Джейк Джонс

ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Встречи с жизнью и смертью фельдшера скорой помощи

Памяти моего папы

Jake Jones

Can You Hear Me?

A Paramedic’s Encounters with Life and Death

All rights reserved

First published in Great Britain in 2020 by Quercus

Перевод с английского

Марии Зубовой и Анны Лобановой

© Jake Jones 2020

© М. В. Зубова, перевод, 2020

© А. В. Лобанова, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог

Машина скорой помощи уже проехала полпути до больницы, и тут Сэмюэль поднимает ногу и высовывает ботинок в окно.

Дело происходит вечером, погода сырая, улицы сочатся раздражением, наш шофер петляет сквозь плотный трафик и включила сирену на полную мощность. Но для этого района мигалки и сирены — не новость, и никто не задерживает на нас внимания. Разве что кто-то замечает эту ногу.

В салоне с Сэмюэлем находятся два медика и полицейский. Мы ничего не можем поделать с торчащей конечностью, потому что мы изо всех сил стараемся не дать Сэмюэлю упасть с койки. Он напрягает мышцы, извивается, хватается за все вокруг и стонет. Он — как рыба, вытащенная из воды, как дергающийся кабель под током.

«Все хорошо, приятель. Тебе ничего не грозит».

Мы вот-вот восстановим работу его сердца. Когда мы тронулись, он был спокоен, его охватило нечто вроде ступора. Но сейчас мозг проснулся и столкнулся с ощущением, что его в чем-то обманули, и теперь пациент брыкается, вертится, утыкается лицом в пол. И пытается выбраться из машины по частям, по одной конечности.

Ступня еле пролезает в окно, практически бойницу, мелькающую над койкой. Попасть в него ногой — большое достижение даже для мужчины в расцвете сил.

И уж тем более для Сэмюэля, который пятнадцать минут назад был мертв.

Пожилая затворница серьезно больна, но отказывается от помощи

Стоит только открыть дверь — он тут как тут. Кислый, сладковатый, затхлый, он струится во внешний мир по коридору. Обжигает ноздри и оседает на задней стенке гортани, как порошок.

Стараемся дышать неглубоко.

ЖЕНЩИНА, 74 ГОДА, УПАЛА БЕЗ СОЗНАНИЯ

Больной всегда без сознания. Это прописная истина для телефонных звонков в скорую. Даже если пациент позвонил сам, он всегда без сознания.

Мы приближаемся к квартире. В дверном проеме кружатся мухи. Вонь сгущается, разворачивается, охватывает нас. Она состоит из разных слоев, у нее есть текстура. Она осязаема, она присутствует в помещении, как силовое поле. Действует, как химическое оружие.

На заднем плане — застарелый запах сигаретного дыма. Въевшийся в стены за многие годы желтушный туман сочится наружу, как будто у дома эмфизема. За ним пробивается влажный дух застоявшегося пота, прогорклого, как масло, месяцами копившегося в вялых складках немытого тела до раздражения кожи. Затем нас, словно злая усмешка, встречает вонь прокисшей мочи, напоминающая бражку, сахаристая и кислая, как уксус. И наконец, самый острый из них, тошнотворный результат несварения желудка, едкий, гнилостный дух, почти что осязаемый на вкус: диарея.

Отключиться от этих запахов невозможно.

— Заходите, ребята. Спасибо, что приехали.

В дальнем конце коридора показывается лысая голова. Еще кто-то не спит в эту рань.

— Это моя соседка снизу. Ей плохо.

Мы заходим в квартиру. Ковры вытерты и сбились в складки, под ними виден бетон. Пол замусорен смятыми письмами из домоуправления, рекламой доставки пиццы, обертками от продуктов и салфетками. Желтые обои отклеиваются по швам, а на стыках стен и потолка плотная сетка паутины, нагруженная пышными комьями пыли. Пожарная сигнализация пищит: «Би-и-ип! Замените батарейку!» Каждые сорок секунд: «Би-и-ип!»

— Как ее зовут?

— Маргарет. Пегги.

Комната освещена единственной голой лампочкой без абажура, но ее перебивает более яркий свет огромного телеэкрана. Он царит посреди комнаты, как монарх при дворе, и из него разноцветным водопадом льются сцены жизни, какая могла бы быть и у Пегги, если бы все обернулось иначе. Звук приглушен до непрекращающегося монотонного бормотания.

Рваные занавески висят под подоконником: карниз оборвался, не в силах больше выдерживать их вес. Стены совершенно лишены декора: ни черно-белого свадебного фото, ни снимка внуков в школьной форме. Ковер в этой комнате не виден, а осязаем: когда мы входим в дверь, подошва пристает к нему, как вьетнамки к мокрому песку.

У Пегги не так много мебели. На небольшом журнальном столике в коричневых кругах от кофейных кружек стоит стеклянная пепельница, переполненная окурками, крошками табака и заплесневелыми остатками мандаринов и других фруктов. В кружках опивки, покрывшиеся коркой, на полу валяются остатки пищи: стаканчики из-под йогурта с колониями синей плесени, жирные обертки, кишащие мухами и опарышами.

Диван разваливается и пытается сложиться, из протертой обивки торчит поролон, изначальный цвет уже не разобрать. Вокруг этого одра на расстоянии вытянутой руки стоят пять или шесть ванночек из-под мороженого, при виде которых становится ясно, откуда исходит неотвязная вонь: по-видимому, каждая из них наполнена мочой.

Посреди дивана сидит Пегги. Руки и ноги вяло торчат в стороны, но глаза упрямо смотрят перед собой.

— Доброе утро, Пегги. Кажется, вам нужна помощь.

* * *

Любая профессия окутана некой мифологией. Вокруг нашей профессии есть некий ореол приключений, но не позволяйте ему ослепить вас. Не всегда разноцветные мигающие огоньки означают, что рядом дискотека.

Возможно, «скорая помощь» звучит захватывающе. Пугает и завораживает одновременно. Гонки по пробкам, непредсказуемость, несчастные случаи в общественных местах, кровь. Неуловимый привкус опасности и увлекательных приключений.

Это видно, когда люди спрашивают, чем я занимаюсь. Отвечаешь: «Я — фельдшер[1]», и они приподнимают брови и чуть-чуть наклоняют голову вправо:

— Ух ты!

И вот уже ты на несколько секунд, совсем ненадолго, стал немного интереснее.

— Никогда бы не смог этим заниматься…

Не думаю, что все представляют себе постоянный прилив адреналина. Но всех занимают сюжеты о беде и спасении, тем более сюжеты из жизни, приправленные узнаваемыми подробностями.

Легко угадать, каким будет следующий вопрос. Тяжелые события в жизни людей, с которыми никогда не придется столкнуться, вызывают у всех прилив интереса в смеси с чувством вины. Поэтому, конечно, все спрашивают:

— А какой самый страшный случай в твоей практике?

Задавая этот вопрос, люди хотят услышать ужастик по сходной цене. Они хотят услышать про мужчину, который отрезал себе ладонь механической пилой, или про девочку, у которой торчит из глаза ручка. Чем страшней, тем лучше. Идеально, если в рассказе фигурирует огромная лужа крови. Люди с удовольствием слушают истории об оторванных конечностях и бурно ахают, услышав о выпадающих внутренних органах.

Чего они точно не хотят, так это рассказа, как тридцатичетырехлетняя пациентка со второго этажа с заболеванием двигательного нейрона, лежа на кровати для лежачих больных, вместе с мужем разыгрывает сценки, чтобы отвлечь двоих детей. Или как пожилая дама пытается побить мужа тростью, потому что теперь ей кажется, что в дом проник грабитель, а он удерживает ее за запястья и утирает слезы о плечо, об рукав идеально выглаженной рубашки. Это неправильные «страшные вещи». Все это слишком близко, слишком грустно, слишком жизненно. Драки со стрельбой случаются где-то там: на экране, в новостях, в трущобах. Но деменция может поразить вашу маму.

И решительно никто не хочет услышать, как нам пришлось извлекать женщину из ее собственных экскрементов.

* * *

Пегги похожа на злую ведьму из сборника сказок, выпущенного двадцать лет тому назад. Ее волосы — как старый пеньковый канат, отдельные пряди желтые, как куркума. Лицо — цвета засохшей на солнце овсянки. Кожа свешивается тяжелыми крупными складками, из них упрямо выглядывают бусинки глаз.

— Мне не нужна ваша помощь.

— Почему, Пегги?

— Мне не нужна ваша помощь.

Она бормочет эти слова, как будто передает послание, затверженное наизусть. Только непонятно, от кого оно и кому адресовано. Если она и была когда-то злой ведьмой, то все ее коварные планы давно пошли прахом. Хотя она по-прежнему способна напугать ребенка, заблудившегося в лесу и забредшего к ней в хижину.

— По-моему, у вас нет выбора, Пегги. Мы не можем вас так оставить. Почему нам нельзя вам помочь?

Она пытается защитить себя: протягивает руку к своему другу — пульту от телевизора — и делает звук громче. Затем роняет руку на колени. Под ее ногтями, напоминающими птичьи когти, черные каемки.

Мы поворачиваемся к соседу.

— Что произошло?

— Я шел на работу. Я тоже работаю посменно, как и вы. Услышал, что она кого-то зовет. Дверь была открыта. Я не знал, что увижу в квартире. И обнаружил Пегги.

— Как долго она могла пробыть в таком состоянии? То есть… Кто-нибудь ее навещал?

— Я с ней виделся только один раз. Два месяца назад. У подъезда. Она тогда была не такая, она ходила. Никогда не был у нее дома.

Ясно одно: Пегги в западне. Вероятно, процесс начался, когда она от усталости или слабости — может быть, заболела, может быть, махнула на себя рукой — прекратила выполнять функции, необходимые для нормальной жизнедеятельности. В попытках облегчить себе жизнь она сузила мир до пределов досягаемости: что входит в организм, что из него выходит и чем отвлечь мозг. Но теперь запас мандаринов и йогурта закончился, контейнеры с мочой переполнены, и она тонет в протекающей наружу смеси собственных отходов.

— Вы можете подняться с кресла, Пегги? Можете встать и дойти до ванной?

— Могу.

— Покажите нам, пожалуйста.

— Нет.

— Почему?

— Я смотрю телевизор.

— Что вы смотрите, Пегги?

Не отвечает.

— Что вы будете есть?

Не отвечает.

— Какой сегодня день недели, Пегги? Какой сегодня день?

Не отвечает.

— У вас есть семья, Пегги?

Не отвечает.

— Может, кто-то из друзей живет неподалеку?

Не отвечает.

— Соцработники не приходят? Пегги, к вам ходит соцработник?

Не отвечает.

Би-и-ип!

Это пожарная сигнализация.

— Пегги?

— Оставьте меня в покое.

— Как вы думаете, что случится, если мы вас тут оставим?

Вся жизнь Пегги свелась к сегодняшнему моменту. Сейчас у нее нет ничего, кроме сбоящего организма и дрянных обстоятельств. Она — животное, без прошлого, без родной среды, без личности. Беззащитная и зависимая.

Если она останется на месте, то практически наверняка умрет. Вот как это происходит. Не сразу: поначалу она будет деградировать постепенно. Ее дыхание не затруднено, сердце не собирается отказывать. Но ноги перестали выполнять главную функцию и не могут унести ее из опасной ситуации. У нее разовьется какая-нибудь инфекция, и деградация ускорится. Проще говоря, она попала в яму и не в состоянии вылезти. Ей нужно помочь.

Никто больше не придет. Это ее шанс. Она закричала в пустоту, и спасители пришли. Странная пара, но эти двое хотят и могут помочь. У нее появилась возможность попасть в безопасное место, где ее приведут в порядок и помогут начать жизнь заново. Но, как ни удивительно, она хочет отослать их прочь.

Почему люди отказываются от помощи, когда столь очевидно в ней нуждаются? Какая злодейская мутация психики так извращает наше мышление? Вечный парадокс моей профессии состоит в том, что пациенты, которым сильнее всего нужна помощь, отказываются от нее, в то время как абсолютно здоровым людям не терпится попасть в приемный покой больницы.

Я уверен, что тут есть доля гордыни: часто люди слишком упрямы, чтобы принять чью-то помощь. Кроме того, многие из нас страшно боятся доставить другим неудобство или тем более стать обузой. Может быть, Пегги не осознает, как серьезно ее положение. А может быть, не хочет осознавать: отрицание тоже очень сильно этому препятствует.

Если Пегги настроена столь стоически, то отсюда всего шаг до стыда перед болезнью и до ощущения унижения от признания своего зависимого положения. Получается, мозг Пегги, как и ее тело, тоже попал в западню?

Когда описываешь ситуацию черным по белому и оцениваешь ее хладнокровно, кажется немыслимым и почти оскорбительным, что всего лишь краткий момент стыда перед физической беспомощностью может заставить человека пренебречь собственной безопасностью, даже, может быть, жизнью. Но представьте себе: вас тащат в больницу, вы слабы и беззащитны, покрыты собственными нечистотами и счастливы были бы позаботиться о себе сами, но сил у вас нет даже на самые базовые функции. Мало что в мире хуже, чем оказаться в плену своего личного бардака; но наверняка куда более неприятно, если этот бардак увидят окружающие. Даже если мы больны или сломлены, даже когда мы совершенно не справляемся с ситуацией, мы не просто животные с разладившимся организмом, вырванные из родной среды.

* * *

Пульт управления выглядит как источник заразы, хотя мы в перчатках. Я беру его и нажимаю на красную кнопку. Калейдоскоп на плоском экране исчезает. Тишина. «Би-и-ип!» Я сажусь на корточки перед диваном.

— Вот что сейчас будет, Пегги. Мы встанем по разные стороны от вас и поможем вам встать. Мы посадим вас в инвалидное кресло, завернем в это одеяло и отвезем в машину скорой помощи. Сейчас раннее утро. Вокруг никого нет. Вас никто не увидит. Мы быстренько отвезем вас в больницу. Там будет немного народа, и мы сразу отведем вас в душевую. Там вас приведут в порядок, накормят и проверят здоровье. За вами поухаживают, Пегги. Вам помогут, и вам станет лучше.

Пегги мотает головой. Она упрямится. Мой коллега присаживается на корточки рядом со мной.

— Я знаю, что вам страшно, Пегги. Мне бы тоже было страшно. Но когда вы утром услышали соседа, вы позвали на помощь. Вы же понимали, что что-то не так, правда? Поэтому вы закричали. И вот мы приехали. Через пару часов вам будет намного лучше. Обещаю.

Сосед кладет руку ей на плечо.

— Ну что ты, Пегги. Пусть они тебе помогут. Пожалуйста.

Молчание.

А затем Пегги кивает.

Мы становимся в нужную позицию, по бокам от Пегги, и беремся за самые чистые куски одежды, которые можем найти. Мы уже знаем, какая сейчас будет вонь.

— Вы готовы, Пегги?

Пегги кивает.

Мы делаем глубокий вдох.

Рассерженный молодой человек дерется с полицейской машиной до потери сознания

Мое путешествие в мир скорой медицинской помощи началось по капризу судьбы. Можно сказать, я наткнулся на эту работу случайно. Я не шел к этому всю жизнь. У меня не было ни непреложного ощущения предназначения, ни медицинской подготовки, ни опыта ухода за больными. Я не был волонтером: не отвозил пациентов в больницу, не помогал адаптироваться людям с психическими расстройствами и не дежурил в палатке Скорой помощи Святого Иоанна. Я был желторотым новичком. У меня было некоторое представление, с чем приходится иметь дело фельдшерам: ДТП, инфаркты, алкогольные отравления — но я никогда не пытался выяснить, верно ли оно. Я работал клерком, и мне нужен был глоток свежего воздуха. Как офисный планктон, я подумал, что трудности помогут мне обрести чувство осмысленности. Можно сказать, что я хотел круто изменить свою жизнь. Можно сказать, что я импульсивно откликнулся на зов новизны. А можно назвать мое решение безрассудным шагом человека без планов на будущее.

* * *

Бум!

Его глаза распахнуты. Голова опущена. Ноздри раздуты от злости.

Бум!

Плечи опущены, руки прижаты к телу, корпус напряжен, будто он пытается освободиться от наручников.

Бум!

С носа свешиваются длинные сопли, мотающиеся туда-сюда в ритме его носорожьего дыхания.

Бум!

Его лоб красный от ссадин, как раздавленная клубника, зубы сцеплены, губы приоткрыты, челюсти судорожно сжаты. Вены на шее и висках вздулись. С лица стекает пот.

Бум!

Он уставился мне прямо в глаза. Наши лица не дальше метра друг от друга.

Бум!

И через каждую пару секунд он выдвигается вперед и колотится головой о защитный экран.

Бум!

Усиленный плексиглас трещит и содрогается. Металлическая решетка постепенно искривляется. Он отступает на шаг назад, втягивает носом сопли, выставляет подбородок вперед, пучит глаза и издает гортанный рык.

Бум!

Вдох, хлюпанье носом, напряжение мышц и удар головой.

Бум!

Он пошатывается. Плечи ходят туда-сюда. Полицейская машина заворачивает за угол, и он спотыкается, но удерживается на ногах. Он моргает и отворачивается. Может быть, сейчас он, наконец, прекратит?

Бум!

Это представление. Шоу. Упрямый уход в темноту.

Бум!

Игра на выносливость. Как будто держишь спичку, пока не обожжешься.

Бум!

Как будто сжимаешь в ладони компас и колешься об стрелки.

Бум!

Игра, при которой мужчина не переставая, изо всех сил бьется головой об ударопрочную деталь.

Бум!

До тех пор, пока не начинает шататься. Глаза у него закрываются, голова запрокидывается, колени подгибаются. Он падает на стену машины и съезжает на пол.

Бум!

* * *

В шесть лет все мальчишки в нашей школе хотели быть дальнобойщиками или футболистами. Девочки стремились стать балеринами или учительницами, так уж повелось. Дальнобойщики сидели в высокой кабине, им можно было остановиться в любой момент, купить шоколадный батончик и съесть прямо за рулем, и даже, может быть, запить газировкой. Или зайти в «Босс Хогз», таинственное кафе на автостраде, где весь день подавали завтрак. Тогда, в восьмидесятые, все помешались на пищевых волокнах, и все обязательно было цельнозерновым и необработанным: цельнозерновой хлеб, цельнозерновые макароны, коричневый рис и даже цельнозерновые пирожные. Заехать в кафе и съесть яичницу с сосиской и картошкой фри в любой момент — это было настоящее приключение.

На следующий год мы стали метить выше и захотели водить поезда: выяснилось, что машинисты ездят быстрее дальнобойщиков и им не надо отвлекаться на руль. Это было вполне разумно и логично, хотя машинистам приходилось все планировать заранее и брать шоколадный батончик с собой. Еще через год мы стали мечтать о профессии астронавта (они еще быстрее), затем — зоотехника в зоопарке (после школьной экскурсии), полицейского, пожарного, каскадера. Фельдшер — или, как мы бы тогда сказали, водитель скорой помощи — никогда не был работой мечты: будем честны, это казалось недостаточно мужественным и слишком напоминало работу медсестры. Правда, я не помню, чтобы кто-то выражал желание стать бухгалтером, юристом или чиновником. В то время мы ничего не знали о такой штуке, как вероятность.

Занятия по профориентации в старших классах были забавные. Преподаватель химии — возможно, кто-то удивится такому выбору — долго распространялся о том, какая замечательная бизнес-модель у сети магазинов носков, и отвлекался на пространные размышления о парадоксе выбора:

— Ребята, вам так повезло. У вас столько возможностей. Но помните: чтобы эти возможности пошли вам на пользу, нужно сделать выбор. И… оп! Как только вы сделали выбор, все остальные возможности исчезают…

За этими оригинальными наставлениями следовало психологическое тестирование для выявления подходящей профессии. В опросниках нам предлагалось решить загадки с двойным дном и выбрать одно из нескольких решений разных дилемм, например:

Какое действие даст вам наиболее сильное чувство удовлетворения?

— соорудить убежище для раненого животного;

— решить математическую задачу на виду у зрителей.

— объединить группу незнакомых людей, чтобы издать журнал.

На основании результатов сконфуженным подросткам выдавались варианты будущих профессий, как будто нас подключили к какому-то диагностическому суперкомпьютеру. Либо алгоритм был кривой, либо мои одноклассники врали, потому что почти всем посоветовали стать ландшафтными дизайнерами или инженерами-сметчиками, а зачастую и тем и другим.

Конечно, некоторые ребята всегда знали, чем будут заниматься. В основном это были дети, которые должны были пойти по стопам родителей, как будто их будущее было уже полностью распланировано и не подлежало обсуждению: девочка из семьи двух врачей, которая уже в тринадцать лет решила взять три занятия по естественным наукам и три по математике и получить по ним высший балл, или сын ювелира, который ловко обращался с числами и собирался уйти из школы в шестнадцать лет, чтобы обучаться семейному бизнесу.

Но большинству из нас казалось, что от планирования будущей трудовой жизни нужно отбрыкиваться как можно дольше, потому что начать планировать — значит признать, что однажды работа станет главной частью нашей жизни на целую вечность из 15 000 и больше дней, уходящих за горизонт. Мы были заняты другим. Мы переписывали компакт-диски на девяностоминутные кассеты и дарили их друзьям, копировали сложные рисунки с обложек вручную, и поскольку большинство альбомов были длиной примерно 48 минут, приходилось делать сложный выбор: какую песню выбросить, чтобы на каждой стороне кассеты поместилось по альбому. Будущее, лишенное музыки, было неизбежным, но вызывало протест; тот, кто сам добровольно сдавался перед этой необходимостью, предавал свою юность и своих сверстников. Если честно, никто из нас толком не расстался с этим ощущением.

* * *

Во время вызова говорят о двадцатипятилетнем мужчине. Сначала он был без сознания, потом у него случился приступ, потом возникли проблемы с дыханием. Потом еще один приступ. Поступающие сведения запутаны. Вроде бы он в полицейском участке, потом — на улице. Потом приходит сообщение, что на месте происшествия полиция, потому что пациент «брыкается».

Мы останавливаемся в переулке и видим, что на асфальте, наподобие карикатурного Гулливера, на боку лежит мужчина, а к нему склонились шестеро полицейских и удерживают его на месте. Мужчина одет в камуфляжные штаны и тяжелые высокие ботинки со шнуровкой и металлическими «стаканами». У него короткие черные волосы, шрамы на щеках и темная монобровь, галочкой спускающаяся к переносице. Кожа туго натянута на скулах, а на белках глаз видны мельчайшие розовые разводы сосудов, проступивших от ярости. Он весь напряжен, как тетива арбалета, готового к выстрелу.

— Твари позорные, быстро меня отпустили, а то каждому набью вонючее рыло! Колени вышибу, уроды!

По напряженным мышцам видно, что он не шутит. Он внезапно делает рывок, пытаясь вырваться на свободу, и извивается всем телом. Полицейские хватают его, держат, прижимают к земле, но он умудряется вырвать одну ногу и пинает женщину-полицейского, точнее — толкает подошвой в грудь. Он сбивает ее с ног, она падает, но вскакивает, прыгает обратно, снова хватает ногу и прижимает ее к земле, и снова он в плену.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ар-р-р-р-р-ргх!

Он словно зверь, отбивающийся от ловцов. Бушующее пламя, в которое подкинули топлива, еще не перегоревшее. Побежденная, но не сдавшаяся сила. Бунт против машины.

Его тело сковано, поэтому вся сила этого бунта перетекает в речь. Он по очереди неотрывно смотрит на каждого полицейского, старается заглянуть в глаза и поливает руганью каждого лично:

— Эй! Франкенштейн! Я тебе в глотку насру! А ты, имбецил! Я тебя выдеру в жопу сапогом, пока зубы снизу не выбью!

Непристойности — преувеличения, преуменьшения, пугающие, абсурдные — вылетают сквозь щели в ломаных, но белых зубах вместе со слюной.

Судя по всему, произошла какая-то перепалка, потом кто-то решился на крайние меры, потом с пациентом случился припадок. Эпилептический припадок? Никто не знает точно: как рассказали полицейским, было много злобных воплей, и пациент колотился в истерике. Это не очень похоже на припадок болезни, но очевидцам не всегда стоит доверять. Когда вопли продолжились, подошла полиция, но настроение пациента от этого не улучшилось. Его попросили успокоиться, он стал еще сильнее выпендриваться и хамить, ситуация накалилась, пациент шатался вокруг и молотил руками. Когда он собрался переходить от слов к делу, его удержали за руки. У него был еще один припадок: он еще раз зашелся в крике, и постепенно дошел до нынешнего состояния.

Рядом с ним женщина, робкая девушка в большом капюшоне и очках с толстыми стеклами. Она сжимает чемодан на колесиках и сумку с пожитками и неотрывно смотрит в стену. На мой вопрос, что произошло, она глядит вниз, на свои туфли, и говорит, что ничего не видела.

— У него есть хронические заболевания?

— Не знаю.

— Он принимает таблетки?

— Нет. Да. Я не знаю, как они называются. У него эпилепсия.

— Как его зовут?

— Стивен. Я не знаю фамилии.

— Какая у Стивена дата рождения?

— Не знаю.

— Ну ладно. А вы ему кем приходитесь?

— Я его жена.

Она поворачивается к нам спиной и ничего больше не говорит.

Я беру Стивена за руку, чтобы пощупать пульс. Пульс ускоренный, как и дыхание. Он явно на взводе, но вопрос: отчего? Вариантов масса. Я присаживаюсь так, чтобы он меня видел, и говорю как можно спокойнее:

— Стивен! Ты меня слышишь, Стивен? Здорово, приятель. Это скорая. Сочувствую, что тебе так плохо. Мы приехали тебе помочь. Хотим убедиться, что все в порядке. Помочь тебе прийти в себя? Можно тебя осмотреть? Не возражаешь?

Он смотрит мне в глаза с беспримесной, личной ненавистью.

— Только тронь меня, пидорок. Голову тебе снесу с ноги и мозги раскатаю по асфальту. Вы когда-нибудь просыпались с чувством, что вас парализовало? Вот и я однажды сидел в офисе с кондиционером, правая рука — на мышке, в левой — кружка остывшего чая, и поймал себя на мысли, что, возможно, никогда не выберусь из этого вращающегося кресла на пяти колесиках, потому что каким-то образом оно срослось со мной или я с ним. Может быть, я спал с открытыми глазами, а может быть, я просто незаметно перебрался жить в офис: вытянул ноги под столом, завел большую упаковку «Кит-Ката» и зубную щетку в нижнем ящике стола? Может быть, где-то уже хранился спальный мешок? Раскладушка? Электрочайник со встроенным будильником?

Передо мной был целый экран непрочитанных сообщений, список заданий на день, стопка проектов, которые надо было прочитать и по итогам составить отчет. И я не мог отделаться от смутного опасения, что только зазеваюсь, как засну снова и проснусь в точно такой же позе через сорок лет.

* * *

Стивен поедет в отделение неотложной помощи, потому что в таком состоянии его некуда больше девать. Он не усидит в кресле, не ляжет на койку, а в машине на ходу полицейские его не удержат. Поэтому он поедет за решеткой в полицейском фургоне. Его заводят внутрь и захлопывают двери. Я вместе со всем оборудованием тоже занимаю место в задней части фургона, но на безопасной стороне, за защитным экраном.

Как только мы трогаемся с места, начинается фырканье, выпученные глаза и битье головой об стену.

Бум! Бум! Бум! Бум!

Ехать недалеко, но времени достаточно, чтобы он нанес себе вред. Мы сделали все, что можем, чтобы не дать ему это сделать. Теперь мы включили мигалку и предупредили больницу, что едем. Там ему не обрадуются. Я стараюсь спокойным тоном убедить Стивена перестать издеваться над собой. Но этот поезд не остановить. Пока он не осел на пол, он, по моим прикидкам, раз двадцать бухнул головой об экран.

— Можете остановиться?

— Что-то не так?

— Он упал.

— С ним все нормально?

— Не уверен. Давайте вытащим его.

Мы идем к задней двери фургона, полицейские открывают металлическую дверь, но пока не отпирают решетку.

— Стивен? Стивен? Ты там как?

Ответа нет. Полицейские открывают клетку.

— Стивен?

Я беру его за запястье и чувствую хороший, сильный пульс. Я открываю глаз и направляю туда луч фонарика. Меня накрывает слабая тень паники. Но затем Стивен вздрагивает, оглядывается и, ни секунды не медля, вновь разражается залпом ругани:

— Руки убери, дерьма кусок! Куда вылупился, урод? А?

Мы направляем Стивена обратно на сиденье, но он встает и начинает пинать стены клетки. Мы снова закрываем дверь, прыгаем обратно и трогаемся с места. Опять начинаются удары головой: бум! бум! бум!

* * *

Когда я работал в офисе, никто в меня не плевался. Никто меня не толкал, не бил и не пинал, и даже не угрожал физическим насилием. Я нечасто слышал ругань в свой адрес. Мне никогда не приходилось работать в ночную смену или в выходные. В целом все было чинно и безопасно. И тем не менее…

Не то чтобы я терпеть не мог свою работу. Я просто чувствовал, что съеживаюсь. Засыхаю. Сжимаюсь. Ежедневные телодвижения могли занять мозг примерно так же, как хороший кроссворд помогает в профилактике старческого слабоумия, но никак не влияет на более глубинные воззрения. Мне не хватало чувства смысла, возбуждения, опасности. Чувства, что меня бросили в воду на глубине. Или что мне предстоят непредсказуемые испытания. Или что у моих действий есть какой-то смысл, кроме каких-то чисел в списке прочих чисел, и результат: надлом или исцеление, позор или развитие.

Без сомнения, я испытывал чувства, знакомые многим: что душа сохнет из-за остановки в профессиональном развитии; что нужен волшебный пинок под зад; или, как мы все пишем в типовых резюме, что хочется новых задач. Поэтому я с ослиным упорством включился в проект, для которого не имел ни профессиональной подготовки, ни подходящего склада ума. Я даже не подозревал, на что соглашаюсь.

Новорожденный слишком тихо себя ведет

Комната размером два метра на три, в ней хватает места только на двуспальную кровать и кушетку. А еще — плетеную корзинку-колыбель, нераспакованное детское кресло для автомобиля, коробки, громоздящиеся одна на другой, и несколько мусорных пакетов, набитых одеждой. И комод, на котором стоит телевизор. И пять человек. И собаку.

Занавески сдвинуты и в середине окна сколоты деревянными штырьками, чтоб в комнату не проникало солнце. В комнате темно, виден только яркий белый треугольник перины. Я жду, пока глаза приспособятся к темноте.

Из темноты проступает живая картина. Стоп-кадр. Все ждут указаний. Женщина, которая меня впустила, топчется у двери. На единственном свободном участке пола присел ее сын. Он мертвецки бледен и на грани обморока, но я приехал не к нему. Его подруга — усталая, раскрасневшаяся, вся в поту, то плачет, то смеется — в одном халате лежит на кровати, широко раздвинув ноги, приподнимаясь на локтях посреди целого болота насквозь мокрых бумажных салфеток. А между ног у нее лежит дочь, появившаяся на свет меньше пяти минут назад, бледная, вялая, вся в околоплодных водах, меконии[2] и крови, неплотно закутанная в полотенце.

— Ну что же, поздравляю!

— Спасибо.

* * *

Задолго до того, как я задумался о жизни в бледно-зеленой форме, мне было предупреждение, но я к нему не прислушался. Позорный опыт, благодаря которому я должен был бы кое-что о себе понять. Это событие должно было сработать как знак: «Не входить!», но вместо этого раскрутило маховик, который до сих пор не остановился.

Забавно, что унижение может подстегнуть честолюбие. Любой, кому довелось смачно облажаться на публике, знает, как это раззадоривает. Может быть, сначала вам захочется навсегда поселиться в противоядерном бункере, но со временем этот плотный туман сожалений превращается в горячее желание преодолеть свою неудачу, и не успеешь оглянуться, как самое страшное позорище прорастает семенами небольшой победы.

* * *

Я оглядываюсь в поисках свободного места, куда можно положить снаряжение. Как турист, отправляющийся в незнакомое место, — или фельдшер в стремлении предотвратить несчастье — я взял с собой все, что мог унести в руках.

На секунду становится тихо. За исключением собаки. На месте происшествия всегда есть какая-нибудь собака. Она подпрыгивает и тявкает, как живой метроном, на единственном свободном месте — прямо у меня под ногами. Я обращаюсь к новоиспеченной маме.

— Как вас зовут?

— Ребекка.

— Хорошо, Ребекка. Вы отлично справились. Мальчик или девочка?

— Девочка.

— Отлично. Давайте посмотрим на вашу девочку.

* * *

Команды скорой помощи испытывают смешанные чувства по поводу родов. Некоторые считают, что это самые простые вызовы на свете: больше всего старается мама, а медику нужно поймать младенца, протереть его, поставить зажим на пуповину, обрезать ее, обняться с родственниками и поздравить их. Вы участвуете в важном моменте в жизни семьи, вокруг улыбки, а потом вы сможете рассказать друзьям милую историю. Другие считают, что роды — дело неопрятное, непредсказуемое и нервное (в первую очередь, неопрятное), а если что-то пойдет не так, то помочь очень сложно. Акушерки столь невозмутимы, потому что у них за плечами долгое и сложное обучение, но для врачей скорой помощи и фельдшеров родовспоможение — одна из многих областей, в которых мы обладаем базовыми знаниями и надеемся, что их хватит. Я знаю немало команд, которые с удовольствием поедут на вызов к пациентам с тяжелыми травмами, остановкой сердца или обострением психической болезни, но сделают все возможное, чтобы избежать беременных и рожениц.

Я честно признаюсь, что в начале моей работы на скорой помощи ничто не внушало мне такого ужаса, как мысль, что мне придется принимать на руки новорожденного младенца и брать на себя ответственность за первые минуты его жизни. Это дело серьезное, а я в этой области уже отличился.

* * *

Сегодняшние роды застигают меня посреди смены. Сообщение приходит отдельными порциями. Бип — бип — бип:

ЖЕНЩИНА, 22 ГОДА, БЕРЕМЕННАЯ, НАЧАЛИСЬ СХВАТКИ. КАТЕГОРИЯ 2.

Я километрах в восьми от места вызова, один в машине быстрого реагирования. Я включаю мигалку и сирену, но пока что все выглядит довольно безобидно. Я застреваю на перекрестке, и система оповещения снова пищит. Следующее сообщение:

ОТОШЛИ ВОДЫ.

Затем:

НАЧАЛИСЬ ПОТУГИ.

Чувствуется, как на том конце провода растет напряжение. Я запихиваю в карман несколько пар перчаток и отмечаю про себя, какое оборудование мне понадобится. Это трудно предсказать, но лучше перестраховаться. Про потуги я уже слышал. Но пока я не увижу все своими глазами, меня одолевают сомнения.

Минуту спустя:

РЕБЕНОК РОДИЛСЯ. КАТЕГОРИЯ 1.

Я в двух милях. Я прибуду туда первым, но за мной туда должна прибыть полноценная машина скорой помощи. Снова писк:

РЕБЕНОК ВЯЛЫЙ. ДЫХАНИЕ ЗАТРУДНЕНО.

Еще одно сообщение из диспетчерского центра:

НЕТ СВОБОДНЫХ МАШИН СКОРОЙ ПОМОЩИ. ДЕРЖИТЕ НАС В КУРСЕ ДЕЛ.

Что в переводе означает: «Ты предоставлен самому себе».

Инстинктивная реакция — газ в пол. Сирена. Лихость. Скорость. Гонка через все пробки, потому что важна каждая секунда. Но инстинкт глуп, и его нужно обуздать. Побеждает другая точка зрения: сосредоточенность. Ясность. Вместо спешки — постепенное продвижение вперед. Повышенная скорость, но никакого дополнительного риска.

Я представляю себе лебедя. Методичные гребки. Медленное, глубокое дыхание. Над водой видна только безмятежность. Я решаю, что взять с собой, планирую, что сделаю первым делом. Сначала оценить ситуацию. Действовать как можно проще. Нельзя будет сразу поехать в больницу, поэтому я буду лечить, как смогу.

Во всяком случае, таков план.

* * *

Первым делом я разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Я оставляю все свои сумки в прихожей и возвращаюсь с тем, что мне сейчас нужнее всего: набором предметов первой необходимости для матери и ребенка и кислородным мешком.

— Нельзя ли куда-нибудь увести собаку?

— Он будет не рад.

— Он как-нибудь переживет.

Собака пытается нырнуть под кровать, но новоиспеченная бабушка настроена решительно. Она хватает тявкающего пса за ошейник и тащит его из комнаты по ламинату. Я обхожу отца.

— Не очень хорошо себя чувствуете?

— Кажется, он пока не справляется с ситуацией.

— Но ведь всю работу сделала ваша подруга!

Я разрываю пакет с вещами первой необходимости.

— Шучу. Это настоящий шок, правда? Может, залезете на кровать? Расчистите там место и лягте.

Молодой отец забирается на кровать, как будто покоряет Эверест, и прислоняется к стене. Лицо у него серого цвета.

— Вот так, а теперь посмотрим на малышку. Во сколько она появилась?

Я беру девочку у мамы и кладу ее на полотенце.

— Минут пять назад?

Пуповина еще не разрезана, поэтому ее не унести далеко. В такие моменты все очень хорошо знакомо. Я начинаю вытирать малышку.

— Вы придумали ей имя?

— Нет еще.

Малышка дышит, но я еще не слышал крика. Я начинаю с головы и лица, энергично растираю ее, убираю грязь, оставшуюся после недавних мучений, потом спускаюсь к груди и спине, собираю полотенцем блестящую влагу, поворачиваю полотенце в поисках сухих мест для ягодиц, ручек и ножек, стараюсь вызвать реакцию. Мне было бы куда веселее, если бы я услышал крик.

Рация жужжит: «Внимание, внимание, требуется экипаж скорой помощи, сохраняется ситуация: младенец родился до приезда скорой, на месте специалист быстрого реагирования, требуется экипаж».

Это про меня. Но никто пока не спешит на помощь.

Я немного беспокоюсь, но я не хочу, чтобы родители это заметили. У мамы усталый вид, а папа — белый как мел. Если он запаникует, это его добьет. У меня сейчас два пациента, и мне не нужен третий.

Цвет кожи у малышки мог бы быть лучше, и она по-прежнему вялая. Если ребенок получает достаточно кислорода, эти показатели улучшаются. Этой девочке нужно закричать. Издать отчаянный вопль новорожденного, громкую жалобу существа, выброшенного из рая прямо в лужу. Писк, выталкивающий жидкость из легких и наполняющий их воздухом. Пока что она не издала ни звука.

* * *

Каждый, кто когда-то чувствовал, что не соответствует требованиям, поймет, как сложно будущему отцу в дни ожидания большого события. Его роль идеально описывается термином «запасная часть». Беременность и роды даже в лучшие времена представляют собой загадку для мужского ума, но лишь когда начинается гонка с неопрятным финалом, ее участник-мужчина, до сих пор уверенный в том, что находится в центре событий, вдруг понимает, насколько он неважен. Проще говоря, чем он может помочь? Его сведения об организме жены устарели на девять месяцев. У него нет никаких нужных навыков. Родной человек мучится все сильнее? Он не может это изменить. Вот-вот появится на свет его дитя? Это случится вне зависимости от его участия или неучастия в процессе. Никогда в жизни он не был так сильно вовлечен в ситуацию, на которую столь бессилен повлиять.

Именно в этом положении сейчас находится парень Ребекки, Джеймс, и, кажется, он глубоко задумался над этим вопросом. Может быть, он думает: удивительно, что именно отцовство влечет за собой такое чувство бессилия. А может быть, просто все это дело для него тяжеловато.

Порядочного мужчину, присутствующего при родах, раздирают противоречивые желания. Он хочет поддержать свою спутницу — разделить с ней все тяготы, ободрить, побыть хорошим парнем, — но он в совершенно непривычной ситуации и страшно боится сказать или сделать что-то не то. Он не может почувствовать ту же боль, но, может быть, он может посочувствовать?

— Хочешь воды?

— Нет! Нет!

Она отталкивает стакан.

— Схватки усиливаются?

— Конечно, усиливаются!

— Может, скоро будет полегче?..

— Я не хочу «полегче»! Схватки должны быть все сильнее и сильнее! В этом весь смысл. Ты разве не читал книгу?

На самом деле он и вправду пролистал эту главу, потому что его от нее тошнило.

— Воды!

Он подносит стакан к ее губам.

— Дай мне руку!

Он протягивает руку, она хватается за нее, лицо искажает гримаса: снова схватки. Она впивается в руку ногтями и сжимает ее, потом сжимает еще крепче. Он рад, что хоть чем-то полезен.

Другая стратегия поведения, популярная у тактичных отцов предыдущих поколений, — как можно меньше попадаться на глаза или тихо смыться. Преимущества подхода «с глаз долой — из сердца вон» понятны, но у него есть и недостатки. Уходя в самоволку, молодой отец рискует на всю жизнь прослыть дезертиром, удравшим с переднего края обороны.

Однако есть третий путь. Согласно этому сценарию, мужчина, обуреваемый чувством вины, ухитряется одновременно присутствовать и отсутствовать, демонстрировать намерение поддержать свою вторую половину и тем не менее пребывать в блаженном, абсолютно бесполезном состоянии. Как так может получиться? Молодой отец добивается этого при помощи на удивление популярной тактики: он теряет сознание.

Похоже, что парень Ребекки, Джеймс, выбрал именно этот метод. Строго говоря, Джеймс не прошел весь путь и не упал в обморок прямо на пол, но укрылся в состоянии слабого недомогания. Непонятно, действительно ли Джеймс предпочитает упасть в обморок, но не дезертировать. В любом случае, очень хорошо, что его мама оказалась поблизости и смогла взять на себя бразды правления.

* * *

— Когда она появилась, она кричала?

— Нет.

— А потом?

— Нет. Это плохо?

— Это нормально. Просто нам, может быть, придется ей помочь.

— Что-то не так?

— Я перережу пуповину, ладно?

Я закрепляю на ней три пластмассовых зажима: один на каждой стороне и еще один, чтобы наверняка. Пуповина гладкая и скользкая, как желе, прочная, как канат, свитая в спираль и набухшая, как морское животное. Я чикаю изогнутыми ножницами, оставляя два зажима на стороне малышки. Я заворачиваю ее в сухое полотенце и кладу обратно на кровать, а затем выныриваю из комнаты за аспиратором[3]. Я заметил, что при дыхании у нее вокруг ноздрей образуются желто-коричневые пузырьки: возможно, во время родов в дыхательные пути попал меконий. Я убираю эти следы со рта и ноздрей крошечной пластмассовой трубочкой.

— Мама, как вы себя чувствуете?

— Нормально.

Она выглядит все более встревоженно.

— Голова не кружится?

— Нет.

— Схватки продолжаются?

— Нет, остановились. С ней все хорошо?

— Да, просто я хочу ее еще немного осмотреть.

— Похоже, что-то не так?

Я разворачиваю стетоскоп, прикладываю его к груди малышки и слушаю. Я слышу, как бьется сердце, вижу, как движется грудь, но мне по-прежнему не нравится ее цвет, вялость и молчание. Я достаю из упаковки маленький мешок Амбу[4] и надеваю на лицо малышке самую маленькую маску — немногим больше резинового наперстка.

— Не волнуйтесь, мама. Она дышит. Я просто хочу ей помочь.

— С ней все хорошо?

— Так часто бывает. Просто нужно немного простимулировать.

Я прикладываю стетоскоп к груди малышки и придерживаю маску. Я слушаю дыхание и нажимаю на мешок, чтобы протолкнуть воздух в легкие. Я напоминаю самому себе, что надо быть осторожнее: легкие очень маленькие, а руки рвутся нажать со всей силой. Но достаточно слегка ущипнуть мешок, и легкие расширяются.

Я делаю это полминуты. На первый взгляд безмятежная и трогательная сцена, но спокойствие может быть обманчивым. Пока я аккуратно нажимаю на мешок и смотрю на грудь, у меня в голове роятся мысли. Нет ли у мамы кровотечения? Я ее еще не осмотрел. Не холодно ли малышке? Вряд ли, здесь тепло. Не попал ли ей меконий в легкие? Насколько сильно встревожены родители? Не потеряет ли папа сознание? Может быть, я что-то упустил? Наверняка я что-то упускаю. Что делать, если ребенку не станет лучше? Если бы я был в родильном отделении, я бы мог нажать большую красную кнопку на стене, и пришла бы целая группа акушерок и гинекологов. Единственная кнопка, которую я могу нажать сейчас, — это кнопка на рации, а помощь по-прежнему далека. Ко мне вообще хоть кто-нибудь приедет?

И самый главный вопрос: все ли я делаю правильно?

Может быть, я так сомневаюсь в себе, потому что вижу участь Джеймса. Затруднительное положение молодого отца, который почти уже лег и не в силах принять участие в важном событии, слишком хорошо мне знакомо. Оно напоминает мне рождение моего первого ребенка, мой собственный «былинный провал». Я стоял рядом, стоял, подбадривал жену, протягивал таблетки глюкозы, приносил нужные вещи, стоял и стоял, пока события развивались и подтягивались другие люди, а затем настал «час икс», и я понял, что никак не могу удерживать вертикальное положение. Когда первый раз показался мой сын, меня охватил жар, прочный мир вокруг стал растекаться и двигаться в моих глазах, я повернулся, углядел кресло в самом подходящем месте, рванулся к нему и еле успел сесть.

Можно заметить, что неспособность удержаться на ногах в драматической медицинской ситуации — плохая предпосылка для работы в экстренной медицине. Кто-то даже скажет, что подобный опыт полностью закрывает возможность пойти по этой стезе. А что если он повторится? Представьте себе, что было бы, если бы я в самый ответственный момент, когда пациент мучается от боли, «поплыл» и решил принять горизонтальное положение…

Тем не менее людям свойственно испытывать себя на прочность. Наверное, мое решение было инстинктивным, но я скоро осознал его последствия. Мне пришлось смириться и даже подружиться со своими недостатками: нехваткой опыта, тревожностью, смутным страхом перед липкими красными жидкостями. Когда я сменил профессию, они маячили перед моим мысленным взором и казались мне огромными. Они оставались со мной во время обучения и преследовали меня во время дежурств. Я жаловался, что мне не хватает борьбы и преодоления, но теперь я получил все сполна: я испытывал ужас перед регулярными выступлениями на арене, где вечно не хватало страховочных сеток. Я сам вызвался компенсировать свои недостатки, окружить мою позорную тайну каркасом из знаний и навыков в непрестанной надежде, что со временем смогу выносить тяжелые ситуации самостоятельно. Я совсем не был уверен, что это сработает.

Сидя на корточках над новорожденной малышкой несколько лет спустя и бережно впуская кислород в ее легкие, я одновременно чувствую, что прошел долгий путь и что не продвинулся ни на шаг. Знакомый страх никуда не делся, но не я первый, не я последний его ощущаю. Все решает контекст. Другая роль, другие обстоятельства. Мои воспоминания не дают мне быть излишне самодовольным. Все обыденные и одновременно уникальные элементы сцены — теснота, жара, беспорядок, медицинские принадлежности, которые я принес; измотанная мама, ждущая ободрения, папа, прислонившийся к стенке, энергичная бабушка, лающая собака и особенно маленький, беспомощный младенец — не просто части задачи в реальном мире, но маркеры, позволяющие сохранять дистанцию и сосредоточиться на самой работе. Для какой-нибудь другой реакции просто нет места. Вспоминаем лебедя. Сосредотачиваемся на процессе. Спокойствие.

Я убираю маску и снова проверяю дыхание. Цвет кожи у малышки стал лучше; ее мышцы вздрагивают и расслабляются. Я мягко надавливаю в середине груди: кожа моментально белеет, затем снова обретает глубокий розовый цвет. Девочка делает шумный, глубокий вдох, и время будто застывает. Ее конечности подергиваются, вздрагивают; затем она кричит.

Сначала это тихий, дрожащий плач, но затем крик набирает силу. Еще один шумный вдох, потом снова крик, но более громкий: «У-а-а-а! У-а-а-а!» Внезапно у ребенка появляется собственная маленькая сирена. Это самый жалобный, успокаивающий и желанный звук в мире.

Ее кожа становится яркой, а мышцы как будто напрягаются от гнева на новую ситуацию. Пурпурный цвет как будто кричит: «Да как вы посмели?»

После крика она делает несколько быстрых вдохов, потом переходит на более жалобный писк. Я слушаю ее сердце: оно радостно колотится так быстро, что не посчитать. Я снова заворачиваю ее в полотенце, подхватываю на руки и передаю маме. Мама прижимает ее к груди, и плач ослабевает.

Я прячу руки за спиной, чтобы родители не увидели, как они дрожат.

В доме плачущего человека вышибают дверь

В такую ночь ни один человек не выйдет на улицу без нужды. Холодно. Темно. Ветрено. Сыро. Воскресный вечер: мокрый огрызок выходных. Дождь лупит по мостовым, размывает затвердевшую грязь, и в стоках бурлят каскады вспененной воды. Опавшие листья сбились в слякотные дюны, лисы разодрали мусорные пакеты, и по тротуарам и мостовым раскиданы отходы.

Ночные охотники и собиратели выныривают из магазинчиков на углу, прижимая к себе пакеты с молоком и буханки хлеба, обходят лужи и пробираются к машинам, припаркованным с включенной аварийной сигнализацией, чье мигание отражается в блестящей воде. Вокруг забегаловок кучкуются парни в капюшонах и пялятся в экраны смартфонов. Усталые рабочие после смены устраиваются под козырьками автобусных остановок. Довольные кутилы спокойно и целеустремленно направляются домой, как будто не замечая потопа.

Сегодня — последняя из четырех ночных смен подряд, и меня потихоньку одолевает усталость. Моя новая жизнь длится неделю, и я еще не научился спать днем. Я — уже не новичок с горящими от восторга глазами, но определенно я еще не обвыкся и страшно боюсь тысячи дел, которые могут пойти не так. Бизнес-ланчи и особое чувство по пятницам уже отошли в прошлое. Я променял их на выходные и ночи, проведенные на ярких городских улицах, в тысячах ароматных комнатушек на съемных квартирах или в очередях в оживленные приемные покои — все ради того, чтобы возвращаться домой с теплым чувством в груди (может быть, просто изжогой после того, как съел грязную жареную курицу в три утра).

В этом новом мире все незнакомо и внушает тревогу: жаргон, оборудование, этикет, пароли и отзывы. Когда в разговорах по рации пользуются фонетическим алфавитом; когда приходится снимать аспиратор со стенки машины скорой помощи; когда встречаешь патруль полиции, хочешь поприветствовать его и в последний момент понимаешь, что ты в чужой машине, и вместо того, чтобы поднять в приветствии ладонь, небрежно проводишь по волосам. Есть особый способ закутывать пациента в одеяло, чтобы оно не запуталось в колесах инвалидного кресла, способ складывать кресло, чтобы не прищемить себе пальцы, и способ раскладывать подъемник так, чтобы носилки вместе с пациентом не съехали с заднего конца; а еще в каждой больнице разный порядок регистрации, разные коды доступа на входной двери и разные места, где полагается встать и ждать, пока медсестра тебя заметит, а в некоторых местах даже есть линия, которую нельзя пересекать; в это трудно поверить, но, судя по всему, все умеют это делать, как строиться на школьной спортплощадке. А еще нужно знать, куда положить грязную простыню и где взять взамен чистую, и, может быть, еще одеяло, но в некоторых больницах одеяла не дадут, как будто ты не вернешь его через час, а загонишь на eBay. А в некоторых больницах не выдают и простыни, хотя вы только что такую же сдали. В некоторых местах можно попросить чашку чая, в других — прокрасться в комнату администратора и поставить чайник, а если медсестра знакомая, то даже в ординаторскую, но не дай Бог перепутать, где что можно, потому что тогда всем станет яснее ясного, что ты новичок, а новички ниже всех в иерархии.

Мне раз сто говорили: главное — сдать смену вовремя, иначе жалоба на меня разойдется по ординаторской быстрее, чем последние сплетни про бригаду, которую где-то на востоке города сняли с маршрута. Прежде, чем нажать зеленую кнопку сигнала, что бригада свободна, я спрашиваю:

— Никто не против, если я нажму на зеленый?

— Да делай, что хочешь, только мне надо уйти со смены вовремя.

Это лотерея. Пока мы работаем с пациентом, мы неприкасаемы. Но как только мы заканчиваем дела, мы заявляем, что готовы к следующей встрече. В любое время в диспетчерской присутствует очередь необслуженных вызовов разной степени приоритетности. Подробности выяснены, адреса подтверждены, симптомы обработаны алгоритмом для определения срочности. Вы нажимаете кнопку и не знаете, что вам прилетит в ответ.

— Рвемся на следующий вызов?

— Тебе решать. Но в любом случае давай без задержек. Ясно?

Все зависит лишь от времени и расположения. Если в системе открыта задача, компьютер определит на ее решение бригаду, оказавшуюся ближе всего. Но всегда есть вероятность, что вызов отменят и бригаду определят на случай с «красным», а не «желтым» уровнем сложности.

— Включать режим доступности? Готовы?

— С самого рождения. Но это последний вызов. Я не могу сегодня задерживаться допоздна, у меня свои планы.

Если я нажму кнопку на десять секунд позже, может быть, нам достанется не ножевое ранение в грудь, а ушиб пальца ноги (или наоборот).

Новичок всегда предполагает самое худшее. Если причина вызова — боль в груди, то это обязательно инфаркт. Любое упоминание кровоизлияния вызывает в уме картины стен и пола в винно-красных брызгах, как на бойне; а «сложности с дыханием» намекают на то, что пациент вот-вот испустит дух. Разумеется, до меня уже потихоньку доходит, что так бывает нечасто. Однако у меня пока недостаточно экспериментальных данных, и я склонен воспринимать все сообщения на экране буквально. Так что, когда в середине смены нам приходит вызов с формулировкой:

МУЖЧИНА. 38 ЛЕТ.

ВЕРОЯТНО, БЕЗ СОЗНАНИЯ, ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ.

Мне сразу кажется, что объявлена полная боевая готовность. Моего напарника, который работает уже много лет и всегда в состоянии добыть простыню и даже одеяло, все это не так сильно впечатляет.

Этот вызов интригует, будоражит, дразнит. Воображение накручивает вокруг закрытой двери целые сюжеты, а невнятное описание — «вероятно, без сознания» — наводит на мысли о сомнительных приключениях в спрятанных комнатах. По какой причине тридцативосьмилетний мужчина не смог добраться до двери? Сломал лодыжку? Его хватил инсульт? Он под наркотой? Пьяный? Глубоко заснул? Конечно, не исключено даже, что у него отсутствует пульс. На этом вызове нас может ждать что угодно: от недельного трупа до мужчины, который просто вышел за выпивкой и не захватил с собой телефон.

В качестве адреса нам назвали квартиру на Хай-Роуд, но там сплошные магазины, поэтому вход в дома со двора. Мы сворачиваем в переулок и останавливаемся рядом с воротами, сорванными с петель. За воротами вытянулся неосвещенный проезд вдоль служебных входов магазинов и едален. Он зарос кустами, засыпан мусором, где-то торчит вечная тележка из супермаркета. Здесь стоят мусорные баки магазинов и забегаловок, прохожие выкидывают сюда недоеденные обеды «на вынос», местные крысы устраивают недельный отдых по системе «все включено», и кто знает, что еще тут происходит. Вряд ли бы кто-то решил сюда зайти по доброй воле, а не по службе, но тем не менее это палисадник перед чьим-то домом.

Я рвусь войти и выяснить, что происходит. Мне еще предстоит попасть на действительно сложный вызов, и я чувствую, что здесь может представиться именно такой случай. Мне до дрожи хочется потерять невинность и наконец столкнуться с первой остановкой сердца или настоящей травмой — как новому легионеру хочется забить гол, пока о нем не стали судачить. Однако мой напарник, кажется, не торопится.

— Не суетись. Тут точно какая-то дрянь.

— Кто знает?

— Поверь мне. Я такие штуки чую.

Он не торопясь ставит машину так, чтобы передние фары освещали проход, потом берет фонарик. Он движется без всякой спешки. Я беру сумки, и мы выходим в темноту. В проходе натянута паутина, и ее нити прилипают к нашим лицам. Что-то юркнуло подальше во мглу. На одной стороне проезда некрашеные двери пожарных выходов с нацарапанными номерами, а к забору проволокой прикручены самодельные почтовые ящики. По нужному адресу узкий проход выходит в крошечный дворик, а рядом с большой дверью в подъезд — домофон с четырьмя неподписанными звонками.

Рация вибрирует каждый раз, когда приходят подробности по этому вызову, и от этого я нервничаю еще сильнее. Вот оно! Я чувствую, что здесь мне придется по-настоящему поработать. Но сами по себе сообщения мне не подмога: чем больше информации, тем меньше мне понятно. Звонил не сам пациент и не с места происшествия; непонятно, кто звонил и откуда. Он уверен, что пациент в квартире, и настаивает, что он не может добраться до двери, но не говорит, почему. На вызов уже отправили наряд полиции.

Мы нажали на все кнопки, но ответа нет. Мы кричали в щель почтового ящика, стучали в окно. Мы запросили у диспетчерского центра подробности, но разговор похож на испорченный телефон: я разговариваю с диспетчером, который находится на другом конце города, чтобы из центра позвонили третьему человеку в совсем другое место, а тот попробовал достучаться до пациента — который, мертвый или живой, спит или не хочет общаться, но в любом случае, скорее всего, находится в паре метров от меня. Говорят, что пациент больше не берет трубку. В последний раз с ним разговаривали час назад. Все, что говорят диспетчеру, — пациент не может встать.

Приезжают полицейские с «Бойцом». Это массивный металлический цилиндр с ручками. Им бьют по тому месту, где собачка замка входит в раму, и часто сносят часть двери вместе с замком. Но с внешней дверью подъезда это делать бесполезно, потому что дверь открывается наружу. Вместо «Бойца» полицейский берет монтировку и с удовольствием крушит дверь. В результате этого невероятно шумного процесса он разносит секцию двери и большой кусок рамы. Если человек позволяет так раскурочить свою входную дверь и не встает, чтобы попытаться этому помешать, ему наверняка очень плохо.

Никакой реакции ни из одной квартиры. Все указывает на то, что внутри действительно произошел несчастный случай.

К этому моменту нам передали номер квартиры, и мы громко стучимся во вторую дверь. Внутри кто-то бормочет. Пациент жив. Но по-прежнему не подходит к двери, чтобы нас впустить. Может быть, на него упал шкаф, и он не может сдвинуться с места? Может быть, у него вот-вот остановится сердце? Я кричу в щель почтового ящика, что нам уже пришлось взломать одну дверь и что нам придется взломать вторую, если он не сможет встать. Все, что я слышу в ответ, — глухое бормотание.

В этот раз в дело вступает «Боец», тяжелая дверь распахивается, а часть рамы улетает в комнату. Я здороваюсь и захожу. Коридор темный, в патроне нет лампочки; я уже обнаружил, что так бывает довольно часто. Я иду на звук бормотания и попадаю в маленькую комнатку, заставленную большой мебелью: с одной стороны — кровать, с другой — диван, между ними проход всего в полметра. С моей эгоистичной точки зрения, настал момент истины. В ожидании возможности для самоутверждения я частью боюсь, частью надеюсь увидеть что-то действительно страшное.

В этом полуметровом проходе лежит на спине тридцативосьмилетний мужчина. Он стонет, всхлипывает и лупит кулаками по полу. Я, конечно, салага, но даже мне видно, что он нигде не застрял и не при смерти. Так что с ним? Он лежит на полу. Я разочарован? Признаю: да, слегка. Испытываю ли я облегчение? Да, конечно, я рад за пациента.

* * *

Боль — это, конечно, ужасно. Мы все это знаем: нам всем довелось ощущать боль и выражать бездну чувств по этому поводу. Но не всегда боль — это катастрофа. Боль подразумевает, что пациент в сознании; а чтобы показать окружающим, что тебе больно, нужно приложить усилия. Люди, которым действительно плохо, вплоть до критического состояния, редко издают много шума или сильно корчатся: все силы организма отнимает болезнь.

На вопрос, что случилось, пациент закрывает глаза одной ладонью, а другой хватается за поясницу и всхлипывает.

— У вас болит спина?

Он кивает.

— Когда начало болеть?

Он мотает головой.

— Вы не знаете? Сегодня?

Он стонет и снова мотает головой.

— А когда?

Пациент поднимает руку и медленно вытягивает три пальца.

— Три дня назад? В четверг?

Он кивает.

— Что-то произошло? Вы попали в аварию?

Он мотает головой.

— Вы упали?

Он мотает головой.

— Вы ударились обо что-то?

Он мотает головой.

— Вы здесь с четверга?

Он мотает головой.

— Почему вы не можете говорить? Что случилось с голосом?

Пациент открывает рот и шевелит губами, не издавая ни звука. Я наклоняюсь поближе.

— Прошу прощения, сэр. Попробуйте еще раз. Чуть-чуть погромче.

Пациент сглатывает. Он проводит языком по губам, как будто только что вышел из пустыни. Шепчет:

— Слишком… больно…

— Хорошо. Мы сейчас дадим вам газово-воздушную смесь, чтобы снять боль.

Я бросаю взгляд на напарника; он пожимает плечами и разворачивается, собираясь уйти.

— Это хорошая штука, она вам поможет. Давайте я пока кое-что проверю. Просто скажите: что вы делали, когда начало болеть? Вы работали?

Пациент мотает головой и похлопывает по сиденью дивана, что рядом с ним.

— Вы сидели на диване?

Пациент снова мотает головой и вытягивает руку, показывая плоскую ладонь.

— Вы лежали на диване?

Пациент кивает. Никто мне не говорил, как важно будет для этой работы умение играть в шарады.

Пока полиция договаривается с рабочими, чтобы те закрепили взломанные двери (потом их придется чинить, и за немалые деньги), а мой напарник ходит за обезболивающим, я начинаю измерения: давление, пульс, уровень кислорода в крови, температура. Затем у пациента звонит телефон.

Он лежит на кровати рядом с пациентом, сантиметров за двадцать от его руки. Пациент не жаловался на проблемы с руками, но сейчас он жестами просит передать телефон. Я протягиваю ему телефон, но он его не берет, а оставляет в моей руке и проводит пальцем по экрану. Если я и волновался, почему он не говорит, то теперь можно больше не тревожиться: он громогласно приветствует невидимого собеседника. Похоже, голос к нему вернулся.

* * *

Принято думать, что все, кто работает на скорой, — замечательные люди. Мягкие. Добрые. Всем сочувствуют. Не обижаются на оскорбления. Не воспринимают запах рвоты. Терпимо относятся к членам семьи пациентов, подозревающим самое худшее. Безмятежно реагируют на советы зевак, которые когда-то прошли курс первой помощи и рвутся помочь. Протянут руку пожилой даме и ободрят ее шутливым замечанием; успокоят напуганных подростков мягким голосом и с отсылками к новинкам молодежной культуры. То есть это такие современные добрые самаритяне в зеленой форме, которые не обронят ни одного бранного слова и не дадут прорасти в голове ни одной злобной мысли.

Естественно, эта мысль подкреплена убеждением, что награда за работу — в самой работе. Считается, что фельдшеры остаются приятными людьми благодаря теплому, смягчающему чувству, что они помогают людям. Однажды ты, может быть, спасешь кому-то жизнь! А в другой раз — поможешь младенцу появиться на свет! Или снимешь боль, или избавишь от страха. Если вдруг тебя оскорбляют или осыпают ругательствами, если приходится встать на колени в луже мочи, если на тебя кашляют или плюют, то это всего лишь часть системы обратной связи. Да, наверное, это неприятно, но это часть работы. Чего еще желать?

— Наверное, это такая благодарная работа, — говорят мне.

— Хм-м-м… Иногда, — робко отвечаю я.

* * *

Остаток визита проходит с ощущением некоторого лицедейства. Да, я работаю всего неделю, но я учусь исполнять свою роль: мягкая, воркующая речь, за которой спрятаны скептицизм и упорство. Пациент играет очень темпераментно, но несколько непоследовательно. Он кряхтит, всхлипывает, вскрикивает, давится газом. Говорит, что не помогает, но не отпускает насадку. Мы помогаем ему встать и, поскольку он непреклонно настаивает на том, что ему нужно в больницу, мы его забираем. Я не сомневаюсь, что ему больно, но он, очевидно, очень мало сделал, чтобы облегчить свое состояние.

Меньше чем в двух метрах от места, где он лежит и кричит в трубку, я обнаруживаю на комоде бланк из отделения неотложной помощи на другом конце города с диагнозом «Боли в пояснице», датированный двумя днями раньше, и две упаковки сильного обезболивающего: напроксен и трамадол, убойные штуки. В одной пачке не хватает одной таблетки, другая полная. Все кусочки паззла на месте.

Пока мы везем его в ближайшее отделение неотложной помощи, он не выражает ни капли беспокойства по поводу взломанных дверей. Может быть, он не видит связи между их нынешним состоянием и своими действиями. Я вчуже ощущаю легкое раздражение, но за кого? Я не знаю. За его соседей? За хозяина дома? За друга, который беспокоился и звонил по телефону? Службу здравоохранения Великобритании? Ее безликих спонсоров — налогоплательщиков?

Лично меня ввели в заблуждение моя собственная нетерпеливость и простой драматургический прием. Сегодня мне не удастся вычеркнуть из списка ничего настолько волнительного, как остановка сердца; придется ждать другого момента, чтобы забить первый гол.

По возвращении в машину мой напарник протягивает мне чашку чаю. Понятия не имею, где он умудрился ее раздобыть в это время суток. На чай у нас есть шесть минут, затем пора нажимать зеленую кнопку.

— Ты не против, если мы возьмем еще один вызов?

— Я готов, если ты тоже. Но смену надо сдать вовремя.

Рабочий срывается в яму глубокой ночью

Я приезжаю посреди ночи, но на месте вызова царит суета. Машины паркуются, мигалки освещают все вокруг синими сполохами, ботинки со стальными вставками целеустремленно куда-то шагают. Люди в форме кивают друг другу, бритые головы обмениваются рублеными фразами. Приехали пара пожарных машин, несколько полицейских автомобилей и машин дорожной помощи, все выглядят страшно занятыми. Но настоящая скорая еще не подъехала, поэтому им остаются я и машина быстрого реагирования — как лист салата на барбекю.

На окрестных улицах тихо. Поздней ночью с воскресенья на понедельник весь разумный мир спрятан под пуховым одеялом. Там, где я остановился, нет никаких признаков несчастного случая. Скорую вызывали к человеку, упавшему с высоты, но на асфальте не видно распростертого тела, и никто не согнулся в три погибели и не держится за окровавленное лицо. В качестве пункта назначения указали адрес солярия, но кто пойдет загорать в час ночи? На самом деле по адресу, кажется, скупка. Неужели весь этот переполох из-за краденой Xbox?

— Надо обойти дом и спуститься по лестнице. Помочь с инструментами?

— Спасибо. Это в подвале?

— Малость пониже. Какой у вас позывной?

Я называю позывной.

— У вас есть фонарик?

— Где-то был.

— Сил хватит?

— А что, это далеко?

— Там целый муравейник. Идите за мной. И смотрите под ноги.

Я беру с собой все, что мне может понадобиться, и иду за полицейским по неосвещенному проходу между зданиями. Мимо контейнеров для промышленных отходов, через высокие металлические ворота с колючей проволокой сверху, в маленький технический дворик и в незаметную дверь. Мы на верхней площадке металлической винтовой лестницы, уходящей вниз, в темноту. Внизу вспыхивают отблески фонариков: перед нами спускается кто-то еще.

— Что это за место?

— Кто его знает?

Мы спускаемся вслед за людьми вниз, все вниз, все по кругу, аккуратно ставя ноги. Ступени из металлической решетки гулко звенят под нашими ботинками. Я прохожу как минимум пять этажей, прежде чем достигнуть дна, и вхожу в какой-то индустриальный лабиринт. Воздух здесь, внизу, теплый, скверно пахнет и на вкус отдает сажей, как будто я попал в шахту XIX века. Я вижу тоннели за запертыми воротами, гигантские трубы и кабели, ступени, уводящие во всевозможных направлениях. А на стенах — толстый темный налет пыли. Я попал на экскурсию по подземному царству и не знаю маршрут.

Я иду дальше по проходу, и тут внезапно одна из стен исчезает. Передо мной открывается гигантская пещера. Зал простирается вниз, вверх и в обе стороны. Он выглядит, как пространство за сценой подземного театра; скорее всего, это неиспользуемый промышленный склад, оставшийся с прошлых лет. Здесь слишком темно, потолка и стен не видно, но в тусклом свете пары фонарей я различаю башню из лесов. За башней несколько фонариков светят в углубление в полу.

— Похоже, наш пациент там?

— Судя по всему, да.

Пол зала усыпан строительным мусором и щебнем. Чтобы попасть туда, надо спуститься по деревянной стремянке, прислоненной к порогу, на котором я стою. Я спускаю оборудование, затем спускаюсь сам и робко подхожу к отверстию в полу.

У края отверстия я вижу, зачем приехал.

Глубину отверстия не определить, потому что оно забито разномастным строительным мусором: балки и штыри, торчащие под хаотичными углами, литые стальные заготовки, сломанные, заржавевшие обломки гофрированного металла. А на вершине этой кучи, на глубине около метра, будто в гнезде, на спине лежит мужчина в рабочем комбинезоне и футболке.

Он в сознании, дышит и, судя по всему, ни на что не напоролся. Но он точно травмирован, хотя мы и не знаем как. На первый взгляд это крепкий мужчина, который стоически переносит боль, не издав ни звука. Его сослуживцы суетятся вокруг: расчищают подступы, держат фонари и стараются помочь. Не так должна была закончиться их смена.

— Вы видели, что произошло?

— Он только что был на платформе, и тут я услышал грохот.

— Он лежит, как упал?

— Да, мы его не трогали.

— Все правильно сделали. Как его зовут?

— Гэри.

— На какой платформе был Гэри?

— На верхней.

Я поднимаю глаза на леса и прикидываю: он упал примерно с десятиметровой высоты. Высока вероятность существенных повреждений. С угрозой для жизни? Может быть. Серьезная травма позвоночника? Вполне вероятно. Содержимое ямы похоже на списанные экспонаты выставки пыточных инструментов в Тауэре; кто знает, на что он приземлился? Может быть, они смягчили падение. Но с большей вероятностью какая-нибудь торчащая балка нанесла ему какое-нибудь локальное увечье вроде разрыва какого-нибудь органа. Мне нужно спуститься к нему и прояснить ситуацию. Внизу путаница из стали и железа, но мне как раз достаточно света, чтобы разглядеть, куда ставить ноги.

* * *

Есть много способов выяснить, что ты не готов. Может быть, тебя мягко отодвинут в сторону: «Нельзя выходить в таком виде». Может быть, кто-то остановит тебя на полпути: «Не лезь сюда!» Может быть, кто-то вежливо закроет дверь перед самым вашим носом: «Извините, но на этом этапе ваши попытки не увенчались успехом». Или у вас самих возникнут дурные предчувствия, вы все отмените и повернете назад.

Но, конечно, может случиться и так, что вы поймете, как плохо вы подготовлены, когда уже будет поздно: когда одним воскресным вечером вы в темноте упадете в яму со строительным мусором с большой высоты. Или, может быть, когда вас охватит первый приступ тревоги в переговорной комнате, набитой людьми, в первый рабочий день в качестве фельдшера-стажера…

Несколько лет назад, еле избежав столкновения с полом родильной палаты, я решил, что единственный разумный вывод — это освоить новую профессию, связанную с кровью, стрессом и физическим травмами, и в порядке эксперимента подал документы на обучение и трудоустройство в скорой помощи. Я никогда не думал, что меня возьмут; я предполагал, что меня разоблачат, и на этом дело кончится. Но нет: на каждом этапе я проходил все тесты и переходил на следующий, и процесс стал развиваться сам по себе. Как только я перестал раздумывать, в какую бредовую авантюру я ввязался, я уже проходил вводный курс вместе с другими новичками и слушал лекцию об основных реанимационных мероприятиях в душной аудитории с искусственным светом. Только в этот момент недостатки моего темперамента решили проявиться, и их физическое выражение чуть было не перечеркнуло мое новое предприятие, не дав ему начаться.

* * *

— Привет, Гэри. Как ты себя чувствуешь?

— Бывало и лучше.

Он дышит неглубоко и на каждом вдохе постанывает.

— Гэри, мы тебя вытащим отсюда. Но сначала мне надо тебя осмотреть. Постарайся не двигаться.

— Да куда мне.

Я пытаюсь найти устойчивое положение среди хлама и ставлю одну ногу на какую-то балку, другую — на сетчатую панель. Слегка пружиню, чтобы понять, не шатаются ли они. Пока что держатся. К чему бы я ни прикоснулся, на перчатках остаются черные следы.

— Дай послушать пульс. Ты упал сверху?

— Ну, я не сам спрыгнул…

— Рад это слышать. Голове больно?

— Вроде нет.

— Ты не терял сознания?

— Нет, мне слишком больно. Я ощупываю голову Гэри.

— Ты был в каске?

Гэри качает головой.

— Постарайся не двигаться. И головой тоже не двигай. Когда я трогаю, больно где-нибудь?

— Рука болит. И спина.

— Голова не болит?

— Нет.

— А здесь, в шее?

— Нет.

— Где именно спина болит?

— Вон там.

Гэри левой рукой показывает на нижнюю часть грудной клетки, у ребер. Он не может показать правой, потому что рука опухла, вывернута и висит. Наверное, плечевая кость сломана.

— Я дам тебе кислорода, хорошо?

Здесь никуда ничего не положишь. Я ставлю баллон на решетку и надеюсь, что он не соскользнет в какую-нибудь щель и не исчезнет. Подсоединяю маску и надеваю ее на лицо Гэри.

— Очень скоро будет обезболивающее.

Я кладу руки на грудь Гэри.

— Сделай глубокий вдох.

— Не могу.

— Слишком больно?

Он кивает. Когда он дышит, грудь поднимается и расширяется. Левая сторона напряженная, круглая, как воздушный шар, только твердая, но на правой прощупывается вмятина, как на двери машины после столкновения.

— Мне нужно послушать грудь. Придется разрезать футболку.

— Это обязательно?

— К сожалению, да. Прошу прощения.

— Ты не футбольный фанат?

— Не особо.

— Повезло.

* * *

Пока я балансирую на балках, осматриваю и лечу то, что можно осмотреть и обработать в неустойчивом положении, мне приходит в голову мысль: а ведь мои друзья думают, что именно этим я занимаюсь все время. Критические травмы в странных местах. Несчастные случаи с угрозой для жизни на шаткой почве. Ручка в трахее. Жгут на обочине дороги. По сути дела, реконструкция эпизодов сериала «Катастрофа». Именно это, по мнению многих, и есть мой хлеб. На самом деле это, скорее, можно сравнить с целым лобстером под соусом: ты слышал об этом блюде, читал о нем и даже, может быть, раз или два его ел, но если ты не хочешь облиться соусом у всех на глазах, есть его нужно сосредоточенно. В такие моменты я не столько исполняю свою работу, сколько идеально притворяюсь тем парнем, за чьей работой мне надо присмотреть, пока он ушел.

Гэри не повезло сразу в нескольких отношениях. Он в сложной ситуации не только с медицинской, но и с логистической точки зрения. Да, он ранен, но, кроме этого, он находится в предельно неподходящем месте. И сейчас все сложности его положения мелькают у меня в голове, как короткие вскрики боли. Бумажные самолетики с записками на крыльях, которые планируют мимо меня и опускаются на пол. Как будто мой мозг теребит меня: «Соберись. Давай, парень. Делай, что нужно».

Я уверен, что на свете есть люди, которые никогда не сомневаются в себе. И я уверен, что есть люди, которые хорошо притворяются. Но мне на таких вызовах приходит на ум тот самый первый день в конференц-центре несколько лет назад и предстоящий прыжок в холодную воду. Это был переломный момент. Не было пути ни вперед, ни назад.

Мне стало жарко, у меня закружилась голова, стало душно, и комната начала вращаться. Я заерзал на стуле, засуетился в отчаянных попытках унять белый шум у меня в голове. Я был уверен, что на меня все смотрят, но постарался продемонстрировать окружающим картину полного спокойствия. Я чувствовал, что у меня кислая мина, и мне хотелось нагнуться вперед и спрятать лицо между колен, но с тем же успехом я мог бы поднять руку, крикнуть: «Простите меня, я совершил колоссальную ошибку» — и сразу же уйти. Для этого я уже вложил в дело слишком много сил. Нельзя ли выскользнуть из комнаты без скандала? Я бы отдал все, что угодно, за глоток свежего воздуха. Или воды. Нет, придется остаться. Но что бы случилось, если бы я действительно потерял сознание? Я бы стал своего рода легендой: нелепым назидательным примером из реальной жизни.

То же самое чувство я испытываю сейчас. Я не боюсь упасть в обморок или не справиться, но я почти оглушен собственной робостью. В моей голове звучит какофония из пессимистичных голосов, и они твердят, что Гэри было бы лучше, если бы на моем месте был кто-то другой. Голоса нашептывают мне, что я самозванец. Когда пытаешься составить план, от этих насмешливых экспертов проку не больше, чем от полной тишины.

— Ты тут, Гэри?

— Ага.

— Мне надо будет вставить тебе в руку иглу, чтобы дать обезболивающее. Будет немного больно, как царапина.

— Вряд ли я что-то почувствую.

Я пристраиваю сумку с катетерами на два горизонтальных металлических прутка, вместо жгута перетягиваю руку Гэри перчаткой, протираю кожу и ввожу иглу в вену. Снимаю перчатку, подтягиваю иглу и приклеиваю пластырем катетер, а затем впрыскиваю в вену немного физраствора[5].

— Мне нужно померить давление, Гэри. Сейчас сожму руку.

Скандальным пессимистам не терпится: «Почему мы копаемся с обезболивающим? У Гэри множественные переломы, несколько травм груди, с большой вероятностью повреждены внутренние органы и, возможно, травмирован позвоночник. Его надо отсюда вытаскивать».

Но есть и другой голос — спокойный оппонент, придерживающийся противоположных взглядов: «Гэри дышит, в сознании и спокоен. Он в состоянии говорить и не теряет много крови. Он даже шутит, а это хороший знак. И пока что его организм неплохо справляется».

«Да, но он в тридцати метрах под землей. В помещении, куда спускаются по витой лестнице. В яме с металлическим хламом. Он не может двигаться. Вокруг темнота». Пессимисты один за другим выкладывают все свои козыри.

Однако оптимист мыслит ясно и собранно: «Все эти проблемы решаемы. Давайте действовать логично и последовательно. Вокруг Гэри собрались люди, которые должны ему помочь».

Наверху приехал врач скорой помощи. Я вкратце рассказываю ему, что знаю, затем он спускается в яму, чтобы самому осмотреть пациента.

Похоже, что у Гэри «болтающаяся грудная клетка»: часть ребер оторвались от основной структуры, и поэтому травмированная сторона впалая. Возможно, пространство между ребрами и легкими постепенно заполняется воздухом или кровью, из-за чего ему становится все труднее дышать. Это всего лишь одна из нескольких проблем, и ни одну из них нельзя решить на месте. Сейчас врач доволен: состояние Гэри стабильно. Но все может измениться в любой момент.

Больше всего ситуацию осложняет само место происшествия. Гэри дали кислород и сделали укол морфина, но его необходимо быстро доставить в травматологическое отделение больницы и лечить в штатном режиме. У пессимистов есть козырь в рукаве: несмотря на проблемы с дыханием, Гэри нужно по возможности сохранять неподвижное положение, а от быстрой доставки в больницу его отделяют целая партия ломаного металла, двухметровая деревянная стремянка и винтовая лестница высотой больше ста ступеней.

Но тут в свои права вступает оптимист.

Сначала врач-травматолог решает, что ему больше ничего не нужно делать с дыханием, и можно спокойно извлекать Гэри, предприняв все необходимые меры предосторожности, чтобы защитить его спину и шею. В самый подходящий момент бригада скорой помощи приносит вниз по лестнице необходимое оборудование.

Затем один из бригадиров рабочих говорит, что, если мы сможем вытащить Гэри из ямы и поднять его на деревянный порог, а затем спустить ниже на один лестничный пролет, мы сможем его пронести по тоннелю в другое помещение, где есть грузовой лифт. Правда, оно на расстоянии более полукилометра по той же дороге.

— Вы сказали: «Больше, чем полкилометра»?

— Либо так, либо по винтовой лестнице.

Судя по всему, нам понадобятся те бритоголовые парни в форме, которые сейчас ждут наверху.

Мы упаковываем Гэри, как яйцо Фаберже, и подсовываем под него доску. Морфин действует: он расслабился. Мы извлекаем его из углубления и кладем его в ковшовые носилки, которые я вижу в первый раз. Начинается спор, как переместить его на порог; все кончается тем, что мускулистые парни из пожарной бригады поднимают его на высоту человеческого роста и задвигают носилки на порог. Это занимает три секунды.

Носильщики становятся по сторонам от носилок, поднимают Гэри на высоту до пояса и несут его вниз по лестнице в туннель. Носильщики спускаются в колею, носилки плавно передают, поправляют и удерживают в нужном положении. Затем, шаг за шагом, осторожно, при необходимости подменяя носильщиков, мы переносим нашего пациента, завернутого, как подарок, по тоннелю до лифта. Мы все время разговариваем с ним и контролируем его состояние. Первоначальная суета и спешка уступила место методичной и спокойной работе, и, несмотря на то, что мы продвигаемся вперед медленно и не слишком элегантно, по сравнению с подъемом по винтовой лестнице это небо и земля. Только когда мы опускаем носилки на другом конце тоннеля, бригадир вспоминает, что у него есть небольшая мототележка, которой мы могли бы воспользоваться. Мы все стараемся не зацикливаться на этой мысли.

Поднимаемся вверх на лифте, выходим на улицу, грузим Гэри в машину, которую перегнали по нужному адресу, и пациента с его болтающейся грудной клеткой мчат в сторону травматологического отделения, где его уже ждет целая команда специалистов. Не знаю, с чем остаются мои пессимистичные голоса, но если Гэри будут нормально лечить, то у него все будет хорошо.

* * *

После отъезда скорой наступает удивительное затишье. За несколько минут улица пустеет. Возбуждение сменяется безмолвием. Я иду по улице к первому входу, чтобы забрать вещи: мои инструменты до сих пор где-то там, внизу. Насколько я помню — до сих пор в яме.

Но кто-то работает слишком усердно: двор опустел, и ворота заперты. Только что пробило три часа ночи, а мой ящик с инструментами на глубине 200 метров под землей. Я провожу пятерней по волосам и вижу, что после этого рука черная от сажи. Пора найти какого-нибудь человека, у которого есть ключ…

Отец спасает парня от попытки суицида

Ничто так не способствует концентрации, как некоторая доза безрассудства. Мое обучение длится уже четыре месяца, а меня (я по-прежнему не могу отвлечься от этой мысли) до сих пор не разоблачили. Меня поставили на дежурство с опытной бригадой, которая направляет мои первые робкие шаги. Мне доверяют осмотр пациентов, но пока что не поручают лечение. И я до сих пор не могу отделаться от ощущения пассажира, который выиграл кругосветное путешествие, но забыл продлить паспорт.

МУЖЧИНА, 22 ГОДА. ПОВЕСИЛСЯ

Пока что я сполна насладился ощущениями от поездок с мигалкой и сиреной (быстро приедаются) и побывал на нескольких вызовах, внушающих оптимизм своей простотой. Анафилактический шок оказывается онемением губ и стеснением в горле. Молодой женщине без сознания просто стало дурно. Ребенок с затрудненным дыханием оказывается «горячей малышкой» — младенцем с непролеченной температурой. Такие вызовы прекрасно вписываются в мою зону комфорта, и у меня постепенно закрадывается чувство: может быть, у меня и вправду все получится? Но я знаю, что мне нужно дорваться до чего-то более катастрофического, пока я на попечении более опытных коллег и не отвечаю за всё сам.

ПЫТАЛСЯ ПОВЕСИТЬСЯ. ОТЕЦ ОБРЕЗАЛ ВЕРЕВКУ

Стоит ночь, и дороги на удивление пустые. Новобранцы часто рвутся на место происшествия, опьяненные ощущением срочности и героизма, но я стараюсь себя сдерживать. Я еще не совсем привык к изменчивой природе сообщений, появляющейся на экране нашего терминала. Часто по одному случаю поступает несколько звонков, и поэтому положение дел может за несколько секунд радикально измениться, вплоть до того, что сообщение об остановке сердца кончается отменой вызова.

ПАЦИЕНТ ДЫШИТ. СЕМЬЯ НА МЕСТЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Трудно сказать, насколько плохо будет себя чувствовать этот пациент. То, что описывается на дисплее, часто дает совершенно не ту картину, которую мы обнаруживаем по приезде.

ВЫЕХАЛА БРИГАДА С ТРАВМАТОЛОГОМ. ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ С МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ

Мы берем базовое оборудование и переходим через парковку к квартирам. Подъезжает машина быстрого реагирования; за ней вплотную следует полиция.

Мужчина лет шестидесяти ведет нас к небольшой спальне. Он сжимает в руке ремень, его глаза широко распахнуты и выглядят больными. Я слышу в коридоре громкий крик. В дверном проеме закреплен турник, и нужно нагнуться, чтобы войти в комнату. В комнате, на полу, лежит молодой парень с бритой головой. Его лицо и вся голова темно-красного цвета — как палец, на который намотали нитку и туго затянули. Он дышит, но шумно, как будто его изнутри царапают чем-то жестким.

Все остальные немедленно переходят к действиям. Один нащупывает пульс, поддерживает голову, поднимает подбородок. Пациент не реагирует. Второй подключает кислородную маску и передает ее первому. Третий выводит отца в коридор, спокойно спрашивает его, что произошло. Несколько секунд я просто стою и гляжу в пространство: не то чтобы застыл на месте, но не могу угнаться за коллегами. Они действуют так интуитивно, как будто уже прорабатывали этот сценарий много раз, а я по-прежнему вбираю в себя все, что вижу, и пытаюсь понять, что произошло на самом деле. Про себя я думаю: «Воздуховод. Дыхание. Кровообращение», но ребята из бригады опережают меня на несколько шагов.

— Передай мне, пожалуйста, Гведела.

Я тупо смотрю на него. Я знаю, что это за штука. Мне просто нужна еще секунда.

— Орофарингеальный воздуховод.

Разумеется. Воздуховод Гведела. Орофарингеальный воздуховод.

— Да, конечно.

Небольшая штуковина, изогнутая, как коготь, убирающая язык из глотки и освобождающая дыхательные пути.

— Какого цвета?

— Давай попробуем розовый[6].

Я роюсь в мешке с кислородом. Естественно, розовый — единственный цвет, которого я не вижу.

— Ну как?

— Извини, розового нет.

— Тогда давай оранжевый.

— Э-э-э…

— Просто передай мешок мне, если хочешь.

Но я нахожу оранжевый воздуховод и передаю коллеге. Он вводит его в рот пациента, поворачивает — и дыхание немного успокаивается.

— Хорошо. Нам нужно кое-что измерить. Передай мне дефибриллятор[7].

Я беру прибор и пытаюсь передать его одним взмахом, но от волнения замахиваюсь слишком сильно, и он, звякнув, бьется о раму кровати.

— Полегче! Не суетись. Не нужно торопиться.

— Извини.

— Давай померяем сатурацию[8] и давление. Можешь подсоединить капнометр?

Давление и сатурацию я проверял всю неделю, а вот измерения уровня углекислого газа в крови с помощью капнометра внушают мне некоторые сомнения. Мне когда-то показывали капнометр, но я ни разу не применял его в настоящей работе с пациентом. Это небольшая трубочка, которую подсоединяют к носу и меряют уровень углекислого газа в воздухе, выходящем из легких пациента. Я смотрю в карманах чехла аппарата и надеюсь, что узнаю капнометр, как только увижу.

— Как дела?

— Я его здесь не вижу.

— Посмотри в верхнем кармане.

Я расстегиваю молнию. Ага.

— Вот он. Теперь включи его в сеть и закрепи на пациенте.

Я пытаюсь распутать трубки, но они еще сильнее запутываются, и внезапно у меня в руках оказывается кучка узлов. Я пытаюсь просунуть один конец обратно, но все запутывается еще сильнее.

— Извини…

Тут появляется рука моего наставника с еще одним, незапутанным капнометром. Я подключаю его к сети и пытаюсь зацепить его за нос и уши пациента, но к этому моменту у меня уже пальцы путаются от волнения, и, конечно, все застревает, крепление чуть-чуть не дотягивается до второго уха, я тяну посильнее, и оно сползает с первого.

— Не торопись, парень…

Мой собеседник наклоняется, ослабляет застежку, и теперь длины хватает. Суета и спешка. Я закрепляю прибор как положено.

Наш коллега получил от отца пациента кое-какую информацию. Очевидно, пациент послал подруге несколько смс, которые ее встревожили. Подруга попыталась ему позвонить, но никто не брал трубку.

— К счастью, у нее был номер папы. Она сначала не могла дозвониться. Но когда дозвонилась, он побежал сюда и срезал его.

— Он повесился на ремне?

— Да, на турнике.

— Ладно, давай расскажем травматологам. А еще нам понадобится кое-какое оборудование из машины.

Он поворачивается ко мне.

— Справишься?

— Конечно.

— Хорошо. Аспиратор, ковшовые носилки, валик, ремни. Каталка, если она пройдет в двери.

Я иду в сторону двери. Мой наставник ловит мой взгляд.

— Тебе помочь?

Я качаю головой.

— Я все сделаю.

— Попробуй подогнать машину поближе, если получится.

— Конечно.

Когда я выхожу, подъезжает травматологическая бригада.

— Нам куда, парень?

— Э-э-э…

Я разворачиваюсь, чтобы показать им дорогу за дверью, но тут же появляется полицейский:

— Вам сюда, джентльмены. Идите за мной.

В тот судьбоносный первый день я не свалился на пол. Я справился с тошнотой, сосредоточил взгляд на точке вдалеке, и в конце концов туман в моей голове рассеялся, и я выдержал до конца — без физических повреждений, вымотанный эмоционально и с постоянным чувством, что на самом деле мне здесь делать нечего и что я занимаю место, предназначенное для гораздо более достойного ученика.

В начале обучения я вел себя скромно: упорно учился, не высовывался и старался избежать всего, от чего мне снова могло стать дурно. Я тренировался делать непрямой массаж сердца на манекенах и пытался запомнить закон Бойла; узнавал о разных типах переломов и о ситуациях, в которых применимы или неприменимы лекарственные препараты скорой помощи. Я обнаружил у себя не то чтобы фобию, но настороженное отношение к крови вне тела (вероятно, это несколько непрактично, но не лишено логики) и, конечно, бурный ужас перед всем, что связано с деторождением, возникнувший, как водится, на школьных уроках секспросвета и расцветший пышным цветом во время случая в родильной палате, о котором я уже рассказывал. Но если я узнавал, что мне предстоит столкнуться с чем-то в этом духе, я мог взять себя в руки и хорошо подготовиться в согласии с принципом «предупрежден — значит, вооружен» и в надежде, что постепенное знакомство с темой поможет мне спокойнее относиться ко всему, что связано с гинекологией и гематологией[9].

Однажды меня привело в ступор графическое объяснение, как делать фистулу[10] для гемодиализа[11]. Оно вызвало у меня легкую тошноту, которая грозила перечеркнуть все мои тщательно продуманные планы. Но, не считая этого случая, моя стратегия в целом казалась верной. К чему она приведет, когда я покину аудиторию и столкнусь с настоящими пациентами, настоящей кровью и настоящими фистулами, мне еще предстояло выяснить.

Я вел себя безрассудно? Безответственно? Люди пришли бы в ужас, если бы узнали, что их близкие, находящиеся в критическом состоянии, вскоре попадут в руки к человеку, который расклеивается при первом упоминании гемоглобина? Может быть, и так. Но я по-прежнему был уверен, что люди прекрасно умеют приспосабливаться к обстоятельствам и что в подходящих условиях мы можем победить наших мелких демонов и овладеть новыми, недоступными прежде навыками. Я видел массу серий «Фальсификации», подтверждающих мою точку зрения. Я видел, как игроки в крикет брали первые места танцевальных шоу, а звезды кино шли в политики. Если Терминатор в конце концов стал губернатором Калифорнии, то я уж точно был в состоянии преодолеть пару физических фобий. Именно поэтому я взялся за эту работу: я хотел понять, смогу ли освоить навыки, явно выходящие за пределы моих способностей. Пока за мной не тянется след разрушений и катастроф…

* * *

Аспиратор, носилки, валик, ремни. Аспиратор, носилки, валик, ремни. Каталка, если пройдет в дверь. Я повторяю эту мантру, чтобы не забыть.

Я собираю оборудование и кладу его на койку: воротники, ремни, жесткие металлические носилки. Но я не могу найти валик для головы. Копаюсь в шкафах: там ли я ищу? Почему с новичками вечно случается что-то такое? Мне говорили, что вместо валика можно использовать свернутое одеяло, но я не знаю, как его сворачивать, и, может быть, на такую импровизацию здесь посмотрят косо.

Я пытаюсь снять аспиратор с подставки, но крепление тугое и не поддается. Мне показывали это оборудование в учебной аудитории, но в тот момент оно не было закреплено на стене машины скорой помощи. Может, есть какая-то тайная уловка? Я пытаюсь подступиться с другого угла, потянуть рычаг в другую сторону, но он не сдвигается с места, а затем раздается громкий треск. Мама дорогая.

Время идет, и мне не хочется быть салагой, который никак не может вернуться с поручения. Я переключаюсь на попытки перегнать машину поближе, но это проще сказать, чем сделать. Такое впечатление, что все окрестные жители вместе с собаками сбежались посмотреть на это происшествие, а проезжая часть кишит машинами с мигалками. В том числе я вижу вторую скорую — видимо, она подъехала, пока я боролся с аспиратором. Я резко стартую вперед и вписываюсь носом в свободный промежуток, затем разворачиваюсь, чтобы повернуться к входу, но мне загораживает дорогу столб. Я делаю еще две попытки, выворачиваю руль сначала по часовой стрелке, потом против, но потом понимаю, что ничего не выйдет, места не хватает, чего бы я ни делал, и теперь я, кажется, застрял. Мне на ум приходит сцена из «Остина Пауэрса», я решаю выйти из ситуации с наименьшими потерями и выехать обратно. И снова проще сказать, чем сделать, раз уж я так старался поместиться в этот промежуток. У меня уходит несколько минут, и все, чего я добился этими мучениями — это вернулся на исходную позицию.

Я опускаю заднюю дверь, вытаскиваю каталку и делаю последнюю попытку снять аспиратор. Он снимается легче легкого — почему я так намаялся? Я то тащу, то подталкиваю каталку в сторону входа, тянусь вперед, чтобы драгоценный груз не свалился с бордюра, и стараюсь держаться середины, чтобы он не съехал в траву. Наконец я добираюсь до дверей и ставлю каталку на тормоза. Сколько меня не было? Я надеюсь, что они занимались пациентом и ничего не заметили.

Я взваливаю на себя оборудование и отправляюсь в коридор. Но я ухожу недалеко. Навстречу идут человек десять сотрудников экстренных служб в форме: фельдшеры, полицейские и травматологи. Они несут пациента. Он одет в воротник, пристегнут к носилкам, обездвижен и покрыт аппаратурой, взятой из второй машины скорой помощи. Я прижимаюсь к стене, чтобы дать им пройти. Все героические, вдохновляющие события происходили в доме, а я пытался маневрировать в темноте на уродливой желтой коробке.

Позади процессии идут мой наставник и его товарищ по бригаде.

— О! Путник вернулся!

— Хорошо съездил?

— Мы уже забыли, как ты выглядишь.

— Разве ты не заскучал и не отправился домой?

* * *

Я уже начал понимать, что бригады скорой помощи не любят усложнять: не оставляют никаких «серых зон», не терзаются сомнениями. Люди действия и сторонники ясности, мы склонны сразу брать быка за рога и сводить сложные сценарии к инстинктивным решениям и быстрым реакциям. Промедление ради того, чтобы разглядеть все нюансы, взвесить плюсы и минусы, может повлечь за собой серьезные последствия, поэтому мы склонны закладываться на худшее, а о приятном думать потом.

Чтобы так реагировать, нужно хорошо владеть собой: нужно включаться в незнакомую ситуацию и брать бразды правления на себя, быть готовым ошибиться на глазах у всех и не бояться оказаться у кого-то на пути. В экстренной ситуации нет времени на то, чтобы заламывать руки и копаться в себе — или на то, чтобы аккуратно припарковаться.

Один из моих наставников предположил, что это для меня окажется особенно сложным: он заметил врожденную неуверенность в себе и склонность осторожничать, когда необходимо действовать. Он был прав. Отчасти это объяснялось благоразумием: я уже боялся, что меня разоблачат. Но были и другие, глубинные причины. Я был уверен, что смогу лучше освоить технику экстренной медицинской помощи, но одновременно эти перспективы вызывали у меня внутреннее сопротивление, хотя я старался выковать более сильную и уверенную версию самого себя. Можно ли было найти какой-нибудь другой подход?

Исхудавшего до скелета мужчину вынимают из его собственных испражнений

Реджи на полу в уборной и не может встать. Он застрял между унитазом и инвалидным креслом. Когда он упал, было светло, но это было два часа назад, и сейчас он лежит в темноте. Он держался, сколько мог, но сейчас его спортивные штаны насквозь мокрые, а кожа начинает гореть от раздражения. Он пытался подтянуться, ухватившись за унитаз и перила на стене уборной, но мышцы на руках дряблые и слабые. У него хотя бы был на шее медальон для вызова скорой помощи, он смог дотянуться до кнопки и вызвать бригаду.

Реджи ждет человека, который вытянет его из трясины. Во цвете лет он беспомощен, как дитя. Ему сорок шесть лет.

Мы выехали к нему полтора часа назад. Затем вызов отменили, и нас перенаправили к девушке в возрасте 21 года, которая была «без сознания и еле дышала». Когда мы приехали, она лежала на полу с закрытыми глазами. Она поссорилась со своим парнем. Родители ужасно испугались, потому что она не отвечала на вопросы, не двигалась и никак на них не реагировала, поэтому они вызвали скорую.

Мы проводим на месте происшествия час, следим за дыханием пациентки, исключаем тревожные признаки, беседуем с родственниками, и, наконец, всё снова спокойно. А когда мы переключаемся на следующий вызов, на дисплее снова возникает адрес Реджи.

Мы извлекаем ключ из тайника у двери, заходим и зовем хозяина. Мы идем на голос Реджи в сторону туалета и включаем свет. Начинает жужжать вентиляция.

— Вы не торопитесь.

— Простите нас, пожалуйста.

— А это ваша вина?

— Ну… Нас отправили на другой вызов.

— Тогда не за что просить прощения.

— Ладно. Но мне правда жаль, что вам пришлось так долго ждать. Вы давно упали?

— Я даже не знаю. Какая разница? Все уже случилось.

Реджи задвинули. Система, которая не может отличить экстренный случай от преувеличения, бросила его одного. И все же его слова звучат не как гневный упрек из холодной тьмы и забвения. В его ровном, монотонном голосе звучит усталость, намекающая на то, что его вызовам и раньше ставили пониженный приоритет. Как будто он читает чужие строчки; как будто у него нет сил, чтобы как следует разозлиться.

— Ладно. Давайте мы вас поднимем.

Прежде чем сдвинуть Реджи с места, мы спрашиваем, как именно он упал, не ударился ли он головой, не терял ли сознания и не болит ли шея — перечисляем «горячую пятерку» вопросов для оценки состояния пациента, но Реджи не терпится добраться до конца.

— Бог с ним, просто поднимите меня с пола.

Мы выкатываем инвалидное кресло и передвигаем Реджи в центр помещения. Это квадратная коробка, перестроенная под нужды хозяина: здесь есть поручни, ширмы и самоочищающийся пол футуристического вида. Реджи застыл в форме вопросительного знака, тощие мышцы сведены спазмом, он напоминает огромный эмбрион с жидкой бородой. Мы поднимаем его и приводим в сидячее положение. Он такой легкий, как картонный силуэт самого себя. Куртка свисает у него с плеч, как платье; штанины треников раздуваются вокруг ног-палочек, как паруса; на его ключицах можно развесить целый шкаф вешалок с рубашками. Именно это подразумевают, когда говорят: «Он превратился в тень себя самого». Тело Реджи — голая информация, новостной репортаж о том, каким он был раньше, достоверный, но абсолютно сухой. Комплекция, которую можно описать существительными без прилагательных.

Мы стаскиваем с Реджи одежду. Он привычно передвигает ноги и руки так, чтобы нам было удобно.

— К тебе ходят соцработники, Реджи?

Реджи кивает.

— Как часто они приходят?

— Два раза в день.

— Утром и вечером?

Реджи кивает.

— Какие они?

Он пожимает плечами. Соцработники как соцработники. Чего мы от него хотим?

— Ты часто выбираешься на улицу?

— В последнее время не очень.

— Не очень?

Он вздыхает.

— Это тяжело.

— Конечно.

— Я лучше дома побуду.

Кожа на локтях и бедрах Реджи красная, как вишня: он натер ее об виниловый пол. На коже мурашки от холода, волоски вздыбились. Бедра мокрые от мочи, а ягодицы заляпаны экскрементами. Это просто факты: никто по этому поводу ничего не говорит.

Мы находим салфетки и убираем самую жуткую грязь. Мой напарник включает душ и держит руку в перчатке под струей, пока не начинает литься горячая вода. Мы поднимаем Реджи с пола, сажаем его на сиденье для душа, направляем струю так, чтобы вода падала ему на плечи и лилась вниз по иссохшему торсу. Тело начинает расслабляться, и через несколько минут он может сам взяться за поручень и опереться на него.

— А семья, Реджи?

— Что — семья?

— У тебя есть семья?

— Есть.

— Они далеко?

— Я вырос в этом районе. Все мои родственники где-то рядом.

— Ты часто с ними видишься?

— Нет.

— Они не заходят?

Он качает головой.

— Позвонить кому-нибудь из них?

— Зачем?

— Сказать, что случилось.

Он качает головой.

Мы поднимаем Реджи с сиденья в подобие стоячей позы. Он клонится вперед и обхватывает меня за шею, как будто мы собрались танцевать, а я держу его за талию, практически залезая руками под ребра. Это выглядит, как будто двое мужчин обнимаются, но боятся случайно соприкоснуться телами. В некотором смысле так оно и есть.

Мой напарник снимает душ со стены и направляет струю на спину Реджи, напоминающую ксилофон, затем на впалые ягодицы, между ног, на вытянутые бедра. Напор воды беспощадный, агрессивный, очищающий. Напарник как следует мочит фланелевую тряпочку, льет на нее гель для душа и начинает методично промокать ею кожу Реджи сверху донизу.

Реджи держится и ничего не говорит. Может быть, он вспоминает совершенно другие времена? У него в соседней комнате целые полки виниловых пластинок и проигрывателей: может быть, в прошлой жизни он был диджеем и выступал перед толпами людей? В углу прихожей вертикально стоит, собирая пыль, сложенный тренажер для гребли. На нем висят пальто и джемперы, которые наверняка больше не подходят хозяину. Интересно, как давно он выполнял какие бы то ни было упражнения?

Напарник вынимает фланель из-под воды — опороченную, потемневшую. Полощет ее под водой дочиста, снова поливает гелем для душа и продолжает тереть. Снова полощет до потери цвета, промывает, трет. Смываем. Пена, экскременты и другая грязь стекают на пол, струя воды гонит их в угол, к сливному отверстию. Мы вновь опускаем Реджи на сиденье и поливаем его водой, пока пар не наполняет ванную, зеркало не запотевает, а в воздухе не начинают витать ароматы лайма и мяты как обещание чистоты.

Один из нас идет на разведку в квартиру и находит гигантское полотенце с вылезающим ворсом, семейные трусы, выцветшую футболку с Бобом Марли и клетчатые пижамные штаны. Мы набрасываем Реджи полотенце на плечи, запахиваем концы спереди, и Реджи полностью укутан. Конечно, это похоже на саван, но вместе с тем Реджи сразу приобретает умиротворенный вид. Безжалостная реальность его тела спрятана, и его лицо выглядит более упитанным и бодрым. На щеках после горячего душа появилось немного цвета, в глазах — блеск.

— Так лучше?

Он кивает. В бороде и в торчащих волосках на шее запуталась пара ворсинок от полотенца.

— Спасибо.

— Да не за что. Правда.

— Ну…

— Реджи, сделать тебе чаю?

Он мотает головой.

— Кофе?

— Не, ребят.

— Поесть?

— Знаете, я не так много ем.

— Понятно. Помочь тебе одеться?

— Дайте чуть-чуть передохнуть.

— Конечно.

Мы даем Реджи передохнуть. Капли воды падают с насадки душа на пол: КАП… КАП… КАП…

— Знаете, я вижусь с сестрой.

— Да?

— Она ко мне заходит. (КАП.) Только она. (КАП.) Я их не виню. Я бы сам не заходил. Я сжег много мостов. Ха! Вы бы поверили, что я никому не давал спуску?

Он вздрагивает — его практически передергивает, и он чуть не падает с сиденья.

— Никому спуску не давал. И что?

— Точно не надо ей позвонить?

— Не-е-е-т. Просто оденьте меня. И ни в какую больницу я не поеду.

Мы помогаем ему снова встать и стоять прямо. Я вытираю ему ноги и интимные места.

— А теперь куда, Реджи?

— Вон на то кресло.

— На кресло-кровать?

Он кивает. Мы оборачиваем полотенце вокруг талии Реджи и сажаем его на сиденье для душа. Он обхватывает ладонями бедро и отрывает безжизненную левую ногу от пола. Я наклоняюсь и продеваю его щиколотку в штанину трусов. Реджи таким же образом поднимает правую ногу, и я продеваю ее в другую штанину. Я подбираю штанины пижамы так, что получается некое подобие восьмерки, и мы повторяем процесс, хотя сейчас это сделать сложнее. Затем мы поднимаем Реджи в вертикальное положение и подтягиваем резинку трусов и пижамных штанов до талии. Но когда мы убираем руки, одежда сразу сваливается на щиколотки и приземляется двумя кучками в лужу на полу.

— Ой! Прости, пожалуйста.

Я опускаюсь к ногам Реджи, подхватываю одежду и пытаюсь подтянуть ее обратно, но резинке не на чем удержаться, он слишком худой. В каком-то смысле это кажется еще более унизительным, чем раньше, как будто мы по-школьному подшутили над ним. Я подтягиваю штаны вверх, собираю ткань в кулак у талии Реджи и держу штаны, чтобы они опять не свалились.

— Мне правда очень жаль. Сейчас принесем сухую одежду.

— Забудьте.

— Нет, правда, они же все мокрые.

— Все нормально. Так всегда бывает.

— Точно?

— Вон там сбоку лежат булавки. Соцработники их там оставляют. Это каждый раз бывает.

И действительно, у раковины я обнаруживаю пару огромных английских булавок. Мой напарник поддерживает Реджи в вертикальном положении, а я собираю в горсть большой кусок пижамной ткани, складываю ее гармошкой и закрепляю булавкой. Теперь у Реджи что-то вроде укороченных брюк. Они похожи на заклинивший полуоткрытый зонтик: отвороты болтаются над щиколотками, на бедрах штанины пузырятся, а на высоте пупка снова сужаются в узкую петлю. Они выглядят, как парусиновый мешок, которому не хватает желудочного бандажа, зловещее напоминание, как сильно болезнь отрезала Реджи от окружающего мира.

Я могу себе представить, что Реджи стильно одевался. Может быть, ухлестывал за женщинами. Может быть, иногда влипал в неприятности, выпивал в барах за углом, играл в местных клубах. А сейчас его жизнь свелась к тому, что два посторонних человека одевают его в обноски прежнего «я», старшего брата, которого он никогда не догонит, потому что не растет, а сохнет, держится на английских булавках и не может самостоятельно помыться.

Наверняка для такого человека, как Реджи, больнее всего отказываться от самолюбия. Малейшее желание гордиться своей внешностью приносится в жертву всепобеждающему стремлению к практичности; о моде и собственных предпочтениях можно даже не думать; а тело, которое раньше давало окружающим представление о внутреннем мире хозяина, сводится лишь к физиологическим функциям. Тело уже не свидетельствует о жизненной силе или самодисциплине, даже не об обжорстве или лени; не демонстрирует сексуальность, силу или стиль, успех или позор. Теперь оно — просто предмет, который падает, и тогда его нужно поднимать; испытывает голод, и его нужно кормить; аппарат, который испытывает холод и нуждается в обогреве, пачкается и нуждается в мытье — причем наиболее удобным способом.

Лучшее, что мы можем сделать, — это укутать плечи Реджи, похожие на вешалку для пальто, в изображение Боба Марли с гигантским косяком, а затем помочь Реджи вскарабкаться обратно в кресло и отвезти в прихожую.

— Сколько времени?

— Четверть двенадцатого.

— Знаете, что? Отвезите меня в кровать. Я на сегодня все.

Так что мы катим Реджи к кровати, помогаем ему встать, повернуться, сесть и лечь на бок. Мы возвращаем медальон ему на шею, укрываем его одеялом и выключаем свет.

Мы не проводили экстренного лечения. Не решали медицинских загадок. Не предотвратили катастрофу. Но я давно не чувствовал себя таким нужным.

— Спасибо, парни. Вы были на высоте.

— Да ну, пустяки.

— Вот что еще: можете по пути к двери…

— Да?

— Можете включить вон то радио?

— Да, конечно.

Обиженная женщина украшает пол скорой

Никто не хочет прослыть размазней. В большинстве сфер существует некая профессиональная гордость, но на плодородной почве экстренной медицины она разрастается до религиозного убеждения. Всего за несколько месяцев работы в новом качестве я уже успел это понять.

«Не позволяй над собой издеваться. Один раз проявишь слабость — и тебе сядут на голову».

Такой совет мне дали перед первым вызовом. Сначала я не очень хорошо понял, к кому конкретно это относится: к пациентам? Диспетчеру на радиосвязи? Другим водителям на дороге? Судя по всему, у моего наставника был зуб на каждую из этих групп, поэтому уточнить было трудно, а спрашивать я стеснялся.

Тем не менее я был настроен думать о людях хорошо. По крайней мере, до тех пор, пока у меня не было причин думать иначе. Я не был совершенно наивным. Я понимал, что будут сложные люди и неоднозначные ситуации. Я видел те серии «Доктора Хауса», где бессердечный Хью Лори фыркает: «Все лгут», а в конце оказывается абсолютно прав. Мне рассказывали все эти истории: как пациенты эксплуатируют систему и тратят впустую наше время, спихивают нам пожилых родственников, стараются пролезть без очереди в отделение неотложной помощи, нарываются на неприятности, пытаются выманить дозу. Я слушал, как циники в ординаторской наслаждаются своей честно заработанной мизантропией. Я уже успел столкнуться с кучей проходимцев и робко сдать их на руки медсестрам приемного покоя, встречающим нас с поджатыми губами, видавшим такое по многу раз, не поднимающим взгляда от текущих дел и слишком усталым, чтобы скрывать презрение как к пациенту, так и к его сопровождающему в зеленой форме.

Но я был решительно настроен на то, чтобы не позволить всему этому выбить меня из колеи. Я был уверен, что человеку надо дать шанс. Честно выслушать и уделить немного внимания. Это вопрос отношения к делу. Я не хотел быть наивным, но и не хотел с ходу предполагать худшее. Я был уверен, что в любой ситуации смогу придерживаться своего убеждения, что люди по своей сути хорошие и начинают козлить, только когда что-то идет не так, как им хочется. Как же иначе.

* * *

Наша пациентка сидит под утренней моросью на низком заборчике рядом с алкомаркетом. Капюшон надвинут, голова опущена, мокрые пряди волос прилипли к лицу. Когда мы подъезжаем, она сплевывает в лужу, потом хватается за живот и скрючивается от боли. В этом движении чудится что-то знакомое.

Рядом с ней сидит мужчина с мобильным, но при виде нас он встает и уходит по улице. Она что-то кричит ему в спину. Он, не поворачиваясь, резко встряхивает рукой вниз, как будто что-то выбрасывает.

Мы вылезаем из машины. Напарница начинает бодрым тоном:

— Привет! Поехали?

— Я не могу встать.

— Всего пара шагов. Мы поможем.

— Мне нужен газ.

Глаза пациентки закрыты, ее лицо стянуто в сложную гримасу.

— Какой газ?

— Газ с воздухом.

— Вам его раньше давали?

Она кивает.

— Давайте вытащим вас из-под дождя и поймем, что с вами случилось.

Она открывает глаза:

— Я уже промокла. Вы о ком беспокоитесь: о себе или обо мне?

— Разве вы не хотите в тепло?

Она смотрит прямо на мою напарницу и сплевывает.

— Я никуда не поеду без газа.

Мы переглядываемся. Я приношу закись азота.

* * *

— Вы его хоть включили? По-моему, он не работает.

Она показывает нам мундштук.

— Он точно работает.

— Можете проверить?

Она втягивает газ в легкие, жадно вдыхая.

— Поверьте, он работает.

Сегодня ее зовут Аннабель, но я встречал ее раньше, пару недель назад, и тогда ее звали Селина. На ней беговые кроссовки на босу ногу, мешковатые спортивные штаны и гигантский джемпер с капюшоном, как будто она только что вернулась из фитнес-клуба, но в чужой одежде. У нее неопрятные руки, а вокруг глаз круги вчерашней туши. Мне на ум приходит мужчина, который ушел, когда мы приехали; интересно, кто это был и куда исчез.

— Не помогает, не чувствую разницы.

— Расскажите нам, что случилось, Аннабель. Покажите, где болит.

Я чувствую, что дружелюбный настрой моей напарницы вот-вот пошатнется. Она разговаривает с пациенткой, а я занимаюсь процедурами. Аннабель знает порядок: протягивает палец для измерения уровня кислорода в крови и пульса, закатывает рукав, чтобы на нее надели манжету тонометра.

— Как будто меня колют ножом. Жгут огнем. Стискивают ребра. Газ не помогает. Кажется, нужно более сильное средство.

На ее предплечье я вижу те же синяки и болячки, что и раньше. Они расположены вдоль вен. Я оборачиваю манжету вокруг худой руки, и манжета надувается. Пациентка снова втягивает в себя газ.

— Когда это началось? У вас раньше такое было?

— Много раз.

— Правда?

— Но так плохо никогда не было.

— Вы принимали какие-то лекарства?

Она мотает головой:

— Все мои таблетки дома.

— А где это?

— Это важно?

— Что вы обычно принимаете?

— Ничего из этого не действует.

Это спарринг: моя коллега старается выяснить какие-то подробности, а Аннабель упирает на видимые свидетельства своего страдания. Но моя напарница упорна. Она не вредничает, но настаивает на своем:

— То есть это хроническая проблема? Какой у вас диагноз?

— Милая, мне правда больно. Зачем все эти вопросы?

— Простите, Аннабель. Вам не сказали, в чем проблема?

— Вы же знаете, что мне больно, правда? Что еще вам нужно знать?

— Может быть, у вас есть письмо из больницы?

— Я похожа на человека, у которого есть письмо из больницы?

— Нам нужно знать причину боли. Позвольте мне посмотреть ваш живот.

— Милая, я же говорю, что все серьезно, что вам еще нужно?

— Мы хотим обеспечить наиболее подходящее лечение.

Аннабель уставилась на мою коллегу. Может быть, та ведет себя слишком сурово? Если бы с пациенткой беседовал я, может быть, я проявил бы больше терпимости? Или, может быть, оказался бы более податливым? Нам обоим ясно, что Аннабель действительно плохо себя чувствует: может быть, экстренной медицинской ситуации и нет, но что-то ее непрестанно мучит. За такую встречу мы успеваем только бросить взгляд на пациента, увидеть единственный стоп-кадр, но все признаки налицо, и я по-прежнему ощущаю потребность думать о пациентке хорошо.

Мое великодушие дает трещину, когда Аннабель быстрым взмахом руки кидает мундштук на пол. После этого она начинает рыгать, корчиться на сидении и гортанно рычать:

— Ы-ы-ы-ы-у! Ы-ы-ы-ы-ы-ургх!

Я открываю шкаф и протягиваю ее картонную миску для рвоты:

— Держите.

Она одной рукой хватается за живот, а другую тянет ко рту и заталкивает как можно глубже в глотку аж четыре пальца. Лицо краснеет, глаза распахиваются, тело сотрясает спазм. Она качается вперед, назад, потом снова вперед. Я подставляю миску к ее подбородку и кладу руку ей на плечо.

— Не заставляйте себя, Аннабель.

Она отталкивает миску прямо мне в грудь, отклоняется вбок, прерывается и изрыгает на пол большой шар желтой желчи и слюны.

— Ха-а-а-а-аргх!

Она невольно вздрагивает.

— Все в порядке?

С нижней губы на пол свисает тонкий сталактит слюны. Она смахивает его, вытирает руку о сиденье и изможденно откидывается назад. Я даю ей салфетку. Она вытирает лицо, роняет салфетку на пол рядом с плевком. Она по очереди смотрит на нас.

— Простите за машину.

* * *

Последний раз, когда я приезжал к Аннабель/Селине, она была в квартире. Вокруг нее были пачки лекарств, которые, по ее словам, не могли облегчить боль. «Панкреатит», — сказала она. Моя напарница в тот день дала ей морфин и противорвотное, и мы повезли ее в больницу, но когда мы добрались до приемного покоя, сестра вздохнула, как будто ее проткнули гигантской булавкой. На той неделе Селина была у них каждый день и каждый раз уезжала, получив все возможные лекарства, но не давая медикам возможность окончить обследование, и все лишь затем, чтобы вновь появиться на следующий день. С недавних пор она начала агрессивно реагировать на известие, что морфина ей не дадут.

По ней не понять, узнала она меня или нет, но я думаю, что даже если узнала, то не подаст виду. Если сегодня она хочет того же, что в прошлый раз, то у нее наверняка есть еще пара козырей в рукаве:

— Вы же фельдшеры, да?

Она смотрит напарнице в плечо.

— Да, мы фельдшеры.

— То есть у вас есть морфин…

— Вам раньше кололи морфин?

— Вы же не откажете мне в лечении, правда?

— В смысле?

— Разве вы не обязаны лечить пациента?

— О чем вы?

— Если я вам говорю, что мне нужен морфин, вы обязаны мне его дать.

— Нет, это не так. Мне нужно оценить ваше состояние. Морфин — серьезное средство.

— Вы же не врач.

— Нет.

— Поэтому все это фигня. Мне больно, и я говорю, что мне нужен морфин.

— С моей стороны было бы безответственно выдавать кому-то морфин только потому, что он об этом попросил.

— Но мне же больно. Вы видите, что мне больно.

— Хорошо. До больницы меньше пары километров. Мы доедем через пять минут.

— Нет, нет, нет! Не надо меня туда везти.

— Почему?

— Только не туда. Отвезите меня куда-нибудь еще.

— А чем вас не устраивает ближайшая больница?

— Они не так меня лечат. Они вредные. Они от меня отмахиваются.

— Когда вы последний раз там были?

— Милая, послушай, это неважно. Ты же не чувствуешь мою боль, правда?

— Когда вы последний раз были в больнице?

— У меня адски все болит, а вы отказываете мне в обезболивающем.

— Поехали потихоньку.

— Милая, ты меня не слушаешь. Я тебе говорю, мне больно.

— По пути можно будет глотнуть газа.

— Ты слышала правило: «Больно пациенту, а не фельдшеру»? Вас этому не учили на курсах?

— Что-что?

— Я сказала: «Больно пациенту, а не фельдшеру».

Откуда она это взяла? От врача? От другого фельдшера? Вычитала в методичке по медицинской помощи?

— Не пытайтесь мне указывать, сильно ли у меня болит.

— Ладно. Поехали.

— Поэтому лучше поверить мне на слово и дать мне морфина. По-моему, это ваша работа.

* * *

Фельдшеры обычно не могут похвастаться обширными медицинскими познаниями, но некоторые навыки они считают своей сильной стороной. В частности, умение с первого взгляда распознать пациента, которому действительно очень плохо. А еще — умение учуять мошенника за три улицы.

Я слышал, как коллеги виновато шутят, какими циничными они стали; как они привыкли сомневаться в сказанном или сомневаться в мотивах некоторых пациентов; как они скорее смотрят на непроизвольные проявления, а не слушают рассказ пациента; как они предугадывают ход каждого задания, не успев доехать до места.

Очевидно, что не доверять пациентам и сомневаться в их мотивах небезопасно. Если не верить пациенту, то где еще получить достоверную информацию? Любое суждение, вынесенное заранее, может направить тебя по ложному пути, а если приходится отыгрывать назад и пробовать другие варианты, это и опасно, и стыдно.

Но цинизм возникает на обеих сторонах, и на другой стороне принимает не менее пагубную форму: стремление воспользоваться чужим несчастьем. Судя по всему, такое поведение крайне распространено в скользкой ситуации, когда фельдшер и пациент оказываются один на один.

Нужен пример? Когда пациент говорит, что хочет поехать в больницу на скорой помощи, чтобы не так долго ждать в приемном покое, он, сам того не зная, проявляет цинизм. Бригады скорой помощи и диспетчеры на телефоне регулярно слышат, что пациенты хотят приехать на скорой, потому что тогда их быстрее примут. Это миф: пациенты, приезжающие на скорой помощи, попадают в ту же систему оценки тяжести их состояния, что и все остальные, а лечение зависит от клинической ситуации, а не транспорта, которым они прибыли; но все равно люди пробуют — вдруг повезет. Большинство людей согласятся, что скорая помощь должна перевозить пациентов в критическом состоянии, а не помогать пролезть без очереди; но почему тогда многие, на первый взгляд разумные и информированные, люди высказывают эту просьбу, не моргнув глазом?

Представитель любой профессии, вынужденный сталкиваться с манипулятивным поведением, в конце концов, с большой вероятностью станет ожидать такого поведения; это не пессимизм или скверный характер, а обычный прагматизм. Если имеешь дело с вооруженным сумасшедшим, может быть разумным надеть бронежилет.

И вот мы привезли Аннабель в ближайшую больницу, и она совсем, совсем не рада. Когда я открываю заднюю дверь, она упрямо не встает с кресла и не убирает ноги в мокрых кроссовках с каталки. Сейчас по ней совсем не видно, что ей больно.

— Давай, Аннабель, пошли к сестре в приемный покой.

— Нет.

— Мы же не можем сидеть здесь весь день, правда?

— Тогда отвезите меня куда-нибудь еще.

— Этого не будет.

Именно в этот момент Аннабель встает посреди машины, спускает штаны до щиколоток, присаживается на корточки, чуть пошатываясь, и обильно мочится на пол.

Нельзя сказать, что ничто этого не предвещало. Как только стало ясно, что ей не уступят, возражения Аннабель стали более резкими, а движения — более угрожающими. Когда она, наконец, встала с кресла, я почувствовал, что ее гнев вот-вот примет разрушительную форму. Когда она сняла штаны, я на секунду замешкался. Но когда она так целеустремленно присела, как в лесу, — это было объявление войны.

Все мои благие намерения вмиг испаряются. Я вижу, что собирается сделать Аннабель. Я вспоминаю, что скорая встала на склоне, и понимаю, куда вот-вот направится поток.

— Сумки! Сумки! Убери их с пола!

Для бригад скорой помощи дело чести никак не показывать панику или спешку, но из этого правила бывают исключения, а если ваш упакованный обед вот-вот затопит поток мочи вашего пациента — это как раз исключительный случай. Напарница выхватывает сумки прямо из-под приближающегося потока, от которого идет пар. Воздух наполняется кислым запахом перебродивших фруктов. Я хватаю стопку впитывающих салфеток и кидаю их напарнице мимо пациентки, чтобы она раскидала их, как придется, по запачканному полу, пока грязный потоп не дошел до кабины. Она поспешно раскладывает их полукругом, словно крупье, потом ногой сбивает их в подобие впитывающей плотины, чтобы точно ничего не просочилось.

Аннабель не прекращает писать. Либо она обильно позавтракала чем-то жидким, либо у нее стальной мочевой пузырь. Закончив этот жидкий протест, она возвращает штаны на место и садится обратно. Она отказывается выходить из машины, если мы не повезем ее в другую больницу.

Мы застряли.

Мы сообщаем о возникшей ситуации в диспетчерский центр. Они не совсем нас понимают. Перед ними целый экран вызовов на распределение, и они не могут взять в толк, почему бригада, уже добравшаяся до больницы, не может просто завести пациента в помещение.

Мы просим помощи у больничной охраны. Можете себе представить, как они рвутся помочь нам доставить в переполненное отделение скандалистку, насквозь мокрую от мочи. Может быть, мы и сидим прямо у входа в приемный покой в рабочие часы, но наша встреча с Аннабель отнюдь не закончена. Мои благие намерения покосились и поистрепались. Я прямо-таки вижу сардонический прищур Хью Лори.

Несомненно, проще было бы дать Аннабель, чего она хотела. Может быть, так и надо было сделать, хотя мне так не кажется. В такие моменты, когда буквально все негативные ожидания оказываются полностью оправданными, кажется, будто один тип цинизма подпитывает другой. В любом случае, когда пытаешься убрать свои пожитки из-под волн мочи мстительного пациента, понимаешь, что иногда полезно ожидать самого худшего.

Водитель с остановившимся пульсом — самый везучий человек на свете

По дороге к Сэмюэлю мы задержались из-за ситуации на дорогах. Дороги забиты, потому что проезд закрыт. А проезд закрыт, потому что посреди перекрестка лежит Сэмюэль, распростертый на спине, и полицейский ритмично нажимает ему на грудь.

К нашему приезду на месте уже есть одна машина скорой помощи. Эта машина и три полицейских автомобиля распределены по перекрестку, багажники открыты, фары мигают. Вокруг собралась кучка людей с включенными камерами на телефонах. На дороге лежит не их родственник, поэтому для них это любопытный и таинственный случай, первоклассная драма прямо на пороге дома, байка, которую они смогут рассказать друзьям. Полицейские не пускают их дальше тротуара — и от этого, конечно, всем еще интереснее.

Машина Сэмюэля стоит поперек полосы, капот вмят внутрь, как будто машину ударили под дых. Один из светофоров неловко покосился, а столб дорожного ограждения улетел вдоль дороги. На перекрестке есть островок безопасности, размеченный желтыми клетками, и три клетки занимает Сэмюэль.

Несколько минут назад Сэмюэль врезался в разделительный островок прямо перед полицейской машиной, припаркованной на углу. Подошедшие полицейские увидели, что он не дышит, извлекли его из машины и прямо посреди дороги начали сердечно-легочную реанимацию. Может быть, сейчас и не похоже, но Сэмюэль сегодня — самый везучий человек на Земле.

Ему лет пятьдесят, и у него крепкое телосложение. Рубашку с него срезали, рядом с ним стоит дефибриллятор, и, пока мы подходим, электроды продолжают заряжаться. Непосредственных признаков травмы не видно. К пациенту поднесли мешок Амбу с кислородом; полицейские считают сжатия грудной клетки и каждые тридцать раз делают перерыв, чтобы фельдшер, первым приехавший на место происшествия, мог два раза подать кислород в легкие.

Во время следующего перерыва все глядят на экран дефибриллятора. Линия неровная, нестабильная, хаотичная. Сердце пациента бьется в ритме, называемом «вентрикулярная фибрилляция». Она слабая — так называемая «мелковолновая», но при этом стимуляция электрошоком возможна. Это хорошая новость. Фельдшер, прибывший первым, жмет на кнопку «Заряд», еще пару раз нажимает пациенту на грудь, а все остальные делают пару шагов назад.

— Все отойдите! Уберите кислород!

Он нажимает кнопку и дает разряд. Это — не взрыв, а встряска: тело пациента дергается в единственной быстрой конвульсии и замирает, как будто кто-то ткнул засыпающего пациента острой палкой. Но процесс не прерывается:

— Ребята, пожалуйста, продолжайте нажимать на грудь. Может, вы подмените друг друга?

— Конечно. Без проблем.

На позицию выдвигается другой полицейский; нажатия продолжаются.

* * *

Сердце Сэмюэля прекратило выполнять свою работу, поэтому весь остальной организм тоже выключается. У сердца единственная простая задача: сокращаться примерно раз в секунду, каждую секунду, всю оставшуюся жизнь Сэмюэля. Но оно не сокращается; оно дрожит. Поэтому пока что руки полицейского — внешний сердечный механизм нашего пациента.

Эта дрожь, вентрикулярная фибрилляция, — результат аритмии. Вызванная, как правило, отмиранием сердечной ткани, например, в ходе инфаркта, вентрикулярная фибрилляция — мятежная двоюродная сестра знакомой кривой ЭКГ, которую вы наверняка видели на обложке сотен учебников по медицине и в титрах телепередач. Вместо повторяющегося цикла волн и зубцов деполяризации при вентрикулярной фибрилляции мы видим хаотичную последовательность бесполезных электросигналов, ландшафт из холмиков, но не гор, то есть сердце трясется, как желе, вместо того, чтобы сжиматься и разжиматься. В результате кровообращение останавливается.

Каждые две минуты мы проверяем ритм. Вид линий на экране показывает нам, годный ли у него сердечный ритм — насколько он способен стимулировать самостоятельное кровообращение, создать пульс, совместим ли он с жизнью, — и если нет, то нужна ли дефибрилляция. Еще два раза мы прерываем сердечно-легочную реанимацию ради проверки, и еще два раза по сердцу Сэмюэля, распростертого на асфальте, лупят электрошоком.

Мы вставляем ему в вену катетер; вставляем в рот и в нос вспомогательные средства для восстановления проходимости дыхательных путей. Мы подносим еще кислорода, каталку, одеяло и носилки, на которых мы его поднимем. Все это время полицейский продолжает нажимать ему на грудь:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, — словно метроном, пока он не доходит до: — двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, — и не делает небольшую передышку.

Первый фельдшер поднимает голову пациента, прикладывает к лицу пациента маску и двумя нажатиями на мешок Амбу впрыскивает воздух ему в легкие; затем полицейский начинает сначала.

Нам вкратце рассказывают, как произошла авария: столкновение на низкой скорости, небольшие повреждения, других пострадавших нет; пациент обмяк за рулем, видимых признаков травмы нет. Иначе говоря, похоже, что пациент потерял сознание в движущемся автомобиле, и это стало причиной аварии, а не наоборот. В голове сразу начинают кружиться все условия задачи: внезапное нарушение работы организма, возможно, связанное с сердцем, без очевидных предпосылок; пациент среднего возраста, работа организма прервалась ненадолго, помощь пришла быстро. Все это позволяет надеяться на оптимистичный прогноз, если только мы сможем разорвать цикл вентрикулярной фибрилляции и заставить сердце биться самостоятельно.

Про пациента никто ничего не знает: где он живет, сколько ему лет, какой у него медицинский анамнез, есть ли у него семья; куда он ехал и ждет ли его кто-нибудь в конце пути. Мы выясним, как его зовут, лишь потом. У него лишний вес, поэтому у него, вероятно, высокое давление, высокий уровень холестерина в крови, может быть, диабет. Высокий риск нарушения работы сердца. Может быть, он своим ходом добирался к врачу или в больницу? Может быть, он уже несколько дней чувствовал себя нехорошо? Или сбой в работе организма настиг его, как гром среди ясного неба?

День теплый, в воздухе парит, и на лбу полицейского собираются капли пота. Скоро они начнут капать на пациента. Наверное, он уже устал. Мы планируем подменить его после следующей проверки сердечного ритма. Но этого не произойдет, потому что ситуация вот-вот изменится.

* * *

Есть хорошие дни, плохие дни и дни, когда падаешь с обрыва. Но есть еще дни, когда благодаря невероятной, чудесной случайности у подножия обрыва оказывается ровно тот человек, который тебе нужен, он смотрит вверх и тянет руки тебе навстречу. Как раз такой день сегодня у Сэмюэля.

С Сэмюэлем случилось что-то очень, очень плохое. Мы еще этого не знаем, но у него инфаркт миокарда, сердечное нарушение, способное вывести из строя всю электросистему сердца и остановить его биение. Без сердцебиения нет пульса, без пульса нет кровообращения, нет подачи кислорода в кровь, нет дыхания, и вскоре не остается ничего, кроме дороги прямо в крематорий. С Сэмюэлем произошло фатальное событие.

Но Сэмюэль не умер.

Если бы сердце Сэмюэля остановилось на двенадцать часов раньше, его жена, вероятно, проснулась бы рядом с трупом. Если бы он потерял сознание дома один, он бы до сих пор находился там, потихоньку расставаясь с бренной плотью. Если бы он ехал по проселочной дороге, он бы, наверное, съехал в кювет, и его бы обнаружили, когда помочь уже нечем. На шоссе он бы, вероятно, стал причиной столкновения десятка машин. Существует масса произвольных вариантов, при которых судьба Сэмюэля сложилась бы иначе. Но Сэмюэль потерял сознание в очень людном месте, привлекая всеобщее внимание, прямо перед носом у человека, обладающего необходимыми навыками и пришедшего на помощь в течение нескольких минут после катастрофы. И для Сэмюэля это меняет абсолютно все.

* * *

Для меня это большое событие. Именно этого я ждал. Ни стрельбы, ни поножовщины, ни автокатастроф, ни попаданий под поезд метро или падений с высоты. Вот момент истины. Пациент, которого можно вытянуть практически с того света. Будущее, которое мы можем изменить за одно мгновение. И не благодаря вдохновению, блестящему знанию предмета или изобретательности, а следуя простому алгоритму, отточенному благодаря успехам и неудачам прошлого. Мы действуем не сами по себе: мы стоим в ряду специалистов, стремящихся к одной цели.

Что плохого в том, что я обрадовался? Что я волнуюсь? Вытащить сердце из смертельной аритмии и вернуть его к нормальному ритму с помощью электрошока — простейшее действие. Оно занимает всего несколько секунд и не требует особых навыков. Именно ради этого в районных торговых центрах и на вокзалах размещают дефибрилляторы. Но в некоторых обстоятельствах (и, надо подчеркнуть, не во всех случаях) они могут переменить абсолютно все.

Первые месяцы в поле состояли из двух сталкивающихся потоков: соблюдения инструкций и принятия собственных решений. Меня вкратце научили, как теория нашей работы взаимодействует с практикой, а в практике клиническая часть обучения уменьшается или полностью уходит на второй план; в то же время, пережив целый комплекс повседневных кризисных ситуаций, я понял, что часть выученного материала выпала у меня из головы. Как будто в обмен на каждую паническую атаку, которую мне удалось снять, и каждого родителя, которого я научил пользоваться «Калполом», я отдал какой-нибудь закон физики, лежащий в основе лечебного воздействия, или фармакологическую реакцию из тех, которые я всего пару месяцев назад так старался понять, чтобы сдать экзамен.

Я постепенно привык, что от меня не требуется существенного воздействия. Выяснил, что многие ситуации, в которых на первый взгляд необходимо мое вмешательство, не являются критическими и даже не представляют собой медицинскую проблему. Иногда я не могу взять в толк, каким образом вызов попал к нам. Иногда мне кажется, что я забыл свое предназначение.

А затем меня отправляют к кому-то вроде Сэмюэля, и я вспоминаю, зачем мы здесь.

* * *

После третьего шока будущее Сэмюэля переворачивается с ног на голову. Точнее, один из возможных вариантов будущего совершает жесткую посадку в текущей реальности. Хаотический ландшафт его кардиограммы, нагромождение порывистых подъемов и спадов превращается в регулярный цикл зубцов и ровных линий. Теперь кардиограмма напоминает фон старого мультфильма, запущенного вкруговую, и эти повторы внушают надежду на лучшее. Это уже очень похоже на ту последовательность, что позволит мышцам сокращаться.

Мы проверяем пульс и находим его — и на шее, и на запястье. Эврика! Сердце Сэмюэля бьется самостоятельно.

— Хорошо, у нас есть сердцебиение, есть хороший сильный пульс. Выдохни, парень. Давайте сделаем кое-какие замеры и ЭКГ.

Полицейский, сидя на корточках, выпрямляет спину и вдруг замечает, как жарко. Кто-то передает ему бутылку воды. Его несколько раз похлопывают по спине.

— Молодец, парень. Отличная работа.

Мы подсоединяем манжету тонометра, пульсоксиметр[12], провода ЭКГ. Первый фельдшер продолжает вентиляцию легких, одновременно приглядываясь, не будет ли произвольного вдоха или других признаков жизни. Он попытался вставить воздуховод, но пациент не дает засунуть себе в глотку большой кусок пластика — и это тоже добрый знак.

Кривая ЭКГ на первой распечатке по-прежнему довольно хаотичная, но по ней уже довольно ясно видно существенное повреждение сердца. Судя по всему, одна из входящих артерий забилась, что повлекло за собой отмирание окружающих тканей и нарушение электрической активности. Из-за этого Сэмюэль потерял сознание и попал в аварию. Мы напечатаем еще несколько экземпляров более четко, но как только мы стабилизируем состояние пациента, мы повезем его в кардиоцентр. Там в коронарные артерии впрыснут краситель, прочистят закупоренные места и вставят тончайшие металлические конструкции, чтобы просвет сосуда оставался открытым и кровоснабжение мышцы не прерывалось. Может быть, все это закончится через несколько часов.

Мы грузим Сэмюэля в машину и сообщаем о нем больнице, куда мы его повезем. Похоже, что ситуация улучшилась: он даже начинает дышать самостоятельно. В салоне вместе с ним два медика и констебль.

Но тут, как только мы трогаемся с места, тело Сэмюэля дергается, и ритм сердца снова переходит в вентрикулярную фибрилляцию. Быстро проверяем пульс: сердце снова остановилось.

Мы снова тормозим — прямо рядом с разбитой машиной Сэмюэля. В этот раз он уже подключен ко всем системам. Главное здесь — как можно раньше ударить электрошоком: чем быстрее вмешательство, тем больше шансов вернуть сердце к работающему ритму. Нет необходимости в сердечно-легочной реанимации: мы подтверждаем ритм и заряжаем утюжки дефибриллятора. Я тянусь пальцем к большой красной кнопке с молнией.

— Всем отойти!

В этот самый момент, прямо перед тем, как я ударяю его электрошоком, тело Сэмюэля охватывает внезапный непроизвольный спазм, идущий от талии, так что в момент шока он практически садится на носилках. К счастью, он не успевает подняться так высоко, чтобы ухватить меня за руку. Мощный шок отбрасывает его обратно вниз; кроме того, он возвращает электросистему сердца к эффективному синусовому ритму. Теперь пульс вернулся, и Сэмюэль снова дышит.

Все прошло за несколько секунд. Мы делаем перерыв на повторную оценку состояния, затем снова отправляемся в путь.

Некоторое время мы спокойно движемся вперед. Аритмии больше не возникают; дальнейшей необходимости в электрошоке нет. Затем дыхание пациента становится затрудненным, тяжелым, и он начинает беспокойно ворочаться на койке. Тело непроизвольно и резко напрягается и вновь расслабляется, из глотки вырывается сдавленный стон.

Мозг Сэмюэля просыпается от самого странного сна в его жизни, и его сознание окутано тьмой, как густым дымом. Он — будто медведь, сопротивляющийся воздействию транквилизатора: растерян, раздражен. Он бесконечно лезет вверх по лестничной шахте из подвала забытья и никак не может выбраться на поверхность. Он рвется к дневному свету, но что-то его удерживает. Какие-то голоса горячо увещевают его на языке, которого он не может разобрать; его мышцы напрягаются в стремлении очистить горизонт с помощью грубой силы, но он их не контролирует; он пытается лягнуть что-то в темноте, и его нога застревает в чем-то непонятном. Он высунул ее из окна.

Мы сообщаем в больницу, что пациент дерется: до начала любых процедур ему понадобится седация[13]. Мы затаскиваем ногу обратно, пока ему не оторвало ступню. В жаркий ранний вечер на дорогах большое движение. До конца пути мы стараемся удержать его в как можно менее подвижном положении; главным образом мы не даем ему травмировать нас или себя самого. Мы пытаемся дать ему кислород, чтобы успокоить паникующий мозг, но он никак не дает надеть на себя маску.

В больнице мы снова предупреждаем о его возбуждении, но персонал не так уж обеспокоен. Похоже, они нам не слишком верят. Мы перекладываем его на койку для проведения процедур, и все, кроме меня, отходят в сторону. Я держу его руки на уровне талии. Внезапно ощутив свободу, мозг Сэмюэля дает команду совершить окончательный рывок на волю, и Сэмюэль кидается на меня и падает на пол.

Когда медики все видят сами, они вызывают анестезиолога, и пациент получает седативное средство. В сосуд на запястье вставляют проволочку, достают ею до сердца, прочищают засор и позволяют артерии снова наполниться кровью. Для них эта удивительная, преображающая процедура такая же обыденность, как штопка носков.

Через пару дней Сэмюэля выпишут из больницы. В его жизни начнется этап, до которого он мог и не дойти. Будет ли он себя чувствовать, как будто выиграл в лотерею? Как будто родился заново? Обманул смерть? Будет ли он ощущать некую ответственность? Или страх перед тем, что могло или должно было случиться?

Как бригада скорой помощи, мы этого никогда не узнаем: в течение часа мы отправимся к следующему пациенту и никогда больше не встретимся с Сэмюэлем.

Собиратель хлама отказывается передвинуть стопку барахла

Мужчина в бейсболке и жилете неотрывно глядит на стопку газет. Она доходит до его живота, а всего таких стопок двенадцать. Он снимает шапку и трет затылок нижней стороной ладони.

— Вы уверены, что это необходимо?

— На все сто процентов.

Его лицо защищено густыми пушистыми усами и очками с толстенными стеклами, водруженными на кончике носа. Рубашка туго натянута на округлом брюшке, полы ее не заправлены.

— Наверняка есть другой вариант.

— Боюсь, что нет, сэр.

Он глубоко, драматически вздыхает.

— Ну, хорошо.

Он очень осторожно поддевает края самой верхней газеты и поднимает ее со стопки. Бережно подсовывает ладони под нее, чтобы она лежала ровно, как будто у него в руках артефакт, который рассыплется от резких движений. Затем замирает. Застывает на секунду. Мы ждем.

— Все в порядке, сэр?

Он поднимает глаза на меня, затем на моих коллег, затем сквозь дверной проем смотрит на своего отца, Патрика, неподвижно лежащего на кровати. Затем он снова опускает взгляд на газету в ладонях. Что он с ней сделает? Перенесет в другую комнату? Снова положит сверху на стопку? Прочтет вслух устаревшую передовицу? Его дыхание спокойно, мышцы напряжены. Похоже, что решение для него мучительно.

— Ум-м-м-м-м-м-мх-х-х-х-х!

Звук начинается с раздраженного гнусавого хныканья и переходит в более низкий гортанный рык: болезненный стон сознания, отказывающегося принимать происходящее. Боль мышц, которые не могут прийти к решению, как бы они ни напрягались.

— Что происходит, сэр?

Ответа нет.

— Сэр?

— Объясните мне еще раз.

— Нам нужно отнести вашего отца вниз по лестнице. Он не может идти сам, поэтому мы посадим его в кресло. Но наше кресло не пройдет по этому проходу, ему не хватит места. К сожалению, вам надо убрать все эти бумаги. Сэр?

— Да.

Он выглядит так, как будто отвлекся.

— Вы понимаете меня?

— Конечно, конечно. Я не дурак. Конечно, я понимаю.

— Хорошо.

— А что если… Вы не можете его поднять?

— Как поднять?

— Над газетами?

— В кресле?

— Именно.

— По воздуху?

— Ну… Вот так.

Он показывает, что он имеет в виду, на примере воображаемой ноши.

— Это небезопасно. Совсем, совсем не безопасно. И для нас, и для вашего отца.

— Я могу вам помочь.

— Нет.

Он все думает.

— А пожарные?

— Прошу прощения, что?

— Вы могли бы вызвать пожарных. Вы так делаете, правда? Они могли бы вам помочь.

— Мы могли бы вызвать пожарных только в том случае, если бы у нас не было возможности вынести вашего отца из дома каким-нибудь иным путем. Например, если бы существовало какое-нибудь непреодолимое препятствие.

— Ну, вот же.

— Сэр, это не непреодолимое препятствие.

Сын кивает.

— Конечно, конечно.

Он начинает метаться туда и обратно. Но места для метаний нет, поэтому на деле он просто ходит по очень маленькому кругу.

— Мы сами с радостью их передвинем.

— Нет! Нет! Нельзя их трогать. Ни в коем случае нельзя их трогать!

— Хорошо.

— Они разложены по порядку. В совершенно определенном порядке. Их действительно нельзя трогать.

— Ну, хорошо. Но если вы не хотите, чтобы мы их трогали, тогда вам придется их передвинуть самому. И, к сожалению, сэр, есть фактор времени. Поэтому вам уже надо начинать.

Я оглядываю площадку. С десяток газетных стопок стоят вдоль прохода между спальней пациента и верхней ступенькой лестницы, которая представляет собой отдельную проблему. Каждая аккуратно сложенная стопка состоит, я думаю, примерно из сотни полноформатных газет. Значит, с дороги надо убрать около тысячи предметов. А сейчас сын пациента по-прежнему сжимает в руках самую верхнюю газету с самой первой стопки.

— Сэр? Сэр?

— Да?

— Газеты?

Сын пациента кладет газету обратно на верхушку первой стопки.

— Нет.

— Прошу прощения?

Он моргает.

— Это невозможно.

Он отворачивается.

— Они все разложены по порядку. В очень строго определенном порядке, понимаете? Если я их сдвину, они… будут потеряны.

— Но… Как же ваш отец? Ему совсем нехорошо.

Он поворачивается к нам лицом. Сдвигает очки на переносицу.

— Вам придется изыскать другой способ.

* * *

Мы на верхнем этаже дома, который с внешней стороны ничем не отличается от остальных. Но внутри это тонущий корабль. Чтобы перешагнуть через порог, надо сильно толкнуть входную дверь: в нее упирается лавина одежды, которой забита ближайшая комната. Коридор на первом этаже с обеих сторон от пола до потолка заставлен коробками. Все горизонтальные поверхности в кухне заполнены консервами, банками и упаковками сублимированных продуктов; на полу упаковки безалкогольных напитков, запаянные в пластик, картонные коробки бытовой химии и пачки праздничного декора из бумаги. Лестница — это целый арт-объект. Одна сторона полностью, все четырнадцать ступеней, отдана под хранение журналов, многие из которых еще запаяны в целлофановую обертку. Это не архивные номера какого-нибудь ценного нишевого издания, а запас бросовых воскресных газет, каталогов туристических курток, фарфоровых статуэток и принадлежностей для ванной комнаты, рекламных листовок, найденных в сложенном виде в почтовом ящике. Они собраны в шаткие структуры, вписанные в промежутки над ступеньками, чтобы как-то использовать это неэффективное пространство. Эта тщательная планировка лишена функциональности, эта библиотека собрана ради внушительного объема, а не ради знания: ничего из нее очень давно не читали и даже не трогали. Беглый взгляд в ванную комнату обнаруживает похожую картину: древнее душистое мыло в подарочных упаковках, припорошенных пылью, зубная паста в промышленных количествах, двойная упаковка освежителя для воздуха и оптовые запасы жидкого мыла, геля для душа и пены для ванн. Последняя выглядит особенно странно, поскольку ванна в последнее время ни разу не заполнялась водой: теперь она превращена в импровизированный бункер для хранения негабаритных предметов, которые невозможно поставить в какую-нибудь стопку. А еще есть площадка над лестницей с ее газетными монолитами.

Этот набор комнат уже не похож на чье-то жилье; он принял обличие захламленного склада. Как так вышло — загадка, но к этому явно приложили немалые силы. Невозможно поверить, что мужчина средних лет и его пожилой отец прожили здесь так долго без единого происшествия. Как и многие, живущие вне общих рамок, они тихо проскользнули под радарами. Но как же они готовили? Где они мылись? Как они отдыхают? Куда они отправляются, когда хотят выйти из замкнутого пространства?

С точки зрения постороннего человека, такое обустройство выглядит невозможно. Жилище, лишенное основной цели. Но опытный фельдшер удивляется не уникальности, а банальности ситуации; не редкости такого разгрома на территории хозяина, а степенью его сходства с обстановкой в огромном количестве других домов во всем городе и во всей стране.

* * *

Пока сын метался по лестничной площадке, мы помогли Патрику влезть в кресло, готовясь отвезти его в больницу. Это высокий мужчина с волевым подбородком и огромными ладонями, осыпанными пигментными пятнами. Интересно, чем он занимался в молодые годы. В восемьдесят четыре года он, кажется, изнурен болезнью — а может быть, длительное страдание приучило его к спокойствию. У него температура, и ноги утратили силу. Мы поменяли ему пижаму и посадили на впитывающую подстилку, потому что он обмочился, а вымыть его по-настоящему негде. Мы завернули его в тонкое одеяло, пристегнули к креслу ремнем, вывозим в коридор и останавливаемся у первой стопки газет — там, где место кончается.

— Что же делать, сэр? Нам нужно проехать.

Сын прекращает метаться и оборачивается лицом к обездвиженному отцу. Снимает очки, давит себе на виски.

— А что если я не хочу, чтобы он уезжал?

— К сожалению, это решение не в вашей власти.

Он выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Вынужден вас предупредить, сэр, что сейчас я начну передвигать эти газеты.

Если он расплачется, то из-за отца или из-за своей газетной крепости?

— Я буду действовать предельно аккуратно, но я буду сдвигать эти стопки в том порядке, в каком они стоят, куда смогу.

Я протягиваю руки и делаю шаг к первому кургану. Просовываю пальцы между листов примерно на трети высоты и тяну толстую стопку к себе. Листы отделяются друг от друга с шуршанием. Их края пожелтели и потрескались от многолетнего лежания на солнце, появляется затхлый запах.

Когда я поднимаю газеты, сын бросается ко мне с таким же стоном, как раньше: «М-м-м-мх-х-х-х!» — как будто бумаги — часть его самого и ему физически больно.

Я прерываюсь и готовлюсь к тому, что сейчас меня собьют с ног, и я приземлюсь на колени Патрику. Но сын смотрит лишь на свои газеты. Он просовывает руку за мою, рука к руке, хватает газеты, с шорохом вытягивает их у меня и вновь водружает на верхушку стопки.

— Простите, простите, мне нужно — извините, простите, нужно, простите — вот так!

Он дышит тяжело. Я на шаг отступаю, жду. Он снова подталкивает газеты к стене, сдвигает влево, вправо, потом снова влево, пока стопка не кажется ему достаточно ровной.

Очень тихо, почти шепотом, он говорит в стенку:

— Я просил вас их не трогать.

* * *

Это тайная разруха. Молчаливое погребение. В тени эта страсть подпитывается, процветает, за закрытыми дверями превращается в настоящую вакханалию. Но как только кто-то прольет на нее свет, она оказывается отравлена чувством стыда:

— Прошу прощения за беспорядок… Обычно у меня не так… Если бы вы на той неделе приехали… Мы как раз вывозим вещи…

Я сталкивался с этим гораздо чаще, чем ожидал: это эпидемия наших дней. Бывшая учительница истории, превратившая свой дом в склад купленных по интернету платьев в нетронутой целлофановой упаковке. Старший инженер, который спит на полу в гостиной, потому что уже не может пробраться к лестнице. Женщина-профессор в отставке, в чьем доме дверные проемы превратились в арки из неубранной паутины с дырой в виде ее силуэта. Библиотекарша, которой некуда сесть, когда я сообщаю ей, что в соседней комнате умерла ее мать, и мы стоим в коридоре, набитом безделушками, в каком-то загробном мире, из которого некуда бежать — только через входную дверь.

С чего это начинается? Со старательного собирания памятных талисманов? Символов каких-то важных черт личности? Материальных утешений для нереализованной души? Затем обстоятельства меняются: карьера идет под откос, умирает любимый человек — и этот клад превращается в бункер для чувств, баррикаду против потери. Пещера сокровищ пополняется, расширяется, загромождается, и дело начинает развиваться само собой. Во тьме, без помех извне, оно разрастается, словно скрытая рана, пока этот склад не станет невозможно тронуть или усомниться в его необходимости: теперь, если что-то изменить, он утратит значение, а его создатель почувствует себя униженным. Вещи — старые и новые, любимые и бесполезные — превратились в чудовище и завладели домом, а жильцы теперь — самозванцы, тихо шаркающие по углам. Они понимают, что с этим что-то нужно делать, но не могут начать. Изменения внушают ужас, избавиться от чего-то — словно пролить кровь. Пути назад нет, и пока все остается в точности таким, как было, на тех же местах, где всегда, пустота не расползается дальше. Логику мало-помалу заставили замолчать. И все это за дверью дома, абсолютно обычного с виду.

* * *

Выход из ситуации предлагает не кто иной, как пациент — человек в возрасте больше восьмидесяти лет и подкошенный болезнью.

— Может быть, я все-таки не поеду…

— Прощу прощения, сэр?

— Думаю, я останусь дома.

Он — миротворец по природе или так хорошо научился умасливать своего непримиримого сына?

— Сэр, вы же знаете, что мы советуем вам поехать в больницу вместе с нами.

— Вы очень добры ко мне. Очень внимательны. Но я принял решение. Думаю, это к лучшему.

Это путь наименьшего сопротивления.

К этому моменту уже приехала дочь Патрика, протиснулась сквозь все препятствия и присоединилась к спору. Поведение брата ей знакомо, и перспектива с ним спорить ее, по-видимому, утомляет. Она выступает за визит терапевта на дом: это позволяет уклониться от неизбежной стычки и все равно показать отца врачу. Но она знает, что лишь откладывает неминуемый исход.

Мы вновь излагаем все наши опасения от начала до конца. Объясняем, что главное — здоровье Патрика, а хлам, заполнивший дом, не должен влиять на принятие решений. Конечно, он в какой-то степени все равно влияет, и, вероятно, так было всегда. Для нас такое развитие событий — что-то новое и странное, но Патрик борется с этим уже много лет.

В конце концов, выбор за ним, а у него в его нынешнем состоянии нет сил на решение проблемы. Мы неохотно перемещаем его обратно в комнату и оставляем с ним дочь, чтобы она за ним проследила. Мы договариваемся, что доктор позвонит, может быть, зайдет, пропишет антибиотики, и хотелось бы надеяться, что Патрик поправится. Дочь говорит, что зайдет и проверит, и если Патрику станет хуже, снова позвонит. Завтра или через два года в дом вновь приедет бригада скорой помощи, в этот раз Патрику придется поехать в больницу, а бригаде все равно нужно будет иметь дело с домом, забитым препятствиями, и хранителем средних лет, не добравшись даже до верха лестницы.

Судьба школьницы с астмой решается благодаря близости скорой помощи

Войдя в комнату, я вижу, что мы не нужны.

Фельдшер экстренного реагирования уже приехал. Он сидит на низком стуле, заложив ногу за ногу и засунув руки в карманы. Пациентка болтает по телефону. Ее приятельница ставит чайник. Даже атмосфера в комнате спокойная.

Именно так бывает, когда причину первоначальной паники уже ликвидировали: вместе с облегчением приходит расслабленная лень. Так мы вновь адаптируемся к реальности. Когда дверь за нами закрывается, мой разум уже переключился и настроился на непыльную работу.

Мы в медицинском кабинете средней школы. Учительница упала в обморок, затем пришла в себя. Наш коллега сделал все, что нужно, теперь пациентка чувствует себя лучше и не хочет ехать в больницу. Мы поболтаем, пошутим, проверим критические показатели, затем уедем, оставив пациентке кое-какие бумаги в качестве сувенира. Если нам вдруг по ходу дела предложат чашку чая, что ж, грубо было бы отказываться.

— Прошу прощения, у нас нет печенья.

— Нет печенья? Это что за школа такая?

В дверь стучат и говорят, что есть вторая пациентка. Не могли бы мы посмотреть? Чай только что закипел. Надеюсь, ее тоже не надо будет никуда везти. Затем в комнату ввозят девочку на инвалидном кресле из медкабинета, и наш путь делает крутой поворот. Это словно электрический шок или порыв холодного ветра.

На осознание уходит около трех секунд. Время перезагрузить мозг. Учительница превратилась в далекое воспоминание. Вот наша пациентка. Вот почему мы здесь. И надо пошевеливаться.

* * *

Может быть, вы думаете, что я с самого начала чувствовал бремя ответственности за выполнение новых обязанностей фельдшера. Но на самом деле оно медленно подобралось ко мне, как особенно вкрадчивый вымогатель благотворительных сборов, и мне кажется, что это к лучшему: мне гораздо больше нравилось спешно реагировать на нужды пациентов, чем слишком глубоко задумываться о том, что порой от меня будет зависеть чья-то жизнь.

Я уже объяснял, как я проник в эту профессию, пока никто не видел, как случайный турист, и все время ждал, что часовой из отдела кадров встанет у меня на пути, выставит мне навстречу руку и решительно покачает головой. Так же робко я продвигался вперед уже в рамках профессии: я незаметно крался от ничего не знающего практиканта с широко распахнутыми от удивления глазами до молодого специалиста с поразительными озарениями. А затем — мне казалось, я и глазом моргнуть не успел — я внезапно столкнулся с пугающей перспективой занять пост старшего специалиста в бригаде: того самого, кто на горьком опыте познал все премудрости и знает все кофейни в округе, того, к кому в тревоге оборачивается напарник, если на ЭКГ виден сбой сердечного ритма или если пациент делает что-то, чего не было в учебнике на курсах.

Я боялся не столько необходимости лечить пациентов с опасными для жизни заболеваниями или серьезными травмами, сколько вероятности, что у пациентов в организме может произойти какой-нибудь неведомый мне сбой, — как я это называл, «безграничного мира возможных биологических катастроф». Нет ничего невозможного в том, что состояние пациента может резко ухудшиться, а я этого даже не замечу: как я могу изучить все возможные сбои в работе сложнейшего организма в мире? Кто вообще в состоянии это все знать? Нам рассказывали о дыхательной системе, о системе кровообращения, об инфарктах, травмах, инсультах и прочем. Но что делать со всеми патологическими состояниями, на рассказ о которых не было времени? Возможно ли, что однажды какая-нибудь из более редких патологий приведет к катастрофе прямо перед моим носом, а я даже ничего не замечу?

* * *

Она выглядит так, как будто дышит через соломинку. Да, быстро, но дело не в скорости. Усилия — вот главный показатель. С каким трудом она дышит. Она сидит в кресле, наклонившись вперед, с широко распахнутыми глазами, и сосредоточилась на чистой механике. Она — как неутомимый атлет, и ее дисциплина — дыхание. Единственная забота ее организма сейчас — перекачивать чашку воздуха из одного места в другое.

Ее зовут Анна. Ей шестнадцать, и у нее астма. Она была на поле для спорта. Резко стало трудно дышать. Воспользовалась ингалятором, никакого эффекта — не больше, чем от бумажной шляпы в проливной дождь.

Я пробую пульс на запястье, изучаю лицо. Ее глаза пылают от ужаса, выразить который у нее не хватает дыхания. Моя коллега хватает небулайзер[14]. Боязнь задохнуться — это базовый, животный страх. Как клаустрофобия, но внутри тела. Я вытаскиваю стетоскоп и прослушиваю грудь. Да, есть свистящий хрип, но меня главным образом беспокоит, как расширяется грудная клетка. Каждый раз, когда девушка дышит, ребра поднимаются и опускаются, как будто давят на кожу вокруг них. Странное движение: как шажок назад.

Напарница поднимает глаза от кислородного мешка.

— Добавить «Атровент»?

— Обязательно.

Она добавляет лекарство в камеру, соединяет трубки, пристегивает маску. Кислород раздувает жидкость во взвесь, чтобы закачать ее Анне в легкие.

— Давай вытащим ее к машине. Потом гидрокортизон. Адреналин. И надо звать подмогу.

* * *

Набрать три девятки и вызвать экстренные службы просто, и это правильно. Никому не хочется искать телефонный номер, когда ребенок сотрясается в конвульсиях, или рыться в поисках ключей от машины, когда коллега потерял сознание и упал на пол. Экстренная помощь не была бы экстренной, если бы ради вызова надо было быть в лучшей форме.

Что происходит дальше? Кто-то отвечает на ваш звонок. Ваш адрес подтверждают и вносят вас в систему. Спрашивают, что случилось. Выясняют, что не так. Звонок определяют в соответствующую категорию. Теперь вы — один из вызовов на удержании, номер в цепочке номеров, цветная точка на карте. Вы существуете — или будете существовать, как только у нас появится свободная бригада для отправки по нужному адресу. Теперь ваш статус зависит от траектории вызова в пределах нашей диаграммы; срочность вызова определяется исходя из того, насколько точно он подпадает под ряд критериев.

Другой человек рассматривает вызов и передает его бригаде скорой помощи, если есть свободная. Иногда, если диспетчер считает, что пациенту будет лучше в случае раннего вмешательства, вызов передают специалисту на машине или на велосипеде. Очень редко выделяют вертолет. Бригада берет задание. Отправляется в путь. Медикам кратко пересказывают описание ситуации, которое дали во время вызова. Оно может быть точным или неточным. К моменту приезда медики уже представляют себе, чего ждать, и готовы взяться за дело.

Но иногда даже не нужно никуда звонить. Пациент случайно выясняет, что в его распоряжении уже есть бригада скорой помощи: через дорогу, за дверью, в другой квартире в том же коридоре. Происшествия, на которые бригады скорой помощи натыкаются случайно, иногда называют «попутный вызов».

— Что там за желтая машина?

— Доставка продуктов из «Моррисона»?

— Нет. Не поверишь — скорая.

Конечно, не все попутные вызовы связаны с тяжелыми экстренными ситуациями. Многие представляют собой что-то вроде рефлекторной реакции на большую желтую машину: примерно так же сглатываешь слюну при виде пончиков в «Теско» или хочешь писать у водопада. Во многих случаях оказывается, что они имеют очень слабое отношение к экстренным ситуациям. Но периодически оказывается, что какому-нибудь пациенту в критической и действительно срочной ситуации очень повезло — как сегодня Анне. В этих случаях время, необходимое на звонок по номеру 999 и разговор, может оказаться решающим.

От бригады скорой помощи, оказавшейся в нужный момент в нужном месте, требуется резкая смена темпа. Не было ни предупреждения, ни подготовки. Нет психологического разделения между самим событием и реакцией на него. Когда несчастный случай сваливается на бригаду без предупреждения, приходтся реагировать скорее инстинктивно. Если пациенту плохо, бригаде надо сразу вступать в игру. В один момент они почивали на лаврах и жевали овсяное печенье с шоколадным кремом, а в следующий момент на кону оказывается чья-то жизнь.

* * *

Анна, выпрямившись, сидит на каталке и на большой скорости едет спиной вперед. Ее глаза безмолвно умоляют о помощи, дыхание не успокаивается, плечи поднимаются и опускаются, поднимаются и опускаются.

Ее вдох — это волевой акт, как будто она пытается поделить воздух на дозы. Организм пытается ухватить побольше воздуха, но его некуда деть, она не может его выдохнуть. Она — как засорившиеся мехи, как бутылочное горлышко. Не судорожный вдох, но шепот. На выдохе ее губы складываются в маленькое «О», как будто она дует на горячий напиток, спеша на автобус. Но сейчас риск гораздо больше, чем опоздать на работу. Как только ей удается завершить один вдох и выдох, она начинает следующий. Нет ни перерыва, ни отдыха.

Больница километрах в десяти от нас, но мы уже в пути и едем быстро. Я в салоне: подключаю оборудование, достаю лекарства, болтаю с пациенткой так спокойно, как только могу. Но, главным образом, я стараюсь удержаться на ногах. Напарница тормозит, пропуская другие машины, жмет на газ, отрываясь от них, снова притормаживает. Я ныряю вперед, откидываюсь назад, хватаюсь за поручни над головой, как моряк во время шторма. Я расставляю ноги и кричу коллеге: напоминаю ей, что стою прямо и хотел бы остаться в этом положении, но все больше чувствую себя как йо-йо.

Здесь нужно найти баланс. Скорость — наша главная цель, ради нее заведены все эти мигалки и сирены. Но спешка снижает эффективность лечения; здесь главное — собранность и ясность мышления. Глубокое дыхание. Уверенные движения рук. Мы хотим без промедления доставить пациентку в отделение неотложной помощи, но «золотое окно» для медицинских вмешательств — та самая возможность, которую легко упустить, если спешить сломя голову — приходится именно на время поездки. Есть вещи, которые можно и нужно сделать по пути, и они могут изменить исход дела.

Организм Анны в замешательстве. Он атакует сам себя. Он обнаружил в системе какой-то враждебный элемент, но реакция ухудшает ситуацию. Дыхательные пути девушки сжались в своего рода спазме, они зажимаются, застывают от стыда из-за своей немощи, и она не может вдохнуть или выдохнуть необходимый ей воздух. Это очень близко к вершине нашей иерархии срочности: она на краю пропасти.

Это замкнутый круг. Поскольку проходы в легкие Анны сжаты, ей приходится сильнее напрягаться, чтобы втянуть в себя кислород и вытолкнуть углекислый газ, но само это усилие означает, что ей нужно все больше. Мы даем ей кислород, поэтому воздух, которым она дышит, насыщен необходимым веществом. Но это не устраняет сбой, из-за которого все произошло, только наполняет ее грудь воздухом.

Я добавил лекарства в кислородную маску. Это должно снять спазм, но пока не помогло. Еще одно лекарство, которое мы ей дали, должно открыть дыхательные пути, но пока никаких признаков этого не видно. Перед отъездом мы вкололи ей небольшую дозу адреналина, и пока что он не принес никаких изменений. Через пару секунд я вколю ей еще.

Эти лекарства должны были бы улучшить состояние Анны, но пока что ничего не произошло.

Мне нужно дать ей еще одно лекарство. Я думал об уколе в мышцу, но решил ввести его в вену, чтобы оно быстрее подействовало. Это означает, что нужно вставить катетер прямо в салоне машины, на ходу.

— Анна, мне нужно вставить тебе в руку небольшую иголку. Нужно еще одно лекарство, и его колют в вену. Хорошо?

Она кивает.

На самом деле нам надо бы остановиться и сделать все на обочине. Так было бы правильно, но я не хочу задерживаться. Дороги забиты, и водители, кажется, особенно неохотно уступают дорогу. Все машины, которые мы только что обогнали, проедут мимо нас, и все придется начинать сначала. Если я смогу действовать твердой рукой и уследить за дорогой, я смогу вставить в вену иглу, пока мы пробиваемся сквозь очередь на светофоре.

Я встаю на колени у носилок, затягиваю жгут вокруг плеча Анны, нащупываю и дезинфицирую маленький синий бугорок, вздувшийся на руке. Выглядываю наружу, чтобы убедиться, что мы не собираемся резко тронуться с места или бросать якоря, выравниваю катетер и скользящим движением садящегося самолета вставляю иглу под кожу. В цилиндре быстро образуется капелька крови. Я вытаскиваю иглу и продвигаю пластмассовую трубочку вперед, убираю иглу и фиксирую колпачок. Закрепляю катетер и впрыскиваю немного физраствора. На словах это выглядит технично, безболезненно, спокойно. Если бы все было так на самом деле.

Я набираю в шприц стероид, ввожу его в катетер настолько медленно, насколько у меня хватает выдержки, а затем снова добавляю физраствор. Делаю еще один укол адреналина в мышцу и проверяю лекарства в маске. Выглядываю из окна, чтобы понять, где мы. Ехать еще минут пять. Анна получила все возможные лекарства; я больше ничего не могу ей дать.

* * *

Мое невежество по-прежнему подавляло меня своей безграничностью, и самым логичным шагом было отвернуться и посмотреть с другой стороны. Не то чтобы спрятать голову в песок, но направить внимание на другое, упростить задачи, постараться расставить приоритеты. Не волноваться о гигантском паноптикуме возможных патологий, а сосредоточиться на том, что я мог и должен был сделать в любой заданной ситуации, отодвинув все остальное в сторону: понять, есть ли проблема, обеспечить то лечение, которое входит в мой круг обязанностей, а если что-то оказывалось за пределами моих возможностей, передать пациента дальше. Мне стало легче, когда я понял, что при любом сценарии мою задачу можно свести к трем простым вопросам. Если я мог ответить на эти вопросы и отреагировать адекватно, то я уже практически справился с ситуацией.

Второй по очередности вопрос пришел мне в голову первым, потому что он был самым старым из них. Он возник в те давние времена, когда главной задачей скорой помощи была перевозка больных: забрать их из опасной ситуации и отвезти в безопасное место, где им помогут. Поэтому главным навыком фельдшера было определить срочность перевозки. Затем мне в голову пришел третий вопрос, появившийся в результате расширения арсенала средств экстренной медицины, доступных в машине скорой помощи. А первый вопрос, по иронии судьбы, возник позже всех в результате недавних изменений в системе оценки состояния больных и распространения службы экстренных вызовов на случаи, не требующие амбулаторного лечения. Вот какие это вопросы:

1. Нужно ли пациенту ехать в больницу?

2. Если да, то насколько срочно ему нужно туда попасть?

3. Что можно для него сделать по дороге?

Вот так я пришел к простоте и уверенности. Как говорил один мой друг, это не операции на мозге делать.

В случае нашей первой пациентки, учительницы, потерявшей сознание, ответ на первый вопрос оказался отрицательным, и на этом все и кончилось: фельдшеру экстренного реагирования осталось только прояснить некоторые частности. Но в случае Анны ответы потребовали более активного вмешательства: 1. да; 2. как можно быстрее; и 3. дать кислород, соответствующие лекарства все более сильного действия и, если ситуация не улучшится, подключить мешок Амбу. Все остальное уже за пределами моих возможностей.

* * *

Я как можно мягче прошу Анну дышать помедленнее. Меньше всего на свете ей хочется слышать такой совет. Как же еще? Все, с кем я сталкиваюсь по работе, дышат быстро, но сейчас дело не в панике, или не только в панике. Она измотана и очень боится задохнуться. От такого бы кто угодно запаниковал. Но паническое дыхание неэффективно. Ей не просто не хватает воздуха: у нее кончаются силы. Если это затянется надолго, мне, может быть, придется начать искусственную вентиляцию.

Я нахожу мешок Амбу и подключаю все детали. Он выглядит, как прозрачный мяч для регби, соединенный с мягкой маской для лица, и его цель — впрыскивать кислород в легкие, которые перестали дышать самостоятельно. Не об этом я подумал, когда неспешно зашел в медкабинет, увидел закипающий чайник и коллегу, заложившего ногу за ногу. Я как раз собираюсь подключить маску, когда меня отбрасывает в сторону и кидает на пассажирское сиденье в задней части салона. Хорошо. Это значит, что мы едем по поворотному кругу у больницы.

Именно в этот момент я замечаю, что ситуация изменилась. Слышу дыхание Анны. Оно замедляется. Не просто замедляется: успокаивается. Расслабляется. Возвращается к более или менее нормальному состоянию. Это стероид. Волшебный, чудесный кортикостероид.

Через пару секунд мы уже в отделении неотложной помощи. Мы завозим Анну в реанимацию, и она с трудом перемещается на койку. Я немедленно отчитываюсь перед дежурной бригадой врачей: что случилось, что мы обнаружили, что мы сделали, как это помогло. Я сам немного запыхался. Мне жарковато, и я устал после того, как меня мотало по салону скорой помощи, а я думал о судьбе девушки. Я не знаю истории болезни. Не могу вспомнить точную дозировку лекарств.

Врач, напротив, стоит и слушает так, как будто он любуется закатом солнца над холмами Тосканы. Он не мог бы выглядеть более непринужденно, даже если бы был одет в шорты с большими карманами и потягивал кьянти из бокала. Не то чтобы он вел себя грубо. Похоже, что он просто пытается сопоставить мой рассказ о первоначальном состоянии Анны, весьма опасном, с пациенткой, которую мы ему показываем. Может быть, мы привезли не ту девушку?

Проблема в том, что Анна выглядит неожиданно хорошо. Ее дыхание успокоилось. Измерения близки к нормальным. Уже не похоже, что она вот-вот упадет.

Но когда я отправляюсь обратно к машине и мой взгляд падает на мое отражение в автоматических дверях реанимации, раскрасневшееся и потное, я понимаю, что это не проблема. Конечно, не проблема, а совсем наоборот. На самом деле я страшно рад несерьезной реакции врача. Это не критика: это убедительнейшее признание. Самое явное доказательство, что сегодня нам с коллегой выпала возможность сделать свою работу.

Молодому алкоголику внезапно становится хуже

Первая встреча — это момент истины. Когда мы входим в дверь и впервые видим пациента, снисходит откровение. Оно подтверждает или опровергает то, что нам сказали раньше. В этот миг мы понимаем, что за работа нас ждет. Экстренная ситуация становится явью.

До этого момента пациент — это абстракция. Неподтвержденная сплетня. Вызов, который могут отменить до нашего приезда. Возраст, пол, диагноз, выбранный по схеме, неверно написанная фамилия на экране. Преувеличение, путаница, паника, слух.

Но благодаря этому информативному первому взгляду реальность сметает все потенциальные варианты. Все предположения отступают перед живым человеком из плоти и крови. Мы сразу регистрируем массу входящей информации: поза, внимание, цвет кожи, тон голоса, реакция на происходящее, напряжение, усталость. Сложное созвучие мельчайших параметров, подтверждающих или ставящих под сомнение первоначальные заявления. Когда детали складываются в логичный ансамбль, происходит одно из двух: либо мозг расслабляется и переходит в спящий режим, либо в кровь вбрасывается доза адреналина.

* * *

Мать пациента ведет нас по разбитой лестнице. Наши ботинки выбивают ритм по голому дереву. Дом не грязный, просто не может похвастаться частым уходом. Стены потемнели от налета времени, а на высоте локтей за столько лет вытерлись до блеска, как будто никому не приходило в голову добавить еще один слой краски. Ковер убрали, а нового с тех пор не появилось. Датчик дыма издает привычный писк.

Пациент в ближайшей спальне, сидит на низком стуле у окна, согнувшись вперед. День солнечный, и свет льется через жалюзи ему на плечи и на колени. Когда мы входим, он поднимает голову. Он выбрит наголо, и мы видим блестящий силуэт его головы.

И вот он — момент истины.

При распределении вызова нам дали адрес и следующее описание:

МУЖЧИНА, 38 ЛЕТ. КРОВАВАЯ РВОТА

[ОПАСНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ. КАТЕГОРИЯ 2]

Мужчина на четвертом десятке, и его, очевидно, тошнит кровью. Что это может быть? Острое расстройство желудка, диарея и рвота в течение пары дней? Заметил розовые подтеки среди неусвоенной пищи? Когда оператор, принявший звонок, спросил его, есть ли в рвоте кровь, он ответил: «Да», и вызов переместился в категорию срочных, поскольку существует угроза жизни пациента.

Я подхожу к пациенту и опускаю жалюзи, чтобы свет не бил по глазам. Мы представляемся друг другу; я беру запястье пациента.

— Тебя тошнило, Гэвин?

— Я думал, оно прекратится, но оно все ухудшается.

— Как долго это продолжается?

— В этот раз? Неделю.

— У тебя уже так было?

— Много раз. Когда я пью.

— Алкоголь?

Он кивает.

— У тебя алкогольная зависимость, Гэвин?

Он кивает.

Гэвин худой, жилистый. Пульс, прощупываемый на запястье, ускорен. Глаза запавшие. Плечи поднимаются и опускаются с каждым вдохом и выдохом. Он выглядит изможденным. А еще у него странная кожа. Бледная, влажная, тусклая, восковая. Как бишь она выглядит? Как будто искусственная. Она напоминает мне свечи на подоконнике в ванной у меня дома, с капельками влаги на блестящей отполированной поверхности после солнечного дня.

Мы с напарницей обмениваемся особенными взглядами. Мельчайший изгиб бровей, отраженный от одного к другой: давай не будем тянуть резину.

— Есть ли в рвоте кровь? А желчь?

— В последние пару дней была кровь.

— Чистая кровь? Или прожилки?

Он качает головой.

— Ярко-красная.

— Сколько, как ты думаешь?

— Много.

— Как часто?

— Сегодня утром — каждые полчаса.

— Гэвин, ты чувствуешь слабость?

— Извините за выражение.

— То есть?

— Дерьмово я себя чувствую.

Этот короткий разговор утомил Гэвина. Напарница поворачивается и собирается сходить за креслом, а потом ей приходит в голову мысль.

— Принести тебе упаковку с катетерами?

— Хорошая мысль.

* * *

Мы помогаем Гэвину сесть в кресло. Он отказывается пристегиваться, говорит, что с пристегнутым ремнем он чувствует себя, как в ловушке, но знает, что у него нет сил идти.

— Постарайся не хвататься ни за что, Гэвин. Держи руки на коленях, хорошо?

Мы катим его к лестнице с кислородной маской на лице и с катетером в руке, а затем несем его вниз и благодарим судьбу, что он такой худой. Когда мы подъезжаем к двери дома и переносим его через порог, он вдруг хватается за дверную раму и втаскивает себя обратно.

— Подождите!

Он наполовину в доме, а наполовину на улице, один фельдшер за ним в коридоре, а другой на улице, у его ног. Он тревожно озирается.

— В чем дело, Гэвин?

— Где мои кроссовки?

Он стягивает кислородную маску, пытается встать.

— Кроссовки?

— Мне нужны мои кроссовки.

— Они у тебя на ногах, Гэвин.

— Мне нужны мои кроссовки.

— Ты в них обут.

— Не эти. Куда они пропали? Мама! Можешь принести мне кроссовки?

— Подожди. Расслабься. Что происходит, Гэвин? Чем тебе эти не угодили?

Он пытается расстегнуть пряжку на ремне. Двое фельдшеров снова переглядываются.

— Хорошо, Гэвин. Не волнуйся. Оставь ремень, как есть. Мы не хотим, чтобы ты упал. Знаешь, мне и эти нравятся. В больнице их все равно снимут.

Но он тянет за шнурки.

— Я не поеду.

— Прошу прощения?

— Я хочу мои кроссовки.

— Ладно. Хорошо. Сейчас принесем кроссовки. Они тут, на первом этаже? Или наверху, в твоей комнате?

— Я не знаю! Мама!

— Что случилось?

— Мне нужны мои кроссовки. Кажется, они у меня в комнате.

На лестнице слышно эхо маминых шагов.

— Гэвнн, послушай. Почему бы нам не довезти тебя до машины, а мама через пару секунд их принесет туда?

Но Гэвин снова тянет руки к дверной раме и, тяжело дыша, тихо бормочет:

— Я не поеду… без моих кроссовок.

Чем дольше он тянет, тем нам тревожнее — и тем быстрее мы хотим отправиться в путь. Может быть, это психологический барьер — может быть, Гэвин редко выходит из дома, и эта перспектива повергает его в панику. Но мы оба подозреваем, что есть физиологическая причина: серьезное кровоизлияние и сумбур в голове от нехватки кислорода в мозге. Если его тошнило чистой, свежей кровью, то у него с большой вероятностью расширены вены пищевода и недиагностированное кровотечение из-за пьянства. Ускоренное дыхание, бледность, тревожность и слабость: все это наводит на мысль, что он уже потерял значительное количество крови.

Финал нашей игры — это вывезти Гэвина из дома и отправиться с ним в отделение неотложной помощи. Мы могли бы вытащить кресло вместе с ним, несмотря на брыкание и вопли. Мы могли бы поставить ему капельницу прямо на пороге. Но если наши выводы правильные, то ему нужно амбулаторное лечение, и быстро.

Однако тут необходим баланс. Это — реальный пациент в реальном мире, далеко от больничного бокса, и если для того, чтобы безопасно вывезти Гэвина на улицу, нужно подождать, пока он сменит обувь, то именно так мы и поступим.

* * *

Я завершил последний этап учебы и начал работу в форме с шевроном «Фельдшер» на каждом плече. Это оказалось обоюдоострое оружие: символ одновременно и признания, и обязательства. С одной стороны, я чувствовал, что заслужил свои знаки различия и умение держаться на ногах во время шторма. С другой стороны, я теперь понимал, что ответственность за все несу сам.

Термин «фельдшер» и альтернативные названия часто понимаются неправильно. В работе скорой помощи участвуют как фельдшеры, так и не фельдшеры: техники, ассистенты, практикующие врачи. Целый список названий, в сущности, для одной и той же деятельности.

Основная мысль в том, что, по сути, все они выполняют одну и ту же работу. Если к вашей двери подъезжает скорая, то в бригаде могут быть два медика, но с той же вероятностью к вам приедут два специалиста — нефельдшера.

Ошибочно полагать, что нефельдшер знает меньше. Техники часто проработали на скорой много лет, и именно такого человека хочется видеть рядом во время кризиса. В начале работы медиком я часто искал совета и поддержки у более опытных коллег, не имеющих квалификации медика. До сих пор так делаю.

Главное отличие в том, что у фельдшеров есть некоторые дополнительные навыки, и в их арсенале присутствуют некоторые лекарства покруче: больше обезболивающих, средства от припадков, от аллергии и так далее. Поэтому в кризисной ситуации техники с большей вероятностью сразу поедут в больницу, а фельдшер может не торопиться и провести какие-то процедуры на месте.

В случае Гэвина мой статус медика означал, что я могу вколоть ему в вену иглу и поставить капельницу. Это полезно, но совершенно не решает исход дела. Я также мог бы дать ему противорвотное, но я решил этого не делать, потому что при нас его не тошнило, и, по моим ощущениям, у нас были более важные дела. Я ничего не мог сделать с его внутренним кровотечением, поэтому главное лекарство для него — это дизель. В этом случае от медиков вне зависимости от их квалификации требовался все тот же главный навык: распознать пациента, который действительно серьезно болен, и способствовать быстрой транспортировке к полноценному лечению.

* * *

Положив Гэвина на койку, мы с напарницей скользим друг вокруг друга, наклоняемся к пациенту и снова отдаляемся, подсоединяем кислород, закрепляем оборудование, подключаем капельницы, поднимаем его ноги. Это непринужденный па-де-де на очень ограниченном пространстве. Он проходит эффективно и гладко, если напарники знают друг друга и доверяют друг другу, или натужно и неуклюже, если это не так.

Мама Гэвина, сгорбившись, сидит на сидении в углу, молчаливая и ненавязчивая, как все члены семьи, понимающие ситуацию без слов. Бригады скорой помощи часто подбадривают родственников пациентов словами: «Пока мы спокойны, вам тоже не о чем волноваться». Соответственно, когда врачи прекращают болтать и начинают действовать быстро и решительно, можно предполагать противоположное.

За несколько минут мы успеваем сделать, что можем, на месте, и теперь мы готовы ехать. Мы передаем подробности по радиосвязи, чтобы диспетчер мог предупредить больницу. Напарница запрыгивает вперед, включается мигалка, мы разворачиваемся и отправляемся в путь.

С тех пор как мы уложили Гэвина на койку, его давление улучшилось. Благодаря кислороду дыхание, по-видимому, стало легче. Сменив обувь, он подуспокоился. Мы недалеко от больницы. В пределах десяти минут он окажется в реанимации и получит необходимое лечение.

Затем, где-то за минуту до отъезда, Гэвин садится. Он оглядывается, как будто его резко разбудили ото сна, непонимающе смотрит на аппаратуру, маму в углу, фельдшера рядом с ним.

— Гэвин? Все нормально? Ты в машине скорой помощи, Гэвин. Этот шум — всего лишь сирена. Мы пробиваемся через пробку. Мы скоро будем в больнице. Ляг, Гэвин. Просто расслабься.

Но Гэвин не расслабляется, он пытается встать. Он свешивает ноги с каталки, но им мешает поручень сбоку от койки. Он тянет за него — думает, его можно снять. Кажется, он не помнит, как сюда попал. Он глядит на ноги и начинает резкими движениями тереть одну кроссовку о другую, носком об пятку. Одна из кроссовок, на которых он так настаивал, кувыркается по салону скорой; мама поднимает ее. Затем надувается манжета аппарата для измерения давления. Он смотрит на левую руку, тянется к липучке и срывает ее. Манжета отлетает в монитор и запутывается в системе капельниц.

— Гэвин, Гэвин. Постарайся посидеть спокойно. Давай поставим ноги обратно на койку.

Я тянусь к Гэвину, но мою руку отталкивают. Гэвин стягивает кислородную маску, словно защищаясь. Он делает несколько глубоких, захлебывающихся вдохов. Он таращится на меня — сопротивляется своему мучителю. Руки дергают провода. Он обильно потеет, и присоски отстали. Провода путаются в трубках, подведенных к его катетеру.

Напарница за рулем чувствует угрозу подступающего хаоса:

— Все в порядке в салоне?

— У нас тут некоторые волнения.

Тут, прямо на повороте, мама Гэвина расстегивает ремень, встает и тянется к сыну.

— Нет, нет, нет. Простите, мэм, вам надо сесть. Пожалуйста.

Я подвожу ее обратно к сиденью.

— Мы не хотим, чтобы вы упали.

Гэвин стягивает с пальца датчик и хватает трубки капельницы, ведущие к его руке.

— Гэвин! Гэвин!

Он наматывает прозрачную трубку на ладонь и выдергивает из руки. Она резко отлетает по машине, из нее на койку и на пол брызжет соленая вода. Потом из вены начинает идти кровь. Она стекает по сгибу руки и пропитывает простыню.

Я одним движением встаю, подхватываю ноги Гэвина, поднимаю и укладываю их обратно на койку, хватаю конец ремня и туго затягиваю его на бедрах Гэвина, а затем прижимаю его, чтобы он лег обратно, а у него нет сил сопротивляться. Отрываю от рулона в диспенсере кусок впитывающей салфетки и левой рукой прижимаю его к кровоточащей вене; правую руку вытягиваю, как могу, открываю ею один из шкафчиков на уровне глаз, вытаскиваю пачку перевязочного материала, зажимаю ее между локтем и боком, одной рукой открываю зиплок, салфетки вываливаются на койку и на пол. Я хватаю первую попавшуюся, разрываю упаковку, кладу марлю на место насквозь мокрой впитывающей салфетки, затягиваю на руке повязку не слишком аккуратно, но туго. Водительница спрашивает с переднего сиденья:

— Мне остановиться?

— Мы далеко?

— Еще две минуты.

— Поехали дальше.

Я отключаю капельницы, выдыхаю и делаю шаг назад, держась за поручень на потолке. Мы делаем поворот по широкой дуге.

Глаза Гэвина закрыты, как будто он удалился в какой-то персональный кабинет и в ужасе сидит там в темноте, обхватив колени. Чувствует ли он, как ему плохо? Он стянул с себя все системы мониторинга, но чтобы понять, что происходит, не нужны никакие технологии. Дыхание стало неглубоким, пульс ослаб. Весь цвет, который было к нему вернулся, снова сошел с лица. Организм Гэвина предпринял последнюю отчаянную попытку самосохранения. Органы выжигают последние резервы в попытке спасти весь организм, прежде чем выключиться навсегда.

Я подхватываю запутанные провода и убираю их с прохода — теперь от них никакого толку. Беру со шкафа мешок Амбу и подсоединяю его к кислороду. Укладываю голову Гэвина на ровную поверхность, накрываю маской рот и нос, приподнимаю челюсть, чтобы рот был закрыт плотно, и начинаю медленно, выверенными порциями впрыскивать в грудную клетку Гэвина чистый кислород, не прекращая наблюдать и прощупывать пульс. Если мама Гэвина до сих пор не понимала, насколько серьезна ситуация, то теперь наверняка поняла.

Мы заезжаем в бокс для скорой помощи, открываем заднюю дверь, выкатываем каталку на пандус гидроборта, а с него — на пол и ввозим Гэвина в кабинет реанимации, не прекращая искусственное дыхание. Сейчас он не сопротивляется.

У врача — свой момент истины: она замечает мешок Амбу, без промедления надевает средства защиты, выкрикивает приказы, вызывает анестезиолога, начинает лечение — в общем, принимает командование. Она не боится повышать голос, если что-то идет не по плану, и несколько минут, пока шум не улегся, мы продолжаем обихаживать Гэвина. А затем отступаем в сторону и оставляем его в руках врачей.

Моя последняя задача — зарегистрировать Гэвина на стойке администратора, но я даже не знаю его фамилии: в чрезвычайной ситуации такие вещи могут выпасть из внимания. Поэтому я иду в комнату для родственников, чтобы найти его маму. Когда я вхожу, она поднимает глаза и умоляюще смотрит на меня. На секунду в глазах вспыхивает надежда, но затем ее как будто смывает соленой водой: она смаргивает слезы. Я стараюсь ответить на ее вопросы, как могу, но мои сведения ограничены, и я не могу сказать много, потому что уже не отвечаю за лечение Гэвина.

Я не могу дать ей тот единственный ответ, которого она ждет, поэтому оставляю ее ждать в комнате без окон перед столом с единственной кроссовкой сына.

Женщина с температурой сомневается в эффективности парацетамола

Врачи и техники скорой помощи — не самые уживчивые люди. Мы легко приходим в раздражение, к начальству относимся скептически и не скрываем этого, а на мир смотрим мрачно, потому что уже много повидали. Поэтому нет ничего приятнее, чем отвести душу и как следует поныть. Пациенты, начальство, коллеги, диспетчеры: любая тема подойдет. В этом есть большой смысл: нытье укрепляет чувство локтя в коллективе не хуже, чем пейнтбол или совместное конструирование плота. И к тому же пока ноешь, можно съесть пончик.

Часто говорят, что Национальная служба здравоохранения Великобритании работает за счет доброй воли сотрудников. Судя по скорой помощи, можно сказать, что в еще большей мере ее питает неисчерпаемое топливо коллективного нытья.

Конечно, поворчать с коллегами — одно из самых больших удовольствий на любой работе, которое сплачивает любую команду, но когда вы совместно проходитесь по списку общих разочарований во время двенадцатичасовой смены, это отлично помогает скоротать время. Побрюзжать о дурацких вызовах, на которых не требуется ни капли профессиональных знаний, а затем пожаловаться на трудные случаи, где нужно как следует поработать; обругать начальство за утрату связи с работниками в поле, а после позубоскалить над его попытками вовлечь нас в процесс изменений; в общем, есть из чего выбрать. К счастью, ни одно противоречие не ограничит поток сетований, придающий усталым медикам сил и позволяющий не скиснуть в два часа ночи.

В этот утешительный напев вплетается масса мотивов. Для некоторых главный злодей — другие автомобилисты, препятствующие нормальной езде: те, кто не уступает дорогу, кто пропускает слишком рьяно, обгоняет слева или подрезает. Другие сильнее всего уязвлены отсутствием поддержки со стороны начальства. Но если бы существовала иерархия наших обид, то на первом месте точно было бы одно: вечное противоречие между заявленными целями скорой помощи и обыденной реальностью вызовов, на которые мы приезжаем. Другими словами: злоупотребление нашими услугами.

Вероятно, когда я впервые надел светло-зеленую форму, мне туманили голову иллюзии о том, какие грандиозные события меня ждут. Я думал, что буду принимать роды на полу у морозилки в супермаркете. Под проливным дождем вставлять катетер пациенту, попавшему под автобус. Бить электрическими разрядами дефибриллятора по трепещущему сердцу на железнодорожной платформе. Драться с пьяными. Мчаться от одной автокатастрофы к другой. Не то чтобы прямо рок-н-ролльный образ жизни, но уж точно не возня с формулами и функциями в «Экселе».

Эти иллюзии продержались недолго. Вскоре мне пришлось разуть глаза и признать: немалую часть моего времени мне придется потратить на объяснения, как принимать парацетамол.

Говорят, что если ты отправился охотиться на тигра, не стоит удивляться, если встретишь тигра. Бригады скорой помощи действительно сталкиваются с экстремальными ситуациями. Как же иначе, ради этого и существует эта профессия. Прямо сейчас какая-то бригада где-то разбирается с любой кровавой драмой, которую вы можете себе представить. Останавливает кровотечение. Вскрывает трахею. Перерезает пуповину. Ритмично нажимает на грудную клетку. Мчится в больницу. Но наверняка обнаружится намного больше врачей, которые отправились охотиться на тигров, а нашли кроликов: например, прямо сейчас, в этот самый момент, спокойно уверяют взволнованного пациента, что все не так плохо, как кажется. Бросают на ситуацию реалистический взгляд, чтобы помочь кому-то выйти из временного кризиса. Распутывают клубок проблем, чтобы на ситуацию можно было взглянуть шире. Сколько бы ни было сирен и мигалок, сколько бы ни было оборудования и сильнодействующих средств в салоне нашей машины, но главное лекарство, которое приходится прописывать чаще всего, — это здравый смысл.

И парацетамол. Уймы парацетамола.

Вот так может выглядеть типичная сцена:

— Где у вас болит?

— Везде!

— Сколько вы уже болеете?

— Два дня.

— У вас температура. Вы принимали обезболивающее?

— Парацетамол.

— Когда вы его принимали?

— Он не помог.

— Когда вы его приняли?

— Когда встала.

— Хорошо. Во сколько это было?

— В одиннадцать.

— Сегодня утром?

— Вчера.

— Вы ничего не принимали со вчерашнего утра?

Я не повышаю голос: это не обвинение. Но я чувствую, что пациентке не нравится, какой оборот принимает дело. Она удивляется, почему мужчина в зеленой форме так заостряет внимание на парацетамоле. Похоже, он слегка на нем помешан. Она не понимает, почему мы еще не едем в больницу. Задумывается, а правда ли я настоящий фельдшер. Она подозрительно рассматривает мою форму: кажется, она не выглажена как следует.

— Мне не помогло.

— Я понял. Сейчас точно можно принять еще. Сколько вы приняли?

— Одну таблетку.

— Хорошо. Можно было принять две.

— Две?

— Две.

— Одновременно?

— Одновременно.

— Я обычно принимаю только одну таблетку.

— Поэтому и не помогает.

— А у вас нет ничего посильнее?

Здесь наблюдается некоторый дисбаланс. Пациентка чувствует себя отвратительно. Может быть, она и не думает, что умирает, но точно считает, что ей паршиво как никогда и что для лечения понадобятся всякие сложные штуки. Может быть, какие-нибудь уколы. Точно какое-нибудь лекарство с длиннющим названием. А я, со своей стороны, подозреваю, что у нее температура, вызванная какой-нибудь вирусной инфекцией, которую за пару дней можно задавить с помощью покоя, обильного питья и обезболивающего.

— Давайте сейчас примем пару штук и посмотрим, как пойдет.

— А это не опасно? Принимать слишком много?

— «Слишком много» — это больше, чем восемь таблеток за сутки. А вы приняли одну таблетку за два дня.

— Я не хочу к ним привыкать.

— Вы не привыкнете.

— А они точно подействуют?

— В каком смысле?

— Они вылечат болезнь?

— Они не избавят вас от инфекции, если вы об этом. Но они облегчат боль и снимут температуру, и вам станет лучше.

— А зачем их тогда принимать?

— Вы почувствуете себя лучше, пока организм борется с болезнью.

— Я хочу таблетку, которая вылечит болезнь. Дайте мне такую таблетку.

— У меня нет такой таблетки.

— Почему?

— Мы не возим с собой антибиотики. И они вам, скорее всего, не нужны.

— То есть вы хотите, чтобы я приняла…

— Парацетамол.

— Он просто спрячет проблему.

— Не совсем.

— Я почувствую себя лучше, но все равно буду больная.

Есть ли у меня сейчас силы на этот разговор? Разговор о том, что обезболивающее лишь маскирует боль. Я решаю, что эту битву можно оставить на какой-нибудь другой день. Сейчас я готовлюсь к уговорам «принимайте по две таблетки каждые четыре часа». И это я еще ни разу не произнес слово «ибупрофен»…

— Разве вы не хотите почувствовать себя лучше?

— Нет.

— Нет?

— Я хочу поправиться.

— Хорошо. На мой взгляд, у вас довольно простая инфекция. Вы молоды, здоровы, и все показатели организма у вас нормальные. У вас нет признаков критической ситуации. У вас высокая температура, потому что организм сопротивляется заболеванию. Именно поэтому вам нехорошо, и вы чувствуете себя измотанной. Организму нужно время, чтобы победить болезнь, но через пару дней он справится. Если вы будете держаться в прохладе, пить много воды и регулярно принимать парацетамол, вы будете чувствовать себя не так плохо, пока организм делает все, что нужно.

— Если вы не можете меня вылечить, я хочу поехать в больницу, чтобы там меня вылечили.

— Позжайте на здоровье, если хотите. Но на самом деле вам это не нужно. Там придется долго ждать в приемном покое, со многими другими больными. И я сомневаюсь, что они дадут вам то, чего вы хотите.

— А что вы предлагаете?

— Я советую вам отключить отопление и открыть окно. Убрать пару из этих перин. Пить побольше воды.

— Я не пью воду.

— Или другие жидкости. И регулярно принимайте парацетамол. Регулярно. По две таблетки каждые четыре-шесть часов. Хорошо? То есть сейчас примем две, а через четыре часа можно будет принять еще две.

— Четыре часа?

— Ага.

— Можно будет еще принять?

Это не тайная информация. Все напечатано на упаковке.

— То есть во сколько?

— Ну, сейчас четверть двенадцатого. Так что если не будете спать в четверть четвертого, можете принять еще две.

— Да, но что, если я буду спать?

— Тогда это неважно. Можете принять их, когда проснетесь. А потом, еще через четыре часа, можете принять еще две. Можно принимать до восьми таблеток за 24 часа, через каждые четыре-шесть часов.

— Запутано. Можете записать?

— Это все написано на упаковке.

— Я знаю, но когда болеешь, читать трудно.

Я делаю глубокий вдох.

— Конечно. Сейчас запишу.

Записываю инструкции по дозировке на листочке бумаги, стараюсь сделать почерк более отчетливым, чем печатный шрифт на упаковке. Выдавливаю из блистера две таблетки и протягиваю их пациентке. Она смотрит на них, но не принимает. Они настоящие? В глубине души она все еще думает, что я — коммерческий представитель какой-то фармацевтической компании.

— Вы уверены, что они подействуют?

— Я уверен, что они вам помогут.

— И вы хотите, чтобы я приняла обе?

Бац. Вот оно. Вот он — вопрос.

Я всегда считал себя терпеливым человеком, но в последнее время два повторяющихся эпизода внушают мне сомнения. Во-первых, когда я пытаюсь выгнать детей из дома и отправить их в школу. Во-вторых, когда кто-то произносит слова: «Вы хотите, чтобы я принял обе?»

На этой неделе примерно такие же беседы происходили семь или восемь раз, и пока что мне удавалось сохранять самообладание. Но прямо сейчас мне хочется дать себе самому по морде. Пукнуть, как из пушки. Потрясти пациентку за плечи. Написать заявление об увольнении на стене кетчупом. «Вы хотите, чтобы я приняла обе?» Нет! Мне абсолютно все равно, сколько ты примешь: две, одну или ни одной. Ты вызвала меня, потому что у тебя возник вопрос, срочный вопрос. А я предлагаю решение. Простое решение, которое все время лежало на поверхности. Ты не делаешь мне одолжение. Я не хочу, чтобы ты приняла обе. Можешь делать, что угодно…

Глубокий вдох. Прекрати ныть. Ты на вызове, правда? И вызов простой. Эта женщина просто растеряна. Она просто хочет, чтобы человек, достойный доверия, сказал ей, что все будет хорошо. Разве она виновата в том, что она — третий пациент подряд, который не знает, как справиться с температурой? Пятый на этой неделе, кто умеет набирать номер скорой помощи, но не верит в эффективность таблеток? Но дело в том, что эта профессия считается непредсказуемой. А сейчас угадать, что будет дальше, довольно просто.

Любое занятие отягощается рутиной, говорю я себе. Работник, который каждый день овладевает новым навыком, но ни разу не применяет ни один из них дважды, был бы не слишком эффективен. То есть я просто расстроен из-за банальности моих трудовых будней? Может быть, и так. Но меня так раздражает не сходство этой встречи с таким количеством предыдущих, а ощущение, что я молча и неохотно смирился с ситуацией. Чувство, что нет смысла сердиться на такие вызовы, не требующие экстренного вмешательства, потому что в будущем будут еще сотни таких же пациентов, а гнев лишь усложнит общение с ними, так что зачем тратить силы? Кроме того, в какой-то мере именно благодаря этим злоупотреблениям системой экстренной помощи всех нас держат на работе. Жаловаться на это примерно так же осмысленно, как кричать в колодец.

Я все это знаю. Тем не менее меня странным образом тянет к колодцу: у него прекрасная акустика и утешительное эхо. Идеально для одинокой ночной смены в машине.

Представьте себе увлеченного графического дизайнера, которая только что окончила институт и вышла на работу в ведущем дизайнерском агентстве. Ей протягивают раскраску и пачку фломастеров.

— Что это?

Она растеряна. Но начальник сияет:

— Это раскраска! Постарайтесь все сделать хорошо! Мы на вас рассчитываем!

— Но… Я думала, я буду заниматься… ну… дизайном?

Она пораженно смотрит на канцелярию, которую держит в руках.

— Конечно, будете! Время от времени. Может быть, раз или два в неделю. Но в основном мы ждем от вас раскрашивания картинок. А еще — рисования по точкам. Вы любите паззлы? Отлично!

Босс ободряюще улыбается во весь рот:

— Мы хотим, чтобы вы все делали очень аккуратно. Ни в коем случае не выходите за контуры…

Бесконечный список вызовов по вопросам, не требующим экстренного вмешательства, не только деморализует врачей и немедицинский персонал: это еще и ужасно неэффективно. Из-за него службы скорой помощи испытывают невыносимое давление, потому что работы слишком много для имеющихся ресурсов. Службы не справляются, и самые больные пациенты ждут не из-за участившихся инфарктов или несчастных случаев, а из-за экспоненциального роста количества вызовов по небольшим проблемам, с которыми можно справиться дома. Это несоответствие постепенно обрушивает всю конструкцию изнутри. Работники теряют навыки, необходимые для предполагаемой специальности, и испытывают профессиональное выгорание (даже если им при этом есть о чем поныть в незагруженные часы).

Но самое важное, что из-за этого несоответствия люди в действительно экстренных ситуациях часто получают помощь с задержкой, и от этого страдает их лечение. По сути, люди злоупотребляют системой, созданной ради общего блага.

Людям, которым требуется срочное медицинское вмешательство, необходимо иметь возможность позвать на помощь и быть уверенным, что к ним вовремя приедут специалисты с достаточными навыками лечения, что по пути не кончится дизель, а мигалка и сирена будут работать исправно.

Людям с высокой температурой нужно открыть окно, пить много воды и, если им хочется почувствовать себя лучше, принять две — да, две! — таблетки парацетамола.

* * *

Пациентка с надеждой смотрит на меня, человека в зеленой форме. Мое лицо не выдает ни намека на кровожадные намерения. Я сглатываю, вздыхаю и думаю об аромате свежесваренного кофе. Все когда-нибудь кончается. В машине меня ждут пирожные с ванильным кремом. И чуть теплый чай. Этой женщине нужны всего лишь поддержка и совет.

Я приветливо улыбаюсь.

— Да, я хочу, чтобы вы приняли две таблетки. Давайте попробуем. Сейчас принесу вам воды.

Задыхающаяся женщина делает последний вдох

Город уже две недели плывет от немилосердной жары и духоты. Трава в парках выгорела до стерни; в воздухе пыль, в небе — ни облачка. Каждое окно, которое можно открыть, распахнуто до предела, но нет ни дуновения ветерка, и отовсюду наступает жара: из воздуха, от земли, от зданий, тротуаров, дорог, машин, от холодильников, морозилок, плоских телеэкранов и даже вентиляторов, и от стен. Никому не спится, и все слышат все, что происходит у соседей: перебранки и ор, извинения и примирения, сплетни, обиды, болезненные привязанности, и особенно музыку — их ужасную, ужасную музыку.

Конечно, вызовов много. Не только обычные происшествия, куда душными вечерами вызывают полицию: пьянка в парке, кто-то вспылил, драка, поножовщина, приступ психической болезни. Еще и обострения хронических болезней из-за жары. Астматические приступы — первые за много лет. Снижение сахара у диабетиков. Обезвоживание у пожилых людей. Бессонница у младенцев. Обмороки перед экзаменами у подростков. Популяция инопланетян, скученных на ограниченном пространстве и ждущих, когда разразится буря.

Я на машине, на поздней смене, куда входит самая загруженная часть суток, переход между днем и ночью. Смысл в том, что машина без транспортного отсека для больных с большей вероятностью будет в доступе, поэтому при поступлении вызова одной из высших категорий срочности фельдшер сможет добраться до места быстрее и соблюдет важнейшие нормативы по скорости реагирования.

Я занимаюсь такими заданиями совсем недавно и еще не полностью осознал новую реальность. Работать на своей машине — значит работать в одиночку, и это внушает мне совершенно новый для меня тип ужаса. Как будто я снова начинаю с нуля. Не к кому обратиться за советом — и даже не с кем вместе переглянуться и растерянно пожать плечами. Некого послать за инвалидным креслом, когда все остальные средства ничего не дали — да и кресла нет, даже если было бы кому за ним сходить. Никак нельзя рвануться в спасительную больницу, потому что у меня нет возможности перевозить пациентов. Когда ты в машине быстрого реагирования, ты застреваешь на месте происшествия и делаешь, что можешь, доступными тебе средствами, зачастую в суматохе, или в беспорядке, или во враждебной среде, пока кто-нибудь не приедет и не спасет тебя.

Внезапно все вызовы, на которые меня посылают, приобретают очень серьезное звучание — как будто перевод на эту должность исправил все проблемы в системе оценки состояния больных, и за каждым углом меня поджидает катастрофа. Конечно, я забываю, что это та же работа, что и раньше, только я отправляюсь туда в другом антураже.

Меня распределяют на вызов из-за затрудненного дыхания. Это может быть что угодно. Женщина, шестьдесят четыре года, и на экране высвечивается, что у нее ХОБЛ — хроническая обструктивная болезнь легких. Может быть, у нее дома есть небулайзер или кислородная установка. Может быть, это какая-то грудная инфекция вырвалась из-под контроля. С большой вероятностью у пациентки лишний вес. Хорошо бы, чтобы дело происходило на первом этаже.

Я добираюсь до места за пару минут и нахожу нужный адрес, но не могу войти: перед домом живая изгородь. Голос с порога советует завернуть за угол на другую улицу: там калитка. Дорожка заросла, и мне приходится тащить оборудование через сорняки. Вытаскивать пациентку к машине будет очень весело. На это стоит обращать внимание.

— Спасибо, что приехали так быстро. Это моя мама. Она в самой первой комнате.

— Как ее зовут?

— Мэри.

— Хорошо.

Я ныряю в дверь.

— Давайте поболтаем с Мэри.

Но Мэри не до болтовни. Слишком много сил уходит на дыхание.

Дело происходит в старомодной гостиной. Тюлевые занавески на окнах, безделушки на каминной полке, перед газовым камином лежит коврик с цветочным орнаментом. На диване и двух креслах — салфетки; наверное, Мэри вышивала их сама.

Мэри сидит на краешке дивана и тянется вперед, как будто хочет взглянуть поверх соседа, сидящего впереди нее, на спортивных соревнованиях. Но проблема не в ее зрении: она пытается увеличить объем легких. На кресле напротив сидит муж, в руках у него кучка упаковок с лекарствами.

— Добрый вечер, Мэри. Вам трудно дышать?

Она пытается ответить, открывает рот, чтобы объяснить, но не может произнести ни звука. Вместо этого она округляет губы, выдувает воздух и сразу же втягивает его назад.

— Можно, я отвечу за нее?

Сын присел на подлокотник кресла.

— Конечно. Сколько времени вашей маме нехорошо?

Я беру запястье Мэри и пытаюсь нащупать пульс. Я смотрю, как тяжело поднимается и опускается грудь, отмечая усилие и скорость.

— Никогда не видел, чтоб ей было так плохо. То есть, у нее ХОЛБ уже много лет. Я правильно сказал?

— ХОБЛ, да.

— Прошу прощения, ХОБЛ. Но такого никогда не было.

— А долго уже так плохо?

Я прилаживаю к пальцу анализатор уровня кислорода в крови и надеваю манжету тонометра.

— Ей уже не первый день трудно. Пап, а ты что скажешь? Три-четыре дня?

Муж кивает.

— Знаете, был легкий кашель. Ей было неуютно. Глотка пересыхала. Эта жара… Но так только сегодня, со второй половины дня.

Я дам ей небулайзер. Вытаскиваю из кармана стетоскоп, быстро прослушиваю — спереди, сзади, под мышками, — но все, что я слышу — это как ей трудно. Не столько хрип, сколько общее напряжение, характерное для затрудненного дыхания. Уровень кислорода у нее в крови падает.

Я извлекаю из сумки маску, нахожу два медикамента, выдавливаю жидкости в камеру, подсоединяю трубки, выставляю шкалу на восемь литров. Одновременно я засыпаю сына вопросами:

— Есть ли у нее домашняя кислородная установка? Небулайзеры? Были ли у нее боли в груди?

А сын, видя, что дело действительно серьезное, отвечает кратко и по делу:

— Нет. Да. Она не говорила.

— Мокрота была? Какого цвета?

— Да, кажется, белая.

— Температура была? Антибиотики давали?

— Была мочеполовая инфекция месяц назад. Больше ничего.

— Сон у нее нормальный?

— Она вообще почти не спала из-за жары.

— Поехали, Мэри. Она спит лежа или сидя?

Я надеваю ей на лицо маску.

— Вчера ночью она не могла подняться по лестнице.

— Это лекарство для облегчения дыхания. А что, это необычно?

— Да.

— У нее опухли икры? Мэри, вдохните, пожалуйста, поглубже.

— Она в конце концов заснула в кресле.

— Она ходила?

— Очень мало. Она все сильнее устает.

Как будто в подтверждение слов сына, Мэри теряет силы прямо у меня на глазах. Каждый вдох отнимает слишком много усилий и слишком мало дает, и я вижу, что организм отбросил все другие заботы и сосредоточился на одной этой задаче. Когда я приехал, Мэри улавливала мой взгляд, но сейчас она смотрит то ли вдаль, то ли внутрь себя. Она сидела прямо, а теперь сгорбилась и обмякла. Кожа побледнела и приобрела нездоровый блеск.

— Мэри? Вы меня слышите, Мэри?

И тут все происходит. Мэри испускает последний вздох.

Она не хрипит. Не рушится на пол. Просто вдыхает, выдыхает — а потом не может вдохнуть еще раз.

С моего прихода в дом не прошло и трех минут.

* * *

Момент, когда гаснет свет, — это всегда потрясение. Последний выдох, а за ним — пустота. Отключается энергия, как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Тело обмякает и сдается. Это — как удар под дых. Даже когда я чувствую, к чему идет дело, развязка всегда приходит слишком быстро. Как же иначе.

Скорая помощь часто приезжает, когда все уже произошло: когда все системы организма уже отключились. Бригада видит человека с остановившимся сердцем и переходит к реанимационным мероприятиям. Остановка сердца — это понятная ситуация: страница номер один в методичке для обучения работе на скорой помощи, хорошо отработанный навык. У пациента с остановившимся сердцем нет личности, нет прошлого. Жестокая формулировка, но пациенту с остановившимся дыханием хуже уже не будет.

Пациент, чье состояние быстро ухудшается, ставит перед медиком совсем другую задачу. Это — минута возможности. Крошечная область для вмешательства. Время имеет важнейшее значение. Внутри организма происходят непоправимые изменения. Все признаки указывают на фатальный исход. Но бригада скорой помощи пытается остановить падение.

А затем угроза сбывается: организм сдается. Ожидаемый, неотвратимый — все равно это момент поражения, укол жесточайшей боли, незаметный в плавном течении времени. У этого пациента, секунду назад покатившегося по наклонной, все вдруг стало хуже некуда.

* * *

Я хватаю пациентку за плечо и трясу.

— Мэри?

Пытаюсь нащупать пульс на изгибе шеи. Сын улавливает каждое мое движение.

— Что случилось?

Мне нужно уложить пациентку горизонтально.

— Что происходит?

Не время деликатничать.

— У вашей мамы остановилось дыхание, можете мне помочь уложить ее на пол?

Говорить это — чудовищно, а слышать — еще хуже. Но сын реагирует мгновенно. Он не съеживается, не замирает, не закрывает лицо ладонями. Он придержит свое отчаяние до того момента, когда останется наедине с собой; сейчас он будет прагматичным представителем окружающего мира, потому что сейчас именно это нужно его маме, а больше помочь некому. Муж застыл на диване, вцепившись в упаковки лекарств у него на коленях.

Сын берет маму за плечо, мы поворачиваем пациентку, опускаем ее на ковер, и я подтягиваю ее на середину гостиной. Присаживаюсь на колени у нее за головой, смотрю на распростертое тело, подтягиваю к себе мешок Амбу и дефибриллятор, задираю блузку до неприличия высоко — аж до подмышек, так, что видна бледная кожа торса, прицепляю утюжки, хватаю мешок Амбу, подключаю к кислороду, накрываю ее лицо маской, выдавливаю порцию воздуха, потом еще, и еще, и еще, и поглядываю, не появится ли на экране признак сердечной активности. На экране высвечивается ритм, совместимый с жизнью — такой же, как если бы Мэри не прекращала говорить. Я вновь прощупываю шею: ничего. Я двигаю рукой: неужели я положил пальцы не туда? Вечные сомнения: вдруг я спустя столько времени не справлюсь с такой базовой операцией, как проверка пульса? Может быть, он просто невероятно слабый? Или мешает слишком толстый слой плоти? Как не было ничего, так и нет. Большим и указательным пальцем левой руки я придерживаю маску на месте, а правой нажимаю на мешок; средним пальцем поддерживаю подбородок; безымянным и мизинцем шарю по ямке на шее в поисках утешительного трепета жилки. Но надежда ложная: его нет.

Я опускаю мешок Амбу и нажимаю на рации кнопку «срочный вызов». Сцепляю пальцы в замок и начинаю нажимать на грудь пациентки. Раз, два, три, четыре… Я нажимаю вниз так сильно, как могу: пять, шесть, семь, восемь… Почти сразу изо рта пациентки извергается поток желудочного содержимого. Дышащее испарениями пюре из грязно-бурых соков подымается наверх и заливает, забрызгивает, пятнает ее лицо: вокруг рта, подбородок и шею, комья попадают на щеки и лоб, соскальзывают в глазницы. С каждым нажатием на грудь оно беспорядочно изливается наружу, пачкает ее волосы и одежду, мои перчатки и вытянутые предплечья, покрывает небрежными оранжевыми пятнами безупречно аккуратный цветастый коврик. Звучит ужасно, выглядит так же, но нет времени ничего говорить.

Я прекращаю нажимать, подхватываю голову и плечи пациентки, с силой переворачиваю ее на левый бок и подпираю сзади коленом, чтобы она не перевернулась обратно, пока едкая масса изливается у нее изо рта, соскальзывает с кожи и стекается в яркую, комковатую лужицу на ковре. Выглядит жутко и жалко — как оскорбление со стороны самой природы, как будто кто-то выделил неоновым маркером слова «ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ ЧТО-ТО ОЧЕНЬ СТРАШНОЕ». Я поднимаю взгляд и вижу, что муж и сын Мэри в ужасе смотрят на нас.

— Мне очень жаль.

— Вы делаете то, что нужно сделать. Мы можем чем-то помочь?

— Можете принести каких-нибудь салфеток?

Рация пищит. Я стягиваю ее с прищепки на ремне скользкой от рвоты перчаткой. Вообще говоря, перчатку надо было бы снять, но в этой липкой духоте я никак не смогу надеть другую.

— У пациентки остановилось сердце. Пожалуйста, направьте сюда бригаду.

— К вам кто-нибудь приедет, как только сможет.

Сейчас как раз пересменка: дневная смена заканчивает работу, ночная заступает на дежурство. «Хороших моментов» для остановки сердца вообще не может быть, но сейчас — один из худших. Какое-то время я еще буду один.

Я шарю рукой в поисках ручного аспиратора. Пациентка по-прежнему лежит на боку, но я хочу снова уложить ее на спину и продолжить реанимацию. Сын протягивает мне коробку салфеток, я кое-как стираю содержимое желудка с ее рта, носа и глаз. Поток, кажется, прекратился, но я уверен, что он начнется снова, как только я продолжу нажимать на грудную клетку. Я опускаю пациентку на пол, открываю рот, вставляю туда мундштук аспиратора, нажимаю на грушу, отпускаю, и желчные соки всасываются в трубку, но вместе с ними втягиваются несколько твердых кусков. Они застревают, и когда я снова нажимаю, давление оказывается сниженным, и больше ничего не выходит. Я расчищаю, что могу, но мой простенький инструмент мало чем мне поможет, если жидкость снова рванет наружу.

Я пару раз нажимаю на мешок Амбу, затем возвращаюсь к грудной клетке и начинаю ритмичные нажатия. Но сейчас передо мной встала дилемма.

* * *

Работа в машине быстрого реагирования действительно дала новую пищу моим тревогам, потому что теперь мне пришлось остерегаться целой уймы новых ловушек. Но работа в одиночку в каком-то смысле меня раскрепостила. Как выяснилось, когда некуда деваться, мозг имеет свойство сосредотачиваться. Невозможно просто стоять, бестолково улыбаться и говорить что-то вроде:

— Я уверен, мои коллеги скоро приедут.

Нужно что-то делать. Нужно действовать.

Я свел все к самым основным вещам. Самыми важными были первые две минуты. Я сосредоточился на одной задаче: понять, существует ли угроза жизни пациента и необходима ли срочность. В этом состояла моя главная цель, и все остальное следовало из этого — или отпадало. Если угроза была, то я старался провести как можно более полное лечение, выспросить как можно больше подробностей по истории болезни, максимально изменить ситуацию, за время до приезда бригады, сколько бы ни пришлось ее ждать. (А иногда ждать приходилось долго.)

Необходимость работать в одиночку не заставила меня почувствовать себя скованным: я понял, что ответственность сама по себе дает больше свободы. Дело было даже не в возможности оценивать состояние пациентов не под наблюдением коллег и лечить их, как сочту нужным. Дело было в том, что мне было некуда деваться: некому было работать за меня. Вопреки моим ожиданиям, обнаружилось, что я действую с удивительно ясной головой.

Тем не менее случались ситуации — например, как сегодня с Мэри, — когда мне нужно было одновременно сделать две крайне важные вещи, а у меня всего две руки.

* * *

На вероятность выживания после остановки сердца влияет множество факторов, но главным образом ее повышают три вещи:

— как можно более быстрый электрошок по сердцу в состоянии фибрилляции;

— эффективный, непрерывный непрямой массаж сердца для поддержания кровообращения;

— лечение любой причины остановки сердца, если она обратима.

В случае Мэри первое неактуально: ее сердце поддерживает нормальный ритм электрической активности (во всяком случае, сейчас), просто не бьется. Но второй и третий элементы в данный момент противоречат друг другу, а пока я один, я не могу заняться ими обоими одновременно.

Поскольку я работаю один, самое важное для меня — качественно провести сердечно-легочную реанимацию: ритмичные нажатия на грудную клетку, имитирующие сокращения сердца и перекачивающие кровь по организму, во все ткани и органы. Но я уверен, что работаю с гипоксической остановкой сердца, то есть ее причина — затруднение дыхания. Поэтому мне нужно восполнить запас кислорода, чтобы красным кровяным тельцам было что переносить. Проблема в извергнутом содержимом желудка: оно забивает дыхательные пути, вторгается в легкие, разъедает ткани, снижает объем кислорода, поступающего в организм, и подрывает все мои усилия.

Это устраняется с помощью аспиратора, но мой инструмент отказал. У меня в багажнике есть более мощный электрический инструмент, но его нужно принести, а это займет около минуты — в текущей ситуации маленькую вечность. Старая дилемма: уйти или остаться? Моя интуиция бешено протестует против самой мысли об уходе. Сердечно-легочную реанимацию ни за что нельзя прерывать. С тем же успехом можно сразу все бросить. С другой стороны, в чем смысл поддерживать кровообращение, если в организм не поступает кислород, потому что дыхательные пути забиты рвотой?

Мое нежелание оставлять без помощи пациентку в критическом состоянии одерживает верх: я остаюсь и продолжаю базовую реанимацию, как можно лучше расчистив дыхательные пути при помощи своих импровизированных инструментов и смены позы и надеясь, что скоро придет помощь. Когда я нажимаю на мешок Амбу, грудь пациентки двигается, так что сколько-то воздуха попадает внутрь. Некоторое время спустя — по ощущениям, немалое — все-таки приезжает бригада, и вдруг рабочих рук становится больше: кто-то может взять на себя сердечно-легочную реанимацию, принести все, что нужно, удалить отходы изо рта и глотки с помощью аспиратора, вставить воздуховод, который защитит легкие от ядовитой рвоты, сделать укол в вену и дать необходимые при реанимации лекарства.

Каждый берет что-то на себя, и, не считая пары сбоев в логистике, мы работаем, как слаженная бригада из методички. Сын и муж смотрят, будто контуженные: до них постепенно доходит. Немного времени спустя мы добиваемся цели и чувствуем пульс: сердце Мэри забилось самостоятельно. Но на этот раз мы не чувствуем восторга.

Восстановление самостоятельного кровообращения — это, конечно, важный момент, но на этом этапе надежда все равно слабая. Я подозреваю, что наступил волшебный эффект адреналина, который помог сердцу сокращаться сильнее. Но вопрос в том, сможет ли организм сам поддерживать кровообращение, когда мы отстанем от него и предоставим его самому себе.

Несколько минут подряд у него все получается, но потом кровяное давление падает, пульс слабеет, и сердце пациентки, несмотря на меры поддержки, снова останавливается. Процесс пару раз повторяется: мы надавливаем, впрыскиваем воздух, даем лекарства; снова выявляем пульс, но он держится недолго, и мы вновь начинаем реанимацию.

Застряв в этом замкнутом цикле, мы решаем переместиться в больницу. Мы упаковываем пациентку и несем ее через бурьян к скорой. Отправляемся в больницу, заранее предупредив врачей о поступающей пациентке. По приезде я описываю ситуацию дежурной бригаде, и они берут дело в свои руки. И вдруг, таким образом, оказывается, что наша работа закончена. Несколько минут мы наблюдаем, а потом уходим.

* * *

В ближайшие дни после приступа у Мэри я волнуюсь, не ошибся ли я в чем-то. Это обычные сомнения. На каких основаниях я выбрал свою тактику? Все ли возможности я учел в спешке и волнении? Не повлияло ли на мои размышления то, что я был один? Было ли решение принято с ясным умом, на основе здравых и рациональных размышлений, просчитал ли я последствия всех возможных вариантов вмешательства? Или я в такой напряженной ситуации действовал по велению некой панической интуиции?

Задним умом я понимаю, что мог бы послать к машине за более мощным аспиратором сына. В то время эта мысль пришла мне в голову, но я от нее отказался, потому что аппарат трудно снять с крепления: трудно объяснить, как это сделать, я сам в первое время с этим намучился. Мог ли я попросить его нажимать на грудь и сходить за аппаратом сам? Для него это было бы очень болезненно, и вряд ли реанимация в его исполнении была бы эффективной, но это было бы лучше, чем ничего. Во время разбора полетов видны несколько альтернативных вариантов и убедительные аргументы в пользу каждого.

Я спрашиваю коллег и начальство, как они бы поступили, и не знаю, чего именно ищу: поддержки или критики. Ни у кого нет определенного ответа, и это меня утешает; к тому же не похоже, что другая тактика изменила бы результат. Но это не значит, что из этой ситуации нельзя извлечь никакого урока, и не заставляет умолкнуть мой диалог с самим собой.

Я пытаюсь осознать, что у моей работы есть обратная сторона. Что у меня не каждый раз будет получаться спасти пациента, и поражения неизбежны, как и ответственность за них. Возможность вмешаться в чью-то ситуацию — это, конечно, привилегия, особенно в экстренном случае. Но последствия не всегда добрые, и чем сильнее болезнь, тем выше ставки. На деле любую ситуацию, которую стоит попытаться исправить, с тем же успехом можно ухудшить.

Я мог бы попытаться лечить Мэри как-то иначе, но, подумав, решаю, что сделал все, что мог. Однако ошибка с серьезными, может быть, даже катастрофическими последствиями всегда поджидает тебя за ближайшим углом. Есть только два способа ее избежать: первый — это быть идеальным, а второй — никогда не подходить к серьезно больному человеку (или найти какой-нибудь другой способ заработать на жизнь). Может быть, первый вариант и невозможен, но стремиться к нему лучше, чем выбрать второй.

* * *

Мы доделываем бумажную работу в машине, стоя у больницы. Убираемся, пополняем запасы, отдыхаем; сбиваем наше обычное мрачное настроение с помощью печенья и черного юмора, прежде чем отправиться на следующий вызов этого душного вечера.

К задней двери скорой подходят сын и муж пациентки.

— Здравствуйте! Прошу прощения, что мы вас прервали.

Я выхожу из машины. Мне жарко, я потею, сжимаю в руках бутылку воды. Они стоят совсем рядом друг с другом. Говорит сын.

— Мы просто хотели поблагодарить вас за то, что вы сделали. Мы видели, как вы старались.

— Ну что вы. Мне жаль, что все вышло так травматично. Так… неприятно.

Глаза у мужа красные, но сухие. Вывод понятен: больница прекратила реанимацию, и Мэри умерла. Но я не знаю этого наверняка: передав дела, мы вышли на улицу и все время были там. Поэтому я очень аккуратно подбираю слова. Я не могу высказать им свои соболезнования: а вдруг я ошибся? Но эту беседу надо чем-то завершить.

— Спасибо вам, что вы подошли со мной поговорить в такой момент.

— Мы хотели, чтобы вы знали, как мы вам благодарны.

Сын пожимает мне руку.

— Спасибо.

Они поворачиваются и идут обратно в больницу. Сын положил руку отцу на плечо.

Кокетка ведет опасную игру

Когда Шэрон открывает дверь и замечает полицейских, она по-прежнему разговаривает по телефону.

— Ой!

Только-только начинает светать. Она протягивает палец и считает людей в форме.

— Я не вызывала полицию. Где скорая?

Полицейский кивает на меня. Я слегка машу рукой. Она возвращается к разговору, но теперь ее тон пропитан раздражением.

— Извини, дорогая, у меня на пороге трое крепких полицейских. И один тощий фельдшер. Я не просила прислать полицию.

Полицейский делает шаг вперед.

— Мы приехали только из-за того, что вы сказали.

— А что такого я сказала?

— Вы сказали диспетчеру, что вы держите нож у собственной глотки.

— Я не пущу вас в дом.

— Дело ваше. Но фельдшер не сможет к вам зайти без нас.

Она неотрывно смотрит на нас, слушает или думает.

— Вы заходите. Остальные двое пусть подождут на улице.

— А как же нож, Шэрон?

— Ой, вы уже знаете, как меня зовут? И вы еще не купили мне выпить? Какой вы нахал, господин полицейский…

Она прислоняется к дверному косяку и скрещивает ноги. Из-под ярко-красного халата выглядывает бедро.

— Может быть, мы раньше встречались? Дайте, посмотрю на вашу левую руку! Обручального кольца нет!

— Где нож, Шэрон?

— На кухне. С вилками и ложками. А вы где держите столовые приборы?

— Вы знаете, как это работает, Шэрон. Мы приехали ради вашего блага.

— Хотите меня обыскать?

Она тянет халат за лацканы, наполовину распахивает его, потом запахивает обратно, замирает, пристально смотрит на полицейского, не отводит от него взгляда. Затем разражается гортанным хихиканьем.

— Я лишь играю с вами. О! Какой серьезный. Что не так, милый? Ночь была длинная?

Она протягивает руку и шлепает себя по запястью:

— Я слишком стараюсь быть приветливой. Всегда от этого страдала. Слишком много болтаю.

Затем она исчезает в коридоре, не прекращая говорить, в полной уверенности, что мы за ней пойдем.

* * *

Дом — словно диорама ее беспокойного ума. Этнические полотна и вычурные светильники создают убаюкивающую атмосферу будуара, но на коврике злой след огня, а на полу валяется пустая бутылка персиковой водки. Из кухни пулей вылетает черно-белая кошка и шмыгает под диван, засыпанный мятой одеждой и подушками в форме сердечек с вышитыми надписями типа «Люблю навеки» и «Лучшая мама в мире». Каминная полка украшена ароматизированными свечками, благовонными палочками, мягкими игрушками и поздравительными открытками. На стенах фотографии детей в школьной форме перемежаются профессиональными снимками женщины в нижнем белье — это Шэрон в юности?

— Мне всегда так говорили. Что я не знаю, когда остановиться. Язык без костей. Поэтому мне никто не помогает. Не знают, как со мной обращаться. Что, только потому, что я все говорю прямо? Потому что раскусываю всю хрень, которую они несут? Просто потому, что я — не Маленькая Мисс Счастье, не просто милая худенькая хиппочка-лапочка-веганка? А чего они ждали? Я не могу по-другому. Это же их работа, правда? Правда?

Она смотрит на меня.

— Ну? Правда? Что-нибудь ответишь, или я так и буду тут разговаривать сама с собой?

— Шэрон…

— Разговаривает! Я думала, так и будешь таращиться! Не стесняйся, малыш.

— Можете мне рассказать, что случилось сегодня вечером?

— У-у-у-ух! Ребята, нельзя что-нибудь пооригинальнее спросить? Все так говорят. Так себе тема для светской беседы, а?

— Наверное, так себе.

— Хочешь еще что-нибудь попробовать?

— Не очень, Шэрон.

— Вижу, мы сегодня мрачные.

— Я просто хочу знать, что случилось, Шэрон. Чтобы мы могли вам помочь.

— Ну, это как посмотреть. Не хочешь представиться?

Она протягивает руку, свесив кисть. То ли принцесса в ожидании почтительного поцелуя, то ли лабрадор в ожидании угощения. Я кратко и деловито пожимаю руку.

— Джейк.

— Ты женат, Джейк?

Я коротко смеюсь, как будто она пошутила.

— Ну?

— Можете сказать мне, почему вы вызвали скорую помощь?

— А-а-а! Не уходите от вопроса!

Она зажигает несколько свечек-таблеток и не глядя выкидывает спичку на коврик; пока она летит, пламя гаснет, но я все равно на всякий случай смотрю вниз.

— Я не ухожу от вопроса, Шэрон.

— Так что ответишь, красавчик?

— Я просто думаю, что это неважно.

— Я вижу кольцо сквозь перчатку!

Она ставит свечки в керамические аромалампы, капает в них масло и с наслаждением втягивает в себя воздух.

— Видишь, какая я умная? Я могла бы быть твоим боссом.

— Наверняка могли бы.

— Вы все одинаковые. Вы заходите с таким выражением на лице, как будто ждете не дождетесь, когда можно будет уйти. Ждете не дождетесь, пока можно будет свалить, правда?

— Это не так.

— Вы думаете, я дура.

— Шэрон, я просто стараюсь сосредоточиться на главном.

— И что у нас главное?

— Почему вы не скажете мне, что произошло? Вы до сих пор мне не сказали, почему вы звонили.

— Вот что я тебе скажу, Джейк. Тебя правда так зовут? Я скажу, почему звонила, если ты мне улыбнешься. Ты же милашка, правда? Как маленький мальчик-хорист. Но такой серьезный. Всего одну улыбку. Ты подаришь мне улыбку, Джейк? Всего одну?

— Шэрон…

— Пол-улыбки? Одной левой стороной лица?

Она тыкает в щеку указательным пальцем и растягивает губы в ровную, лишенную эмоций полоску.

— Видишь? Это несложно.

* * *

Может быть, в какой-нибудь другой день или другую ночь у меня были бы силы улыбнуться. Ублажить Шэрон, смазать механизм, может быть, чуть-чуть подразнить ее, но не сильно, только чтобы потешить ее самолюбие и выяснить, какой зуд заставил ее набрать номер.

Со временем — а время все идет и идет — Шэрон становится все агрессивнее. Она туманно рассуждает о попытках нанести себе вред, смутно намекает на перенесенные несправедливости и хаотичную личную жизнь. Отмененные встречи с соцработниками, неприветливые беседы с консультантами из соцзащиты, злые сообщения, оставленные на автоответчике в три часа ночи. Сотни причин, почему все всё понимают неправильно. Но она не отвечает на прямые вопросы, не говорит, зачем мы здесь, а в ответ на любое мое предположение пренебрежительно фыркает: отказывается от поездки в больницу, настаивает на том, что позвонить некому, поднимает на смех любые попытки передать ее бригаде психиатрической скорой помощи и утверждает, что прибегала ко всем доступным ресурсам, но никто так и не смог ей помочь.

— Шэрон, у вас есть какие-нибудь заболевания?

— Ты же знаешь, что есть.

— Какие?

— Психические, психические. Сплошная гребаная психиатрия.

— Какие именно?

Она презрительно щурится, хлопает ладонью по подлокотнику кресла.

— У меня дисбаланс химической активности мозга, поняли? Я не выдумываю. Не пытаюсь привлечь к себе внимание.

Она поднимается и начинает ходить туда-сюда.

— Я ни в коем случае так не думаю, Шэрон. Вам ставили какой-либо конкретный психиатрический диагноз?

— Ха! Как будто вы не знаете! Меня все знают. Все знают Шэрон Смит.

Она запускает руку за диван. Полицейский делает шаг вперед, и это, судя по всему, ее веселит:

— Не беспокойтесь, господин полицейский!

Выуживает кошку из укрытия, поднимает широким, драматическим жестом, как будто собралась ее выкинуть, позволяет ей угнездиться на согнутой руке, утыкается носом ей в макушку и чешет ей за ушами.

— У тебя есть дети, Джейк?

— Прошу прощения, что?

— У тебя дети есть?

— Шэрон, вы же вызвали скорую не ради того, чтобы расспрашивать меня о детях, правда?

— Разве? А ты откуда знаешь?

— Почему вы не скажете мне, в чем дело?

— Как их зовут?

Кошка громко мурлычет.

— Шэрон, мы так далеко не уедем, правда?

— Ты боишься мне сказать? А что я, по-твоему, сделаю? Приеду к тебе домой и уведу их? Изнасилую? Украду твоих гребаных детей? Как у меня украли?

Она роняет кошку на пол и указывает мне в лоб. Лицо искажается гневом.

— Можешь себе такое представить? Что кто-то заберет твоих детей? Из-за того, что сделал кто-то другой? Из-за того, что кто-то с ними сделал. А меня тут оставили одну. В мой сраный день рождения. Пить персиковую водку и пытаться перерезать себе глотку. Опять. Да! Так и есть! Опять! Вечно угрожаю! И зову на помощь, а ко мне на порог заявляется полиция, у всех на виду. О, к Шэрон опять приехала полиция! Что она на этот раз натворила? Влепилась на машине в фасад? Разгромила квартиру? Подожгла занавески? Хотите знать мой диагноз? Вот он!

Она хватает пачку таблеток и швыряет их через всю комнату. Я ловлю ее и пытаюсь рассмотреть название, и тут –

— Вот!

Мимо меня пролетает вторая пачка. И третья.

— Вот!

Она кидает в меня лекарства, пачку за пачкой.

— Вот! Вот! Вот! Вот! Вот! Вот!

* * *

Это продолжается вечно. Мы ходим по кругу. Как будто мы застряли в зале аэропорта, а табло с расписанием отлетов заело, и буквы все крутятся и крутятся. Некоторые долговременные проблемы понятны. Но что касается конкретного сегодняшнего вопроса, то два часа спустя я по-прежнему ничего не понимаю. Шэрон не хочет уезжать из дома и не позволяет нам вызвать к ней кого-нибудь еще. Но когда я или полицейский заговариваем об отъезде, она хватается за нож или включает в кухне газ. Думаю, не было бы нечестным сказать, что она делает это намеренно и даже с некой изобретательностью. Честно говоря, она умело, даже хитро ведет переговоры. Но если она торгуется, то я не понимаю, к чему она хочет нас подвести. В чем конечная цель? Чего же она хочет? В ее действиях есть какой-то прозаический оттенок, как будто она перебирает какой-то определенный набор, но это не значит, что она не готова последовательно идти до конца — как я вскоре выясню.

— Я знаю, что вопросы вам не нравятся, Шэрон, но мы не можем вам помочь, если мы не знаем, чего вы хотите.

Сейчас она сидит на диване по-турецки и тыкает пальцем в телефон — тот самый телефон, у которого, по ее словам, села батарейка.

— Кажется, у нас остаются два варианта.

— Я не поеду в больницу. Я никуда не поеду.

Тык, тык, тык.

— Хорошо. Тогда я могу передать вас…

— Коллегам из кризисного центра? Вот что вы сейчас скажете. Видите? Я знаю любую вашу тактику. Я гребаный ветеран. И мой ответ — нет.

— Почему нет? Шэрон? Что вы хотите?

— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя лицо, как у директора? Когда с тобой говоришь, ощущение, как будто снова в школе. Никакого чувства юмора. Может быть, ты не ту профессию выбрал; не думал сменить карьеру? Бо-о-оже! Я пытаюсь рассказать, какая хрень у меня происходит в жизни. А ты постоянно повторяешь одно и то же: «Почему вы позвонили? Почему вы позвонили? Почему вы позвонили?» Как попугай!

— Шэрон…

— Прекрати вот так вот называть меня по имени!

Я жду.

— Все вы, придурки, одинаковые! Скорая. Полицейские. Кризисный центр. Вы притворяетесь, будто вам не все равно, задаете мне все эти ваши вопросы этим тихеньким, мягеньким, успокаивающим, сраным покровительственным тоном. Но вам насрать. Вы ждете не дождетесь, когда можно будет уехать, правда? Я просто вам мешаю. Вы просто пытаетесь спихнуть меня кому-нибудь другому. «Поехали в больницу, Шэрон. Давайте мы вызовем кризисную службу». Ага, а вы уедете и займетесь чем-нибудь поинтереснее. Поедете в гараж и выпьете дармового кофе. Поухаживаете за кем-нибудь, кто не такая заноза в заднице!

Может, она и права насчет доступности помощи, но в ее претензии на исключительность, из-за которой с ее бедами якобы никто не может справиться, есть что-то эгоцентрическое, и это ей самой мешает. Интересно, понимает ли она, сколько раз я слышал такое раньше. Она не первая заявляет, что ей невозможно помочь, а затем невозможно себя ведет, чтобы доказать свою правоту.

Честно говоря, я думаю, что ей хочется компании. Несмотря на весь выпендреж, кокетство, агрессию, на все претензии на то, что ей невозможно помочь, потому что она слишком выделяется, что она слишком ожесточена для теплых чувств и слишком изломана для попыток что-то исправить, что социальные службы и врачи не в силах с ней совладать — я подозреваю, что в конечном итоге Шэрон просто одинокий человек и хочет, чтобы с ней кто-то побыл, хотя она привлекает к себе внимание с помощью нападок и разрушительных действий, обнажает оружие против тех, кого призвала на помощь, кидается на пол и ждет, что ее поднимут, будит соседей в два часа ночи, выкидывая мебель из окна второго этажа. Может быть, ее главная трагедия в том, что она не способна применить свою изобретательность в альтернативной тактике: не ради выработки сложных сценариев вроде того, в который сейчас занесло меня, а ради выстраивания отношений, которые могли бы удовлетворить те потребности, ради которых она почти ежедневно привлекает экстренные службы.

— Шэрон, вы правда так думаете? Вы правда считаете, что мы как профессионалы и как люди активно стараемся не оказать вам помощь?

— Малыш, я вижу это по твоим глазам. Ты не хочешь тут находиться. Ты не хочешь мне помогать. Ты как все остальные. Твои товарищи, что приезжали в прошлый раз. Медсестры в приемном покое, которые смотрят на меня как на говно. Толстомясые бабы из кризисного центра: «Та-а-а-ак, Шэ-э-эрон… В чем проблема? Дай-ка я сяду толстой задницей на диван, и мы об этом поговори-и-и-им». У них ничего не получается. Со мной слишком сложно.

Она медленно и с ненавистью поднимает на меня взгляд

— Слишком, мать вашу, все запутано.

И выходит из комнаты.

Мне нужно ей что-то предложить. Она позвала на помощь. Все, что она делала с тех пор, как я приехал, замедляло и затрудняло этот процесс, но принцип не изменился. Больница — не вариант. Лучшее, что я могу сделать — это перенаправить ее к толстозадым сотрудницам кризисного центра. Поэтому я им звоню. Как это ни удивительно, трубку берут. Как они говорят, сейчас они не могут побеседовать с Шэрон, но соглашаются позвонить ей утром, в рабочие часы, а в перспективе — нанести ей визит. Поднимаюсь на лестничную площадку, чтобы сообщить новость Шэрон. Она свешивается через балюстраду и курит сигарету под наблюдением полицейского.

— Шэрон. Думаю, вы не передумали насчет больницы?

— А больница передумала насчет меня?

— Поэтому я позвонил в кризисный центр.

— Чтобы передать меня какому-нибудь другому бедолаге?

— Вам завтра утром позвонят. Ну, строго говоря, уже сегодня, но позже. Часов через пять.

— Я буду спать.

— А вы постарайтесь не спать.

— Ха!

— Они с вами поговорят по телефону. А потом могут к вам подъехать вас навестить.

— Я уже говорила, что мне это неинтересно.

— Хорошо, но вы позвонили и попросили о помощи.

— Не о такой помощи.

— И я пытаюсь найти возможность вам помочь. Может быть, это не идеальный вариант, Шэрон. Но я не хочу оставлять вас ни с чем.

— Ты имеешь в виду «не хочу неприятностей».

— Нет.

Она размашистым жестом не глядя выбрасывает окурок. Он падает на этаж ниже.

— Шэрон?

Она проскальзывает в спальню и собирается закрыть дверь, но полицейский протягивает руку и не дает ей этого сделать. Это хлипкая фанерная дверь с вмятинами на высоте колена и плеча. Шэрон вцепляется в нее и пытается ее захлопнуть, но полицейский твердо держит руку.

— Вот, значит, как оно будет?

— Шэрон…

Она выталкивает его из комнаты, обходит площадку и оказывается у верхней ступеньки лестницы. Мы не успеваем ничего сказать или сделать, как она наклоняется вперед — и бросается с лестницы вниз. Это не падение, не прыжок — она просто наклоняется и отпускает себя. Никакой театральщины, никаких предупреждений. Вот так вот просто. Нет времени на реакцию.

— Шэрон!

Она с грохотом летит вниз по ступеням, покрытым ковром, катится, дергается из стороны в сторону. Впечатление одновременно шокирующее и до ужаса обыденное. Ее тело скользит, вертится, а затем впечатывается в стену напротив лестницы и валится набок. Она останавливается на середине коридора, еле прикрытая халатом, кучка оголенной, неподвижной плоти. Все заканчивается за пару секунд.

Кажется, я выругался про себя.

— Шэрон? Шэрон?

Я сбегаю вниз, перемахивая через ступени, и присаживаюсь на корточки у ее плеча. Инстинктивно протягиваю ботинок к окурку и давлю его — так, на всякий случай. Я нажимаю на трапециевидную мышцу Шэрон, чтобы вызвать болевую реакцию, но реакции нет. Я ищу пульс у нее на запястье, надеваю ей на лицо кислородную маску, свечу ей в глаза, ощупываю голову на предмет шишек, кровотечения или чего похуже. Потом нажимаю кнопку на рации, чтобы вызвать машину. Это — новый сценарий, и теперь споров о больнице не будет. Я провожу кое-какие базовые проверки, которые она в своем прежнем состоянии не разрешала сделать: ЧСС, давление и так далее. Завязываю на плече жгут, чтобы поставить катетер. Она вздрагивает и начинает шевелиться.

— Шэрон, вы в сознании? Вы меня слышите? Это скорая. Можете открыть глаза, Шэрон?

Глаза не открываются, но брови чуть дергаются, и на ресницах видна тень движения.

— Все будет хорошо, Шэрон. Вы знаете, где вы? Вы у себя дома.

Веки дрожат.

— Это скорая. Вы упали с лестницы.

И вот теперь глаза открываются, и она смотрит прямо на меня.

— Шэрон. Постарайтесь не двигаться.

Она уставилась на меня немигающим взглядом.

— Мы отвезем вас в больницу.

— Нет, не отвезете.

Я с облегчением слышу ее речь.

— Скажите, где больно.

— Я никуда не поеду.

Агрессивный пешеход посреди толпы — загадка для врачей

Эта развязка — не совсем перекресток. Она больше похожа на две вилки, одна наколота на другую, а зубцы отогнуты в стороны. Широкие асфальтовые ленты поделены на много полос; все вместе напоминает взлетно-посадочную полосу аэропорта, на которой намалеваны сокращения с указаниями направлений.

Уличные фонари, как сутулые великаны, разливают лужи света, небо во всех направлениях пронзают указующие лучи светофоров. Нетерпеливо взрёвывают моторы, раздраженно взвизгивают клаксоны. На огороженных островках переминаются с ноги на ногу пешеходы; велосипедисты петляют между машин, стремясь занять выделенные для них площадки у перехода. На зеленый свет легковушки и микроавтобусы дадут газу и ринутся вперед, обгоняя друг друга, а мопеды вольются в нарастающий транспортный поток, демонстрируя таблички «Ученик», будто извиняясь: мол, нам никак нельзя опаздывать.

Это — перекресток, пересечение миров в самом буквальном смысле слова, место прибытия и отъезда. Кафе, мини-маркеты и уличные торговцы предлагают свой товар; волонтеры и наемные работники раздают листовки, меню, газеты и брошюры. Большинство людей проскальзывают мимо по пути куда-то еще, но многие болтаются на месте: у столов кафе, на скамейках. Это те, кому некуда пойти. Один мужчина с высоты коленного сустава кричит на прохожих, другой держит плакат с обличающими лозунгами; третий, затянутый в лайкру, подтягивается на одном из дорожных знаков.

В воздухе разлито ощущение спешки: от дороги, вокзала, темпа городской жизни, утонувшей в расписаниях и заторах, сочиненной по всем правилам композиции городского блюза. Шорох шин, горение топлива, писк сигналов, отзвуки обещаний; музыка, движение, сирены, ярость. Тормоз — газ, тормоз — газ, и так постоянно.

Автобусы широкой дугой заезжают по крайним левым полосам, втягивают в себя пассажиров и тяжело выбираются обратно, втискиваясь и стараясь удержаться в потоке транспорта. Один из них, направляющийся на восток, подъезжает к остановке, и пассажиры уже заметили сквозь запотевшие окна на другой стороне, через три светофора, автобус на юг. Они высыпаются из дверей и спешат к светофорам с болтающимися у ног пакетами и малышней, но зеленая волна светофоров настроена не для них: когда двухэтажный автобус, к которому они стремились, снимается с места, они успевают добраться только до одного из островков безопасности, и добежать до цели успевают только те, кто плюнул на правила и безрассудно рванулся через все шесть полос. Один из бегунов к переключению светофора добрался лишь до середины и застревает: ему неловко, он глядит из стороны в сторону, пока светофор не переключается снова и не дает ему возможность прошмыгнуть к противоположному берегу и посмеяться вместе с парой прохожих, заметивших его неудачу.

Эти прения продолжаются весь день и большую часть ночи; собрание анонимов, где каждый следует своим путем и пытается сэкономить пару минут по дороге домой. Вот так все и происходит: все осознают опасность, все ознакомлены с рисками и в состоянии прочитать желтые знаки с предупреждениями на обочине дороги, но уверены, что вероятность их защитит и что трагедия найдет свою жертву где-нибудь еще.

* * *

Пациент лежит на дороге, голова покоится на бордюре, как на подушке. На улице темно, а он лежит в тени автобуса, прямо рядом с мусоркой. На лице и волосах у него запеклась кровь. Куртка порвана, одежда в грязи, ноги неловко скосились влево. Один ботинок слетел.

Скорую вызвали на остановку сердца, но я вижу, что он дышит. На месте происшествия еще один фельдшер быстрого реагирования, который наткнулся на пациента по пути. Вокруг нас масса людей и машин: суета, спешка, шум, вспышки света. Сейчас десять часов вечера.

Мы чуть дальше остановки, и у автобуса включены аварийные огни: он отгораживает полосу. Я паркуюсь рядом, чтобы обеспечить нам дополнительную защиту, но транспорт все равно проталкивается мимо нас: водители приостанавливаются, бросают взгляд, затем уносятся прочь.

Я не успеваю даже дойти до пациента, как у меня жужжит рация, и меня просят дать отчет с места. Я докладываю диспетчеру, что вижу: пациент ранен, но не мертв, подробности потом; на другом конце мне говорят, что на вызов отправили бригаду с травматологом. Я прикасаюсь к плечу первого фельдшера.

— Привет, коллега. Чем помочь?

— Я пытаюсь понять, какие у него травмы. Значит, мне кажется, ему около сорока. Его сбила машина.

— Кто-то видел, что произошло?

— Судя по тому, что мне рассказали, он выскочил из-за автобуса.

От нас до пешеходного перехода — метров двадцать.

— Водитель говорит, что он ехал на скорости 60 километров — кто его знает? Судя по всему, пробил стекло. Сам пока не видел скол. Машина вон там.

Я смотрю вдоль дороги. Это дорогое авто с тонированными стеклами, и стоит оно метрах в ста — долгий тормозной путь, если шофер сбил человека на скорости 60 километров в час.

— Ясно. К нам едет бригада с травматологом.

Я обхожу пациента, становлюсь за ним и кладу руки ему на плечи.

— Друг мой, это скорая. Вы меня слышите? Вам нужен покой. Постарайтесь не двигаться.

Я кладу руки по обе стороны его головы. Мой коллега подготавливал кислород, и теперь он протягивает маску, чтобы надеть ее пациенту на лицо, но тот уворачивается, стонет и отталкивает ее. Такого нам не надо. Он перенес сильное механическое воздействие, и мы не можем не подозревать повреждение позвоночника. Нам нужно, чтобы он не двигался. Любое ненужное движение может привести к катастрофическому повреждению нервной системы.

— Мы вам поможем. Постарайтесь не двигаться.

Я стараюсь удержать его, но это его только раздражает: он машет рукой в попытке меня оттолкнуть, переходит в полусидячее положение и поворачивает голову. Он пытается что-то крикнуть, но выходит приглушенное рычание: голос теряется в гортани или в отуманенном мозгу. Я не могу разобрать, что за звуки он издает — слова или просто шум: результат сотрясения мозга? Или пьяной обиды? Нам будет трудно с ним договориться.

Толпа у автобусной остановки наблюдает за сагой, разворачивающейся в паре метров от ее ног. Никто не дает советов и не пытается вмешаться — что удивительно. Обычно сразу нашлась бы пара местных экспертов, кто-то попытался бы ввернуть замечание или заговорил о возмещении ущерба. Но мне кажется, они чувствуют, что сегодня нужно предоставить дело людям на машинах с синими мигалками.

* * *

Когда речь идет о травмах, сотрудники скорой помощи любят напускать на себя невозмутимый вид. Внешнее впечатление — это все, поэтому важно притвориться, что ты уже видал все это раньше. Искалеченные и оторванные конечности? Старо. ДТП со смертельным исходом? Да пожалуйста. Многочисленные ножевые раны? Да каждый день.

На деле все не так просто. Никого не заставишь в этом признаться, но большинство работников скорой испытывают такие же сильные эмоции от кровавых и страшных вызовов, как обычный зритель «Дорожного патруля», просто они получают свой прилив адреналина от реальной жизни, а не с прямоугольного экрана в углу гостиной. Перестрелки, трупы на рельсах, падения с большой высоты: в мире скорой помощи это считается самой престижной работой. Такие вызовы дают пищу для драматических рассказов: откуда ни возьмись, на тебя сваливается момент, меняющий чью-то жизнь, и исход его по-прежнему не определен. Восхищение такими вызовами так же распространено в комнатах отдыха на подстанциях скорой помощи по всей стране, как и среди широкой публики, просто оно выражается в более сардонической и небрежной форме.

Поэтому, если у тебя выдалась оживленная смена, напарник может выдать знаменитую фразочку:

— Никогда больше не буду с тобой работать!

Если у тебя выдастся целый ряд тяжелых вызовов, коллеги могут присвоить тебе прозвище «Доктор Смерть» или «Магнит для травм». Это — шутливые обвинения в том, что ты будто работаешь слишком близко от открытого огня, но одновременно это — признание, что ты заслужил свои знаки различия в мире скорой помощи.

Никто никогда не будет тебя расспрашивать о трех часах, которые ты провел в компании психически больного пациента в приступе суицидального настроения, убеждая его поехать в больницу: мол, не факт, что вы справитесь сами, я знаю, что вам нужны помощь и поддержка. Но если ты приехал первым к машине, намотавшейся на дерево, и даже если там нечего делать, потому что травмы пациента несовместимы с жизнью, в ближайшие две недели все будут выспрашивать у тебя жуткие подробности.

В начале работы я подпал под очарование этого мифа. Если я не спасал чью-то жизнь или конечность каждый день, мне казалось, что это намекает на какую-то мою неполноценность: как будто некая высшая сила распределяла, куда поедет какая машина, и не доверяла мне выполнить какое-нибудь задание из престижного списка. Я дразнил сам себя теми видами работы (в основном связанными с травмами), которые мне еще предстояло вычеркнуть из списка, и злился, потому что их отсутствие подразумевало неудачу:

— А ты уже выезжал на поножовщину со смертельным исходом? Нет? Не видел, как вскрывают грудную клетку? А как насчет массового ДТП с кучей жертв? Остановки сердца в результате травмы? Не так уж часто приходится работать с травмой, правда? Как, даже перестрелки еще не видел? Ты вообще работаешь?

Конечно, это была чушь. Такие оценочные суждения о статусе разных вызовов оскорбительно грубы. Они коренятся в том же убеждении, из-за которого к молодым людям с ножевой раной ноги приезжает несколько машин в пределах пары минут, а пожилым пациентам с переломом бедра приходится несколько часов ждать хоть какой-нибудь помощи. Для нас эти серьезные травмы и будничные катастрофы были просто интересными случаями из практики. Но каждое событие, благодаря которому нам удавалось поставить галочку напротив какого-то вида работы, оставляло совершенно реальный след в чьей-то жизни: потерю, горе, отчаяние. Даже если нам никогда не придется посмотреть этому человеку в лицо.

* * *

На лице пациента — целая галерея синяков и шрамов, и только часть из них сегодняшняя. Его нос покосился в сторону и больше не перпендикулярен лбу. Он далеко не в полном сознании. Что бы мы ни делали, чтобы его успокоить, — все, кажется, приводит к противоположному эффекту, поэтому мой коллега отложил в сторону кислород и обследует грудь, голову, шею, конечности, приподнимает одежду, прощупывает ладонями, мягко надавливает, стараясь не раздражать пациента. По шкале оценки сознания я бы выставил пациенту баллов девять из пятнадцати: он стонет, пытается говорить, глаза у него закрыты. Я думаю, он не понимает, что происходит.

Я отпустил его голову, и он больше не пытается отпрянуть, но мы не можем навсегда оставить его и не трогать. Нам нужно выяснить, какие последствия для его организма имело столкновение с грудой металла на высокой скорости. Мы не вылечим его на месте, но нам нужно предотвратить дальнейшие повреждения и не дать его состоянию ухудшиться; нам нужно упаковать его, передвинуть и по возможности обеспечить ему комфортное положение. Может быть, нам придется провести еще какое-то критическое вмешательство. И все как можно быстрее. Ничего из этого пока не представляется возможным.

Подъезжает еще одна машина скорой помощи. Похоже, это такой вызов, на который приедут все: его объявили как остановку сердца, и он в очень людном месте. В этой машине приехали фельдшер и студент, который рвется поучаствовать в каком-нибудь ярком событии. Полицейские тоже уже тут, и они начинают закрывать проезд и направлять беспощадный трафик по другому маршруту. Но скорой для перевозки пациента еще нет.

Мы начинаем срезать одежду и открывать тело, чтобы выявить повреждения: начинаем с конечностей и движемся к торсу. Прикрываем пациента одеялом, чтобы обеспечить ему хоть какое-то достоинство посреди этого цирка. На руке и на груди у него фрикционные ожоги, как будто его прямо сквозь одежду поразила асфальтовая болезнь. Мы пытаемся прощупать ребра, но его от этого только передергивает. Есть что-то вроде синяков, вероятно, есть и более глубокие повреждения.

Кто-то посмотрел, какие повреждения у машины.

— В капоте большая вмятина, одна фара разбита. И переднее стекло. Там не просто круглая трещина. На стороне пассажирского сиденья оно полностью вдавлено внутрь. Это явно очень сильный удар. Я сильно удивлюсь, если это случилось на скорости 60 километров.

Парень, который приехал первым, пытается сделать кое-какие измерения. Он приставил к пальцу пациента тонкую иглу и пытается надеть на него манжету тонометра. Но пациент ничего не позволяет с собой сделать. Он становится все агрессивнее, отталкивает всех, пытается встать и в толк взять не может, почему все эти люди к нему пристают.

Мы умудрились найти его бумажник, поэтому у нас есть имя: Павел. С ним никого нет: ни члена семьи, ни друга, некому нам помочь, успокоить его, заполнить белые пятна. Откуда он? Чей он?

— Павел, Павел. Постарайтесь успокоиться.

Где те, кто его знает и заботится о нем? Может быть, они в другой стране? Где бы они ни были, они еще не знают, что с ним произошло.

— Павел, друг мой. Мы пытаемся вам помочь.

Я сомневаюсь, что он нас понимает; я даже не знаю, слышит ли он меня. Я стараюсь успокоить его своими интонациями. Но он затерялся в сумраке и кутерьме происходящего.

Приезжает четвертая скорая, и приходится объяснять ситуацию кому-то еще: новым людям, которые вбросят свои мнения в общую сумятицу. Вокруг пациента сейчас толкутся пять человек, но ощущение такое, будто ничего не делается. Знаете же поговорку про семерых нянек…

— Мы можем ему дать кислород?

— Мы пробовали…

— И нужно его обездвижить.

— Да если бы мы могли, друг…

— Он не позволяет к нему прикоснуться.

— Он дерется.

— Вы вызвали бригаду с травматологом?

— Они едут.

Я беспокоюсь, что дело буксует или, точнее, ходит по кругу. Чувствую, что мне надо бы быть более настойчивым, но не я приехал сюда первым и что-то меня удерживает. Я далеко от привычной зоны моей ответственности и не знаю всех остальных на месте происшествия. Я полагаюсь на то, что приедет врач и примет командование? Или опасаюсь, что буду выглядеть всезнайкой и, как только схвачу бразды правления, так и сяду в лужу?

Может быть, я жду появления более героической версии самого себя — той самой, которая, как мне всегда представлялось, должна материализовываться в таких случаях. Той самой, что твердо стоит на ногах и держит спину прямо, гордо поднимает голову, смотрит людям в глаза невозмутимо и властно, говорит на октаву ниже, чем все остальные. Той самой, от которой отлетают капли дождя, которая никогда не чувствует холода.

Принято шутить, что сотрудники скорой помощи надевают свои костюмы супергероев, как будто мешковатая зеленая форма обладает сверхъестественными силами, придающими спокойствие. Как и абсолютное большинство моих коллег, я никогда не считал свою профессию героической, но у меня были смутные ожидания, что она вынесет на поверхность какие-то неизвестные мне свойства моего характера; что некоторые ситуации потребуют некой более продвинутой версии реальности, поэтому откуда-то вдруг появится и примет управление более внушительная версия меня.

Реальность намного проще. Реальность состоит в том, что я здесь, и это нормально, и мне все равно приходится как-то справляться. Я — тот же самый парень, который стесняется бородатых вышибал в баре, зимой в ночную смену носит по две пары носок, и все это не значит, что я не могу помочь. Я не переродился. Я — вполне обычный человек, занятый немного необычными вещами.

* * *

Поскольку мы не в силах контролировать пациента в его нынешнем состоянии, я решаю попробовать вставить ему в вену иглу. Когда приедет врач, он или она сможет дать пациенту какое-нибудь успокоительное или даже вырубить его. Тогда можно будет заняться остальными вопросами.

— Можете мне помочь?

Пациент пробует сесть, бормочет и потихоньку пытается открыть глаза. Если что-то и изменилось, то он стал еще беспокойнее. Могу себе представить: раненый человек, у которого все болит и который не знает, где он и что случилось, меньше всего хочет видеть вокруг себя группу посторонних людей, один из которых хочет уколоть его в руку. Поэтому я работаю дальше с большой долей осторожности.

Я завязываю вокруг его правой руки жгут. Мой коллега надевает на другую руку манжету тонометра. Сомневаюсь, что хоть что-то можно будет измерить, но он может отвлечь пациента достаточно надолго.

— Все хорошо, приятель. Мы приехали на помощь.

На сгибе локтя у него хорошая, набухшая вена. Я беру его за запястье. Манжета начинает надуваться, он смотрит на левую руку, и я вставляю в правую катетер так аккуратно, как могу. На секунду он замирает, в камеру шприца течет кровь, так что я вытаскиваю и удаляю иглу и завинчиваю крышечку катетера прямо перед тем, как пациент с опозданием на пять секунд начинает чувствовать эту последнюю ранку и отдергивает руку.

— Павел…

Теперь он пытается встать. Я вижу подъезжающую скорую. Он стягивает манжету тонометра, оглядывается — непонятно, видит он при этом что-то или нет, совершенно ошарашенный, не может встать и снова откидывается назад. Подъезжает машина с травматологической бригадой. Катетер торчит в вене правой руки, но он не закреплен. Пациент машет рукой, и крошечное пластмассовое приспособление болтается, угрожая выскользнуть в любой момент. Один из моих коллег хватает его за руку, удерживает ее, и мы ухитряемся заклеить ее пластырем, а вокруг на всякий случай намотать бинт.

По завершении этой маленькой миссии к нам присоединяются еще шесть человек: трое из травматологической бригады и трое из скорой. В какие-то дни приходится полчаса ждать в темноте и холоде, пока приедет хоть кто-то еще, и пытаться объяснить пациенту и зевакам, почему никто больше не пришел на помощь. В другие дни приезжает целая футбольная команда в зеленой форме.

Мой коллега кратко вводит всех в курс дела, и врач начинает осматривать пациента сам. Может быть, он удивляется, почему мы так мало успели; может быть, видит, с какими трудностями нам пришлось столкнуться.

— Ну-ка, давайте посмотрим, что там с катетером. Он нормально вставлен? Закреплен?

— Я его еще не промывал, но мы его приклеили, и он точно в вене.

— Хорошо. Я думаю, мы ему дадим успокоительное, а потом посмотрим, можно ли сделать ИБП.

И действительно, спустя пару минут после первого лекарства пациента как подменили. Мы перекладываем его на каталку, и травматологи начинают готовить его к интубации быстрой последовательности: им нужно дать ему полный наркоз и вставить интубационную трубку. Помощников много, и я отступаю от пациента, освобождая место. Главные сейчас — врачи из бригады скорой помощи. Они отвечают за состояние пациента и транспортировку в больницу. Я как фельдшер быстрого реагирования больше не соответствую ситуации: я — временный заместитель, нянька, случайный помощник. Я отхожу в сторону.

Вдруг все успокоилось. На остановке больше нет зевак. Даже трафик притих. Пациента грузят в скорую, двери транспортного отсека закрываются, и завораживающая драма, случившаяся у всех на глазах, вот так просто исчезает в коробке. Все напряжение, вся кутерьма свелись к короткому эпизоду. Не было ни молниеносного спасения, ни рискованных вмешательств. Вставить иглу в вену — вряд ли это можно считать подвигом. Но иногда самое простое действие может послужить ключом к запертой двери.

Спортивная травма вводит систему в заблуждение

— Я не хотел вызывать скорую.

— Как не хотели?

— Я говорил, чтобы вас ко мне не посылали.

— Понятно.

— Я сказал, что мне не надо.

— Ясно.

— Мне сказали: «Скоро к вам подъедет скорая». «Скорая? — переспросил я. — Зачем?» «Ничего не ешьте, не пейте и заприте где-нибудь домашних животных». Нам их тут даже держать не разрешают… А потом я заволновался. Подумал: может, и вправду что-то не так? Они профессионалы, правда? Но раз вы приехали… Разве нет пациентов, которым действительно нужна помощь?

— Не беспокойтесь. Так регулярно бывает.

* * *

Я — страховочная сеть в человеческом обличье. Мобильный козел отпущения. Уборщик мусора. Самодвижущийся андроид, управляемый алгоритмом из далекого диспетчерского центра. Я — имя на сотнях бланков по всему городу. Крюк, на который можно повесить вину.

Выдалась безумная ночь, и бригад не хватает. По рации непрерывно передают вызовы, ждущие ответа, некоторые пришли несколько часов назад. Я на машине, поэтому меня стоило бы оставить для самых серьезных вызовов, но когда бы я ни освободился, меня посылают к еще одному пациенту вроде Эндрю.

Я не провожу никакого лечения, не сталкиваюсь с катастрофами. Ни во что не вмешиваюсь, никого не спасаю, не облегчаю боль, ничего не меняю. Не получаю поддержку скорой, пока не попрошу о ней. Я уверен, что где-то в городе есть больные, но я уже давно ни одного не встречал и начинаю забывать, как они выглядят.

Моя главная цель в такой вечер — при дальнейшей передаче как можно большего количества больных задействовать как можно меньше машин для транспортировки, пока это не опасно для больных. Разгладить неровности в системе, работающей через пень-колоду. И принять на себя ответственность, если случится что-то неожиданное. В первую очередь это задача на исключение риска.

* * *

Эндрю живет со своей девушкой в квартале новостроек, который пока еще даже не внесли в маршруты на навигаторе. Дверь открывается в жилую зону, куда входят кухня, столовая и гостиная. Все нарядное, яркое, минималистичное, новое. У хозяев подходящие друг к другу тапочки, на стенах — плакаты авторских кинофильмов, из спрятанных колонок доносится танцевальная музыка в стиле «лоу-фай». Окна подернулись паром от сковородок на плите: ужин, поставленный на паузу, приготовленный, но не съеденный. Девушка Эндрю сидит, поджав ноги, на диване, обхватив бокал вина. Пахнет чесноком и розмарином. Если бы я не был одет в зеленую форму, можно было бы подумать, что я пришел в гости на званый ужин. Вместо кислородного мешка и дефибриллятора у меня в руках должны были быть цветы и бутылка красного вина.

— Заходите и присядьте. Хотите что-нибудь попить?

— Нет, спасибо.

— Воды? Может быть, чашку чая?

— Это очень мило с вашей стороны. Но почему бы вам не сказать мне, что случилось?

В обычном случае я бы уже начал измерения: давление, уровень кислорода в крови, может быть, ЭКГ — но в случае Эндрю я уверен, что дело может пару минут подождать. Он не вспотел, не побледнел, не задыхается. Не видно боли, дискомфорта, тревожности.

— Я просто позвонил, чтобы мне дали совет.

— 999?

Он качает головой.

— Мне не нужна была скорая. Не в обиду вам будь сказано. Я посмотрел в интернете, и там было написано: «Позвоните 111».

— Ясно.

— У меня болело плечо. Он указывает на левое плечо.

— Уже пару дней. Дело в том, что мне кажется, у меня аллергия на ибупрофен. Я принимал парацетамол. Я просто хотел узнать, что еще можно принять. Например, может, кодеин или что-то такое?

— Понятно.

— Но мы до этого даже не дошли. Они постоянно спрашивали, отдается ли боль в грудь. Не тошнит ли меня. Как мне дышится? Не кружится ли у меня голова? Посоветовали принять аспирин. «Против боли в плече?» — переспросил я. «Против боли в груди». «У меня нет болей в груди». И тут они мне сказали, что вы ко мне едете. Я сказал: «Я уверен, что мне не нужна скорая».

— Но вот я приехал.

— Да, вы приехали.

* * *

Тебя не достали все эти пьяницы? Не бесит, когда тратят твое время не пойми на что? Тебя не угнетает, когда тебя вызывают из-за крови из носа или ушибленного пальца на ноге?

Вот такие вот девизы. Я слышал их много раз. Непреложный факт: я провожу много времени с не очень серьезно больными пациентами.

Я мог бы заполнить всю эту книгу смехотворными вызовами, на которые меня посылали. То же самое мог бы сделать любой мой коллега. Но я подозреваю, что вскоре она превратилась бы в самую скучную книгу в мире. Может быть, поначалу читателя бы увлек порыв раздражения от известия, что люди вызывают скорую помощь, потому что у термометра сели батарейки, или они хотят получить от домоуправления новое жилье, или волнуются, что сегодня у них давление в норме, хотя обычно повышено, или потому что приехали на больничную парковку и не могут найти вход в отделение неотложной помощи. Но увлеченность быть в полном соответствии с законом убывающей доходности испарилась через полстраницы, и читатель бы поник духом.

Легко впасть в раздражение из-за злоупотребления системой скорой помощи, если ею злоупотребляют посторонние. Но что, если нецелесообразная эксплуатация системы заложена в ней самой? Если сам принцип работы этой системы не всегда целесообразен?

Случай Эндрю — великолепный пример, и далеко не единичный. Он считает, что ему не нужно срочное лечение, и он не вызывал скорую помощь; он удивлен, и ему неловко, что к нему приехал фельдшер. Более того, он специально попытался воспользоваться средством, разработанным для снижения нагрузки с линии экстренной помощи.

Но вышло все наоборот. И каков результат этого и всех подобных случаев? В результате у меня как у фельдшера появляется новая обязанность: раз за разом исправлять решения, принимаемые перестраховщиками. Иной раз я за всю смену не вижу ни одной транспортной бригады, потому что ни один из моих пациентов не нуждается в машине скорой помощи.

Почему это проблема? Во-первых, потому, что это одна из основных причин перегруженности системы скорой помощи. Во-вторых, в то же время наверняка позвонят и попросят помочь действительно больному пациенту, жизнь которого находится под угрозой. И этот вызов «зависнет» и будет ждать ответа.

* * *

Эндрю двадцать восемь лет. Он — молодой специалист и даже не записан к местному врачу общей практики: он был слишком занят и не успел открепиться от врача на старом месте, и кроме того, он никогда не болеет — во всяком случае, не болел до сегодняшнего дня. Он описывает боль, показывает место, объясняет, когда она усиливается. Я подключаю его к оборудованию, провожу все проверки. Инструменты развеивают ощущение, что я просто забежал в гости потусоваться.

— Когда все это началось?

— Я в пятницу ходил на скалодром. Потянулся к зацепу, и что-то в плече слегка дернуло. А в субботу проснулся и почувствовал колющую боль с передней стороны мышцы, вот здесь.

— Когда двигаете рукой, становится больнее?

— Как будто током бьет, но не очень сильно. Только при некоторых движениях. Честно говоря, ощущение такое, как будто я защемил нерв, или потянул мышцу, или что-то в этом роде. Я говорил, когда звонил. Но я не уверен, что они меня слушали.

У Эндрю идеальное давление. Он вдыхает и выдыхает примерно восемь раз в минуту. Сердечный ритм — 46, и это неплохо. ЭКГ безупречна.

— Вы много занимаетесь спортом?

— Чуть-чуть.

Его девушка смеется:

— Да вам повезло, что вы вообще его застали!

Она загибает пальцы: футбол, скалолазание, плавание, бег. И еще тренажерный зал.

— Вы знаете, что у вас медленный сердечный ритм?

— А сколько сейчас?

— Сорок шесть.

— Для него это быстро.

— Врачи смотрели. Проблем с этим никогда не было.

На деле Эндрю — один из самых здоровых людей, кого я когда-нибудь встречал.

* * *

В салоне скорой помощи — слон, и он выдавливает воздух из шин. Начальство может латать кое-какие дыры, подгонять медиков, чтобы они навещали больше пациентов, поддерживать альтернативные пути оказания помощи, но самой большой проблемой в работе экстренных служб остается постоянное и массовое распределение бригад на несрочные вызовы. Такова повседневная реальность работы в поле.

Бригады посылают на пять типов вызовов:

— к пациентам в критическом состоянии;

— к пациентам в некритическом состоянии, которых нужно доставить в больницу на машине скорой помощи;

— к пациентам, которым нужна скорая помощь без госпитализации;

— к пациентам, которым нужна госпитализация, но не обязательно на скорой помощи;

— к пациентам, которым не нужна ни госпитализация, ни скорая помощь.

Проблема в том, что скорая помощь нужна пациентам из первых трех категорий, но большинство вызовов поступает от пациентов из четвертой и в особенности пятой категорий.

Ключевой вопрос: почему на этапе телефонного разговора так много несрочных случаев выглядят как срочные? Здесь есть много составляющих.

Большинство вызовов в экстренные службы совершают люди без медицинских знаний в состоянии паники. Часто общение затруднено, а время ограничено, и нет возможности глубоко вникать в вопрос. Кроме того, главная характеристика такого вида общения: диспетчер, принимающий звонок, не видит пациента. (Может быть, в будущем это изменится.) Короче говоря, существует масса факторов, превращающих сбор медицинских сведений в такой ситуации в трудную задачу.

Но я бы поспорил с тем, что ни одну из этих сложностей нельзя преодолеть. Создание комплексных, подробных алгоритмов — вот, может быть, самая амбициозная задача эпохи IT.

Например, диспетчер, принявший сегодня звонок Эндрю, подумал, что у Эндрю болит грудь. Поэтому к Эндрю быстро прислали помощь и велели ему принимать аспирин на случай, если у него инфаркт. Что-то, что сказал Эндрю, заставило оценить ситуацию именно так.

Но я на месте не наблюдаю никаких признаков инфаркта и даже боли в груди. Один из вариантов, позволяющих избежать такого рода несоответствий, — одновременно оценить разговор и посещение, чтобы увидеть, где и как возникло первоначальное непонимание (или был поставлен верный диагноз), и найти способ избежать таких ситуаций в будущем (или включить постановку верного диагноза в алгоритм). Наверное, невозможно полностью избежать путаницы, но наверняка ведь можно что-то усовершенствовать?

* * *

Я бы сказал, что более чем на 99 % уверен, что у Эндрю все будет хорошо. Я подробно расспросил его об истории заболевания и полностью его обследовал. Я исключил все возможные факторы риска. Но всегда остается мельчайшая вероятность другого исхода.

Если я оставлю тысячу таких Эндрю дома с указанием продолжать принимать обезболивающее и зайти к врачу общей практики, в конце концов с одним из них может случиться катастрофа. А когда она случится, я буду последним медиком, который с ним общался. Я не умею предсказывать будущее, но не вижу ничего невозможного в том, что в одном случае из тысячи в силу некоторой усталости не замечу или не задокументирую релевантный признак опасной ситуации.

По идее, эта дилемма обусловлена исключительно заботой о качестве лечения пациентов, но она неминуемо затрагивает вопрос об ответственности организации, а иногда и об индивидуальной вине. Самое очевидное решение — передавать всех пациентов в вышестоящие инстанции, и это популярная тактика среди медиков, но в результате еще одна тысяча Эндрю — не говоря уже обо всех Барри, Клайвах, Дереках, Эдах и Фрэнках — заполонят комнаты ожидания в отделениях неотложной помощи. Я трачу время своей смены на отфильтровывание подобных вызовов, в первую очередь из-за такого стремления стричь всех под одну гребенку.

Конечно, осторожность никогда не помешает, особенно когда на кону может оказаться чья-то жизнь. Но этот страх что-то упустить — страх, что тебя в чем-то обвинят, подадут в суд или что окажешься в ответе за что-то ужасное — это палка о двух концах. Если состояние пациента оценили недостаточно серьезно, дали неправильный совет или отпустили до того, как с ним произошло что-то непоправимое, легко отследить путь принятия решений и стоимость принятия решения (во многих значениях). Но куда сложнее оценить последствия ситуации, когда состоянием других больных даже при верной оценке пренебрегают из-за того, что медиков посылают к пациентам с несрочными симптомами, распределенным в более срочную категорию из-за неверного предположения или неадекватной словесной формулировки. Между тем такая стратегия, наверное, куда более затратная — в разных смыслах этого слова.

* * *

Эндрю и его девушка очень хотят продолжить ужин. Они еле удерживаются от предложения разделить с ними трапезу, но говорят, что с радостью сварят мне кофе.

— Нет, все в порядке, спасибо. Не стесняйтесь и ешьте. Я пойду в машину и заполню бумаги.

— Можете здесь заполнить, если хотите.

Так что я сажусь за стол, расставляю все галочки, документально подтверждаю свою добросовестность, а они едят ароматную, чуть пересушенную курицу и попивают вино. Они задают несколько стандартных вопросов — про поножовщину, про ложные вызовы, про езду с мигалкой — и еще раз просят прощения за то, что вытащили впустую. На самом деле все это очень мило.

Когда я подаю сигнал, что освободился, меня посылают к Мэвис. Она три часа ждала на полу с переломом запястья — потому что ей присвоили более низкий приоритет, чем двадцативосьмилетнему парню, который потянул мыщцу на скалодроме и хочет посоветоваться насчет обезболивающего.

Мужчину без признаков жизни извлекают из туалета в супермаркете и реанимируют

Пациент — это кот Шрёдингера. Существо, запертое в ящике, за завесой, вне контакта, его статус неизвестен. Человек в сумеречной зоне между жизнью и смертью, где возможны оба исхода.

Я только заварил себе кружку чаю, как он без предупреждения вламывается в мою жизнь. Я даже еще не успел выжать чайный пакетик, когда у меня на поясе начинает жужжать рация.

Подробности приходят отдельными порциями. Сначала категория и номер, высший уровень тревоги, определяемый по первым двум вопросам. Значит, на другом конце провода говорят, что пациент не дышит или дышит шумно. Это может быть остановка сердца — а может быть, человек просто спит.

Пока я добираюсь до машины, доходит адрес: местный супермаркет. Я завожу мотор, но что же делать с кружкой чая? Большую часть я выплескиваю в палисадник, но оставляю пару утешительных глотков на случай отмены. Жму на рации кнопку «Уже в пути». Включаю мигалку. Проделываю коридор в трафике коротким завыванием сирены. Вот и уехал.

На экране высвечиваются еще подробности: мужчина, 35 лет, передают, что без сознания, о дыхании информации нет. Обычная неопределенность. Судя по всему, потерял сознание в кабине туалета. Звонящий не может добраться до него, а тот не откликается. Может быть, у пациента обморок или припадок; может быть, и чего похуже. Может быть, он просто задумался в уединении, поставив локти на колени. Я ничего не узнаю, пока не доберусь до места, поэтому, припарковавшись на тротуаре, беру с собой все, что могу унести: кислородный мешок, дефибриллятор, сумку фельдшера. Возвращаться до машины долго.

Я пробираюсь сквозь толпу неспешных покупателей. Потертого вида мужчина в мешковатом пальто, с лабрадором на поводке и телефоном в руке машет мне:

— Вон там!

Он вешает трубку.

— Что случилось?

— Он не отвечает. Он в кабинке.

— Давно он там?

— Минут десять? Пятнадцать?

— Откуда вы его знаете?

— Ну…

— Это ваш друг?

— Вроде того. Послушайте, мне кажется, он под чем-то.

— Почему вы так говорите?

— Он ради этого туда зашел.

Он придерживает дверь туалета, указывает кабину — «Вон там», — и исчезает. Никогда больше не увижу ни его, ни его собаку.

* * *

Здесь все спокойно. Атмосфера, абсолютно лишенная драмы. Никто не расставляет ширмы, менеджер не удерживает посетителей на расстоянии. Пожилой джентльмен, насвистывая, стоит у писсуара; еще один ждет, пока настенный диспенсер капнет ему на руки мылом. Это не похоже на место происшествия с угрозой для жизни. Неужели меня дурачат?

Помещение квадратное, три на три метра, отделано бежевым кафелем, освещено желтым светом, эхо отдается от стен, как в пещере. Пол выглядит сухим, но это ничего не значит. В помещении два писсуара, две кабины, два автоматических рукомойника и стол для пеленания. Одна из кабин закрыта. Я стучусь в дверь.

— Здравствуйте! Есть тут кто-нибудь?

Мне кажется или я слышу невнятный ответ? Нет: это мужчина у писсуара удивленно ворчит, оборачиваясь к помехе. Я снова стучусь; ответа нет. Я захожу в соседнюю кабину и встаю на унитаз, чтобы посмотреть через стенку, но потом передумываю. Вдруг я вытяну шею и взгляну прямо в лицо посетителю магазина, героически натужившемуся в позе орла? Тот, кто звонил в скорую, выглядел не слишком надежно и исчез. Может быть, меня разыгрывают? Но мне нужно все обследовать. Пока дверь не открылась, кабина набита всевозможными пациентами, и о любом выводе, как и их об отсутствии, по-прежнему можно лишь гадать.

В любом случае разделительная стенка слишком высокая, поэтому я наклоняюсь и заглядываю под дверь. Это еще хуже, что ли? Мужчина у писсуара уже в открытую наблюдает за мной. Я ожидаю увидеть пару ботинок и складки спущенных штанов, но на деле я вижу что-то вроде кучи: одежда, плоть, материал, конечности; трудно сказать конкретно, но это точно человек в беде. Без сознания по той или иной причине. Теперь я уверен, что мне нужно туда проникнуть. Я толкаю дверь и целеустремленно стучусь:

— Эй! Вы меня слышите? У вас все в порядке?

А затем я изучаю замок. У него скользящая щеколда, и его наверняка несложно вскрыть. Дверь открывается наружу. Я вытаскиваю ножницы для резки металла, просовываю их между дверью и стенкой кабины и пытаюсь сдвинуть засов. Ножницы соскальзывают с гладкого металла, и замок не поддается. Я пробую снова и снова, но раз за разом ничего не выходит.

Затем откуда ни возьмись в дверь шныряет работник кафе при супермаркете, просовывает в замок нож для масла, одним плавным движением вскрывает его, вытягивает нож и снова выскальзывает из помещения. Как и звонивший, он сделал свое дело и исчез; такое ощущение, как будто его никогда не было.

Дверь кабины распахивается. Проскакивает крошечная искра напряжения. Вбираю сцену глазами. Тело пронзает дрожь, я ускоряюсь: быстро оцениваю ситуацию, а в ответ формируется реакция.

Здесь пациент, и он нуждается в помощи. Крупный. Грузный. Может быть, ему тридцать, а может, пятьдесят. Он не сидит на унитазе: он рухнул на колени на пол и согнулся в три погибели между унитазом и дверью кабины. Будто мешок, упавший с высоты. Склонился вниз в незапланированной прострации. Я не вижу его лица, потому что голова свесилась вперед и уткнулась в огромный живот.

Он бледный. Синий. Серый. Неподвижный. И не дышит.

На полу валяется маленький стеклянный флакончик или пробирка, какие-то пакетики, шприц. У меня в голове вспыхивает вывод: он принял избыточную дозу чего-то и упал вперед, как проколотая надувная игрушка, уткнулся лицом в массивное тело и стал задыхаться.

Я резко трясу пациента за плечо и прощупываю пульс, но это не более чем жест. Что мне действительно нужно, так это уложить его на спину. Я хватаюсь за толстые, вялые запястья, одной рукой за каждое, откидываюсь назад и тяну изо всех сил. Его тело опрокидывается вперед и скользит в мою сторону, как туша зарезанной скотины. Я вытаскиваю его из кабины, неловко переворачиваю за плечи, и он приземляется на спину. Я подставляю ему под голову ботинок, чтобы кость не треснула при ударе о кафельный пол. Каждая часть его тела обмякает и доходит до самой нижней своей точки, и, в конце концов, пациент лежит на спине на полу туалета, ровно посередине.

Я задираю ему футболку, беру утюжки дефибриллятора, шлепаю их ему на грудь и включаю аппарат. Слежу, не появится ли сердечный ритм, и одновременно подсоединяю мешок Амбу к кислороду. Ритм появляется на экране, медленный, по форме похожий на сердцебиение, но слишком слабый, чтобы порождать пульс.

Я встаю на колени за головой пациента, сцепляю пальцы в замок и ставлю руки ладонями вниз в середину груди. Фиксирую локтевые суставы, выпрямляю спину и начинаю ритмично нажимать на грудь почти в полную силу. Нажимаю-отпускаю, нажимаю-отпускаю, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь и так далее до тридцати.

Убираю руки, беру пациента за голову, отгибаю ее, чтобы нос и подбородок приподнялись. Держу подбородок левой рукой, правой хватаю мешок Амбу, надеваю маску на рот и нос, зажимаю ее большим и указательным пальцами, подтягиваю подбородок вверх, прижимаю к пластмассе, чтобы не было зазоров, потом два раза нажимаю на мешок. Грудь пациента приподнимается, расширяется, опускается, поднимается, расширяется, опускается. Это дело нескольких секунд. Я нажимаю на рации кнопку «Срочный вызов» и вновь ставлю руки пациенту на грудь. Снова фиксирую локти, снова жестко нажимаю сверху вниз и считаю до тридцати.

Рация жужжит, и я оповещаю диспетчерскую: остановка сердца. Перевозка на расстоянии нескольких минут, и они пришлют еще одну машину. Полиция тоже уже в пути. Я впрыскиваю еще две порции кислорода, поднимаю взгляд и вижу, что в дверь туалета просунул голову охранник.

— Эй! Приятель!

— Да, шеф?

— Можешь помочь?

Я снова кладу руки на грудь и нажимаю.

— Хорошо.

— Присядь на мое место рядом с пациентом. Нам нужно массировать сердце. Видишь, как я нажимаю на грудь? Делай точно так же, как я.

Охранник опускается на колени между пациентом и кабиной.

— Положи руки вот сюда. Нажимай со всей силой. Точно, как я. Нажимаешь тридцать раз с той же скоростью, потом делаешь перерыв, и я впрыскиваю ему воздух. Хорошо?

Охранник кивает. Ставит руки пациенту на грудь. Таращится на его безжизненное лицо. Он-то просто решил заглянуть и выяснить, в чем дело.

Я даю пациенту кислород, затем прошу охранника начать массаж. Считаю: «Раз, два, три, четыре, пять…», пока он нажимает. Ввожу в рот небольшой воздуховод, чтобы язык не запал в глотку.

— Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Отлично, теперь на секунду прервись.

Впрыскиваю еще два вдоха.

— Вот так, а теперь нажимай опять. У тебя отлично получается. Просто продолжай делать, как делал

Охранник выглядит ошеломленно, но следует указаниям, и нажатия позволяют пациенту сохранить надежду.

* * *

Термины «инфаркт» и «остановка сердца» часто смешивают. Сомневаюсь, что у этого пациента случился инфаркт, то есть отмирание мышечной ткани сердца из-за закупорки коронарных артерий. Но сердце у него остановилось: из-за остановки или критического замедления пульсации сердца прекратилось кровоснабжение жизненно важных органов, и в первую очередь мозга. На практике это выражается тем, что на шее отсутствует пульс.

Думаю, что в этом случае причина — нарушение дыхания. То ли наркотики сбили какие-то настройки дыхательного механизма, то ли под их воздействием он упал и сам себе зажал дыхательные пути. Но главный вопрос — как далеко он зашел за грань. Сколько времени назад он прекратил дышать? Какой ущерб был нанесен? Можно ли его вытянуть при правильном лечении? Или он уже прошел точку невозврата?

Открыв дверь туалетной кабины, я частично ответил на загадку Шрёдингера. Но главный вопрос — о выживании пациента — по-прежнему висит в воздухе. В этом смысле пациент до сих пор спрятан, до сих пор заперт; потенциально он до сих пор и жив, и мертв. Настоящая тайна — не то, что уже случилось без свидетелей в запертой кабине туалета: тайна — это то, что продолжает происходить прямо сейчас, за пределами видимости, в клетках и органах пациента. Именно в эту скрытую сферу я пытаюсь вмешаться — во имя выживания, сохранения, жизни.

* * *

Приезжают полицейские и берут массаж сердца на себя; охранник исчезает, как и все остальные, и больше ни разу не показывается. Появляется бригада скорой помощи, и теперь у нас достаточно рук, чтобы усилить лечение. Мы проводим все возможные проверки, чтобы исключить другие причины, но мы лечим передозировку и недостаток кислорода. Я просовываю в рот пациенту тупое лезвие и приподнимаю ткань гортани, чтобы проверить, нет ли в трахее посторонних тел, рвоты, выделений или чего-то еще, затрудняющего дыхание, а затем вставляю резиновый воздуховод, чтобы улучшить вентиляцию. Парень из бригады скорой помощи иглой буравит кость голени пациента и вводит ему адреналин, физраствор и налоксон, чтобы обратить эффект наркотика — по нашему предположению, опиатов. Нажатия на грудь не прекращаются.

Реакция на лекарство наступает практически мгновенно: в течение пары минут у пациента появляется пульс. Мы прекращаем массаж и замечаем время: волшебный момент, возвращение самостоятельного кровообращения. Мы встретили пациента без пульса, а теперь у него пульс есть. Но это лишь часть истории: это еще далеко не означает, что мы его вылечили.

Мы стабилизируем, делаем все измерения, вводим еще налоксон, убираемся. В этом ограниченном пространстве трудно передвигать пациента, хотя нас много. Мы кладем его на каталку, но руки нагло с нее скатываются; мы закрепляем их на ручках каталки, чтобы они не болтались. На глазах у кучки посетителей торгового центра мы медленно катим его к скорой, не прекращая вентилировать легкие мешком Амбу, наблюдать за состоянием и отслеживать наличие пульса. Теперь он готов к транспортировке в отделение неотложной помощи.

Когда мы грузим его на борт скорой, его судьба висит на волоске. Кровообращение у него есть, он быстро отреагировал на лечение, но, вне всякого сомнения, это произошло главным образом благодаря адреналину: он может обеспечить положительную первоначальную реакцию, за которой последует более негативный долговременный эффект. Пока что мы не в состоянии увидеть последствия периода радиомолчания.

А затем, когда мы уже собрались уезжать, плечи пациента поднимаются, живот втягивается, грудь расширяется: он сделал вдох самостоятельно. Пока мы пробираемся сквозь плотное движение часа пик, он вдыхает еще и еще, и я понимаю, что желаю ему выжить. Конечно, желаю. Он молодой, ему осталось еще много лет, он не хронический больной, который подошел к естественному завершению пути. В нашей профессии бывают моменты, когда смерть, несмотря на всю печаль, кажется в каком-то смысле уместной, потому что жизнь идет своим чередом и подошла к концу. Но есть и масса других, когда смерть кажется оскорблением, с которым надо бороться, ошибкой, против которой необходимо возразить.

В нашем вежливом обществе мы стремимся отгородиться от смерти. Мы знаем, что она есть и вечно маячит где-то неподалеку, но мы не хотим обращать на нее излишнего внимания, чтобы не подавать ей идей. Но в иные недели кажется, что смерть везде, куда ни посмотришь.

Изначально хочется, чтобы все выжили. Это в природе человека, и это вопрос профессиональной гордости. Думаешь: если я только все сделаю правильно, то смогу исправить все эти отклонения и предотвратить трагедии. Довольно быстро понимаешь, что это не так: большинство людей с остановкой сердца не выживут. Это жестокая истина, которая в пух и прах разносит твой энтузиазм и четко ставит тебя на место. Приходится осознать суровую реальность: дело не в тебе и не в том, что ты делаешь, просто все идет своим путем. Секрет в том, чтобы принять это как данность и все равно пытаться сделать все, что можешь. Смерть становится нормой, выживание — исключением; ты исполняешь свой долг, а все остальное остается тайной в ящике Шрёдингера.

Я никогда как следует не владел искусством принимать неизбежное без укола испытываемого вчуже горя. Я вижу, в чем преимущества; есть потребность в профессиональной отстраненности, и чем меньше вкладываешься, тем меньше катастроф забираешь с собой домой с нависшим над тобой чувством поражения. Но я не уверен, что альтернатива не хуже: молчаливое, неохотное смирение с поблекшей реальностью, психологическая капитуляция, сглаживающая пики и спады, которые напоминают нам, зачем мы здесь. Даже сейчас я не уверен, что готов согласиться на это добровольное оцепенение.

К нашему приезду в больницу пациент уже дышит сам, резко и глубоко втягивая в себя воздух, как зверь, и мы передаем технически живого человека. Мы вытянули его из могилы — во всяком случае, на данный момент. Есть причины для робкого оптимизма, но неизвестно, сколько времени его организм обходился без кислорода и сколько вреда это нанесло.

Наша цель — это выживание и выхаживание до выписки. Нам нужно, чтобы в конце концов пациент сам вышел из больницы, сколько времени бы это ни заняло. Я надеюсь, что нашего пациента ждет именно такое будущее, но у меня есть некоторые сомнения. Это тайна, которая будет раскрыта только со временем, — еще один ящик Шрёдингера с несколькими вариантами реальности внутри.

Пациент ежедневно выводит из себя по нескольку бригад скорой помощи регулярными звонками

— Как вы сегодня себя чувствуете, Фрэнк?

— Я вам наверху скажу.

Фрэнк поворачивается на пятке, оставляет меня в дверях и, топая, уходит было в комнату.

— Почему же вы не спуститесь и внизу со мной не поговорите?

— Да ведь они слушают, разве нет?

— Кто?

Менеджер, словно он и есть ответ, тоже появляется в дверях:

— Боже, неужели он снова вас вызвал? Нет?

— Не слушайте его! Не слушайте! Он злой!

Я здесь, чтобы увидеть Фрэнка, но некоторые сведения от менеджера могли бы мне помочь.

— Он сегодня скорую уже вызывал?

— Нет, вчера. А позапозавчера — дважды. Мне правда жаль. Фрэнк, предполагается, что сначала вы сообщаете нам, а скорую зовете уже потом.

Фрэнк останавливается на середине лестницы.

— Вы пришли, чтобы меня осмотреть — или как?

— Конечно. Я за вами поднимусь.

Когда я захожу наверх, Фрэнк расхаживает по комнате, задвигает верхнюю часть телефона, отодвигает, задвигает-отодвигает, туда-сюда. Каждый раз, когда оказывается у окна, раздвигает жалюзи, выглядывает на улицу, смотрит налево, направо, потом закрывает их снова. И опять ходит. И еще, и еще раз отодвигает и задвигает верхнюю часть телефона. Потом жалюзи — открывает, закрывает. Потом снова ходит.

— Что же не так, Фрэнк?

— Где скорая?

— Скажите мне, что случилось, и мы поглядим, нужна ли она нам.

— Вроде как они скорую пришлют.

— Вы же знаете, как это делается, Фрэнк. Вам нужно рассказать нам, что стряслось.

Ссутулив плечи, Фрэнк возвращается к окну и смотрит наружу.

— Она уже должна была приехать. Я сказал, что у меня грудь болит.

— У вас болит грудь?

— Может быть.

— Фрэнк, послушайте. Они отправят скорую, только если она нам понадобится.

— Вы имеете в виду, «если вы им скажете».

— Вот именно.

— Так скажите им. Мне в больницу нужно.

— Допустим. Но почему?

— Я имею право вызывать скорую. Если я позвоню и скажу, что мне нужна скорая, я вправе ее получить!

— Боюсь, сейчас вам не отделаться от меня. Давайте попробуем разобраться, что происходит и что нам с этим делать.

— Вы же просто стоите и болтаете! Вы как следует не работаете. Вы вроде как должны всякое разное делать. Так? Проверьте, что со мной. И вроде как вы должны меня в больницу отвезти! Правильно? Не хочу говорить о том, что со мной, хочу в больницу.

— Подойдите и сядьте — и я проверю, что с вами. Фрэнк, но все-таки. Чем, по-вашему, вам должны помочь в больнице? Что же неладно, что мы им скажем?

— Я здесь не могу оставаться. Мне люди не нравятся.

— Сотрудники?

— И жители тоже. Все. И я им не нравлюсь. Они меня злят. И из себя выводят.

— Вы огорчились?

Фрэнк вскакивает, открывает дверь холодильника, достает бутылку газировки и делает большой глоток. Возвращается к окну, открывает жалюзи и непринужденно отрыгивает, посмотривая влево и вправо.

— Фрэнк, у вас, с вашим телом, что-то не так?

— Я уже сказал!

— Вы себя плохо чувствуете? Вам больно?

Фрэнк картинно, вычурно оседает в кресло. Глубоко, театрально вздыхает. Смотрит на телефон, затем набирает номер.

— Кому вы звоните, Фрэнк?

Он барабанит пальцами по подлокотнику кресла.

— Фрэнк?

— В скорую! Так? Мне нужна скорая!

— Я уже здесь, Фрэнк.

— Вы не из скорой. Вы мне незачем.

Кто-то отвечает.

— Да-да. Алло? Да. Все так. Мне нужна скорая. Ага?

Он принимается нетерпеливо постукивать ногой по полу. И диктует адрес:

— У меня грудь болит. Да, боли в груди, ага? Что?

Фрэнк слушает, хмурится.

— Нет, вот он… Нет, на машине приехал… Я имею в виду — нет… Он передо мной… Что?

Фрэнк протягивает телефон:

— С вами хотят поговорить.

Я беру трубку у Фрэнка, называю себя, объясняю, что да, я здесь, с Фрэнком, и все еще оцениваю, что с ним, и нет, прямо сейчас нам скорая не нужна. Я благодарю того, кто принимал звонок, и отключаюсь. Протягиваю телефон Фрэнку — он хватает не глядя.

— Хорошо, Фрэнк. У вас грудь болит. Расскажите.

* * *

Фрэнка знают все. Большинство из наших не единожды у него бывали. Те, кому не довелось, наслышаны о его репутации. Для тех, кто работает в местных бригадах скорой, он, равно как и многие из тех, кто на него похожи, не то словно клякса на карте, не то как награда на мундире.

— На прошлой неделе три раза к Фрэнку ездил.

— Два вызова подряд от него получили. Оставили его дома. Заехали за угол, загорелся зеленый — и тут нас так обратно и отправили.

— Вы его забрали?

— А как иначе? Он и дальше собирался перезванивать.

Фрэнк невысокий, плотный и бородатый, но лишь телесно, а его комплекция странно контрастирует с его подростковой сгорбленной осанкой и его манерами. Он беспокоен и нетерпелив, как будто весь мир против него сговорился.

Если снять слои разочарования, под ними обнаружится, что Фрэнк раз за разом сетует на одно и то же: некие люди не сделали того, чего он от них хочет.

Он обычно звонит с болями в груди: знает, что от этого не отмахнутся. Но до сих пор никто не находил никаких нарушений в его сердце или легких. Не то чтобы не пытались: он один из тех пациентов, на ком все еще могут оставаться наклейки от предыдущей ЭКГ или ватка, приклеенная пластырем к изгибу локтя там, откуда у него брали кровь на анализ. Он моложе меня и физически здоровее, и если Национальная служба здравоохранения не утратит теперешний облик, вполне возможно, что Фрэнк так и будет вызывать скорую за скорой каждый день еще лет сорок.

Он сводит с ума, но без злого умысла. Манипулирует, но не угрожает. Так пес никогда не кусает, но у вас на виду раз за разом писает на ковер — как раз когда вы собираетесь выйти из квартиры, — словно хочет сообщить: «Ты за меня в ответе. И пренебрегать мной не можешь. Не оставляй меня здесь одного». Своевольный, беспардонный, но вдобавок нуждающийся и неотвязный. Потребности у него подлинные, только направлены не туда.

Сколько же я трачу времени, пока разбираюсь с людьми вроде Фрэнка, — больше, чем я мог бы себе представить в начале карьеры. Мы почти никогда не отказываем — а это в нашей работе подводный камень. Возможно, я был наивен, не видел, что этой части рутины мне не миновать, но я никогда и не думал, что один пациент сможет отнять столько времени моей жизни: по-моему, на этой неделе Фрэнка я видел чаще, чем родных детей. Возможно, ничего удивительного в том, что зловредные ночи вроде теперешней вызывают к жизни давние вопросы — мне их время от времени и вслух задают: рад ли я, что сменил карьеру? этого ли я ожидал? а что если мне когда-нибудь вернуться? Вопросы бывают и не такими затертыми: о чем только, эх, я думал, когда променял хорошую, удобную работу в офисе на эту?

В такие моменты я размышляю, до чего сокрушительна для любой социальной жизни посменная работа: вечера при ней так редко хоть что-нибудь значат. Но затем я кладу на другую чашу весов то, сколько и какой практической пользы можно из нее извлечь ради заботы о детях. Туда попадет заветная возможность брать выходные, когда другие работают, — и отвозить детей в школу, или оказываться единственным зрителем на утренних сеансах в кино, или по будням закупаться в супермаркетах одновременно с лихими шайками пенсионеров. Но на ту же чашу весов ляжет и точное — до наглости — отображение такого развития семьи, где, по сути, у двоих родителей-одиночек общие дом, постель и дети, но ни разу не единая жизнь.

Когда я на работе, то мог бы ценить свободу бывать там и тут и даже время от времени ездить по встречной полосе — но против этой привилегии окажется вот что: я встал в половину пятого утра, чтобы попасть на работу, и большую часть дня буду прикидывать, где я в следующий раз смогу сходить в туалет.

Конечно, так оценивают любую работу, дело-то обычное, нечто вроде этого может сказать себе каждый. Тем не менее подозреваю, когда друзья спрашивают, рад ли я, что так лихо все поменял, они жаждут узнать о тонкостях: ощущаю ли я удовлетворение, достигаю ли душевного равновесия; рискну предположить, что они правда хотят знать: чувствую ли я себя более довольным, более цельным, чем раньше?

Ответ прост, и я убежден, что он верен почти для любого: зависит от того, когда спросить. Если я только что приехал в лабораторию катетеризации сердца с пациентом, у кого сердце остановилось на рабочем месте, а теперь он жив и дышит, и сердце ему вот-вот подлечат, тогда я должен сказать, что мне здесь очень приятно. Чистейшее удовольствие приносит работа в такой момент, лучше, считай, не бывает. Есть, однако, и другая сторона медали: когда воскресным утром, около семи, я через ветер и дождь еду к себе домой на велосипеде, а тринадцать часов смены я провозился с каким-нибудь грубым, склочным, подвыпившим паникером, и все, о чем я могу думать, — это «мои-то друзья, раз они совершенно другое в жизни выбрали, по уютным кроватям нежатся, даже еще и не просыпались», тогда мне приходится осознать, что я перебираю последние из тех вопросов о перемене работы (вроде «О чем я только думал?») — и повторяю их мысленно.

* * *

— Вы ж должны меня забрать.

— Вы о чем?

— Отсюда. Ну? Забрать меня отсюда.

— Куда?

— Обратно, на старое место.

— Фрэнк, но почему?

— Они обо мне не заботятся.

— Кто?

— Сотрудники. Местные!

— Не заботятся как?

— Они меня изводят. И еду мне не готовят.

— А предполагается, что должны готовить?

— И они всегда спят, ну?

— Сейчас-то — не спят. Я их только что внизу видел.

— Вы не ради них приехали!

— Я знаю.

— Почему вы всегда за них?

— Никто ни за кого, Фрэнк. Когда они спят?

— Ночью.

— Правильно.

— А я-то в это время беспокоюсь.

— Фрэнк, здесь попечительство, поддерживающее проживание. Еду они готовить не должны.

— Вы же меня не слушаете, а? Я на старое место хочу вернуться.

— Там было лучше?

— Да. Они обо мне больше заботились.

— Так почему же вы переехали?

— Выгнали.

— Почему же выгнали?

— Я сотрудникам грубил.

— Ага.

Он прямо так и говорит. Не пытается подсластить пилюлю.

— Вот как… Вы буянили?

Он качает головой:

— Я ругался на них и кричал. Ну? И поломал там кое-что.

Когда в последний раз я пришел к Фрэнку, то заказал машину, чтобы отвезти его в отделение неотложной помощи. Была ночь, стояла зима, и пациенты часами ожидали, когда приедут бригады. Фрэнк беспокоился и огорчался и хотел обратиться к врачу. Он на такси приехал в больницу, вернулся домой и снова позвонил в 999. И сказал следующему фельдшеру, что ему нужна скорая.

— Когда я в такси, то не чувствую себя в безопасности.

— Почему?

— А если по дороге что-то случится?

— А что, по-вашему, может случиться?

— Да что угодно! По мне, так не безопасно там.

Большинство людей плели бы такие байки, чтобы завоевать расположение слушателя. Но только не Фрэнк. Присущая ему откровенность попросту впечатляет. Кажется, стыд ему вовсе не помеха. Похоже, что и поведение его никак не сдерживается стыдом. За ним ухаживали люди, он оскорблял их, он об этом рассказывает — и хоть бы дал понять, что ему неловко; он пришел из больницы домой, снова вызвал скорую, чтобы она отвезла его туда же, — и хоть бы внешне смутился. А зачем? Здесь же нечего защищать, объяснять тоже. Скорее, похоже на то, что он все просит-умоляет — и подкрепляет слова доказательствами.

— Почему же вы грубили, Фрэнк?

— Они свою работу не делали. Ну, я и злился.

— Разве здесь вас не то же беспокоит?

— Нет! Там лучше было. У меня комната была рядом с кабинетом. Я мог их дозваться.

— Ночью? Когда вы волновались?

— Здесь-то им все равно. Они же ничего не делают! Я бы умереть мог, они и не глянут.

— И часто вы их зовете?

— Когда нужны, только тогда и зову.

— Но кабинет-то внизу?

— Вы же с ними только что виделись, так? Да, внизу — вы же говорили с ними только что! Когда поеду в больницу, скажу им. Пусть перевезут меня обратно на старое место, они же обязаны.

— Вы ведь знаете, Фрэнк, что они вас не повезут. Знаете же?

— Тогда на новое место куда-нибудь.

— Фрэнк. Отделение неотложной помощи не для этого. Они с этим помочь не смогут.

— А вы тогда здесь зачем?

— Я?

— Ну да. Вы. Что-нибудь делать-то будете? У меня же грудь болит.

— Я вас осмотрел, Фрэнк. Там все в порядке.

— У меня в груди давит. Совсем давит, ну? Я же чувствую: если вы мне скорую не вызовете, правда будет плохо.

— Например, как?

— Не знаю. Как-нибудь плохо.

— Давайте-ка мы с менеджером словом перекинемся?

— Словом, словом, словом! Все вы, люди, так — и всегда!

— Я знаю. Утомляет, правда же? Простите меня, Фрэнк. Кому вы теперь звоните?

Фрэнк снова вынимает телефон.

— Здравствуйте, Марвин? Алло? Ой. А где Марвин? Ладно, а кто говорит? Да-да? Нужно, чтобы меня отсюда вывезли. Сегодня вечером. Вы должны перевезти меня обратно на старое место. Я здесь еще раз ночевать не собираюсь. Заберите меня сейчас. Со мной тут фельдшеры. Мне нехорошо. У меня грудь разболелась. Я на взводе, ну? Прямо чувствую: что-то плохое случится. Кто-то должен с этим разобраться.

Разговор с заместителем Марвина — кажется, социальным работником, — идет теми же путями, где мы уже бывали: магистралями — они изрядно выбиты обидами Фрэнка; кольцевыми развязками, где можно выбирать из предложенных решений то или другое — но он их не примет; слепыми тупиками его упорства и решений, которые он принял сам; и наконец, аварийными остановками, где он, не получив желанный ответ, будто бы катапультируется из разговора — то выключив телефон, а то прорываясь бурей, словно каскадер из тонущей машины. На этот раз с ним говорил социальный работник, но мог быть его двоюродный брат, отец, врач общей практики, куратор. Он ищет союзника, хоть кого-то, чтобы в нем не усомнились, но сегодня он как будто бросает мяч — а никто не ловит.

Люди, окружающие Фрэнка, пытаются помочь ему справиться с трудностями жизни — но пока никому ничего не удалось. На самом деле практически все, с кем Фрэнк взаимодействует, в какой-то мере за него отвечают. В некотором смысле ему еще как повезло, что эти общественные связи налажены. Но также на его примере можно увидеть, к каким пагубным последствиям приводит извне организованная жизнь на чужом попечении. Он чуть ли не полностью зависит от других людей, а собственных обязанностей у него почти не осталось. Ему редко приходится создавать, заботиться, сотрудничать, зарабатывать, а значит, он не вкладывается в обычное человеческое общение, ничего в нем не дает и не получает. Словно он ребенок и ему не нужно взрослеть, а как бывает иначе, он не знает.

По мне, так самое изнурительное — именно это несоответствие. Лучше дайте мне остановку сердца в любой день недели: я же мало-помалу все сильнее чувствую, что и по тупикам, и вокруг да около хожу уже не в переносном смысле, а все более и более наяву. Так можно устать под конец действительно долгой дороги — не считая того, что, когда, завершив этот маршрут, вы съедете на обочину и выключите зажигание, обнаружите, что вернулись туда, откуда начали. Я хочу взаимодействовать с Фрэнком плодотворнее, чтобы влиять на него хоть сколько-нибудь, но, похоже, ничего не сработает: как угодно проявлять озабоченность — значит подливать масло в огонь. Его и журить-то за что-нибудь без толку: он нисколько не желает меняться.

Меня уже беспокоит, хватит ли терпения. Его все меньше и меньше. Ведь предполагается, что для меня такие встречи — как с гуся вода. Многие коллеги с этой стороной работы уже примирились и дружелюбно толкуют о частых звонках — даже если в глубине души знают, что эти обязанности далеки от нашей намеченной цели.

Я вижу, насколько это облегчает жизнь, — но попросту не уверен, что смогу и дальше наворачивать и наворачивать одни и те же замкнутые круги.

Я думаю о тех случаях, когда я часами уговаривал сложного пациента и помогал ему, — и о том, сколько душевных сил на это тратил и каким вычерпанным оставался в конце. Я думаю и о том, как на следующий день оказывался в иной роли, надевал домашний халат — а потом обнаруживал, что у меня-то никакого терпения нет, когда дети говорили, что я купил не тот хлеб, что они больше не едят сыр и что сегодня они собираются пойти в школу босиком или не ходить вовсе. Я думаю о том, как помалу вспыхивал и сам, и мне стыдно за то, насколько причина вспышки не соответствует цели. Неужели у меня не осталось терпения для тех, чье благополучие заботит меня не по долгу службы, а куда сильнее? Не дай Бог, что-то на самом деле случится в моей жизни — и истерика обрушится на пациента. Тогда где я буду? Интересно, это обычные колебания для так называемой помогающей профессии — или более постоянная, изнурительная перемена характера? И если да, то готов ли я принести подобную жертву?

Будь здесь роман, он бы содержал какой-нибудь вывод. Вспышку понимания между нами обоими, между Фрэнком и мной. Не перевоплощение, а урок, изменение, надежду.

Жизнь, однако, может быть беспощадной. Мы стоим на своем, словно держим друг друга на мушке, пока Фрэнк не бросит оружие.

— Забудьте. Все забудьте. Я ухожу.

— Хорошо, Фрэнк. Если вы так хотите.

— Еще с вами увидимся.

— Не сомневаюсь.

Перестрелка на улице — пугающе обыденное дело

Если не касаться аварий на магистралях, то больше всего общественность удивляется, беспокоится и испытывает уважение, когда «скорую» вызывают на ножевые и стреляные раны. Легко понять, почему. Это случаи, где фельдшеры становятся такими, какими люди видят их по телевизору: на самом-то деле мы другие. О таких вызовах коллег спросят на следующий день, они могут появиться в новостях.

Некоторые, так уж повелось, жаждут пугаться и восхищаться; насильственные нападения такую жажду утоляют. А вдобавок те же люди беспокоятся о том, как часто в современном обществе нападают; сетуют, что-де молодые бессмысленно гибнут; гадают, связаны ли жертвы с бандитскими шайками, с организованной преступностью, принимают ли наркотики; сокрушаются о лишениях и неравенстве — и, конечно, опасаются, что кто-нибудь знакомый пойдет по кривой дорожке. Все это только усугубляет и потрясение, и благоговение.

Что же до бригад скорой, скажу начистоту: кое-где происшествия с холодным и огнестрельным оружием могут быстро стать вполне обыденными. Поначалу их воспринимают как «важные поручения»: ведь они выходят за пределы опыта большинства людей. Но время идет — и отчетливее кажется, что все повторяется и, осмелюсь заметить, становится заурядным. Возможно, потому что на зов о помощи отвечают бурно — и часто несоразмерно тому, насколько опасны раны: армада машин «неотложки» может примчаться на место происшествия и обнаружить страдальца с порезом на руке. А то и потому, что даже когда раны серьезны, мы редко лечим помногу: даем кислород, перевязываем, вводим внутривенный катетер, быстро отправляем в подходящую больницу — и нас как не бывало, стоит только глазом моргнуть.

Колотые и стреляные раны могут в то же время принести неразбериху: хлопает сигнальная лента, воют сирены, светятся мигалки. Но и это все там, где требуется неотложная помощь, скоро становится обыденным, как смена приливов и отливов.

* * *

Место происшествия описывают нам ясно (такое даже непривычно).

МУЖЧИНА, ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН. ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ РАНЕНИЕ. НЕ ДЫШИТ.

Это застает меня врасплох. Я перечитываю. Нет, сомневаться не приходится.

Я уже на машине скорой, мы едем по ночным дорогам, вот мы и на полпути. Первую половину смены ничего особенного не делали — привозили пациентов в приемный покой, направляли остальных к врачам общей практики. Мы не загоняли себя до пота, и я поспорил бы на любые деньги, что так же пройдет и остаток ночи. Но это лишь доказывает: если на выходе нажать зеленую кнопку, никогда нельзя ручаться, что за этим последует.

Ехать нам еще мили две. Там местный ночной клуб, и у него худая слава, и стоит он у перекрестка и культур, и почтовых индексов. Место назначения нам указали за несколько сотен метров, там уже безопасно. Мы направляемся туда и еще с одной бригадой и машиной ждем, когда позволят подойти.

Такой странный зазор бывает всегда. Случилось что-то плохое, кто-то срочно нуждается в нашей помощи. Мы на взводе, не знаем отдыха, готовы включиться в дело. Но мы ждем у себя в машинах, пока кто-нибудь не прекратит эту заминку. По радио играют веселую популярную песенку. Люди проходят мимо и смотрят на нас удивленно.

— Почему они не с пострадавшим? Я-то думал, врачи из скорой прямо бегом бегут…

Издали мы видим, как вспыхивают синие мигалки. А минутой позже нам передают:

ПОЛИЦИЯ НА МЕСТЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОДЪЕЗЖАЙТЕ.

Фельдшер быстрого реагирования и еще одна бригада срываются с места. Мы с напарником спешим за ними к клубу.

Место действия освещают лампы ближайших закусочных и заведений, торгующих на вынос. Улицу заполонили полицейские — и, когда мы появляемся, они оттесняют зевак назад. Так все и разворачивается. Мы находим пациента в переулке между рядами припаркованных машин. Полицейский фургон стоит на перекрестке — он перекрывает проезд и отбрасывает немного света на сумрачное место происшествия.

Здесь уж очень шумно: кричат, командуют толпе, что делать, неустанный грохот доносится с дальней дороги. Мои коллеги опускаются на колени вокруг пациента — на асфальт, посреди проезжей части, под синей мигалкой. Один из полицейских нажимает пострадавшему на грудь. Аптечки первой помощи, медицинские чемоданчики и кислородные баллоны кое-как разложены по кругу. Одежду пациента разрезают, когда мы появляемся. Крови совсем немного.

Наш коллега на машине появился всего на несколько секунд раньше нас, но он уже приложил электроды и надел на пациента маску мешка Амбу. Вызов передали верно: пациент не дышит.

— Мы улавливаем ритм: ЭАБП, электрическая активность без пульса. Ритм вполне рабочий, но я не могу ощутить пульс. У пациента во рту немного крови. Может ли кто-нибудь вытянуть ее аспиратором?

Кто-то передает аспиратор. Полицейские из Отделения вооруженного реагирования рассказывают нам, что они знают:

— Упал он вон там.

— Может, дважды стреляли, мы не уверены.

— Когда мы его нашли, не дышал.

— Мы его на спину положили, открыли дыхательные пути, начали сердечно-легочную реанимацию.

Один из моих коллег продолжает непрямой массаж сердца. Фельдшер быстрого реагирования остается около головы пострадавшего.

— Может кто-нибудь передать мне мою упаковку — вон ту, с трубкой для интубации? Буду вводить iGel, надгортанный воздуховод. Кто-нибудь дотянется?

Я хватаю сверток с катетерами и опускаюсь на колени возле правой руки пациента.

— Команду травматологов звали?

— Прямо сейчас связываемся. Они за пять минут отсюда.

Я оборачиваю жгут вокруг бицепса пациента — и проступает вена на сгибе локтя. Я выбираю самый большой катетер из тех, какие захватил, и думаю, что когда приедет команда травматологов, нам, скорее всего, понадобится кровь (мы же даже не знаем, какие именно у пациента раны) — а потом очищаю руку и ввожу катетер в вену. Я закрываю его, промываю, прикрепляю к коже, потом подсоединяю контейнер с раствором к капельной камере, заполняю ее, открываю выходной порт и проливаю раствором трубочку. Я передаю контейнер одному из полицейских:

— Вас не затруднит побыть стойкой для капельницы?

Он забирает контейнер. Медик около головы закрепляет воздуховод и прослушивает стетоскопом: воздух поступает в оба легких. Пора разбираться с сердечным ритмом.

— Остановитесь-ка все на секунду. Быстро проверим ритм.

Мы смотрим на экран. Шум и грохот не смолкают.

— Ага, на экране ритм виден. А пульс мы прощупать можем?

— Парни, проверим пульс по трем точкам.

— Ну как?

— Каротидного[15] нет. Феморальный[16]? Радиальный[17]?

Нам приходится кричать, чтобы друг друга услышать.

— Нет.

— Нет.

— Ладно, давайте продолжим.

— Погодите, парни. Пока мы не начали снова, может, мы его посадим и проверим, что со спиной?

И вот мы беремся за руку, за плечо, за голову, и приподнимаем его, и усаживаем, и быстро проверяем, есть ли на спине раны.

— Все чисто. Ничего нет.

— Хорошо. Кладите обратно. И давайте продолжим.

И мы снова нажимаем нашему подопечному на грудь.

* * *

Я ничего не знаю об этом человеке — и был бы рад и впредь ничего не знать. Я вижу, что он молод, ему около двадцати, он здоров на вид, у него вся жизнь впереди. Я едва смотрю на его лицо, потому что это не поможет. Мне не нужно знать, есть ли у него братья-сестры или свои дети; учится ли он в колледже, или он начинающий музыкант; попался ли он в эту передрягу, потому что кто-то обознался, или в него метили за компанию — или он хорошо знаком полиции.

Тому, кто на передовой, нужна выносливость; действительность не следует подпускать дальше вытянутой руки. Имена не нужны; детали ни при чем. Психологически экстренное реагирование и «нормальная» жизнь сильно друг от друга отстоят; мало где этот зазор виден больше, чем когда вызывают на колотые или стреляные раны, — и я не уверен, что сравнение выставит нас в хорошем свете. Пытайся мы расстроиться, нашли бы в деле подходящие особенности, искали бы возможность отождествить себя с участниками, учитывали бы, что здесь наша общая беда. Однако вместо этого многие склонны отводить взгляд от привычных мелочей — не сопереживать, а наоборот, — потому что если оборвать, как шелуху, разные выразительные признаки, останется лишь пациент — и ему нужна забота, как и всем прочим.

Есть ли в такой реакции что-то бессердечное? Мы просто расчетливы — или же отказываем себе в основополагающей человеческой отзывчивости? Нас и правда так мало заботит личность того, кого мы лечим? Начни я беспокоиться из-за того, что эта работа наводит оцепенение на образ мышления любого, кто отвечает на неотложные вызовы, как такового, и меня самого в частности, тогда это оказалась бы очевидная отправная точка — потому что случилось нечто, чего я отроду не ожидал. Скитаясь там и тут, я испытал из ряда вон выходящее, был там и видел то, где и что не мог представить раньше. Теперь я знаю больше о многих вещах, что происходят в мире, но только и надежды у меня поубавилось, да и благодушия — тоже. И теперь я беспокоюсь о том, что меня прежнего перековало и перекорежило в нечто бесчувственное, что я новый, хоть и стремился к лучшему, пресытился смертью и стал к ней равнодушен.

* * *

Внезапно вокруг становится тихо.

Мы все лечим, но теперь с новым чувством — более собранно. Непрестанный грохот прекратился, и нежданная тишина напоминает мне, как же может изматывать шум. Все замолкает в тот самый миг, когда появляется команда травматологов — двое докторов в комбинезонах, фельдшер и наблюдатель. Они внушительны, и лучатся многими знаниями, и источают пронизывающее нас умиротворение: ведь они берутся за дело — и нимало не беспокоятся, не пугаются — и все налаживается. И к тому же во время последней проверки у пациента был пульс.

Это означает, что нам следует перестать реанимировать пострадавшего, и мы готовимся его перевозить; но сейчас не такой миг триумфа, как мог бы быть. Все по-прежнему выглядит очень уж безнадежно. Будь пациент ранен иначе, мы могли бы сделать и больше. Обширную кровопотерю пришлось бы восполнять целиком, а рану — залечивать. Проникающее ранение в грудь может потребовать игольчатой декомпрессии — лечебного прокола: его наносят, чтобы высвободить воздух, если он оказался заперт в плевральной полости и мешает расширению легких и кровообращению.

В самых серьезных случаях врач-травматолог может вскрыть грудную клетку и попытаться совершить несколько быстрых хирургических приемов, что называется, «прямо на обочине» — в месте настолько далеком от операционной, как только можно. Это последние, отчаянные, экстренные способы лечения, их применяют, когда смерть вот-вот возьмет верх и одолеет: тогда приходится совершать нечто исключительное; но ничто подобное сейчас не показано: все, что мы можем сделать, — стабилизировать и переправить в травматологический центр, а дальше лечить нашего подопечного будут уже там.

Команда травматологов интубирует пациента, и мы перемещаем его в машину скорой, чтобы перевозить. Важнее всего — действовать размеренно и плодотворно, а не отчаянными рывками. У пациента по-прежнему есть пульс, то есть и реанимируем мы его пока что вполне успешно, но мы не совладали с изначальной проблемой (а ведь она, и это важнее всего, довела пациента до остановки сердца) — не устранили повреждение, нанесенное пулей.

Когда травматологи закрывают двери машины и уезжают с мигалкой, меня одолевают сомнения: выживет ли пациент. Вот еще одна молодая жизнь, оборванная в мрачном и обыденном уличном нападении — не из-за причуды природы или дикого стечения обстоятельств, но из-за рядового выбора какого-то человека. Когда еще конец жизни оказывался таким приземленным?

* * *

Пока я пишу эти строки, нож и пуля (и насилие, связанное с ними) снова правят бал в новостных заголовках. После недавнего всплеска смертельно опасной поножовщины политики и правоохранительные органы некоторое время обращались с публичными заявлениями — и разные заинтересованные стороны комментировали совокупные причины таких преступлений и заковыристые вопросы того, как можно и должно с ними бороться.

Для служб неотложной помощи и травматологических больниц подобные насильственные нападения — некая мрачная константа, ставший нормой произвол: он не прекращается — и в нем бывают случайные всплески, а в целом кажется, что он неумолимо возрастает. Часто, как нам говорят, активность достигает пиков, когда одно за другим следуют взаимосвязанные происшествия или ответные нападения.

У нас вроде бы все обо всем знают — но едва ли не все противоправное, о чем я говорю, теряется на заднем плане жизни, — возможно, лишь изредка что-то попадает в новости, а если кого-то и беспокоит, то лишь кое-где. Люди дружно сходятся во мнении: хотя все случается у нас на улицах, в наших малых и больших городах, оно же по большей части ограничено субкультурой хулиганов и наркоманов — и даже «обряды перехода» оттуда сюда (или наоборот) уж очень мутны и невнятны. Иногда вечером меня заносило туда, где совершили серьезное нападение, — и я ожидал, что завтра все точно попадет в новости, и обнаруживал только, что событие не упоминали даже мельком, и недоумевал: чего же не хватило. Однако временами возмущение все же достигает наивысшей точки — когда один кризис пересекается с другим и от такого повторения настолько тяжело, что это, кажется, требует отклика.

СМИ говорят, а люди все больше волнуются, очевидно, из-за того, что преступники нападают все чаще — и убивают тоже. Но речь не только о количестве; я еще чувствую: сила беспокойства людей и выразительности СМИ связана с типами нападений и с намеченными жертвами, — и все это дает понять, как близко беда подошла к тому, что мы называем мейнстримом. Если можно усмотреть, что в очередной стычке сводят счеты две шайки или давние соперники, то те, кто узнает о случившемся, вероятно, обеспокоится, но стычка не станет для них потрясением, потому что противники не вторгнутся в открытый опыт тех, кого больше и кто живет более традиционно. Иначе говоря, об одних жертвах мы, кажется, волнуемся сильнее, нежели о других.

Эта тенденция несколько беспокоит, потому что, судя по всему, жертвы образуют своего рода иерархию. Однако мы можем, вероятно, опознать здесь вполне обычную человеческую реакцию. Неважно, в чем главная причина: в предубеждении, в общем опыте, в некоторой предвзятости СМИ или в наших собственных невысказанных предположениях, но в основе этого феномена — определенно простое самосохранение. Мы определяем, нужно ли нам беспокоиться об этих происшествиях как заинтересованным, но отстраненным наблюдателям, или как людям, которые однажды могут столкнуться с их последствиями. Плохие новости станут тем хуже, чем ближе они подходят к дому.

Здесь парадокс: когда случается нечто связанное с нарушением закона, нас это несколько утешает — ведь такая связь объясняет все и отодвигает опасность чуть дальше от наших парадных дверей. Мы можем сказать себе: мол, нам ничего не грозит — ведь мы-то не вовлечены в мир, где такие безобразия случаются, и не намерены вовлекаться, если правда сможем.

Через то же самое во многих смыслах проходят сотрудники аварийных служб. Если встречаться лицом к лицу с последствиями обыденной кровожадности и повседневного насилия, простой способ как-то обходиться со всеми этими кровопролитиями — словно бы класть их в коробочку с простой, недвусмысленной подписью. Многое из происходящего неприятно, потому что до него рукой подать: оно случается на улицах — а совсем рядом наш уютный дом или работа, и наши дети ловят школьный автобус, и наши родители ходят в аптеку или в магазинчик на углу. Нам нужно объяснение, за которое мы бы смогли уцепиться, иначе мы никогда не выйдем из дома.

Потому если мы слышим, как сообщают, что у нападавшего, судя по всему, преступные связи или что в округе жертву знали хорошо, но все больше с плохой стороны, то вцепляемся в такую новость обеими руками: она помогает нам почувствовать себя немного безопаснее и позволяет жить дальше.

Разумеется, совсем уж в конечном счете, придется задуматься об итогах такой намеренной отрешенности. И еще — о том, хорошо ли это для нашего восприятия мира, нашего взаимодействия с другими людьми, нашего понимания зла и добра и в конечном итоге для нашего душевного здоровья.

Возбужденная зевака оказывается экспертом по героиновым передозировкам

Когда приходится вызывать скорую, есть в этом действии нечто такое, что, кажется, у изрядной части обитателей Британии высвобождает внутреннего щеночка. Это в равной мере развлекает, раздражает, странным образом утешает. Одурманенные, как наркотиком, священным трепетом (ведь довелось поучаствовать в экстренной ситуации!) личности, определенно мыслящие трезво, просто-таки норовят возбужденно прыгать вокруг, словно бы неостановимо тявкать и так доносить до участников свои бесценные предложения и в мельчайших подробностях описывать собственную вовлеченность, — словно ожидают, что им пузико почешут или дадут лакомство из костного мозга.

Когда меня вызывают к женщине в обмороке — немногим позднее полудня, — мне практически не грозит опасность не найти нужное место, потому что пациентка лишилась сознания около здания станции местной железной дороги, весьма оживленной.

Тем не менее пока я заворачиваю, чтобы подъехать, я немедленно ловлю взглядом женщину средних лет — она так и скачет по выделенной автобусной полосе на оживленной проезжей части и описывает огромные круги обеими руками. Даже когда становится ясно, что я ее увидел, вся эта пантомима отнюдь не утихает. Более того, дама, как если бы она стояла на взлетной полосе в Хитроу, принимается размашисто рубить двумя руками воздух, словно дает мне понять, куда приземляться, то есть парковаться.

Следует признать: временами я был бы благодарен за то, что мне четко указали путь. Искать квартиры без номеров в густонаселенном районе-новостройке часа в три утра — одно из тяжких испытаний для того, кто работает в одиночку и едет на машине. Но когда кто-нибудь настолько безоглядно вживается в роль доброго самаритянина, что в час пик начинает прыгать, как Тигра из «Винни-Пуха», да еще прямо в плотный поток машин, это наводит на мысли, что здесь придется заниматься не только пациентом.

Добро пожаловать на многолюдный школьный двор! Представьте, что мама машет вам с его дальнего конца и окликает вас по имени — а когда вы не отвечаете, продолжает даже громче и пронзительнее. Любой уважающий себя подросток поведет себя ей наперекор.

И насколько естественно для подростка бунтовать, настолько же сейчас я, признаюсь, делаю, как принято (даже, может быть, прописано в правилах): я проезжаю женщину, так пылко машущую мне руками, и паркую машину в десяти ярдах дальше по дороге.

И не успеваю я выключить двигатель, как она оказывается совсем рядом — и вот уже открывает дверь с моей стороны.

— Разве вы меня не видели? Я же вам махала.

— Ах да. Спасибо. Я хотел бы, чтобы здесь осталось немного места для скорой.

— Разве вы не на скорой?

— Для большой скорой.

— О, понимаю. Ладно. Та женщина прямо тут. Кажется, дышит, но в себя не приходит.

— Хорошо, только дайте мне все взять.

Я открываю багажник.

— Вау! Так много всего нести. Вы ведь прямо как передвижная больница, да? Я могу чем-нибудь помочь?

— Спасибо.

Я подаю новоявленной помощнице самую легкую из трех сумок, и она рысью убегает к пациентке, пока я шагаю следом более размеренно. Бригады скорой прилагают все возможные усилия, чтобы не демонстрировать чрезмерное рвение (по правде говоря, у некоторых лучше всего получается именно эта часть работы). Но работники скорой помощи так редко переходят на бег не только из соображений солидности: благоприобретенные манеры так же хорошо помогают сохранять спокойствие, когда с десяток зевак возбужденно выкрикивают советы, как и врожденное хладнокровие. Как всегда в нашей работе, мы таким образом играем свою роль.

На мощеной пешеходной дорожке за пределами станции, распластавшись, навзничь лежит пациентка; охраняют ее трое прохожих и моя новая помощница. Всем им неймется (словно перед дверью туалета!) — до того они заинтересованы в том, чтобы выглядеть полезными. Одновременно с этим поток пассажиров катится мимо нас туда и сюда: им легче от того, что кто-то еще нарушил свои планы ради того, чтобы сделать все правильно.

Первое, что я замечаю: грудь пациентки поднимается и опускается. Хоть это хорошо. Второе — что позади нее две переполненные дорожные сумки, что на ней плотное пальто и еще несколько слоев одежды — хотя сейчас теплый летний день. Я ставлю наземь мою сумку и дефибриллятор, и опускаюсь на колени рядом с пациенткой, и прощупываю пульс на ее запястье.

— С ней все в порядке?

— Как вы думаете, что не так?

— Мы все сделали правильно?

— Что же вы делаете?

— Я не могу поверить, что люди просто проходят мимо!

— Мы что-нибудь можем сделать?

— Вы же поможете ей, правда?

Возможно, моя подопечная моложе меня, но она перенесла тяжелые испытания — те, словно вехи истории жизни, обозначены у нее на лице, зашифрованы в ссадинах и ранках, — и потому она на вид гораздо старше. Эта женщина исхудала настолько, что впору называть ее истощенной, она бледная, с немытыми истончившимися волосами, некоторых зубов у нее не хватает. На шее и подбородке можно заметить серые разводы, словно с нее снимали отпечатки пальцев, а левая скула как-то отдает в желтизну и наводит на запоздалые раздумья о том, что недавно ей подбили глаз. Руки у нее не слишком чистые, ногти потрескались и обведены грязью, худое предплечье расцвечено синяками и самыми разными шрамами — все это подсказывает, что случилось сегодня.

— Скажите нам, что происходит. Пожалуйста.

Двое из моих радушных опекунов уже увидели шанс покинуть нас, но другие две слишком сильно вложились — с чего бы им брать и уходить прямо сейчас. Они следят за каждым моим движением.

Я чуть пощипываю пациентку за мочку уха, нажимаю стержнем ручки на ногтевое ложе, сжимаю мышцу над плечом — нет ответа. О том, что женщина дышит, напоминают запоздалые содрогания. Я не могу уловить запах алкоголя, не вижу на ней никаких свежих ран.

— Вы не собираетесь хоть что-нибудь делать?

— Разве вы ей не поможете?

Я поднимаю на них взгляд.

— Извините?

— Вы, кажется, ничем особенно и не заняты.

В какие-то дни это бы меня добило. У меня в голове внутренний голос забормотал бы что-то там про несведущих зевак. И честил бы на все корки их легковозбудимую отзывчивость и возникающие из-за нее помехи, а сам я все равно слегка улыбался бы и благодарил их за помощь. Никто не стучится в дверь кабины пилотов и не предлагает самостоятельно повести самолет только из-за того, что попали в небольшую турбулентность. Но власть толпы занимает порядочную часть жизни скорой, и сегодня я в силах увидеть суть этого сводящего с ума воодушевления: группа обеспокоенных личностей, полностью захваченных в сиюминутное происшествие, подстрекают друг друга — и отбрасывают тень своего беспокойства на взъерошенного медика, откликнувшегося на вызов. Не могу сказать, что я их в чем-то виню: они вообразили себе героического спасителя, а не меня — я-то вовсе их разочарую. Но не все потеряно. Я вот-вот сделаю их день счастливым.

— Хорошо, дамы. Мне прямо сейчас понадобится ваша помощь. Вас не затруднит?

Обе ретиво кивают в ответ.

— Конечно, конечно.

— Только скажите, что делать.

Как было бы просто огрызнуться в ответ! Но ладно уж, пусть почувствуют себя полезными — лучше я поступлю так.

— Вы поможете мне положить ее на бок?

Пожалованные великой милостью, они неуверенно опускаются на колени около пациентки и следят, что же буду делать я, — чтобы убедиться, что они не спутали слова своей роли. Все втроем мы поворачиваем пациентку на правый бок лицом ко мне, сгибаем ей руки и ноги, как у бегущего проволочного человечка: так она не перекатится назад. Ее конечности гибкие, податливые, словно бы пластилиновые.

— Можете ли вы за меня вытянуть ее руку из рукава? Хорошо. И изогнуть наверх, а потом ей под голову? Куртку, не руку… Превосходно.

Я нажимаю на челюсть пациентки, чтобы она открыла рот, и просовываю изогнутую трубку воздуховода поверх ее языка, и поворачиваю так, чтобы воздуховод попал куда надо. Он оказывается у задней стенки глотки и своим изгибом придерживает язык, чтобы тот не причинил моей подопечной вреда.

— Вы так делаете, чтобы у нее язык не запал?

— Вроде того, да.

Раз моя подопечная терпимо относится к такому вторжению, не кашляет и не выталкивает трубку наружу — значит, она глубоко без сознания.

— Ага. Передайте, пожалуйста, сумку.

Я вынимаю чистую маску, соединяю ее с кислородным баллоном, пристегиваю ремешком к голове пациентки — так, чтобы маска дотянулась и до рта, и до носа, потом беру вторую упаковку, там назальная канюля (она понадобится мне, если я буду использовать дефибриллятор), изгибаю ее под носом у моей подопечной и вокруг ее ушей — маленький пластиковый щиток перекрывает женщине губы, и я могу посмотреть на него и быстро оценить, как она дышит.

— Можете поднять ее руку и подержать?

Я оборачиваю манжету тонометра вокруг руки моей подопечной и накачиваю ее, чтобы измерить давление. Цепляю датчик пульсоксиметра пациентке на палец, измеряю температуру в ухе и уровень сахара по капельке крови из пальца. Работаю дальше — и объясняю, что же я такое делаю, и нахожу, к моему удивлению, что когда облекаю мысли в слова, это не отвлекает и не задерживает меня, а помогает упорядочить мои действия. Да еще и помощницы мои, судя по виду, успокаиваются. И, более того, выглядят воодушевленными.

— Так как же вы думаете, что с ней такое нехорошее?

— Что ж…

Мне не очень хочется говорить что-то конкретное.

— Довольно много всего могло случиться.

— Мы подумали: а что, если передозировка героина.

— Ох… и правда…

Я не ставил на кон помногу — и меня обошли, перехватили идею.

— Просто… мы на прошлой неделе обе смотрели ту программу, «Скорую». По телевизору. Вы за ней следите?

— Нет…

— Очень хороший был выпуск.

— Может быть, я тогда работал…

— Вам нужно ее посмотреть.

— Да, может быть, и посмотрю.

— Очень познавательно было.

— Неужели?

— Уверена, она есть на iPlayer.

Я вынимаю и вскрываю упаковку с лекарством. И ищу иглу.

— С какими же людьми они иногда дело имеют!

— Вы не огорчились?

— Еще как.

Две собеседницы собираются подружиться навеки.

— Так или иначе, был человек — ну, там, немного на нее похожий.

Я достаю из упаковки ампулу.

— И он схватил передоз.

— Героин.

— Ужасно.

— Как вы думаете, здесь то же самое?

Я слежу глазами за пациенткой.

— Я бы сказал, весьма вероятно.

— Да неужели?

— Вау…

Предположение подтвердилось; сказать, что дамы получили удовольствие, значит сильно все преуменьшить. Хотя между собеседницами лежит без сознания женщина, они смотрят друг на дружку с явной радостью. Но здесь еще не конец. Они же одним чутьем поставили верный диагноз! Потому у моих помощниц словно выросли крылья — и теперь они переносятся к лечебной части сценария.

— А потому…

— Да?

— …значит, вы собираетесь дать ей наркан?

Я уже примериваюсь к тому, чтобы отломить верхушку ампулы. С нарканом, ну да.

— Извините?

— Вы ведь сейчас дадите ей наркан? Он же так называется, нет?

— Наркан?

— Я уверена, по телевизору его так и называли.

— Точно! Они дали тому дядьке наркан, и он очнулся.

— Дали?

— Вкололи.

— Ну, он очнулся, обругал их всех и ушел.

— Так вы собираетесь дать ей наркан?

Неужели до этого правда дошло? Я уже привык к тому, что человеколюбивые доброхоты машут мне руками, как мельницы — крыльями, с обочины трассы. Внезапные эксперты на месте дорожных аварий тоже мне примелькались. И я научился терпеливо улыбаться, когда члены семьи критикуют мои методы. Да что там, я наловчился даже объяснять: мол, вовсе не пытаюсь пациента отравить — просто предлагаю кое-какое болеутоляющее.

Но ни разу раньше мне не советовали из толпы, какие лекарства давать.

А все твердят: мол, телепередачи не познавательные…

Я сделал инъекцию, и теперь быстро прикидываю, в чем еще может быть дело с моей пациенткой, и не только, чтобы дать понять: вы, мол, аж пару документальных фильмов посмотрели, в нужном месте в правильное время оказались, но и я тут не шутки шучу. Любой гордый продажник не прочь придержать что-нибудь для себя, но здесь, однако, вполне может оказаться, что все обернется иначе и запас мне не понадобится. Хотя многое указывает на то, что любители тут с первого раза срывают джек-пот: у пациентки сузившиеся зрачки, а в кармане у нее я обнаруживаю нечто, по виду — трубочку для крэка; вдобавок, когда я мысленно изучаю ее руки и думаю, не придется ли ставить катетер внутривенно, мне становится ясно, что под кожей через эти вены некогда прошло много всего разного.

Появляется бригада скорой, и я бегло объясняю им, что случилось. Мы берем новобранцев — они включаются в то, чтобы поднять пациентку на каталку, и в этот момент достославный наркан (он же налоксон) внезапно творит чудо: пациентка выкашливает трубку, распахивает глаза, дико оглядывается и мгновенно, за один удар сердца, тянется к карману, выхватывает сандвич и начинает жадно набивать им рот. Мы пытаемся его забрать, но она внезапно обретает силу — отталкивает нас и торопливо, большими кусками продолжает поедать завтрак. Пока мы везем ее к скорой, она постепенно соскальзывает обратно в прежнее оцепенение, и к тому времени, когда попадает в машину, снова никак не реагирует, но в этот раз у нее полон рот плотно смятого хлеба.

Внутри машины медик щипцами вынимает у пациентки изо рта несколько внушительных круглых комков частично пережеванного теста — и ниточки слюны тянутся, когда он скидывает трофеи в мусорку. Он вытягивает аспиратором накопившуюся слюну и закрепляет воздуховод, чтобы держать дыхательные пути открытыми, пока мы вводим следующую дозу как-по-телевизору-показанного наркана. Бригада готовится перевозить пациентку в отделение неотложной помощи.

Когда я выхожу из машины, чтобы они смогли уехать, снаружи, у задней двери, я встречаю взглядом два лица с широко распахнутыми глазами — их хозяйки возбужденно ждут продолжения. Будь у них хвосты, ими бы точно виляли. Но все, чего мои бывшие подручные хотят, — узнать, не оказалась ли их жертва напрасной.

— Спасибо вам за помощь, дамы. Без вас я бы не справился.

Возможно, все зависит от точки зрения. С одной стороны, пациентка так рвалась раствориться в грезах, а стараниями моих помощниц ее прежде времени оттуда выдернут, день ее окажется загублен — она их не поблагодарит. С другой стороны, мои помощницы удостоверились, что их и моя подопечная все еще будет здесь завтра — возможно, чтобы кто-то другой совершил то же, что и они сегодня. В конечном счете они только сделали то, что, как ожидает любой и любая, будет сделано для него и для нее, — прошли лишнюю милю ради человека в беде. И я не могу их за это винить: моя работа вся такая.

Одинокий пациент с саморазрушительным поведением отказывается от помощи

Сейчас раннее утро — и входная дверь открыта; непонятно, в соответствии с ламинированным объявлением при входе или в нарушение призыва:

ВСЕМ ЖИЛЬЦАМ!!

ПОЖАЛУЙСТА, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ ГЛАВНУЮ ДВЕРЬ ОТКРЫТОЙ. СПАСИБО!

Вокруг никого. Вслед за полицейскими я захожу внутрь. На полу кровь: возможно, так и задумано, чтобы на таком блестящем буром линолеуме подобные брызги терялись, но эти капли все еще играют свежим глянцем. Кровавая дорожка ведет вверх по лестнице.

— Эй? Здравствуйте?

Никто не отвечает.

Здесь обширный эдвардианский дом на пару этажей; его порезали на однокомнатные квартиры — и теперь туда набились люди незнакомые и чужие друг дружке; они выходят наружу, только когда путь свободен. На каждой двери тяжелый замок, в холле стопка невостребованных писем; на все, что было там деревянного, когда-то навели блеск — теперь оно пожелтело; а в воздухе постоянно тянет маслом — на нем обитатели дома готовят. На стены из ДСП давно уже прикрепили липкой лентой и другие плакаты с инструкциями: жильцов призывают не проигрывать музыку громко, убеждаться, что они как следует сортируют мусор, правильно вести себя при пожаре.

Следуя за цепочкой кровавых капель, мы поднимаемся по лестнице. На двери комнаты 4 смазанный коричневый отпечаток ладони — значит, нам сюда. И потому полицейские стучатся, а затем берутся за дверную ручку и пробуют открыть.

Дверь открывается, и мы попадаем в дом — словно внутрь шкатулки. Электронагреватель царит в середине комнаты; плита, раковина и разделочный стол стоят у дальней стены; ночник освещает ковер в углу. На полу, на смятом матрасе, сидит, скрестив ноги, лысый, голый по пояс, ни дать ни взять Будда на голодовке, Джеймс, тощий парень лет тридцати, и прижимает скомканную окровавленную майку к левому предплечью. Он поднимает глаза и смотрит на нас, точно мальчишка, обмочившийся на уроке.

— Парни, мне правда жаль.

* * *

Джеймс отводит вверх смятую майку и показывает изодранную руку. Он резал себя около дюжины раз бритвой, он перекрыл тесную сеть сгладившихся старых шрамов решеткой из новых ран: те свежие, и отнюдь не царапины, и обметаны по краям сгустками едва запекшейся крови.

Когда я спрашиваю, какое лезвие он использовал, Джеймс кивает на деревянный стул, заменяющий ему стол: там фирменная новенькая бритва с узким треугольным кровавым пятном лежит поверх футляра.

— Она у вас только одна?

Он кивает.

— Вы не против, если мы проверим?

Он поднимается, чтобы позволить полицейским как следует осмотреть все вокруг, потом садится обратно.

— Джеймс, вы всё это сами сделали?

Он кивает.

— Вы резали себя только в этих местах или еще где-то?

Он качает головой.

— Вы принимали какие-нибудь таблетки? Делали что-нибудь еще, чтобы себе навредить?

— Нет.

— Хорошо. Как вы себя чувствуете, дружище?

— Глупее не придумаешь.

— Вы можете рассказать мне, что случилось?

Джеймс пожимает плечами.

— Да как обычно. Выпил немного. Хреново. Заснуть не могу. Руку себе режу. Ничего нового-то.

— Сколько вы выпили?

— Четыре банки.

— Какие-нибудь препараты?

Он качает головой.

Я изучаю порезы. По большей части они поверхностные и уже закрылись корочками, но некоторые достаточно глубоки, их нужно зашивать. Джеймс может понять, о чем я думаю.

— В больницу не собираюсь.

— Хорошо.

— Так вам сразу и скажу.

— Позвольте глянуть на раны. Вдруг они потребуют особого внимания.

— Не хочу, док, чтобы со мной возились. Нет, вам-то спасибо. Но не поеду.

* * *

То, что случилось с Джеймсом сегодня вечером, — не новость, ничего из ряда вон выходящего, да и он, с другой стороны, не рвется притворяться. Он не пытается передать, что с ним стряслось, не играет в игры и не плетет нам небылицы. Пока я очищаю и перевязываю раны, он смотрит на свои ботинки и рассказывает нам начистоту, не приукрашивая, что здесь творится.

Он страдает депрессией и пьет каждый день, не работает, не общается с семьей, друзей у него мало. Его уже, как полагается, забирали в больницу, он давно себя режет, а с патронажной медсестрой видится (по поводу психического здоровья) каждые две недели. Вот простые факты, ими можно обобщить его жизнь, хватит и полусотни слов: получится вывод о человеке заурядном, живущем в таком окружении и соседстве, где социальное попечение и забота о здоровье не вполне перекрывают друг дружку. Его затруднительное положение не какое-то особенное: подобную историю вы можете услышать между делом — скажем, в новостях по радио, в любой вечер, в любой день недели.

Конечно, тут есть и нечто большее. Джеймс сложил себе мысленно крепкую и незамысловатую картину своих невзгод, даже если такое понимание и не освобождает его от оков. Он говорит просто и, хотя своим поведением и наносит себе ущерб, не склонен себя жалеть.

— Есть ли кто-нибудь, кому мы можем позвонить?

Он качает головой и возится со шнурками обуви.

— Семье?

— Не-а.

— Друзьям?

— Не-а.

— Джеймс, ну должен же быть хоть кто-то.

— Уж точно не мама.

— Мы можем ей позвонить?

Он качает головой:

— Не ответит.

— Она не хочет с вами говорить?

— Как-то так.

— Что если мы с другого номера позвоним?

— Поймет. Даже если не ответит.

— Когда вы в последний раз ее видели?

— Давно. Она же от меня всякого дерьма натерпелась.

— Давайте, по крайней мере, попробуем.

— Нет. У нее и своих забот хватает. Зачем ей такое?

Он машет рукой на все вокруг. О своем пьянстве он говорит кристально честно: мол, чувствует, что зависим от алкоголя, много раз уже пускался во все тяжкие, иногда хочет, чтобы удалось завязать, но в другие дни выпивка — его единственная подруга. Теперь, в тридцать с лишним, он понимает, что да, таков и есть.

— Они все так носятся и возятся с тем, чтобы я был трезвым.

— Кто «они»?

— Да всякие разные. Соцработники. Семья. Ваши ребята. Доктора.

— Уже лечились по программе?

— Не могу сказать, что мне не выпадал шанс.

— Это же не значит, Джеймс, что вы не можете еще раз попробовать.

Он качает головой:

— Есть и другие. Теперь их очередь.

И насчет больницы он непробиваем.

— Они же не знают, что делать с такими, как я.

— Что вы имеете в виду?

— Закроют меня в комнате на шесть часов. И никто мне ни слова не скажет, не станет со мной говорить. А потом, когда я совсем соберусь домой, кто-нибудь войдет и станет вопросы задавать — да я на них уже сто раз отвечал. Они говорят: там «безопасное место». Все, что им нужно, — это убедиться, что я не покончу с собой. Одну вещь очень быстро понимаешь о психиатрической помощи. Никто не хочет с вами дело иметь.

Горькая истина в том, что он прав. Все чаще и чаще нам звонят, если дело так или иначе касается кризисов душевного здоровья. Однако система неотложной медицинской помощи рассчитана на то, чтобы решать проблемы с физическим здоровьем, и, по моему опыту, поддержка психиатрических пациентов, особенно сверхурочная, у нас, скорее, отстает. Раньше многие публично заламывали руки и добивались, чтобы мы занимались и людьми с нарушениями душевного здоровья, а вдобавок обещали нам помочь деньгами и услугами. И кое-что, кажется, улучшилось. Но кто угодно, воодушевленный подобными посулами, едва ли сможет среди ночи добиться помощи для подопечного, который режет себе руки: таких пациентов, скорее всего, отправят в отделение неотложной помощи. И, как объясняют Джеймс и многие другие, это последнее место, куда хотелось бы попасть. В результате пациенты с ментальными нарушениями — мало того, что они нередко и так на самом дне — могут ощутить, словно бы людям, которые им помогают, куда удобнее заниматься кем-то еще.

Точно ли бригады скорой ведут себя так? Надеюсь, нет. Я полагаю: едва ли не все бригады, когда получают психиатрические вызовы, несколько пугаются и беспокоятся, потому что придется разбираться с чем-то вне нашего объема компетенций, — и сожалеют, потому что мы мало чем можем помочь.

Вызов на проблемы с ментальным здоровьем часто стягивается к двум точкам: есть нечто физическое, его видно сразу — таковы передозировка, самоповреждение, боли в груди; а за ними, в глубине — психологическая проблема. Хотя за причиной вызова кроется сущая бездонная бочка с эмоциональными и социальными сложностями, физическая составляющая в норме попадает на первое место. Если у кого-то передозировка или кто-то сам (а то и сама) себя ранит, сначала таких людей должен освидетельствовать врач и оказать медицинскую помощь, а только потом придет черед психиатрических служб; бригады, занимающиеся психическим здоровьем, даже не будут иметь дело с пациентами под действием алкоголя или наркотиков. Это рассогласование неизбежно замедляет, а то и вовсе закрывает пациентам доступ к той части системы, которая принесет им наибольшую пользу.

Возможно, никого не удивит, что бригады скорой увереннее себя чувствуют в работе с физическими повреждениями, чем с лежащим под ними психиатрическим или эмоциональным кризисом. Ведь люди в неотложной медицине, что в больницах, что на вызовах, привыкли исправлять неполадки. Мы же определяем, что именно не так, и решаем задачу, и по характеру привыкли видеть результат. Мы любим думать, что вмешиваемся, отвечаем ударом на удар, разрешаем кризис; мы чаще действуем, а не терзаемся, — и гордимся этим.

Для тех, кому нравится, когда все просто, это означает, что можно работать с проблемами, логично расставив приоритеты. Если один способ лечения не помогает, переходить к следующему. Астматический приступ? Ввести небулайзером сальбутамол. Не помогает? Добавить атровент и отправить в больницу. Пациент все еще страдает? Дать немного гидрокортизона и ехать под мигалками. Лучше не становится? Перейти к адреналину и давить уже на газ.

Но небулайзером не одолеть кризис ментального здоровья. А уколом счастья не справиться с депрессивным эпизодом — как удалось бы перебороть диабетическую гипогликемию глюкагоном. В этой области все не так уж легко измерить, оно отнюдь не линейное.

Когда я начал работать, на подобных вызовах становился косноязычен. Не было предписания, чтобы по нему действовать; не было назначенной стратегии, чтобы ей следовать; не было указаний, чтобы их слушаться и правильно общаться. Я чувствовал себя так, будто постоянно импровизирую в попытках сделать все правильно — особенно когда мне попадались пациенты в неопределенном состоянии, да еще у них не только разлаживалось психиатрическое здоровье, а добавлялись семейные обстоятельства, зависимости, люди теряли работу или привычный modus vivendi, попадали в трудные жизненные ситуации. Нужно было подмечать некоторые признаки и избегать некоторых ошибок; были точные вопросы — следовало дать понять, что вы их уже задали, если что-то пошло не так. Но это слабо помогало в ритме приливов и отливов реального вызова: ведь люди не опросы, где можно расставить галочки и выбрать ответ из нескольких вариантов.

Среди состояний, при которых необходима неотложная медицинская помощь, есть специфические проблемы — они требуют того или иного целенаправленного лечения; пока вы можете определить причину, у вас получится и подобающе на нее отреагировать. Но при вызовах, связанных с психическим здоровьем, а также социальных кризисах и кризисах в отношениях с родственниками, которые попадали в ту же категорию вызовов, я не лечил типичное заболевание: я пытался взаимодействовать с той или иной сложно устроенной и часто разладившейся личностью и выяснить посреди проблемы, что можно или нужно сделать. То есть в ответ на проблему я меньше действовал как врач-клиницист и больше становился ближайшим человеком, которому можно что-то передать, который желает слушать и не вовлечется. В справочниках о таком не писали.

Поначалу я откликался — и чувствовал: мы ведь отвечаем за то, чтобы решить любую проблему, с которой столкнулись, — потому что нас же позвали, зачастую мы — последняя надежда. Но со временем я понял: это не всегда в нашей власти, не всегда входит в наш круг обязанностей, да и пациенту иногда нужно не это. Встречи с людьми вроде Джеймса научили меня использовать иные умения из моего набора — и, возможно, еще и другую часть личности. Я не могу просто дать ему лекарство и не отгоню волшебством его затянувшиеся неурядицы. Все, что у меня получится, — общаться с ним как с человеком… и пытаться его уберечь. В конце концов, пациенты вроде Джеймса на самом деле заслуживают более искреннего отклика, более тонкого человеческого общения, чем исступленные и болезненные звонки в 999: ведь диспетчеры от таких звонков сами просят пощады.

* * *

— Джеймс. Как я понимаю, вы с нами не поедете. Но мне правда не хотелось бы оставлять вас здесь, раз вы в таком состоянии. И ваша рука меня беспокоит. Некоторые порезы глубокие.

— Я знаю, что делать. Могу ее в чистоте держать, менять повязки, все такое.

— А что, если не заживут как следует?

— Вы разве не видели, что у меня еще на руках?

И он показывает на множество зарубцевавшихся шрамов на обоих предплечьях. Он точно правша: отметины на левой руке самые аккуратные. Он говорит: мол, знает, что делать. Он же так много раз себя резал. Он даже уже не считает, что это хоть сколько-нибудь опасно.

— Но вы же знаете, что может случиться.

— Мне все уже рассказывали. Заражение. Кровотечение. И так далее. Но я-то все еще здесь, разве нет? Смотрите, я знаю, это ж долбануться надо — с собой такое делать. Я не строю из себя, я не идиот какой-нибудь. А люди-то вообще и не такое делают!

— Вы намерены и дальше себя резать?

— Пока — нет. Волнуетесь? Ну хотите — можете бритву забрать.

— А других у вас нет?

— Нет.

— Хорошо. Вам теперь получше?

— Чем когда я себя резал, да? Вы об этом?

— Не совсем.

— Мне не так, как раньше. Лучше ли? Не знаю.

— Больно?

— Сейчас?

— Ну да.

Он задумывается:

— Больно. Но я знал, что так и будет.

— Вы знали, что будет больно?

— Знал примерно, как оно все.

— Джеймс, мне придется спросить. Вы думаете о том, чтобы еще что-нибудь сделать?

— Боитесь, что я выпилюсь? Боитесь, вас обвинят?

— Не совсем так.

Но теперь он чуть-чуть, самую малость улыбается. С Джеймсом и раньше вели такие беседы, уже много раз. Далеко не единожды он встречался в прошлом со скорой и полицией — и знает, в каком мы положении.

Его проблемы мы решить не можем. Поэтому как же нам исхитриться ему помочь? Хотя бы ненадолго дать ему почувствовать, что здесь, в мире, он не так уж одинок. Мы не обучены консультативной психиатрии, доступ к этим услугам тоже не обеспечим, но здесь на самом деле вопрос человечности: может быть, именно ее нашему собеседнику и не хватает.

Мы пытаемся уговорить Джеймса поехать в больницу, но он отказывается — а принуждать его нет оснований. Я ищу подтверждений того, что он сам для себя не слишком опасен. И заполняю необходимый бланк — тот самый; чтобы помочь подопечному, с ним мало что можно сделать, но он хорошо будет выглядеть, когда в конце квартала мои отчеты станут оценивать в офисе. И, как бы то ни было, я даю Джеймсу контакты врача, который работает сверхурочно.

На обратном пути, выходя, мы снова замечаем дружелюбный плакат на входной двери и, хотя мы не уверены в том, правильно ли поступаем, все-таки проверяем, закрыли ли ее за собой.

Посеревший футболист теряет сознание в парке

Когда звонят в 999, вызов редко таков, каким кажется. Заявления делают смелые, но всегда есть мелочь, которую не назовут. Какой-то подводный камень или семейная драма, недопонимание или путаница из-за паники — что-то да оттеняет простые события. Медицинские кризисы никогда не случаются в пустоте, и одно из первых правил, что я выучил у нас на работе, гласит: события редко так плохи, как о них говорят.

Но иногда они куда хуже.

МУЖЧИНА, 55 ЛЕТ. БЛИЗОК К ОБМОРОКУ. НАХОДИТСЯ В ПАРКЕ.

Когда сортировали вызовы, этот отнесли к ничейной территории. Заявили о состоянии, близком к обмороку, но в конечном итоге задание формулируется как «пациент в сознании». В результате приоритет вызова такой: «Категория 2, подкрепление не нужно» — то есть достаточно серьезно, чтобы нам велели доехать за восемь минут, на машине, отправленной под мигалками; но недостаточно серьезно, чтобы обеспечить транспорт, который сможет перевезти пациента в больницу, — когда я окажусь на месте происшествия, мне, если вдруг понадобится, придется просить о таком дополнительно. То, как отправили нас, — все равно, что убрали за собакой помет, но потом оставили черный пакетик на мостовой, а до урны не донесли.

Пациент может оказаться в тяжелом состоянии. Может быть, падение кровяного давления привело его к обмороку. Или сердце выдало странный ритм. Вдруг у него низкий уровень сахара в крови. Или сердечный приступ, тромб, инсульт. Или пациент вздремнул. А допустим, он пьяный. Поскольку человек не молодой, а вызов неопределенный, возможно все — и он в общественном месте, а ведь и это тоже может все осложнить.

Я выбираюсь из машины — и мне машут, знаками зовут меня к футбольному полю ярдах в ста в стороне. Мой внутренний датчик отслеживает риск и слегка повышает категорию. На влажной траве лежит человек; вокруг него, на коленях, еще трое в спортивной форме. Слово «сердце» выскакивает у меня в мозгу. Я хватаю саквояж и дефибриллятор — и вперед, к той группе.

Когда я оказываюсь около них, у меня в уме все отличительные признаки собираются в единую систему. Ничто опасное мне в глаза не бросается. Пациент дышит, хоть и не открывает глаза. Тело у него не вялое; он сам держит голову. Нет даже намеков на спиртное. И крови нет. И рвоты тоже. Оружия не видно. Он все еще на траве, хотя здесь и влажно; остальные не переложили его на ближайшую скамейку — почему? Окружающие озабочены, но не шумят; никаких признаков паники, или ссоры, или драки. На пациенте спортивная форма — она не тугая, не сковывает движения: он занимался, но как любитель. Его лицо, и волосы, и одежда влажны: некоторое время назад шел дождь, но здесь дело не в дожде.

Но самый красноречивый знак — какого цвета у пациента кожа. А она серая. Не белая, не розовая, не бледно-персиковая, как отделка ванной комнаты 1980-х годов. А серая — точно грязь на немытой мостовой. Серая, словно дым над фабрикой, где обрабатывают сахарную свеклу. Серая, будто могильный камень.

К тому времени, как я добираюсь до пациента и оказываюсь с ним рядом, еще не выяснив, что случилось, — даже до того, как узнал имя, — я уже убежден, что у него какие-то неполадки с сердцем. И окажись у меня время об этом подумать, я бы признал, что эта мысль внушает мне, профессионалу, некоторое волнение.

Один из его друзей все мне рассказывает:

— Его зовут Нил.

Нужно прощупать пульс на запястье.

— Гоняли мячик в парке, жестко-то не играли.

Пульс немного замедлен; теперь — проверить сатурацию крови.

— У него голова закружилась.

А еще — давление. Нужна резиновая манжета. Не могу добраться до плеча.

— Побледнел весь.

Надрезать рукав.

— Помогли ему на землю лечь.

Пульс медленный, кислород в норме.

— Ни слова не сказал, что ему больно. Но говорил немного.

АД низкое. Правосторонняя сердечная недостаточность? Надо хватать кардиограф, провода и электроды.

— Не срубился, нет, но растерялся — что-то же не так.

Надо включить рацию: пора звать на помощь.

— Немного сердце барахлило. Давление поднялось, да. А мы-то думаем, ангина.

Надо прикладывать электроды, делать ЭКГ. Он потный да еще на траве — все же мокрое, они сваливаются.

— Проверялся как-то на прошлой неделе. Ангиограмму делал, да?

Я придерживаю электроды на груди, кардиограф начинает печатать диаграмму. Жужжит рация.

— «Красная база»! Мой текущий вызов, выполняю задание. Можете назначить код «горячо — 1»? (То есть «жизненно необходима помощь».)

* * *

Бывают дни, когда я чувствую, что играю в салочки. И постоянно отстаю на шаг. Как будто у меня талант появляться, когда все уже закончилось. Если у пациентов приступы — они прекращаются. Те, кто в обмороке, приходят в себя, садятся на автобус и едут домой. Ребенок, родившийся синюшным и без признаков жизни, теперь вопит и весь ярко-красный. Мужчина, кричавший от боли, засыпает и похрапывает.

Несколько раз я попадал куда надо и когда следует — и появлялся за считанные секунды. Меня приветствовали — и широко открывали глаза и говорили: «Вау, вы так быстро!» — как будто я слишком рано приехал на вечеринку, а там еще воздушные шарики надувают. Стоило ли мне выйти и снова зайти позже?

Бывают и другие дни, когда я приезжаю на место работы даже раньше, чем беда успела случиться. Значит, позвонили загодя: если чувствуют, что вот-вот упадут в обморок, или убеждены, что сейчас случится приступ. Порой нас вызывают к кому-то, кто, судя по виду, прямо сейчас упадет; кто опасается, что в ближайшие несколько дней того и гляди подхватит ветрянку, потому что партнерша уже заразилась — и он не уверен, что делать. Бывают даже случаи, когда я оказываюсь готов заранее — и, например, жду пациента на автобусной остановке: тот потерял сознание в автобусе, а до меня ехать еще десять минут.

А время от времени, и сейчас тоже, я приезжаю к пациентам как раз тогда, когда их мир вот-вот обрушится.

* * *

У лежащего передо мной с минуты на минуту случится остановка сердца. И коллапс. И дыхание тоже остановится. Я в этом уверен. Он уже менее восприимчив; его тело переходит в режим ожидания. С его сердцем, в некотором роде, катастрофа — электрическая и сосудистая — и оно совсем уже грозится выбросить белый флаг. Тогда оно прекратит биться эффективно и перестанет подавать кровь к мозгу.

Если ему повезет, его сердце перейдет в режим аритмии, а из нее сердце, возможно, удастся резко вывести: пациенты, у кого в присутствии команд скорой начинается вентрикулярная фибрилляция, выживают неплохо. Но, по моему опыту, это чаще внезапное изменение, а не постепенное ухудшение, а на моем пациенте словно бы светится каждый предупреждающий знак из учебника.

Кардиограмма выходит из аппарата. Так себе чтение: потные пациенты на влажной траве — непростая задача для прибора, который улавливает еле заметные электрические импульсы. Но сообщение понятное. Форма линии пугает и наводит на мрачные мысли: она означает, что здесь блокада коронарных артерий — из-за нее возникает аритмия и сердце перестает перекачивать кровь. Со всем этим можно было бы работать, если бы пациент уже не выглядел как смерть.

Я свидетель — и участник — того, что моему подопечному все хуже: это заметно, это сурово — и катится все к гибели. Совсем недавно мой пациент гонял мячик с приятелями — и за каких-нибудь полчаса попал в неприятный зал ожидания к Мрачному Жнецу. Большой вопрос в том, удастся ли ухудшение остановить. То, что я делаю и буду делать в следующие десять минут, может, вообще ничего и не изменит — но может стать решающим в том, выживет пациент или умрет.

На такое можно ответить разными способами, принятыми в культуре: сострадать, сочувствовать, заламывать руки и так далее — но все это сейчас мало чем поможет. Я, напротив, воодушевлен, словно бы я утварь и меня сейчас правильно применят — а ведь во время оно, еще новичком, я изрядно колебался, но с тех пор сильно изменился. Происшествие попадает в тот ритм, в котором я действую, — ведь сейчас (такое бывает редко) сошлись то, как я набирал опыт, как использовал в работе, и текущие обстоятельства — и, виноват, я просто восхищен тем, что оказался в самой гуще событий. Пульс повышается, а мозг работает немного быстрее. Я предвижу и реагирую. Лишнее — мимо, не до того. Теперь я оцениваю уже не пациента, а мои собственные действия. Что я могу для него сделать и в каком порядке?

Я подключаю кислородную маску и пристегиваю ему к голове ремешками. Говорю с ним и объясняю, что делаю, но он теперь еле-еле разговаривает. Посылаю одного из очевидцев к моей машине за некоторыми дополнительными лекарствами и снаряжением, а другого — подавать знаки и останавливать команду скорой. Убираю провода электрокардиографа и накладываю электроды дефибриллятора пациенту на грудь. Хватаю сверток с катетерами и ищу вену у пациента на руке: не очень хорошие, но я пытаюсь — и, кажется, успешно. Каждые несколько секунд я бросаю взгляд на экран дефибриллятора, чтобы проверить ритм, и слежу за давлением и пульсом, и слушаю, где там сирены — наши, той скорой, которая меня поддержит.

— У него есть семья?

— Жена сюда уже едет.

Я мысленно прикидываю, какие лекарства смог бы ему дать, но ситуация постоянно меняется. У пациента по-прежнему есть пульс, но дышит он теперь медленнее и тяжелее. Я хватаю маску с мешком Амбу и укладываю пациента на спину. Скорая подъезжает. Я втискиваю подбородок пациента в маску и осторожно выжимаю кислород из мешка. Быстро смотрю на экран: ритм медленный, но вполне совместимый с жизнью. Надеюсь, команда увидит, что тут развивается. Я быстро гляжу на них через поле. И мне становится легче: это знакомая бригада, они мигом разберутся; мне меньше придется объяснять.

Я рассказываю им, что случилось, пока мы затягиваем пациента на желтые плащевые носилки — плотный прямоугольник с ручками-петлями по краям. Всем нам ясно, что мы — на пороге полной реанимации. Друзья пациента выглядят потрясенными, но помогают донести его до края парка. Это непросто, задействовано множество оборудования, но дело упрощает то, что оно животрепещуще необходимо.

Когда мы укладываем пациента на каталку, я понимаю, что в последние две минуты с какого-то момента он больше не Нил, не тот, кому я оказывал медицинскую помощь в парке: теперь он тело, сломанная машина — и мы собираемся делать с ней всякое и так и эдак биться, чтобы она снова заработала. Такая перетасовка — дело непрерывное, непроизвольное; возможно, защитный механизм или способ мыслить более эффективно, когда сталкиваешься с телесной проблемой. Неужели такова участь всех моих пациентов — стать безымянными чужаками, загадками, которые мне нужно разгадать?

И тут у пациента останавливается сердце.

У него больше нет пульса на сонной артерии, так что его мозг не получает свежую, насыщенную кислородом кровь — и остальные важные органы тоже. Если его тело и прикладывает какие-нибудь усилия, чтобы дышать, они пренебрежимо малы. Если не наладить кровообращение, то процессы, которые поддерживают в нем жизнь, начнут останавливаться.

Кардиомонитор показывает, что в сердце еще есть какая-то активность: проводящие пути по-прежнему раз за разом пытаются активировать электрическим импульсом сердечную мышцу и заставить ее работать в правильном порядке, и сама мышца, может быть, еще сокращается, но слишком слабо, чтобы выполнять работу.

Я надеялся на другое.

Я хочу посмотреть на экран — и увидеть вентрикулярную фибрилляцию (ВФ). Она увеличит шансы пациента. Инфаркты часто вызывают вентрикулярную фибрилляцию; так случилось с Сэмюэлем. Потому что этот беспорядочный ритм действует грубо — но его часто можно исправить направленным резким воздействием, и пациенты, которые во всем остальном здоровы, но пострадали от чего-то, связанного с сердцем, могут время от времени примечательно хорошо выздоравливать — особенно если приступ случился в общественном месте или, еще лучше, в машине скорой помощи. Если пациенты перенесли эпизод ВФ и ее удалось быстро одолеть, их легко узнать по тому, что они спрашивают, не задремали ли они. У нас даже рассказывают сказки о том, что они заканчивают предложения, которые начали до того, как все случилось.

К несчастью, и это ужасно, сердце моего пациента избегло ВФ и теперь еле движется: это так называемая электрическая активность без пульса (ЭАБП). Электричество работает, а трубам конец.

И когда появляется жена пациента и спрашивает, что происходит, я начинаю осознавать, что он не вернется.

— Боюсь, выглядит все так, словно у Нила случился сердечный приступ. Мне придется быть с вами предельно честным — и я прошу прощения за прямолинейность. Он не дышит, его сердце не бьется само по себе. Мы делаем то и другое за него.

Слова звучат избыточно: она же видит, как мир Нила рушится, — но их все-таки следует сказать. Она прижимает локти к груди и закрывает ладонями лицо.

Наш пациент на каталке, мы добираемся до парковки — и по-прежнему его реанимируем. Мы нажимаем ему на грудь и так разгоняем кровь по телу. Мы проникаем в дыхательные пути и мешком Амбу вдуваем в легкие кислород. Мы вводим необходимые лекарства. Чтобы сделать все методично, мы тратим несколько минут, но они на вес золота: если нам удастся что-то изменить, то именно сейчас.

Ответа мы не получаем.

Мы грузим пациента в фургончик, объявляем в больнице тревогу и уезжаем под мигалками. Всю дорогу мы так и нажимаем ему на грудь, вдуваем в легкие воздух, вводим лекарства в сосуды. Но электрические сигналы затухают.

Когда мы добираемся до больницы, из сердца пациента исчезают любые признаки спонтанной активности. Мы передаем подопечного с рук на руки врачам из больницы. Они продолжают лечение еще некоторое время — недолго, они нажимают, стискивают — как делали и мы.

А потом перестают.

Раскинувшиеся руки и ноги как задача по логистике

Осенний день ясен и безжалостен: когда такая погода, в работу приходится втягиваться, чтобы достичь хоть чего-нибудь; и зонтик впору оставлять дома. Мы паркуемся в продуваемом тоннеле за машиной фельдшера быстрого реагирования. Здесь небоскреб точечной застройки; панель домофона разбита, но входная дверь все равно не заперта. В холле мешки, в лифте лужа, а зеркало заляпано — кетчупом, надеюсь. И чем-то воняет. Нас трясет, вокруг громыхает, над нами мерцает свет — и мы возносимся к самым небесам и вышагиваем в коридор. Стучимся в квартиру и ждем. Наконец дверь открывает женщина в халате и вперяет взгляд в наши ноги. Она сутулая, кожа в складках, волосы истончились, сама бледная и одутловатая.

— Доброе утро, мадам.

Она не отвечает.

— Вы вызывали скорую?

Она глядит в пол.

— Наш коллега уже здесь?

Она ничего не говорит, но отступает в сторону и дает нам пройти в полумрак.

— Здравствуйте! Есть тут кто-нибудь?

— Заходите!

Мы идем на голос, минуем коридор и попадаем в узкую спальню. В спальне единственная кровать, комод и двое людей. Фельдшер быстрого реагирования стоит спиной к нам, согнувшись вдвое. Она тянется поперек чего-то лежащего: а там второе человеческое существо — привольно разметался набор согнутых конечностей и сальной плоти. Тело выглядит так, словно его покатали и бесцеремонно вывалили наполовину на пол, наполовину под кровать. Я могу разглядеть ступню, руку и внушительные ягодицы, необычайно волосатые и частично прикрытые шортами; остальное — неопознаваемое мясо. Как будто играли в твистер, и что-то пошло совсем неправильно, вспыхивает у меня в мозгу.

Почему пациент так лежит — загадка, но больше всего беспокоит звук, исходящий у него из горла. Каждый раз, когда он вдыхает, скользкая от пота кожа натягивается и сжимается, неприятно звучащий гортанный хрип, более болезненный, чем стон, более зловещий, чем храп, тянется изо всей этой дрожащей кучи и расходится по тесной темноте комнаты:

— Пых-хн-н-н-гр-р-уик-к-к!

Потом — что-то посвистывает и щелкает, словно механизм в свободном падении, а дальше, натужно, все по новой — и еще один внушительный вдох:

— Пых-хн-н-н-ГР-Р-УИК-К-К-К-К!

Такие звуки издает некто, ничего не знающий о том, что происходит; или нечто, чему судьба вот-вот развалиться.

* * *

Работа на скорой — обычно на всю жизнь. Промышленные лебедки поднимутся и опустятся, и карьеры, едва начавшись, окончатся, но только за одно вы можете ручаться: люди всегда будут болеть. Поток ваших заказчиков не иссякнет никогда.

Вы вступаете в бригаду как техник — возможно, после того, как несколько лет перевозили пациентов, или занимались уходом, или служили в армии. Вы проводите время в дороге, потом зарабатываете себе на медицинскую сумку и становитесь медиком. Если напарник или напарница вам подойдет, вы сможете им довериться и терпеть их двенадцать часов напролет, словно со сменной второй половиной в затейливо устроенном браке, вы влипли надолго. Если вы метите высоко, то пробиваетесь на вертолет санавиации или в реаниматологи. Если вам стало тошно от пациентов или вы однажды пострадали, то переводитесь на работу со снабжением или с жалобами. Если вы ленивы (так у нас шутят), то переходите в управленцы. А если не слишком общительны — кстати, я такой же, — прямая дорога ездить по вызовам в своей машине.

С течением времени что-то изменилось. Люди приходят и учатся, как тут все закручено, а стоит вам обернуться — их и след простыл. В выездных бригадах люди меняются быстро, и очень немногие остаются на этой работе надолго.

Может быть, из-за амбиций. Раньше к нам часто приходили люди, уже что-то повидавшие в жизни и благодарные за новое начинание. Я сам из таких. В наши же дни у всех университетское образование и мысли: «Куда я пойду дальше?» Едва ли не все фельдшеры полностью сформировались как клиницисты годам к двадцати с небольшим, у них о-го-го какие планы, смерть успевает им примелькаться до того, как они научатся стравливать воздух из батареи или приправлять болоньезе. Все меньше смысла считать карьеру пунктом назначения, вершиной: все больше она — ступенька на пути. Или, возможно, так мои молодые коллеги ищут спасения?

Я часто слышу: мол, фельдшерам открыты и другие дороги — работать в приемном покое или других отделениях скорой, а то и при докторах с частной практикой; служить в неотложной помощи, тренировать волонтеров. Но едва ли не везде пришлось бы отвернуться от бодрящей суматохи добольничного ухода и припасть к чему-то более успокаивающему. Возможно, тут нечто вроде клинической прогрессии, но я подозреваю менее приятную тенденцию. Как будто атмосфера сейчас изменилась — и все сильнее чувствуется, что неосторожных такая работа доконает.

* * *

Как большой зеленый фламинго, наша коллега неуклюже вытянулась поперек пациента, чтобы надеть на него кислородную маску, приложить электроды кардиографа и снять ЭКГ, проверить все измеряемые показатели того, что могло бы уложить такого колосса на пол. Но они в норме. Ничего не указывает на травму головы, или на приступ, или на низкий уровень сахара в крови. Даже уровень кислорода, несмотря на болезненное дыхание, выглядит хорошо. Так почему же он не отвечает на вопросы и вообще сбился в такую кучу в углу этой затемненной комнатушки?

Здесь все выглядит так, будто специально подобрано, чтобы вышло несуразно. Словно кто-то затащил сюда беззащитное тело нашего подопечного и скрутил со злым умыслом, не иначе. Ему точно должно быть изрядно больно — если его тело еще испытывает боль. Его и кое-что ограничивает: раз он лежит ничком, спиной вверх, неуклюже, скованно, ничего удивительного, что он столько сил тратит на самое основное.

Мы можем его передвинуть, чтобы ему стало удобнее, но настоящий, первый и главный вопрос в том, что и почему с ним стряслось. Он просто упал? Или потерял сознание? Он куда-то полз? Прятался? Что-то искал? Или его мозг словно бы взбрыкнул, решил саботировать — и вынудил его принять такую позу, чтобы она как можно сильнее всему мешала? Мы можем только гадать. Он как машина с неисправными проводами. Будто захваченная добыча — и западня, куда она попалась. Словно эскапологист, забывший, как освобождаться.

Он ничего не может нам сказать — и даже на основные вопросы не ответит.

От женщины, впустившей нас, — возможно, его матери? — мы пытаемся добиться помощи:

— Простите, мадам. Вы можете нам рассказать, что случилось?

Но она что-то бормочет, прячет лицо в ладони и отходит прочь.

— Пожалуйста, не могли бы вы с нами поговорить? Он ваш сын?

Она юркает в ванную.

— Мадам?

И запирает дверь. Должно быть, именно она вызвала скорую, но ни слова не сказала с тех пор, как мы появились.

Наше рабочее предположение таково: тут у подопечного внезапно случилось нарушение мозговой деятельности; но мы можем только гадать, как, а больше мы на месте не выясним. Ему нужны анализы крови, рентген, отделение неотложной помощи. Мы вряд ли сейчас что-то исправим — или сделаем так, чтобы его проще было передвинуть.

То, с чем мы остались, — не столько клиническая проблема, сколько логистическая задача. Нужно поднять пациента с пола, загрузить на кресло, вывезти наружу, закатить в машину, переправить в больницу. Мы и наши коллеги во всем мире в основном именно этим и занимаемся. Мы вызываем вторую команду, но отнюдь не собираемся стоять вокруг и смотреть, как нашему подопечному становится все хуже и хуже, пока мы ждем. А он — расползающийся мертвый груз, скользкая мешанина дряблой, вялой плоти. У него нет ничего напряженного, чтобы упереться или потянуть, нет того, что послужило бы рукоятками и позволило ухватиться. Любой выступ затянут сверху тучной плотью; каждая грань сглажена, как сырая глина. Он весь — беспримесная, упрямая сила тяготения.

* * *

Переправлять на больничную койку тех, кто занемог и где-то у себя попал в тупик, в затруднительное положение — вот основополагающая, может быть, даже самая главная работа скорой. Но какова цена?

Именно те особенности, что не дают двигаться пациентам — тучным, ослабевшим, физически разрушающимся, — вынуждают так напрягаться и людей, обязанных помогать и заботиться. Технический прогресс в отношении подъемных устройств дошел и до скорой помощи. Однако вне больницы, где дома забиты вещами, а люди как только не ухитряются терять сознание — обняв унитаз, сидя на дереве, перегородив дверь, открывающуюся внутрь помещения, наполовину высунувшись в люк на чердаке, а другой половиной оставаясь снаружи, — наши приспособления суть только часть ответа, и неважно, насколько толково они устроены. Потому, когда приходится вытаскивать неуклюжее, неподатливое тело из очередного закутка, а время поджимает, все часто сводится к быстрым размышлениям, импровизации — и грубой силе.

Со стороны кажется, будто работа у нас напряженная: домой ни ногой, поднять то, нести се — и по большей части на своих двоих. Но на самом деле она изрядно сидячая. Нас могут выдернуть из-за письменного стола, но все равно немало рабочего времени мы просиживаем на, хм, тыльной части. Физические нагрузки — вполне себе случайны, а потому не сулят выгоды; и поскольку они, как сегодня, случаются внезапно и в одиночных случаях, вероятность получить травму возрастает. О нашей карьере говорят и думают, будто она помогает оставаться в хорошей форме, но это миф, и его легко опровергнуть, стоит только перечислить всю совокупность профзаболеваний.

У нас страдают плечи — ведь мы поднимаем тяжести. И ноют колени — мы же наклоняемся или на них встаем, чтобы сделать сердечно-легочную реанимацию. Растяжения мышц, которые мы уже считали делом прошлым. Старые спортивные повреждения проявляются заново после долгой рабочей недели. И ох, конечно же горе нашим спинам.

Такого хватает и не только у нас, но кое-что иное тоже наносит урон. Для многих пагубно, когда годами постоянно меняются дневные и ночные смены: так возникает нечто вроде вечного джетлага — он выказывает себя в том, что голова не варит, кишечник работает кое-как, пульс ускоряется или разум мутится. Некоторые, кажется, выдыхаются телесно — или никак не восстанавливаются, если здоровье опустились ниже определенной черты. Люди уходят на долгий больничный — и никогда не возвращаются. Ту или иную личность, бывает, подкашивает в неожиданную сторону — возможно, даже сбивает с ног или то неприкрытое, чего, конечно, каждый из нас навидался, или все цвета потаенного чужого горя. Иногда словно прокисает и сворачивается в тугой комок обида, а временами становится горько; а то и начинается зависимость — так люди пытаются сохранить себя целыми и не расползаться по швам; или же рвется связь с родней и работа вдруг оказывается слишком близко к коже. Каждый день перед нами обрывочно мелькают неурядицы наших пациентов; и хотя мы, возможно, не хотим такое признавать, но, в конце концов, мы ведь точь-в-точь как наши подопечные.

Для некоторых, если мы по-прежнему о работе, такие невзгоды — последняя капля; для других же могут стать началом конца. И для всех нас — поскольку на работе от нас по-прежнему ожидают, что мы будем носить пациентов вниз по лестницам лет до шестидесяти семи, — по крайней мере, постоянное напоминание о том, что в будущем, возможно, придется пересматривать планы.

* * *

Нашему безымянному, до смерти ко всему безучастному пациенту повезло хотя бы в одном: он потерял сознание и упал на пол, покрытый ламинатом. Мы передвигаем мебель и хватаем его каждый за что-нибудь выступающее, и (теперь уже получается!) шаг за шагом тащим его — он скользит — обратно из спальни и на хоть сколько-нибудь свободное место в гостиной, и подтыкаем под него простыню, чтобы влажная кожа не прилипала к гладкому покрытию пола, и отпихиваем в сторону софу, и, наконец, он укладывается удобно — и распластывается на боку, словно огромный новорожденный. Его тело никак не отвечает на наши нападки, но оно расправилось и больше не зажатое, и вот уже наш подопечный дышит спокойнее, тише и привычнее.

Теперь, когда он на открытом месте, мы видим его лицо. Он становится личностью.

— Сэр? Вы нас слышите, сэр? Можете открыть глаза?

До сих пор мы не знаем, как его зовут.

— Мы вас вытащили из спальни. Хорошо? Теперь нужно усадить вас в наше кресло. Мы вас собираемся отвезти в больницу. Вы можете сжать мне руку?

Как у статуи-моаи с острова Пасхи, у него все избыточно и несуразно: облысевшая голова как блестящий купол, квадратная челюсть будто обнажение горной породы, раздувшееся лицо, точно маска, дополненная до пущей красоты волосатыми ушами и приплюснутым носом. Мы светим ему в глаза: зрачки реагируют, но он не отворачивается. Многое ли изменилось, пока он лежал? Как долго он пробыл на полу? На щеке, похожей на раздавленную вишню, отпечатался ламинат, а бороду и усы перемазала слюна и слизь из носа. Мы обтираем ему лицо, потом — пот с головы.

Следующий брошенный нам вызов — переместить наш балласт с пола на кресло. Мы понимаем, что поднять — никак: каждый раз, когда мы тянемся, чтобы подтащить его повыше, он выскальзывает у нас из рук, а центр тяжести никогда не отрывается от пола. Мы поворачиваем его на полу на бок и сгибаем ему под нужными углами бедра и колени, а потом и кресло-каталку тоже кладем на бок и приставляем как надо позади него: так форма его тела начинает соответствовать очертаниям кресла. Мы пристегиваем его ремнями безопасности, перекатываем кресло на спинку — а с ним, получается, и пациента на спину, — и вот наш подопечный уже полулежит. Потом мы стопорим задние колеса и наклоняем кресло вперед, пока оно не встанет. Ничто из этого не элегантно и не просто, но все работает. Мы оборачиваем нашего подопечного одеялом, затягиваем ремни, снова закрепляем кислородную маску, оглядываем квартиру в поисках какой-нибудь информации — и направляемся наружу, в сырой унылый лифт.

Когда мы закатываем пациента в фургончик, облако пыли взмывает к нашим лицам и синий пластиковый пакет сам наматывается мне на ногу. Местные голуби разлетаются в стороны, огибая балконы и спутниковые антенны-«тарелки», а деревья, посаженные рядами, кланяются все разом, выказывая уважение.

Уже в машине мы с помощью одеяла вытаскиваем пациента из кресла, и напрягаем сухожилия в нелепых позах, и наклоняемся в последний раз, и укладываем его на кровать — а через полминуты вторая команда является на помощь.

— О! Кажется, у вас все на мази?

— Ну да. А вы, ребята, быстрые…

Мы сообщаем больнице, что отъезжаем к ним, и трогаемся.

Мы сдадим пациента с рук на руки дежурному врачу и так никогда и не узнаем, что же с ним такое стряслось — или что случится дальше: он просто еще одна бессловесная душа, он на час попал в фокус нашего внимания, а потом исчез навсегда. А мы сами завтра ощутим, как нам вступило в спину.

* * *

Кто-то недавно спросил меня: есть ли у нашей работы срок годности. Очень точные слова — и верна сама мысль, что такого рода действия можно выполнять лишь какое-то время. Если работа на скорой такова, как задумано, то есть важная, приносящая удовлетворение, разнообразная, безопасная, — тогда, конечно, не следует ставить границы тому, сколько ее можно переделать? Но вот-вот я пойму: если бы она всегда была такова…

Команда скорой помогает пациентке, а та в ответ нападает на них

Ее парень приветствует нас бессмертной фразой:

— Она не знает, что вы приехали.

Я уже слышал подобное раньше — и ни к чему хорошему оно не вело. Потом парень добавляет:

— Не думаю, что она очень уж обрадуется, когда вас увидит.

Это тоже не то, что мы бы желали услышать.

— Хорошо. Вы как хотите: пусть узнает, что мы здесь?

Он еще не сказал ей, потому что понимает: она просто взбесится. А значит, нас ждет целая куча неприятностей. Он отсрочил стычку — и надеется, что наша униформа погасит ссору, но это редко работает: теперь девушка чувствует, что против нее все сговорились.

Когда мы вслед за юношей входим внутрь, девушка поворачивает голову. У нее в глазах ярость, подернутая опьянением:

— Кто. Итить. Они. Такие. И что. Итить. Они приперлись?

Она примостилась на краю дивана и держит рюкзак на коленях.

— Тише, малышка.

Парень проходит через комнату, чтобы тронуть ее за плечо, но она поднимается и рычит, чтобы он отвязался:

— Отвали!

А потом то ли садится, то ли падает обратно. Он разводит руками:

— Хорошо. Остынь. Я просто позвал их, чтоб они тебе помогли.

Она лупит кулаком по кофейному столику.

— Не нужна мне, едрить, помощь!

Девушка поднимает глаза, чтобы не упускать меня и коллегу из виду. И движется пошатываясь, и говорит неестественно:

— Не хочу, чтобы меня трогали. Я уже. Через такое проходила. Я, полиция, мои права знаю.

— Они не из полиции, Джес.

— Заткнись! Сказано тебе. Я сейчас. Не хочу, чтобы меня трогали. И если вы все. Только меня тронете. Я против, я вообще не хочу, и это. Будет нападение. Потому, едрить. Не трогайте меня, ага?

Я не до конца понимаю, во что мы вляпались. Здесь «милые бранятся — только тешатся», а до нас долетает эхо, но есть и нечто более угрожающее. В комнате — еще и другая женщина, она пытается утихомирить пациентку, но непонятно, кто она — член семьи, подруга, соседка по дому или часть проблемы.

Когда нам отправили этот вызов, там значилось «передозировка». Я предполагаю: парнишка сделал что-то и расстроил Джес — а это прорвало плотину, и сейчас все так или иначе станет куда хуже. Теперь он хочет, чтобы мы махнули волшебной палочкой. А пациентка даже не желает, чтобы мы здесь находились. Я думаю, раньше она уже имела дело с неотложными службами, — и предполагаю, куда это приведет. Я гляжу на ее парня.

— Что происходит?

Беспокойная и упрямая, Джес встает и начинает крадучись расхаживать по комнате, и едва не спотыкается о низкий столик. Ее парень рассказывает нам о каких-то таблетках и о каком-то спиртном, но она перебивает, а вдобавок шатается, чуть не падает и машет на него рюкзаком. А когда доходит до нас, то едва ли не выплевывает слова:

— Не ваше.

А потом — прямо мне в лицо:

— Собач-ч-чье. Дело.

И, топая, выходит из квартиры. Вторая женщина, кто бы она ни была, семенит за Джес следом.

Думаю, с моими делами я сам бы прекрасно справился. Но что-то мне подсказывает: сегодня все завернет не туда.

Больше всего меня заботит то, где же мы оказались. Квартира — на втором этаже. Главная дверь открывается на внешнюю галерею — та обегает дом по передней стене и связывает каждую квартиру с лестничной клеткой; наружный край галереи не загорожен ничем, кроме балюстрады высотой по пояс. Мы проходим по галерее к лестнице. Джес поднимается на третий этаж.

Неясно, что случилось, и у нас нет времени выяснять. Мы знаем, что Джес расстроена и агрессивна; возможно, пьяна. Что-то в ее поведении дает понять: она уже пускалась во все тяжкие. Полагаю, она способна сделать нечто опасное — себе или кому-нибудь другому.

Мы взбираемся следом и находим Джес: она привалилась к стене и сидит — и, обратившись к лестнице, выкрикивает оскорбления. Я называю ей свое имя и спрашиваю, могу ли я поговорить с ней о том, что происходит.

— Нет, едрить, не можешь.

Я уже включил рацию — и теперь она жужжит. Я на миг отступаю назад.

— «Красная база», пожалуйста, можете отправить полицию на тот адрес, где наш текущий вызов?

— Вас понял. Вы в безопасности?

— Мы — да, но наша пациентка расстроена и агрессивна.

Теперь по лестнице поднимается ее парень.

И словно кто-то щелкает выключателем — и вдруг Джес вскакивает на ноги, и пинает балконную решетку, и дергает перила, и тянется к своему парню, и, полыхая, взрывается потоком едкой, как купорос, брани, все громче и пронзительнее, пока не переходит на крик. И Джес честит своего парня бешено, и все заковыристей, и похабней, и то и дело объявляет, что-де он на нее руку поднимал, зато она-то его всего отметелила, — и угрожает, что ему и еще наваляет.

Мне не нравится, к чему все клонится, и я хочу вывести спорщиков оттуда и охолонуть горячие головы. Я шагаю к ней.

— Джес, пожалуйста. Посмотрите на меня секундочку.

Она замирает и вперяется в меня диким, полным ненависти взглядом.

— Не подходи. Едрить. Ко мне.

Вдруг вся ее неуравновешенность остается в прошлом. Она резко трезвеет: берет себя в руки, готовится — и, кажется, вот-вот кинется. Я оборачиваюсь к ее парню.

— Дружище, не хотите вернуться вниз? Дать ей минутку?

— Не нужна мне долбаная минутка!

Но парень куда как рад хоть крохотной передышке. Когда он переводит дух, Джес перегибается через перила и обрушивает дождь ругательств и едва ли не плевков ему на голову. Он останавливается, и отвечает, и кое в чем обвиняет ее сам: мол, она-то с его другом ночь провела. Это ее не утихомиривает.

Джес выпускает визави из виду, проходит через галерейку и ищет новую цель. Хватает с пола рюкзак, снова распахивает дверь и оказывается на общем балконе. И комок ужаса подкатывает у меня к горлу. Она добирается до перил и свешивает сумку через ограждение, потом роняет. Миг спустя сумка врезается в землю внизу.

— Уходите оттуда, Джес.

Только она не уходит. А берется за поручень одной рукой, потом другой. И поднимает правую ногу. На ней тяжелые шнурованные ботинки, и узкие джинсы, и куртка вроде армейской. Она достает ступней до верхней перекладины, потом подает ее вперед и вытягивает ногу над верхним краем, и сгибает колено над прутом.

— Нет-нет, не надо так, — говорю я, настолько же себе, насколько и ей.

Джес приподнимается, и наклоняется влево, и перегибается всем торсом и задней частью так, что седлает перекладину — в семи, а то и восьми метрах над бетоном, и в этой точке она едва ли не наполовину за перилами — и ничуточки не дает понять, что вернется обратно.

Вот оно как. И нужно что-то делать.

Я о стольком передумываю — обо всем сразу. Она правда хочет спрыгнуть? И буду ли я выяснять? Убьет ли ее падение с третьего этажа? Зависит от того, как она приземлится. Высоты хватит, чтобы серьезно навредить. Она говорила «не касаться», то есть и от перелома ноги ее не уберегать — или от чего похуже? И наконец, мне приходит на ум эгоистичное, трезвое: если она спрыгнет, а я останусь на месте, хотя до нее рукой подать, ну и как же плохо это будет выглядеть?

Такие мысли — минутное дело, но их словно отпихивает локтем более непроизвольный ответ.

И я тянусь вперед и хватаю свободно висящую ткань ее куртки. Я забираю в горсть как можно больше и тяну назад, к себе. И, не задумываясь, широко расставляю ноги, и тащу — а сам отступаю: я вовсе не хочу, если Джес решит падать, сорваться за ней следом. На миг все зависает в неустойчивом равновесии, но потом она резко опрокидывается едва ли не на меня, и ее ноги огибают верхний прут, и она наступает на пол балкона и так приземляется по правильную сторону от перекладины.

Уж очень плавно движется Джес, да и снова сброситься не пытается — как-то это удивляет меня и заставляет задуматься о том, правда ли она собиралась, но я никогда не узнаю. Определенно Джес была весьма к тому близка. В тот же миг ее парень — на балконе; и вместе мы ухитряемся завести ее внутрь.

Я нажимаю кнопку рации, чтобы заново отчитаться начальству и выяснить, что там с полицией. Я бы предпочел, чтобы они оказались здесь раньше, а не позже. Джес позволила отвернуть себя от края, но по-прежнему вопит и визжит. Не то, чтобы она сдалась, раскаялась и готова сотрудничать. Схватка еще далеко не окончена.

Я встаю перед дверью, ведущей обратно на балкон, и закрываю нас всех в этой странной кирпичной пещере на верхней лестничной площадке. Если Джес решит вернуться туда — заступлю ей путь.

Именно так минуты две спустя и происходит. Джес чуть не обрела самообладание — а так добивалась! — и вот ее снова что-то разъярило (дальше уже неясно что), и она резко хватается за дверь. Я упираюсь ступнями в дверной косяк, и потому дверь не шелохнется. Джес дергает за металлическую ручку:

раз

— Подвинься!

и другой

— А ну выпусти!

и третий

— Ублюдок! — кричит она, яростно разрывая фразу, и тут же я примечаю, как по дороге подъезжает полицейская машина — ярдах в ста отсюда. Потом моя рация жужжит: мне ответили. Я поднимаю ее к подбородку — и тут же Джес, поскольку ей не удалось силой открыть дверь, совсем уже нападает.

Она подается вперед, достает до меня и хватает левой рукой, а правой пытается рвануть на себя дверь.

— Дай пройти, ублюдок!

Левая рука вытягивается и огибает мою шею, и Джес растопыривает всю пятерню так широко, как только может, и впивается мне в мышцы шеи — и хватка у нее, словно у могучего Вулкана.

— А ну пусти!

Ее ногти погружаются мне в плоть на обеих сторонах шеи, и она стискивает меня лихорадочно и порывисто, словно ей нечего терять.

* * *

Все клиницисты привыкли, что им полагается заботиться. Такое и мне вдолбили с первого моего дня. Обязанность отвечать за чужое благополучие, да еще усердно и профессионально, кажется таким нутряным порывом, настолько основополагающим понятием, что ему едва ли нужно учить. Кто же будет саботировать такое важное дело? Что отвратит специалиста из помогающей профессии от помощи?

Допустим, пациент, когда он против того, чтобы ему помогли. Клиницист хочет исполнить долг — но пациент не позволит. Пациенты могут обозначить нежелание вежливым отказом на словах — или же напасть и так выразить на деле.

При встрече с едва не любыми профессионалами физическое нападение означало бы, что на этом все. Если на спортивном состязании вы напали на соперника (или, хуже, на кого-то из администрации), то, вероятно, не завершите матч. В любой профессии, часто говорили нам, есть право работать в среде, свободной от боли, вреда или абьюза. На самом деле жизнь, конечно, редко столь проста.

Если клиницист приблизится к опьяненному пациенту и тот его или ее стукнет, врач может, здраво рассудив, отступить и предоставить пациента самому себе. Но что, если хмель погнал пациента прямо на оживленную проезжую часть или на железнодорожные пути? Должен ли клиницист покалечиться, и потом носить своего рода боевые шрамы, и вернуться за добавкой — чтобы предотвратить больший вред? Если учесть, что пациент непредсказуем, честно или хотя бы безопасно ли ожидать, что врач вмешается снова?

Мы должны принять, что пациент, если он или она совершает насилие, потому что не вполне дееспособен, по-прежнему уязвим. Наше обязательство заботиться, однако же, остается. Но в идеальном мире выполнять этот долг можно было бы только в присутствии тех, кто обеспечит безопасность помогающему специалисту. В конце концов, дорога или рельсы опасны и для них тоже.

Однако реальность такова, что при возникновении большей части подобных дилемм наши защитники еще не успевают подъехать. Внезапные изменения в реальном мире редко совпадают со словно бы затянутыми в корсет предположениями из воображаемого сценария.

По моему опыту, люди начинают вести себя враждебно по разным причинам. Пациенты могут проявлять агрессию из-да недомогания: например, диабетик злится, если у него понижается уровень сахара в крови; пенсионер впадает в делирий, когда дает о себе знать зловредная инфекция мочевыводящих путей. В этих случаях недостаток кислорода или глюкозы мешают работе мозга.

Бывают и другие пациенты: они тоже то еще испытание, но иное, потому что с ними происходит нечто психотическое: рвется связь с действительностью, что подстрекает их нарушать принятые границы поведения. А еще есть те, кто принимает химические вещества, меняющие их психические процессы, — и общаются такие люди после этого с большим трудом и беспокойно.

Физические и неврологические проблемы вроде подобных можно вылечить или как-то справиться с ними — с некоторыми проще, чем с остальными. Обычно сразу после того, как первопричину удается устранить, устаканивается и поведение. Но, конечно, бывают еще и такие пациенты, у чьей недоброжелательности никакой легко исправимой физиологической основы нет.

* * *

— «Красная база», можете вызов полиции обновить? Они нам нужны на третьем этаже, на лестничной площадке.

Джес по-прежнему злобно впивается рукой мне в шею под затылком.

— Можете сказать им, что пациентка пыталась с балкона выпрыгнуть? А теперь на нас напала…

Она хватается за дверь, пытается оттащить меня прочь, чтобы ей удалось выйти, и стискивает меня со всей силой. Если потом оглянуться и вспомнить, вот что окажется странным: я же до сих пор не отбиваюсь.

От себя ждешь, что в пылу схватки станешь яростно сопротивляться, сделаешь достаточно, чтобы напавшего (или напавшую) остановить: в сторону оттолкнешь, рукой отмахнешься, попинаешь — а то и что похуже. Но я все еще пытаюсь удержать дверь закрытой — и вместо этого выговариваю более вежливое:

— Прекратите, пожалуйста.

И когда я указываю, а слова не действуют так, как мне хочется, я говорю:

— Уберите руки с моей шеи.

Но она не убирает.

Мой коллега пытается вмешаться:

— Отпустите, отпустите!

И парень Джес хватает ее за руку, но она увертывается, как угорь, выкручивается и так, упорно и неустанно, — совсем двинутая! — таращится и изрыгает гнев. Я стойко держусь за дверь, и уворачиваюсь в сторону, и пригибаю голову, и наконец-то стряхиваю ее когтистые лапы.

Неуправляемая, неуравновешенная, Джес мечется по маленькой лестничной площадке. Мы следим, приглядываем, что она сделает дальше. Такое чувство, словно бы спали все кандалы. Она ощущает, что противников больше, и, наверное, еще потрясена вдобавок — и потому, шатаясь, мчится на лестницу и (все так же, с воплями) бежит, спотыкаясь, вниз — первые несколько ступенек. Вот она, возможность.

— Хорошо, давайте двинемся дальше. Давайте спустимся по лестнице.

Мы ее ведем, уговариваем, направляем, бормочем указания как можно благодушнее, пестрое кольцо фигур мельтешит, но оттесняет-таки ее к выходу, окружает на длину руки, внимательно отслеживает, будет ли новая вспышка. Она останавливается, поворачивается, вопит что-то еще, но ее ярость уже не на пике, а мало-помалу все ниже и ниже, равно как и ее тело, все-таки сходящее по лестнице. Я шагаю по нескольким последним ступеням — и как только открываю входную дверь, чтобы впустить полицейских, все вдруг поразительно затихает.

* * *

Не знаю, видели ли вы когда-нибудь, как дети близкого друга разносят ваш дом у вас на глазах? Прыгают с мебели и качаются на ее дверцах, играют в регби семейными реликвиями, проверяют ценные вещи на прочность и так далее? Если испытать такой опыт в полной мере, может стать весьма неуютно — особенно когда родители сидят вместе с вами и вовсе не встревают. Для начала вы как радушный хозяин предоставляете детям ограниченную, но все-таки свободу действий — при условии, что друзья — родители продвинутые и скоро вмешаются. Но мало-помалу время утекает, ваше имущество все громят и громят — и вы начинаете понимать, что друзья и ухом не ведут.

Вы лицом к лицу встречаетесь с дилеммой: стать занудой и погасить радость не хотите, но вполне сильно чувствуете, что нужно бы прочертить линию-границу по песку. И хотя песок может быть и вашим, за линию всецело отвечают ваши друзья. Вы чувствуете, что здесь и сейчас самое время несколько навести порядок. Возможно, кого-то наказать. Или хотя бы пожурить нарушителей сурово. Но этого не происходит.

А потому когда у вас в груди горит и ранит едкий гнев, вы чем дальше, тем больше чувствуете себя подорванным. Ведь произошло нечто существенное, из ряда вон выходящее, и от тех, кто в ответе за детей, вы ожидаете соразмерного ответа — или, по меньшей мере, хоть чуть-чуть понимания. Однако вам вместо того и другого предложат посмотреть, как родители потакают детям, чтобы избежать ссоры. Как только грампластинку на 33 оборота, одну из ваших драгоценных, запустят через гостиную, как тарелочку для фрисби, и ни слова упрека не прозвучит следом, вы станете недоумевать: может быть, именно с вами что-то не так — вдруг вы неправильно ощущаете эту несправедливость.

Когда мы открываем дверь и сообщаем полицейским, что пациентка пыталась сброситься с балкона третьего этажа, а мы физически лишили ее возможности так поступить, а она после этого напала на одного из нас и до сих пор проявляет признаки злости и насилия, они не щелкают сразу же парой наручников и не зачитывают Джес ее права. Они не подводят ее действия под статью 136 Закона о психическом здоровье и не берут ее под стражу за то, что она в публичном месте угрожает причинить вред себе или другим. И не вызывают фургончик и подмогу. Даже сердитыми не выглядят.

Вот что они вместо этого делают: начинают болтать с пациенткой, словно пытаются завоевать доверие: осторожно разведывают так и эдак, чтобы определить, куда заходить можно, а куда нельзя, — так строитель наступает на не надежную с виду плоскую крышу.

Такова тактика скорой помощи. К сложным личностям мы ищем подход и очаровываем их — ведь только так мы и можем. Но, по-моему, мы уже миновали этот этап, и нужно что-то посерьезнее.

Я на минутку отступаю в сторону и жду, пока не уймется хоть немного адреналиновая дрожь, — и начинаю думать, не ошибся ли. Может, это я виноват? Я ожидал увидеть, что мои права защитят как-нибудь. Я ожидал, что выкажут властность и авторитет. Вместо этого вокруг меня творится сущий цирк: некое частное лицо, не желающее каяться, убалтывают и балуют те, кого мы позвали на помощь. Послание ясно: они здесь на тот случай, если опять станет жарко, они присутствуют физически, они как видимый предупреждающий знак, они готовы перекинуться словечком. А остальное — наша забота.

Итог — целый час полного сюрреализма, когда уже на улице пациентку, которая только что на меня нападала, уговаривают со мной же поехать в больницу. Ясно как день, что оставить ее здесь мы не можем. У меня покраснела и болит шея и словно бы шерсть на загривке встала дыбом, и я внезапно чувствую, что вымотался. До чего же работа неблагодарная. Я понимаю теперь, почему я на действия Джес никак не ответил и не попытался ее остановить: потому что видел, куда это приведет; если оглянуться назад, станет понятно, что любое чувство защищенности исчезло, как я и ожидал.

Я старался изо всех сил — и терпел, сопереживал, вмешивался. Я поверил Джес на слово. Принял во внимание ее затруднительное положение. Обеспечил ей столько возможностей пойти иным путем. Она же говорила и кричала много всего — и что-то из этого указывало на раны, полученные в прошлом, и я все держал в уме. Но одна только терпимость ничего не меняет; и так же ничто не может сдержать обидчика или оправдать нападение.

Где-то в глубине души я уязвлен и возмущен — и ничего бы так сильно не хотел, как оставить уже Джес — и ну их куда подальше, разные последствия, потому что с меня хватит. Но после всего того, что случилось, я нахожу себя в странном положении: умоляю ее отправиться с нами (даже когда она выплевывает оскорбления мне в лицо) — потому что в час ночи куда еще деваться и, в конце концов, она все еще пациентка под нашей опекой. Мне унизительно, утомительно, и вообще-то здесь чистый расчет.

Мы не можем установить, способна ли Джес сама делать выбор, потому что она не стала бы нам содействовать, вздумай мы ее расспрашивать или проверять ее физическое состояние. Временами она кажется полностью вменяемой, хвастается тем, что говорит на иностранных языках и что у нее интеллект выше среднего, наизусть перечисляет былые заслуги — среди них непременно есть и такая: ее преследовали по суду за сопротивление и нападение на сотрудника полиции при задержании. Я не уверен в том, пытается она впечатлить нас, запугать или воодушевить на смену карьеры. Если верно последнее, то она неплохо справляется. Но в ответ на прямой вопрос Джес выкрикивает лишь расистские и гомофобные оскорбления. И еще, конечно, мы не можем закрывать глаза на то, что совсем недавно она пыталась выброситься с балкона третьего этажа.

Когда мы покидаем место происшествия, продолжаем потакать Джес: соглашаемся отвезти ее в больницу подальше отсюда, поближе к ее дому — простое «ты мне, я тебе», — чтобы выбраться уже из этого болота. Ее парень едет с нами и иногда то, что он рядом, кажется, ее утихомиривает; а временами она вспыхивает заново. В приемном покое мы просим ее — из уважения к остальным пациентам — вести себя потише, но это все равно что уговаривать кошку не ловить пятнышко лазерной указки: она отвешивает похабные замечания о каждом из тех, кого мы минуем, пока заходим внутрь.

Я говорю одной из полицейских, что хотел бы заявить о нападении, и она подробно меня расспрашивает — и, не переводя дух, отвечает, что ничего не выйдет.

— Скажут, что Джес, мол, не знает, что делает.

— Она определенно знала, что делала.

— Скажут, что собой не владела. Не мыслила здраво.

— Хорошо, но я хочу заявить, потому что такое все же случилось.

— Конечно-конечно. Но… не ожидайте, что хоть что-нибудь получится.

Наконец, как только мы заходим внутрь, полицейская и ее коллеги исчезают: Джес — теперь не их забота, а чья-то еще.

К несчастью, «кто-то еще» — мы, и если я думал, что финал уже виден, то ошибался. Приемный покой трещит по швам: пьяные пациенты развалились на креслах; некий мужчина в костюме рассеянно читает романчик; еще несколько полицейских ждут вместе с угрюмым парнем в наручниках; пожилую даму тошнит в тазик. Джес есть дело до всех и каждого; она отскакивает от своего парня, а тот, закатив глаза, вяло пытается увести ее в сторону. Я убеждаю ее сесть — и на минуту мне удается. Потом она становится беспокойной, и встает, и начинает расхаживать, и снова повышает голос. Мне любопытно, закончится ли вообще сегодняшний вечер, и я шагаю к ней и настолько негромко, насколько у меня хватает сил, прошу ее: пусть она присядет на минутку, пока мы переговорим с медсестрой.

— Вы, едрить, кто вообще? Педики-парамедики! Я голодная! Дайте поесть чего-нибудь!

— Давайте скажем медсестре, что случилось, и узнаем, куда вас определят. А потом мы сможем вас чем-нибудь накормить.

— Где ближайший магазин? Я, итить, хочу сандвич.

— Погодите всего минутку.

— Едрить, не говори мне «погодите». Сандвич хочу. Говорю же, я голодная, педик-парамедик!

И вот она нависает прямо над моим лицом и склоняет голову в сторону — так ведут себя киношные злодеи, когда собираются совершить что-то совсем, совсем очевидное.

— Хотите, позову охрану?

Это предлагает медсестра — она проходит мимо.

— Спасибо.

Та зовет. Охране и дела нет.

Как ни крути, теперь я крайний. И обнаруживаю, что совсем в глубине души по-прежнему наивно желаю блага для Джес как таковой — ну или для той Джес, которая съежилась где-то под шипастой, ядовитой коркой. Но мне никуда не деться от другой Джес — а она сеет вокруг беды, точно щедро зерно рассыпает, и, кажется, наслаждается.

Я объясняю ей, что ее не задержали; она здесь по доброй воле и вправе идти в магазин; она может уйти, если захочет. Но теперь у меня уже ничего не осталось: я не в силах и не властен заставить ее побыть здесь — и я, чувствую, сделал все, что мог. Откровенно говоря, я бы обрадовался такому облегчению. Но вот что красноречиво: Джес просто кипит из-за того, что ее сюда притащили «против, итить, ее воли», — и все-таки не уходит. А остается и начинает перечислять, долго и подробно, мои личные недостатки. Это самое поучительное.

Ее немногочисленные зрители и слушатели — постояльцы отделения неотложной помощи — глядят со стороны: возможно, сопереживают, а то и потешаются, но, несомненно, чувствуют облегчение от того, что речь не о них. После сорока минут такого представления медсестра уже готова взять бразды правления… А потом доктор, глядя с безопасного расстояния, спрашивает у меня:

— Ей правда нужно здесь находиться?

И это ощущается как самый мрачный момент этой горестной саги. Он думает, что я приехал забавы ради?

Я привык управляться со вспыльчивыми пациентами. Когда меня оскорбляют, тоже ничего особенного. Даже физическая агрессия достаточно привычна. В том, что случилось сегодня ночью, меня подавляет (а потом еще будет надо мной висеть многие грядущие месяцы и заставит меня недоумевать, почему же я колебался) — отнюдь не нападение. А то, что на мою сторону не встали — или хотя бы не признали, что все неладно, — те же люди, кому, обернись дело иначе, легко могло бы прилететь точно так же. И еще то, как целое событие пропадает в пустоте безразличия. Чувство, что храбро дергать подобные колючки — как-то впустую.

Примерно так же отвечают официальные каналы. Когда я сообщаю о происшествии тем, кто в организации, мне говорят, что тут ничего не поделаешь, потому что Джес не дала подтвержденный адрес. Расследуют ли они? Во-первых, проверяют, прошел ли я тренинг по разрешению конфликтов, недавно ли, вовремя ли, — и так слегка сдвигают ответственность обратно ко мне. А дама из полиции оказалась права, когда говорила об обвинениях: я ни единого не услышал. Джес вольна сделать все то же самое еще раз.

Пока что я кратко пересказываю медсестре, что случилось за последние три часа, — и пусть теперь она решает, правда ли Джес нужно здесь быть. С меня хватит.

* * *

Выйти наружу — все равно что услышать, как соседи закатили было вечеринку на целую ночь — а потом выключили музыку. Здесь неожиданно тихо. Такой усталый, невесомый и чудесный мир и покой. Стоит подождать — и вот уже нет того гула в ушах. Прямо головой хочется потрясти и не поверить.

Мы возвращаемся на станцию скорой, чтобы составить отчет о происшествии.

Дальше дадут только чаю выпить, а медалей не дадут, и пора будет ехать снова, потому что пациенты все звонят, и служба работает непрерывно, и дальше могут вызвать к тому, кому понадобится помощь.

Мы нажимаем кнопку и — зеленая улица нам!

А когда возвращаемся в больницу несколько часов спустя, то обнаруживаем, что Джес выставили без долгих разговоров.

Звонок, который никто не хочет услышать

Шесть утра, начало смены: нашу бригаду отправят по вызову первой. Мы выходим во двор, идем в машину — проглядывать оборудование, удостоверяться, что ничего не потеряли и не положили куда не надо. Инструменты мы загрузили, за лекарства расписались. Сегодня короткая смена, и мы надеемся, что день выдастся легкий. Так что мы разгуливаем по станции скорой помощи, открываем посудные шкафчики, прихлебываем чай и говорим о том, что делали вчера после работы: кто купался, кто телевизор смотрел, да и спать все легли пораньше — перед очередным-то подъемом в 4:30. Всю долгую неделю смены начинались рано утром, но скоро уже выходные. Поможем подняться паре-другой бабушек да несколько раз прокатимся на ложные вызовы — и рабочее время закончится. Как раз наступит пора пить недурной кофе. И до половины одиннадцатого, если не дольше, ничто не озаботит наш разум.

В дверь станции скорой стучат, и просовывается голова.

— Прошу прощения, ребята. Начальство на линии.

— Даром времени не теряют.

— Работу подогнали. Ребята, извините, остановка сердца — рядом, рукой подать. Педиатрия.

На миг мы глядим на коллегу.

— Не шучу. Простите. Лучше бы разыграли, да.

— Сколько ему?

— Не сказали. Вам что-нибудь нужно?

— У нас все есть, разве нет?

— Думаю, да.

Коллега закрывает дверь.

Такой вызов никто получить не хочет.

* * *

В ряду магазинчиков приютился искомый дом, в нем нужная нам жилая квартира. Всего несколько минут — и мы на месте, и туда уже подъехала машина. Дверь открыта: полиция внутри; потому мы проходим внутрь, по коридору и вниз, по каким-то лестницам, в темную комнату, полную мебели и людей: там полицейские, и еще женщина (она закрывает руками лицо), и старик в халате. В середине комнаты, на полу, трое полицейских стоят на коленях, плотно сгрудившись. Кто-то считает, кто-то другой под счет нажимает сверху вниз.

— Здравствуйте, все. Мы вас сменим?

Но они не слышат: их мысли сосредоточены на том, что они делают. Я касаюсь их плеч.

— Эй, мы уже тут. Вы нас пропустите?

Они поворачиваются и видят нас — и чувствуют облегчение, и на лицах у них играет краска. Эти ребята каждый день сталкиваются с тяжелыми событиями, но тут все не так. Они обрадованно дают нам пройти. Та, чьи ладони у пациента на груди, спрашивает:

— Мне и дальше нажимать?

— Пожалуйста, еще немного.

Когда они, не вставая с колен, расступаются, обнаруживается пациент.

Крошечный малыш в подгузнике, распластавшись, лежит навзничь на ковре, покрывающем пол. Бледный, вялый, неподвижный. Возможно, ему месяцев девять. Ручки и ножки разметались в стороны. А тельце — хрупкий цилиндр, исчерченный складочками, обтянутый плотью. Кожа розовая — но кое-чего недостает. Ведь живое тело — гладкий сплав пятнышек и наплывов цвета: темно-вишневым просвечивает кровь, текущая под кожей, а сами вены — словно следы синего карандаша, живая ткань поблескивает — так проявляется обмен веществ. Она везде немного разная, то там, то здесь, это говорит о жизни. А кожа этого малыша — вся одинаковая, на ней словно размытый налет, тень прошлого.

Вот малыш — у него семья, кроватка, он может голос подать — сам подать, свой собственный; наверное, игрушка есть или одеяло, чтобы засыпалось хорошо. Но прямо сейчас, в том деле, ради которого нам пришлось сорваться с места и приехать, он — просто человеческое тело: раз не работает, нужно исправлять. Проект, задача, начальная точка алгоритма. И нет обстановки, ничего нового, только действия. Я осматриваю его, начиная с головы — а он передо мной вверх ногами, — и не гляжу на черты лица, и не спрашиваю, как его зовут, и даже не думаю, мальчик тут или девочка.

Одна из моих коллег опускается на колени около ножек малыша, обхватывает ему грудную клетку ладонями и ритмично нажимает на середину груди большими пальцами. Другая берет маленький мешок Амбу, подгоняет маску, и прилаживает ее к личику, а потом выжимает две порции кислорода в маленькие, как карман, легкие. Пока первая продолжает нажимать, вторая вставляет тонкую трубку воздуховода в рот и что-то подталкивает под плечики, чтобы чуть приподнять торс и открыть дыхательные пути. Дважды вдувает воздух — и грудь вздымается и опадает, как при обычном дыхании.

Четвертый из команды заходит вслед за нами. Мы не станем тянуть время — но мы хотим сделать все правильно и на месте обеспечить условия, чтобы все прошло гладко, а потом уже забирать его: как только мы исправим все, что в наших силах, то оповестим больницу и уедем.

Я прикладываю электроды дефибриллятора к тельцу, похожему на кукольное: они, как новые, прилипают к нетронутой детской коже. На экране появляется надпись: электрическая активность в сердце ребенка не обнаружена. Неудивительно. Какая-то искра надежды тухнет.

Мать стоит поодаль, рядом с полицейским — ошеломленная, она рыдает и не смотрит на нас. Второй ребенок, лет двух от роду, забирается на постель — прямо туда, где рядом с ней мы пытаемся вернуть к жизни малыша: ее не трогает наплыв чужих людей, она радостно смотрит, как мы накинулись на ее братика или сестричку, словно мы в какую-то игру играем.

— Может ли кто-нибудь убрать отсюда ребенка?

Полицейский поднимает малышку с кровати и забирает ее из комнаты.

Нам сказали, что малыш проснулся единожды за ночь, его приласкали, он задремал опять. А когда тем же утром встала мама, то обнаружила его в кроватке безжизненным. Мама всполошила соседей, они позвонили 999. У малыша нет истории болезни и не было недомоганий.

Мы обследуем тело: нет ли ран, сыпи, синяков, любых очевидных улик. Быстро оглядываем комнату — вдруг там что-то подозрительное или относящееся к делу. Температура у малыша упала, но не больше, чем мы ожидали; сахар в крови тоже низкий — не обязательно причина в этом, но его уровень нам нужно поправить. Как только наладим капельницу, дадим глюкозу и адреналин.

Я совмещаю с голенью малыша, с верхней ее частью, EZIO — маленькую дрель на рукоятке и с большой иглой вместо сверла: она проколет кожу и окажется внутри кости — так мы сможем вводить медикаменты прямо в кровоток. Я нажимаю выключатель — и мотор гудит; я выдвигаю иглу; эпидермис тянется и лопается; батарея питания отказывает, потом оживает; игла легко входит в кость. Я вынимаю иглу и оставляю на месте канюлю: она как проведенный из будущего портал на поверхности детской кожи. Звучит, если пересказать, словно описание пытки, но я не обращаю внимания на то, что действия жестоки; все, о чем я думаю, — как сделать правильно. Все, что думает каждый из нас: нужно убедиться, что мы действуем как надо.

* * *

Ведь здесь ребенок, который не проснулся.

Мама встала — сама по себе, никто не будил — впервые за несколько месяцев, словно бы почувствовала на вкус неясное беспокойство. Когда она в рассветном полумраке спустилась проведать малыша, ей навстречу не зажурчал смех и ножки не забарабанили нетерпеливо по матрасу. Возможно, малыш еще спит? Но когда она подняла его с кроватки, то ощутила своеобразную тяжесть. Ребенок не завертелся, не заморгал, не уткнулся ей в плечо и не обнял за шею. Не открыл глаза и не забрыкался воодушевленно. Его мордашка не осветилась радостью. Малыш не шелохнулся. И не откликнулся. И остался неподвижен.

Мать только что словно разом провалилась в кошмар, что ужаснул бы любого родителя. Ощутила ли она, что падает в пропасть, когда склонилась над кроваткой — и не услышала ничего? Сразу ли осознала, что видит? Поняла ли хоть сейчас, что именно произошло?

* * *

Пора идти. Нас вызвали, мы сделали все, что могли, со всем разобрались, сыграли наши роли, дали лучший шанс, какой только сумели, в самые ранние — и решающие — мгновения.

Мы увеличили, насколько удалось, подачу кислорода — когда наладили вентиляцию легких и добились, чтобы дыхательные пути оставались открытыми. Через капельницу мы начали вводить в кость лекарства: небольшие дозы физраствора, глюкозы, адреналина. Мы провели сердечно-легочную реанимацию — самую лучшую, какая только в наших силах. Мы остались такими спокойными и методичными, насколько возможно, и отвели все мысли от замаячившей скорби — среди всеобщего опустошения, в котором работали. Это все — с одной стороны. Но мы следовали процедуре — и не делали больше ничего.

Выход к машине — еще один брошенный нам вызов. Нам придется подняться на целый лестничный пролет, потом пройти по коридору, наружу, к дороге и в саму машину, и все это время продолжать реанимировать ребенка.

Здесь нужны трое. Я раскладываю крошечное тельце малыша по моей левой руке, от кисти до локтя — голова оказывается на ладони, а ножки свешиваются по обе стороны от моей руки. Другой ладонью я крепко держу туловище и ритмично нажимаю на середину груди.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

А в то же время моя коллега подхватывает рукой головку ребенка, держит дыхательные пути открытыми, чуть приподнимает ему подбородок и сжимает кислородный мешок.

— Раз… два…

Каждый раз, когда я перестаю нажимать. Другая наша коллега сопровождает нас, а сама несет дефибриллятор, кислород, стойку капельницы с физраствором и лекарством.

Мы движемся медленно, осторожно, шаг за шагом, словно мы вместе — кривобокое членистоногое, две головы направлены вперед, одна назад, все предупреждают друг дружку об опасности, огибают препятствия, считают, сколько раз нажимали ребенку на грудь, по экрану следят глазами за интервалами сердечного ритма.

Я поднимаюсь по лестнице спиной вперед, ударяю каблуками по ступенькам, чтобы убедиться, что каждый шаг — верный. Мы доходим до верхней площадки и проскальзываем вдоль по коридору. Два метра до дверного проема. Здесь крылечко — а потом несколько ступенек вниз… И вот он, дневной свет. Занятно, думаю я, если кто-нибудь сможет увидеть нас сейчас — поймут ли они, что случилось? Станут ли думать об этом каждый раз, как пройдут мимо? Спасибо, что на улицах тихо — еще школьников нет; и автомобилей всего ничего. Мы помогаем друг дружке забраться в машину и уложить младенца на койку. Он внезапно снова совсем маленький — на широкой белой простыне, словно в море. Ничто здесь не приспособлено для ребенка такого размера. Не предполагалось, что что-нибудь случится с такой крохой.

Я отгоняю прочь подобные мысли и сосредоточиваюсь на деле. Сейчас пора снова проверить пульс, ввести еще лекарства. Мы перевезем малыша в больницу, все оценим заново, объявим там тревогу и уедем.

* * *

Иногда беда случается с обычными людьми. Мы бы предпочли, чтобы не случалась, но люди — живые существа, а не машины. Наша работа существует, чтобы кто-то был на подхвате и принял звонок. Бригады могут все больше разочаровываться, но мы пришли в профессию и остаемся в ней именно потому, что плохое случается с обычными людьми. Никто не отрицает, что в этом есть какая-то нездоровая увлеченность. Пропитанная кровью травма и сочные, тоже с кровью, медицинские загадки заставляют мозг работать как часы. Социопаты ли мы? Не думаю. Испытываем ли нездоровую тягу к смерти? Надеюсь, что нет. Вовсе не удивительно, что бригады начинают чуть ли не прыгать, когда кому-то плохо, потому что чем хуже пациенту, тем полезнее ощущает себя бригада; тем ценнее чувствует себя; без обиняков говоря, для них такой рабочий день куда занимательней. Скажем так: не то, чтобы мы хотели, чтобы беда стряслась с вами, — мы просто желаем быть рядом, когда она случится.

Но есть исключение. Разновидность работы, которую любая бригада скорой помощи была бы рада никогда не делать снова, — не разбираться с остановкой сердца у ребенка. Людям на нашей работе могут примелькаться боль, насилие, раны и смерть, но здесь — вызов, который никто, без исключений, получить не хочет.

* * *

Мы отправляемся в больницу вместе с ребенком, который не выживет. Мы держали его дыхательные пути свободными, давили на грудь, вдували в легкие воздух и вводили лекарства, но мы не можем изменить итог. Мы это знаем.

Мы будем продолжать, пока не доберемся до больницы и не передадим его медицинской команде (она уже ждет); тогда мы вернемся в машину скорой и примемся заполнять документы и заново собирать снаряжение. С матерью пациента мы взаимодействовали совсем недолго: она отправилась вместе с полицией и с ней станут общаться доктора из приемного покоя. Нам не придется говорить ей те окончательные слова или объяснять, что случилось и как же так, что больше ничего нельзя было сделать. Мы услышим снаружи, как она плачет, но нам не придется смотреть ей в лицо, когда ей все скажут.

Позже наши коллеги спросят, все ли с нами хорошо, — потому что такой вызов никто получить не хочет. Вопрос кажется снисходительным: не мы же потеряли ребенка — какая разница, как мы себя чувствуем? Это ведь работа — иметь дело с горем и крушением надежд и не позволять, чтобы они свалили с ног, разве нет? Влезть туда, где все разорено, и ожидать, что удастся не повредить руки?

Такая работа бьет по чувствам; мы давно привыкли сводить это на нет. Тут взаимный кодекс молчания, и все мы ему подыгрываем.

Мы крепко скроены и горды этим, мы мрачно шутим, мы героически скромны, мы все из скорой помощи — и не позволяем подобным событиям нас пронять. Когда люди извне нашей работы спрашивают, как мы справляемся, то слышат в ответ:

— Не думаем об этом.

Или:

— Это же не с тобой.

Потому что кто-то другой испытывает ту боль — и неважно, до чего она зловещая, насколько от нее не увернуться и до какой степени она поглотила.

Думаю, мы только недавно начали соглашаться с тем, как бесполезны могут быть такие убеждения. Мы больше, чем просто мимохожие свидетели: мы-то вовлекаемся. И мы можем не ударяться в слезы после каждой грязной работы, но нам придется признать: если копаться в кровавой каше мира, на нас она подействует — и чем дальше, тем сильнее. Такие события нужно назвать, признать и отдать им должное. Такие события затрагивают нас: они оставляют след.

Сегодня мы сошлись в ближнем бою за жизнь ребенка — и проиграли. Но, как бы мы ни прониклись к подопечному, остались-то мы здесь и сейчас, а от расколотого будущего можем отстраниться и не брать его в голову. В первую очередь это была клиническая задача.

Для нас — одно из поручений во время рабочей недели. Плохое, да. Запоминающееся, трагическое, сложное. Но, в конце концов, в чужую жизнь мы только лишь заглянули — а сердце разрывается не у нас. Мы сделали то, что должны были, заработали по лишнему очку, прошли через обряд перехода. Когда придем домой, то великодушно подумаем о семье, чьему горю стали такими близкими свидетелями. Сможем поговорить с нашими супругами, обнять собственных детей — очень-очень крепко, — позвонить другу. Когда мы закроем глаза, то вдруг да увидим маленькое тельце несчастного малыша. А он, безымянный, который никогда не узнает, что у него была сестренка, сможет выбраться из той кроватки и явиться нам во сне. Но это же чужое горе, а мы стянем его, точно пластырь, и пойдем дальше. Завтра — новая работа, другие пациенты. Звонить-то будут по-прежнему.

Но родители ребенка никогда не смогут простить этот день. День отсечения, потери сил, смерти. День, когда задрожала земля и разверзлась каньоном — и все, что они держали в руках, выскользнуло. И ничто никогда не станет как раньше.

Я не могу представить, каково это ощутить. И пытаться-то не хочу. Как они смогут после такого восстановиться? И захотят ли, а если да — почему? Вот кто они теперь — родители утраты. Восстановиться — неверное слово; об этом и думать оскорбительно. Потеря близкого — не болезнь, чтобы от нее поправляться. А что же тогда? Пустота? Взрыв? Сколько разных вариантов будущего они себе представляли — только не это.

Позже они вернутся в свой притихший дом. И лицом к лицу встретятся с тем, что все говорит им о потерянном ребенке: пустая кроватка, фотографии, запас подгузников и салфеток — уже не нужных, на них и смотреть горько, бессмысленные теперь даты медицинских осмотров — и тяжелая, обессиливающая тишина, не потревоженная бессонными ночами. В этот страшный, леденящий миг, когда ничего невозможно сделать, лишь только встретиться с непредставимой и невоплощенной действительностью, что они скажут и как поступят? Здесь вопрос без ответа — я и сам не знаю.

* * *

Но вот мы готовы, и как только дадим понять, что можем и вызваться, нас отправят к следующей пациентке. К женщине, которая расстроилась из-за сына — тот ходит в начальную школу — и начала слишком быстро дышать, а потом ощутила, что кружится голова, и то ли упала, то ли села на пол. Она поначалу откажется отвечать, а станет лишь перекатываться с боку на бок, и стискивать голову, и хвататься за грудь, а когда заговорит, то для того, чтобы сообщить нам, что ходить не может. И все это время, пока мы бережно успокаиваем нашу подопечную, а она хмурится, и хнычет, и так дает понять, насколько изгоревалась, она и представить не сможет, каков был наш последний вызов.

Уязвимый мужчина пропадает без вести в городе

Я турист. Вот кем я стал. Я украдкой обхожу острые углы, мне ненадолго открывают душу. Годами мои встречи внезапны и мимолетны. Я тонко ценю личные чувства. Я любуюсь — а по мне скользят взгляды, как еда по тефлону.

Я попадаю в ваше несчастье, что-то ищу — и роюсь там и здесь в вашем священном хаосе, мысленно делаю моментальный снимок, всеми, условно говоря, четырьмя лапами дрыгаю, когда предлагаю помощь, потом исчезаю в ночи — и радуюсь, что вы — не я. Меня влечет к вашему опыту — но лишь на миг, потому что я никогда не задерживаюсь здесь настолько, чтобы пришлось вникать во что-нибудь из того, к чему вы долгое время прилагаете силы. Ваш кризис — мое развлечение, ваша неудача — моя байка, ваша трагедия — мой труд и мое призвание. А потом я ухожу.

Общение на нашей работе напряженное, очень личное — и, чуть только заканчивается, отходит в прошлое. И не столько забывается, сколько с него оказывается содрана любая личная забота. Обычно с пациентом взаимодействуют около часа. Достаточно долго, хватит времени освоиться, но только чтобы вовлечься профессионально, не больше; чтобы посочувствовать, но не зайти за черту; чтобы вмешаться, но никогда на такой долгий срок, когда уже придется вложиться серьезно. Таковы официальные ограничения для этого общения, но здесь можно усмотреть и менее осознаваемую систему отношений. (Такое общение облагается профессиональными ограничениями, но существует и некий другой кодекс поведения, в большей степени основанный на инстинктах.) Я добрый, сочувствующий — и я профессионал; а еще я холоден, бессердечен и оберегаю себя. За любое из этого я если и плачу, то только профессиональным добрым расположением — так долго, пока здесь не замешан никто из тех, кто тревожит мой разум.

* * *

Сейчас субботний вечер, после Рождества прошло десять дней. Самые длинные выходные за этот сезон, полный излишеств. Я дома и пытаюсь починить унитаз — в разгар праздников-то! (вот уж торжественный момент) — и тут мне звонят.

— Мама?

— Прости, что беспокою.

— Все хорошо?

Она никогда не звонит субботними вечерами.

— Я тебя ни от чего не отрываю, нет?

— Все в порядке. Что случилось?

Я весь внимание — и волоски у меня на шее приподымаются.

— Я на Ливерпуль-стрит.

— Ты в порядке?

— Дело в папе.

— Ты на вокзале? Что стряслось?

— Мне так жаль.

— А с ним все хорошо?

— У нас неладно. Он пропал.

* * *

За месяц до шестидесятилетия у моего папы диагностировали болезнь Альцгеймера. У него и раньше ненадолго проявлялись симптомы, поэтому кто знает, когда болезнь впервые начала откусывать кусочки его мозга. С того момента она, самозванка нервной системы, стала его вторым «я», незваной спутницей, постепенно крошила и подтачивала его идентичность, пока не похитила совсем.

Поначалу изменения чаще шли по поверхности рябью, но не погружались в глубину. Мы заметили, но не придали значения и понадеялись на лучшее; почувствовали, что что-то изменилось, но искали объяснения в чем угодно еще; отметили, что общение с ним ускользает по кривой все ниже и ниже, а дверь его души, словно за нее потянули изнутри дома, с почти неощутимой скоростью, но закрылась от внешнего мира.

Его беззаботная от природы суть, жестоко исказившись, накренилась в сторону разочарования, он начал обижаться, когда предлагали любого рода помощь, раздражаться на неодушевленные предметы и на что угодно новое или непривычное. Кое-что из этого ощущалось как упрямство, присущее возрасту, но в этих изменениях личности было что-то более подтачивающее, более пагубное. Он стал слишком задумываться и беспокоиться о письменных напоминаниях, принялся создавать «записи для памяти», чтобы помочь себе в повседневных делах, начал слегка, но все-таки заметно оценивать происходящее неверно: то не гасил газ, то забывал, как идти из центра города домой — а ведь путь знал хорошо. Диагноз просто подтвердил то, что мы уже знали, — и начался долгий, медленный распад.

Раз он оставался по-прежнему молод — все еще работал, был деятелен, телесно здоров, — то среди страдающих деменцией сразу стал в округе почти самым бойким. Его дни были отмечены новообретенной беспокойностью, мышечным перенапряжением — так проявлялись сдерживаемые вспышки гнева, а раздражался он из-за того, что заперт в теле, которое уже не может, но по ощущениям должно быть в состоянии действовать так, как привыкло; в теле, ощутившем, что отгорожено от взаимодействий: смутно их опознает, но не может ни назвать, ни показать, как делало раньше. Поэтому тело теперь всегда отстает — приходится как через заиндевевшее окно вглядываться в происходящее, а оно теперь слишком уж торопится. Все это проявляло себя в том, что папа монотонно расхаживал, суетливо мельтешил руками, рылся в бумагах и заново складывал их в стопки, проверял и перепроверял, рвал документы на мелкие кусочки, словно на конфетти, бурно расшвыривал вещи, ходил быстро — но абы куда, двигался вроде бы осмысленно и напористо — но бесцельно и нетерпеливо, и то был плод разочарования и необходимости его выразить вовне, что-то найти, куда-то попасть — да куда угодно. Добавьте все, что я назвал, к его истончившейся психике и длящейся всю жизнь любви к открытому воздуху — и получите сильнодействующее сочетание: человек неостановим, полон сил, он решительно стремится и рвется к цели — но временно не может ее вспомнить.

* * *

Ранним вечером я добираюсь до вокзала; изнутри он переполнен гуляющими зимними туристами и усталыми покупателями. По громкой связи выкрикивают объявления. Сумки для покупок, сжатые в гармошку, ударяются о голени, по эскалаторам цокают каблуки, люди обнимают друг друга за плечи, а те, кто уже навеселе, дружелюбно перекликаются с разных сторон. Я мечусь туда-сюда через поток пешеходов: у меня поиски совсем иного толка, я легок на ногу, меня ведет всего одна мысль, я шарю глазами там, здесь, насквозь проглядываю платформы, огибаю колонны, смотрю внутрь магазинчиков — и ищу белую папину бороду и приметное синее пальто. Я чувствую себя как иностранец, я словно бы действую в отдельной реальности и с отличной ото всех вокруг скоростью.

Папа пропал из аптеки Boots — всего-то за несколько секунд, пока мама покупала бутылку воды. Она обернулась, и вот-те на — он исчез. Теперь прошло уже два часа.

Честно говоря, один из главных транспортных узлов столицы — не лучшее место для того, чтобы потерять кого-то, кто телесно в норме, но с действиями может затрудняться. Из вокзала на Ливерпуль-стрит выходят четыре линии метро, а наземных маршрутов не счесть; окружающие дороги — к ним ведет множество выходов — растянулись через весь город туда и сюда. И конечно, сейчас один из самых оживленных дней в году.

Мы снова собираемся в полицейском участке напротив: там мама уже оставила заявление, дала описание, предоставила любую информацию, какая может пригодиться. Полицейские добры, спокойны, профессионально озабочены. Они говорят нам, что сделают, мол, все, что могут; но на вокзале все очень заняты — и очевидно, что они тянут время.

— Ваш отец берет с собой мобильный телефон?

— Берет… Беда в том, что всегда выключает. Как будто непроизвольно.

— А какое-нибудь устройство с GPS?

— К сожалению, нет. Он категорически против того, чтобы брать с собой такие штуки.

— Очень жаль. Есть о чем подумать. Может быть, потом.

Не упрек, но намек на него повисает в воздухе, и мы обнаруживаем, что отвечаем на вопросы так, словно бы извиняемся. Это сбивает разговор в другую сторону, где положенным действиям — сколько их там отмерено? — дали ход, а нашим чаяниям прочертили границу и ими управляют. Но я-то в такой ситуации привык быть непринужденным профессионалом, а не тем, кому нужна помощь.

На машине приезжают мои сестры с мужьями. Мы удивляемся, куда же папу понесло. Возможно, он последовал за каким-то чутьем, ведущим к дому, и направился по знакомым вехам, а что если на запад, в сторону Барбикана, Ковент-Гардена или Уэст-Энда, а то и на юг, к реке. Здесь игра в угадайку.

Одна из закавык деменции в том, что путь мыслей нелегко проследить. Мозг находит связи, которые что-то значат только в ретроспективе. Папу увлекла толпа? Он пошел за кем-то, миновал ограждения и заскочил в поезд метро, едущий до дальней-предальней городской окраины? Просто попробовал найти какое-то тихое место и отдохнуть? Возможности почти безграничны.

Мы вчетвером запрыгиваем в машину и обследуем самые приметные ближайшие места: вылетаем, тщательно обшариваем извилистые, как меандры, улицы, заскакиваем обратно, едем дальше. Мы огибаем тех, кто навеселе, и тех, кто идет в театры, ныряем в переулки, заглядываем в окна, показываем фотографии вышибалам около баров. Систему видеонаблюдения на вокзале проверяет полиция, но это может растянуться на долгие часы. Часы, за которые с ним, того и гляди, что угодно случится. Тем временем мы обежим взглядом так много лиц, как только сможем, и станем искать то самое, заветное сочетание плоти и крови.

* * *

Любое дегенеративное заболевание неощутимо соскальзывает от фазы к фазе. В самой активной папиной фазе мы гуляли с ним, чтобы утолить его порыв махнуть вперед, к самому горизонту: папа словно бы пытался от чего-то спастись — возможно, от болезни, медленно подтачивавшей его разум. Мы брали его в парки, полные самых разных деревьев, или в ландшафтные сады около загородных домов: так мы пытались уцепиться за его последнюю страсть — садоводство и огородничество. Мама до упаду бродила с ним через поля около их дома или вдоль по прогулочной дорожке к ближайшему берегу, где он гулял и гулял в тишине: он больше не затевал разговоров, а только серьезно, с застывшим хмурым выражением на когда-то радостном лице, отвечал заготовленными загодя определениями, а их выдергивал непроизвольно из далекого прошлого. Некогда папа был радушен и заботлив, общителен, но скромен, говорил мягко, басовито и словно бы источал утешение. Теперь же отвечал наизусть, с огромным усилием — полагаю, так он заполнял пробелы, чтобы по виду его как можно дольше не считали бы чудаком.

Развилась у папы и еще одна странная привычка. На краткое время он отказался гулять с кем-нибудь рядом. Однажды я взял его с собой в Кембридж; мы пошли в Ботанический сад — и он провел весь день в двух или трех шагах от меня. Когда я останавливался, чтобы дать ему меня догнать, он застывал тоже. Если я замедлялся постепенно — до тех пор, пока он не добрался бы до меня (так, чтобы мы смогли хотя бы изобразить, что друг другу родные и близкие), — он тоже замедлялся и намеренно отставал. Надо признать, что это звучит довольно жалко, но за весь день такое «туда и обратно» набрало силу и стало в некотором роде состязанием между нами: я осознавал, что за него отвечаю, и стремился приглядывать, но он, кажется, почти ребячески решил сохранить какое-то подобие независимости — и ходить сам по себе. В тот день, когда мы были вместе, это создавало неестественное, почти фарсовое, последовательное чередование движений и остановок, и, если не считать повороты кругом и хождение задом наперед, я силился его оберегать — и при этом позволял ему занимать свое пространство. В конце концов, я нашел обоюдно приемлемый выход — стал быстро оборачиваться через плечо каждый раз после нескольких шагов и радостно окликать:

— Пап, у тебя все хорошо?

Мы успешно создали сущий перевертыш: я оказался озабоченным, слегка нетерпеливым родителем, а мой радостный, неунывающий отец стал капризным ребенком и все пытался настоять на своем. Это был всего лишь еще один из относительно небольших ударов, что мало-помалу наносил, разрушая, медленно катящийся шар болезни.

* * *

Я приезжаю обратно на вокзал, а оттуда снова выхожу на своих двоих. Остальные уже вернулись домой — заготовить плакаты, проверить, как там мама, порасспрашивать, как работает полиция. Они действуют рассудочно и целенаправленно: пытаются охватить как можно больше источников информации. Но я еще раньше решил и дальше походить пешком — может, даже всю ночь, — чтобы исключать из поисков одну улицу за другой.

Но теперь поздний вечер — и ночь, к счастью, сухая. Холодно, но не зябко. Толпы на вокзале редеют, некоторые ближайшие пабы и бары закрываются; другие же только начинают работать. Тротуары заполнены группами общающихся людей, и кажется, что беловолосый бывший юрист среди них будет выделяться, как белая ворона. Но, конечно, если при виде его можно счесть, что ему есть куда идти, если он шагает с обычной решимостью, то он не будет выглядеть очень уж неуместно. Тело его не несет на себе никаких знаков болезни; он может легко пройти незамеченным: подумаешь, немного странный одиночка слегка заплутал по дороге домой.

Я направляюсь на восток, через Спиталфилдс и вокруг него, в сторону Брик-лэйн, закручиваю и раскручиваю мой путь по улицам, расчерченным по клеточкам, чтобы обойти как можно больше покрытых асфальтом дорог, сколько я только смогу, — и, с носка на пятку, голову направо, налево, глаза открыть широко; потом на юг, в сторону Олдгейта, Уайтчепла, и на восток, к Лондонскому Королевскому госпиталю. Как только я обнаруживаю, что еще где-то папы нет, сразу направляюсь дальше.

Я иду по главным проездам, обхожу здания со всех сторон, потом начинаю заново: перехожу на боковые улочки и заполняю пропуски. Заворачиваю в магазины, парки, на станции метро, автобусные остановки и в авторемонтные мастерские. Я брожу по боковым переулкам, заглядываю то за мусорные баки, то внутрь лестничных клеток, пробираюсь сквозь подземные парковки. Поразительно, до чего же много закутков, куда можно попасть, когда причина достаточно веская.

Места, куда я иду, были бы в другой день за чертой, но сегодня я облечен непобедимостью — потому что знаю: папа может быть здесь, он забудет о любой опасности, станет уязвимым, окажется одиноким. Эта смелость, чуждая мне обычному, заставляет меня чувствовать, что я словно бы приручаю весь город, присваиваю его целиком, но тьму его отвергаю.

Я забредаю севернее, к Бетнал-Грин, и западнее, в Шордич и Хокстон и их полуночную жизнь. Люди собираются в очереди около дверей клубов, хихикают, визжат, спотыкаются, а друзья их подхватывают. Они то на тротуаре, то на дороге, и все радуются, когда мимо проезжают такси, их защищает от опасности молодость, и красота, и уверенность. Как бы себя папа повел со всеми этими людьми, если бы себя здесь обнаружил? Мимо кого бы я ни шел, каждый полон сил, непобедим, у любого бесконечное множество завтрашних дней. Я среди них — и за тысячу миль отсюда.

Я прохожу мимо гостиничного фойе — там пусто, — а потом у самого дома и церкви Джона Уэсли при Музее методизма: в ночи эти осколки прошлого могли бы папу восхитить и пробудить в нем желание проповедовать. Но, конечно, здесь его нет: такое совпадение было бы слишком большим. Действительность бьет меня заново — он сейчас уже куда угодно может попасть. О чем я только думаю?

Я отслеживаю, как расположены окружающие улицы, и направляюсь обратно на Ливерпуль-стрит, к запасным выходам с вокзала. Там просторно, туда выходят вытяжки и кондиционеры, там бетон и проложены трубы — чем, казалось бы, не убежище усталому или заплутавшему; и я пробираюсь крутыми зигзагами через декоративное озеленение, остро вглядываюсь в затененные углы, но по-прежнему его как не бывало. Я проверяю задние двери вокзала — возможно, он раньше сбежал через одну из них? Понять бы мне только, через какую.

Я иду на запад, к Барбикану, к его лабиринту улиц и домам на сваях, потом дальше, к освещенному иллюминацией собору Св. Павла: собор же известен — вдруг это привлекло папу и он пришел к его лестницам, ища помощи? Отдыха и уюта? Как «все утруждающиеся и обремененные»? Ни малейшего следа. Тогда — на юг, до реки и вдоль Саут-Банка, к каждому монолиту — образчику брутализма, обращенному к Темзе, — особенно к местам такого рода, где он может искать убежища, потому что они напоминают о культурном прошлом, о любви к классической музыке, к театру, к искусству. Но и здесь его нет.

Часы все тикают. Я уже не очень на взводе, мой запал иссякает. У меня ноют ноги. Неужели я теряю надежду? Что, если и вера моя неуместна? Я уверен, я чувствую: то, что я делаю, полезно и важно; но в городе, пронизанном улицами, что тянутся во всех направлениях, забитом бесконечными жилыми домами и коммерческими зданиями, в городе, полном жизни — пульсирующей, праздничной и безымянной, я серьезно ожидаю, что мне выпадет возможность найти одну живую человеческую душу среди нескольких миллионов других, кто счастливо занят своими делами?

Я знаю, что шансы невелики. Но одна из прописных истин моей работы такова: в то время как бо́льшая часть населения не высовывается и никогда не нуждается в нас, точно есть люди, они непременно появятся, — и те, кто на службе, конечно, но и беспомощные — а они вдруг да попадутся в одну из страховочных сетей человеческой бдительности, сплетенных разговорами, или просто окажутся на виду, когда почудится, что все надежды потеряны. Мне придется сделать вывод: мнимые числа лгут и мы не настолько невидимы, как некоторым кажется. Может быть, улиц и тысячи, но с каждой из них, которую я пройду, я уменьшу шансы на неудачу.

* * *

Я проблуждал, пробродил всю ночь напролет, а на рассвете направляюсь домой — я самый трезвый и серьезный среди пассажиров в утреннем поезде, — и сплю до самого обеда. Когда же просыпаюсь, обнаруживаются новости.

Среди многочасовых записей с камер слежения полиция обнаружила ролик, где мужчина в ярко-синем пальто садится на поезд линии Метрополитен, идущий до Аксбриджа. Остается только одно. Мы с женой оставляем детей на друга и едем туда. Я не знаю, что мы думаем обнаружить.

К этой минуте надежда иссякает совсем. Он пропал уже около двадцати часов назад. Кроме того, что нам неизвестно, где он, мы понятия не имеем, что он делал тогда — и что с ним сейчас. Он садился, чтобы отдохнуть? Он упал? Потерял сознание? Ранен? Спал ли он, и если да, то где? Раздобыл ли что-нибудь, чтобы поесть и попить? Денег при нем не было. Сообразил бы он купить питья, даже если бы деньги у него были? Что, если его одолела какая-нибудь настоятельная необходимость? К нему кто-нибудь подходил? На него нападали, обращались с ним дурно? Обо всем этом нам и думать не хочется.

Мама терзается виной — и она убеждена: следующее, что мы услышим, — что нашлось тело. Мы говорим ей, что еще слишком рано так думать, но с каждым проходящим часом, а потом еще одним, такая возможность все больше вползает в поле зрения.

Мы должны оставаться оптимистами, говорим мы друг другу и сами себе. Он не полностью уязвим. А вдруг да тот зуд, что подстрекает его идти и торопит, станет еще и чутьем, которое теперь оберегает от беды?

Сестры и их мужья начинают развешивать по всему городу плакаты. Мы теперь те самые люди — мы в отчаянии клеим растянутые распечатки фотографий. Я нахожу, что сама задумка ужасная, вызывающая и позорная. Полиция говорит нам, что продолжает поиски. Они проверяют ролик за роликом, рассылают подробности и устраивают призывы к общественности

Вот как оно ощущается с другой стороны баррикады, понимаю я, когда спокойные заверения, исходящие от неотложных служб, кажутся пустым звуком, потому что разум занят тем, что пережевывает все возможные неприятности. Для профессионала-то речь идет о том, чтобы исполнить долг, ни больше и ни меньше, чтобы пойти с работы домой, зная: вы сделали все, что могли. Но для семьи это может стать вопросом жизни и смерти.

Я и сам бывал на месте моих визави и отвечал на все тревожные и беспокойные вопросы положенными обнадеживающими фразами, и теперь я слышу их больше, чем некогда говорил, — и они звучат неприятно схоже с легкомысленным безразличием. Для меня здесь миг просветления посреди драмы: как легко раздают наработанные пошлости; как пусто они могут звучать.

Когда мы добираемся до Аксбриджа, то оглядываем все вокруг станции, ища любой след. Мы знаем, что папа поехал на поезде, направлявшемся сюда, но попал ли он так далеко? Моя жена обращается за помощью к начальнику станции — и что-то из того, что она говорит, срабатывает: нас быстро загоняют в боковой кабинет и сажают напротив линии экранов. Мы знаем, когда он сел в поезд, потому пытаемся просчитать, когда поезд оказался бы здесь. Начальник станции показывает нам записи, начиная со вчерашнего дня, — там двери, ведущие на выход, и платформа. Поезд изливает из себя пассажиров, платформа наполняется, потом медленно пустеет. Нашего папу не видать. Он не доехал так далеко.

Но потом я испытываю потрясение.

Я смотрю налево — а там, менее чем в полуметре от того места, где я сидел последние 20 минут, смятая куча ярко-синей ткани. У меня в груди что-то слегка схлопывается. Цвет тот самый. Я и молнию могу разглядеть. Это пальто.

— Извините. Вы знаете, что там такое?

— Здесь потерянные вещи оставляют. Что-нибудь узнали?

— Вы не будете против, если я гляну?

— Милости прошу. Возможно, подобрали в электричке.

Я поднимаю одежду. И разворачиваю. И сую руку в карманы — и нахожу папины перчатки. Это как удар грома. Вдруг я чувствую, что полон сил, нетерпелив — и совсем не уверен в том, что мне делать с собой. Оно как внезапная резкая боль, маленькая иллюзия того, что мы совсем близко, потому что я держу ровно то, что на папе было надето, когда он пропал. Я звоню всей семье и говорю им: мы нашли его длинную куртку; вот она, у меня в руке.

Мы выясняем, что длинную куртку подобрали с сидения, когда убирались и подметали мусор, а это значит: он сошел где-то между Ливерпуль-стрит и конечной станцией. Здесь 19 маленьких остановок, и 19 миль между двумя большими станциями, и все случилось совсем недавно. Сейчас это удивительно — но к нашей цели нас не приближает. Похоже, Аксбриджу больше нечего нам предложить, потому мы отправляемся в ближайшие больницы — спрашивать, поступали ли сегодня или вчера безымянные пациенты. Ничего радостного.

Сидя около последней из больниц, я звоню на работу и говорю, что утром не выйду на смену. Я объясняю, что случилось, и спрашиваю, могут ли коллеги организовать, чтобы лондонская служба скорой помощи выдала сообщение о пропаже человека своим бригадам. Мой менеджер принимает описание — и мы отправляемся домой. Сейчас темнеет; мы только предполагали: а ну как папа и на вторую ночь не найдется — а теперь это вдруг сбывается наяву. И ощущается как смертельный удар.

Я снова говорю с полицией, чтобы выяснить, нет ли чего-нибудь нового. Хотя они успокаивают, поддерживают и ведут себя профессионально, я чувствую, что мои вопросы будто бы неуместны. Я член семьи, витающий в облаках, я все хочу, чтобы что-то переменилось, — и не в силах встретиться лицом к лицу с действительностью. А новостей нет.

Завтра мы должны обратиться с призывом по радио, и методом исключения выходит, что говорить, похоже, придется именно мне. Когда я попадаю домой, начинаю думать о том, что сказать. Я делаю несколько записей, чтобы быть уверенным, что ничего не упускаю — его внешность, уязвимость, номер телефона, по которому нужно позвонить.

Когда я сижу за столом на кухне, усталость от того, что всю предыдущую ночь я ходил пешком, настигает меня — и всякая надежда вдруг исчезает, словно отрезанная. Я хочу понять, где он и что с ним прямо сейчас. Он где-нибудь скорчился от страха? Ему неловко, голодно, одиноко? Есть ли с ним кто-нибудь? Почему никто не сообщил, что его видел?

Долгой ночью я исходил, под конец еле волоча ноги, столько улиц; я оглядываюсь и вижу, что это было: я не героически проявлял непокорность или самоотверженность, но трусливо отказывался принять все как есть. Не только то, что папа пропал, недосягаем для меня, крайне уязвим и потерян. И не только то, что я бессилен спасти его, — и даже будь моя решимость хоть величайшей в мире, все мои усилия пропали втуне. Но еще и то, что все это на самом деле наложилось так же грубо на болезнь, завладевшую его мозгом.

Я выдумал, что если бы подбадривал папу и не давал ему унывать, моими стараниями его мысли бы вовсе не спутались. И выдумал, что, держи я его разум занятым, это приостановило бы папу, чтобы он не катился по наклонной. Когда я отказывался обсуждать деменцию, то выдумал, будто смогу отвратить ее силу от наших жизней. И выдумал, что мне удалось бы проложить его путь куда-нибудь еще.

И наконец, я выдумал, будто вопреки всему мог бы найти и спасти его. Но я ошибся. Впервые за много часов я не знаю, что делать.

А потом оживает мой телефон.

— Джейк?

— Да…

Звонят с работы. Но почему? У меня новые неприятности?

— Мы приняли звонок из диспетчерской в Лондоне. От бригады в Западном Лондоне. Джейк, они нашли вашего отца.

* * *

Болезнь Альцгеймера называют поражением памяти, но на самом деле она метит в характер. Нападает на личность, и изменяет ее, и сводит на нет, и захватывает пространство, ею созданное, до тех пор, пока не останется только закуток, который страдающий болезнью может назвать своим.

Я привык думать, что болезнь папу обокрала. Что помрачение рассудка силой отняло у него достоинство. Разрушило волю к жизни. Погасило путеводный свет щедрости в сердце. Я привык думать, что деменция похитила его любовь к жизни.

Но на деле все немного иначе. Правда такова, что деменции ничего бы не удалось — потому что он уже все раздал. Он поделился добротой с теми, кто его окружал. Одарил мудростью и весельем семью и друзей. Детям и внукам завещал свои страсти: любовь путешествовать и щекотать нервы, приверженность к музыке и словам — и увлечение прогулками; и преданность, и вера тоже достались им. Всю жизнь он так делал. Задолго до того, как деменция впервые вонзила в него когти, и много позже того, как она уже сделала самое худшее, он вложил скромность и радость нам в сердца.

* * *

Некая женщина в Шепердс-Буш выглядывает из окна и замечает, что какой-то мужчина словно бы ждет неведомо чего у фасада ее дома. Она выжидает, смотрит, не пойдет ли он дальше, но, кажется, он не знает, куда идти. Она выходит наружу и спрашивает, все ли с ним в порядке. Он, смущенный, растерянный, заблудившийся, находит силы назвать ей имя и сказать, что он когда-то работал в церкви. Не без труда она убеждает его войти в дом, потом дает ему попить и набирает 999.

По особому распоряжению бригада скорой помощи забирает его в дом моей сестры в Южном Лондоне. Мама уже спала — наконец-то, после самых долгих суток в ее жизни. Когда приезжает неотложка, они воссоединяются. Папа устал, но он чист, не ранен и в безопасности. И, кажется, ошеломлен из-за всего этого внимания.

Он был на ногах двадцать восемь часов, пересек Лондон из конца в конец — и мы никогда не узнаем, где он побывал и что с ним по дороге случилось.

Эпилог

На скорой не позволено говорить одно: мол, ты здесь потому, что хочешь что-то изменить. Такое чувство выходит за рамки, оно запрещено, так вообще не принято. Меня, тогда еще совсем зеленого новичка, один стреляный воробей как-то спросил:

— Тогда из-за чего же вам сюда захотелось?

И прежде чем я мог бы ответить, он дополнил вопрос предупреждением:

— И не говорите: все, мол, потому, что вы хотите помогать людям.

В нашем деле все так, как было бы с ребенком, признайся он или она, что ему или ей очень нравится в школе: такое может оказаться и правдой, но не означает, что сие стоит объявлять во всеуслышание.

Вместо этого костяком, каркасом рабочего дня становится в некотором роде несгибаемая скромность — упрямый запрет на эгоизм и тщеславие. Не превышай полномочия, не используй медицинский жаргон, даже и не думай, что ты герой. И, что бы ты ни делал, не носи стетоскоп вокруг шеи. Но такое смирение паче гордости, и я думаю, что мы рискуем, когда прибедняемся. Потому что мы все здесь, чтобы улучшить положение пациента, — и мы поднимаем, утешаем, привозим в больницу, лечим. Не всегда работа идет так, как мы предполагали, но мы участвуем в жизни общества, и это некоторым образом суть жизни.

Несмотря на все застывшее право современного мира, есть нечто — и оно заставляет душу человеческую в тот переломный момент, когда люди видят кого-то в беде, вмешаться — пройти лишнюю милю ради, условно, странника у двери. Наша разочаровывающая, но полезная и вдобавок изматывающая работа — ничего больше, чем придание формальной силы тому побуждению: ответить на призыв о помощи, вызволить кого-то из беды и забрать их всех туда, где сможет начаться возрождение.

И если все перевернется с ног на голову, любой из нас, конечно, хотел бы этого для себя.

Примечания автора

Надеюсь, понятно, что моя книга — не перепевка клинических инструкций или не лучший образчик практики. Те, кто придерживается клинической точки зрения или проводит время на работе, могут возразить и привести в пример случаи, когда все делается не совсем уж как по-писаному, но я попытался воспротивиться соблазну и не подправлять мои действия задним числом или не поливать воспоминания о них сахарной глазурью. Еще меня подмывало показать окружающую обстановку: ведь бригады скорой помощи работают не в приемном покое, лабораториях или учебных классах (разве что их туда вызывают) — а в настоящем мире и выборы совершают в реальном времени. У всех тех, кто ощущает, что описанные действия плохо отражают наши рабочие будни, я прошу извинений: любые ошибки здесь только мои.

Еще следует заметить, что клинические протоколы изменяются с течением времени и эта книга охватывает около десяти лет, а за то время они как раз и поменялись, из-за чего некоторые стороны лечения могут показаться устаревшими. Я пытался свести такие анахронизмы к минимуму, чтобы избежать путаницы, но в то же время по-прежнему честно говорить о том, что было сказано и сделано в тот или иной раз. Уточняющие подробности и все имена я изменил.

Благодарности

Мне приятно поблагодарить моих многочисленных превосходных коллег из скорой помощи: немало их мельком появляются здесь; я надеюсь, они почувствуют, что моя книга выказывает некоторую справедливость к их постоянным подвигам. И еще я кивну моим коллегам из других неотложных служб и всему очень широкому миру здравоохранения: ведь неотложная помощь — плод совместных стараний. Я хотел бы поблагодарить Лорин и всех остальных из литературного агентства Bell Lomax Moreton за поддержку, экспертную оценку и спокойствие, а еще Бена и других из издательства Quercus за то, что они придали моим историям облик наилучшей книги, какая только могла из них получиться. Некоторые люди читали ранние черновики и отрывки; я слышал от них полезные указания и слова поддержки — и очень за все благодарен. Отдельная благодарность — маме и сестрам за то, что они позволили мне рассказать историю нашего папы. И более всего — за содействие во многих-многих делах, не только в написании книги, — спасибо моей удивительной жене и трем восхитительным детям.

Примечания

1

Фельдшер — специалист со средним специальным медицинским образованием, который имеет право проводить диагностику и устанавливать диагноз, проводить самостоятельное лечение или направлять пациента к врачу-специалисту. В странах с англо-американской моделью экстренной помощи используется термин парамедик (Здесь и далее — Прим. ред.).

2

Меконий (от греч. μηκώνιο) — первородный кал; первые фекалии новорожденного.

3

Аспиратор — медицинский прибор, использующийся в хирургической практике с целью удаления жидких сред из полостей организма, а также для очищения дыхательных путей.

4

Мешок Амбу — механическое ручное устройство, предназначенное для искусственной вентиляции легких пациентов с нарушением дыхания.

5

Физраствор, или изотонический раствор, — водные растворы, изотоничные плазме крови; водный раствор хлорида натрия.

6

Воздуховод Гведела маркируется по цветам в соответствии с размером: розовый — размер 000 (3,5 см), оранжевый — размер 3 (9 см).

7

Дефибриллятор — медицинский прибор, использующийся для электроимпульсной терапии грубых нарушений сердечного ритма.

8

Сатурация — уровень насыщения гемоглобином кислорода в тканях.

9

Гематология — раздел медицины, изучающий кровь, органы кроветворения и заболевания крови.

10

Фистула — патологическое или искусственно созданное отверстие в теле.

11

Гемодиализ — метод внепочечного очищения крови, при котором кровь фильтруется вне тела с помощью диализного аппарата.

12

Пульсоксиметр — современный контрольно-диагностический медицинский прибор, предназначенный для измерения насыщения гемоглобина артериальной капиллярной крови кислородом (сатурации).

13

Седация — введение пациента в состояние полудремы при помощи «веселящего газа».

14

Небулайзер — утройство для проведения ингаляции, использующее сверхмалое дисперсное распыление лекарственного вещества.

15

Каротидный пульс — пульс, который исследуется на сонной артерии, расположенной в области шеи.

16

Феморальный пульс — пульс, который исследуется на бедренной артерии.

17

Радиальный пульс — пульс, который исследуется на лучевой артерии.

Content

Джейк Джонс
ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?
Встречи с жизнью и смертью фельдшера скорой помощи

Пролог

Пожилая затворница серьезно больна, но отказывается от помощи

Рассерженный молодой человек дерется с полицейской машиной до потери сознания

Новорожденный слишком тихо себя ведет

В доме плачущего человека вышибают дверь

Рабочий срывается в яму глубокой ночью

Отец спасает парня от попытки суицида

Исхудавшего до скелета мужчину вынимают из его собственных испражнений

Обиженная женщина украшает пол скорой

Водитель с остановившимся пульсом — самый везучий человек на свете

Собиратель хлама отказывается передвинуть стопку барахла

Судьба школьницы с астмой решается благодаря близости скорой помощи

Молодому алкоголику внезапно становится хуже

Женщина с температурой сомневается в эффективности парацетамола

Задыхающаяся женщина делает последний вдох

Кокетка ведет опасную игру

Агрессивный пешеход посреди толпы — загадка для врачей

Спортивная травма вводит систему в заблуждение

Мужчину без признаков жизни извлекают из туалета в супермаркете и реанимируют

Пациент ежедневно выводит из себя по нескольку бригад скорой помощи регулярными звонками

Перестрелка на улице — пугающе обыденное дело

Возбужденная зевака оказывается экспертом по героиновым передозировкам

Одинокий пациент с саморазрушительным поведением отказывается от помощи

Посеревший футболист теряет сознание в парке

Раскинувшиеся руки и ноги как задача по логистике

Команда скорой помогает пациентке, а та в ответ нападает на них

Звонок, который никто не хочет услышать

Уязвимый мужчина пропадает без вести в городе

Эпилог

Примечания автора

Благодарности

Примечания