели, как она ушла. Все спали.

– Особые приметы?

– Вы хотите сказать, родинка, шрам, что-нибудь такое?

– К примеру.

Она подумала и сказала «нет». Валери Клотильд встал, продолжая что-то писать на бумажке.

– Мой прямой номер в участке. Если будут новости, звони, ладно?

Гортензия вышла из фургона. Полицейский последовал за ней.

– Нет, ты так не смоешься! – весело воскликнул он. – Я всегда провожаю дам домой.

Она испытала облегчение и досаду. Ей не придется возвращаться одной, это хорошо. Но только бы он не вздумал совать нос…

Валери Клотильд не вздумал. Он любезно простился с ней у подъезда.

– Я не приглашаю вас выпить по последней, – сказала она с торжественным видом. – Мне только двенадцать лет.

Он вытаращил глаза, поперхнулся и увесисто хлопнул ее по спине.

– Ты знаешь, что ты смешная?

– Когда я умираю от беспокойства, то просто обхохочешься.

– Полно, не переживай.

– До свидания, месье Клотильд.

– Пока, Гортензия.

Она аккуратно закрыла за собой дверь и бегом поднялась по лестнице. Ночью пять этажей офисов пустовали. На шестом она нашла крепко спящую Дезире и Энид, укачивающую Гарри, которого разбудила зубная боль.

– Где ты пропадала? – укоризненно спросила Энид.

– Вышла подышать воздухом. Мне было жарко.

– Одна? Ночью? На улицу?

Гортензия присела у кипы матрасов. Гарри, очень бледный, похлопывал себя по щеке, где болело. Щека сильно распухла.

– Я побоялась дать ему лекарство, – сказала Энид. – Вы всегда говорите, что я слишком маленькая и ничего не знаю.

– Так и есть. Ты правильно сделала.

Гортензия подумала, что она и сама не очень большая, не только в плане лекарств, но и в качестве «опоры брошенной семьи без гроша». Она пожалела о музее Гревен, где ее пятьдесят евро растаяли как воск.

– Ложитесь, я согрею молоко и найду таблетки.

Гортензия погасила свет в комнате и вышла через коридор в кухню. Там она открыла мини-холодильник, взяла начатый пакет молока (он был единственным!), налила в кастрюльку, включила электрическую плиту. И села за стол подождать, пока согреется. Слезы закипали в горле, но тут легкая рука бесконечно ласково коснулась ее плеча.

– Ты справляешься как военачальник, дочка, – сказала Люси Верделен. – Но обещай мне, что никогда больше не будешь гулять ночью одна по этому городу.

На маме были лыжный комбинезон, норвежская вязаная шапочка, варежки из мериносовой шерсти. Она огляделась.

– Куда бы мне положить лыжи? До чего здесь тесно. Он очень славный, этот инспектор. Думаю, на него можно положиться.

Гортензия уставилась на мать.

– Как ты выдерживаешь, закутанная во все это? Лето на дворе, мама.

Она невольно улыбнулась, несмотря на подступавшие слезы. Люси поцеловала ее в ухо.

– Вот ты и улыбаешься, уже хорошо. Смотри за молоком, детка.

Гортензия вскочила и отодвинула кастрюльку. Она открыла упаковку парацетамола, пока мама наливала молоко в чашку.

– Сколько ему дать?

Мама с ласковой и успокаивающей улыбкой вложила нужную дозу в руку дочери. Гортензия смотрела не шевелясь.

– Как мне быть? – прошептала она во внезапном приступе отчаяния. – Как быть? Я не могу им сообщить, что тетя Юпитер, может быть… И не могу сказать, что у нас осталось два евро семнадцать сантимов и на дантиста этого не хватит!

Мама обняла ее и крепко прижала к себе.

– С Юпитер ты подожди немного. Может быть, она успела выбраться из «Фэнтези-Театра», когда он рухнул. А насчет денег – дай мне три минуты.

Ровно три минуты понадобились Гортензии, чтобы выйти из кухни, пересечь коридор, вой ти в комнату и дать Гарри молоко с парацетамолом.

В полутьме она увидела, что он бьется щекой о подушку. Энид уже спала. Она села на край матраса рядом с Гарри и положила прохладную ладонь ему на лоб.

– Вот, выпей. Сейчас пройдет.

Она еще посидела и подержала руку у него на лбу, потом встала и направилась в кухню. Маленькая тень Мохаммеда приподнялась между двумя дверями, закутанная в спальный мешок.

– С кем ты говорила?

– С Гарри, – ответила она. – У него зубы болят.

– Нет. Там. В кухне. Там кто-то есть?

Его большие черные глаза смотрели на нее снизу вверх.

– С мамой, – призналась она, помедлив. – Она умерла, но, когда мне нужен совет, она приходит помочь.

– А я могу ее увидеть?

– Нет, ты не можешь. Ложись, спи.

Она вошла в кухню.

– У меня есть идея! – сказала Люси Верделен.

* * *

– У меня есть идея! – сказала всем Гортензия на следующее утро.

11

Призрак работает сверхурочно

Этот день выдался для Фреда Верделена одним из самых хлопотливых в его жизни призрака. Во-первых, Женевьева.

У нее начинался обеденный перерыв. Она закрыла киоск месье Мепуледа и побежала туда, куда ей до смерти хотелось с самого утра: в парусную школу. Там она нашла свободного на вид инструктора с подбородком как у Джорджа Клуни. Он, улыбаясь, смотрел, как она идет к нему, хорошенькая, белокурая, запыхавшаяся.

– Добрый день! – выпалила она.

– Привет! – любезно встретил ее Подбородок-Джорджа-Клуни. – Ты хочешь брать уроки? О, да я тебя узнал, это же ты…

– Да! – подтвердила она. – Я хотела спросить… Случайно кто-нибудь не…

– Если ты, – перебил ее Подбородок-Джорджа-Клуни, – наводишь справки насчет моих вкусов, мое любимое мороженое – кофейное.

– Никто ничего не оставлял для меня вчера?

Он огляделся. Серфингист в непромокаемом комбинезоне выходил из раздевалки с ярко-желтой доской. Дети выбирали оранжевые и розовые спасательные жилеты.

– Что, например? – спросил Подбородок. – Любовное послание?

Женевьева залилась краской. Именно эту минуту выбрал ее отец, чтобы появиться: в полосатой пижаме – небесно-голубой, облачно-голубой, грозно-синей, – небритым и непричесанным.

– Почему бы сразу не описать ему твоего любимого? – шепнул он ей. – Меньше времени потеряешь.

– Ой, брось! – рассердилась Женевьева.

Подбородок удивленно уставился на нее:

– Я не хотел тебя обидеть. Нет, вчера никто ничего для тебя не оставлял. Тебя ведь зовут Женевьева, да?

– Откуда ты знаешь?

– Единственная красивая девушка на пляже не в купальнике.

– Я работаю, – сказала она мягче.

– Я тоже. Но я ловко устроился.

– Ладно, спасибо.

– Ты работаешь, а потом? Мы собрались сегодня вечером в кино всей компанией.

– Спасибо, нет.

Она уже уходила.

– Как его зовут? Того, с посланием? Чтобы я знал, на случай, если он еще зайдет…

Она помахала ему рукой и ничего не ответила. Фред Верделен последовал за ней.

– Ты никогда не найдешь себе мужа, бедняжка моя, если будешь так отвечать парням.

Она забыла улыбнуться. Он по-отечески взял ее под локоть.

– Не переживай. Если твой Виго не пришел, у него наверняка была веская причина.

– Мог бы позвонить. Оставить записку. Хоть что-нибудь.

– Это мне напомнило один случай с твоей мамой. Мобильных телефонов тогда еще не было, мы договорились встретиться в…

Они дошли до киоска, а ему так и не удалось ее рассмешить. Едва Женевьева открыла, как по тропинке на песке подбежала Дария. Женевьева отметила про себя, что Дария еще ни разу не надевала дважды один и тот же купальник.

– Мне клубничное. Лили шоколадное.

Женевьева достала ведерки с мороженым. Папа под шумок стащил конфету и съел ее.

– Неприятная девица, – сказал он.

– Тсс, – зашипела на него Женевьева.

– Что? – не поняла Дария.

– Вот шоколадное.

– А Виго? – ни с того ни с сего спросила Дария. – Все тот же человек-невидимка?

Было ли в ее голосе злорадство? В голове Женевьевы мелькнула мысль, что Дария дразнит ее, потому что…

– Может быть, – подтвердил Фред. – Эта девица слишком бесцеремонна, на мой взгляд. А твой Виго…

– Ой, хватит! – сердито фыркнула Женевьева. – Он не мой…

Она вовремя осеклась.

– Что? – повторила Дария.

Ч то-то вскипало в горле Женевьевы, разрастаясь очень быстро, размером уже с грейпфрут, и это был сильный, очень сильный гнев на весь свет.

Она подняла руку с клубничным мороженым. Всякий, кто знал Женевьеву, понял бы, что это не та Женевьева, что всегда. У этой было необычное выражение лица. Итак, она подняла руку с рожком прямо к хорошенькому свежему личику Дарии. И медленно, аккуратно размазала мороженое по ее носу.

Когда прошла первая оторопь, Дария завизжала.

– Браво, – сказал Фред. – А можно мне тоже мороженое? Лимонное. И лучше в рожке.

* * *

Одно из преимуществ жизни призрака – дар вездесущности. В тот же миг Фред Верделен находился в сотнях километров отсю да, в пассаже Жуффруа, в 9-м округе Парижа, там, где галерея делает поворот, на ступеньках, перед отелем «Шопен».

– The raiiiin in Spaiiin…

The raiiiin in Spaiiin…

Фред был не один. Собралась уже целая толпа зевак, наслаждавшихся тем же зрелищем: пятеро детей распевали во все горло мотив из «Моей прекрасной леди».

– The raiiiin in Spaiiin

Stays maiiinly in the plaiiin…

– Что это значит? – спросил кто-то из зрителей.

Фред Верделен счел нужным вмешаться.

– Смысл не имеет значения, – любезно объяснил он. – Важно лишь повторение звуков. На дворе трава, на траве дрова. Понимаете? Или еще: От топота копыт пыль по полю летит. Понимаете?..

– Once again! – нараспев выкрикивала Гортензия для публики и с большим убеждением. – Where does it rain?[81]

– On the plain! On the plain![82] – надсаживали глотки Дезире, Энид, Гарри и Мохаммед.

– And where is that bloody rain?

– In Spaiiin! In Spaiiin![83] – прогремел хор под сводами.

Когда песня была допета, Энид и Гарри обошли толпу с пустой коробкой из-под парацетамола.

– Вы побираетесь? – возмутился Фред на ухо дочери.

– Мамина идея. В ыбора-то нет, когда осталось два евро семнадцать центов. Но это работает просто гениально! Смотри.

– My Fair Lady? – взволнованно прошептал Фред, сдаваясь. – Твоей маме бы понравилось вас послушать. Но она возглавляет демонстрацию против жесткого рабочего графика в чистилище.

– Тсс. Слушай.

Из круга, образованного четырьмя детьми, вышел Мохаммед. Его голос, легкий, небесный, взмыл под стеклянный потолок:

Он пришел из Норвегии, издалека.

Без устали шел – вот история!

Как далека та страна, где снега,

А здесь Средиземное моооооре![84]

– Ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту, – проворковал хор в качестве музыкального сопровождения.

Перебором гитары платил за приют

И безумной зеленью глаз, —

продолжал Мохаммед.

Знаешь, как классно, когда дают

Медный грош за песню у нас?

– Ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту, – запели дети.

– Ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту, – подхватили зеваки.

По-французски он едва лопотал,

Кристиансен.

По-английски он едва лопотал,

Кристиансен.

Гортензия, не переставая петь, отошла в сторону, чтобы приблизиться к отцу. Она позвенела собранными с утра монетками.

– Иначе мы не сможем отвести Гарри к дантисту. Но я его хорошо понимал… Надо платить, даром ничего не делается. Даже когда он молчал… Я надеюсь удвоить ставку через час, Кристиансеееен…

– Ты, дочка, выражаешься как букмекер.

– Ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту ту…

– Кстати, осторожней! – шепнул он. – Полиция!

Гортензия обернулась.

– Ну и что? Мы не имеем права петь?

– Нарушение порядка в общественном месте. Вас могут оштрафовать.

Трое полицейских вошли в галерею со стороны бульвара. Гортензия поспешила обойти аплодирующих зрителей.

– Спасибо, спасибо, в другой раз, – торопливо говорила она тем, кто просил бис.

Пересчитывать деньги не было времени. Гортензия сделала знак остальным.

– Полиция, – шепнула она. – Уходим! Но достойно и стильно!

И они всей гурьбой задали стрекача.

Полицейские догнали их на улице Россини. Участок на улице Друо был в сотне метров, их отвели туда за полминуты.

В зале ожидания Гортензия спросила инспектора Валери Клотильда. Энид, убежденная, что она блефует, смотрела на сестру с восхищением.

– Клотильда? – насмешливо переспросил один из полицейских. – Ваша подружка?

– Это мужчина! У меня есть его телефон. Можно я ему позвоню?

– Дай мне лучше телефон твоих родителей.

Гортензия уставилась правым глазом в глаз полицейского.

– Он и есть мой отец!

– Ну ты даешь, – вмешался Фред, появившись на мгновение. – Это ты хватила через край! – и он тут же исчез.

Энид тоже подумала, что сестра хватила через край. Гортензия протянула бумажку с телефоном, который Валери Клотильд записал вчера вечером. Полицейский нахмурился. Позвонил. Спросил Валери Клотильда. Кашлянул, поняв, что это действительно мужчина. Кашлянул еще раз, поняв, что говорит с настоящим инспектором настоящей полиции.

Он послушал, покивал. Наконец протянул трубку Гортензии:

– Ваш отец, инспектор Клотильд. Он хочет сказать вам что-то важное.

– Алло? – сказала Гортензия, взяв трубку. – Папа?..

Сидя верхом на картотечном ящике, Фред Верделен укоризненно скрестил на груди руки.

* * *

К счастью для него, ему повезло в это же самое время оказаться в обществе Беттины, которая веселилась и покатывалась со смеху вместе с Денизой, Сюзи, Беотэги и Огюстеном.

Причина была проста: Огюстен давал им по очереди поводить трактор. Это было ужасно весело, особенно когда машина подскакивала на выбоине или взбиралась на пригорок.

– Четырнадцатого праздник, – вдруг сказал Огюстен.

– Четырнадцатого?

– Четырнадцатого чего?

Остальное потонуло в долгом вопле веселого ужаса: трактор запрыгал по ухабам горчичного поля.

– Четырнадцатого-чего, – продолжал Огюстен, – в городке праздник. Танцы и фейерверк. Лотерея. Можно выиграть свинью и телевизор.

Бродяга Гримас ехал с ними и с наслаждением перепрыгивал с одних колен на другие в ритме качки. Фред Верделен запротестовал.

– Меня начинает тошнить, – сказал он Беттине. – Ты не могла бы прекратить эти дурацкие игры?

Он помахал рукой, отгоняя стайку воробьев, круживших вокруг соломенной шляпы Огюстена, – поля этой шляпы щекотали ему нос с тех пор, как он сел на трактор. Беттина проигнорировала зануду папу.

– Танцы! – воскликнула она. – И правда, скоро четырнадцатое!

– Четырнадцатое-чего. Тебе же говорят! – воскликнула Сюзи. – Так ты сказал, Огюстен, что будет пиротехника?

– Ооой! – взвизгнула Беотэги. – Да у тебя же хлоазмы![85]

С ужасом в глазах она тыкала пальцем в сестру. Дениза посмотрела на Сюзи:

– Фууу! Какая гадость!

– Что такое? В чем дело? – засуетилась Сюзи.

Беттина, обмахиваясь рукой, притворилась, что сейчас упадет в обморок. И подмигнула Огюстену.

– Хлоазмы! – выкрикнула Дениза. – Как ты думаешь, они заразные?

– Да что это такое? – завизжала Сюзи на грани истерики. – Хлоазмы?

Она ощупала свою шею, щеки, лоб. Странно, что она ничего не чувствовала.

– Это опасно? – спросила она слабым голосом.

– Ну…

– По-разному…

– Нужно время, чтобы это прошло. Ты не сможешь пойти на танцы четырнадцатого-чего.

– Злюки! – буркнул Фред Верделен, продолжая отмахиваться от воробьев вокруг шляпы.

– Будет ей наука, паршивке, – прошептала его дочь.

Фред заметил две фигуры вдали, в конце поля, на огибающей его проселочной дороге.

– Кое-кому, – ласково сказал он, – тоже очень, очень скоро будет наука. И кое-кто не пойдет на танцы четырнадцатого-чего!..

Оранжевый динозавр, пыхтя, взял курс на дорогу. Сюзи надрывалась крещендо:

– Что такое хлоазмы? Что это?

И как раз когда Беттина сочла, что с нее хватит, в ту самую секунду, когда она решила признаться бедной Сюзи, что у нее самой масса этих самых хлоазмов на носу, на щеках, на всей коже, причем с рождения, две фигуры, замеченные Фредом, стали видны и смертным на тракторе.

Две фигуры. Две женщины.

Беттина побледнела. Беотэги закатила глаза. Дениза поперхнулась криком, которого никто так и не услышал. Огюстен затормозил и выключил мотор, потому что две дамы стояли на дороге и явно не собирались двигаться с места.

– Мама… – произнесла Беотэги умирающим голосом.

– Мадам Пермулле… Мадам Коменчини… – промямлила Беттина Последовало долгое молчание. Потом две матери в один голос воскликнули:

– А ну-ка живо! Шутки кончились! Мы уезжаем! Быстро все на вокзал Мелло-ле-Бюсьер!

12

Бывает, что и кот разговаривает

Лежа в позе сфинкса на письменном столе, поближе к теплу компьютера, Роберто с интересом следил за мышкой, поочередно кликавшей на:

– Йогурт, количество: 2 упаковки

– Воск, количество: 1 бидон

– Рапсовое масло, количество: 2 бутылки

– Самоклеящиеся конверты, количество: 30 шт

– Удобрения для герани, количество: 500 мл

– Кошачий паштет, количество…

Женевьева вздохнула, кликнула и стерла все. С нее было довольно. Кончиком пальца она почесала Роберто за ухом. Потом подперла щеку кулаком и уставилась на белый экран и курсор, мигающий в ритме сердца.

Вдруг она уткнулась лицом в скрещенные руки и тихо заплакала. Роберто вытянул шею, обнюхивая ее волосы и виски. Она подняла голову. Мокрые глаза встретились с медовыми глазами кота.

– Вот идиотка, а? Ты можешь мне сказать честно.

Она погладила его по спине. Роберто потянулся, вылизал между когтями и как ни в чем не бывало положил передние лапы на клавиатуру. Женевьева перестала плакать. Она уставилась на экран, на котором Роберто писал – именно писал, и какой ответ!

Дддддуууууррррраааааааааааа

Ошеломленный взгляд Женевьевы метался с экрана на кота, с кота на экран.

– Дура! Ты прав! Я дура! Дддууууррррааааа!

Женевьева уткнулась носом в мягкую шерсть кота.

– Ты не поставил восклицательный знак, – сказала она.

И засмеялась.

* * *

…бирать ракушки на побережье запрещено из-за наличия микроскопических водорослей, вызывающих сильнейшую диаре…

– А мне как раз хочется моллюсков! – воскликнула Шарли. – Тебе нет?

Женевьева ущипнула себя за нижнюю губу и содрала кусочек мертвой кожи.

– Моллюсков и мидий, – добавила Шарли со вздохом.

Она взяла молоток и прибила две поперечные дощечки к деревянной конструкции. Отступив на шаг, оценила результат.

– Что ты делаешь? – спросила Женевьева, как будто только сейчас увидела, чем занята старшая сестра уже больше часа.

– А ты не видишь? Бью мух молотком.

Женевьева вскинула глаза. Шарли наморщила нос.

– Да, я над тобой смеюсь. Уже который день мне кажется, что я обращаюсь к даху[86] с альпийских лугов.

– Извини, – тихо сказала Женевьева. – Я не в лучшей форме.

…Беспрецедентное общее падение на этапе Тур де Франс. Один велогонщик погиб, семнадцать тяжело ранены. Шлемы, однако…

– Что происходит, милая? – воскликнула Шарли, выпустив молоток и обнимая сестренку. – Ты выглядишь такой несчастной!

Женевьева молча отстранилась.

– Мне надо отгулять неиспользованный отпуск, – продолжала Шарли. – Поедем куда ты скажешь. Когда ты скажешь. Или, если хочешь, я перестираю все накопившееся белье.

Женевьева улыбнулась.

– Хочешь, я помогу тебе закончить эту беседку?

– Я не решалась тебя попросить.

Она протянула ей гвозди и молоток, и они вместе принялись за работу. Чуть больше часа спустя беседка была готова. Дикому винограду и молодой оливе в новых расписных глиняных горшках было теперь на что опереться.

– Базиль бы обалдел, – пробормотала Шарли. Странным голосом.

Женевьева молча обняла сестру за плечи. Шарли спросила:

– Польем?

Они полили.

Новые подробности обрушения «Фэнтези-Т еатра» в Париже. Из-под обломков извлечено тело молодой женщины без признаков жизни. Также найдены еще двое. Им повезло больше, есть шанс…

Шарли выключила радио и задумчиво налила в стакан холодного лимонада.

– Думаю, встреть я Базиля сейчас, – сказала она, – дала бы ему хорошую затрещину.

Женевьева кивнула, толком не расслышав. И в очередной раз содрала омертвевшую кожу с губы.

Зазвонил мобильный Шарли. Она поставила стакан и посмотрела на высветившийся номер. Нет, это был не тот, которого…

– Алло?.. Мадам Коменчини, добрый день… что?.. КАК?!!

* * *

В зале ожидания они были одни. Слышался звон стекла, звяканье ложечки о стакан, какое-то инопланетное попискивание приборов, все это не особо успокаивало. Инспектор Валери Клотильд ласково погладил Гортензию по голове и заговорил, чеканя каждое слово. Гортензии даже показалось, что она больна. Но инспектор Клотильд, как и большинство взрослых, когда обращаются к детям, этого не сознавал.

– Женщина, которую вы увидите, – одна из двух последних выживших, – сказал он, – но ее не опознали. При ней не нашли никаких документов. Рядом тоже. Есть разные возможности выяснить, кто она, но на это уйдет время. Если это твоя тетя Юпитер, лучше узнать это сейчас, правда?

В дверях появилась медсестра.

– Вы можете вой ти. Только ненадолго. Она спит.

– Готова? Ты не обязана, Гортензия.

– Все хорошо.

Инспектор взял Гортензию под локоть, и, пройдя по коридору, от пола до потолка обшитому зеркальным пластиком, они вошли в палату номер 112.

Гортензия зажмурилась, глубоко вдохнула и открыла глаза.

На высокой металлической кровати кто-то лежал. Часть лица была скрыта под повязками. Гортензия подошла ближе. Валери Клотильд остался стоять у двери, под табличкой «112», держась левой рукой за правое запястье.

Глаза под повязками были закрыты. Прозрачные пластиковые трубочки тянулись из носа и рта. Кожа была темная, как у тети Юпитер, но Гортензия не смогла бы сказать, женщина это или мужчина. Тем более узнать Юпитер… Юпитер разговаривала, встречала вас на вокзале, жарила лук, красила ногти, быстро ходила, щурила глаза и поджимала губы.

Лежащий перед ней человек был неподвижен и нем.

Гортензия смотрела, долго смотрела изо всех сил. Но, насмотревшись, повернулась к инспектору Клотильду, который по-прежнему стоял под табличкой «112», держась правой рукой за левое запястье.

– Вряд ли, – сказала она очень тихо.

Он кивнул, ущипнул себя за ухо с колечком, он всегда так делал, когда был в замешательстве, Гортензия заметила. У двери палаты она остановилась, повернулась и в последний раз взглянула на лежащего на кровати человека в повязках.

– Минутку, – сказала она и вернулась назад.

Она протянула руку к краю кровати в изножье. Осторожно приподняла простыню. На белом фоне лежала красивая ножка цвета карамели, мягкая, припухшая. Ногти были покрыты золотистым лаком, и на каждом, кроме мизинца, розовели лепестки маргаритки.

– Это она. Это тетя Юпитер.

13

Невеселая. Недовольная. Не в духе…

Не в настроении. Не в духе. Недовольная. Муху проглотила Вот какой была Беттина уже пять дней. Пять долгих, медленных, тягучих дней…

Прощайте, танцы и фейерверк четырнадцатого-чего. Прощайте, свиньи и телевизоры. Прощай, Огюстен. Они даже не успели проститься. Ни с котом Гримасом, ни с воробьями, изображающими кольца Сатурна. Пришлось живо-живо разбирать палатки, собирать вещи, загружаться в сердитую машину и иметь дело с двумя матерями в ярости.

Ингрид запрыгнула на колени к Беттине, и та рассеянно ее погладила.

– Интересно, откуда могла взяться такая куча нечистот! – крикнула Шарли с крыши.

После недавних гроз водосток снова забился.

– Если бы меня не посадили дома на неделю, я бы тебе сказала, – отозвалась Беттина.

– Ты только посмотри! На одной крыше! Откуда это?

Вырисовываясь силуэтом на фоне шифера, она размахивала газетной страницей.

– Если бы я не сидела дома пять дней, я могла бы тебе ответить, – стояла на своем Беттина.

– Генерал де Голль встретился с канцлером Германии… Какого черта делает на крыше нашего дома этот листок полувековой давности?

– Если бы я не сидела дома… – тянула свое Беттина.

– Ты хочешь взять меня измором? У меня неисчерпаемый запас терпения.

– Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУУУУУ! – взвыла Беттина с лужайки.

– Ты и твои подружки получили то, что заслужили. Ложь. Обман. Предательство. Вероломство. Ренегатство. Надувательство. Иные подвергались китайской пытке и за меньшее. Не жалуйся, осталось всего два дня.

Ингрид легко соскочила с колен Беттины. Она запрыгнула на перила, оттуда на новенькую беседку, оттуда на конек крыши, оттуда на водосток к Шарли, где принялась обнюхивать «кучу нечистот».

– Это несправедливо. Почему это животное делает за четыре секунды то, на что мне требуются пятнадцать минут, лестница и изрядная доза головокружения?

– Я бы тебе ответила, если бы…

Беттину перебил крик. Она подняла голову и сама закричала еще громче. С жуткой скоростью падающего камня тело Шарли летело в пустоте прямиком в траву.

Но в траву оно не упало. Его поглотила, сантиметрах в шестидесяти, большая клумба гортензий. Беттина застыла, оторопев.

Надо было подойти. Заглянуть в клумбу. Но она была не в состоянии. Она боялась того, что могла увидеть…

– Может быть, помогла бы мне, чем стоять как пень? – простонал голос Шарли из гортензий.

Она встала, вся в стеблях, цветах и листьях, отплевываясь землей и зеленью. Левую руку она прижимала к груди, и лицо ее было искажено мучительной болью. Побледневшая Беттина подбежала к ней.

– Что ты сделала?

– Я – ничего. Это Ингрид. Она бросилась на птичку. Но между ней и птичкой была я. Гадство!.. Кажется, я, – продолжала Шарли на выдохе, – я… сломала… руку!..

И она упала без чувств на клумбу гортензий, безвозвратно примяв цветы, устоявшие после первого падения.

Беттина побежала в дом позвонить врачу и в скорую. Когда они приехали полчаса спустя, она уже уложила сестру на траву, укрыла одеялом и подсунула под голову подушку.

– Долго же вы, – слабым голосом сказала Шарли санитарам. – Я задыхаюсь под этим одеялом. Но моя сестренка видела слишком много фильмов и уверена, что так надо. Снимите его с меня, ради бога.

Врач улыбнулся. Он присел на траву рядом с Шарли, обследовал ее кости и суставы, определил перелом локтя и сказал, что необходимы дополнительные обследования, чтобы исключить всякие сомнения.

– Эти цветы проявили героизм, – улыбнул ась Шарли. – Я напишу президенту. Чтобы их наградили орденом «За заслуги».

Ее уложили на носилки и занесли в машину. Беттина вскочила на ступеньку, готовая сесть у изголовья раненой.

– Стоп! – сказала раненая умирающим голосом. – Ты не забыла, что должна сидеть дома еще два дня?

* * *

Женевьева закрыла кассу, положила шарик абрикосового мороженого в вафельный рожок и заперла киоск. Свой получасовой перерыв она решила провести на песочке, смакуя мороженое. Купаться ей сегодня не хотелось.

Теперь на пляже все знали, кто она. С ней здоровались, она улыбалась. Она увидела Дарию с друзьями у Клуба дельфинов и свернула, чтобы не встречаться с ними. Ей не хотелось, чтобы Дария спросила в десятый раз на этой неделе: «Ну? Какие новости?»

Нет, у нее не было никаких новостей от Виго, но Дария была не из сочувствующих. Ее мотивы казались подозрительными. Женевьева окинула взглядом весь кишащий людьми пляж. Будь Виго там, она была уверена, что увидела бы его. Узнала бы среди этой тысячи тел. Иначе и быть не могло.

Она вспоминала ночь, когда он пришел в ее комнату, вечность назад, и боролась с отчаянным желанием заплакать, настолько все стало расплывчатым, будто этого и не было никогда. Или было, но не здесь, где-то далеко.

Красное пятно появилось в ее поле зрения. Женевьева тотчас оглянулась. Это был дедушка в красной парусиновой шляпе, выгуливавший внука.

Оставалась одна возможность. Но Женевьева откладывала ее на потом. Когда она больше не выдержит… хотя до этого, кажется, уже недалеко. Она вспомнила об этом позавчера ночью. Проснулась как от толчка, будто на нее направили мощный прожектор.

Моего дядю зовут Анжело Анжелопулос. У него гараж на выезде из Амброз-ле-Шапель. Она знала, где это, десятки раз проезжала мимо на машине. Вдруг о ее колени ударился мяч. Она подняла голову: это был Фисташковый мальчик, знаменитый игрок в мини-гольф, который иногда (вот как сегодня) играл и в футбол. Она бросила ему мяч, и он убежал, помахав ей рукой.

– Держи вора! – закричал кто-то. – Держи вора!

Все головы разом повернулись в одну сторону. Парень в джинсовой шляпе промчался через пляж мимо Клуба дельфинов и припустил к набережной, откуда рассчитывал затеряться в переулках. Женевьева так и сидела, совершенно ошеломленная.

– Он спер мой мобильник! – кричал юноша, гнавшийся за вором.

Тот юркнул в поперечную улицу и исчез. Пострадавший со злости топнул ногой и вскрикнул – черт! – потому что был босиком.

– Вы успели его увидеть?

Женевьева не ответила. Она видела вора, но описать бы не смогла. Все, что она заметила, – выражение загнанного зверя, расширенные от страха глаза, вытянутые вперед руки, словно бегущий боялся наткнуться на стену… Она не знала этого вора, зато знала, у кого уже видела такое выражение… Она вспомнила. Наконец-то.

Прошлой зимой, когда они делали рождественские покупки с тетей Лукрецией, на центральном бульваре. Молодой человек в темно-синем шлеме… Он пытался вырвать у тети сумку. Этот парень (боже мой, до чего его взгляд, подбородок, волосы, даже его тяжеловесность вдруг показались знакомыми!), этот вор был повержен, Женевьева свалила его приемом тайского бокса. Потом они дали ему убежать.

Вот оно что. Виго сразу, с самого начала был ей до ужаса близок. Потому что они уже встречались. Она узнала его. Наконец-то до нее дошло, кто он. Виго – вор… Это было откровение, и Женевьева сидела, оцепенев, без сил, на солнцепеке.

Вдруг она вскочила и ринулась в телефонную кабину на променаде над морем. Стеклянные стенки были горячими. Трубка выскальзывала из пальцев, как будто ее натерли воском. Женевьева почувствовала себя петрушкой в мини-теплице.

Для начала она позвонила в справочную. Ей дали номер, который она попросила. Потом она толкнула дверь кабины и ногой придержала ее открытой. Поза получилась крайне неудобная, когда пришлось одновременно набирать номер.

В трубке загудело. Четыре раза. Раздался голос:

– Алло?

– Извините, что беспокою… – начала Женевьева еле слышно.

– Кто это? Кто говорит?

Она покашляла, прочищая горло.

– Я могу поговорить с месье Анжело Анжелопулосом, пожалуйста?

– Это я.

Она опустила ногу, и дверь кабины захлопнулась. Теперь ей нужны были все силы.

– Добрый день, месье. Вы дядя Виго?..

14

Крачка в очках

Шарли никогда в жизни не прыгала с парашютом. Но во сне она прыгала. Прыгала даже небывалым образом, потому что парашют свой держала в вытянутой руке, как Мэри Поппинс свой зонтик, когда та приземлилась ветреным утром в саду Бэнксов. Шарли исполнила несколько грациозных антраша над пунктиром маленьких облачков, хип-хэп-хоп, но вдруг ее парашют засвистел и сдулся. Горизонтальное покачивание сменилось вертикальным падением, а двадцать три километра в час – тремястами двадцатью!

– К то-нибудь может мне помочь? – поинтересовалась она у клина диких уток, пролетавшего мимо на юг, и постаралась проявить учтивость с учетом своей ситуации.

Одна утка отозвалась презрительным кря-кря, остальные не удостоили ее даже взглядом.

– Кто-нибудь может мне помочь? – повторила она, стараясь крепче держаться за свой парашют.

Ее обогнала крачка и, взмахнув крыльями, вернулась к ней. И заговорила. Голос был ей знаком. На крачке были забавные восьмиугольные очки.

– Будет немножко больно, – сказала она. – Придется сделать обезболивающий укол и…

– Вы хотите сделать мне укол? – спросила Шарли, чувствуя, что падает все быстрее и быстрее.

– Чтобы не было больно.

– Но когда я ударюсь о землю, разве простого обезболивающего укола будет достаточно? Как вы думаете?

– Вы уснете. Спать – лучший способ не чувствовать боли, – объяснила крачка с какой-то странной улыбкой в глазах.

– Я никогда до сих пор не встречала крачек в очках… О, я знаю, вы говорите как Базиль, у вас его голос!

– Это мое имя, – сказала крачка. – Меня зовут Базиль. А мои очки…

Его перебила глупая утка, она выкрикивала свое кря-кря-кря-кря так громко и так близко к ушам Шарли, что та проснулась!

Она лежала на больничной кровати, под больничным потолком, в больничной тишине. Болела левая рука. Она опустила глаза. Рука была закована в гипс.

Ее голова перекатилась на белой подушке, и она вдруг поняла, что не одна в палате. На второй кровати тоже кто-то лежал. Она оглядела фигуру под простыней, от изножья до замотанного повязками лба. Усталые глаза Шарли закрылись.

Она тотчас открыла их. Вытянула шею.

– Юпитер? Это ты?

Она привстала, застонала от боли – крачка Базиль была права, рука болела, – и задумалась, где же она. Если Юпитер в Париже с мелкими, как она может лежать с ней в одной палате? Что она вообще делает в больнице? Шарли попыталась собраться с мыслями. Это было трудно, ведь крачка вколола ей этот окаянный укол, и…

Наверняка это сон – и с этой мыслью она мгновенно уснула.

Она провела языком по губам и медленно подняла веки. Рука болела меньше.

Шесть пар глаз молча смотрели на нее. Шарли тоже молчала, потом нетвердым голосом спросила:

– Где я… в четвертом измерении?

– Нет, в Вильневе, – сказала Женевьева.

– В больнице Флоранс-Кор, – добавила Беттина. – В двадцать седьмой палате.

– На этаже Всяких-мелких-неприятностей, – вмешалась Гортензия.

– В отделении переломанных рук, – подхватила Энид.

– Профессора Уй-Уй-Уй, – вставила Дезире.

– Где есть мухи-верхолазы, – важно проговорил Гарри, глядя на потолок, где действительно ползла муха…

Шарли бессильно опустилась на подушку. Но тут же снова села. Посмотрела на соседнюю кровать. Юпитер на ней крепко спала.

– Значит, мне не приснилось! Это она. И я не в Париже. К то-нибудь может мне объяснить?

Гортензия придвинулась поближе и прошептала:

– Это все Валери Клотильд. Он все устроил. Благодаря ему мы все вернулись. Полиция отвезла нас сюда на машине с мигалкой, а скорая с тетей Юпитер ехала по автостраде впереди. Он не хотел, чтобы мы оставались одни в Париже. Он позвонил тебе в Виль-Эрве, а когда узнал, что ты в больнице, как и тетя Юпитер, вообще рвал на себе волосы.

Шарли с вытаращенными глазами слушала, не веря своим ушам, весь этот бред.

– Вы уверены, – с трудом выговорила она, – что я не в четвертом измерении?

Гортензия встревоженно повернулась к остальным.

– Укол. От него замедляется мозг.

– Нет, – запротестовала Шарли. – Это все из-за проклятой крачки! Она хотела… – и осеклась.

Если она заговорит про крачку по имени Базиль и обезболивающий укол, то навсегда потеряет авторитет в глазах младших. Ну и ладно, если она пока ничего не понимает! Шарли улыбнулась и протянула им здоровую руку:

– Идите сюда, я вас всех обниму!

В едином порыве они обнялись. И Женевьева смогла наконец объяснить, что широченная и историческая стойка гардероба «Фэнтези-Театра» послужила одновременно щитом и своеобразным воздушным пузырем под развалинами, благодаря чему Юпитер уцелела, могла дышать и была найдена живой и почти невредимой. Женевьева готовилась поведать еще массу перипетий, как вдруг дверь открылась и на пороге появился белый халат.

К халату был приколот бейдж с надписью синими буквами: «Доктор Б. Шантелу». А в халате был тот самый Б.

– Базиль!!!!!! – воскликнули все в один голос и дружно бросились ему на шею.

Кроме Шарли, у которой не было ни голоса, ни сил. И вдобавок всего одна рука. И еще тысяча причин, в которых здесь не стоило признаваться.

На Базиле по-прежнему были его маленькие восьмиугольные очки. Его волосы, отметила Энид, еще посветлели. То есть, подумала Беттина, на голове их стало меньше. Это придавало ему, рассудила Гортензия, более зрелый, более серьезный вид. Вид самого доброго папы, решила про себя Дезире.

Гарри же был занят только мухой.

– Здравствуйте! – воскликнул Базиль, целуя их одну за другой.

Энид и Дезире он не отпустил, так и прижимал к себе.

– Здравствуй, – добавил он, обращаясь к Шарли и чуть склонив голову. – Очень приятно видеть вас снова. Всех. Жаль, что в таких обстоятельствах…

Он повернулся к Юпитер, чей сон, казалось, был ничуть не потревожен собравшейся толпой.

– Ей исключительно повезло. Всего лишь сломаны два ребра, небольшой шов на голове. Ушибы. Она под успокоительными из-за боли и нервного шока.

– Мама спит? – спросила Дезире.

– Конечно. Я же сказал.

– А когда она проснется? – вмешался Гарри, засовывая живую муху в очечник без очков.

– Как только укол, который я ей сделал, перестанет действовать.

– А! – воскликнула Шарли. – Я так и знала, что… Она закрыла рот. Сказать о крачке? Ни за что!

Базиль наконец повернулся к ней, чтобы изучить пришпиленный к кровати листок назначений. Беттина заметила, что его палец дрожит.

– Так, отменим полохринексон, уменьшим дозу ксулоксупанора и монизодона, – загадочно сообщил он. – И начнем интенсивную терапию кальцием, чтобы ускорить…

– Знаешь что? – вдруг перебила его Шарли, глядя ему прямо в глаза.

– Нет, – ответил доктор Базиль, чей безмятежный тон, разумеется, не мог скрыть дрожь пальцев, трепет век и судорожные движения адамова яблока.

– В белом халате ты мне больше нравишься, чем крачкой!

Она хихикнула при виде их озадаченных лиц. И добавила:

– А меня ты не поцелуешь?

* * *

На следующий день Шарли вернулась в Виль-Эрве на автобусе с двумя неделями отпуска по болезни и рукой на перевязи. Едва приехав, она взялась здоровой рукой за стирку.

– В больнице мне пришла в голову одна идея, – сообщила она. – Мы об этом еще поговорим.

Вечером обрушился почти тропический ливень. Женевьева и Гортензия организовали к ужину шведский стол… на самом деле просто свалили на край стола вчерашний хлеб, холодное позавчерашнее жаркое, сыр с прошлого четверга и фрукты, которые были свежими, но перегрелись.

Гарри охотился за мухами, пополняя свою коллекцию, начатую вчера в больнице. Он собирал их в очечник. В этот вечер бедняги сами летели к волку в пасть, проливной дождь загнал их внутрь.

В семь часов в дверь позвонили.

– Кто-то кого-то ждет? – спросила Шарли.

Гортензия побежала открывать.

– Базиль!!!! – воскликнули все примерно на той же ноте, что и вчера, когда он появился в больничной палате.

Он отряхивался от дождевых капель, держа в руке корзину.

– Можно войти?

– Только если знаешь пароль! – сказала Энид.

– Кускус! – гаркнул Базиль, перекрикивая адский грохот водосточной трубы на стене.

Он вошел. Постучал сапогами один о другой, вновь обретя этот привычный жест и сам того не сознавая.

– Я пришел бы раньше, но был на дежурстве.

– Это правда? – пискнула Энид. – Ты пришел готовить кускус?

– Не только, – загадочно ответил он.

Когда он вошел, его глаза поискали и нашли глаза Шарли. В которых плясал веселый огонек.

– Как жаль, – тихо сказала Гортензия, продев руку под локоть Базиля. – Мы сделали такой замечательный шведский стол из черствого хлеба, гнилых фруктов и замороженного жаркого!..

Базиль не сводил глаз с Шарли. А та не сводила глаз с Базиля. Гортензия убрала руку и лицом подала знак остальным. Базиль поднял вверх свою корзину, откуда торчали стебли сельдерея, листья репы, ботва моркови, хвостики кабачков и баклажанов и… и… и…

– Кто поможет мне чистить овощи? – вопросил он зычным голосом.

* * *

С.И.П.[87] дал ей заполнить бланк и подписать его в нескольких экземплярах, после чего ей пришлось нести его в СИН и там заполнять и подписывать еще формуляры. Ее спросили, находится ли Виго в СИЗО или в ИТ…

Женевьева ответила на все вопросы. Она уже знала, что СИЗО – это следственный изолятор, а ИТ – исправительная тюрьма. Что СИН – это не название газировки, а Служба исполнения наказаний. Ей пришлось предъявить свое удостоверение личности столько раз, сколько не приходилось за все шестнадцать лет жизни.

Следственный изолятор находился на улице со смешным названием Бушри – улица Мясников. Женевьева остановилась перед очень-очень высокой стеной у встроенной двери, казавшейся крошечной. Позвонила. Ей открыли. Сразу за дверью была решетка.

Надзиратель, у которого на поясе висели дубинка, пистолет и кольцо со множеством ключей, трепещущих, словно сардинки, открыл первую решетку и сразу запер ее за Женевьевой. Ключи гулко звякали под сводом. В окошке проверили ее бумаги, удостоверение личности. Другой охранник дал ей расписаться в тетради, указав в соответствующей графе, кто она, к кому пришла и в котором часу. Открыл еще одну решетку и тоже запер за ней. Опять звяканье. Без сумки Женевьева прошла через металлоискатель, и тот прозвенел. Она почувствовала, что краснеет, будто преступница. Охранник попросил ее опустошить карманы. Она забыла вынуть ключи от Виль-Эрве. Женевьева передала их охраннику и прошла. На этот раз металлоискатель молчал. А охранник оставил себе ключи от Виль-Эрве… обменяв их на расписку.

Последняя решетка. Звяканье. Ее провели в широкий коридор, вымощенный зеленой и серой плиткой, где сновали другие охранники с сардинками на поясе. Ввели в голую, зеленую, сырую комнату без окон.

– Присаживайтесь, – любезно предложил ее проводник.

Она села, подождала. Встала. Потерла руки. В конце коридора кто-то закричал. Потом где-то захохотали. Пахло здесь как в бассейне. И было так же жарко.

Женевьева снова села. Потом, услышав шаги по серо-зеленым плиткам у самой двери, опять встала. Надзиратель сообщил, что у них двадцать минут, и впустил Виго.

Она сразу посмотрела на руки Виго, на его запястья, и поняла, что ожидала увидеть на них наручники. Но их, конечно, не было. Она испытала невероятное облегчение. Одет он был почти нормально.

Он сел напротив нее, по другую сторону стола. Бросил взгляд на маленькое окошко в двери. Она заметила там козырек фуражки. Надзиратель стоял за дверью.

– Здравствуй, – сказала она.

Он не ответил.

– Я принесла тебе футболку. Так глупо, я упаковала ее в подарочный пакет. Надо было сообразить, что его откроют. Ничего не поделаешь.

Она положила футболку на стол. Взгляд надзирателя за окошком переместился. Виго оставил футболку там, где она была. Он забросил правую ногу на левую и слегка откинулся на стуле. Женевьева заговорила вполголоса:

– Я звонила твоему дяде Анжело. Так я узнала, где ты.

Он чмокнул губами, как будто заглотнул вонючий воздух и хотел скорее его выдохнуть.

– Почему ты не хочешь со мной поговорить? – спросила она.

Он уставился на зеленый ромб на полу. Она тоже помолчала, потом:

– Ты должен был сказать мне, что ты… здесь. Знаешь, это бы ничего не изменило. Совсем ничего.

Он резко встал с жутким скрежетом стула по плитке.

– Да какого черта ты сюда явилась? – рявкнул он. – Посмотреть на зверя в клетке? На Виго-вора?

Она встала и обошла стол, чтобы подойти ближе. Остановилась в двух шагах от него.

– Анжело сказал мне, что ты уже месяц на условном сроке. Что ты должен отмечаться каждый вечер в определенный час. Но однажды ты опоздал на шесть часов… А такое опоздание – это суперсерьезно, это все равно что побег.

Он улыбнулся, эту улыбку больно было видеть, сердце переполнялось слезами.

– Точно. Я получил неделю карцера.

Она уставилась на него.

– Карцер? Что это такое?

Он снова чмокнул губами. Она приблизилась на шаг.

– Я хочу знать… День, когда ты не отметился вовремя… это когда мы были в ресторане? Когда ты пришел в мою комнату?

Он не ответил. Она вытерла губы сжатым кулаком. Капля пота стекала из-за уха на шею.

– Скажи мне. Это было в тот раз? Это было… из-за меня?

Она не знала, она ли сделала шаг вперед или он… В следующее мгновение они обнялись. Губы Виго, у самого ее уха, прошептали его голосом:

– Мне было плевать. И сейчас плевать. Я этого хотел. Это было так хорошо. Я ни о чем не жалею. Я даже сделал бы это снова.

Она прижалась к нему, и они долго стояли так, не говоря ни слова. Потом он прошептал:

– Вот почему мы не смогли встретиться. Ты меня ждала?

– Немножко, – застеснялась она. – А что такое карцер?

У него вырвался смешок.

– Если я тебе скажу, ты будешь плакать.

– Я уже плачу.

– Неправда. Ты сильная.

– Не такая уж.

– Ты, во всяком случае, единственная, кто повалил меня на землю!

Она удивилась, подняла голову.

– Ты помнишь? Ты тоже? Рождество? У магазинов?

– Я вспомнил задолго до тебя. Забавно было смотреть, как ты мучаешься. Я тебя не забыл.

Женевьева привстала на цыпочки и прижалась щекой к его щеке.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Он поцеловал ее. И сразу после этого заплакал.

15

Летние каникулы подходят к концу…

…но не лето… которое здорово придумало закончиться в сентябре!

Базиль принес второй чемодан с одеждой. Ее было чуть больше, чем требовалось на каникулы.

В конце июля, как и было условлено, Женевьева закончила продавать мороженое на пляже. Месье Мепулед вручил ей чек, сказав, что готов нанять ее и на следующий год.

Что же до Виль-Эрве, его судьба решалась в августе, со всеми визитами, которых не ждали, всеми явлениями, появлениями и исчезновениями…

Однажды утром в воскресенье, когда Роберто и Гарри были единственными представителями мужского пола в доме – Базиль дежурил в больнице, – из Тупика вырулил мопед и остановился у крыльца.

С него спрыгнул парень и снял шлем, из-под которого тут же вылетел воробей. Он открыл багажник, выпустив белку, цыпленка, утенка и кота.

Беттина взвизгнула, вскочила, оставив чашку кофе с молоком, стремглав промчалась через террасу, сбежала с крыльца и, не обращая внимания на ошеломленные лица сестер и мужской части, встретила вновь прибывшего веселым смехом.

Остальные приблизились, осторожно, из-за всех этих крылатых, пернатых и мохнатых, разгулявшихся на свежем воздухе.

– Огюстен! Это Огюстен! – крикнула им Беттина. – С Гримасом! И Воробьем! И Утенком! И Цыпленком! И…

Гарри подоспел быстрее всех. Утенок? Воробей? Цыпленок? Он выронил свой очечник, откуда вылетели тридцать шесть мух. Беттина всех познакомила.

– Здравствуйте, – пробормотал Огюстен, краснея и стесняясь.

– Что ты здесь делаешь? – спросила его Беттина.

– Я уехал с фермы, – ответил он.

– Почему?

На Огюстена не стоило полагаться для подробных объяснений. Он пожал плечами, фыркнул – пффф – и договорил:

– Я получил твое письмо.

Беттина в свою очередь порозовела.

– Кофе с молоком? – спросила Шарли. – Чаю?

– Кофе без молока, – кивнул он.

Гарри, очень заинтересованный, вертелся около клювов, перьев и лап.

– Они твои?

– Нет, – ответил Огюстен. – Животное никогда не принадлежит человеку. Мы просто дружим.

Гарри пристально посмотрел на него.

– У меня были мухи, – сказал он. – Они улетели.

– Вот видишь.

Шарли переглянулась с Женевьевой. Гортензия принесла чашку, Беттина – кофейник.

– Ты еще побудешь здесь? – спросила она Огюстена. – Я позвоню Денизе, Бео. И даже Сюзи позову.

Огюстен обмакнул в чашку тост, который Энид успела намазать для него маслом. Он огляделся, увидел женские по большей части лица, приветливые и дружелюбные. Довольно вздохнул и откусил кусок хлеба.

– Может быть, ты расскажешь нам об этом месье? – сладким голосом сказала Шарли Беттине.

Вечером того же дня Юпитер выписали из больницы. Базиль привез ее на машине. Ее хорошенькое смуглое личико как будто стало меньше, не таким круглым, волосы были коротко острижены, но глаза блестели. Она расцеловала детей, твердя:

– Я здесь. Мама вернулась.

Чтобы отпраздновать ее возвращение, Огюстен испек торт на кокосовом молоке, а Базиль приготовил фрикасе из овощей с эстрагоном. Они поужинали в беседке, по которой уже карабкался виноград, а молодая олива вытягивалась над своим горшком, как довольная кошка или восточный паша.

Назавтра Огюстен устроил им барбекю из креветок, которых наловил рано утром. На следующий день он приготовил сорбет из лесной земляники. Потом макаруни с ароматом мимозы, потом фаршированные помидоры, потом…

Две недели спустя он все еще гостил в Виль-Эрве. И вся его живность тоже. Никому и в голову не приходило, что они могут уехать. Даже Ингрид и Роберто, которых тронуло барбекю из креветок.

Третье явление случилось на днях вечером, у въезда в Тупик.

* * *

Шарли в широченной футболке – левый рукав был разрезан из-за объемистого гипса, – в зеленой парусиновой шляпе катила единственной рукой мусорный бак по Тупику, чтобы оставить его, как и каждый четверг, на обочине шоссе, где его опорожнит мусоровоз.

Было девять часов вечера, время между волком и собакой в середине августа. У въезда в Тупик темно-красная машина с зажженными фарами стояла на обочине, в том самом месте, что было предназначено для мусорных баков. Шарли остановилась, нахмурив брови.

Какой-то мужчина пытался прочесть поблекшую табличку «Виль-Эрве, Атлантический тупик», несколько букв на которой вообще стерлись от ветров, дождей и туманов.

– Я могу вам помочь?

Он обернулся. Шарли тут же пожалела о своем виде: разрезанная футболка, брюки в пятнах, рука на перевязи. Она хотела было поправить челку… Рука встретила зеленую парусиновую шляпу. Хоть плачь!

– Я ищу семью Верделен.

– Это здесь.

Лет тридцати, не больше, почти незаметное колечко в ухе. Мужчина бросил на нее лишь беглый взгляд, но она бы голову дала на отсечение, что он уже все знал о ее фигуре, цвете глаз, форме ногтей и родинке под подбородком. В три шага он вернулся к машине, погасил фары, закрыл дверцу и снова подошел к ней, держа руки в карманах кожаной куртки.

– Вы, должно быть, Шарли?

Она кивнула. Вдруг поняла, что все еще держит мусорный бак, и поспешила прислонить его к обочине. Отряхнула руки. Он протянул ей свою.

– Валери Клотильд. Именно в таком порядке: имя и фамилия. Мне пришлось позаботиться о Гортензии и ее кузенах в Париже. По правде сказать, я тот самый полицейский, который отправил их сюда. Я заехал справиться, как они.

– Вы специально приехали? А вы не знаете, что существует такая хорошая вещь под названием «телефон»?

Он одарил ее улыбкой, которую она нашла сногсшибательной.

– Вы простужены? – вдруг спросил он.

– Простите? Боже милостивый, нет! А что?

– Почему же тогда… Я в отпуске, – резко сменил он тему.

– В таком случае идемте! – сказала Шарли и первой свернула в Тупик.

Зеленую шляпу она поспешила потерять в зарослях.

* * *

Гортензия читала, зарывшись в подушки оранжевого дивана. Ее взгляд порой скользил поверх страницы и окидывал гостиную. Верхний край книги был ее горизонтом, границей между вымыслом и реальностью. Примерно как между экраном в кино и залом.

Конечно, бывает, что горизонт размывается. Вот как сейчас, когда она читала книгу «Волна любви на озере дружбы». И задавалась вопросами.

Кто, Базиль или Валери, был озером? Если посмотреть на все эти розовые пятнышки, расцветавшие в вырезе Шарли, с тех пор как полицейский приехал четыре дня назад, пожалуй, он мог быть волной…

Гортензия опустила глаза на страницу. Зазвонил телефон.

– Тебя! – крикнула ей Энид.

Гортензия встала. Звонил Мохаммед. С улицы Пилле-Виль. Из Парижа.

– Все хорошо?

– Угум. А у тебя?

– Нормально. Кстати, правда, что ты живешь у моря?

– Из моего окна можно прямо в него нырнуть.

– Вот здорово!

– Хочешь, приезжай, посмотришь. Пляж большой.

– Я не могу оставить маму.

– Приезжай с ней.

– Правда? У вас есть место?

– Пока еще не полный комплект.

– Позови Юпитер. Мама хочет с ней поговорить. Узнать, как она. Пока.

– Пока.

Через три дня приехали мадам Эссаира с Мохаммедом.

С чердака принесли матрас. Беттина предложила уступить им свою комнату и поставить палатку в парке с Денизой и Беотэги. Сестры не поверили своим ушам. Беттина? Уступает свою комнату? Они не догадывались, что эта внезапная тяга к природе была напоминанием о прекрасном июле…

* * *

Полмесяца спустя, когда Энид и Гулливер играли в кости с Гарри и Дезире – все четверо сидели на ступеньках крыльца, как ноты на разлинованной бумаге, – шорох шагов по гравию заставил их поднять головы.

Перед ними стоял незнакомый парень, одним пальцем придерживая переброшенную через плечо куртку. Он улыбнулся, и дети заметили, что лицо у него слегка осунувшееся.

– Добрый день, – поздоровался он. – Женевьева дома?

– Смотря какая, – ответила Энид. – Тебе нужна Женевьева, которая стирает белье белее белого? Женевьева, у которой мерцают серебристые блестки в глазах, когда она говорит «Фрисби Рикики»? Та, что может быть похожей на Мэрилин Монро, когда надевает каблуки? Или моя сестра, которой шестнадцать лет?

Парень рассмеялся, смех его был почти не слышен, зато очень хорошо виден.

– Все, если можно, – ответил он.

Но идти за сестрой не пришлось. Женевьева мыла окна в комнате наверху, она спрыгнула с табуретки, побежала в ванную, чтобы сполоснуть руки и пальцами пригладить волосы, и кубарем скатилась по Макарони к крыльцу.

– Здравствуй! – сказала она, когда подбежала, запыхавшись, к незнакомому парню.

Они одновременно улыбнулись. И, под неодобрительными взглядами мелких, бросились друг другу в объятия, как будто каждый был для другого Огюстеновым пирожным. Гулливер, Дезире, Энид и Гарри, стыдливо опустив глаза, вернулись к партии в кости. Дезире и Энид успели трижды крикнуть: «Кости, мой ход!», прежде чем старшие разомкнули объятия. Наконец Женевьева, обняв одной рукой незнакомого парня, сказала:

– Вот. Это Виго.

Четверо мелких вежливо поздоровались. Энид с самым приветливым видом спросила:

– Надо будет достать еще матрас?

16

Валькирия Вагнера

Ежемесячный чек от тети Лукреции пришел с опозданием и с извинениями. Тетя проходила курс талассотерапии на острове Джерба, у нее просто вылетело из головы, но, когда вернется, она их навестит, обязательно…

– Боже мой, только не это! – проворчала Беттина.

Шарли быстро составила в уме список всего, что на данный момент в Виль-Эрве могло ужаснуть тетю до потери разума:

• пернатая живность;

• мохнатая живность;

• люди;

• посторонние;

• молодые;

• веселые;

• толпа;

• бардак.

Шарли позвала четырех сестер на чердак, единственное место в доме, где еще можно было собраться, не споткнувшись о матрас, багаж или живность.

Она окинула пронзительным взглядом Энид, Гортензию, Беттину и Женевьеву – взглядом, самую малость драматическим, она готова была это признать. Потом помахала чеком от тети Лукреции и царственным жестом разорвала его на восемь частей. После чего, довольная произведенным эффектом, провозгласила:

– Избавимся от тети Лукреции!

В ответ пронесся испуганно-восхищенный шепоток.

– Ты хочешь ее ликвидировать?

– Да.

– То есть?..

– Покончить с ней, ее собакой, ее певцом, ее деньгами.

– Ты предлагаешь… что?

Шарли снова обвела их тем же драматическим взглядом, для разнообразия в обратную сторону. Достала из кармана книгу и показала обложку. На ней было написано: Путеводитель по уютным домам.

– Ты хочешь убить ее книгой?

– Не такая она толстая.

– А череп у тети твердый…

– У Роальда Даля для этого используют замороженную баранью ног у, – внесла предложение Гортензия.

Шарли пожала плечами.

– Кто говорит об убийстве, криминальные ваши мозги? Я только хочу, чтобы она никогда больше не была нам нужна! Виль-Эрве может стать уютным домом с гостевыми комнатами! Мы будем видеть людей! Людей со всего света! И это принесет нам деньги.

Сестры молчали, переваривая услышанное. Первой нарушила молчание Беттина:

– Огюстен будет старшим кондитером.

– Базиль – старшим доктором кускусных наук.

– Виго – старшим мастером на все руки.

– Юпитер – старшей хостесс.

– А ты, Шарли? Что будешь делать ты?

– Я буду старшей над старшими.

Они вздохнули.

– Это было бы здорово.

– Очень-очень здорово.

– Просто суперздорово.

– Кто за?

Все руки взметнулись вверх.

Шарли торжественно подняла палец к потолочным балкам чердака.

– Итак, я объявляю о начале операции «Уютный дом»! С сегодняшнего дня мы…

– Тс с.

– Слушайте…

Все прислушались. Содрогнулись. Застонали. Не поверили своим ушам.

– Кто первой произнес ее имя?

– Та ведьма!!!

Они пробежали два этажа по лестнице и оказались снаружи, когда «твинго» тети Лукреции въезжал в ворота.

– Запомните: ни под каким видом не пускать тетю в дом!

Свамп-терьер Делмер выскочил из открывшейся дверцы. За ним вышла тетя Лукреция, очень элегантная в костюме от Кристиана Какбишьего. Всем было известно, что это Кристиан Какбишьего, потому что инициалы Кристиана Какбишьего стояли на пуговицах. Тетя загорела, похудела, талассотерапия явно пошла ей на пользу.

Делмер завертел головой во все стороны в поисках своих заклятых (пока невидимых) врагов, Роберто и Ингрид.

– Я привезла вам сувенир с Джербы!

Поцеловаться с тетей Лукрецией значило столкнуться с ней щеками, слушая пустопорожнее чмоканье в точности у ваших ушей. Пять сестер покорно подставили щеки и уши. Шарли ловко вывела ее на террасу.

– Хочешь посмотреть новую беседку, тетечка? Идем, посидишь в тенечке…

Тетя Лукреция дала отвести себя в беседку и уселась на один из стульев. Злобно свистящий клюв щелкнул на уровне ее ягодиц. Тетя потревожила сиесту утенка. За неимением кошек Делмер решил, что эта живность тоже сойдет. Он кинулся на него, но тотчас отступил. Пернатый был настоящим бойцом и нисколько не испугался мохнатого. Тетя прижала Делмера к сердцу.

– Это что еще такое? – прошипела она, показывая на Огюстенова утенка.

– Завтрашний ужин, – мрачно ответила Беттина.

Делмер, которому хотелось поужинать немедленно, перешел в атаку и погнался за утенком. Шум привлек Ингрид, которая была в парке, потом Роберто, который был в огороде, потом подоспел и Гримас, кот цвета то ли стейка, то ли томатного супа, который мирно дремал под лестницей. Не заставили себя ждать и воробей, белка, цыпленок. А из недр дома высунулись крысы, старые и новые, Майкрофт и Миледи, а заодно несколько тараканов с хорошей памятью.

Весь этот зверинец оказался на террасе и закружил бешеным торнадо писка и визга, лая и мяуканья, пуха, меха, клыков, хвостов и когтей вокруг оцепеневшей от ужаса тети.

Беттина подхватила одну полу костюма от Кристиана Какбишьего, Гортензия другую полу, Шарли потянула за плечи, Женевьева взялась за щиколотки, и так тетю вырвали из тайфуна живности, чтобы срочно отнести в дом. В гостиной ее опустили между подушек оранжевого дивана.

Бедняжка задыхалась и дрожала, как будто увидела Драгенштейна и Франкулу вместе взятых. Энид сжалилась над ней.

– Я принесу тебе холодного сока.

Тетя Лукреция всхлипнула. Глаза ее под полуопущенными веками остекленели.

– Что можно сделать, чтобы она успокоилась?

– Музыку?

– Тетечка, хочешь музыку?

– Но у нас нет диска Энгельберка Хамперпука.

– Хампердинка, – слабым голосом поправила тетя. – Энгельберта.

– Хочешь классику? Шуберта? Моцарта? Шейлу?

Тетя выпила холодного соку и привстала на подушках.

– Только одно меня успокоит, – простонала она. – Это…

Она умолкла. В дверях появились Мохаммед и Гарри. Шум прервал их исключительно успешную охоту на мух.

– Боже мой, – ахнула тетя. – Откуда взялся этот маленький… э-э… туземец? А второй… Не тот ли это… что в прошлый раз… с тараканами?..

– Сегодня у меня мухи! – радостно объявил Гарри и распахнул очечник, откуда вылетело черное жужжащее облако.

Тетя истошно завизжала.

Женевьева поспешно подтолкнула мальчиков к двери. Беттина сунула диск в пасть проигрывателя. Энид подлила тете холодного сока. Гортензия смотрела на нее с выражением ледяного презрения.

Тетя этого не замечала. С первыми тактами музыки она вздохнула и как будто немного успокоилась.

– Где Делмер? – дрожащим голосом спросила она.

Делмера поймали на террасе и водворили в ее объятия.

– Отдыхай, тетечка. Все хорошо.

Энид прибавила звук. Тетя закивала.

– «Полет валькирий» Вагнера, – сказала она. – То, что нужно. «Валькирия» Вагнера…

Мохаммед прыснул. Все сделали ему большие глаза. Но он продолжал смеяться.

Наконец все как будто устаканилось.

Вот только… На шум пришла Дезире. А следом за ней Огюстен. Потом Юпитер и мадам Эссаира, вернувшиеся с утеса. За ними Базиль и Виго, что-то чинившие наверху. Не хватало только Валери Клотильда, но он был на пляже.

При виде всех этих лиц, по большей части незнакомых, с тетей Лукрецией сделались судороги. Женевьева подумала, что у тети аллергия не только на перья и кошек, но, скорее всего, на все человечество.

– Кто эти люди?

– Наши друзья, тетечка.

Тетя Лукреция села, изо всех сил стараясь показать себя светской дамой. Она наобум протянула свои сухие пальцы к рукам, но не пожала их.

– …очень приятно……ятно……ятно… – бормотала она в такт «Валькирии».

Она приподняла Делмера и, движимая внезапно обретенной силой, встала на ноги. Помахала рукой всем сразу и никому в отдельности, улыбнулась, кинулась к двери и выбежала из дома со всхлипом облегчения.

На террасе она старательно разминулась с утенком, цыпленком, котами и прочей нечистью… И порысила в спасительное убежище своего «твинго».

В эту минуту у Шарли зазвонил мобильник. Она чертыхнулась с раздраженным видом, как человек, у которого в неподходящий момент звонит мобильник. Но ответила. Как все, у кого звонит мобильник, в любой момент.

– Алло?

Голос отца, Фреда Верделена, зашептал ей в ухо.

– Я с тобой всем сердцем. Ликвидируем ее. Я и сам никогда ее на дух не переносил.

– Пап… – начала она, готовая рассмеяться.

Потом вдруг вспомнила. Огляделась. Это было все равно что с крачкой. Как выдать такую информацию земным людям?

– Пожалуйста – сказала она в трубку. – До свидания.

– Кто это был? – спросила Энид, всегда подозрительно относившаяся к замешательству сестры.

– Это… ошиблись номером, – ответила Шарли и поспешно добавила: – Я была права! Удалим эту зануду из нашей жизни! Даю нам полгода. Ну, скажем, семь месяцев. Чтобы за это время Виль-Эрве стал как новенький!

Юпитер обняла Гарри.

– Никаких больше мух, понял? – шепнула она ему.

– Понял? – сказала мадам Эссаира своему сыну.

Мохаммед прыснул. Гарри тоже. Оба убежали на простор.

– Я же тебе говорил, – хихикнул Гарри, – смешная эта тетя.

– Ага, – прыснул Мохаммед. – У нее вальс киряет в ватер… клозете?

Эпилог

22 сентября, последний день лета

Было воскресенье. Поэтому с ними был Валери. Он приезжал из Парижа каждый второй уик-энд. Каждый второй уик-энд садился в поезд и останавливался в отеле «Гранд Фау» или «Пляжном». Ему так удобнее, уверял он, хотя места в Виль-Эрве хватало. Все догадывались, что это из-за Базиля.

«Ну почему эти взрослые дела такие запутанные?» – думала Гортензия, лежа рядом с Энид.

Пять сестер, одни на пляже, наслаждались прекрасным летним днем, последним в этом году.

Беттина мазала ноги кремом. Шарли, сидя на песке, заплетала Женевьеве волосы.

– Смотрите! – воскликнула Энид, показывая пальцем на небо. – Похоже на старый папин «вольво».

Они подняли головы, приставили ладони козырьком к глазам, глядя на плывущие облака, легкие, как дым от маленьких поездов.

– А по-моему, это профиль той певицы из телевизора, – сказала Гортензия. – Как бишь ее зовут?

– Астрида, – подсказала Беттина, знавшая всех певиц из телевизора.

– У нее же борода, – заметила Женевьева.

Она увидела у соседней скалы Люси Верделен, свою маму: в длинном платье из синего атласа и изящных золотых лодочках та собирала ракушки в пластмассовое ведерко.

– Что…

Женевьева осеклась. Никогда еще мама не являлась ей на людях. Она молча уставилась на нее. Мама повернулась к ней и показала полное ведерко.

– Смотри, – сказала она. – На ужин.

– На ужин, – машинально возразила Женевьева, – Огюстен приготовит нам жареную рыбу.

Гортензия удивленно посмотрела на Женевьеву.

– И что? – спросила она. – Мы знаем.

Женевьева бросила на маму укоризненный взгляд. Как бы ей сказать, что атласное платье и лодочки – не самая подходящая одежда для рыбалки в скалах?

Тут появился Фред Верделен и сел рядом с Энид и Гортензией.

– Уступите мне уголок вашего полотенца? – попросил он.

Гортензия подвинулась на десять сантиметров.

– Еще немного, – сказал он. – Тут я едва умещусь половинкой зада.

– Десять сантиметров на полотенце шириной в сорок – это много, – буркнула Гортензия.

– Ты что? – спросила Энид. – С кем ты разговариваешь?

Гортензия покраснела. Объяснять она не собиралась.

Фред и Люси придвинулись ближе и слегка толкнули Энид. Та откатилась на песок и вскочила, пылая гневом.

– Прекрати! – крикнула она Гортензии.

– Я ничего не делала! – запротестовала та.

Тут и Энид увидела родителей. Оба посмеивались.

– Хватит, – сказала она. – Вы взрослые, а ведете себя как малые дети!

Шарли уставилась на сестру, раскрыв рот.

– С кем ты разговариваешь?

Занятно, что остальные сестры очень заинтересовались ответом Энид и повернули головы.

Энид заерзала на полотенце.

Она посмотрела на улыбавшегося ей отца. На нем был рабочий комбинезон, поверх него тренчкот без пояса, кроссовки на меху.

– Валяй! – ласково подбодрил он ее. – Я никогда не запрещал тебе говорить о наших с тобой беседах.

Энид повернулась к сестрам, которые по-прежнему смотрели на нее.

– Это папа, – призналась она. – А иногда мама. Они здесь. Они со мной разговаривают. Глупо, да?

Сестры молчали с застывшим на лицах странным выражением.

– Я не чокнутая! – воскликнула Энид. – Я отлично знаю, что их нет. Но вот так оно и есть, правда.

Беттина вдруг рухнула на полотенце и расхохоталась. Ее примеру почти сразу последовала Гортензия. И Шарли. И Женевьева. А на скале держались за бока от смеха Люси и Фред Верделены.

– Вы смеетесь надо мной! – пискнула Энид с обидой и гневом.

Шарли встала и обняла сестренку.

– Нет, – сказала она, – ты не чокнутая. Или тогда мы с тобой обе. Я тоже вижу папу. И маму.

– Я тоже, – сказала Гортензия.

– Я тоже, – сказала Беттина.

– Я тоже, – сказала Женевьева.

Сестры переглянулись. Они еще смеялись, но как-то неуверенно.

– Вот сейчас, например, – снова заговорила Гортензия. – Вы их видите?

– Они здесь. На скале.

– Нет. Они сидят рядом с Женевьевой на полотенце.

– А для меня, – сказала Гортензия, – они вон там, у воды. И держатся за руки.

– А на маме, – с интересом спросила Женевьева, – синее атласное платье и золотые лодочки?

– У меня нет, – ответила Шарли. – Мама в цветастом платье. В том, которое она носила, когда ждала Энид.

– А у меня сейчас она в джинсах и розовой футболке.

– А папа?

– Неописуем!

– Как пиковый туз. Вы же знаете.

Они снова от души рассмеялись. Фред и Люси устроились в середине круга, который они образовали за разговором, придвигаясь друг к другу.

– Сегодня особенный день, – сказал Фред.

– Последний день лета, – отозвалась Гортензия. – Двадцать второе сентября.

– Не только, – вмешалась Люси. – Мы тут решили, в общем…

– Что вы все уже выросли. Мы убедились, что вы отлично справляетесь без нас.

– Мы никогда не справимся без вас! – воскликнула Гортензия.

– И все же! – вздохнула Люси, взяла ее за руку и крепко сжала. – Именно поэтому мы решили оставить вас в покое.

– Ты больше не увидишь меня одетым… как ты говоришь, Беттина? Будто кур воровал?

– Мы больше не будем докучать вам нашими появлениями и исчезновениями.

– Мне очень нравится, когда ты одет, будто кур воровал, – сказала Беттина, смахивая слезы.

– А мне нравится, когда мама собирает ракушки в вечернем платье, – прошептала Женевьева.

– Мы еще вернемся, – сказала Люси. – Раз или два в вашей жизни. Не больше. И только в исключительных обстоятельствах.

– Значит, – вздохнула Шарли, – будем прощаться?

Отец кивнул. Мама улыбнулась.

– Вы просто так не уйдете. Поцелуемся.

– Поцелуемся! – воскликнул Фред, пожалуй, чересчур весело.

Они поцеловались. То есть Фред и Люси Верделен четыре раза поцеловали каждую щеку каждой из своих дочерей. Было немножко щекотно, будто их ласкал ветерок, как раз сейчас поднявшийся над морем.

Еще долго, после того как родители исчезли, растворившись в пейзаже, все пятеро молчали.

– Жаль, – вздохнула Беттина, опять укладываясь на полотенце, – жаль, что мы заговорили об этом только теперь. Я хочу сказать, между нами.

Энид тоже вздохнула и снова уставилась на облака.

– Эй! – воскликнула она. – А вот это похоже на Базиля!

Они посмотрели.

– Тогда уж на Базиля в костюме маркизы эпохи Людовика Пятнадцатого! – хихикнула Беттина.

Базиль-маркиза проплыл, вытянулся и растаял.

– Слушайте. Море шипит как лимонад, если встряхнуть бутылк у, – сказала Гортензия.

– А мальчики не собирались к нам присоединиться? – спросила Шарли.

– Они работают не покладая рук, – ответила Гортензия. – Пилят, строгают, сколачивают, месят цемент и гипс, сносят стены, шпаклюют, красят и…

– Скоро, – вздохнула Женевьева, – скоро Виль-Эрве станет уютным домом.

– Да, скоро, – тихо сказала Энид.

Они закрыли глаза, наслаждаясь последними лучами солнца.

Энид вдруг вскочила, пораженная внезапной мыслью, и посмотрела на четырех пригревшихся на солнышке сестер.

– А Кэри Гранта, я хочу сказать, Гнома Спуска Воды… Его вы тоже видите?

Конец

Примечания

1

Братья Маркс – пять братьев, популярные комедийные артисты из США, специализировавшиеся на комедии абсурда – с набором драк, пощечин, флирта и метанием тортов.

2

Ланды – низменная равнина на юго-востоке Франции. Изначально здесь преобладали песчаные почвы. Чтобы остановить продвижение песка и осушить местность, в XVIII веке было решено высадить в ландах сосны. Этот искусственный лесной массив – крупнейший в Западной Европе – получил название Ландский лес (фр. forêt des Landes).

3

Среднее общеобразовательное заведение во Франции и некоторых странах французской культуры (Бельгия, Швейцария, Квебек в Канаде).

4

Colombe (фр.) – голубка.

5

Скажи, что ты любишь меня, Джунииии Мун… (англ.)

6

Настольная игра, построенная по принципу классической викторины.

7

Тропическое вечнозеленое дерево, распространено на берегах Индийского и Тихого океанов. Его ствол может достигать полутора метров в диаметре.

8

Паннакотта – итальянский десерт из сливок, сахара, желатина и ванили.

9

Система школьного образования во Франции отличается от российской. Ступени обучения на этапе среднего образования считаются от шестой к первой. То есть первый класс соответствует российскому 11-му классу.

10

«Девушки из Рошфора» – мюзикл Жака Деми на музыку Мишеля Леграна с Катрин Денев и ее сестрой Франсуазой Дорлеак в главных ролях (1967).

11

Перевод Дмитрия Савосина.

12

Жребий брошен (лат.).

13

14 июля – национальный праздник Франции, день взятия Бастилии в 1789 году.

14

El Desdichado (ucn.) – Несчастный, или Обездоленный, или Лишенный наследства.

15

Пьер Корнель. «Сид». Действие 4. Перевод М. Лозинского.

16

Вершина мира (англ.).

17

Corneille (фр.) – ворона.

18

Сена-и-Марна – один из департаментов Франции. Здесь и далее эта героиня часто обозначает свое отношение к чему-либо через названия регионов.

19

Малышка (um.).

20

Милейшая (um.).

21

Мой тирамису (um.).

22

Не так уж (um.).

23

Пакет (um.).

24

Книга графини де Сегюр, опубликованная в 1858 г.

25

Дебора Керр (1921–2007) – британская актриса, обладательница премии «Золотой глобус» за фильм «Король и я», а также почетных премий «Оскар», BAFTA и награды Каннского кинофестиваля. Дебора шесть раз номинировалась на «Оскар» как лучшая актриса, но ни разу не выиграла в этой номинации.

26

Добро пожаловать (англ.).

27

Имеется в виду рассказ Роальда Даля «Агнец на заклание», название которого иногда переводят как «Убийство Патрика Мэлони».

28

«Лучшие годы нашей жизни» – мелодрама Уильяма Уайлера (1946). Фильм снискал признание критиков и имел коммерческий успех, став самым кассовым в США и Великобритании после «Унесенных ветром» и являясь шестым наиболее посещаемым фильмом в Великобритании с более чем 20 миллионами проданных билетов. Лента получила восемь премий «Оскар», в том числе за лучший фильм года, и ряд других наград.

29

Багз Банни – герой американских мультфильмов и комиксов; находчивый, бесстрашный и нахальный кролик. Из друзей его любят все, кроме Даффи. Создан творческим дуэтом режиссера Текса Эйвери и аниматора Боба Гивенса на студии Warner Brothers, хотя общественное мнение до сих пор приписывает авторство Чаку Джонсу.

30

Во французских школах бывают уроки и после обеда.

31

Отбеливатель с хлором, названный так по местности около Парижа, где он был изобретен.

32

Лорел и Харди – Стэн Лорел и Оливер Харди – британо-американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер – полным. Их совместная работа началась в 1927 году, поначалу они снимались в немых, а затем в звуковых фильмах. В общей сложности ими снято более 200 короткометражных и полнометражных фильмов, повышенный интерес к которым снова появился в 1970-х годах.

33

Здесь герой вспоминает о печально знаменитом сражении на реке Березине в ноябре 1812 года, когда русская армия разбила армию Наполеона. Битва оставила сильный отпечаток в общественном сознании французов, до сих пор употребляющих слово «Березина» как метафору полного провала.

34

Напиток из миндального молока с сахаром и ароматом апельсина.

35

Французская детская писательница русского происхождения (в девичестве – Софья Ростопчина), чьи сочинения пользовались большой популярностью в XIX–XX веках.

36

Гоу-гоу – довольно откровенный танец-импровизация, предназначенный для развлечения посетителей ночных клубов.

37

Мои любимые вещи (англ.) – песня из знаменитого мюзикла «Звуки музыки».

38

Эмиль Куэ (1857–1926) – французский психолог и фармацевт, разработавший метод психотерапии и личностного роста, основанный на самовнушении. Этот метод основывается на мантроподобном регулярном повторении простых фраз – например, такой: «С каждым днем мне во всех отношениях становится лучше и лучше».

39

Имя вымышленной писательницы Myrtille Trouvé переводится как «найденная черника».

40

«Тень сомнения» – психологический триллер режиссера Альфреда Хичкока (1943) с Джозефом Коттеном и Терезой Райт в главных ролях.

41

Ретт Батлер – герой книги Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

42

Юкка – древовидное вечнозеленое растение.

43

Форзиция – род кустарников.

44

Игровая зона (англ.).

45

Кто же еще? (англ.)

46

Персонажи серии комиксов о приключениях Тинтина бельгийского художника Эрже.

47

Джон Стомпанато – морской пехотинец из США, бывший телохранителем в преступном клане Коэнов.

48

«Призрак и миссис Мьюр» – американская романтическая фэнтезийная драматическая комедия 1947 года. Фильм снят по одноименной повести 1945 года Джозефины Лесли.

49

Не знаю (исп.).

50

Последнее, но не наименьшее (искаж. англ.).

51

Вид двустворчатых морских моллюсков.

52

Опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти.

53

Здесь и далее цитируется песня Жоржа Брассанса «Кабак» («Le Bistrot») в переводе Владислава Зайцева.

54

Неприятности с Гарри (англ) – название фильма Альфреда Хичкока (1955).

55

Старшая сестра (англ.).

56

Ваша очередь, Верделен (англ.).

57

Все или ничего, вот что… (англ.)

58

Продолжайте, Пермулле (англ.).

59

Самый посещаемый замок в… (англ.)

60

Выйдите! Все! (англ.)

61

Да, сэр (англ.).

62

«Виктор/Виктория» – комедийный музыкальный фильм (1982) о певице Виктории, притворяющейся мужчиной-трансвеститом.

63

Латинский любовник (англ.).

64

«Давид Гольдер» – роман французской писательницы Ирен Немировски.

65

Кассуле – блюдо французской кухни, рагу из фасоли с мясом.

66

Блокгауз – крепостное укрепление для ведения кругового огня.

67

Какостомия – дурной запах изо рта.

68

Курорт в Нормандии.

69

Американский композитор, автор музыки ко многим голливудским фильмам.

70

Вымышленный город, где происходит действие историй о Бэтмене.

71

Американский фильм ужасов.

72

Маки – растительность в горных районах Франции.

73

Ишиопаг – чрезвычайно редкий биологический феномен, который происходит, когда зародыш одного близнеца поглощает менее развитого.

74

Musculus risorius (лат.) – мышца смеха.

75

Французский фразеологизм, обозначающий время сумерек. Точное выражение – entre chien et loup (меж собаки и волка, франц) – перефразировал А. С. Пушкин в романе «Евгений Онегин» для соблюдения стихотворного размера.

76

Из рая (англ.).

77

Старейший французский театр.

78

Декоративные вечнозеленые растения.

79

Ла Гулю, настоящее имя – Луиза Вебер (1866–1929) – французская танцовщица, исполнительница канкана, модель Тулуз-Лотрека. La goulue по-французски значит «обжора».

80

Гаргамелла – персонаж романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

81

Еще раз! Где идет дождь? (англ.)

82

В долине! В долине! (англ.)

83

А где идет кровавый дождь? В Испании! В Испании! (англ.)

84

Здесь и далее цитируется популярная песня «Кристиансен» певицы Франс Галль (1947–2018) в переводе Дмитрия Савосина.

85

Хлоазмы – пигментные пятна на коже, в просторечии – веснушки.

86

Даху – вымышленное животное, персонаж французской и итальянской мифологий.

87

Судья по исполнению приговоров.

Content

Малика Ферджух
Четыре сестры

Энид Осень

1 Звуки в старой башне, или Как полезно иметь сестер

2 Зануда, или Перины летают!

3 Лестница как бездонная пропасть, или Что за дела?

4 Бойлерша и Бельмонбиш, или На помощь, молоко убежало!

5 Голубка и недотрога, или Призрак-музыкант

6 Один шоколад, один! или Жалоба дровосека

7 Балдахин, арфа и паннакотта, или Ночь с призраками

8 Беби-ситтинг и Бой с тенью, или Смертоубийство за багет

9 Призрак на фоне кускуса, или Письмо незнакомца

10 Секрет Гийеметты, или Любовь, тайна и печеное яблоко

11 Не читается от мыслей, или Мои мысли читаются

Гортензия Зима

1 Дед Мороз на «Формуле-1»

2 Что за драма, мама?

3 Страшила из Страны Льдов

4 Не хочу, чтобы парень лизал мне щеку

5 Мерлин, вечер и надежда

6 Кино и раздвоение

7 Фрезии и Валериана

8 Мое сердце бум-бум-бум

9 Мрачное воскресенье, очень мрачный понедельник

10 Буря на побережье и в сердцах

11 Четыре котенка и крыса

12 Ты ни о чем не догадываешься?

13 Питбуль в анораке

14 Рождественское меню и мини-рождество

15 Все здесь… кроме одного

16 Тетя Валериана versus тетя Лукреция

17 Все о моей тете

18 My favorite things

19 Что промокло в январе, заржавеет в феврале

Беттина Весна

1 Весеннее прет-а-порте

2 Адам и Ева и моя первая сигарета

3 Вешалка из ресниц и ожерелье из туалетной бумаги

4 Порей за евро

5 Молодые люди моложе 77 лет

6 Жемчужно-серая красавица

7 Пить и петь

8 О личной жизни дождевых червей

9 The trouble with Harry

10 Счастье – это такая штука, которая зовется Мерлин

11 Ночной круговорот

12 Ветрокардия

13 Меня тоже обожали

14 Еще на кухне. Наконец в поезде

15 Шиньон балерины

16 Кускус со слезами

17 Письма и тайники

18 Бриллиант, духи и вечернее платье

19 Клубника и гиппопотамы

20 Майкрофт, Милена, Лулу, Эрнест, Рауль и другие

21 Ингрид, Роберто, Майкрофт, Миледи и другие

Женевьева Лето

Пролог Первые летние дни, последние школьные дни

1 Большая стирка, красавчик и контрабандисты

2 Начинается лето, начинаются каникулы

3 Литература и лошади всех мастей

4 Ведьма из Блэр в четырех километрах

5 Даешь Париж!

6 Даешь свободу!

7 Ваши документы, поэт!

8 Мышка-норушка… вышла прорушка

9 Пакт единой сельскохозяйственной политики, или Это Париж, красавицы!

10 Париж со вкусом жавелевой воды

11 Призрак работает сверхурочно

12 Бывает, что и кот разговаривает

13 Невеселая. Недовольная. Не в духе…

14 Крачка в очках

15 Летние каникулы подходят к концу…

16 Валькирия Вагнера

Эпилог 22 сентября, последний день лета

Примечания