Джорджиа Кауфман

Кружево Парижа

Моей матери Элизабет Микаэле Иде Анне Лоренц Кауфман, без которой эта история не увидела бы свет.

Georgia Kaufmann

THE DRESSMAKER OF PARIS

Copyright © Georgia Kaufmann 2020

© Соломахина В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1. Камень

1991

Который час, ma chère? Опаздываю. Я, как ни странно, в полной растерянности. Нет, не из-за погоды – Нью-Йорк в ноябре никогда не вдохновлял, даже в лучшие времена. Нет, не из-за того, что зимние коллекции этого года болтаются на тебе, как на вешалке, и скучноваты. Просто не могу придумать, что надеть. А что тут удивительного, ma chère? Да, я знаю, как одеться к обеду в Белом доме, на показ мод или заседание правления, но эти события меркнут в сравнении с важностью сегодняшней встречи.

Нет, ma chère, не уходи. С тобой мне спокойнее… тебя это тоже касается. Эта встреча может изменить нашу жизнь. Но прежде мне нужно кое-что уладить. Да оставь ты те бумаги. Это мое завещание, я его перечитывала. Мне всего шестьдесят три – умирать в мои планы пока не входит! – но, сама понимаешь, люблю быть готовой ко всему. Как я уже сказала, встреча очень важная.

Тебе ведь знакома история этого дома? Обновляя интерьеры, мы не тронули только эту ванную.

Никогда не встречала бизнесмена, который бы не считал каждый пенни. Люди, заработавшие состояние своим горбом, денег на ветер не бросают. Мои решения определяются, конечно, стилем, но также пониманием структуры, материала и функции. В дизайне одежды или помещения, да во всем, главное – правильно подобрать материалы. Первым делом нужно разбираться в тканях и материалах, понимать их достоинства и недостатки. Мой выбор для этой ванной создает атмосферу.

Понимаешь, о чем я? Вся ванная выложена мрамором. Естественно, итальянским, но не потому что это моя родина, просто индийский мрамор пористый и так плохо поддается полировке, что, несмотря на непревзойденную красоту, его непрактично использовать в ванной.

Прекрасное создается только из подходящего сырья, иначе не поможет никакой дизайн. Этот же мрамор одновременно водонепроницаемый и красивый – видишь, он словно живой, с ручейками розового, красного, серого и белого, набегающими один на другой? Мне стоило немалых усилий отыскать самый бледный, самый розовый мрамор Arabescato Orobico.

Не могу передать, сколько образцов я пересмотрела и на скольких складах, чтобы найти бледный оттенок. И ничто в мире не заставило бы меня рисковать этим мрамором, просто перенося по лестнице наверх, поэтому остановились здесь, на этой комнате. Она сильно отличается от ванной хозяина наверху. Там я представляла себе нечто величавое и безмолвное. По идее, хотелось показать, что мистер Джеймс Митчел не какой-нибудь дешевый выскочка, а человек с определенным положением, понимающий толк в красоте.

О каррарском мраморе речь не шла. Сделать всю комнату абсолютно белой? Это все равно что купить одежду от-кутюр из-за марки, а не фасона, пошива и ткани. Такое подойдет толстосумам, лишенным вкуса.

Мысли путаются. Я так волнуюсь, аж до тошноты. Ну-ну. О чем бишь я? Ах да, вспомнила: Breccia Oniciata – вот что я выбрала для ванной наверху. Глянцевый бежевый мрамор с белыми, розовыми и сиреневыми вкраплениями и прожилками.

Свой образ нужно выбирать точно так же, как подходящий камень для облицовки и ткань для платья. Для деловой встречи продумать, насколько хотелось бы произвести впечатление, насколько обольстить. Если я намерена поразить деловой хваткой и силой еще с порога, то надеваю костюм от «Диора» или «Ива Сен-Лорана». Если хочу продемонстрировать свой творческий дух, мастерство и одаренность как кутюрье, то выбираю одежду, созданную своими руками. А если хочу отвлечь, пустив в ход женские чары, а потом обвести вокруг пальца, надеваю что-нибудь от «Шанель». И все это успеваю совершить, появившись и пройдя через комнату.

Но не сегодня вечером.

Нелепо, неправда ли, ma chère? Ты когда-нибудь видела, чтобы я ломала голову над тем, что надеть? Я никогда раньше не считала свой гардероб чрезмерным. Это все от страха и отчаяния. Я должна произвести нужное впечатление, но не знаю, с чего начать.

Обычно я начинаю с ткани, ma chère, главное – ткань. Этому я научилась, когда впервые сделала выкройку. Берешь одну и ту же выкройку для шерсти, шелка или хлопчатобумажной ткани или кроишь ту же самую ткань по косой или по долевой и получаешь каждый раз новый фасон. Ткань выбирается интуитивно. Хлопчатобумажная означает лето, лето подразумевает отдых. Льняная ткань похожа, но более утонченная. Она легко мнется, и нужна смелость не обращать на это внимания. Шерсть напоминает о зиме, уюте и защите от холода. Шелк хорош в любое время года и всегда говорит о богатстве и роскоши. Что касается нейлона и полиэстера… ну, из нейлона шьют нижнее белье, вяжут чулки, вот пусть так и остается под прикрытием – там ему самое место.

Из дома я ушла – там, кстати, даже душа не было, и купались мы только раз в неделю, по воскресеньям, перед тем как пойти в церковь. Ушла, как говорится, с пустыми руками, если не считать потрепанного чемоданчика с двумя платьишками да нижним бельем. Постепенно с помощью таланта и тяжкого труда я создала все это. И каждый день, каждый божий день, я иду в ванную и спрашиваю себя: как мне нужно сегодня выглядеть? С кем я встречаюсь? Чего хочу достичь? Начинаю с макияжа и прически, одеваюсь и, приведя себя в порядок, готова действовать, стараясь изо всех сил. Не полагаясь на авось.

Из меня вышел бы отличный скаут.

Мне повезло – природная внешность в сочетании с манерами и осанкой, привитыми школой Диора, принесла плоды: я хорошо выгляжу в любой одежде. И тут ничего не поделаешь. Я элегантна даже в джинсах и футболке. Если у тебя есть стиль, он сохранится, что бы ты на себя ни натянула. Но сегодня вечером? Я понятия не имею, что будет к месту, что произведет впечатление. Просто не знаю. Расскажу-ка я тебе одну историю. Длинную. Историю своей жизни. Только тогда пойму, что надеть, как подготовиться. И ты мне поможешь.

Конечно, все началось с моей матери – все всегда начинается с родителей. Я далеко не сразу поняла, что людям даже с самыми благими намерениями свойственно ошибаться, и непредвиденные последствия их поступков зачастую оставляют в душе ребенка глубокий след.

Я не выдумываю, когда я была маленькой, жили мы небогато. В тысяча девятьсот тридцатые Италия была бедной страной, и в Альпах люди едва сводили концы с концами. Крестьяне кормились тем, что выращивали. Лыжный спорт и отдых в горах еще не вошли в моду.

В Бриксене, рыночном городке, расположенном в главной долине, которая вела к Мерану и Боцену, самым крупным городам Южного Тироля, не было даже магазина игрушек. Правда, в магазине одежды, в самой глубине, на задних полках был небольшой выбор. У нас, в Оберфальце, играли только деревянными фигурками, которые крестьяне вырезали, коротая долгие зимние вечера.

Когда мне исполнилось восемь лет, я получила от мамы на Рождество раскрашенную деревянную куклу. Платья на ней не было, но мне она все равно казалась красавицей. Я не выпускала ее из рук и назвала Элизабет, в честь маленькой английской принцессы, чей отец только что стал королем. С малых лет я умела шить и вязать. Учили не для развлечения, такие навыки были в жизни хорошим подспорьем. И вот, собрав остатки старых салфеток, полотенец и тканей, вечерами, когда мама не звала помогать в ресторане, стежок за стежком я шила наряды для своей принцессы. Сейчас уже и не вспомню, какой фасон был у первого платья, но тогда мне все нравилось.

Из старой салфетки я сшила ей платье с кружевным лифом впереди, потом белые хлопчатобумажные панталоны и нижнюю рубашку. Связала носочки, упорно сползавшие с ног, и жакет.

Когда новости о предстоящей коронации отца принцессы через местную газету «Доломиты» докатились и до нас, я порезала ярко-синий с крохотными желтыми цветочками шарф, идеально сочетавшийся с моим платьем с пышной присборенной юбкой, и сшила кукле для церемонии длинный наряд со шлейфом.

Сначала я держала куклу дома, но постепенно стала носить с собой: сначала в церковь, потом в ранце в школу. В ранец она едва влезала – ноги выпирали из-под крышки, – но я решила, что без образования будущей королеве не обойтись.

В мае, через неделю после коронации в Англии, я показывала подружке Ингрид Штимфль, как принцесса Элизабет торжественно шествовала за отцом.

Мы обсуждали, как бы пришить меховую оторочку к платью куклы. Накануне отец Ингрид принес кролика для тушенки, и она думала, что шкурка пройдет вместо горностая. Ингрид оживленно болтала, а я разглаживала шлейф кукольного платья, и вдруг она смолкла на полуслове и, смотря через мое плечо, растерянно застыла.

Я обернулась.

Сзади неслышно подкрался Руди Рамозер. Ему было всего тринадцать, но он был рослый, плотного телосложения, мускулистый, как крестьянин. К тому же смазлив – голубоглазый блондин, и чванлив без меры, ведь его отец считался самым богатым человеком в городке и приходился шурином бургомистру, герру Груберу.

– Du, Gitsch![1] – крикнул мне Руди. – Во что играете?

И, презрительно усмехнувшись, подошел поближе.

– В куклы, – ответила я, глядя снизу вверх и не отступая ни на шаг.

К грубиянам я привыкла.

– Это кукла? – хихикнул он и оглянулся, не смотрит ли кто. – Больше похоже на деревяшку.

Он был старше меня, вряд ли ему нужна была кукла, хотел добраться до меня. Такой же взгляд был у отца, когда тот напивался, и я твердо знала, что нужно держаться подальше.

– Она моя, – отходя назад, заявила я. – Я тебя не боюсь, ты просто Raudi[2].

– Это принцесса Элизабет.

Ингрид Штимфль – милая девочка, но соображает туго.

– Принцесса Элизабет.

Он протянул руку к кукле, но я крепко прижала ее к груди.

– Дай-ка взглянуть, – тихо проворчал он, отцепляя мои пальцы от куклы один за другим и сдавливая их в руке.

Он вырвал у меня из рук куклу и ушел.

– Завтра скажу, какой выкуп хочу за куклу.

Ингрид расхныкалась. Руди с такой силой сжимал мои руки, что они побелели и местами покраснели. Я прикусила губу. Плакать нельзя. Не дождется.

Родители не уделяли нам много времени. Мама содержала Gasthaus Falsspitze[3], единственный бар и ресторан в Оберфальце. Она работала с утра до ночи не покладая рук. Кстати, это замечательное качество передалось и мне. Насколько отец был беспутным, настолько она терпеливой. Когда бар открывался, она ни минуты не сидела без дела, но обратиться было можно, а вот когда готовила, прерывать строго-настрого запрещалось.

Она полностью отдавалась магическому ритуалу и заведенному порядку: резала, терла на терке и помешивала, двигаясь в задумчивом ритме. Наблюдать за ней было одно удовольствие.

Когда я, запыхавшаяся и растерянная, вбежала в кухню, она готовила кнедлики. Перед ней на столе лежала гора черствого хлеба, и огромный нож так и мелькал в руках, пока она кромсала булки на мелкие кусочки. По стадии приготовления можно было сверять время. Сейчас, наверное, было немногим позже трех.

– Мама, – не слишком решительно попыталась достучаться до нее я.

Помню, как металась между мучительным страхом потерять куклу и опасением помешать.

Лезвие ножа взлетело и опустилось – тук.

– Мама! – громче позвала я.

Она подняла глаза. Нож впился в подсохший хлеб.

– Мне некогда.

Из глаз у меня брызнули слезы.

– Руди Рамозер украл принцессу Элизабет.

– Кого? – после долгой паузы рассеянно спросила она.

– Мою куклу. Ту, что ты подарила на Рождество.

Она отложила нож и уставилась на меня.

– Так отбери.

– Но, мама, ему тринадцать. Он сильнее меня.

– Роза, это просто кукла. Мне некогда этим заниматься.

И снова взяла в руки нож.

На следующий день Руди Рамозер поджидал меня у выхода из школы. Он привалился к стене и болтал с какими-то мальчишками, но, увидев меня, отошел от них.

– Gitsch, хочешь вернуть куклу?

Он смотрел на меня невинными голубыми глазами, но говорил с издевкой.

– Хочу, – ответила я, не показывая страха.

– Тогда приходи к мосту. В три часа.

Ресторан располагался в самом центре, и дорога на Унтерфальц и Санкт-Мартин шла от площади, пересекала реку Фальц на выходе из городка.

После занятий в школе улицы городка пустели. Дети выполняли разные поручения и помогали по хозяйству, матери готовили ужин, а мужчины еще работали. Я была знакома с жильцами каждого дома, мимо которых проходила. Взглянула на фреску, изображавшую святого Георгия на доме Кофлеров, которой они очень гордились.

Как же я не догадалась взять с собой Кристль, сестру, или Ингрид. Хотя я была тепло одета – в шапку, шарф, перчатки и плотный вязаный жакет, – меня знобило.

Еще не дойдя до моста, я услышала мальчишечьи голоса. Руди с друзьями стояли внизу, на берегу реки, полной талой весенней воды и бросали через поток камни. Я остановилась у начала грязной тропинки, ведущей вниз, и огляделась. Элизабет нигде не было видно: ни на земле, ни у него в руках.

– Где моя кукла? – в отчаянии закричала я.

– Да вот она.

Он поднял руку. Принцесса Элизабет болталась на ветке нависшего над стремниной дерева.

– Я так высоко не достану! – сдерживая слезы, закричала я.

– Я сниму, – пообещал он.

Я молча ждала, но он не пошевелился. Вода, несущаяся по камням, брызгалась фонтанчиками, искрящимися под неяркими весенними лучами. Я прикусила губу – хулиганы не жалуют слабаков. Уступать я не собиралась.

– Сначала тебе придется кое-что для меня сделать.

Мальчишки перестали швырять камни и сгрудились вокруг него, будто овцы.

Я медленно спустилась по скользкой тропинке.

Руди на голову возвышался над друзьями, а я была меньше их всех.

– Верни куклу, – потребовала я.

– Придется заработать, – хитро улыбаясь, ответил он.

На лугах выше лесополосы еще лежал снег. Мы были одни, и нас никто не видел.

Я уставилась на него, совершенно не представляя, что ему нужно. У меня почти ничего не было, а уж того, что понравится мальчишке, и подавно. Мои книги? Вряд ли он вообще читает.

– Как? – немного погодя спросила я.

– Ну… – усмехнулся он, оглядываясь на друзей, – задери юбку.

Мальчишки загоготали.

– Что?

– Задери, – повторил Руди. – Мы хотим посмотреть, Gitschele[4].

Он пристально глядел на меня, другие мальчишки улыбались, только Михаэль Штимфль, кузен Ингрид, потупил голову.

В спортзале мы раздевались до трусов и нижних рубашек, но тут было что-то другое, и я не понимала, в чем дело. Но причины для отказа не видела. Его голубые глаза словно обжигали меня взглядом. Рассудив, что в школе они все уже видели трусы, как у меня, и желая вернуть Элизабет, я подняла юбку. Мальчишки засмеялись, а у меня запылали щеки. Сгорая от стыда, я одернула шерстяное платье, и оно прикрыло бедра.

– А теперь отдай куклу, – умоляла я.

– Это еще не все, – издевался он. – Я не разрешал опускать платье. Теперь подними юбку и спусти трусы.

Я уставилась на него. В спортзале мы такого никогда не делали. И при других девчонках тоже. Даже в туалете можно было спрятаться за дверью. Я была уверена, что это неприлично, даже грешно.

Зря я поддалась его первому приказу, глупость сделала, теперь, как всякий задира, он от меня не отстанет.

– Хватит, – ответила я и выпрямилась, чтобы казаться повыше, – я выполнила твое требование, отдавай куклу.

– Не получишь, пока не сделаешь, как я сказал.

Он шагнул вперед и хотел меня схватить.

Скала под ногами оказалась гладкой и блестящей, и, пятясь от него, я поскользнулась. Он словно клещами схватил меня за руку и потащил вверх. Я подняла камень и, вырываясь, ударила Руди изо всех сил.

По лицу у него заструилась кровь, он вскрикнул и отпустил мою руку.

Я упала на землю, потом вскарабкалась на берег и побежала без оглядки до самой булочной Рамозеров. Когда я влетела в магазин, оттуда как раз выходил самодовольный дородный мужчина – дядя Руди, бургомистр. Я проскользнула мимо него и резко остановилась, вдыхая густой сладковатый аромат дрожжей. Из-за прилавка на меня смотрел герр Рамозер, отец Руди. Из-под моего грязного платьишка виднелись поцарапанные, окровавленные коленки, лицо заплаканное…

– Руди украл у меня куклу, – выкрикнула я, – принцессу Элизабет! Заставил… и все равно не отдал. Тогда я ударила его камнем. Наверное… убила.

Герр Рамозер потрясенно уставился на меня голубыми глазами.

– Что она сказала? – спросил за моей спиной бургомистр. – Убила Руди?

– Я хотела вернуть куклу, – оправдывалась я.

– Что ты сделала с моим сыном? – взревел герр Рамозер.

– Да ничего, – ответил Михаэль Штимфль, протискиваясь мимо бургомистра. – Это все Руди. Решил позабавиться. Ей ведь только восемь. Нехорошо это, гадко.

Он шагнул ко мне и вытащил из-за пазухи принцессу Элизабет.

– Вот, возьми.

Я выхватила у него принцессу Элизабет и прижала к груди. Одежда у нее порвалась и отсырела, швы разошлись. Я громко всхлипнула. И только когда добралась до дома, поняла, что сжимаю в руке камень. Я поднесла его к свету и внимательно осмотрела. Оберфальц располагался на бедной истощенной почве, которая, казалось, отслаивалась от скалы. Теперь-то я знаю, что это кристаллический сланец. Он состоит из миллионов крохотных плоских слюдяных пластинок, словно тончайших простыней из пластика, перемежающихся с кварцем и полевым шпатом, с вкраплениями твердых кристаллов граната. Сланец не такой твердый, как известняк, из которого получается мрамор. Он мягкий и слоистый. В те времена я любила отковыривать слюдяные пластинки ногтями.

Мне крупно повезло, что в камне, который я подняла, торчал довольно крупный кусок темно-красного гранита. Будь это сплошь слюда, она бы просто скользнула по лицу, и от Руди бы мне не уйти. Вместо этого он обречен вечно носить на левом виске шрам от темно-красного камня.

Речь опять о правильном выборе: даже камень, если он подходит для данной цели, сослужит вам хорошую службу.

Глава 2. Зубочистки

Когда я вся на нервах, как сейчас, то обычно улыбаюсь. Трудно сделать вид, что ничего не происходит, когда инстинкт подсказывает: покажи зубы. Наверное, это древнейший ответ на стресс: скалиться в улыбке или хищно обнажать клыки – особой разницы нет. Зубы у меня крепкие и белые. Чищу я их почти фанатично. Чего только я не пробовала в жизни: зубную ленту и нить, шумные ирригаторы для полости рта, мини-рогатки с нитью между зубцами и новомодные крохотные разноцветные межзубные ершики, те, что покрупнее, для здоровых десен, поменьше – для воспаленных, точь-в-точь уменьшенная копия щеточки для детских молочных бутылочек. Все это требует времени и терпения: я сижу, разинув рот в нескончаемом «а-а-а», и чищу зуб за зубом, каждую расселину. Зато могу похвастаться, что зубы у меня до сих пор свои, белые, как молоко, и блестящие, словно перламутр. В детстве все было гораздо проще. У нас были зубочистки.

* * *

Каждое утро после завтрака, до школы, я шла на кухню к шкафу и доставала упаковку зубочисток. В мои обязанности входило наполнять солонки и перечницы на каждом столике, а в маленькие деревянные коробочки класть зубочистки.

Так уж сложилось, что обед, ужин или знаменитый мамин штрудель запивали напитками и рассеянно ковырялись в зубах. Таков был сдержанный ритуал на глазах у всех. Теперь я считаю, что ковыряться в зубах на глазах у всех неприлично. Зубы я чищу здесь, в укромном уголке. В детстве, когда я жила в гостинице, границы между общедоступным и личным были нечеткими, может, потому я стала оберегать свою личную жизнь.

Вряд ли до конца лета 1943 года я имела хоть какое-то представление о политической арене, мощи происходящих событий. Детям, выросшим во время войны, даже не с чем это сравнивать, для них это просто обыденность.

Лишь гораздо позже я стала понимать, что мою родину, Южный Тироль, после Первой мировой войны и распада Австро-Венгерской империи совершенно нелепо присоединили к Италии. Пытаться привязать изначально принадлежавший Австрии немецкоговорящий альпийский Южный Тироль к Италии – все равно что пришить моей принцессе Элизабет лапу игрушечного медведя.

Когда мне исполнилось одиннадцать, семьям в округе пришлось мучительно выбирать: быть немцами или итальянцами – остаться или уехать. Два профашистских государства заключили между собой договор, перекроивший привычную жизнь. Юношам пришлось выбирать между гитлеровскими нацистами и чернорубашечниками Муссолини.

Раскол затронул множество семей. Решивших остаться обвиняли в предательстве, выбравших переезд в Германию обзывали нацистами. Мужчины исчезали по-тихому, вступая в ту или иную армию, семьи же держали язык за зубами. Карт никто не раскрывал. Живя в горах, всегда найдется что обсудить, кроме своего позора: погоду, поздние снегопады, летние грозы, угрожавшие урожаю.

А в сентябре 1943 года все изменилось. Муссолини оттеснили на север, на озеро Гарда, где он возглавил марионеточное государство Сало́, а немцы, поддавшись соблазну, захватили мою родину, Южный Тироль, объявив его частью Великой Германии. Вопрос выбора: оставаться или эмигрировать отпал сам собой, но положение еще больше сбивало с толку. Мои родители мрачно шутили, что родились в Австрии, жили в Италии, а теперь оказались в Германии, не покидая Оберфальца.

Утро было в полном разгаре, сначала до нас донесся отдаленный звон колоколов из Унтерфальца и потом ниже, из Санкт-Мартина. Герман Эгер, звонарь, всегда выбирал одни и те же мелодии. Мы знали их наизусть и понимали, что подобную какофонию просто так он ни за что бы не учинил. Лязгающий грохот металла по металлу прозвучал словно набат, который все подспудно восприняли как тревожное предупреждение надвигающейся беды.

Фройляйн Печ, учительница, выпроводила нас из школы, предупредив, чтобы мы, нигде не задерживаясь, сразу направились домой. Мы с Кристль шли через площадь следом за герром Майером, почтальоном, сквозь встречный поток людей, выходящих из бара. Мама ждала нас у двери, которую заперла, как только мы вошли.

Лорин Майер прошел через опустевший зал к своему столику, на ходу здороваясь со стариком Хольцнером. Герр Хольцнер всегда в середине утра приходил в бар, а по вечерам ковылял домой, и мать, наверное, решила, что нарушать его распорядок было бы жестоко. Приказав подать ему кружку пива и хлеба с беконом, она принялась закрывать ставни. Как только она закрыла последнее окно у столика герра Майера, комната погрузилась в полумрак. Почтальон взглянул на нее, и они перекинулись несколькими словами.

Она не просила его уйти. Он приходил каждый день в одно и то же время пообедать и почитать газету. Холостяк, редкое явление в нашей долине.

Мне он казался стариком, но теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что ему было где-то за сорок. Высокий, крепкий, плотного телосложения, но очень подвижный, он легко шагал по извилистым тропам. Мать попросила подать ему пиво, а сама пошла на кухню принести обед. Герр Майер тут же развернул газету и стал читать, потягивая пиво. Мы с Кристль играли с подставками для пивных кружек, пока она не принесла суп-гуляш и хлеб. Потом мать прогнала нас наверх.

Какое бы чувство ни вызвал колокольный звон у взрослых, нас, детей, разбирало любопытство. Через месяц мне исполнялось шестнадцать, а я дальше Бриксена нигде не бывала. В Бриксен мы ездили два раза в год, до того, как ляжет снег, и после, когда растает, и проводили там целый день. Добирались на попутной телеге пивовара, устроившись среди пустых пивных бочек.

Город располагался по обе стороны моста через шуструю реку Этч, где наша узкая долина, Фальцталь, примыкала к плоской долине Виншгау.

Весной мать покупала нам летние платья, а осенью зимнюю одежду. Мне повезло. Я, как старшая, всегда получала обновку, а сестре новые вещи доставались редко, если только оставшиеся после меня обноски не подлежали починке. Мы бродили по улицам города, восхищаясь фресками на стенах, говорившими о чувствах или о профессии домовладельца. Я никогда не могла пройти в гостиницу, не остановившись полюбоваться изображением святого Георгия, верхом на коне с силой поражавшего копьем змия, извивавшегося под тяжелыми конскими копытами.

Языки пламени, изрыгаемые из пасти змия, доходили до крыши. Поодаль от огня, над украшенным виноградной лозой входом порхали ангелы и с довольными улыбками наблюдали за подходившими посетителями. Обойдя магазины, сделав несколько скромных покупок, мы всегда обедали здесь и наблюдали, как родители пьют пиво, которым их любезно угощал хозяин (этим пивом родители торговали в нашем баре). Мы ничего не знали о жизни в городе и совсем мало о мире за пределами нашей долины.

Солдаты, ворвавшиеся в нашу жизнь, пришли издалека, из-за гор, из другой страны – из Германии.

Ресторан стоял на углу площади, ближе к концу долины. От Оберфальца дорога круто шла в гору, пока не упиралась в ограждение и указатель.

Поднявшись к нам на второй этаж, мама открыла окна и закрыла ставни, оставляя их на задвижке, чтобы смотреть сквозь вертикальную щель. Мы подглядывали в щелку, прислушивались к приглушенным голосам и шагам, доносившимся с площади, и ждали.

Люди стекались на площадь. Легко было различить тщеславных, недовольных жизнью и едва сводивших концы с концами. Груберы стояли рядом с Рамозерами – Руди с братьями в кожаных штанах, его сестры в платьях с широкими присборенными юбками, – все выстроились по росту в плотных вязаных жакетах и размахивали флажками со свастикой. Рядом стояли герр и фрау Деметц, владельцы бакалейного магазина. Одни за другими явились семейства Кофлеров, Холлеров, Обристинов и Малькнехтов. Пришли крестьяне в синих фартуках, чьи скромные земельные наделы не обеспечивали их большие семьи. Родителям и старшим детям приходилось наниматься на подработку к богатым хозяевам. Они в потрепанной одежде и с голодными лицами вышли на площадь, ожидая перемен.

Сначала с дороги, лентой вьющейся из долины Виншгау в Фальцталь, донеслись звуки моторов. Потом на площадь въехали два мотоцикла, три грузовика и большой «Мерседес». Машины припарковались аккуратным рядком. Из грузовиков выпрыгнули люди в форме с мешками и снаряжением, и на мгновение на площади возникла неразбериха. Но через несколько секунд военные заполнили обычно пустовавшее пространство, где нет-нет да мелькали бродячие кошки, собаки и вдовы в черных одеяниях, спешившие на церковную службу или обратно.

И снова воцарилась тишина.

Солдаты построились аккуратными шеренгами по обе стороны от командира и вытянулись по стойке «смирно».

Мне было понятно, зачем они сюда прибыли. Хотя Оберфальц располагался в тупике, одна узкая и опасная тропа вела через горы в Швейцарию. Многие годы по ней уходили те, кто не желал жить под властью немцев.

Гауптман, прикрытый с флангов солдатами, заложил руки за негнущуюся спину и ждал. Из толпы зевак появился бургомистр Грубер. Склонив голову и съежившись, он неуверенной походкой подошел к гауптману.

Мы, сгрудившись у окна, наблюдали, как Грубер остановился и настраивался приветствовать гауптмана, застывшего, словно статуя святого Мартина в храме в нижней долине.

Я зачарованно и столь же испуганно следила за происходящим. Пару раз мы встречали в Бриксене итальянских солдат, но всегда случайно. От этого отряда военных машин и суровых немецких солдат с винтовками, нацеленными в небо, становилось не по себе.

Никто так и не узнал, какой между ними состоялся разговор, только, когда гауптман наклонился к нашему пухленькому бургомистру, с того медленно слетели показная напыщенность и уверенность, и когда он согласно кивнул и обернулся к собравшейся деревенской публике, то был полностью обескуражен. Даже из окна я увидела, что его обычно румяное и самодовольное лицо побелело и щеки обвисли, словно бледные куски жира. Жребий брошен, он сделает все, что прикажут немцы, спокойно, молча, невозмутимо.

– Meine sehr verehrten Damen und Herren[5], – начал он безжизненным голосом. – Кто поможет нам обеспечить жильем фельдфебеля и этих славных юных солдат?

Не услышав откликов, он повернулся к солдатам:

– Предлагаю отобедать в нашем отличном ресторанчике, пока мы распределим квартиры.

Он повел гауптмана к нам, а фельдфебель и двое солдат направились следом за герром Рамозером.

Мы ринулись вниз.

Мать без колебаний пошла открывать дверь.

– Роза, – тихонько попросила она, – убери со стола герра Майера.

Потом, глубоко вздохнув, повернула ключ в замке и изобразила приветливую улыбку.

Только тогда я поняла, что почтальон ушел. Наверное, выскользнул через черный ход. Я бросилась к его столику и остановилась. Ставни были распахнуты – он смотрел в окно. На столе остался недоеденный гуляш и полкружки пива.

Коробочка с зубочистками была перевернута вверх дном. Зубочистки лежали двумя аккуратными кучками на бледно-зеленой скатерти. Похоже, герр Майер взял всю пачку и переломил пополам. На это требовалось немало сил. Некоторые деревянные кончики окрасились кровью.

Глава 3. Тальк

Ну вот, кожа высохла, крем впитался – и я вновь ожила, полна сил. А теперь – тальк, первое косметическое средство, с которым сталкиваются очень многие. Матери присыпают детские ножки между пальчиками, нежные пухлые складочки, чтобы кожа ребенка оставалась безупречно мягкой и гладкой. Только понюхай, ma chère, этот сладкий аромат младенчества. Тальк выпускают не в легко бьющихся стеклянных флаконах, а в простой картонной цилиндрической упаковке. Но не ошибись, выбрать хороший тальк так же важно, как и духи. И пусть никто не видит, где ты его применяешь, коснись пуховкой меж пальцев ног или в жаркие дни, когда испарина угрожает нарушить мерцание и плавность линий шелка темным пятном, пройдись пуховкой с тальком под бюстгальтером, проведи легким движением по плечам…

Но выбирай только качественный: слишком душистый перебьет твой парфюм, слишком грубый оставит след. Тальк должен пахнуть свежестью, порошок должен быть высокого качества, хорошо измельчен, полупрозрачный, а не белый, как мел.

У меня два вида талька: с ароматом розового масла – на те дни, когда я остаюсь дома, второй, признаюсь, детский.

Во время войны, после нашествия немцев, тальк стал одним из постоянно растущего списка необходимых, но недоступных товаров.

Мы, оказавшиеся в тисках между Южной Италией, освобождаемой союзными войсками, и немцами, мертвой хваткой державшими северные земли, зависели от контрабандных пакетов, оставляемых тепло укутанными людьми на горных летних пастбищах в деревянных сараях, где ночевали коровы. Узкая тропа через перевал в Швейцарию расширилась – так много шло по ней усталых путников. Не только контрабандистов, но и напуганных нацистами голодных беженцев.

Столько всего запретили, что лучше бы этого не было вовсе.

Отобедав в нашем ресторанчике, гауптман уехал из деревни, оставив вместо себя фельдфебеля. В тот вечер местное мужское население сидело в баре, не притронувшись к пиву и картам. Разговор с тревогой в голосах и на повышенных тонах шел о послеобеденных событиях. История добралась и до нас.

Около семи вечера в баре появились фельдфебель и его спутники и остановились на пороге. Деревенские поглядели на незваных гостей и молча уткнулись в свои кружки. Увидев пустой столик герра Майера, фельдфебель с двумя солдатами устремился к нему. Они шли через комнату, оставляя за собой слабый неприятный душок.

Обычно столики обслуживаю я, но на этот раз мать меня опередила. Ее голос донесся до меня из-за стойки бара. Не то чтобы недружелюбный, но без какой-либо теплоты. Стараясь не смотреть на солдат, она перечислила знакомые блюда. Фельдфебель был необъятных размеров, что ростом, что вширь, настоящий громила. Солдаты были едва ли старше меня: один – худощавый и нервный, второй красив, как арийский бог. Он затмил всех местных мальчишек. Оба держались сурово, напряженно выпрямили спины, словно принуждая себя сидеть спокойно. Я послала сестру отнести зубочистки.

Она вернулась и брезгливо сморщила нос.

– От него воняет.

Вот так, сам того не подозревая, фельдфебель Шляйх захватил столик герра Майера. Почтальон жил в Санкт-Мартине и обычно по пути останавливался в баре, потом разносил почту по всей долине, зимой карабкаясь по коварным тропам до крестьянских хозяйств, прилепившихся на заснеженных склонах, летом спускаясь с гор под проливным августовским дождем, прибивавшим в полях стога сена.

До появления нацистов он обедал у нас каждый день за самым дальним столиком от входа. Оттуда открывался красивый вид на площадь и входящих в бар клиентов. Фермеры, спускавшиеся в долину за покупками и запасами, заглядывали в бар хлебнуть пивка и перекинуться словом с почтальоном, узнавая, нет ли для них известий. Ежедневный обед в баре избавлял его от многих часов послеполуденных путешествий, когда крестьяне, живущие высоко в горах, узнаваемые по загорелым обветренным лицам, традиционным синим фартукам и фетровым шляпам, подходили к его столику, здоровались, прятали в карманы свои и соседские письма, прежде чем отправиться по крутым склонам домой.

Но после появления Шляйха и его солдат герр Майер не показывался у нас целую неделю.

Шляйх посчитал столик своим. Придя в бар, он отодвигал стол и тяжело плюхался всей тушей на деревянную скамью, проходившую вдоль стены. Потом хватал меню и, прищурившись, косился на него поросячьими глазками на обтянутом розовой кожей лице. Мы с друзьями прозвали его Фельдфебель Вонючка.

Куда бы он ни направился, неприятный запах сообщал о его прибытии и долго не исчезал после ухода. Между собой мы решили, что он напоминает вонь испортившегося сыра.

Лорин Майер вновь появился в баре за своим столом и заказал гуляш и кнедлики. Все радостно приветствовали его возвращение, и минут через пять он уселся за столик.

Едва он сделал первый глоток и, смакуя, остановился передохнуть, как все любители пива, в дверях возник фельдфебель, загородив собой свет. Едва переступив порог, Шляйх заметил за столиком почтальона и остановился как вкопанный. Его лицо ничего не выражало. Потом он неторопливо подошел к столику, как всегда, в сопровождении двоих солдат.

– Это мой столик, – сказал он с мелодичным, певучим швабским акцентом, совсем не вязавшимся с его массивной фигурой.

Герр Майер поднял на него глаза и потянулся к кружке.

– Здесь вам каждый скажет, что стол принадлежит фрау Кусштатчер, а я, как постоянный клиент, сижу за ним уже много лет.

И, не сводя с фельдфебеля глаз, сделал большой глоток.

Солдаты, стоявшие за спиной фельдфебеля, похоже, пожалели, что пришли сюда.

– Spieß?[6] – начал было высокий красавец.

Как разузнали деревенские, звали его Карл Хайнц Кёлер. Шляйх застыл и положил руки на спинку стула, глядя на почтальона. Герр Майер отломил кусок хлеба и опустил его в стоящую перед ним тарелку с густой красной подливкой. Он наклонился, поднимая хлеб ко рту, и медленно проговорил:

– Как уже сказал, я сижу за этим столиком много лет. Это мое постоянное место. Конечно, я не возражаю, если вы будете им пользоваться в мое отсутствие, но сейчас попросил бы вас уйти. Гуляш стынет.

И откусил кусок хлеба с подливкой.

В зале все слышали слова почтальона, и фельдфебель это понимал. Он потянулся к ремню, на котором, как мы знали, крепилась кобура с пистолетом. Тогда худой неряшливый солдат наклонился и что-то зашептал ему на ухо.

В зале повисла тишина, пока до фельдфебеля не дошли слова долговязого рядового. Они, видимо, подействовали, и военные повернулись к выходу. В обед еще никто не знал имени солдата, но к вечеру мы все восхваляли рядового Томаса Фишера.

В дверях фельдфебель остановился и оглянулся на почтальона, будто хотел что-то сказать. Я как раз принесла герру Майеру пиво – подарок от матери в знак восхищения. Пока я шла к барной стойке, фельдфебель проводил меня взглядом, и внутри у меня все перевернулось. У него было странное лицо: розовая отмытая кожа, маленькие острые голубые глазки на широком обрюзгшем лице и едва заметная полоска выбритых пепельно-коричневых волос, торчащих из-под форменной фуражки. Он был больше похож на младенца, чем на мужчину, но меня пожирал взрослым оголодавшим взглядом.

Это теперь я могу отклонить нежеланное вожделение, легко пожав плечами, или, наоборот, поощрить взглядом. А тогда я была не готова к безумным страстям, они меня тревожили.

Жизнь постепенно вошла в колею. Герр Майер появлялся два-три раза в неделю и садился за столик. В другие дни он поднимался в горы к крестьянским наделам, выполняя свою работу. Каждый день после того, как церковные колокола отбивали полдень, на пороге ресторана появлялись либо Кёлер, либо Фишер, осматривали бар и уходили. Когда столик был свободен, они возвращались вместе с фельдфебелем. Если за столиком сидел почтальон, они обедали у Страйтбергеров.

Вспоминая то время, не могу не восхититься, как легко мы приспосабливались к жестоким обстоятельствам. Будь то военный переворот, хватающий демократию мертвой хваткой за горло, или дружественное вторжение, вскоре все кажется нормой, и мы забываем, что можно жить по-другому. Лишь единицы, вроде Лорина Майера, могли пресечь издевательства фельдфебеля. Остальные старались услужить, угощали пивом и кексами, узнав, что он сладкоежка, и занимались своими делами.

А для нас, детей, продолжалась обычная жизнь, разделенная между школой и домашними делами. Мать запретила мне вступать в новую нацистскую молодежную группу, основанную рядовым Кёлером. Другие девчонки только о нем и говорили, но мать сказала, что я нужна ей в баре. В итоге я видела его почти каждый день с Фишером и фельдфебелем. Я быстро научилась подавать еду через стол. Подходить ближе было невыносимо.

Обслуживание этой троицы научило меня разбираться в мужчинах. Фельдфебель не сводил с меня глаз, едва я делала шаг в их сторону. Он смотрел так пристально, что я всегда чувствовала на себе липкий шлейф похоти. Кёлер лучезарно улыбался и подмигивал, но не знал даже моего имени, да оно его и не интересовало – он жаждал поклонения. Фишер был из другого теста: он один замечал мою скованность. Не прошло и дня, как он обращался ко мне по имени, всегда вежливо, не забывая «спасибо» и «пожалуйста», и, когда фельдфебель тянул ко мне жадные руки, рядовой Фишер всегда ухитрялся оказаться между нами.

Мать ничего не замечала, а отец обычно уже был пьян, и, кроме очередной бутылки пива, его ничто не занимало. В Оберфальце все знали, что мой отец – пьяница и в карты играть не умеет. В баре посетители давали ему выиграть, чтобы он купил себе выпивку. К матери все относились хорошо. Мама пыталась ограничивать отца, настаивая, чтобы он платил за пиво, как другие клиенты.

Шляйх тоже оказался картежником. В первую неделю он играл с подхалимами – бургомистром, Рамозерами и прочими дураками. Играя, он словно уменьшался в размерах. Горбился над огромным брюхом, сжимая карты толстыми, как сосиски, пальцами, пристально следя за игрой. Он не отличался выдающимся умом, просто был внимателен, однако его партнеры под разными предлогами отказывались от игры. Через две недели с ним никто не играл.

Все началось с одной небольшой партии. Однажды солдаты отправились спать, а Шляйх задержался и, потягивая пиво, наблюдал, как я собираю кружки и грязные тарелки, убираю мусор и меняю скатерти. Отец с видом умирающего от жажды нервно сидел у бара с пустой пивной кружкой с подсыхающей пеной. Мама нарочно оставила ее на стойке, намекая, что на сегодня пить хватит.

Я не видела, как это получилось, только, когда вышла из кухни, отец уже резался со Шляйхом в карты. Тот проиграл, купил отцу пиво и опять проиграл.

Пару дней после этого он не прикасался к картам, но затем игра возобновилась.

В первый день Шляйх выиграл с трудом, во второй отец его разгромил, и потом они играли каждый вечер. Даже тогда Шляйх проигрывал. Вскоре мать поняла, что отец в обед уходил в Санкт-Мартин и пил там в баре, просаживая выигрыш.

И вдруг полоса везения прекратилась. Днем отец ходил в Санкт-Мартин и теперь потчевал постоянных посетителей сплетнями из большой деревни. Он даже не смотрел на карты, но после нескольких партий умолк.

Горка монет, которую мы в последние несколько недель привыкли видеть с его стороны стола, исчезла. Зато Шляйх укладывал перед собой все новые кучи. Он не разгромил отца мгновенно, а растянул пытку на весь вечер, а горки монет кочевали с одной стороны на другую. Однако они всегда возвращались к Шляйху. Выигрывая, отец терял осторожность и удваивал ставки. Некоторые посетители стояли вокруг стола, молча потягивая пиво. Я устала, но тоже не могла оторваться от зрелища. Отец ссутулился на стуле в позе проигравшего, сжимая в руке карты. Шляйх, наоборот, выпрямился, насколько позволяла фигура, весь внимание, нежно держа карты толстыми пальцами.

– Сегодня удача от вас отвернулась, – заметил он и сложил веер карт.

– Она еще вернется, вот увидите, – ответил отец.

– На вашем месте я бы остановился.

Шляйх медленно, одну за другой открыл веером карты.

– Нет. Играем дальше. – Отец взглянул на аккуратно сложенные горки монет. – На все эти.

– А вы что поставите? – небрежно спросил Шляйх, выравнивая края карт.

– А вы чего хотите? – глухо спросил отец.

– О, немного. Жареную курицу.

– Что? И все?

Отец облегченно выпрямился. Он улыбался, явно считая Шляйха глупее, чем он думал.

– Самую жирную, самую сочную, – глядя на меня, ответил Шляйх.

Я пулей выскочила в кухню.

На следующий день отец проснулся поздно. После завтрака он вошел в кухню в поисках синего фартука.

– Пора доить коров, – заметила мать, не сводя глаз с готовящихся блюд.

– Не сейчас. – Он помолчал, и я увидела капельки пота, выступившие на лбу. – Я иду за курицей, – выпалил он.

Мать оторвала взгляд от плиты и сосредоточилась на нем.

– Чего это вдруг?

– Для Шляйха.

– Что?

Она отложила нож и уставилась на него.

– Он выиграл у меня жареную курицу, – небрежно сообщил отец, как что-то не стоящее внимания, и выскочил за дверь.

Дома в те времена строили традиционно: первый этаж отводили под сарай для домашних животных, жилые комнаты располагались на верхних этажах. Парадный вход с площади вел в бар и ресторан, боковой – в теплый сарай, где мы держали коров, свиней и кур. Мать выскочила вслед за отцом в коридор, который вел к конюшне, мы с Кристль следовали за ней. Когда мы вошли в сарай, отец держал за ноги Труди, мамину любимицу, молодую курицу с блестящим коричневым оперением, которая громко кудахтала. Труди каждый день давала одно яйцо и ни разу не подвела. Среди кур она была самой упитанной.

– Только не Труди, – умоляла мать, дико озираясь на других кудахтающих кур. – Возьми Лотти, она стареет.

Он с хлопавшей крыльями птицей метнулся мимо нас в чулан, где мать держала топор и деревянный брусок для рубки мяса.

– Он выиграл у меня самую сочную, – сообщил отец, не глядя матери в глаза, и положил протестующую Труди на брусок.

– Ты сумасшедший? Проиграл все деньги, а теперь ставишь на кон моих кур?

Труди кудахтала и била крыльями.

– Я почти отыгрался, – возразил отец.

Его голос затерялся в птичьем гомоне.

– «Почти»! Да ты все продул!

На лице у него на секунду мелькнуло виноватое выражение, сменившееся гордостью.

– Мужчина должен платить долги.

Он взглянул на мать, вызывающе поднял топор и резко опустил. В сарае наступила тишина.

– Это вопрос чести.

Отец уронил обезглавленную птицу на пол, и она молча побежала, кувыркаясь и снова вставая.

– Дурак, – ответила мать и посмотрела на бьющуюся на полу птицу. – Неужто не понимаешь, Норберт? Шляйх с тобой играет. Он будет всегда побеждать.

Но как только отцу начинало везти, он сразу забывал о последней игре, о ясной схеме, которую видели все остальные. Как только он начинал выигрывать, удача покидала его, но он все равно играл. Со временем он потерял все ценности: фетровую шляпу, красивый посох, вырезанный для него дедом, аккордеон, охотничий нож.

В те ночи они с фельдфебелем засиживались до трех-четырех утра. На следующее утро мы просыпались под яростное шипение матери, пытавшейся поднять отца с постели.

Однажды ночью они сыграли на мою мать. На следующее утро отец был в приподнятом настроении: смеялся, с необычной нежностью доил корову, тягая за вымя, бахвалился, как хорошо играл, и клялся, что никогда не позволит Фельдфебелю Вонючке прикоснуться к его женщине.

Мать перестала с ним разговаривать. И Шляйх перестал играть, говоря, что потерял интерес, что, мол, часто проигрывает. Отец донимал его, уговаривал, пока тот равнодушно не согласился играть снова.

Однажды ночью в конце декабря – не люблю вспоминать дату – отец разбудил меня, дергая за руку.

– Пойдем со мной, – бурчал он и тянул за ногу.

– В чем дело? – пробормотала я.

– Ни в чем. Только тихо.

Он потянул сильнее.

До меня, сонной, донесся слабый запах едкого алкоголя, которым он весь пропах. Я встала и набросила на плечи шаль.

– Там с коровой неладно, – буркнул он. – Мне нужна твоя помощь.

Мы спустились в бар и пошли по холодному каменному коридору к сараю.

– Я опять проиграл, – проболтался он, поворачивая дверную ручку и открывая тяжелую деревянную дверь.

И, обняв меня за плечи, подтолкнул в сарай.

– Это вопрос чести, – заявил он и закрыл дверь.

Слушай, ma chère, я вся дрожу. Даже сейчас, спустя столько лет, мне не хочется открывать дверь в то воспоминание. Я бы никогда не рассказала тебе следующую часть, ma chère, но тогда будет непонятен весь дальнейший рассказ. Ты ничего не поймешь, если не войдешь со мной в ту дверь. Прости меня и не бросай.

Я в полном замешательстве стояла в темноте. Какое отношение имеет честь к больной корове… что он вообще делал в коровнике глубокой ночью?

Наверное, у меня обострилось чутье, пока я ждала, чтобы глаза привыкли к темноте, потому что в знакомый густой сладковатый запах животных вклинился неприятный душок. Отвратительно пахло протухшим сыром, и я замерла от страха. Сердце у меня бешено заколотилось, я вглядывалась в темноту, где начали проступать отчетливые формы и тени. Кто-то прятался около одной из коров.

Неожиданно все стало понятно. Фельдфебель Шляйх стоял на коленях у коровы, сжимая рукой вымя. Густые белые ручейки текли у него из открытого рта.

– Что вы тут делаете? – прошипела я.

Даже теперь я не отважилась поднять шум и нарушить приказ отца.

– Сливки снимаю, – ответил он, тяжело поднимаясь на ноги и шагая ко мне.

Я, конечно, попыталась уйти, но он действовал на удивление ловко и проворно. Оттолкнув меня в сторону, он вставил в замочную скважину оставленный, вероятно, отцом ключ и повернул его. Держа ключ подальше от меня, спрятал его в карман. Приподнял край форменной рубашки и небрежно достал из кобуры пистолет. Я открыла рот, чтобы закричать.

– Тихо, красотка, – пропыхтел он. – Ты же не хочешь, чтобы отец получил нагоняй от матери.

– Отпустите меня, прошу вас, – умоляла я, слыша, как отец тужился и блевал в коридоре, а потом его удаляющиеся шаги.

Фельдфебель скрутил мне руки за спиной и, приставив ствол к пояснице, толкнул к сену, выброшенному из кормушки.

Побороть его я не могла. Ничего бы не получилось, он был гораздо сильнее. А вот царапаться и кусаться могла. Разодрав ногтями рубашку, я изо всех сил впилась в его тело зубами. У него были груди, складки пухлой плоти, поглощавшие все мои усилия, когда я на него набросилась.

Таких толстых людей я никогда не встречала. Он быстро прижал меня к животу так, что я не могла ни охнуть, ни вздохнуть. Думала, задохнусь.

И перестала сопротивляться.

Потрясенная и подавленная, я понимала, что он мог запросто меня убить.

Закрыв глаза, я пыталась притвориться, что нахожусь где-то в другом месте, но меня преследовал этот невыносимый запах. В горах у нас есть словечко schirch, которое по-немецки означает «мерзкий», но оно включает в себя гораздо больше. Фельдфебель был омерзителен. И не только из-за жира, как у кита, но и отвратительного кисло-сладковатого душка, который мне приходилось вдыхать, когда он навалился на меня всей тушей. Я отвернулась к соседнему загону со свиньей и визжавшими поросятами.

И где-то там, в темноте, на сене, мне пришло в голову, что ему нужно пользоваться тальком. Неприятный запах исходил от жировых складок, которые не удавалось хорошенько промыть и высушить; такой запах иногда исходил и от моего пупка; если бы мать в детстве с любовью присыпала кожу сыночка тальком, он бы на меня не набросился. Ох, ma chère, страшнее той ночи в моей жизни не было, а я в конце думала о том, как людям нужна добрая мать.

Глава 4. Мыло

Видишь, у меня здесь несколько кусков мыла: для умывальника, биде и душа. Для рук я выбираю мыло ручной работы из животных и растительных жиров. В основе хорошего мыла всегда говяжий жир, оливковое масло для мягкости и кокосовое для пены. Все остальное – аромат, цвет – бутафория. Конечно, внешний вид и аромат тоже имеют значение, ma chère – и не мне это оспаривать. Но ощущение кожи после мытья гораздо важнее. Если внешность считать произведением искусства, то моя мягкая кожа – просто шедевр. Спроси слепого: королева всех чувств – осязание. Для биде, конечно, я выбираю мыло с мускусным запахом, а вот для душа – без аромата. Лучше не мешать запах мыла с кремом и парфюмом.

Во время войны мы были лишены такой роскоши. Иногда нам перепадала упаковка мыла из Рима или Милана, но вообще этот товар было не достать. Купание и в хорошие времена требовало смелости: зимой на холоде, летом в тепле мы стояли с мочалками вокруг кремового таза с отколотыми краями и драили себя до чистоты.

Когда наш край захватили немцы, запасы мыла быстро закончились. Теперь, оглядываясь назад и зная, какой жир нацисты использовали для варки мыла, думаешь, что это к лучшему.

Мать варила мыло и до войны – случайная блажь в память о бабушке. Во время войны прихоть превратилась в еще одну обязанность. Всякий раз, находя в лесу на земле березовые ветки, единственное местное дерево, мы приносили их домой и жгли, превращая в золу. А если мать из поездок в долину привозила ветки дуба или каштана, то просто светилась от счастья.

Нашей с сестрой обязанностью было выметать из камина остывшую золу и ссыпать в особую бочку на каменном постаменте. Когда бочка наполнялась, мать пилила отца, пока он не заливал золу дождевой водой, которая собиралась в другой бочке. Получался жидкий щелок, едкая бурая жижа, прикасаться к которой мы отучились очень быстро. Она стекала через желоб в подставленное ведро.

Мы с Кристль тщательно выскребали с грязных тарелок каждую каплю свиного и говяжьего жира в большой молочный бидон. Когда и он заполнялся, мама топила жир в огромной железной кастрюле, наливая воду и вылавливая остатки мяса и кости. Потом добавляла щелок, а мы выкладывали на кухонных столах длинные ряды деревянных формочек для мыла.

Каждая формочка была уникальна, вырезанная деревенскими умельцами долгими зимними вечерами. Мама никогда не добавляла отдушку. Мыло у нее получалось гладкое и твердое. Мы пользовались им на кухне для мытья посуды, для стирки белья и в ванной, чтобы привести себя в порядок. Одежда, кастрюли, сковородки и мы сами – все пахли одинаково, воском. Но действовало мыло замечательно. Все сияло чистотой.

* * *

Справедливости ради надо сказать, что происшествие надолго выбило меня из колеи. Фельдфебель бросил меня в сарае около свиней настолько оцепеневшей, что я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Сам акт насилия четко отложился в памяти, что было потом, я не помнила. Все происходило как в тумане. Не знаю, сколько я пролежала неподвижно на соломе, будто выброшенная кукла, но в конце концов прошла через бар наверх в ванную. Я мылилась и мылась снова и снова, наполняя водой тазик за тазиком, меняя мочалки, обмываясь, намыливаясь, снова поливаясь водой. Вся в синяках, дрожа, едва держась на ногах. Кровь и сперма исчезли с первого раза, но я никак не могла остановиться, стирая не только потные, неприятные следы, но саму память о нем на мне, моей коже, во мне – все это хотелось смыть.

Тут и застала меня мать: обнаженной в ванной около тазика с водой с мочалкой в одной руке и маленьким кусочком мыла в другой. Будто бы не заметив меня, она сразу же разглядела обмылок.

– Что ты делаешь? – воскликнула она, не скрывая раздражения. – Я только вчера выложила тот кусок.

Я так и не поняла, почему она не заметила моего заплаканного лица, синяков на коже, дрожи. Просто шагнула мимо, к умывальнику, и открыла кран. Даже в зеркало не посмотрелась. Как всегда, слишком озабочена или слепа, чтобы мне помочь.

– Ты собираешься одеваться или нет? – быстро спросила она, выхватив из моей руки обмылок и намыливая лицо и руки. – Приведи себя в порядок и спускайся. Сегодня тяжелый день.

Вниз я не пошла, легла в постель. И три дня не вставала, просто лежала в изнеможении, не ела, не спала и то и дело плакала. Мать принесла суп, потрогала мой лоб и нахмурилась. Отец не появлялся.

На третий день, когда ресторан закрылся на послеобеденный перерыв, в доме словно взорвалась шаровая молния. Родители были на кухне, но от их криков сотрясались деревянные полы и стены. Мамины вопли смешивались со звоном кастрюль и сковородок.

А потом наступила тишина. Долгая тишина, прежде чем хлопнула дверь и на лестнице послышались мамины шаги. Она остановилась за дверью моей комнаты, ручка слегка повернулась. Мне никогда не узнать, пыталась ли мать унять ярость или боролась с чувством вины, но я воспользовалась паузой, чтобы повернуться к двери спиной.

Наконец дверь, скрипнув, открылась.

– Прости, – сдавленным голосом, какого я не слышала раньше, сказала она. – Я должна была догадаться.

Я молчала, слушая ее тяжелое дыхание. Через минуту она вздохнула и пообещала:

– Я заставлю твоего отца смазать петли.

И пошла вниз убирать кухню.

После этого мать оставила меня в покое и несколько недель не настаивала, чтобы я помогала в баре. Я стала затворницей, перечитывала немногочисленные книги, что нашлись дома, или просто смотрела на стену, изо всех сил стараясь все забыть. Мать сообщила, что фельдфебелю вход в ресторан заказан, но прошло немало времени, прежде чем я смогла показаться в баре. Появившись там, я, к своему удивлению, обнаружила много изменений. Почтальон больше не сидел один за столиком, а увлеченно беседовал с прежде неразговорчивым рядовым Томасом Фишером.

Я спросила об этом сестру, и она подтвердила, что они обедают вместе с тех пор, как перестали приходить фельдфебель и Кёлер.

В тот день я не работала, просто постояла несколько минут за барной стойкой, наблюдая за посетителями. Видят ли они то, что укрылось от матери? Некоторые постоянные клиенты поинтересовались, как я себя чувствую, радуясь, что я выздоровела.

Их нехитрые вопросы убедили меня, что они ничего не подозревают. Лишь облегченно вздохнув, я поняла, насколько сильно завишу от чужого мнения, и, поднявшись к себе, обнаружила, что шум и суета бара куда приятнее тишины спальни. На следующий день я вернулась к работе.

Это пошло мне на пользу. Бесконечные заказы хлеба, пива, ветчины и кнедликов на время вытеснили вонючего фельдфебеля из головы.

В обед я подошла к столику герра Майера и, поздоровавшись, впервые почувствовала, что улыбаюсь единственному человеку во всей долине, который не подчинился Шляйху.

– Роза! – воскликнул он, откладывая газету. – Вернулась!

Он выпрямился и окинул меня теплым, все понимающим взглядом. Потом поднялся и, наклонившись через стол, стараясь не касаться меня, шепнул на ухо:

– Он за это заплатит.

Снова выпрямился и посмотрел в глаза.

Блокнот у меня в руках дрогнул. От стыда хотелось бежать куда глаза глядят. Но, встретившись с почтальоном взглядом, я поняла, что не вызываю у него отвращения, напротив, он меня жалеет.

Я крепче схватила блокнот, пытаясь взять себя в руки и надеясь, что никто не смотрит. Мысль о том, что кто-то обо всем знает и сочувствует, ошеломила меня. Слезы наворачивались на глаза, и я только кивнула. В ответ он тоже кивнул, сел за столик и как ни в чем не бывало взял газету.

– Кружку пива и griessnocken mit steinpilze[7], – заказал он обычным голосом.

Я пыталась повернуться, но ноги не слушались, не могла посмотреть в глаза остальным.

Он поднял голову.

– Роза Кусштатчер, – лицо у него оставалось безмятежным, как горное озеро, но голос был тверд, – прими заказ, веди себя как обычно. Боль утихнет, а об остальном я позабочусь. Обещаю. Просто притворись, что все нормально, и жизнь постепенно наладится. А сейчас иди, люди оглядываются. Иди.

Он слегка коснулся моей руки, и я оправилась от шока.

– Griessnocken и пиво?

– Да-да. Ой, смотри, а вот и Фишер. Я закажу для него тоже. Он ест одно и то же каждый день, верно, рядовой?

Фишер остановился рядом со мной.

– Fräulein, рад, что вам уже лучше.

Он щелкнул каблуками и поклонился, словно приветствовал кого-то сто́ящего, а не запачканную официантку.

– Воды и кнедлик со шпинатом, пожалуйста.

Почтальон заулыбался.

– Вегетарианец… единственный солдат вермахта, у которого нет желания убивать.

– Ошибаетесь, – ответил Фишер. – Я не выношу убивать невиновных. Остальные получают по заслугам.

Он говорил тихо и нежно, словно его слова предназначались только для меня.

И тут меня осенило, что эти два совершенно непохожих собеседника объединились, чтобы отомстить за меня ради справедливости. Я едва сдерживала слезы, но лицо все равно сморщилось и губы задрожали.

– Спасибо, – выдавила я и усилием воли заставила себя отойти к барной стойке.

Как он сказал? Притворись? И все наладится.

«Притворюсь. Это я сумею», – думала я, крича заказы на кухню и наливая пиво и воду.

О Шляйхе я почти ничего не слышала. Сообщив, что ему запрещено приходить в ресторан, мать больше о нем не вспоминала. Отец не появлялся дома с месяц, а когда вернулся, мать загружала его работой в кухне или хлеву. В тот вечер, когда ему позволили вернуться в бар, посетители его тепло приветствовали. Мать, привлекая всеобщее внимание, постучала ножом по стеклянной пивной кружке.

– Господа! – воскликнула она, стараясь перекричать гомон. – Можете радоваться возвращению моего мужа, но если хоть кто-нибудь позволит ему даже понюхать выпивку – не обижайтесь, вас перестанут здесь обслуживать.

И слово свое сдержала. На следующей неделе Ганс Кофлер, вечно попадавший впросак, опрометчиво соблазнил отца кружкой пива. Мать опрокинула кружки им на головы и коротко приказала:

– Вон!

Прошло несколько месяцев, прежде чем Кофлер отважился показаться в баре, а отец завязал с выпивкой навсегда.

В канун Нового года вернулся Шляйх. Вечером было жутко холодно, на небе, затянутом тяжелыми снеговыми тучами, нависшими меж темными замерзшими вершинами, – ни звезды. Жители стекались на обледеневшую площадь, похрустывая свежевыпавшим снежком, порывисто устилавшим под ногами землю. Отец Маттиас вывел процессию из церкви и, как каждый год, поджег первый фейерверк.

Впоследствии, став свидетельницей праздника света и звука на пляже Копакабана в Рио, я поняла, каким убогим было это зрелище в Оберфальце. Но тогда я, шестнадцатилетняя, с восторгом, завороженно слушала эхом отдававшиеся в долине волшебные звуки, любовалась заснеженными крышами домов и вихрем падающих с неба снежинок, на мгновение выхваченных светом во всем своем великолепии.

Ахая и охая, таращась, я, наверное, отстала от Кристль, единственной в мире, кому рассказала все без утайки и кто пас меня не хуже своих коз.

Задрав голову, я стояла позади толпы, как вдруг внезапно содрогнулась всем телом и меня вырвало. Я была совершенно сбита с толку, с чего бы это, меня никогда не тошнило. Потом сквозь аромат соснового дыма и пиротехники подкралась узнаваемая вонь Шляйха. Сердце у меня заколотилось прежде, чем он крепко сжал мое плечо. Мой испуганный крик потонул в восторженных воплях толпы, когда ракета рассекла ночное небо и рассыпалась зелеными и желтыми каскадами мерцающих огней. Другой рукой он закрыл мне рот и потащил в переулок.

– С Новым годом, mein Schatz[8], – пробормотал он и, пригвоздив к стене дома своей тушей, свободной рукой стал расстегивать пуговицы моего пальто.

Я попыталась укусить другую руку, но он сунул мне в рот пальцы, и оставалось только тянуть его за рукав, чтобы не задохнуться.

Давление неожиданно ослабло, и я, пусть с его пальцами во рту, смогла дышать. Вспыхнул свет запущенной ракеты, и я увидела ствол пистолета, приставленный к виску фельдфебеля.

– Отпусти ее, Spieß, – прозвучал тихий властный голос. – Ты ведь не повторишь это снова? Да еще при всем народе. Они, пьяные, вздернут тебя на дереве, и я тебя не спасу. Не ищи приключений на свою голову. Дойдет до командира. Отпусти ее.

Шляйх медленно вынул пальцы у меня изо рта, вытер слюну о мое плечо и молча исчез в ночи.

– Вам ничто не угрожает, – сказал рядовой Томас Фишер, вегетарианец, коснувшись моего локтя.

Я задрожала и попятилась, но он схватил мою руку в перчатке.

– Обещаю, больше он вас не тронет.

На следующий день, в обед, Томас Фишер и Лорин Майер так были заняты разговором, что не заметили, как я подошла к их столику за заказом.

– Grüß Gott![9] – сказала я, пытаясь говорить как ни в чем не бывало.

«Притворись, и все наладится» стало моей мантрой.

– Роза, – обратился ко мне почтальон. – Томас рассказал мне про вчерашний вечер. Не бойся. Больше с тобой ничего такого не случится.

Томас Фишер наконец взглянул на меня.

– Fräulein Кусштатчер, обещаю, Шляйх больше вас не побеспокоит.

Он улыбнулся, и его прусская благочинность растаяла. Я вдруг поняла, что никогда не видела, как он улыбается.

В последующие дни Томас Фишер приходил обедать до появления герра Майера и оставался после того, как тот уходил на работу. Он расспрашивал меня о жизни в Фальцтале, обо мне самой и моей семье, никогда не выпытывая, просто из любопытства, и удовлетворял мой растущий интерес о его прошлом, о семье, о прерванной учебе в Лейпцигском университете. Я все чаще о нем задумывалась и как-то заметила, что улыбаюсь, смущенно смотрясь утром в зеркало в ванной и причесываясь.

Однажды в конце января Томас пригласил меня прогуляться после обеда, и мы пошли тропой, которой всегда ходил почтальон. Когда шли вверх по скользкой тропинке, нам встретилась пещера. Томас с интересом слушал, как в детстве мы там играли. У меня была роль индейца, который проигрывал ковбоям. Пещеру я ненавидела: там было холодно, темно и сыро.

Чуть дальше деревья заканчивались и тропа вела через заснеженный простор. Мы остановились полюбоваться открывающимся видом. И тут, к моему удивлению, появился герр Майер, возвращавшийся в долину с гор. Он попросил меня подождать их и присмотреть за почтовой сумкой. Ему срочно нужно было уладить какое-то дело, на что потребовалась помощь Томаса.

Мы как раз миновали деревья, когда мужчины от меня ушли. Я взобралась на скалу, выступавшую из снега, и села на сумку герра Майера, защищаясь от холодного камня.

Оберфальц лежал подо мной, в долине, я отчетливо видела каждый дом. Наш с большим двором сзади, стоявший в углу площади, был одним из самых высоких. С моего обзорного пункта – скалистой обнаженной породы – он выглядел чистеньким и искрящимся. Никто не знал, что творилось в каждом из этих крохотных образцовых домов. На безоблачном небе сияло солнце, припекая меня в многослойной одежде, будто пирог с начинкой. Я прикрыла глаза, положила голову на колени и погрузилась в сон.

Разбудил меня Томас, погладив по руке.

Под лучами послеполуденного солнца его синие глаза казались бездонными.

– А герр Майер ушел? – сонно спросила я.

– Да.

Щеки Томаса раскраснелись, а глаза странно блестели.

– Все в порядке?

Томас заколебался.

– Да… то есть нет. То есть я хочу вас о чем-то попросить.

Он оглянулся на тропу, потом посмотрел на меня. И зарделся. Открыл было рот, хотел что-то сказать, глянул вниз на долину и рассеянно прикрыл рот рукой.

– О чем вы хотите попросить? – немного помолчав, спросила я.

– Можно… я хочу сказать… вы не возражаете… нет, можно вас поцеловать?

– Ой, – от неожиданности опешила я, с восторгом и страхом чувствуя, как загорелись щеки. – Я никогда раньше ни с кем не целовалась.

Воспоминания о Шляйхе, тершемся губами о мои губы и просовывавшем язык сквозь мои стиснутые зубы, напомнили о себе, но я их оттолкнула.

То был не поцелуй.

Томас нахмурился, словно почувствовал, что я вспомнила.

– Ладно, ладно, я подожду. Может, когда-нибудь вы согласитесь. Я просто думаю, какая вы замечательная.

Он снова покраснел и посмотрел вниз, в долину, на Санкт-Мартин.

– Я? Замечательная? – пробормотала я и залилась румянцем.

Я не привыкла к похвалам, но он пристально смотрел на меня серьезными глазами, и стало понятно, что он не шутит.

Последнее время я все больше думала о Томасе и пришла к выводу, что лучше его в жизни никого не встречала. С каждой нашей встречей он казался мне все красивее. Я была ему благодарна за доброту, но считала, что он меня просто жалеет.

– Я никто, официантка в ресторане и… вы знаете, – быстро выдохлась я, но мы оба понимали, что я имела в виду.

Томас протянул ко мне руки и, когда после небольшой заминки я ответила тем же, сжал мои в ладонях.

– Вы словно валькирия, такая смелая. Вы даже не понимаете, насколько сильны. То, что вы пережили, многих бы просто раздавило.

Его глаза сверкали негодованием и страстью.

Только тогда я наконец приняла, что это не жалость. Я ему нравилась. Я обожала его честное лицо, голубые глаза, доброту, но на такое даже не надеялась.

– Томас, – улыбнулась я и нерешительно подставила лицо, – целуйте.

И весь оставшийся день только об этом и думала.

В тот вечер в ресторан ворвался Кёлер. Не знаю, выполнял ли он приказ или просто встал на сторону начальника, но, как и Шляйх, красавец не бывал в баре с той ночи, когда меня изнасиловали. Когда он появился, гомон голосов стих и посетители повернулись к нему. Из-за стойки бара я наблюдала, как он спрашивает, не видел ли кто фельдфебеля.

До тех пор я дрожала от одного упоминания его имени, но после вечера, проведенного в объятиях Томаса, я изменилась, будто сделала прививку и снова стала счастливой.

Слова Кёлера никак меня не коснулись, я просто с облегчением поняла, что Шляйх куда-то исчез.

Через пару дней, поискав его вместе с Кёлером, Томас доложил, что фельдфебель пропал. Из Бриксена приехала полиция, задала несколько вопросов и уехала. Вернулся гауптман на черной, забрызганной грязью машине, остановился на площади и расспросил Томаса и Кёлера. На обед Томас пришел в ресторан с фельдфебельскими нашивками на плече.

Много лет спустя в воскресной газете мое внимание привлек небольшой заголовок в конце страницы международных новостей: «Мыльный человек в итальянской пещере». Корреспондент сообщал, что дети, игравшие в горах близ отдаленной деревеньки Оберфальц в Северной Италии, залезли в пещеру через недавно открывшуюся расщелину и обнаружили жуткое зрелище – труп. Когда местная полиция и деревенские жители откатили закрывавшие вход валуны, оттуда вырвался мыльный запах. Труп, покрытый твердой восковой коркой, лежал в дальнем конце пещеры, рядом, на земле, валялась веревка. В нем опознали немецкого фельдфебеля Вильгельма Шляйха, пропавшего без вести во время Второй мировой войны. Было начато расследование убийства.

Забавно, как нас ослепляют любовь и страх. Я даже не обратила внимания, что вход в пещеру закрыт, ни в тот день, когда вернулась с прогулки рука об руку с Томасом, ни потом. Тропа, которую выбрал Томас, «случайная» встреча на ней с почтальоном, Томас, который наконец отважился меня поцеловать, пропажа Шляйха – все как-то сложилось в единую картину. И как я ничего не замечала раньше? До сих пор не понимаю, то ли была настолько наивна, то ли подсознательно решила не замечать.

Как бы то ни было, даже спустя десятилетия открывшаяся правда меня поразила.

Газета трепетала у меня в руке, словно пойманная птица, пока я читала о том, как подобно свиному салу обильный жир Шляйха в сырой холодной пещере без притока свежего воздуха преобразовался в трупную восковую корку. Наконец фельдфебель стал чистым: сам превратился в кусок мыла.

Глава 5. Вата

Вата – удивительный материал, такой мягкий, так хорошо впитывает. Еще Геродот ручался, что она мягче и белее овечьей шерсти. И если вам когда-нибудь доводилось держать в руках непряденую шерсть, то вы с ним согласитесь.

Если вдуматься, на что только не годится коробочка хлопчатника, полная пуха, семян и волокна! Мы прядем из хлопка нити, из ткани шьем джинсы, футболки, простыни и палатки. Делаем кофейные фильтры и бумагу. В одной только ванной ватой и вытираем, и чистим, и обеззараживаем.

Стеклянная банка в ванной всегда наполнена белоснежными шариками мягчайшей ваты. Ватным тампоном я снимаю макияж, протираю лицо тоником, иногда спиртом.

В Оберфальце мать хранила в ванной толстый рулон ваты. Когда мы падали, она осматривала ссадину, распаковывала рулон и отрезала кусок, чтобы очистить ранку.

Когда мне исполнилось тринадцать и начались месячные, она привела меня в ванную и показала, как завернуть в марлю кусок ваты и подкладывать в нижнее белье. Другим девочкам давали прокладки из старых полотенец. Они полоскали их в воде, которой потом поливали герань в деревянных лотках за окнами.

У матери не было времени на лишнюю работу – гораздо легче выбросить грязную вату в огонь.

В начале 1944 года у меня начались нелады с желудком. Грудь набухла, живот вздулся, как обычно перед месячными, но они не пришли. Когда я вошла в кухню за заказом, меня чуть не стошнило от запахов.

– Роза, – окликнул меня почтальон, когда я начала убирать с соседнего стола. – Мне нужно с тобой поговорить.

Вроде я подала то, что он заказывал, хлебницу наполнила, капустный салат был нетронут, и он уже съел один из трех кнедликов.

– Что-нибудь не так, герр Майер? – спросила я.

– Еда замечательная, Роза, как и всегда, – сказал он, поднимая вилку с ножом. – Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Ничего необычного?

– Нет, все нормально.

Он взглянул на мой живот и подцепил вилкой кнедлик.

Обычный кнедлик, какие мама всегда клала ему на тарелку. Я любила помогать их готовить. Мы раскатывали тесто каждый день, вчерашний подсохший хлеб вымачивался в клейкой смеси молока и яиц, смешивался с дикими грибами, белыми или боровиками, или шпинатом и сыром. Больше всего я любила кнедлики со шкварками, которые, когда надкусишь, выпускают на язык горячий сочный жир.

Майер взял нож и разрезал кнедлик пополам. Белые половинки раздвинулись, обнажая красные и коричневые частички: ветчину и белые грибы. Каждая половинка лежала в подливке из черноватого масла.

– Извините, – зажала я рукой рот.

Он взглянул на меня и кивнул.

– Это все масло, – объяснила я, хотя всегда любила запах подгоревшей подливки.

Он вздохнул и откинулся на стуле.

– И часто тошнит?

Конечно, это был не первый раз, даже не второй и не третий. Я закрыла глаза и пыталась подавить приступ тошноты.

– Да.

– Все время?

– Когда просыпаюсь, когда голодная.

Он шутливо поднял брови.

И в тот момент я вдруг увидела то, чего до сих пор не замечала, что слишком боялась увидеть – сегодня мы бы назвали это неприятием.

Я ухитрялась не замечать изменения в своем теле, но под испытующим взглядом Майера не считаться с этим стало невозможно.

– Я беременна? Верно? – сказала я, сжимая спинку стула.

– Похоже. Я с ноября беспокоюсь. Вроде и платье стало теснее, и тошнота… Ну, думаю, это наверняка.

В то время смертным грехом считался не только секс без брака, незамужние матери были позором для семьи, их избегали и презирали. Я пришла в ужас.

– Что же делать? – спросила я.

– А мать знает?

Я задумалась. Она моя мать, вроде бы должна догадываться, но никаких признаков я не замечала.

– Она мне ничего не говорила.

– Но знает ли она?

– Нет, – горько ответила я, поняв, что она даже не заметила, что я перестала брать вату, хотя всегда строго следила за запасами.

– Конечно, нет, ей не до меня.

Ma chère, что тебя так поразило? Разве ты никогда не слышала о девчонках, ни с того ни с сего рожавших в школьных туалетах? Так уж вышло, до последних трех месяцев никто и не подозревал, что я ношу под сердцем ребенка. Благодаря ежедневному подай-принеси, всегда на ногах, я была крепкой и выносливой. А мать… похоже, просто не хотела знать… впрочем, как и о многом другом. Это все равно что разворошить муравейник. Лишь спустя много лет, ma chère, я поняла материнскую слепоту и бездействие. Герр Майер проявил больше сочувствия. Он посмотрел через всю комнату на дверь в кухню.

– Не говори ей, Роза. Это разобьет ей сердце, – заметил он, складывая вилку с ножом на тарелку рядом с забытым кнедликом.

Я проследила за его взглядом. Мужчины в баре все еще пили и беседовали. За покрытыми инеем окнами на площади двигались тени. Мир казался прежним, но он коренным образом изменился.

Вдруг Майер выпрямился.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – решил он.

До сих пор я жила только «здесь», не зная других мест. Мысль о том, что придется куда-то уехать, меня пугала.

– Почему?

– Люди смекнут, в чем дело, а тут еще Шляйх пропал…

Он твердо и решительно покачал головой.

– Нет, тебе придется уехать.

Я задумалась в поисках решения.

– Я могла бы выйти замуж.

– За Томаса? Эта тропка только приведет к нему.

Мне казалось, он имеет в виду, что все посчитают Томаса отцом ребенка, но теперь я понимаю, почтальон беспокоился о другом: тело Шляйха обнаружат и убийство припишут Томасу.

– По-вашему, мне лучше уйти? – переспросила я.

– Да, другого выхода я не вижу, – пожал он плечами и снова вздохнул. – Я отведу тебя через перевал… и скоро.

Герр Майер дал мне неделю. Он объяснил, что сейчас еще можно пройти по снегу и льду, и нужно идти, пока я в силах подняться в гору. Сборы мои были недолги. Бедному собраться – только подпоясаться.

Каждый день после обеда я находила причину пойти прогуляться. Томас поджидал меня на краю деревни, и каждый день мы выбирали другой маршрут. Но куда бы мы ни шли, ничего не менялось.

Как только мы оказывались среди деревьев, он прижимал меня к стволу дерева и целовал. Мы целовались, а огромные хлопья снега падали с веток на пальто, снежный ковер вокруг сверкал под солнечными лучами.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, те поцелуи кажутся целомудренными: мы были закутаны с ног до головы, только лица были голые, холод не позволял нам исследовать что-нибудь еще. Мы только целовались. Каждый поцелуй подогревал страсть. А мне хотелось большего.

В последнюю ночь, в назначенный час, когда в доме все стихло, я прошла мимо коров, мимо загона, где меня изнасиловал Шляйх. С тех пор я в сарае не была и дрожащими пальцами открыла дверь.

Томас ждал. Он подошел и обнял меня.

– Не здесь, – оттолкнула его я. – Именно тут…

Томас побледнел.

– Конечно, – ответил он. – Извини.

Я с трудом заперла дверь на засов. Повернувшись, я увидела, как он чешет за ухом корову. Взяв за руку, я повела его мимо коров в тишину дома.

– Ботинки, – прошептала я, когда он вышел в коридор. Он снял их и, прижимая к груди, последовал за мной наверх.

Мы, крадучись, миновали комнату родителей. Спальня Кристль была напротив моей.

Когда я стала открывать дверь, в тишине раздался скрип металла о металл – мы замерли. Я проклинала отца за то, что он так и не смазал петли. Никто не появился, и я повела Томаса к себе. Наконец мы остались одни в моей спальне.

Я не шевелилась. Я давно об этом мечтала, но сейчас заволновалась и испугалась. Я замерла спиной к двери, и он сделал ко мне шаг.

– Роза, – так осторожно и нежно шепнул он, что я едва различила слова, – все будет так, как ты захочешь.

Я сильнее прижалась спиной к двери.

– Хочешь, уйду? – наклонил голову он.

– Нет, – прошептала я, качая головой.

Он подошел ближе и взял меня за руки, переплетая пальцы с моими.

– Тебе бы выспаться. Пойдем в постель, согреем друг друга.

Он сел на мою кровать и снял пальто, китель, рубашку, носки, оставив только нижнюю рубашку военного образца с длинным рукавом. Потом, потупив голову, не глядя на меня, встал и отстегнул ремень, расстегнул и снял брюки. Я не сводила с него глаз. Сердце заколотилось в водовороте страха, волнения, желания и смущения. Он в нерешительности стоял в нижнем белье, белых хлопчатобумажных теплых кальсонах и нижней рубашке с длинным рукавом, и на лице его блуждала застенчивая улыбка.

– Холодно, – заметил он, поднимая одеяло и ныряя под него.

Я отошла на шаг от двери и остановилась. Хотелось стянуть жакет и платье и присоединиться к нему, но от смущения я не могла сдвинуться с места. Он, похоже, почувствовал мою стеснительность и отвернулся к стене. Раздеваться сразу стало легче.

Я легла рядом с ним в нижней рубашке с длинным рукавом и панталонах и потянула на себя одеяло. Он не двинулся с места, но от его тела исходило тепло. Я неуверенно положила руку ему на бедро, потом погладила пальцами мягкую поношенную нижнюю рубашку, нащупав упругое тело. Провела пальцами вокруг груди и почувствовала, как от прикосновения под тканью напряглись мышцы. Я остановилась и прислушалась к его дыханию, а он к моему. Приподнявшись, уткнулась сзади носом ему в шею. От него пахло сладковатым потом, и я провела губами по его коже, прошептав на ухо:

– Поцелуй меня.

Начав, остановиться мы уже не могли, сначала хихикая, потом еле сдерживаясь, чтобы не закричать, и так неловко возились под моим односпальным одеялом, постепенно сбрасывая с себя оставшуюся одежду, познавали друг друга. И тот момент, когда мы слились воедино – нога к ноге, губы к губам, тело к телу, – стал настоящим откровением.

Я даже не представляла, что может быть так хорошо.

В ту ночь мы не спали.

Когда в пять утра вылезли из постели, было темно. Вставать не хотелось, но нужно было написать матери письмо. Первые попытки не удались – во мне кипела злость, будто черные чернила на бумаге. Поток слов прочитать было невозможно. С подсказкой Томаса я написала только самое необходимое.

Дорогая мама,

когда ты найдешь это письмо, я буду уже далеко. После случившегося в ноябре оставаться здесь мне никак нельзя. Не ищи меня, даже не пытайся. Я хочу начать жизнь заново.

Передай привет Кристль.

Твоя дочь

Роза

Я положила письмо на кухонном столе, посредине, поверх накрытой миски с тестом, оставленным подходить с вечера.

Мы с Томасом вышли из дома в темноту и пошли к месту встречи с герром Мейером.

– Береги себя. Когда война закончится, я тебя найду, – пообещал Томас. Мы поцеловались на прощание, и я заставила себя оторваться от него.

– Я тебя люблю! – крикнул он мне вслед.

Он остался на мосту, откуда я убежала тогда от Руди Рамозера. Уходить было невыносимо. Хотелось кричать о том, как я его люблю, и я прикусила губу, чтобы не разреветься, но слезы безудержно текли по лицу.

Я с трудом карабкалась по скользкой тропе, и мучительная утренняя тошнота помечала мой путь наверх. Если бы кто-нибудь захотел меня выследить, мой курс был отмечен гораздо отчетливее, чем у Гензеля с белыми камешками.

И я легко догадалась о том, что всегда подозревала: Лорин Майер был не только почтальоном. Он работал на Сопротивление, переправляя людей и грузы через перевал. Тропу, что вела вверх через перевал и вниз по другую сторону, он знал как свои пять пальцев.

Несмотря на мои старания, я запыхалась больше обычного и продрогла. И тем не менее он меня подгонял. Мы все дальше поднимались по тропе прочь от узкой долины, которую я в жизни почти не покидала. Несколько раз я оступалась и падала, сшибая колени. На самой вершине перевала мы остановились, и я оглянулась в последний раз.

– Увижусь ли я когда-нибудь с Томасом? – спросила я.

– Роза, в наше время обещать ничего нельзя, но я знаю, он тебя любит. И найдет, как только появится возможность.

Далеко внизу на зимнем солнце блестели окна домов. Я немного побаивалась неизвестного будущего, но совершенно не жалела о том, что ушла из родительского дома. Отец меня предал, а мать не сумела как следует позаботиться. Беспокоила только сестра, но герр Майер пообещал за ней присмотреть.

– Пойдем, – поторопил он. – Впереди у нас долгий спуск.

Ноги не желали двигаться – они словно приросли к вершине перевала.

Мне было шестнадцать, но я уже познала предательство родителей, страдания и вкусила первую любовь. Сделай я сейчас один шаг, и вряд ли снова увижусь с Томасом. Я была влюблена по уши и, ma chère, откровенно считала, что больше никого никогда не полюблю.

Наконец почтальон подошел ко мне, развернул за плечи, и вскоре я, спотыкаясь, не разбирая из-за подступивших слез дороги, спускалась по другой стороне горы. Мы шли по тропе вдоль реки все утро, обходя две деревеньки. Я устала, проголодалась, меня преследовала тошнота, когда герр Майер указал на фермерский домик, примостившийся чуть пониже леса.

– Там переночуем.

Дом стоял неподалеку, но ноги меня не слушались, склон казался непреодолимым. Почтальон меня легонько подтолкнул.

– Пойдем, там живут хорошие люди. И покормят, и выспимся.

На следующее утро фермер выкатил подводу и запряг лошадь, чтобы отвезти меня дальше, а герр Майер вручил мне стопку писем.

– Я их пронумеровал, – сообщил он, показывая на верхний левый угол конвертов. – Я посылаю тебя, как по почте. На каждом конверте имя получателя и адрес. В каждом письме просьба позаботиться о тебе и отправить по следующему адресу. Так я переправляю беженцев. Этим людям можно полностью доверять. Они не станут задавать вопросов, и ты тоже ни о чем не спрашивай. Тебя накормят, устроят на ночлег и переправят дальше.

Я пересмотрела стопочку писем, остановившись на последнем, адресованном профессору Генриху Давиду Гольдфарбу в Санкт-Галлене.

– Кто это? – спросила я.

– А это Томас предложил. Он у него учился.

Он взял мой небольшой чемоданчик с одеждой и погрузил на телегу.

– Держи, пригодятся.

И вложил мне в руку несколько швейцарских франков.

Как только он сделал шаг назад, я бросилась ему на шею. Он на секунду замешкался, прежде чем неуклюже обнять. Родительский дом я покинула, не пролив ни единой слезинки, даже ощутив свободу, но попрощаться с Лорином Майером без сожаления не могла.

– Спасибо вам. Не знаю, что бы я без вас делала, – сказала я, пытаясь говорить уверенно.

Мне не хотелось его расстраивать.

– Роза Кусштатчер, – хрипло ответил он, – я желаю тебе добра. Голова на плечах у тебя вроде имеется, так что все будет хорошо. Пиши мне.

До Санкт-Галлена я добиралась пять дней, преодолевая немногим больше ста пятидесяти миль поездами, автобусами и попутками, с ночевками по указанным почтальоном на разных конвертах адресам. Каждый хозяин кормил меня и предоставлял ночлег, потом отправлял к следующему. Раньше я редко выезжала из нашей долины, зато теперь кочевала из одного незнакомого дома к другому без страха или каких других чувств. Я была молода и просто будто вырвана из привычной жизни. Теперь, вспоминая прошлое, понимаю, что была в шоке. Меня передавали из рук в руки, словно отправленную Майером посылку.

И только когда я стояла перед домом на Дуфурштрассе – адрес на последнем письме, грезы рассеялись. Я, как и раньше, постучала и ждала. Дверь открыла недовольная женщина.

– Да? – холодно сказала она, оглядывая меня с головы до ног.

– Добрый день, – нервно поздоровалась я. – Я ищу профессора Гольдфарба.

– Кого?

– Профессора Гольдфарба. Он здесь живет. Взгляните.

И показала ей письмо.

– Нет. Мы тут живем уже сколько… наверное, я бы заметила в доме профессора. Поспрашивайте у соседей.

И, не говоря больше ни слова, захлопнула у меня перед носом дверь.

Меня одолевала тошнота, и едва я шагнула на тротуар, как меня вырвало.

Наверное, произошла какая-то ошибка.

Руку оттягивало рекомендательное письмо Томаса старому профессору. Похоже, он ошибся с номером дома.

Посидев немного у ограды с холодными железными прутьями, огораживавшей садик перед домом, я окончательно растерялась, не зная, как быть дальше. Надежда, с которой я сюда добиралась, рассеялась, словно дым. Но потом вспомнила, что Томас назвал меня валькирией: «Вы даже не понимаете, насколько сильны». Я поднялась. Так легко я не сдамся. Не подводить же Томаса.

Я открыла следующую калитку и прошла по садовой дорожке. Я постучалась домов в двадцать на той улице, но большинство людей о профессоре не слыхало. Только двое ответили, если я имею в виду мужчину, который жил тут совсем недолго, то он переехал. В какой-то момент я обнаружила, что спускаюсь по холму и иду обратно. Я не была готова к неожиданностям. Этот конверт внушал уверенность, что все будет хорошо. Но не тут-то было. Я одна в чужой стране, где никого не знаю. Наверное, я не та валькирия, которую видел во мне Томас.

Стоял февраль. Земля была покрыта снегом. Темнело, и я замерзла. Наконец нашла дешевую гостиницу, но пришлось переплачивать, чтобы они закрыли глаза на отсутствие документов. Деньги стремительно таяли, и на следующий день их едва хватило, чтобы купить еды и просидеть в тепле ближайшей гостиницы до закрытия. Никогда не забуду ужаса второй ночи, когда я лежала, свернувшись комочком, на крыльце собора. Я боялась темноты, одиночества, безденежья и замерзнуть до смерти. Еще пару холодных дней и ночей я побиралась и даже украла несколько булок из уличной корзины перед магазином. Тошнота мучила хуже голода. На четвертый вечер в гостиницу не пустили – я была похожа на нищенку. Мужчины провожали меня жадными взглядами, напоминавшими о Шляйхе.

На следующее утро я в отчаянии вернулась на Дуфурштрассе и снова начала стучаться в каждую дверь, начиная с первого дома. Добравшись до конца квартала, я перешла через дорогу и вернулась по другой стороне.

Поиски заняли все утро и только добавили безнадежности.

Я стояла в конце квартала, едва сдерживая слезы. Потом приструнила себя – с чего это я решила, что он уехал из города? Стучись в каждую дверь! Однако Санкт-Галлен – не крохотный Оберфальц. И прежде, чем найдешь человека, запросто умрешь от голода.

Я отчаялась, и энергия моя иссякла. Понимала, что должна как можно скорее найти профессора, не то… Думать о других возможных вариантах было невыносимо. Окинув улицу взглядом в последний раз, я медленно повернулась: решение пришло само собой – настолько простое, что я засмеялась вслух. Может, я не смогу найти дом, но если человек был у Томаса профессором, значит, преподавал в университете, и нужно искать его на работе. Когда я спросила нескольких прохожих, где находится университет, первые трое сделали вид, что не расслышали. Четвертая, молодая женщина, улыбнулась и ответила:

– Университета как такового здесь нет. Может, вы имеете в виду Высшее коммерческое училище?

И показала, как пройти.

До училища было рукой подать, однако найти тех, кто знал профессора, оказалось труднее – наконец мне указали на здание, в котором он работал. Я обошла экономический факультет и, не найдя нужного имени ни на одной из табличек, постучалась в кабинет секретаря.

– Войдите, – пригласил тихий голос.

Я вошла.

– Извините, – начала я тоном, каким приветствовала посетителей ресторана, – я разыскиваю профессора Гольдфарба.

Секретарь оказалась худенькой женщиной средних лет, прятавшейся за пишущей машинкой в кабинете, полном металлических картотечных шкафов.

– Вы студентка?

– Нет.

Она прищурилась.

– Родственница?

– Нет.

– Тогда ничем помочь не могу, – резко ответила она. – Чужим сюда вход воспрещен.

Страх, голод, отчаяние, которые я старалась скрыть, нахлынули на меня все сразу, и я села перед ней на стул.

– Не знаю что и делать, если его не найду, – вздохнула я, не сдержав рыданий.

– Простите, – мягко сказала женщина и подошла ко мне. Она стояла рядом, касаясь моего плеча. – Если это так срочно, пойду его поищу.

Я успокоилась и даже уняла рыдания, но еще вытирала слезы, когда она вернулась с неопрятным мужчиной в плохо сидящем коричневом твидовом костюме. Не бритая несколько дней седая щетина оттеняла его бледную кожу. Я встала.

– Это профессор Гольдфарб, – сказала женщина.

Он прищурился, всматриваясь в мое отчаявшееся лицо.

– Фройляйн Полт говорит, вы меня разыскиваете. Мы знакомы?

Его речь была отрывистой и ясной: немец.

– Нет. Но у меня для вас письмо, – ответила я, взмахнув помятым конвертом Томаса.

– Разрешите?

Я кивнула, и он аккуратно подцепил конверт тонкими пальцами.

– Какая холодная у вас рука. И акцент… вы ведь не местная?

– Нет. Я из Южного Тироля.

Он снова посмотрел на меня, потом сосредоточил внимание на конверте и прочитал свое имя и адрес, написанные аккуратным, чуть размазавшимся почерком Томаса. Потом перевернул письмо, взглянув на обратный адрес.

– Сядьте и подождите.

Фройляйн Полт показала мне на стул в коридоре перед ее кабинетом и принесла стакан с водой. Я устала и была рада месту, но слишком взволнована, чтобы сидеть тихо, и стала наблюдать в окно за молодыми и старыми мужчинами, идущими теми же тропами, что я исходила раньше, и старалась не думать о последствиях, если письмо Томаса не достигнет цели.

Минут через десять профессор в пальто с шарфом на шее, шляпой и портфелем в руках вернулся.

– Роза Кусштатчер?

– Да.

– Я очень уважаю Томаса Фишера, – сообщил он церемонно и в то же время мягко. – Пойдемте со мной.

Как только до меня дошли его слова, я упала на стул и заплакала.

Профессор привел меня к себе домой прямо на кухню.

– Садитесь, сейчас приготовлю вам горячего молока с медом, – приказал он. – Потом поговорим.

В углу комнаты была традиционная изразцовая печь с обвивавшей ее скамьей, и, пока он готовил, я села погреться.

– Держите, – предложил он.

Я открыла глаза и обнаружила, что, прижавшись головой к теплой печке, нечаянно задремала.

– Это вам.

Он оставил меня смаковать горячее сладкое молоко, а сам открывал дверцы шкафов и выдвигал ящики. Я поднесла чашку к носу и, вдохнув густой приторный аромат, на какой-то миг представила себя на кухне с матерью. Но быстро отмела видение: здесь было безопасно.

Пока профессор суетился на кухне, я воспользовалась возможностью рассмотреть его повнимательнее. Я воображала морщинистого седовласого старика, но ему было не больше пятидесяти. Он был кожа да кости. Я с облегчением потягивала молоко, до сих пор не веря, что его нашла.

– Вот, – он выдвинул из-за стола стул для меня. – Еды немного, но есть хлеб и сыр.

Я оторвалась от теплой печки и присоединилась к нему за столом. На плоской тарелке появился пикантный бледно-желтый сыр, маринованные корнишоны и несколько ломтиков ржаного хлеба. Я облегченно вздохнула: от голода я не умру и до смерти не замерзну, по крайней мере, не этой ночью.

Профессор тоже стал есть. Ужинали молча.

Перекусив, он опустил нож и вилку и тщательно вытер губы хлопчатобумажной салфеткой.

– Томас Фишер был моим лучшим студентом… любимцем. Он попросил меня вам помочь, – сообщил профессор и, взяв пустую тарелку, помолчал. – Боже мой, вы, наверное, голодны. Пойду-ка раздобуду чего-нибудь еще.

Он поспешно встал, отодвигая стул.

– Комната в конце коридора свободна. Оставайтесь, сколько потребуется.

В квартире профессора было полно книг и мало домашнего уюта. Единственными признаками жизни помимо работы были четыре портрета в серебристых рамочках, стоявшие на каминной полке. На первом – снимок двух мальчиков чуть старше десяти лет, закутанных в большие белые в темную полоску шали с бахромой. На втором стояла в пятой позиции девочка лет двенадцати в балетной пачке. На третьем те же трое детей, совсем маленькие, мальчики в костюмах моряков, а девочка в накрахмаленном переднике. Последним был портрет худенькой женщины с короткой стрижкой «боб», модной в тысяча девятьсот двадцатые.

Профессор отвел меня к своему врачу, доктору Остеру, который, осмотрев, велел приходить к нему раз в месяц и отослал на кухню, к жене, попросить ее подать им с гостем кофе, пока они обсудят новости. Выставляя на поднос кофе, сахар, сливки, пирожные, фарфоровые чашки с блюдцами, фрау Остер вытянула из меня всю подноготную. С тех пор, когда я заходила на консультацию, она снабжала меня поношенной детской одеждой и плохо сидящими платьями для беременных, выпрошенных у других пациенток. С ее помощью у меня собралось своего рода приданое.

Каждый день я выходила на прогулку по живописному городку с его аскетичным бенедектинским монастырем и собором в стиле барокко с черными башнями-близнецами, наслаждалась видами на озеро Констанц, простиравшееся внизу в долине, и темной громадой горы Сентис, вздымавшейся среди пологих холмов. Возвращалась я с продуктами и готовила обед и ужин для профессора. Пусть мать не уделяла мне много внимания, зато научила готовить, убирать и не бояться никакой работы.

Горячая домашняя еда профессору пришлась по душе, со временем одежда уже не сидела на нем мешковато, как раньше. Не знаю, заметил ли он в доме какие-то изменения, но я в порыве благодарности мыла и скребла до блеска. Наш союз был странноватым, но мне, юной и неопытной, несказанно повезло. Профессор принял меня, предоставил убежище и едва замечал. Я чувствовала себя в безопасности. По вечерам мы вместе ужинали, потом он перебирался в кресло в гостиной и слушал пластинки или читал, а я рукодельничала.

Платья, переданные мне фрау Остер в аккуратно завернутых пакетах из коричневой бумаги и перевязанных веревочкой, были неизменно велики, и я, сначала осторожно, их ушивала. А потом, после нескольких ночей, что-то произошло. Живот увеличился, и я распускала ушитые раньше платья: путем проб и ошибок научилась сшивать ткань мелкими стежками, штопать, сметывать, сшивать на живую нитку. У меня получались аккуратные плотные швы «назад иголку». Я со страхом распускала подшивку, пока подруга фрау Остер не показала мне, как выполняется «потайной шов». Однажды, кажется на Крещение, я распорола уродливое платье из совершенно роскошного ситца, вытащила из швов нитки и впервые обратила внимание на фасон: на сборки и складки, вытачки и форму – на его основы. И начала понимать, чего можно достичь тщательной кройкой и шитьем. Я превращала бесформенные мешки в элегантные наряды. И попутно, долгими вечерами, размышляла, что делать с ребенком, когда он родится.

До недавнего времени, ma chère, молодые незамужние женщины уходили из дома, чтобы родить внебрачного ребенка, и подбрасывали его в монастырь или в больницу на усыновление, потом тайно возвращались домой, надеясь, что никто не заметил. Матери-одиночки встречались крайне редко и жили во всеобщем презрении.

И все же меня волновала растущая во мне жизнь. Я понимала, с ребенком придется расстаться – так поступали все женщины в моем положении, однако, сидя за шитьем или гуляя по улицам городка, я завидовала другим матерям с детьми. Но, напомнив себе, что беременность была нежелательной, а Шляйха я ненавидела, воспитывать его ребенка я не могла.

Однажды профессор, вернувшись с работы пораньше, застал меня на четвереньках, отмывающей на кухне пол. И для него это стало явным откровением. Он застыл на пороге и чуть ли не закричал:

– Роза, что вы творите? В вашем-то положении!

С трудом оторвав руки от пола, я села на пятки.

– Обычная уборка, как каждый день.

Он шагнул вперед.

– Вы каждый день моете полы? – спросил он уже мягче.

– Ой, только не ходите по мокрому полу, дайте ему просохнуть!

– Я просто хотел чашечку кофе, – ответил он, но повернулся и в задумчивости ушел.

– Сама принесу, дайте только закончить! – крикнула я вслед.

Когда я принесла ему кофе, он неподвижно стоял у камина и гладил фотографии на полке. Раньше я никогда не замечала, чтобы он даже их разглядывал. Когда я вошла, он опустил руки и повернулся ко мне.

– Роза, – отрывисто спросил он, – сколько лет вашим туфлям?

– Ох, года два, кажется, – застигнутая врасплох, ответила я. – Точно, мать так радовалась прошлым летом, что ноги наконец перестали расти и не нужно покупать новую пару.

– Ну, они свое отработали. Извините, что я не обратил внимания. Пора покупать новые.

Я взглянула на туфли. Я чистила их каждый день, но они сильно износились, подошвы сбились, и в дождь ноги промокали. Он, конечно, прав, но денег у меня не было даже на починку.

А профессор дал мне уже столько, что стыдно было просить о большем.

– Да они вроде пока ничего, профессор, – возразила я.

– Чушь, – быстро отмахнулся он. – Я же видел дыры в подошвах.

– Но…

– Никаких «но». Завтра идем за покупками. Я ведь не привык о ком-то заботиться. Этим занималась жена.

Он повернул ко мне фотографию худощавой женщины с темными, коротко стриженными кудрями. Я много раз вытирала пыль с рамочек и гадала, кто это. Мне казалось странным, что он никогда не упоминал ни о ней, ни о детях на других снимках, но я не смела вмешиваться. Я обрадовалась, что он затронул эту тему.

– Ах, – восхитилась я, – какая красавица!

– Да. Была.

Он отошел от камина и уселся в кресло.

Я подошла к фотографиям и стала их рассматривать.

– Это ваши дети? – после долгого молчания спросила я.

– Я приехал сюда, чтобы получить для них визы. Пришлось приехать первому, чтобы привести в порядок документы. А когда вернулся в Лейпциг, нацисты их арестовали.

– Ох, – тяжело вздохнула я, моментально поняв, что это значило.

Сейчас мне странно об этом вспоминать, но в то время я думала, что они погибли от какого-нибудь несчастного случая. Я была молода, жила относительно спокойно в отдаленной деревне, ничего не ведая, и даже понятия не имела о том, что происходит в Германии. Все это придет ко мне позже, станет неизбежным после войны. За свою короткую жизнь я уже хлебнула горя, но мое первое представление о чужих потерях, травмах и страданиях появилось в тишине этой гостиной.

– Поэтому вы не нашли меня сразу. Я снял большой дом для нас всех, и у Томаса оказался тот адрес. Вернувшись, я переехал в меньшую квартиру.

После долгого молчания я отважилась спросить:

– Что с ними случилось?

– Они погибли.

Он уставился на ковер. Я встала перед ним на колени и взяла за руку. Я не могла подобрать слов, не могла постичь всей боли утраты, что значила для него гибель детей. И мало что могла предложить в утешение – только свое присутствие.

Он не выдернул руки, и мы долго еще так сидели.

– Я замкнулся и искал уединения, – наконец признался он, – но, наверное, ангелы послали мне вас. Вас с бесконечным шитьем, уборкой и жизнелюбием.

Я покраснела и отпустила его руку.

– Профессор, чем еще, кроме домашних дел, я могу отблагодарить вас за доброту? – поднимаясь, заметила я.

– Нет, это я должен вас благодарить, – покачал он головой. – И новые туфли вам просто необходимы. Завтра пойдем и купим.

В Бриксене продавали три вида обуви: для работы, для ходьбы по горам и на выход. У меня никогда не было возможности примерить больше двух-трех пар, которые мать считала подходящими. А в Санкт-Галлене женщины примеряли туфли разных фасонов для разных целей, и не только черные или коричневые. Профессора забавлял мой восторг, а еще больше – выбор пары крепких башмаков, а не более элегантной модели – сказывалась практичность официантки. Но даже эти туфли были самыми шикарными из тех, что я когда-либо имела: блестящие, кожаные бежевые с коричневым, с маленькими кожаными шнурками. Я была от них в восторге.

В тот вечер после обеда, когда я варила кофе, профессор вошел в кухню.

– Я купил вам кое-что еще, – вдруг застеснявшись, сообщил он.

– Ой, но туфель уже более чем достаточно, – заметила я.

– Нет, это нечто другое. В магазине я заметил, с каким удивлением на нас смотрели люди. Потому что на вас не было вот этого.

Он протянул небольшую коробочку, завернутую в белую папиросную бумагу. Я взяла ее. Там было что-то твердое и легкое.

– Откройте, – настойчиво попросил он.

Под папиросной бумагой скрывалась маленькая красная коробочка, а в ней – простенькое золотое колечко. Я смущенно посмотрела ему в лицо.

– Наденьте, – велел он, рассеянно массируя шею. – Люди заметят, начнут спрашивать. Многие женщины потеряли мужей на войне. Говорите всем, что вы вдова. Это мой кофе? – Он шагнул вперед. – Я сам отнесу.

* * *

Когда я вышла в город с кольцом на пальце и в новых удобных туфлях, то впервые в жизни почувствовала себя красивой и элегантной. Теперь ко мне вежливо обращались местные дамы, рыночные торговцы предлагали скидки. Профессор получал немного, несмотря на его звание, у него была временная должность, состряпанная из любезности коллегами, и приходилось экономить деньги, которые он давал мне на продукты, но перед улыбкой и тирольским акцентом никто не мог устоять: продавцы снижали цены.

Однажды на улице меня остановила молодая женщина, ненамного старше меня, толкавшая коляску с пухлым младенцем. Меховая короткая шубка распахнулась, показав плохо сидящее шерстяное платье, слишком сильно обтягивающее полную грудь.

– Gnädige Frau[10], извините за вопрос, но где вы взяли это платье?

Я вздрогнула от ее вопроса и оглядела платье. Сколько времени я на него потратила, меняя фасон, перекроила его, сместив вихревой зеленый и черный рисунок, но внизу оставила изначальную модную черную плиссированную оборку.

– У фрау Остер, – ответила я. – Она была так добра ко мне.

– Я так и думала. Я от него отказалась, потому что выглядела как капуста. Но на вас – совсем другое дело, смотрится просто изумительно. Сами перешили?

И, не дожидаясь ответа, открыла сумочку.

– Послушайте, я живу здесь.

Она положила визитку в мою корзинку среди овощей и завернутой в газету форели.

– Приходите. У меня столько платьев, которые нужно перешить. Конечно, я заплачу. Всего доброго.

И покатила коляску с ребенком по тротуару.

Я смотрела ей вслед: она была чуть старше меня. Во время той мимолетной встречи она ни на минуту не отпускала коляску. Наклонившись, достала сумку, лежавшую на заботливо подоткнутом одеяле в ножках у ребенка, открыла ее и вынула одной рукой карточку, другой крепко держа коляску. Что бы она ни делала, о чем бы ни думала, главным для нее было материнство. С ребенком ее связывали невидимые узы. Я положила руки на свой круглый тугой живот.

В этот момент отвлеченное понятие беременности стало ощутимой реальностью. До него я не понимала по-настоящему, что в этом разбухшем животе растет ребенок, мое дитя. И кончится война или нет, но через четыре месяца мне неизбежно рожать. Либо я отдам ребенка монахиням, либо стану матерью. Я проводила взглядом женщину с коляской и почувствовала в животе толчок.

Когда женщина исчезла из поля зрения, я достала из корзины визитку, на которой было написано: «Фрау Ида Шуртер». До тех пор я выживала на благотворительности и доброй воле, но понимала, что когда-то придется зарабатывать деньги. Эта уличная встреча открыла передо мной целый мир возможностей. Останься я в Оберфальце, то унаследовала бы ресторан с баром и пошла по стопам матери. Но я ушла и теперь могу сама выбирать свое будущее. Нужно учитывать, что Томас может не выжить в этой войне, не приедет и меня не найдет. Придется самой зарабатывать на жизнь, а что может быть лучше, чем профессия портнихи? Ведь это я умею.

* * *

Визит к фрау Шуртер увенчался успехом. Для начала она попросила меня переделать пару платьев. Первое, сшитое из хлопчатобумажной ткани в цветочек с атласным плетением, я просто изменила так, как она просила. Вторым оказалось темно-серое шерстяное платье. Фасон, ma chère, сказать, что он ей не шел, – значит, ничего не сказать. Я взяла на себя смелость переделать его в такой наряд, чтобы не только подходил ей, но и красил, подчеркивая достоинства фигуры. Увидев платье на вешалке, она скептически поджала губы, но, как только примерила и посмотрелась в зеркало, недоверчивость рассеялась и перешла в восторг. Когда после первого заказа она вложила мне в руку банкноты и монеты, чувство, что я держу деньги, заработанные вполне доступным собственным трудом, ошеломило.

По дороге домой я купила небольшой пакет шоколадных конфет для профессора – первый в жизни подарок. Остаток, не так уж и много, спрятала в носок у себя в комнате. Я и не ожидала, что так обрадуюсь.

День и ночь я сидела, кроя и отделывая, ушивая и распуская, удлиняя и укорачивая, придумывая фасон и подгоняя по фигуре платья ее подруг и их знакомых. Вот такой ускоренный курс кройки и шитья и бизнеса. Владение иголкой оттачивалось с каждым новым заказом, навыки переговоров с заказчиком тоже. Вскоре я купила подержанную швейную машинку. Пришлось немного потренироваться на обрезках ткани и старом платье, но, освоившись, я поняла, что с увеличившимся объемом работы я, как Румпельштильцхен, пряла золотую нить.

Пальцы сами, словно по волшебству, кроили и шили, а за годы работы в баре я научилась общаться с людьми. Я работала, копила и мечтала о собственной швейной мастерской.

Каждый раз, получив деньги, я откладывала на ребенка, на мастерскую и покупала что-нибудь изысканное, шоколад или душистое мыло для профессора. И была счастлива.

У нас с профессором установился негласный распорядок дня. Он проводил утро в Высшем коммерческом училище, потом, придя домой, обедал, спал, вторую половину дня читал, сидя в кресле, или писал за письменным столом.

У меня утро проходило в уборке, стирке, глажке, ходьбе по магазинам и приготовлении обеда. Днем я посещала клиентов, снимая мерки, скалывая детали булавками, делая зарисовки и слушая пожелания, потом возвращалась домой.

Вечера мы коротали вместе: я шила, а он читал. Поняв, как мало я знаю о мире, он стал зачитывать газетные статьи вслух. Пока кроила, скалывала булавками, гладила, строчила платье за платьем, я узнавала о безумиях, кровопролитиях и яростных силах, сталкивающих армии на поле боя.

Однажды вечером профессор заметил, как я вздрогнула.

– Что случилось?

– Ребенок, – поморщилась я. – Толкается.

Иногда в животе порхали бабочки, но иной раз возникали болезненные толчки.

– Ребенок растет, и ему требуется больше места, – встав с кресла, сказал он и протянул руку. – Можно?

Я заколебалась. Мы жили бок о бок, но никогда не прикасались друг к другу, кроме той ночи, когда он рассказал о своей семье.

– Да, – наконец согласилась я.

Он положил руку мне на живот и ждал. Когда ребенок взбрыкнул, он тепло улыбнулся, и я ответила ему улыбкой. Мы словно пересекли невидимую границу.

– Вы решили, что будете делать потом? – обычным тоном, но пристально глядя мне в глаза, спросил он.

– Я коплю деньги, чтобы открыть швейную мастерскую.

Он уставился на меня.

– Понятно. Хороший план. Но я говорю о ребенке.

– Ой, – поняв ошибку, покраснела я. – Еще нет.

Он долго смотрел на меня, потом сказал:

– Не отказывайтесь от него.

Иногда я бросала работу, клала руки на упругий растущий шар, и ждала, что живот вспучится, когда ребенок пошевелится или толкнет меня. Научилась различать, когда он спит, и ждать бурной деятельности, когда ложусь спать я. Ощущение другого существа внутри стало спасением от терзающего одиночества, которое я испытывала, несмотря на… или благодаря атмосфере счастливого дома, которую мы с профессором старательно поддерживали.

Я купила ребенку одежду… просто, чтобы не оставлять его голышом, говорила я себе. Ребенок во мне рос, и мне пришлось отпускать платья, ходить, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, но я так и не решила, куда его отдать.

В редкие минуты отдыха моя рука постоянно лежала на раздутом животе, как бы выражая те чувства, которые я сама еще толком не поняла.

Живот рос, и меня замучила отрыжка от несварения желудка. Я пошла в аптеку и, пока ждала лекарство, антацидное средство, которое фармацевт наливал в стеклянную коричневую бутылочку, наблюдала, как его помощница достала толстый рулон ваты. Развернув его, отмерив и отрезав нужный кусок, она завернула его для покупательницы. Такого рулона я не видела давно, со времен последних месячных.

Фармацевт принесла помощнице бутылочку с лекарством для меня.

– Что-нибудь еще?

Я показала на белый рулон.

– Метр ваты, пожалуйста.

Пригодится вытирать ребенку попку.

Глава 6. Аспирин

Любой шкафчик в ванной – и ты в этом убедишься, стоит только распахнуть зеркальные дверцы, – это линия фронта между нашими поисками молодости и красоты и борьбой с недугами и медленно подкрадывающейся смертью. С возрастом соотношение меняется: радужную палитру лака для ногтей, губной помады, теней для век, тушь для ресниц, румяна, пудру и тональный крем теснят флаконы с лекарствами, тюбики с мазями, баночки и упаковки с таблетками. Ох, ma chère, это медленный марш смерти, победа белых пластиковых аптечных пузырьков над губной помадой, отступление Dior, Lancôme, Chanel и наступление Johnson & Johnson, Pfizer и Procter & Gamble. Однако я не променяла губную помаду, красиво уложенную в черный футляр, на скучные белые пузырьки микстур и химикатов. Они меня еще не одолели.

Некоторые, правда, я все же держу при себе: витамин С, аспирин и пенициллин. Их важность я оценила давным-давно.

Аспирин известен с незапамятных времен. Еще тогда, когда люди ходили в шкурах – я про дубленые и высушенные, отделанные и сшитые, а не просто наброшенные на плечи, – шаманы применяли листья и кору ивы для лечения боли и лихорадки. Гиппократ пользовал ею еще за четыреста лет до нашей эры. Теперь нам известно не только противовоспалительное и обезболивающее действие аспирина, он предотвращает закупорку кровеносных сосудов. Когда мать узнала, что меня изнасиловали, она дала мне аспирин. Жалкая попытка! Разве аспирин облегчил бы боль отцовского предательства, моего унижения или насилия Шляйха, ума не приложу? Похоже, это был символический жест пойманного в ловушку. Мне так и не пришлось поговорить с ней об этом.

* * *

Утром двадцать первого июля 1944 года профессор, взволнованный сообщением по радио о покушении на Гитлера, выскочил из дома купить свежую газету.

В то утро я все делала медленно. Тупая постоянная боль не дала мне как следует выспаться, и я чувствовала себя разбитой. Но до предполагаемой даты родов оставалось несколько недель, и я не беспокоилась. Я очень осторожно несла к мойке фарфоровый розенталевский кофейник, одну из немногих вещей из приданого жены, привезенных профессором из Лейпцига. Когда гестапо разграбило квартиру, его вместе с несколькими другими вещами спас сосед.

Вдруг ниоткуда накатила волна боли. Она ошеломила меня, и я упала на пол, судорожно глотая воздух. Кофейник выскользнул из рук и разбился о кафельный пол. Стоя на четвереньках, я тяжело дышала, наблюдая, как кофейный ручеек бежит между темными зернами и белыми фарфоровыми осколками. Может, так я подсознательно преодолевала страх, но я больше беспокоилась о разбитом кофейнике, чем о себе.

Боль ушла, я собрала осколки в старую газету, чтобы позже показать профессору. Как только я потянулась за тряпкой в мойке, вторая схватка отбросила меня вперед. Я вцепилась в край каменной мойки и судорожно хватала ртом воздух. Когда немного отпустило, по ногам потекла теплая жидкость.

Сейчас трудно поверить, но, прежде чем доползти между схватками до ванной, я опустилась на колени и помыла в кухне пол.

И по крайней мере поняла, что на четвереньках боль переносить легче всего. Я скинула с себя нижнее белье и замочила в тазике. Мне хотелось помыть ноги, прежде чем идти к доктору Остеру, но вскоре поняла, что никуда не дойду. Схватки шли быстрой чередой, не успела я прийти в себя и встать, как нахлынула другая. Я опустилась на корточки на коврике и облокотилась на ванну, тяжело дыша и отдыхая, потом снова хватаясь за ванну при очередной волне боли. Нестерпимо хотелось вытолкнуть из себя ребенка.

Не знаю, сколько я так просидела, пока не услышала голос профессора.

– Роза! Вы здесь?

Ответить я не успела – меня тисками сжала новая схватка.

Пытаясь подавить крик, в полной растерянности зажала рот рукой. Он не должен видеть меня такой. Я была похожа на запыхавшегося дикого зверя. Мне хотелось запереть дверь, но сил хватило только на то, чтобы повернуться.

Его шаги слышались у самой двери ванной. Он постучался, и каждый звук, каждое ощущение будто преувеличивалось, от каждого стука я вздрагивала.

– Роза?

Я застонала.

– Я войду.

– Нет, – взвыла я. – Нет, нельзя!

– Так надо!

Он открыл дверь, оценил происходившее и попятился.

Я услышала, как он звонит доктору Остеру.

Потом вернулся со стаканом воды и чистой тряпочкой вытер мне лоб. Я и не подозревала, что хочу пить, но большими жадными глотками опустошила стакан.

– Знаете ли вы, – сообщил он, словно мы пили чай в кафе, – что в Африке женщины при родах садятся на корточки, и у индейцев тоже.

Стакан, который он прижимал к моим губам, дрожал.

Я хмыкнула.

– А вы держитесь молодцом. Такая смелая.

– Больно, – охнула я.

– Жена говорила, надо потерпеть только один день. Завтра вы об этом забудете.

Когда меня накрыло очередной волной боли, я закричала. Потом немного отлегло, и я фыркнула:

– А вы ей так и поверили?

– Она прошла через все это второй раз, – улыбнувшись, заметил он. – Пойду опять позвоню.

Он вышел из комнаты и через минуту с озабоченным видом вернулся.

– Мои сыновья – близнецы, – рассеянно пробормотал он. – Они появились – бац, бац – один за другим. Крохотные, вышли легко, не то что Ирма. Она была крупным ребенком – четыре с половиной кило.

Меня снова пронзила боль, я напряглась и потужилась.

Теперь схватки стали чаще.

– Вот это правильно, – успокоил он, присев передо мной на корточки. – Дышите глубже. Похоже, доктор Остер опоздает. Наверное, помогать придется мне.

Я кивнула. Говорить не могла.

Заручившись моим согласием, он вымыл руки и, достав из шкафа чистое полотенце, опустился передо мной на колени.

Боль перешла на новый уровень. Она стала такой сильной, что я представляла ее переливчатым облаком из крохотных белых и синих ножей, протыкавших внутренности. Та, кто я есть или кем была, отступила на задний план – мое тело стало сосудом для родов, а я сторонним наблюдателем.

Я посмотрела вниз: из меня высовывался наружу розовато-серый округлый купол со светлыми прожилками.

– Роза, осталось чуть-чуть, – подбодрил профессор. – Потужитесь еще два или три раза – и все.

Подоспела следующая схватка. Я кричала и тужилась. Боль сине-белой молнией пронзила меня насквозь. Когда она отступила, я боялась посмотреть вниз: меня будто разорвало пополам.

– Смотрите, да вы почти управились!

Между ног виднелась крохотная головка на белой массе.

– Роза, будете тужиться в следующий раз, ребенок выйдет, и я его поймаю.

Я кивнула, снова приходя в себя.

Боль нахлынула снова, я закричала и напряглась изо всех сил. А когда открыла глаза – все закончилось, и профессор с повлажневшими глазами, улыбаясь во весь рот, держал на руках дитя.

Ребенок закричал.

– Ай, молодец! Как славно! – засмеялся профессор, заворачивая дитя в полотенце. – У него богатырские легкие.

– У него?

– Да, это мальчик, хорошенький. И он, кажется, проголодался.

Профессор вручил мне сверток, и я прижала его к себе. Ребенок был крохотный, розовый и лысый, личико сморщенное от отчаяния или шока, не разобрать.

– Привет, малыш, – умиротворенно сказала я.

И будто в ответ на мой голос он перестал кричать и взглянул на меня.

Профессор смыл кровь с рук и накрыл меня полотенцем.

– Пойду выясню, что случилось с доктором Остером.

Я вглядывалась в крохотное детское личико, боясь обнаружить черты его отца, но увидела только глаза, темно-синие, как летнее небо в горах. Меня захлестнуло волной любви и радости, и в тот момент я поняла.

Ребенок – не ублюдок Шляйха. Он мой сын.

В него влюбилась не только я. Неделю после его рождения профессор не позволял мне ничего делать, только отдыхать и кормить.

– Справлялся же я с этим раньше и теперь смогу, – отклонял он мои протесты, мягко толкая назад в кровать.

Когда бы я ни оставляла спящего ребенка и вставала сварить кофе или принять ванну, то, вернувшись, видела, как профессор смотрит в кроватку, иногда улыбаясь, иногда роняя слезу.

– Послушайте, Роза, – где-то через неделю заметил он, – нельзя же его вечно звать ребенком. Он имеет право на имя.

– Знаю, – вздохнула я, – но это так трудно.

– Но, наверное, есть какие-то мысли?

– Я думала о Томасе.

– Как Томас Фишер?

Он посмотрел на меня, потом на ребенка.

– Значит, Томас…

– Нет-нет, – поспешила объяснить я, – отец не он.

– Не он?

Я никогда не видела посланного Томасом письма, и мне и в голову не приходило, что профессор вообразил, что Томас был отцом ребенка.

Мне хотелось быть честной, но с того болезненного признания Кристль я никому не рассказывала, через что прошла, и теперь боролась сама с собой, чтобы сказать это вслух и открыть неприглядную правду.

– Меня изнасиловал фельдфебель Томаса, – наконец призналась я. – А Томас жалел меня, и мы полюбили друг друга.

Наклонившись, я поцеловала малыша в лоб.

– Я не ожидала, что полюблю ребенка. Но теперь понимаю, что он мой сын, и я не хочу, чтобы тот негодяй портил ему жизнь. Он ему не отец.

– Понятно. Простите, Роза, я даже представить не мог…

Профессор протянул ко мне руки.

– Можно мне?

Я передала ему ребенка.

– Знаете, его не в чем винить. Он невиновен.

И чмокнул ребенка в лысую макушку. Ребенок зашевелился, и он отдал его обратно.

– А как звали ваших отца и деда?

Ребенок почти заснул, но открыл рот и стал всасывать воздух.

Я поднесла его к груди.

– Назову его Лорин.

– Как?

– Лорин. Так зовут герра Майера, почтальона, который помог мне бежать.

– Лорин Кусштатчер. Мне нравится.

Я забыла о своих смутных планах отказаться от Лорина. Профессор продолжал читать мне вслух газеты, война кончилась, и надежда вернулась.

Я все шила и шила, и мои сбережения понемногу росли.

В течение двух лет мы так и жили, счастливее, чем моя семья в Оберфальце. Профессор любил Лорина, и тот платил ему тем же.

В апреле 1946 года профессора пригласили посетить вновь открывшийся Лейпцигский университет. Я боялась, что ему предложат работу, и старалась не думать о том, что это значит для нас с Лорином. Если он согласится, то вернется в Германию, а я останусь в Санкт-Галлене одна.

Вернувшись из Германии, профессор молчал, и только, когда я убрала со стола, проверила, как там Лорин, и пришла в гостиную шить, он отложил газету и внимательно посмотрел на меня.

Я подшивала юбку и так разволновалась, что порвала нитку.

– Я решил отказаться от работы, Роза.

Юбка выскользнула у меня из рук, и я перевела дух, пытаясь не выдать облегчения.

– В Лейпциге вас плохо встретили?

– Да ну, лучше быть не могло, – вздохнул он. – Я им нужен, чтобы восстановить работу факультета, все, разрушенное нацистами и войной. Предложили мне подобрать новый штат преподавателей и сотрудников, хорошую квартиру, щедрую зарплату – все. Но…

Я перевернула юбку и воткнула иголку.

– Но что?

– Но каждый раз, пожимая кому-то руку, с кем-то здороваясь, я размышлял, а что сделал или не сделал этот человек за последние несколько лет. К прошлому не возвращаются.

– Значит, вы останетесь здесь, и я с вами, помогать вам по дому, – заметила я, подтверждая то, что мне хотелось услышать.

Он улыбнулся моему быстрому ответу.

– Вы предпочитаете ничего не менять?

– Ну конечно, – подняла голову я. – А вы?

Помедлив, он грустно покачал головой.

– Нет, я не могу здесь остаться. Не могу жить в крематории.

– Но ведь все произошло в Германии.

– В Европе, – жестко ответил он. – Это не только призраки моих родных, таких миллионы. Я не останусь там, где все это происходило. Мне нужна другая жизнь, чтобы все начать заново.

– И куда вы собрались?

– В Палестину.

– На Святую землю?

Он смотрел, как я подшиваю юбку, и вопреки моему желанию стежки ложились слишком плотно. Я шила платье для беременной подруги фрау Шуртер. Моя жизнь трещала по швам, я была в шоке, но не выпускала из рук иголку.

Он будто зацепился за нитку, и, если хоть чуть за нее потянет, все расползется.

– Когда едете? – отрывисто спросила я.

– Как только все устрою.

Иголка почему-то застряла в ткани, и я никак не могла ее проткнуть.

– Без нас?

– В этом вся загвоздка, – признался он и, как всегда, когда переживал стресс, потер сзади шею. – Я всю дорогу о вас беспокоился. Мне не хотелось бы вас бросать, но никак не придумаю, как взять вас с собой. Вы мне не дочь, и, как бы я ни любил Лорина, он мне не сын.

Он помолчал, моя иголка наконец прошла сквозь ткань, и, хоть пальцы и дрожали, я продолжала шить.

– Вы мне не родственники, но стали моей семьей. Вы все, что у меня осталось в этом мире. И потом, мне пришло в голову, если бы мы поженились, вы могли бы поехать со мной как жена, а Лорин стал бы мне сыном.

Я воткнула иголку в ткань. Он смотрел не на меня, а на газету, потом перевернул ее, встал и, дойдя до камина, коснулся фотографий погибших детей.

– Когда вы сюда приехали, я и не предполагал, что снова полюблю. У меня была семья, и я ее потерял. Мне хотелось высохнуть, как умирают осенние листья, и улететь прочь. Но вы перевернули все. Я вновь ожил.

Раскрасневшись, он смотрел на меня горящими проницательными карими глазами. В Германии он подстриг седую бородку и с правильными острыми чертами лица, наверное, был очень привлекателен в молодости. «Гусиные лапки» и морщинки только подчеркивали его улыбку.

– Я дам вам с Лорином свою фамилию и защиту. Понятно, что я старше вас, но еще не совсем стар. Мы жили бы настоящей семьей.

Кровь отхлынула от моего лица. Не может быть, что он такое говорит? Настоящая семья: муж и жена. Я многим была обязана этому доброму человеку, но выходить за него замуж…

Я заставила себя ответить:

– Даже не знаю что сказать.

– Сейчас ничего не говорите.

Он взял меня за руки и нежно притянул к себе. Мы стояли лицом к лицу. С тех пор, как он принял Лорина, мы не были так близки. Мне не хотелось его обижать, и я не стала сопротивляться.

– Спокойной ночи, Роза.

Он наклонился ко мне, и я закрыла глаза. Его мягкие теплые губы коснулись моих. От него пахло путешествием, сигаретами и сырой шерстью.

– Подумайте об этом. Завтра я начну готовиться к отъезду.

Он, повернувшись, вышел из комнаты, а я рухнула на стул.

Голова у меня шла кругом. Последний раз чужие губы касались моих при прощании с Томасом. Он обещал меня найти. Томас был человеком чести, а значит, если жив, сдержит слово. Я его все еще любила, еще помнила, как он касался меня нежными руками, когда я закрыла ночью глаза, хранила память о поцелуе. Но я понятия не имела, сколько его ждать, прежде чем придет время сдаться.

Пойми, ma chère, с тех пор, как я бежала из Оберфальца, прошло больше двух лет. Однажды я написала герру Майеру, когда устроилась в Санкт-Галлене, и он сообщил, что Томаса куда-то перевели и адреса он не оставил. Прошел почти год, как окончилась война, а теперь профессор меня поцеловал. Прикосновение его губ меня никак не тронуло, только смутило. Он был по-прежнему со мной обходителен и добр, ничего не лишал, никогда ничего не требовал, но после его предложения наша жизнь неизбежно должна была измениться.

На следующее утро, развернув новую ткань Иды Шуртер на огромном обеденном столе для гостей, я понаблюдала за мальчиками.

Макс тащил по полу гирлянду деревянных уточек, а Лорин шел за ним и смеялся каждый раз, когда утки крякали, и я смеялась с ним вместе. Лорин любил приходить сюда.

И тут я поняла, что фрау Шуртер мне говорит:

– …но все равно мне понравился цвет, такой густой лиловый.

Я потрогала пальцами ткань, заставляя себя сосредоточиться на ее словах. Тяжелый шелковый атлас, идеальный для осеннего и зимнего вечернего платья.

– У вас уже есть на примете фасон? – спросила я.

– Знаете, Роза, я полагаюсь на ваш вкус. Ой, мальчики, только не здесь, – проговорила она и, взяв Макса за руку, вывела его из комнаты. Крики и смех мальчишек, сменявших друг друга, раздавались в коридоре.

– Роза, что-нибудь случилось? – немного погодя спросила появившаяся на пороге фрау Шуртер, изучая меня добрыми глазами.

Я постаралась непринужденно улыбнуться.

– Нет, а что?

– Ну, я поиграла с мальчиками, покормила их, уложила спать, а вы…

Она подошла к столу и подняла мой блокнот.

– А вы ничего не сделали.

Я посмотрела на блокнот. Обычно после такого утра я набрасывала три-четыре фасона ей на выбор.

– Извините, что-то сегодня не могу сосредоточиться.

Я тяжело опустилась на стул.

– Понимаю, – ответила она и взглянула на страницу, где было написано два слова: «Палестина» и «Санкт-Галлен», и между ними нарисован большой вопросительный знак. – Так в чем дело?

И тогда я ей рассказала. Она слушала, перебивая только, чтобы уточнить детали, и я поведала ей все без утайки. Когда слова слетели с языка, в голове стало немного яснее. Мой рассказ стал реальностью.

– …и предложил мне выйти за него замуж, и тогда мы будем в безопасности.

Она хмуро молчала.

– Да, в безопасности, но, Роза, вы же его не любите, то есть любите, но не так.

– Он мне больше как отец, а не муж. В общем, здесь что-то не так.

– А представьте себя рядом с ним… по-настоящему?

Я закрыла глаза. Ничего. Вспомнила, как лежали с Томасом в ту последнюю ночь в Оберфальце, живот сразу напрягся. Снова подумала о профессоре. И опять ничего.

– Нет, не представляю, – наконец ответила я. – Но я люблю его, и он любит меня и Лорина.

Фрау Шуртер поджала губы и нахмурилась.

– Вот только не надо приносить себя в жертву.

– Но я не могу думать только о себе. Нужно думать о Лорине. Он любит профессора.

Она покачала головой.

– Вас он любит больше. И потом, он всего лишь ребенок и любит всех, кого знает: Макса, меня тоже, но это не значит, что вы не должны от нас уезжать.

Она налила кофе, добавила молока и помешала.

Потом предложила кофе мне, и я с благодарностью взяла чашку.

– Фрау Шуртер, что же мне делать?

Она поставила свой кофе на стол и засмеялась.

– У меня нет ответа. Мне повезло, у меня не было других желаний, кроме как выйти замуж за хорошего человека с хорошим счетом в банке. Оттмар – управляющий банком, мужчина моей мечты.

Она со вздохом взглянула на меня и пожала плечами.

– Но у вас, Роза, талант. Это совсем другое дело. Вам нельзя оставаться здесь, в Санкт-Галлене, или сажать деревья на полях Палестины. Вам нужно в Париж. Если вы добьетесь там успеха, то станете как Коко Шанель, богатой женщиной, и сами сможете обеспечить и Лорина и себя, без мужчины. Новомодная идея, да, но после войны многое изменилось. По всей Европе женщины трудятся за мужчин, многим вдовам приходится работать.

Я смотрела на нее, прикусив губу.

– Конечно, вы не поедете в Париж немедленно, – продолжала она, – придется начать здесь, найти клиентов, может, открыть мастерскую, приобрести связи, а потом, набравшись опыта, поехать в Париж. У вас получится. Я верю.

И словно свеча во тьме, передо мной возникло блестящее будущее, о котором я не смела даже мечтать. В мерцающем свете нарисованной ею картины внезапно мелькнул выход, дорога вперед. Потом он погас так же мгновенно, как и появился, стертый суровой реальностью.

– С Лорином ничего не получится. Ему лучше жить в семье.

* * *

В ту ночь я не спала. Фрау Шуртер была права. Я была талантлива и не без честолюбия. Я набрала много клиентов. Все больше поступало заказов на пошив платьев с нуля, а не подгонку и переделку готовых. Дамы доверяли мне самой подбирать фасон, а не копировать из журналов мод.

Я уже нюхом чуяла, что, будь у меня возможность, я в этом преуспею. Вопрос только – где? Я любила профессора как отца, наставника и опекуна, но не мужа. Передо мной стоял выбор: либо я остаюсь с профессором и обеспечиваю Лорина семьей и хорошим отцом, но при этом жертвую своими мечтами и страстями, или же мы идем своим путем. Я рассудила так: уж если я пережила изнасилование, то интимная жизнь с профессором хуже не будет. Когда надо, можно закрыть глаза, а со временем, глядишь, все утрясется. Будем жить в безопасности, заботливо растить ребенка, хоть и в чужой стране. Разумнее решения не найти, но душа, как ни странно, противилась.

Снова и снова проигрывая разные варианты, я поняла, как мне нужно поступить. Из Оберфальца я ушла сама, теперь профессор мог оставить меня здесь одну. Трудно, но не смертельно, хотя придется найти способ сводить концы с концами, платить ренту, покупать продукты, ухаживать за Лорином и за собой. Остаток ночи я просматривала счета, хранившиеся в тетради, вычисляя затраты, растущие доходы и расходы, оценивая, с чем придется столкнуться без профессора, но, как бы я ни урезала расходы, чем бы ни жертвовала как недоступной роскошью, ничего не выходило.

Нужной суммы не набиралось. Без финансовой поддержки профессора я не могла ни снять квартиру, ни удовлетворить наши нужды, ни открыть мастерскую.

Нужно было копить деньги и совершенствовать навыки.

Но профессор ясно дал понять, что времени на это у меня нет.

Я вспомнила слова фрау Шуртер. Раньше я мечтала о Париже, но никогда не воспринимала это серьезно. Чем больше я об этом думала, тем больше убеждалась, что фрау Шуртер ошибается. Останься я в Санкт-Галлене, времени уйдет слишком много. Нет, сначала я должна поехать в Париж и броситься в омут с головой, работать и копить, а уж потом возвратиться и открыть мастерскую. Она была права в том, что Лорин любит ее и Макса и что герр Шуртер хороший человек.

Приняв решение, я стала действовать, зная, что если задержусь, то кому-нибудь проболтаюсь. И тогда приду в себя и поступлю разумно. А пока я поддалась порыву, инстинкту выживания. Сейчас люди говорят о борьбе или побеге.

Единственной возможностью бороться для меня оказался побег.

Я вошла в кабинет профессора и взяла бумагу. Когда слова закончились, сняла подаренное профессором золотое кольцо. На бумаге обручальное колечко казалось очень маленьким. Я положила письмо и кольцо в конверт.

Собралась я быстро, вскоре на улицах появятся люди.

Пришив потайной карман к пальто, я положила в него денег с расчетом продержаться с месяц, а остальные сбережения положила в носок и завернула его вместе с одеждой Лорина в одеяло и положила сверток на решетку под его коляской.

Главное, чтобы Лорин не шумел, потому что профессор обычно просыпался от его криков, но, к счастью, ребенок не шевельнулся. Оказавшись на улице, я покатила коляску к дому фрау Шуртер. На какой-то момент, глядя на Лорина, любимого сыночка, я засомневалась в своем решении. Круглолицый бутуз со светлыми волосами, вьющимися вокруг сонного личика, он был похож на херувима с церковной фрески. Такой красавец! Поцеловав его на прощание, я постучала в дверь и побежала на станцию.

Первый поезд на запад отправился сразу после посадки. Когда городок остался позади, я открыла чемоданчик, который герр Майер нес для меня через перевал в Швейцарию. Среди платьев я нашла маленькую картонную коробку, что он вручил мне на прощание.

– Швейцарское лекарство, – пояснил он. – Удивительно, но оно лечит от многих недугов.

Еще никогда в жизни я не искала облегчения от боли, как тогда, поэтому, открыв пакет, достала маленькую белую таблетку. Сомневаясь, что она избавит меня от жгучей боли, пригвоздившей меня к месту, я дала сладко-кислой таблетке раствориться во рту. Аспирин – известный целитель от всех болезней. И пообещала, что вернусь за Лорином.

Боль никогда меня не отпускала. У меня в шкафчике до сих пор лежит аспирин.

Глава 7. Номер пять

Может, тебя это удивит, в этот момент я применяю парфюм.

Да, ma chère, я пока не одета, но мне нравится капнуть им здесь, здесь, здесь, здесь и здесь. Всегда с обеих сторон: симметрия в запахе так же важна, как и во внешности. За ушками, на внутренней поверхности запястий, капельку в ложбинку между грудями.

Ты замечала, как один и тот же парфюм пахнет словно писсуар у одной женщины и жимолостью и жасмином у другой? Так бывает, когда аромат парфюма смешивается с запахом тела. Мне, например, не идет Chanel No. 19. Я быстро это поняла в первые выходы в свет по неприязненным взглядам, беспокойному сопению и сморщенным носам. За годы проб и ошибок я выбрала несколько изысканных спутников.

Крохотные флакончики, да? Просто я никогда не покупаю туалетную воду, которая в основном состоит из спирта, или даже парфюмерную воду, которая чуть лучше. Я предпочитаю духи с высочайшей концентрацией аромата. Пяти капелек хватает на весь день, более высокое содержание парфюмерных масел благоприятно для кожи по сравнению с дешевой пикантной спиртовой дымкой, испаряющейся через несколько часов.

И ты ведь понимаешь, ma chère, что, несмотря на бешеные цены, несколько капель жидкости того стоят. Как большинство качественных продуктов, они выпускаются по роскошной цене в крошечных флаконах, словно маленькие хрустальные банковские сейфы. Взгляни на изысканный дизайн, цвета, формы, как они отражают свет, каждый сам по себе – произведение искусства. На мой взгляд, каждый создает атмосферу.

Аспирин был не единственным сокровищем в маленьком чемоданчике, с которым я покинула Санкт-Галлен.

Предметом вожделения среди моих пожитков был первый взрослый подарок, первая дань почитания меня как женщины. На день рождения профессор подарил мне простой прямоугольный флакон с настоящей хрустальной пробкой, наполненный первым ароматом Коко Шанель.

С тех пор и по сей день Chanel No. 5 всегда со мной. Духи такие женственные, начиная с густого аромата цветов померанца, плавно переходящего в сладковатый запах жасмина и стойкий и нежный шлейф сандалового дерева.

Задолго до того, как фрау Шуртер заставила серьезно задуматься о поездке, этот парфюм наводил меня на мысль, что в Париже решится моя судьба.

Если мне суждено стать портнихой, лучше города, чем столица моды, просто не найти. Я мечтала поработать в ателье, подучиться приемам, стежкам, кройке. И, подобно фрау Шуртер, восхищалась, как Коко Шанель удалось самой всего добиться.

В 1946 году туристы еще не наводнили Европу, как сегодня. Она лежала в руинах, грудах булыжника с остовами разрушенных зданий, будто одна безбрежная гора обломков. Однако Париж был по-прежнему величественным, несмотря на шрамы фашистской оккупации. День и ночь я мерила шагами город в поисках работы и пристанища.

Улицы были засыпаны мусором, каждые несколько шагов приходилось обходить на тротуарах собачий помет, но каждое здание, мимо которого я проходила, ветхое или запущенное, казалось мне дворцом. Я восхищалась высокими окнами и массивными дверями, любовалась через открытые створки со вкусом обставленными комнатами с высокими потолками.

Пачка денег, спрятанных в потайном кармане пальто, таяла день ото дня.

Остановившись в дешевой гостинице у лионского вокзала, я покупала хлеб и сыр в магазинах и пила воду из-под крана, но затраты меня пугали.

Я не забыла первые дни и ночи в Санкт-Галлене. Денег оставалось недели на две. К концу первой я стала экономить на еде, брала тарелку супа в день в недорогом кафе, где можно было посидеть и передохнуть.

С раннего утра до позднего вечера, выйдя из гостиницы, я обходила улочки квартала Сантье – тихие закоулки, где работали за закрытыми деревянными дверями ателье мастера по вышивке, плюмажу, изготовлению пуговиц, плетению кружев. Я ходила от двери к двери, внимательно разглядывая медные таблички с именами и названиями компаний на полированном металле, звонила, искала работу и каждый раз получала отказ. И каждый день, теряя надежду, чувствуя себя глубоко несчастной, возвращалась в гостиницу.

Я отправилась в Париж, мечтая чего-нибудь добиться, а на деле только изнашивала купленные профессором туфли. Я стольким пожертвовала ради мечты, но чем дольше я искала работу, тем больше меня охватывали безнадежность и отчаяние. Я скучала по Лорину и все же каждый день продолжала стучаться в двери, спрашивая и получая отказы, и напоминая себе, что нужно быть сильной, как валькирия, как называл меня Томас, и не прекращать поиски ради сына.

Заканчивался еще один день напрасных поисков, весенний ветерок шевелил на деревьях едва появившиеся листочки на улице Тикетон, когда я свернула за угол на улицу Монторгейль.

Из тех редких случаев, когда меня приглашали обсудить условия возможной работы, я узнала, что очень часто студии располагались на самом верху здания, где помещения были дешевле и лучше освещались, поэтому я научилась стучать и ждать, потом стучать еще раз и еще ждать, прежде чем сдаваться. Я уже собиралась уходить после очередного стука в дверь, когда дверь приоткрылась и угрюмый мужчина окинул меня взглядом. Вид у меня был довольно жалкий, но я подняла голову и спокойно посмотрела на него.

– Слушаю вас, чем обязан? – нерешительно спросил он с заметным акцентом.

У него были темно-карие глаза, черные волосы, острый длинный нос и кожа на порядок смуглее, чем у французов.

– Я ищу работу, – попробовала я спросить по-итальянски. – Отличная портниха, модельер и закройщица.

Он пристально смотрел на меня. Я понимала, что он видел не землячку, а отчаявшуюся дешевую работницу.

– Входите, – буркнул он без намека на вежливость или дружелюбие. – Посмотрим, что вы умеете.

Он широко распахнул дверь и показал на широкую витую лестницу.

– Мы наверху, – сообщил он и зашагал через две ступеньки.

Я ринулась за ним, невзирая на голод и усталость.

Летняя жара ушла, в холодном ателье рано темнело, дни стали короче, воспоминания о голоде и бездомных скитаниях заставляли меня корпеть над стежками. Маэстро улыбался только, когда клиенты приходили понаблюдать, как идет дело, или забрать заказ. Мастерская специализировалась на вышивке вечерних платьев бисером и блестками. Хозяин взял меня, потому что ему была нужна лишняя пара рук для простейшей работы. Жалованье было мизерным, но справедливости ради скажу, что я многому научилась, хозяин стал поручать мне более сложную работу и разрешал ночевать на кушетке у дальней стены. Работала я усердно, хотя пришивать бисер по рисункам других было совсем неинтересно.

Я проводила время в полном одиночестве, не ища компании, представляя, что сейчас делает малыш Лорин. Я все время о нем думала и, хотя он был далеко, почти физически ощущала его присутствие, словно фантомную боль в ампутированной конечности.

Каждую неделю я посылала письмо фрау Шуртер в Санкт-Галлен, умоляя ее рассказывать Лорину, как я по нему скучаю, как люблю, и вернусь, как только хорошенько научусь, чтобы открыть свою мастерскую.

Каждую неделю я заворачивала заработок между страницами бумаги, оставляя себе только на самое необходимое. Ответов я не получала, никому не сообщая обратного адреса.

К Рождеству поток клиентов возрос, женщины заказывали к празднику что-нибудь особенное. В канун Рождества я работала как в обычный день. В Париже я жила уже почти семь месяцев, но так и не приобрела друзей, с которыми можно было праздновать.

Весь день я работала и с приближением ночи гнала от себя мысли о Рождестве. В прошлом году Лорин вряд ли понимал, что происходит, но в этом году он будет поражен. Я представила, как он ходит вместе с Шуртерами вокруг елки и поет рождественские песни. Отложив работу, я прошлась по улицам, подглядывая в кафе и бары за счастливой жизнью, бурлившей вокруг. Кругом царило особое ликование, больше, чем в обычные праздники. Назад, в мастерскую, я поднималась по лестнице целую вечность.

К моему удивлению, в мансарде горел свет, хотя я, уходя, все выключила. Из кухни послышался шум, и, когда я вошла, появился маэстро с двумя сколотыми бокалами и бутылкой вина в руках.

– С Рождеством, землячка, – весело сказал он. – В такую ночь нельзя быть одной.

Он поставил бутылку на поцарапанный рабочий стол и вручил мне бокал.

Я выдавила вежливую улыбку.

– Спасибо, но…

– Надо же отпраздновать.

Он говорил торопливо, а глаза странно бегали. Знакомый взгляд. Я так часто видела его у отца – маэстро был пьян.

– Buon natale![11]

Он глотнул вина.

– Cin Cin[12], – ответила я, подняв бокал и не пригубив вина. – Я вернулась за шапкой и шарфом.

И поставила бокал на стол.

– Извините, меня пригласили к друзьям.

Подхватив шапку и шарф с вешалки за дверью, я повесила авоську и повернулась перед тем, как уйти.

– С Рождеством, maestro![13]

Следующие несколько часов я гуляла по улицам города, сделав большую петлю до Вандомской площади, где наблюдала, как из машин выходили дамы в блестящих меховых шубках с галантными мужьями, до площади Согласия и назад вдоль Сены, которая ночью казалась медленной и мутной. Когда я вернулась, маэстро ушел. На столе остались пустая бутылка и бокалы. Мне стало так одиноко, и я долго не могла заснуть. В такие ночи я вспоминала Томаса и последнюю проведенную вместе ночь в Оберфальце. Я не знала, жив ли он, погиб ли, а может, пропал на просторах России или Восточной Германии.

Я ничуть не удивилась, что, когда в небе над остроконечными крышами засверкали ракеты, возвещая наступление нового, 1947 года, маэстро опять появился в ателье. Было десять минут первого, и я уже лежала в постели, когда услышала, как открылась дверь. В комнате было так холодно, что я спала в толстой хлопчатобумажной ночной рубашке и теплых носках, но набросила жакет и встала с постели. Мы встретились на кухне. В руках он сжимал два бокала и бутылку шампанского.

– С Новым годом! – воскликнул он, намереваясь расцеловать меня в щеки.

Я отступила, и между нами оказался стол.

– Не открывайте, я не пью.

– Но, bella[14], – засмеялся он. – Это же шампанское! Новый год!

– А мне нужно выспаться, – возразила я, пытаясь подавить дрожь в голосе. – Вы сами сказали, что завтра нужно закончить заказ, а если я не высплюсь, то и работать не смогу.

– Ах, я забыл, что завтра праздник. Можешь поспать.

Он хитро поглядывал на темный вход в крохотную кладовку, служившую мне спальней.

– Нам нужно выполнить заказ, маэстро, мадам Фурнель рассердится, если мы не закончим вовремя. А в другой раз и вовсе не придет, найдет других.

Я посчитала, что угроза потерять лучшую клиентку приведет его в чувство, но он только рассмеялся.

– Ах, tesoro[15], тебе нужно больше отдыхать.

– Я отдыхаю, когда сплю, – ответила я, стараясь не выходить из себя.

Он начал срывать с пробки серебристую фольгу. Я обошла стол и вырвала из его рук бутылку.

– Маэстро, вам пора уходить. Мы ведь не хотим, чтобы случилось такое, о чем потом будем сожалеть.

– Ну, bella, почему мы будем сожалеть о небольшом празднике?

Он шагнул вперед, обнял меня за талию и притянул к себе.

Я подняла руку и посмотрела ему в глаза.

Его руки скользили по моим бедрам.

– Маэстро, – рассердилась я, – я разобью бутылку о вашу голову, и потом вы меня выгоните. Или я разобью ее о свою голову, пойду в полицию и заявлю, что вы на меня напали.

Он побелел как полотно, и мне стало его жалко.

– Вы ведь неплохой человек, – продолжила я мягче, – просто одинокий, как и я. Но еще раз меня никто не изнасилует. Ясно?

* * *

Весь день следующей субботы я шила себе жакет. Купив недорогую ткань, я разложила ее на большом рабочем столе. Вдохновленная моделями Шанель и вязаными жакетами, которые дома, в горах, носили крестьяне, я выкроила простой прямой силуэт, забыв обо всем под ритм ножниц.

Только я начала сметывать жакет, как в дверь постучались. У меня заколотилось сердце. Заглянув в глазок, я увидела мадам Фурнель.

Не успела я открыть дверь, как она пронеслась мимо меня, не дожидаясь приглашения войти.

– Маэстро здесь?

Она так запыхалась, что едва могла говорить.

У нее была грузная фигура, и четыре пролета винтовой лестницы, как бы величественно они ни смотрелись, дались ей нелегко.

– Нет, – ответила я, – до понедельника не появится.

Мы с маэстро разговаривали по-итальянски, и мой французский был похож на исковерканный итальянский, но мадам Фурнель меня поняла.

– Ох, только не это!

Она побледнела и от выступившей на лбу испарины казалась больной.

– Садитесь, мадам Фурнель, отдохните, – предложила я, выдвигая стул из-за стола, за которым работала. – Я принесу вам воды.

Когда я вернулась из крохотной кухни – если мойку и одинокую конфорку можно считать таковой, – она не сидела на месте. Она нависла над столом, разглядывая только что раскроенную ткань, перемещая детали по столу, рассматривала простой сметочный шов.

– Ваша работа? – не поднимая глаз, спросила она.

– Да, – ответила я.

– Правда?

Она взглянула на меня.

– Все сами, никто не помогал?

Я забеспокоилась. Вдруг она решит, что ткань краденая или я использую хозяйскую мастерскую в личных целях.

– Я шью в свободное время, – объяснила я. – Накопила на ткань и купила самую дешевую, лучше не могла себе позволить.

Мадам Фурнель потерла ткань между пальцами.

– Сами придумали фасон, раскроили и сметали? – пробормотала она больше для себя, чем для меня.

Я немного успокоилась и тщательно продумала ответ. Не хватало еще нарваться на неприятности – люди так ревностно относились к фасонам, – но я решила признаться:

– Да, меня вдохновляет Шанель… люблю ее работы и стиль. Но основа все же из моих родных мест.

– А откуда вы родом?

– Альпы, – ответила я и добавила: – Северная Италия, – не ожидая, что ей это о чем-то говорит.

– Акцент у вас неитальянский, – задумчиво глядя на меня, заметила она и, вернувшись к моей работе, резко заключила: – Здесь вы только растрачиваете свой талант.

Она выпрямилась во весь рост, насколько позволяло плотное телосложение, и заглянула мне в лицо.

– На вашем месте я бы быстренько собрала вещички и ушла отсюда.

Я тупо смотрела на нее. Что за ерунду она несет?

– Я предлагаю вам работу, – с подчеркнутым терпением произнесла она. – Платить буду вдвое больше, чем маэстро, и обеспечу хорошее обучение. На бисере и блестках вы только зря тратите время.

Я на мгновение остолбенела и потеряла дар речи, но работа с настоящим кутюрье и учеба были мечтой всей моей жизни. Кроме того, побег от периодических попыток маэстро затащить меня в постель был бы очень кстати.

– Так вы идете или нет? – спросила она и, переведя дыхание и придя в себя, уже мягче продолжила: – Я спешу, и в эти выходные придется как следует поработать. У нас запарка.

– Дайте мне пять минут, мадам. Я с вами.

Насчет срочности мадам Фурнель не преувеличивала. В такси по дороге в ателье она объяснила, что больше не работает на себя, а продала компанию и вошла в новый дом моды, и у нее меньше трех недель, чтобы закончить новую коллекцию. Она пояснила, что отчаянно ищет опытных портних и считает, что я буду там процветать.

Я уже дрожала от страха, от неожиданного побега и первой в жизни поездки на такси, и ее короткое объяснение не подготовило меня к смене крохотного ателье на новое рабочее место.

Номер тридцать по авеню Монтень был не обычным домом, а небольшим особняком. Шестиэтажное здание возвышалось на углу улицы, и каждый из пяти этажей купался в свете, проникавшем через шесть огромных окон. И только под серой крышей мансарды комнаты уменьшались до человеческих размеров.

В здании работало множество маляров, окрашивавших его стены в белый и серый цвета.

Я остановилась у подножия лестницы, опершись о чугунные перила, чтобы прийти в себя. Всего несколько лет назад я жила в простой горной деревушке и сейчас чувствовала себя в центре вселенной.

– Ну, следуйте за мной, – скомандовала мадам Фурнель, словно спеленатого младенца, неся на руках раскроенный мной жакет. – У нас всего три недели, чтобы закончить первую коллекцию.

Она пыхтела, взбираясь по лестнице, пробираясь мимо людей, бегающих вверх и вниз. Я еще никогда не видела такой армии рабочих и старалась не отвлекаться.

– Нужно сшить девяносто платьев.

Она остановилась на лестничной площадке. Дверь перед нами вела в большое ателье. Десятки мастериц и несколько мужчин склонились над тканями, стояли рядом с манекенами, скалывали материю булавками, что-то изменяли, пришивали, подрезали. Несмотря на суету и движение, в зале стояли тишина и атмосфера всеобщей глубокой сосредоточенности.

– Мне нужны опытные портнихи. Когда мэтр купил у меня компанию, я привела мастериц с собой и наняла еще нескольких, но рабочих рук все равно не хватает.

В конце комнаты стоял невысокий лысеющий человек и рассматривал на манекене недошитое платье. Рядом с ним ожидали распоряжений помощники, мужчина и женщина.

Мадам Фурнель прошагала прямо к этой четверке, а я плелась следом.

– Месье Диор, – обратилась она, и человек обернулся.

У него было пухлое лицо, тонкие губы и острый нос. Я понятия не имела, кто это, помню, что меня поразили его грустные глаза с нависшими веками. Судя по тому, что я вскоре узнала, ma chère, он просто был измучен.

– Да, мадам Фурнель. Чем могу помочь?

И снова повернулся к манекену.

– Видите, я занят.

Помощники испепелили мадам Фурнель взглядами, и она выпрямилась в полный рост.

– Понимаю. Поэтому и наняла эту молодую женщину.

– Она шьет? – не глядя на меня, спросил он.

– Превосходно.

Его взгляд на мгновение задержался на мне, словно бабочка перед тем, как упорхнуть.

– Тогда она ваша.

Мадам Фурнель фигурой напоминала бочку на тонких, как булавки, ножках, и, несмотря на умение создавать сказочные наряды, в которых по ателье с лебединой грацией фланировали манекенщицы, она неизменно носила простой синий костюм. Она была настоящей волшебницей: взяв в руки длинные портновские ножницы или пухлыми пальцами вдев нитку в иголку, она ловко и быстро творила чудеса, создавая из мягкой ткани нечто изумительное. Она приходила на помощь в нужную минуту – а таких критических моментов, требовавших ее немедленного вмешательства, было более чем достаточно.

Из-за сумасшедшей подготовки к церемонии торжественного открытия дома моды Диора в середине февраля все трудились не покладая рук.

В Париж меня манили имя и стиль Шанель, я и не знала тогда, что она живет в Швейцарии. Теперь я оказалась в армии из восьмидесяти пяти мастеров, работающих на износ на этого неизвестного модельера.

Кто-то вкладывал деньги в этого новичка, это было очевидно по размаху, с каким набирали персонал, и вскоре стало понятно почему. Я выросла в мире, изголодавшемся по излишествам после аскетичной жизни в военное время. Слишком долго мы жили в холоде и мраке, обходились тем, что имели, и штопали, перешивали и чинили. После всех этих лет убогого существования появился аппетит к более утонченному стилю, тканям, прекрасному. Диор воспользовался моментом.

Он предложил нам расточительную роскошь и утонченную женственность. Хотел, чтобы мы затянули пояса, как никогда прежде, утянули талию, подчеркнув изящные бедра. Словно замысловатые лепестки цветка мы создавали Ligne Corolle[16] Диора, стиль, который я понимала, но не принимала, поскольку, собирая каждую юбку, приходилось сшивать много метров материи. Я выучилась своему ремеслу, перекраивая и переделывая поношенные готовые платья более успешных, чем я сама, женщин, а теперь здесь перелопачивала такое излишество шерстяной или шелковой материи в юбки из прошлого, времен Первой мировой, наряды, одной только тяжестью и корсетами превращавшие женщину в красивую безделушку.

Каждый день отмеряли ткани, и мадам Фурнель раздавала девушкам отрезы для работы. В первые несколько дней от напряжения болели пальцы. Как только кто-то из нас откладывал законченное платье, тут же появлялась мадам Фурнель.

– Ah, bien fait[17], – говорила она, осмотрев шитье, глазами пробегая ровные идеальные стежки.

Или:

– Придется переделать этот небольшой кусочек, ma chère, тут не очень получилось, согласны?

Каким-то образом ей удавалось выжать из нас все что можно, несмотря на спешку и усталость.

В первый день мадам Фурнель нашла еще одну портниху, Жюльетту, которая искала напарницу, чтобы вместе снимать квартиру. Жили мы в тесной холодной квартирке на чердаке, но зато недалеко от работы. Здоровая деревенская девушка с радостью обучала меня по вечерам языку. Мы слишком уставали, чтобы много болтать, но то там, то сям возникали за длинными столами на ко́злах неторопливые беседы. Сидели мы по четыре в ряду, склонившись над тяжелыми атла́сами или крепами, ниспадавшими на колени и окружавшими нас, словно расплавленный свинец. С каждым днем я все лучше понимала своих соседей, и мой итальянский плавно перешел во французский.

Через несколько недель, когда однажды утром мы с напарницей, болтая, спешили на работу, я поняла, что нашла свой путь, что у меня все может получиться, я скоро выучусь всему необходимому и смогу вернуться в Санкт-Галлен за Лорином.

Последние два дня перед шоу никто не спал. Двенадцатого февраля 1947 года ателье открылось для показа первой коллекции Кристиана Диора.

Весь персонал охватило волнение, все понимали: происходит нечто выдающееся. И все же некоторые опасались, что это перебор и мир пока не готов к таким переменам. На самом деле наша работа вызвала сенсацию. Диора назвали гением, а его видение – новым обликом. В ту ночь мы крепко спали от усталости и шампанского, которым одарила нас мадам Фурнель.

После ослепительного открытия работы стало поменьше. Оставалось время и поболтать, а когда мы начали шить из ситцевых тканей для новой коллекции, в ателье царил счастливый гул. Мадам Фурнель научила меня строчить на электрической швейной машинке. Благодаря своему старенькому «Зингеру» основам шитья я научилась еще в Санкт-Галлене, а теперь быстро освоила электрическую и, можно сказать, влюбилась. Когда по вечерам не было работы, мадам Фурнель разрешала мне задерживаться и шить для себя. Наконец я смогла закончить тот жакет, первую мою вещь, которую она тогда увидела. Со временем я смоделировала свой гардероб из обрезков и клочков тканей, оставшихся от пошива платьев.

Однажды поздним апрельским вечером, когда дни стали длиннее и свет проникал в мастерскую, я работала над платьем. Я шила из малинового шелка, распустив довоенное платье, купленное на marché aux puces[18]. Это был тяжелый роскошный атлас, скроенный по косой нити. На изделии не было этикетки, так что я не могла сказать наверняка, шилось ли оно у Скиапарелли или просто под впечатлением от ее работ. К счастью, платье было сшито для крупной женщины, поэтому ткани для переделки было достаточно. Я распустила его предыдущим вечером и теперь, разложив ткань на столе, думала и прикидывала. Когда я поняла, что буду из него делать, то взяла тяжелые ножницы и, как учила меня мадам Фурнель, начала кроить.

До сих пор я не знаю, что это было, может быть, я уловила мимолетную тень – но неожиданно я почувствовала, что за мной наблюдают. Я быстро огляделась, но никого не заметила, вскоре вернулась к работе и забыла обо всем. Разложив уже вырезанный перед платья, я начала выкраивать спинку. Вырезав все детали и совместив перед со спинкой, я отошла на шаг от стола, оценила взглядом работу и довольно кивнула. Пойдет.

– Мадемуазель, а вы очень уверенно все делаете, – сказал голос из тени.

От неожиданности я вздрогнула, но это было ничто по сравнению с тем страхом, когда я поняла, кому принадлежит голос.

Я вглядывалась в противоположную сторону, пока не увидела очертания головы, плеч и наконец всю фигуру, возникшую из-за платьев с завышенной талией на манекене, установленном на постамент.

Он был невысокого роста, и, когда подошел поближе, свет выхватил гладкую прическу. Это был месье Диор.

Я замерла. За те несколько месяцев, что я работала на авеню Монтень, Диор из никому не известного модельера превратился в новое божество мира моды. Здание было не просто сердцем его бизнеса, а храмом нового божества. Мы воплощали его замыслы, в точности следовали его указаниям и пожеланиям, но не приближались к нему. Как только я поняла, что он за мной следил, то прекратила работу и не знала что делать. Но он с таким интересом на меня смотрел, что скорее был заинтригован, чем раздражен.

– Вы на ткань даже выкройку не нанесли? – полюбопытствовал он.

– Нет, – ответила я, и сердце учащенно забилось.

Я испугалась и заволновалась, стараясь не допустить оплошность.

– Я люблю играть с тканью, пока… Мне трудно это объяснить, пока не пойму, как ее раскроить. Простите, мэтр, разве это плохо?

Он засмеялся и прошел вперед.

– Вас наняла мадам Фурнель?

– Да, мэтр.

Он подошел ближе.

– И вы сами сшили это? – спросил он, показывая на мое платье, которое я сшила из кусочков ткани.

Когда я кивнула, он заметил мой жакет, висящий рядом на стуле. Он поднял его, осторожно разглядывая.

– И это?

– Да, мэтр.

Он тихонько что-то мурлыкал, рассматривая.

– Я обратил на вас внимание. Вы умеете двигаться и носить одежду, но я и вообразить не мог, что вы сами шьете свои платья.

– Я это люблю. Люблю, когда появляется идея, вижу, как будет ниспадать или сидеть. И, конечно, я не могу себе позволить покупать то, что нравится.

Слова вырвались из меня потоком. Он с любопытством посмотрел на меня, и я замолчала.

Его губы медленно подернула улыбка.

– Это интересно, – непринужденно заметил он. – Вы кроите и шьете, как по волшебству, одеваетесь, как королева… но не в мою одежду. Воплощаете идеи Баленсиаги на тканях Скиапарелли и раздражаете мой нос цветочным ароматом Коко Шанель. А я не произвел на вас никакого впечатления?

Он помолчал и передвинул на столе выкроенные детали.

– Вот что. Я не потерплю в наших рядах предателей. Au revoir[19].

И повернулся к выходу.

Я упустила свой шанс, золотую возможность. Он назвал меня предательницей. Придется собирать вещички и уходить. И еще попробуй найди такую работу. Может, только мадам Фурнель поможет, у нее наверняка есть связи.

Я смотрела, как он исчезает в дверном проеме, пока не стих звук шагов. И вытерла скатившуюся слезу. Неожиданно он появился снова и крикнул мне:

– И не потерплю, чтобы от моего персонала несло духами Chanel № 5, понятно?

И с этими словами повернулся и ушел.

Глава 8. «Мисс Диор»

Тебе, конечно, интересно, есть ли у меня парфюмы от «Диора». Взгляни, вот настоящий хрустальный флакончик духов Miss Dior. А теперь сравни их. Chanel No. 5 – простота и прямые линии, а Miss Dior даже не во флаконе, а в амфоре изысканной формы хрустальных капель – такова сущность «нового облика».

Как и платья мэтра, этот парфюм не для слабовольных. Только понюхай. Закрой глаза. Вдохни. Ну разве это не чудо, ma chère? Но я слишком забегаю вперед.

После вечерней встречи с Диором в ателье я слишком нервничала, чтобы вернуться на следующий день и закончить платье. Было воскресенье, я обошла Лувр и села на скамейку в саду Тюильри. Солнце припекало, и я распахнула пальто. Деревья, только выпустившие новые бледно-зеленые листочки, спешили поделиться бутонами и цветом, словно каскадами праздничного фейерверка, одеваясь в весенний наряд.

Деревья и трава напоминали о доме. В долине Фальцталь горы были покрыты вечнозелеными елями, соснами и пихтами. Дикие цветы росли разбросанные по лугам, прятались между камнями, и рвать их можно было сколько захочешь. Здесь же тюльпаны стояли по стойке «смирно» среди аккуратных островков более мелких цветов, словно подчиняясь дизайнерскому приказу Наполеона. Я вдруг затосковала по чистому прозрачному альпийскому воздуху и тишине пустой долины. Но возвращаться было рано. Вернуться сейчас значило признать поражение, согласиться, что я напрасно бросила Лорина. Нужно было чего-то добиться, чему-то научиться, чтобы жертва была не напрасной.

Я вернулась через Пон-Нёф, неторопливо минуя бульвар Сен-Жермен, пока не проголодалась и не забрела в кафе. Я по-прежнему экономила каждый сантим, чтобы послать Лорину, и даже хотела развернуться и уйти, когда в кафе не нашлось другого места, кроме как у окна, зная, что оно будет стоить дороже. Но я чуть ли не теряла сознание от голода и поклялась себе, что больше сегодня есть не буду.

С удовольствием наблюдая за прохожими, я, конечно, обращала внимание на их одежду. Женщины все еще предпочитали облегающие практичные платья, которые мы носили во время войны.

«Новый облик» Диора еще формировался, словно огромные белые облака, молча собиравшиеся на голубом летнем небе над горами, прежде чем разразится гроза и выпустит молнии и энергию преображения. Но пока все было спокойно и ничего не менялось.

Пока я жевала последний кусочек жесткого как подошва бифштекса, в кафе вошла парочка и остановилась передо мной. Над изящными туфельками безошибочно угадывались складки, плиссировка черной шерсти моей работы, и сердце у меня заколотилось.

Когда они вошли, кавалер снял с дамы пальто, открыв взорам облегающий бежевый жакет с баской, подчеркивавшей тонкую талию. В этом костюме, следуя за официантом к столику, она была похожа на лебедя среди стаи гусей. Другие женщины двигались с расторопной грацией и четкостью, а она медленно, чуть покачиваясь, ступала в роскошном облачении.

Шуршащая юбка, узкая талия и пышноватые бедра – искусная работа мастериц нашего ателье – ее подчеркнутая женственность и элегантность почти зашкаливали. Все женщины в кафе жадно наблюдали, как она подбирает юбку и усаживается на стул. Складки юбки упали, словно первый шквал. Разразилась буря, и мне так захотелось быть в центре событий. Только бы остаться…

Когда в понедельник я вошла в ателье после того, как Диор назвал меня предательницей, то ничуть не удивилась, узнав, что меня ждет мадам Фурнель. У нее был кабинет, но найти ее там можно было редко. Она всегда оставляла дверь открытой, когда выходила к нам, наблюдая, поощряя и поправляя. В кабинете она размышляла, планировала, приказывала и в редких случаях увольняла. Она всегда была доброй и ободряла других, но я знала, что она может и разозлиться, и с ужасом ждала встречи.

Я расправила плечи и, постучавшись, приготовилась с достоинством встретить свою судьбу.

– А, Роза.

Она подняла глаза от рисунков на столе, которые рассматривала.

– Заходи и прикрой дверь.

У меня бешено заколотилось сердце. Еще вчера, сидя на весеннем солнышке среди парижан, я чувствовала, что могла бы стать одной из них, но теперь мечты пошли прахом.

– Садись.

Она пододвинула к себе рисунок, сложила и аккуратно положила на стопку папиросной бумаги. Потом пододвинула стул ближе к столу и пристально посмотрела на меня.

– Я тут услышала…

– Простите, мадам, – перебила я, – я не хотела обидеть мэтра.

Она озадаченно замолчала.

– Обидеть?

– Да, платье от «Скиапарелли», парфюм от «Шанель», фасон… он сказал, похоже на Баленсиагу и…

– Что? – недоверчиво спросила она, искренне удивляясь.

– Он назвал меня предательницей, – заплакала я.

Мы обе замолчали и посмотрели друг на друга. Ее ошеломленный взгляд сменился улыбкой, и она расхохоталась.

– Да ты не поняла, не поняла. Он был так поражен, что попросил, нет, приказал мне научить тебя всему, что я знаю. Всему. И, Роза, я так рада и с удовольствием помогу.

Дом номер тридцать на авеню Монтень был не похож на другие дома высокой моды. Все работы выполняли в ателье, ничего на стороне, мы были одной дружной семьей, даже манекенщицы отличались от работавших в других домах. Обычно манекенщицы, или модели, как их принято называть в Англии, все, как на подбор, высокие и гибкие – но только не у Диора. Он набирал женщин разного возраста, разных размеров, с разными фигурами, однако их всех объединяло одно – они умели носить одежду.

А теперь он выбрал меня не просто в манекенщицы, а в помощницы.

Мадам Фурнель рассказала мне, что он позвонил ей в субботу вечером, как сумасшедший, повторяя, что нашел свою музу. А придя в понедельник на работу, она обнаружила на столе подробную записку, перечислявшую, чему она должна меня научить и к какому сроку. Я закрыла лицо руками, стараясь скрыть брызнувшие из глаз слезы облегчения.

Следующие несколько месяцев мне некогда было присесть и подумать.

Понедельник утром начинался с примерок для вечерних и дневных нарядов. Я еще носила платья своего пошива, но вешалка с красивыми платьями, сшитыми специально для меня, постоянно пополнялась. Почти каждую неделю я сидела в разных отделах, за новым столом. Работала с мужчинами и женщинами, изготовлявшими макеты фасонов мэтра, с модельерами, подготавливавшими выкройки, с портными, кроившими ткани, с портнихами, как я сама, собиравшими и сшивавшими наряды, мастерицами по вышивке, отделке бисером и стеклярусом, перьями и кружевом. На выходные мадам Фурнель приглашала меня на уроки к себе на квартиру. Она жила одна в квартире в многоэтажном запущенном доме в шестом округе и, казалось, была рада компании. Спустя месяц она предложила мне переехать к ней в свободную комнату.

Когда она впервые открыла дверь моей новой комнаты, я не могла переступить через порог. Я словно попала в спальню сказочной принцессы. В одном углу слева от высокого окна стояла антикварная полуторная кровать с позолоченным, в тон гардеробу изголовьем. Следом вдоль стены – деревянный гардероб, инкрустированный позолотой, а лицом к ним, напротив окна, – небольшой письменный стол и стул с богатым золотистым бархатным сиденьем. Комната была само совершенство.

– Входи же, – подтолкнула меня мадам Фурнель.

Она оставила меня все рассматривать, а сама бросилась к окнам.

– Забыла задернуть.

Она начала задергивать тяжелые портьеры дамасского шелка, роскошными складками ниспадавшие на пол.

– Ой, пожалуйста, оставьте! – крикнула я и, подойдя к окну, погладила шторы из роскошного желтого шелка. – Они смотрятся идеально. Сами шили?

– Конечно, – удивилась она. – Я этой комнатой не пользуюсь, но люблю, чтобы все было в порядке.

Я первый раз выглянула из окна. Мы находились на втором этаже, чуть выше крон деревьев, выстроившихся на улице. Если прикрыть глаза, можно вообразить, что перед тобой зеленый луг. Я тайком потерлась щекой о шелк, надеясь, что она не заметит моих слез. Меня словно спасли.

– Ох, мадам Фурнель, – наконец вымолвила я. – Здесь так красиво.

– Да, – согласилась она, довольная моим очевидным восторгом. – Мне повезло, что я заполучила все это.

– Не знаю, как вас благодарить за это, за все.

– Не говори глупостей, – усмехнулась она. – Женщины должны помогать друг другу, только и всего. Как вот в этом случае.

Она обвела рукой комнату.

– О чем это вы?

Она прошла к письменному столу и вытащила стул.

– Ты бы распаковала вещи, пока я рассказываю.

– Конечно, но я быстро, – ответила я, поднимая потрепанный чемодан на кровать.

Он больше не пустовал, я сшила много одежды. Новый гардероб еще висел на работе, на авеню Монтень.

– Видишь ли, во время войны в здании напротив работало одно заведение.

Я застыла, не повесив на плечики платье, так мне стало интересно.

– Какое?

– Бордель.

– Ох, – я подошла к окну. – Там?

По моей спине поползли мурашки.

– Да.

– Вроде… дом как дом.

Я уставилась на здание. Когда я искала работу, мужчины много раз предлагали «поужинать вместе». И ничего не стоило оказаться в конце концов в таком заведении.

Восторг немного поутих, и я начала распаковывать платья.

– Я обычно вежлива с соседями, поэтому всегда здоровалась с мадам и девушками – bonjour, и все. Их не прикрыли, потому что они обслуживали высокопоставленных нацистов, такой вывод я сделала, наблюдая каждую ночь большие машины и водителей в форме эсэсовцев, ожидавших внизу. И вдруг они впали в немилость. Месье Ламбер, из кондитерской, шепнул, что жена коменданта подхватила неприятную болезнь. Как бы то ни было, их всех арестовали и мебель выкинули на тротуар.

Я выглянула из окна, представив горы красивой мебели, выброшенной как мусор. Я уже понимала, что значит быть выброшенной на улицу, и содрогнулась.

– Ужасно, – заметила я.

– Да. А какое расточительство, – подтвердила она и оживилась. – Я заплатила юному Пьеру, сыну консьержки – потом с ним познакомишься, – чтобы он перенес все сюда.

Даже мой неопытный глаз мог определить, что мебель изысканная и дорогая, как я догадывалась, судя по своим походам на блошиные рынки.

Мебель была роскошной по сравнению с тем старьем, какое я могла купить.

– Девушки, наверное, были очень красивые, раз могли такое себе позволить, – тихо сказала я.

– В письменном столе лежали бухгалтерские книги мадам. Они точно это заработали. Только чем все закончилось? Всех отправили в лагеря.

Она подошла к окну и потрогала янтарные портьеры.

О лагерях мы обе знали достаточно и помолчали.

– Вы видели кого-нибудь из них потом? – спросила я.

– Да, – вздохнула она. – Где-то через месяц, когда война закончилась, я увидела прислонившуюся к стене дома мадам. Она вернулась посмотреть, не осталось ли чего. Я пригласила ее к себе, накормила и выписала чек за мебель. Понятное дело, не настоящую стоимость, но вполне достаточную сумму, чтобы встать на ноги. Она была бесконечно благодарна мне за то, что я вернула бухгалтерские книги. Такая независимая женщина не должна страдать.

В нашем мире у женщин был один удел – замужество.

Я все еще надеялась вернуться в Санкт-Галлен, найти Лорина и обрести подобие семейной жизни. Но, слыша, как мадам Фурнель с таким сочувствием говорила о хозяйке борделя как еще об одной независимой женщине, поняла, что у меня с ними больше общего, чем с Идой Шуртер.

Я закончила разбирать вещи в тишине, пытаясь понять, что это откровение значило для меня и моей судьбы. Прибрав в комнате и водрузив чемодан на гардероб, я подошла к мадам Фурнель, стоявшей у окна.

– А вас не смущало, как она зарабатывала себе на жизнь?

Я прикрыла глаза, боясь ее ответа, боясь, что она обо мне подумает, если узнает все.

– Нет, Роза. Я никогда не была замужем, а из того, что вижу, понимаю: за независимость женщинам приходится бороться. Они торгуют своей внешностью, чтобы выйти замуж или стать проститутками – для меня это одно и то же. Или же пораскинут мозгами и работают не жалея сил. Это мне по душе. Мадам, может, когда-то и занималась проституцией сама, но без былой молодости и красоты ей пришлось полагаться только на мозги и упорный труд. Бухгалтерские книги поведали мне ее историю – она отличалась умом и щедростью.

– Я вам очень признательна, мадам, – закусила губу я. – Я ведь могла разделить их судьбу.

– Ничего подобного, – фыркнула она. – Это вовсе не твоя судьба, вот почему ты мне сразу понравилась. Ты красива… – Она развела руками, словно говоря «конечно», потом продолжила: – Но ты бы никогда не пошла той тропой – кстати, далеко не легкой, – ты выбрала другой путь. Только твой труд и мастерство привели тебя ко мне, а талант привлек внимание месье Диора. У него полно манекенщиц, чтобы клюнуть на твою красоту, так что это просто вишенка на торте.

С того момента, впервые после того, как я уехала из Санкт-Галлена, я перестала страдать и тосковать каждую свободную минуту. Вместо этого мы с мадам Фурнель работали дома, изучая ткани, фасоны, стежки.

Как бы я ни была занята, как бы ни устала или волновалась, каждый вечер, ложась в постель и накрываясь одеялами, я доставала бумагу и ручку и писала очередное письмо фрау Шуртер и любимому Лорину. На себя я тратила немного, а переехав к Мадлен Фурнель, сэкономила еще и с каждым письмом могла посылать больше денег.

Каждую неделю я подумывала о том, чтобы написать им обратный адрес, но боязнь, что меня найдут прежде, чем я буду к этому готова, превосходила желание услышать новости. А может, я просто боялась, что буду делать, если осознаю, чего лишилась.

Однажды ярким солнечным утром, как только мы сняли летние пальто, швейцар дома тридцать на авеню Монтень сообщил, что мэтр ожидает мадам Фурнель и мадемуазель Розу у себя в кабинете.

Мадам Фурнель расплылась в довольной улыбке. Она схватила меня за руку и прошептала, что наконец время пришло. Мы поднялись по лестнице на его этаж и дошли до больших открытых двустворчатых дверей в самом сердце нашего мирка.

Диор сидел за письменным столом с газетой в руках. С того памятного зимнего вечера я его почти не видела. Он вскользь приветствовал меня, проходя по коридору, но никогда не останавливался поговорить или спросить, как идут дела. Я знала, что он очень занят.

– Ага, мадам Фурнель и ее протеже, – сказал он, и на лице его появилась широкая усмешка.

Как и в тот вечер, я не уловила его тон, но подозревала тонкую насмешку.

– Здравствуйте, Роза. Пойдемте со мной.

Он поднялся и вышел через дверь, что вела в соседнюю комнату, его студию. Остановившись перед манекеном, он с серьезным видом повернулся ко мне.

– Роза, – окинул он меня пристальным взглядом. – Вы готовы?

– Да, – мрачно кивнула я, потом непроизвольно добавила: – Правда, пока не знаю к чему.

На какую-то долю секунды мне показалось, что он обиделся, но потом поморщился и захохотал. Он указал на манекен.

– Что-то не клеится у меня с этим платьем, – признался он, водя рукой по белой тонкой ткани.

Юбка была широкой, но не такой объемной, как плиссированные юбки его первых костюмов Bar, корсаж прилегающий и с таким же аккуратным воротничком, как и жакет.

– Она будет из черного шелка, но мне не нравится, как ниспадает ткань.

Он был раздражен и разочарован.

– У вас есть чутье к Скиапарелли и Баленсиаге. Что скажете?

Я взглянула ему в лицо. Диор со мной советовался, спрашивал меня, что я думаю. Я оторопела. Я повернулась к мадам Фурнель, которая улыбалась, словно поощряя: «Давай».

– Ну что? – спросил Диор.

Я глотнула воздуха и начала ходить вокруг платья, дергая ткань, рассматривая складки и вытачки, изучая его с разных сторон. Это был экзамен, к которому меня готовила мадам Фурнель. Чем пристальнее я смотрела, тем увереннее понимала его задумку, что нужно сделать с платьем. Я отступила на шаг и взглянула на мадам Фурнель, которая снова ободряюще улыбнулась. Это был мой звездный час, и я понимала, что должна показать все, на что способна, и не отступать.

– Этот покрой, мэтр, слишком резкий.

У меня громко стучало сердце, и я понимала, что говорю слишком быстро. Я сделала паузу, чтобы успокоиться. Диор слушал внимательно и не выказывал недовольства критикой.

– В прошлом году вы подарили миру женственность, мягкость, округлости. Этот воротник и узкие рукава больше подходят для работниц, а эти женщины не носят ваших платьев. Взгляните, пусть рукава ниспадают складками. И вырез, сделайте его свободнее, плавнее, пусть шелк ляжет сам. Не превращайте его в смирительную рубашку.

– Ага. Вы имеете в виду что-то в этом роде.

Он переворошил бумаги на столе, выискивая что-то особенное.

– Voilà![20]

На листе было два эскиза. Первый длинного средневекового платья с длинными, ниспадающими свободными складками рукавами и низким вырезом, который был перенесен на соседний эскиз его силуэта «Бар».

Я их рассмотрела.

– Да, – согласилась я, обдумывая. – Вот только вырезы оба не подходят.

– Кристиан? – перебила нас мадам Фурнель.

– Да, – нетерпеливо отозвался Диор.

– Я могу вернуться к работе?

– Да, Мадлен, – ответил он и лучезарно улыбнулся. – Благодарю вас.

Вот так все и было. То платье, над которым мы вместе работали, теперь в Мет[21]. Оно было не готово вплоть до нового зимнего сезона.

Однако взаимопонимание между нами установилось сразу, нами руководил один стимул, одно и то же стремление добиться идеала. С того самого дня я стала его помощницей, а также одной из манекенщиц. В тот вечер придя домой, я, к своему удивлению, обнаружила, что мой новый гардероб привезли из ателье и развесили в золоченом шкафу, унаследованном от борделя. Диор так и не придумал для меня официальной должности – я стала его музой и помощницей. Мы смеялись и спорили, соглашались и ссорились, но я подталкивала его все к новым и новым высотам.

Диор за один вечер стал знаменитостью, его забрасывали приглашениями на обеды и вечеринки, в оперу и драму, и он брал меня с собой.

После нескольких званых вечеров он добавил в мое расписание уроки английского, чтобы я могла вести светские беседы с богатыми американцами.

Мадлен (мы с мадам Фурнель перешли на «ты») ждала меня и помогала раздеться и повесить платья и юбки. Пока мы сидели на кухне, попивая горячее сладкое какао, она жадно забрасывала меня вопросами о том, с кем я встречалась: политиках и финансистах, дипломатах и толстосумах, аристократах, американских эмигрантах.

В конце августа Диор вернулся с летнего отдыха на Нормандском побережье около Гранвиля, из мест, где он вырос. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, готовым работать и был в игривом настроении.

– Роза, сегодня вы идете со мной на торжественный обед. Там будут эти несносные промышленники и ученые, будете следить, чтобы я не свихнулся.

Я вздохнула. Эти обеды были по-настоящему скучными, но я понимала, зачем он меня берет с собой: продемонстрировать свои шедевры.

– По какому случаю обед?

– Восстановление экономики. Кажется, я и в этом большой специалист. А всего-то знаю, как превратить женщин в цветы!

Он вдруг сморщил нос.

– Кстати, вы так и пользуетесь тем же парфюмом.

Я усмехнулась.

– Мэтр, но у меня нет выбора.

Диор разрабатывал свой фирменный парфюм и потратил на него уже кучу денег, разбрызгивая на тех этажах особняка, где принимали клиентов. Но я по-прежнему пользовалась любимым «номером пять».

В каждой попытке создать духи ему никак не удавалось нащупать «золотую середину».

Всего пару недель назад мне подогнали по фигуре самое эффектное вечернее платье, которое я когда-либо видела, и мы оба очень волновались о том, как пройдет его дебют. Диор разрабатывал новую линию с плотно облегающим шелковым лифом, более узкой юбкой с турнюром сзади. Хотя это была его работа и интерес ко мне был чисто профессиональный, я поняла, насколько поразительно выгляжу, когда вышла навстречу, и у него перехватило дыхание.

– Pas mal[22], – пробормотал он.

Вечеринка началась с появления важных персон из промышленников, коммерсантов и ученых, неуклюже мельтешащих небольшими группами.

Некоторые из них были богаты, другие знамениты, и только несколько, как Диор, сочетали в себе и то и другое. Женщины были в шикарных нарядах. Хотя всего лишь горстка была в платьях от Диора, они сгрудились вокруг мэтра, как только мы вошли в зал, – как, впрочем, и мужчины.

Диор выражал новый взгляд на бизнес и особенно экспорт, поэтому притягивал равно мужчин и их жен. Он присматривался к американскому рынку: я знала о его планах открыть магазин в Нью-Йорке. Он отдавал себе отчет, что его уже прославленное имя дает возможность чеканить золотую монету, – и, ma chère, люди падки на золото.

Привычно похвалив наряды дам и скромно выслушав их комплименты в свой адрес, я прошлась по залу, вступая в разговоры и так же легко их бросая. Я выполняла свою задачу: привлечь внимание, служить ходячей рекламой, продавать видение мэтра. Мир лежал у его ног, и, куда бы он ни шел, я изящно обутыми ножками ступала следом.

Но в тот вечер ноги ломило. Я еще не привыкла к туфлям, которые заставлял носить Диор. Всю жизнь я выбирала практичную обувь: ботинки на шнуровке, в которых гуляла по горным тропам, сапожки для снежных зим, удобные башмаки на низком каблуке для ежедневной работы в баре, в которых ноги после беготни отдыхали. Сейчас же на мне были остроносые бальные туфельки на высоком каблуке, шикарные и неудобные. Ходить в них было невозможно, только передвигаться мелкими изящными шажками, и вскоре мне захотелось сесть. Я развернулась и подошла к окнам. Опершись на подоконник и немного снимая с ног нагрузку, я взглянула на серые крыши и, похоже, громко вздохнула, потому что едва воздух вырвался из губ, мое внимание привлек мужской голос:

– Вечеринка, конечно, нудновата, но не настолько же.

Я быстро повернулась. Наверное, на меня смотрел самый молодой из присутствующих в зале. Он выделялся среди обрюзгших, раскормленных гостей и лицом, и поношенным костюмом, так что вряд ли был фабрикантом.

– Нет, – холодно отозвалась я. – Вечеринка тут ни при чем, это туфли.

Он взглянул на них.

– Все дело в обуви, – заметил он, не обращая внимания на мое равнодушие. – Походка зависит от фасона туфель. Высокий каблук наклоняет вас вперед, меняя стойку и походку. Никогда не задумывались, на какую тяжесть вы обрекаете ноги? Это все равно что прогуливаться, таская на себе слона. Ох уж эта мода! – театрально сморщился он. – С ума посходили!

– По-моему, я довольно грациозно ношу слона по залу, – удивленно приподняла брови я.

– Touché[23], – ответил он, расплываясь в ухмылке, потом повернул голову: как раз прозвонили к обеду, и дворецкий нас пригласил.

– После вас, – улыбаясь, расшаркался он. – Не терпится взглянуть, как вы понесете слона.

Мне не привыкать к чужим взглядам – в конце концов, я манекенщица, – однако, когда я пошла к столу, этого человека не интересовало ни мое платье, ни туфли.

Держа спину прямо, я старалась не слишком вилять бедрами.

Я сразу и не поняла, обрадовалась или огорчилась, оказавшись с ним рядом за столом. Он сел и вручил мне карточку с именем, лежавшую у прибора: «Шарль Дюмаре, главный химик научно-исследовательского отдела. Коти».

– Доктор Шарль Дюмаре. Приятно познакомиться, – представился он, протягивая руку.

– Мадемуазель Роза Кусштатчер, – ответила я, подав свою, и повернулась к другому соседу.

Подали суп. Я внимательно слушала соседа справа, банкира среднего возраста, но все время чувствовала, как Шарль Дюмаре смешит привлекательную даму, соседку слева. Я старалась не обращать внимания.

Потом, пока мы ожидали, когда расторопные официанты обнесут нас лангустинами, он наклонился и прошептал:

– По-моему, вы хорошо справляетесь. Слона-то никто и не приметил.

Я не показала радости и сделала вид, что ничего не слышала. Он был не похож на тех гостей, с кем я обычно встречалась за такими обедами, и это меня тревожило. Я отступила на безопасную позицию и задала вопрос, которым всегда пользовалась на подобных сборищах:

– Так чем же вы занимаетесь, доктор Дюмаре?

Его темно-карие глаза потускнели.

– Тем, что потребуется. Например, запахами.

– Как это? – спросила я, сгорая от любопытства.

– Очень просто, – ответил он. – Придумываю ароматы для духов.

– И хорошо получается?

Он смерил меня тяжелым взглядом, словно сомневаясь, что я не шучу.

– Ну допустим, с духами у меня получается лучше, чем у вас со слоном.

Я откинулась на спинку стула, ошеломленная его прямотой.

– А скромности, я смотрю, вам не занимать, – заметила я, парируя удар.

– Нет, – ответил он. – Я просто говорю честно. Я хороший ученый с чувственным носом. – Он поднял бокал и сделал глубокий вдох.

– Вы, вероятно, хотели сказать, «чувствительным»?

– Нет, чувственным, – возразил он. – Понимаете, я не скажу, в каком поместье выращивали этот виноград, но только рос он на рыхлой, плодородной почве под горячими лучами солнца, кисти хорошо вызрели, жара ощущается и на вкус, и на запах. Само вино легкое и с маслянистым вкусом, с большим количеством спирта. Это вино с юга, но названия я не знаю. Тут дело не в знаниях, скорее, в ощущении происхождения, в сути.

У меня было мало опыта общения с мужчинами. Я научилась обращаться с пьяными нападками. Видела, как другие женщины улыбаются, но держатся подальше от властных мужчин. И влюбилась в серьезного Томаса.

Доктор Дюмаре, однако, был похож на мальчишку со школьного двора. Он рисовался, стараясь произвести на меня впечатление, флиртовал, и я интуитивно поняла, что делать. Я улыбнулась.

– Одним словом, вы считаете себя талантливым?

– Я лучше всех, – пожав плечами, ответил он и сделал еще глоток Châteauneuf-du-Pape.

Наклонив голову, он следил за моей реакцией, поэтому я улучила момент, чтобы подумать.

Слова звучали высокомерно, но он не кичился, а будто просто излагал факты.

– Что ж, – медленно произнесла я, стараясь говорить серьезно. – Как бы вы отнеслись к невыполнимой задаче?

– Это как сказать. Смотря кто ставит задачу.

– Я.

И не удержалась: улыбнулась во весь рот.

– В таком случае, наверное, соглашусь, – сияя, ответил он.

– Мне нужны духи. То есть нам.

– «Нам»?

Наши взгляды встретились, и меня кинуло в жар.

– Кому это «нам»?

– Кристиану Диору и мне.

Мне не хотелось, чтобы он заметил мой румянец, поэтому я отвернулась и показала на стол.

– Он там, разговаривает с дамой в зеленом.

– Хотите, чтобы я придумал для вас духи?

Я чувствовала, как он буравит меня взглядом, и не отваживалась повернуться.

– Запросто, мисс Диор.

Глава 9. Арника

Как видишь, у меня в арсенале не только Miss Dior и No. 5. С годами мне достались и другие ароматы. Не все, признаюсь, мне по вкусу, но подарок есть подарок, им нужно дорожить за то душевное состояние, в котором его преподнесли. Во всяком случае, я обнаружила, что любого мужчину, кроме самого проницательного, можно провести, сказав, что парфюм другого автора, якобы принадлежит ему. Для этого, ma chère, достаточно держать на туалетном столике на видном месте флакон, а пользоваться другим, более подходящим ароматом.

Что, твое внимание привлекла та большая бутылка за блестящими хрустальными и ядовито-разноцветными флаконами? О, это на самом деле особенная бутылка. Видишь в ней тяжелую янтарную жидкость? А теперь вдохни поглубже, втяни в себя запах кроме спирта – запах смолы и сена, запах гор. Это настойка арники на шнапсе. Нет ничего лучше для лечения отеков, растяжений и синяков. Сейчас, конечно, рвать дикие цветы запрещено, но когда я жила в Оберфальце, мать посылала нас за цветами, и мне так нравилось срывать со стеблей лимонно-желтые головки.

Каждая цветочная головка состоит из корзинки крохотных трубчатых цветочков, плотно заполняющих центральный диск, обрамленный дюжиной тончайших отдельных лепестков. Внешние лепестки отрываются легко, а вот маленькие трубочки в центре отделить непросто. Мы наполняли корзинку этими яркими «солнышками» и несли домой, матери, набивавшей ими припрятанные для этой цели бутылки со шнапсом.

Ты не поверишь, но эта бутылка со мной с 1947 года. Но я опять забегаю вперед.

Томас Фишер входил в мою жизнь медленно. Он появился в Оберфальце с другими немецкими солдатами в такой же форме, поначалу ничем не примечательный, и постепенно выделился своими манерами и привлек мое внимание. Он постепенно завоевывал меня добрым отношением, и когда там, на горной тропе, попросил разрешения поцеловать и впервые коснулся моих губ, осознание, что я его люблю, обрушилось словно снег на голову, затмивший весь белый свет, и вплоть до того вечера этот снег никто не растопил.

С Шарлем все произошло совсем по-другому. На следующее утро я проснулась рано – от волнения кружилась голова. Помню, как нанесла макияж и тут же его удалила, понимая, что и без него привлекаю внимание – глаза у меня горели. В конце концов решила накрасить только губы, надеясь, что никто не заметит.

Однако Диор все подмечал.

– Вы сегодня рассеянны, – заметил он, когда я не ответила на вопрос. – И без макияжа?

– Простите, – не удержавшись от улыбки, ответила я.

– Может быть, расскажете, в чем дело, чтобы мы могли сосредоточиться на этом фасоне?

– В общем, – начала я, борясь с волнением, – я нашла нужного человека для наших духов.

– Так вот, значит, о чем вы вчера весь вечер беседовали.

Диор повернулся, и на губах у него мелькнула улыбка.

– Так каков же план?

Он изучал складки на платье манекена.

– Ну вы наверняка знакомы с директором Coty. Может, попросите его временно откомандировать к нам доктора Дюмаре?

Он посмотрел на меня поверх макета.

– Он хороший специалист?

Я пожала плечами.

– Я нутром чувствую, что не подведет.

Он обошел манекен.

– По-моему, ткань не подходит. Вы правы.

– А когда я ошибалась?

Он засмеялся.

– Хорошо, давайте доверимся вашему чутью.

Диор не откладывал дела в долгий ящик. На переговоры с Coty ушло несколько недель, но казалось, что прошла целая вечность. Как только переговоры закончились, Диор велел мне связаться с химиком.

Мне нужно было послать Шарлю письмо с кратким пояснением сути дела. Я немедленно принялась за работу, но у меня ничего не получилось.

Что бы ни читала мне секретарша Диора, все казалось то слишком официальным, то многословным, то напыщенным. В конце концов я взяла ручку и написала:

Дорогой доктор Дюмаре,

придумайте для меня духи.

С уважением,

мисс Диор

Ответ пришел через два дня – нет, ma chère, я не считала. Просто догадывалась, что крупные чернильные витиеватые каракули должны быть его. Открыв письмо, я не нашла ничего, кроме двух листов с вопросами, написанными от руки, без предисловия. Он хотел знать все, что я люблю и ненавижу: любимый цветок, завтрак, обед и ужин, красное или белое вино, сладкое или сухое. Я ответила как сумела. Как я могла сравнить лыжи с теннисом, если никогда не держала в руках ракетку?

Запечатав письмо в другой конверт, тоже без сопровождающей записки, я попросила одного из курьеров его передать.

Вернувшись, мальчишка вручил мне записку и пожаловался, что доктор Дюмаре заставил его ждать в лаборатории, пока он не прочитал все ответы и написал ответ. Я открыла записку и прочитала:

«Бифштекс au poivre»[24] с беарнским соусом или соусом «Эрцгерцог»?

Положив записку на стол, я отослала мальчишку и провела день как обычно. Но ночью я лежала в постели, колеблясь между сочным беарнским соусом с терпким ароматом эстрагона, жаром крупинок черного перца и мягким, спокойным сливочно-грибным соусом «Эрцгерцог». Я мысленно попробовала оба соуса, рассматривая состав, аромат и прикидывала, что лучше.

Перец придавал острый волнующий вкус, который длился недолго. Грибы не раздражали и были сытными. Томас был вегетарианцем и любил грибы. Вспомнив про Томаса, я сдалась и, отбросив мысли о сне, села в кровати, включив настольную лампу. Я никогда сознательно не бросала надежду увидеться с ним снова, но когда задумывалась, то понимала, что любовь как чувство давно уступила место мыслям. Я ведь даже понятия не имела, жив он или мертв, приезжал в Санкт-Галлен меня искать или встретил кого-то еще, а обо мне забыл. С тех пор как мы распрощались, прошло больше трех лет, два года назад закончилась война. Наверное, пора о нем забыть.

На следующий день в одиннадцать утра я позвонила в кафе рядом с лабораторией Шарля Дюмаре и заказала для него бифштекс под беарнским соусом с доставкой. Днем позже я получила записку с сообщением, что он пригласит меня, когда парфюм будет готов. Записка была прикреплена к вощеной бумаге с кусочком сыра бри, такого выдержанного, что, когда мы с Мадлен вечером его развернули, сыр на расписанной под мрамор тарелке источал сильный запах.

А потом наступила тишина. Я не ожидала, что парфюм создадут в один день, но через неделю не находила себе места. Каждый день я одевалась особенно тщательно, на всякий случай. Мое нетерпение росло день ото дня, поэтому, когда наконец мне в кабинет принесли записку, я едва успела предупредить Диора, куда ухожу, как уже оказалась на улице, набрасывая на себя жакет, а швейцар уже ловил такси.

Я никогда не уезжала так далеко из Парижа, как в Сюрен, где находилась фабрика Coty. Она была на берегу Сены по ту сторону реки от Булонского леса. Во время поездки я смотрела в окно. Такси остановилось перед большими воротами, и я подошла к зданию, больше похожему на особняк, чем на фабрику. Портье дал мне в провожатые угрюмого швейцара, который повел меня на второй этаж и указал на коридор, буркнув, что нужно найти третью дверь слева.

Я хотела было постучать, но заколебалась, повернула ручку, открыла дверь и вошла в лабораторию. Хотелось увидеть его au naturel[25].

Вначале пришлось напрягать глаза, чтобы его разглядеть, потому что при задернутых шторами больших окнах освещение было тусклым. Как только глаза привыкли к мраку, я словно очутилась в пещере колдуна, а не в современной научной лаборатории. С потолка аккуратными рядами свисали ветки деревьев, кустарника, пучки цветов, трав. Баночки, тюбики, склянки, горелки, флаконы для образования и конденсации пара, сепараторы, сосуды для получения драгоценных жидкостей, пипетки, красные резиновые шланги стояли на столах вместе с огромным количеством крошечных бутылочек с золотистой, янтарной, желтой, зеленой, коричневой и прозрачной жидкостями. Но беспорядка не ощущалось. Все это напоминало хорошо настроенный оркестр, исполняющий цыганский танец.

Шарль сидел в дальнем конце лаборатории ко мне спиной и, судя по его сосредоточенности и отрывистым движениям, писал. Его ручка двигалась ритмично, как палочка дирижера при исполнении пассажа в ритме allegro. Рядом с бумагами на столе стояла крохотная склянка.

Я на мгновение застыла. Я была полностью уверена, что моя жизнь вот-вот изменится. Знание ничем не подтверждалось. Что, собственно, произошло? Разговор за обедом, несколько записок, обмен едой и потом молчание… но знала… и все. Я закрыла за собой дверь.

В комнате было тихо, и линолеум не заглушил стук моих огромных каблуков по полу, но Шарль не обернулся.

Проходя мимо стеклянных сооружений на темных деревянных столах, полных булькающих, дымящихся и капающих жидкостей и газов, я ощущала, будто в этот момент мои чувства извлекаются и конденсируются. Мелкие движения, указывавшие на то, что он пишет, прекратились, он поерзал на стуле, напрягая позвоночник. Я замедлила шаг и остановилась у него за спиной. Протянула руку к его плечу, но, не успев дотронуться пальцами до потертого воротника, отдернула руку.

– Это, наверное, они, – сказала я. – На столе.

Голос дрожал, в нем не было твердой уверенности, как хотелось бы.

Я отступила, а он встал и повернулся ко мне. В его больших темных глазах отражался тусклый свет помещения, и я отчетливо ощутила, что его страсть ко мне была такой же очевидной, как и моя к нему.

– Да, они, – небрежно сообщил он, разворачиваясь и беря в руки пузырек. – Кажется, я уловил характер. Только осторожнее. Это все, что у меня есть сейчас.

Он опустил склянку в мою протянутую руку, не касаясь кожи. Я вытащила пробку и понюхала.

Аромат, такой знакомый тебе сейчас, ma chère, после первого вдоха показался необычным. Это потом его много раз копировали, но тогда он был уникален и отражал мою суть. Тот первый пьянящий шорох деревьев, шипровый аромат, напоминавший о лесном мхе под ногами, и капельках смолы, когда я забиралась на сосновые ветви высоко в горах моего детства; а за ним – сладкий жасминовый запах юной влюбленной девчонки, мои встречи с Томасом; затем сладость смягчилась ароматом лаванды и цветущего померанцевого дерева – я стала молодой женщиной; и наконец роскошные основные нотки мха, шалфея и пачулей возвестили о силе и жизнеспособности женщины, стоявшей перед этим гением, мужчиной.

– У вас получилось! – вздохнула я. – Я знала!

Пока я пыталась непослушными пальцами закрыть крохотный сосуд пробкой, он наклонился, почти водя носом по моей шее, но не касаясь.

Вместо этого он подошел так близко, что я чувствовала его дыхание, и потом втянул воздух. Глубоко-глубоко. Я тоже вдохнула, словно теряя сознание, запах оливок и сыра, сладкий мускусный аромат кудрявых волос. Желание прижаться к нему с такой силой охватило меня, что пришлось сделать несколько вдохов и выдохов.

Отойдя, он с улыбкой сел на стол.

– Да, я все-таки нашел то, что надо.

Наверное, ошеломленная, я непрочно держалась на ногах и дрожала, потому что он вдруг взял из моих рук склянку и, вопросительно подняв брови, подвинул стул.

Я покачала головой.

– Нет-нет, вы сядьте на стул, а я на стол, – сообщила я, стараясь прийти в себя.

Он пожал плечами и подчинился.

Мой ход мыслей был прост: нет ничего соблазнительнее, чем элегантно скрещенные ножки, и мне не хотелось упустить возможность поболтать перед ним затянутыми в шелк икрами.

– Парфюм просто идеальный. Конечно, мы его возьмем и немедленно запустим в производство.

– Да.

– Я попрошу нашего юриста подготовить договор.

– Прекрасно. У вас все?

Я заволновалась. Неужели он оттолкнет меня сейчас, когда работа закончена?

– Ну да, – ответила я, сомневаясь, что правильно его поняла.

– Роза, все это пустяки, – заметил он, махнув рукой в сторону пробирки с парфюмом и лаборатории. – Вы ведь это понимаете?

Я густо покраснела.

– Да, – призналась я.

– У нас есть о чем поговорить.

Он говорил серьезно, но улыбался.

– Например?

– Например, почему я до сих пор тебя не поцеловал.

Он произнес «ты», а не официальное «вы», и это ошеломило меня, превратившись в нечто прочное и реальное, словно золото. Хотелось кинуться к нему в объятия, но что-то меня удерживало. За этим флиртом крылось нечто ужасно серьезное. Он, наверное, уловил мое напряжение.

– Тебе не интересно?

Он подтянулся на стуле и выпрямился, отдаляясь от меня.

– Или я ошибаюсь?

– Нет-нет. Ты не ошибаешься, – торопливо подтвердила я, подчеркивая сердечное «ты».

Он улыбнулся и облегченно откинулся на стуле.

– Так в чем же дело? – спросила я.

– Джентльмен не станет приставать к даме с поцелуями, если у них не было хотя бы одного свидания, и если не получит ее разрешения.

Я насмешливо поклонилась.

– Из этого следует предположить, что ты джентльмен?

– А как же.

В этот момент мы оба улыбнулись во весь рот, осветив тусклую лабораторию блеском своих зубов.

– Мадемуазель Кусштатчер, не откажите в любезности отобедать со мной в 8.30 в субботу вечером в Le Grand Véfour.

Я колебалась не потому, что сомневалась в Шарле, просто была наслышана об этом ресторане, его изысканной кухне и баснословных ценах. На какое-то мгновение мысль, что я, Роза Кусштатчер из Оберфальца обедаю в Le Grand Véfour, показалась более странной и невероятной, чем осознание того, что Шарль Дюмаре так же без ума от меня, как и я от него.

Но, как ты понимаешь, ma chère, дама не должна раскрывать своих тайн. И я просто сказала «да».

Мой внешний вид Диор взял на себя. Это была первая демонстрация нового парфюма, названного в мою честь «Мисс Диор», хотя ходит легенда, что он назвал его в честь сестры. Он всегда требовал безупречности, но в этот вечер ему хотелось, чтобы я выделялась. По-моему, ему нравилось сочетание удачного аромата и маленькой любовной истории, скрывавшейся за его созданием. И он умышленно решил отступить от идеального наряда, остановившись на шерстяном крепе для жакета и коктейльном платье из тончайшего бархата из первой коллекции.

– Но, мэтр, – возразила Мадлен, – вы же знаете, что такое Véfour, там все по высшему разряду, кругом ар-деко, позолота, цветные колонны и люстры. Ей бы надеть хотя бы вот это, вполне вечернее платье.

Она подняла черное платье с шелковой воздушной шалью, летящей над облегающим платьем. Бретельками служили гирлянды бархатных листьев, взбирающихся по плечам к обнаженной спине, а перед скромно украшал букет цветов.

– В нем она будет выглядеть богиней или феей.

– Именно, Мадлен, именно! – закричал Диор. – Но мы ведь хотим, чтобы он влюбился в Розу. Мы не хотим, чтобы она была частью роскошного декора, а чтобы она выделялась на этом фоне!

Хотя Шанель и придумала маленькое черное платье, но ответ Диора был великолепен. Юбка была не столь широка, как в полном комплекте костюма «Бар», но талия была плотно стянута над ниспадающей с бедер юбкой, переходящей в скромный полузакрытый цветок. На ней было два практичных больших кармана, а на лифе – глубокое квадратное декольте, замаскированное огромным бантом, словно я была подарком для Шарля, упакованным и готовым к вручению.

Когда я вошла в ресторан с разноцветным цветочным ковром, фресками, как в Помпеях, и украшенными лепниной потолками, я сразу поняла, что Диор был прав: меньшее превратилось в большее. Я замечала, как меня провожали взглядами, когда я проходила мимо, по настоянию Мадлен опаздывая на десять минут, но еще больше удивилась, когда Шарль не встал мне навстречу. Я стояла около своего стула и ждала. Я никогда раньше не встречала потерявших дар речи мужчин, но этот умный, такой уверенный в себе химик просто оторопел, ma chère. Если в твоей жизни будет такой триумф, дорожи им, они случаются так редко.

За спиной появился официант и выдвинул для меня стул. Только тогда, словно пробудившись от зачарованного сна, Шарль с большим опозданием вскочил из-за стола.

– Мадемуазель Кусштатчер, – сдавленным голосом сказал он, – никак не могу решить. Вы произведение искусства или сказочная принцесса?

– Доктор Дюмаре, – пожурила его я, – мы оба давно выросли, чтобы верить в сказки. Что касается искусства, – улыбнулась я, – оно на мне. – Я показала на свое платье. – Как и другой шедевр.

И протянула к нему надушенную руку.

Он встал, наклонился через стол над бледной рукой и вдохнул.

– Ах, идеально, – прошептал он, глядя мне в глаза.

Потом откинулся на стуле, когда тот же официант поднял бутылку шампанского, которое заранее заказал Шарль, и наполнил хрустальные бокалы.

– За будущее, – тихо сказал он и поднял бокал.

Разумеется, еда была выше всяческих похвал, но я, к сожалению, была настолько взвинчена, что не могла доесть ни одного блюда.

Шарль, как оказалось, пил мало, что – после моего отца – очень подкупало. Даже за десертом мы допивали ту же бутылку. Разговаривали то о пустяках, то о мечтах. Рассказали друг другу, как мы одиноки в этом мире: его семья погибла во время войны, я свою бросила.

Он жаждал приключений и путешествий, я хотела всему научиться у Диора. Мы одинаково хотели узнать друг друга, и под каждым кокетливым замечанием и находчивым ответом скрывались серьезные чувства.

Выйдя из ресторана, мы прошли красивую колоннаду, потом через сад Пале-Руаяль, мимо Лувра дошли до Сены у моста Каррузель, всю дорогу разговаривая. Скользя, спустились к реке слева и уселись на одну из каменных скамеек на набережной. Сидели близко, но не касаясь друг друга, пока наш бесконечный разговор не оборвался.

– Шарль, а это была работа или удовольствие? – спросила я, когда молчание затянулось.

Он взял меня за руку, прижимаясь носом к запястью и вдыхая запах кожи.

– А ты как думаешь? – спросил он и отпустил руку.

Какое там думать. Он впервые меня коснулся. Я чувствовала заряд энергии, излучавшейся от того места, где он крепко держал меня пальцами.

– По-моему, это не работа, – ответила я.

Меня так и подмывало схватить его за руку и спрятать лицо в его ладони, втянуть его запах.

– Тогда мы думаем одинаково, – сообщил он.

– В таком случае, – начала я, пытаясь воскресить возможность получить больше, чем приятную беседу, – я просто подумала, если джентльмен собирается просить разрешения… ну, ты знаешь, как это бывает.

Он сбросил воображаемую шляпу.

– Джентльмен возьмет на себя ту смелость после обсуждения с дамой в черном некоторых других проблем.

– Это что ж за срочность такая? – небрежно спросила я.

Он немного помешкал, явно борясь с самим собой.

– Это ничто и все.

Он подвинулся ко мне и скользнул рукой по моей до нетерпеливых пальцев. Мы немного помолчали, держась за руки. Я терялась в догадках, нас явно тянуло друг к другу, что же его останавливало, почему он только держал меня за руку? Для первого поцелуя лучше берега Сены места не найти. Я ждала.

Он наблюдал за течением реки.

– За последние несколько лет я понял, что в мире нет ничего несомненного. Но несмотря на это, – заметил он, повернув ко мне лицо, – я так уверен насчет тебя. Насчет нас. Если я прав и не сошел с ума, тебе лучше узнать об этом сейчас.

Он замолчал, перехватил мой взгляд, и я едва сдержалась, чтобы не наклониться и прижаться к его губам губами.

На лице у него отпечатались боль и стыд, но он продолжил:

– Как бы самонадеянно это ни казалось с моей стороны, но что-то подсказывает мне, что я поступаю правильно – ты должна знать, что у меня никогда не будет… я не могу иметь детей.

Я моргнула.

– Не можешь иметь детей… значит…

Мои глаза самопроизвольно скользнули вниз.

– Нет-нет, ничего подобного, – сказал он, и я зарделась. – С этим все в порядке.

У меня голова шла кругом, пытаясь постичь всю серьезность новости.

Мысли, словно пойманный в летней траве кузнечик, перескакивали с одного на другое. Он как бы сделал мне предложение – зачем сообщать мне о том, что он не хочет детей? Даже размышляя, почему он их не хочет, я поняла, что мне все равно. Главное – быть вместе, что бы ни произошло. Какова бы ни была причина, я подожду, пока он сам не расскажет. Но сразу за волной счастья пришла другая – страх. Он сообщил, что у него детей не будет, но у меня был ребенок. И если я хочу выйти за него замуж, то не могу скрыть правду.

– Тогда я тоже тебе кое в чем признаюсь.

Я набрала побольше воздуха, чтобы успокоиться.

Это ведь не как теперь, ma chère, молодая женщина в таком легко не признавалась. Но я заставила себя продолжить:

– У меня есть сын, совсем маленький. Он в Швейцарии.

– С отцом?

– Нет, у меня с ним нет связи, – заколебалась я. Однако его честность дала мне смелость признаться: – Меня изнасиловали.

Он резко втянул воздух.

– Война?

– Да.

Наши руки не расплетались, словно вели свой независимый разговор. Я наблюдала за течением реки.

– Мне было тяжело одной. И я решила приехать сюда и чего-то добиться в жизни, а потом вернуться за сыном. Я оставила его в хорошей семье и каждую неделю посылаю им деньги.

Шарль встал и закашлялся, не отрывая взгляда от реки. Меня затошнило, мне казалось, я ему отвратительна, обесчещенная женщина, а не нетронутый цветок, каким он меня представлял.

Он шагнул ко мне.

– Роза? У меня еще один вопрос.

Я приготовилась к худшему. Я все переживу, даже если мы сейчас распрощаемся.

– Я слушаю.

– Можно тебя поцеловать?

В тот же миг я испытала неописуемую радость, ma chère. Я ничего не ответила, только прижалась к нему, и наши губы встретились.

Вскоре он крепко обнимал меня обеими руками, прижимая к груди мою голову. Потом мы на мгновение отпрянули, чтобы перевести дух.

– Это хорошо. Поедешь и его заберешь, – заключил он. – Я не могу дать тебе ребенка, но, если он у тебя уже есть, будем жить одной семьей. Мы ведь созданы друг для друга.

Он чуть-чуть ослабил объятия, я повернулась, и наши губы вновь встретились.

* * *

Шарль был настроен решительно. Он отказался спать со мной до свадьбы. И дело не в том, что у него не было желания, по-моему, ему хотелось сохранить восторженное удовольствие, что мы получали при виде друг друга. Но долго мы бы это не вынесли, поэтому он заявил Диору, что у того всего четыре недели, чтобы сшить мне свадебный наряд. Диор с удовольствием принялся за работу, немедленно нарисовал платье и лично следил за выполнением. Он вихрем промчался по ателье, схватил тюль, собрал ткань на талии, словно пачку балерины, и потом улаживал на мне роскошный атласный жакет «Бар». Он изменил фасон жакета, и новая модель появилась в коллекции 1948 года под названием «Верность» – именно этого он нам желал в поздравительной открытке.

– Теперь остается решить, что надеть нам, мадам Фурнель, – заявил Диор, втыкая последнюю булавку, – когда я передам ее с рук на руки.

Я развернулась, чтобы на него взглянуть.

– Не дергайся, – отругал меня мэтр. – Могу я удостоиться этой чести?

– Конечно, – кивнула я и его обняла. – Merci pour tous[26].

Шарля мало интересовала суматоха подготовки, но он только попросил, чтобы я съездила в Санкт-Галлен и привезла Лорина, чтобы сразу начать семейную жизнь. Я отправила Шуртерам телеграмму, что еду.

Выйдя из поезда в Санкт-Галлене июльским днем, я чувствовала себя королевой. Когда я рассказала Диору, куда направляюсь, он настоял, чтобы я надела рабочие образцы и потом доложила, какое впечатление они произведут вне Парижа. Итак, на мне была одежда из следующей коллекции. Я сделала не больше трех-четырех маленьких шагов, как откуда ни возьмись появился носильщик и предложил поднести чемодан.

А всего три года назад неопытной, испуганной и беременной я появилась на соседней улице в поношенной одежде, с небольшой суммой денег и письмом. Я была одинока и всего боялась. Теперь у меня была цель, обеспеченность и куча планов и надежд в голове. Я была уверена, что всего достигну.

В гостиницу я не пошла. Мне так сильно хотелось подержать на руках маленького Лорина, что я дала таксисту адрес фрау Шуртер.

У меня была только одна смена одежды и ночная рубашка, но чемодан был набит подарками детям, там же лежал костюм от Диора и вечернее платье, которое я сшила сама с помощью Мадлен. Очень хорошо, что я была чем-то занята, потому что волновалась от мыслей, что увижусь с Лорином, как он вырос, светлые ли у него волосы, что он любит есть. Я добавила два лишних сантиметра к швам платья, уверенная, что мерки наверняка увеличились по сравнению с теми, что я хорошо знала. Я считала, что фрау Шуртер наверняка поправилась.

С колотящимся сердцем я подошла к двери дома Шуртеров и позвонила.

Дверь была тяжелой, деревянной, я напрягла слух, стараясь уловить звуки изнутри, хотя бы стук каблучков фрау Шуртер по паркетному полу. Но я ждала в полной тишине, пока она открыла дверь.

– Фройляйн Кусштатчер, входите, – сухо пригласила она.

Я вздрогнула, она всегда звала меня Розой. Протянула руки ее обнять, но она отступила, и я смущенно покраснела. Впустив меня, она закрыла дверь.

Мы изучали друг друга. Она выглядела чудесно, два лишних сантиметра можно было не добавлять. Я знала, что она видит – парижскую даму, мисс Диор, не бродяжку в чужих обносках, которую она помнила. Неудивительно, что она относится ко мне по-другому.

– Они в саду. Вы хотите его видеть?

Мы прошли через дом, который, казалось, не изменился с тех пор, как я была здесь, через кухню. Она открыла дверь, ведущую в сад, и до нас донеслись крики играющих детей.

Мои каблуки не годились для более сложных дорог, чем парижские бульвары с собачьим дерьмом, и мне пришлось сосредоточиться, спускаясь по ступенькам и ступая по неровной грязной садовой дорожке. И только остановившись, я подняла голову и увидела двух малышей, игравших с палкой с лошадиной головой и трехколесным велосипедом.

В конце лужайки стояла коляска с пухлым ребенком, смотревшим на мальчиков. Мы стояли незамеченные, наблюдая, как они катались по очереди, ссорясь и крича от восторга. Лорина я сразу узнала, он был светловолосый, как я, и, надо признаться, Шляйх.

Мой малыш стал маленьким мальчиком. Я потеряла дар речи. Меня переполняли радость и вина. В конце я только могла сказать:

– Он так вырос. Такой же большой, как Макс.

– Люди спрашивают, не близнецы ли они.

– Это нелепо! – возмутилась я.

– Да ну?

Она сказала это угрюмо, я никогда раньше такого от нее не слышала.

Я скрестила руки на груди.

– А малышка? Я даже не подозревала, что вы беременны.

– Вы думали, я поправилась, но это была Френи. Когда вы уехали, я была беременна почти три месяца.

– Вам, наверное, было тяжело.

– Да, моя семья увеличилась с одного ребенка до троих за полгода.

– Я не знала.

Она приняла Лорина, когда уже была беременна – мне стало стыдно.

– Мне очень жаль, Ида. И я вам благодарна, – сказала я, назвав ее по имени. – Я не могла взять его с собой, не справилась бы, я знала, что вы его приютите.

– Да, сначала нам было трудно, фройляйн Кусштатчер, – ответила она, намеренно подчеркнув фамилию. – Он так плакал. Его спас Макс, он его очень любит. Мы тоже. Он наш.

– Спасибо вам, – униженно ответила я.

– Вы поступили правильно, – уже мягче сказала она, – может, не тем способом, но правильно. Он ни в чем не нуждается. А вы были так молоды. А теперь посмотрите на себя – вы бы никогда этого не добились…

Она отвела взгляд от играющих детей и махнула рукой в мою сторону.

– …если бы он держался за вашу юбку.

– Вы были тоже правы. Я бы никогда не стала здесь счастливой. Я должна была чему-то научиться. Это была настоящая борьба, сначала все давалось нелегко. А потом мне повезло. Но я понимаю, сколько я пропустила.

– Да, пропустили. Такова цена успеха, и назад этого не вернуть.

Она не злилась, просто говорила правду.

Потом мальчики побежали к нам с криками:

– Мама! Мама!

Я смотрела на маленькое личико: он бежал по траве и глядел на меня. Его кудрявые золотистые волосы разлохматились, щеки разрумянились, голубые глаза были полны любопытства.

– Мама! Мама! – снова закричали оба.

Я встала на колени, готовая к его объятиям, и сердце мое учащенно забилось. Но Лорин подбежал к фрау Шуртер, мимо моих протянутых рук.

Он крепко схватился за ее юбку и прижался к ноге. Макс стоял рядом с ним.

– Лорин, – позвала я, – это я!

Он спрятался от меня за ее юбку. Я неловко встала.

Я столько раз представляла себе этот момент. В мечтах я опускалась на землю и хватала его в объятия, он прижимался ко мне. Но таких, чтобы он меня не узнал, не было, и чтобы испуганно прижимался к «маме». Я закусила губу и не могла вымолвить ни слова.

– Мама, – спросил Макс. – Почему тетя плачет?

– Фу, – ответила фрау Шуртер, – как невежливо. Нужно поздороваться. А ну, оба.

– Здравствуйте! – сказал Макс.

– Здравствуйте! – эхом отозвался Лорин, с любопытством взглянув на меня.

На мгновение воцарилась неловкая тишина.

– Ну что, дети, пойдемте угостим фройляйн Кусштатчер тортом, который мы для нее испекли.

При упоминании торта мальчишки побежали вперед, а Ида подхватила девочку и повела меня в дом. Мальчики уже сидели за столом, несомненно на своих обычных местах, и я заняла место отца семейства.

Лорин и Макс сидели по обе стороны от меня, а малышка Френи на высоком детском стуле рядом с матерью. Фрау Шуртер отрезала им по куску торта из гречневой муки с солидной порцией взбитого крема, которые они глотали с волчьим аппетитом между большими глотками малинового сока.

– Итак, Лорин и Макс, сколько же вам лет?

– Ему почти три, – ответил Макс, подняв три толстых пальца. – А мне уже четыре, – помахал он четырьмя пальчиками.

– А Френи?

– Ей восемь месяцев.

– Она наша младшая сестра, – объявил Лорин.

У него не было сомнений, к какой семье он принадлежит. В нескольких словах он объяснил мне свое место в этом мире.

– Понятно, – сказала я, изо всех сил стараясь улыбаться. – А правда, что у тебя через несколько недель день рождения?

– Да, – он лучился счастьем. – У меня будет праздник.

– Вот здорово!

Каждый раз, когда он говорил, я чувствовала уколы в сердце.

– Да.

Он взглянул на фрау Шуртер.

– Расскажи, кто придет в гости, – подсказала она.

– Эрик, Антон, Клара и Маттиас. И кузены, Мориц и Хельга.

Под двоюродными он имел в виду брата и сестру Макса.

Наступила тишина, и я усиленно старалась не превратиться в плачущую тетю. Я сосредоточилась на молоке в кофе, рисующем спиральные завитки, когда я его мешала. Через некоторое время молоко и кофе превратились в единое целое, и я снова заговорила.

– Как это будет интересно, – сказала я, надевая улыбку так же, как на званых вечерах с Диором.

– А мама испечет торт! – радостно закричал Лорин, еще больше оживляясь.

Опять повисло молчание, и я думала, что сказать.

– А я привезла вам обоим подарки.

– Мама, она привезла нам подарки! – восторженно взвизгнули мальчишки.

– И вашей маме тоже.

Я пошла за чемоданом, урвав хоть несколько секунд, чтобы побыть одной.

Распаковав маленькие свертки, Лорин и Макс бросились играть на ступеньках со слинки – шагающими пружинками.

Френи спала в коляске. Фрау Шуртер не распаковывала сверток. Вместо этого она положила передо мной толстый фотоальбом.

Я видела, как Лорин вырос с Рождества, как малыши катались на санках с ее мужем Оттмаром зимой и отдыхали летом на озере Констанц.

На каждой фотографии мой взгляд притягивали мальчики, неразлучная пара.

– Я позвонила в гостиницу и отказалась от номера, – сообщила она, когда мы просмотрели все фотографии. – Вам нужно проводить с Лорином больше времени, чтобы он снова к вам привык.

Остаток дня я провела на полу с мальчиками, играя в американские деревянные машинки и желтые грузовики, купленные мною для них, а также собирая пазлы и играя в детские карты.

Только уложив детей в постель, фрау Шуртер, я и ее муж сели ужинать. Мы ели хлеб, сыр, холодное мясо и корнишоны из моего прошлого и, беседуя, пили бесконечную бутылку вина. Я раньше не была знакома с герром Шуртером, солидным управляющим второго по величине в городе банка и, как я надеялась, добрым человеком, которому повезло с женой и семьей. Мы разговаривали о войне, о восстановительных работах, о Париже, моей работе, будущей свадьбе – обо всем, кроме Лорина, пока фрау Шуртер не убрала со стола. Они не разрешили мне помочь. Мы прислушивались к знакомым звукам тарелок и столовых приборов из кухни, пока герр Шуртер теребил серебряное кольцо салфетки и ткань.

Он не начинал разговора. Фрау Шуртер вернулась в комнату и стояла в дверях.

– Я так понимаю, Роза, что теперь, когда вы собираетесь замуж, вы приехали за ним? – неожиданно спросил он.

Я разгладила юбку и посмотрела ему в глаза.

– Да, у меня был такой план.

Они переглянулись.

– Конечно, мы так и подумали.

– Не знаю, как нам жить без него, – заметила фрау Шуртер, тяжело опускаясь на стул. – Особенно Максу.

– Когда вы уезжаете?

Герр Шуртер пытался изобразить спокойного управляющего банком, но нервно стучал ножом по деревянной столешнице. Он побледнел.

Теперь я не решилась встретиться с ним взглядом.

– Я уезжаю завтра, – тихо сказала я. – Завтра.

Скрипнул стул, фрау Шуртер толкнула его под стол.

– Пойду соберу его вещи, – с трудом выговорила она и, всхлипывая, рухнула на стул.

– Нет, так нельзя. Вот так явиться и его увезти.

Герр Шуртер вскочил и зашагал по комнате, потом схватился за спинку стула.

– Он вас даже не вспомнил. Ида мне рассказала.

– Да, – слабым голосом подтвердила его жена. – Он спросил меня, кто «эта тетя».

– Я ему писала письма каждую неделю, – в свое оправдание ответила я, понимая, как жалко это выглядит.

Это они его кормили, содержали, баловали, они были ему родными. А я посылала ему непонятные бумажки.

– Я читала ему письма, конечно, но ему было всего два годика! Разве он мог понять, что это?

Она покраснела. Я никогда не видела, чтобы фрау Шуртер теряла самообладание.

– А в самом начале, когда мы говорили о вас, он плакал. И мы перестали, – пояснил ее муж.

– Он все повторяет за Максом. Когда он начал звать нас мамой и папой, было бы жестоко его одергивать, он бы страдал, что его меньше любят, чем остальных. Мы ведь не знали, когда… – Ида глотнула воздуха, прежде чем продолжить, она раскраснелась, но говорила сердито: – Или вернетесь ли вы вообще.

– Почему вы никогда не сообщали своего адреса? – спросил герр Шуртер, не скрывая раздражения. – Мы, по крайней мере, могли бы что-то обсудить.

Они были правы. Мне было нечего сказать.

– Даже не знаю, – ответила я, потупив голову. – Глупо, конечно.

Герр Шуртер снова потеребил салфетку с кольцом, я сложила свою, а фрау Шуртер терла глаза вышитым носовым платочком. Нам всем было о чем задуматься.

– Он такой милый мальчик, – после длинной паузы заметила фрау Шуртер. – Мы старались, чтобы он чувствовал себя любимым ребенком.

– Дело не в его чувствах, мы его любим, – подытожил герр Шуртер. – Мы дали ему больше любви и верности, чем вы и ваши красивые наряды.

Упрек был несправедлив, и я разозлилась:

– Ида, это вы натолкнули меня на эту мысль. Вы сказали: поезжай и научись чему-нибудь. Заработай денег, чтобы обрести независимость и растить сына.

– Как вы смеете меня обвинять! – возмутилась она. – Я говорила, чтобы вы здесь начали свое дело, а потом поехали в Париж. Вы сбежали на следующий день, бросив Лорина у нашего порога!

– Я была молода, напугана и думала, что без него заработаю деньги быстрее.

– Хватит. Что сделано, то сделано, – объявил герр Шуртер, протягивая руку жене. Она крепко за нее ухватилась. – Вы уехали в Париж и оставили нам Лорина. Оно того стоило?

– Нет. Деньги – это еще не все, – призналась я. – Но я ведь уехала не из-за денег, я пыталась что-то построить, чтобы воспитывать Лорина.

– И дорого за это заплатили: теперь он любит нас, – ответил он.

– Знаю, и вы его тоже.

– И мы тоже, – согласилась Ида.

– Но…

– Но что?

– Я его мать. Он мой.

На следующее утро я не бежала из Санкт-Галлена на рассвете, как прежде.

Шуртеры провожали нас всей семьей, все четверо пришли после завтрака на вокзал. Мы молча прошли на платформу, и я нашла наш вагон. Мы остановились. Герр Шуртер нес маленький чемоданчик, который фрау Шуртер собрала Лорину. Он не выпускал его из рук.

Я взяла Лорина за руку.

– Лорин, ты готов к приключениям? Мы поедем на поезде. Попрощайся со всеми.

Он беспокойно посмотрел на меня и на Шуртеров и сморщил лоб.

Фрау Шуртер присела на корточки.

– Поцелуй меня.

Он выдернул руку из моей и побежал к ней.

– Мама, я не хочу уезжать, – дрожащими губами сказал он. – Я хочу остаться с вами.

– Нет, Лорин, тебе нужно поехать с ней. Я же объяснила, это твоя настоящая мама, она отвезет тебя к новому папе.

– Нет, это вы мои мама и папа, Макс – мой брат, Френи – сестричка.

Малыш заревел в голос. Он обвил руками ее ноги и рыдал.

Я встала перед ним на колени и умоляла:

– Лорин, пожалуйста, поедем со мной.

Он дернулся от моего прикосновения и закричал, словно от удара. Ида пыталась мягко его отстранить, но он только крепче в нее вцепился. Макс обнял его обеими руками и бросал на меня сердитые взгляды. Герр Шуртер побелел как полотно и поджал губы.

И знаешь, ma chère, я люблю привлечь к себе внимание, эффектно появиться, но более жалкого зрелища я никогда не переживала. Я плакала. Фрау Шуртер плакала. Лорин и Макс ревели, как умеют только дети, даже Френи присоединилась. Только герр Шуртер не плакал. Но его тихий голос задел меня за живое больше, чем крики Лорина:

– Если вы его любите, поступите по совести.

Он поставил чемоданчик, круто развернулся и пошел по платформе.

Я смотрела ему вслед, и мои мечты рушились на глазах. Поступить по совести – не всегда то, что тебе нравится.

Иногда правильнее поступить вопреки своему желанию. Я не любительница библейских историй, но тогда мне в голову пришла притча о двух матерях, ребенке и царе Соломоне. Меня привел в чувство поступок герра Шуртера, который просто ушел, чтобы не доставлять Лорину еще больших страданий. Для него на первом плане были чувства Лорина, а я думала только о себе. Мне хотелось создать семью с Шарлем, то, что у Лорина уже было с Шуртерами. Я сделала ужасное открытие: чтобы стать хорошей матерью, не такой, как моя, нужно самоотверженно пожертвовать собой.

Я должна была вернуть Лорина его семье.

– Герр Шуртер! – крикнула я. – Оттмар! Вернитесь!

Я встала на колени перед сыном и фрау Шуртер.

– Лорин, оставайся, – сказала я, гладя его светлые волосы. – Я не стану разлучать тебя с семьей. Они тебе родные.

Я встала. Подбежавший герр Шуртер тяжело дышал.

– Вам придется его усыновить, – заметила я резче, чем хотела.

– Конечно, – тут же согласилась фрау Шуртер.

– Мои юристы займутся этим сегодня же, – добавил отец Лорина, и его лицо оживилось.

Ида наклонилась и обняла Лорина, который все еще прижимался к ее ногам. Она что-то шепнула ему на ухо. Секунду поколебавшись, он оторвался от нее, подошел к коляске Френи и достал из-под одеяла коричневый пакет.

– Лорин хочет вам что-то подарить, – сообщила Ида.

Я встала на колени, чтобы в последний раз посмотреть на своего мальчика. Он медленно подошел ко мне, но не слишком близко. Его лицо раскраснелось и покрылось пятнами, он смотрел в мои красные глаза.

– Мама сказала, что вы все время плачете, потому что вам больно. Это помогает от боли. Мы сами рвали цветы.

В маленьких ручонках он держал коричневый бумажный пакет, а внутри была эта самая бутылка, полная цветков арники в швейцарском спирте.

На следующую ночь, вернувшись в Париж, я заставила Шарля лечь со мной в постель до свадьбы. Только в его объятиях я залечивала разрывавшую меня на части тоску. Иногда арника бессильна.

Глава 10. Пинцет

Бывает, единственный волосок сводит на нет часы усилий. И не потому, что он обязательно заметен, но будет портить идеальный образ. Видишь вот этот, ma chère, он на три миллиметра ниже брови, чего допускать никак нельзя. Этому я придаю большое значение. Представь: мерцающие перламутровые тени для век, и посредине извивается волосок? Однажды, впервые оказавшись в Бразилии, я сделала ваксинг бровей, но это был первый и последний раз. Дуга получилась слишком высокой, кожа покраснела, распухла и растянулась, и я поклялась, что больше никогда не доверю лицо чужим прихотям и непредсказуемым навыкам. Я предпочитаю самой сосредоточиться на предстоящей задаче. Кроме пинцета мне ничего не нужно. Над внешностью, подаренной природой, нужно работать, а не разрушать ее. Этому я научилась у Шарля.

В ночь, когда он впервые остался у меня, мы почти не спали. Голод выгнал нас на кухню проверить в шкафах запасы Мадлен. Завернувшись в одну простыню, мы стояли у окна и кормили друг друга камамбером.

Хотелось бы добавить, что над блестящими крышами танцевал лунный свет, и мы купались в синих лучах, но, как я припоминаю, ночь была пасмурной. Над Парижем висели тяжелые тучи и моросил дождь. Но для меня ночь была ослепительно-яркой.

И все же, как бы мы ни были счастливы вместе, печаль из-за отказа от Лорина была такой ощутимой, что Шарль относился к ней почти как к третьему человеку в комнате. Когда я слизала последний кусочек сыра с его пальцев, он крепко прижал меня к себе. Меня очаровали черные завитки волос у него на груди. Томас, мой первый мужчина, был худощавым и без лишней растительности.

Шарль был невысокого роста, но плотный и коренастый и от природы сильный. Темные тугие завитки покрывали его грудь, и, чтобы добиться гладкой кожи на лице, бриться приходилось по два раза на день.

Я натерла кожу, и на лице появилось раздражение от предвестника его бороды, которая с каждой минутой, казалось, становилась все жестче. Я потеребила тугие черные завитки и, прикрыв глаза, прислушалась к биению сердца в груди.

– Роза, – тихо позвал он, выводя меня из грез. – Есть идея. Когда мы поженимся…

– Мы уже муж и жена, – перебила я его поцелуем.

– По закону, – уточнил он и помолчал в поисках моих губ. – Когда мы зарегистрируем брак, я считаю, нужно уехать.

– Отдохнуть? Я бы не отказалась от Лазурного Берега.

Он покачал головой.

– Нет, в другую страну, на постоянное жительство.

Мгновенно захотелось сказать «нет», но потом я спросила:

– Зачем?

– Чтобы начать жизнь заново, оставить прошлое позади, – целуя меня, ответил он. – Чтобы ты не думала все время о Лорине.

Я посмотрела на крыши домов и бесцветное ночное небо и вздохнула.

– Чтобы у меня не было возможности поехать и пошпионить за ним в Санкт-Галлене? Ты об этом?

– Да. Может быть. По-моему, лучше переехать. Что мы постоянно и делаем.

– Я подумаю.

Я спрятала голову у него на груди и втянула носом воздух. Пахло счастьем.

Я задумалась, и чем больше размышляла, тем больше понимала, что он прав: я ведь часто переезжала. Сначала из Оберфальца, потом из Санкт-Галлена, ну а теперь из Парижа. Останься я на месте, во мне что-то умрет, я буду постоянно тосковать по Лорину. А ведь встретившись с юристами, которые привезли документы и ездили в Санкт-Галлен, я согласилась, что не буду искать с ним встреч. Теперь его будут воспитывать Ида и Оттмар Шуртер, их юристы дали мне понять, что к нему относятся так же, как и к остальным детям. Они понимали, какую причиняют мне боль, однако настаивали, чтобы я прекратила все контакты: не писала, не приезжала и даже не присылала денег – в противном случае мне их возвратят.

Когда наконец все бумаги лежали передо мной, я их прочла, взяла ручку, подержала и отложила, не в силах подписать. Юрист подал мне стакан воды и носовой платок, но я долго сидела не шелохнувшись. Это был самый трудный шаг в моей жизни. В конце концов я заставила себя взять ручку и, подписав, отказаться от собственного ребенка. Ручка с золотым пером казалась ножом, а черные чернила – кровью, они причинили мне боль.

Мы с Шарлем поженились за неделю до этого: скромное событие в местной мэрии и обед с Кристианом, Мадлен и помощником Шарля. С тех пор мы делили маленькую кровать в квартире Мадлен. В его комнатушке едва помещалась кровать, и моим платьям точно не нашлось бы места. Мадлен, кажется, была рада нашему счастью. Она пристрастилась к игре в карты у соседей и довольно бурчала, что теперь я всегда опаздываю на работу. Но в ту ночь, когда я подписала документы, впервые после возвращения из Санкт-Галлена в ее отсутствии, деликатном жесте, не было необходимости.

Я отвернулась от Шарля к стене, когда он лег в постель рядом со мной. Он выжидающе наклонился надо мной, и я чувствовала его взгляд.

– Нужно уехать очень далеко, – выдавила наконец я. – Очень.

Он, обнимая, закрыл меня, съежившуюся в комочек, всем телом и сжал мою руку.

– Я так и думал, – ответил он, нежно целуя меня в макушку. – Очень далеко.

После объявления Шарля о том, что он ищет работу в другом месте, нас забросали письмами в авиаконвертах с предложениями выгодной работы в ряде экзотических мест. Только тогда я узнала, что у него не только талант составлять букеты вин и парфюмерные ароматы, но его докторская диссертация известна как блестящий трактат об анестезирующих эфирах и до войны у него было опубликовано много работ, принесших ему замечательную репутацию.

О Бразилии мы ничего не знали, кроме того, что Шарлю предложили престижную работу на химическом факультете университета в Рио-де-Жанейро и, самое главное, что это очень далеко от Санкт-Галлена. Учебный год в Бразилии начинался в феврале, поэтому времени у нас было в обрез.

В Рио мы прибыли между Рождеством и Новым годом. Сняли номер в отеле «Копакабана», не из-за того, что могли себе его позволить – мы не могли, – а просто ни о каких других не слышали. Несмотря на астрономические цены, мы об этом не пожалели. Отель был вполне парижским зданием, перенесенным на берег с пальмами. Мебель была из бразильского дерева. Это потом я выучу много новых слов: ятоба, кумару, ипе, масарандуба, а пока мне все было в новинку, я просто, любуясь, поглаживала роскошную полированную древесину.

В нашей комнате был маленький балкон, выходивший на извилистый берег между двумя поросшими лесами мысами: к северу Пан-ди-Асу́кар, сказочная гора Сахарная голова, возвышавшаяся над зеленым мысом, а к югу – две огромных темно-коричневых гранитных скалы, гнездившиеся напротив друг друга, сплетенные Дойс-Ирмаос, или Два брата, менее известные, чем Сахарная голова, но более эффектные, поднимавшиеся с покрытых джунглями нижних склонов. А прямо перед нами плескалось море, Атлантический океан, простиравшийся до Африки и далее, к Европе.

Первые два дня мы едва двигались. Жара и влажность истощили наши силы, и мы целыми днями пили у бассейна коктейль кайпиринья да утром и вечером бродили по песку. В последний день 1947 года мы сидели на берегу, ожидая, когда солнце нырнет в волны, потом вернулись в отель обедать. После вечерней трапезы я еще раз приняла душ, вентиляторы в ресторане не давали необходимой прохлады, и между грудей струились ручейки пота. Диор не придумал одежду для жаркого климата. Я вышла из душа и увидела, как Шарль копается в чемодане.

– Никак не найду костюм, – сказал он, вытряхивая половину чемодана на пол. – Льняной.

– Он в шкафу, – ответила я. – Зачем он тебе?

– Мы идем на пляж, – сказал он, глядя на меня и улыбаясь, словно взволнованный мальчишка.

– Уже десять. И темно.

Он нащупал кремовый льняной костюм и скинул его с переполненной перекладины.

– Выгляни в окно.

Прошлым вечером берег был темным местом, кроме света уличных фонарей, выстроившихся вдоль авениды Атлантика. Теперь рой призрачных фигур в белом скользил между пальмами до самого песка.

– Консьерж сказал, что люди наряжаются в белые одежды, чтобы наступающий год принес мир и согласие, – сообщил Шарль, застегивая белую хлопчатобумажную рубашку. – Так мы начнем новую жизнь.

Пошел дождь, капли были такими крошечными, что казалось, зависали в воздухе.

Почти полный диск луны заволокло тихо скользящими облаками, но на пляже было светло. В импровизированных часовнях в песке или просто в руках людей в белых одеждах горело много свечек, и везде под дождем пламя трещало и шипело.

Мы шли среди поющих толп, и люди брали нас за руки и приглашали в свои танцы. Наконец мы медленно подошли к бьющимся о берег волнам, ступая босиком по потухшим свечкам и цветам. Цветы были повсюду – на земле, в руках, на ковчегах.

Подойдя к крутому склону, который вел вниз, к бурунам, мы увидели стоявшую на вершине молодую темнокожую женщину в белом платье с длинными черными распущенными волосами.

Позднее, когда я познакомилась с особенностями бразильской расовой иерархии, я бы назвала ее «морена». На крупных застывших руках безвольно болтались кисти и пальцы, глаза были прикрыты, голова запрокинута. Она стонала, как дикий зверь от боли, извиваясь и пытаясь вырваться из рук крепко держащих ее спутников. Издав истошный крик, она рухнула на песок. Ее спутники собрались вокруг, молчаливые и спокойные. Моя голова гудела от волнения, смущения и тревоги.

Взяв Шарля за руку, я, спотыкаясь, потянула его вниз, к морю. Люди стояли у самой кромки воды и бросали цветы в набежавшую волну – мокрые цветы рассыпались по песку.

Для меня все было новым – душный влажный ночной воздух, рой людей в белом, ритмичный звук барабанов, бьющих в уши. Толпа тоже была необычной: молодые и старые, богатые и нищие, черные и белые, и всех оттенков между ними. Это была не просто встреча нового года, а встреча с новым миром.

А потом начался фейерверк. В Оберфальце я приходила в восторг от запуска нескольких ракет, эхом отдававшегося в долине, но здесь, в Рио, когда старый год ушел, берег и тучи над головой залило фонтанами света насколько мог охватить взор, будто по небу протянули ленту из огня и золота. Толпа стояла, задрав головы, и восторженно охала и ахала.

Шарль обхватил меня руками, и у меня возникло чувство, что я в бреду. Новый год для меня всегда был связан со снегом и льдом, и вот мы стоим под теплым дождиком в светлой летней одежде, разгоряченные и потные.

Покидая Оберфальц, я и представить не могла, что когда-нибудь уеду из Швейцарии. Но я не только уехала из Санкт-Галлена, я покорила Париж. Прошло ровно четыре года с той поры, когда Шляйх угрожал мне в последний раз, пока вокруг запускали сверкающие ракеты, и вот я уже в Рио-де-Жанейро, на пляже Копакабана, пропускаю сквозь пальцы песок.

Да, Лорина я потеряла, но война закончилась, Европа осталась далеко позади, и наше будущее простиралось перед нами словно усыпанный цветами песок, освещенный сверкающими вспышками. Когда мы поднимались к дороге, меня захлестнуло волной надежды.

Мы пересекли авениду Атлантика, проталкиваясь сквозь поток идущих вдоль нее людей, и молча вернулись к себе в комнату.

Мы снова разделись и приняли душ. Хотя это было бесполезно: когда мы вышли из ванной, капельки пота уже блестели на лбу. Мы вышли на балкон взглянуть на все еще празднующий народ. Я прильнула к Шарлю, толкнув его головой, и мне на плечо упала капля с его подбородка.

– Mon amour[27], с тебя капает, – засмеялась я. – Иди опять в душ.

Он не ответил, и я уловила еще одну каплю.

– Прости, – сказал он, заходя в комнату. Его голос звучал странно. Я пошла за ним и пришла в смятение, обнаружив, что по его лицу бегут не капельки пота, а слезы.

Я протянула к нему руку, но он отпрянул.

– Что случилось?

– Это… все, – махнул он рукой широким жестом, охватывающим наши жизни. – Я этого не заслуживаю.

– О чем это ты? Разве ты не счастлив?

Он повернулся ко мне, подхватил меня на руки и прижался ко мне губами в отчаянном поцелуе.

– О боже, да, – отстраняясь, ответил он, – я тебя люблю. Но я этого не заслуживаю. Я не имею права на такое счастье.

Он отпустил меня и вернулся на балкон. Его лицо исказилось от боли, тень которой я заметила, еще когда он рассказал, что не может иметь детей. Он оперся о перила. Это было единственное место, где он мог побыть один, поэтому я поняла намек и легла в постель.

Наверное, я заснула, потому что, когда почувствовала его руку, вытиравшую пот у меня со спины, ночной воздух был тих, пение на берегу тоже смолкло. Я открыла глаза и увидела его печальное лицо. Раньше в таком настроении я его никогда не видела.

Он меня поцеловал.

– Ты никогда не спрашивала меня, почему я не могу иметь детей, – сказал он так тихо, что я напрягла слух.

– Нет, – ответила я и взяла его за руку. – Ты сам должен решить когда.

– Я хочу рассказать тебе сейчас, а то никогда не смогу.

– Потом, – ответила я, притягивая его к себе.

Забавно, но поцелуи и любовные утехи – это отдельный особый язык.

Одни и те же действия, движения языка, прикосновения, слияние бывают тихими, любящими, нежными, злыми и даже насильственными. Большую часть времени, проведенного вместе, Шарль и я словно испытывали отчаянную необходимость слиться воедино, стать одним целым. Но те же самые жесты и движения выражают сочувствие, взаимопонимание и нежность, словно каждое прикосновение, ласка – это бальзам, мазь, заживляющая невыразимые раны.

Впоследствии он лежал рядом со мной на кровати, уставившись в потолок, я прижалась к нему, положив руку ему на грудь, он обнимал меня, и по моему животу, смешиваясь с вездесущим потом, стекала сперма.

– Моя фамилия Дюмаре – французская, – сообщил он, когда я собралась спать. – По-твоему, я француз?

– Да, – удивленно ответила я. – Конечно.

– Вот и я так думал, – он помолчал. – И на самом деле отец мой – француз. Мать думала, что она француженка. Но в 1940 году, когда немцы вошли во Францию, мы с матерью перестали быть французами. Мы сразу стали евреями.

– Ох.

Я протянула руку к пенису. Он был мягкий и липкий, а в конце гладкий и открытый.

– Я подозревала.

У меня был не слишком богатый опыт, и, когда я отдавалась Томасу, в спальне было темно, однако я заметила разницу и приняла ее вместе с отличием между худощавым долговязым мальчишкой с гладкой кожей и моим мускулистым мужем. Но теперь все стало понятно.

– Тебе делали обрезание?

– Да. Даже если я сам об этом никогда не задумывался, если я считал себя французским мальчишкой, то для нацистов это было словно клеймо на лбу.

Он долго смотрел в потолок, и я прижалась губами к его руке.

Я никогда не была знакома с евреем до встречи с профессором, а живя с ним, поняла, что он просто обычный человек. Я знала о гибели его семьи и о его горе, то есть понимала, что такое Холокост.

Я с ужасом представляла, что сейчас услышу.

– Когда немцы вошли в Париж, мы уехали на юг, но режим Виши был ничуть не лучше. Мы останавливались у друзей, все время переезжали в полном отчаянии. Отец чего только не пробовал, но он не мог помочь нам исчезнуть. Зато в этом преуспели власти. Нас арестовали. Отцовские усилия были напрасны, и нас – мать, сестру и мою жену с сыном – в канун Рождества 1942 года увезли в Дранси, а потом, в январе 1943-го, в Освенцим.

– Ты был женат? У тебя была семья?

Тоска по Лорину была такой сильной, но он, по крайней мере, был жив.

Шарль с трудом сдерживался, чтобы не зарыдать. Он смотрел на работающий вентилятор на потолке и закусил губу, а по щекам его ручейками сбегала соленая жидкость. Я поцеловала его в лоб и взяла за руку.

– Что с ними произошло?

– Мать, мою жену Франсуазу и Луи, ему исполнилось четырнадцать месяцев, отвели в сторону, налево.

Он закрыл глаза.

– Нас с сестрой оставили на месте. Лево, право. Смерть, жизнь. Мать, Франсуаза и Луи через несколько часов погибли. Мы даже не попрощались.

Он отвернулся, и я уткнулась носом ему в шею.

– А сестра? – спросила я, заранее зная ответ, но ужасаясь.

– Ей пришлось совсем плохо. Нас разлучили, я припасал для нее еду. Но этого было мало. Когда нас освободили, она была очень худой и через неделю умерла от дизентерии.

Я понимала его с трудом. Я сама не попрощалась со своей семьей. Они меня всегда огорчали, я не чувствовала их любви. Он всегда вспоминал о родителях с любовью и нежностью. Он никогда не говорил о жене и сыне, но я не сердилась, понимая, что эту боль он таил в себе и ничто его не утешит.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

Мы лежали, не шевелясь. Я знала, что рассказ еще не окончен, но не представляла, чего ожидать.

Теперь все по-другому, ma chère, у нас появились книги, фильмы, телесериалы и документальные фильмы о Холокосте. А тогда выжившие и жертвы еще не обрели голоса.

Шарль вздохнул.

– Я стараюсь не винить себя в том, что остался жив. Мне тяжело.

Его рука упала рядом со мной на матрац, и он несколько раз глубоко вздохнул.

– Меня погнали направо и, зная, что я химик, отправили работать на химический завод IG Farben.

– Что вас заставляли делать?

– В основном производили резину. Потом меня перевели в лаборатории. Компания Bayer покупала узников для испытания на них различных химикатов. Роза… – Его голос дрогнул. – Я видел такое, чему до сих пор не могу поверить. Меня пару раз заставляли готовить смеси для десятого блока, где они проводили медицинские опыты. Я голодал, меня били, жил в грязи, болел, страдал от истощения – все это было ничто. Я выжил. Но я видел, что люди делали с другими людьми, с женщинами и детьми. И этот ужас трудно даже представить. Знаешь Босха, Иеронимуса Босха?

Я покачала головой.

– Он художник. Я как-нибудь тебе покажу, – сказал он. – Его картины вызывают страх и отвращение. Когда люди на них смотрят, они все это чувствуют, потом отворачиваются – и чувство пропадает. Я живу с этим удушающим чувством все время. Оно меня не покидает.

– Что произошло с твоим отцом?

– Война закончилась, и я вернулся в Париж, в старую квартиру. Его там не было. Консьержка рассказала мне, что он покончил с собой на Рождество 1942 года, в тот самый день, когда нас увезли.

Он всхлипнул, и, словно разрушенную плотину, его смыло бурей рыданий.

Я не вымолвила ни слова, только держала его в своих объятиях, пока он не затих и не перестал дрожать.

– Я никогда не смогу привести еще одного ребенка в этот жестокий мир. Никогда. Понимаешь?

Я поцеловала его в плечо, мокрое от пота и слез. Сердце мое разрывалось, я еще лелеяла надежду, что он передумает, но теперь я его понимаю.

– Да, – подтвердила я.

В первый день 1948 года я проснулась раньше его и лежала, наблюдая, как он спит, расслабленно и спокойно. Он открыл глаза и улыбнулся.

– Ты еще здесь.

– Всегда, – с улыбкой ответила я.

– Странно. Я думал, после вчерашнего буду чувствовать себя хуже, но мне легче.

– Как это?

– Последние годы я словно жил с осколком в сердце. С постоянной болью. Но вот прямо сейчас, в эту секунду, она ушла.

– Ты скрывал столько боли, mon amour. Она должна была вырваться наружу.

– Вчера ночью ты слушала… ты была похожа на мою мать, когда она пинцетом доставала занозу. Осторожно так.

Я погладила его по голове.

– Наверное, она тебя очень любила.

Через год, в канун Нового года, мы снова провели вечер на пляже Копакабана. На этот раз мы понимали, что происходит. Кандомблисты, одетые в белое, предлагали цветы Иемандже, морской владычице, богине плодородия. Они зажигали свечи, пели и танцевали, восхваляя ее, некоторые впадали в транс. Несмотря на то что мы уже выучили до определенного уровня разговорный португальский, все равно не понимали, что они поют, потому что слова были из ломаного языка йоруба, поскольку кандомбле – сохранившиеся остатки старых африканских религий, привезенных через Атлантику много лет назад рабами.

После фейерверка, который оказался еще зрелищнее, чем в предыдущем году, мы вернулись по берегу в Леблон, растущий пригород, где сняли небольшой домик на улочке, идущей от берега. С балкона, в конце дороги, был виден простиравшийся вдаль океан.

Сейчас уже этого не найти, на его месте огромный многоэтажный дом.

В тот вечер, вернувшись домой, мы стояли на веранде, глядя на чужое ночное небо. Хотя я знала очень мало названий созвездий в северном небе, только в Бразилии я осознала, насколько они мне родные.

Всякий раз, поднимая глаза к новым южным небесам, я терялась. Не могу даже объяснить, ma chère, что там так отличалось, но факт остается фактом.

Пока я смотрела на странные чужие звезды, Шарль ткнулся носом мне в шею. Он протягивал мне коробочку.

– Рождество закончилось неделю назад, – заметила я.

– Что, не возьмешь? – улыбнулся он.

И сделал вид, что убирает руку.

Я протянула обе руки, и коробочка, завернутая в мягкую бумагу, перевязанная золотистой лентой, оказалась у меня на ладонях. Я развязала бант и открыла подарок.

Внутри на белой салфетке лежал позолоченный пинцет. На одной стороне была выгравирована большая буква Ш, на другой – Р.

Взгляни, ma chère, буквы еще заметны. Некоторые вещи никуда не исчезают.

Глава 11. Лак для ногтей

Тебе всегда нравилась радуга маленьких флакончиков, выстроившихся в этом шкафу. Лак для ногтей – необходимый завершающий штрих любого наряда. По состоянию ногтей можно многое узнать о женщине. Обломанные ногти говорят о работе и мытье посуды, а блестящие безупречные можно неправильно посчитать символом безделья или принять за признак состоятельности. Что касается решения накрасить ногти и не менять цвет целую неделю, это просто смешно.

Когда я работала официанткой в родительском ресторане и швеей в Париже, я считала, что достаточно приводить ногти в порядок раз в неделю, а лак наносить только по особым случаям. С тех пор я узнала, что накрашенные ногти показывают приложенные усилия, и стала делать маникюр чаще. Каждый день, так же, как я выбираю губную помаду, подходящую к наряду, я крашу ногти подходящим лаком.

Когда бы я ни снимала старый лак ацетоном, я погружаю руки в воду, отодвигаю мягкую кожу, чтобы открыть лунки, втираю масла, прежде чем нанести лак. А нанести лак не так-то просто. При хорошем маникюре необходимо высушить и дать отвердеть каждому слою. Спешка неуместна, для маникюра нужно время. Поэтому, как ни странно, я часто решаю, что надеть, заранее, за день перед вечером занимаюсь ногтями, смотрю в это время телевизор, если я дома. Или я делаю маникюр рано утром, между телефонными звонками.

Конечно, сейчас у меня нет времени подготовиться как следует к этой встрече – как говорится, на охоту ехать, собак кормить, – а я еще даже не решила, что надеть. Когда дело касается внешности, спешить нельзя.

Далеко не каждый может посвятить себя искусству красоты в такой степени, но себе я поблажек не делаю. Моя собственная наставница в этом отношении настолько взыскательна, что я не могу ее подвести. Я говорю о Грасе. Забавно подумать, что у меня с ней самые долгие отношения, начиная с тех пор, как она стала моей помощницей. Я, конечно, заметила, что бразильские женщины не считают себя одетыми без губной помады и маникюра, но, только познакомившись с Грасой, я стала понимать их настоящую важность.

Граса стала у нас работать на третий год нашей жизни в Бразилии. Скромная, застенчивая молодая женщина, необычно высокая и гибкая для бразильянки, она неслышно, будто сильфида, ступала босиком по каменным и деревянным полам дома. Каждое утро она приходила до нашего пробуждения, открывала ставни и окна, чтобы впустить в дом морской бриз, прежде чем закрыть их снова в тщетной попытке спастись от жары.

Мы спускались вниз и находили свежий букетик цветов рядом с завтраком из свежевыжатого апельсинового сока с кусочком лайма на твердой оранжевой мякоти разрезанной пополам папайи, из которой Граса уже вынула темные круглые семена. Мы ели фрукты и еще теплый хлеб с джемом из маракуйи, читали газеты, потягивая кофе, пока Граса осторожно двигалась вокруг, убирая кухню. С того дня, как она начала у нас работать, она стала незаменимой для размеренного хода моей жизни.

У меня было много дел. Естественно, я произвела фурор на первых же светских мероприятиях, которые мы посетили, когда оговорилась – конечно, случайно, – что училась и работала у самого Диора и была его музой. Дамы слетались при моем появлении, как мухи на мед, умоляя сшить им платья. Спустя несколько месяцев после прибытия я шила платья, костюмы и юбки. Через два года управляла домом моды.

Мой стиль и связь с Диором уже производили сенсацию, но даже самые важные дамы бразильского общества, которые делали покупки в Париже, приходили ко мне, потому что, в отличие от Диора и других парижских выдающихся модельеров, я шила из тканей, которые подходили для тропиков: шелка, тонких хлопчатобумажных, льна. Я также начала экспериментировать с новыми тканями: вискозой и искусственным шелком. С той минуты, как я вышла из самолета в аэропорту Сантос-Дюмон и почувствовала, как меня окутывает влажный горячий воздух, я поняла, что любовь Диора к крайностям, к большому количеству лишней тяжелой ткани здесь просто не подойдет. Мне пришлось принять его «новый облик» и приспособить его к требованиям окружающей среды.

Мы прибыли в Южное полушарие летом, и я предполагала, что обилие фруктов и цветов постепенно иссякнет. Но с наступлением в Рио зимы я узнала, что она жарче, чем лето в Оберфальце, и не менее зеленая. Природное чутье подсказывало выбрать буйство красок, но я быстро поняла, что моя клиентура не в восторге от пародии на стиль, которую превозносила Кармен Миранда.

Мои дамы из Рио, находящегося в тысячах миль от Парижа, стремились к утонченности, как и их сестры, задолго до них отправлявшие грязные платья и белье из Манауса, города, основанного на величайшем источнике свежей воды в мире, через Атлантику в прачечные Португалии. Они хотели модные элегантные наряды, а не тропическую экзотику.

Поначалу Граса меня стеснялась, прошел год, прежде чем мы начали по-настоящему беседовать. На самом деле мы редко виделись. Днем меня никогда не было дома. Однако постепенно, из-за простой необходимости, она начала говорить. Потом мы стали делиться тайнами, так, мимоходом. Она узнала имена моих крупных клиентов и наших друзей, когда я рассказывала, чей бокал она убирает, почему та подушка так смята.

И сама постепенно узнала, что она приехала из сельской глубинки и большой город ее пугает. Она остановилась у двоюродной сестры в Дона Марта, пригороде из трущоб, прилепившихся одна к другой на крутом склоне горы над историческим районом Леме.

Рио-де-Жанейро вырос вокруг южной кромки залива Гуанабара. Если встать под статуей Христа у горы Корковаду, то внизу, над узкой частью залива, будет гора Пан-ди-Асукар, Сахарная голова. Она похожа на огромный термитник и представляет собой одну из многих черно-красных гранитных скал, поднимающихся из светлого песка и остатков прибрежных джунглей. Цвета здесь такие яркие – синева моря и неба, зелень деревьев, бледная, словно выцветшая на солнце желтизна песка.

Богатые платили, чтобы быть поближе к пляжу, и захватили всю равнину вдоль побережья, а уборщиц, механиков и рабочих оттеснили на склоны крутых гор под отвесные скалы. Дона Марта была одной из самых старых фавел с единственным входом – дорогой, круто поднимавшейся в горы. Хибары, построенные из развернутых нефтяных бочек, выброшенных дверей, рифленого железа, хаотично ютились по обе стороны от дороги.

Пока Граса вела нас пешком к дому своей сестры, я наслаждалась безумно красивыми видами на острова, как драгоценные камни купавшиеся в лазурных водах залива, которыми местные жители любовались поверх развешанного на веревках белья.

Граса могла бы вырасти красавицей. Будь у нее другое начало жизненного пути, ходила бы выпрямившись, одетая в шикарные качественные костюмы, в сшитые на заказ брюки и элегантные юбки. На самом деле она была похожа на помятую банкноту.

Она коротко стригла волосы и выпрямляла их, закалывая шпильками и втирая масло, часто повязывала на голову шарф – не привлекательную бандану из разноцветного шелкового платка, а рваный клочок полинявшего ситца, порванный по краям и плотно завязанный.

Я видела ее только в рабочей одежде, простенькой и поношенной – бесформенные блузки, прикрывавшие юбки А-силуэта из вырезанной квадратом ткани окутывали худощавую фигуру с длинными истощенными, угловатыми конечностями. Мускулистые, крепкие руки и ноги ни на минуту не оставались без дела, всегда в движении: подметали, перекладывали, вытирали пыль, выжимали и вешали. Разглядеть в ней красоту было трудно.

В ту пору я была слишком занята Шарлем и собой и ничего не замечала. И не то чтобы было чем поделиться: счастье двоих для окружающих – смертная тоска. Все же для меня это были золотые денечки, можно сказать, буквально. Каждое утро, до или после завтрака, мы гуляли по берегу, а по выходным лежали на песке, пока жара не становилась невыносимой, и загорали. Стремительный подъем моего бизнеса вкупе с работой Шарля в университете приносили хороший доход.

Я нашла старый городской магазинчик, переоборудовала его, и, как у Диора, мои изделия шили на этажах над магазином. В таком непопулярном районе он обходился мне довольно дешево, но магазин оживил улицу. Мы путешествовали по Бразилии, вдоль Амазонки из Белема около устья глубоко в джунгли за Манаус, стояли над грохочущими водопадами Игуасу, наблюдали за дикой природой в обширных болотах Пантанал, проезжали вдоль побережья полосу колониальных городов, ездили на экскурсию в древние города золотодобытчиков Минас-Жерайс с крохотными церквями в стиле барокко, украшенными множеством золотых херувимчиков. Мы покупали россыпи драгоценных камней: алмазы, рубины, сапфиры, изумруды и аметисты, а также полудрагоценные камни, о каких я раньше не слышала: аквамарин, берилл, хризолит, топаз и чудесный турмалин, а также золото для ювелирных изделий. В Рио мне делали из них эффектные украшения, которые я придумывала сама. Так развился еще один бизнес.

Когда я покидала Санкт-Галлен с планами преуспеть в Париже, у меня была мечта основать собственную мастерскую. Теперь у меня было целых два успешных дела, будто я нашла баснословные сокровища короля дворфов из сказок моего детства, видимые только в розовом сиянии заката. Я боялась, что наше счастье окажется недолговечным, как закат. Через три года я купила дом на авениде Атлантика в Леблоне.

В начале пятидесятых движение было очень маленьким, мы могли перейти дорогу в считаные секунды и оказаться на пляже. Шарль с головой ушел в науку и преподавание и счастливо принял удобства, в которых мы теперь жили, на самом деле их не замечая. Но – потому что, ma chère, всегда существует «но» – мысль о Лорине охватывала меня с бешеной яростью. Но даже тогда, несмотря на мой плач и стоны, Шарль не сдавался. У него детей не будет.

Ты, может, посчитаешь это странным, ma chère, что я приняла его решение. Спустя годы я размышляла, почему я просто не забеременела «случайно». Подозреваю, что в душе меня преследовала мысль, что я недостойна быть матерью. Я так и не простила себе, что потеряла Лорина, и, в конце концов, уважала решение Шарля.

Однажды утром, когда я собралась на работу, мне захотелось пить, и я направилась в кухню выпить стакан воды. Помню, что была в отличном настроении, ночью мне приснился новый фасон, и я крутила его в голове. Я всегда обожала творческие порывы. Открыв холодильник, я достала кувшин с прохладной фильтрованной водой, что Граса обновляла каждое утро, и наполнила стакан.

Только поставив кувшин в холодильник, я поняла, что не одна в кухне. У двери, на табуретке в конце ряда бесконечных шкафчиков, прислонившись спиной к кремоватой плитке, с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом сидела Граса.

– Граса! – воскликнула я. – Что случилось?

Она вытерла щеки фартуком.

– Ничего, – ответила она, порываясь встать.

– Нет, что-то случилось. Я могу помочь?

– Все хорошо.

Она выдавила улыбку, подобрала тряпку со стола и вышла.

Я стояла, раскачиваясь на шпильках, потом, проходя к двери, прислушалась к стуку каблучков по мраморному полу, словно слушала ответ на азбуку Морзе. Потом я стала приглядываться внимательнее.

У нее все было написано на лице. Она всегда была ненавязчивой, но теперь вообще старалась не попадаться на глаза. Глаза у нее, казалось, уменьшились, стали тускло-коричневыми, и на пожелтевших белках мелькали красные линии, с кожи, которая должна сиять медово-коричневым блеском, усталость стерла цвет, сменив на болезненную бледность.

И однажды в понедельник она не пришла на работу. Я заволновалась, она никогда не болела, никогда не прогуливала. Как-то один раз она пропустила день, чтобы отвести двоюродную сестру к врачу, но прислала вместо себя соседскую девчонку. На следующее утро она работала, но избегала меня, выходя из комнаты перед моим появлением, словно у нее было шестое чувство. В среду утром стол был накрыт к завтраку, но ее не было видно. Я прошла по дому, пока не обнаружила, что она натирает пол в гостевой комнате. Он уже был в идеальном порядке, мы ею нечасто пользовались и я нечасто посещала этот уголок. Она от меня пряталась.

– Доброе утро, – небрежно поздоровалась я, словно и не искала ее по всему дому. – У тебя все хорошо?

– Да, сеньора, – пробормотала она, не поднимая глаз от тряпки на паркете.

– Тебе лучше?

– Да, сеньора.

Она продолжала втирать воск в полированный пол.

На темной коже труднее разглядеть синяки, и все же, когда Граса вытянула руку и блузка задралась, я увидела на руке черно-лиловые отметины. Я понимала, что она не повернется.

Мой отец, когда напивался, бил нас с Кристль. Мы прятались в доме, пока не исчезали синяки, стыдились. Я вскипела от негодования, но сдержалась. Сейчас лучше оставить ее в покое.

На следующее утро мы с Шарлем встали ни свет ни заря, как не вставали годами, сварили кофе и сели за кухонный стол, поджидая Грасу.

Открыв дверь и увидев нас, она надолго застыла, и мы разглядели серовато-синий кровоподтек на ее лице, опухшие глаза, покусанные губы и яркие отметины на шее.

– Ох, Граса! – Я вскочила и взяла ее за руку. – Кто это тебя так? Ты не можешь работать. В больницу надо.

Она только открыла рот, чтобы ответить, потом молча закрыла. Я почувствовала на плече руку. Шарль, как всегда, остановил поток моих мыслей:

– Роза, сходи в ванную и принеси спирт, мази, пластырь и бинт.

Когда я вернулась, Шарль разливал в чашки свежесваренный кофе, а Граса, сгорбившись, сидела на стуле и смотрела на колени.

Я выложила медицинские запасы на стол и села с ней рядом. Раньше мы не сидели вместе. Шарль раздал кофе, потом просмотрел горку флаконов, бинтов, мазей и пластыря. Он взял какую-то мазь и, подняв пальцем ее лицо, молча принялся за работу, обрабатывая кожу антисептиком. Я оторвала кусок ваты и открыла драгоценную бутылочку с арникой, дар Лорина.

– Ты не одинока, Граса, – глядя на нее, сообщила я. – У тебя есть мы. Никто не имеет права так с тобой обращаться.

Она уставилась на меня, пока Шарль, внимательно изучая, обрабатывал ей лицо.

– Мы тебе поможем.

Я намочила ватку драгоценной настойкой арники и вручила Шарлю, который протер все синяки на руках, лице и шее. Потом, довольный, сел.

– Ну, Граса, скажи: это в первый раз? – спросил Шарль.

Судя по холодному тону, он кипел от гнева так же, как и я, но тщательно скрывал, чтобы ее не волновать.

Она покачала головой.

– Я так и подумала, – заметила я. – Просто раньше было незаметно.

Она смотрела на стол, и мы ждали. Когда она подняла голову, глаза ее гневно горели, и настроена она была решительно.

– Сеньор Шарль, сеньора Роза, я пойду и больше не вернусь. Я не могу позорить ваш дом.

– Позорить? – сердито воскликнул Шарль. – При чем тут ты?

Я взяла его за руку, и он продолжил спокойнее:

– Стыдно должно быть тому, кто это сделал. А не тебе.

Он наклонился к мойке и налил стакан воды. Граса облегченно откинулась на стуле.

– Шарль прав, Граса.

Я взяла ее за руку.

– Твоей вины тут нет. Скажи, пожалуйста, кто это сделал?

Она высвободила руку и заплакала. В тропиках ливень начинается без предупреждения. В одно мгновение нещадно палит солнце, потом небо темнеет, собираются серые тучки – и сразу потоп. Слезы у Грасы лились бурно. Я пыталась ее обнять, но она отстранилась. Потом, неожиданно, словно ветер разогнал тучи, она затихла, вытерла слезы и выпрямилась.

– Это Се, – прошипела она. – Жених двоюродной сестры. Она хорошая женщина, сильная. Она не будет с ним спать, пока они не поженятся, но они три года копят на строительство дома. Это началось недавно… он говорит, если я хочу продолжать жить с ним и Габриэлой, когда они поженятся, то должна платить за… квартиру уже сейчас. Говорит, если я ему подчинюсь, он не бросит Габриэлу.

Рассказывая, она согнула пальцы и длинными ногтями начала сдирать лак с другой руки.

– Мне почти всегда удается его избегать, но иногда, когда он знает, что Габриэлы нет дома, он напивается и приходит в дом. Я никогда не пущу мужчину в дом, если я одна. Это нехорошо. Но ему я не могу сказать «нет». Да он все равно придет, даже если и скажу. Обычно мне удается его уговорить или убежать, но в прошлую пятницу он пил в баре и пришел вусмерть пьяный.

Она посмотрела на обшарпанные ногти и прикрыла правую руку левой.

– Он пришел злой, такой злой, и, как только вошел, схватил меня за горло. От него пахло кашаса[28]. Я с ним боролась. Изо всех сил. И вырвалась. Но дома теперь ужасно. Я не могу рассказать Габриэле, что происходит. А он не приходит, потому что я его сильно исцарапала. Скоро она забеспокоится и начнет задавать вопросы.

Она вытянула пальцы, будто для того, чтобы я полюбовалась ее длинными красивыми ногтями, с которых сошел красный лак, оставляя белые полоски у кончиков пальцев. Я представила, как облупился лак, когда она вонзила ногти в негодяя.

Я взяла ее руку и поцеловала в знак одобрения пальчики.

– Где он работает?

Шарль прислонился к раковине. Его голос звучал невозмутимо, но от того, как побелели костяшки, где он схватился за край, его гнев не утих.

– Он работает на «Малуф Экспорт» где-то в центре, – ответила Граса.

– Скоро не будет. Идем туда.

Вид у Шарля был решительный и сердитый.

– Нельзя, – сказала Граса, испуганно глядя то на меня, то на Шарля. – Габриэла узнает.

– Ты с ума сошла?

Слова слетели у меня с языка прежде, чем я замолчала. Я сделала глубокий вдох и помолчала. Нельзя же злость к нему направить на нее.

– Извини, я хотела сказать, подумай. Ты хочешь, чтобы и с ней случилось то же самое? Как ты думаешь, что он сделает, когда они поженятся?

– Но, сеньора, он ее любит.

– И, я не сомневаюсь, говорит, что и тебя тоже любит.

Она кивнула.

– Говорит, что я свожу его с ума. Прямо не знаю, что и делать.

От горя и отчаяния она перешла на шепот. В это мгновение я поняла, что нужно сделать, и вскочила.

– Я сейчас оденусь.

– Сеньора Роза, – замялась она, обдирая ногти. – Ну зачем вам вмешиваться?

– Почему бы и нет?

– Вы не совсем понимаете. Это мое дело. Все так ужасно.

– Граса, – ответила я, снова беря ее за руки и заставляя посмотреть мне в глаза, – кто-кто, а я знаю об этом больше, чем тебе кажется.

Она посмотрела на меня, и ее лицо в синяках отразило твердость, с которой она боролась против насильника.

– Я давным-давно поклялась, что не позволю мужчинам творить такое безнаказанно, – продолжила я. – Особенно если могу помочь.

Она не сдвинулась с места, но покачала головой.

– Я испорчу себе репутацию. Лучше ничего не делать.

Я взглянула на нее, потом мягко спросила:

– Ты знаешь кого-нибудь с его работы?

– Нет.

– Тогда это не имеет значения. Важно его остановить.

Она умоляюще сложила руки. И прикрыла опухшие глаза.

– Выходим через десять минут.

Она побледнела.

– Сеньора Роза, не могу же я выйти в город в таком виде.

– Ничего страшного, у нас с тобой один размер. Одежду я тебе одолжу.

– Нет-нет, я вот о чем.

Она вытянула пальцы, показывая ободранные ногти.

– Не могу же я пойти вот так.

И тут меня осенило. Любая женщина, любая, хочет выглядеть на все сто.

Со временем я это осознала полностью, но я пришла в мир моды через природные способности шить, создавать новые фасоны. И – стыдно признаться – воспринимала красоту как нечто само собой разумеющееся.

Я, по глупости, считала, что все могут выглядеть как я, если захотят. Тогда я не понимала, что люди вынуждены одеваться по обстоятельствам, по материальному положению. Граса прилагала усилия, доступные ей, чтобы лучше выглядеть, и ни за что не вышла бы в город с ободранными ногтями. Она научила меня большему, чем я ее.

– Ой, погоди минуточку.

Тогда у меня было только два вида лака – ослепительно-красный и телесно-розоватый. Я взяла оба, бежевое льняное платье и жакет, которые, по-моему, очень подходили под цвет ее кожи. Она рассмотрела пузырьки и наконец решила:

– Розовый.

Когда она переоделась, мы сели за стол, и я сняла старый лак и накрасила ей ногти элегантным розовым.

Шарль с яростным выражением лица шагал по кухне, потом скрылся наверху.

От ритуала красоты Граса, казалось, успокоилась. Она ждала, когда ногти высохнут, и ее распухшее лицо в синяках выглядело странно умиротворенным. Для нее выбрать лак для ногтей было столь же важно, как для других – туфли. Теперь она была готова выйти в свет. Без маникюра она чувствовала себя раздетой, а с ним, даже избитая, она обрела уверенность в себе.

На следующий день я положила начало коллекции лака для ногтей.

Глава 12. Бритва

Ну вот, ma chère, теперь мы подошли к вопросу о волосах на теле, быть им или не быть? Это немного похоже на лак для ногтей. В Оберфальце мягкий пушок, покрывавший мои юные руки и ноги, никогда меня не беспокоил. В Санкт-Галлене я обнажалась пару раз в воскресные поездки к озеру, но там у всех женщин на теле были волосы. В Париже в красивой одежде я никогда не ходила с голыми ногами.

Шарль тоже не жаловался. Он зарывался носом мне в подмышку, обнюхивая, как собака, и говорил, что волоски удерживают парфюм и что аромат, который он создал для Диора, уступает только моему естественному запаху. А по сравнению с его кожей моя гладкая, как у розового бразильского дельфина.

Хоть мы и редко оголяли конечности, кроме невыносимо жарких дней, и выцветшие на солнце волоски не сильно выделялись на фоне загара, в Бразилии их считали дурным тоном. Были бы деньги, а для избавления от волосков существовало много способов, и самый дешевый и в то же время ненадежный – перекись водорода. Ногти и губы всегда красили, а кожу подставляли солнечным лучам.

Никто никогда и словом не обмолвился на вечеринках у бассейна, когда я поднимала руку за бокалом шампанского, прибывшего из самой Франции, никто не отпускал замечаний, оглядывая мои ноги, пока я играла в волейбол на пляже. Но постепенно я стала присматриваться, как ухаживали за кожей местные женщины, и, согласно их эстетическим вкусам, я вела себя неправильно – уподобляясь мачо. И само слово «депиляция» мелькало на каждом шагу: в витринах магазинов, на вывесках и плакатах, в рекламе жизненно важной услуги – удаления волос.

Сначала мне пришло в голову самой избавиться от нежелательных волос. Я взяла бритву Шарля и попыталась побрить ноги и подмышки. Это была резня, достойная Нормана Бейтса.

Так вот, вопрос «быть или не быть» уже плавно перешел в «каким образом». Если у тебя, ma chère, когда-нибудь возникала иллюзия, что красоту поддерживать легко, я ее развею. И удаление волос – хороший тому пример. От Индии, Ирана до арабских земель наши сестры сучат и прядут прекрасные хлопчатобумажные нити так быстро, что выдергивают нежелательные волоски. Женщины Ближнего Востока предпочитают раскатывать на ногах сахарную пасту. Волоски прилипают к массе и отделяются партиями. В Нью-Йорке я избегаю электролиза, не представляю, как можно электрическим током избавляться от волос. По-моему, это и больно, и долго. Депиляторы я тоже пробовала, они, скорее, инструменты пыток, а не косметической помощи: вращающиеся лезвия визжат и жужжат, улавливая стойкие волоски, на обработку ног уходит целая вечность, и непрестанно дергают, словно набежавшая волна боли.

Что касается мазей, то достаточно ядовитых испарений, чтобы понять, что хорошо, что плохо. Нельзя втирать в кожу крем, от которого волосы выпадают очень быстро. Еще одно химическое решение, которое я попробовала в Бразилии, – пена перекиси водорода. Она обесцветила и истончила волосы на ногах. Однажды, обсуждая, как обесцветить разные ткани и какой урон наносит обесцвечивание шелку и льну, я поняла, что не сто́ит применять ее на коже. Постепенно я решилась и пошла в салон.

Пока мне заливали кожу горячим воском, я дрожала, но, по крайней мере, при ваксинге боль через мгновение заканчивается.

Теперь у меня есть подаренный Шарлем пинцет, чтобы выдергивать отбившиеся волоски под бровями, воск для ног и линии бикини. А для подмышек, где он ловил мой запах, я каждый день пользуюсь бритвой Шарля.

К этой бритве он относился особенно бережно. Раньше она принадлежала его отцу и была одной из вещичек, сохранившихся с его детства. Друг семьи оставил небольшой чемоданчик с вещами консьержу их довоенного парижского дома, здраво рассудив, что если кто-нибудь из семьи выживет в концлагере, то первым делом вернется сюда.

Профессор хранил портреты и фарфор, а Шарль – эти памятные вещи из утраченной жизни при себе. Я никогда не спрашивала, как покончил с собой его отец, но иногда, вставляя новое лезвие в инкрустированный золотом и слоновой костью станок, я задумываюсь о том, как непринужденно оно скользнуло бы по коже и как легко полилась бы кровь.

Хотя Шарль и не распространялся о прошлом, оно его не отпускало. Его решение не иметь больше детей было ответом на то, что он когда-то видел, и точно так же его отвращение к любому насилию призывало его к действию. Он уже нагляделся, что получается, когда хорошие люди бездействуют.

В то утро, когда мы поджидали Грасу, Шарль исчез наверху, пока я красила ей ногти. Он спустился чисто выбритый, одетый в самый красивый костюм и присоединился к нам за столом.

Мы молча наблюдали, пока она вытянула руки с растопыренными пальцами, словно розовым звездным салютом в канун Нового года.

– Я готова, – сообщила она, тщательно исследовав розовато-кварцевые ногти.

– Пойду поймаю такси, – сказал Шарль.

– Нет, тебе не нужно ехать, – спокойно сказала я.

– Что?

Он бросил на меня сердитый взгляд.

– Послушай, mon amour, ты злишься.

– Еще бы. Я изобью его до полусмерти! – закричал он. – Он у меня за все заплатит!

– Это точно. Поэтому тебе ехать нельзя.

– Граса, – попросил он, – вразуми ее.

Мы с Грасой переглянулись.

– Если ты поедешь, то обязательно будет драка. Потом он вернется домой и отыграется на том, кто слабее его.

– Она права, сеньор, – тихо подтвердила Граса. – Он изобьет Габриэлу.

Шарль промолчал.

– Шарль, – сказала я, – ты хорошо залечиваешь раны и знаешь, как я умею общаться с людьми. Я сделаю так, что он больше никогда на это не отважится.

Наконец Шарль кивнул.

– Вы обе так считаете?

Мы обе кивнули.

Он пошел к двери.

– Поймаю вам такси.

Через несколько минут он расцеловал Грасу в обе щеки и обнял меня, прежде чем мы сели в машину. Граса неподвижно сидела на заднем сиденье маленького VW beetle, который повез нас вдоль побережья. Она выглянула из окна, когда мы свернули налево у жилого района Урка в тени горы Сахарная голова. Меня вдруг осенило, что она, вероятно, никогда не ездила по Рио на машине. Когда машина проехала через Ботафого, Фламенго и Глорию, потом свернула налево в старый центр города, я продумала, что скажу ее мучителю. Когда Шляйх меня изнасиловал, родители ничего не сделали для того, чтобы меня успокоить или поддержать. И я не собиралась покорно отстраниться, как они.

Высадив нас, таксист неопределенно махнул в сторону лабиринта мощенных булыжником улочек и полуразвалившихся домишек колониальных времен. Нам пришлось поискать здание, где работал Се, но, когда мы его нашли, нам указали этаж, где за длинными столами сидели женщины и, склонив головы, молча, сосредоточенно работали.

Предпочитая не стоять на месте, я прошла вдоль столов, заглядывая им через плечо. Они осматривали, сортировали и упаковывали драгоценные камни. Некоторые стучали накрашенными пальцами по клавиатуре пишущих машинок.

– Извините, сеньора, чем могу помочь?

Я медленно повернулась, жалея, что я не в старом костюме от «Диора», который красиво развевался на легком ветерке. Я выбрала свою модель, которая придавала мне царственную осанку, – синее шелковое платье и жакет.

Передо мной стоял толстый коротышка в костюме, не сходившемся на размер в поясе и слишком длинном в ногах. Он вытер лоб большим белым носовым платком.

– Я Роза Дюмаре из дома моды Дюмаре, – представилась я.

Я невысокая, и мне тогда еще не было тридцати, но у Диора я научилась, как стоять, привлечь внимание и произвести впечатление.

Я протянула руку.

– Возможно, вы обо мне наслышаны.

Он немного замешкался, но потом все-таки взял и ее поцеловал.

– Паоло Малуф к вашим услугам.

Он слегка поклонился.

– Тот самый Малуф из компании, экспортирующей драгоценные камни? – спросила я.

– Да, владелец компании.

Он выпятил грудь и расправил плечи, хотя ничто не могло подтянуть болтавшиеся вокруг лодыжек слишком длинные брюки.

– У меня к вам деловое предложение, – я обвела глазами мастерскую. – Где бы мы могли поговорить?

– Да, конечно, следуйте за мной. Мой кабинет…

– Можно моя помощница посмотрит работу женщин?

Я посмотрела на него так, что он понял – это не вопрос.

– Сеньора?

Голос Грасы звучал испуганно. Она шла за мной тенью, когда мы обходили столы, и в бежевом платье и жакете на самом деле выглядела моей помощницей.

– Обратите внимание на разные камни и их оформление.

Я дала понять, что мне нужно переговорить с Малуфом наедине, что это была комедия. Она стояла с озадаченным видом, но постепенно поняла, в чем дело. Глаза ее засияли, и я поразилась, какая она красивая.

Граса наконец кивнула и повернулась к рабочим столам.

Руки женщин двигались почти автоматически, но я понимала, что все прислушивались ко мне. Вряд ли они когда-нибудь видели такую модно одетую женщину, как я, или темнокожую, хорошо одетую, как Граса.

Сеньор Малуф притормозил, неуверенный, возглавлять ли ему шествие или плестись за мной. Он махнул рукой в нужном направлении, и я пошла, как манекенщица Диора, к двери и ждала, пока он откроет кабинет и пригласит войти.

Усевшись за заваленный разбитый деревянный стол, он успокоился.

Я присела на стул напротив и осмотрела комнату. Все кругом было таким же старым и вылинявшим, как и в мастерской. У него под началом было около тридцати женщин на том этаже, и, как я догадывалась по слабым звукам, доносившимся сверху, этажом выше тоже были мастерские и кабинеты. Он, очевидно, оставался на плаву, но лишь до поры до времени. Ему нужно было развивать дело, нужны были заказы. В мансарде у хозяина-итальянца я научилась расшивать ткани блестками, перьями, кружевами и камнями.

Камни были дорогими и трудоемкими. Но они были престижны. Мне нужно было заключить сделку. Через несколько секунд у меня созрел план.

– Итак, сеньора Роза, чему я обязан такой честью?

Он взял ручку, приняв, по его мнению, умный вид, словно собрался что-нибудь написать.

– Мода, сеньор Малуф, – это искусство. А искусство подчиняется вдохновению. Сегодня утром я проснулась и подумала, что коллекцию этого сезона назову Cintilante[29]. Она будет блестящей, сверкающей. И не от блесток, а от настоящих самоцветов. Мне нужно найти надежный источник с качественными камнями по недорогой цене.

– Понятно, – слегка растерянно ответил он.

– Вы что-нибудь знаете о моде? – спросила я, и он тупо посмотрел на меня. – Вы слышали обо мне?

– Простите, сеньора, нет.

Признаваясь, он залился тусклым румянцем.

На его пухлом пальце сверкнуло кольцо. Я улыбнулась.

– Вы женаты? У вас есть дочки?

Он кивнул.

– Предлагаю вам позвонить жене и спросить, слышала ли она или дочки о доме моды Дюмаре?

Я откинулась на спинку стула, пока он разговаривал с женой.

– Исабела, что ты знаешь о доме моды Дюмаре? Почему спрашиваю? Потому что сеньора Дюмаре сидит передо мной.

Его лицо менялось с красного на белый и с черного на красный, пока жена говорила на другом конце линии. Я только расслышала восторженный визг. Повесив трубку, он с благоговением посмотрел на меня.

– Полагаю, жена обо мне наслышана?

– Да.

Он на мгновение на меня уставился. Я дала ему подумать.

– Вы сказали «поразить»?

В этот момент я поняла – он мой.

Я видела, как он мысленно подсчитывает доходы. В глазах сверкнул лихорадочный блеск – он пытался понять, что бы это значило.

– Да, наверное, я буду много заказывать. Если сойдемся в цене. Камни должны быть хорошего качества по приемлемым ценам. Вам это интересно?

– Очень.

Отсутствие лукавства умиляло и объясняло, почему бизнес едва держится на плаву.

– Я хотела бы обсудить с вами еще одну мелочь. Дело касается одного из ваших работников.

Он побледнел, и я заподозрила, что он и раньше улаживал ссоры.

– Сеньор Малуф, это не то, что вы думаете, – подтвердила я улыбкой. – Просто выслушайте меня, и все, потом подпишем контракт.

– Просто выслушать?

Бедняга совершенно пал духом, он думал, я над ним шучу.

– Да, просто позвольте рассказать вам историю.

Сначала он слушал вежливо и отрешенно, несомненно, пересчитывая в уме суммы. Но потом сосредоточился и почувствовал себя неуютно, возбужденно постукивая по столу ручкой.

– Выгоню немедленно, – сказал он, когда я закончила рассказ. – Сейчас вызову его.

Я покачала головой.

– Нет, так не пойдет. Никто не знает, на что он способен, и он уйдет куда-нибудь еще. Представьте, что такое случится с вашими девочками.

– Вы хотите, чтобы я… его убрал!

– Нет, боже упаси! – с искренним испугом воскликнула я.

Он облегченно вздохнул, и я поняла, что он пошел бы и на это. Хотя неизвестно, чем бы он руководствовался, негодованием или желанием со мной сотрудничать.

– Нет, держите его при себе, так он будет под присмотром. Если он сбежит, полиция никогда его не найдет. А здесь он будет как в тюрьме. Все будут о нем знать, что он за человек, и он поймет, какую характеристику вы ему дадите, если он попытается уйти. Это будет пожизненное заключение, и, если он не идиот, он будет у вас образцовым работником. Граса разговаривает с женщинами, они заметят синяки. Когда мы уйдем, отведите его в мастерскую и предложите рассказать всем, что случилось и почему вы его оставили. Пусть поживет с этим позором.

Сеньор Малуф уставился на меня, слушая мое предложение.

Вскоре он встал и заявил:

– А вы умны, сеньора Роза. Подождите минуточку.

И вышел.

Вернулся он с молодым человеком в рабочем комбинезоне.

Его закатанные рукава и открытая шея выставили крепкую мускулистую фигуру. Бороться с ним было бы трудно, и все же царапины на лице и руках свидетельствовали о сопротивлении Грасы.

– Сеньора Роза, это Хосе Рибейро да Сильва.

Я встала и неторопливо осмотрела мужчину с головы до ног, от густых темных кудрей, лица в шрамах до драных сандалий. Он в ответ оглядел меня, явно наслаждаясь вниманием.

– Сеньор Малуф, я сейчас вернусь, – сказала я и вышла.

Граса увидела, как пришел Се, и спряталась в дальнем уголке мастерской. Он, наверное, даже не узнал ее в моей одежде.

– Пойдем. Он тебя не тронет. Я его крепко привязала.

– Не хочу.

Она впервые мне не подчинилась, но в глазах ее был не вызов, а страх.

Я взяла ее за руку, но она сопротивлялась.

– Так надо, – доказывала я. – Иначе так и будешь жить в страхе. Он должен увидеть, что тебя трогать нельзя.

Я тянула ее за руку, пока она не пошла со мной в кабинет Малуфа. Едва переступив порог, она закрыла за собой дверь и сразу к ней прислонилась. Она держалась рукой за ручку двери, готовая выскочить в любой момент. Се взглянул на нее, потом отвернулся, прежде чем снова повернуться и уставиться на даму в бежевом льняном костюме, и его лицо просветлело – он ее узнал.

– Да Сильва, не удивляйтесь. Думаете, у Грасы нет друзей? Она…

– Сеньор Малуф, я… – перебил меня Се, обращаясь к боссу.

Малуф прервал его на полуслове:

– Заткнись и слушай сеньору Дюмаре.

– Граса рассказала нам, что случилось, – суровым голосом пояснила я. – Вы пытались ее изнасиловать. Избили, когда она стала сопротивляться. Я видела синяки. Какой же вы мужчина? Вам бы ее защищать не только как кузину вашей невесты, а потому что она женщина. Ей нечего стыдиться, она должна гордиться тем, что сумела за себя постоять. Но вы, вам должно быть стыдно. Вы не мужчина.

– Сеньор Малуф, – испуганно взмолился Се. – Не верьте словам сеньоры.

Он вызывающе смотрел на меня.

– Да кто она такая, чтобы меня обвинять? Я с ней никогда не встречался.

Лицо сеньора Малуфа выражало брезгливость и решительность. Он погладил стол.

– Не выводи меня из себя, парень. А то я не вижу синяки у дамы на шее и лице и царапины на твоем. Слушай сеньору Дюмаре, если хочешь добра.

– Благодарю вас, сеньор, – вежливо ответила я и повернулась к съежившемуся хулигану. – Знайте, сеньор Малуф хотел вас уволить, но я убедила его не выгонять, и пусть все узнают, какой вы. Конечно, вы можете захотеть уволиться, но мы с сеньором Малуфом напишем на вас характеристику новому хозяину и сообщим все, что знаем. И конечно, сообщим в полицию.

– Или ты останешься здесь, и я буду следить за каждым твоим шагом.

Се надулся и открыл рот. Интересно, он еще и дурак в придачу к жестокости и будет метать громы и молнии? Но он только прикрыл глаза и сжал губы. Потом опустил глаза и, похоже, утратил уверенность. Когда он снова поднял голову, стало ясно: до него дошло, что он в ловушке.

Я улыбнулась Грасе. Мы победили.

Шарль отвез нас в Дону Марту, где мы собрали нехитрые пожитки Грасы. В тот же день она перебралась к нам. Во всех старых домах есть половина для прислуги за кухней, и она там счастливо устроилась.

Не смотри так потрясенно, ma chère, для нее на самом деле это был большой шаг вперед. Большая чистая комната с ванной, водопроводом и туалетом, и через пару дней с мебелью и матрацем, которые она сама выбрала. В хижине кузины была всего одна комната с тонкой ширмой вдоль стены для ее кровати и общественная уборная на улице да колонка с водой. Больше всего меня поразило невыносимое зловоние.

Одна из плотских радостей жизни – вдыхать приятные ароматы. В тот день, вернувшись из Дона Марты, преследуемая ужасной вонью, я нашла убежище в похожих на розы, белых цветах индийского жасмина в вазочке на комоде. Некоторые ароматы настолько нежны, что их трудно уловить. Словно в медитации, само желание получить удовольствие его отпугивает. Еще труднее было стряхнуть нежелательный запах нищеты. Вот я и зарывалась носом в вазу с цветами, одурманенная, когда нечто меня сильно поразило, такое, на что я до сих пор не обращала внимания.

От Грасы исходил постоянный, слегка мускусный запах, аромат, который выделяется порами при работе и усталости, не от спортивных занятий и удовольствия.

У пота много запахов, много эмоций: страх горек, усталость уныла и кисла, а восторг едок, а не сладок, как казалось бы. От Грасы всегда пахло, будто она часами стояла в автобусах, полных раскачивающихся тел, навьюченных и истощенных от недосыпа, долгих поездок, когда все стоят вплотную друг к другу в расплавленном воздухе Рио. А потом она приезжала, переодевалась в рабочую одежду, меняя один вид на другой, и принималась за работу. Когда она шла по дому, за ней тянулся шлейф едкого запаха автобуса из фавел.

Я выпрямилась, отрывая лицо от обаяния лепестков, и ждала, прислушиваясь. Граса где-то работала или распаковывала вещи.

Я нашла ее в прихожей, где она чистила зеркала. Женщина не должна выходить из дома, пока не проверит, как выглядит, по крайней мере, раза два, со всех сторон: сзади, спереди и с боков. У меня было четыре зеркала в полный рост (столько же до сих пор – пара на каждую проверку) и маленькое увеличивающее, на уровне головы у двери, чтобы в последний момент проверить помаду. Граса чистила зеркало, не обращая внимания на внешний вид и видя не свое отражение, а пятна и точки.

– Остановись, – сказала я.

Она поколебалась, потом остановилась.

– Взгляни, – велела я.

Она посмотрела.

– Что ты видишь? – мягко спросила я.

Она внимательно рассматривала зеркало перед собой, глядя на стекло, а не на отражение.

– Сеньора, я же еще не закончила работу, – ответила она, старательно вытирая пятно. – Через несколько минут оно засияет.

– Ох, Граса! – воскликнула я. – Посмотри хорошенько.

Она снова стала всматриваться в стекло. Я уже сказала себе: «Терпение, только терпение». На все нужно время. Я встала перед другим зеркалом и проверила, как выгляжу. На мне был наряд персикового цвета. Наверное, была осень, может, май.

Тропическая осень, время послабления после напряженного, надоевшего лета в Рио. Я несколько минут ничего не делала, покачиваясь с носка на пятку, чтобы плавные волны всколыхнули шелковую юбку. Остановилась, как научилась в доме тридцать на авеню Монтень, и осмотрела свой силуэт, похлопала по плоскому животу, проверила волосы.

– Сеньора? – нерешительно спросила она. – Вы хотите, чтобы я посмотрела на себя, не на стекло?

– Да, – ответила я. – Я хочу, чтобы ты себя увидела.

– Ой, – она села на корточки. – Ой!

Лицо у нее было избитое и в синяках, правый глаз распух и открывался только наполовину. Волосы были зачесаны назад и заколоты. Бесформенная блузка на ней стиралась и перестирывалась столько раз, что рисунок на ткани угадывался с трудом, белый цвет превратился в пепельно-серый. Свободная зеленая юбка выгорела на безжалостном бразильском солнце. А кожа казалась тусклой и увядшей.

Она вглядывалась и вглядывалась не шелохнувшись. Потом выпрямилась и вздохнула.

– Что ты видишь?

Она повернулась и улыбнулась мне, но так печально.

– Я не вижу того, что видите вы, сеньора, когда смотритесь в зеркало.

– Я не спрашиваю, что вижу я. Что видишь ты?

Она уставилась на свое отражение и с каждым словом говорила все тише:

– Вижу синяки. Рваную одежду. Бедную избитую женщину.

– Я хочу это изменить, – заявила я, встав перед ней и положив руки ей на плечи.

– Изменить? – криво усмехнулась она. – Сеньора, это невозможно. Вы попросили меня увидеть, какая я. Я такая.

По ее щеке покатилась слеза.

– Я ведь не принцессой росла в замке.

Я опустилась на колени рядом с ней.

– Да, – подтвердила она, глядя на мое отражение в зеркале.

– Ты даже не представляешь, что пережила я.

– Может, и не представляю, только я не во дворце выросла. Совсем наоборот.

Я вздохнула и поняла, что хочу поделиться своими тайнами, поведать Грасе про свою жизнь. Серьезный шаг.

– Отец меня бил, а мать совсем не обращала внимания и… ну, стало так плохо, что в шестнадцать я убежала из дома в чем была. Бродила по улицам, работала, как ты, шила и сама выбилась в люди. Тогда я решила, что ни один мужчина больше не разрушит мне жизнь.

Она смотрела на мое отражение. Ей было девятнадцать, мне двадцать четыре, она была невинна, я замужем. Она приехала из деревни. Я повидала мир. Однако по ее взгляду было ясно, что она начинает понимать: несмотря на разницу, мы просто две молодые женщины.

– Встань, пожалуйста.

Я протянула руку. Она неохотно встала перед зеркалом.

– Посмотри, ты высокая, стройная, ноги вообще загляденье – ты словно газель.

– Слишком тощая, – улыбнулась она.

Я тоже тщательно ее рассматривала, как никогда прежде.

– Чушь. Твоей фигуре можно только позавидовать.

У нее были изящные скулы и нос. Кого-то она мне напоминала, но я никак не могла вспомнить.

– Бабушка была индианкой.

– А, вот откуда локоны.

Она зачесывала волосы наверх или повязывала шарф, но я видела, как она расчесывала длинные завитки.

– Ты красавица, только прячешь красоту. Но с сегодняшнего дня все изменится.

– Что вы хотите сказать, сеньора? – быстро спросила она.

– Пойдем.

Я взяла ее за руку и повела в свою ванную.

Ванна на латунных ножках среди голубой и белой португальской плитки благодаря усилиям Грасы блестела. Я открыла краны. Граса стояла у двери, сжимая перед собой руки. Я зачерпнула пригоршню соли для ванн из чаши и бросила в воду.

– Сеньора Роза, – запротестовала она, врываясь в комнату. – Дайте я сама все сделаю.

Я подняла руку, и она остановилась.

– Нет, – сказала я. – Сегодня я тебе прислуживаю. Это не обсуждается.

Граса чувствовала себя не в своей тарелке, и я придумала, чем ее занять.

– Вот что, принеси мне стакан горячего молока с ложкой меда.

– Конечно, сеньора Роза, – пробормотала она и исчезла из комнаты. Когда она вернулась со стаканом молока с медом на серебряном подносе с кружевной салфеткой, ванна была полна.

– Спасибо, – сказала я и вылила содержимое стакана в воду.

– Сеньора! – возмущенно воскликнула она.

– Молоко не выброшено, не волнуйся, оно только на пользу.

Я закрыла краны.

Я сидела на краешке ванны, а она отодвинулась к порогу.

– Граса, пока не полюбишь себя, счастливой не станешь. Себя нужно нежно любить. Помогает, если хорошо выглядишь, если за тобой ухаживает сто́ящий мужчина. Но начинать нужно с этого.

Я подняла руку к лицу, скользнула до подбородка и задержала на груди, прямо над сердцем.

– Тайное оружие любой женщины – ее кожа и запах. Они должны быть мягкими, едва уловимыми и нежными. Клеопатра каждый день купалась в козьем молоке. Ты, может, думаешь, что это лишнее, – заметила я, показывая на ванну, – но этому трюку научила меня бабушка Берта. Она жила в горах. Ее кожа видела и суровые зимы, и жаркое лето, но даже в старости она сияла, как полированный камень, упругая и мягкая. Стакан молока и ложка меда, если их правильно употребить, удерживают женскую молодость и красоту.

Я взяла ее за руку и потянула в комнату.

– Граса, так надо. Пора тебе насладиться ванной.

Она немного поколебалась и шагнула вперед.

– Это для меня, сеньора Роза?

– Да. Полезай и не выходи, не двигайся, не намыливайся, пока я не вернусь. Просто лежи и мечтай. Пожалуйста.

С этими словами я вытерла руки, достала большую пушистую банную простыню из стопки и вручила Грасе. Потом закрыла за собой дверь и прислушалась. Сначала было тихо, потом послышался тихий всплеск. Я улыбнулась и ушла.

Я понятия не имела, что она делала или о чем думала в те первые двадцать минут наслаждения. Но когда я постучалась и вошла со стаканом лимонада для нее и поставила его на подвешенную поперек ванны полку (с моими воскресными коктейлями), она едва пошевелилась. Белки глаз были молочно-белые, и тут я поняла, кого она мне напоминала: Нефертити, египетскую царицу. Заметив меня, она пошевелилась и одарила ослепительной улыбкой, которой я раньше не видела.

Люди считают, что, если ты выросла в нищете, ты к ней привыкаешь. Я по своему опыту знала, что, какой бы привычной ни была нищета, она всегда будет невыносимой, а вот комфорт кажется естественным и приятным.

И лишена она этого комфорта только по воле случая.

– Можно сесть? – спросила я.

– Конечно, – сонно кивнула она.

Я села на край. Она лежала в воде, уперев ноги в торец ванны.

Золотистый пушок высветленных волос мерцал, подсыхая, на шоколадной коже. Она была так же довольна, как богатые женщины, отдыхавшие после процедур в салонах красоты, хотя совершенно очевидно, что ей в них бывать не приходилось. Я протянула руку к полке и достала бритву Шарля из принесенной с пляжа створчатой раковины, похожей на львиную лапу. Она как раз подходила по размеру для бритвы, и края ее даже отводили воду.

– Выйдешь из ванной будто заново рожденной, Граса, – заметила я, когда она открыла глаза. – Последний штрих. У новорожденных очень гладкая кожа. Возьми бритву, но будь осторожна, она острая.

Я вручила ей бритву Шарля. Мне хотелось, чтобы она вышла из ванны, как Афродита из моря. Вместе мы стирали прошлое.

Глава 13. Снотворное

С возрастом уставать начинаешь раньше и поздние вечеринки переносить все труднее. Прошли те дни, когда я могла веселиться всю ночь напролет, не спать до рассвета и идти плавать на море, глядя, как оранжевое солнце медленно поднимается из атлантической дремы, а потом пить свежий сок и отправляться в офис в старый разрушающийся центр Рио. Там у меня был шезлонг, покрытый янтарно-желтым шелком, где можно было вздремнуть между телефонными звонками, встречами и моделированием одежды.

В те дни снотворного мне не требовалось. Видишь, ma chère, это единственный пузырек без этикетки. Неприметный белый пластиковый флакон. Я всегда срываю с них этикетки, не хочу способствовать злоупотреблению. Я давно не пью снотворное.

Барбитураты, если их пить нечасто и понемногу, помогают, но при неправильном приеме они опасны, так как может появиться зависимость. Я стала их принимать после разговора с Грасой, который лишил меня сна.

Однажды утром, сварив мне кофе, она выпалила:

– Что с сеньором Шарлем?

– Ничего, – ответила я, едва обратив внимание на вопрос.

Но когда она занялась своими делами, я не смогла выбросить ее вопрос из головы, и меня охватило беспокойство. Допив кофе, я вернулась наверх в нашу спальню и встала в дверях.

Шарль еще спал, и я тихонько прошла в комнату, чтобы его не разбудить. И не столько осознанно, сколько интуитивно сняла с него простыню. Я изучала его не как любовница, а как жена, но так и не поняла, как мужчина, целыми днями корпевший над лабораторными столами, поднимая и наполняя пробирки, мог поддерживать такую физическую форму.

Природа наградила его силой и мускулатурой, болел он редко. Его оливковый цвет лица, темные кудрявые волосы и добрые карие глаза хорошо приспособились к бразильскому климату. Он не лежал часами на солнце специально, но загорал, ныряя в волны Атлантики и играя на пляже, и его кожа приобрела здоровый бронзовый оттенок. Он редко сидел на месте.

Перемены трудно заметить, когда ты рядом, поэтому я заставила себя внимательно его исследовать, как разглядываю макет платья. Шарль похудел. Руки и грудь уменьшились, когда-то упругие мускулы исчезли. Наблюдая за дыханием, я увидела, как проступили ребра, а потом потрогала на руке кожу, она уже не была мягкой, а загрубела. И он был болезненно-бледный, под коленкой виднелся синяк и еще один – на бедре.

Я поцеловала синяк и провела пальцем по неподвижной ноге и вверх по спине, еще больше встревожившись при виде маленьких поврежденных кровеносных сосудов, лопнувших в синяки, замаскированные побледневшим загаром. Шарль перекатился на живот, показав крапчатые отметины крохотных фиолетовых повреждений на спине. Кожа рук и спины была в светлых пятнах.

Шарль зашевелился и снова заснул. С тех пор прошло больше тридцати лет, но когда я останавливаюсь и позволяю себе вернуться мыслями к тем дням, то вспоминаю смятение, охватившее меня, когда я села на кровать рядом с ним. Уверенность и безопасность, с которыми я прожила десяток лет, в одночасье рассыпались.

Не так давно я купила мейсенский фарфор, старинный сервиз, но такой, чтобы им пользоваться. И время от времени то тарелка разобьется, то чашка исчезнет – сколы, трещины, пропажи, – пока год назад я не обнаружила, что посуды не хватит, чтобы накрыть стол к званому обеду.

Вот и с Шарлем было то же самое. Я ничего не замечала, пока не стало слишком поздно, не увидела ранних предупреждающих симптомов.

А теперь, разглядывая его, вдруг ясно вспомнила и поверить не могла, как я не видела этого раньше. Все началось с того, что иногда ему не хотелось выходить на утреннюю прогулку по берегу с обрушивающимися на берег пенистыми волнами, а потом все чаще и чаще. По выходным он перестал играть в пляжный волейбол. Он отменял теннисные матчи и постепенно забросил спорт и физическую работу, потому что сильно уставал. Дальше начались визиты к врачам и специалистам, а тревога все росла.

Постепенно и Граса не выдержала.

– Сеньора Роза, – окликнула она меня однажды утром, когда я молча уставилась на папайю, приготовленную на завтрак. – Я все думаю. Ваша медицина бессильна. Они не могут остановить болезнь. Может, это и не болезнь?

– Что ты хочешь сказать?

– Лекарства действуют, если это обычная болезнь. Но, видимо, у сеньора Шарля что-то другое.

Я ждала, не понимая, о чем она говорит, рак жесток, но в нем нет ничего необычного.

– Это Макумба, – просто пояснила она.

– Магия?

Я старалась не улыбаться.

– Я знаю, вы в это не верите, – с достоинством заявила она. – В вашей стране такого нет, так сказал сеньор Шарль, но здесь она существует. Люди, когда завидуют, не любят тебя, встречаются кое с кем, колдуют, совершают ритуал, накладывают заклятье, потом ты болеешь, и врачи ничем не могут помочь, если это колдовство, и умираешь. Сеньор Шарль умрет, если мы ничего не сделаем.

Она редко говорила подолгу, и я ошеломленно на нее смотрела. Она была права, я в это не верила. Как и в медицину, в докторов, которые беседовали с Шарлем, упоминая сложные медицинские термины, разные идеи, которые ему не помогали ни на йоту. Я была в отчаянии и решила, что попытка не пытка.

– Что можно сделать, Граса?

Я никогда не ездила по Рио на автобусе, а теперь стояла в толпе пассажиров, одетых в линялую застиранную одежду. В оранжевой юбке и белом жакете я выглядела среди них как шут гороховый. Я ошиблась. В первый и последний раз за много лет гардероб меня подвел.

Я все думала, что Шарль сочтет это глупостью. Но я сама выбрала эту пустую надежду. Какой-то джентльмен из толпы уступил мне место, которое я благосклонно приняла, и мы поехали дальше. Граса меня охраняла, наши сумки подпрыгивали у меня на коленях, пока машина катилась по жаркой плоской равнине к северу от центра города. Когда мы добрались до нашей остановки, я пошла за Грасой в фавелу рядом с фабриками, теснившимися у дороги. Идти было недалеко, но путь казался нескончаемым. Высокие каблуки не приспособлены для прыжков через сточные канавы, вонючие лужи и тропы, заваленные мусором, в котором даже бедные брезгуют копаться.

Какое же было облегчение, когда мы добрались до больших деревянных ворот, прикрепленных как попало к грубой каменной стене. Граса громко хлопнула в ладоши и позвала Дону Апаресиду. После долгого ожидания послышался звук неуверенных шагов. Дверь открылась, и толстая женщина с глубокими морщинами на лице и черными с проседью завитками пригласила нас войти.

Мы шагнули в тень мангового дерева, словно в другой мир. Позади нас грязно-коричневая дорожка узкого переулка бежала между неопрятными рядами трущоб, пристроек с односкатной крышей и редких кирпичных зданий, но за стеной от проулка прятался мираж зелени и тишины. Деревья папайи проросли сквозь неровную стену, на которую взбирались побеги лозы чучу, покачивая колючими зелеными плодами; ниже большие зеленые капустные листья ожидали, когда их сорвут и тонко нашинкуют. Дерево авокадо согнулось под тяжестью огромных темных плодов; ветерок развевал зелень моркови на овощной делянке, и, каким-то образом втиснувшись, росла кукуруза с маленькими зелеными початками. Вокруг сновали тощие квохчущие куры. Попав на эту городскую ферму, спрятанную в запустении фавелы, я почувствовала прилив надежды, может, Дона Апаресида на самом деле обладает волшебным даром.

Мы прошли за ней в дом.

– Сядьте там, – приказала она, показывая на один из двух тяжелых деревянных стульев в центре комнаты и на кровать для Грасы. Я села. Хозяйка стала варить кофе. Одна сторона комнаты служила ей кухней: старая дровяная печка, большая каменная мойка и приставной стол с собранной морковкой и светло-зелеными чучу на деревянной разделочной доске. На плите варились в кастрюле бобы, издавая знакомый чесночный запах, который по утрам был почти в каждом бразильском доме. Следующая стена была вся в полках. На одной расположилась кухонная утварь: ножи, глиняная посуда, алюминиевые кастрюли, надраенные до блеска. Сверху стояло несколько железных баночек и стеклянные, от мала до велика. Я впервые видела набор: рис, бобы, сахар, кофе, соль, как во многих бразильских домах.

Граса устроилась на кровати, придвинутой к стене напротив «кухни».

Кровать была покрыта грубым вязаным хлопчатобумажным одеялом, каким накрываются люди, торгующие у дороги, которых я видела, проезжая вдоль по авениде Атлантика на пляж или в центр города.

Лоскут ткани, похожий на ситец, свисал с крышки деревянного ящика под кроватью: ее гардероб.

И меня вдруг пронзило: эта единственная комната была для Доны Апаресиды целым домом. Отрезвляющая мысль. Я будто потеряла все, будто сердце вырвали из груди, но, оглядев этот дом, я поняла, что у меня так много всего, столько вещей, столько удобств. А еще знала, что отдала бы все, лишь бы вернуть Шарля.

– Сеньора Роза, – начала она, налив нам кофе и по стакану воды.

Она сидела на тяжелом деревянном стуле ко мне лицом, стола не было.

– Из того, что мне рассказала сеньора Граса, я поняла, что вы не верите в духов.

Я на какое-то мгновение заколебалась, не желая ее обижать.

– В моей стране я никогда о них не слышала. У нас есть церковь, и все.

– Католическая?

– Да.

– Значит, вы знаете о дьяволе и демонах? – спросила она, пронизывая меня взглядом.

– Да, – медленно ответила я, думая впервые за многие годы об Оберфальце.

Одного я узнала сразу, как только увидела… В глазах Шляйха совсем не было доброты. Когда я последний раз ходила на исповедь, то призналась отцу Маттиасу, что меня изнасиловали. Я не знала, согрешила или нет. Священник уверил меня, что нет, насилие было грехом насильника. Я с облегчением услышала, что даже в глазах Бога согрешил Шляйх.

– И о святых и Деве Марии? – уточнила она.

– Да, но…

– Это одно и то же. Оглянитесь, – скомандовала она, и я развернулась на стуле.

У стены, рядом с которой я сидела, на небольшой полке, закрытой золотистой тканью, были собраны скульптурные изображения святых и божеств, а рядом лежали цветы и небольшие подношения из риса и бобов в знак просьбы о милости. Сама стена была выкрашена в голубой цвет.

– Ангелы, святые, дьяволы и демоны. Наши ориша и призраки, они такие же, как в церкви, просто под другими именами: Иеманжа – это святая Варвара, Огун – святой Георгий.

– Я видела на Новый год на пляже подношения Иеманже.

– Значит, вы видели, как ориша входит в тело человека и им овладевает. Представьте, как легко духам принести человеку болезнь, просто что-то отобрать.

Я никогда не забуду ту одержимую женщину, стонавшую на пляже перед отелем «Копакабана» в первый Новый год в Рио. Теперь я привычно обхожу небольшие подношения из кукурузы и цыплят, оставленные на улице, наученная не наступать на них, иначе они принесут несчастье, привыкла видеть людей в трансе. Но никогда не думала, что это коснется меня или Шарля.

– Извините, мне бы хотелось поверить, просто не знаю как.

– Сеньора, – сурово сказала медиум. – Если вы не верите, мы зря теряем время. Тут не наука, а факт. На мне с детства порча от видений.

– Порча? Это же дар.

Я сморщилась от неожиданного неприятного запаха.

– Это и благословение на освобождение людей от злых духов и заклятий, но и проклятие, когда видишь смерть, получаешь предупреждение и не можешь остановить непоправимое, что тебе открылось, – да еще в этом же тебя и обвинят.

– Обвинят вас?

– Да. Когда я была маленькой, то пыталась предупредить, чтобы отец однажды не ходил на работу. Просила и умоляла, но он все равно ушел. Когда он не вернулся домой, мать назвала меня ведьмой и не простила, а после нескольких таких предупреждений выгнала из дома.

До меня дошла еще одна волна ядовитого запаха. Я огляделась, но единственными продуктами были овощи и бобы, кипящие на плите. Может, где-то был спрятан корм свинье. Граса рассказывала, что их часто держали в фавелах.

– Теперь поверили?

Я долго думала, что ответить. В голове крутилось, что все это чепуха.

И все же что-то, наверное, ее безыскусность или отсутствие всякого наигрыша, произвело на меня впечатление. Как бы то ни было, я удивилась сама себе, сказав «да», и поняла, что не покривила душой.

– Хорошо. Мне кажется, вы пришли из-за духа?

Теперь запах стал невыносим, меня стошнило в руку, и я покачала головой.

– Нет. Помощь нужна моему мужу. Он очень болен.

– Значит, этот злой дух не ваш муж?

Я тупо на нее уставилась.

– Нет, – выпалила я.

– Сеньора, – заявила она, словно ничуть не сомневалась. – Вас преследует кровожадный дух.

У меня по спине побежали мурашки, и я встревоженно оглянулась.

– Какой дух? – содрогнулась я, чувствуя, как покрываюсь холодным потом.

До меня дошла еще одна струя неприятного запаха. Медиум вздохнула и откинулась на спинку стула.

– Привидения и духи бывают разные. Есть злобные, преследующие издали. Это бесы, откручивающие крышки банок, и когда вы за них беретесь, банки и джем падают на пол. Еще бывают плутишки, которые любят пугать звуками и видениями. Но самый мерзкий тип из всех – кровожадные духи.

– И у меня именно такой?

Я чувствовала, как во мне растет протест, все это выглядело нелепо.

– Да, сеньора, у вас такой спутник. Я встревожилась, как только вы вошли, думала, что вы пришли из-за него.

Она говорила, уставившись в одну точку за моим плечом.

– Это «он»?

Я оглянулась, но ничего не увидела, только неприятный запах, казалось, сгущался.

– Кровожадный дух, – объяснила она, – обретает плоть, когда кто-то умирает, он сильно привязан к жизни или к какому-то человеку. Потом он становится спутником человека, к которому привязан.

– Потому что кого-то любит?

– Иногда, – она пожала плечами, – может и ненавидеть тоже. Обе страсти – своего рода привязанность.

– Вы хотите сказать, что они… вас выслеживают?

Она встретила мой вопрос спокойно, только потерла нос, чтобы прогнать неприятный запах.

– Да. Некоторые из них доброжелательные. Умершие любимые иногда остаются с возлюбленными, ожидая воссоединения. Другие могут злиться, преследовать, пытаться навредить.

После ее слов сердце у меня ушло в пятки. Отвратительный запах мне кое о чем напомнил.

– Что с ними случается? – осмелилась спросить я.

– Порой они отступают, когда их возлюбленный находит кого-то еще. Такие обычно безвредны.

Она встала и налила воды в стакан.

– Но некоторых стоит опасаться: например, кровожадных духов. Эти преследуют тебя, выжидая каждую возможность навредить бесконечными несчастьями. Люди приходят ко мне после цепочки неудач или какого-то несчастья, их жизнь меняется до неузнаваемости.

– Понятно…

Запах был определенно знакомый.

– А этот дух сейчас здесь? Где?

– За вами, у плеча.

Я неожиданно ощутила влажность и содрогнулась. Может, я вспотела от жары и от страха. Кто мог думать обо мне после смерти?

Год назад умер Диор, но он был моим другом. Кто же с ненавистью думал обо мне перед смертью?

– Как он выглядит? – спросила я.

Она заколебалась.

– Я больше его чувствую, чем вижу. Если вы будете спрашивать, он станет яснее.

Я помолчала. Может, Томаса убили на войне и поэтому он не вернулся?

– Молодой?

Она покачала головой.

– Худощавый?

Опять покачала головой.

– Крупный?

– Очень, – ответила она.

У меня заколотилось сердце. От отвратительного запаха я съежилась.

– Страшный?

– Очень, – кивнула она.

– С маленькими жирными руками?

У меня дрогнул голос. Она вгляделась и снова кивнула.

– Schämst Du Dich![30] – вскочив, крикнула я и повернулась.

Я столько лет неожиданно чувствовала, как кто-то щиплет меня за зад и сжимает груди, но, оглянувшись, никого не видела. Я раньше думала, что схожу с ума, но теперь понимаю, что это был он, Шляйх. Мало того что он меня изнасиловал, так нет, его липкие руки тянулись ко мне из самого ада. Когда он исчез, ma chère, я, по наивности, и не представляла, что он умер. Ты, наверное, помнишь, что я узнала об убийстве гораздо позже нашего визита к Доне Апаресиде. Я выбросила его из головы. Но теперь я знала, что это он. Я живо представила его перед собой, всю вихревую массу потерянной души. Он, наверное, понимал, что я его вижу, и я уставилась на самое плотное место, центр этого призрачного мерцающего водоворота. Я думала о его руках, ищущих пальцах, тянущихся ко мне жалкими попытками маэстро в парижской мансарде, о боли и страхах, пережитых за эти годы, о потере Томаса и Лорина и теперь болезни Шарля.

Потом, будто кипящая желчь, меня охватила волна злости. Ярость, какой я никогда не испытывала, вырвалась наружу, и я плюнула в центр видения.

– Черт бы тебя побрал! – крикнула я ему и отвернулась навсегда.

В тот день Граса отвела меня по булыжным закоулкам центра города в магазинчики макумбейрас, тех самых одетых в белые одежды людей, которых каждый канун Нового года мы видели на пляже. Дона Апарасида дала мне целый список, что купить. После явления и исчезновения Шляйха я была готова перепробовать все, что она предложит.

Придя домой, мы окурили дом разными травами и сандаловым деревом. Граса помогла мне прочитать заклинания на незнакомом языке, и я принесла пожертвования разношерстной коллекции статуэток ориша, святых и старых рабов, которые я купила по ее настоянию.

В тот вечер я готовила ванну для Шарля и добавляла в нее специальное зелье, когда он вошел.

– Что это? – спросил он, беря у меня стеклянную бутылочку.

Он поднял ее к носу и поморщился.

– Ты ведь не из-за аромата это купила? Это лекарство?

Я заколебалась. Врать не хотелось, но он, конечно, не одобрит.

В конце концов рассказала ему все начистоту.

– Ходила сегодня кое к кому. За помощью для тебя.

– Кое к кому?

Я наблюдала, как он неохотно снял одежду. Когда мы познакомились, кости у него на теле не просматривались, оно было мускулистым, а теперь он был кожа да кости.

– Да. Помнишь тех красивых кандомблистов, которых мы видели в канун Нового года? К одной из них я ходила за помощью.

Он усмехнулся.

– Ну-ну, продолжай.

– Что ж, – ответила я, – это не наука, но она такая могущественная и обещала, что это поможет. И еще сказала, что вот это тебе нужно выпить.

Я протянула еще одну коричневую бутылочку.

– Что это?

Я опять заколебалась.

– Стоило очень дорого.

Он взял бутылочку, понюхал и озадаченно сморщил нос.

– Ну, мы не можем зря тратить деньги, правда же?

Он капнул янтарную жидкость в рот и опять сморщился.

– Что это было?

– Экстракт бото.

– Амазонский дельфин! – воскликнул он. – Ты заставляешь меня это пить?

– Экстракт мужской особи, говорят, спасает жизнь!

Погрузившись в воду, он замолчал.

Когда он высунул голову из горячей воды, то порозовел и от него шел пар. Он глотнул воздуха.

– Роза, знаю, ты не хочешь, чтобы я умер. Но сколько ни читай «Аве Мария» на любом языке или сколько ни принимай экстракт голубого дельфина, меня ничто не спасет. Я умираю.

Он вздохнул.

– Нам нужно научиться с этим жить. И, пожалуйста, не трать больше ни времени, ни денег на эту ерунду. Даже твоя любовь меня не спасет.

Он опять набрал воздуха и нырнул под воду.

Он похудел, ослаб, но все еще каждый день, хотя все позже и позже, вставал, шел на работу. Каждые выходные мы гуляли по пляжу и ходили в гости к друзьям. Просто прогулки и визиты проходили позже и стали короче. Когда он не мог плавать в море, мы без обсуждений стали ходить в бассейн в отеле «Копакабана», где останавливались после приезда в Бразилию. Он сидел в шезлонге и читал утреннюю газету, а я плавала.

Однажды утром я плавала в бассейне – туда-сюда, но тревога меня не покидала. Я заставляла себя нарезать эти круги, словно каждая короткая дистанция как-то поможет Шарлю выжить. Плавала я, да и сейчас плаваю плоховато – научилась-то я уже взрослой, в Бразилии, – поэтому часто останавливалась на мелком месте, частично, чтобы взглянуть на Шарля, частично, чтобы отдышаться.

Во время одной такой паузы я не обнаружила Шарля в шезлонге, где оставила. Я приподнялась на цыпочки и наполовину высунулась из воды, дрожа на холодном июльском воздухе.

Я повернулась и оглядела посетителей, прикрытых полотенцами, каждый шезлонг – Шарля не было. Стараясь не волноваться, я вышла из воды и посмотрела в сторону бара, собираясь спросить о нем бармена Алессандре, и за стойкой увидела Шарля.

Я вернулась за полотенцем, обходя бассейн и не желая, чтобы Шарль заметил мой страх. Он держал бокал, наполовину наполненный бледно-зеленоватой жидкостью и кусочками льда.

– Похоже, тебе тоже не мешает выпить чего-нибудь покрепче, – заявил он, когда я подошла поближе.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Нет, в самом деле.

Он повернулся к бармену.

– Алессандре, еще две кайпириньи, пожалуйста.

Мы молча наблюдали, как бармен готовит напитки, и слушали музыку, исходившую от радиоприемника сзади.

Алессандре до краев наполнил бокалы и подвинул к нам. Я вдохнула сладкий аромат кашасы. Шарль осушил первый бокал, на дне остались кусочки льда и шкурки лайма, и потянулся за вторым.

– Что это ты решил напиться с утра пораньше? – спросила я, стараясь не выдавать волнения.

– Любовь моя, я вдруг понял, что мне больше нет нужды беспокоиться о здоровье. Это меня не убьет, – засмеялся он. – А я почти никогда не напивался, и, ну не знаю, мне показалось, сейчас это было бы неплохо.

И на самом деле, в гостях он пил, но немного. Я неохотно отпила из бокала.

От первого бокала я расслабилась, после второго захмелела, а после третьего не могла встать. По спине пробежал холодок.

– Сейчас вернусь, – сказала я, отставляя стакан. – Пойду оденусь.

Мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

Когда я вернулась, Шарль выпил половину второго бокала. Он не шутил, он серьезно собирался напиться. Когда я села рядом с ним и взяла бокал, по радио запели новую песню – начал мелодию тромбон, потом ее подхватила тоскующая флейта, прежде чем женский медовый голос зазвучал над ритмичным треньканьем гитары и тихих барабанов.

– Vai minha tristeza… – пела женщина. – Прочь печаль…

Шарль выпрямился.

– Алессандре, – позвал он бармена. – Сделайте погромче, пожалуйста.

Наклонившись вперед, Шарль слушал горьковато-сладкое пение под энергичный ритм. Мы никогда не слышали такой музыки, с мягким синкопированным ритмом, мягкой томной болью. Гитара играла танцевальную мелодию, но меня ошеломили слова.

Прочь, тоска, вот беда:

Без любимой ушел покой,

Смерть взяла красоту с собой,

Мне оставив печаль и грусть,

И не деться от них никуда.

Шарль отодвинул бокал. Потянувшись через барную стойку, я накрыла ладонью его руки. Он схватил мою руку и, стиснув обеими руками, притянул к себе на колени, потом отвернулся к огромному, просторному океану.

– Чья это музыка? – спросил он Алессандре, когда песня закончилась.

– Жуана Жильберту. Называется Chega de Saudade.

– Chega de Saudade, – повторил Шарль с французским акцентом, смягчив уже мягкое «д»: «соудаджи».

Бразильцы говорят, что это чисто их слово, которое включает в себя тоску, боль о чем-то или о ком-то. Название переводится как «Довольно тосковать, грустить о ней».

Мы сидели в баре, не касаясь бокалов, и слушали песни. Напряжение немного спало, и Шарль повернулся ко мне.

– Не надо предаваться saudade, когда умру, – попросил он, выбрав бразильское слово.

– Ты будешь диктовать мне, как себя вести, когда… – сердито начала я, но он поднес палец к моим губам.

– Тише, любовь моя.

И, наклонившись, поцеловал. Потом громко объявил:

– Хочу послушать этого парня, Жильберту.

Сейчас трудно поверить, но тогда Жуан Жильберту был никому не известен. Ипанема была еще одним участком побережья между Леблоном, где жили мы, и Копакабаной, где сидели в баре. Через несколько лет его тихий голос услышит весь мир и Garota de Ipanema («Девушка из Ипанемы») станет мировым хитом. Мы, сами того не подозревая, стали свидетелями зарождения босановы. Шарль распознал в новой музыке нечто интересное и со всей страстью увлекся ею незадолго до смерти.

Эта песня принесла Жуану Жильберту известность. Его наперебой приглашали спеть в клубах Рио, слышавшие его альбом мечтали увидеть его своими глазами. Достать билеты было невозможно даже с моим именем и участием в деле половины моих служащих. Я обзвонила всех знакомых, приложила все усилия, но билетов не было. Однако, наверное, по Рио разнеслись слухи о нас и моем отчаянии, потому что мне позвонила девушка, о которой я, кроме имени, ничего не знала, и сообщила, что ее парень дружит с Жильберту и держит в доме гитару на случай, если тот к ним заглянет. И тут меня осенило.

Через три дня, около полуночи, в дверь позвонили и я помчалась вниз, прежде чем Граса встала с постели. На пороге стояли пятеро молодых людей и еще несколько выходили из такси, остановившемся перед домом, когда пустое такси уехало.

– Я его привезла! – гордо объявила молодая женщина и вошла в дом.

За ней появился гитарист.

Жуан Жильберту сразу сел и стал настраивать гитару, а я занялась напитками для гостей. Жильберту запел. Грасу не пришлось долго ждать, поняв, что происходит, она взяла у меня из рук поднос.

– Приведите его, – шепнула она.

Когда я подошла к лестнице, Шарль уже наполовину спустился, на ходу торопливо заправляя в брюки рубашку.

– Опять колдуешь? – спросил он.

Я кивнула, улыбаясь сквозь текущие по щекам слезы. Он обнял меня худыми руками и крепко прижал к себе.

– Как мне повезло, что я тебя встретил.

Жуан Жильберту играл всю ночь, песню за песней. Классическая самба в его руках звучала по-новому: со специфическими ритмическими синкопами, создающими эффект «заикания», несовпадения с основным ритмом, а также разрывом между словом и аккомпанементом.

Молодежь, приехавшая вместе с ним, тихо слушала, потягивая напитки, и курила, смеясь и шутя между песнями.

Мы с Шарлем сидели в кресле. Он почти ничего не говорил, но в конце, когда гости хлынули на улицу к занимавшемуся на смену тропической ночи рассвету, встал и подошел к Жильберту.

– Вы даже представить себе не можете, что для меня значит этот вечер. Благодарю вас.

И пожал гитаристу руку. Потом наклонился к нему поближе, и они коротко побеседовали, прежде чем тот уехал.

* * *

Время тянулось медленно, а болезнь Шарля прогрессировала. Однажды ночью, впервые за долгое время мы занялись любовью. Обнимая его, я была в шоке, увидев, насколько он похудел и ослаб. Он словно наслаждался каждым мгновением, каждое движение, более замедленное и сосредоточенное, чем раньше, приносило волну удовольствия и боли, и я ошибочно приняла это настроение за усталость.

После оргазма я ощутила, как он обмяк, и поняла, что на этот раз семя осталось во мне. Мой цикл он знал лучше меня самой и никогда не рисковал, но в ту ночь решил отойти от правил. Он лежал, тяжело дыша, такой легкий, что мне даже не нужно было выбираться из-под него, как прежде. И застонал, крепко поцеловав меня в губы.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

Он скатился на кровать и положил руку мне на грудь.

– Нет, – нахмурился он. – Роза, боль стала нестерпимой.

– Нужно больше лекарств?

– Конечно, но этого недостаточно, Роза… – Он замолчал и поморщился. – Ждать осталось недолго, недели, если не дни.

– Не говори так, мы можем…

– Тсс.

Он провел пальцами по моим губам.

Мы лежали рядом в тишине, пока слезы у меня не иссякли и дыхание не восстановилось.

– Я завершил свои заметки, – сообщил он.

Узнав диагноз, он каждый свободный вечер и бессонные ночи писал мемуары о войне, жизни в концлагере и заполнил две тетради аккуратно записанными воспоминаниями.

– А мне можно прочитать? – спросила я.

– Нет, я упаковал их для пересылки в «Яд Вашем».

Я поднялась на локте.

– Куда?

– В Иерусалим, музей истории Холокоста.

– Но почему? Почему мне нельзя их прочитать? – удивилась я. – Твои воспоминания – и мои тоже, мы с тобой – единое целое.

Он перекатился на бок, чтобы я не видела лица.

– У нас было десять счастливых лет, любовь моя?

Я кивнула. Слезы снова покатились из глаз. Я вытерла лицо.

– Вот их и вспоминай, – ответил он. – А не то, что произошло во время войны до нашей встречи. Я записал свои воспоминания как свидетельские показания, а не для того, чтобы ты меня так вспоминала.

Я подавила рыдания.

– Роза, иди сюда, – прошептал он и повернулся на бок лицом ко мне. – Ты упорная. Ты все преодолеешь. Помни обо мне, но продолжай жить. И любить.

– Еще не поздно, – сквозь слезы умоляла я. – Можно завтра же улететь в Нью-Йорк или Париж. Врачи тебя спасут.

– Это мы уже проходили. Все бесполезно, меня никто не спасет. От рака нет лекарств. Обещай, что будешь жить за нас обоих.

Он медленно, неторопливо поцеловал меня и откинулся на подушку.

– Знаешь, после войны, когда я вернулся в Париж, мне было так грустно, и я так злился, что думал, никогда не буду счастлив. И смотри – у нас было целых десять лет рая на земле. Не сдавайся, Роза.

Мы обнялись и так и лежали, прильнув друг к другу. Потом с него градом полил пот, и он задрожал. Дыхание участилось. Я еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной, потому что ничем не могла облегчить его страдания.

– Роза, – тяжело дыша, попросил он. – Принеси мне виски, ту бутылку, что Хорхе привез из Лондона.

Когда я вернулась с бутылкой и бокалом, он, к моему удивлению, сидел на кровати. Он налил солидную порцию виски, и я примостилась с ним рядом. Перед тем как спуститься за виски, я приняла снотворное и уснула, свернувшись у него коленях. Проснувшись на следующее утро, я взяла его за руку – она была холодная как лед. Я перевела взгляд на бледную кожу на груди, он не дышал, движения было не заметно. Я встала, сердце заколотилось, словно понимая, что должно работать за двоих. Он лежал на спине, одна рука свесилась с кровати, другая тянулась ко мне. На тумбочке рядом со снотворным стояла пустая бутылка от виски.

Глава 14. Попурри[31]

Ах, нужно перемешать ароматическую смесь. Я стараюсь ее встряхивать каждый день, чтобы выпускать аромат. Вот! Чувствуешь, ma chère? Как вдруг запахло розами, повеяло ароматами летнего вечера? Но главное в попурри – прелая смесь.

Суть в том, чтобы лепестки, кора и травы, которые ты выберешь, разлагались приятно. Во Франции изначально пересыпали лепестки солью крупного помола, потому что каждый летний месяц заготавливали другие пахучие травы, листья или цветки. Когда все собирались в доме, прячась от зимних холодов, и воздух насыщался вонью немытых тел, оставалось просто снять крышку, и из горшка вырывался запах заготовленных розовых лепестков.

Мне всегда нравилось держать в комнате цветы, но в ванной окон нет и ни один цветок не вынесет недостатка света, поэтому я обхожусь этой горстью мертвых лепестков. После смерти Шарля мы с Грасой спрятали все вазочки и горшочки в шкафы: я не выносила вида цветов.

До сих пор не могу объяснить свое странное поведение, когда я проснулась рядом с остывшим телом Шарля. Было очень рано, чуть больше шести. Я встала, оделась, выбрав веселый цветной костюмчик, готовая к новому дню, новой жизни, и спустилась на кухню. Граса уже встала, но еще даже не начала готовить завтрак.

– Мне нужно поехать к Доне Апаресиде, – начала я странным, слишком беззаботным голосом. – В последний раз.

Грасу не смутила странная просьба, она просто кивнула.

Дону Апаресиду, казалось, слегка удивило наше раннее появление.

– Не понимаю, – сказала она. – Вы ведь не из-за духа пришли?

– Духа? О, нет-нет, тот исчез. Но надеюсь, может появиться другой. Мой муж… умер ночью.

– Сеньора Роза! – вскрикнула Граса, вскакивая с кровати. – Почему вы ничего не сказали? Он там один в доме. Нам нужно возвращаться.

Она открыла дверь и была готова идти, но вдруг поняла, что я не двинулась с места.

– С ним все в порядке, Граса, он никуда не денется, ему ничего не нужно. Но мне… – Я сглотнула. – Мне нужно с ним поговорить. Я должна попрощаться. – Голос у меня прервался. – У меня не было возможности.

– Мне очень жаль, сеньора, – торжественно ответила Дона Апаресида, – а скажите, он упокоился с миром?

Я прикрыла глаза. Он был готов к смерти.

– Он хотел жить, но да, он был готов. Упокоился с миром.

– Как он выглядел? – спросила медиум.

Она сказала о нем в прошедшем времени.

– Какое это имеет значение?

– Просто мне кажется, его здесь нет, – словно извиняясь, заметила она.

И я не сдержалась. Заплакала. Я плакала и плакала. Граса подошла ко мне и положила руку на плечо.

Домой мы добрались почти в десять. Я упала в кресло, в котором мы с Шарлем слушали Жуана Жильберту. Через десять минут Граса вернулась с пачкой записок, найденных на столе Шарля. Там были разные стопки: короткие записки, кому позвонить, в каком порядке и с какой целью. Более длинные списки друзей и коллег, которым нужно сообщить о его смерти и пригласить на похороны. Я и говорить не могла, не то что звонить, но раз он этого хотел, то я это сделаю.

Первое имя оказалось незнакомым: Эрнст Хоффман. Шарль его подчеркнул и написал: «Позвони первым делом». Я набрала номер, надеясь, что никто не ответит, и мне не придется объяснять.

– Эрнесто Хоффман. Добрый день, – ответил голос с немецким акцентом, укорачивая длинные бразильские гласные.

– Здравствуйте. Меня зовут Роза Дюмаре. Мой муж Шарль…

Я замолкла не в силах закончить фразу.

– Фрау Дюмаре?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный всхлип.

– Мне очень жаль, – сказал человек, смягчившись и переходя на венский акцент. – Шарль предупреждал, что вы позвоните, когда он умрет. Через полчаса я буду у вас. Мне очень жаль. Он был хорошим человеком.

– Вы очень добры, герр Хоффман, – ответила я. – А вы кто?

На том конце провода замолчали.

– Он вам не рассказал? – наконец спросил он.

– Нет.

– Я из «Хевра кадиша». Теперь мы все сделаем. Вам нужно только позвонить врачу.

Врач, хороший друг Шарля, пришел, как только я ему позвонила.

Он быстро написал свидетельство о смерти, подтверждая, что причиной послужили сердечная недостаточность и другие осложнения от рака. Мы все этого ожидали.

Вскоре после его ухода в дверь опять позвонили, на пороге стоял невысокий лысеющий человек в бежевом льняном костюме.

– Эрнесто Хоффман, – тихо представился он, наклоняя голову.

– Герр Хоффман.

Я протянула ему руку, но он твердо держал соломенную шляпу перед круглым животом, и я ее опустила, чувствуя неловкость.

– Фрау Дюмаре, – ответил он, снова поклонившись. – Успокойтесь.

Он помолчал, будто не решался что-то сказать, потом продолжил:

– Извините, время поджимает. Могу я на него взглянуть?

Я не могла ничего сказать, поэтому повернулась и пошла к лестнице, показав, чтобы он следовал за мной. На полпути я остановилась и повернулась к нему.

– Что такое «Хевра кадиша»?

– Это то, что мы делаем… евреи. Как похоронное бюро. «Святое братство». Мы для вас сделаем все.

Он поднялся на одну ступень.

– Все?

– Да, – ответил он и сделал еще шаг, мягко заставляя меня идти вперед.

Я поднималась, а он объяснял.

– Омоем, подготовим, оденем тело и положим в гроб.

– Это желание Шарля?

Я была поражена до глубины души. В нашей жизни ничего не было связано с его корнями, и все же он пожелал традиционные еврейские похороны. Он будто отгородился от меня, закрыл доступ к сути, к внутреннему миру.

– Да.

– Он никогда ничего не говорил.

Герр Хоффман не ответил, и мне стало еще грустнее. Мы остановились перед кроватью, где я оставила Шарля. Герр Хоффман кивнул и пробормотал молитву на незнакомом гортанном языке, как я догадалась, на иврите.

– Откуда вы его знаете? – спросила я.

– Можно?

Он показал на стул у окна. Я кивнула и села на кровать в ногах у Шарля.

– Мы встречались дважды. Я был в Аушвице, в соседнем от него бараке. Играли в шахматы, раз или два, он выиграл. Нельзя сказать, что мы дружили, но были знакомы там и оба выжили.

Он с болью посмотрел на Шарля.

– Это особая связь.

– Могу только представить.

Я попыталась представить этого полного человека среднего возраста в лагере вместе с Шарлем, но у меня не получилось. Шарль всегда был плотным, мускулистым, но теперь его бесчувственное тело было похоже на скелет, каким он, наверное, был тогда. Меня охватило желание узнать то, что знал этот человек о прошлом, которое скрывал от меня Шарль.

– А вторая встреча? – спросила я.

– То было несколько лет назад. Мы встретились на улице, в Лапа. Выпили кофе, обменялись адресами.

– Не понимаю, он никогда не рассказывал.

Лапа, деловой район Рио, находился по соседству. Шарль там бывал очень редко. Эта встреча была связана с прошлым, от которого он меня ограждал, но все равно больно было узнать, что он что-то от меня скрывал, когда мы были вместе… Мне-то казалось, что мы делились всем.

Герр Хоффман по-доброму посмотрел на меня.

– Откровенно говоря, у нас было мало общего, кроме лагеря, о чем мы оба не любили распространяться, – вздохнул он. – Фрау Дюмаре, не расстраивайтесь. Когда перестраиваешь жизнь на пепле погибших родных, оглядываться просто невозможно. Он не рассказывал, чтобы не омрачать счастья.

– Мне трудно это понять, – совершенно растерявшись, сказала я. – Но если вы больше не виделись, как вышло, что он оставил записку, чтобы я вам позвонила?

– Он позвонил мне, когда заболел. Я знаю, что Шарль не религиозен, но он захотел, чтобы его похоронили по еврейским обычаям. Мы, выжившие, видели слишком много наших, бесцеремонно сожженных, их пепел развеян ветром, или расстрелянных и похороненных полуживыми в известковых карьерах. Он хотел, чтобы его похоронили с соблюдением всех ритуалов, за сына и жену, мать и сестру, за тех, что погибли раньше, и за себя.

Меня пронзило болью. Его решение не иметь детей было предъявлено мне, как необсуждаемое, а теперь он выбрал, какими должны быть его похороны. Я бы его переубедила, Дона Апаресида уверила меня, что он бы не стал сопротивляться. Но у меня не было выбора. Шарль на компромиссы не шел. Ни в чем. За это я его и любила.

– Если такова его воля, – покорно сказала я, – то я согласна. Но к чему такая спешка?

– Мы по возможности должны похоронить его сегодня. В течение двадцати четырех часов.

– Двадцати четырех часов? – взорвалась я, забыв приличия. – Это сумасшествие. Так нельзя.

Я встала, села, дотронулась до холодной руки Шарля и сразу отдернула руку – как будто это был не он.

В дверь позвонили.

– Мне жаль, что Шарль вас не предупредил, но такова его воля.

– И выбора у меня нет?

– Фрау Дюмаре, никто из нас такого бы не выбрал, но таковы наши обычаи и его воля.

Я закрыла глаза. Мне эта спешка не нравилась, слишком быстро. Я заставила себя взглянуть на неподвижное тело Шарля. Оно никогда не оживет – ни сегодня, ни завтра; ни час, ни день ничего не изменят.

– Вы правы, – ответила я. – Конечно.

В дверь снова позвонили.

– Должно быть, мой коллега, – сказал он и встал. – Чтобы выполнить волю Шарля, нужно работать быстро. Я вас оставлю попрощаться и вернусь через несколько минут.

Я стояла у кровати и смотрела на неподвижное тело. Оно было больше похоже на манекен, чем на моего мужа. Буквально двенадцать часов назад мы были вместе, и все смешалось: слюна, жар и пот. Я заснула в его теплых объятиях. Мне хотелось его поцеловать, зарыться носом в шею, вдохнуть его запах, но напрасно. Это был уже не он, а труп.

Герр Хоффман выпроводил меня из спальни, и я приняла душ в ванной Грасы. Она принесла мне простое черное шелковое платье, и я села за стол Шарля и стала обзванивать людей по списку и вычеркивать тех, кому позвонила. Все звонки были сделаны, и осталось только ждать катафалка. Похороны были назначены на четыре часа. Я спустилась в кухню к Грасе и стала крутить стакан с водой, который она мне предложила.

Герр Хоффман зашел в кухню.

– Фрау Дюмаре, – позвал он, и от его тихого голоса я чуть не подпрыгнула. – Он готов. Может, вы хотите на него взглянуть, прежде чем мы закроем гроб.

Грубый деревянный неполированный гроб стоял рядом с кроватью на передвижной подставке. Я шагнула в спальню и остановилась. Граса шла рядом и, взяв под локоть, повела дальше.

В гробу лежала бледная копия, похожая на Шарля, в незнакомом бесформенном белом льняном одеянии – я бы такое не выбрала. Его любимым костюмом был серый шелковый и полотняный. Волосы ему уложили слишком аккуратно, глаза прикрыли. Вроде похоже на него, и все-таки это был не он.

– Нет, так нельзя, – сказала Граса.

В основном Граса была услужливой, но за те восемь лет, что она жила в нашей семье, мы с Шарлем узнали, что некоторые действия она подразделяла на правильные и неправильные. Это было явно неправильным. В ее голосе звучала такая решительность, что Шарль бы улыбнулся и вздохнул, но его губы были недвижны. Она развернулась и вышла из комнаты, а я прикоснулась к его холодной коже и отдернула пальцы. Нужно было бы поцеловать его, но я не смогла. Я вспомнила его нежный поцелуй предыдущей ночью, последний.

Граса вернулась с охапкой цветов. Наверное, прошлась по дому, собирая все букеты из ваз и срезая цветы в горшках. Она бросила их мне в руки и начала срывать головки и бросать их в гроб.

– Гм, сеньора, так не положено, – возразил герр Хоффман, протягивая руку, чтобы ее остановить.

Она не обратила на него внимания.

– Может, это не в обычаях сеньора Шарля, но у нас делают так, а я пока здесь, – заявила она с той твердостью, что так нравилась Шарлю. – Я не задержу.

Она подхватила белоснежную орхидею с красными пятнышками и вернулась к работе.

Я кивнула, а герр Хоффман вздохнул. Мы стояли и наблюдали, пока Граса сооружала венчик из цветов, лепестков и орхидей над его головой. Потом она наклонилась над гробом и сделала то, чего не смогла я.

– Прощайте, сеньор Шарль. Вы были мне старшим братом.

Она поцеловала его в лоб.

– До следующей встречи.

Она отступила и взяла меня за руку.

Герр Хоффман и трое помощников подняли крышку и закрыли моего любимого, покоившегося среди цветов.

* * *

В тот же день позже мы шли за гробом, когда его везли к могиле на еврейском кладбище в Инхауме. Во время короткой службы в кладбищенской часовне меня охватило чувство нереальности происходящего. Молитвы читали на иврите. Мужчины были в традиционных головных уборах – кипах – и ботинках, женщины стояли по другую сторону, к ним лицом, раввин произнес бессмысленный панегирик о человеке, которого не знал.

Мы вышли из часовни к рядам простых бледно-серых могил под чистыми небесами. Мужчины, омывавшие и готовившие тело Шарля, сняли гроб с катафалка и поставили рядом с могилой на толстые веревки, готовясь опустить. Хотелось верить, что все это сон.

И вдруг я поняла, что не сплю, что все это происходит на самом деле.

– Нет! Нет! Я должна его увидеть! – закричала я, бросаясь вперед. – Я с ним не попрощалась.

Герр Хоффман и рабби обменялись несколькими словами, потом кто-то вышел вперед и открыл крышку. Я подошла взглянуть в последний раз и ужаснулась от кошмарного зрелища. В жаре и темноте закрытого гроба бледное мертвое лицо оживилось роем крохотных черных насекомых, выползших из цветов, уложенных Грасой. Крохотные существа атаковали его ноздри и бегали по губам. Я вскрикнула и упала в обморок.

Когда я пришла в чувство, через несколько минут или, может, часов, то услышала беспорядочный ритм лопат. Я поднялась и увидела, как мужчины в ботинках бросают грязь, с каждым броском раздается стук земли о деревянную крышку. Было поздно.

Лишь спустя много лет я снова стала ставить букеты в доме, но только с чистыми высушенными лепестками, как в хрустальной чаше.

Глава 15. Зеркало

Ма chère, ты никогда не спрашивала ни об этом зеркале, ни о других в квартире. А знаешь, как дорого стоят хорошие зеркала? Мне кажется, ты и не понимаешь, что зеркало зеркалу рознь. В магазине зеркала должны слегка стройнить покупателей. В спортивном зале чуть подчеркивать мускулы, что мужчины качают до седьмого пота. Такие зеркала слегка подправляют подлинную сущность. Я впервые обратила внимание на важность зеркал, когда работала у Диора.

Здесь, дома, мне необходимы ясность и горькая правда. Это зеркало – самая дорогая вещь в ванной. Стоимость мраморной плитки на полу и шкафчиков не идут с ним ни в какое сравнение.

Когда я покупала эту квартиру, первым делом проверила, что в коридоре у двери могу повесить четыре зеркала в полный рост. Иначе как еще женщине проверить, все ли в порядке, прежде чем выйти в свет?

Вернувшись с кладбища, я первым делом заметила, что зеркала в коридоре были завешены плотным миткалем. Я хотела снять покрывало.

– Frau Dumarais, bitte nicht[32], – попросил герр Хоффман. – Во время шивы, первой недели траура, мы закрываем зеркала. Пойдемте в дом.

Он повел меня в гостиную.

– Что такое «шива»? – спросила я, ошеломленная, словно муха, которую без задней мысли сбили на лету.

– Шива означает семь дней траура, который мы соблюдаем. Эти семь дней, фрау Дюмаре, вам нужно носить рваную одежду и ходить босиком, сидеть низко, ближе к земле. Мы закрываем зеркала, потому что вас не должно тревожить, как вы выглядите.

Он подвел меня к единственному низкому стулу, который кто-то поставил в дальний угол комнаты.

– Тут вы должны сидеть, – пояснил он.

Когда я на него уселась, меня осенило, что он прав. Мне не было дела до моей внешности, более того, я даже не представляла, что когда-нибудь снова ею займусь.

Он немного постоял около меня, потом объяснил:

– Мир был создан за семь дней, и семь дней мы скорбим об усопших.

Он отступил на шаг и сказал:

– Живите долго.

Долго! Я тогда была далека от такой мысли.

Смеркалось. В дом потянулись люди, приходившие на похороны. Раввин возглавлял читающих молитвы, мужчины декламировали нараспев вместе с ним, женщины держались вместе, в стороне. Один из коллег Шарля произнес панегирик. С низкого стула я видела лишь лес ног. Я закрыла глаза, но передо мной сразу возникло видение: насекомые, роящиеся вокруг носа и полураскрытых губ Шарля. Я стиснула кулаки и коснулась паркета из древесины жакаранды на полу.

Послышался звук настраиваемой гитары. Потом тихий голос, полный томящей боли, запел Chega de Saudade. Пел Жуан Жильберту. Я подняла голову, удивляясь, уж не привиделось ли мне это, но в комнате все притихли, словно слушая молитву. Я зажмурилась. Наверное, Шарль в тот вечер, когда они беседовали, попросил Жуана прийти еще раз. Это были его последние объятия и дар для меня. Звуки окутывали меня, слезы лились рекой, вымывая страшный образ насекомых. Но мне не хотелось расставаться с печалью, только так я чувствовала связь с Шарлем. Мне хотелось завернуться в грусть, словно в одежды. Я отколола золотую брошь и вонзила в шелковую черную ткань, сминая и вытягивая, пока платье не порвалось.

Люди, один за другим, проходили мимо, пожимая мне руку, обнимая… И потом мы остались вдвоем: Граса и я. В доме стало темно и тихо. Я поднялась с низкого стула и пошла наверх.

Я остановилась на пороге комнаты, теперь не нашей, а моей спальни, и уставилась на постель. Граса как-то выкроила время, чтобы сменить белье на чистое и хрустящее. Обхватив себя руками, я прошла мимо пустой кровати в ванную. Вместо своего отражения в зеркальной стене я увидела простыню. Будто в тумане, я поняла, что в доме стало темнее и не из-за моего настроения, а из-за закрытых зеркал.

Австриец и хозяин другого убежища для еврейских эмигрантов из Европы приходили еще пять раз молиться за Шарля. Если бы я хоть что-то соображала, то была бы озадачена такой добротой, но я воспринимала это как непонятное желание Шарля, который после смерти стал больше евреем, чем при жизни. Во время этих ночных молитв у меня было время поразмыслить, почему Шарль выбрал такой уход, эти ритуалы, этот непонятный язык. В нашей совместной жизни ничего еврейского не было. Но, возможно, в этом и заключался смысл: быть евреем для него означало смерть. Ведь именно национальность послужила причиной смерти его семьи. Он хотел жить свободным от этой ноши, но в смерти пожелал вернуться к единоверцам, как свидетель, выживший в аду.

Я странным образом ощущала его присутствие даже после смерти. И не сердилась, а приветствовала это странное вторжение по его воле.

Несмотря на то что большинство посетителей были не знакомы ни мне, ни Шарлю, мне нравилось, что вокруг нас были люди. Незнакомые женщины приносили больше продуктов, чем требовалось нам с Грасой, и произносили слова утешения. Мы обе потеряли аппетит, и Граса отдавала большую часть в церковь для бедных. Днем я сидела дома и даже не звонила в офис. Моя помощница приносила письма, чеки, платежные поручения на подпись, и единственный раз в жизни я подписывала, не читая, не проверяя и не перечитывая. В то время я подписала бы все что угодно.

Закончилась первая неделя траура, и в доме стало тихо. Снаружи по-прежнему обрушивались на берег волны, с визгом проносился туда-сюда нескончаемый поток машин по авениде Атлантика, но внутри было тихо. Вечером никто не пришел. Люди, кажется, решили оставить меня в покое. Но покоя не было.

В могильной тишине слышался только рев моего горя и страха.

С самой первой встречи на званом обеде с Диором Шарль заполнил все мои помыслы и жизнь. Мы никогда не разлучались, не проводили ни ночи друг без друга, кроме моего отъезда в поисках Лорина. А теперь я была предоставлена самой себе.

Я сидела неподвижно, пока не заболели руки и ноги. Пришлось встать. Солнце уже садилось, и в комнатах становилось темно. Я ходила по дому и трогала его вещи: пиджаки в шкафу, туфли, одежду, кисточку и бритву. Коснувшись пальцем острого лезвия, я сразу вспомнила его мольбу: «Живи за меня».

Подняв голову и увидев прикрепленную к стене простыню, я вдруг поняла, что первая неделя траура прошла и зеркала можно открыть. Я потянула за простыню, она упала, и я в ужасе отпрянула от зеркала, не узнав застывшего лица с пустыми воспаленными глазами. Это было не то лицо, которое любил Шарль, не мое.

Я влезла на мраморную столешницу и прикрепила простыню назад.

А на следующий день попросила Грасу снять зеркала. Она отказалась их выбрасывать и поставила в кабинете Шарля. Несмотря на протесты Грасы, я настояла на том, чтобы зеркало над раковиной в ванной заклеили обоями. В течение многих лет пустые пространства на стенах напоминали мне о том, чего я лишилась.

Конечно, ma chère, я не могла долго оставаться затворницей, пришлось вернуться в свет. Герр Хоффман рассказал мне, что после первой недели траура евреи должны еще месяц отказываться от развлечений, но потом могут принимать приглашения.

Я должна была управлять фирмой, от меня зависели судьбы многих людей. Я принимала приглашения на вечеринки и приемы, чтобы удержаться на плаву и поддерживать деловые контакты. Но желания вести светские беседы не было. Я ограничила гардероб черным цветом, с выбором между шелком, хлопчатобумажной тканью, льном и шерстью.

Блистать я не перестала, но просто, поскольку и бриллиант и графит оба родственники угля, выбрала на время более мрачный вариант. Он придал строгости моим фасонам, четкости линиям и покрою, отчего бизнес только процветал, потому что я стала более элегантной и ни на кого не похожей.

После смерти Шарля отношения между мной и Грасой изменились. Мы это не обсуждали, просто начали завтракать вместе. А после нескольких ужинов в одиночестве за столом я как-то подхватила тарелку и присоединилась к Грасе на кухне. Нам не хотелось оставаться в одиночестве. Граса тоже по-своему переживала. Она была членом семьи, и теперь мы делили общее горе. Постепенно она стала моей подругой и компаньонкой. Вскоре мы всегда были вместе, если не было гостей.

Через десять месяцев после смерти Шарля, которую я не считала самоубийством – он просто ускорил естественный ход событий, – Граса позвала меня в гостиную. Герр Хоффман стоял спиной ко мне и через веранду смотрел на море. На нем был тот же костюм и в руках он держал ту же шляпу, как и в первый раз, когда мы встретились на пороге.

Мы поздоровались, и опять он не пожал мне руку и не поцеловал, как бы сделали другие мужчины из Вены. После смерти Шарля я узнала много про иудаизм и поняла, что верующие евреи никогда не прикасаются к женщинам, кроме своей семьи. Мы сели в гостиной лицом друг к другу, и он на своем мелодичном немецком сказал:

– Я пришел насчет установки надгробного камня. Пора.

– Ох, – я даже и не начинала думать о надгробии. – Вы уже что-то установили?

– Нет.

Я глубоко вдохнула и призналась:

– Я даже на могилу не ходила. Не могла. Знаю, что надо, но…

Я замолчала, чувствуя себя виноватой. Хорошая вдова должна ухаживать за могилой, а я не могла.

– Это ничего. Мы обычно не ходим до установки надгробия.

– Правда? – облегченно сказала я. – И когда это должно быть?

– Когда пройдет одиннадцать месяцев.

Я позавидовала четкости и простоте ритуалов и готова была слушать указания.

– Наверное, мне нужно сделать набросок?

– Здесь тоже свои обычаи, что-то простое. Обычная плита и надгробие.

Он отложил шляпу и взглянул на красноватый отблеск на полированном паркете из жакаранды.

– Роза, – обратился он по имени, – я обратил внимание, что ты убрала зеркала.

Он сказал мне «ты», и это очень теплое обращение подчеркнуло искренность его слов и заставило прислушаться.

– У нас мудрые обычаи. У них своя цель – помочь нам пройти траур. После установки камня траур заканчивается. Ты отметишь годовщину его смерти и зажжешь свечу, и так каждый год. Однако, – сказал он, рассматривая меня, – когда год закончится, траур нужно снять. Это ущербная расточительность, мы верим в жизнь. Роза, повесь зеркала на место и продолжай жить.

* * *

На следующий день, позавтракав, я завершила план могилы Шарля.

Даже простую плиту можно хорошо продумать – пропорции, надгробие, края, главное – детали. Я все продумала, но на установку не пошла. Это было выше моих сил.

Я старалась следовать советам герра Хоффмана и продолжать жить или, по крайней мере, работать. Мода снова претерпевала революционный сдвиг. Диор с «новым обликом» после войны стремился вернуть женщин к семейной жизни, женственности и кухне. Но сейчас шел 1958 год, и мы чувствовали новую волну энергии, поскольку поколение, выросшее в отзвуках войны, достигло зрелости. Моя первая поездка к Доне Апаресиде имела неожиданный, но длительный результат. Я, беременная, однажды перешла через горный перевал и все же едва смогла преодолеть на высоких каблуках вонючие лужицы в переулке, ведущем к дому медиума. И поклялась, что больше никогда одежда мне не помешает.

Я сосредоточилась на силуэтах, повторяющих контуры тела. Отказалась от складок и сборок, вырезая четкие контуры великолепно сидящего на фигуре платья А-line с расширением от талии, плеч и груди. Моя одежда стала удобнее. Чем больше я работала, тем больше проблем нужно было решить. Работая, я отгоняла горе. Иногда получалось.

В течение следующих двух лет я расширила бизнес за счет парфюмерии и косметики. Еще с той поры, когда я красила Грасе ногти перед походом к сеньору Малуфу, мой интерес и понимание макияжа переросли в страсть и неизбежно вошли в бизнес. Товары предназначались ориентированным на Запад состоятельным бразильцам. Они всегда привозили косметику из Парижа, Лондона, Нью-Йорка и чуть реже из Лиссабона, но у меня было предчувствие, что те времена прошли. Меня, иммигрантку, очаровывали яркий окрас птиц и цветов и пьянящие тропические ароматы, и я черпала в них вдохновение для своей линии.

Начала я с косметики, взяв за основу молоко кокоса и бразильского ореха, и стала давать названия местных цветов, птиц и драгоценных камней: тени для век «Аквамарин», «Изумруд» и «Жакаранда», губная помада «Китайская роза», «Момбин пурпурный», «Кофе Тукано».

Предчувствие меня не обмануло, я воспользовалась огромным спросом на красиво упакованную косметику с качеством импортных товаров, но не ценой. Я их рекламировала, посещая крупные города Бразилии, Чили, Аргентины, Венесуэлы и Колумбии.

То ли я как следует сосредоточилась на работе, то ли Шляйх окончательно исчез из моей жизни, не знаю, но дело росло и развивалось. Через три года я стала владелицей целой империи, набирая все больше менеджеров, маркетологов и модельеров, чтобы справиться с возросшим объемом работы.

Каждый день начинался и заканчивался одним и тем же ритуалом, который ты наблюдаешь сейчас, ma chère, подготовкой к выходу в свет. Три года я работала как проклятая и едва успевала передохнуть, не то что плакать.

Даже придумывая новые фасоны и косметику в ярком тропическом стиле с насыщенными мерцающими цветами, я продолжала ходить только в черном, как итальянская вдова, и благодарила Коко Шанель за изобретение маленького черного платья.

Все еще избегая зеркал даже на работе (сама наносила макияж, глядясь в зеркальце компактной пудры), чтобы оценить, как сидит платье на фигуре, мне нужно было потрогать его руками. В целом я пыталась создать стиль, максимально удобный для жизни. И не то чтобы я не обращала внимания на свою внешность, просто была в ужасе, как на меня подействовало отсутствие Шарля. Я смотрела за четкой линией карандаша для глаз, ровным слоем пудры, аккуратно нанесенной помадой, но с маленьким зеркалом всего лица я не видела.

А однажды, глядя в маленькое круглое зеркальце, увидела только искаженное, покрытое пятнами изображение. По лицу текли слезы, которые было невозможно сдержать, они застилали глаза, не давали ничего разглядеть, сводя на нет любую попытку. А поскольку выйти на люди без макияжа я не могла, то в отчаянии опустилась на мраморный пол ванной, тот самый, где стоял Шарль, когда брал мою коробку со снотворным из шкафа. Я стонала и выла словно одна из тех одержимых макумбейрас на пляже в новогоднюю ночь. Наверное, Граса все слышала, может, даже люди, проходившие мимо дома, тоже слышали, но она не пришла. Остановилась я только, ощутив холодный твердый пол ванной. Встала, умылась холодной водой и спустилась по лестнице.

Граса ждала меня на кухне, сидя за столом и потягивая воду из стакана. Завтрак меня ждал. Она встала и положила на тарелку теплую булочку (с тех пор, как Шарль научил ее печь бриоши и круассаны, они ей очень нравились) и поставила большую чашку кофе с молоком.

– Вы, наверное, проголодались, сеньора Роза.

Я проголодалась.

Она наблюдала за тем, как я ем, а когда закончила, сказала:

– Вам нужно отдохнуть от работы.

И протянула тарелку с двумя ломтиками огурца.

– Это для глаз.

Когда мы прибыли в «Риц» в Париже, портье сообщил, что мой заказ отменила мадам Фурнель. Я улыбнулась и заплатила носильщику щедрые чаевые, чтобы перенести чемоданы в другое такси.

– Как только тебе пришло в голову остановиться где-то еще? – укорила меня она, свесившись с лестницы, пока мы поднимались навстречу.

Когда я добралась до последней ступеньки, она распростерла объятия, и я в них утонула. Она сильно похудела, размера на три или четыре, и стала такой хрупкой, что казалось, я держу ее на руках. После объятий она взяла меня за руку. Граса стояла в стороне. Но в отличие от таможенников и таксиста, которые смотрели на Грасу, как на прокаженную, мадам Фурнель тепло ей улыбнулась.

– Мадлен, Граса, – торжественно объявила я. – Вы обе мои самые лучшие и близкие друзья.

Мадам Фурнель без колебаний отпустила меня и, схватив Грасу за руку, расцеловала ее в обе щеки. Я спала на своей старой кровати, а Граса в шезлонге в гостиной. Я приехала домой.

Париж, который я знала, вспоминался лишь сквозь призму работы, но с Грасой я открыла для себя галереи и магазины. Диор умер за год до Шарля, и несмотря на множество людей, которым он меня представил, друзей среди них не было. Конечно, я договорилась о встрече с Ивом Сен-Лораном – талантливым молодым человеком, занявшим место, которое, несомненно, было бы моим, не отправься я в Бразилию. Но кроме него, ни с кем не встретилась. Вместо этого, когда мы не делали покупки или не ели в кафе, то сидели дома у Мадлен. Хотя я купила одежду для Грасы в эту поездку и отдала ей свои старые платья, только в парижских магазинах я поняла ее врожденное чувство стиля, в корне отличавшегося от моего.

Она любила классику и шик, как настоящая поклонница Шанель.

Мне тогда было тридцать три, а Грасе двадцать восемь, но мой стиль был более молодежным. Мы ходили по бульварам, покупали одежду в магазинах, таких дорогих, что там, к счастью, не было бирок с ценами – иначе Граса отказалась бы от покупок. Она выбирала лаконичные цельнокроеные платья, узкие прямые юбки и простые жакеты приглушенных розовых оттенков, небесно-голубых и желтовато-коричневых. Когда в нашу сторону оглядывались, я с гордостью и удовольствием размышляла, кем из нас, интересно, восхищались.

Однажды после такой поездки мы сидели в саду Тюильри, и Граса спросила о большом здании неподалеку. Открыв для себя Лувр, она возвращалась туда каждый день в течение двух недель, пока не прошла каждый зал и не осмотрела каждую картину, рисунок и статую.

С тех пор она душой прикипела к искусству. Через три недели в Париже она начала немного говорить по-французски, и я совсем не удивилась, обнаружив, что они с Мадлен неуверенно беседовали за завтраком.

– Ах, ma chère, ты хорошо отдохнула, – улыбнулась Мадлен, поднимаясь, чтобы, как обычно утром, поцеловать меня в щеку. – А мы с Грасой болтаем.

– Вижу.

Я взяла шоколадную булочку из корзинки и потянулась за кофейником.

– Мы решили, что поедем в Санкт-Галлен и Оберфальц, – добавила Граса.

Я с грохотом поставила кофейник на стол. Граса взяла его и налила мне кофе и горячее молоко.

– Не могу.

– Надо, – ответила Мадлен, беря меня за руку. – Если ты потеряла Шарля, это не значит, что нужно терять все.

Я помешала кофе. Я ведь запретила себе видеться с Лорином.

Просто не смогу увидеть его и уйти.

Но чем дальше я размышляла, тем более приятной казалась мысль: увидеть, что он счастлив и доволен жизнью у Иды. Может, встреча залечит черную дыру у меня в груди. Она не должна причинить мне боль, это просто невозможно. А вот путешествие в Оберфальц меня не вдохновляло.

– Мадлен, – заявила я, – ты мне больше мать, чем моя родная. А отца я вообще видеть не хочу.

– А как же сестра!

Я пожала плечами.

– Никто из них и не подумал меня искать, тем более что это не так уж и трудно.

Моя одежда океан не пересекала, а вот косметическая линия Beija Flor – «Колибри», буквально «целующий цветы», была хорошо известна в Латинской Америке. Мое имя было известно, и даже в спрятанной в горах долине Оберфальц обо мне наверняка читали. Год назад я дала интервью итальянскому журналисту. Если бы меня захотели найти, то нашли бы.

– Может, им стыдно, потому и не высовываются, – заявила Граса. – Иногда семью лучше бросить.

Она встала и вышла из комнаты. Свою кузину Габриэлу она не видела с той самой встречи с Хосе у сеньора Малуфа.

* * *

Через два дня мы втроем стояли около старого дома Шуртеров. Я звонила из Парижа, послала телеграмму, пыталась дозвониться из отеля в Санкт-Галлене, но никто не ответил. Когда я подошла к дому, то поняла почему. Дом Лорина был пуст и заколочен. Я постучалась к соседям. Сосед слева переехал сюда недавно и ничего не знал, соседей справа не оказалось дома, и в следующем доме тоже никого не было. Через три дома от них в садике какой-то старик обрезал засохшие цветы и складывал их в корзинку.

– А, Шуртеры? – отозвался он, глядя на нас сквозь толстые линзы. – Уехали.

И срезал секатором очередную розу.

Кровь отхлынула у меня от головы, и я чуть не упала в обморок.

– Вы не знаете, куда они уехали? – спросила я, отчаянно захотев увидеть Лорина, как и в прошлый раз, когда была здесь.

– Уехали, куда, не знаю. Погодите. – Он встал. – Мистер Шуртер умер десять или пятнадцать лет назад, сразу после войны. Не уверен. Да, мальчикам исполнилось четыре или пять, а девочка была совсем маленькая. Ужасно! Бедная фрау Шуртер храбрилась.

– Как же герр Шуртер умер? Он ведь был не стар.

– Сердечный приступ. Много работал, говорят. А она осталась одна в большом доме с тремя детьми. Хотя с деньгами у них вроде было все в порядке. А потом, через год, собрала вещи и уехала.

Он наклонился к очередному кусту роз, потом снова выпрямился.

– Поговаривают, замуж вышла, но мне не верится… Он бы за ней приехал, если так. Нет, она все сама упаковала и уехала.

В моем сердце затрепетала надежда.

– Куда же они отправились?

– Да я не спрашивал.

Уехали. Я его потеряла.

Как последнее средство, я посетила юристов, которых Шуртеры нанимали для усыновления, но и они помочь не могли.

Фрау Шуртер действительно вышла замуж и переехала в Германию, но адреса не оставила. Дом тогда сразу продали, а теперь он снова продавался.

Я купила его в тот же день, ma chère. Много лет назад я покидала Санкт-Галлен без пенни за душой, теперь достать денег стало делом техники.

Пока все это оформлялось, я зашла в ближайшую церковь и нашла себе экономку, фрау Вегелин, вдову с двумя детьми-подростками. Она была потрясена до глубины души, когда я водила ее по магазинам, покупая мебель и все необходимое. Она привыкла к трудностям, не воспринимала, что я богата, и норовила отвести меня в магазины подержанных товаров.

Через несколько дней, уладив все дела, мы стояли на платформе, ожидая поезда, который отвезет нас в Цюрих. Судя по расписанию, мы пришли на полчаса раньше.

Ожидание на платформе, где я в последний раз видела Лорина, было для меня словно нож в сердце. Теперь у меня почти не осталось надежды его найти. Мои глаза наполнились слезами, и я была рада плохому освещению под арочным стальным пролетом крыши. Пока я вспоминала, на платформу прибежали мальчик и девочка, размахивая руками, чтобы привлечь наше внимание.

– Это дети Вегелин, – сообщила Граса.

Я помахала в ответ, давая знать, что их вижу. Они сделали мне знак не уходить и потом вернулись с матерью.

– Фрау Дюмаре!

Фрау Вегелин тяжело дышала, покраснев от напряжения.

– Что-нибудь случилось? – спросила я.

– Нет, но я просто хочу еще раз спросить, – нервно закусила губу она. – Все это как в сказке.

– Что?

– Вам правда больше ничего не нужно? – посмотрела она на меня. – Просто, чтобы мы там жили с детьми, смотрели за домом и открывали всем незнакомцам, кто постучится?

– Точно, – улыбаясь, ответила я. – Просто откройте дверь, выясните, кто это, и дайте мне знать.

– Я не понимаю. Вы дали нам жилье.

Ее глаза наполнились слезами.

– И не надо понимать, – ответила я.

У меня не было желания рассказывать ей о моем отчаянии или основной причине.

– Просто делайте, как прошу, пожалуйста.

Стратегия была безнадежной, дорогостоящей, но ничего лучшего я не придумала. Может, когда-нибудь либо Лорин, либо фрау Шуртер объявятся там. Это было все, что я могла сделать.

На другое утро после возвращения в Рио я обратила внимание на заклеенное обоями зеркало в ванной. Во мне что-то перевернулось.

Мне все еще не хватало Шарля, словно отрезанной конечности, но теперь во мне было что-то еще. Наклонившись вперед, я попыталась сорвать обои с краев, но не тут-то было.

«Ничто не вечно», – подумала я, залезая на мраморную столешницу и сдирая обои с зеркала мокрой губкой.

Я не спрашивала, как рядом оказалась Граса, но когда она просунула в дверь голову, то тут же исчезла и вернулась с двумя ножами и набором для мытья окон. Мы работали молча, отмачивая и сдирая бумагу, и не остановились, пока зеркало не появилось полностью, и я впервые за три года тщательно себя рассмотрела.

Из зеркала на меня смотрела взрослая похудевшая женщина с уверенным умным лицом и с надеждой в глазах.

Глава 16. Подводка для глаз

Макияж я начинаю и заканчиваю подводкой глаз. На самом деле я даже не считаю подчеркивание контура глаз макияжем. Просто делаю глаза выразительнее.

Женщины научились этому давным-давно. Современные египтянки красят глаза, как их праматери во времена пирамид и фараонов. Когда Мэри Куант поразила мир в 1960-х – она следом за Диором запустила в оборот новый облик, – я резко расширила подводку вокруг глаз. В те дни я красилась черным карандашом и цветными, предпочитая сочетать цвета либо вокруг контура глаз, либо под ресницами, в зависимости от придуманного образа. Даже оставаясь дома, я проводила стрелку над ресницами. Но в день похорон и после глаза оттенялись темными кругами горя, словно на лице была маска. Снова подводить глаза я стала, только содрав обои с зеркала в ванной.

* * *

Бизнес научил меня, что самые рискованные предприятия бывают самыми прибыльными. В сентябре 1963 года, через два года после поездки в Санкт-Галлен, мне позвонили. Сквозь треск и помехи связи послышался голос фрау Вегелин.

– Фрау Дюмаре, – сообщила она звенящим голосом, – он пришел.

– Кто?

У меня заколотилось сердце. Лорину должно быть девятнадцать. Неужели он меня ищет?

– Молодой человек, – продолжила фрау Вегелин.

– Он назвал имя?

– Он что-то сказал про Лорина.

Я стиснула трубку.

– Сколько ему лет? Это Лорин?

– Ему двадцать пять. Его зовут Дов. Он из Израиля. Он хочет с вами поговорить. Сказал что-то о профессоре.

Она передала трубку молодому израильтянину. После совершенно нелепого разговора я установила, что это родственник профессора Гольдфарба. Молодой человек учился в Цюрихе, и профессор попросил его узнать, что случилось с мальчиком по имени Лорин, который жил с Шуртерами. На следующий день Граса упаковала мои чемоданы и проводила в аэропорт Галеан.

Через день в Иерусалиме, чувствуя себя совершенно разбитой, в полубессознательном состоянии после перелета через океан, я стучалась в квартиру на холме. Дверь открыла маленькая девочка. Вскоре на пороге появился сухопарый седовласый мужчина и оцепенел, крепко сжимая побелевшими пальцами дверь.

– Saba[33], – на гортанном языке обратилась к нему девочка.

Он наклонился, что-то ей прошептал, и она исчезла в квартире.

– Профессор?

В последний раз мы виделись, когда ему не было и пятидесяти, теперь же он состарился, ему было около семидесяти. Время его не пощадило.

Он просто уставился на меня. В его суровом выражении лица не было ни капли тепла. И даже не поздоровался. Мы стояли по обе стороны порога, и мое волнение улетучилось, словно дым.

– Я проделала долгий путь, чтобы увидеть вас, профессор, – наконец сказала я.

– Полагаю, я должен пригласить вас войти.

Он говорил бесстрастно, словно с продавцом в магазине в Санкт-Галлене.

Когда двадцать лет назад я, замерзшая, в отчаянии появилась в университете, он привел меня к себе в дом и согрел молоком с медом.

На этот раз он повел меня в кабинет и сел за стол, молча указав пальцем на стул. Я сняла стопку книг и положила их на ковер. Прежде чем опуститься на потертое полотняное сиденье, где лежали книги, я засомневалась, не опасно ли на него садиться.

Я заинтригованно огляделась. Если бы я приняла его предложение, может, таким бы сейчас был мой дом. Квартирка была маленькой, но на симпатичной, обсаженной деревьями улочке с видом на каменистые холмы, простирающиеся к морю. Он создал себе новую жизнь, если предположить, что маленькая девчушка была его внучкой или дочкой. Это радовало. Только я бы никогда не позволила ему ни так жить, ни так выглядеть. Он сильно похудел, одежда на нем болталась, не скрывая угловатой фигуры. Такой же худой, как когда мы впервые встретились. Волосы и длинная борода, прикрывавшая потертый ворот, поседели, пиджак протерся. Такими я и представляла старых профессоров, но не знакомого мне человека.

– Итак, Роза Кусштатчер, что привело вас сюда?

– Я… Теперь моя фамилия Дюмаре. Я давно замужем.

– Замужем, – он повернул на столе бумаги. – Сколько детей?

На меня он не смотрел.

– Муж умер. Я вдова. Детей у нас не было.

– Понятно, – ответил он, впервые подняв глаза. – Одна живете?

Я бы не смогла объяснить свои отношения с Грасой, поэтому просто сказала:

– Да.

Он кивнул, и я чувствовала его оценивающий взгляд.

– Выглядите хорошо, будто чего-то добились в жизни.

– Добилась, – подтвердила я. – У меня свой дом моды. Не только одежда, но и косметика, парфюм и ювелирные украшения. В Бразилии, – спохватившись, добавила я.

– По-моему, вы хотели открыть мастерскую, так, по крайней мере, писали в письме. Ида Шуртер пыталась мне объяснить. Хотели чего-то в жизни достичь и вернуться за Лорином?

– Так я планировала.

– И лишь потому, что я предложил вам дом и отца для ребенка?

Я помнила, что мне предлагалось нечто большее, но знала, что для такого ответа нужно улучить подходящий момент, а так, в общем, не стоило.

– Вовсе нет, – заметила я, тщательно подбирая слова, – я испугалась.

– Разве мне пришла в голову плохая мысль? – спросил он, оглядывая меня проницательным взглядом.

– Нет-нет, – ответила я. – С вашей стороны это было очень великодушно.

– Великодушно? – усмехнулся он, потом тяжело вздохнул.

Он поднял книжку из одной стопочки на полу, полистал, прежде чем положить на место. Он всегда искал спасения в книгах. «Люди не меняются, – подумала я. – Совсем».

– Я вас любила, – сообщила я и подождала, глядя ему в глаза, прежде чем продолжить. – Но как отца, не как мужа.

– Это я заключил из вашего бегства, – торопливо ответил он.

– Тут выбирать не приходится, – добавила я.

Он наклонился и положил подбородок на кулаки.

– Знаете ли вы, как плакал Лорин? Каждый раз, когда я приходил его навестить у Иды Шуртер – каждый божий день, потому что любил его как сына, – а когда уходил, мальчик был вне себя от горя.

Я подняла руку ко рту, подавляя всхлип.

– Как вы могли так поступить с собственным ребенком? – спросил он.

Для него, потерявшего детей, мой поступок был преступлением.

Дверь открылась, и в комнату вбежала девочка. Она что-то шепнула ему на ухо, он ответил, и она ушла.

– Это ваша дочка?

– Нет, внучка, – гордо и демонстративно ответил он.

В его глазах я отказалась от единственного ребенка.

Он предложил мне возможность жить с Лорином, создал вторую семью, как обещал, а я так и осталась одна. У меня не было шансов завоевать его уважение или добрые чувства.

– Зря я прилетела, – я встала. – Пойду, пожалуй.

Он смотрел в пол, избегая моего взгляда.

– Я просто в шоке. Вы хотя бы предупредили. Оставьте адрес гостиницы.

Он бросил мне бумагу и ручку.

– Потом поговорим.

Он позвонил мне на следующий день, в пятницу, пригласил на обед и познакомил с семьей.

– Это Роза, – пояснил он. – Беженка из Тироля, которую я приютил во время войны.

Я подала руку всем, с кем он меня познакомил.

– Это Агнешка, моя польская дочка, – показал он на невысокую темноволосую женщину лет двадцати пяти, – ее муж Самуил и дочка Рахиль, с которой вы познакомились вчера.

Малышка улыбнулась, громко и ясно сказав в присутствии родителей:

– Shabbat shalom[34].

– А это Армин, сын, он из Румынии.

Долговязый парнишка лет двадцати встал и пожал мне руку.

– И их мать, моя жена, Джудит, из Австрии.

Он положил руку на плечо усталой женщины лет пятидесяти, приветствовавшей меня с очаровательным венским акцентом.

Семья собралась за столом в пятницу вечером на обед. Джудит зажгла свечи, профессор прочитал молитвы, потом благословили и разлили вино. Он достал плетеный хлеб из корзинки.

– Когда я сюда приехал, – сказал он, оглядывая стол, – то встретил много людей, потерявших семьи, много сирот. Я видел боль и страх одиноких детей.

Он помолчал и неторопливо добавил:

– И я собрал новую семью. Семья, как и хлеб, – главное в жизни.

Мне хотелось что-нибудь сказать, как-то защититься, но начинать было не время и не место.

Он благословил хлеб на иврите, потом оторвал семь кусков и посыпал их солью. Я не могла вспомнить, когда в последний раз обедала в семье. Профессор хотел показать мне, что такое семейная жизнь и чего я лишилась: шума, суеты, компании.

– У вас замечательная семья, – заметила я у двери, после того как мы поели, выпили кофе и полакомились пахлавой.

– Я об этом мечтал.

– И я тоже, – возразила я, мне не терпелось оправдаться. – После помолвки я поехала за Лорином, но было уже поздно.

Он схватил меня за руку.

– Поздно? Он умер?

– Нет, он меня забыл. Он считал матерью Иду Шуртер.

– Ох…

Он вздохнул, и лицо его смягчилось.

– Не могла же я снова оторвать его от матери. Я не настолько эгоистична, – заметила я, стараясь не злиться.

Он ослабил руку.

– Ах, – выдохнул он.

– Вы понимаете?

Он кивнул и отпустил меня. Я вышла на лестницу. Он вышел следом и молча стал спускаться. Я шла за ним, стуча каблучками. Ему нужно было отказаться от двадцати лет осуждения и презрения, тех лет, что он считал меня неисправимой эгоисткой, и вспомнить, как дружно мы жили. Он подождал меня внизу, открыл дверь на улицу, и я остановилась у выхода.

– Когда вы улетаете? – мягко спросил он.

– В воскресенье, – ответила я. – Я сделала все, что хотела.

– Нам есть еще о чем поговорить. Можно мне прийти к вам в гостиницу завтра?

Разнообразия пирожных, поданных нам на террасе восстановленного отеля «Царь Давид», хватило бы на всю его семью, но профессор к ним не притронулся. Он откинулся на стуле и, пока я наливала молоко в кофе, смотрел на старый город, блестевший золотом на послеполуденном солнце.

– Роза, мне нужно знать, почему вы приехали?

Я на мгновение застыла, соображая. Почему я приехала?

– Когда муж умер, – сказала я, – весь мир для меня рухнул. Два года назад я вернулась в Европу погостить. Мне захотелось покончить с вечным бегством.

Я поставила чашку и разгладила на коленях платье.

– Я вернулась в Санкт-Галлен, хотела увидеть Лорина, просто узнать, что у него все хорошо, но Шуртеры уехали. Оттмар умер, Ида вышла замуж и переехала в Германию. Я не знала, что делать. Потом прикинула, если я куплю дом Шуртеров, кто-нибудь, возможно, придет их искать или они сами объявятся.

– Вы купили дом?

Я пожала плечами.

– Я убежала, чтобы сколотить состояние, воспитывать Лорина и всем его обеспечивать. Половина плана сработала.

Он долго на меня смотрел.

– Вы всегда хотели вернуться?

Я встретилась с ним взглядом, пытаясь передать правду, всю боль тех лет, безутешное горе о потерянном сыне.

– Всегда.

– Туда должен был поехать мой кузен. Вы поэтому оказались здесь?

– Да. Когда он объявился, экономка сразу же позвонила мне, мы с ним поговорили во вторник.

– Два дня назад?

Я кивнула.

Ниже, под террасой, проходила пыльная аллея, окаймленная высокими темными кедрами. Я положила руку на горячий каменный парапет. Близился вечер, но жара не спадала. Настроение изменилось.

– Вы усыновили Армина и удочерили Агнешку? – спросила я, так же заинтригованная его жизнью, как и он моей.

– Да, Роза, мне хотелось иметь семью, я считал Лорина сыном.

Я отвела глаза.

– Нет, он был вам внуком, а я дочерью. Именно так должно было быть.

Профессор взял кофе. Он пил, останавливаясь и снова отхлебывая глоток за глотком, смотрел на город, пока не допил до конца.

– Может быть.

Он отставил чашку и откинулся на белом железном стуле.

– Не знаю. Мы были как семья. Все это так сложно, – он помолчал. – Что вы будете делать теперь? – спросил он, и я восприняла его вопрос как оливковую ветвь.

– Ждать, – вздохнула я. – Что еще остается? Я даже не знаю новой фамилии Иды. Найти ее невозможно.

Он откусил кусочек пирожного и уставился на золотистые холмы.

– А Томас?

Он внимательно наблюдал за моей реакцией.

– А как же Томас?

Что-то в его взгляде меня взволновало.

– Он умер? Я ничего о нем не слышала с тех пор, как в 1944 году покинула Оберфальц. Прошло почти двадцать лет.

Профессор покачал головой и сказал:

– Он не умер.

– Что?

От новости у меня перехватило дыхание, и я глотнула воздуха.

Профессор переждал, пока я приду в себя, и продолжил:

– По крайней мере, не погиб во время войны.

– Вы его видели?

– Нет. В 1948 году он мне написал. Он приехал в Санкт-Галлен, искал вас.

– Я переехала в Бразилию в конце 1947-го.

– К тому времени мы оба уехали, но в Высшей школе ему дали мой адрес.

– И вы ему ответили? – спросила я, отчаянно желая знать все, что он расскажет.

– Я написал ему все, что знал, – сообщил он, и я вздохнула. Зная, какого мнения обо мне был тогда профессор, трудно было рассчитывать на хороший отклик.

– Где он тогда жил?

– В Берлине.

– А после вы что-нибудь о нем слышали?

– Нет.

На следующее утро, стоя на прохладной плитке перед зеркалом в ванной отеля, я внимательно присмотрелась к себе. Когда я встретила Томаса, мне было пятнадцать, в шестнадцать мы полюбили друг друга. В восемнадцать я оставила Лорина и профессора в Санкт-Галлене. Я тогда и не подозревала, что природа наградила меня красотой: я была свежа, полна сил и энергии и безыскусна, как созданный для меня Шарлем парфюм.

Теперь, в тридцать пять, перед тем, как навести красоту, я видела в зеркале морщинки вокруг глаз и рта и поблекшую кожу. Девушки, которую знал Томас, больше не было.

Однако, когда я, юная и беспомощная, сбежала через перевал в Санкт-Галлен, у меня не было за душой ни гроша. Я даже ребенка бросила.

Теперь же я стала модельером и деловой женщиной. Я работала и зарабатывала, приобрела известность. Без колебаний летела на другой конец земного шара повидаться с друзьями. Ко мне пришел успех. Я всего добилась сама.

Я взяла карандаш и подалась вперед, к зеркалу, чтобы провести стрелки. В уголке глаза появилась слеза. Промокнув глаза, провела линию под ресницами. Невысохшую подводку тут же смазала еще одна слеза, по щеке потек темный ручеек. Я увидела то, что предлагал мне профессор и от чего я отказалась. У него была семья.

Я снова наклонилась к зеркалу, но сосредоточиться уже не смогла: глаза затуманились, и в раковину закапали темные слезинки.

Уединение не нарушалось несколько лет, я жила лишь наполовину. Бизнес требовал посещать светские вечеринки, но удовольствие я черпала только в музыке, последнем даре Шарля. В 1962-м, через год после поездки в Париж, Стэн Гетц выпустил свою версию классической босановы, и с тех пор американские джазовые музыканты наводнили ночные клубы Рио, исполняя кул-джаз, интерпретацию бразильской музыки. Шарлю бы понравилось, ему не хватило всего нескольких лет, чтобы застать этот музыкальный расцвет. Бразилия превращалась в культурный центр. Люди восторгались новым левым президентом, Жуаном Гулартом, и оптимистический настрой в стране вкупе с моей поездкой в Париж что-то во мне перевернули. Я стала завсегдатаем джазовых клубов, где исполняли босанову. Хотя я и выходила в свет, но, как ты говоришь, «не прилагала никаких усилий», но и так мужчины пытались завязать со мной знакомство, однако вскоре сдались, и я стала непременным атрибутом, мрачной «черной вдовой», не вызывавшей интереса. Музыка меня отвлекала. Она, как и Шарлю, поднимала мне настроение, освобождая от боли. Она и напоминала мне о нем, и освобождала от тоски.

После смерти Шарля Граса несколько лет отражала неиссякаемый поток поклонников и отвечала на звонки, что меня нет дома или я нездорова.

Когда я вернулась из Израиля, она стала записывать имена звонивших мужчин и оставляла записки на столике у телефона в прихожей, чтобы я их не пропустила.

И только почти через шесть лет после смерти Шарля, в последний вечер 1963-го, канун Нового года, я решила наконец к нему прислушаться. Он велел мне жить за нас обоих, но я не жила, а просто передвигалась. Мне нужно было приложить усилия. Следующему поклоннику, пригласившему меня на свидание, я поставила условие: составлю ему компанию, если он достанет столик недалеко от сцены на трехдневные гастроли джазового саксофониста из Нью-Йорка Исайи Харриса.

Вскоре намечался карнавал, летний воздух был раскаленным и липким, Рио, переживавший золотой век, сиял и искрился. Босанова привлекала на гастроли в Рио лучших музыкантов мира сыграть с бразильскими мастерами. Исайя Харрис был самым именитым джазовым музыкантом десятилетия. Билетов было не достать. Я сама пыталась купить хоть один и была не готова давать взятки, чтобы забронировать места, какие потребовала от оптимистичного поклонника, и даже не сомневалась в том, что идти на свидание не придется.

Третья жена графа Сабара, которая была гораздо моложе его, недавно сбежала с усатым аргентинским журналистом. Граф был явно не из тех, кто учится на собственных ошибках – три развалившихся брака, а он все равно немалыми затратами добивался очередной руки, – и вот я сидела рядом с ним за столиком в центре зала, прямо перед сценой. Граф, как я и просила, достал лучшие места на все три вечера.

– Сеньора Роза, – сказал он, помогая мне сесть и устраиваясь напротив, – вы очаровательны: такой шик и манера держаться.

– Что вы, граф, благодарю, – мило улыбнулась я.

– Да, теперь я вижу, что такому, как я, в жизни нужна зрелая, утонченная женщина. С красотой и юностью покончено.

Он разглядывал меня в украшениях из черного викторианского янтаря и плотно облегающем, расшитом черными блестками лифе, благопристойно поднимающем грудь с манящей ложбинкой. Ему и невдомек было, что из-за сомнительного комплимента деньги, которые пришлось заплатить за добытый для меня столик, потрачены зря.

Я царственно восседала напротив него, улыбаясь и попивая шампанское.

В кои-то веки я волновалась, не из-за свидания, конечно, я и не надеялась, что из этого что-нибудь получится, а оттого, что увижу, как играет Исайя Харрис. Граф был очарован и польщен моей блестящей светской беседой ни о чем – не зря я оттачивала ее годами. Я слушала музыку разогревающей группы, и вдруг ведущий громко захлопал в ладоши, и на сцену вышел Исайя Харрис, крепкий заводной мужчина, пышущий энергией и двигающийся бесшумно, как кот, готовый к прыжку. Он остановился прямо напротив меня. Оба стройные, подтянутые и одетые с головы до ног в черное, мы были зеркальным отражением друг друга – даже его рубашка была расстегнута, как мой глубокий вырез. Он поднес саксофон к губам и сделал вдох.

Окинув глазами публику, он сосредоточился на мне. Играл он с безудержной энергией, импровизируя свободно и стремительно. Я слушала как завороженная, и он весь концерт не сводил с меня глаз.

На следующий вечер граф должен был сообразить. Он оставил за собой тот же самый столик в центре, Харрис вышел на сцену, поискал меня глазами и кивнул. Он поклонился под аплодисменты и стоял с закрытыми глазами, пока играли ударник и контрабасист. Харрис был в другом настроении, это стало заметно с первых нот. Его, казалось, поглотила музыка, спокойная, мелодичная, на публику он поглядывал незаметно. Только играя соло, он посмотрел на меня, и я заглянула в темно-карие глаза, потом повернулся к пианисту и больше не смотрел на меня до самого поклона, сжимая инструмент в руках.

На третий вечер граф, сославшись на головную боль, вышел из игры, и я была счастлива, что осталась одна. Я попросила официанта передать мистеру Харрису светлого пива вместе с просьбой выпить и побеседовать со мной после концерта.

Исайя Харрис вышел на сцену, кивнул мне и играл с той же энергией, что и в первый вечер, настолько виртуозно, что перехватывало дыхание. Казалось, он играл исключительно для меня. После концерта я сидела, ждала и нервничала.

После смерти Шарля меня не интересовал ни один мужчина, но саксофонист играл с такой страстью, что напомнил мне мужа, а в его умиротворенном состоянии проскальзывала удивительная нежность.

Меня охватило такое мощное чувство – не боль, не радость, а возрождение к жизни. Довольно тосковать и печалиться! Надо жить, так велел Шарль.

Спереди мое платье с вырезом казалось скромным, но сзади спина была открыта до талии, фасон дерзкий и одновременно сдержанный.

Исайя Харрис появился из боковой двери сцены с саксофоном в черном потрепанном футляре. Публика уже расходилась, хотя некоторые еще пили. Если они и заметили музыканта, то не подали вида. Он опустил футляр на соседний со мной стул.

Когда он схватился длинными пальцами за спинку стула, мое внимание привлекли бледно-розовые ногти с кремовыми лунками. Сойдя со сцены, он казался еще выше.

– Сеньора Дюмаре? – обратился он низким мелодичным голосом.

– Добрый вечер, мистер Харрис, – ответила я, надеясь, что мой акцент не слишком заметен.

С английским дело обстояло не так хорошо, но сносно. После отъезда из Парижа я перестала обедать с американскими друзьями Диора, и практики поубавилось – а здесь немногие эмигранты из Америки и Британии стремились поскорее изучить португальский.

– Садитесь, пожалуйста.

Я показала на стул с другой стороны, чтобы, проходя сзади, он увидел мою обнаженную спину. Выдвигая стул, он с любопытством посмотрел на меня.

– Вам понравилась моя музыка?

– Да.

– Извините, но вы не местная?

– Я итальянка.

– Но ваш акцент… Интонация?

– Акцент немецкий.

Он оглядел меня с той же задумчивой, медленной интенсивностью, которую я наблюдала в исполнении музыки.

– У меня была – как это сказать? – непростая жизнь.

Подошел официант.

– Что будете пить, мистер Харрис? Может, кайпиринью? Национальный напиток Бразилии?

Он покачал головой и улыбнулся.

– Благодарю вас, но я не пью.

– Да? – сказала я. – Тогда прошу прощения, а я послала вам пиво.

– Ничего, контрабасист любит холодное пиво. Я возьму сок… как здесь называют плоды страстоцвета?

– Маракуйя, – покраснев, ответила я. – Английское название не совсем правильное. Страсти от него не прибудет, наоборот, захотите спать.

– Надо же, досадно, – ответил он.

Он отдал меню с напитками официанту, сложил руки под столом и, выпрямившись на стуле, как обычно сидят музыканты, посмотрел на меня. Поблагодарив улыбкой официанта, я улыбнулась и мистеру Харрису.

– Миссис Дюмаре, а где же сегодня ваш муж?

Он склонил голову набок, на губах его играла улыбка.

– Мой муж?

С минуту я была сбита с толку, потом рассмеялась.

– Ах да, граф! Мы с ним едва знакомы. Я вдова.

Мне и в голову не пришло, что кто-нибудь подумает, что я как-то связана с графом, но почему тогда мистер Харрис согласился на эту встречу, вот вопрос.

– Извините, – сказал он, и улыбка исчезла с его лица.

– Муж умер почти шесть лет назад.

К моему удивлению, мне было не больно об этом говорить, его смерть стала частью меня, так же, как когда-то жизнь.

– Понятно, – сказал он уже менее уверенно.

– Позвольте мне как следует представиться. Я Роза Дюмаре, модельер.

Я протянула ему руку. Он пожал ее.

– А я Исайя Харрис. Играю на саксофоне.

Его рука была теплой и мягкой, а моя казалась такой маленькой.

Я вздрогнула.

Вернулся официант с напитками и почти благоговейно поставил их на стол. Исайя Харрис в молчаливом приветствии поднял бокал и выпил сок маракуйи залпом, еще и перевернув бокал так, чтобы последние капельки стекли в рот. Он коснулся пальцами губ и поставил бокал.

– Бразильский нектар. Дело в том, миссис Дюмаре, что после концерта выпивка – не для меня. Но я голодный как волк.

– В таком случае, мистер Харрис, вы любите итальянскую еду?

– Я американец, почему бы и нет.

– Тут неподалеку отличный итальянский ресторан.

Я извинилась и попросила подождать, пока я припудрю нос. Освещение в туалете было тусклое, но я посмотрелась в зеркало. Из зеркала на меня смотрела женщина, напомнившая то лучезарное, трепетное существо, которое когда-то покорило Париж. Однако чего-то явно не хватало: подводка размазалась. Макияж подпортился, когда я прослезилась от радости, слушая музыку Исайи Харриса. Я придирчиво осмотрела глаза и, припудрившись, нарисовала новую, четкую линию под нижними ресницами.

Глава 17. Биде

Однажды, подбирая себе в офис помощницу, я беседовала с молодой женщиной, которая поделилась, что, когда впервые приходит в дом к мужчине, в первые минуты старается зайти посмотреть ванную. Содержимое шкафчиков расскажет тебе о нем больше, чем слова и поступки. Слишком много снотворного или лезвий для бритвы, лекарств со специфическим воздействием на организм – а однажды, по ее словам, она обнаружила целый набор хирургических инструментов, скальпели и оснащение для наложения швов, – всего этого достаточно, чтобы придумать причину и унести ноги. Совет был благоразумный, и я приняла ее на работу. По-моему, ее подход к делу был правильный, но не полный. Не только спрятанное от глаз содержимое шкафов и ящиков, но и сама ванная раскрывает тайны.

Есть в ней одна штука, мое мраморное спасение, которая привычна для Бразилии и Франции, но нечасто встретишь в этой, в других отношениях благочестивой, стране. Да, ты права, ma chère, я говорю о биде.

Некоторые вопросы гигиены определяются национальными обычаями и непонятны для иностранцев.

Американцы любят подшутить над скудной гигиеной зубов в Британии, но для меня просто непостижимо, как нация, одержимая чистотой и запахами тела, до сих пор, как правило, не устанавливает биде.

В Бразилии биде в туалетах на работе вовсе не в диковинку, что очень радует. Когда я впервые попала в Каир и Стамбул, то удивилась, обнаружив тонкие трубочки в унитазах. Каждый был оборудован своим мини-биде. Как я считаю, это обусловлено культурой народа.

Оттоманская империя правила обширной территорией, граничащей со Средиземным и Черным морями, и прививала колониям привычку к чистоте нижней части тела. Американцев же занимает белоснежная улыбка и запах из-подмышек, и они каждый день, если не чаще, принимают душ, но, кажется, забывают о том, что находится между ног.

Закончив поправлять макияж в убогом туалете джаз-клуба, я повела саксофониста в итальянский ресторанчик, в котором мы часто бывали с Шарлем. Я еще ни разу не была здесь после его смерти, и владелец радостно меня приветствовал.

– Signora Rosa! – воскликнул он. – Come stai?[35]

Он вежливо кивнул Исайе, когда я его представила, однако руки не подал, и я удивилась, что он повел нас в самый конец ресторана, мимо свободного нашего с Шарлем столика с видом на дорогу.

Меня как громом поразило. Обычно рестораторы лезут из кожи вон, чтобы посадить меня у окна, будто манекен на витрину.

Синьор Лоренцо, видимо, заметил мое недовольство и, будто извиняясь, пояснил:

– Здесь будет уютнее.

И выдвинул стул в тихой комнатке сзади. Я было открыла рот, чтобы возмутиться, но Исайя приложил палец к губам и покачал головой.

Когда синьор Лоренцо ушел, он сказал:

– Неужели вы не понимаете?

– Что?

– Ваш друг не может посадить нас впереди, не потеряв клиентов, – сообщил он обыденным тоном.

Я перестала теребить grissini, соломку, что необдуманно достала из корзинки с хлебом.

– Потому что вы не белый?

– Ну наконец заметили, – криво усмехнувшись, с вызовом ответил он.

Я была в шоке как от собственной наивности, так и от поведения синьора Лоренцо. В Бразилии легко было притвориться, что расовая дискриминация – это неприятные последствия истории и экономических обстоятельств. В США все было по-другому.

Исайя все еще смотрел вызывающе, но спокойно.

– И вы не сердитесь?

Он пожал плечами.

– И не сержусь, и не удивляюсь. Мне, в отличие от вас, это не впервой.

Я промолчала, и он засмеялся.

– На опыте учишься, – спокойно сказал он, словно я прошла испытание. – Сердись, не сердись, это только во вред.

Исайя подобрал каждую крошку с трех поставленных перед ним тарелок, останавливаясь, чтобы поговорить и попить воды. Я возилась с карпаччо и креветками и потягивала аргентинское вино, не очень приятное безо льда.

– До приезда сюда о Рио я знал только про босанову и фильм о кондукторе автобуса и девушке.

– Фильм «Черный Орфей»?

– Да, точно. «Черный Орфей». Он еще «Оскар» получил?

– Да, – помолчав, ответила я.

Фильм был поставлен по мотивам легенды об Орфее и Эвридике, о невозможности вернуть умершую возлюбленную. Я его смотреть не смогла.

– Фильм здесь очень известен.

– Вот я и подумал, что вряд ли здесь что-то будет отличаться от дома.

Он обвел руками наше уединенное место.

– Я не ошибся.

– Извините, – промямлила я, и мое негодование смешалось со стыдом. – Мне следовало об этом знать.

– Ну, теперь знаете, – благодушно заметил он.

– И вы все еще здесь.

– Да.

Я одарила его ослепительной улыбкой.

– Итак, – сменила я тему, – где же ваш дом? Где вы живете?

– Я живу в Нью-Йорке, в Гарлеме.

– Ох, а я читала, что музыканты живут в Сохо и Гринвич-Виллидж?

Он покачал головой.

– В принципе, такое возможно для меня, черного, известного джазового музыканта, но не совсем нормально. Я хочу чувствовать себя свободно там, где живу. Родился в Северной Каролине. Красивое место, но жить там я не хочу.

Я глотнула еще вина и немного захмелела.

– А где ваш дом? – спросил он, откидываясь на стуле и пристально глядя на меня.

– Здесь мне нравится, но это не дом.

Я подняла бокал и, глотнув, сжала губы.

– Нет у меня дома. Даже не знаю.

– А муж у вас из Бразилии?

– Нет, из Франции, – ответила я и добавила: – Еврей.

Он вскинул брови.

– А вы немецкоговорящая итальянка?

Я развела руками.

– Вы же видите, у меня нет дома.

Он сочувственно кивнул.

– Ваш муж умер шесть лет назад?

– Почти.

– Вы с кем-нибудь встречались?

– Нет.

– А граф?

– Я разрешила ему себя сопровождать, впервые, – пренебрежительно махнула рукой я. – Только так я смогла попасть на ваш концерт. Я люблю джаз.

Он откровенно засмеялся. Потом опустил голову, и я поняла, что он осмысливает сказанное.

– Шесть лет – долгий срок.

Я догадалась, что в начале вечера он представлял осторожное свидание с замужней женщиной.

– Да. Наверное, слишком долгий, так, по крайней мере, говорит моя приятельница Граса.

– Ну, если граф был первым поклонником, то ничего удивительного, что вы с меня глаз не сводили, – засмеялся он и с улыбкой наклонился ко мне.

У меня екнуло сердце.

– Ваша музыка околдовывает, – призналась я. – Хотелось слушать еще и еще.

– Все дело в музыке? – ослепительно улыбнулся он.

Тарелки и бокалы опустели, и я расплатилась. Холодно распрощавшись с синьором Лоренцо, говоря по-португальски, а не по-итальянски, я вышла с Исайей Харрисом на темный блестящий тротуар. Пока мы сидели в ресторане, прошел дождь. Швейцар ловил такси, нас окутывал влажный воздух, ласкавший спину. Ждать пришлось долго: карнавал начался, и большинство таксистов, наверное, уже отплясывали за школой самбы.

Наконец подкатило такси, и саксофонист на мгновение растерялся.

– Где вы остановились? – спросила я.

– Отель «Регина».

– Отель политиков.

Я объяснила таксисту, куда ехать. Исайя Харрис открыл для меня дверцу, потом обошел машину и сел рядом.

Ехали молча. В ночном воздухе слышались звуки барабанов, музыка и отдаленные голоса с парада самбы.

– Зовите меня Иззи.

– А я Роза.

Он отбивал ритм на металлической панели крыши такси, положив руку на раму открытого окна. Потом я узна́ю, что сочинять музыку и отбивать ритм для него – все равно что дышать. На перекрестке показалась школа самбы, где-то в квартале от нас. Иззи наклонился, разглядывая танцующих, барабаны, фестивальное шествие.

Я понятия не имела, что произойдет, когда мы приедем в отель, и занервничала. Хорошо бы как-то приостановить ход событий.

– Хотите пойти на карнавал? – предложила я.

– И потерять вас, как Эвридику? Нет. Я не собираюсь вас терять.

В темноте в машине он взял меня за руку, и наши пальцы крепко сплелись. Я вспомнила первую ночь с Шарлем: наша связь казалась неизбежной и всецелой. Сейчас все было гораздо проще: мне хотелось близости, любить и быть любимой, и ощущать его тело. Нерешительность исчезла, и наши пальцы изучали друг друга.

Мы молча прошли в фойе отеля, где Иззи получил у портье ключи и назвал мальчишке-коридорному этаж. Мы шли по мраморному полу коридора, нарушая тишину отрывистым ритмом его шагов и цоканьем моих каблучков.

В номере виднелась двуспальная кровать, рядом зона отдыха с диваном, двумя креслами и журнальным столиком и балконом с видом на море.

Я направилась на балкон.

– Выпить хочешь? – спросил Иззи.

– Нет, спасибо, мне хватит.

– Держи.

Он подал мне стакан воды. И сам пил из другого стакана. Я выпила и повернулась к морю. Дорога передо мной казалась далекой, оттуда слабо доносились звуки машин и карнавального барабанного ритма.

Все мои чувства сосредоточились на Иззи: он стоял за спиной, целуя меня в шею и проводя пальцами по обнаженной спине.

На следующий день он улетал в Буэнос-Айрес, уже на рассвете, когда я уходила, стал собирать вещи. В шесть утра я открыла ключом дверь дома, взглянула в зеркало и улыбнулась: из поспешно собранных на затылке волос выбилось несколько непослушных прядей. Губы распухли, и подбородок покраснел от утренней щетины Иззи. Я сбросила туфельки, чтобы не будить Грасу цоканьем по мрамору, но через пару шагов услышала стук кофейника о конфорку. Про ванну и сон я забыла. Через два дня возвращаясь в Нью-Йорк, Исайя собирался по пути заскочить в Рио и пообещал задержаться. Нужно было подготовить Грасу и, как я понимала, признаться.

Когда я вошла в кухню, она сосредоточенно выжимала для меня апельсиновый сок.

– Доброе утро, Граса, – как можно непринужденнее поздоровалась я.

– Доброе утро, сеньора. Вы, наверное, проголодались.

На столе лежали фрукты, хлеб и джем. Она не ошиблась, мне страшно хотелось есть.

– Ты что, ждала меня всю ночь?

– Нет, сеньора, – пряча глаза, ответила она. – Когда я поняла, что вы не придете, я так за вас обрадовалась, что вскочила ни свет ни заря.

Она поставила передо мной стакан апельсинового сока.

– Обрадовалась? Не рассердилась?

У меня словно гора с плеч упала.

Она подняла свой стакан сока, словно шампанское, подождала, пока я присоединюсь, и мы со звоном чокнулись. Улыбнувшись, она отпила глоток.

– Сеньор Шарль сердился бы, что вы зря тратите жизнь.

Она осушила стакан.

– Прошло уже много времени.

– Он прилетает через пару дней, ненадолго, – нерешительно сообщила я.

Она взяла кофейник, наливая кофе сначала мне, потом себе, стараясь не смеяться.

– Он тот самый музыкант, американец.

– Понятно, сеньора. Мне нужно будет кое-что купить.

Граса ничего не сказала, когда я попросила положить дополнительный набор полотенец в ванную, только улыбнулась и прикрыла дверь в комнату для гостей. Она накупила продуктов и целый день перед приездом Иззи провела на кухне. Когда она готовила vatapá de galinha, тушеную курицу с креветками под соусом байя, по дому плыл запах кокоса и специй, потом томила молоко для пудинга. Я три раза одевалась и переодевалась, поджидая его к вечеру, наконец во время переодевания в дверь позвонили.

Когда я спустилась на кухню, Иззи, улыбаясь, потягивал свежевыжатый сквош из маракуйи. Он стоял рядом с Грасой, застывшей с чашкой бразильских орехов. Иззи обнял меня и расцеловал у нее на глазах. Потом водрузил потертый футляр на стол и извлек саксофон. И начал играть. Граса не шевелилась.

Закончив играть, он поклонился Грасе и мне.

Она была поражена.

– Объясни ей, что это моя работа. Я сочиняю музыку.

Я перевела.

Она посмотрела на меня застывшим взглядом.

– Вы не говорили, что он черный, сеньора. Он темнее меня.

Все это время она старалась не попадаться нам на глаза. Она готовила еду, подавала в столовой, но не садилась с нами и не требовала от меня внимания. Мы пропадали у меня в комнате, пунктуально появляясь к обеду и ужину или выбираясь на редкие экскурсии на пляж или в ночные клубы. К концу второй недели мы перецеловали и исследовали друг у друга каждый дюйм кожи, открывая для себя тайны тела и удовольствия.

Мы знали друг друга как свои пять пальцев, и наша связь была чисто физической.

А потом он улетел, а я с новым рвением принялась за работу. В следующие месяцы мы сумели встретиться еще три раза: в Чили, Венесуэле и Нью-Йорке.

Вернувшись, я огляделась и поняла, что пора уезжать. Рио уже не был прежним, как во времена нашего переселения.

В феврале 1964 года, когда я встретила Иззи, Бразилия была влюблена в Жуана Гуларта, президента с социалистическим настроем, однако богачам он не нравился, и с поддержкой американского «большого брата» в стране произошел военный переворот. Холодная война протянула свои липкие параноидальные щупальца из Северного полушария в Южную Америку.

Демократические правительства пали одно за другим, сменившись военной диктатурой: хунты возникали и множились, словно губительная зараза. Тридцать первого марта произошел переворот, и к концу года президентом стал военный диктатор Кастелу Бранку, который, не теряя времени, принялся за уничтожение демократии. В стране запретили все политические партии, кроме двух, а новая оппозиция оказалась никуда не годной. Люди начали исчезать.

Как бы в одночасье беззаботная атмосфера испарилась и демократия превратилась в привидение. В детстве я пострадала от жестокого режима Муссолини, потом пережила нацистскую оккупацию. И у меня не было ни малейшего желания переживать очередной беспощадный режим. В Бразилии меня ничто не задерживало. Иззи просто подсказал мне направление.

Продать дом ничего не стоило. Другие виллы вдоль авениды Атлантика взорвали, и на их месте построили небоскребы. Наш дом подлежал сносу. В Рио я оставила только бизнес. Уж слишком много от меня зависело людей. В конце концов я решила сохранить дом моды, назначив за себя управляющего и главного модельера. То есть начинать дело в Нью-Йорке приходилось с меньшим капиталом, но, с другой стороны, у меня оставалось довольно успешное собственное предприятие.

К концу июля я была готова заказывать билеты на самолет. И только тогда отважилась задать самый важный вопрос.

– Граса? – обратилась я после завтрака, когда решила не продавать бизнес. – Знаю, что ты его не одобряешь.

– Кого? – нахмурилась она, сделав вид, что не понимает.

– И ты знаешь, что я улетаю в Нью-Йорк, – продолжила я, не обращая внимания на реплику. – Я просто хочу понять, ты со мной поедешь?

– Сеньора, вы вправду решили, что я его не одобряю?

Она вздохнула и покачала головой.

– Да. Ну, может, не его, но…

– Я не привыкла видеть черных мужчин с белыми женщинами. Я была в шоке.

Она снова вздохнула.

– Но непривычное необязательно запретно.

– Вот-вот. Я хочу жить в мире, где то, что мы имеем, считается нормальным, а не из ряда вон.

И даже сама не поняла, кого я имела в виду, ее, Иззи или обоих.

Она кивнула.

– Просто вы могли бы найти и получше. Граф…

– Граф – самовлюбленный усталый старик.

– Но зато граф. А вы стали бы графиней, – заявила она, и я поняла, что она меня дразнит.

– Чего-чего, а уж снобизма в тебе я не подозревала, – усмехнулась я.

– Я черная и бедная, по-другому и быть не может.

Она поджала губы, чтобы не рассмеяться.

– Иззи – гений.

– Главное, что вы с ним счастливы.

Она потянулась через стол и взяла меня за руки.

– И я за вас рада.

– Так ты едешь со мной? – с надеждой спросила я.

– Прежде чем я отвечу, – серьезно заявила она, – хочу знать, почему вы не возвращаетесь в Европу. Раз уезжаете отсюда, разве ваш дом не там?

Я посмотрела на кофейную чашку.

– В Европе меня не ждет ничего, кроме грустных воспоминаний. Я бы хотела вернуться, но при других обстоятельствах, вот только…

Лорину будет девятнадцать, он обо мне ничего не помнит. Так что бесполезно. Я даже без понятия, знает ли он обо мне или о том, что я его мать.

– Иззи предлагает мне будущее, нечто другое, не тени прошлого.

– Ваши доводы разумные, не какое-то сумасшествие.

– Да уж пора. Так что скажешь?

– Ох, Роза, – вздохнула она.

Она назвала меня просто по имени, и я возликовала. Граса редко опускала обращение «сеньора», а по имени звала в самых задушевных беседах.

– Как вы могли подумать, что я не поеду? Если бы он мне не нравился, я бы все равно поехала, чтобы о вас заботиться, а так я поеду с радостью.

И опять на ее лице появилось то упрямое выражение, и я приготовилась к неприятностям.

– Конечно, придется учить английский. А он не будет возражать, если я послушаю его репетиции?

Я схватила ее руки и сжала.

– Он будет играть специально для тебя каждый день.

Я продала все, что было в доме. Граса пыталась меня остановить, но мне хотелось начать сначала. Я вспомнила, как покинула Оберфальц, потом Лорина в Санкт-Галлене с одним чемоданчиком и снова его вытащила и набила потертый чемодан памятными вещами, письмами и фотографиями, с которыми не могла расстаться. Мы упаковали несколько чемоданов с одеждой, книгами и пластинками и послали их морем вперед нас, пока я распродавала мебель и ненужную одежду. Словно сеньора Дюмаре умерла и ее дом освобождали от вещей.

Все это я оставляла позади, а впереди меня ждала новая страна и новая жизнь.

Мы уехали из бразильской зимы и прибыли в Нью-Йорк в последние дни лета. Здесь все было наоборот. Берега и пляжи Нью-Йорка и Нью-Джерси были блеклыми по сравнению с густыми тропическими лесами, обрушивающимися с гранитных скал в синеву южной части Атлантического океана, к которым я уже привыкла.

Выгодная продажа моего дома застройщикам позволила мне купить приличную, немного меньшую квартиру в Гринвич-Виллидж.

Той осенью я не раз задумывалась, не совершила ли глупость с переездом, когда вытягивала шею, чтобы увидеть маленький кусочек неба над узкой улочкой и кирпичным зданием, что составляли мой вид на Манхэттен, и сравнивала его с видом на мерцающее море и огромный синий купол южного неба, которыми я наслаждалась из моей тогда уже снесенной виллы.

Квартира, по крайней мере, была пентхаусом в многоквартирном доме, построенном в 1930-е. Комнаты, хоть и не громадные, были просторны и имели правильные пропорции. В этом переполненном городе все, кроме жилья, можно было купить большого размера, и я заказала самую просторную кровать и поставила ее на толстый темно-синий ковер.

Первые несколько месяцев мы с Грасой ходили по улицам в поисках красивой мебели и возвращались домой с пустыми руками. Когда покупки нас утомляли, мы изучали музеи и галереи.

По вечерам, если Иззи был в городе, я или слушала, как он выступает в Виллидж, или мы оставались дома. Он сохранил квартиру в Гарлеме, но ночевал в основном у меня. Я не знала до сих пор, что можно быть такой откровенной, чувственной. Не смотри на меня так, ma chère, думаешь, я не заметила, сколько времени вы с мужем проводите за «занятиями». Мы обе знаем, что в самом начале возникает ненасытный голод. А я голодала годами. Я почти шесть лет была в трауре. Теперь, в тридцать шесть лет, мой аппетит к жизни снова вернулся.

В первую неделю, обходя Пятую и Шестую авеню в поисках вещей для уютного дома, я чувствовала, что чего-то не хватает. А потом поняла, что это. Такое же насущное, как раковина, ванна, унитаз. Как только я поняла, чего не хватает, то срочно наняла сантехника и декоратора. И в обычное время для меня это было так же важно, как вымыть руки, а в начале наших с Иззи отношений с бурной жаждой наслаждений тем более.

Десять дней мастера работали круглые сутки, перестраивая ванну и устанавливая биде.

Глава 18. Таблетка

Ты права. Наверное, странно, что я храню в шкафчике столько бесполезных или старомодных мазей, кремов и лекарств. Это совершенно бессмысленно, даже нелепо. Слушай, ma chère, знаешь, что это? Да, противозачаточные таблетки, запас на месяц. Они изменили мою жизнь. Вряд ли молодые женщины сегодня оценят, какие возможности дали нам эти сокровища. В шестнадцать я на горьком опыте поняла важность предупреждения беременности. Таблетки больше, чем что-то другое, включая участие в выборах и образование, поставили женщин в равные условия с мужчинами.

Люди не считают их появление крупным событием, мужчины их вообще не воспринимают (они, так или иначе, всегда могут заниматься сексом), но для женщин существует две эпохи, до и после изобретения противозачаточных таблеток. Для меня неудивительно, что идеей заинтересовались две независимые женщины, Маргарет Сэнгер и Катарина Маккормик, подтолкнувшие и материально обеспечивавшие исследования и создание таблеток, однако их никогда не причислят к лику святых.

Мужчины сетуют, что беременность для них «капкан», но на самом деле все наоборот: оставляя семя, мужчины порабощают зависимых от них женщин. Хотя противозачаточные таблетки появились в 1960-м, в Нью-Йорке и половине штатов мужчины запрещали их использовать замужним женщинам вплоть до 1965-го, а одиноким до 1972-го.

Представь себе жизнь без этих таблеток. И на мгновение подумай: создала бы я прибыльный дом моды, привязанной к мойке на кухне?

Да, ma chère, сейчас у женщин больше возможностей, но даже при этом они скованы детьми по рукам и ногам в отличие от мужчин. Поэтому мне пришлось оставить Лорина. Пока за ним смотрели в Санкт-Галлене, я работала с полной отдачей и зарабатывала больше. В Бразилии – другое дело: таблетки были доступны для тех, кто мог их купить, с 1962 года.

Их принимали мои подруги, жалуясь на головную боль и прибавку в весе, потерю влечения или чрезмерное желание, однако они обретали свободу. Наверное, без таблеток я бы не встречалась с Иззи. Если я не могла быть с Лорином, родить от Шарля, зачем мне другая беременность?

Когда я переехала сюда, то привезла запас таблеток, завернутых в самое пикантное белье. В то время таможенники не рылись в шелковом дамском белье. Конечно, теперь мне таблетки давно не нужны, но я храню их здесь, на всякий случай, как лейкопластырь или спирт. Они словно свидетели иных времен. Археологи бы боготворили первое колесо, если бы нашли. Эта упаковка не менее важна. И вообще лучше всегда быть готовой. Не мешает и о других подумать, ma chère.

Я быстро поняла, что жизнь странствующего музыканта не сахар, особенно когда приходится оставлять любимых.

Однако поскольку я сама строила свой график и искала новые рынки сбыта, то часто ездила на гастроли вместе с Иззи. Он взял меня с собой в Европу, совершенно по другому маршруту. А значит, я все чаще и чаще оставляла Грасу одну. Это была моя ошибка.

Сейчас трудно припомнить, что была за поездка, но когда я вошла в квартиру, то поняла: в нашу жизнь вторгся новый человек и что-то изменилось. Как только я открыла дверь, на меня обрушился густой сладкий аромат чеснока и бобов. Я много лет отучала Грасу от бразильского национального блюда feijão. Не то чтобы оно мне не нравилось, просто я предпочитаю разнообразную диету, а не одно и то же по два раза на день. Я знала, что она не отказывает себе в удовольствии в мое отсутствие, но она бы не стала готовить его в день моего возвращения. Я нашла ее на кухне, порхающей у плиты, а на спинке стула висел мужской пиджак.

– Olá, Граса[36].

– Сеньора Роза! – вздрогнув от неожиданности, воскликнула она и помахала деревянной ложкой.

– Ты, вижу, времени не теряла, – сказала я по-английски.

Я так обрадовалась за нее. Ей совсем бы не помешал любовный роман. Она слишком много времени читала книги по истории искусства.

– Все не так, как кажется, – испуганно объяснила она. – Мы познакомились в церкви. Он вам понравится.

– В церкви? Должно быть, порядочный.

– Надеюсь, – ответил высокий жилистый мужчина в простой белой рубашке и слаксах и вышел на кухню.

Кожа у него была не такая темная, как у Иззи, цвета кофе с молоком, карие глаза блестели. Судя по точеным скулам, в роду у него были индейцы: гуарани, тупи или из амазонских племен, следы затерялись в семейной истории. Понятно, почему она в него влюбилась.

– Вы, наверное, сеньора Роза. Я Луис Нонато Моралес.

Он говорил и по-английски, причем с хорошим произношением. Он посмотрел на Грасу и добавил по-португальски:

– Sou o noivo de Graça, – слегка поклонился он.

– Что? – ошеломленно уставилась на него я.

Граса сияла от удовольствия.

– Я жених Грасы, – снова объявил он и, пройдясь гоголем, встал рядом с ней и взял за руку.

Он был явно доволен собой.

Я старалась подобрать слова.

– Это несколько неожиданно, – неуверенно заметила я, гадая, что еще пропустила. – Когда вы познакомились?

– Пять недель назад, сеньора, – Граса вернулась к чесноку.

Конечно, рис готовили для него, не для меня. Про меня она вообще забыла.

– Мы познакомились в воскресенье, перед вашим отъездом, – уточнил Луис. – Так что знакомы почти два месяца.

– Шесть недель, – ответила я, подходя к крану и наполняя стакан.

Я глотнула воды и посмотрела на него. У Грасы были кавалеры, когда она жила с нами, но он был не похож на тех скромных спокойных мужчин, приходивших к нам раньше, – напористый и самоуверенный.

Может, он ей и подходил, но мне не нравилась эта спешка.

– Когда вы собираетесь пожениться? – спросила я ее.

– В следующем месяце, – ответил он.

– К чему торопиться?

Я взглянула на Грасу и на ее живот. Она тупо посмотрела на меня и положила на живот руки.

– Нет, сеньора, не из-за этого, – засмеялась она в ответ на мою озабоченность.

– Ну, тогда, – упрямо сказала я, – я не успею сшить тебе свадебное платье и подготовить праздник. Ты же не можешь просто выйти замуж, без свадьбы. Мы позовем твою семью, им нужно будет привыкнуть к климату. Нет, нет, нужно, по крайней мере, месяца четыре.

Граса бросилась меня обнимать.

– Вы сошьете для меня платье? – с восторгом воскликнула она, глядя на Луиса. – Говорила же, что она обрадуется.

Потом нахмурилась.

– Но мама не приедет.

– Придется специально поехать и ее привезти, – улыбнулась я, и в голову пришла еще одна мысль для того, чтобы оттянуть время. – А можно вообще устроить свадьбу в Бразилии.

– Ой, сеньора, спасибо! – закричала она и опять бросилась меня обнимать.

Я взглянула через ее плечо на Луиса: у него сверкали глаза.

– Нет, – резко ответил он. – Мы поженимся здесь. Через три месяца.

К обществу Луиса пришлось привыкать. Он был чистоплотен, аккуратен и вежлив. Принося Грасе цветы, всегда вытягивал из букета один цветок и с поклоном вручал мне. Он не сделал ни одного неверного шага, но в душе у меня росла тревога. Уж слишком напыщенно вручал он мне цветы и обращался преувеличенно вежливо, словно насмехался, ведя какую-то игру.

Но предъявить Грасе было нечего, она была влюблена по уши, и моя тревога не подтверждалась никакими фактами.

В тридцать три года она превратилась в поразительно красивую женщину. А с тех пор, как мы вместе побывали в Париже, хорошо одевалась, без роскоши, но элегантно. У нее была короткая стрижка, и черты лица с возрастом стали приятнее. Луис постоянно тянулся к ней: касаясь, беря за руки, гладя по спине или плечу, стоя рядом или проходя мимо. И она так же тянулась к нему.

Я прекрасно понимала этот голод. Мы жили в Нью-Йорке уже два с половиной года, и хотя первоначальная страсть между мной и Иззи превратилась в нечто более устойчивое, он по-прежнему часто ночевал у меня. Просто порядок немного изменился. В начале знакомства мы почти все время проводили в постели. Со временем Иззи начал оставаться по утрам и часами репетировал или читал, пока я работала над коллекциями одежды или планами.

Как ни странно, переезд в Нью-Йорк способствовал росту бизнеса.

То ли повлияло упоминание двух городов: Рио-де-Жанейро и Нью-Йорка на логотипе компании, то ли новый подъем и вдохновение от переезда, но продажи в Бразилии и во всей Южной Америке росли. Новый американский бизнес я открыла, продав линию косметики Beija Flor ведущим универмагам. Косметику было легче и дешевле перевозить морем и с меньшим риском, чем одежду. На второй год жизни в Нью-Йорке коллекцию летней одежды купил Нейман Маркус, а в следующем сезоне я продала эту линию семи крупным магазинам. К тому времени, когда в нашей жизни появился Луис, я подыскивала место для своего магазина.

Когда Иззи репетировал, рано или поздно я откладывала карандаш, как бы напряженно ни работала. Его музыка неизменно проникала мне в душу, и только с ним я переставала думать о Шарле, размышлять, каким стал Лорин и чем занимается. Иногда я даже вспоминала об Оберфальце: о Томасе, первом возлюбленном, пытаясь представить, что с ним произошло, о герре Майере, почтальоне, и сестре, но только не о родителях, я вычеркнула их призраки из своей жизни так же, как и фельдфебеля.

Потом Иззи надоедало сидеть дома, и мы слушали других музыкантов, прятались в кинотеатрах, ходили по студиям к художникам и покупали только что написанные полотна с непросохшей краской, посещали концерты его друзей, обедали с актерами после спектакля. Минуты близости, теперь более редкие, были по-прежнему полны энергии. И меня еще больше смущало собственное раздражение при звуках удовольствия, исходивших из комнаты Грасы. Мне бы радоваться за нее, ан нет, и это меня тревожило.

В этом не было ни капли ревности. Луис не давал мне повода, но… называйте это интуицией или инстинктом, когда бы мы ни обменивались шутливыми замечаниями, я настораживалась. Я ему просто не доверяла, но почему – сказать не могла. Тем не менее мне было страшно. А еще больше беспокоила растущая дружба между Луисом и Иззи.

Однажды в воскресенье, один из тех дней, когда Нью-Йорк сбрасывает с себя зимний мрак и ледяной холод, переходя к весеннему движению, Иззи отсыпался после концерта. Небо было ярко-синим, воздух теплым и свежим, без летней влажности, расплавленного груза, от которого тяжело дышать. Я вышла купить свежие бриоши и круассаны – мне всегда нравилось, что в Нью-Йорке можно было купить такую выпечку. Я задержалась, чтобы попить кофе, насладиться праздничной атмосферой первых теплых дней.

Дома я застала Иззи и Луиса за игрой в карты – и уже не впервые. Луис несколько раз уговаривал его играть ночью, после нашего возвращения из клубов. Партии были короткими, но, судя по окуркам в пепельнице и бокале виски у Луиса, они, наверное, начали играть, как только я ушла. Я никогда не видела, чтобы Иззи пил, но его рука держала пустой бокал. Остатки были янтарного цвета. Луис тут же вскочил и убрал бутылку и бокалы.

Пока его не было, Иззи подошел меня поцеловать, и от него пахло виски и табаком.

– Мне нужно идти.

Он снова поцеловал меня и, подняв руки, сжал груди – не очень нежная ласка: он сжимал мою плоть, будто собака, мимоходом помечающая свою территорию.

Потом кивнул Луису, который бесшумно вернулся, и ушел. Луис убрал пепельницу, и на лице его мелькнула ухмылка.

Минут через пятнадцать в гостиную постучался Луис.

Я свернулась калачиком на диване, наслаждаясь кофе с выпечкой и читая воскресный выпуск «New York Times».

К чтению, как к важной части утреннего ритуала, меня приучил Иззи со своей присказкой: «Как же ты удовлетворишь запросы общества, не зная, что происходит вокруг?» – удивлялся он.

– Сеньора, – непривычно тихо спросил Луис. – Можно спросить?

– Ну конечно, – как можно дружелюбнее ответила я. – Проходите, садитесь.

Я показала на небольшое кресло в конце журнального столика.

Он, не обращая внимания, сел рядом со мной на диван.

– Сеньора, – вздохнул он, – мне хотелось бы поблагодарить вас за то, что вы принимаете меня у себя в доме, и за ваше благословение.

В его тоне не было ничего неприличного, ничего сомнительного в выражении благодарности, но я возмутилась. Он говорил с намеком на близкие отношения, на которые не имел права. Он быстро окинул меня взглядом и опустил глаза.

– Ну, – сказала я, разглаживая короткую клетчатую юбку, внезапно поняв, сколько она открывает, – Граса с вами, кажется, счастлива, а я этого и хочу.

– Благодарю вас.

Он откинулся на диване и протянул руку по спинке ко мне.

Я вытянула ноги и отодвинулась.

– Граса – замечательная женщина, – обронил он.

Я чувствовала на себе его взгляд и снова взяла в руки газету, надеясь, что намек ясен.

– Из нее выйдет самая добродетельная жена, о которой можно только мечтать.

Его рука подвинулась ближе ко мне по кремовой кожаной обивке.

Я открыла газету.

– Да. Она порядочная, сильная, стойкая и любящая.

Он пододвинулся так близко, что я чувствовала запах жженого табака.

– Точно, – кивнул он.

Я вжалась в подлокотник дивана.

– Вы будете о ней заботиться?

– Конечно.

Мне было неприятно, что, говоря вроде бы правильные слова, он продолжал сидеть рядом со мной. Мне хотелось лучшего для Грасы. Хотелось думать, что я ошибаюсь и неправильно понимаю обстановку. Не будь он ее женихом, я давно указала бы ему на дверь.

– И будете с ней хорошо обращаться? – продолжила я, глядя в газету.

Я чувствовала, как он уставился на меня и внимательно рассматривал.

– У Грасы только один недостаток, – заметил он, разглядывая ногти, – то, что у нее их нет. Иногда мужчины любят женщин – как тут говорят, в Америке? – поро́чных.

Он криво усмехнулся.

Я поймала его взгляд.

– О Грасе вы такого не скажете никогда.

– Да я, в общем-то, говорю не о ней, – усмехнулся он.

Я была поражена. Этот наглец решил, что может мною играть.

– Вы говорите мне, что вас привлекают порочные женщины? – спросила я, скрывая раздражение.

Я не собиралась глотать наживку.

– Только одна, – хитро поглядел на меня он.

Он ждал, как я восприму намек. Я замерла, как кошка, готовая прыгнуть.

– Я думал, вы поймете. Женщина из высших слоев общества, как вы, и с мужчиной, как сеньор Исайя.

Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и вздохнул.

– Я смотрю, вам нравятся настоящие мужчины. Вам по вкусу черный нефритовый жезл.

Он пристально посмотрел на меня.

Он словно дал мне пощечину. Моя недоверчивость оправдалась в одно мгновение, но я держала язык за зубами. Этот человек был опасен.

Бизнес научил меня одному правилу: дождись, когда враг выложит карты на стол, не раскрывая своих.

Несмотря на кипящую во мне ярость, я сумела сдержаться и в ответ на его похотливый взор окинула его безразличным взглядом.

– Знаете, как хорошо слышны в ночи звуки? – небрежно спросил он, поглаживая кремовую обивку. – По звукам, которые вы издаете, я догадываюсь, что он с вами делает.

Он слегка шлепнул по дивану рукой.

– Со мной была бы совсем другая музыка.

Я бросила между нами газету.

– Что нравится мне – не ваше дело, но Граса моя. Я думала, что вы ее любите.

– Конечно. Но сейчас речь не о любви, а о наслаждении. Просто подумал, раз мы одни, я предложил бы вам новые удовольствия.

И ухмыльнулся, оскалив зубы.

Я получила то, что хотела: прямое предложение, доказательство, что он ей не пара.

– Уходите! – бросила я. – Граса заслуживает лучшего.

– Конечно, извините. Я ее никогда не обижу, – ответил он, и в голос его вернулось прежнее подобострастие.

Он вскочил, но потом продолжил совершенно другим тоном:

– И не прощу никого, кто ее обидит.

Он шагнул ко мне и навис, глядя с той же злой ухмылкой, которая появлялась у него на лице, когда он замечал, как ласкает меня Иззи.

– Надеюсь, вы поняли меня, сеньора. Меня нельзя недооценивать.

Он повернулся на выход и добавил:

– Не расстраивайте Грасу, и я не расстрою Иззи.

Через три дня, пока Иззи спал, я спустилась к завтраку. Луиса не было видно. После нашего разговора я больше его не видела. Граса сказала, что он на работе, но мне было неясно, чем он занимается. Он как-то упоминал, что работает официантом, но я никогда не слышала от него названия ресторана.

– Сеньора, у меня новость, – сообщила Граса, и что-то в ее голосе заставило меня оторваться от газеты на столе. – Месячные задерживаются. На две недели. Наверное, я беременна.

Она нетерпеливо ожидала моей реакции. Несмотря на улыбку, у меня дрогнуло сердце. Теперь она связана с этим шакалом навсегда.

– Ну и чудесно, Граса. Просто чудесно, – ответила я. – Луис, наверное, доволен?

– Ой, он пока не знает. Прежде чем ему сообщать, я хочу удостовериться.

В то же утро, после сорока пяти минут ожидания в оранжевых бархатных креслах в приемной гинеколога, где мы наблюдали за тропическими рыбками в аквариуме, врач переложил бумаги на полированном столе красного дерева:

– Миссис Дюмаре, подтверждаю, что мисс Мендес ждет ребенка.

Если бы он не смотрел на свои бумаги, то увидел бы улыбку на лице Грасы.

– Я предполагаю, что вы, возможно, хотите избавиться от… неудобства?

Он долго подбирал последнее слово, после чего взглянул на меня.

У меня в жизни бывали времена, когда я не знала, что сказать, как и сейчас. Я даже не сразу разобрала, о чем это он, а вот Граса поняла.

Она сразу вскочила и перекрестилась.

– Graças a Deus[37], доктор Браун, – холодно заявила она, – до сих пор я думала, что вы грубиян, но теперь вижу, что вы расист. Пойдем, Роза, пойдем отсюда.

Она развернулась и гордо вышла из кабинета.

– Пришлите мне счет, – сказала я, пригвоздив покрасневшего мужчину холодным взглядом. – Ваши услуги по акушерской помощи не понадобятся.

Через полчаса мы стояли в фойе здания, читая на доске перечень различных офисов в поисках консульства Бразилии.

– Граса, тебе не нужно регистрировать свою беременность.

– Знаю, но хочу выяснить все, что можно, про гражданство ребенка.

Она была взволнована, полна планов и замыслов и болтала без умолку.

– Я боюсь что-нибудь упустить. И нам все равно нужно будет регистрировать брак, об этом тоже нужно узнать.

– Луис сказал, что сам обо всем позаботится, – заметила я.

Я все еще боролась с собой, рассказывать ли ей о случае на диване, но мне так хотелось, чтобы она была счастлива. Она изучала доску, а я осматривалась. В фойе здания кипела жизнь, люди толпами входили и выходили из лифтов, которые обслуживали столько этажей. Я машинально смотрела на суетливый поток людей, прислушивалась к ритму открывающихся и закрывающихся дверей лифта.

– Думаешь, он обрадуется? – Она взяла меня под руку.

– Конечно, – ответила я, гладя ее по руке.

Из лифта вышла другая толпа работников и посетителей, и когда поток схлынул, вышел последний пассажир. Луис остановился и осмотрел фойе. Наши взгляды встретились. Он медленно облизал губы и вышел на улицу. Граса его не заметила, и я ничего не сказала.

* * *

– Я беспокоюсь о Грасе.

Я положила голову Иззи на грудь, а он гладил меня по спине.

– Почему? Он нашла себе человека, который хочет на ней жениться. И хорошо, что беременна.

– Да, я знаю, что она счастлива, что ждет ребенка, но… Ох, Иззи, не верю я ему.

Он перестал меня ласкать.

– Ты ей не мать. Ты слишком все преувеличиваешь.

– Нет, – ответила я, опершись на локоть. – Тут все гораздо хуже… Я знаю, что ничего хорошего из их брака не выйдет.

– Как это? Ну приведи мне пример.

Я заколебалась. Мне не хотелось ему рассказывать ни о предложении Луиса, ни о завуалированной угрозе. Его слова врезались мне в память. Томас и Шарль любовью излечили мое чувство, что я грязная и порочная, запятнанная Шляйхом, и вот нарочитое неуважение Луиса что-то затронуло во мне. И, по правде говоря, я не знала, как отреагирует Иззи.

Он давно забыл о трезвости, и настроение у него менялось непредсказуемо. Рядом со мной был другой человек.

– Ну не знаю, – с разочарованием в голосе наконец призналась я, – просто чувствую. Только посмотри, как он сделал из тебя картежника… – Я замолчала, понимая, что еще немного, и разворошу осиное гнездо. Я вздохнула: – И, похоже, пьяницу. Я не вижу, как ты пьешь, но запах никуда не денешь.

Иззи убрал руку совсем. Мне бы остановиться, но меня уже понесло:

– Поэтому я беспокоюсь. Уверена, что вы встречаетесь, когда ты уходишь. Ты плохо выглядишь, осунулся, похудел.

– Вот уж не думал, что до этого дойдет, но… – заявил он, поворачиваясь на бок и глядя мне в лицо: – Ты лицемерка.

– Что? – поразилась я.

– Тебе нравится, что у тебя есть мужчина, а любовь и преданность Грасы ты принимаешь как должное, но, как только у нее появляется что-то свое, личное, ты выходишь из себя. – Он еще никогда так не злился. – Не можешь смириться, что он обращает внимание на нее, а не на тебя.

– Неправда! – возмутилась я, прежде чем хватило ума остановиться.

– Что, думаешь, ты ему тоже нравишься? Вообще всем? Даже тем, кто любит других женщин?

Он отвернулся, свесил ноги с кровати и сел ко мне спиной.

– Послушай, он не такой, каким кажется.

Я провела рукой по позвоночнику, в самом низу, как он любил. Иззи отодвинулся.

– Он говорит, женщины, как собаки. Одним нужен длинный поводок, другим – короткий, но, пока ты подчиняешь их себе, они счастливы.

Иззи встал. Лицо его превратилось в злобную гримасу.

– Говорит, что ты считаешь себя хозяйкой положения, а мне нужно напоминать, кто ты на самом деле – просто сучка.

Он перевел дыхание. Казалось, он сам был в шоке от того, что наговорил.

– Иззи! – заплакала я.

– Давай взгляни правде в глаза, здесь всем заправляешь ты, и в этом вся беда, – уже спокойнее заявил он, казалось, раскаиваясь, но не останавливался. – На Грасу обращают больше внимания, чем на тебя. И не хнычь, не поможет.

Я не сдерживала слез.

– Чепуха.

– Нет, чепуха то, что я тебя больше не устраиваю и тебе нужен другой мужчина.

– Неправда.

Теперь слезы лились стремительным потоком.

– И это неправда.

– Я редко играю с Луисом в карты, но ты хочешь, чтобы я их бросил только потому, что развлекаюсь без твоего участия. Где же справедливость?

– Дело не в этом, а в том, что ты сам на себя не похож. Почти три года ты не брал в рот ни капли, а теперь вдруг…

Он подошел к кровати, наклоняясь надо мной.

– Признайся, Роза, ты просто избалованная и завистливая.

Он занес кулак, готовый ударить меня, и закричал:

– Я тебе не мальчик на побегушках.

Я ахнула и прикрыла рот рукой. Он застыл в бойцовской позе, потом словно внезапно очнулся и неловко уронил красивую руку. Он поднял с пола одежду и натянул на себя. Никто из нас не промолвил ни слова. Он ушел, даже не попрощавшись.

Я часто размышляла, а расскажи я ему, что Луис ко мне приставал, может, все вышло бы по-другому? Но я не рискнула. Хоть я и не соглашалась с Иззи, мне не хотелось разрушать жизнь Грасы. Луис предупредил меня, что его не сто́ит недооценивать, и я послушалась. В молодости я наделала столько ошибок, что не взялась бы тебе что-нибудь советовать, ma chère, однако, если бы я высказалась откровенно, того, что случилось потом, можно было бы избежать. Хотя вряд ли бы мне поверили.

Откровенно говоря, я и сама была не уверена.

Мне нужно было подумать: а не было ли в словах Иззи неприятной правды?

Вернувшись в тот же вечер домой без Иззи, я увидела в кухне за столом заплаканную Грасу.

– Что случилось? – спросила я, сев с ней рядом и взяв ее за руки.

– Сказала ему, – хрипло ответила она.

Я помолчала, подбирая слова.

– Обрадовался?

– Сказал, что слишком рано.

– И все?

– Нет, сказал, что не хочет детей, – быстро выпалила она, – что любит меня и хочет сохранить меня для себя, а я эгоистка, если подумала, что он поделится мною с каким-то ребенком.

Она смотрела на меня с растерянностью и неверием.

– Луис, наверное, был ошеломлен, – наконец сказала я.

– Я не понимаю. До сегодняшнего дня он был так добр ко мне. И вдруг словно подменили – злой, жестокий.

Я прикусила язык. А я-то думала, что лучше помалкивать.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, я проснулась от странных звуков. Сразу и не поняла, в чем дело, потом сообразила, что Грасу рвет.

Я вскочила. Она, в кремовой ночной сорочке, склонилась над унитазом в своей ванной, и на лбу у нее проступила испарина.

Я потрогала ее лоб.

– Ты больна. Я вызову врача.

И вышла в коридор.

– Нет-нет, – остановила она меня. – Слишком поздно.

– Что это значит?

Я остановилась, но не повернулась к ней.

– Вчера вечером перед уходом он заставил меня выпить вот это.

– Что? – спросила я, падая рядом с ней на колени.

Она достала что-то из кармана. Белую узкую коробочку.

– Это ваши таблетки, извините, он заставил меня их принять.

Она положила коробочку мне на ладонь.

– Сколько? – шепотом спросила я.

– Всю упаковку.

Я закрыла глаза, чтобы перевести дух. Когда я их открыла, она смотрела на меня заплаканными красными глазами.

– Всю упаковку?

Она кивнула, и ее снова вырвало.

Я отвезла Грасу в больницу, где она пролежала несколько дней.

Ребенка она потеряла, и ей нужно было время восстановиться после отравления. Когда Луис появился в следующий раз, я сказала, чтобы он забыл сюда дорогу.

На горьком опыте мы убедились, что с помощью таблетки можно прервать беременность. А познания Луиса в области фармакологии нас отнюдь не порадовали.

Глава 19. Шприцы

Иногда мне кажется, что мир сошел с ума. Только взгляни.

Бинт, антисептические салфетки, флакон с сывороткой крови и несколько шприцов. Что это? Как ты думаешь, ma chère? Дорожная аптечка от СПИДа. Может, это и глупо, но я всегда беру ее с собой в Бразилию. Около пяти лет назад доктор Майклс настоял, чтобы я на всякий случай возила ее с собой – мало ли что. Я всегда считала, что он перестраховывается, пока не встретилась за обедом в Рио с одной знакомой. Она-то и поведала, как обнаружила, что ее приятель встречается и с ней, и с мужчинами, очевидно, решив, что такое за измену не посчитают, как свидания с другой женщиной. Она потащила его в кожно-венерологический диспансер при местной больнице. Еще до того как у него подтвердился сифилис, ей первой вкололи пенициллин, а потом она, не веря своим глазам, увидела, как медсестра просто протерла шприц перед тем, как его наполнить лекарством и ввести в руку ее любовника.

– Шприцы, – сообщила она мне, – как ключи, деньги и помаду, всегда носи с собой.

Но я опять забегаю вперед… видишь ли, я все еще нервничаю по поводу сегодняшней встречи. Мне нужно выговориться, поделиться с тобой историей своей жизни. Рассказ меня успокаивает, но если я теряю нить, то кажется, что все рушится.

Когда я запретила Луису появляться в квартире, Иззи ушел в запой.

Никто из нас больше не говорил о Луисе, но что-то изменилось. И непонятно из-за чего, из-за перебранки или из-за пьянства. Он возвращался с концертов ночью с бутылкой в руке и засыпал перед телевизором. Или набрасывался на меня с неуемной животной страстью. Сначала перемены меня пугали, но временами его аппетит казался даже захватывающим. Я привыкла, что желание могло возникнуть где и когда угодно. О пристойности и обходительности и речи не шло. Иногда встреча проходила столь же бездумно и машинально, как берешь из холодильника бутылку пива, а иной раз казалось, будто это дело жизни и смерти, если я не отдамся немедленно. Такая бурная настойчивость и неодолимое влечение ко мне льстили и возбуждали.

Может, моя откровенность покажется тебе странной, ma chère, но ты не поймешь, если я не расскажу тебе всего. Наши решения принимаются не на пустом месте, они, как правило, результат прошлых проб и ошибок.

Я много путешествовала вместе с Иззи, но никогда не ездила с ним в Бразилию. Куда бы он ни отправлялся на гастроли, я следовала за ним.

Мы изъездили США вдоль и поперек и летали туда-сюда через Атлантику.

Поездки не проходили впустую. Где бы я ни была, я изучала конкурентов, посещая дорогие бутики лучших модельеров. Я искала ткани, фасоны и поставщиков, ходила на выпускные шоу лучших школ модельеров. И расширяла свой бизнес, сначала в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, потом в Бостоне и Вашингтоне. Вскоре я торговала своими моделями во многих универмагах. В моих долгосрочных планах было открыть сеть магазинов во всех крупных городах. Я выбирала города с хорошей сценой для джаза и между гастролями Исайи и моими деловыми поездками прыгала с самолета на самолет так же часто, как на такси в Нью-Йорке.

В путешествия я всегда брала с собой бухгалтерские книги и романы. Иззи барабанил по столу, отбивая ритм, читал газету или играл в шахматы с контрабасистом Грегом. Они хорошо ладили и вместе коротали время. Иззи всегда играл белыми – подкалывая Грега, который жил в Гарлеме, потому что сам жил среди белых.

Наша жизнь текла однообразно и спокойно, пока не произошел срыв, заставивший меня пристальнее взглянуть на серьезность проблемы.

Мы были в Риме, в аэропорту, – я помню, что это было в Риме, потому что мгновенно отказалась от вероотступничества и собиралась вернуться в лоно церкви – я читала роман «Тайна Санта-Виттории», книгу, которую все советовали прочитать, про ответ итальянской деревни на нацистскую оккупацию. У меня книга вызывала в равной степени лишь злость и напоминала о давно забытом. Я не находила в ней ничего смешного, как остальные. И вдруг я заметила, что Иззи ушел. Грег, подперев подбородок руками, смотрел на шахматную доску. Он беспокоился.

– Что случилось?

Грег выпрямился и начал убирать фигуры.

– Он снова проиграл, – ответил он.

– Снова? – переспросила я, замерев от ужаса.

Иззи обычно играл лучше, чем Грег, но одного взгляда на доску было достаточно, чтобы понять, что черные имели явный перевес.

– И не просто проиграл, а я его разгромил.

Он теребил в руке ладью, потом бросил ее в коробку.

– Может, не мое это дело, Роза, я должен предупредить: дело плохо, совсем плохо.

Он поднял белого короля, который лежал на боку.

– Знаю, – вздохнула я. – И беспокоюсь.

– И играет на саксе совсем не так, как прежде. – Грег заколебался от неловкости, что критикует своего друга и работодателя. – То его уносит куда-то – в прекрасное и мрачноватое место, но публика начинает нервничать, – то вообще не в себе, так что и две ноты не свяжет. Если бы я не работал с ним давно…

Он замолчал и стал складывать фигуры.

– И все время злится, все время, – добавил он, складывая доску пополам.

Грег играл с Иззи очень давно. Он был верным другом. Ему можно было доверять.

– Пьет он.

Я ни с кем об этом не говорила, даже с Грасой, словно молчанием можно было что-то исправить. Но мне нужно было с кем-нибудь поделиться.

– И наркотики, наверное? – вполголоса спросил Грег.

– Похоже на то.

Произнеся слова вслух, я поняла, что так и есть. И прикусила губу.

Разговор прервался от шумного скрипа по полу выдвигаемого стула. Иззи сел.

– Небылицы обо мне рассказываешь моему контрабасисту? – невнятно сказал он, кладя руку мне на колени. – Знаешь, Грег, некоторых медом не корми, дай напакостить.

– Иззи!

– На самом деле, Грег, ей нравится, как я с ней сейчас обращаюсь. Луис просветил меня, что она не принцесса.

– Луис! Ты общаешься с Луисом?

Он сунул руку мне под юбку. Я сжала ноги и положила руки на очень модную в то время ткань – твидовую, с крупной черно-белой ломаной клеткой, – притягивая к себе изо всех сил. Он раньше задирал мою юбку за мусорными баками, когда мы рано утром возвращались из джазового клуба. А сейчас был день и мы были не одни. И раньше днем он не напивался. Но закатывать сцену я не стала, это никому не нужно. Он научил меня этому, когда мы познакомились.

Его рука пробиралась выше.

– Иззи, перестань! – зашипела я.

Он так близко наклонился, что до меня дошел кислый запах виски.

Я встала.

– Я тебе сказала «перестань»! Я не шучу!

– А мы всегда повинуемся. Как Роза скажет, так и будет?

Иззи улыбнулся и помахал пальцами под носом.

– Ах, запах дома.

Я остолбенела, ma chère. У человека, в которого я влюбилась, была прекрасная душа, он был нежен, воспитан, а не груб и жесток.

Он вытер пальцы о рукав, потом повернулся к несчастному Грегу и сказал:

– Хочешь еще партию?

И начал расставлять на доске фигуры.

Мне нужно было успокоиться, и я ушла проверить время отправления. Когда я вернулась, Иззи бил Грега.

Ты поражена, ma chère, но я уже в таком возрасте, что это могло случиться с кем-нибудь другим, а ты только погружаешься в мир мужчин, тебе на самом деле нужно бы знать, что может произойти.

После возвращения из Рима я не видела Иззи около месяца и решила, что с этим покончено. Мне не хватало музыканта и джентльмена, но не его пьяного злого двойника. Я была рада, что он исчез.

И вдруг однажды ночью, почти под утро, он пришел ко мне в постель и был нежен со мной, как раньше, как с инструментом, на котором играл. Он гладил меня губами, языком, пальцами, исследуя каждый изгиб тела, играя и лаская до изнеможения. А утром в полутьме комнаты молча лежал, завернувшись в одеяло, худой, только кожа да кости.

Когда он проснулся, я принесла ему кофе и тост с маслом и джемом из маракуйи – небольшую роскошь, которую я просила присылать из Бразилии вместе с образцами тканей и моделей. Я поставила поднос на кровать, и Иззи схватил меня за руку.

– Ты меня любишь? – скрипучим отчаянным голосом спросил он.

Раньше он никогда меня не спрашивал, сам никогда не произносил таких слов, и я никогда даже не думала об этом говорить.

Он напряженно смотрел на меня горящими, расширенными от испуга глазами, и на лбу у него выступили капельки пота. Он месяцами совершенно бездумно набрасывался на меня, как дикий зверь, но тем утром меня окутало волной внезапно вернувшейся нежности, и я поняла, где-то у него в душе еще теплились доброта и музыка. Мы долго смотрели друг на друга: он – в поисках ответа, я – прежнего Иззи.

– Да, – ответила наконец я.

– Тогда запри меня здесь. Не выпускай ни за что, держи на воде и хлебе, без выпивки и даже кофе. Сможешь?

– Да.

Я поцеловала его пальцы, до сих пор крепко сжимавшие мою руку.

Он наклонил голову набок и, вздохнув, меня отпустил.

Потеряв ребенка и исчезнувшего Луиса, Граса была безутешна, но, когда я объяснила ей план, в ней что-то всколыхнулось. Она готовила тарелки с нарезанными фруктами и мягким белым хлебом домашней выпечки и сыром, и я приносила их на подносе. О наркотиках мы слышали, но не столько, как знают сейчас. Даже про ломку было известно мало. Мы держали его в заточении почти две недели. Он покрывался потом, дрожал, и его рвало. Иззи ругался и кричал, его трясло, плакал и умолял отпустить. Иногда я даже боялась к нему входить. А в другой раз он забывался тяжелым сном, и мы осторожно входили, убирали, уносили разбросанную по полу еду, вытирали пролитую воду, меняли грязные простыни. Прошло дней десять. Он затих и стал читать выбранные мной книги. Постепенно к нему вернулся аппетит, а еще через пару дней мы поехали обедать в Чайна-таун. Иззи открыл для меня дверцу такси, предложил стул и держал за руку.

Жизнь словно началась заново.

Некоторое время мы продержались, но постепенно первоначальный распорядок прекратился, Иззи почувствовал свободу: то приходил, то уходил, иногда оставался, но не всегда. Вроде бы все утряслось. Я несколько раз улетала по делам, а когда возвращалась, Граса сообщала, что он ждал меня, как брошенный щенок.

Осенью 1967 года я открыла первый отдельный магазин во Флориде.

Чуть раньше в Бал-Харбор открылся новый роскошный торговый центр, и я была уверена, что моя легкая одежда для тропиков будет там продаваться круглый год. Коллекция имела успех, но я поняла, что в Нью-Йорке, Чикаго и других северных штатах не могу заниматься только летней одеждой. Нужно готовить и зимнюю коллекцию. Спокойствие, снизошедшее на Иззи и наш дом, помогло мне сосредоточиться. Постепенно и Граса стала мне помогать в административных делах, и, чтобы отвлечь от тоски, я попросила ее как моего представителя слетать в Рио и выполнить одно поручение.

Сначала она не соглашалась, боясь, что не справится, но я ее уговорила, напомнив, что там она сможет навестить старушку-мать.

К тому же я сказала ей, что лучше нее никто не знает, какой еды мне здесь не хватает. Уверенная в себе деловая женщина вернулась из первой самостоятельной поездки с чемоданом, набитым джемом из маракуйи и гуайявы. Она хорошо знала мое дело и была образцом точности и здравого смысла. И конечно, когда мы наняли новую горничную, Граса присматривала за работой. Требования у нее были высокие.

И вдруг совершенно неожиданно все пошло наперекосяк.

Бобби Кеннеди объявил об убийстве Мартина Лютера Кинга, и по всей стране прошли массовые беспорядки. Концерт, который Иззи давал в тот день в Нью-Йорке, был отменен. На следующее утро Граса не вышла к завтраку, она сильно расстроилась. Я разливала кофе, а Иззи читал вслух заголовки.

– «В Мемфисе погиб Мартин Лютер Кинг».

Он скомкал газету и положил на стол. Потом снова разгладил.

– Вот так, – заявил он. – Они даже не могут это выговорить.

– Что?

– Ну что это за слово – «погиб»?

Он подчеркнул последнее слово.

– Какое «погиб»? Его убили, уничтожили, ликвидировали.

Он вскочил, яростно размахивая газетой.

– Это всего лишь слово, – попыталась успокоить его я. – Оно ничего не значит.

– Он, черт возьми, не на поединке бился, его линчевали.

Он утрамбовывал газету в корзину для мусора.

– «Погиб»! Вот идиоты!

Он шагал по кухне, открыл холодильник, взял молоко, поставил обратно. Потом закрыл дверцу и прислонился к ней, сложив руки на груди. Он был в ярости.

Я выждала момент и тихо сказала:

– Ну, не все так плохо.

– Да. Где ты, а где я, – фыркнул он. – Мечтать не вредно. Кинг ошибался. Черные и белые никогда не будут равны.

И прошагал к двери.

– Кого мы обманываем?

Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

Знаю, ma chère, тебе трудно понять, почему убийство борца за гражданские права могло все перевернуть. Но в апреле 1968-го это казалось буквально крушением мечты, мечты, которую он нам подарил. За пять лет до смерти известная речь доктора Кинга докатилась до Бразилии, и мы с Грасой ее обсуждали. Возможно, именно поэтому она согласилась поехать со мной в США. Будущее, которое придумали для нас – поколения, выросшего во время Второй мировой войны, Кинг и Кеннеди, – окрыляло.

Помнишь, как ты радовалась в прошлом году, когда освободили Нельсона Манделу? Ну представь все эти чувства, надежды, а потом представь, что на следующий день его застрелили. Так мы себя чувствовали после убийства доктора Кинга.

Через несколько дней, возвращаясь из офиса домой, я зашла в бар неподалеку от дома на чашечку кофе.

Ma chère, смаковать хороший кофе иногда так же необходимо, как дышать. Заметила я их, только выходя из туалета. Иззи сидел рядом с Луисом за стойкой бара, сжимая полупустой бокал.

Я застыла, наблюдая, и сердце сразу бешено заколотилось. Сама поза Иззи была странной: он сгорбился, что-то серьезно доказывая, унижаясь под презрительным взглядом и короткими репликами Луиса. Луис опустил в карман пиджака Иззи сверток. Тот, так же сгорбившись, достал что-то вроде сигареты из пачки, Луис развернул ее и пересчитал под стойкой купюры. Положив их в свой карман, он собрался уходить. И тут увидел меня, и его губы скривились в злой улыбке.

– Глянь-ка, кто пришел. Твоя мадам.

Иззи повернулся, и на лице у него отразились одновременно и дерзость, и чувство вины.

– Почему вы не оставите его в покое? – сердито заворчала я на Луиса. – Мало вам несчастной Грасы? Иззи-то вам зачем?

– С Грасой была любовь, – без запинки ответил он. – С мистером Исайей бизнес. Очень неплохой.

Я опустила руку в карман пиджака Иззи и достала небольшую пластиковую упаковку.

– Вот, возьмите, – протянула я Луису. – Верните деньги.

– Мистер Исайя, приятель, и вы позволяете этой шлюхе так с вами обращаться?

Луис опустил руку во внутренний карман, достал пачку банкнот и, помахав у меня перед носом, спрятал ее в карман брюк.

– Денег захотелось, puta?[38]

Я поморщилась.

– Подавитесь деньгами и заберите свою отраву. Пойдем, Иззи.

Я хлопнула упаковкой по стойке бара и схватила Иззи за руку, которая напряглась, превратившись в каменную.

– Иззи, пойдем.

– Не могу, – всхлипнул он.

Злость и стыд исчезли, уступив место страху.

– Тебе этого не понять. Я не могу.

– Иззи!

Он смел пакет с полированной тиковой стойки и оттолкнул меня так, что я упала на пол. Пролетев мимо меня, он опрометью выскочил из бара.

Луис поднял бокал, будто провозглашая тост, и молча с улыбкой выпил, пока официант ринулся мне на помощь.

Когда Иззи пришел в квартиру, у двери его ждали сумки с одеждой, нотами и запиской оставить ключи.

В воскресенье 20 июля 1969 года корабль «Аполлон-11» совершил посадку на Луну, и я была счастлива. Накануне мне позвонил Иззи. Мы не виделись где-то больше года, но все же ему захотелось со мной увидеться и вместе посмотреть посадку на Луну. Его восторг был заразителен, и я порадовалась, что с ним все в порядке.

Он пришел и часами не отрывался от телевизора, и мы втроем наблюдали серебристую лунную поверхность через скошенное обзорное окошко лунного модуля и вместе с Хьюстоном смотрели посадку «Аполлона».

Потом продолжали следить за взволнованными астронавтами, пока они не открыли люк и Армстронг не спустился по трапу.

Мы напряженно ловили каждое слово Армстронга, когда он совершил этот вроде маленький, но гигантский шаг. Иззи ликовал как ребенок, открывший рождественские подарки. Мы не спали всю ночь, его радостное настроение не иссякало с тех пор, как астронавты вышли на орбиту. Снимки Земли, сделанные с Луны, потрясали. В понедельник в обед «Аполлон» стартовал в космос, и, когда вечером «Орел» состыковался с «Колумбией», мы, усталые и довольные, легли спать.

Проснувшись на следующее утро, я удивилась, что Иззи не в постели и телевизор не включен. Граса еще спала. Я встала, приняла душ и побрела на кухню варить кофе. Я принесла кофе в гостиную и обошла вытянутые ноги Иззи, чтобы поставить поднос.

На мое приветствие он не ответил, но меня это не смутило. Я шагнула назад и неожиданно вскрикнула от боли, наступив на что-то твердое и острое – это оказался брошенный шприц. У меня екнуло сердце. Сморщенную, покрытую рубцами руку Иззи все еще перетягивал жгут. Шприц, доставив смертельный груз, выпал из вытянутой руки.

Глава 20. Накладные ресницы

Нет, ma chère, сегодня они мне не нужны, сегодня я должна выглядеть естественно, согласна? Я так нервничаю, и, хотя хочется выглядеть самым наилучшим образом, даже безупречно красивые женщины понимают, что в состязаниях за красоту грация и возраст идут рука об руку. Когда мне было чуть за тридцать, я еще прикрепляла этих маленьких паучков к глазам, но потом перестала: уж слишком театрально они оттеняют глаза. Ну да, согласна, весь мир – театр, но нужно отдавать себе отчет, что театр театру рознь, как и публика, и играть нужно соответственно. И уж совершенно ни к чему наносить один и тот же макияж на новогодний вечер в Лос-Анджелесе и воскресный обед в каком-нибудь особняке на Лонг-Айленде. Для успеха в обществе не мешает разбираться в неписаных законах макияжа, не говоря уже об одежде.

Только подумай, ma chère: кто ввел в моду эти трепещущие черные ресницы? Да, точно: звезды немого кино, такие как Луиза Брукс. Они же слов не произносили, а мы должны были как-то понять их чувства, так что им приходилось «говорить» глазами. Я уже давно догадалась, что мужчины часто женщин не слышат, но видят хорошо и отзываются на визуальный язык.

Вот посмотри, если я оттеню глаза этими длинными черными ресницами, как бы неестественно они ни смотрелись, любой мужчина поймет намек.

Но и тут свои недостатки: с накладными ресницами мы выглядим по-детски невинными. Мне кажется, поэтому они вновь стали популярными в шестидесятых наряду с цветами. Но носили их не босые хиппи, одетые в юбки макси, с обнаженной талией, а модницы в мини, как я.

После смерти Иззи я пошла в салон Vidal Sassoon и попросила сделать мне короткую стрижку и окрасить волосы в темный шатен, и холодным пронизывающим взглядом стала похожа на Мэри Куант. Я накладывала на веки темные тени с подводкой, маскируя серые круги от бессонных ночей. Приглашение «включайся, настройся и выпадай» мне надоело.

Хиппи с их многообещающей любовью, призывами к миру и наркоманией казались наивными и глупыми. Я стала серьезнее, носила костюмы с мини-юбками с отчетливыми геометрическими рисунками ярких цветов. Это был мой новый образ. Я заявляла миру и себе тоже, что с легкомыслием покончено, в частности с любовью.

Хотя я и не встречалась с Иззи целый год перед тем, как он умер, все равно чувствовала себя абсолютно опустошенной.

В последнюю ночь он был так оживлен, так взволнован высоким уровнем прогресса, который позволил отправить человека аж на Луну, что я уснула счастливой, надеясь, что он снова станет прежним, человеком, спасшим меня от горя лирической, страстной музыкой.

Я потеряла всех своих любимых: Томаса, Лорина, Шарля и теперь Иззи. После его смерти меня трогала лишь одна музыка – звук кассового аппарата.

Проведя тщательный анализ своего бизнеса, я поняла, что на плаву меня держали только независимость и работоспособность. Я жила в Америке, ma chère, в стране неограниченных возможностей, и спасти меня могли тяжкий труд, расширение дела и воплощение «американской мечты». Этим и занялась. Окунувшись с головой в работу, увеличила количество торговых точек, разбросанных по штатам, и расширила площади. Однако поглотить можно лишь ту площадь, что имеется, дальше не прыгнешь. «Нейман Маркус», «Бергдорф Гудман», «Сакс», «Лорд энд Тейлор», «Блумингдейл» – все торговые центры продавали одежду дома моды Дюмаре, ювелирные изделия и косметику Beija Flor. Я объездила все крупные города и заключала сделки на приоритетные продажи в лучших торговых центрах, но слышала одно и то же снова и снова: нужно, чтобы имя было у всех на слуху. Экспериментальный магазин во Флориде продавал больше, чем я надеялась, но я убедилась, что моя торговля заглохнет, если я не укреплю свою позицию на рынке. Разработав зимние коллекции, я поняла, что пора набраться смелости и наглости и сделать решительный шаг. Мне нужен был крупный магазин в Нью-Йорке и потом в Париже и Лондоне.

До сих пор я вкладывала большую часть прибыли в расширение компании. У меня постоянно растущая команда модельеров и собственная фабрика, но кроме арендной платы в Бал-Харбор затраты на недвижимость низкие. Если бы я открыла свой магазин в Нью-Йорке, было бы очень эффектно заполучить недвижимость и аренду на Манхэттене. Это была бы большая дорогостоящая авантюра. Магазин в Рио был мне по средствам, но здесь, в Нью-Йорке, заключить выгодную сделку невозможно. Инвестиции в наиболее выгодно расположенную недвижимость, которая необходима, оставят меня беззащитной. Газета пестрила сообщениями о делах крупных застройщиков, их доходах, зданиях и ослепительном стиле жизни. Никакие деньги не спасали их от нападок журналистов «Times». И тут мне в голову пришла любопытная мысль.

Спустя два года после смерти Иззи я встретилась с Джимми Митчелом, знаменитым на Восточном побережье магнатом в сфере недвижимости, который создал свою империю с помощью невероятной способности во всеоружии предвидеть тенденции и закономерности рынка. Поговаривали, что он не просто контролирует спрос, а им управляет, выгодно покупает, когда другие продают себе в убыток, меняя вокруг кварталы и целые районы. Джимми Митчел был также известен своим дерзким образом жизни и чередой смазливых спутниц, его похождения не сходили со страниц газет. Он появился из ниоткуда, или точнее, из Монтичелло, небольшого городка в северной части штата Нью-Йорк, и построил империю на отцовских контрольных акциях в нескольких местных магазинах и окружной газете. Когда я с ним познакомилась, ему было почти пятьдесят. У него было лоснящееся лицо, редкие напомаженные темные прядки плохо прикрывали лысину, живот прятался под элегантным костюмом. Джимми был сказочно богат, но отличался простодушием и безвкусием.

На такую важную встречу я не могла явиться одетой кое-как.

Многие недооценивают момент появления на публике, ma chère. Я свой вход в зал отполировала до блеска еще в Париже, наблюдая за местными дамами и манекенщицами Диора. Я даже не входила, а, чуть раскачиваясь, вплывала. Нет, не с тем преувеличенным вихлянием бедрами из стороны в сторону, как ходят модели по подиуму, а с едва уловимым балетным движением – изгибаясь, балансируя, изящно перемещаясь, когда нога ступает нежно, но твердо. Я собиралась войти в святая святых одного из богатейших деловых людей США с безумным планом, и, чтобы его покорить, нужно было быть во всеоружии.

В моей новейшей коллекции тропические краски Бразилии сочетались с модным в то время геометрическим рисунком. Я осторожно подбирала цвета, выгодно подчеркивавшие внешность: изумрудное неотрезное платье, бирюзовый жакет и туфли с изумрудными пряжками, может быть, и отвлекали внимание, если бы не подчеркивали глаза. Наклеила огромные ресницы, окаймляющие голубые глаза так, что от них было невозможно оторваться.

Сделав буквально пару шагов в кабинет мистера Митчела на верхнем этаже его новейшего здания на Пятой авеню и взглянув на толстый ворсистый ковер, я мысленно поблагодарила Роже Вивье и наследника моего мэтра, Ива Сен-Лорана. На высоких шпильках мне бы эти спутанные дебри ни за что не преодолеть, но, к счастью, Вивье ввел в коллекцию Диора устойчивый квадратный каблук. Со всем доступным мне изяществом я шагнула на лохматую шерсть.

Передо мной был угловой кабинет, в котором за огромным старомодным письменным столом красного дерева, выглядевшим совершенно не к месту на белом ковре, сидел, откинувшись в просторном черном кожаном кресле, мистер Митчел, за ним виднелись стеклянные стены, открывавшие захватывающий вид на город. Перед столом стояло такое же кресло меньших размеров. В центре кабинета через стеклянный журнальный столик смотрела друг на друга пара коричневых кожаных двухместных диванов. И сразу стало понятно, что меблировка была дорогостоящей, но совершенно безвкусной. Он ковал золото, но окружил себя дорогим хламом. Остановившись у стола, я протянула ему руку, и мой жест заставил его подняться с приветствием. Сделав навстречу символический шаг, я ощутила крепкое рукопожатие.

– Миссис Дюмаре, – сказал он, – рад познакомиться.

– Взаимно, – задержав на секунду руку и улыбнувшись, ответила я.

Он махнул в сторону диванов и уселся, не дожидаясь меня.

Не обратив внимания на его команду, я подошла к окну.

– Мистер Митчел, отсюда все кажется таким маленьким, – заметила я, глядя на город. – Как в игре в «Монополию». Если не ошибаюсь, тут почти все принадлежит вам.

Он тут же встал с дивана и подошел ко мне.

– Хотите, покажу вам свои владения, – предложил он.

– Конечно, хочу.

Я одарила его улыбкой.

Он показал мне каждое здание и земли, которыми владел, от Мидтауна до Нижнего Манхэттена, в придачу с участками, которые планировал приобрести. Я-то определилась заранее, но при виде обширных территорий чуть призадумалась: все свидетельствовало о том, что свое дело он знает четко. Он вернулся к диванам.

И опять уселся первым и откинулся на мягкую обивку, прежде чем предложить мне сесть.

– Итак, миссис Дюмаре, что же привело вас ко мне?

Я села напротив, сложив ноги, чтобы он не заглядывал под юбку.

– Ну, моя мысль может показаться нагловатой, но, как вы понимаете, кто не рискует…

– Тот не пьет шампанское. Выкладывайте, – перебил он. – Я весь внимание.

Я откашлялась, прежде чем продолжить:

– В прессе немало сообщений о новом небоскребе, который вы достраиваете на Шестой авеню, вероятно, жемчужине вашей короны. И вы подбираете достойных арендаторов.

– Верно подмечено, – кивнул он, внимательно следя за мной.

Я разгладила юбку.

– Я считаю, в ваших интересах предоставить мне в аренду на десять лет первый этаж для торгового центра без оплаты в течение года в новом здании на Шестой авеню.

Он запрокинул голову, засмеялся и откинулся на подушках.

– Я вовсе не шучу, – заметила я, ледяным взглядом отвечая на его веселье. – В этом есть смысл. И неплохой.

Когда он понял, что я говорю серьезно, улыбка с лица пропала. Он закинул ногу за ногу и положил их на журнальный столик.

– И с чего вдруг мне это рассматривать?

Я улыбнулась.

– Вы честолюбивы, вам нужно признание, хотите, чтобы вас принимали в обществе. А ваши интрижки с юными подругами… как бы мне поделикатнее выразиться… не приносят должного уважения.

Я говорила быстро, чтобы он меня не перебил, но не настолько, чтобы показать, что нервничаю.

Он, не перебивая, наблюдал за мной, и по склоненной голове я видела, что он внимательно слушает.

– Вы должны быть императором Манхэттена, а вы, мистер Митчел, вроде клоуна. Люди над вами смеются, и вы об этом прекрасно знаете. Я могу все изменить.

– Сколько желчи, – заметил он, не изменившись в лице. – И как вы намерены это сделать?

– Знаете ли вы хоть что-нибудь обо мне?

– Немного. Вы перспективный модельер среднего класса с доходным бизнесом. Основали свое дело в Бразилии и раскручиваете здесь.

– Это только часть истории, – сообщила я. – Позвольте рассказать вам остальное.

И поведала, как начинала портнихой, как меня заметил Диор, как создала дом моды Дюмаре и линию косметики Beija Flor.

Рассказала, как наращиваю бизнес в США, что дом моды Дюмаре готов покорить страну, и все, что мне нужно, – это престижный торговый центр и общественное признание.

– Короче, мистер Митчел, я предлагаю следующее: мы объявляем о помолвке. – Я подождала, пока слова улягутся в голове. – И как невеста я буду повсюду вас сопровождать: на общественных собраниях, открытиях, вечеринках и обедах. Научу, как себя вести в высших слоях общества. Другими словами, введу вас в него. За это вы даете мне в течение года бесплатную аренду, а в последующие девять по рыночной цене, и мы обговорим время, когда прервать помолвку.

Он долго и серьезно меня разглядывал. Я расслабила ноги и приняла другую позу. Он взглянул мне на ноги и, подойдя к окну, уставился на самые дорогие виды Манхэттена.

Я ждала.

– Откуда вам все это известно? – ровным голосом спросил он, стоя спиной, чтобы я не видела его лица.

– Газеты, мистер Митчел, и я почувствовала в вас родственную душу.

Я встала и подошла к нему, окидывая взглядом Мидтаун до Уолл-стрит и дальше. Я рассматривала широкие проспекты, бегущие сквозь городскую мозаику, словно горные реки.

– Росла я, как и вы, в маленьком городке в горах и сама выбилась в люди. Я была обычной девчонкой, мистер Митчел, и покорила континенты. Диор научил меня всему. И… – Я немного помолчала, повернулась к нему, чтобы он на меня взглянул. – Теперь я умею вести себя в обществе. И вас могу научить, и вы сразу почувствуете разницу.

– Значит, вы как Мария? – сказал он с непроницаемым лицом.

– Мария? А, фон Трапп? Потому что я жила в Альпах? – засмеялась я. – Не совсем.

– Очень интересное предложение, миссис Дюмаре. Мне нужно провести соответствующую проверку.

– И это вполне разумно.

– Я вам позвоню.

Ma chère, ну что тебя так потрясло? Да, я очертя голову обратилась к совершенно незнакомому человеку, но пойми, я была настолько разбита, что прикрылась панцирем из цифр и решила больше никому душу не открывать. И потом, я была напугана, что еще одного удара просто не вынесу. Кроме бизнеса, у меня ничего не осталось, и я решила отдаться ему целиком.

Через неделю мне позвонила его секретарша и спросила, удобно ли мне будет встретиться с мистером Митчелом в ресторане «Четыре времени года» в тот же вечер в семь. Я предложила в восемь – в конце концов, рано или поздно ему придется обучаться хорошим манерам – семь считалось слишком рано. Пока я одевалась, Граса была в плохом настроении, и когда я хотела в завершение капнуть Miss Dior, то не нашла флакон.

Тогда я взяла духи Ива Сен-Лорана Rive Gauche, нежные, женственные, так мне хотелось обезоружить магната. Надела купленное во время последней поездки в Париж платье от Сен-Лорана из контрастирующих черного и голубого крепдешина с буфами на рукавах до локтя и декольте, переходящего в окружавший меня, словно броня, вышитый лиф.

«Четыре времени года» – грандиозное и роскошное место встречи, но отнюдь не романтичное. Хотя для обсуждения моего предложения в компании мужчин в костюмах, обсуждавших бизнес, деньги и гольф, оно вполне подходило. Только несколько столиков украшали элегантные дамы из Манхэттена. Мистер Митчел ждал меня за столом с открытым меню, хотя я вовсе не опаздывала, это он пришел рано. Это меня поразило – вероятно, нервничал. Весь следующий час он вел разговор, описывая последние приобретения, рассказывая о предстоящих планах и кошмарах строительства. И приятно удивил меня решительным осуждением войны во Вьетнаме.

Он ведь не был ни хиппи, ни республиканцем. Когда официанты убрали десерт, я потеряла терпение и перехватила инициативу.

– Итак, мистер Митчел, вы провели должную проверку? – как можно равнодушнее спросила я.

– Вообще-то, да, – ответил он без намека на недовольство или насмешку.

Мне на мгновение вспомнился Шляйх, манипулировавший отцом, когда они играли в карты. Я испугалась, что ситуация вышла из-под контроля, но отогнала эту мысль. Я тоже научилась играть, хоть и на собственном горьком опыте, и выступила достойным противником бесстрастному мистеру Митчелу.

Он подвинул к себе по белой полотняной скатерти кофейную чашку.

– И?

– И чего только вы не намешали в свою жизнь, – все еще загадочно заметил он.

– Да, – беспристрастно ответила я. – Я себе поблажки не даю.

– Ваша деловая хватка очевидна. Из цифр, что я видел, понятно: в Бразилии дела идут неплохо, свою маленькую империю вы создали довольно быстро и сейчас готовы повторить это здесь.

Он бросил в чашку кусочек жженого сахара.

– У меня нюх на бизнес, наметанный глаз на моду, и я трудоголик.

Я помешала чай с мятой, чтобы хоть чуть остыл.

– И предпринимательская смелость. Вы абсолютно правы: если получите магазин под моей крышей, то Америка ваша. Но сделка включает наши отношения, поэтому я поинтересовался и вашей личной жизнью.

Он не спускал с меня глаз.

– По-моему, я знаю все. Немецкий солдат, Фишер?

Ого! Вот это неожиданность. А я-то думала, что о нем никто не знает.

– Томас. Томас Фишер, – сообщила я, стараясь говорить беспристрастно. – Моя детская любовь. Мы расстались и потеряли связь двадцать пять лет назад.

– Ваш тезка, Шарль Дюмаре. Как я понимаю, вы вышли за него по любви?

– Конечно, я его любила.

Я подняла рюмочку бальзама Fernet-Branca и поболтала густую темную жидкость.

– А потом Исайя Харрис.

Моя рука была на полпути ко рту, но я поставила рюмку на стол.

– Он был блестящим музыкантом.

– И наркоманом.

Я разочарованно смотрела на него. Его лицо было непроницаемым, словно мы обсуждали фондовый рынок.

– Мистер Митчел, – сказала я, сердясь на себя: надо было приготовиться, – знаю, бизнесмену трудно понять артистический темперамент, гений в любой области неотразим и приносит свои награды… и проблемы.

– Что же, – вздыхая, заметил он, – как вы знаете из бульварной прессы, меня фотографировали с разными блестящими молодыми женщинами.

Я промолчала. Не стоило обесценивать мои отношения с Иззи, сравнивая их с моделями и восходящими звездами, с которыми его видели.

– А знаете, что меня поразило? У такой красивой женщины да в вашем возрасте было мало… отношений.

Я подняла рюмку к губам и, залпом выпив бальзам, не поморщилась и посмотрела ему в глаза.

– Я себя ценю высоко.

– Похоже, так.

Он продолжал меня разглядывать.

– Что же, это важный способ управления бизнесом. Но сведения, которые подтолкнули меня к моему решению, пришли из самого ценного источника, и полученная информация доказывала, что вы надежны, честны и очень преданны.

Я глотнула мятного чая, чтобы смыть неприятный привкус бальзама.

– Благодарю вас, – изящно кивнула я. – И кто же источник?

– Ладно, вот суть сделки, – продолжил он, не обращая внимания на мой вопрос. – Короткая помолвка. Вы получаете магазин на тех условиях, что предложили, половину первого этажа в небоскребе Митчела – с любой стороны, на ваш выбор – в качестве свадебного подарка я отписываю вам квартиру под моим пентхаусом.

– Свадебного подарка? – перебила я.

– Да, квартира в пентхаусе и та, что ниже, соединены лифтом. Никому не нужно знать, что мы не живем вместе. Для окружающих мы во всех отношениях будем счастливой парой, ведущей светский образ жизни.

Я начала было говорить, но он меня оборвал:

– Дайте мне сказать. В итоге я выполняю все ваши условия, с одним изменением: вместо помолвки мы женимся. Согласны?

Я была ошарашена.

– Я предлагала только помолвку, – наконец ответила я. – Брак может осложнить дело.

– Знаю. Но… – заявил он, встряхнув головой, – помолвка бессмысленна. Это как бы полумера. Только представьте, какие двери откроются нам как супругам в законном браке. Тогда мы действительно добьемся признания. Я составлю дарственную на квартиру прямо сейчас, и она будет вашей. Без каких-либо условий. И останется вашей, когда мы разведемся… по взаимному согласию в назначенное время. Это ценная недвижимость. Если мы заключим брачный контракт, то сэкономим на выплатах юристам.

Его встречное предложение меня поразило. Во всем, что он говорил, был смысл, но выходить замуж из-за коммерческой прибыли – это уж слишком.

Наш брак с Шарлем был священным, лучшим временем моей жизни. Брак с этим неловким дельцом напоминал пародию.

– Я ценю ваше предложение, – неуверенно заметила я, выигрывая время.

Ничего не скажешь, в его словах был смысл. Шарль навсегда останется в моем сердце.

– Так вы согласны?

– Это ведь не любовь, а бизнес, мистер Митчел.

– Я отдаю себе отчет.

– Никаких супружеских обязанностей.

– Конечно, нет. Никаких супружеских обязанностей – если вы не передумаете, – подтвердил он с непроницаемым лицом. – Хотя это было бы поводом для дальнейших переговоров. И вы не будете возражать против моих подруг?

Я подумала.

– Ну, если вы будете осторожны.

– Значит, по рукам, миссис Дюмаре?

Я изобразила самую радушную улыбку.

– Джимми, ты можешь звать меня Розой.

На его бесстрастном лице наконец расцвела широкая мальчишечья ухмылка.

– Извините меня за то, что я тянул время, и за выбор места встречи, но, по-моему, оно хорошо послужит нашим общим целям.

Он выпил залпом кофе, отодвинул стул и встал. Потом обошел стол и опустился передо мной на одно колено.

– Роза Дюмаре, ты выйдешь за меня замуж?

И, достав из кармана костюма небольшую синюю бархатную коробочку, протянул ее мне.

Второй раз за вечер меня застигли врасплох. Он не только изменил сделку, но и был полностью уверен, что выиграет.

Я не поднимала глаз, ma chère, но слышала, как вокруг все тактично умолкли. За нами наблюдали. Тщательно сосредоточившись, я наклонилась и медленно поцеловала мистера Митчела в губы.

– Джимми, конечно же, да.

Тишина в ресторане сменилась аплодисментами и поздравлениями, сопровождаемыми огнями фотовспышек, продолжавшимися, когда я открыла коробочку. И потом ахнула, снова сраженная наповал.

– Какая красота, правда.

– Удивлена?

– Не то слово, – улыбаясь, ответила я, не покривив душой.

Он оказался не так прост – я его недооценивала.

– По-моему, ты должен надеть его мне на палец.

Он достал кольцо из коробочки и, взяв меня за руку, надел на палец.

Я вытянула пальцы и полюбовалась крупным сапфиром с двумя бриллиантами по бокам, обрамленными белым золотом, кружевным узором, проходящим по густо-желтому, теплому золоту ободка. Кольцо было впору.

После нашей публичной помолвки он на лимузине привез меня домой.

Я была так взволнована тем, что это значит для моего дела, что едва стояла на ногах в лифте, поднимаясь к квартире. Обычно Граса разделяла все мои задумки и мечты, но после первой встречи с Джимми я ей ничего не сказала – хотелось знать наверняка, что из этого получится, прежде, чем зарождать какие-то надежды… по крайней мере, так я себя убеждала.

Граса сидела в гостиной и читала. Поскольку теперь она путешествовала и руководила бизнесом в Южной Америке, а дом убирала горничная, в свободные минуты Граса читала. Приехав в Нью-Йорк, она брала уроки английского и обнаружила жажду к знаниям. За все годы она чему только не училась: начиная с английского языка, потом изучала английскую литературу, историю искусства и испанский. Она от природы была любознательной.

Превращение из прислуги в компаньонку, лучшую подругу и доверенное лицо завершилось. Она стала мне опорой в жизни, знала всю мою подноготную, и мне, ma chère, стыдно признаться, что я гордилась тем, что помогала шлифовать этот бриллиант.

Она положила книгу на стол и разгладила, держа руку на цветном изображении Леды и лебедя.

– Как прошел вечер?

– Ох, Граса, даже не знаю, с чего начать, – ответила я, усаживаясь в кресле.

Она положила руки на колени.

– Я заключила блестящую сделку. Я выхожу замуж за Джимми Митчела.

– Поздравляю, – перешла на английский она.

– Это удивительно.

Она говорила ровным голосом, но я была слишком взволнована и не почувствовала холодка.

– У меня будет квартира в пентхаусе и огромное место для магазина в его новом здании. А от меня требуется укрепить его положение в обществе, используя свой статус. По-моему, я справлюсь.

– А что будет с этой квартирой? Продадите?

– Не знаю. Еще не думала.

Еще час назад мне и в голову не приходило, что я переезжаю из нашего дома. И нигде не мелькнула мысль, что Граса, может, и не захочет переезжать в новую квартиру.

– Наверное, лучше сохранить ее как запасной вариант.

Ее английский был точным и равнодушным. Обычно между собой мы разговаривали по-португальски. Это нас сближало. Она наклонилась за книгой.

– Граса, ты за меня не рада? – спросила я, словно ребенок, на которого рассердилась мать.

Она взглянула на свои руки и потом снова на меня.

– Нет. Мне это не нравится. Это как-то странно.

– Что ты хочешь сказать?

– Вы всю жизнь слушались своего сердца.

– Нет, – медленно ответила я. – Бизнес всегда был на первом плане.

Наконец-то призналась. Кого я хочу одурачить? Именно об этом говорил мне в Иерусалиме профессор. Я всегда была эгоисткой и большего не заслуживала.

– Неужели? – не скрывая презрения, спросила Граса.

– Да, именно это меня заводит.

Я поиграла с кольцом. Чистая правда, меня всегда вдохновляло честолюбие. С любовью, встретившейся на пути, мне просто повезло. Решение, которое я приняла сегодня вечером, по моему убеждению, было честным, оно отражало мою сущность. Настоящей любви я не заслуживала. И уже не раз себе это доказала. Мое мнение о себе, ma chère, еще никогда не пало так низко.

– Как скажете.

Она закрыла книгу, взяла ее в руки и собралась уходить.

– Кроме удивления, ваша встреча с сеньором Исайей не вызвала у меня никакого отторжения. Даже после первого вечера, когда он играл, чтобы заслужить мое расположение, я поняла: хотя это были далеко не те отношения, что с сеньором Шарлем, тем не менее любовь не скроешь. А этот Джимми Митчел, он… какой-то липкий, у него есть деньги, но совсем нет вкуса. Сеньора, он не для вас.

– Откуда ты знаешь?

– Я… я про него читала.

Она заколебалась. Врать она никогда толком не умела.

И тут до меня дошло.

– Он тебя вычислил?

Она непонимающе уставилась на меня.

– Вы встречались?

Я пристально посмотрела на нее.

– Он был очень настойчив, – вздохнула она и села. – Сначала я отказалась, это не мое дело.

– Но?

– Но он сообщил, что, по его мнению, человек, за которого вы собрались замуж, должен меня интересовать.

– Прямо так и сказал?

– Не помню, Роза, – ответила она, отчаянно жестикулируя.

– И ты не могла мне сказать? Что я должна думать?

Она помрачнела.

– Он пригласил меня обедать.

– И куда повел?

– В «Лютецию», – сказала она, неохотно улыбаясь. – Думает, все покупается.

Я улыбнулась в ответ, радуясь, что она оттаяла.

– И о чем спрашивал?

– Обо всем и ни о чем. Наверное, нанял частного сыщика. Он знает и о сеньоре Шарле, и о мистере Исайе. Даже о вашем немецком солдате. Знает о бизнесе, все про дом моды Дюмаре и косметику Beija Flor, все, чего вы сто́ите. Мне нечего было добавить. Кажется, он всего лишь хотел понять, почему я осталась с вами.

От такой дотошности у меня поползли по коже мурашки. После смерти Шарля еще никто не вмешивался в наши с Грасой отношения.

– А про Лорина он знает?

– Нет, и это странно, о нем он не упоминал. – Она помолчала. – Мне было забавно. Роскошный ресторан, автомобиль. Он послал за мной шофера, чтобы проводить наверх, а потом сел со мной в лимузин. Но все это лишь уловка.

Я вопросительно посмотрела на нее.

– Хотел взглянуть на квартиру, – объяснила она.

– Он и тут побывал?

Она пожала плечами.

– Мне показалось, отказать было бы невежливо.

Мне хотелось рассердиться, но я не имела права. Мы обе прекрасно знали, что нужно было с самого начала познакомить ее с моим планом.

– И что сказал?

– Ничего особенного, ходил, брал в руки всякие мелочи. Говорил, что вы умеете вести себя в высшем обществе, а у него плохой вкус и ему нужна моя помощь. Убедил снова сесть в машину, повез в квартал ювелирных магазинов и просил выбрать для вас кольцо.

– Это! – ахнула я, протягивая левую руку. – Теперь понятно, почему оно идеально.

Я сняла кольцо и положила на стол.

– Да, пришлось оттаскивать его от огромных колец с одним камнем. Ох, сеньора! – воскликнула она. – Он вообще ничего не соображает. Как можно выйти за него замуж?

Несмотря на ее отчаяние, я засмеялась.

– Граса, я его не люблю. И между нами ничего такого не будет.

– Ну правильно. Вы его не любите, – покачала она головой. – Зачем же выходить замуж?

– Я его не обманываю.

Она удивленно подняла брови и пожала плечами.

– Я не о нем беспокоюсь, а о вас.

– Обо мне? Чем он меня обидит?

Даже мне самой слышались в голосе какая-то плаксивость и желание защититься.

– Роза, этот человек привык добиваться своего. Он умен и властен. Он легко вас обставит.

– Ой, по-моему, мы друг друга стоим.

– Вам до него далеко, – усмехнулась она. – Что вы о нем знаете по сравнению с тем, что знает о вас он? Что предложили вы? Что он получит?

Она внимательно посмотрела на меня.

Крыть было нечем.

– Скажите, кто сегодня вечером заключил удачную сделку? И не говорите, что вы.

– Граса, тут я обойдусь без твоей помощи, – сурово сказала я. – Я умею вести дела, и поверь, это сработает. Я его перехитрю.

Граса не отвечала, она молча сгорбилась над столом, теребя кольцо, потом выпрямилась и вручила его мне. Я надела его на палец.

– О камнях я узнала многое, когда вы готовили в Рио ту, мерцающую коллекцию, – тихо сообщила она.

Кажется, она не стала меня отговаривать.

– У Малуфа? – улыбнулась я. – С тех пор столько воды утекло. Что это тебе вспомнилось?

– Я думала, что никогда не прощу, что вы меня заставили так бороться против Се.

– Мне просто хотелось защитить вас с сестрой. Полиция не стала бы вмешиваться.

– Я тогда не знала, что на вас нашло. Злилась на вас.

Она с грустью смотрела на меня.

– А на этот раз, Роза, защита нужна вам. Он вам не по зубам. Лорин у вас появился, потому что отец отдал вас Шляйху как игрушку. Джимми Митчел – прожигатель жизни, хотите стать его новой игрушкой?

Я вскочила.

– Я не игрушка и никогда ею не буду.

– Тогда не позволяйте собой играть, – умоляла она.

– И не собираюсь. Это просто контракт. Он получает то, что хочет. Я получаю то, что мне нужно. Хорошая сделка.

– Сеньора, выслушайте меня, – перешла она на португальский. – Вы себя обманываете. Пойдемте, пожалуйста.

Она взяла меня за руку и повела в коридор ко входу, где висели мои зеркала до пола.

– Что вы видите?

Подняв руку к лицу, я рассматривала себя. Синева платья оттеняла глаза. Граса выбрала сапфир им в тон. Он был чуть темнее.

– Себя?

– Нет. Много лет назад вы подвели меня к зеркалу, научив смотреть сквозь невзрачную одежду и видеть суть: какая я, какой могу стать. Теперь я спрашиваю вас. Что вы видите?

– Женщину, которая все еще хорошо выглядит, лет на десять моложе своего возраста.

Граса не разделяла моего тщеславия.

– Вы заблуждаетесь. Ваш макияж: розовая помада, голубые тени и эти нелепые накладные ресницы. Сеньора, вам сорок три, а вы краситесь под подростка. А выйдете замуж и увязнете в этой авантюре – вообще забудете, кто вы на самом деле. Я этого не хочу.

Я напряженно смотрела в зеркало и видела лишь маску, которую рисовала каждый день перед выходом в свет. Кроме Грасы, знавшей меня насквозь и по-своему любившей, у меня никого не осталось.

– Ты ошибаешься, но можешь не переезжать. Оставайся здесь, это и твой дом тоже. Я переведу его на тебя. Что касается любви, во мне ее не осталось. Остался только бизнес.

Я подошла поближе к зеркалу и отклеила колючие накладные ресницы.

Граса взяла их и зажала в кулак.

– Как бы то ни было, – грустно заметила она, – этим боли не залечить. Разве что прикрыть.

И бросила их в корзинку для мусора под столом.

Глава 21. Тайленол

Голова болит? Наверное, оттого, что переживаешь, слушая мой рассказ. Вот, возьми таблетку. В молодости я знала только одно болеутоляющее: аспирин, но постепенно у меня появился выбор. Сейчас голова болит редко, появились другие боли. Я делаю все возможное, чтобы поддержать суставы, но артрит атакует изнутри, и, что бы я ни предпринимала, как бы ни боролась, старость не остановишь. Можно чуть-чуть замедлить ход, но не более. Сейчас я принимаю от боли адвил и понемногу аспирин для разжижения крови, но к концу шестидесятых тайленол занял место аспирина как основного анальгетика.

Я никогда особо не страдала от головной боли, кроме одного периода жизни. Во время помолвки и до нашей загадочной свадьбы я иногда думала, что голова у меня треснет пополам. Словно в черепе поселился злобный зверь и пожирал мозг изнутри. В те дни я беспрестанно глотала таблетки.

Все началось с общения с прессой. После предложения руки и сердца в ресторане «Четыре времени года» о нашем «головокружительном» романе писали все газеты и журналы, и, чтобы удовлетворить голод публики, я «по секрету» рассказала знакомым журналистам из Виллидж несколько эпизодов о жизни в Париже и Рио. На Джима (я предупредила, что Джимми звучит несолидно) внезапно посыпались приглашения. Через полгода мы поженились. За шесть месяцев, ma chère, я придумала новую коллекцию к открытию магазина и обставила мебелью его пентхаус, кабинет и свою квартиру.

Начала я с полной реконструкции кабинета, потом взялась за его пентхаус, водя Джима на открытия галерей и встречи с художниками, которые неожиданно пробудили в нем новую удивительную страсть. Цвет стен пришлось выбирать самой, потому что, куда бы мы ни пришли, он отходил от красок, рисунков, образцов, акварелей и подолгу стоял перед скульптурами, не только рассматривая, но и касаясь руками. Он покупал красивые образцы, а я была рада, что они приводили его в восторг. Я отменила все распоряжения его дизайнера по интерьеру и начала все с самого начала, сосредоточившись на скульптуре, а не на вычурной мебели. И два месяца не пускала его в кабинет.

Как же я волновалась и нервничала (подумать только!), когда наконец позволила ему увидеть результат. Мы стояли у подножия давно заказанной им лестницы, которая вела в спальни. Я приказала рабочим снять с перил позолоту и обновить их белым АБС-пластиком – шутка: из того же пластика делали конструкторы Lego, казалось, материал подходил для квартиры магната-застройщика. Я ничего не могла поделать с коричневым мраморным полом, поэтому застелила его роскошными шелковыми персидскими коврами. Стены были окрашены в оттенки оранжевого, голубовато-серого, бежевого и красного. Нет, сейчас бы я так уже делать не стала, но тогда это соответствовало духу модернизма и восточной мистики.

По обе стороны лестницы стояли две самые большие скульптуры, созданные Генри Муром и Барбарой Хепуорт, а на площадке, к которой вели два пролета лестницы, сидел и медитировал большой бронзовый бирманский Будда, которого Джим еще не видел. Он прошел по фойе, обходя каждую скульптуру, потом прошел наверх к Будде. Он не издал ни единого звука, и я не могла оценить его реакцию, внезапно поняв, что своему успеху он во многом обязан идеально-беспристрастному выражению лица. Спустившись, он взял мою руку и прижал к губам.

– Роза, если бы я уже не сделал тебе предложение, то сейчас просил бы твоей руки.

Лицо у меня зарумянилось.

– Ты не просил. Это я предложила помолвку.

– А я брак.

Он все еще держал меня за руку. Он впервые меня коснулся в отсутствие орды фотографов. Я высвободила пальцы и широко раскинула руки.

– Добро пожаловать домой.

К нашему договору требовалась роскошная свадьба. Я обедала с журналистами основных нью-йоркских газет и журналов мод, изучала журнал «Форбс» и через две недели составила список гостей, включавший знаменитостей, без которых не обходилась ни одна свадьба, а также незнакомых, но тем не менее нужных людей. Потом подбросила несколько друзей из богемы, чтобы добавить эпатажа.

Конечно, пришлось придумать платье и отдать сшить, но это уже были мелочи. Нужно было бы нанять организатора свадеб, но я слишком хорошо знала, чего хочу, и, откровенно говоря, сильно сомневалась, что кто-нибудь сможет воплотить это в жизнь. Я посещала торговцев канцтоварами, поваров, флористов, компании проката лимузинов, портных для Джима; встречалась со священниками и юристами, ходила в церкви, отели, в банкетные залы. Раньше я понятия не имела, насколько сложно организовать свадьбу – это был отдельный бизнес. И каждое утро просыпалась с головной болью, пульсировавшей весь день, не настолько сильной, чтобы уложить меня в постель, но надоедливой, мешавшей думать и принимать решения. Мне каким-то образом удалось попасть к врачу, где я была разочарована, получив заключение «здорова». Диагноз – стресс. Я была озадачена. Раньше запарки на работе никогда не доводили меня до стресса.

Мы с Грасой не возвращались к спору, разгоревшемуся в тот вечер, когда я пришла домой с подаренным Джимом кольцом. Но в день свадьбы, утром, попросили Алехандру, экономку из Коста-Рики, засвидетельствовать передачу квартиры Грасе. Когда мы остались одни, Граса смотрела на меня через кухонный стол. К еде мы обе едва притронулись.

Сложив документы в конверт, я подтолкнула их через стол к Грасе.

– Они твои. Квартира теперь твоя.

Она подхватила конверт из оберточной бумаги, сверкнув ногтями, как жемчужинами; хозяйством она теперь не занималась, так что отрастила ногти подлиннее.

– И у тебя есть все необходимое для работы? – спросила я.

Когда я путешествовала, то оставляла Грасу генеральным директором дома моды Дюмаре.

Она все чаще работала со мной и знала все тонкости бизнеса наизусть.

Я набросала предварительные эскизы для нового сезона, чтобы они с командой модельеров поработали над коллекцией. Мы обе знали, что с этим она легко справится.

– Вы знаете, что у меня все под контролем, а если возникнут вопросы, я с вами свяжусь. У меня есть ваш план маршрута, и, если я с чем-нибудь не справлюсь, всегда могу позвонить или послать факс.

Она постучала по конверту.

– Есть кое-что еще, Роза.

– Что?

– Ты уверена?

Она уставилась на меня темными глазами.

– Еще не поздно, можем разорвать бумаги и жить как прежде. Если дело просто в самолюбии, лучше вовремя остановиться.

Я взяла ее за руку.

– Все получится. Все будет хорошо.

Она высвободила руку и встала.

– Тогда, сеньора Дюмаре, нам пора переодеться.

Граса была у меня «подружкой невесты». В цельнокроеном кремовом шелковом платье с бретельками, ниспадавшем до колен и облегавшем фигуру, она выглядела изысканно, а сверху накинула красивую шелковую дымчатую шаль, прикрывавшую ее от шеи до запястий. Наряд был прост, идеален и со вкусом.

Мой наряд был сложнее. Не знаю, что стало со свадебным платьем от Диора, в котором я вышла замуж за Шарля. Диор тогда уловил романтику, восторг, нашу пьянящую любовь. Платье странно выглядело в мэрии округа, в маленьком кабинете, где мы регистрировали брак. А теперь мне предстояла свадьба в высшем обществе, где будут камеры, пресса и разнаряженные в пух и прах гости. Я устала и валилась с ног в поисках сил для грядущего мероприятия.

Потом меня осенило. Это было всего лишь деловое соглашение, и в нормальных условиях два партнера обычно подписывают контракт в костюмах.

Пока Граса вела меня по проходу между рядами в церкви, некоторые фотографы принимали ее за невесту, которую я выдавала замуж, потому что на мне был белый шелковый брючный костюм. Фасон шелкового жакета походил на осовремененный вариант костюма «Бар», складки были свободнее, но так же подчеркивали талию, и застегивался он не на три, а на две огромные перламутровые пуговицы. К жакету подходили широкие, как у матросов, брюки из тонкого белого атласа. Хотелось напомнить Джиму, что у нас не сказочная свадьба, а деловое соглашение.

Свадьба проходила днем, но Джима было не уломать не надевать смокинг. Однако я добилась уступки, что он будет белого или кремового цвета. Объяснять Джиму, что смокинг носят только вечером, было бесполезно. Я терпеть не могла, когда одежду надевали не по назначению, и уж, конечно, не добилась бы высоких продаж, если бы люди не покупали одежду для разных целей.

Я присоединилась к раскрасневшемуся Джиму у алтаря.

Мы заранее репетировали свадьбу – надо было понять, где будут стоять фотографы – и уже тренировались произносить клятвы, но все это ровным счетом ничего не значило. Я стояла перед заполненными рядами, смотрела на Джима, вторящего священнику в католическом ритуале, и нервничала. Мой голос дрожал, когда я повторяла за ним клятву:

– …в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии…

Торжественность клятв меня неожиданно тронула. Когда священник сказал, чтобы мы поцеловались, Джим театрально обнял меня и, чуть наклонив, поцеловал в губы. Когда гости зааплодировали, он помог мне выпрямиться.

– Мне повезло, – прошептал он, прежде чем отпустить, и с улыбкой поклонился гостям.

Я изобразила на лице широкую улыбку и крепко прижала к себе дрожащими руками букет.

Если я до этого еще не оценила по достоинству, насколько изменится моя жизнь, то быстро исправилась, как только вошла в салон первого класса реактивного лайнера. Раньше я никогда не летала первым классом – не удивляйся, ma chère. Как деловая женщина, я не переставала считать каждый потраченный цент. На мой взгляд, траты вычитаются из доходов. Это мне внушил Иззи. А будут ли доходы? Он всегда боялся, что его перестанут приглашать играть.

И перелеты с Иззи меня не подготовили к реактивным самолетам.

Лайнер редко летал в течение года. Когда мы вошли в салон, я поразилась его вместимости. Потом мы будем летать в Лондон на «Конкорде». При этом я всегда вспоминала о «Титанике», где первый класс был забит сливками общества Нью-Йорка и Лондона. От одной мысли о сосредоточении богатства я занервничала. Ни бесплатная икра, ни шампанское не убедили меня, что я не селедка в бочке. Но все это в будущем.

Реактивный лайнер отличался от других самолетов. В нем я чувствовала себя в безопасности, словно в коконе.

В аэропорту Хитроу в VIP-зоне нас встретил шофер в форме и фуражке и покатил наши горы багажа. В последнюю минуту Граса съездила в торговый центр Неймана Маркуса и обеспечила нам важную сцену прибытия в аэропорт с подходящими пирамидами «его и ее» чемоданов Луи Виттона, украшенными знакомым узором ЛВ. А потом мы сидели одни в кабине «Роллс-Ройса», отгороженные от шофера дымчатым стеклом, пробиваясь сквозь пробки в час пик, и другие машины уступали нам дорогу.

До этого момента я никогда не оставалась с Джимом наедине.

В самолете он почти все время проводил в баре салона первого класса, пил шампанское и общался с другими мужчинами, они пристально рассматривали и оценивали друг друга.

В машине мы сидели молча. Хотелось спать, и раскалывалась голова. День выдался нелегкий: свадьба, банкет и ночной перелет. Мы заказали люкс в отеле «Савой». Я не привыкла к такой роскоши, но она была необходима. После медового месяца мы должны были вернуться в Нью-Йорк новой, самой могущественной парой.

Королевский люкс включал две спальни, каждая с пирамидами чемоданов Луи Виттона и ванной, а между спальнями со вкусом меблированная гостиная и столовая.

Мебель и люстры были родом из belle époque[39].

Джим обходил номер, рассматривая столики-подставки для ламп и пепельницы, а я выглянула на реку Темзу, мрачную и темную под тусклым серо-белым небом, но прямо передо мной в садах отеля было полно деревьев, декоративного кустарника и цветущего рододендрона. В зеленой траве то тут, то там кучками цвели белые и желтые нарциссы.

Головная боль, постоянно преследовавшая меня, отступила.

– Знаешь, Роза, женитьба – великое дело, – сообщил Джим. – Я умею хорошо зарабатывать, а ты, вижу, поможешь хорошо тратить.

Я так и не поняла, то ли он говорит серьезно, то ли на самом деле одобряет мои действия.

– Нам придется останавливаться здесь или в подобных местах, чтобы создать нужный образ в обществе, – ответила я и отвернулась.

Он подошел и стал рядом у окна. Потом схватился за ручку и вышел на балкон.

– Ух ты! – воскликнул он, поворачиваясь ко мне, и на его обычно непроницаемом лице появилась ухмылка. Он казался моложе и удивленно смотрел широко открытыми глазами. Я отнесла это на счет новой стрижки, которую заставила его принять: волосы коротко постригли, и лысина не выделялась, не пряталась под жирными волосами, а была частью стильного целого.

– Выходи сюда.

Я подхватила кардиган и присоединилась к нему, опираясь на оштукатуренные перила.

– Я не жалуюсь. Сейчас я понимаю, что даже не задумывался о путешествиях. Быстрые машины, красивые женщины – это было. Но Лондон – боже мой! Такое мне и в голову не приходило.

– Не только Лондон, Джим. У нас намечается большое турне.

– Что это?

– То, что все богатые американцы делали веками в поисках культуры и утонченности.

– Ха! – засмеялся он. – Тут у тебя работы непочатый край.

Я взглянула на него.

Он смотрел вдаль. Его было не узнать, улыбка до ушей не сходила у него с лица, как у взволнованного мальчишки. Заразительная улыбка. Я немного расслабилась.

– Соглашение, которое мы заключили, Роза, – очень удачное вложение средств. Я нисколько не сомневаюсь.

Я словно получила пощечину и отвернулась, чтобы смотреть, как лодки борются с волнами грязно-коричневой воды.

Я любила свое дело, но никогда не сводила все события к инвестициям и сделкам.

– Расскажи мне, куда мы отправимся, – попросил он, не сводя глаз с Темзы.

– Париж, Женева, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь.

– А Вена?

– Вена слишком далеко.

Все он не получит.

В первый же день в Лондоне Джиму хотелось бродить по улицам, а мне посетить музеи и галереи. Мы пошли на компромисс. Он взял карту у администратора и возглавил поход. Мы наткнулись на «Стэнфордс», как только вышли из гостиницы и прошли через Ковент-Гарден к Британскому музею. Джим потащил меня в похожий на пещеру магазин карт и туристических справочников. Он сосредоточенно разглядывал гору карт, раскрывал их, клал обратно, отыскивая самые лучшие. Видимо, для человека, сколотившего состояние на земле и недвижимости, чтение карт, поиски очертаний городов, дорог и гор было привычным делом.

Потом он настоял, чтобы мы пошли на Карнаби-стрит.

Меня привлек парад девушек в мини-юбках, хиппи в макси и даже несколько человек в коротких шортах. Джим вряд ли обратил на них внимание, предпочитая разглядывать здания, отмечая эклектическую мешанину стилей и времен. Он терпел, когда я интересовалась магазинами, но, зайдя в один бутик с индийскими юбками, фасонно окрашенными топами и неподшитыми джинсами, стал ждать снаружи.

На дороге щеголяли мужчины в хорошо сшитых костюмах, котелках и с зонтиками в руках – повсюду чувствовалось влияние Мэри Куант.

На следующее утро после завтрака Джим разложил на столе огромную, купленную в «Стэнфордсе» карту Европы и наклонился над ней, попивая кофе.

– Мы полетим? – спросил он, проводя пальцем через Ла-Манш к Франции.

Я на секунду задумалась.

– Нет, Европа слишком мала, поедем поездом. Так больше увидим.

– А на машине? Можно взять напрокат – черт, купить – хорошую машину и путешествовать.

– Джим, это не Америка. Дороги плохие, переполненные. Тащиться будем целую вечность.

– Торопиться вроде некуда.

Он водил пальцем по дорогам, помеченным красным цветом, соединяющим европейские торговые и культурные центры.

– Все время, когда новобрачные занимаются другими делами, мы можем ехать. – Он отхлебнул кофе. – Или предложишь что-нибудь поинтереснее?

У меня закралось подозрение, и я молчала. Однако по его тону трудно было что-нибудь определить, а лицом он уткнулся в карту. Как бы четки ни были условия договора, теперь, когда мы проводили медовый месяц, я все равно тревожилась. Я знала, что меня ждет, но иногда, на мимолетное мгновение, отчетливо ощущала, что он меня дразнит. Нужно было разработать стратегию. Доказать, что Граса ошибается.

– Нет, я ведь уже все заранее зарезервировала, – наконец объяснила я. – Перезаказывать отели вряд ли получится. И так мы больше увидим.

На другой день я привела Джима на Сэвил-Роу, где шили мужскую одежду, и с него сняли мерки для пиджаков, рабочих костюмов и хорошего смокинга. Увидев цены, он заартачился, но я настаивала, доказывая, что одежда – ключ к успеху, и в высших слоях общества Манхэттена достаточно снобов, которые оценят его новый гардероб. Как и многих мужчин, покупка одежды его не радовала, но портные привыкли работать с такими клиентами, и я оставила его на их попечение. А сама тем временем взяла такси до Кингс-Роуд, взглянуть на лондонскую моду.

Я не удивилась, что он вернулся в наш люкс первым.

С самодовольной улыбкой он сидел на диване, положив ногу на ногу.

– Как прошли примерки? – спросила я, закрыв за собой дверь.

– Нормально, – пожал плечами он. – На следующей неделе одежда будет готова, и ее пришлют или мы заберем на обратном пути.

Его лишенный эмоций тон означал, что радовался он не одежде, поэтому я огляделась, нет ли в комнате чего-то еще.

– Ясно.

Я поставила сумки. Кроме необходимых покупок в бутике Мэри Куант я приобрела к зиме несколько кашемировых свитеров для нас обоих в «Берлингтон Аркейд».

– А рубашки?

– Я вернулась на Джермин-стрит.

Он вздохнул, не пряча безразличия.

– Ничего нового.

Мой краткий осмотр комнаты не выявил ничего нового, кроме подноса с серебряным чайным сервизом, включая столик со множеством полочек с бутербродами, пирожными и булочками.

– Чай не остыл? – спросила я.

– Только что принесли. Присоединяйся.

Он похлопал по дивану.

Я села.

– Джим, опять карты?

Рядом с подносом лежала небольшая стопка. Я подняла самую большую карту дорог передо мной, и там, под ней, лежало два набора ключей от машины с серебряной эмблемой «Роллс-Ройса» на черных кожаных бирках.

* * *

Я отменила заказ на железнодорожные билеты, и мы отправились в Париж в двухместном «Роллсе» с откидным верхом.

Через два дня Париж ему наскучил, и теперь, когда Мадлен умерла (я ездила на похороны в 1968-м), у меня не было причин оставаться дольше.

Джим заявил, что хочет открыть счет в швейцарском банке, и на следующий день мы покатили в Швейцарию. Он ощутил вкус езды, и я отменила все заказы номеров в отелях, чтобы чувствовать себя вольготнее. Я послала факс Грасе, но понимала, что она будет недовольна. Теперь ей было сложнее со мной связаться.

Не сказать, что у Джима машина «плелась» – он уверенно выдерживал верхнюю планку скоростей, – но постоянно останавливался полюбоваться красивыми видами, осмотреть какой-нибудь замок или церковь, заехать перекусить. И каждый раз, будь то маленькая деревенька или большой город, он находил контору по продаже недвижимости и изучал витрины, определяя стоимость земли и домов, сравнивая с ценами Нью-Йорка и Манхэттена. Он знал цены на недвижимость по всему Восточному побережью и насчет земли любил держать нос по ветру.

Мы провели пару дней в Женеве. Я осталась в отеле, принимая тайленол, чтобы усмирить невыносимую головную боль, пока Джим посещал частные банки и сидел в комнате, делая заметки в блокноте в кожаном переплете, сравнивая условия и ставки.

Я знала, что Лорина больше нет в Санкт-Галлене, но возвращение в Швейцарию портило мне настроение. Откровенно говоря, ma chère, наш договор меня напрягал. Новый муж никогда не намекал ни на что неподобающее, был само внимание, но, как только мы оказывались наедине, мне было не по себе. В конце концов, мы были чужими. Я будто играла какую-то роль, а не жила, и чувствовала себя неловко. Сидя в одиночестве в женевском отеле, я невольно возвращалась к прошлому, к тому, что оставила. Джим, казалось, не обращал внимания на причины моей головной боли и повез меня к часовщикам Vacheron Constantin, откуда мы оба вернулись с новыми наручными часами.

* * *

В машине было мягко и уютно: заснуть на кремовой кожаной обивке сиденья ничего не стоило. Проснувшись, я посмотрела на элегантные новые часы на белом кожаном ремешке, любуясь золотым обрамлением простого белого циферблата. Прошло четыре часа с тех пор, как мы покинули Цюрих, куда Джим заехал по банковским делам. Я понятия не имела, где мы находимся, только по дорожным знакам различив, что все еще в Швейцарии, а не в Австрии, как ожидала.

– С возвращением, – сказал Джим, поворачивая ко мне голову. – Долго спала.

– Где это мы?

Я села и зевнула.

– Ну, я взглянул на карту и подумал, что хорошо поехать напрямик через горы, а не петлять по всем этим австрийским городам.

– Напрямик!

Я сразу проснулась.

– Ну, конечно, сократить путь в два раза.

Он смотрел прямо перед собой на дорогу, держась за руль.

Я разозлилась, мне хотелось побывать в Австрии.

– В горах такого не бывает, – заметила я.

– Сказать по правде, я внимательно изучил карту. Этот путь короче, и мы пересечем перевал. Просто дорога похуже, не такая широкая.

– Обычно по большим долинам проедешь быстрее. Перевалы коварны, и они не такие прямые, как кажутся, если принимать во внимание все повороты.

– Какие повороты?

– Извилистые тропы. На картах их не показывают.

Перед нами лежала широкая и прямая дорога. Я немного смутилась. Может, я делаю из мухи слона.

– Доверься мне, миссис Митчел.

Он обернулся ко мне и улыбнулся.

Я выглянула из окна. Мне не нравилось, когда он улыбался. Как кот, играющий с мышью.

Мы ехали по плоскодонной долине. Тысячелетия тому назад ледник выкопал котлован, на месте которого образовалось светло-голубое озеро.

Обедали мы в пригороде Давоса. Воздух был холодный, суровый, небо голубое и чистое, какого я не видела много лет. Стоял июнь, горные вершины были все еще припорошены снегом. Мы ели картофельные оладьи и колбаски, и в голове у меня стало проясняться.

К середине дня машина взбиралась все выше и выше, и я удивилась, куда это мы едем. Я стала думать, вспоминать то, что выкинула из головы так много лет назад. Из Швейцарии в Италию не так уж много дорог, какая-нибудь горстка, и одна шла через Фальцталь. Я посмотрела на Джима. Он был поглощен дорогой. Наверное, совпадение, решила я. Это была самая прямая дорога, кратчайший путь. Голову вновь пронзило болью. Я наклонилась за таблетками. «Посплю, – решила я, – пока не приедем в Финшгау, главную долину, ведущую прямо в Венецию».

* * *

Джим хлопнул дверью авто, и я проснулась. Ели на склоне горы передо мной казались почти черными в тени, простиравшейся до долины. Вечерело. Удивившись остановке, я вышла узнать, в чем дело.

Меня сразу охватило холодом – наверное, мы поднялись высоко в горы. Я поискала глазами Джима. Он стоял у входа кладбища, огороженного низкой каменной стеной. Знакомая стена, знакомый вход.

Я обернулась, чтобы удостовериться, подтвердить то, что уже знала, увидеть за спиной крашеные фасады Оберфальца. Меня словно током поразило. Я вдруг полностью проснулась.

Я набросилась на Джима и уже открыла рот, чтобы закричать, но прежде, чем я осыпала его проклятиями, он прижал к моим губам палец.

– Тише! Сцену закатишь потом. А сейчас выясним, что к чему.

Я вся дрожала и не могла сдвинуться с места. Он взял меня под руку и подтолкнул вперед. Кладбище стало больше, чем раньше. Я машинально двинулась к могилам дедушки и бабушки, но постоянно останавливалась, замечая знакомые имена молодых и старых людей, выгравированные на надгробиях.

Под одним покоился напыщенный мэр Грубер, под другим бакалейщик Деметц. Участок Рамозеров тоже пополнился, но Руди, насколько я поняла, не было. То же самое было у Холцнеров, Малькнехтов и Кофлеров. Потом я подошла к могилам Кусштатчеров и остановилась. Рядом с дедушкой и бабушкой появилась новая могила, на камне было написано: «Норберт Кусштатчер (1904–1953)».

– Родственник? – спросил Джим.

– Да.

Я подняла голову и отошла.

– Это мой отец.

– Мне очень жаль, – мягко сказал он.

Я повернулась к нему.

– Жалеть тут совершенно не о чем.

Я посмотрела ему в глаза, но он не дрогнул.

– Отец из него был никакой.

– Значит, мать еще жива, – продолжил он тем же спокойным тоном. – А еще кто-то есть?

– Да. Сестра.

Из уголка глаза выкатилась непрошеная слеза. Я не обратила на нее внимания. Мы вернулись к машине. Внутри мне было тепло и уютно. Джим не собирался уезжать.

– Значит, ты никогда сюда не возвращалась? – удивился он.

– С 1944 года ни разу.

Я закрыла глаза. Головная боль вернулась, словно возмездие.

– Двадцать семь лет!

– Я была молода и сильно напугана, когда ушла.

Я чувствовала на себе его взгляд.

– Ты бежала? – после долгой паузы уточнил он.

– Ну, наверное, да.

Я открыла глаза и посмотрела на него: такого выражения лица я у него еще не видела.

– Мне казалось, я буду в безопасности.

– А на самом деле нет?

Я покачала головой.

– Наверное, с тех пор так и бегу, – вздохнула я.

На машину пала тень. Я вспомнила, как быстро она накрывала долину на закате. Совсем скоро все деревья на склонах гор примут голубовато-зеленый оттенок. Я снова взглянула на Джима: он, казалось, был озадачен. Он был удивлен.

– Я думал…

Он запнулся и потом продолжил. Он редко колебался.

– Потому что…

– Что?

Он выпрямился, провел рукой по лицу и продолжил обычным тоном:

– Когда я наводил нужные справки, на некоторые вопросы ответов не нашлось, осталось несколько черных дыр. А для нашего соглашения… скажем так, мне хотелось знать все.

– Да как ты смеешь? – яростно воскликнула я и, распахнув дверь, выскочила наружу.

Однако бежать было некуда, и я прижалась к машине. Через несколько минут он открыл дверь, послышался скрип ботинок о камень.

– Ты все это спланировал заранее, – ледяным голосом выдавила я.

Граса была права. Он опасен.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, ты ошибаешься.

– Да ну? Мы ведь здесь, верно?

– Это правда, – согласился он. – Но если бы мы не наткнулись на магазин с картами, и я не понял бы, насколько Европа мала, и, если бы тогда, у портного, какой-то клиент не хвалился «Роллсом», купленным на Беркли-сквер, и, если бы это не находилось в двух кварталах от Сэвил-Роу, я бы никогда его не купил и мы не оказались бы здесь. Признаюсь, я собирался нанять частного детектива в Лондоне или Париже. Но тут все как бы получилось само собой.

Боль в голове стала невыносимой, заглушая его слова и мои мысли. Я достала из машины сумку. Таблетки лежали в среднем отделении, я дернула молнию.

– И я должна поверить в эти сказки? – с презрением ответила я. – Привез меня сюда, в родные места, и все это случайно?

Я достала пузырек с таблетками.

– Знаешь, Роза, мои лучшие сделки совершались именно так. Я навожу справки, узнаю детали, планирую… Но огромный куш срываю только по наитию. И в этом случае все произошло точно так же. Я же вижу, как ты постоянно глотаешь таблетки с самой помолвки. Это стресс. Ты проглотила огромное количество таблеток, оборудуя кабинет, квартиры, создавая новую коллекцию, магазин, устраивая свадьбу – все за несколько месяцев. И потом снова, когда мы подъехали сюда. Ты не можешь от этого убегать, что бы это ни было, всю свою жизнь.

Я наконец открутила крышку и смотрела на него, с пузырьком в одной руке и с крышкой в другой.

– Чего ты от меня хочешь? – закричала я. – Что я еще могу сделать?

– Положи пузырек в сумочку и отведи меня в город, – мягко попросил он. – Давай поищем твою мать и сестру.

Он обошел машину и сел за руль, но я стояла, прислонившись к холодному металлу и стараясь не плакать: слезы испортят весь макияж.

В конце долины, даже в сумерках, я различала тропу, по которой герр Майер вел меня через перевал в Швейцарию, все так же вьющуюся вверх под серебристо-серыми скалами. Я так давно не была в этих краях, но знала их лучше Санкт-Галлена, Парижа, Рио или Нью-Йорка. Фальцталь был у меня в крови. И неудивительно, что мне было больно отрывать его от сердца. Я открыла дверцу машины и села в кабину.

– Я хочу, чтобы ты знал, – не глядя на него, заявила я.

– Да.

– Во-первых, я просто в бешенстве.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как он кивнул.

– Я так и предполагал, – спокойно ответил он. – А во-вторых?

Я протянула ему таблетки.

– Они мне больше не понадобятся. Разворачивайся, и потом прямо в деревню.

Глава 22. Солнцезащитный крем

Ты удивляешься моему дневному крему? Это солнцезащитный SPF15. Или тебя удивляет, что мне нужен солнцезащитный крем в середине октября? Конечно, ma chère, ты ведь знаешь, солнце влияет на появление морщин. Я больше не выхожу на улицу без солнцезащитного крема, если только небо не закрыто целый день тяжелыми тучами. Лучше иметь гладкую бледную кожу, чем жесткую бронзовую шкуру.

Первый солнцезащитный крем, «Пиц Буин» для горнолыжников, был разработан студентом после солнечных ожогов, полученных им в Швейцарских Альпах. Ребенком я обгорала в первые же летние дни, а потом получала золотисто-бронзовый загар. В Рио мы мазались густым кремом из кокосового масла и масла какао, чтобы предотвратить высыхание кожи после плавания или прогулок по пляжу. Иногда я втирала оливковое масло, смешанное с морковным соком, чтобы ускорить загар.

До начала 1970-х загара мы еще не боялись и на самом деле старались проводить больше времени на солнце. Так как я не планировала загорать на пляже в медовый месяц, солнцезащитный крем «Коппертон» не входил в перечень моей косметики. Альп в моем плане тоже не было.

Джим подождал, потом включил зажигание. Я смотрела вперед на темнеющий лес и сжимала в руках новую сумочку от «Шанель», купленную в Париже. Вот уж совсем не так представляла я себе соглашение, заключенное с Джимом. Я думала, что буду кокетничать, держась на расстоянии, и мы быстро привыкнем к нашим ролям. Но я вовсе не планировала, что он лично будет участвовать в моей жизни, тем более вмешиваться. Он, очевидно, преуспевал не только потому, что умел добиваться своих интересов при заключении сделки, но и знал, как обходиться с людьми, получая от них все возможное.

Когда он отъехал от кладбища и свернул не направо, как я просила, а налево, и привез меня в долину к Санкт-Мартину, я ничуть не удивилась.

На въезде указатели направили нас к отелю.

– На один день впечатлений достаточно. Если у них есть комната, остановимся здесь.

На шестах вдоль белой, выложенной камнем подъездной дорожки развевались итальянский, швейцарский, немецкий и австрийский флаги, а на балконах алела в ящиках герань.

Джим припарковался под деревом.

– Я знала семью, которая жила здесь раньше, – тихо сообщила я, – Пентеры. У них еще был мальчишка моего возраста, Ганс. Ему всегда доставалось за то, что пропускает школу.

– Хулиган? – нахмурился Джим. – А то, может, двинем куда-нибудь еще?

– Нет, он помогал на ферме. У родителей для него всегда находилась работа.

– Значит, тут была ферма?

– Да. Посмотри, как разросся дом.

Я указала на очертания первоначального фермерского дома и где его расширили по бокам и вверху. На темной деревянной доске над входом мелом шла надпись: «19 К + М + Б 71». Строительство было не завершено, деревянные окна и балконы установлены, но крышу еще не покрыли. На краю, над деревянными балками, стояла маленькая елочка. Я совсем забыла про этот местный обычай, забыла, что шестого января празднуют поклонение волхвов, Каспара, Мельхиора и Балтазара, чьи инициалы были написаны мелом над входом. Гостиница была больше и новее, чем фермерский дом, но кое-что совсем не изменилось.

За столом сидела молодая женщина в традиционном тирольском платье с широкой юбкой, с каштановыми косами, уложенными вокруг головы.

Она поздоровалась, смотря на нас поразительно ясными синими глазами – неправдоподобная красота. Я замешкалась и обратилась по-итальянски.

Мы были в Санкт-Мартине, но все еще в Фальцтале, и я не готова была предстать никем, кроме проезжающей мимо туристки. Даже если бы я заговорила на верхненемецком, а не на местном диалекте, то появился бы акцент, и я бы не устояла и невольно перешла на родной язык.

Над столом висела фотография владельцев: раздобревший Ганс Пентер обнимал одну из девушек Штимфлей, похоже, сестру моей подружки Ингрид.

Рядом стояли трое взрослых детей. Я взглянула на администратора, потом на фото – женщина была одной из дочерей.

К обеду я оделась и накрасилась, не жалея макияжа: глаза подвела карандашом и надула губы, покрывая их бледно-розовой помадой. Будто маску надела и совсем была не похожа на себя в юности в брючном костюме от английского модельера Осси Кларка. Мне захотелось сесть в угловой нише в старинном тирольском стиле, укромном местечке. Джим предоставил заказ еды и вина мне. Я не проголодалась и теребила semmelbrot, ломая на кусочки, а он ел куриный суп с овощами.

В комнату, приветствуя посетителей, вошла хорошо одетая женщина средних лет в тирольском платье с красным лифом, длинной синей юбкой и в фартуке с рисунком. Она была похожа на мать Ингрид, из чего я вывела, что это ее сестра, вышедшая замуж за Ганса. Я откинулась на стуле, надеясь, что меня не заметят. Фрау Пентер исчезла в кухне.

– Ирмгард, – вдруг вспомнила я.

– Что? – озадаченно взглянул на меня Джим, не донеся до рта ложку.

– Ее зовут Ирмгард, она владелица гостиницы и подруга моей сестры.

Он кивнул и прежде, чем заговорить, сглотнул.

– Хочешь, расспроси ее о своей сестре.

– Не сейчас, Джим. Видишь, меня трясет. Подожди.

И после этого надолго замолчала, но это не имело значения.

Джим говорил за нас обоих. Рассказал о том, что хочет купить недвижимость в Европе, взвешивает все «за» и «против» Лондона и Парижа. Я улыбалась и кивала, не говоря ни слова.

Я заказала нам обоим форель. Как только я откусила бледный мягкий кусочек, память непрошено напомнила о себе. Я совсем забыла, что у мягкой белой рыбы был привкус земли. Интересно, что еще я забыла.

Когда мы очистили тарелки, я глотнула белого вина из Эчталя и приняла решение.

– Останемся еще на ночь. Завтра хочу прогуляться пешком.

– Пешком? – удивился он.

– Да. Грех побывать здесь и не погулять. И завтра вечером что-нибудь расскажу.

Желать спокойной ночи было нелепо. Мы разместились в двух комнатах рядом. Здесь нас никто не знал, притворяться было ни к чему, но, когда мы подошли к двери, у меня сжалось сердце. Не знаю, считать ли это благодарностью или нет, только в душе что-то шевельнулось.

Он ждал, пока я найду в сумочке ключ.

– А знаешь, почему я принял твое предложение? – неожиданно спросил он.

Я нашла ключ и подняла голову.

– Честно говоря, нет. Понятия не имею.

– Помнишь, ты сказала про родственные души? Таких, как мы, мало. Но только никто не понимает, кроме тебя, что вверху нам уже не одиноко, по крайней мере, не так, как в самом начале.

Я воткнула ключ в замочную скважину.

– Но ты понимаешь, да?

Я повернула ключ, и дверь распахнулась.

– Этот мир, долина, были малы для тебя. Ничто не могло тебя удержать среди этих деревьев. Ты должна была вырваться. В Монтичелло у меня было то же самое. Родись я здесь, тоже бы сбежал.

Не знаю, кто из нас больше удивился, когда я повернулась и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – пробормотала я ему на ухо.

С тех пор, как мы сели на самолет в Лондон, без присмотра нью-йоркской прессы у нас не было мгновения трогательнее. Его кожа была мягкой, наверное, побрился перед обедом. От него пахло новым лосьоном, видимо, купленным в Лондоне. Он поднял руку к щеке, потом опустил и подошел к своей двери.

* * *

На следующее утро я поднялась рано и вышла на балкон встречать восход. Яркий утренний свет скользил по одетым зеленью склонам, прогоняя тьму. Рассвет в горах приходит резко и неожиданно, не в пример неторопливым ленивым прибрежным рассветам Рио и Нью-Йорка. Только солнце появилось из-за высоких вершин, как вознеслось уже высоко в небо. Я хорошо выспалась – впервые за несколько месяцев меня не беспокоили головные боли. Я чувствовала себя легче, свободнее.

Уйдя из долины, я шагнула в незнакомое будущее. Чем больше времени я проводила с Джимом Митчелом, тем больше недоумевала, что меня ждет впереди. Мой четкий договор с ним казался все менее и менее конкретным. Я не могла понять, чего он добивается, притащив меня в Оберфальц, но подозревала, что придется платить. Меня беспокоило то, что я не понимала его мотивов, что я поцеловала его у двери предыдущим вечером и что он так легко ушел. Граса предупреждала быть осторожнее, я была наедине с одним из самых успешных бизнесменов страны, если не мира. Да, нужно быть осторожнее. Я открыла задвижку дверцы на балкон Джима и постучала по ставням, чтобы его разбудить.

Мы приехали в Оберфальц. Центральная площадь превратилась в парковку.

Места были размечены краской, и мы припарковались там, где стояли нацистские грузовики и легковушки в тот первый день, когда они приехали в Оберфальц в 1943 году. Кроме этого за почти тридцать лет мало что изменилось.

Я не готовилась к лазанью по горам и надела лучшее, что пришло в голову, – джоггер-брюки, к ним бежевый шелковый топ, кардиган и мягкие кожаные ботинки. Я была похожа на англичанку. Понятное дело, кремовый «Роллс-Ройс» с английскими номерами в Оберфальце не останется незамеченным, и облегченно вздохнула, увидев Джима в летних брюках из хлопчатобумажного твида и клетчатой рубашке, такого типичного американца, что нас явно примут за туристов.

Я встряхнула прическу, проверила розовую помаду в зеркальце – все было в идеальном порядке – и вышла из машины.

Я повела Джима из деревни по дороге, которой ходила столько раз, мимо выцветшей фрески на доме Кофлеров, через речку, где я когда-то ударила камнем Руди Рамозера. Мы карабкались по той же самой тропе, как давным-давно и мы с Томасом. Она была намного круче, чем я помнила. Что казалось легким тогда, теперь давалось труднее. Нам приходилось останавливаться и любоваться видами. Наконец мы подошли к той части, где тропа извивалась горизонтально, с более мягким подъемом. Я остановилась перед пещерой, где нашли мыльного человека, Шляйха. Вход был темным, узким и наполовину закрыт валуном. В детстве мы там прятались, но как там внутри, я уже не помнила. Мне не хотелось представлять, что там лежит скелет Шляйха.

И нечего было сказать Джиму, поэтому я продолжала идти. Мы дошли до скалы, где я сидела и ждала Томаса. Где Томас впервые меня поцеловал.

– Ты плачешь.

– Нет.

Я смахнула слезу.

– Это просто ветер.

Я чувствовала на себе взгляд Джима. Он чего-то ждал.

– Разве здесь не красиво? – спросила я, пытаясь его отвлечь.

Он огляделся, окидывая взором узкую долину, проход через перевал, змейкой спускавшийся из Швейцарии, дорогу, что мы прошли, дома Оберфальца и ниже – Санкт-Мартина.

– Очень красиво. А возвращаться хорошо?

– Хорошо! – засмеялась я. – Вчера ты сказал, что в моем прошлом черная дыра?

– Да?

– Вот она.

За все утро Джим не сказал ни слова, но молчание не удручало. Я догадывалась, что он просто ждет, когда я заговорю.

Все шло совершенно не по плану. Я тщательно продумала наше расписание. Большое турне задумывалось как образец роскошного путешествия со множеством снимков у различных культурных и туристических достопримечательностей, чтобы, когда вернемся в отдельные квартиры в небоскребе Митчела, придать нашему образу новую форму. Но теперь мне казалось, что все карты у него в руках и он меняет правила игры. Мне хотелось вернуть бразды правления, но я была рада, что мы здесь. И точно так же, как я вовсе не собиралась его целовать, а потом так вышло нечаянно, мне не хотелось ничего рассказывать, но слова сами сорвались с языка:

– Здесь я впервые поцеловалась. На этом самом месте. С Томасом Фишером.

Мне было тяжело говорить, но Джим просто стоял рядом и смотрел на долину.

– Меня изнасиловали. Я думала, что никогда не оправлюсь. Потом, через пару месяцев, Томас повел меня сюда гулять, и я заснула, а когда открыла глаза, он спросил, можно ли меня поцеловать. Я словно очнулась от кошмара. Я влюбилась в Томаса, у нас был роман. Такой невинный.

Я замолчала… все эти чувства, такие давние, вдруг обрели реальность, как холмы вокруг.

– Я тогда была беременна, не от Томаса, а от того чудовища, который меня изнасиловал. Герр Майер, почтальон и друг, взял меня под крыло. В те дни забеременеть незамужней считалось позором, а стать матерью нацистского ублюдка тем более. Майер и Томас решили, что в Швейцарии мне будет безопаснее, герр Майер отвел меня своей тропой вверх и через перевал.

– И ты больше не возвращалась?

– Нет.

– А ребенок? – после долгого молчания так тихо спросил он, что ветер почти унес слова.

Я отошла на несколько шагов, потом вернулась к нему.

– У меня родился мальчик. Я назвала его Лорином в честь герра Майера. Когда ему исполнилось почти два года, я оставила его и уехала в Париж, чтобы разбогатеть, как говорят.

– А что с ним стало?

– Не знаю.

Я тупо смотрела на долину, которую знала как свои пять пальцев. То там, то сям виднелись новые здания: нелепо большой отель, начало подвесной дороги. Да, перемены добрались и сюда.

– Я увидела его только еще один раз и отдала на усыновление. Он знал приемную мать лучше, чем меня, так что это имело смысл.

– Тяжело, наверное, было, – заметил он, глядя на долину, а не на меня.

– Я была молода и эгоистична, – пожала плечами я. – Конечно, нелегко. Не надо было его оставлять. И я так и не пришла после этого в себя. Вот такая черная дыра.

Я села на скалу, а он присел на корточки рядом.

– Пошли дальше, – пригласила я и повела его по тропе к перевалу.

Я называла ему горы и цветы, которые узнавала, постепенно вспоминая все больше. В конце концов голод и жажда взяли верх, и мы вернулись в долину.

– Сейчас пойдем в ресторан, – сообщила я, понимая, что выбора нет. – Там могут быть мать и сестра. Мы владели заведением.

Мы прошли несколько шагов, и я остановилась.

– Джим, я боюсь.

– Слушай, Роза, – сказал он, касаясь моего локтя, – самое плохое позади. Ты не сдвинешься с места, если не оставишь свои страхи.

И легонько подтолкнул.

Джим открыл дверь и пошел впереди. Гул голосов стих, и все местные уставились на нас. Я держала ручку двери, пропуская Джима вперед. Люди, окинув нас взглядом, возвращались к своим беседам. Здесь мало что изменилось, разве что скатерти сменили на красные – раньше они были зеленые – да стопочка меню лежала на барной стойке. Раньше у нас был один или два экземпляра, и мать ревностно хранила их около кассы. Стоит ли говорить, что наши завсегдатаи знали меню как свои пять пальцев.

Джим направился к дальнему концу бара, где обычно сидели герр Майер и Томас, и выдвинул стул. У меня выбора не было, и я села на скамью у стены, рассматривая зал.

Юный официант ставил на поднос напитки, а за барной стойкой женщина средних лет беседовала с мужчинами.

Официант раздал напитки и предложил нам меню.

Я нервничала и даже не взглянула в него, зная, что ничего не изменилось, и заказала на итальянском.

Ой, ma chère, думаешь, я сглупила? Так далеко зайти и не воспользоваться возможностью вплыть в зал и похвалиться?

Я предполагала, что деревенские наслышаны о моих успехах за эти годы.

Хорошо помнила, как по Оберфальцу, где известен и обсуждается каждый твой шаг, разносят сплетни. Но во мне до сих пор жила неуверенная в себе девчонка, много лет назад подававшая в баре пиво и кнедлики. Мне, годами репетировавшей эффектное появление на публике, хотелось просто прошмыгнуть незамеченной, поесть и так же, не раскрывая своего имени, исчезнуть.

Джим поднял кружку пива.

– Выпьем.

– Zum wohl, – ответила я. – Здоровья.

Делая заказ, я мимоходом спросила официанта о владельцах ресторана. Он назвал Деметцев, что объясняло отсутствие матери и сестры. Деметцы мне всегда нравились.

До войны у них был бакалейный магазин, потом их вынудили продать его Рамозерам.

– Твое лицо, – показал Джим, набивая рот супом-гуляшом. – Обгорела, вся красная.

Я коснулась щеки – она горела.

– После обеда нужно где-то добыть крем.

Рамозеры еще владели бакалейным магазином, они процветали и при оккупации. Я прошла вперед, опьяненная знакомым запахом тмина и ржаной муки от schüttelbrot, местного хлеба, который сушили в сетках, свисавших с потолка, копченым запахом ветчины с белым салом под темно-лиловой корочкой, подсушенной на воздухе и приправленной специями.

Я подошла к прилавку.

– Guten Tag, – машинально сказала я и нахмурилась.

Я не собиралась говорить по-немецки, но слова сами слетели с языка, и теперь ничего не оставалось, как продолжать.

– Будьте добры, триста граммов ветчины, столько же местного сыра и schüttelbrot.

Дверь за спиной скрипнула, выпустив молодую женщину с ребенком и впустив высокого старика с газетой в руке.

Джим ходил по магазину, рассматривая товары и цены.

– Ух ты, в жизни не видел столько копченостей!

Я повернулась к женщине за прилавком, и она, поднеся тяжелый нож к ветчине, посмотрела на меня, подняв брови. Я кивнула. Потом порежем сало потоньше.

– А что произошло с Кусштатчерами из ресторана? – спросила я, глядя, как нож вонзается в мясо.

– Ой, да они умерли. Давно уже, – ответила она.

Может, она внучка старого Рамозера или дочка моего обидчика, Руди.

– Все?

– Погодите, – сказала она и оторвала кусок пергаментной бумаги, чтобы завернуть сало. – Сначала умер отец.

– Ох, и отчего?

– Не знаю.

– Это был несчастный случай, – вмешался старик с газетой.

Он склонился над витриной-холодильником, рассматривая салями, сало и сыр. Я узнала голос, и душа моя затрепетала.

– Старый пьяница, этого следовало ожидать, – продолжил он, выпрямляясь во весь рост, почти такой же огромный, каким я его помнила, и посмотрел на меня светло-голубыми глазами. Я смотрела на обветренное лицо, на морщинки в уголках глаз и загорелую кожу.

Я занервничала.

– А фрау Кусштатчер? – прошептала я.

– Она недолго вдовствовала. Я на ней женился, – улыбнулся герр Майер, но улыбка погасла.

– Вот здорово! – воскликнула я. – Она с вами?

Он взял меня за руку.

– Мне очень жаль. Жизнь у нее была нелегкая, и в 1966 году случился инфаркт.

– Ей не было и шестидесяти, – заметила я, вытирая появившуюся невесть откуда слезу. – А Кристль?

– Жива, учительствует, вышла замуж и живет в Мерано. У нее три дочки и внук. Так что ты тетя и даже бабушка.

Я повернулась к продавщице, стоявшей молча, открыв рот, со свертком в руках.

– Сыр не забудьте, – подчеркнула я. – Триста граммов, пожалуйста.

– Итак, ты наконец вернулась.

Лорин Майер смахнул еще одну слезинку с моей пылающей щеки.

Взяв обеими руками его морщинистую руку, я прижалась губами к мягкой прохладной ложбинке на ладони. Я видела, как Джим наблюдает за нами, стоя в проходе с банкой вишни в руке.

– Но я думал, теперь-то ты умеешь защищаться, – возразил он и, держа меня за руку, повернулся к продавщице: – Джоанна Рамозер, перестань пялиться и упакуй все в один пакет. И еще нам нужен солнцезащитный крем. Роза Кусштатчер забыла, как им пользоваться. Запиши на мой счет.

– Позвольте мне…

– Ни в коем разе, это не обсуждается. Тсс! Все-все.

Он повернулся к девушке.

– И, Джоанна, забудь все, что слышала, и не вздумай раззвонить новость на всю деревню. Попомни, я все равно узнаю.

Он сурово взглянул на нее. Потом, держа меня за руку, кивнул Джиму и усмехнулся.

– А вы, мистер Джеймс Митчел, – он тщательно произносил английские слова, – вы идете ко мне домой с Розой, моим дружочком. Лады?

Глава 23. Увлажняющие кремы и лосьоны

Солнечный ожог – для красоты катастрофа. Ни один косметолог не превратит лицо в красную маску от волос до подбородка, а природе это раз плюнуть. С настоящим ожогом ничего не поделать.

Обычно увлажняющие кремы смягчают кожу, но ни один из них со всеми активными составляющими, как измельченный морской жемчуг или шелк, не влияют на обожженную кожу, а в 1971-м наука о красоте была в зачаточном состоянии. Я ничего не могла сделать. Сегодня я бы, наверное, нанесла aloe vera. Граса заставляет меня держать это растение на кухне от ожогов. Действует оно хорошо, и она им довольна.

Знаешь, она почти постоянно мажется гелем, который выжимает из мясистых листьев, когда на кожу нечаянно брызнет горячее масло или она обожжет руку о противень.

Она никогда не обгорает и не покрывается волдырями. Но, как бы то ни было, после того как Лорин Майер притащил нас с Джимом к себе домой, он втолкнул меня в ванную, дал мне в руки синюю баночку крема Nivea и сказал намазать толстым слоем. Некоторые увлажняющие кремы впитываются в кожу почти мгновенно, а другие остаются поверх нее.

Чувствуя себя странно беспечно, я намазала так много крема, что вышла из ванной как глазированный пирог. Джим и Лорин сидели за столом и пили кофе, между ними на столе стояла тарелка с толстым штруделем, посыпанным глазурной крошкой, ожидающим, когда его нарежут. Рядом была бутылка шнапса и три рюмки. Герр Майер наполнил их и передал мне и Джиму. Он поднял рюмку.

– Роза Кусштатчер, я знаю тебя с рождения. Я был женат на твоей матери. Был отцом твоей сестре. Беспокоился о тебе почти тридцать лет, и, даже хотя ты и миссис Митчел, давай перейдем на «ты».

Я подняла рюмку.

– Хорошо, принимается.

– Роза, не плачь, – предупредил он, потянувшись через стол и продев руку мне под локоть. Мы поднесли рюмки ко рту и выпили шнапс. Я сразу почувствовала вкус.

– Малина, – ахнула я.

– Да, сам сделал.

Он улыбнулся и повернулся к Джиму.

– И вы тоже, мистер Митчел, – сказал он на ломаном английском, наполняя свою рюмку. – Меня зовут Лорин. Я зову вас Джеймс.

Они чокнулись и хлопнули по рюмочке.

– Danke[40], – ответил Джим. – Зови меня Джим.

Я закрыла глаза, потом открыла. Мне хотелось ущипнуть себя за руки. Наверное, это сон. Я сидела там, где все началось, с человеком, ставшим моим ангелом-хранителем, но с Джимом из Нью-Йорка, человеком, кому не доверяла моя лучшая подруга.

– Я нарежу штрудель. Купил сегодня утром в булочной.

Лорин взял нож для торта. Мамин нож, свадебный подарок от крестной. Я погрузилась в воспоминания. А я-то думала, все забыто.

– Что это значило? – спросил Джим.

– Он просил нас называть его по имени и говорить du, ты. У французов тоже есть tu.

– Это важно, да?

– Очень важно, – подтвердила я. – С этого момента мы зовем его Лорином.

– У него всегда такие пироги дома?

– Нет, он сказал, что купил его сегодня утром.

Сказав это, я поняла, что Лорин не случайно оказался в магазине. Он знал, что я буду там. Я улыбнулась.

– Он всегда на шаг меня опережал.

Лорин передал тарелку Джиму, потом мне. И тут, ma chère, со мной произошел так называемый «феномен Пруста»: сильный вкус яблок, сладкий изюм и привкус корицы вернули меня в детство. Я была потрясена.

– Очень вкусно, – заметил Джим. – Danke.

– Мама раньше каждый день пекла штрудель для ресторана, – закрыв глаза, сообщила я Джиму.

Я представила, как мать на кухне добавляет корицу и сахар в миску с очищенными и нарезанными яблоками, потом кладет горсть изюма. Она все делала машинально, на глазок, у нее не было времени взвешивать и отмерять. Пироги всегда получались по-разному, иногда очень вкусными, как этот.

– Я хочу знать, как Лорин понял, что мы здесь, – спросил Джим.

Я перевела.

Лорин отхлебнул кофе и улыбнулся – для человека, которому больше семидесяти, у него были хорошие зубы. Он налил кофе мне.

– Молоко? Сахар?

Я покачала головой в ожидании ответа.

– Людей сбил с толку английский номер машины, но, когда я вчера услышал, что у кладбища остановился «Роллс-Ройс», я не сомневался.

– Только из-за машины? – после перевода спросил Джим.

Лорин посмотрел на него и ответил, делая паузы после каждой фразы, чтобы я перевела.

– Нет, конечно. У Пентеров Роза заговорила по-итальянски, но все равно с южно-тирольским акцентом. Они притворились, что не заметили, но Ирмгард ее узнала. Когда вы утром приехали к ресторану, Ганс Пентер мне уже позвонил.

– Почему же никто ничего не сказал? – покраснев, спросила я, понимая, какая я глупая и как грубо поступила.

– Ну, миссис Митчел, ты ведь не хотела, чтобы тебя узнали. Все поняли.

Джим пристально наблюдал за мной.

– Что он сказал?

Я подняла палец и продолжила по-немецки:

– Значит, все с самого начала знали, кто мы.

– Конечно, – ответил Лорин.

– Откуда?

Он вздохнул.

– Мы живем в маленькой альпийской деревушке, но газеты читаем, и теперь у нас есть и телевизоры.

Он театрально вскинул брови.

– Сколько из Южного Тироля вышло богачей, известных по всему миру?

Я не знала. Райнхольд Месснер еще не прославился как лучший альпинист конца двадцатого века. Джорджио Мородер еще не сотрудничал с Донной Саммер. Гилберт и Джордж только начали работать вместе.

Лорин встал и подошел к пачке газет на серванте.

– Что случилось-то? – спросил Джим.

– Ох, – покачала я головой. – Я выставила себя полной дурой – все, и в гостинице, и в ресторане, знали, кто мы, с самого начала. Вот тебе и анонимность.

Джим задумчиво смотрел на меня.

– Да ладно, это чепуха. А вот это важно.

Он показал на Лорина, листавшего кипу газет.

Лорин вытащил старый номер местной газеты и, подойдя к столу, развернул ее и положил передо мной. На первой странице была фотография нас с Джимом на ступеньках церкви после свадебной церемонии. Заголовок гласил: «Роза снова выходит замуж», и статья поясняла: «После многих лет траура Роза Дюмаре, урожденная Кусштатчер (из Оберфальца), вновь обрела любовь в лице магната Джима Митчела».

Я читала статью, которая вкратце рассказывала о моей жизни и карьере.

Внутри было больше материала, и снимок, сделанный в аэропорту Хитроу рядом с купленными Грасой чемоданами Луи Виттона.

– Так ты знаешь все? – спросила я.

– Нет, не все, хотя у меня есть еще вот это.

Он вернулся к туалетному столику и открыл дверцу. Передвинув вазы, кувшины, свечи, он достал полинявший, обтянутый джутовой тканью альбом и вручил мне. Листы в альбоме едва держались, вероятно, его часто листали. Черные страницы полиняли и по краям стали коричневыми, газетные вырезки пожелтели и отклеились.

– Альбом твоей матери.

На первых фотографиях я была с Диором. Я остолбенела. Мне и в голову не приходило, что мать по мне скучает, не то что следит за моей жизнью.

Этого я не понимала.

Она никогда не пыталась меня найти, не писала. Я взглянула на Лорина. Если этот чудесный человек видел в ней хорошее, любил ее, значит, она была не так уж бессердечна. И тут мне пришла в голову грустная мысль: вдруг она считала, что без нее мне будет лучше? И поэтому не пыталась меня разыскать. Я ведь и ребенка бросила по той же причине. Я оттолкнула альбом.

– Ты была совсем юная, Роза, такая юная, – сказал за моим плечом Джим, пугая меня.

Я и не заметила, как он очутился рядом, сжимая спинку стула и наклоняясь через мое плечо. Из своих поисков он знал все этапы моей жизни, но видеть фотографии – совсем другое дело.

– И такая красавица.

На фото я выглядела совершенно по-дурацки: молодая женщина, утонувшая в метрах ткани, свисавшей с руки человека намного старше меня.

– Мы были с ним хорошими друзьями и коллегами. Только я могла ему возражать, спорить с ним, хотя в этом часто не было необходимости.

На других страницах была Бразилия.

Здесь фотографий было мало, только небольшие вырезки о моем растущем бизнесе, расширении зоны сбыта, и фотография, где я, убитая горем, опираюсь на руку Грасы после похорон Шарля. Я не помню, чтобы там была пресса, но меня чуть не на руках отнесли к машине, когда я потеряла сознание после открытия крышки гроба.

В альбоме была только одна фотография, снятая в дымном джаз-клубе, на которой я в жутко яркой, мудреной помаде томно смотрела на сцену.

Заголовок гласил, что я влюблена в музыку. Потом мелькнуло несколько заметок о росте моего бизнеса в Нью-Йорке. Статьи о Нью-Йорке лежали не наклеенные.

– После смерти твоей матери я сначала их вырезал, но потом…

Лорин замолчал.

– Теперь ты можешь заняться этим сама.

Я закрыла альбом и отодвинула в сторону. Джим сел и взял его в руки.

– Не знаю.

Я встретилась с Лорином взглядом.

– Не знаю, сколько мы здесь пробудем.

– Ты, наверное, очень обиделась. Твоя мать надеялась, что ты вернешься. Она не простила себе Шляйха. Так и не простила.

У меня не было слов. Я вертела в руках пустую рюмку и подняла, чтобы посмотреть, не осталось ли в ней капель. Джим рассматривал старые вырезки, но Лорин следил за мной.

– Я читала про мыльного человека, – наконец сказала я. – Она знала?

– Нет. Она умерла раньше.

Он опустил глаза. Я никогда не видела его неуверенным в себе.

– Лорин, была война! – воскликнула я, потрясенная, что он чувствовал свою вину. – Ты меня спас!

– Я не об этом жалею, – сказал он, глядя на Джима.

Я растерялась.

– Тогда в чем дело?

– Я сам должен был это сделать, – тихо заметил он.

– Это был не ты? А я думала…

– Томас настоял, что это его дело. Что это касается воинской дисциплины.

Я прикрыла рот рукой.

– И что произошло?

– Я заманил Шляйха в пещеру, сказав, что ты его ждешь. Он от нетерпения не стал и раздумывать. Внутри его поджидал Томас с винтовкой и веревкой. Все произошло довольно легко. Томас накинул ему на шею веревку, я держал его за руки, пока Томас душил.

– Можно пройти в туалет? – спросил Джим.

Мы говорили по-немецки, и его вопрос вклинился, как нож в мрачную сцену наших воспоминаний.

Лорин отвел его и вернулся.

– Спасибо. Я всем обязана только тебе.

Он взглянул на руки.

– Не помню, кто затянул веревку, но я помогал и видел, как он умер.

Я взяла его за руки и прижала их к своим губам.

– Иногда зло просто необходимо. Я это хорошо выучила.

– Поэтому мы так и поступили.

– Вы спасли мне жизнь. Я никогда этого не забуду.

Мы долго смотрели друг на друга. Он кивнул, потом встал, убрал пироги и кофе и принес карты.

– Теперь, Роза, мы все потихоньку наверстаем, но мы совсем забыли про твоего мужа.

Когда Джим вернулся, Лорин предложил на английском:

– В картишки перекинемся, в рамми?

Следующий час мы играли в карты. Джим быстро наловчился и во второй партии уже вовсю менял карты и составлял комбинации. Увидев, сколько он набрал очков, он заулыбался. Старика ему побить не удалось, но меня он разгромил.

Лорин убрал карты и посмотрел на часы.

– Джим, иди в гостиницу за чемоданами. Останетесь у меня. В этом доме.

– Мы не останемся здесь. Зачем причинять вам столько беспокойства, – возразил Джим.

– Ты останешься, – сказал он тоном, не допускавшим возражений. – Это дом Розы.

– Я не могу. Все вещи не распакованы, – сказала я.

Я обычно распаковывала чемоданы, как только приезжала в гостиницу. Одежду нужно всегда вешать на плечики, она от этого только выигрывает.

Лорин закатил глаза.

– Джим… Роза, переводи хорошенько… Джим, я не видел своего дружочка почти тридцать лет. Мне за семьдесят. Кто знает, доведется ли еще встретиться? Вы оба остаетесь здесь. Ясно?

Я перевела его просьбу с улыбкой в знак полной капитуляции.

– Старик прав, Роза, – улыбаясь, согласился Джим и достал из пиджака ключи от машины.

Лорин вручил мне клей и ножницы, чтобы привести в порядок альбом матери, пока он готовит обед. Двигался он медленнее, чем раньше, но действовал уверенно, точно и ловко. Я переворачивала странички и приклеивала отлетевшие вырезки, прилепив статьи о Нью-Йорке, свадебные репортажи и фотографии, пока он накрывал на стол. Он выложил кусок ветчины и сыр на деревянные тарелки, булочки, ржаной хлеб, бокалы, тарелки, ножи и вилки, поставил бутылку красного вина.

Он сел, взял два бокала и налил в них вина.

– Альбом частично рассказывает о твоей жизни, – заметил он, колеблясь и вручая мне бокал. – Но здесь упущен важный эпизод.

– Да.

За деликатность я любила этого человека еще больше. Он так долго ждал, ничего не зная, и все же не давил на меня.

– Что произошло в Санкт-Галлене? С твоим ребенком?

Он покрутил бокал в руках, и рубиновая жидкость заплескалась о стекло, выдавая волнение.

Я сделала глубокий вдох.

– У меня родился сын. Его зовут Лорин.

Он вскочил от удивления и широко раскрыл глаза.

– Лорин?

– Я назвала его в твою честь, потому что человека лучше тебя не встречала.

Я протянула руку через стол и накрыла ладонью его руку.

– Я и сейчас так думаю. Ты сделал для меня больше, чем родители.

Он покачал головой:

– Твоя мать винила себя.

Он вздохнул.

– Просто она была слишком занята.

– И за это я ее ненавидела, – ответила я.

Но когда я произнесла это вслух, во мне что-то дрогнуло, я поняла, что ненависть ушла.

– Но, наверное, я и сама такая.

Может, ее бы простила, а себя никогда.

Я выпила глоток вина и начала рассказывать. Рассказала ему все про старого профессора Гольдфарба, про шитье платьев, про маленького Лорина, про фрау Шуртер и побег в Париж, чтобы разбогатеть. Потом о встрече с Мадлен, Диором и Шарлем, как, вернувшись за маленьким Лорином, обнаружила, что он меня не узнает, про усыновление и мои отчаянные поиски дальше, когда я узнала, что у него новый приемный отец и они уехали в Германию. О том, как я купила дом в надежде, что однажды он вернется.

Лорин не перебивал и долго молчал, когда я закончила рассказ.

Потом встал и забрал у меня альбом.

– Да, целая история.

Он положил альбом назад в шкаф и убрал ножницы, клей и газеты.

Я в изнеможении положила голову на руки.

– Я так и не уверена, правильно ли я поступила. Сделав первую ошибку, оставив его, не усугубила ли я ее, отдав его Шуртерам совсем?

Лорин положил руку мне на плечо, словно благословение или прощение.

– А что с Томасом? – снова усаживаясь, спросил он.

– Я долго считала его погибшим.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что я чувствовала. – Мне просто не верилось, что он не станет меня разыскивать.

– Значит, он не умер? Жив? – улыбнулся старик.

У них была странная дружба, но они по-настоящему любили друг друга.

– Не знаю, – неохотно продолжила я, не желая разбивать появившуюся у него надежду. – В 1963 году, когда я отправилась повидаться с профессором Гольдфарбом в Израиль, он мне рассказал, что Томас приезжал меня искать, но то было в 1948 году. За это время всякое могло случиться.

– По крайней мере, войну он пережил, и это хорошо.

Он постучал по столу.

– А сюда он не возвращался?

– Нет. А зачем? Тебя тут не было, – удивленно поднял брови Лорин. – Еще неизвестно, как бы его здесь встретили.

– Это точно. Я никогда не воспринимала его как нациста.

– Потому что он им не был. Это чувствуется, – Лорин посмотрел на руки. – Ему приходилось притворяться, чтобы выжить.

Я кивнула.

– И на этом след оборвался?

– Да. В 1948 году он был в Берлине. Это все, что я знаю.

Когда Джим вернулся с чемоданами, мы продолжили играть в карты и пить вино. Через несколько партий я сдалась и объявила, что устала.

Лорин улыбнулся.

– Скажи своему одаренному мужу, что я побью его в шахматы. Если он, конечно, играет.

Когда я перевела это Джиму, он усмехнулся и ответил:

– Скажи старику, что у него нет шансов. Отец меня хорошо вышколил.

Я старалась не улыбаться. В долине никто не мог побить Лорина Майера, но не сомневалась, что Джим окажется крепким орешком.

Я потягивала вино и следила за их лицами, напряженными и внимательными после быстрого начала. Оба они привыкли побеждать, каждый по-своему. Я слегка опьянела и задумалась.

Теперь я понимала, что Лорин всегда был влюблен в мою мать, но не опускался до интрижек. Он ждал своего часа. Что там за поговорка, ma chère, про черепаху? Ах да, тише едешь, дальше будешь. И даже сейчас он выжидал, взвешивая все «за» и «против». Он не спешил, его руки лежали на столе по обе стороны, безмятежно до той самой минуты решения, когда рука с осторожностью перемещала фигуру. Эти же руки держали Шляйха, пока Томас его душил.

Я встала и наполнила бокал водой из-под крана.

Повернувшись, я оперлась о мойку. Мне нечасто доводилось заставать Джима врасплох. Он склонился над доской, обозревая возможности каждой фигуры. Он занес руку над слоном, подержал, потом убрал, затем перешел к коню, метнулся к ладье, словно как только мысль пришла ему в голову, ее нужно непременно выполнить. Мысль и действие для него были почти единым целым. В шахматы он играл по наитию. По его словам, в Оберфальц мы попали не преднамеренно, а по воле случая, но мне не верилось. Я видела несоответствие того, как он себя вел в данный момент, в этой партии, и расчетливостью с подготовкой, стоящими за поездкой из Парижа, через Швейцарию, в мои родные места, совершенно не выдавая намерений. Я начинала понимать, что он умеет вести долгие игры, так же, как и короткие.

Ко сну я отношусь со всей серьезностью, особенно в пути, и, вспоминая то время, ma chère, хочу сказать, что во мне все протестовало. В гостинице мы снимали две смежные комнаты, а сейчас, когда я поднялась по деревянной лестнице, отполированной до блеска несметным количеством шагов, и открыла, как сказал герр Майер, первую дверь слева, то увидела небольшую двуспальную кровать. Я прошла через коридор и, распахнув дверь напротив, ахнула. Это была спальня Лорина Майера с маминым свадебным гарнитуром: гардеробом, туалетным столиком, комодом и кроватью – все оливково-зеленого цвета, с золотыми росчерками и завитками.

Она им очень гордилась. Я потрясенно села на жесткий матрац. Наверное, на этой самой кровати меня зачали, отсюда началась моя жизнь. Когда я была совсем маленькой, то воскресным утром иногда забиралась к матери в постель. Я только теперь начала понимать: вероятно, она по-своему меня любила, но все силы у нее уходили на работу и адскую жизнь с неотесанным отцом.

У кровати на столике стояла свадебная фотография в рамочке: Лорин с моей матерью, худенькой, изможденной – ей было около пятидесяти, – но счастливой в его надежных объятиях.

Я взяла фотографию в руки. Наконец мать обрела счастье. Я легла на кровать и подняла снимок над головой.

– Мама, я тебя прощаю, – сказала я ее образу и, поцеловав, вернула фото на столик.

В двух других спальнях стояли односпальные кровати, не заправленные и пахнущие плесенью. Наверное, Лорин заправил нашу кровать и проветрил комнату, как только услышал о моем приезде. Я, конечно, могла спуститься и рассказать о нашем договоре, но мне было стыдно.

Вернувшись в спальню, я открыла чемодан, достала туалетные принадлежности и пошла купаться. Потом, подцепив пальцем побольше белого крема Nivea, нанесла его по всему телу, почти не втирая в кожу.

Намазавшись кремом и проверив, что я одна, метнулась в спальню. Пачкать шелковые ночные рубашки было жалко, поэтому, покопавшись в чемодане Джима, вытащила голубую пижаму и, подтянув резинку, надела. Наконец обуреваемая мыслями и воспоминаниями легла в постель и стала ждать, сама не зная, чего хочу.

Я была благодарна Джиму за то, что он привез меня сюда. Просто счастлива. Когда я заключала с ним договор, мне такое и в голову не приходило. Но тем не менее я здесь и вот-вот окажусь в постели с условным мужем. Я испугалась. До сих пор я спала только с тремя мужчинами, а теперь вот и Джим… Я понятия не имела, на что он рассчитывал, что планировал, что привело его сюда: сиюминутное решение или долгосрочная стратегия. Не знала, как на это ответить. Я потрогала лицо с толстой увлажняющей маской. Я вся была в липком, скользком креме. И, прикрыв глаза, подумала: прикоснись он ко мне, просто выскользну у него из рук.

Глава 24. Губная помада

В макияже я на первое место ставлю карандаш для глаз, а на второе – не менее важную губную помаду. Женщины подчеркивали ею губы с незапамятных времен. Клеопатра красила губы пастой из толченых жуков и муравьев. Елизавета Первая, королева Англии, наносила смесь молотых лепестков роз и гвоздик с пчелиным воском. И чем только не красили губы, стремясь изобразить возбуждение: свинцовым суриком, хной, шелковицей, земляникой.

До 1920-х существовала только красная помада, и она же считалась признаком безнравственности, проституции. Однако кино все изменило.

С появлением кинофильмов и излишнего грима звезд в первых черно-белых лентах помада быстро стала популярной. Но и тогда она ограничивалась оттенками красного. В шестидесятые опять произошли перемены: губы стали красить розовой помадой, которая день ото дня бледнела: в моду вошли цвета бледного винограда, розовой сахарной глазури, перламутра, бежевых оттенков и другие, так называемые естественные. А в середине семидесятых, с появлением панка, краски словно взбунтовались, и на свет вышли все – от черного до зеленого и синего.

Я же, когда вышла замуж за Джима, все еще красилась бледно-розовой помадой.

Сон сморил меня раньше, чем вернулся Джим. Утром я проснулась от его дыхания. Он лежал рядом со мной на боку, с подрагивающими под веками закрытыми глазами, медленно и ритмично дыша. Без равнодушного взгляда, не менявшегося целый день, черты его лица смягчились. Он лежал поверх одеяла прямо в одежде, завернувшись в куртку. Я осторожно выскользнула из постели и прошла в ванную.

Кожа на чистом, без макияжа, лице еще горела. Я осмотрела тонкие светлые морщинки вокруг глаз, следы складок, прорезавших лоб. Старею. Провела ночь с мужчиной, мужем, и он ко мне не притронулся. Прошло много лет с наших отношений с Иззи. Неужели я потеряла привлекательность? Кожа была слишком чувствительной для макияжа, и розовая помада смотрелась нелепо на обгоревшем красном лице. Я нанесла увлажняющий крем и впервые за много лет, если не десятилетий, решила не краситься, отказавшись и от подводки, и от помады.

Я не собиралась ничего доказывать ни Лорину Майеру, ни мистеру Джеймсу Митчелу.

Мы остались еще на одну ночь у Лорина и потом поехали в Меран, прекрасный курортный городок, угнездившийся на границе двух речных долин. Отель располагался рядом с парком, где росли пальмы, и недалеко от реки Пассер, бурлящей на камнях по пути через город.

Я постояла немного перед белой статуей императрицы Сиси, элегантно одетой красавицей, вынужденной жить в несчастном браке. Она была известной и любимой подданными императрицей обширной Австро-Венгрии, статуя изображала сидящую женщину, скромную и сдержанную. Она попала в ловушку.

– Кто это? – спросил Джим. – Какая Елизавета?

– Женщина, которой здесь принадлежало все, – сказала я и повела его через реку в центр города.

Встреча с младшей сестрой Кристль прошла очень бурно.

Вначале мы друг другу обрадовались, потом она высказала обиду, что я ее бросила. После встречи она еще много лет не могла понять и простить меня.

Мы с Джимом остановились на несколько дней в Меране, поднимаясь на фуникулерах в горы, гуляя в прохладе Хафлинга и перевала Вигил, отдыхая в летнюю жару у бассейна отеля.

Джим ни во что не вмешивался, читал книги, шел впереди с рюкзаком с бутылкой воды и шоколадом и, казалось, был счастлив, а мы с сестрой шли следом. Мы обедали в горных ресторанчиках с видами на долину, ели kaiserschmarrn[41], пышные омлеты с голубикой, лисичками и белыми грибами, лапшу или кнедлики. В последний день Джим сказал, что хочет поработать, и я провела день, гуляя по «Павильону», тенистой колоннаде, где покупатели укрывались от зимнего снега и летнего солнца, заходя в магазинчики, выбирая одежду и скатерти, а в книжном – биографию Сиси, альбомы с фотографиями гор и карты для Джима.

Кристль уговаривала купить тирольское платье, но я отказалась – во всем нужна мера.

Мы с Джимом условились встретиться в кафе König перед культурным центром, где проходила выставка современного искусства, и, пока ждала, я заказала кусок традиционного шестислойного бисквитного торта «Добош» с шоколадным кремом. Я вдруг поняла, что это была мамина мечта, ее представление о хорошей жизни: в свободное время поехать в Меран, крупный город, ходить по магазинам и остановиться перекусить в кафе. Аппетит пропал, и, когда пришел Джим, я предложила ему нетронутый кусочек торта.

Из Мерана мы отправились в Рим, по пути остановившись сначала в Венеции, потом во Флоренции. В последний день Джим отвез меня в Помпеи. Мне было жутко ходить по окаменевшему городу, где произошла смертельная катастрофа. В каком-то месте Джим попросил позировать перед виллой на фоне Везувия. Его лицо было закрыто фотоаппаратом.

– Та-ак… Вот хорошо.

Он щелкнул кнопкой и взвел затвор для следующего снимка. Я не двигалась, уже давно приученная к его фотозаскокам – он возил с собой целую сумку кассет с пленками, отснятыми с момента покупки его «Лейки» в Швейцарии. Точно так же, как и с «Роллс-Ройсом», он наслаждался своей новой игрушкой. Он настроил объектив.

– Знаешь, Роза… ага, ага, хорошо…

Клац.

– Поверни-ка голову чуточку влево… Знаешь – я не могу даже припомнить, когда так прекрасно проводил время…

Клац.

– Облокотись чуть-чуть на ту колонну… ага. – Нет, договор что надо.

Клац.

– И я, со своей стороны, сделаю все возможное…

Клац.

– Но я просто хочу, чтобы ты знала…

Клац.

– Как инвестиция на будущее…

Клац.

– Это была хорошая сделка…

Клац.

– Отличная сделка…

Клац.

– Может быть…

Клац.

– Когда-нибудь…

Клац.

– Мы обновим условия…

Клац.

– Вот те на! Глянь на часы. Нужно отвести машину на пристань, чтобы она попала на тот корабль.

Его лицо все время скрывал фотоаппарат, а потом он повернулся и стал карабкаться обратно через булыжник, по которому мы лезли, чтобы сделать снимок. Даже если бы я видела его лицо, то ничего бы на нем не прочитала. По интонации тоже было не понять, что он сказал что-то важное.

* * *

Когда мы вернулись в Америку, он выполнял договор от и до. Я жила в квартире этажом ниже и полностью погрузилась в дела, а он в созданном для него мною мирке. Иногда мы встречались в лифте, но обычно о каких-то выходах в свет, где мы должны были появиться вместе, сообщала секретарша. По понедельникам мы, по его предложению, обедали вместе и планировали совместные мероприятия, обменивались новостями. Один или два раза в неделю в центре города я встречалась с Грасой. Она поселилась в моей комнате и медленно преобразовывала квартиру по своему вкусу. Она так хорошо управляла бизнесом, что я официально назначила ее руководить фирмой в Южной Америке, но она решила жить в Нью-Йорке. Она по-прежнему присматривала за моей квартирой и бытом, нанимая и выгоняя прислугу, и следила, чтобы все шло без сучка без задоринки.

Ты же знаешь, ma chère, в таких делах она мне не доверяла.

– Не пойму только, – однажды заявила она, отталкивая пустую тарелку (она так и варила на обед рис и бобы, исключая те дни, когда я к ней заглядывала), – дела идут хорошо. Магазин очень популярен, со всей страны тебе приходят приглашения открыть дочерние компании и новые рынки сбыта, твои фасоны еще никогда не имели такого успеха, ты нашла сестру и почтальона, и все же… даже не знаю, как объяснить… В тебе нет жизни. Чего-то не хватает.

Я задумалась. Она права. У меня было все.

Бизнес процветал. Мы с Джимом были местными знаменитостями.

Известность шла нам обоим на пользу. Я жила в сказочной квартире. Встретилась с прошлым лицом к лицу. Однако было какое-то «но», и я не знала какое.

– Может, из-за того, что всколыхнулось прошлое?

– Нет, с этим все хорошо: восстановление связи с Кристль было бальзамом на душу. И с почтальоном.

– С Лорином.

Произнося его имя, я всегда улыбалась.

– Для меня он навсегда останется почтальоном, – поддразнила она. – Он тебе часто пишет, заполняя брешь.

– Ну почти.

– Знаю, что еще есть мальчик. Но это не новость. Нет, тут что-то другое.

Она встала и унесла тарелки в мойку. Потом вернулась, сложив руки на груди.

– Наверное, это мистер Митчел.

Она одна отказывалась с ним знакомиться поближе.

– Небось пристает? Давит на тебя?

– Нет, что ты. Он ведет себя… безупречно.

Она взвешивала мои слова, глядя, как злая кошка.

– Будь осторожна.

Иногда по утрам в нашем лифте стоял стойкий запах духов или в углу кабины валялась бутылка из-под шампанского, а однажды на коричневом ковре лежала даже пара брошенных туфель на высоком каблуке, но в остальном Джим был осторожен. Прессе не удавалось пронюхать о его развлечениях, и, кроме этих нескольких следов, я ничего не знала о его личной жизни.

Но я не могла завести никаких отношений на стороне. Меня добивались два вида мужчин: симпатичные юноши, которых я встречала на вечеринках или деловых встречах, видели во мне богатую женщину не первой молодости, которой нужен… как вы, молодежь, их называете… альфонс, ma chère? Но я не дура, и у меня не было времени на развлечения, да и не хотелось рисковать и разбивать с такой тщательностью построенный образ.

И, по правде сказать, плотские отношения без любви меня не прельщают.

А второй тип – могущественные властолюбцы, рвавшиеся заполучить меня в постель как трофей, чтобы хоть как-то уесть Джима. Я не собиралась становиться пешкой в чужой игре с тех пор, как на меня сыграли отец и Шляйх.

Нашу публичную жизнь определяли неумолимые требования тайных правил высшего общества: куда пойти, с кем засветиться. У нас не было выбора, кроме неожиданного спасения, неизбежного, как сама судьба. На годовщину свадьбы Джим, соответственно, пригласил меня на обед в недавно открывшееся модное кулинарное заведение для сливок общества. Секретарша предупредила прессу, так что вспышки начали слепить, когда он подал мне руку на выходе из лимузина. «Роллс-Ройс» прибыл через несколько месяцев, но насчет него он отделывался туманными отговорками. Шофер возражал против правостороннего движения. Мы встретились впервые после возвращения с континента и остались наедине, и обсуждать особо было нечего. Обычно для меня не составляло трудности поддерживать беседу, но я напряглась и занервничала.

После главного блюда официанты принесли небольшую карту меню. Я пробежала его глазами и, отложив в сторону, наблюдала, как Джим изучает свою. Он так честно сосредоточился, будто принесли контракт на покупку недвижимости. Именно тогда я поняла, что меня беспокоит: он скрупулезно изучал все, кроме меня. С тех пор, как мы вышли из самолета в аэропорту Кеннеди, он был вежлив, воспитан, но меня словно не видел. Я не замечала на себе его испытующего взгляда. Роль невидимки мне не нравилась.

Я выпрямила и без того ровную спину и выпятила грудь. Джим отложил меню на льняную скатерть, но, когда взглянул на меня, я поняла, что он не видит моей красоты, не замечает скромного на вид платья, но облегающего и подчеркивающего изгибы тела. Я вышла замуж за человека, не замечавшего моего очарования, для которого я была красивым фасадом и пользовавшегося услугами девушек по вызову.

– Итак, Роза, – сказал он, подзывая официанта и не глядя на меня. – Прошел год. Хороший год?

Подошел официант.

– Мне блинчики Сюзетт, пожалуйста, – заказал он.

К тому времени он запомнил, что я не ем десертов.

Когда официант ушел, он откинулся на стуле и уставился на меня. Я отвела взгляд.

– Так что, год не удался? – спросил он, меняя официальный тон на тот голос, который я уловила в Оберфальце.

– Не говори глупостей, – ответила я. – Замечательный год. Ты прекрасно знаешь, как расширилась география фирмы Дюмаре, а магазины открываются чаще, чем я за ними успеваю.

– Вот о чем я тебе постоянно твержу: набирай больше управляющих, перекладывай свои обязанности.

Он сел на любимого конька.

– Я прекрасно управляюсь и все умею.

Я сказала ему то, что говорила себе, желая в это поверить.

– Но, Роза, посмотри на себя… – Он поколебался, прежде чем ранить. – Ты устала.

Ma chère, я словно получила пощечину. Не комплимент, даже не косвенное замечание. Усталость – мой новый образ.

– Я по лицу вижу, что задел за живое, – продолжил он, – но ты слишком рьяно взялась за дело.

– У меня все хорошо, – отбивалась я.

– Ну как скажешь, – пожал плечами он.

Он огляделся, и, словно так было отрепетировано, к столу подошел Рэндалл, шофер, с портфелем Джима.

– Спасибо, через полчаса поедем.

Я поерзала на стуле и насторожилась. Любые неожиданности со стороны Джима казались подозрительными.

– Благодарю, мистер Митчел, – ответил шофер и ретировался.

Джим наклонился, открыл портфель и что-то достал.

– Сегодня годовщина свадьбы, – сообщил он. – Я решил подарить тебе что-нибудь особенное. Как мне подсказали секретарши, первая годовщина – бумажная свадьба. Вот, дорогая женушка, бумаги.

Он протянул мне через стол большой конверт из оберточной бумаги.

Письмо из Мерана с итальянскими марками было адресовано Джиму, который перечеркнул свое имя и написал поверх своей рукой: «Для Розы Митчел».

У меня защемило сердце. Он знал, что я Роза Дюмаре, мы договорились, что я сохраню имя для деловых целей.

Имя, которое он написал, было открывающим гамбитом одной из его игр.

– Открыть? – как можно спокойнее спросила я.

– Вроде обычно так и делают, – ответил он.

Я достала листы шуршащей белой бумаги, сколотые зажимом. Официант принес Джиму десерт.

– Не возражаешь, если я поем, пока ты смотришь подарок?

Я разозлилась – для него это забава. Но сдержалась.

– Ну что ты, о чем разговор.

В конверте было сопроводительное письмо на немецком языке, но остальные документы были на итальянском. Я полистала их, потом перечитала. Сначала длинное замысловатое письмо от юриста Джима, документ, устанавливающий право собственности на Oberfals Gasthaus, где я выросла, и недвижимость в Меране, контракты, заключенные с управляющими, бывшими собственниками. Все сделки оформлены на имя Розмари Эдит Кусштатчер Дюмаре Митчел. Мое второе имя, между прочим, известно только сестре.

Я в третий раз прочла документы. Не может быть, тут какая-то ловушка. Уж слишком хорош подарок. Теперь в Меране у меня была вилла на Шафферштрассе, в тихом, утопающем в зелени районе Obermais, туда из маленькой квартирки в Untermais должна переехать Кристль. Дом был поделен на три квартиры. К документам прилагался бессрочный договор с сестрой об аренде квартиры на первом этаже с ежемесячной оплатой ренты в тысячу итальянских лир (это вам не два доллара). Второй этаж был в распоряжении синьоры Митчел. Местный архитектор предлагал свои услуги по обустройству мансарды. В последнем белом конверте были билеты на самолет в Рим, поезда в Венецию, Меран и Милан и обратный в Нью-Йорк. Все в двойном количестве, как и заказанные номера в отелях, один комплект на мое имя, второй – на имя Грасы. Я растрогалась и одновременно разнервничалась.

Когда я закончила читать документы, его тарелку из-под десерта убрали, и он, теребя бокал с вином, пристально смотрел на меня.

– Ну как?

– Прямо не знаю, что сказать, ты такой заботливый, – потянувшись через стол и сжав его руку, проговорила я. – Спасибо большое.

Он повернул мою руку и поднес к губам.

– С годовщиной.

Где-то после одиннадцати Рэндалл остановил машину у небоскреба Митчела. Я машинально прошла мимо витрин магазина, проверяя, все ли в порядке. Джим вошел в дом. Он всегда останавливался поболтать с дежурными консьержами, знал всех по имени, включая жен и детей, – люди к нему тянулись. Мимо меня прошла девица в босоножках на платформе и облегающем алом комбинезоне из синтетики, с расклешенными брюками и глубоким вырезом. От сильно накрашенных тушью глаз взгляд получился остекленевшим, а губы были такого же красного цвета, как и весь костюм. Я наблюдала, как она продефилировала в фойе впереди меня.

В здании не было квартир, кроме наших, в остальных помещениях размещались различные кабинеты. Я вроде в гости никого не приглашала, а кроме меня здесь живет только один человек.

Я повернулась и еще раз прошла мимо витрин магазина.

В ярком свете витрин я с трудом различала свое отражение, но четко видела бумаги в дрожащей руке на фоне темно-синего женского смокинга на манекене, наверняка навеянного моим свадебным костюмом.

Не прошло и часа с тех пор, как Джим тронул меня очевидной и сумасбродной заботой, и вот он, несомненно, ведет сейчас эту вульгарную девицу к себе в… нет, в наш лифт. Я задрожала и, прижав папку с документами к груди, еще раз осмотрела манекены, чтобы успокоиться.

На одном из манекенов алая шелковая блузка оказалась расстегнутой. Не забыть сказать декоратору витрин.

Джим в одиночестве ждал меня в фойе. Девицы нигде не было видно. Мы молча, стоя бок о бок, поднялись до моего этажа. В лифте слабо пахло мускусом и пачулями. Стальная дверь распахнулась у моего зеркального входа, свет лифта залил дорожку до темной квартиры.

– Еще раз спасибо за чудесный подарок, – пробормотала я и, не глядя на Джима, вышла.

Двери с шипением закрылись, и я оказалась наедине с несметным количеством собственных отражений по обе стороны лифта.

Я была несчастна. В тот момент, ma chère, мне было так одиноко. Приготовив отвар из трав, я пошла в ванную.

Снятие макияжа обычно занимает у меня много времени. Я всегда начинаю с глаз, чтобы тушь не размазывалась по всему лицу, потом протираю лицо и в последнюю очередь губы. Опускаю ватный тампон в лосьон или молочко и стираю помаду. Я подняла белый тампон, окрасившийся в розовый цвет, и представила те красные губы, целующие Джима наверху, и его лицо, измазанное огненной помадой шлюхи. Из зеркала на меня смотрело побелевшее чистое лицо. Груди были не столь твердыми и упругими, как раньше. Мне было сорок четыре, и без макияжа в отношении возраста не было никаких сомнений.

Натянув через голову ночную рубашку и накинув пеньюар, я вернулась к лифту и нажала на кнопку его этажа. Раньше без приглашения я никогда не поднималась.

Двери распахнулись, и я оказалась рядом со статуями в мраморном пространстве, созданном мною для него.

Джима видно не было.

– Джим! Джим!

Мой голос отдавался эхом в каменной тишине. Я направилась к лестнице, кремовый шелк рубашки развевался при каждом шаге.

– Джим!

Наверху хлопнула дверь, звук прокатился по мраморной лестнице, и я ринулась наверх к Будде. Джим в развевающейся над брюками рубашке и босиком выскочил из коридора. Мы встретились наверху.

На публике, встречах, под давлением Джим всегда был спокоен, сейчас у него в глазах было что-то дикое. Я слишком злилась, чтобы понять, я видела только яркие красные пятна вокруг губ, на шее, словно укусы голодного вампира.

– Что случилось? – нетерпеливо спросил он. – Что-нибудь произошло?

– Я тебя не понимаю! – крикнула я.

– О чем ты?

На мгновение на его лице появилось то самое открытое мягкое выражение, какое я видела у него, спящего в Оберфальце.

– Почему ты на мне женился?

Я не могла остановиться, во мне кипели тревога и волнение.

Его лицо стало непроницаемым.

– Ты же знаешь… наш договор.

И лицо, и голос были безжизненными.

Я рассердилась еще больше.

– Я всего лишь просила фальшивой помолвки, но ты настоял на браке. Почему?

– Ты действительно не знаешь ответа?

Лицо у него исказилось от ярости.

Он шагнул ко мне. Я выбросила вперед руку и, накрыв ладонью его губы, размазала по щекам красную жирную грязь. Даже в ярости меня удивила мягкость его кожи. Он схватил меня за руку и притянул к себе, но я вырвалась.

– Твой подарок, – подавив всхлип, заявила я. – Я даже поверила, что это что-то значит.

И отступила, стараясь держать себя в руках – ни за что не заплачу у него на глазах.

– Но теперь…

Я вытянула руки в красной помаде.

– Теперь понимаю, что он ничего не значит.

Прежде чем двери лифта закрылись, я оглянулась.

Он все еще стоял наверху, наблюдая за мной, вытирая пальцами помаду.

Глава 25. Средство для удаления макияжа

Ты меня знаешь, ma chère, у меня свои привычки, и я их придерживаюсь. Я очищаю лицо всегда без спешки. Наношу тональную основу, подвожу глаза, наношу тени, крашу ресницы, потом румяна, хайлайтер, шейдинг, снова подводка глаз и три слоя помады, оставляя два первых на салфетке. Но сегодня все бесполезно, взгляни, ma chère, я все перепутала. Я похожа на диснеевскую ведьму, никакой элегантности.

Казалось бы, много лет оттачиваешь разные навыки, стили, а получается черт знает что. Слава богу, есть этот небольшой флакон: накапала побольше на ватный тампон и – presto[42] – все стерла, можно начинать сначала. Думаю сегодня обойтись чем-нибудь попроще. Если долго с кем-то не виделся, макияжем лучше не злоупотреблять. Согласна, ma chère?

После нашей годовщины я недели две избегала Джима, потом мы с Грасой отправились в тщательно подготовленное путешествие, которое он нам устроил. В Италии забыть о нем было невозможно – он, словно дух, заботливо сопровождал нас повсюду – его планы и договоренности заполнили наши дни. Граса – замечательная спутница, она водила меня по Риму, Флоренции и Венеции, каждый вечер читая об истории, архитектуре и сокровищах искусства, которые нам предстояло увидеть. Изысканный Меран ее очаровал.

Кристль встретила ее очень радушно, что меня поразило – тогда в тех местах нечасто можно было встретить человека с иным цветом кожи, поэтому я слегка беспокоилась за Грасу. Мы пробыли там дня два, я нашла подрядчиков и начала реконструкцию виллы.

Когда нанятая Джимом машина отвезла нас в горную узкую долину в Оберфальц, Граса примолкла. Машина остановилась перед рестораном.

– До́ма! – иронично сообщила я, но, несмотря на это, была искренне тронута тем, что он снова принадлежит мне.

– Ты здесь выросла? Во всей этой темноте?

Я огляделась. Если взглянуть на окружающий мир глазами Грасы, которая так привыкла к огромным просторам Бразилии, эта альпийская долина, использовавшая на дело каждый ровный кусочек, каждый дюйм на посадки, огороженная темными стенами елей, догоняющих небо и горы, сбивала с толку. За все годы я никогда не переставала считать Фальцталь прекрасным, таким он и был. И все же Граса не ошиблась, это был ограниченный мир, узкий и темный. Неудивительно, что я отсюда сбежала, неудивительно, что не спешила возвращаться.

Прежде чем вернуться в Милан, мы остановились на пару дней у Лорина Майера. Мои два самых близких друга сумели найти общий язык, говоря на невообразимой их смеси, подбирая каждое слово, пока в глазах собеседника не забрезжит понимание. Я предоставила их самим себе, взволнованных и разочарованных, чувствуя себя в их компании как дома. В самолете я стала размышлять, где у меня дом: прекрасная вилла в Меране, где мы с Грасой жили вместе с моей сестрой, старый Gasthaus в Оберфальце, где жил управляющий, дом Лорина Майера с мебелью матери, квартира Грасы в Гринвич-Виллидж, где мы жили вместе, или моя квартира под апартаментами Джима в небоскребе Митчела?

В Нью-Йорке я только сильнее разволновалась. Джим всегда был слишком занят, по словам его секретарши, которая звонила мне, чтобы отменить наши еженедельные встречи. Вместе с моей поездкой и этими отменами прошло почти два месяца, как я его не видела. Отмена ни с того ни с сего светских выходов, избавление от нашего общего календаря событий было неправдоподобным, меня не обманешь. Я гадала, как долго он будет меня избегать. Может, уже готовил бумаги о разводе «по обоюдному согласию». Меня мучила бессонница, и я оставалась ночевать у Грасы.

Я сказала себе, что не смогу принять еще одну унизительную встречу, но Граса возразила, что у меня нет прав считать это унижением, ведь я сама на такое согласилась.

Однажды во вторник моя секретарша соединила меня с секретаршей Джима.

Я чуть-чуть помедлила, прежде чем поздороваться, настраиваясь на самый беззаботный тон:

– Здравствуйте, Джин. Не извиняйтесь за отмену встречи. Я-то знаю, как он занят.

– Ой, нет, миссис Митчел, – его персоналу я позволяла себя так называть, – ничего подобного. Нет, он, конечно, занят…

Она была необычно взволнована. И, немного помолчав, выпалила:

– Я звоню, чтобы пригласить вас сопровождать его в деловой поездке.

Я вздохнула и взяла в руки ежедневник.

– Когда?

– Завтра.

– Завтра?

Я уронила ручку. К счастью, она не видела ужаса на моем лице.

– Да. У него встреча в Германии. Дело деликатное. Необходим переводчик, которому можно доверять.

Я не видела в этой просьбе никакого смысла. Я не получала от него ни строчки почти три месяца после короткой записки: он надеялся, что мне понравилась поездка. Записка была приложена к букету красных роз – красных! Ma chère, какая наглость! – ждавших меня по возвращении из Италии.

А теперь командует: срочно, как же, сейчас кинулась.

– У меня скопилось много дел, – сухо сказала я. – Я только что вернулась из поездки.

– Извините, миссис Митчел, но он не стал бы настаивать на вашем присутствии, не будь это крайне важно. Так он сказал.

Джин нервничала. До сих пор он всегда «приглашал», «просил», «умолял», но на этот раз прозвучало «настаивать».

– Насколько это важно? – со страхом спросила я.

– Ох, миссис Митчел, – напряженно ответила она, – я понятия не имею, в чем там дело. Только, когда ему позвонили из Германии, он побелел как полотно и сказал мне ни с кем его не соединять в течение получаса. – Она понизила голос: – Такого никогда не было.

Я заволновалась: что же его так обеспокоило, что он прервал завесу молчания.

Отчего же непробиваемый мистер Митчел побелел как полотно? Теперь я сгорала от любопытства.

– Хорошо, Джин. На сколько дней рассчитана его командировка?

– Он возвращается в воскресенье, то есть на пять дней.

Я нахмурилась. Это долго.

– Сообщите, что я полечу с ним.

– Боюсь, невозможно, он уже отбыл. Сейчас, наверное, в самолете. Он распорядился, чтобы я посадила вас на следующий рейс. Полетите сегодня?

Вряд ли он будет встречать меня в аэропорту. Какое бы дело ни привело его в Берлин, оно наверняка срочное, и он просто не сможет меня встретить сам. Когда пассажиры хлынули в зал прибытия, я проверила табличку с моим именем. Однако сразу увидела его в пиджаке и брюках из хлопчатобумажного твида, стоявшего неподалеку от орды таксистов и осматривавшего прибывших пассажиров. Даже в пиджаке он выглядел элегантно. Однако я заметила, что он не одет для официальной встречи.

Я пошла ему навстречу, носильщик толкал тележку с багажом – не зная распорядка, я подготовилась на все случаи жизни, взяв с собой пару тяжелых чемоданов. Увидев сначала багаж, потом меня, он приветственно помахал мне газетой. Он было улыбнулся, но при виде моего каменного лица посерьезнел.

– Роза, – сказал он, наклонившись ко мне и потом выпрямившись, словно передумал целовать при встрече, – хорошо долетела?

– Здравствуй.

На нем даже галстука не было. Я была вне себя.

– Я так рад, что ты здесь.

– Мы сразу пойдем на встречу? – намеренно спросила я.

– Нет, у нас есть чуть больше часа. Хочешь поехать в отель и освежиться?

– Да, переоденусь во что-нибудь более подобающее.

Он, похоже, не заметил иронии.

Он положил руку мне на локоть и повел сквозь толпу к машине. В отеле сказал, что подождет в баре, пока я пошла в свою комнату. Я разволновалась еще больше: он никогда не пил перед деловыми встречами. У нас, как обычно, был люкс с двумя спальнями, и его одежда была разбросана в меньшей комнате с двумя кроватями.

В такси он ехал молча, погруженный в свои мысли, временами поворачиваясь и кидая на меня взгляды. Хотя он был так задумчив, что скорее даже не замечал, что делает. Каждый раз, когда он поворачивался ко мне, до меня долетал резкий запах виски. Я еще никогда не видела, чтобы он хоть чуть о чем-то беспокоился. Злость исчезла, и я встревожилась. Такси доставило нас к приземистому скромному бетонному зданию.

– Ты это покупаешь? – недоверчиво спросила я.

Здание было ничем не примечательно. Происходило что-то странное.

– Что? – рассеянно спросил он.

Я показала рукой на здание, и он нервно улыбнулся.

– Нет. Но у нас здесь встреча.

Он нажал на кнопку и дождался гудка и щелчка открывшегося замка, потом вошел. Я поднялась вслед за ним на третий этаж и прошла по коридору со множеством синих дверей. Дверь, перед которой он остановился, ничем не отличалась от других. Синяя краска местами облупилась, на потускневшей латунной табличке виднелась цифра «тридцать семь». Один вид наводил тоску.

– Пришли.

Он расправил плечи, словно набираясь сил, постучался и открыл дверь.

Сидевший за обшарпанным столом полный молодой человек вскочил. Он был в костюме с иголочки, даже рубашка была накрахмалена на фабрике и до этого ненадеванная.

Галстук бросался в глаза вульгарностью, похоже, молодой человек купил новый костюм специально к нашей встрече, кроме одежды, в офисе новых вещей не наблюдалось. Стол был из магазина секонд-хенд, металлические картотечные шкафы, видимо, пережили обе мировых войны.

Он обошел стол.

– Добрый день, мистер Митчел.

Он пожал руку Джиму и подал мне – она была холодной и липкой.

– Добрый день, миссис Митчел, приятно познакомиться.

– Он говорит по-английски! – сердито сказала я Джиму.

– Ах да. Извините, мистер Торманн, я кое-что скрыл от жены.

– Конечно, – повернулся ко мне Торманн. – Миссис Митчел, позвольте представиться: Карл-Хайнц Торманн, частный детектив.

Он слегка поклонился.

– Частный детектив? – повернулась я к Джиму. – Так речь не о деловой сделке?

– Давай послушаем мистера Торманна. Тебе будет интересно.

А я-то на неделю забросила важные дела. Примчалась следующим рейсом, едва собрав вещи. Не выспалась.

Я была измучена, а Джим врал мне о цели поездки.

– Хватит! – бросила я. – Это уже слишком! Сначала та девица, три месяца молчания, потом тащишь меня на другой конец света из-за… не знаю зачем, но нанимаешь детектива, чтобы за мной шпионить? Я ухожу.

Я подошла к лифту и стала нажимать на кнопку, когда Торманн, не Джим, меня догнал.

– Bitte, Gnädige Frau Mitchell, – заботливо пропыхтел по-немецки Торманн с саксонским акцентом. – Насчет мужа вы ошибаетесь, он человек достойный. Взгляните, пожалуйста.

Он протянул мне фотографию.

Лифт поднялся, и двери открылись, осветив фотографию худощавого седеющего человека среднего возраста в очках. Я не сразу его узнала.

Дверцы лифта закрылись, и, дотронувшись до холодного металла, я перевела дух.

– Ваш муж попросил меня разыскать этого человека, Томаса Фишера.

Это был Томас, ma chère, первый мужчина, которого я любила.

– Давайте вернемся в кабинет. Мне нужно показать вам что-то еще.

– Еще?

Лифт, громыхая, поехал вниз.

– Да, будьте добры, пройдемте в кабинет.

Я как во сне шла за ним в кабинет.

Джим смотрел в окно. Когда мы вошли, он повернулся и сел на стул, а Торманн занял место за столом, на котором, кроме папки, ничего не было.

– Садитесь, пожалуйста, – умоляющим голосом произнес он. – Так лучше.

Он подождал, пока я села.

– Как я уже объяснил, ваш муж попросил найти Томаса Фишера.

Я снова взглянула на фотографию. Портрет был официальный, и он явно позировал, сидя за столом с книгами и глядя прямо в камеру. Я оторвала взгляд от снимка и взглянула на Джима, тоже уставившегося на фото. Лицо его было мертвенно-бледным.

– Ваш муж просил найти эту женщину, – сообщил Торманн, доставая из папки фотографию полной довольной домохозяйки.

Ее сфотографировали на улице. Портрет был четким, остальное размыто. Она шла спокойно и явно не подозревала, что ее снимают, несла авоську и газету и смотрела вперед.

– Ида Шуртер, – выдохнула я.

– Ранее известна, как Ида Шуртер, – согласился Торманн.

Я положила снимки и посмотрела на Джима, который не сводил глаз с Торманна.

Торманн сдержанно кашлянул.

– А это молодой человек.

Он вручил мне третью фотографию.

Молодой человек чуть старше двадцати лет с волосами до плеч в яркой хипповой футболке был мне незнаком. Как и Иду, его снимали мощным объективом. Они явно не знали, что их снимают, вторгаясь в частную жизнь. Он тоже шел по улице с вязаной сумкой через плечо, бессмысленно глядя вперед.

Чем дольше я на него смотрела, тем больше внимания привлекали его глаза, синие, совсем как мои.

– Это мой сын.

– Да.

– Он жив.

– Как видите, жив и здоров.

– Вы его нашли.

Слова были мои, но я их не понимала.

– Миссис Митчел, поэтому ваш муж и послал за вами так быстро. Он не стал бы вас разочаровывать, если бы мне ничего не удалось разведать, но, как только узнал, что дело закончилось успешно, не медлил ни минуты.

– Что вы узнали? Как вам удалось их найти?

– Ну, поначалу казалось – случай, труднее некуда. Три человека, о которых известны лишь имена и адреса двадцатилетней давности, но все оказалось гораздо проще.

Герр Торманн преобразился: он был доволен собой и откинулся на спинку стула.

– Фамилия Фишер слишком распространенная, в телефонной книге Берлина значится свыше двухсот человек, и Томасов тоже прилично, то есть все равно что искать иголку в стоге сена. Но помогла одна деталь: он изучал экономику.

Сначала я зашел в тупик, но потом подумал, может, он не здесь.

– Не здесь?

Торманн покачал головой.

– Не здесь, в Западном Берлине, а там, в Восточном. Ну а дальше все оказалось, как вы говорите, «проще простого». За стеной он профессор университета, преподает экономику и советник по экономическим вопросам при ЦК партии, к тому же старый друг Хонеккера.

– Это на него похоже, – заметила я, с удивлением чувствуя, что улыбаюсь.

– Остальное не составило труда, – усмехнулся Торманн. – Учитывая, что он женат на Иде Шуртер.

Я встала. Меня захлестнуло волной чувств.

– Он на ней женился? Томас женат на Иде?

– Да, – помолчав, подтвердил Торманн.

Я села и взяла папку с фотографиями. На некоторых они были вдвоем: Томас и Ида. Я смотрела на нее, и меня охватила ярость. Мало того что она похитила у меня сына, так еще и Томаса соблазнила, мою первую любовь.

– И он официально усыновил Лорина, – счастливо сообщил мне Торманн.

Томас усыновил моего сына, ублюдка Шляйха, сына человека, которого уничтожил. Я схватилась за голову. Меня словно ножом пронзило.

– Он его усыновил?

– Да. И других ее детей.

Неудивительно, что Ида с удовольствием делала покупки для семьи, которая должна была быть моей. Я всегда боялась посмотреть, найти след к могильному камню, и вот нашла. Они все были там. Счастливое семейство. Макс – вылитый Оттмар, а Френи – худенькая копия матери. Я их ненавидела.

Но нашла их не я. Я вдруг поняла, что Джим довел до конца то, чего я всегда боялась. Во мне вновь закипел гнев. По какому праву он вторгается в мое прошлое? Что себе позволяет? Он не сказал ни слова после оскорбления с девицей с красной помадой в день годовщины свадьбы и теперь без спроса лезет в мою жизнь. Он знал обо мне все. Наверное, больше, чем я сама.

Я так порывисто вскочила, что опрокинула стул и пулей вылетела из комнаты.

Берлин – город небольшой, а, поделенный пополам, как в те дни, был еще меньше, чем сейчас. Я промчалась мимо машины, ждавшей Джима, и пошла пешком. На мне была пара туфель на платформе, не сказать что неудобные, но явно не предназначенные для долгой ходьбы.

Свернув на торговую улицу, я нашла банк, где поменяла доллары, прежде чем поймать такси до KaDeWe, «Торгового дома Запада», самого знаменитого торгового центра в Берлине и единственного, о котором я слышала.

Через полчаса угнетенная однообразным и благоразумным ассортиментом магазина, но в более подходящей обуви, я села в такси и поехала к контрольно-пропускному пункту «Чарли». Во мне все еще бурлила тупая ярость, я должна была двигаться, побывать в Восточном Берлине, где жил Лорин. А Джима видеть не хотела.

Через границу я переходила долго и медленно и немного спустила пары злости. Пришлось поменять тридцать марок, и меня предупредили, что я не смогу вернуться, пока их не потрачу.

Тратить деньги я всегда умела, но здесь и это оказалось непросто.

Перейдя границу, я словно окунулась в послевоенные годы. Прошлась по Фридрихштрассе с разрушавшимися колоннадами, вышла на знаменитую Унтер-ден-Линден, длинную дорогу с липами, дошла до Университета Гумбольдта. Остановившись у здания, я размышляла: вдруг там сейчас Томас. Может, даже увидела бы его, если бы простояла там весь день.

Потом двинулась дальше, мимо Старого и Нового музеев, Пергамского музея. Зеленый купол берлинского кафедрального собора поднимался над площадкой, которую я приняла за пустое пространство после взрыва бомбы. Я поняла, что не готова к встрече с Томасом. Я словно была контужена, как и этот город.

Голод, жажда, усталость вели меня дальше. Поиски кафе, где можно потратить деньги, или даже ресторана ни к чему не привели, и, только выйдя с Музейного острова в старые кварталы с маленькими двориками, с домами, помеченными пулями, исполосованными шрапнелью и взрывами, я наткнулась на бакалейные магазинчики.

Шагая по улицам в костюме идеального покроя и желтовато-коричневых замшевых ботинках, с сумочкой из крокодиловой кожи и пакетом из KaDeWe в руках, я ловила на себе суровые недоброжелательные взгляды.

В магазинах коробил слух резкий саксонский акцент, но взгляды берлинцев невольно смягчались, когда они слышали певучий тирольский диалект.

К пропускному пункту «Чарли» я вернулась довольно поздно с большим пакетом книг из Пергамского музея. Перед возвращением на Запад я положила бесполезную кучку алюминиевых монеток, считавшихся деньгами, на оставшуюся банкноту, как чаевые после ужина.

Когда я прошла кафе Adler за первым поворотом после КПП, оттуда вышла фигура и направилась ко мне.

– Прости, – быстро сказал Джим. – Плохо получилось.

Я продолжала идти, и он шел рядом.

– Хотел сделать сюрприз, а не засаду.

Мы шли молча. На дороге появилось такси, огни казались размытыми моросящим дождем. Джим шагнул к дороге и поймал машину.

Я не проронила ни слова ни в такси, ни в фойе отеля, ни в лифте, не взглянула на него, даже когда он открыл номер и посторонился, пропуская меня вперед. Уронила сумки, скинула туфли и направилась в ванную, где умылась, очистила лицо от макияжа и увидела свои глаза: их пронзительную синеву окаймляла краснота. Кожа у меня бледнела с каждым намоченным лосьоном тампоном, а в тусклом освещении тем более. Я сняла весь грим и вернулась к Джиму.

Он с мрачным и бледным лицом сидел на диване, разглядывая карту Берлина, рядом лежал путеводитель. Я не стала садиться, смотрела на него стоя.

– Я пыталась понять, что произошло, но никак не соображу, – резко заметила я. – Мы заключили деловую сделку. Личные проблемы сюда не входили.

– Иногда все меняется, – слабо ответил он.

– Тебя так увлекает копаться в моих тайнах, вытаскивать на поверхность самое больное или постыдное и выкладывать перед чужим человеком, как этот детектив? Ты находишь это забавным?

– Нет, – пробормотал он. – Я не для этого старался.

– Нет, это совсем не та забава, которую ты устроил в тот вечер, который так хорошо начинался. Бумажная годовщина! Нужно было порвать документы.

– Мне хотелось подарить тебе те дома.

Мистер Сама Непроницаемость потерял хладнокровие.

– Я растрогалась, по-настоящему растрогалась, – холодно сообщила я и помолчала, чтобы он проникся. – А потом ты притащил ту шлюху в наш лифт.

Я уставилась на него.

– Мне пришлось подниматься с тобой и нюхать ее дешевый парфюм. Ты хотел меня унизить?

У него вытянулось лицо, как у мальчишки, пойманного с поличным. Он потер шею.

– Хотел, чтобы ты ревновала, – поморщившись, признался он.

– Ревновала? – усмехнулась я. – Нет, мне было стыдно, что я такая дура.

Граса предупреждала. Нужно было прислушаться.

– Извини, получилось не совсем то, что я хотел, но…

– Почему? – закричала я. – Просто скажи мне почему. А потом полетим домой и разведемся.

Он встал и вышел в комнату с двумя кроватями, я слышала, как он берет вещи и бросает. Потом наступила тишина. Я ждала, что он вернется в гостиную и придумает какую-то историю. Сев на диван, который еще хранил его тепло, я просмотрела его путеводитель, наверное, я услышала шорох, потому что подняла голову.

Он стоял в дверях, неуверенный в себе и белый как полотно. Джим Митчел не мог скрыть волнения.

– Ты должна мне верить. Больше я ничего не прошу.

– Развод? Мне кажется, ты этого хочешь.

Он шагнул ко мне.

– Я думал, что ты наконец поймешь.

– Пойму что?

Он только развел руками.

– Не знаю, как еще это доказать.

– Доказать что?

– Я в полной растерянности. С того самого момента, как ты вошла в кабинет, все, что ты говорила, было правильно.

Он криво улыбнулся.

– Я не умею себя толком вести, и со вкусом у меня паршиво. И тут все испортил.

– И?

– И… Я еще никому такого не говорил раньше, но…

Он сделал еще один шаг.

– Я тебя люблю.

На мгновение я потеряла дар речи. Потом засмеялась.

– Что за чушь! Это твоя козырная карта? И ты решил, что я поверю? Да ты никогда меня не любил. Та девица в лифте была не единственной.

Я замолчала, переводя дух, а потом продолжила, чтобы мой ледяной тон отбил охоту шутить:

– Ты так привык получать все, что захочешь.

Он отступил, прижавшись к косяку.

Я задыхалась, и его грудь то поднималась, то опускалась – он тяжело дышал. Я пронзила его самым холодным презрительным взглядом, но, к его чести, он не отвел глаз.

– Ты права, – наконец согласился он. – Мне не приходилось завоевывать женщин, они сами бросались на меня или на деньги. Но с тобой нельзя играть, тебя нельзя купить. Может, поэтому я и влюбился с самого начала. Врать не буду: недоступность делала тебя еще привлекательней.

– Тебе нужна была добыча, – сказала я, стискивая руки.

– Но ты… ты пробудила во мне то, о чем я не подозревал. Я влюбился в тебя, Роза, и с каждым днем влюбляюсь все больше. И не знаю, как привлечь твое внимание.

Моя злость заледенела. Его слова неслись на меня лавиной, но я была так глубоко в снегу, что ничего не слышала. Я презрительно фыркнула.

Он стукнулся головой о косяк.

– Ты все можешь купить сама, все, что захочешь, и, когда я увидел тебя с Лорином, меня вдруг осенило: есть на свете то, что тебе просто необходимо, только ты сама об этом не догадываешься. И это единственное, что я могу для тебя сделать. Я хочу вернуть все, что ты потеряла в черной дыре, чем тебя можно вылечить, потому что ты не полюбишь снова, пока не залечишь раны.

Он глубоко вдохнул и, не мигая, встретил мой взгляд.

Потом подошел поближе и поднял карту со стола.

Под ней лежала папка.

– Завтра в десять герр Торманн ведет нас к ним. – И протянул папку.

Абсолютно выбившись из сил, он ушел в маленькую спальню.

Я остолбенела, но пламя злости во мне еще не погасло.

– В самом начале ты сказал, что хочешь знать все, провести необходимое исследование, – сказала я ему вслед. – Ну, теперь ты знаешь обо мне все. Взгляни хорошенько.

Он вернулся в гостиную.

Я взбила волосы и подняла лицо без макияжа. Весь гламур был удален начисто.

– Ты раскрыл все мои секреты. Вот такая я на самом деле. Надеюсь, ты доволен.

Глава 26. Масло для ванн

Я так волнуюсь, думая о сегодняшнем вечере, словно пытаюсь развалить дело своими руками и никогда не подготовлюсь к встрече. Чего бы я ни коснулась, воспоминания тут как тут. Я так долго стою здесь и задерживаю тебя болтовней о прошлом. Кто бы мог подумать, что я так разнервничаюсь после всего, через что прошла? Не знаю, успею ли принять ванну, ma chère, но ты права, нервишки расшалились, так что приму по-быстрому. Открой воду, пока я выберу хорошее масло.

Сегодня нужно что-нибудь успокаивающее. Слушай, в этом флаконе миндальное масло – добавлю его и несколько капель эфирных, по настроению. Да, ma chère, герань для бодрости и бергамот, чтобы успокоиться. Сейчас забавно вспоминать, что в детстве я знала только один рецепт красоты: миндальное масло нужно втирать в кожу, чтобы избежать растяжек при беременности. Во время войны его было не достать, и это был повод для беспокойства, а сейчас я могу добавлять его сколько хочу, как возлияние богам красоты и отдохновения. Взгляни, что оно творит с кожей – совсем неплохо для женщины шестидесяти трех лет. Так хочется произвести приятное впечатление. Интересно, мы поцелуемся или обойдемся рукопожатием?

Прошлый раз я так нервничала, когда герр Торманн привез нас на узкую улицу с высокими ветхими домами в бывшем еврейском квартале в районе Монбижуплац около синагоги в Восточном Берлине. Оказывается, днем раньше я бродила неподалеку. Торманн вышел из машины и открыл мне дверцу, но я не могла сдвинуться с места.

У меня не было сил. Я сидела в машине, вдыхая тяжелый запах одеколона, и меня охватывала паника вплоть до потери сознания.

Ma chère, представляешь? Прошло столько лет. В последнюю нашу с Томасом встречу мне было шестнадцать, а ему двадцать три. Теперь мне было сорок четыре, а у человека на снимке виднелась седина. Еще труднее было представить, что Лорин, мой сын, был на одиннадцать лет старше меня, когда я его родила, и на девять, когда оставила его в Санкт-Галлене. Ему исполнилось двадцать восемь.

Когда я наконец заставила себя выйти из машины, Джим нежно повел меня на тротуар за герром Торманном, остановившемся у многоэтажки.

Тот позвонил в дверь, послышался щелчок, и дверь открылась.

Герр Торманн повел нас вверх по витой лестнице. Пропустив Джима вперед, я схватилась за тусклые латунные перила в стиле модерн.

Наверху распахнулась дверь.

– Добрый день, фрау Фишер, – донесся до меня голос Торманна.

Пока я медленно поднималась по лестнице, на пороге квартиры появилась Ида, пожимавшая руку Джиму. Она располнела и была одета в блеклое бесцветное платье. С лица ее не сходила улыбка – она явно нервничала. За ней из квартиры вышел долговязый, сутулый, коротко подстриженный седеющий мужчина в очках. Томас.

Джим пожал ему руку, послышался шум и обмен приветствиями. Я стояла наверху и ждала, когда появится Лорин. Ида отделилась от мужчин и пошла ко мне с распростертыми объятиями.

– Роза, наконец-то.

Я не ответила и не пошла ей навстречу. Она остановилась передо мной.

– Фрау Фишер, я так рада вас видеть.

Это был не самый приятный час, ma chère, но я от тебя скрывать не стану. Вспомнилось, как в Санкт-Галлене она перестала говорить мне «ты» и звать по имени. Мало того что она украла у меня сына, так еще вышла замуж за Томаса. И хотела, чтобы мы были друзьями.

– Зови меня Идой, пожалуйста.

Она взяла меня за руку той самой рукой, за которую цеплялся Лорин. Которой ласкала по ночам Томаса. Я рассердилась.

– Конечно, Ида, – холодно ответила я. – Похоже, мы одна семья.

Она обняла меня. Я держала руки по бокам, сжимая сумочку.

– Проходите, – пригласил стоявший в дверях Томас.

Ида обиделась – это было написано у нее на лице, но выдавила улыбку и, взяв Джима под руку, повела его в квартиру. Торманн шел за ними.

Лорин так и не появился. Я шагнула в дом и увидела, как Ида, Джим и Торманн исчезли в длинном коридоре и в комнате. Я прислонилась к стене. Томас закрыл входную дверь и остановился передо мной. Мгновение никто из нас не двигался и не говорил ни слова.

– Что ж, Роза, – наконец сказал он, и его голос вернул меня в прошлое, – хорошо выглядишь. Я старею быстрее, чем ты.

– Ты профессор, – улыбнулась я. – Это неизбежно.

– Да, – неуверенно улыбаясь, подтвердил он. – Ни на что другое я не гожусь.

Я набрала побольше воздуха. Неизвестно, сколько мы пробудем наедине, прежде чем присоединимся к остальным. Но мне нужно было кое-что сказать.

– Я думала, что ты погиб, – нерешительно сообщила я. – И только в 1963 году узнала, что жив.

Он кивнул, я видела напряженную работу его мысли и глаза, которые все еще мерцали с тем же добрым пониманием.

– Профессор Гольдфарб?

– Да. Я встретилась с ним в Иерусалиме. Но я понятия не имела о тебе и Иде.

– Я поехал в Санкт-Галлен искать тебя. А нашел Лорина.

В его голосе не слышалось ни враждебности, ни злости, только голые факты.

– И, – продолжил он, – Оттмар умер.

– Я ждала два года.

Мой голос оборвался.

– Почти год после окончания войны…

И умолкла. Мы оба знали, какой беспорядок творился после войны, как тяжело было ездить, особенно в Германии.

Его могли отправить в Россию, почем знать.

Он не обратил внимания на мою защитную реакцию и продолжил:

– Ида рассказала, что ты вышла замуж и улетела в Бразилию.

– Я думала, что ты погиб, – тупо повторила я и, открыв сумочку, достала носовой платок и смахнула слезу, не дав ей испортить макияж.

– Времена были смутные, – заметил он без раздражения.

– Я слишком быстро сдалась.

Я вытерла второй глаз.

– После войны была такая неразбериха. Я не мог послать ни слова, – пояснил он.

Опять суровые факты.

Я вздохнула и стала копаться в сумочке, оттягивая время. Он подавал события так, будто мы жертвы обстоятельств, я-то понимала, что это не так. Каждый сделал свой выбор. Я выбрала отъезд. Он вернулся за мной. Это я во всем виновата.

Нужно было честно признаться.

– Я больше не могла оставаться одна. Не хотела оставлять Лорина.

Я посмотрела в его немигающие глаза.

– Я приехала за ним, но…

– Ида рассказала мне о той встрече в Санкт-Галлене, о том, как он тебя не узнал. Ты поступила правильно.

– Я всю жизнь сомневаюсь.

– Он был счастлив. Когда я нашел Лорина, он был так на тебя похож…

Он опустил глаза.

– Ида осталась одна с тремя детьми без отца… Ну, остальное очевидно. Она очень хорошая женщина.

– Очень, – вздохнула я, стыдясь, как вела себя на лестничной площадке. – Я бы никогда не доверила его кому попало.

– Ты должна это помнить.

Не прошло и суток с тех пор, как я обнаружила, что у нее есть все, о чем я мечтала. Возможно, я перенервничала и была разбита после перелета через океан или остолбенела от множества сдерживаемых чувств, но до сих пор я не вспоминала о ее доброте. И только со временем я признала, что стала Розой Дюмаре Митчел, потому что ей доверяла.

– Я ее люблю. Сначала не любил, то есть не так, как любил тебя, Роза, но сейчас люблю.

– Понятно.

Я положила платочек в сумочку.

– А помнишь ту последнюю ночь? – Он понизил голос.

– Конечно, помню, – прошептала я, на мгновение вернувшись с ним в кровать.

Как и много лет назад, от его взгляда затрепетало сердце.

Он откашлялся.

– Воспоминание о той ночи… – И шумно выдохнул: – Помогло мне пережить войну. Потом привело меня к Лорину и Иде. Если бы это был просто Лорин, кто знает? Может, мы бы до сих пор тебя ждали.

– Ну что за глупости, – ответила я, не удержавшись от застенчивой улыбки, будто прежняя девчонка.

Он шагнул ко мне.

– Разве?

Он стоял так близко, что, если бы кто-нибудь из нас пошевелился, мы коснулись бы друг друга губами. Оба тяжело дышали, жадно всматриваясь друг в друга. Чего искали? Забытых воспоминаний, фантазий молодости – не знаю, ma chère, но момент был опасный.

Он погладил пальцами мои руки, и я не отпрянула. Потом наклонился, и я подставила лицо. Его губы были такими же мягкими, как и много лет назад. В какую-то секунду целомудренный поцелуй чуть не превратился во что-то другое – трепетные губы приоткрылись для поцелуя и сплетения языков.

Сомкнув губы, я прижалась к его лбу своим.

– Ты пахнешь так же!

Осознание пришло из глубины души, я даже не подозревала, что помню все так отчетливо, и тут же всплыло, как мы, обнаженные, в полном единении сплелись друг с другом.

– И ты! – прошептал он.

Он встряхнул головой, отступил и прислонился к стене. Мы оба вспоминали одно и то же, словно вместе смотрели фильм.

Я пристально его разглядывала, все больше узнавая в зрелом мужчине юношу, которого когда-то любила. Я могла запросто отобрать его у Иды и разрушить свитое ею счастливое гнездышко. И зажмурилась: передо мной стоял очередной выбор.

Как ни странно, ma chère, о Джиме и его признании я начисто забыла. Ночь почти не спала, а проснувшись, так переживала из-за встречи с Лорином и Томасом, что дала волю злости. Граса предупреждала о возможных неприятностях, и не ошиблась. Можно просто убежать через коридор. А стоит прикоснуться к Томасу – и он опять мой, и о семье забудет, Ида останется ни с чем, а я избавлюсь от Джима.

– Нетрудно понять, как сильно тебя любит Джим Митчел. Он приложил столько усилий, чтобы нас найти, прекрасно зная, чем рискует, – вздохнул Томас.

Я выпрямилась.

Томас был прав, для Джима эта авантюра была самой рискованной. Как заметила Граса, он меня обыграл. Какой я была дурой, ma chère, ничего не видела, не слышала и даже не понимала, в какую игру мы играем.

– Нас ждут, – напомнила я.

Томас чуть помешкал и кивнул.

– Да, верно. Ида испекла торт.

Не знаю, понял ли он, что только что спас меня второй раз.

Войдя, я окинула взглядом столовую, но и там нас по-прежнему было пятеро. Конечно, Лорин больше тут не живет, он уже взрослый и, наверное, опаздывает. Только потом я заметила мебель. Она была из дома Иды в Санкт-Галлене. Стол так же накрыт полотняной скатертью, которую она тщательно гладила, пока я шила для нее платья, а дети играли на полу. Даже фарфор был тот же. Все было очень хорошо знакомо, только прошло много лет с тех пор, как я видела эти вещи, и людей, сидевших за столом, и меня не покидала тревога. Джим не сводил с меня глаз, читая по лицу, и я избегала его взгляда. Наверное, я только теперь начинала понимать его мотивы, но не могла простить его тактики.

И если я не стала разрушать дом Фишеров, это еще не значило, что я решила что-нибудь еще. Мне хотелось разузнать о Лорине.

На полированном серванте красного дерева лежала кружевная дорожка, а на ней много фотографий. Кружева я вспомнила, Ида очень гордилась свадебным подарком из Брюгге, узнала и свадебный портрет ее и Оттмара Шуртера. Рядом с ним была фотография ее и Томаса.

На ней был костюм «Бар», который я ей сшила, и в руках она держала маленький букетик, единственный признак, что фото свадебное.

В то время я думала, что она надела свое лучшее платье, но позже мне показалось, что она считала меня частью семьи. Я поставила рамочку и стала перебирать детские фотографии – взрослевших Лорина, Макса и Френи. Лорин был похож на кукушонка, так он отличался от остальных, которые были темноволосыми в Оттмара и кареглазыми, как Ида. Среди них была еще одна незнакомая мне девочка. Я присмотрелась. Светловолосая девочка с аккуратными хвостиками держала в руках большой бумажный конус. Фотография была сделана в первый школьный день.

– А это Габи, Габриэла, наша дочь, – гордо сообщил Томас.

– Ох, так у вас четверо?

У меня заколотилось сердце. А я-то чуть не украла Томаса у дочери, чуть не разрушила еще одну семью и честь этого самого принципиального из людей. Злость исчезла, и мне стало стыдно.

– У вас много работы, – пробормотала я.

– Теперь не так уж и много.

Ида разрезала торт.

– Роза, иди сядь.

Джим встал и выдвинул мне стул. Я села рядом с ним, хотя есть не хотелось.

– А где Лорин? Его здесь нет? – спросила я.

В комнате стало тихо. Внезапное молчание нарушила Ида:

– Роза, пойми, Лорин тебя совсем не помнит.

Ида не говорила по-английски, и я перевела Джиму.

– И мы никогда ему не рассказывали, не хотели, чтобы он чувствовал себя обделенным, менее любимым.

– Он обо мне ничего не знает?

Я говорила по-английски и сжала плечо Джима.

– Он узнал, – ответил по-английски Томас с четким акцентом.

– Он служил в армии и приехал домой на выходные, – продолжила Ида. – Мы всегда были осторожны. Но однажды он вернулся рано. Томас получает иностранные газеты в Центральном комитете, и он принес мне вырезку.

– Из «New York Times», – добавил Томас. – Статья о Исайе Харрисе, и там была его фотография, где он тебя обнимал.

– Он нашел вырезку на столе Томаса, – закончила Ида. – Я не успела ее убрать. Не знаю, почему она привлекла его внимание. Черных вообще редко снимают для газет, еще реже их можно увидеть с красивой белой женщиной. Может, лицо привлекло – вы так похожи. Потом пошли вопросы, один за другим, поэтому мы все ему рассказали.

– Он заметил, что всегда подозревал, что существует тайна, но никогда не догадывался какая, – вступил Томас. – Думал, что он наш внебрачный ребенок, что у нас была любовь, когда Оттмар был жив.

– Почему? – озадаченно спросила я.

– Он не похож на остальных, – развел руками Томас.

– Он был потрясен и расстроен, что я не его мать. О тебе мы тогда знали мало, кроме того, что ты улетела в Бразилию, а потом в США. Он рассердился и был растерян. Он любит джаз, здесь любовь к западной музыке воспринимают как бунт. Но джаз считается музыкой угнетенных, так что вполне принимается. Он читал о тебе заметки и вбил себе в голову, что ты его бросила ради примерного образа жизни. Он не поверил, когда я рассказала, что ты за ним приезжала и как это тебя огорчило. Он не верил, что тебя забыл, и обвинял в том, что ты его бросила. С ним было нелегко. А потом ты вышла замуж за мистера Митчела… Мы видели репортаж о вашей свадьбе на первой странице. Это его доконало.

– Что доконало?

Ида и Томас переглянулись.

– Он не хочет с тобой встречаться. Говорит, ему не нужны две матери и что партийные принципы не позволяют ему обниматься с такими капиталистами, как ты и твой муж, – смущенно сообщил Томас.

Ида смотрела в чашку.

– Он со мной не встретится? – недоверчиво покачала я головой. – Я его не увижу?

Мне словно выстрелили в сердце.

– Прости, в этот раз не получится, – ответил Томас. – Он упрямый, очень, весь в мать. Дай ему время.

На следующий день по дороге в отель и в самолете мы с Джимом почти не разговаривали. Голова у меня шла кругом. Я была счастлива, что и Лорин, и Томас живы, Ида о них заботится, их любит. Чего еще желать?

Приятно было узнать, что наши с Томасом давние чувства были не просто наивной детской мечтой, а настоящей любовью. Я и беспокоилась, и радовалась, словно выдержала экзамен, сбросила с плеч бремя вины, ощущая легкость до головокружения. Оживление омрачалось только реакцией Лорина, и я, как припев, повторяла слова Томаса: «Дай ему время».

Через несколько дней после возвращения в Нью-Йорк я стояла в кухне перед холодильником. Машинально открыв его, достала шампанское – у меня всегда есть в запасе одна или две бутылки, уже охлажденные – и два широких бокала для шампанского (узкие фужеры – дурацкое изобретение). Я стояла в коридоре, поджидая лифт и смотрясь в зеркало, потом улыбнулась и отвернулась. Какая разница, как я выгляжу? Это больше не имело никакого значения.

Второй раз я поднималась к нему в апартаменты без приглашения, зная, что после работы, перед тем, как куда-то пойти, он всегда принимает ванну, а его секретарша сообщила, что в тот вечер мы вместе обедаем.

Я постучалась в спальню, но ответа не услышала. Пройдя по ковру, услышала звук наполняющей ванну воды и подождала у двери. Шум льющейся в ванну воды смолк и послышался всплеск – Джим залез в воду. Я скинула туфли. Давно я не была такой довольной. Нет, ma chère, я не говорю о восторге от отношений с Иззи после горя или сладкого дурмана свиданий с Томасом, но о том чувстве глубокого удовлетворения, которое мы с Шарлем делили столько лет. На душе у меня было спокойно, я снова была влюблена.

Я постучалась в ванную.

– Кто там? – встревоженно вскричал Джим.

– Это я, Роза. Можно войти?

Послышались всплески воды в ванне.

– Да.

Я толкнула дверь плечом и бедром и очутилась в потоке теплого воздуха и знакомого запаха.

Джим сидел в ванне, выпрямившись, будто кол проглотил. Лицо его покраснело от горячей воды, стекавшей с коротко подстриженных волос. На груди виднелись темные завитки. Сильными руками он опирался на края ванны. С тех пор, как мы поженились, он похудел и был в лучшей форме, чем я представляла.

– По-моему, нужно отпраздновать, – заявила я, словно для меня не было ничего проще, чем заходить без приглашения к нему в ванную.

Я звякнула бокалами по мрамору Breccia Onciata, за которым столько гонялась, на секунду пожалев, что не выбрала розовое шампанское, чудесно смотревшееся бы на бежевом мраморе. Откупорив пробку, наполнила бокалы и вручила один ему. Он взял бокал и оперся о стенку.

– За что пьем?

Он пытался изобразить свою обычную маску, но не мог сдержать улыбку.

А тут еще я обезоружила его самой милой улыбкой.

– За тебя, Джим, за тебя.

Я подняла бокал.

– Я хочу поблагодарить тебя за все.

Он поднял бокал повыше, мы чокнулись и выпили.

Я облокотилась о мраморную столешницу и потягивала шампанское.

– Когда все стало настоящим, а не игрой?

Он погрузился пониже под воду.

– Я был сражен с первого взгляда, когда ты, как тигрица, бродила по кабинету.

Я засмеялась.

– Я не об этом спрашиваю.

Он усмехнулся, потом помолчал, обдумывая ответ.

– В Лондоне я наконец понял, какая ты и каким можешь сделать меня. Когда мы стояли на балконе в отеле и смотрели на Темзу.

Мы пили шампанское и смотрели друг другу в глаза. Когда бокалы опустели, я поставила их на столешницу.

– А помнишь вечер, когда ты сделал мне предложение?

Я посмотрелась в зеркало и начала расстегивать блузку, взволнованно и одновременно смущенно. Он погрузился в воду так, что видны были только вытаращенные глаза. Потом выплюнул воду и подтянулся.

– В ресторане? Конечно.

Он едва сдерживал улыбку.

– И условия соглашения помнишь? – строго спросила я, стягивая рукав.

– Да, миссис Митчел, – ответил он, подражая моему официальному тону. – От тебя: публичное изображение брачных отношений, публичное сопровождение и обучение. От меня: магазин, половина фасада первого этажа и твоя квартира.

Я повесила блузку на вешалку для полотенца и начала расстегивать молнию на юбке.

– Насколько я помню, там было несколько исключений, – заметила я, роняя юбку и перешагивая через нее.

– Я смутно помню, о чем шла речь.

Я повесила и юбку. Как бы то ни было, ma chère, к хорошей одежде нужно хорошо относиться.

– Мне кажется, исключения касались некоторых прав. Извини, – сказала я и, наклонившись, стала стягивать колготки.

Ни одна уважающая себя соблазнительница не станет, ma chère, стягивать с себя колготки перед мужчиной. В этом действии нет того очарования, как при постепенном отстегивании чулок от подтяжек, после чего шелк неизбежно соскальзывает с ноги.

Когда я выпрямилась, на мне ничего не было, кроме бюстгальтера и трусиков, белого кружевного комплекта Chantelle Fête – белый цвет, по крайней мере, свадебный. Когда я впервые надела такое белье года два назад, казалось, мир изменился: оно было удобным, хорошо облегало фигуру, словом, настоящий переворот в мире моды, ma chère. Тебе сейчас трудно понять, но до их появления каждый школяр, наверное, думал, что груди от природы имеют форму конуса.

Джим проследил за моими движениями и снова погрузился в воду.

– Ты говоришь о правах, – произнес он, укладываясь так, что из воды над пеной торчала одна голова. – Что ты имеешь в виду?

– Супружеские отношения.

– Супружеские?

– Да. Не согласишься ли ты пересмотреть условия соглашения?

Он нахмурился, по-актерски изображая работу мысли.

– Только на равных условиях. Мне кажется – сугубо в деловом смысле, конечно, – что я немного обнажен.

Последние слова прозвучали, когда его лицо расплылось в широкой ухмылке и бесстрастная маска полностью исчезла.

– На равных?

Я расстегнула бюстгальтер, и он соскользнул на пол, пока я, стоя босиком на кремовом коврике, снимала трусики. Может, когда женщины надели это белье, и произошла революция, но на самом деле, наоборот, когда снимали.

– А теперь на равных?

– Теперь да.

Я шагнула к ванне.

– Мне холодно.

– Ты предлагаешь выбросить то исключение?

– Да, мне кажется, оно уже не нужно.

– Да, – ответил он. – Оно только мешает.

Я сделала еще один шаг и нависла над ним.

– Я бы внесла новый параграф, еще одно исключение.

– Ты о красной помаде? – усмехнулся он.

– Да.

– Согласен. Добавим как дополнительное условие ко всем остальным.

– Что у тебя за пена?

Наклонившись, я отогнала пузырьки в сторону и улыбнулась.

– Не знаю… там флакон.

Я огляделась: в конце ванны стоял большой зеленый флакон Badedas.

– А-а, моя любимая.

– Я купил ее в Берлине, в отеле.

– Ты не возражаешь, если я присоединюсь?

– Жду, когда ты спросишь.

– Подвинься.

Он сел, и я опустилась в воду за его спиной, и, вытянув ноги по бокам ванны через его бедра, обвила его руками, положив голову на изогнутую спину. Несколько секунд никто из нас не шевелился и не говорил.

– Прости, что все так получилось, – искренне сказал Джим.

– Прощаю. Если бы ты рассказал мне о своих планах, я бы сбежала.

– Значит, я почти научился поступать как надо.

– Да – как и с Badedas.

Я поцеловала его в плечо.

Он подвинулся ко мне, положил голову мне на плечо и поднял глаза.

Ох, ma chère, я тогда не привыкла к его сияющей улыбке.

– Ты хочешь сказать, что, если бы у меня была нужная пена для ванн, не пришлось бы столько мучиться.

– Совершенно верно.

Глава 27. Без прикрас

Глазам не верю. Взгляни на часы. Через сорок минут выходить, а я вместо того, чтобы готовиться, все болтаю.

Передо мной словно вся жизнь прошла. Нет, ты посмотри на меня. Ты когда-нибудь видела, чтобы я выходила на люди неподготовленной?

Знаешь, что мой ритуал длится час, если не торопиться. Спешить нельзя, я уже один раз все испортила. Ох, ma chère, что же делать?

Это безнадежно. Я так нервничаю, что и ровной линии не проведу. Вспомни себя на первом свидании – так я еще хуже. Мне шестьдесят три, не семнадцать. Уж чему-то должна была научиться. Начну с волос. Надо причесаться. Ты причешешь? Ох, спасибо тебе.

Странно, как все повторяется. Около восемнадцати лет назад, после поездки в Берлин, я была беременна тобой и поразилась, что твоему отцу нравилось расчесывать мне волосы. Слышала такое? Забавно, правда?

Он вспоминал, как в детстве играл с сестрой. По-моему, просто хороший способ расслабиться после работы, снять костюм и официальную маску и превратиться в Джимми из Монтичелло, мальчишку, который выбился в люди. У твоего отца два образа: Джим с непроницаемым лицом и Джимми, мой лучший друг.

Сложная взаимосвязь. А теперь ты расчесываешь мне волосы, как раньше отец. Теперь, говорит, артрит мешает. В детстве мама заплетала нам с Кристль косы. Ставила нас перед собой и расчесывала спутанные локоны, потом брала их в руки, словно охапки соломы, и закручивала в пучок над виском. Она плела косы, включая новые пряди и укладывая короной. Каждое воскресное утро мы ходили в церковь в лучших традиционных платьях с широкими юбками, наши белые фартуки были накрахмалены, как картон, поверх ярких ситцевых в мелкий цветочек подолов, а на головах – золотые венцы волос. Привычка – вторая натура.

Через четыре года после той поездки в Берлин, наверное, летом семьдесят шестого – в общем, тебе было три годика, – возвращались мы через Центральный парк из зоосада, и тут твой отец встретился с чиновником нью-йоркского городского совета, занимавшегося планированием. Джиму не хотелось упустить возможность побеседовать в неформальной обстановке.

Мы подождали несколько минут, потом ты стала выпрашивать мороженое, которое продавали недалеко в киоске. Не помню, как ты выпустила мою руку, но когда подошла наша очередь и я хотела спросить, что ты выберешь – зная, что любишь ванильное или клубничное, – вдруг поняла, что тебя нет. Исчезла.

– Летти! Колетта!

На крики прибежал твой отец.

– Где она?

Видела бы ты его взгляд, ma chère, – будто я потеряла все.

– Она только что стояла рядом, – расстроенно бормотала я. – В очереди за мороженым. И пропала.

Мы звали тебя снова и снова. Джим велел мне не двигаться с места, вдруг вернешься. Я не плакала, не бегала, как безумная, просто остолбенела, охватываемая приливами тошноты и страха.

Меня, словно стервятники, окружили люди. Джим бегал от дерева к дереву, от скамейки к скамейке, а советник призвал патрулировавшего парк полицейского. Все спрашивали, как ты выглядишь.

Я никогда не наряжала тебя в дирндли, но те цвета как-то просочились и в твой гардероб: в тот день на тебе была синяя юбка и красный топ. Не хватало лишь белого фартучка, и ты была вылитая я в детстве, потому что по воскресеньям я укладывала тебе волосы, как когда-то нам с сестрой моя мать. Я рассказала, что у тебя на голове уложенная венцом светлая коса.

Пока другие бегали, я стояла на месте, оглядываясь вокруг, как семьи, пожилые пары, юные влюбленные искали тебя, маленькую девочку в синем и красном. Я вращалась, словно земной шар вокруг своей оси, безостановочно крутя головой, и меня преследовала только одна мысль: нельзя же и тебя потерять.

– Нашла! Нашла!

Я никогда не забуду те слова и девчонку лет двенадцати, с аккуратными рядами тонких тугих косичек, расходившихся от сияющего лица. Она подняла руку и махала мне, стоя у огромного куста. Подбегая, я увидела в траве мерцающий нимб светлых волос.

Ты правда этого не помнишь?

В тот вечер после купания ты прислонилась ко мне, и я расчесывала твои волосы. Дети всегда льнут к родителям, инстинктивно ощущая внутреннюю связь. Ты упиралась спиной мне в ноги, прижималась локтями к голеням, словно уверяя нас обеих в нерушимой связи. Потом спросила, сержусь ли я, потому что в парке кричала. Я еще раз подтвердила, что не сержусь, просто расстроилась, что ты потерялась. И знаешь, что ты заявила, ma chère? Нет? Что ты не потерялась, а ждала, когда тебя найдут. А потом обвинила меня и сказала, что заснула, не дождавшись, пока я куплю мороженое и тебя отыщу. После того случая мы решили не играть в прятки на улице.

Передай, пожалуйста, очищающее молочко. Да, то самое. Ты росла забавным ребенком. Мы постоянно тебя искали. Когда ты пряталась, не ерзала, не смеялась, а сидела тихо, словно мышка. И когда мы играли, меня пеленой охватывал ужас, пока не находила тебя и ты не визжала от радости и победы. И в тот день, когда ты потерялась в парке, я поняла, как был напуган Лорин, как он считал, что его бросили. Что мы оба потеряли.

Узнав, что жду ребенка, я написала письмо Лорину, которое послала через Томаса и Иду. После этого мы с Идой несколько раз в году обменивались письмами – в то время о телефонных звонках не могло быть и речи.

Ида рассказала, что Лорин о письме знает. Они хранили его в металлической шкатулке с важными документами: удостоверениями личности, сертификатами, завещаниями. Все ее письма заканчивались ответом на зависший в воздухе вопрос: письмо он еще не читал. Я не собиралась вновь испытывать боль и слушать, что он не хочет меня видеть.

Однажды в Нью-Йорк в составе делегации Восточной Германии в ООН прилетел Томас, и я сумела «нечаянно» столкнуться с ним в фойе отеля One Dag Hammarskjöld. Разговаривать долго мы не могли, за ним был неусыпный контроль, будто человек, у которого жена и четверо детей, сбежит и будет искать убежища в США.

Жизнь шла своим чередом. Я любила твоего отца, ждала ребенка, бизнес расширялся, от меня зависело много людей. Я отгоняла неприятные мысли, что-что, а в этом я за много лет преуспела. Ты говорила, что я чересчур заботлива? Очень может быть, но теперь ты понимаешь, почему я не выпускала тебя из поля зрения, если за тобой не присматривали отец, Граса или няни?

Ну что ты так на меня смотришь? Злишься, совсем как я раньше на свою мать. Почему не рассказала тебе о брате? Нет, ma chère, я просто не могла. Разве непонятно почему? Стыдно было.

Да и боялась. Вдруг у тебя начнутся страхи, что я и от тебя убегу? Проснешься однажды, а меня нет. Нет, я решила, что расскажу только, когда наметится хоть какое-то примирение. Но надежды не было.

Ах, ma chère, вижу в зеркале, как у тебя заблестели глаза. Они того же цвета, что и у меня. Теперь ты понимаешь. Но погоди, я еще не закончила рассказ. Передай мне, пожалуйста, тональный крем.

Два года назад все изменилось. Сначала рухнула Берлинская стена. Помнишь, в ноябре я не отрывалась от телевизора, глядя, как толпа разбивает самый мощный символ холодной войны, взбираясь на неприступный барьер, расшатывая и разбирая его на куски? Как и миллионы людей, не сводила глаз с экрана, зная, что это событие изменит мир. И он изменился, только не так, как я думала.

Через два месяца, в январе 1990-го, я получила телеграмму: от инфаркта умерла Ида.

Я часто езжу в командировки, так что вряд ли ты это заметила, но я упаковала вещи и улетела, как только пришло сообщение. Я прилетела утром, и у меня было всего несколько часов до похорон. Представь, ma chère, мои сомнения. Перед Идой я была в долгу: она любила моего ребенка, как своего. Но там будет Лорин, и было бы нечестно украсть у нее минуты прощания. Я должна была ее проводить, но незримо. А ты знаешь, ma chère, как это трудно. Одежда у меня всегда бросается в глаза.

И манеры отточены идеально: я умею ходить, элегантно выглядеть, а нужно было, чтобы на похоронах меня не узнали, не выделяться среди немодных восточных немцев. Пришлось совершить немыслимое. Добравшись на такси до бульвара Курфюрстендамм, я вошла в неприметный магазинчик и купила себе бесформенную юбку, страшный толстый жакет, шляпку и практичные ботинки на низком каблуке.

Вся в черном, который мне совсем не к лицу, без макияжа… Не смейся, тут ничего забавного. По крайней мере, не замерзну, решила я, но у меня едва хватило сил выйти в таком виде из отеля. Уловив отражение в зеркале лифта, я сразу отвернулась – впервые в жизни на меня смотрела старуха. Мне стало страшно.

Зимой Берлин выглядел иначе, особенно с усыпанной кирпичом полоской ничейной земли на месте стены, которая открытой раной бежала через город. На кладбище было холоднее, чем на окружающих улицах, иней побелил деревья и траву между могилами. Во время короткого отпевания я сидела в дальнем углу церкви, надвинув шляпу на глаза. С одного бока рядом с Томасом сидели мужчина и женщина: Макс с каштановыми волосами и лысиной, как у Оттмара, и Френи, очень похожая на мать, какой я ее запомнила в нашу последнюю встречу в Берлине.

С другой стороны к Томасу прильнула худенькая молодая женщина, наверное, Габриэла, их с Идой дочь. Габи держал за руку мой сын. Он, выпрямившись и не шевелясь, смотрел вперед. Шляйх был огромным, толстым и высоким. Лорин унаследовал его рост и широкие плечи, он возвышался над Томасом и Габи, когда семья сопровождала кортеж. Но у него не было лишнего веса. Как у нас с тобой, у него светлые волосы и голубые глаза.

Как говорили Томас с Идой, совершенно очевидно, что он мой сын.

Я шла за процессией по кладбищу к могиле и нашла местечко позади толпы, откуда наблюдала, как Иду опустили в землю. Привстав на цыпочки, я разглядывала напряженное и опечаленное лицо сына. В какой-то момент он посмотрел в мою сторону, словно почувствовал взгляд, и я потупила глаза, рассматривая приглашение. Под фотографией Иды стояли даты рождения и смерти. Фотография была та самая, которую я видела у них в квартире, со свадебного портрета с Томасом.

После прощания у могилы вся семья вернулась к тропе рядом с часовней. Они выстроились рядком, а гости по очереди выражали соболезнования. Я прошла между мраморными ангелами, словно крылатые часовые, стоявшими над умершими, потом вернулась к дереву рядом с могилой Иды.

Копачи уже набрасывали сверху землю. Семья пожимала руки и целовала друзей. В какой-то момент Томас с мертвенно-бледным лицом и красными глазами обернулся и увидел меня. Я как-то по-дурацки помахала рукой, и он кивнул и отвернулся к соседу. Подождав, пока копачи закончат работу и уйдут, я возложила на свежий холмик букет белых лилий. Семья Томаса и их знакомые уже ушли.

С тех пор прошло два года, ma chère. Тебе исполнилось шестнадцать, как ни говори, еще ребенок. Сейчас ты, по крайней мере, считаешься взрослой по закону, и я чувствую – пора тебе все узнать. Почему именно сегодня? Минуточку… достанешь увлажнитель? Да, тот самый. Я говорила, что расскажу тебе, только когда наметится примирение. Слушай, ma chère, ты когда-нибудь видела, чтобы я так нервничала?

Помнишь, сегодня после полудня зазвонил телефон и ты ответила?

При одной мысли об этом у меня замирает сердце. Ты пожала плечами и со скучающим видом передала мне трубку. До этого день был нормальный, как любой другой. Ты ушла, прежде чем я успела ответить, наверное, когда я произнесла:

– Алло?

А на том конце – только долгое молчание.

– Алло? – повторила я.

Я собралась было повесить трубку, когда раздался четкий голос:

– Роза Митчел?

– Да, – рассеянно ответила я.

– Я прочитал ваше письмо.

Человек говорил по-немецки с саксонским акцентом.

– Мое письмо?

У меня бешено заколотилось сердце. Он говорил мне «вы», как обращаются к незнакомым людям.

Но я с самого начала догадалась, кто звонит.

– Лорин?

– Да.

Он замешкался, и я слышала его дыхание. Потом продолжил:

– Я прочитал его после маминых похорон. Отец сказал, что вы проделали весь этот путь из Нью-Йорка, но не стали показываться нам на глаза. Верно?

Я прикусила губу, стараясь не заплакать.

– Да, прилетала. Я обязана Иде… – и, помолчав, поправилась: – Твоей матери… всем.

Наступила долгая тишина.

– С тех пор, как я о вас узнал, она всегда повторяла, что у меня две матери и мне так повезло.

– Тебе, наверное, ее не хватает.

– Очень.

И опять повисла тишина. Наверное, он слышал, как у меня колотится сердце и по трубке пульсирует кровь.

– Теперь ее нет, я хочу с вами увидеться.

– Да? Ну, конечно, я сегодня возьму билет на самолет.

– Не надо, – засмеялся он, – я в Нью-Йорке.

Меня накрыло волной паники.

– Здесь? И давно?

– С месяц.

– С месяц? – повторила я.

Я остолбенела от изумления. Меня преследовала только одна мысль: он здесь, здесь.

– Вы прямо звезда. Во всех газетах и журналах.

– Такова работа. Нужно держать марку. Очень помогает продажам.

Ох, мне стало дурно, как только я это сказала, вспомнилось, что тогда, в Берлине, рассказал о его взглядах Томас.

– После смерти мамы, прочитав ваше письмо, я стал искать работу. До объединения Германии я работал в Министерстве иностранных дел, и они сделали из двух учреждений одно.

– Так ты приехал работать?

– Нет, через работу я сюда попал, – многозначительно подчеркнул он.

Ma chère, ты не представляешь, насколько нелепым и тяжелым оказался разговор. Каждое слово давалось с трудом. Я вдруг подумала о Томасе.

«Придерживайся фактов», – сказала я себе.

– Сколько ты здесь пробудешь?

– От трех до пяти лет.

– А что за работа?

– Постоянный представитель при ООН.

– Ты посол?

– Почти, – ответил он, и я узнала терпеливую интонацию Томаса.

– Ты читал мое письмо? – подтвердила я. – Я написала его давным-давно, но ничего не изменилось. Разве что сестре твоей уже восемнадцать.

– Нет, теперь я все понимаю. В молодости я сначала злился, потом гордыня одолела, но не хотелось обидеть маму.

– Понимаю, – ответила я, стараясь не заплакать.

– Но теперь я хочу с тобой познакомиться. – Он понизил голос после оброненного сердечного «ты» и добавил: – Мама.

Теперь ты видишь, ma chère, встреча необычная. Я не могу надеть деловой костюм или вечернее платье. Мы с твоим братом встречаемся впервые за сорок три года. Хочется выглядеть и хорошо, и естественно: пусть увидит меня без маски. Взгляни на нас: для своего возраста я еще неплохо сохранилась, а ты красавица, такой я была, когда родила Лорина. Я тогда была моложе тебя, ma chère, представляешь? У тебя мои голубые глаза и светлые волосы – понятно, что мои сейчас крашеные, – и чистая светлая кожа, которую мы унаследовали от моей матери. Ты так молода. И я была ненамного старше в последний раз, когда он меня видел, хотя этого и не помнит.

Когда ты была крохой и сосала грудь, я часто плакала, вспоминая Лорина. Он иногда прекращал есть и смотрел мне в глаза, гладя ручонкой мое лицо, словно отодвигал штору, отделявшую меня от остального мира. Сегодня я снова ощущаю себя открытой и оголенной как никогда. Мне не хочется ничего утаивать. На этот раз пойду без камуфляжа, без брони – без макияжа, без лжи. Надену что-нибудь простенькое – синий костюм и кремовую блузку.

Мы будем вдвоем – я и он.

От автора

Мысль об этом романе зародилась много лет назад, вернее, была почти продиктована, когда зимой 1995/96-го по дороге на работу в Кембридже мне послышался невероятный игривый голос Розы. И вот в общий котел пошли обрывки и воспоминания истории семьи и дух Розы.

Результат после того довольно непристойного начала появился не скоро. Семейные истории добавлялись или переписывались в повествовании, как и возникший голос Розы, показывая, насколько радостным бывает творческий процесс.

Мои дочери приходят в отчаяние от моей одежды – если я отважусь сесть в машину в сабо, они сразу кричат: «Ты что?» Это выдумка. В романе только одна автобиографическая сцена, но какая – никто не догадается.

Вот уже много лет меня вдохновляют и всячески помогают мне Кристина Данхил, Джулия Пикард, Говард Лестер, Дон Кларк и Фарах Ахмед.

Луиза Даути, Эндрю Тейлор и Эрика Мэтлоу убедили меня сократить наречия и сохранить синонимы, пока я полностью не утвердилась в слове. Еще в Гарварде, когда мы встречались в кафе на Массачусетс-авеню, главную героиню Розу приветствовали Джим, чей джойсовский стиль я никогда не забуду, и Рафаэль Карти.

Доктор Катрин Мейерс Эмери объяснила разницу между омылением и жировоскованием. Сара Коэн и Коллин Холл развлекали меня в Ливерпуле. Доктор Ричард Лоренц и Рафаэль Джовин консультировали по Южному Тиролю и немецким источникам. Преподобный Тарзан Леау де Соуза, который разыскал меня в фавеле, спрашивая, не видел ли кто блондинку, напомнил мне о бразильских красотах. Мои родные – первые читатели и критики. Индия Гурмейл Кауфман, Ник Кауфман, Пол Брукс, Филиппа Кауфман, Ричард Вульф, Рут Кауфман и моя подруга Анна Фэрбанк читали и комментировали разные версии предполагаемых, но еще не окончательных вариантов.

Надо сказать, книга вынашивалась очень долго, но окончательный вариант обязан рождением отличному «акушеру» в лице замечательного редактора и соратника Торна Райана, взыскательному, дотошному вниманию к мелочам Шароны Селби и терпению агента Бру Доэрти, который никогда во мне не разочаровывался.

Моя особая благодарность Рути и Ханне, которые смирились с тем, что я не уделяю им достаточно внимания, вынашивая и редактируя книгу.

И последнее, но не менее важное: я бы вообще ничего не написала, не говоря уже об истории Розы, без постоянной поддержки Ричарда, который, хоть и химик и бизнесмен, но совершенно не похож ни на одного из персонажей. Все это я придумала.

А во всех ошибках и опечатках виновата кошка.

Примечания

1

Девочка (нем.). – Здесь и далее прим. перев.

2

Нахал, грубиян (нем.).

3

Бар «Фальцшпице» (по названию горной вершины в Доломитовых Альпах).

4

Девчонка (нем.).

5

Уважаемые дамы и господа (нем.).

6

Фельдфебель (нем.).

7

Манные кнедлики с белыми грибами (нем.).

8

Моя киска (нем.).

9

Здравствуйте! (нем.)

10

Любезная госпожа (нем.).

11

С Рождеством (ит.).

12

Здоровья (ит.).

13

Хозяин (ит.).

14

Красавица (ит.).

15

Сокровище (ит.).

16

«Новый облик» (фр.).

17

Молодец (фр.).

18

Блошиный рынок (фр.).

19

До свидания (фр.).

20

Вот (фр.).

21

Метрополитен-музей, Институт костюма. Нью-Йорк.

22

Неплохо (фр.).

23

Чистая победа (в спорте) (фр.).

24

Перченый (фр.).

25

В естественных условиях (фр.).

26

Спасибо за все (фр.).

27

Любимый (фр.).

28

Бразильский ром.

29

Сверкающая (порт.).

30

Постыдился бы! (нем.)

31

Смесь сухих цветочных лепестков.

32

Госпожа Дюмаре, не надо (нем.).

33

Дедушка (ивр.).

34

Мирной субботы (ивр.).

35

Синьора Роза. Как поживаете? (ит.)

36

Привет (ит.).

37

Слава богу (порт.).

38

Шлюха (порт.).

39

Прекрасная эпоха (фр.), период европейской истории между 1890 и 1914 годами.

40

Спасибо (нем.).

41

Императорский омлет (нем.).

42

Быстро (порт.).

Content

Джорджиа Кауфман
Кружево Парижа

Глава 1. Камень

Глава 2. Зубочистки

Глава 3. Тальк

Глава 4. Мыло

Глава 5. Вата

Глава 6. Аспирин

Глава 7. Номер пять

Глава 8. «Мисс Диор»

Глава 9. Арника

Глава 10. Пинцет

Глава 11. Лак для ногтей

Глава 12. Бритва

Глава 13. Снотворное

Глава 14. Попурри

Глава 15. Зеркало

Глава 16. Подводка для глаз

Глава 17. Биде

Глава 18. Таблетка

Глава 19. Шприцы

Глава 20. Накладные ресницы

Глава 21. Тайленол

Глава 22. Солнцезащитный крем

Глава 23. Увлажняющие кремы и лосьоны

Глава 24. Губная помада

Глава 25. Средство для удаления макияжа

Глава 26. Масло для ванн

Глава 27. Без прикрас

От автора

Примечания