Месопотамия

Сергей Жадан

© С. В. Жадан, 2014

© П. Т. Згонников, И. Л. Белов, перевод на русский язык, 2019

© Д. О. Чмуж, художественное оформление, иллюстрации, 2019

* * *

Никто не знает, откуда они появились и почему осели на этих реках. Но их тяга к рыболовству и знание лоции указывают на то, что они прибыли водой, поднявшись по руслам вверх. Язык их, судя по всему, хорошо подходил для пений и проклятий. Женщины их были нежными и непокорными. От таких женщин рождались храбрые дети и возникали серьезные проблемы.

Настоящая история шумеров. Т. 1

Часть первая. Истории и биографии

© П. Т. Згонников, перевод на русский язык, 2018

Марат

За те сорок дней, как умер Марат, в город пришла весна. И почти успела пройти. Хоронили его в поминальный вторник, в начале апреля, а сейчас холмы заросли травой, зелёной и жгучей: наступало лето. За сорок дней мы успели всё забыть и успокоиться. Но вот родители Марата позвонили и напомнили. И я подумал: да, действительно, всего лишь сорок дней. У мёртвых нет к нам претензий, живые умеют нас напрячь.

Хоронили его несколько друзей и соседи. Большинство знакомых – а знакомых у Марата в городе были целые толпы – так и не поверило, что их действительно приглашают на его похороны. Потом, конечно, извинялись, приезжали на кладбище, искали надгробие. Апрель был дождливым, за автобусом с гробом бежали уличные собаки, как почётная стража, время от времени бросаясь на чёрные колёса похоронного фольксвагена, не желая отпускать Марата в царство мёртвых. По кладбищу расхаживали торжественные толпы, забирались на холмы, над которыми стелились низкие тучи, спускались в низину, залитую водой, праздновали, как в последний раз, мешая алкоголь с дождевой водой. Мы чуть ли не единственные приехали на кладбище с умершим и выглядели довольно странно – так, будто пришли в музыкальный магазин со своим пианино. Пасхальный день всё смешал, сделав нашу скорбь несколько неуместной. На Пасху никто не умирает. Нормальные люди в это время, наоборот, встают из могил.

Смерть Марата оказалась похожей на его жизнь – нелогичной и полной тайн. Была ночь с субботы на воскресенье. В церковь Марат не пошел, поскольку считал себя мусульманином, к тому же неверующим, зато среди ночи выбрался в киоск за сигаретами. В домашних тапочках и с купюрой, зажатой в кулак. Там его и подстрелили. Никто ничего не видел, все были по церквям. Ночная продавщица из киоска сказала, что ничего не слышала, хотя ей показалось, как будто кто-то пел и слышался рёв моторов, хотя она не уверена, но в случае чего могла бы узнать голоса; тем не менее сказать, были они мужские или женские, она не может, но всё же успела записать номера на жигулях, но потом выяснилось, что жигули стоят на обочине под студенческой поликлиникой уже второй год, и в них дворники складывают пустые бутылки и найденный на мусорных свалках картон. Ну вот, говорили мы друг другу, девяностые возвращаются, кто следующий?

Непонятно было также, за что его расстреляли. Бизнеса у Марата не было, с властью не пересекался, врагов не имел, правда, некоторых друзей он не узнавал в лицо, но разве это повод устраивать стрельбу? На улицах не стреляли уже лет десять, разве что в инкассаторов, но это по большому счету во внимание не берется: много среди ваших знакомых инкассаторов? Мы только гадали, что произошло на самом деле.

Прошло сорок дней, время бежало вперёд, реки успели выйти из берегов и вернуться назад. Начинались тёплые дни. Я не хотел идти, даже решил перезвонить, извиниться, отказаться. Потом подумал: какая разница? Всё равно буду целый вечер об этом думать, лучше уж в компании друзей, близких и родных. Терять голову лучше в проверенных местах. Вышел из дому, обошёл свою школу, остановился возле киосков, долго выбирал сигареты, так и не выбрал, подумал, может, всё же вернуться, и двинулся дальше. Сбежал крутым спуском вдоль корпусов института, притормозил на улице Марата. Стояла тишина. Под домом, в обеденной тени, млели сонные собачьи тела. Учуяв моё появление, вожак поднял голову, скользнул по мне тёмным оценивающим взглядом, опустил голову на асфальт, утомлённо прикрыл глаза. Ничего не произошло. Ничего не изменилось.

Марат жил всего в нескольких кварталах от меня, ближе к реке. Три минуты пешком. Тут вообще всё было под боком: родильный дом, детский сад, музыкальная школа, военкомат, магазины, аптеки, больницы, кладбища. Можно было прожить жизнь, не выходя к ближайшей станции метро. Мы так и делали. Жили в старых кварталах, зависших над рекой, росли в перестроенных и переделанных квартирах, выбегали по утрам из сырых подъездов, возвращались вечером под ненадёжные дырявые крыши, которые никак нельзя было до конца залатать. Сверху мы видели весь город во дворах, мы чувствовали, что под нами лежат камни, на которых все и строилось. Летом они нагревались – и нам становилось тепло, зимой они промерзали – и у нас начиналась простуда.

Двор их выходил на тубдиспансер, рядом тянулась дорога, бегущая к старым складским помещениям. С одного края, внизу, за крышами, – набережная и мост, чёрные заводские корпуса, новостройки, непролазный харьковский частный сектор, с другого, наверху, – центральные улицы, церкви и торговля. Я прошёл воротами, впитывая в себя всё, с чем жил столько лет: пыль, глина и песок, сквозь них не могла пробиться даже трава. Двор был вымощен битым кирпичом и камнем – Марат в последние годы грозился залить всё асфальтом, однако что-то ему мешало, поэтому всё осталось прежним: два старых, ещё дореволюционной застройки двухэтажных дома, полупустые и давно не ремонтированные, посреди двора – клумбы и палисадники, за ними яблони и чёрная кирпичная стена здания, выходящего на соседний двор. Семья вынесла столы, вытащила из квартиры стулья, соседи приходили со своими табуретками, на всякий случай, чтобы не остаться без места. Над столами светились яблони, белый цвет падал в салаты, добавляя им вкус и горечь.

Я поздоровался. В ответ мне закивали, одна из соседок достала из-под себя лишний табурет, я втиснулся между двумя тёплыми майскими женскими телами. Кто-то начал сразу же щедро накладывать что-то на тарелку, кто-то наливал, я огляделся, рассматривая и узнавая. Наши все были тут: против меня сидел Беня, седой и коротко стриженный, ободряюще кивнул мне и вернулся к общему разговору. Говорили, насколько я смог понять, о погоде. Нейтральная тема, почему бы и нет. По крайней мере, рыдать никто не будет. Костик сидел с другого края, издалека махнул мне рукой, не отрываясь от еды. Яблоневые лепестки падали на его белую сорочку, растворяясь в ней, как снег в зимней реке. К нему прижалась сухонькая соседка, жившая как раз над Маратом, Костик просто вытеснил её со стула своими крутыми боками. Сэм стоял поодаль, под деревьями. Вместе с Рустамом – братом Марата. Тот нервно ходил по битому кирпичу в резиновых тапочках и в новом тренировочном костюме и говорил с кем-то по телефону, иногда переспрашивая что-то у Сэма. Тот тоже пришёл в тренировочном костюме, под яблонями они были похожи на двух марафонцев, сбившихся с маршрута и теперь дозванивавшихся до организаторов соревнований, чтобы выяснить, куда им бежать дальше. Соседки поддерживали разговор, и всё выглядело так, будто вот-вот должны были включить музыку и начать дискотеку. Время от времени все звали Рустама к столу, но тот сурово отмахивался, отъебитесь, мол, православные, и продолжал дальше что-то говорить, страстно и недовольно, а Сэм кивал, во всём, похоже, его поддерживая.

Я разглядывал наших. За сорок дней с ними мало чего произошло. Впрочем, с ними мало чего произошло и за последние десять лет. Разве что морщины еще острее прорезали Бенину физиономию, делая его чем-то похожим на Мика Джаггера. Чёрный свитер, дорогая обувь – Беня из последних сил старался выглядеть пристойно, хотя я знал лучше других, что фирму у него отжали и живёт он с банковских вкладов, которые как-то сумел сохранить. Было ясно, что надолго их не хватит, от чего Беня еще больше седел. Печальные времена для честного бизнеса, что тут скажешь. У Костика, наоборот, морщины разглаживались, хотя на характере его это мало сказывалось: характер у него был препаскудным, о каких переменах могла идти речь? Костик работал железнодорожником, то есть сидел в управлении Южной и за что-то отвечал. За что именно – подозреваю, он сам не знал. Набирал вес, терял чувство юмора. Держался только нас – друзей детства. Больше всех изменился, пожалуй, Сэм. Я имею в виду его новый тренировочный костюм. Ну и всё. Во всём остальном – та же боевая стойка старого опытного бомбилы, ключи от тачки, которые он никогда не выпускал из рук, глубокое недоверие к пассажирам, принципиальная ненависть к патрулям. Что касается меня, то я чувствовал, что где-то внутри моего тела, между сердцем и селезёнкой, рождается и поднимается тёплым сгустком усталость, занимая всё больше места и заставляя грустно прислушиваться: что же там делается в моей душе, под моей одеждой, под моей кожей. И любая работа, любые карьерные успехи ничего не значили в сравнении с этим сгустком, он просто разъедал изнутри мои органы, будто запущенная кем-то под кожу пиранья. В своё время я решил не отходить далеко от насиженных мест и устроился на завод, совсем рядом, за два квартала отсюда. За 15 лет даже дослужился до собственного кабинета. Между тем завод уже лет десять как не работал, и делать карьеру на нём было то же самое, что делать карьеру на корабле, идущем ко дну: можно, конечно, но возможности заведомо ограничены. Мы сдавали под офисы бывшие лаборатории, сдавали под склады бывшие цеха, я нормально получал, ходил в костюме, который на мне не сидел. Как и у моих друзей, у меня появились проблемы со сном, и пробилась первая седина. На проблемы я не жаловался, начал коротко стричься. Вахтёршам на проходной это даже нравилось – они стали меня уважать. Или жалеть. Наша судьба, судьба друзей Марата, пришлась на тот возраст, когда жизнь замедляется, давая тебе больше обычного времени на страх и неуверенность. Марат дотянул до тридцати пяти, мы, напротив, имели все шансы прожить долго и умереть собственной смертью. Скажем, от маразма.

Дядя Алик и Рая Давидовна – родители Марата – сидели по разным сторонам стола, будто не знали друг друга. Дядя Алик молчал, а Рая Давидовна говорила в основном о салатах, и все думали, что лучше бы она вообще молчала. Я сидел и вставлял что-то от себя, вспоминал только хорошее, делал скорбное лицо, обращаясь к матери покойного, чувствовал, как от реки поднимается сырость, уловимая даже тут, в старых дворах, засаженных деревьями и застроенных воротами, башнями и коммуналками. Дядь Саша, родной брат отца Марата, вместе с Сэмом протянули от гаражей провода с двумя мощными лампами, разбросали их по яблоневым ветвям, и жёлтый свет, смешавшись с белым цветом, накрыл нас тенями. В сумерках все заторопились, начали собираться, договаривались о новых встречах, обещали поддерживать и не забывать, предлагали свою помощь, просили обращаться в случае чего, вздыхали, целовались со всеми и выходили через ворота, возвращаясь к жизни.

Первыми ушли соседки. Две полные, это между ними я втиснулся, и третья, сухонькая, зажатая Костей. Ушли, неся в руках табуретки, как полученные на Новый год подарки. После них ушёл слепой Зураб, сапожник, которого сюда никто не приглашал. Хотя ему уж точно спешить было некуда: жил он на работе, в заваленной подошвами и голенищами металлической будке на Революции, где совсем не было света, хотя он и не особо был ему нужен – всё равно ничего не видел, а с обувью вытворял страшные вещи. Но вот собрался и ушёл. Ушла Марина, неведомо чья дальняя родственница, с глубоким голосом и привядшей причёской. Она торговала овощами в киоске наверху, ближе к налоговой, с родственниками была в хороших отношениях и едва не единственная, кто плакал по Марату искренне и не сдерживаясь. С нею ушёл Марик, её сын, в белом комбинезоне, перемазанном жёлтой краской, ушёл, поскольку должен был ночью вернуться в мастерскую на Дарвина, где реставрировал мебель и до утра должен был перекрасить «под Польшу» фанерную этажерку, принесённую вчера двумя армянами. Ушёл Жора – аптекарь-практикант, гроза круглосуточных магазинов, который, заканчивая ночную смену, сразу отправлялся в рейды по пивным киоскам Пушкинской, выуживая продавцов из мути раннего сна и требуя от них внимания и понимания. Ушёл, пожелав всем доброй ночи, которая его, безо всякого сомнения, ожидала. За ним ушла Тамара, наша классная руководительница – обессиленная, но непобеждённая, прихватив с собой завёрнутый в бульварную газету кусок пирога. Она бы и не уходила, но все уже устали возражать ей, поэтому просто слушали её бред, соглашаясь и не перебивая. Утратив интерес к такому разговору, она всех сухо поблагодарила и растворилась в воротах, как привидение. За ней ушли Паша Чингачгук со своей Маргаритой. Марат называл их кумовьями, хотя детей у них, насколько знаю, не было. У Марата их не было тем более. Паша прихрамывал, получил травму после занятий мотоспортом. В смысле разбился когда-то на украденном скутере. Иногда мне казалось, что Маргарита тоже прихрамывает, наверно, потому, что всегда держала Пашу под руку и старалась подстроиться под его разболтанную походку. Так они и ушли, как два весёлых матроса, списанных с сухогруза за неустойчивость. После них тяжело поднялись и ушли в темноту двое друзей, росших рядом с нами и бывших моложе нас, – Кошкин и Саша Цой. Кошкин плакал и наливал сам себе, поскольку на днях улетал в Филадельфию проведать родственников отца, которые, застряв там ещё в 90-е, не отзывались и не отвечали на письма, поэтому отец, регулярно посещавший синагогу, решил: так – нельзя, надо отправить по их следам единственного сына и выяснить, что они там, в Филадельфии, себе думают. Кошкин даже купил себе ковбойскую шляпу с гуцульским орнаментом, чтобы не сильно отличаться от местных. Как он себе их представлял. Для него это было вообще едва ли не первое расставание с родительским домом. Если не считать пионерских лагерей, но их можно было не считать – папа Кошкин сам работал в этих лагерях, отчего во время очередной смены Кошкин-младший чувствовал себя как рецидивист, вернувшийся на зону, где его ожидал давно знакомый дружный коллектив надзирателей. А Саша порывался уйти уже давно, его ждало заседание поэтического кружка в какой-то литературной кофейне, но признаваться он не хотел, только сидел и дёргался. Был Саша сыном корейского студента, которого занесло сюда в начале 80-х, с отцом не очень ладил, жил отдельно, писал духовные стихи. Характер у Саши сложный, он часто заводился с незнакомыми поэтами на студии, регулярно получал по полной, но не сдавался. За дружками Кошкиным и Цоем ушла Алка-Акула, мы её долго не отпускали, она и сама не хотела уходить, однако должна была: работа, график, пациенты. Она больше всех нам радовалась, вспоминала то, что могла вспомнить, фантазировала там, где никто уже ничего не помнил, делилась жизненными планами, уверяла, что завязала с прошлой беззаботной жизнью и работает сейчас в сфере медицины, что Марина помогла ей устроиться в тубдиспансер сестрой, где у неё сейчас новая интересная жизнь, единственное что – пациенты мрут, как мухи, а так всё в порядке. Электрический свет делал нежными и трепетными морщинки под её глазами, крашенные в жёлтый цвет волосы переливались искрами, а когда она наклонялась над столом, чтобы прошептать кому-нибудь из нас тёплые слова благодарности, её волосы опускались в стаканы с вином, становясь розовыми и мокрыми. Она долго не находила себе места, не давала никому слова и вела себя, как на собственном дне рождения, требуя добрых слов, радости и напитков. Наконец ушла и она. Чем ближе подходила к воротам, тем сильнее поглощала её тьма, тем мрачнее становился воздух над её головой, как будто там, где заканчивался свет, куда не добивали жёлтые лампы, ей приходилось дышать пеплом и глиной и разговаривать с мертвецами, затаившимися в этой глине. Я смотрел ей вслед и вспомнил внезапно, что первой женщиной Марата на самом деле была она, как-то так произошло. И Бениной, между прочим, тоже. Ну, и Костиковой, понятно. Да и Сэмовой, если уже быть откровенным. А если совсем откровенным – и моей тоже.

Едва ли не последними ушли ещё две подружки Рустама. Ушли, держась за руки, – старшая, Кира, обижалась на младшую, Олю, за то, что та снова много пила, а Оля нежно похлопывала Киру по спине, от чего по коже Киры пробегали мурашки, лопатки позванивали от холода и на глазах выступали слёзы. У нас у всех выступали слёзы, и смех ломался на зубах, мы вдруг поняли, что все разошлись, остались только мы и семья, как в старые добрые времена, когда мы собирались у Марата на чей-то день рождения или другой семейный праздник, и я подумал, что именно от этого у нас теперь удивительное чувство праздника, чувство предвкушения салюта, который вот-вот грянет за соседними крышами, сиреневыми и золотыми от вечернего майского солнца, светившего ещё наверху, хотя здесь, внизу, воздух уже совсем сгустился и посвежел. Мы тоже начали собираться, но тут нас остановил дядь Саша. Он специально приехал на сорок дней откуда-то из пригорода, ночевать думал у родственников, спать ему не хотелось, отпускать нас – тем более. Так не годится, – сказал серьёзно, – так никто не делает. Мы не можем, – сказал он, – так просто разойтись. Надо сидеть и вспоминать покойного, а то не будет ему покоя. Эти слова сразу отрезвили нас, и мы наперебой заговорили, мол, дядь Саш, ну что за вопрос, понятно, мы никуда не пойдем, куда нам идти, кто нас ждёт. Родители Марата тяжко вздохнули, но не возражали. Сказали только, что сами они пойдут, поскольку у дяди Алика с утра ныли почки, а Рая Давидовна должна посмотреть новости, так, будто она чего-то от них ожидала, поэтому они оставили нас, попросив Алину, жену Марата, принести нам чего-нибудь с кухни. Алина молча взялась за дело. Лишь теперь, когда все разошлись, когда стало тихо и пусто, мы вспомнили о ней, заметили её присутствие. Лишь теперь мы увидели её, хотя она всё время была рядом – что-то приносила из дому, что-то уносила обратно, выслушивала нытьё соседок, записывала рецепты запеченного карпа, вызывала такси для Саши с Маргаритой, целовалась со всеми на прощание. И вместе с тем оставалась сама по себе, словно стояла в стороне, по ту сторону разговора, с той стороны темноты. Я только сейчас заметил, что у неё новая причёска, она носила теперь короткие волосы, по привычке пыталась убрать их с глаз, одета была в короткую чёрную юбку, чёрные колготы и в домашние тапочки. Они все тут ходили, как пляжники на море, в домашнем. Платье придавало ей стройность, тапочки делали её шаги неслышными. Волосы у неё были тоже чёрные, кожа смуглой, и казалось, что она вот-вот растворится в ночи. Мне стало неудобно за нас: мы к ней хорошо относились, несмотря на все истории с Маратом, никто из нас никогда её не обижал, и она, надо сказать, тоже относилась к нам с терпением и выдержкой, каких мы не всегда заслуживали. В своё время Марат, знакомя нас с нею, предупредил её, что мы его друзья и что относиться к нам надо хорошо. Она запомнила. Она вообще помнила все, что говорил ей Марат. А вот мы, выходит, про неё забыли. Я заметил, что некоторые из наших тоже обратили внимание на Алину, возможно, даже чрезмерное: Беня побежал с ней на кухню, неся в руках какие-то тарелки и теряя их по пути, Костик схватился убирать со стола грязную посуду, беспощадно сгребая её на землю, и даже Сэм потащил Рустама под свет, пока тот покрикивал в трубку что-то угрожающее, что-то про ипотеку. И когда все собрались, дядь Саша попробовал взять ситуацию под контроль.

Он сказал нам поразительную вещь. Сказал, что Марат сегодня последний вечер с нами, поэтому мы обязаны говорить о нём только хорошие вещи. Иначе он так просто не уйдёт. Мы не возражали. И даже кинулись наперебой вспоминать какие-то истории, но ничего толкового вспомнить не могли, только перебивали друг друга, перекрикивая и ругаясь. Тогда дядь Саша попросил нас всех замолчать. Повисла тишина, и я внезапно увидел, как из ворот во двор заползает холодный липкий туман. Он поднимался снизу, из чёрного русла, не успевшего ещё по-летнему пересохнуть. Мне сразу стало страшно, и страх этот передался другим. Все начали понимать, о чём нас тут предупреждает дядь Саша, горбатясь над столом и подсвечивая себе мобильником, чтобы налить: он предупреждает, что Марат где-то рядом, он стоит у нас за спинами и не уйдет отсюда, пока не услышит нужные ему слова. Не очень приятное чувство – прислушиваться, не дышит ли тебе из-за спины умерший приятель, который чего-то не досказал при жизни и про которого ты знаешь столько историй, что ему проще тебя придушить, чем гадать, будешь ли ты держать их при себе. И тут кто-то осторожно и коротко коснулся моего плеча. Я вздрогнул и резко обернулся назад – за спиной стояла Алина, улыбаясь и протягивая мне салфетки. Я тоже заулыбался, схватил эти чёртовы салфетки, они тут же посыпались у меня из рук, я выругался и наклонился, чтобы собрать их, поднимаясь, ударился головой о стол, выводя всех из транса. И все снова наперебой заговорили, а громче всех – Беня, и все поэтому стали слушать его. Алина так и замерла за моей спиной, стояла и слушала. Беню это заметно напрягало, видно было, как старательно и осторожно он подбирает слова, чтобы не обидеть вдову. Говорил, заглядывая нам в глаза, будто прося о помощи, будто поясняя: ну, вы же всё понимаете, поддержите меня, подтвердите мои слова, напомните, как всё было на самом деле. Мы напоминали и подтверждали. Алина постояла какое-то время, наклонилась над столом, собрала пустые бокалы со следами помады и хотела было идти, но что-то её задержало, что-то заставило дальше слушать этот рассказ, всё время обрывавшийся и каждый раз начинавшийся с нового места. Туман подступал всё ближе, тихо и неумолимо приближаясь к её тёплому смуглому телу.

– Скажу так, – как-то издалека начал Беня. Он стоял под лампой и держал в руках стакан, будто произнося тост. Причём произносил его, обращаясь, прежде всего, к дядь Саше, который в сумерках стал совсем тёмным, остроносым и непроглядным. – Что мне больше всего нравилось в Марате, – уточнил Беня, – так это его человеческие качества.

Он обвёл нас глазами, ожидая поддержки, но мы не совсем понимали, к чему он ведёт, и тогда Беня снова обратился к дядь Саше.

– Я хочу сказать, – объяснил он, – что Марат всегда был таким, каким должен быть настоящий человек – взрослым и ответственным.

Все согласились, и Беня продолжил:

– Мы же вместе ходили в школу, правда? Мы одного возраста. Когда Марат записывался на бокс, я ходил записываться с ним.

– Я тоже, – вставил Костик.

– И я, – в один голос сказали мы с Сэмом.

– Да, – продолжал Беня, – но нас не взяли. Я знаю, – снова обратился он к дядь Саше. – У вас там, на Кавказе, каждый второй боксёр. Или самбист.

– Или альпинист, – некстати вставил Костик.

– Но Марат был настоящим бойцом, – не дал перебить себя Беня. – Он даже режим не нарушал. Даже когда начал встречаться с Алиной, – обратился Беня уже к Алине, – не пропускал тренировок.

– Да-да! – подхватили мы в один голос.

Алина напряглась, пустые бокалы звякнули в её руках. Все затихли.

– И тут, – сказал Беня, переведя дыхание, – я могу рассказать такую историю. Возможно, вы её не знаете.

И начал рассказывать. С его слов выходило, что первые перчатки Марату подарил отец. Ещё когда Марат не стоял как следует на ногах. То есть сначала Марат научился уважать родителей, потом боксировать и только потом – ходить. Боксировал он вдохновенно и настойчиво, везде и всегда. Удары его, по словам Бени, несли противнику поражение и бесславие, а его спортивному обществу – славу и победу. Тренеры сразу это заметили, Марата взяли с ходу, не спросив, сколько ему лет, где он учится и какого вероисповедания. А напрасно, подчеркнул Беня. Ведь вера для Марта была делом чести. Он всегда носил с собой священные мощи, привезённые ему Беней с Синая, а что никто из нас их в глаза не видел, то лишь по той причине, что мощи выносить на ринг сурово запрещено олимпийским комитетом. Кроме того, Марат совершал все намазы, почитал вечер пятницы, не ел мяса и отдавал на церковь десятину. На какую такую церковь, Беня уточнять не стал, ограничившись сухими цифрами. Тренеры, без сомнения, знали, кого именно воспитывают у себя на базе, с кем им посчастливилось встретиться в их никчёмной жизни. Поэтому они и ухватились за Марата – как за последний шанс. Это понятно: кому ж не хочется воспитать олимпийского чемпиона? Всем хочется. Его и воспитывали на чемпиона – так и не иначе! Он это чувствовал, и когда его в очередной раз хотели отправить на историческую родину, на Кавказ, уточнил Беня, он, как всегда, заявил, что тут его воспитали, тут он и реализуется как профессионал. Амбиции всегда наполняют нас силой и выдержкой. Тщательный ежедневный труд, изнурительные тренировки, упорное движение к поставленной цели – всё это не могло не дать результатов. Из простого чеченского паренька Марат превратился в спортивную надежду Харьковщины. Не было такого соперника, несколько патетично заявил Беня, разумеется, в его категории, поправился он, который выстоял бы против нашего Марата хотя бы пять раундов! Я хочу вспомнить, – начал вспоминать Беня, – как он готовился к бою. Воздержание и пост, молитва и медитации, покорность и уверенность! – Беня окончательно сбился с темы. – Кожа его со временем стала крепкой, как броня, а кости – твёрдыми и холодными. И когда он бился за звание чемпиона, отцы города замирали на трибунах, видя его грациозные движения и слыша победные крики!

– Так всё и было, – согласился дядь Саша, и синяя слеза скатилась ему в коньяк.

– Ни одного боя! – восклицал Беня – Ни одного боя без победы! Ни одних сборов без победы и успеха! Кровь врагов запекалась на его кулаках. Их стенания сопровождали каждый его удар! К его стопам пытались припасть прекраснейшие женщины! – Тут Беня вспомнил про Алину и запнулся. – Ну, имеется в виду, от федерации, – пояснил он, – профсоюзная работа, трудовые резервы.

Всем как-то сразу стало неспокойно, и Беня не нашел ничего лучшего, как продолжать дальше:

– А вот история, о которой я вам хочу сейчас рассказать, случилась на сборах в Ялте. Я потому так детально рассказываю, – объяснил Беня, – что сам там был. Никто не мог сравниться с Маратом в ловкости и выносливости. Никто не мог выстоять против него, не утратив здоровья. Никто не сомневался в его великом будущем. Кроме Чёрного. Как его звали, я теперь не вспомню. Хотя, – задумчиво вспомнил Беня, – чего ж не вспомню, Чёрным его все и звали. Был он не местный, родители его приехали с Востока или с Запада – не помню. Чёрного как бойца никто сегодня и не вспомнит. Его и тогда мало кто знал, все говорили только о Марате. И вот Чёрный на сборах сорвался. Жили они на базе, в город их не выпускали, режим, распорядок, утренняя гимнастика. И вот тренерский штаб вызвали на какое-то совещание. Причём весь. Тут-то Чёрного и понесло. Сначала он пил сам. Потом споил массажистов. Потом взялся за юниоров. Единственный, кто с ним не пил, – Марат! Два дня искушал его Черный, два дня совращал. Чего только ни делал. И массажистов подсылал к нему, и юниоров подговаривал. Но так и остался ни с чем! И поэтому я предлагаю выпить, – попробовал закруглиться Беня, – за нашего приятеля, за Марата, за его человеческие качества. – Я заметил, что Алина не дослушала, направилась к дому, и туман холодил её икры, пока она шла по двору. – За его преданность спорту и настоящую человеческую дружбу.

Никто не был против выпить, никто не был против настоящей мужской дружбы. Дядь Саша, худой, с бритой головой, с аккуратной полосочкой усов, в своём чёрном пиджаке похож был на трубочиста, упавшего с крыши прямо за праздничный стол и радовавшегося этому, ведь всё могло сложиться куда хуже. Чем темнее становилось небо, тем отчаяннее горели лампы над нами. Темнота стояла вокруг ламп, будто вода вокруг неподвижных сомов, не осмеливаясь всколыхнуть их сонный покой.

Мы все знали эту историю. Пока рядом была Алина, никто не перебивал и не возражал, а тут, только она отошла, я вспомнил, как всё было на самом деле. Да и другие вспомнили, заметным было общее смятение. Даже Рустам отвёл глаза, достал мобильник и со злостью начал набивать кому-то сообщение. Чёрного звали Валера. Их с Маратом выгоняли из секции одновременно. Трижды. Но каждый раз брали назад. Не то чтобы Марат на самом деле был таким непобедимым – он даже по области никогда не брал первого места, просто у Чёрного отец был в органах и всегда за пацанов договаривался. В Крым они тоже свалили вдвоём. Просто так, со сборов, которые проводились здесь, на месте. Марат уже встречался с Алиной, они даже рассказывали всем о свадьбе, но тут его перемкнуло, был март, на площадях и скверах лежал чёрный снег, небо вспыхивало и загоралось, Марата рвало с места, тогда он и придумал эту историю со сборами в Ялте. С собою они взяли двух подружек-гимнасток. Те, кажется, еще и до паспортов не доросли. Марат с Чёрным казались им взрослыми и ответственными – одним словом, настоящие мужчины с мужскими качествами. Поселились они у знакомых Чёрного, в тесной квартире в панельке, из окон которой не было видно даже моря. Да и не было у них особого интереса к морю, штормившему и заливавшему набережную битым льдом и мёрзлыми водорослями. Где-то на пятый день отдыха, когда деньги, шампанское и хлеб заканчивались, Чёрный со своей гимнасткой начали тащить Марата домой. Но с тем что-то случилось, какая-то перемена, он нам рассказывал потом. Говорил, что сам не понимает, как так произошло и когда это началось, но его напарница, ещё совсем юная, тихая и прозрачная, не имевшая ничего, кроме спортивных перспектив, потеряла от него голову, и он тоже потерял свою, причём задолго до этого, поэтому никто из них ни о чём не думал. Они заперлись в своей комнате и днями не вылезали из постели, целуясь и доводя друг друга до изнеможения. Марат рассказывал, что она совсем ничего не умела, и он объяснял ей всё с самого начала, показывал, что и как нужно делать, чтобы всё продолжалось и дальше. Помещение совсем не обогревалось, они спасались под толстыми одеялами, поэтому он почти не видел её обнажённой, обучая скорее на ощупь. Потом долго вспоминал, какие у неё нежные ладони, какие прозрачные вены, какая бархатистая кожа. Она легко всё усваивала, забыв, как ей было больно и стыдно в первый день, плакала ночью, смеялась утром и хватала его за шею, когда он пытался выбраться из-под одеял и сходить на кухню за новой бутылкой шампанского. Он лез под одеяла, и всё начиналось сначала. От алкоголя она становилась неутомимой и неосторожной, кусала его, потом долго зализывала раны, нежно шептала ему что-то, пока он ломал голову, как бы выбраться и отлить, потом засыпала и говорила во сне с мамой, после чего он будил её, приводил в сознание, и так – все дни.

Первым запаниковал Чёрный. Он понимал, что девчонки без паспортов. Бог с ними – с паспортами, но он понимал, что они тоже наврали дома, что едут на сборы. Выходило так, что нужно было как-то выбираться, сборы сборами, но если история всплывёт, не поможет и папа-правоохранитель. Подружка Чёрного тоже паниковала, плакала и просила взять ей билет в Харьков. Чёрный пробовал поговорить с Маратом. Они сидели на кухне, добивали последние сигареты, из ран Марата выступала кровь, смешанная со сладкой слюной. Марат говорил, что никуда не поедет, что не хочет ничего слушать, что боится возвращаться домой, что она всем расскажет, что ему нечего сказать Алине, которая ни о чем не догадывается, а догадается – просто умрёт с горя, поэтому лучшее – оставаться здесь. Насколько хватит сил и сигарет. Чёрный терпеливо переубеждал его, говорил, что это не выход, что рано или поздно их начнут искать и рано или поздно найдут, и тогда от горя помрут они – Чёрный с Маратом, а может, даже и не от горя, а от побития камнями и общественной обструкции. Нет-нет, – не соглашался Марат, – ты не понимаешь: когда что-то не складывается, когда тебя загоняют в глухой угол, лучше просто не двигаться, лучше стоять и ждать, пока все пройдёт. И он возвращался в постель, и согревал её холодные лопатки, грел ей ладони и живот, стараясь ни о чем не думать, не думать вообще. Чёрный уговаривал его несколько дней. Ходил на почтамт, звонил Алине, передавал приветы от Марата, говорил, что тот в зале, тренируется. Алина всё понимала, но вида не показывала, только просила передать, чтобы Марат не нарушал чрезмерно спортивный режим. В одно утро подружка Чёрного собрала вещи, незаметно выскользнула из квартиры, добралась до трассы, поймала машину, доехала до Симферополя и на следующее утро была дома. Появление милиции стало вопросом времени. Чёрный выбил дверь, вытянул из постели подружку Марата, молча помог ей одеться, путаясь в колготках и носках, и потащил на вокзал. Марат остался. Через пару дней пришли хозяева квартиры, так или иначе пришлось возвращаться домой. Алина его бросила. Потом вернулась. Подружка-гимнастка травилась какими-то таблетками. Но как-то неудачно. В смысле, выжила.

Пока мы всё это вспоминали, над двором повис тонкий, медного цвета месяц. Туман скрывал его, но он все равно пробивался сквозь влажный воздух, тихо шествуя над железными крышами и чёрными трубами. Из дома вышла Алина, полностью растворившись в сумерках, – темнота плотно облегала её чёрное платье, лишь локти и запястья время от времени мелькали в воздухе, будто выныривая из чёрного молока. Все сразу посерьёзнели, Беня опять взялся ей помогать, забрал из её рук хлеб и вино, дядь Саша принялся приглашать к столу, Алина наконец согласилась. Становилось зябко, было чувство, что где-то рядом прошел дождь, оставив по себя ровное дыхание холода. Алина больше молчала, лишь иногда переспрашивала кого-нибудь из гостей, что кому подать, потом откидывалась на твёрдую спинку стула и задумчиво разглядывала синее вино в зелёных бокалах.

Тогда заговорил Костик. Тяжёлый и неповоротливый, размокший от тумана и вина, он развязал галстук, бросил его на какую-то запеченную рыбу и говорил, уже не слишком чётко, зато убедительно и громко. Когда человек так говорит, ему нечего возразить, если даже он говорит глупости. Костик это понимал и поэтому старался говорить ещё громче. Иногда казалось, что он кого-то обвиняет, иногда – что защищает, иногда он просто срывался на крики, и тогда Сэм клал ему на плечо свою сухую руку, а дядь Саша предостерегающе кивал Сэму, мол, не трогай, пусть говорит, всё равно утром не вспомнит ничего.

– Да-да, – волновался Костик, – я тоже хочу сказать. Что вы мне не даёте сказать?! Не смотрите так на меня, – заводился он, опрокидывая стаканы с вином. Белое полотно набухало тёмной влагой алкоголя, но Костик не замечал и просил его не перебивать. – Я хочу сказать про доброе сердце. Когда у человека доброе сердце, многие вещи он воспринимает совсем иначе, чем мы с вами. Глаза такого человека светятся внутренним светом, и люди тянутся к нему. И мужчины, и женщины, – уточнил Костик.

– Ну, началось, – недовольно отреагировал Беня. – Говорил: не наливайте ему. Сейчас он наговорит.

Все понимали, о чём он. Все знали, чего ожидать. Вначале он затянет о внутреннем свете, потом будет витийствовать о спасении души, возможно, будет плакать, скорее всего, полезет в драку. С Костиком это началось после реабилитации. Наркотики никого не делают спокойнее. Чаще наоборот. Костик подсел уже в зрелом возрасте, имея что терять. А когда потерял, сумел остановиться. Долго таскался по реабилитационным центрам, школам душевного просветления и курсам духовного развития. После этого вернулся к жизни, начал набирать вес. Очевидно, проблемы с сахаром, думал я. И с почками. И с головой. С другой стороны, при чем тут наркотики – в детстве он вел себя за столом так же ужасно.

Нам не очень нравилось то, что он говорил, однако всех подкупала его эмоциональность. Ну да, внутренне соглашались мы с ним, всё правильно: открытое сердце, тянутся мужчины. И женщины. Алина, похоже, совсем замёрзла, нашла на стульях забытый кем-то платок, укуталась в него, время от времени вздрагивая, как будто реагировала на чей-то шепот, слышимый только ею.

– Доброе сердце помогает нам в трудные минуты и радует в часы радости, – вещал Костик, глубоко вдыхая ночной воздух, от чего белая сорочка его развевалась, как парус в чёрном море. – Доброе сердце, друзья, – начал он плакать, – доброе сердце!

А дальше говорил что-то совсем отвлечённое, что, впрочем, вылилось в довольно-таки приятную и всем понятную историю. Говорил про сердца, наполненные добром и надеждой. Сердца милосердные и щедрые, через них, говорил, в мир приходит совесть, и они никогда не поддаются искушениям тщеславия. После долгого и довольно путанного вступления напомнил всем, каким тёплым и погодным был сентябрь несколько лет назад, когда произошел тот удивительный случай.

– Вот вы говорите, – всхлипывал Костик, – о мужских качествах. А разве не высочайшей добродетелью настоящего мужчины являются сопереживание и готовность оказать первую медицинскую помощь? Возьмём Марата. В то время он – известный атлет, авторитетный среди молодёжи боксёр, чуткий сын, верный муж, человек железной воли и стойких убеждений, аскет, неудержимый и выносливый, – пребывал в том возрасте, когда ничто не кажется невозможным, когда происходят чудеса, и небеса раскрываются над нами, чтобы святые могли лучше видеть цвет наших счастливых глаз. Он и на Кавказ из-за этого не поехал, хотя его звали туда в сборную. Ну сами подумайте, как можно оставить все свои обязанности? Чувство долга – вот что держало его здесь!

Однажды, возвращаясь со спаррингов, он наткнулся посреди осеннего парка на неизвестного, лежавшего просто на земле, головой на восток. Рядом суетилась случайная прохожая, она и сделала потом эту историю достоянием широкой общественности. Что делает большинство из нас, столкнувшись с чужой смертью? Обычно мы стараемся не реагировать, чтобы не привлечь её внимания. Мы просто делаем вид, что смерти не существует, не замечая мёртвых и не думая о живых. Не таков Марат. Он остановился, какой-то внутренний голос, как потом рассказывала с его слов прохожая, заставил его склониться над мёртвым телом. Что-то подсказало ему, что утрачено ещё далеко не всё, что можно попробовать отогнать чёрную тень, выходившую уже из-за багряных деревьев. Неизвестный был интеллигентного вида, в несколько старомодном пальто, рядом лежал портфель. Марат быстро сориентировался в ситуации, заставил прохожую вызвать милицию и скорую и, пока та набирала холодными пальцами нужный номер, сделал неизвестному массаж сердца, вернув несчастного фактически с того света. После дождался медиков и милиции и даже проехал до отделения, чтобы всё рассказать. Вместе со случайной прохожей.

Тут Алина совсем расплакалась, рванулась к дому, но дядь Саша успел перехватить её и крепко обнял за плечи. Она прильнула к нему, задыхаясь от плача, а мы сидели и молчали, чувствуя, как бесповоротно проходит тот момент, когда нужно что-то сказать, подхватить разговор, не дать воцариться тишине, становящейся невыносимой и угрожающей разорвать воздух, как бумажный пакет. Всё вроде так и было: и спарринги, и осенний парк. Чёрные деревья, сиреневые небеса с красными отблесками на западе. Марат тогда всё собирался уйти из клуба, ругался с руководством, неделями где-то пропадал, с Алиной у них всё было так паршиво, что он сам удивлялся, как они до сих пор не разошлись. В тот день мы с обеда засели в парке, в разбитом баре, фактически в какой-то палатке с пивом, где, кроме нас, никого и не было, сидели, никуда не спеша, – я, Марат, еще кто-то из его одноклубников, – ждали ночи и слушали байки Марата о том, как он весной всё бросит и свалит на Кавказ, куда его давно зовут тренером. Где-то под вечер к бару подошла парочка – он выглядел значительно старше её, походил на преподавателя университета, ни на кого не обращал внимания, смотрел только перед собой. Был в осеннем пальто, носил очки, почти не пил. Она – юная, хотя на студентку не похожа, держалась уверенно, сама заказывала, предлагала что-то ему. Марат умолк, начал к ней присматриваться, что-то его в ней зацепило, что-то в нём отозвалось. У неё были жёсткие светлые волосы и длинные пальцы с острыми ногтями, и еще яркие белые зубы, всё время смеялась и болтала, и Марат только и любовался её улыбкой, даже не особенно скрывая это. А через час, когда преподаватель бросил таки на нас недвусмысленный взгляд, Марат вообще устроил скандал и полез в драку. Бармены всех растащили и посоветовали расходиться, преподаватель старался вести себя спокойно, однако чересчур поспешно подал своей подружке плащ, чересчур много оставил чаевых, чересчур демонстративно протянул ей руку, чтобы вывести на улицу. И именно тогда Марат вырвался из наших рук и перехватил её, поймал за локоть, потянул к себе – резко и не сдерживаясь, так, что она вскрикнула. И не понятно, чего больше было в её крике – возмущения или удивления. Мне показалось, что удивления. Причём приятного. Хотя она и попробовала вырваться и гневно что-то кричала, блестя зубами и крутя головой, однако подалась вперёд, налетела на Марата и вынужденно, изблизи, увидела его острое небритое лицо со шрамами и порезами, серые воспалённые глаза, чёрные волосы и упругую кожу. И чем дольше смотрела, тем туманнее становился её взгляд. А когда преподаватель бросился вырывать её, Марат вовсе не сдержался и ввалил ему правой, как его учили ещё в детско-юношеской школе, то есть старательно и от души. Преподаватель покатился по полу, а на Марата сзади налетели бармены, и уже все трое полетели на землю. Мы с приятелем Марата взялись вышвыривать всех на улицу, в сине-красную парковую тьму, тревожно поглощавшую огни барной вывески. И там, на ковре из золотых листьев, Марат толок преподавателя, бармены пробовали оттянуть его от жертвы, а мы, в свою очередь, пытались оттянуть их.

Милиция забрала всех, кроме барменов. Преподаватель ныл и просил сделать ему массаж сердца. Его подружка прикладывала Марату платок к разбитой брови. В отделении преподаватель и подружка сидели в одном углу, мы – в другом. Никто ничего не говорил, только она смотрела на Марата задумчиво и нервно, словно изучая. Или, как минимум, запоминая. Потом их отпустили, а мы остались. Марат просил меня воспользоваться правом одного звонка, позвонить Алине и объяснить, что его вызвали на встречу с президентом федерации.

– Каким президентом? – говорил я ему. – Два часа ночи. Давай я позвоню, скажу, что мы в милиции, пусть что-нибудь делает!

– В милиции? – сомневался Марат. – Чересчур правдоподобно, она не поверит.

И зачем рассказывать то, что всем и так известно, думал я. Зачем задабривать умерших историями, в которых так много крови и боли. Но всем, похоже, нравилось вспоминать Марата именно таким – в красных боксерских трусах, с архангельскими крыльями за плечами, с Господним благословением в добром сердце. Я решился было уйти, повернулся к дядь Саше, чтобы всё объяснить, извиниться и раствориться в тумане, как вдруг Алина наклонилась ко мне и устало коснулась руки.

– Вань, – сказала, – поможешь?

– Да-да, – ответил я, – что за вопрос.

Нужно было просто не приходить, – подумал я.

Алина начала выбирать из травы пустые бутылки, передавала мне, потом взяла со стола тарелки и вилки, пошла в дом. Я пошёл за нею, чувствуя голоса и взгляды за спиной, шёл, ступая по битому кирпичу и смотря, как легко она идёт, как погружается в ночь, как на её кожу и чёрные волосы неожиданно падает оконный свет. Открыла дверь, прошла внутрь. Я ступил следом. Тут она обернулась, тихо попросила оставить бутылки в коридоре, передала мне вилки. Я не удержал, вилки посыпались на пол, остро и холодно, как обломки льда. В доме, где-то в глубине, скрипнули двери. Алина приложила палец к губам, попросила быть тише, сказала, что все уже спят. Говорила шёпотом, от чего голос её звучал особенно доверчиво. Приоткрыла дверь в гостиную, осторожно шагнула вперёд. Свет был выключен, я её не так видел, как чувствовал, ловил её дыхание, слегка острый запах её волос, пахнущих грецким орехом, улавливал едва слышное поскрипывание старого пола под её ногами. Что случится, думал, если здесь, в темноте, я, не заметив, случайно наткнусь на неё, если коснусь её, если раню острыми ножами и вилками, которые держу в своих руках? Она прошла через гостиную, свернула в длинный коридор, шла на ощупь, касаясь пальцами предметов. Я хорошо знал их дом ещё с детства. Необычно спланированный и несколько раз перестроенный, забитый старой мебелью и высокими шкафами, он напоминал мне о Марате, о более приятных обстоятельствах, о более весёлых временах. Мне всегда нравилось, как тут пахло: удобной тёплой одеждой, деревом и чаем. Ни одной книги на полках, ни одной картины на стенах. Тесные комнаты, узкие коридоры, неподвижные тени, невидимые обитатели. Мы двигались во тьме, осторожно обходя стулья и сумки, тяжелые вазоны с цветами и разбросанную на полу обувь. До меня внезапно дошло, что я не помню этого коридора, раньше его здесь не было, я это точно знал, я сотни раз бывал здесь, в разном возрасте, в разном состоянии, но вот именно этого коридора, который чем дальше, тем больше сужался, коридора, переполненного пылью и мраком, не помнил. Может, – подумал я, – они тут в какой уже раз что-то переделали, ну да, конечно, Марат собирался пробить стену, чтобы объединить отцовскую спальню с маленькой комнатой, в которой никто не жил, но не помню, чтобы он перед смертью что-нибудь говорил о ремонте. С другой стороны, мы с ним в последнее время и не общались. Не хватало времени, не хватало желания, не хватало терпения выносить весь тот чад, в котором он жил. Может, он и вправду успел выстроить в отцовском помещении этот коридор и ушел по нему с этого света, прорубил себе собственный канал связи с тьмой, нашёл то место, где обшивка света была тонкой и ненадёжной, и, воспользовавшись удобным случаем, обратил всё в свою пользу. Я остановился и прислушался. В полной темноте, обступавшей и давившей, не было слышно ничего, даже дыхание Алины прервалось, словно она задержала его и растворилась в чёрном чае ночного помещения, играя со мной в прятки. Мне вспомнилось, как Марат любил рассказывать про своего старика, про то, как тот учил его плавать. Брал за шею и опускал под воду, вынуждая выбираться, задыхаясь и отплёвываясь. Марат говорил об этом с гордостью: вот, мол, видите – не задохнулся, не сдох, вынырнул, выжил и дальше буду жить, и ни одна смерть меня теперь не возьмёт. Но говорил об этом так зло, что у меня самого каждый раз перехватывало дыхание, не хватало кислорода, и я жадно хватал его ртом, чтобы убедиться, что не задохнулся. И вот нужно же было попасть в эту ловушку, чтобы воскресить страшные истории детства. Меня охватил страх. Как отсюда выбраться, – подумал, – куда ведёт этот чёртов коридор? Бросился искать стену, наткнулся рукой на что-то твёрдое, на какие-то металлические выступы и штыри, взялся бить по чёрной пустоте, второй рукой пытаясь удержать вилки и ножи. Нащупал изодранные обои, из-под которых выступал холодный кирпич, нащупал вешалку для одежды, нащупал шторы и шляпы, платки и целлофан. Внезапно пальцы остановились на чём-то упругом и тёплом. Я попробовал понять, что это. Перья, это были перья, нежные и невесомые на ощупь. Что-то, похожее на только что забитую птицу, что-то, наполненное кровью и памятью. Я ощупывал осторожно и внимательно, пробуя разгадать, что же это всё-таки такое. И тут темнота под моими пальцами вздрогнула, чуть слышно отозвалась, словно кто-то вздохнул. Я услышал, как что-то шевельнулось. Ужас охватил меня. Ужас и отчаяние. Я ринулся в темноту, выставив перед собой растопыренную ладонь. Свалил вешалку, зацепил стул, перевернул какие-то кастрюли. Рука ударилась о твёрдую поверхность, темнота расступилась, в глаза ударил резкий свет. Я вывалился на старую кухню, где бывал тысячу раз, где знал все потаённые уголки, где всё было знакомым и не вызывало страхов или недоверия. Посреди кухни стояла Алина, помешивая что-то ложкой в огромной кастрюле. Она удивлённо посмотрела на меня. Похоже, вид у меня был неспокойный.

– Ты где был? – спросила.

– Заблудился, – ответил я.

– Всё в порядке? – засомневалась она.

– Да, – солгал я.

Скорее всего, она не поверила.

– Вот, – сказала, помолчав, – отнеси на стол.

Я взял из её рук глубокую тарелку с овощами, потащился назад.

Они как раз успокаивали Костика и вспоминали, на чём остановились, где был прерван разговор, с какого момента всё пошло не так. Костик горько плакал, положив голову на руки, а руки, в свою очередь, положив на запеченную рыбу. Можно было подумать, что он её оплакивает, эту рыбу. Дядь Саша пересел к нему и успокаивающе похлопывал по спине. Тихо, парень, – говорил он, – не надо так убиваться по мёртвым. Костик обиженно шмыгал носом, вытирая сопли и слёзы рукавами рубашки. Дядь Саша нависал над ним своим острым профилем, как ворон, Беня нервно курил, стряхивая пепел в маринованные грибы, а Рустам с Сэмом сидели поодаль, продолжая о чём-то спорить. Я подсел к ним, поставил овощи на стол.

Тогда Сэм рассказал интереснейшую историю. Была она настолько удивительной и запутанной, что даже Рустам, младший брат, на глазах которого всё это происходило, всплёскивал время от времени руками, широко раскрывал глаза и отрицательно мотал головой, не соглашаясь и поправляя рассказчика. Было что поправлять! Никто из нас не знает, – говорил Сэм, затягиваясь так, что рубцы на перебитом не раз носу розово вспыхивали в керосиновом сиянии, – как близко находится его смерть. Никто из нас представить не может, как далеко на её территорию мы заходим. Говорил он, может, не так рассудительно, как я пересказываю, нервно затягивался, немного запинался, но рассказ его был именно об этом. Смерть, – говорил он, – никогда не идёт нам навстречу, у неё есть время и возможность выжидать, она стоит в свежей изумрудной траве, невидимая и неотвратимая, и следит, как легкомысленно и неосмотрительно мы забегаем в её тень. Иногда нам удаётся из этой тени выскочить. Хотя в большинстве случаев от нас тут мало что зависит. Мы беззащитны перед ней, нас парализуют страх и обречённость. И мало кто с этой обречённостью способен справиться. С Маратом всё сложилось особенно удивительно. Он не боялся смерти и любил женщин. Один раз его приглашали за границу, тренером, ну, всем это известно. И знаете, что он сказал? Он сказал: я умру здесь, рядом со своей мамой. Всем известны были те учтивость и благородство, с какими он относился к женщинам. Возможно, это передалось ему от мамы. Возможно, причина тут в спортивном воспитании. Так или иначе, а к женщинам он относился почти как к божествам. Один раз, прошлой весной, да фактически год назад, Марата втянули в драку. Случилось это так: он уже возвращался домой после боя и спускался по Революции, когда вдруг увидел, как какой-то мудак цепляется к девушке. Причём довольно брутально. Посреди улицы. Ясное дело, Марат полез драться. Казалось бы, что стоит профессиональному боксёру завалить какого-то профана. Однако мудак оказался не так тренированным, как выносливым. С прямо-таки железной головой, о которую можно было гнуть велосипедные рамы. Бились они часа два. То сходились, то переводили дух. Потом снова бросались друг на друга. Даже девушка не выдержала, извинилась и пошла себе. Да её никто и не держал. Ну, верх взяло всё же мастерство – Марат таки завалил этого кабана. Тот лежал на тёплом вечернем асфальте и истекал кровью. Марату бы развернуться и идти домой, но что-то его остановило, что-то заставило остаться. Он наклонился, потянул мужика на себя, закинул себе на плечи и понёс к горевшим возле метро фонарям, думая там свалить перед дверью какой-нибудь аптеки. Мужик оказался грузным, ноги его волочились по земле, джинсы сползали, он тяжело хрипел, кровь его затекала Марату за воротник. Несмотря на это Марат упорно шёл вперёд, поскольку знал: нельзя оставлять после себя трупы, борьба должна быть честной. А уже когда дотащил-таки этого мудака до аптеки, аккуратно уложил его под дверью и уже собрался нажать кнопку вызова дежурного, то напоследок решил вытереть ему кровь с лица. И когда наклонился, мужик неожиданно раскрыл глаза и засадил Марату в бок длинными блестящими ножницами, которые держал в заднем кармане джинсов. После чего просто убежал. Марат пробовал его догнать, но с ножницами бежать было неудобно, поэтому он просто повернул к дому и полночи добирался сюда с ножницами в теле, держась рукой за стены и деревья. А девушка оказалась парикмахером.

И они заговорили все одновременно, перебивая и высмеивая друг друга. Он уже не дрался, – кричал Рустам, – он уже с малыми работал! Куда там, – мотал головой Сэм, – я сам ходил на его бои, ясно, это уже был не тот Марат, ну и что?

– Да где? – налегал Рустам, – какие бои? Он на диване валялся целыми днями, со двора не выходил! Правильно, – соглашался Сэм, – а когда выходил, то дрался. Да с кем он там дрался? – вскакивал на ноги Рустам, а Сэм тянул его вниз за рукав спортивной куртки, – у него сердце больное было! Да-да, – поддержал его Костик, – больное доброе сердце.

Я попрощался, пожал руки Рустаму с Сэмом, похлопал по плечу Костика, записал телефон дядь Саши, махнул Бене рукой. Меня никто не останавливал. Все устали и засыпали за столом, но не расходились, будто боялись оставаться один на один со всеми этими историями. Туман поднимался кверху, в майские небеса, оголяя предметы, делая темноту ещё более пустой. На втором этаже дома Марата жёлто разъедали ночь три окна. Все три соседки – две полные, одна сухонькая – пристально вглядывались мне в спину, что-то вещая и предвидя.

Я знал эту парикмахершу. Марат познакомился с ней прошлым мартом. Случайно вечером проходил мимо, среагировал на блестящий свет витрины с красивыми, будто отрубленными женскими головами, решил зайти. Был конец холодного рабочего дня, кроме неё в парикмахерской никого не было. Она тоже собиралась уходить – чего сидеть в пустой парикмахерской, когда за чёрным окном начинается сладкая жизнь? И уже сбросила свой блестящий фартук с множеством карманов, забитых ножницами, гребнями и механическими машинками для стрижки. И тут зашёл Марат. Она сразу увидела тёмные круги под его глазами, говорившие о бессонных ночах и выжженных табаком лёгких, увидела его щетину, удивительным образом делавшую его моложе и злее, чем он был в жизни. Заметила его перебинтованную правую руку, понимая, что этот пассажир в случае чего будет стоять до последнего. Скользнула взглядом по чёрной куртке с капюшоном, по спортивной сумке с найковским лейблом, по чёрным, прожжённым в нескольких местах сигаретами джинсам, по лёгким кроссовкам. Подумала, что так в кино выглядят наёмные убийцы. Потом их и находят по отпечаткам их кроссовок. Надела фартук, кивнула Марату на кресло. Тот молча сел. Подошла, долго разглядывала его в зеркале, провела рукой по его колючим чёрным волосам. От Марата посыпались искры. Она взялась за ножницы.

Марат рассказывал, что на ней было слишком много розового и кровавого. Розовые волосы, кровавая помада, розовая майка, кровавые ногти, розовые пушистые тапки, кровавого цвета бельё. Когда она коснулась его, он почувствовал, какие у неё нетерпеливые руки, как она заученно прикасается к мужчинам, как чувствует их жар, сдерживает их трепет. Или не сдерживает, добавлял Марат. Он крутнулся в кресле, притянул её к себе, но этот её розовый фартук с разными парикмахерскими штуками – он мешал, Марат попробовал его стянуть, однако фартук крепко охватывал её тело, защищая от чужих прикосновений. Тогда она сама развязала концы и бросила его на пол, и звонкий металл ножниц и гребней полетел под кресло, а она стояла перед ним, и он смотрел на её оголившийся живот, который никак не могла прикрыть короткая майка, и резко посадил её к себе на колени, сдирая с неё всё, боясь не успеть, не решаясь остановиться. Она даже дверей не закрыла, рассказывал Марат, кто-то даже заглядывал с улицы, пока он разрывал все её красные бретельки и розовые чулки, пока прижимал её к себе, ощущая, как её кожа то нагревается от его прикосновений, то охлаждается от мартовских сквозняков. А когда она вскрикнула и замерла, он ещё какое-то время поворачивал её лицом к свету, пытаясь понять, что случилось, почему она не шевелится, но потом и сам замер, продолжая сжимать в объятьях и дальше, разглядывал изблизи её волосы, её ресницы, удивлялся, какое это всё яркое и красочное, представлял себе, как она тщательно себе всё это раскрашивает каждое утро, сколько времени проводит у зеркала, как старательно натягивает на себя все эти красивые вещи, как легко потом их сбрасывает. Ещё удивился, как быстро и легко она успокоилась. Смотрела на него внимательно и отстранённо, так, что ему сразу стало неловко, он молча поднялся, держа её в руках, решительно, хоть и не очень бережно опустил на кожаный диван и пошёл домой. Так ничего ей и не сказав.

На следующий вечер снова пришёл. Она опять была одна. Марат молча закрыл за собой дверь, стоял и ждал. Она всё поняла и выключила свет. Улица за окном наполнилась огнями и тенями, они смешивались и растекались, плыли в глазах и размывали очертания домов. Она торопливо говорила ему что-то удивительное и неожиданное, говорила, что ждала его, знала, что он придёт, рассказывала о себе, о своих мужчинах, тихо объясняла, что ей нравится, а что – нет, что она любит и чего боится, и так до глубокой ночи, без устали, ни о чём не спрашивая, делая всё, что он хотел, не возражая, не останавливая его, пока он сам не остановился и не уснул.

Марату она почему-то нравилась, он говорил, что чувствует, как ускоряется её сердце, когда она целуется, и как потом оно успокаивается и замедляется. Она, рассказывал, иногда ведёт себя так, будто меня совсем нет. При этом лежит рядом со мной. Или на мне. Она просто смотрит сквозь меня, видит что-то своё, может, чувствует моё дыхание, может, чувствует мой запах, не больше. Ему это, похоже, тоже нравилось. Он даже не скрывал дома, что идёт в парикмахерскую. Когда стал ходить чаще, говорил, что ходит туда бриться, что настоящий мужчина должен всегда быть выбритым. Правда, идя бриться в парикмахерскую, иногда брился дома. У него всё ломалось и валилось из рук, все отношения и взаимоотношения: с Алиной, с родителями, с братом. Даже с парикмахершей своей он всё чаще ссорился. Сознался один раз, что уже боится у неё стричься. Она мне голову когда-нибудь отрежет, – как-то сказал он. Где-то так оно и случилось. Вся эта история с ножницами – он её выдумал, сидя у меня в кухне и зажимая рану рукой. Жаловался, что она совсем сошла с ума, что хочет его убить, что требует невозможного и трахается, как в последний раз. Что он пытался ей что-то объяснить, пробовал поговорить с ней, ты понимаешь? – кричал, – я хотел просто с ней поговорить! Но всё закончилось скандалом, она не хотела ничего слышать, плакала и обвиняла его бог знает в чём, он завёлся, накричал на неё, разнёс её рабочее кресло, расколотил зеркало, бил одеколоны и расколачивал пополам фены. Вот она и всадила ему ножницы по самую рукоятку. Но ты никому ничего не говори, – просил он, – никто ни о чём не должен знать. Я и не говорил. Он сам всем рассказал.

Я спрашивал его, почему он не уедет отсюда. Его же постоянно приглашали какие-то родственники отца домой, на Кавказ. Ну, как я поеду? – спрашивал он, – как я их брошу? – говорил он обо всех своих женщинах, обо всех родных, о друзьях и соперниках. – Не могу никак. Но я знал, что он говорит неправду. Знал, что всё дело в Алине. Что она наотрез отказалась с ним ехать. Сказала, что умрёт здесь – с его родителями, в его доме, безутешной вдовой. Но никуда отсюда не уедет. Марат мог делать всё, что ему приходило в голову. Он жил с кем хотел, спал с кем хотел – дрался когда хотел, он терял приятелей и наживал врагов, отказывался от важных знакомств и игнорировал дружеские обязательства, под конец перессорился со всеми, даже со мной. Я не общался с ним целую зиму. Костику он был должен много денег. Отдавать, насколько я понимал, не собирался. Да Костик и не взял бы. Казалось, он готовился к чему-то важному, к какому-то решению, к особенным событиям. И отказаться мог от всего. Кроме Алины. Это я знал наверняка. Сколько бы у него не было женщин, как бы сладко не кусала его эта розовая парикмахерша, я знал, что без Алины он не поедет. И я знал почему. Никто не знал, кроме меня. Почему-то мне Марат в своё время обо всём рассказал. Как они познакомились где-то на улице, как он остановил её, как не хотел отпускать, уже твёрдо зная, что попробует жить с ней вместе. Как она долго его избегала, как всё время что-то скрывала. Как он впервые попал к ней домой и чем всё это закончилось. Как она согласилась наконец жить с ним. Но перед этим рассказала о своей маме, чтобы всё было честно. Рассказала, что мама её время от времени должна лежать в больнице, вот такая беда, ничего страшного, хотя и приятного тоже ничего – просто она иногда никого не узнаёт. Это же не страшно, правда? – спрашивала Алина. – Я тоже не всегда всех узнаю. Одним словом, поскольку это её мама, она должна всегда быть где-то рядом, где-то неподалёку. Марат легко с ней согласился. И знал лучше других, что она никуда с ним не поедет. Следовательно, и он никуда не поедет. Потому что одно дело – спать в чужом доме с чужой женщиной и совсем другое – бросить того, кого бросать нельзя. Никак нельзя. Ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, так я это всё понял.

Что с ней будет дальше, думал я, что она себе думает? Что вообще делать дальше? Миновал двор института, поднялся наверх, остановился возле нашей школы. Мой дом стоял напротив, совсем рядом, старый, четырёхэтажный, без ремонта. Подъезд не закрывался. Иногда по утрам я просыпался от подростковых голосов на лестничной площадке: школьники прибегали на перекур. Я жил на верхнем этаже, надо мной была лишь крыша. Там жили сотни голубей, иногда я слышал сквозь сон их воркование. Один раз, уже в старших классах, Марат потянул меня на них охотиться. Не знаю, зачем ему было это нужно. Не помню, почему я на это согласился. Там сотни голубей, – возбуждённо говорил он, – ночью они сонные, их можно просто набирать в мешок. Мы встретились вечером возле моего дома. У него была тренировочная сумка. Мы поднялись. Марат полез первым. Я за ним. На чердаке было душно и тихо. Тишину нарушало разве что невидимое и противное шуршание птичьих крыльев. Я достал фонарик, но Марат меня остановил: ты что, сказал, испугаешь. Он пошёл вперёд. Голуби сидели на балках сонные и беззащитные. Марат легко хватал их и засовывал в сумку. Они давались ему в руки с какой-то удручающей обречённостью, не успев ничего понять, не успев как следует разглядеть свою смерть в лицо. Вскоре сумка была полна. Она вся бурлила изнутри, будто там кто-то с кем-то ссорился и дрался. Марат подошёл к окну, вылез наружу. Позвал меня. Я вылез за ним. Мы аккуратно примостились возле окна, рассматривая дома. Прямо под нами светились тёмным серебром кварталы, в которых мы выросли, тяжёлые нагромождения домов, ветвистые кроны. Светились пустые дворы, в которых застыла темнота, будто вода в затонувших танкерах. Светились окна и балконы, антенны и лестницы. Светились арки и подъезды, столбы и афишные тумбы. Светились кирпичи и железо, трава и камни, глина и ночная земля. Светилась паутина, тонкими прожилками наполняя воздух. Дальше дома обрывались книзу, к реке, и уже там, ближе к руслу, светились крыши складов и автомастерских, светилась холодная ртуть течения, призрачная труба старой мельницы на том берегу, огни частного сектора, белые дымы котельных и фабрик. Далее серебро заливало собой землю и небеса. И можно было лишь догадываться, кто там живёт и что там происходит. Марат зачарованно смотрел перед собой.

– Вот что, – сказал он, – хорошо было бы всё тут купить.

– Для чего? – не понял я.

– Как для чего? – удивился он. – Для престижа. Представляешь, иметь такой дом, – показал он на соседние окна. – Я, когда вырасту, обязательно всё куплю. Всё и всех. Здесь всё будет моим. Здесь и так всё моё, – добавил, подумав.

– Точно, – согласился я.

– Ты что, – обиделся Марат, – не веришь, что я смогу? Увидишь. Я смогу всё. Всё, что можно. Как ты можешь мне не верить? Ты же мой друг, мой ученик.

– Как это?

– Я тебя учил боксу!

– Да ладно, – не согласился я. – Ты просто дважды меня побил.

– Не важно, – ответил Марат. – Ты, можно сказать, мой любимейший ученик.

– Послушай, – сказал я, – давай их выпустим, – показал на сумку. – А то противно как-то.

Марат приумолк. Видимо, колебался. Потом безмолвно раскрыл сумку, вытряхнул птиц прямо на шифер. Они покатились, взмахивая крыльями и взлетая в воздух. Марат отбросил сумку в сторону. Сидел и молчал. Я тоже не совсем понимал, о чём теперь говорить. Внезапно он обернулся. За нами, в треснутом стекле, резко отражался тонкий лунный серп. Это от него было столько света. Он слепил глаза и забирал покой. Марат осторожно протянул руку и отломил кусок стекла. Будто разломил месяц пополам. Осталась половина. Стало темнее.

Ромео

Два года назад я чувствовал, как сердце каждое утро будит меня ото сна, говоря: давай, просыпайся, мы теряем время. Сколько можно спать, подталкивало оно, подскакивая на месте, давай, мы пропустим всё интересное. Я просыпался и выбегал на улицу, и ни одно из чудес не могло бы тогда меня миновать. Два года назад я рвал ветер лёгкими и был уверен, что за ближайшим поворотом меня ожидает что-то необыкновенное – огни, салюты и праздничные оркестры. И хотя на самом деле меня там не ожидало ничего, кроме весенних сквозняков, это никак меня не смущало. Двадцать лет – тот возраст, когда дьявол приходит к тебе, чтобы пожаловаться на жизнь. Всё завязано на тебе, от тебя требуется лишь поменьше спать. И пользоваться презервативами. Всё остальное обязательно с тобой случится. И случится именно так, как ты того хочешь. Хочешь ты этого или не хочешь.

Я приехал сюда в конце мая. От вокзала шёл пешком. Вещей с собой всего ничего: кожаный рюкзак с парой футболок и старым ноутом, термос с коньяком, который не успел допить в дороге. Джинсы, кеды, ядовито-зелёная сорочка – я приехал надолго. Ежедневные пробежки делали мой шаг лёгким и невесомым, причёска делала меня похожим на вокалиста Boney M в лучшие их времена, солнце щедро отражалось от тёмных, на половину лица очков. Я был звездой, и на меня нельзя было не обратить внимания. По крайней мере, так я себе всё это видел. Город мне понравился: тихие привокзальные дворы, заросшие травой и засаженные абрикосами, гаражи, флигели и аварийные здания, из которых выходили медленные, как хамелеоны, пенсионеры, – всё меня устраивало. Запах сахара и шоколада в кварталах вокруг кондитерской фабрики, суровые цеха пустых производств вокруг рынка, ворота, магазины и лечебные заведения – всё было по мне. Я вышел к набережной. Оказывается, здесь были мосты. Это хорошо, – подумал я, – город, который лежит на реке, более защищён и спокоен, жизнь в таком городе держится своих границ и имеет свой порядок. Потом я узнал, что река здесь не одна. Город лежал между ними, на холмах, будто на острове, светясь всеми своими белыми и красными строениями, окружёнными со всех сторон горячей майской зеленью. Что ж, сказал я, ступая на мост, можете меня встречать.

В доме было четыре этажа. Выглядел запущено, то есть уютно. Тихая, в общем-то, улица, только с противоположной стороны, со школьного двора, доносился отчаянный детский крик. Я потянул дверь. Никакого кода – заходи и убивай их прямо в их тёплых кроватях. Хорошее настроение, начало солнечного бесконечного дня. Третий этаж – мой. Чёрные металлические двери, синий резиновый коврик, красная симпатичная кнопка звонка. Иногда жизнь забывает о нашем присутствии и начинает нам нравиться.

Я нажимал и нажимал, выдавливая из красной кнопки крохи противного писка. Никто, ясное дело, не открывал. Бил в двери ногой, напевал весёлые куплеты. Думал даже зайти к соседям, жал на такую же самую красную кнопку, но там тоже никто не открывал. Что делать? – подумал. Других адресов у меня не было, в этом городе меня нигде не ждали. Швырнул рюкзак под стену, уселся на коврик, открыл термос, когда-нибудь они возвратятся, – подумал я, – и так или иначе пожалеют.

Через какое-то время заметил, что за дверью кто-то ходит, довольно беззаботно, и что-то сам себе напевает. Соседи снизу, – подумал я. Но нет – ходили-таки за дверью, к которой я привалился. Я вскочил на ноги и потянулся к звонку. Шаги стихли, потом едва слышно приблизились. Кто-то разглядывал меня в глазок. Я шагнул назад, чтобы можно было разглядеть мои очки. Главное – произвести впечатление, – подумал. Двери открылись.

У неё была игривая причёска. Не просто окрашенные в белый цвет волосы, а окрашенные разными оттенками белого. Приятные и праздничные. Взгляд вопросительный, сонный. Вообще выглядела заспанно. Красная пижама, поверх которой абы как накинут белоснежный халат с гостиничным лейблом. Время от времени он сползал, и тогда она напоминала боксёра, который, готовясь выходить на ринг, сбрасывает командный халат на плечи массажистов. Зелёные глаза, бледная от курения кожа, нежная шея, стояла босиком, переступая с ноги на ногу.

– Ты кто? – спросила, заглядывая мне за спину.

– Рома, – ответил я, тоже оглядываясь. – Вам мама моя звонила.

– Мама? – не поняла она. – Для чего звонила?

– Я у вас жить буду, – объяснил я.

– С мамой?

– Сам. Мама дома.

– Дома? – переспросила она, поправляя всё сползавший халат. – И что она делает, дома?

– У неё процесс, – ответил я.

– Что?

– Процесс. Она юрист.

– Всё, – вдруг вспомнила она, – вспомнила. Ты Рома, да?

– Рома.

– Мама – юрист.

– Точно.

– А что у тебя на голове?

Звали её Даша. С мамой моей они познакомились на семинаре месяц назад. Днём сидели рядом, записывали за докладчиками, обпивались кофе на брейках. Вечером, во время корпоративного боулинга, напились, мама знала, как это делается, под конец вечера она висела у новой подружки на плече и рассказывала, что я вот-вот должен оставить родительский дом, поскольку перевёлся к ним на учёбу. Год не доучился, – плакала мама, – ясно, что ему сидеть со мной, какой интерес? Вот он и перевёлся. А где он там жить будет? На вокзале? Мама вытирала слёзы и заказывала ещё, а от этого ещё больше плакала. Наконец Даша сказала: ну, что за беда, пусть поживёт у меня, у меня есть свободная квартира, бабушка очень своевременно умерла. Я всё равно собиралась её сдавать, лучше сдавать знакомым – хоть мебель не вынесут. А захотят вынести, всё равно не смогут – её там просто нет. Мама ухватилась за такой вариант: если уж отпускать малого, ну, это меня, значит, во взрослую жизнь, то лучше знать, где потом искать тело. Я на всё соглашался. Даже если бы не было этой Даши, я бы всё равно нашёл где жить. Главное – выбраться из комнаты, которая воняла детской одеждой и школьными учебниками. Я давно собирался куда-нибудь съехать, в двадцать лет жить с мамой – удовольствие сомнительное. Она много пила как для юриста, я много времени проводил в ванной комнате. Лучше для всех в такой ситуации – разъехаться и писать друг другу письма.

Похоже, впечатления я на неё не произвёл. Конечно, мне это не понравилось. Я думал, нужно ей что-нибудь рассказать о маме, о том, что интересует меня в жизни, чем я занимаюсь, на что рассчитываю, но она меня опередила.

– Пойдём, – сказала, – я тебе всё покажу.

Подошла к соседним дверям, открыла их, вошла внутрь. Меня не приглашала, я постоял на пороге, потом вошёл. Две комнаты. Похоже, не так давно ремонтировали. Видно также, что ремонтом занималась она сама: обои отклеивались, в душевой стояли тёплые лужи, потолок был не то чтобы побелен, скорее покрашен. Даша прошла в комнату, открыла окно, свесилась наружу. Красивые икры. Хорошо, что я поселился именно у неё, – подумал я. Тут она оглянулась.

– Ты без спальника? – спросила. – Хорошо, дам тебе матрац. Значит, здесь кухня, – она потянула меня в соседнюю комнату. Там стояла плита. Ну, и всё, больше ничего. – В принципе, не так важно, – сказала на это она. – Рядом пиццерия, если что. Душ, – произнесла, осторожно переступая через лужи. – Полотенце дам, – добавила. – Что ещё? Да, интернет, свет, газ. Ты меня разбудил, – сказала, – я что-то никак не сосредоточусь.

Мы перенесли из её квартиры большой матрас, залитый акварельными красками и перемазанный пластилином и губной помадой. У Даши было тонкое тело и приятный голос. Я подумал, как хорошо было бы спать с ней на этом матрасе. В конце концов, почему бы и нет, – подумал. – Главное – произвести впечатление. Живёт она, похоже, одна. Спит до обеда. Ходит по подъезду в пижаме. Мне подходит, – подумал я, глядя, как она легко наклоняется над матрасом, пытаясь снять с него какую-то соринку. Просто нужно брать всё в свои руки, – подумал я и пошёл в душ.

После обеда она снова забежала. Сказала, что поехала по делам, принесла постель, оставила ключ от своей квартиры, объяснила, что, когда проголодаюсь, могу пойти на кухню и брать из холодильника всё, что найду. А найдёшь ты там, добавила, разве что капусту. Свежую, уточнила. Была в деловом костюме песочного цвета. Он её немного полнил, но туфли на высоких каблуках всё ставили на своё место – не совсем молодой, но уверенный в себе юрист, с боевой причёской, из-под белоснежной сорочки просвечивало нижнее бельё. Накрасилась впопыхах, пахло от неё кофе, и говорила она так много и громко, что я даже не понял, когда она ушла.

Ну, хорошо-хорошо, злился я, не навсегда же она ушла, скоро вернётся. Какие у неё могут быть дела? Ну, судебное заседание, ну, очная ставка, опознание трупов. Вытащит ещё одного неудачника из когтистых лап смерти, распишется где нужно, и домой, ко мне. Главное – не потерять момент, не пропустить возможность, поймать своё счастье, когда оно будет пробегать по коридору. Вечер медленно, как гостиничное бельё, менял день, делал зелень тёмной, а стёкла розовыми. Свет мягко скользил по полу и пустым стенам, за деревьями на улице слышались голоса и детский смех. Хотелось идти на эти голоса, бродить между деревьями, касаться в темноте женских рук, ловить зелёные месяцы, срывающиеся с ветвей под тяжестью собственного веса.

Как всё устроить, думал я, как всё устроить? Можно, скажем, прийти к ней на кухню. Будто за едой. Сдержанно пожаловаться на голод, сурово предупредить, что приготовлю всё сам, но попросить её помочь. Быть уверенным и немногословным. Можно прийти без футболки, пусть видит, какой я загорелый. Можно прийти босиком. Нет, сразу же передумал я, босиком не годится, она всё поймёт, скажет: ты бы ещё голый пришёл. Хорошо, тогда пляжные тапочки. Чтобы в случае чего не возиться со шнурками. Так, похвалил я себя, именно так. Попросить её достать пряности: корицу, кардамон, чёрный перец. Пряности у неё, очевидно, на какой-то полочке. И когда она за ними полезет, спокойно, главное – спокойно! – подойти и коснуться её ног. Будто поддерживая её. А дальше она сама всё поймёт. Почувствует тепло моих ладоней. И тогда я сниму её со стула, посажу на стол и начну раздевать. Главное – чтобы она не успела до того снять свой костюм. Ей в нём будет, наверное, неудобно, она сама захочет избавиться от него, поможет снять пиджак, нервно потянет вверх юбку, так тесно облегающую её горячие бёдра. И вот тогда можно будет скинуть тапочки.

Или, не мог успокоиться я, можно прийти и попросить у неё какую-нибудь ерундовину. Скажем, мыло. Нет, возразил я сам себе, тогда она точно всё поймёт. Лучше не мыло. Лучше зубную щётку. Прийти к ней в тапочках, с обнажённым торсом, можно в очках, и сурово и немногословно попросить запасную щётку. Мол, свою забыл в поезде – быстро собирался, помогал женщинам, выносил на перрон детей, эвакуировал пенсионеров. Щётка у неё наверняка будет в ванной. И когда она войдёт туда в своём деловом костюме, можно проскользнуть за ней, стать у неё за спиной, близко-близко, так, чтобы она почувствовала запах моего дезодоранта и замерла встревоженно, всё понимая, всё предчувствуя. Вот тогда можно коснуться её одежды, ощущая, как под ней трепещет её чуткое тело, молча стянуть с неё пиджак, помочь снять юбку, чтобы она осталась в одной белой, как у школьницы, сорочке и в красочном белье, поставить её над рукомойником – блестящим, как рафинад, чтобы она могла видеть себя в зеркале: как от радости и нетерпения разглаживаются все её морщинки, как расширяются зрачки, как не хватает воздуха. И даже тапочки можно при этом не сбрасывать.

Но и это ещё не всё, заводился я, это ещё далеко не всё! Можно прийти к ней с ноутом, мол, не могу настроить инет, какой пароль, мол? Она в это время может валяться на своей кровати в деловом костюме, измученная долгим рабочим днём, очными ставками. Будет лежать на животе (она, уверен, любит спать на животе) и будет смотреть телевизор, желательно без звука, чтобы не отвлекаться. Можно стать между ней и экраном и сдержанно, сурово спросить пароль. А она может сказать: ты знаешь, я и сама его не помню, давай сюда ноут, сейчас наладим. И похлопает ладонью рядом с собой, прыгай, мол, давай, сейчас всё сделаем. И тогда нужно спокойно (спокойно!) сесть рядом с ней. Главное – не забыть сбросить тапочки. А когда она начнёт возиться с ноутом, можно взяться ей подсказывать и будто ненароком накрыть её ладонь своей, и коснуться её волос, и посмотреть – внимательно и уверенно – в её широко раскрывшиеся глаза. И вот когда она всё поймёт и отложит в сторону мой непутёвый ноут, мне и делать ничего не придётся – она сама прыгнет на меня и начнёт срывать с себя пиджак, и рвать молнию на юбке, и кусать моё закалённое тело (если я буду без футболки) или грызть от нетерпения футболку (если я буду в ней). И всё, что нужно будет от меня, – оставаться мужественным и немногословным, суровым, но справедливым, выдержанным, сильным и благодарным.

С этим я и заснул. Во сне надо мной летали ласточки. Угрожающе вычерчивали круги. Но я не боялся.

Я и проснулся совершенно случайно, не так услышав, как почувствовав её шаги. Сначала внизу скрипнула дверь, потом она затопала по вытертой лестнице, постукивая ладонью по перилам, замирая на этажах, заглядывая вниз, пережидая и трогаясь дальше. Она поднималась так бесконечно долго, что я успел разогнать всех ласточек, рванул в ванную, намочил волосы, чтобы всё было как следует, бросился к лестнице. Столкнулся с ней лицом к лицу. Её заметно шатало. Она держала по бутылке шампанского в каждой руке. За собой волочила по лестнице пиджак, небрежно подцепив его правым мизинцем. Туфли её были перемазаны песком и травой. Улыбалась пьяно, выглядела волшебно.

– О, – удивилась, – ты без тапочек?

– Не важно, – заговорил я сдержанно и сурово. – Услышал, что ты идёшь.

– Ждал меня? – засмеялась она.

– Ключи хотел отдать, – продолжал я, так же сдержанно и сурово.

– Выпьешь? – предложила Даша.

– Шампанское? – спросил я предельно сурово. – Разве что за компанию.

Она бросила на пол пиджак, села на него, пригласив и меня. На юбку её нельзя было смотреть без боли, так это было откровенно. Я сел рядом, ощущая босыми ногами холод ночного пола. Нужно было всё же не надевать футболку, – подумал, – пусть бы разглядела, пусть она бы всё разглядела. Даша сама взялась откупоривать шампанское, долго с ним боролась, болтала бутылку, зубами грызла фольгу. Наконец бутылка взорвалась, Даша запищала, однако быстро успокоилась, за знакомство, – сказала и приложилась к вину. Шампанское залило её всю с головой, потекло с губ, куда-то за воротник белоснежной сорочки, Даша резко передала бутылку мне, начала расстёгивать пуговицы, вытирать кожу, я совсем растерялся, глядя, как она нежно и старательно касается своего тела.

– Давай, – сказала, – пей.

– Как работа? – спросил я важно.

– Работа нормально, – объяснила она. – Нервная работа. У клиентов всегда проблемы. Как работать с людьми, у которых проблемы? Их лечить нужно. А ты чем собираешься заниматься? – спросила.

– Обживусь пока что, – ответил я, решив не открывать всех козырей. – Можно тебя поцеловать?

– Ещё чего! Заведи себе друзей – с ними и целуйся. Всё, давай.

Поднялась, подхватила пиджак, сунула мне неоткупоренную бутылку и пошла спать.

Что я сделал не так? Где ошибка? Футболка? Тапочки? Очки? Всё должно было закончиться совсем иначе. Я сейчас должен был лежать в её постели, она – рядом, нежно и утомлённо глядя в мои непроницаемые глаза. Вместо этого я стою посреди кухни с фугасом шампанского в руках и не знаю, куда руки девать. А она в это время, что она делает? Ага, вот она тоже выходит на кухню – за стеной послышались шаги, я поставил шампанское на пол и припал ухом к стене. Вот она подходит к окну, открывает, на неё сразу же бросается вся сумеречная живность, все эти насекомые и жуки, она быстро закрывает окно, подходит к шкафчику на стене, звенит посудой, достаёт банку с чаем, сахар, чашку, ложечки, блюдца. Мелодично всем этим позвякивает, ставит на стол прямо за моей стеной, на расстоянии руки, на расстоянии выдоха. Зажигает газ, ставит чайник, садится. Встаёт, подходит к окну, снова открывает, достаёт зажигалку. Чёрт, она курит. Нервно добивает сигарету, выдыхает дым, прикрывает окно, достаёт из кармана пиджака мобильный, проверяет входящие, стремительно прячет телефон назад. Закипает чайник, она долго не обращает на него внимания, стоит и напряжённо смотрит перед собой, прямо туда, где стою я. Порывисто поворачивается, со злостью перекрывает газ. Садится за стол, тяжёлым движением сгребает в угол все чашки, ложки и блюдца. Дальше я не могу расслышать. Что она делает? Что она там делает? Плачет! – внезапно доходит до меня. – Она плачет! Она там сидит и плачет! Да-да, сидит одна в пустой квартире и ноет. Заливается горькими слезами, безутешно убивается, надышавшись горького табака, и нет никого, совсем-совсем никого, кто бы услышал её плач, кто бы мог её утешить! Никого, кроме меня. Я даже подскакиваю от такого прозрения, сбиваю бутылку, та глухо заваливается на бок и медленно, как гружённый нефтью товарняк, катится по вымытой холодной плитке, поскрипывая и ломая окружающую тишину. Она с той стороны настораживается. Всё понимает и замолкает, прислушиваясь. Бутылка докатывается до стены и останавливается. Я тоже затихаю. Стою и слушаю, как она молчит. Молчит, зная, что я здесь, что я всё слышу, всё знаю, обо всём догадываюсь.

Она разбудила меня в начале восьмого, открыв двери своими ключами, и закричала с порога:

– Так и знала, что ты спишь!

Пробежала по коридору, заглянула в ванную, бросила придирчивый взгляд на кухню и завалилась прямо в комнату, где я спал. Спал я без одежды, и вот тут она наконец разглядела всё.

Ой, – сказала, садясь рядом и касаясь моего плеча, – что у тебя с кожей? – спросила, разглядывая мою татуху. – Это пёс?

– Дракон, – ответил я, – просто недорисованный.

– Ну, – не согласилась Даша, – какой же это дракон? Это пёс. Смотри, какой у него хвост. Такса, – она ещё раз прикоснулась к моему дракону. По моей коже потекла огненная лава. Однако не успел я ответить, как она соскочила с кровати. – Давай, – приказала, – одевайся, что-то тебе покажу.

Я поспешил одеться. Почему-то мне не хватало уверенности, к тому же после таксы вообще не было желания в чём-то её переубеждать. Даша открыла двери на балкон, вышла, стояла и махала рукой: давай, говорила, где ты там есть. На ней был белый гостиничный халат. Волосы схвачены сеточкой, в ней она, похоже, и спала, от чего причёска её напоминала тщательно и умело подобранный овощной набор для супа. Я хмуро подошёл.

– Так, – сказала оглянувшись, – сейчас я тебе всё покажу. Потом отоспишься. Смотри, – начала она, освобождая мне место. – Видишь?

Я посмотрел вниз. Было много солнечного света, он слепил глаза и лишал предметы чёткости. Через мгновение зрение вернулось, предметы обрели чёткость, краски обрели полноту. Май заканчивался зеленью и теплом, свежий воздух лежал на крышах и стоял во дворах. По улице бежали школьники, сновали редкие прохожие, на дороге стоял дворник, светясь издалека оранжевым огнём жилетки. Так начинается праздник, – подумал я.

– Значит, – начала Даша, – это вот школа, – ткнула она пальцем в двор напротив, – я там не училась, я года три как переехала. Но, чтобы ты знал, там происходят страшные вещи. Директриса часто спит в своём кабинете. Не одна. К ней приезжают. Машина с дипломатическими номерами. До утра крутят итальянскую эстраду и курят, высунувшись в окно. У неё красная ночная рубашка, если это тебе интересно. Рядом – салон красоты, – ткнула она снова. – Они там все наращивают друг другу ногти. Посмотри как-нибудь, они выходят на улицу, чтобы перекурить, садятся на скамейку, видишь, там есть скамейка под стеной, и достают друг другу из карманов сигареты, потому что сами себе достать не могут – ногти мешают. Потом сидят, как совы, вцепившись ногтями за край скамейки. За углом подозрительный ресторан – владелец каждое утро ходит по улице в розовом кимоно и разговаривает с кем-то по дамскому мобильнику. Дальше – спортивный паб, там арабы смотрят европейские лиги. За ними вьетнамцы открыли тошниловку, сами там не едят. Рядом с вьетнамцами, в подворотне, если надумаешь, сделанный под сауну бордель. Рядом с борделем – пустое здание, летом там живёт бомжота, тоже интересно. Рядом с бомжами – мастерские художников, смотри не перепутай. Напротив – тубдиспансер. Так, что дальше? – Она посмотрела налево. – Слева. Слева издательство, подозреваю, что там прячут левую документацию, заносят по вечерам бумажные пакеты, выносят на рассвете трупы, завёрнутые в китайские ковры. Дальше старая усадьба, думаю, там доживают свой век любовницы отцов города. Я их иногда вижу на веранде, ну, не отцов города, ясное дело, их любовниц. Они там пьют чай с ромом. Самой молодой из них лет семьдесят.

– Правда? – засомневался я.

– Святая правда, – подтвердила Даша. – У неё, к слову, тоже красная ночная рубашка. Она прямо в ней и пьёт свой чай. С ромом, – добавила. – Дальше новый дом. Его долго не могли заселить – дорого. Поэтому там какое-то время жили строители: ночевали в спальниках, жарили мясо на огне, находили что-то вкусное на складах. Как партизаны, честное слово. Там дальше, если повернуть, есть несколько продовольственных, они всегда закрыты. Чем на самом деле торгуют – не знает никто, но лично я видела несколько раз, как туда заходят молодые женщины и не выходят оттуда уже никогда. Вниз идут частные дома с палисадниками, там почти никто не живёт. Но никто и не умирает. Много деревьев. Сейчас всё цветёт. На верхних этажах ночью горит свет, на нижних, как правило, какой-то бизнес – ксерокс, нотариус, изготовление памятников. Дальше заправка, мастерские, а там и река. А вот здесь, прямо под нами, – посмотрела она вниз, – военкомат. Я знаю пару секретарш оттуда – трудная работа, скажу тебе, вредная. Ты служил?

– Нет, – ответил я нехотя.

– Ясно, – поняла она. – Ну и наконец – наш дом. Значит, смотри, – она перегнулась через ограждение, я еле успел её ухватить за полу халата, – на первом этаже живут армяне, запах одеколона слышишь? Это от них. Их там двое, всем говорят, что братья. Я не верю. Соседские окна, антенна, видишь? Анфиса, журналистка, ведёт погоду. Будет приглашать в гости – не ходи. У неё там мама – сразу поженит. Разве что захочешь больше знать про погоду. На втором этаже стоит пустая квартира. Мужик-охотник устроил стрельбу. Вендетта! – весело закричала Даша. – Я как раз въезжала, когда он отстреливался от милиции. Бывший военный, артиллерист. В последние годы ремонтировал одежду. Но ружьё держал заряженным. Квартиру так никто и не купил. В ней пахнет смертью. А вот напротив артиллерийской квартиры живёт Гуталин – коммунист и гондон.

– Гондон? – переспросил я.

– Гондон, – подтвердила Даша. – Гнида редкостная, постоянно заливает соседей. Думаю, он это специально делает. Ну, с нашим этажом понятно.

– Ничего не понятно, – не согласился я. – Откуда у тебя две квартиры?

– Хотя это и не твоё дело, – ответила Даша, – но я тебе расскажу. – Ту, в которой я живу, мне оставил бывший муж. А в этой жила его бабушка. Внука она не любила, квартиру оставила мне.

– А где он, – спросил я с недоверием, – этот твой муж?

– По-моему, в Эмиратах, – ответила Даша. – Или в Саудах. Короче, вывел куда-то активы. Здесь для него слишком холодно.

– А бабушка?

– А бабушка умерла. Она и так долго держалась. Она почтальоном работала, до последнего клиента. Короче, пока не уволили. Да, а надо мной, – сказала она шёпотом, – слышишь, ходит, это Иван Иванович. Он продаёт завод. Лет десять. Но без мази. Вань, – крикнула в небеса, – эй!

Сверху выглянул мужчина. Под сорок, худощавый, с усталостью в глазах, с сигаретой в зубах, в тёмном костюме, в несвежей рубашке. Выглядел так, будто только вернулся с поминок. Тепло кивнул Даше, внимательно посмотрел на меня.

– Твой? – спросил.

– Мой, – подтвердила она.

– Подрос.

– Кто? – не поняла Даша.

– Ладно, – махнул он рукой и ушёл, прикрыв за собой балконные двери.

– Если ночью громко будешь кричать, – предупредила Даша, – он всё услышит. Короче, – Даша завернулась в халат, будто генерал разбитой армии в шинель, – наслаждайся жизнью.

Но какая могла быть после этого жизнь? Какое могло быть наслаждение? Я потерял покой. Неужели ничего не будет? – думал я, стоя возле окна и глядя, как поднимается солнце. Что она себе думает? Простоял на балконе до обеда, провалялся в кровати до вечера, вышел её встречать. Напустил на лицо остатки сдержанности, скрывая за очками растерянность и гнев, прошёлся улицей – от военкомата к тубдиспансеру, от салона красоты к дому бывших любовниц. Туда, потом назад, потом ещё раз, потом снова, и так до бесконечности. В который раз возвратившись, заметил её в конце улицы. Шла неспешно, разглядывая огни в жёлтых вечерних окнах. Я молча направился навстречу. Поздоровался, поинтересовался делами, поделился впечатлениями, наплёл о себе, про деловые встречи, мол, целый день бегал (да-да, в тапочках), переговаривался с партнёрами (в очках, а как же), хорошо, что встретились, давай провожу, помогу нести вещи. Из вещей у неё был какой-то коммерческий глянец, который она мне, впрочем, не отдала.

Поднимаясь по лестнице, молчала, была задумчива и невнимательна, один раз даже попробовала прикурить от фильтра. Расценил как добрый знак. Она готова, решил, она всё поняла, всё увидела и на всё согласна. Ещё заметил, насколько иначе она выглядит в профиль, становится похожей на лисицу, в её взгляде появляется что-то недоверчивое, как удивительно, – подумал я, – когда смотришь в её глаза, этого всего нет. Так, будто она прячет своё настоящее лицо, выдавая себя за кого-то другого. Это всё губы. У них необычные линии, но, чтобы это понять, нужно смотреть на неё сбоку. Так иногда бывает, – подумал я, – так даже лучше.

Но на пороге, как только я попробовал остановить её, встать на её пути, коснуться, где-то в карманах её рабочего костюма заурчал телефон, и она уверенно отстранила меня, оттолкнула коротким железным движением, как и положено настоящему адвокату, а достав мобилу, сразу напряглась, сбросила звонок и исчезла за дверью, даже не пожелав мне сладких снов.

Но они мне всё равно снились.

Принцесса, напевал я на следующее утро, проснувшись в помятых джинсах и несвежей футболке и печально разглядывая потолок, зачем разбиваешь мне сердце? Зачем отдаёшь его голубям на площади? Они забавляются им, сидя на антеннах, а я плачу, принцесса, пока ты разрисовываешь яркими красками своё лицо. Зачем ты держишь меня в этих серебряных цепях, зачем надеваешь на меня чёрный ошейник, который душит меня, не давая высказать всё, что я думаю о любви и жестокости? Куда ты исчезаешь по утрам, принцесса, в каких норах скрываешься от меня, лисица? Почему не придёшь и не отпустишь меня, почему держишь меня на цепи, почему никогда не называешь меня по имени?

Я пел себе, пока за окном просыпалась улица, пел, пока оживал дом, пел, не пытаясь вставать. Получается, думал я в отчаянии, любовь может быть несчастной. От неё может быть больно, от неё может портиться настроение. Кто бы мог представить, думал, кто бы мог предвидеть. Между тем солнца становилось всё больше, голоса звучали всё наглее, дом наполнялся ими, на страдания совсем не оставалось времени. Мне нравился этот дом. Он был похож на электроорган. Я слушал с утра, как рабочие брались за кабель, тянули его по влажному холодному асфальту и подключали к синим потокам электрического тока. Двери подъезда были открыты, и сквозняки вели себя в них, как водоросли, легко поднимаясь, как только кто-нибудь вбегал с улицы. Ещё ночью, пока все спали, если замереть, можно было услышать капание воды на кухнях, тараканье шуршание механических будильников, сонное перешёптывание голубей на крыше, тихий женский вздох во сне, будто кто-то настраивал провода и антенны, готовясь к праздничному концерту. Ближе к утру дом приходил в движение, сопровождавшееся первыми отчётливыми звуками – ветер свистел по подоконникам и по комнатам, как бывалый музыкант на духовых инструментах, скрипели полы, перекликались радиоголоса, подавали голоса ножи и сковородки, бритвы и фены, утюги и тостеры, звонко заявляли о себе рингтоны, сладко разлетались последние новости, слышно было посуду, слышно было воду, поцелуи и перешёптывания, пение маршей и скороговорку молитв, весёлый бег по лестницам, окончательно пробудившиеся коридоры и балконы, звучавшие теперь, как сдвинутое с места пианино, а ты находился, казалось, внутри него, где-то среди самых глубоких звуков, среди самых тревожных нот, находился, слушая, как звучат дерево и жесть, металл и цемент, стекло и кожа, скреплявшие между собой этажи и перекрытия. И когда под обед в подъезд забегали дети, от их высоких голосов принимались фонить невидимые микрофоны, дом выстреливал гулким эхом, и эта музыка рикошетов носилась по воздуху – меланхолично в обед, отчаянно под вечер, стремительно в полночь, всё не стихая, не обрываясь, не замолкая, разливаясь и раскатываясь.

От этой музыки хотелось умереть. Этим я и занялся.

Уже к вечеру алкоголь переполнял мою голову, как вода в половодье, готовая в любой момент залить пустые улицы беззащитного города. Всё, что я выпил, всё, на что я решился и к чему приложился, – а были это дивные смеси и неожиданные комбинации из шампанского, хереса и рома – всего, на что хватило моей горячей фантазии, вся эта влага охлаждала моё сердце изнутри, замедляя непоправимое, будто графит в ядерном реакторе, не давая, впрочем, никаких причин усомниться, что оно, это непоправимое, терпеливо ожидает меня впереди. Я слишком любил себя, чтобы разбираться в алкоголе, я был слишком самоуверенным, чтобы вовремя остановиться. Я шастал по разным подозрительным местам, заглядывал во все дыры и подвалы, о которых она упоминала, был у арабов, забегал к вьетнамцам, братался с работниками макдональдса, пил на брудершафт с туберкулёзниками, заказывал шампанское в сауне «Здоровье», вырубился в подвале напротив синагоги, пришёл в себя в детском кафе, запивая молочные коктейли горными бальзамами, спрашивал адреса у продавцов пиццы, умер от коньячных испарений в баре у грузин, воскрес от запаха мадеры в пустом супермаркете. Держался, пил и пил за её здоровье, настойчиво предлагал встречным славить её фантастический профиль, пить за её голос и кожу, за её парикмахершу, что, колдуя над ней, создаёт на её голове космические ландшафты. Стоял, слегка покачиваясь, словно юнга на корабле. Ввязывался в дискуссии, доказывая всем, что ни у одной женщины в этих кварталах, в этом городе нет таких зелёных глаз, ни одна не умеет так убедительно сыпать проклятиями и просить прощения, ни у одной нет таких высоких каблуков, таких тонких запястий, такой биографии. Удивительно, что меня не побили туберкулёзники. Примечательно, что не ограбили вьетнамцы. Приятно, что выкинули из макдональдса. Жить мне оставалось всего несколько часов. Я решил провести их с пользой. Но не смог.

Она нашла меня возле подъезда. Я сидел на ступеньках, прислонившись к дверям и не давая никому выйти из дома. Сначала она разгневалась. Потом испугалась. Подхватила меня, как смогла, потащила наверх, к себе. Пока тащила, я проснулся, пытался подсвечивать ей мобильником, набирал при этом случайные номера, удачно, как мне казалось, шутил по поводу её имени, уместно, был уверен, предлагал выйти за меня замуж, нежно, на мой взгляд, висел на ней, обнимая одной рукой её, другой – перила. Она усадила меня на кухне и попросила заткнуться. Ходила и решала, что со мной делать. Сначала надумала позвонить моей маме. Потом решила сделать мне крепкий чай. Потом совсем уже нервно предложила промыть мне желудок, поставить капельницу, выпить снотворное, выпить витамины, выпить морс, выпить марганцовку, выпить морс с марганцовкой, выпить марганцовку без морса, но со снотворным, выпить всё вместе и запить чаем – так или иначе, она заботилась обо мне, и от этого сердце моё усиленно перекачивало кровь, и кровь моя затекала в сердце нежно-красной, а вытекала из него тёмно-кровавой.

Пока она ходила вокруг, пока рылась в шкафах и ящиках, выискивала в гугле рецепты и звонила знакомым аптекарям и анестезиологам, мне становилось всё более сиротливо и горько. Кухня у неё была набита разными травами и специями, овощами и морепродуктами. Я легко узнавал запах корицы и гвоздики, острый аромат карри, щемящие ароматы чёрного перца, резкое присутствие чеснока и лимона, тяжёлый дух рубленого мяса, светлую пахучесть резаных овощей, свежесть льда и невесомость муки, горечь, обречённость и неотвратимость стейков, призрачность уксуса, мечтательность сои, неповоротливость томатного соуса. Запахи прибывали, множились, они стояли надо мной, как бесы, проникая в лёгкие и сжимая горло, они обступили меня, как войско крепостные стены, они складывались надо мной в необычные конструкции, обретали неожиданные очертания, волновали и угнетали. Жизнь моя пахла свежемороженой рыбой, смерть моя будет отдавать китайскими грибами. Количество запахов убивало меня, их насыщенность делала эту смерть болезненной. Только не здесь, приказывал я сам себе, только не у неё дома. Иди домой, не медли, нашёптывал я сам себе, вали отсюда. Только не здесь. Тогда она открыла холодильник. И я умер.

Потом она долго стояла надо мной, засовывая мою голову под холодную струю. Я отворачивался и пытался подняться, отводил её руку, но она настойчиво вымывала из меня боль и черноту этого мира, говоря что-то жизнеутверждающее и не давая мне встать. Одежда её давно намокла, я понимал, что ей холодно, что ей всё это сто лет не нужно и что я веду себя как последний мудак. И от этого понимания слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с холодной водой, что ж так, думал я в отчаянии, что ж я так всё испортил? Что ж теперь делать? Я просил у неё прощения и требовал отпустить меня, уверял, что со мной всё хорошо, и привирал, сколько я на самом деле выпил, просил налить мне ещё и тяжело отплёвывался шампанским и кока-колой, сдержанно говорил что-то о её волосах и немногословно предлагал пойти со мной в кровать. Она терпеливо всё это выслушивала, легко давала мне подзатыльник, когда я заикался о сексе до свадьбы, едва слышно вздрагивала от холодной воды, с лёгкой улыбкой принимала все мои предложения.

Когда я уходил от неё, оставляя за собой в коридоре лужи, мне захотелось сказать что-то важное.

– Знаешь, – сказал, – я бы тебя охотно поцеловал. Но сама понимаешь, я здесь тебе всё обрыгал, представляю, как от меня теперь несёт.

– Иди-иди, – ответила на это она, то ли соглашаясь, то ли возражая.

И с утра я всё помнил, ничего не забыл, ни одного её слова, ни одного её прикосновения. Помнил, как встревоженно она на меня смотрела, как бережно держала за руку, как заботливо вытирала все мои сопли. Ничего не забыл, хотя лучше было бы ничего не помнить. В памяти стаями летали суматошные ласточки, на сердце мне давили мешки со льдом, хотелось избавиться от этого больного тела. Однако я знал: нельзя терять время. Сейчас или никогда. Я поднялся, кое-как оделся, с третьей попытки почистил зубы, ошпарил руку, заваривая чай, разлил молоко, рассыпал сахар, перевернул ведро с мусором. Вот теперь всё случится, сказал я себе и решительно потянул на себя её двери.

Снова никто не открывал. Снова пришлось стоять и прислушиваться к голосам и звукам. Что за чёрт? – думал я. – Она что, не хочет меня пустить? Громко заколотил в чёрный металл дверей, будя голубей на крыше. Наконец зазвенели ключи, нащупывая замок, дверь тяжело открылась. Я рванул вперёд и наткнулся на пацана. Было ему лет семь. Белая майка и футбольные шорты, колени сбитые, локти поцарапанные, волосы чёрные и густые, смотрел исподлобья, доверия не вызывал. В руках держал шариковые авторучки и карандаши. Критически осмотрел меня с ног до головы. Тут из кухни выбежала Даша. Смутилась, нарочито небрежно положила руки пацану на плечи.

– О, – сказала, – Ромео, это ты? А это Амин, – кивнула на пацана.

– Как? – удивлённо переспросил я.

Пацан посмотрел на меня с ненавистью.

– Классные у тебя авторучки, – сказал я ему миролюбиво. – Это что, настоящий паркер? У меня когда-то такой был.

– Ты умеешь писать? – процедил пацан и пошёл на кухню.

– У него каникулы начались, – быстро зашептала Даша, – его бабушка утром привезла. Хотя что ему здесь летом делать? Его бы на море куда-нибудь.

Точно, – подумал я, – на море, за буйки.

Я сидел на кухне, Даша бегала и что-то готовила, демонстрируя гостеприимство, пацан смотрел на всё это скептически. На маму он похож не был. Но маму, несомненно, любил. Я ему, очевидно, мешал. Он мне тоже. Даша всё больше нервничала, что-то у неё сгорело, что-то она пересолила, что-то просто выбросила в мусорное ведро. Я пробовал разговорить Амина, но тот мне откровенно хамил. Мама делала ему замечания, но он хамил и ей, отчего она нервничала ещё больше. Наконец она не выдержала, схватила телефон, выбежала в соседнюю комнату, с кем-то долго говорила, пока пацан злобно вырисовывал паркером в школьной тетради монстров и серийных убийц. Я поднялся и пошёл к себе. Пацан даже не поднял головы.

Так прошли две недели. Я просыпался рано утром от её шагов за стеной, слышал, как она бегает по квартире, как будит пацана, как готовит ему завтрак, как опаздывает, как собирает одежду, как напрасно пытается навести порядок на голове, панически разыскивает обувь, отчаянно пробует кому-то дозвониться, безнадёжно доливает молоко в холодный кофе, обречённо выбегает в подъезд, бросая в сумку телефоны, таблетки и солнцезащитные очки. Я знал, что возвратится она поздно, где-то под вечер, можно никуда не спешить. Пацаном занимались. Приходили какие-то её подруги, тётки, соседки, учителя. Раз она попросила за ним присмотреть меня. Но пацан нарочно (да-да, нарочно, я видел, что нарочно) перевернул кастрюли, позвонил маме (у него телефон был дороже моего), пожаловался, расплакался. Она вынуждена была ловить такси, лететь домой. Я объяснил, она вроде и поверила, однако вместе нас больше не оставляла. Я злился и посылал проклятия на голову пацана. Откуда он тут взялся, думал, почему она в самом деле не отправит его куда-нибудь на море, на озёра, на болота, поближе к природе, к диким зверям? Пацан меня игнорировал – не разговаривал, не открывал мне двери (пренебрежительно глядя на меня в глазок, подставив под двери стул), демонстративно отказывался от еды, когда я сидел у них на кухне, включал на полную колонки, когда она говорила со мной по телефону. Я даже начал уважать его, какой принципиальный, – подумал. На самом деле он безопасный, убеждал я себя, ничего страшного. Но все мои попытки подружиться с ним ничего не давали. Он вообще не был похож на человека доверчивого и беззащитного, имел тяжёлый характер и серьёзные игрушки. Таскал в карманах химические карандаши и канцелярские принадлежности (я сам видел, как он пытался степлером прикрепить шнурки моих кед к полу, она, естественно, не поверила), носил подаренный отцом использованный газовый баллончик (ну, это она думала, что использованный), подаренный дедушкой портсигар (от него пахло табаком, я говорил ей, но она отмахивалась и не считала серьёзным), найденный где-то стетоскоп (для чего он ему? – спрашивал я нервно), взятые у кого-то гильзы от охотничьего ружья, выкраденный у меня швейцарский нож (не отдавал, упрямо убеждая, что это его, она снова как будто и верила мне, однако нож так и не забрала). Самое плохое, что со мной она теперь почти не общалась, хотя и забегала время от времени, дверей при этом не закрывая и беспокойно всё время оглядываясь, на все мои попытки перехватить её на лестнице, заговорить с ней на улице, затянуть под какие-нибудь тёмные уютные ворота напрягалась, становилась притворно легкомысленной, навязчиво приветливой, нарочито искренней. Он всё время был где-то рядом – ожидал её, стоя на балконе, звонил ей, как только я касался её руки, просыпался, как только я среди ночи едва слышно стучал в её двери, ранил себе пальцы и обжигал язык, рвал одежду о гвозди и встревал в драку на улице, совал в рот просроченные продукты и притаскивал домой уличных псов – и всё это, лишь бы отвлечь от меня её внимание, перетянуть на свою сторону, вызвать её сочувствие или хотя бы раздражение, слёзы, смех и любовь. Она вместо этого злилась на него всё чаще, ругалась с ним всё откровеннее, одновременно с этим понимая: ну что с ним ругаться, он умный пацан, он всё понимает, всё делает правильно, чужой тут я и злиться нужно на меня. Но всё равно злилась на него. Постепенно у нас с ней сложились странные отношения, державшиеся на том, чтобы оставить парня ни с чем. Она старалась по дороге с работы вызвонить меня и возвратиться домой вместе. Ночью слала мне уведомления, спрашивала про погоду и последние новости в стране. По утрам заскакивала ко мне на миг, просто поздороваться, и сразу исчезала, оставляя после себя запах горячего хлеба. Пацан понимал, что происходит, и поэтому сразу занял оборону, хитро и с умом расставляя повсюду ловушки. Спал с её телефоном, гулял под своими окнами, залепил замок моих дверей пластилином (хорошо, что хоть пластилином, думал я), оставлял мне записки с чёрными метками и вудистскими заклятиями. Меня всё это обессиливало, я потерял сон, потерял покой, даже захотелось в какой-то миг вернуться домой. Мне было жалко пацана, откровенно тяготившегося мной, жалко её, не сумевшую найти себя между нами, а уж как жалко было самого себя – об этом лучше вообще не говорить. Так началось лето, так умерли все мои мечты.

Она зашла в пятницу под вечер, забежала с улицы сразу ко мне. Кинула сумку, оттуда посыпались визитки, блокноты, контейнер для линз. Ходила по квартире, старательно пряча от меня глаза. Говорила про жару, которая свалилась на город, про птиц, которые не давали спать, про проблемы с водой, я попытался было её перебить, но она как-то решительно выставила ладонь, будто говоря, стой где стоишь, и сказала:

– Ромео, – сказала, разглядывая обои, словно выискивая ошибки в узорах, – у меня подружка завтра замуж выходит. Пригласила меня на свадьбу. Мне не с кем пойти. Пойдём вместе.

– На свадьбу? – насторожился я.

– Это рядом, – быстро заговорила Даша, – подарок я уже купила.

– А пацан?

– Посидит дома, – сурово сказала она.

– Как скажешь. – согласился я.

– Только оденься нормально, – посоветовала Даша, подхватила сумку и исчезла в коридоре.

Наутро она стояла перед моей дверью. С пацаном, конечно, куда ж без него. Сказала, что няня заболела, что к соседке среди ночи приезжала скорая, что у знакомых в конторе проверка, одним словом, нет никого, с кем бы его оставить. Лицо у неё было припухшим от слёз, поэтому она надела большие солнцезащитные очки. Пацан смотрел на меня победителем. На руке у него болтался ролекс – паленый, но красивый.

Лучше, конечно, было бы никуда не идти. Ясно, что лучше было бы не идти. Кто меня туда тянул? Ну как кто? Она меня тянула, она. Она шла впереди в чёрном платье, с чёрной сумочкой, волоча за собой пацана и бросая на меня отчаянные взгляды. Я тащился позади, тащил подарок (что-то стеклянное, максимум – фарфоровое) и не мог отвести глаз от её походки, от того, как она ступала по тёплому битому асфальту, как двигалась в этом своём платье, будто свадьба уже началась, будто начался праздник и надо было веселиться прямо сейчас – под акациями и липами, под синими небесами июня, в городе, о котором она так много мне рассказывала, на улицах, где с ней все здоровались. Я знал её меньше месяца, но успел привыкнуть к её торопливым движениям, к её вздорным разговорам, к теплу её рук, к холоду её глаз. Лето будет длинным, солнце будет жарким, мои радости будут сомнительными, мои муки будут адскими. Закончится всё счастливо, до конца не доживёт никто.

Свадьбу праздновали в банях. Я даже не удивился, всякое бывает. У меня знакомые когда-то даже женились в спортзале, под баскетбольными корзинами, тоже по-своему романтично. И вот здесь тоже было такое таинственное, засекреченное место: слева автосервис, справа – аптека, между ними – праздничные столы. Металлические ворота с приваренными к ним олимпийскими кольцами распахнули настежь, гости с улицы попадáли в большой двор, в центре декоративный фонтан разбрызгивал воду, заливая всё вокруг, будто сломанный пожарный кран. Вывески я не заметил. Возможно, они просто не смогли придумать название для такого романтического заведения. Вокруг парковались свадебные автомобили, ближе к баням – иномарки, дальше, за аптекой, – пара боевых жигулей. Гости под утренним солнцем между аптекой и чёрными покрышками автосервиса выглядели особенно торжественно. Заходили с улицы во двор, оглядывались по сторонам, здоровались со знакомыми. Бегали официанты, ругались родственники, кричали дети, было много солнца. Даша протискивалась между гостями, ей радовались, останавливали, наклонялись к пацану, бросали на меня любопытные взгляды. Я прикрывался фарфором. Невеста мне понравилась – Дашиного возраста, невысокого роста, с короткими, крашенными в рыжий волосами, с усталыми глазами, с постоянной сигаретой, с лёгкой улыбкой, будто говорила: ничего, подождёте, без меня всё равно не начнётся. Под свадебным платьем виднелись кроссовки. Даша долго с ней о чём-то шепталась, подтянула пацана (тот, не здороваясь, вырвался и помчался к фонтану), подвела меня, представила родственникам. Невеста бросилась меня обнимать, нежно выдыхая на меня никотин. А вот жених подгулял: хотя и был старше меня, но в костюме походил на выпускника, видно было, что костюм шили на скорую руку. Черты лица резкие, волосы смазаны гелем, смотрел тяжело, с возлюбленной почти не общался, даже по имени к ней не обращался, как будто боялся ошибиться. Прятался за спины своих друзей, плотно его обступивших, как бы ограждавших от нежелательных контактов. Много кто из друзей пришёл в спортивных костюмах с командным лейблом, большинство были в солнцезащитных очках. Увидев это, я свои демонстративно снял. Даша, впрочем, от новобрачных меня быстро оттащила, приказала найти Амина. Я нашёл, давай, говорю, друг, пошли праздновать. Пацан промолчал, но пошёл. А увидев маму, стал ныть, мол, хочу домой, не хочу здесь оставаться, хочу воды, не хочу ни с кем знакомиться, хочу любви и не хочу ни с кем ею делиться. Я пробовал его чем-нибудь занять, однако Амин демонстративно от меня отворачивался и ныл всё требовательнее, кончая маму контрольными в голову. Даша долгое время делала вид, что всё в порядке, но наконец не выдержала, развернулась и нырнула в толпу. Пацан точно так развернулся и куда-то нырнул. Больше всего мешал, естественно, фарфор.

Гости толклись во дворе, заходили в бар, выходили из коридоров, чего-то ожидая, о чём-то переговариваясь. Я узнал Ивана, соседа сверху. Рядом с ним стоял тучный, диабетического вида приятель, уже набравшийся и от этого ещё более болезненный. Кроме спортсменов, бродили туда-сюда пожилые мужчины в старательно выстиранных сорочках и почтенные женщины с ярко накрашенными лицами. Протолкнулись двое, похожие на таксистов: один в кожанке, другой с наколками. Странные гости, – подумал я, – они как не на свадьбу пришли, а поезд встречать. Вдруг увидел Дашу. Стояла у стены, держала в руках вино, похоже, не первое, смеялась, повиснув на каком-то низеньком мужике. У того было оливкового цвета заплывшее лицо, узкие глаза, пухлые губы, белая, но несвежая сорочка, дорогие, но нечищеные ботинки. Всё пытался коснуться Даши, всё пробовал пошлёпать её дружески по спине, всё хватал за руку, что-то радостно выкрикивая и посмеиваясь. Даша делала вид, что всё в порядке. Или на самом деле всё было в порядке. В мою сторону не смотрела. Весело кричала что-то узкоглазому, тоже похлопывала его, хотя заметно было, что время от времени делает еле заметный шаг в сторону, назад, в тень, так, будто у чувака плохо пахло изо рта. И когда он, будто шутя, будто случайно (на самом деле уверенно и жадно) коснулся её ноги чуть выше колена, я не выдержал и направился к ним.

– О, Ромео, – притворно обрадовалась она. – Познакомься, это Коля. – Коля протянул ладонь, даже не глядя в мою сторону.

– Подержи, – сказал я, передавая Даше фарфор. Она не ожидала, едва не выпустила подарок из рук, несколько неуклюже перехватила его, подставив снизу колено. Коля наконец обратил на меня внимание. Тут я сжал его ладонь. Была она большая и влажная, руку мою он пожал вяло и неохотно. – Роман, – сказал я, – приятно познакомиться. Даша о вас много рассказывала.

– Что рассказывала? – не понял он.

– Всякое, – не стал я уточнять.

Коля сразу как-то съёжился, затоптался на месте, похлопал меня по плечу влажно и неохотно и исчез в ближайшем коридоре. А она посмотрела на меня злобно и разочарованно, сунула свой фарфор куда-то под праздничный стол и резко заговорила. Говорила о том, что мы все её достали – и Амин, и я, что мы ведём себя, как два придурка, а она должна нас разводить, сглаживать всё, хотя она тоже не железная (тут она начала плакать, словно иллюстрируя сказанное, вот, мол, придурок, видишь, я в самом деле не железная), что она видеть нас не хочет, а когда захочет – сама скажет, поэтому, чтобы мы не лезли к ней, чтобы отцепились (отъебались), чтобы дали ей покой. Вань, – закричала она куда-то мне за спину, – курить есть? И, решительно меня оттолкнув, схватила за руку нашего соседа, который как раз куда-то решительно пробирался, и повела за собой. Диабетик поплёлся следом. Я психанул и пошёл в другую сторону. Хорошо, что праздновали здесь везде.

Где твоя уверенность? – говорил я себе. – Где твоя радость, где всё то, что ты так искал в этом солнечном мире? И пока на дворе продолжались торжества, пока пыль поднималась и опускалась на нежно-салатную траву, я сидел в баре и смотрел сериалы. Выходить мне не хотелось, пришлось бы с кем-нибудь общаться, что-то кому-то объяснять, как-то выпутываться из всего этого, пришлось бы отводить от неё взгляд, принципиально на неё не смотреть, делать вид, что не замечаю её. И вот здесь, в тёплых ранних сумерках, откуда-то из небытия на меня вышел ковбой – пассажир в ковбойской шляпе, лёгком пиджаке, в красочных шортах и разбитых вьетнамках. Увидев меня, заметил также и всю печаль в моих глазах. А потому настойчиво посоветовал идти за ним, говоря: давай, Вася, что ты тут висишь, всё самое интересное сейчас происходит возле бассейнов с холодной водой, в секторе водных аттракционов, в квадрате чёрных горячих кабин и адских испарений, и потащил меня прямо туда, поскольку, говорил, не годится так пренебрегать праздничным настроением. Разговаривая, ужасно спешил, жадно глотая согласные и скача между предложениями. Шляпа сползала ему на глаза, пот заливал ему лоб, баки его были мокрые от нетерпения, но как только он провёл меня тайными комнатами и вывел к массажному залу, я сразу понял, что всё это было не зря. Самое интересное происходило именно здесь, и огненная оголённая компания, увидев нас, набросилась на ковбоя, прославляя его, и все тёрлись о него с благодарностью, и об меня тоже тёрлись, и когда это были женщины – было мне радостно, а когда мужчины – становилось мне тревожно и хотелось кому-нибудь зарядить. И чем дальше – тем больше. А ковбой достал из кармана рыхлый душистый свёрток, что-то ценное, что-то завёрнутое в жёлтую газету, и тут всех вообще порвало, его подхватили под руки и потянули за двери, куда-то в самый ад. Тогда я лёг на массажный стол и смотрел на холодный бассейн, в котором вспыхивали электрические огни, отражаясь от зелёной поверхности. И вокруг сновали обнажённые красавицы, сладко усмехаясь, и важно проплывали обёрнутые в махровые полотенца мужчины, бросая на меня встревоженный взгляд: свой ли, залётный ли? И время шло, обходя меня и делая присутствие моё тут случайным, а дальнейшее пребывание – лишённым смысла. И уже тогда, когда все прошли мимо меня, ушли прочь и вернулись назад, откуда-то снова появился ковбой, неся поднос с коньяком и лимонами, и вынудил меня выпить столько, сколько я смогу, а когда я сказал, что больше не могу, заставил выпить ещё. Потому что, – кричал, – когда мы ещё с тобой выпьем, Вася! Я валю отсюда, к ебеням, Вася, к ебеням! Международными авиалиниями Украины! Без пересадок! Просто завтра! Из невидимых терминалов! Тайными воздушными коридорами! В обход всех таможенных служб! Крестовым походом через все дьюти фри! Не декларируя ничего из украшений и банковских активов! Уже послезавтра, Вася, – пьяно и восторженно кричал он, – я буду сидеть в нормальной компании где-нибудь в районе Филадельфии (Филадельфии, Вася!), в компании маклеров и брокеров (ага, брокеров!) и пить нормальный кошерный коньяк! А не это говно, Вася! – орал он и щедро прикладывался к бутылке, – не это, совсем не это! А когда к бассейну повалила обнажённая публика, снова подхватив его под руки, я решил, что с меня хватит и что время наконец уйти.

Вышел из комнаты, прошёл к бару. За окнами стояла ночь, на дворе звенела посуда, ругались женщины, обрывалось пение. За моей спиной скрипнули двери. Я оглянулся. Успел заметить платье невесты. Двери притворились. Я вышел через боковой выход на улицу. Направился было домой, когда неожиданно заметил Амина. Он стоял, прижавшись к стене, и горько рыдал. Возле него громоздился Коля. В руках держал ролекс. Мальчик ныл и тянулся за часами.

– Что тут у вас? – спросил я, подойдя.

Коля испуганно обернулся. Впрочем, увидев, что это я, успокоился.

– Да всё нормально, сынок, – сказал, ещё сильнее сузив глаза. – Купил у пацана ролекс, а он чего-то ноет.

– Ничего не купил, – заныл Амин, пытаясь отобрать часы.

– Так купил или не купил? – переспросил я.

– Купил-купил, – холодно подтвердил Коля. – Давай, сынок, иди.

– Слушай, ты, – заговорил я. – Пидор, – уточнил. – Отдай пацану его ролекс.

– Не понял, – угрожающе протянул Коля.

– Говорю, ролекс отдай, – повторил я.

– Ты что, сынок? – Коля наконец раскрыл глаза и посмотрел на меня, будто впервые увидевши.

Я не дал ему договорить и заехал куда-то под дых. Коля согнулся, однако на ногах удержался и попробовал отступить. Я кинулся на него. Неожиданно двери за моей спиной распахнулись, и на улицу посыпались радостные от злости и возбуждения голоса. Я не успел даже оглядеться, как меня завалили на асфальт. Пару раз получил по позвоночнику, пару раз по почкам, хорошо, что успел прикрыть голову руками. Сразу все остановились. Я попробовал подняться, однако кто-то уверенно прижал меня ботинком к асфальту. Надо мной нависал Коля, рядом с ним темнело ещё трое или четверо, я их не знал, а вот он знал их наверняка, да и они его, похоже, хорошо знали. Коля колебался, добить меня или оставить тут, на асфальте. Наконец расслабился.

– Мудак, – сказал примирительно, сплюнул в сторону и пошёл в бар праздновать. Остальные потянулись за ним.

Я поднялся. Нога ныла, футболку можно было выбрасывать. Пацан перепуганно стоял рядом. Ролекс валялся на асфальте. Я поднял его, отдал пацану. Привалился спиной к стене. Двери снова отворились, оттуда выбежала Даша. Увидела нас, подошла. Её немного занесло, впрочем, она сгруппировалась и удержала равновесие. Посмотрела на заплаканного пацана, увидела мою разодранную футболку. Стала кричать.

– Что ты тут делаешь?! – кричала она пацану. – Какого чёрта?! Сколько можно?!

Пацан привалился к стене рядом со мной. Так мы и стояли с ним, будто в ожидании общего расстрела.

– Я с кем разговариваю? – кричала Даша. – Ты меня слышишь?

– Не кричи на него, – сказал я.

– А ты не лезь! – не согласилась она и снова закричала: – Я тебя спрашиваю, какого чёрта?!

– Я сказал, не кричи на него, – перебил я её.

– Да кто ты такой? – повернулась она ко мне. – Что ты мне указываешь?

– Послушай, – ответил я, – иди бухай, с кем бухала. Можешь с ними даже трахаться. На пацана не кричи, ясно?

– Что? – переспросила она. – Что ты сказал?

Она выдержала паузу и зарядила мне своей ледяной растопыренной пятернёй. Подхватила пацана, потащила к бару. Я кинулся следом. Однако двери были заперты. Я потянул их на себя, потом навалился плечом, потом долго лупил по ним разбитыми кулаками. Можно было, конечно, зайти со двора, но какого чёрта, как говорила Даша, какого чёрта. Я побрёл домой, поднялся к себе, выбросил грязную одежду, собрал вещи. Очки оставил на столе. Спустился вниз. Переночую на вокзале, – подумал.

Всё, что я знал об этом городе, я знал от неё. Это она рассказала мне все свои неправдоподобные истории. Говорила всегда громко и убедительно, называла номера и адреса, вспоминала даты, рисовала носком по песку, показывая направление, в каком движутся реки, и места, где они пересыхают. Рассказывала мне о системах фортификаций и подземных ходах, описывала металлических драконов, что дышат огнём в трамвайных депо, и вспоминала непробиваемый панцирь боевых животных, которые прячутся в песчаных норах вокруг водохранилища. Рассказывала про макеты ветряных фабрик и машины массового уничтожения, изготовленные детьми в домах пионеров, вспоминала что-то о плодородных полях стадионов, на которых растут необычные растения, от которых хорошо спится и улучшается память, скороговоркой нашёптывала информацию о тайных лабораториях политехнического, которые неприступно темнеют на горизонте, о научных школах, уже добрую сотню лет пытающихся приготовить эликсир бессмертия, про самые короткие трамвайные пути, проходящие по дворам. Вспоминала что-то о холодном оружии, которое делают на старых заводах, о деревьях, что летом заслоняют собой небо, и ночью не видно ни месяца, ни звёзд, поэтому кое-кто думает, что в городе живут ведьмы, а они тут и правда живут и довольно хорошо себя чувствуют, потому что это вообще удобный для жизни город, вот сюда и сползаются утопленники и висельники, приплывают реками, пробираются через вокзалы, улучшая общую демографическую ситуацию. Зато зимой, уточняла она, луна просто висит себе за окном, хоть бери её в руки, похожая на сыр, хотя на самом деле слеплена из глины и травы. В городе, говорила она, легко зимовать, потому что фабрики постоянно прогревают утренний воздух. Рассказывала, что весной в предместьях вода размывает фундаменты старых санаториев, реки становятся красными и пахнут медикаментами, и поэтому настоящий запах весны – это запах нашатыря. А ещё говорила, что на улицах снова начали стрелять, что война продолжается и никто не собирается сдаваться. Всё будет продолжаться, пока мы будем любить, – разъясняла, словно на что-то намекая. Любви хватит на всех, – добавляла. Этого последнего я не понял.

Иван

Уже просыпаясь, Соня успела увидеть сон. Был он короткий и неспокойный. Снилась ей река, по которой поднимались корабли. Старые, ржавые, с жёлтыми от воды бортами. И чёрными от сажи трубами. Вставали посреди реки и отчаянно сигналили. С бортов в воду спрыгивали моряки – утомлённые, небритые, от этого злые и решительные. Добирались вплавь до берега, выбредали на песок в тяжелой одежде, разбитых ботинках, шли по причалу, гневно оглядываясь на корабли, а те и дальше трубили, трубили так громко, что она окончательно проснулась.

В доме все спали. Она тихо выскользнула из-под одеяла. Ночи стояли тёплыми, они спали совсем без одежды, им это нравилось, нравилось просыпаться и находить всё таким, каким оно должно быть, неприкрытым и лёгким. Он спал лицом на восток всю ночь – глубоко и неподвижно. Суннит какой-то, – подумала Соня, натянула футболку и вышла из комнаты. В гостиной спали родственники. Вчера она пыталась запомнить, кто есть кто, у кого какое имя, но безнадёжно: все они держались скопом, спали покатом, как паломники, строго придерживаясь семейных предписаний и иерархических устоев. Мужчины втроём теснились на диване, между ними безнадёжно застрял чей-то племянник – рыхлый и робкий, стиснутый с боков старшими, как бобслеист. Женщины лежали на расстеленных на полу верблюжьих одеялах. Мужчины одежду не снимали, спали в праздничных штанах и сорочках, один даже галстук с вечера не снял, чтобы утром не мучиться. Женщины спали в тёплых халатах, поставив в головах привезённые с собой из дому тапочки. Легли рано, спали крепко, во сне не кричали. Соня неожиданно вспомнила, что, кроме футболки, на ней ничего нет, неслышно прикрыла дверь. В детской на раскладушке спал дядя Гриша. Спал так, как спят герои, – разбросав постель и застыв в какой-то дикой позе: головой закопался под подушку, левую руку зажал худыми ногами, правая пряталась где-то под раскладушкой. Одеяла лежали на полу, как забытый десантником парашют, простыня свисала с ноги, как сорванный с вражеской администрации флаг, челюсть плавала в стакане с водой, на стуле. Ночью – она слышала из соседней комнаты – дядя Гриша тяжко крутился на раскладушке, как грешник на адском огне, стонал, плакал, вскакивал, время от времени хватая стакан с челюстью, жадно пил, а потом долго отплёвывался. К утру успокоился и высоко высвистывал синими губами тёмную призрачную мелодию для лунатиков. Соня прошла в ванную, закрылась. Сбросила футболку. Влезла в ванну, пустила горячую воду. Пока они будут спать, – подумала, – у меня есть время. У меня есть время, – поправилась, – пока они будут спать.

Вода касалась кожи, делая её тёплой и чувствительной. Хочется нежности, – подумала Соня, – хочется секса, хочется кофе с молоком. Когда выходила, наткнулась на него. Он, оказывается, почувствовал, что её нет, проснулся и отправился на поиски. Стоял под дверьми ванной, ожидая, когда она закончит. Как только открыла, затолкал её обратно и принялся стягивать с неё футболку. Кстати, – подумала Соня и помогла ему. А как только он удобно примостил её на ванне, поддерживая одной рукой, пытаясь стянуть с себя майку другой, кто-то легко и неуверенно постучал в дверь. При том что двери не закрывали. Они остановились, Соня прислушалась, он заскрипел зубами. Снова постучали. Чёрт, прошипел он, отпустил её, кинул ей её футболку и открыл. На пороге стоял племянник. Со сна ещё более рыхлый и робкий. Стоял в женской ночной сорочке и синих спортивных штанах, переступал нетерпеливо с ноги на ногу. Соня успела прикрыть колени футболкой, чтобы закрыть от малого хоть что-нибудь. А вот он прикрывался лишь рукой, да сколько там той руки, поэтому племянник смотрел на него пристально и испуганно, всё более нетерпеливо топчась на месте. Какое-то время все молчали, первым не выдержал он.

– Соседние двери, – сказал с нажимом, высунулся в коридор, клацнул нужным выключателем, вернулся назад, прикрывая за собой двери.

Попробовал забрать у неё футболку, но Соня твёрдо отвела его руку, оделась и пошла на кухню. Он остался. Соня подумала, что и отпустил он её чересчур грубо, когда малый стал ломиться, и футболку бросил чересчур резко, и всё это так некстати, хотя, по большому счёту, какая разница? Никакой. На кухне, подвешенное на люстру, висело её свадебное платье. Соня взялась за кофе. День будет долгий, – подумала. И радостный, – добавила.

Родственники проснулись как-то все сразу. Возможно, племянник пришёл и сообщил радостную новость, что молодые уже на ногах, а потому надо подниматься и начинать с божьей помощью день, а может, дядя Гриша взял очень высокую ноту, но она едва успела проскользнуть со своим кофе в комнату, как коридор наполнился голосами и топотом: мужчины брились – все трое одновременно в тесной ванной, прижав племянника спинами к стиральной машине. А если бы и отпустили, то он никуда бы не пошёл: мужское поведение требует сплочённости, поэтому он только смотрел, как взрослые торопливо скребут кожу одноразовыми станками, пуская первую кровь этого утра, сурово морщась, но не жалуясь. Женщины шумели на кухне, ходили вокруг платья, отчаянно всплёскивая руками, мол, и платье короткое, и времени очень мало, и ничего не успеем, а то, что успеем, все равно нам не удастся. Что-то начали жарить, что-то резать, запахло мясом и солнцем. Из детской выплыл дядя Гриша в длинных боксерских трусах, щедро усеянных белыми цветами, держа под мышкой гладильную доску, похожий на сёрфера, выбравшегося на утренний пляж в ожидании волн и подвигов. Соня сидела в своей комнате, смотрела в окно и пила безнадёжно остывавший кофе. Когда он вернулся, она ещё даже не оделась.

– Волнуешься? – спросил.

– А то, – ответила Соня. – Как впервые.

Он недовольно скривился, хотя всё было честно – он в свои тридцать два женился в первый раз, она в её тридцать четыре подозревала, что в последний.

– Сень, – обернулась к нему, – может, ну его? Давай я приготовлю омлет, накормим твоих и отпустим с богом.

– Да ну, ты что, – перепугался Сеня, – они же от меня откажутся. Ты думаешь, это мы с тобой женимся? Это они женятся.

– Ладно, – сказала она, помолчав, – тогда будем жениться.

Быстро собрались, взяли всё необходимое, вытянули из ванной племянника, высыпали в коридор. Сеня был в чёрном костюме, волосы уложил гелем, зубы почистить ему родственники не дали, поэтому он яростно жевал жвачку. Она была в свадебном платье, в руках держала босоножки на тонких высоких каблуках, обута была в белые кроссовки. Ты так и поедешь? – удивился Сеня. Не переться же мне в шпильках, – ответила Соня. Выпустив всех, выключила свет, закрыла двери. Квартира, в которой они жили, принадлежала ей. За свет платила она. Спустились вниз, начали втискиваться в такси. Остальные сели в жёлтый форд. Соня бросила шпильки в багажник, села за руль. Форд тоже принадлежал ей.

Она не хотела брака – жили как жили, жили б и дальше. Но за Сеню взялась родня. Были они иеговистами, еженедельно приезжали в город на службу в свежевыстиранной одежде, с детьми и внуками. Походили на погорельцев, которые успели спасти одежду, но возвращаться им было некуда. Служба проходила в киноконцертном зале. Кино не показывали. Концертов тоже не было. После службы Сеня, как местный, вёл родню на обед. Мужчины смотрели на него с уважением, женщины с любовью. Все желали ему счастья. Все говорили про Соню. Требовали, чтобы женился. Сеня жил в её квартире, Соня подвозила его утром к метро, хотя что там подвозить – два квартала наверх, покупала ему сигареты. Но он всё равно повёл разговор жёстко. Соню это зацепило. Послушай, – говорила она, – мы живём вместе. Почти год. Что тебе ещё нужно? Что это изменит в наших отношениях? В наших ничего, – честно отвечал Сеня, – но у меня есть родня, они волнуются. Скажи, пусть не волнуются, – передавала Соня. Но Сеня настаивал дальше, и она в конце концов согласилась. Неожиданно для себя. Хорошо, – сказала, – будет тебе свадьба. Только не злоупотребляй моей любовью: она имеет пределы. Договорились с татарами, державшими возле реки узбекскую кухню. Разыскала одноклассника, работавшего тамадой. Одноклассник её не узнал. Тем лучше, – подумала Соня. Заказала платье, предупредила друзей – сказала, что свадьба будет в итальянском стиле. То есть приходить надо в костюмах сицилийской мафии. Пусть теперь парятся, – подумала довольно.

Странные люди приходили к ним на свадьбу. Хуже, что после этого оставались. Соня стояла посреди толпы, так и не переобувшись – в белых кроссовках под такого же цвета платье, – и пробовала разобраться, кого она знает. Или, по крайней мере, кто знает её. Пришёл весь её офис с юридическим отделом: Даша, замученная и заплаканная, тащила за собой двоих детей – старшего и младшего. Под дресс-код из них попадал разве что малой: был в строгом школьном костюме, смотрел на всех с ненавистью, так что можно было принять его за мафиозного сына полка, отлучённого от основных финансовых потоков. На руке болтались тяжёлые механические часы, вероятно, снятые с замученного семьёй должника. Пришёл Иван, как обычно спокойный, хотя и постаревший, пожелал счастья. Критически осмотрел причёску Сени, но сдержался, промолчал. Прибежал какой-то чудак в ковбойском костюме, издалека похожий на Челентано, скорее, правда, темпераментом. Соня его не знала, однако гостей на входе встречать начал именно он. Потом повалили соседи, школьные приятели, деловые партнёры. Большинство уже ориентировались, что именно любит невеста, что ей дарить, а чего не нужно: всё-таки не в первый раз замуж выходила, все уже как-то привыкли. Ходили угрюмые родственники, толпой, не зная, чем заняться. Наиболее неадекватно вел себя племянник: перевернул закуски, курил с татарами, предсказуемо свалился в фонтан. И это в свои десять лет, восторженно думал Сеня, это ещё пока ничего не началось. Из своей родни она пригласила дядю Гришу, считавшего себя почему-то её крёстным отцом и уже этим чувствовавшим свою причастность к итальянской мафии. Крёстный-то крёстный, думала Соня, главное, чтобы после свадьбы поехал домой, сил нет слушать его ночные крики. Остальные её родственники или умерли, или исчезли из эфира. С другой стороны, крёстный легко это компенсировал: тёрся около представительниц юридического департамента, кладя свои сухие жёлтые руки на девичьи коленки, глушил шампанское фужерами, время от времени доставая челюсть и протирая её влажными салфетками. Сеня, кроме родственников, пригласил целую футбольную команду. Основной состав, с которым последние три года защищал спортивную честь сети строительных гипермаркетов. Причём защищал довольно успешно, команда держалась в лидерах, и игроки намекали хозяину, мол, давай, Иван Абрамович, вложись нормально – выиграем для тебя какую-нибудь спартакиаду. Всё в наших руках. Вернее в ногах. Однако Иван Абрамович имел свои планы на будущее, поэтому на начало второго круга, ещё зимой, объявил, что команда распущена. Сцепился с горсоветом, не разошёлся с киевскими, продал сеть, выкупил в Египте отель и перебрался на африканский континент. Сидел над бассейном, считал верблюдов. Для команды это стало настоящим ударом – кроме футбола они мало чем интересовались, соответственно и мало чего умели. Что теперь делать – никто не знал. Кто-то успел устроиться на работу, кто-то вернулся к учёбе, кто-то просто переживал. Сеня просто переживал. Но на свадьбу пришли все. Дресс-кода, ясное дело, не придерживались (какая мафия, говорили нервно, Сень, не выёбывайся), впрочем, к спортивным костюмам надели на всякий случай солнцезащитные очки. Говорили друг другу, что на Сицилии так и ходят, Саня, их правый край, был на прошлое Рождество на Сицилии, все наши там так и ходят – в адидасах, тапочках и чёрных очках. Как настоящая мафия. К свадьбе относились настороженно, однако Соня им нравилась. Тёмно-красные волосы, тёплые губы, ледяные пальцы, загорелая кожа. Невысокая, спортивная, стройные ноги, дорогие кроссовки. Если бы могли, изнасиловали б её прямо тут, возле фонтана. А если бы могла она, то не возражала бы.

Они пришли последними. После обеда. Стояли под горячим солнцем, курили, думали. Даниил предлагал вернуться домой: пошли, говорил, несолидно как-то. Но Олег глубоко, до помрачения, затягивался и вытирал янтарный пот рукавом кожанки. Олегу было тридцать шерсть. Даниил был старше на четыре года. Но выглядел на все пятьдесят. Олег ремонтировал дома, набрал бригаду чернорабочих, возил за собой по городу, осваивал объекты. Всегда носил с собой небольшой панасоник – фотографировал башенки и отделку аварийных зданий, потом с помощью зума рассматривал детали, которые не мог видеть невооруженным глазом. Одет был в горные ботинки, выгоревшие джинсы и коричневую лётную кожанку. На голове тёмные нечёсаные волосы. Давно не брился. Даниил пришёл в спортивном. Выбритый, в шрамах череп. Впечатление производил суровое, смягчавшееся серыми мудрыми глазами. Другое дело, что в глаза ему никто не заглядывал, все обычно засматривались на синие от наколок кулаки, расписанные им еще во время службы на Кавказе. Работал таксистом, устроился со своим мерсом в какую-то бюджетную компанию, возил студентов и другую пьяную публику. Мерседес его стоял под окнами дома, напротив макдональдса, с утра Даниил просыпался, брал с собой термос и шёл досыпать в машину. Эй, спрашивал он Олега, нас точно приглашали? Олег думал, нервно сплёвывал, недовольно отмахивался. Ясно, что приглашали, – говорил, – мы же друзья. Просто напомнить забыли. Как это, забыли? – удивлялся Даниил. Забыли-забыли, – убедительно мотал головой Олег, – ясно, что забыли. Сейчас я им скажу. Даниил скептически хмыкал, но оставался с братом.

Прострелили воздух окурками, постучали ладонями по карманам – нет ли чего лишнего, двинули вперёд. На входе наткнулись на обсоса в ковбойской шляпе, дали подзатыльника какому-то малому, мокрому и противному, пристально, хотя и коротко, пронзили взглядом незнакомого пацана, кучерявого и борзого, смотревшего на всех с отвращением. Протиснулись к невесте, за локоть оттащили от неё ветерана с красными от бессонницы глазами, влепили ещё один подзатыльник мокрому малому, увязавшемуся зачем-то за ними. Поздоровались. Даниил протянул руку, Олег – нет.

Соня удивилась. Однако быстро взяла себя в руки, улыбнулась Даниилу, протянула ладонь Олегу, а когда тот демонстративно не ответил, притянула его к себе и влажно поцеловала в щёку, уколовшись о четырехдневную щетину. Олег смущённо извинился, что опоздали, мол. И что не в парадном. И без подарка. Смущался всё больше, но тут Даниил перебил его, достал из кармана связку ключей и протянул Соне: на, пацанка, сказал, сегодня мой мерс твой. А я пойду бухну. Соня рассмеялась, снимая общее напряжение, но ключи неожиданно для себя взяла. Давай, сказала, гуляйте. Ключи пусть у меня будут, а то устроите тут американские горки. Даниилу уже кто-то наливал. Олег хотел что-то сказать, но только махнул рукой и тоже потянулся к столам.

Почему корабли? – думала она. – Откуда корабли? Последние годы она вела дневник. На фирму приходил психоаналитик, весёлый шарлатан, он подкатывал во время сеансов к секретаршам и бухгалтершам, за что его любили и не выгоняли. У вас всё хорошо, сказал он Соне: работа, карьера, здоровье. Даже то, что у вас нет мужа, – хорошо. У вас вообще всё хорошо. Самое время обеспокоиться, предупредил он. И предложил вести дневник. Мол, это для самой себя, поэтому можно не сдерживаться – пишите что хотите: всё равно никто не прочитает.

Соня согласилась. Она вообще легко соглашалась на всё новое и неожиданное. Только, – подумала, – про что писать? Сразу же решила, что никаких рабочих моментов. Зачем облегчать работу налоговой, – подумала. И никакой любви, добавила мысленно. С любовью на самом деле всё было прекрасно. Соня сама бросала своих мужчин – они её бросить просто не решались. Дважды она была в браке, дважды её мужчины бесследно исчезали из её жизни. Соня шутила по этому поводу, говорила, что откусила им головы. И не только головы, добавляла. У неё было много секса, она выбирала себе интересных мужчин, она, когда хотела, выбирала себе женщин, женщинам она нравилась, была неутомимой и спокойной, такой, какими они хотели бы видеть своих мужчин. Мужчинам она, ясное дело, тоже нравилась, была с ними нежной и открытой, к тому же всегда платила за свою выпивку.

Поэтому она стала записывать свои сны. Тщательно и детально. Описывала увиденные комнаты и строения, лица, записывала разговоры. Рисовала деревья, цветы и удивительных животных, не имевших названий. Делала комментарии под нарисованными ею метеоритами, падавшими на старые кварталы города, под схемами мин, закопанных в песчаные дюны, под профилями серийных убийц, пойманных и осуждённых к смерти через повешение. Убийцы на её картинках напоминали корабельные команды: истощённые, но не сломленные, они были между собой чем-то похожи, как и надлежит мужчинам, проводящим вместе в ограниченном пространстве долгое время. Однажды не удержалась и показала всё это маме, тогда ещё живой. Мама почитала и посоветовала дневник сожгла, чтобы спокойно спать дальше. Соня послушалась, дневник спалила, но тут же завела новый, быстро заполняя его профилями мужчин.

С Олегом они познакомились три года назад. Им нужно было что-то делать с фасадом, грозившем когда угодно обвалиться, кто-то из знакомых (Иван? Кажется, Иван) порекомендовал Олега. Олег заявился, тогда ещё без панасоника, вышел на балкон, перелез через перила, пошёл вдоль стены. Она даже не успела испугаться, как он вернулся. Сказал, что нужно было всё увидеть вблизи. Через несколько дней привёл шумную пиратскую компанию. Какой-то штрафбат. Неделю они жили в офисе, спали на столах, ели мивину из её икеевской посуды, купались в рукомойнике. Отремонтировали фасад, выпили ящик крымского коньяка, со всеми перезнакомились, всем понравились. В таком возрасте новых друзей не заводят, думала Соня. Опять-таки, бывают и исключения. Исключения обычно интереснее.

Они много кого знали, хотя всё равно чувствовали себя чужими. Семейные праздники – поразительная штука: чем больше у тебя тут знакомых, тем меньше хотят тебя тут видеть. Даниил осторожно пил, выцепил из-за стола пару сектантов, друзей жениха, настоящих бесстрашных миссионеров, которые разбредались по чужому для них городу, спасая души, как спасатели на пляже. Завёл с ними разговор. Сектанты взялись за Даниила вяло, как парикмахер за нового клиента. Даниилу это понравилось. Он любил дискутировать. Рассказал сектантам историю своего знакомого, который тоже связался с сектантами. И даже переписал на них дом за рекой, в частном секторе. А сам загремел на два года, по хулиганке. А когда вернулся, в его доме жило трое слуг Божьих. На порог его, ясное дело, не пустили. И тогда, задумчиво сказал Даниил, он их задушил. Всех троих. А здание переписал детям. Не своим, ясное дело, откуда у него дети? Дослушав, подавленные сектанты заспешили по делам. Даниил не удерживал. Брат его сидел рядом, заливался потом, но куртку не снимал, не расслаблялся, чего-то ожидал, к чему-то прислушивался. Ты чего? – спрашивал его Даниил, – чего не успокоишься? Успокоюсь, – весело отвечал ему Олег, – придёт время – успокоюсь. Как же, – смеялся Даниил, – успокоишься ты. Какие-то пожилые соседки подходили к ним, интересовались здоровьем, дети, не помня себя от всеобщего хаоса и вседозволенности, под столами подползали и наливали им в ботинки тёплого вина. Даниилу это даже нравилось, а вот Олег решительно давал детям носками по рёбрам, и те, растерявшись, пятились назад, в темень и в пыль. Даниил почти ничего не ел. Олег не ел вообще ничего. Пару раз подходила невеста с вином, которое всё не остывало в её холодных руках. Говорила про погоду, заговаривала зубы. За нею стояли женщины и мужчины, женщины держали в руках цветы и лёд, прикладывались к нему разгорячёнными лицами, мужчины прятали в карманах железо и пачки денег, не отводили глаз от солнца, не заходили в тень, словно боясь чего-то не увидеть, что-то пропустить. Кричали дети, пахло водой и прахом, начиналось самое интересное.

Странно, – говорила Соня маме, – я веду здоровый образ жизни, правильно питаюсь, давно завязала с наркотиками, в церковь не хожу, даже йогой не интересуюсь. Но снится мне такое, что я начинаю сомневаться, правильно ли я всё делаю. Скажем, невольники. Что я могу сказать о невольниках? Где я их видела? У меня нет ни одного знакомого невольника, ты же понимаешь? А вот снятся мне невольники, их тюремные песни, снятся их стоны и слёзы. Снится, как они тяжко работают, как ранят пальцы, как исполняют приказы, как отдыхают после трудов, как умирают. Потом лежат в тесных могилах, присыпанные известью, и громко скрипят зубами – от ярости и бессилия. Все наши сны, – отвечала ей на это мама, всю жизнь проработавшая в детской библиотеке и больше всего на свете не любившая художественную литературу, – от прочитанных в детстве книг. Чем лучше прочитанные тобой книги, тем хуже ты спишь. Ты бы лучше замуж вышла, что ли, – советовала она. Я уже выходила, – напоминала Соня. – Мне не понравилось.

Олег её удивлял. Однажды она наблюдала, как он вынудил жирных заказчиков выплатить долг его бригадам. Заказчики вначале сделали заказ, потом долго и тщательно контролировали ход работ, потом умело прятались, в конце концов предложили Олегу решить этот вопрос с киевскими. Олег договорился о встрече в грузинском ресторане. Пригласил Соню. Заказчики опоздали, пришли запыхавшиеся и вспотевшие, не извинились, пожаловались, что еле попали внутрь, там, внизу, сказали, какой-то хоровод, куча людей, может, раздают что-нибудь. Это мои, – объяснил Олег, – ждут, до чего мы договоримся. Так что выходить будет ещё труднее. Заказчики замялись, отказались от обеда, подписали бумаги. Не хотела бы я с ним жить, – ещё тогда подумала Соня.

Когда из коридора потянуло дымами и запахло мёдом, сахаром и корицей, и солнце зашло за башни и антенны верхних кварталов, а тут, внизу, на склонах холмов, смотрящих на юг, выстывали в туманной мгле деревья и кустарники, они таки надумали выбираться. Успели заметить, что молодые перессорились, что вся футбольная команда повалила на выход, стояла в дверях и нервно в чём-то друг друга убеждала. Это был знак, надо было уходить. Даниил не спеша оделся, столкнул на пол крёстного невесты, спавшего сидя на стуле, головой в вилках, осадил одного футболиста, рвавшегося в драку с официантом, провёл тяжёлой ладонью по спине бледной начальницы юридического отдела, от чего та запылала, выгорая изнутри, пошёл, не оглядываясь, ощущая за спиной запах подгоревшего сахара и мокрого табака. Олег выбирался следом, вмазал своими горными ботинками крёстному по рёбрам, чтобы тот не портил праздника, поднял за воротник вырубленного футболистом официанта, резко притянул к себе Дашу, чувствуя, как у неё всё пылает от горечи, шёл, видя перед собой только надёжную спину брата, ориентируясь лишь на его побитый череп, только брату доверяя, только его слушая.

– Уже уходите? – спросила она разочарованно.

Даниил отшутился, Олег нервно полез по карманам за сигаретами. Тогда Соня схватила Даниила под руку, вложила в неё ключ, но не отпустила и потащила за собой. Я же не могу вас так отпустить, – говорила, смеясь, – сами подумайте. Даниил покорно шёл за ней, последним осторожно брёл Олег. Перед дверьми, что вели на кухню, остановился, схватил племянника, упавшего сегодня в бассейн, успевшего переодеться и преследующего сейчас их след в след, развернул его, засадил коленом под зад. Иди, – сказал угрюмо, – празднуй. – И закрыл за собой дверь.

За что ей нравился Сеня: когда платила за него, он даже не благодарил. Говорил, что мужчина не должен унижаться, и, если у него временно нет бабла, это не причина извиняться и благодарить. По-своему это было принципиально. Принципы заставляют нас действовать, они дают нам силу, думала Соня, или слабость. Или и то, и другое. Когда он переехал к ней жить вместе со своими вещами (футболки, бутсы, щитки, залитая потом клавиатура), жизнь её почти не изменилась. Даже сны не изменились, снилось так, будто в её жизни ничего не случилось, будто ее просто подключили к какому-то каналу с поучительными и причудливыми сновидениями, которые она не всегда понимала, поэтому не смотрела до конца. Сеня относился к ней со сдержанной вежливостью, много внимания не требовал, мало говорил, иногда вообще молчал, правда так, что она начинала нервничать. Он любил спать с нею, любоваться ею по утрам, пока она не проснулась и не начинала его о чём-то спрашивать. После ночей с нею тело его выглядело так, будто он пробирался в темноте сквозь шиповник. Укусы, синяки и царапины на плечах и спине делали его похожим на великомученика, пострадавшего за свои религиозные убеждения. Сеня останавливался перед зеркалом, смотрел на выступающую сквозь кожу кровь, и ему становилось безмерно сладко. А когда после тренировок он стоял в душе, кровь проступала из ран и смешивалась с прохладной водой, как ветер с дождевыми струями. Друзья подсмеивались над ним, он злился и быстро одевался. Зато дома, прежде чем завалиться в постель, всё равно подходил к зеркалу и внимательно рассматривал всё никак не заживающие царапины.

Непонятно было, куда все подевались, почему разбежались так рано. Вечер, правда, был поздний, можно сказать, что и не вечер уже, а ранняя ночь, но кто считается со временем при таких делах, при таком настроении? Однако на кухне никого не было, только свет ровно ложился на блестящие, залитые соусами и кремами газовые плиты, на металлические поверхности столов и жестяные внутренности моек, на тяжёлые холодильники и острые ножи, вбитые в окровавленные деревянные доски для резки мяса и овощей. Повсюду стояли полупустые кастрюли с остатками угощений, на полу была рассыпана ярко-зелёная капуста и нежные листья салата, в мойке дорогими глыбами темнела говядина, на столе остались бутылки, банки с мёдом, шоколад, тарелки с чем-то острым и перченым, невесомым и вязким.

– Давайте, лесорубы, – засмеялась Соня, – заходите, тут никого нет. Я целый день ничего не ела. И это на собственной свадьбе, представляете? Сейчас чего-нибудь найду, садитесь.

Олег запрыгнул на стол, схватил кочан капусты, прицелился и запустил им в мойку. Трёхочковый, сдержанно порадовался он. Даниил прислонился плечом к холодильнику, насмешливо смотрел на брата, прислушиваясь вместе с тем к тишине в коридоре. Соня начала заглядывать в кастрюли, что-то там вынюхивая, вылавливая оттуда что-то вкусное – остатки средиземноморских блюд, восточные пряности и южных рыб, гремела посудой, переливала подливу, включила в конце концов четыре горелки на газовой плите, распустившиеся как океанские цветы, озаряя стену сиреневыми тенями. Достала откуда-то сыр, нашла лимоны, поставила начатый коньяк. Передавала всё это Олегу из рук в руки, и он каждый раз замирал, касаясь её пальцев. Села рядом с ним, достала из-за спины яблоко, кинула Даниилу. Тот легко поймал. Соня щедро отпила, передала бутылку Олегу, брала еду, резала её большим ножом, делясь поровну всем, что у неё было. Олег главным образом пил, следя за ней. Соня быстро надкусила лимон, и золотой сок полился по её подбородку, и ни одна мышца на её лице не вздрогнула, не дёрнулась, только слезы выступили, но она легко смахнула их, берясь за сыр и зелень. Рвала зубами чёрный хлеб, запивая его вишнёвым соком, ломала пальцами шоколад, слизывала с ладони клубничный джем, всё время смеялась, так что зубы её вспыхивали белым огнём, и улыбка была широкой и щедрой, какой она бывает только у детей. Да и то не у всех. Вишни оставляли на её губах кровавый след, алкоголь делал её дыхание теплым, ела она так легко и радостно, что Олег почувствовал, что совсем опьянел, что его разобрало и понесло ввысь. Обратил внимание, что вокруг холодно, и даже огни газовой плиты не могли прогреть влажного воздуха над мойками и морозильными камерами. Она же замёрзла, наверное, – подумал, снял куртку и накинул её Соне на плечи. Соня завернулась, глубоко вдыхая его запах, привстала и начала его целовать. Целовала долго, и поцелуи её пахли лимонами и мёдом. Олег ждал-ждал, что же будет дальше, а не дождавшись, стянул с неё куртку, бросил на холодную поверхность стола. И Соня совсем не возражала, опустилась на куртку, потянув его за собой. Целовала и целовала, пока он сбрасывал сорочку. Лимоны падали на пол и твёрдо бились об измазанный джемом пол, финики лопались под его руками, от чего кожа его становилась сладкой, алкоголь разливался по поверхности стола, безнадёжно заливая остатки салата. У меня под платьем ничего нет, – вдруг сказала Соня. Как это – ничего нет? – удивился он. – А кроссовки? Но она засмеялась и взяла его руку, показывая, что на самом деле ничего нет, кто б мог подумать. И пока они смеялись, Даниил тихо отошёл к дверям и выключил свет. Достал сигареты, хорошо, – подумал, – что у меня остались и не нужно беспокоить брата, курил, глядя сквозь чёрное окно и едва заметно улыбаясь. Кожа у неё была золотистая, волосы медные, пятки у неё были жёлтые, как лимоны.

Двери ломали долго и уверенно. Железо глухо отзывалось под тяжелым натиском мужских плечей. Но замки оказались надёжными, металл – непробиваемым. Поэтому там, за дверьми, слышались только громкие проклятия и возгласы разочарования. Даниил курил, добивая одну сигарету за другой. Олег спрыгнул на пол, поспешно одеваясь, пытался попасть в рукав куртки, прыгал на одной ноге, суя другую в ботинок, озирался вокруг в поисках чего-то важного. Расслабься, спокойно, – сказала ему Соня. Она сидела на железном столе и, не спеша, зашнуровывала кроссовки. Из складок её платья сыпался фундук и монеты. Волосы на её голове напоминали красное зарево, раздуваемое ветром. Но голос был спокойный, а взгляд – нежный. Вначале, когда загремели в дверь, Олег остановился и резко обернулся на стук, бросил настороженный взгляд на брата, однако Даниил даже не шевельнулся, прячась в темноте, а Соня обхватила его голову руками, потянулась к нему и зашептала ему – быстро, тихо, но разборчиво, – просто в ухо что-то такое, от чего Олег оборвался в ней, а она оборвалась вслед за ним, продолжая что-то ему нашёптывать – с благодарностью, наслаждением и сонной негой. Благодарно, сладко, утомлённо.

– Соня. – У него был странный голос, резкость в нём соединялась с неуверенностью, а раздражение – с сомнениями.

– Во даёт, – рассмеялась Соня, а потом крикнула: – Да, я тут. Чего ты хотел?

Сеня растерялся.

– Открывай, – сказал он сухо.

– Ну хорошо, – сказала Соня Даниилу, – вылезайте через окно, я им открою. Слышите?

Даниил молчал. Олег тоже не ответил. За дверьми прислушивались.

– Дань, – позвала Соня, – ты меня слышишь?

Олег подошёл к Даниилу.

– Что будем делать? – спросил тихо.

– Что скажешь, – так же тихо ответил тот.

– Я не могу её бросить, – объяснил Олег, – он же её убьёт.

Олег смотрел и молчал. Даниил на какой-то миг задумался.

– Дань, – позвала нервно Соня. – Вы меня слышите? Давайте, уходите!

– Ещё чего, – сказал вдруг Даниил, – буду я через окна от всякой босоты бегать.

– Правильно, – поддержал его Олег, – ещё чего.

Даниил похлопал его по плечу, включил свет и открыл двери, как ворота обложенного города.

Напоминали они настоящую футбольную команду, выходящую из тёмных туннелей стадиона на свет – к бою и победе. Только двери перед ними распахнулись, как всей толпой подались вперед, оттесняя Олега и Даниила к железным столам. Из-за их спин злорадно скалился племянник, тешась, что успел всем сообщить, сумел предупредить и привести всех сюда – на место преступления. Сенины родственники сразу же кинулись к Соне, которая незаметно поправила платье, достала откуда-то Олеговы сигареты, прикурила и теперь холодно выпускала дым в лица женщин, кричавших ей что-то, не скрывая возмущения и отчаяния. А футболисты стояли и гневно смотрели на братьев, не зная, с чего начать, лишь Сеня переводил взгляд с Олега на Даниила, а потом снова на Олега, пока не понял в какой-то миг, что у него просто бегают глаза. Тогда обернулся снова к Олегу.

– Ты, – сказал хмуро, – выйдем, поговорим. А ты, – кивнул Даниилу, – оставайся тут: с тобой поговорим позже.

– А ты, – сказал ему в тон Даниил, – пошёл нахуй.

Сеня хотел ответить, но захлебнулся от злости и бросился на Даниила. Даниил отступил в сторону, перехватил Сеню за шею и резко швырнул на стол. Сеня врезался грудью в железную блестящую поверхность, хрипло выдохнул и сполз на пол. Футболисты набросились на братьев. Олег успел завалить одного, Даниил – двоих. После этого их сбили с ног и начали добивать. Даниил прятал голову и старался ровно дышать. Олег выкручивался и отбивался, ничего не говоря и ни о чем не думая. Хотя думать ему на самом деле было о чём.

Скажем, можно было подумать про свою самоуверенность, про убеждённость в том, что всё будет именно так, как он себе надумал. Она ему с самого начала понравилась. Нравилось, что она ничего не боится. Что не боится быть одной. Что в кошельке рядом с визитками демонстративно носит презервативы. Нравилось, что у потенциальных партнёров, которым она на первой встрече оставляла визитку, от этого сводило сердце.

Тогда, у грузин, когда те двое наложили полные штаны и всё подписали, он отвёз её домой, долго не отпуская из машины, зная, что она от него теперь не уйдет. Держал и всё время говорил, хотя подмечал, что она напрягается, что ей это не нравится, но был настолько уверенным в себе, что держал её за руку и рассказывал анекдоты, вынуждая её каждый раз еще больше смеяться и напрягаться. Но когда полез к ней, не выключая мотора, как бы между прочим, она накрыла его губы холодной ладонью и сказала: всё, Вась, стоп-машина. Громыхнула дверцами, пошла к подъезду, гневно раскачиваясь, так, что он не мог отвести от нее глаз. Как, – думал, – как можно так ходить и не падать? Открыла двери подъезда, нырнула внутрь. Он сидел, не в силах оторвать глаз от чёрной ночи, которая обступила его со всех сторон. На какой-то миг она вынырнула на свет. Так же, враскачку, подошла к машине. Открыла дверцы. Ну ты, Рембо, – сказала, – ты идёшь? Он догнал её на лестнице. Схватив, попробовал бережно положить на пол, однако она ловко вывернулась – и сама лежала на нём, прижимая к холодным камням. Он слышал, как по воздуху несутся сквозняки, как звучат песни в чужих квартирах, как животные и птицы собираются вокруг дома, отзываясь на её страстные крики, каких она и не пыталась сдерживать. Тихо, говорил он ей, тебе же здесь жить, ага, отвечала она, не останавливаясь, мне, а кому же, и дальше вскрикивала от каждого движения. Только раз замерла, когда внизу скрипнули двери, кажется, кто-то вошёл и быстро поднимался наверх, он попробовал встать, но Соня снова накрыла ему рот ладонью, та уже не была такой холодной и пахла теперь её теплом, а шаги через миг оборвались этажом ниже, открылись двери, кто-то поздоровался, кого-то впустили, всё затихло, и дальше не было слышно ничего, кроме её стонов. Потом она ушла к себе, а он до утра сидел на лестнице, не решаясь встать и уйти.

Сначала их волокли по коридору, избивая и разрывая в клочья одежду, потом вытолкали к бассейнам. Тут Даниил вырвался и завалил кого-то одного в бассейн. На него сразу же накинулись всей толпой и потащили дальше, пытаясь достать и отомстить. Когда вся орава подкатила к бару, их остановил Иван. За ним стояло несколько местных. Или узнали от кого-то, или просто понимали, что чем-то подобным всё и закончится. Что тут у вас, – спросил Иван. Да вот, – завопили победно, – поймали двоих леваков. Двоих? – переспросил Иван. – И что, вы все на двоих? Ну да, – несколько неуверенно ответили футболисты, – мы ж их поймали. Ну и хули? – не согласился Иван. – Поймали – теперь отпустите. Нашли леваков. Да хуй там! – выкрикнул кто-то из молодых. А ну иди сюда, – попросил его Иван и, когда тот, ничего не ожидая, подошёл, схватил его за воротник и, резко развернувшись, запустил в закрытые двери. Двери распахнулись наружу вместе с молодым, а те, что стояли рядом с Иваном, рванули вперед. Однако футболисты не сразу почувствовали всю опасность, а потому бросились отбиваться, и ничем хорошим это для них это не закончилось, пали все, только Иван, колотя наугад по стриженым головам, кричал своим: жениха, – кричал, – не бить, у него праздник. Жениха никто и не бил, он так и сидел на кухне, сидел и плакал, уткнувшись носом в Сонины холодные колени.

Мог он также подумать про усталость, что охватывала его каждый раз, когда он спускался по лестнице и чувствовал, как к его шагам прислушиваются жильцы её подъезда. Соня никогда не отпускала его среди ночи. Не уходи, – начинала хитрить, – терпеть не могу спать одна. Уйдёшь – позову кого-нибудь. Он злился и оставался. Иногда засыпал под её крики, не переставая двигаться. И она даже не замечала, что он спал. Он и сам мгновение спустя не мог поверить, что заснул, ведь она была рядом, и, хотя в темноте нельзя было рассмотреть её лица, он наверняка знал, когда она улыбается, когда нервничает, когда кончает, когда начинает всё сначала. Все можно было узнать по её дыханию, по тому, что она ему говорила, а говорила она всё время, то предупреждая его, то что-то объясняя, то к чему-то призывая. Он так привык к её голосу, что останавливался и успокаивался, как только она замолкала. Тогда он лежал рядом с нею и касался её кожи.

Футболистов выводили на улицу, ставили вдоль стены, если кто пробовал вырваться, того сразу укладывали на асфальт. Собралось их полкоманды – остальные полегли внутри, вытаскивать их на воздух не было смысла. Местные стали перед ними, следя, чтобы никто не сбежал. Иван холодно оглядел шеренгу. Даниил, держась за бок, стоял рядом, Олег – возле него. К Ивану подошёл дядя Гриша, он плохо держался на ногах, но держался и не отступал от своего, пытался Ивана в чём-то переубедить, кивая в сторону стриженых, можно было лишь услышать, ну что ты, да на хуя, да этих долбоёбов. Дядь Гриш, – ответил ему на это Иван, – идите в бар: вам там нальют. И дядя Гриша печально пошёл, не поднимая на футболистов глаз. Ну что, пистоны, – начал Иван, – я вам говорил? И чего было не послушать? Те молчали. Даниил разминал кулаки, Олег сплёвывал кровь из прокушенной губы. Другие стояли за Иваном, думая: да, всё справедливо, он же им говорил, чего, правда, было не послушать? Добьём? – повернулся Иван к своим. Но не успели они ответить, как небо прорезал сухой взрыв, оглушив и заставив втянуть головы в плечи, и праздничный салют залил собою полнеба, тонко высвечивая в темноте ветви деревьев и крыши зданий, отражаясь в глазах и угасая в чёрном озоне. Где-то рядом громко заорали, крик поддержали по всему кварталу, из-за деревьев и холмов – все приветствовали праздничные небесные огни, обжигавшие насекомых и слепившие прохожих, делавшие ночь нестерпимо красивой, а жизнь – неимоверно прекрасной. Ладно, – положил Даниил руку Ивану на плечо, – хуй с ними, не связывайся с этими щенками. Правда, – добавил Олег, нащупывая языком сломанный зуб, – хуй с вами, живите. Кто-то предложил пойти за угол – оттуда лучше было видно. Все так и сделали.

(Однажды Даниила душил пассажир. Он тогда ещё не работал на фирму, имел нормальную работу, просто возвращался домой в сильный дождь, увидел, как голосует какой-то пацан, остановился, спросил. Выяснилось, по дороге. Пацан сел сзади. Даниил не придал этому значения. Когда переезжали мост, и машина притормозила, пацан резко наклонился вперёд, зажал Даниилу шею, перехватил одну руку другой и что есть силы потянул на себя. Даниил от неожиданности ударил по тормозам. Пацана бросило вперед, головой в бортовое стекло. Даниил врезал ему по позвоночнику, вытянул под дождь. Пацан смотрел на него стеклянными глазами. Видно было, что страха не чувствует. Видно было, что не чувствует вообще ничего. Сидел в луже, смотрел на Даниила снизу вверх и с ненавистью в голосе шипел: пидор, пидор, ну ты и пидор. Даниила вмиг взорвало – возможно, был просто усталым, возможно, это была злость, возможно, даже обида, что вот, мол, я его подобрал, а он теперь меня пидором обзывает, но неожиданно для себя самого он зарядил ему носком по голове. Потом ещё раз, потом ещё, не в силах остановиться. Пацан вжал голову в плечи. Прикрывался руками, в какой-то момент свалился набок. Голова его упала в воду, глаза залились кровью, изо рта полезла пена. Даниил перепугался, думал поначалу бросить его, однако что-то заставило снова затянуть пацана – грязного и мокрого – в машину, посадить рядом с собой и отвезти в неотложку. Сказал, что подобрал на дороге. Поговорил с врачом. Врач смотрел на него и всё понимал. Я всё понимаю, так и сказал Даниил. Что он, бил тебя? – спросил, увидев синяки на шее. – Душил, – сознался Даниил. А ты его? Я его нет, – ответил Даниил, – но пару раз заехал. Наркотики, – объяснил врач. – Кажется, ты ему глаз выбил. Жить будет, но для чего? И что делать? – спросил Даниил. Ничего, – ответил врач. – Ничего не делать. Контролировать себя. Иногда наши представления о несправедливости, проявленной к нам, совсем не соразмерны с теми укорами совести, что будут грызть нас всю жизнь. Давай, – попрощался врач, – я тебя не видел.

Думать можно было также про оскорбление и ревность, про желание мести, про злость, с какой он что-то ей выговаривал, про её пренебрежительное молчание, про разочарование, которого она даже не пробовала скрывать. Он никак не мог понять, откуда взялся этот футболист, который даже шнурки не умеет завязывать, на что он ей. Она гневно кричала, что это не его дело, что он тычет свой нос куда не надо, что не надо её учить, что ему лучше вообще убраться отсюда. Он убирался, но потом звонил, и они дальше ссорились по телефону, пока у него не заканчивались деньги, а у неё – терпение. Он собирался перехватить где-нибудь этого футболиста и объяснить ему, что он тут лишний, собирался (собирался же!), но почему-то так и не собрался: может, она отговорила (успокойся, убеждала, это несерьёзно, ты же видишь), может, сам понял, что футболист тут ни при чём, что всё дело в ней, а с ней говорить невозможно – она привыкла всё делать так, как ей хотелось, она привыкла всё решать сама, и никто не мог на неё повлиять – отца у неё не было, мама её пару лет назад умерла, психоаналитик, с которым она еженедельно виделась и до которого Олег её тоже ревновал, кажется, просто не понимал её, поэтому кто мог на неё повлиять, кто мог переубедить? Ничего, – говорил Олег сам себе, – она в конце концов серьёзная деловая женщина, она сама все поймет рано или поздно, она не будет сама себе портить жизнь, всё будет, как раньше, она будет терзать моё сердце, посылая мне ежедневно любовные письма, рассказывая мне утром свои сны, которые всё равно невозможно понять – такие они простые и прекрасные.

Прошли по улице, повернули наверх. Миновали институт, тёмные здания, пустой школьный двор. Остановились около киосков. Даниил взял воду с газом. Обмывал раны, газ шипел так, будто кожа начинала закипать.

– Ну что? – спросил Олег.

– Да нормально, – ответил тот.

– Точно?

– Да.

– Ну ладно. – Даниил достал сигареты, протянул брату. Покурили, похлопали друг друга по плечам, разошлись.

Можно было, наконец, думать про утро позавчерашнего дня, про низкий туман, тёплым воском склеившем сосны, делая лес невидимым и опасным. Тёмный остов здания возвышался на опушке, посреди поля, словно недостроенный линкор, бригада спала в строительных вагончиках, Олег лежал рядом со всеми, как настоящий капитан пиратов, что делит с весёлым злодейским коллективом консервы, хлеб и алкоголь. Алкоголь той ночью они приговаривали почти до утра, после чего Олег разогнал всех спать: Выходных, – сказал, – у нас нет, заказчик серьёзный, деньги тоже, поэтому три часа на сон – и за работу, будем дальше осваивать объект. Но только заснул, как его поднял звонок. Звонил Даниил. А ты знал, – начал издалека, – что твоя знакомая завтра замуж выходит? Знакомая? – не понял спросонку Олег. – Знакомая, Соня, – уточнил Даниил, – у неё завтра свадьба. Я тут с вокзала её родственников подвозил. С ними еще шкет – толстый такой, мудаковатый. Знал? Ясно, что знал, – заверил его Олег.

Он поднялся, быстро собрался, натянув на себя рабочую одежду. Из лесу тянуло холодом, решил накинуть ещё и куртку. Разбудил бригадира, предупредил, что вернётся только послезавтра. Чистил зубы ледяной водой, понимая, что перегар все равно не перебьешь, а поэтому придется ехать поездом. Что за беда, – подумал, – пять часов – и я дома. Пошёл к сельчанам, попросил подкинуть к станции. Кто-то согласился. В тумане и мороке добрались до вокзала. Ночной он пропустил, следующего надо было ожидать два часа. Олег сел на лавку и заснул. Разбудил его сержант. Долго расспрашивал про документы, долго сверял с фото в паспорте, куда-то звонил, чем-то интересовался, наконец сообщил, что поезда сегодня не будет, поскольку ходит он только по нечетным. Договорились, что сержант подбросит его до трассы. На трассе стоял часа три. Никто не хотел брать чувака, окоченевающего в тумане, в тяжелых ботинках и в подозрительной куртке, небритого и злого. Лег в траву, поспал. Набрал Даниила, попросил приехать забрать его. Тот был не против, но Олег так и не смог объяснить, где он стоит. Точнее, лежит. После обеда его таки подобрала фура, водитель согласился довезти до ближайшего автовокзала. Даже денег не взял, такой напряжённый был у Олега взгляд. На вокзале выяснилось, что вечерний автобус, может, вообще не поедет – не было пассажиров. Олег предложил водителю заплатить за троих. Водитель отказался. Олег пошёл к таксистам. Те посмотрели на его щетину, на следы крови и цемента, какие он так и не отмыл от ботинок, и тоже начали отказываться. Но один согласился. Сказал, только, что сможет выехать в десять: ожидает постоянного клиента, тот должен приехать ростовским ночным, привезёт ему что-то вкусное. Он так и сказал – вкусное, словно разговор шёл о шоколадном торте. Олег согласился, сказал, что подождет. Таксисты пошли за ним, стояли за соседним столиком, внимательно прислушивались к его молчанию. В десять выехали. Ехали медленно, время от времени глохли. Водитель нервничал. Олег тоже. Накрутили первую сотню километров. Оставалось всего ничего. Не доезжая до города, взобравшись на очередной холм, машина задымила. Водитель полез под капот в таком отчаянии, что Олег заплатил ему, сколько обещал. Дальше пошёл пешком. Ничего, говорил сам себе, пару часов быстрым шагом, а там метро. Утром буду на месте. Спустился в долину, поднялся наверх.

Шел и чувствовал, как город становится всё ближе, всё более отчетливым – его дыхание, всё более яркими – огни. Фуры появлялись из ночи, доставляя на рынки и склады свежие овощи, замороженные свиные туши, зерно, хлопок и запрещённые лекарства. В чревах молоковозов плескались свежее молоко и залитая на складах нефть, прятались невольники, перевозимые с рынка на рынок, тихо напевали печальные песни и гадали, кто их в конце концов выкупит, кому они достанутся. По железнодорожным колеям катились бесконечными составами вагоны, груженные рыбой и лесом, и сонные пассажиры выглядывали в окна, наблюдая, как солнце заливает огнём траву предместий. По руслам поднимались баржи с углем и лодки с вооружёнными командами, пытавшиеся неслышно проскользнуть через утренний туман прямо к городским причалам. Солнце пробивало туман, и город наполнялся светом, голосами и звуками, просыпаясь ото сна и расставаясь со сновидениями. Город стоял на холмах, в междуречье, омываясь с двух сторон водами. В долине, открывавшейся внизу, уже высились первые здания рабочих и школы для их детей, темнели стены больниц для прокажённых и светились белой известью стены тюрем, за которыми держали грабителей и безумцев. За ними тянулись корпуса тракторного и танкового заводов, неканонические церкви, запрещённые к строительству в нагорной части города, чёрные полосы взлётных полос аэродрома и засеянные маком поля, принадлежавшие женским монастырям. За аэродромом начинались заборы хлебозаводов и мясокомбината, просыпавшиеся ночью, чтобы накормить хлебом и мясом жителей города, дальше стояли виселицы, на которых вешали ведьм, за ними был виден строительный гипермаркет, и в одном из его ангаров, назаметно для вахтеров спали на бетонном полу, подмостив под себя куски картона паломники, бредущие с Юга, Донбасса и Крыма, чтобы приложиться к иконам в старых соборах города. Далее шли здания из красного кирпича, обвешанные спутниковыми антеннами и скрытыми оберегами, отгонявшими из района мошенников и цыган. Жили в этих районах преимущественно работники рынков и вокзалов, с утра выбирались на работу, за ними выбегали шумные дети со сборниками псалмов и пособиями по алгебре в школьных ранцах, в домах оставались женщины, занимались хозяйством, стирали одежду, шили, варили настойки против болезней и мужской измены, доставали с полок и холодильников пищу – красные перцы, зеленые солнца капусты, жёлтый сыр, похожий на зрелую луну. За крышами их домов поднимались дымы фабрик и заводов, полыхали огни, на которых грели асфальт и вываривали одежду чахоточных, и трамваи, набитые рабочими, крестьянами и курьерами, катились под липами и тополями, разгоняя тополиный пух, что в этом году всё никак не оседал, летая над площадями.

Старые кварталы выходили на реку, на пологий берег, заросший камышом, в нём прятались рыбаки, вылавливая ценную рыбу, неосмотрительно зарывшуюся в прибрежный ил и светящуюся сквозь него, как краденая серебряная посуда. Возле моста селились в основном нищие, занимая помещения прежних типографий и фармацевтических складов, проститутки, снимавшие дешёвые комнаты в общежитиях института железнодорожников, ювелиры и переписчики торы, остерегавшиеся жить в частном секторе и поэтому поселявшиеся в сталинских домах вдоль проспекта. С берега на город каждое утро смотрели больные и бездетные женщины, мужчины без места проживания и безработные подростки. Дети бросали в воду найденных на улицах мёртвых птиц, и те уносились течением, вызывая своим появлением ужас у жителей дачных кооперативов, тянувшихся вдоль левого берега, сразу за промзоной и кладбищами для военнопленных.

Вдоль правого берега громоздились крепостные стены – тяжелые и неприступные для врагов, они подпирали собой холмы, сдерживая городскую застройку. Сразу же за мостом стояла таможня, городская стража в золотых доспехах, и гаишники с полосатыми жезлами останавливали фуры и легковушки, пытавшиеся проскочить через ворота, перерывали товар, тщательно осматривали багажники и чемоданы путников в поисках контрабанды и запрещённой литературы. Самих путников проверяли на чуму и сифилис, особо подозрительных сразу заворачивали и направляли в карантин, в серые бараки Красного креста, построенные возле автовокзала. С утра у охраны было особенно много работы – вылавливали торговцев, норовивших проникнуть в старый город подземными ходами и вагонами метрополитена, разворачивали с причалов сборища матросов, что, не заплатив пошлин и не задекларировав холодное оружие, выбирались наверх тайными тропами через сады и пустыри за политехническим. Торговый люд и путники, законно заплатившие налоги и попавшие таки за ворота, поднимались по разбитой брусчатке или проложенному новой властью асфальту до нагорных кварталов. Тут было больше солнца, но меньше зелени. На тесных улочках, изувеченных рекламой и забитых автомобилями, располагались банки и магазины, круглосуточные киоски с табаком и круглосуточные аптеки с микстурами. В витринах зелёными и розовыми красками горели платья и украшения, из магазинов слуги выносили тяжёлые бутыли с питьевой водой, спеша принести их на кухни, где повара разжигали огонь, готовя для хозяев изысканные итальянские и арабские блюда. В ресторанах и кофейнях появлялись первые посетители – из тех, что приехали из других городов или не могли после ночных приключений забежать домой перекусить, из тех, что неделями жили в отелях, ночных клубах и хотели просто побыть среди людей, влекомые утренним запахом коньяка. В дешёвых столовых собирались студенты, заливая пивом конспекты, доставали из-за пазух охотничьи ножи и грозились выпустить кишки преподавателям и деканам, рассказывали друг другу последние новости и читали вслух неблагонадёжные стихи. В дорогих ресторанах сидели бизнесмены и заключали соглашения, пуская себе лезвиями для бритья кровь и ставя ею подписи. Женщины на улицах пахли сном и любовью, дети бежали в школу, повторяя мысленно те удивительные истории, что снились им этой ночью. Голоса их поднимались в небо, встревоженные ими воздушные течения вздрагивали, замирали на миг и меняли направление своего хода.

А уже там, куда устремлялся свежий утренний воздух, в солнечном огне и в тополиных облаках, стояли церкви, мечети и синагоги, способные в случае опасности вместить всех жителей города, стояли памятники поэтам и основателям университета, лежали парки, по которым прогуливались привезённые из Азии и Южной Америки птицы и животные, возвышались театры, дворцы, ратуша, горсовет и центральный универмаг. По утрам дворники мыли лестницы, ведущие к памятникам и концертным залам, регулировщики отчаянно заворачивали велосипедистов, вылетавших на площадь и разгонявших стаи голубей и красных крикливых попугаев, профессора и советники добирались на рабочие места, чтобы заботиться об этом городе, защищать его от финансовых рисков и цивилизационных опасностей. Отцы города выходили на башни, осматривали сверху наполненные солнечной пылью кварталы, ловили едва слышный запах реки, доносившийся с юга, смотрели, как поблёскивает крылом самолёта речная поверхность на севере, слушали птиц, круживших над ними, обращали взоры к небу и просили святых о милости и заступничестве. Святые стояли в синем невидимом просторе, за потоками ветра и воздушными ямами, кормили с рук птиц, прислушивались к голосам снизу и отвечали отцам города примерно так.

– Мы делаем всё, что от нас зависит. А покольку зависит от нас далеко не всё, то и полагаться вам лучше не только на нас. Большинство жизненных неурядиц и душевных смятений происходят от нашего нежелания ежедневно делить свои поступки на хорошие и плохие. У нас есть наша любовь, но мы не всегда ею пользуемся. У нас есть страх, и мы полагаемся на него больше, чем нужно. У жизни две дороги: одна ведёт в рай, другая – в ад. Правда, во многих местах они пересекаются.

Марио

Мастерскую оборудовали в подвале ЖЭКа. Ни одной вывески, кому нужно, тот знал: поворачиваешь от метро, находишь нужный дом, ныряешь в кирпичные ворота и видишь в стене чёрные железные двери. Дальше или стучишь, или звонишь. В мастерскую принесли продавленный диван, на нём спали рабочие, когда не было заказов. Посреди комнаты темнели станки, вдоль стен тянулись столы, заваленные банками, щётками, сухими тряпками, кистями и карандашами, а ещё стёртыми наждаками и тупыми складными ножами с надломанными лезвиями. Под потолком раскачивалась мощная лампа, на стенах висели пожелтевшие заводские плакаты и несколько почётных грамот, полученных за успехи в греко-римской борьбе. В мастерской пахло краской, лаком и старым деревом, а также чужими домами, из которых приносились сюда для ремонта и реставрации кресла, стулья, шкафы и книжные полки.

С утра в мастерской открывались окна, выходившие во двор, заросший травой и диким чесноком. Помещение наполнялось воздухом и глухими звуками улицы. Во дворе росли искорёженные яблони, под ними рабочие соорудили две лавки, на которых тоже можно было спать. Ещё дальше за деревьями стояли заброшенные пристройки, но добраться до них из-за плюща и травы было не так-то просто. А уже за ними поднималась кирпичная стена, оставшаяся от старых зданий, в своё время разрушенных и забытых. Стена выходила на широкую улицу, тянувшуюся вверх, мимо политехнического, в сторону центра. Летом квартал совсем пустел, и дворы стояли тихие, как церкви в понедельник. Работы становилось меньше, работники слушали радио на мобильных телефонах.

Марио работал тут с зимы. В марте помещение точилось влагой, снег лежал под окнами до середины апреля, и они с напарником заедали им – тёмным и твёрдым – вино из бумажных пакетов. Напарник, Яша, работал в мастерской с самого начала, шефа помнил с восьмидесятых – вместе работали на велосипедном, вместе отправились в свободное плавание, потом шеф сел, Яша его верно ждал, как морячка на пирсе, лет десять назад, в начале двухтысячных, шеф отбил подвал и устроил в нём реставрационную мастерскую. Сам находил заказчиков, сам что-то перекупал, завозил ночью где-то раздобытые вещи, приходил по утрам с подозрительными клиентами, легкомысленно поднимал цену на старые комоды, с кем-то созванивался, кого-то избегал, мало с кем дружил, мало кому нравился, мало по этому поводу переживал. Всю работу делал Яша, имевший золотые руки и железную печень. Годы, между тем, не делали его моложе, и Яша запросил себе помощника. Шеф чужих не брал, хотя и своим не доверял. И тогда его близкий приятель, Коля, посоветовал им своего племянника Марио. Сказал, что на работу лучше брать знакомых: они, по крайней мере, не будут вступать в профсоюз. Шеф согласился, часто говорил потом, что сделал доброе дело, но говорил так, словно сожалел о содеянном. Марик, – обращался он к новому подмастерью, – надо всегда уважать своих родителей. Даже если их у тебя нет. Марио на самом деле рос без отца, который в своё время выехал с заготовительной бригадой на Север и не вернулся, поэтому воспитывала его мама, как умела и как могла, то есть никак. В самые ответственные моменты помогал дядя Коля: он отмазал племянника от армии, он помог ему устроиться на заочное отделение, он время от времени подбрасывал работу. Но относился к парню с подозрением, держал на расстоянии. Марио это понимал, поэтому в свои тридцать доверял только провидению. Хотя доверия оно откровенно не заслуживало.

Работа не была интересной, однако и особых усилий от подмастерья не требовала: Марио таскал мебель, лакировал детали, зачищал дерево. Когда шеф выбегал по делам, Яша шёл за вином, а Марио валялся на диване и листал старые газеты, удивляясь прочитанному. Магазин с вином находился напротив мастерской, вмурованный в заводскую проходную. Яшу там знали и не любили. К своему ученику Яша относился с педагогической нежностью, даже за вином бегал сам. Выпив, мастер много рассказывал про жизнь, Марио слушал невнимательно, а услышанному не очень верил, ведь, если верить Яше, выходило, что на всём свете не осталось женщин, с которыми он не спал, и мужчин, с которыми он не пил. На работу Марио приходил в кедах, перемазанных лаком, широких белых джинсах, залитых цветной химией, и волонтёрских швейцарских футболках, целый набор которых его мама держала дома. У Марио был спокойный, несколько замкнутый характер и доброе сердце, работой себя не обременял и давно бы уволился, если бы не Коля. Колю он боялся, Коля угнетал его своим показным равнодушием. Со всем остальным у Марио проблем не было: друзей не имел, жил с мамой, разговаривали редко, поскольку ничего нового мама ему рассказать не могла, а из старого ему мало что нравилось. Любил спать днём, в час сиесты ему обычно снилось что-то экзотическое и угрожающее – змеи с головами женщин, лисицы, певшие оперными голосами, горящие здания и реки с летающими над ними драконами. Просыпаясь после обеда, он выбирался через окно во двор и сидел на лавке. Его обступали собаки, впрочем, без особого рвения – что можно взять с такого странного, пахнущего лаком и деревом пассажира, что у него может быть в карманах, кроме гвоздей, верёвок, похожих на пулеметные пули металлических отвесов и острых циркулей? Иногда Марио оставался работать ночью. Включал настольные лампы, и в комнату сразу же налетали насекомые и жуки, сгорая и падая на пол. Марио расхаживал по комнате, и жуки весело, как орехи, хрустели под его ногами.

В ту ночь он тоже не спал, удерживая в себе это состояние стойкой бессонницы, усталость, что приходила утром, чувство отстранённости от движения планет в небесах. До тридцати лет он научился радоваться уходящему времени и не жалеть, что оно уходит так быстро. Привычки его давно выработались, беспокойство прошло, зависимости обрели определённость. Летом особенно остро хотелось не засыпать, хотелось удерживать в себе чувство призрачности и мимолётности всей темноты мира. К шести утра Марио окончательно утратил ориентацию во времени: солнце уже поднялось над деревьями, но и месяц ещё висел в небе, чувство было такое, что город давно проснулся, и все занимаются важными делами, от этого Марио охватило непонятное беспокойство, предчувствие, что планеты выстроились над ним, намекая на начало чего-то важного в его жизни, чего-то, что должно было произойти как раз в эти странные дни, в конце июня, когда солнца и луны множатся и прячутся в воздухе, как лисы в тёплой траве. Он закрыл окна, вышел на улицу, достал телефон, чтобы посмотреть, который час. И в этот момент ему позвонил Коля.

Коля торговал овощами, держал два киоска на Конном, два – в центре. В одном из них работала мама Марио. В начале лета Коля пробовал открыть ещё один, пятый, и прогорел. От нервов села поджелудочная. К врачам Коля решил не обращаться, традиционно лечась алкоголем. Вчера утром попёрся на свадьбу к дочери одной своей одноклассницы, умершей пару лет назад и оставившей по себе добрую память и взрослую наследницу. Поздравил молодых, поговорил про семейные обязательства, поприставал к женщинам, поругался с мужчинами. Ночью его скрутило. Утром оказался в больнице. Злился. Ругался с докторицей. Как только та ушла, набрал племянника.

– Маричек, – осторожно и сухо подбирал он слова, чтоб не показаться чересчур беспомощным, – говорить не могу, тут спят. Сделай так: сходи ко мне, ключи у тебя есть, возьми зубную щетку, возьми бритву, возьми фен, возьми домашнюю обувь, возьми полотенца, бельё, журналы, грелку, карты (я сейчас про игральные говорю, ты понимаешь), миску, ложку, набор ножей, несколько свежих сорочек, галстуки, носовые платки, чайник, термос, тостер…

– Вы что, переезжаете? – перебил его Марио.

– Я в палате, – жёстко ответил Коля.

Марио испугался. А Коля продолжил:

– Меня прямо со свадьбы забрали. Ночью. Даже переодеться не во что. Давай, Маричек, давай, – давил на племянника холодно, – двигайся, двигайся.

Нервность его передалась Марио. Коля любил напрячь, любил держать всё под контролем, плёл систему семейных отношений, как липкую паутину, и страшно обижался, если кому-то случалось вырваться из его нежных цепких объятий. Много говорил о родных, говорил в общем хорошо, но относился к ним, как к должникам.

Жил Коля в двухэтажном здании неподалёку, ему принадлежал весь первый этаж. Здание стояло в глубине двора, с улицы его почти не было видно. Стены пропускали сырость, балконы провисали, потолок мог давно обвалиться, чудом держался на каких-то невидимых креплениях и опорах. По комнатам Коля умело расставлял вёдра и кастрюли, будто хитроумные ловушки, в которые пытался поймать драгоценные дождевые капли. В советские годы в здании жили четыре семьи. Колина семья занимала две комнаты на первом этаже, рядом с ними жили Павловы: Павлов-отец, инженер, Павлова-мать, тоже инженер, и их дочка – истеричка и интриганка. Наверху, прямо над ними, жил Шалва Шотаевич – грузинского рода, начальник цеха на Шевченко, одинокий джигит с кучей связей. В другом углу на том же этаже жили старые большевики, Коля их различать так и не научился. Возможно, они просто хорошо конспирировались. В начале девяностых Павловы оказались евреями и выехали. Квартиру за копейки продали Коле. Большевиков становилось всё меньше. В конце концов осталась какая-то старушка. Чувствовала себя не лучшим образом. Иногда, увидев себя в зеркале, пугалась. Коля её подкармливал. Шалва тоже выехал. Но квартиру не продал. Время от времени, раз в два года, прилетал откуда-то из Гамбурга, работал там в порту. Проветривал комнаты, сидел вечерами с Колей, рассказывал про свою новую жизнь, не жаловался, хотя Коля всё равно его утешал. Квартиру Шалва продавать отказывался, непонятно почему, будто держал в запасе вариант отступления, иллюзию того, что всё можно вернуть, что снова всё станет хорошо. К тому времени Коля остался один: родители умерли, сёстры – Зина и Марина – вышли замуж, народили, развелись, но возвращаться в семейное гнездо не спешили. Марина воспитывала Марио и работала на брата. Зина жила возле моря, приезжала редко. Марио видел в этом семейное проклятие: мама его вышла замуж, но неудачно. И тётя Зина вышла замуж, и тоже неудачно. Коля прятал в холодильнике большие суммы денег, держал в коридорах привезённые оптовиками овощи, спал на двухместном диване, раскинувшись и забывшись. С женщинами ему не везло, им с ним – тоже. У Коли была оливкового цвета кожа, узкие глаза, недоверчивый тяжёлый взгляд, невыразительная улыбка, жёлтые зубы старого уличного пса, слабые лёгкие и заплывшее жиром сердце. Завтраки себе Коля готовил сам. Всё так или иначе должно было закончиться поджелудочной.

Марио нашёл ключ, открыл двери, прошел по коридору, попал в обжитые Колей комнаты. В помещении горой лежала зелень и стояла столбом пыль, резковато отдавало лекарствами, приглушённо – горелой едой. В первой комнате над столом висела новая модная люстра с несколькими светильниками. Светил, между тем, лишь один. В углу стояли две стиральные машины. Обе не работали. В следующей комнате стояли шкафы с новой фирменной одеждой и старыми детскими книгами. На полу лежали ковры, густо обсыпанные чипсами. Дальше Марио наткнулся на не подсоединённый провод кабельного и не выключенный удлинитель с тостером на конце. Коля любил хай-тек, но имел проблемы с проводкой. Комнату укутывал мрак от закрытых жалюзи, воздух впитал в себя столько запахов и устоявшегося тепла, что Марио не выдержал и открыл окно. Достал пакет, начал собирать вещи. Покопавшись, нашёл термос, полотенца, бельё. Вспомнил про зубную щётку. Ванная находилась в другом конце здания. Он прошёл через комнату с двумя телевизорами (один показывал, на втором был звук), миновал чуланчик, где Коля держал швабры и охотничье ружьё, прошёл через проходную комнату, выводившую непосредственно на просторную запущенную кухню, в углу которой, отгороженная китайской цветной ширмой, стояла установленная на четырёх кирпичах большая модная ванна. Колину кухню он любил, тут всегда можно было найти что-нибудь интересное – если не в холодильнике, что время от времени выключался сам по себе, то в старом бабушкином столе, где Коля держал сладости и снотворное. А еще тут стояли чемоданы с журналами, бумажные коробки с Колиными носками и пакеты из супермаркетов. Окно было занавешено тяжёлым бархатом, похожим на флаг, это делало беспорядок таинственным, и Марио вошёл сюда, полный предчувствий – тайн и загадок. А войдя, понял: в ванне, повернувшись к Марио спиной, стояла юная незнакомка и безуспешно пыталась разобраться с горячей водой. Ширма была чуть отодвинута, незнакомка гостей, похоже, не ждала. Марио замер, сделал полшага назад, отступая за двери, и снова посмотрел. Свет пробивался сквозь дыры в бархате, выхватывая из сумерек цвета и оттенки. На холодильнике играло радио, крутили что-то надрывное, два хриплых женских голоса жаловались на тяжёлую судьбу девушки из небольшого портового городка, рано познавшей печаль и разочарование. Незнакомка в ванне даже не услышала, что кто-то вошел, стояла на цыпочках, пытаясь дотянуться до никелированной итальянской насадки, перемотанной Колей синей изоляционной лентой, и покачивалась, слушая грустных женщин, как будто в песне пелось о ней самой. В городе, где я жила, – завела первая женщина, – не было никаких развлечений, лишь ежедневное бухалово и вечный трах в парке культуры, белые дымы заводов, черные глаза рабочих и злодейские малины за ночным лиманом. Да-да, – подпевала ей другая женщина, – никаких аттракционов, только южное вино и любовь под выгоревшей накипью зелени, и черные глаза молотобойцев, и свежая малина воскресных базаров. Марио выглядывал, стараясь лучше разглядеть незнакомку. Была она невысокой и тонкой, с длинными тёмными волосами, тяжёлыми от воды, приподнималась на пальцах, напрягая мышцы, но всё равно никак не могла достать, только горько покачивалась, делая и без того не очень весёлую песню совсем безнадёжной. Все в городке считали меня курвой, – плакала первая женщина в радио, – все презирали меня за крашеные волосы, за золотую цепочку на беззащитной шее, и каждый фраер старался залезть под юбку, коснуться моего бедра в темноте кинозала. Да-да, – подтягивала вторая, – чёрные нитки в её волосах тонко светились в темноте кинозала, и расстроенные мужчины провожали её поздними часами, оливковыми вечерами, мечтательно засматриваясь, как тёплой бронзой отсвечивает её кожа. Но они любили её, – добавляла вторая женщина, как что-то очень важное, – за её легкомысленность и беззаботность. Марио слушал и смотрел. Икры у незнакомки стройные и невесомые, бёдра – мягкие, кожа – тёмная, такая, словно она много работала на виноградниках, много ходила под солнцем, не прячась от ветра и дождя. А первая женщина продолжала: как-то я встретила его на праздничной площади нашего городка. Был он настоящим гангстером, обчищал лохов в трамваях, никогда не расставался со своей финкой, перестрелки, притоны, все дела, и ему одному отдала я сердце, такая вот любовь. Но он покинул меня, пошёл по этапу, оставив меня лицом к лицу с жестокой реальностью. Любовь-любовь, – подхватывала вторая, – делала праздничными её дни, когда с утра она выбегала на площадь, и мужчины бились на ножах за право купить ей букет полевых цветов. И только один открыл её сердце – радостное, как велосипедный замок, и вынул оттуда тайную пружину, лишив её голоса, забрав её радость. И где он теперь, какими трамваями добирается сейчас домой, почему не придёт и не заберет её? Она перекинула волосы себе на груди, и Марио рассмотрел несколько едва заметных родинок на её спине, разглядел её нежные позвонки, остро выступавшие из-под кожи, как озёрные камни, выдаваясь наружу, неся на себе её пушиный вес, разглядел её совсем детские лопатки, не мог отвести от них глаз, заворожённо глядя, как они перекатываются, как замирают, разглядел её ключицы, её шею. И с тех пор, – напомнила о себе первая, печальная женщина, – я прихожу каждый вечер в этот бар, крышуемый мусарнёй, и продаю свою любовь грузчикам и почтальонам – всем, кто соглашается заплатить за неё хоть что-то. Однако ничто в этой жизни не даётся просто так, за всё надо платить. И оплачивая сладкую любовь, мы обыкновенно взамен получаем одни лишь следы на воде, одну лишь голубую краску, размазанную по лицу. И оплакивая любовь, – тут-таки поддержала её другая, – мы платим благодарностью всем почтальонам, которые не приносят нам плохих новостей. За всё нужно платить, за каждый вечер и за каждую ночь, и наши слёзы всего лишь синяя краска воздуха, голубые следы на воде, золото нашей радости, серебро нашего молчания. Песня враз оборвалась, холодильник дёрнулся и замер, незнакомка резко повернулась и посмотрела ему в глаза.

Вначале его бросило в жар, потом поледенели руки, потом он почувствовал, что вообще не ощущает своего тела. А незнакомка уже улыбалась ему, как давнему знакомому, и, найдя тёплое белое полотенце, небрежно прикрылась им, ничего на самом деле не пряча, ступила на мокрый скрипучий паркет, подошла к Марио и легко подала руку.

– Привет, – сказала, отбрасывая за спину волосы. – Ты Марио?

– Марик, – вспомнил он собственное имя.

– А я Настя, – пояснила она, – дочка тёти Зины.

В больничном коридоре Марио должен был подождать: в палате врач как раз объясняла Коле, что лекарства надо пить. Коля недовольно возражал, даже пытался откупиться, предлагал врачу деньги, лишь бы та его отпустила. Врач обижалась, объясняла Коле, что здесь его никто не удерживает, и лечение – дело добровольное, если ты, конечно, не шизофреник. Тогда обижался Коля, кричал, что за те полдня, что они торгуются, он успел бы толкнуть полфуры бананов. Врач начинала плакать, Коля просил прощения и пытался засунуть ей деньги в карман халата, врач требовала, чтобы он лежал и не бегал за ней с капельницей в руках. В конце концов она ушла, бросив в коридоре на Марио заплаканный взгляд. Марио вошёл в палату. Коля лежал возле окна в белых мятых брюках и несвежей сорочке. Под кроватью валялись дорогие грязные туфли. Вид утомлённый, лицо его, и без того отёчное, после вчерашнего празднования отекло ещё больше и приобрело лимонный оттенок. Коля тугим животом и коротковатыми ногами, всем своим обликом напоминал племяннику отрицательного персонажа какого-нибудь индийского фильма. В индийском кино такие герои обычно злоупотребляют властью. И терпением зрителей. Коля и теперь с иголкой в вене вызывал не так сочувствие, как страх: а что как выживет и начнёт мстить? В палате с ним лежало ещё трое: один интеллигентный, в очках, лежал как раз напротив Коли, читал газеты, грыз печенье; около него работяга, явно с завода – руки в мазуте, под глазами мешки, на прикроватном столике кипятильник, будто он им и лечился; а по соседству с работягой пацан в оранжевых шортах, длинных белых носках, похожих на гольфы, в полосатой футболке, с наушниками – лежал, слушал музыку, ни с кем не заговаривал, на провокационные вопросы не отвечал. Можно было подумать, что он просто зашёл полежать, отдохнуть, послушать любимую музыку. Марио сразу заметил, что Коля себя сумел поставить: все трое бросали на него время от времени насторожённые взгляды, ожидая, что ж он выкинет в следующий момент, на кого наедет, откуда ждать опасности. Марио за это и побаивался Колю: никогда нельзя было понять, какое у него настроение, когда он шутит, когда собирается въехать тебе в колено. Коля пристально изучал собеседника сквозь узкие щёлочки глаз, говорил так, будто делал заказ в ресторане, – и слушать не хочется, и прервать нельзя. Разговаривал тихо, ты всегда должен был прислушиваться к его словам, быть внимательным, чтобы чего-то не пропустить. Увидев Марио, поднялся, вытащил иглу из вены, прилепил её пластырем к капельнице.

– Принёс? – спросил спокойно, словно забыл, что это он только что брал на понт врача.

– Принёс, – ответил Марио.

– Что там? – снова спросил Коля, имея в виду, очевидно, какие-то домашние новости.

– Зинина дочка приехала, – ответил Марио, не зная, как об этом говорить: с радостью или наоборот – с укором и отвращением.

Коля взял один из пакетов, вывалил из него всё на постель. Медленно, не спеша, стянул с себя сорочку, потом брюки. Выбросил всё в пустой пакет, передал обратно Марио. Начал одеваться в чистое. Марио отметил, что Коля смуглый лишь до пояса, а ноги у него бледные и синюшные, будто кто-то взял разные части и сложил из них вместе такого вот Колю, и теперь осталось разве что закачать в него немного крови, и можно будет выпускать на улицу. Коля наконец заговорил.

– Настя, – сказал, – точно: она же должна была вчера приехать. Как я забыл? – Он замолчал, смотрел в окно, заложив руки в карманы. – Вот что, Марик. Присмотри за ней, пока меня нет. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Марик. – Что за ней присматривать? Не маленькая.

Марио заметил, что Коля стискивает в карманах кулаки.

– Не маленькая, – ответил племяннику, сдержавшись, – а всё равно присмотри. Хорошо?

– Хорошо, – успокоил его Марио.

– Я тебе доверяю, – сказал Коля, и Марио почувствовал, сколько злости таилось в этих словах. – Купи ей что-нибудь на ужин.

Он достал из-под подушки пачку денег, перехваченную резинкой для волос, отсчитал несколько купюр, передал Марио. Воткнул иглу в вену, лёг и недовольно сказал:

– Мы все – одна семья. В семье главное что? Доверие. Запомнил?

Было неясно, иронизирует он или говорит серьёзно, но Марио на всякий случай кивнул. Когда выходил, заметил, что пацан с наушниками смотрит на него с сочувствием.

На улице остановился и долго всё обдумывал. Зашёл в круглосуточный через дорогу, купил мороженой рыбы. Вышел на улицу. Потов вернулся и купил пакет вина. Снова вышел. Снова вернулся – взял ещё один. Подумал, вспомнил жёлтое Колино лицо, вернул пакет. Приготовлю ей рыбу, – подумал, – и пойду. Когда пришел к Коле, сестра бегала по квартире и пробовала прибраться. Была в легком коротком платье. Марио заметил, что она похожа на свою маму: чёрные волосы, яркая одежда. Брату обрадовалась, долго и весело обнимались. От неё пахло детским шампунем. Рыбу бросила в мойку на кухне, попросила Марио подождать: она, мол, сейчас что-то приготовит, главное – разобраться, что тут у дяди Коли съестное, а что лучше не трогать. Долго копалась в холодильнике, доставала оттуда застывшие, как холодный цемент, пакеты с молоком, куски мяса, своим цветом напоминавшие нечищеные ботинки, подозрительные банки с домашними солениями, похожие на колдовские снадобья. Выбрасывала всё это в ведро с мусором, заглядывала в ящики стола, вставала на стул и вытаскивала что-то с верхних полок, просила Марио подойти и взять у неё из рук сахар, мёд и морскую соль. Марио подходил, осторожно засматривался на неё снизу, солнечный свет наполнялся кристаллами морской соли, и слёзы выступали на глазах от того, что он видел. Настя нагружала его соусами и консервами, обшаривала кухню, в конце концов сбросила всё на стол и попробовала дать всему этому толк. Тут Марио вышел из забытья, начал забирать у неё кухонные ножи. Давай, сказал, малая, иди читать комиксы, я сам все приготовлю. И пойду. Мне, сказал, сегодня ещё на работу.

– Ты хоть готовить умеешь? – спросила Настя.

– Плохо, – ответил Марио, вспоминая, как недавно варил в мастерской для напарника клей и едва не спалил дом.

– Я тебя научу, – предложила Настя, снова беря всё в свои руки. – Тут всё просто. Главное – специи.

Она доставала рыбу и овощи, траву, тёмно-красные порошки и толчёные корни, всё это смешивала и перетирала, тщательно нарезала и мелко просеивала, бросая в большую кастрюлю, начавшую вскоре закипать и обретать невиданные цвета. Марио стоял у неё за спиной и думал о Коле. Вспоминал, что тот говорил о доверии, пытался разгадать, что он имел в виду. Не совсем понимал, как вести себя с сестрой, сомневался, не уйти ли ему уже сейчас. Но снова вспоминал Колю и оставался на месте. Чтобы отвлечься, спросил Настю, где та научилась готовить. И услышал целую историю. Росла Настя в приморском городе, между заводом и портом. Жили они с мамой в заводском общежитии. Отца у нее не было, поэтому, когда мама уходила на работу, Настю опекали соседки. А наши соседки, рассказывала она, были настоящими ведьмами. Они и научили Настю колдовать на кухне, научили использовать всякие подозрительные приправы, делавшие еду полезной, хотя и не всегда вкусной. С детства она запомнила множество вкусов и запахов, мёртвых птиц на столе и холодный подвал, обжитый улитками и заполненный осенними овощами. Однажды соседки случайно её в этом подвале закрыли. Она сидела там до вечера, пока не пришла мама. С тех пор, сказала Настя, я совсем не боюсь темноты.

– Я тоже не боюсь темноты, – ответил Марио и тут же вспомнил, как ему пришлось ночевать в этой квартире. Коля положил его в коридоре на раскладушке, сам долго засыпал на диване, тяжело ворочался во сне, разговаривал и просыпался, диван скрипел под ним, как аккордеон. Марио прислушивался, высчитывал интервалы между Колиными вскрикиваниями, а потом неожиданно уснул. Проснулся, поднял голову и сразу увидел Колю. Тот стоял на кухне, около окна, совсем без одежды, и пристально всматривался в чёрно-лимонную ночь. Лунный свет делал его кожу зелёной, а череп блестящим. Тяжело и хищно дышал, стоял неподвижно. Потом развернулся и пошёл обратно в комнату, в темноте, не обращая ни малейшего внимания на Марио. Ступал настороженно и тяжело. Паркет похрустывал, как первый снег под лапами зомби, вышедшего на охоту.

Настя разлила в глубокие тарелки свою стряпню. Пошла в соседнюю комнату. Села на ковёр, поставила посуду перед собой. Марио с вином пошел следом, разорвал пакет, вино взорвалось в его руках, заливая ковёр, впитывалось в толстую поверхность, размывало линии и разрушало симметрию узоров. Марио прибежал с салфетками, принялся вымакивать этот чёртов ковёр, но Настя становила его, сказала: успокойся, я потом отчищу, я знаю один тайный способ, ещё древнеиндийский, как чистить китайские синтетические ковры. Древнеиндийский? – засомневался Марио. – А откуда знаешь? У нас, – пояснила Настя, – часто останавливались иностранцы. Большей частью моряки и торговцы янтарём. Они меня и читать научили. Я вообще сначала выучила эсперанто, лишь потом русский. Ты знаешь эсперанто? – спросила, поправляя волосы и одёргивая платье.

– Плохо, – ответил Марио.

А сам вспомнил, как Коля однажды взялся «решать дела» с какими-то поляками. А он, Марио, должен был говорить с ними по телефону. Говорили по-английски. Коля его и вызвал как носителя английского. Но говорил Марио плохо, поляки – ещё хуже. Марио их почти не понимал, а то, что понимал, Коле открыто не нравилось. Он стоял рядом с племянником, смотрел на него холодно и отстранённо, постоянно переспрашивал, злился, от чего Марио паниковал и понимал ещё меньше. В конце концов Коля вырвал у него трубку, со злостью сказал всё, что о нём думает, и взялся говорить сам. Потом показывал Марио счета за телефонные разговоры, как список его, Марио, детских грехов. Доверие, думал Марио, а как же.

Про еду как-то забыли, Марио сидел и вспоминал все жизненные неприятности, думал о доверии и легкомысленности, думал о том, что ему вообще нечасто доверяли, и становилось ему от этого ещё обиднее и беспокойнее. Она на самом деле похожа на свою маму, – подумал. И на мою тоже. Все женщины в нашей семье чем-то похожи – они так много говорят, что ты просто не успеваешь им отвечать. Поэтому они думают, что их все игнорируют. Как и у его мамы, у Насти были пытливые глаза и нежное лицо. Она так же легко одевалась, не боясь простуды и не чувствуя холода. Так же быстро подбирала нужные слова, так же громко их произносила. Каким, интересно, был её отец?

Настя, напротив, загрустила: Марат сидел на кровавом ковре и думал о чём-то своём. На нее внимания не обращал. Или делал вид, что не обращал. И тогда она рассказала ещё одну историю.

– Я рано влюбилась, – сказала она. – У нас в городе все рано влюбляются, особенно женщины. Он был старше меня лет на десять. Вот как ты, – она коснулась Марио. Тот рассеянно повёл плечом. – И потому у нас ничего не вышло. Я переживала, думала, что это мне наказание за раннюю любовь. Тогда взяла и поставила себе брекеты.

– Для чего? – не понял Марио. Доверие, – думал дальше, – ну-ну.

– Для покаяния, – объяснила Настя. – Чтобы ни с кем не целоваться. Два года я ни с кем не целовалась. Два года. Пока не сняла эти штуки. А уж когда сняла… – подкатила она глаза.

– Что? – переспросил её Марио.

– Теперь я целуюсь со всеми, – ответила Настя.

– Со всеми?

– Со всеми.

И тут до Марио наконец дошло, о чём она говорит. Доверие, – подумал он. И лишь после этого поцеловал сестру. И действовал настойчиво. Сам не понимал, что заставляет его заниматься такими опасными вещами. Ведь он ни на миг не забывал, в чьём доме находится, чьи ковры тут только что залил. Ни на минуту не забывал тяжёлого Колиного взгляда, сухого голоса. Помнил, где тот прячет ножи и заточки, помнил, как он угрожает по телефону, как набрякает от злости его серо-коричневое лицо, как вздуваются вены на шее, как, ругаясь, он хрипло дышит, изрыгая из широких ноздрей дым и огонь. Помнил, боялся, но остановиться не мог. Настя тем временем не совсем понимала, что с ним произошло. Ей нравилось, как он неумело целуется, нравился его запах, но как только он брался за её платье, как только заходил слишком далеко, не больно била его ладонью по руке, нежно отталкивала, коротко и предостерегающе возражала, и Марио отступал. Но тут-таки вспоминал, сколько крови и вина пролито в этом доме, сколько пороха и золотого песка спущено в канализацию, сколько смертей и обид помнят эти стены, и снова касался её лица, ловил её ладони, стаскивал одежду. Настя смеялась и отпиралась, что-то ему говорила, он даже что-то отвечал, не всегда прислушиваясь к её словам. В какой-то миг она пожалела, что сняла свои брекеты, так он был неудержим, этот её старший брат со всеми своими страхами и доверием. Она хваталась за его коротко стриженные светлые волосы, отводила его голову, смотрела ему в глаза. Тогда он снова убирал её руку и что-то ей говорил, чтобы отвлечь внимание и продвинуться ещё дальше. И она опять позволяла ему почти всё, не останавливая его, будто ждала какого-то сигнала. А когда этот слышимый только ею сигнал раздавался, тут же упиралась локтями в ковёр, выгибалась всем телом, вырывалась из его объятий, соскальзывая в темноту. Марио переводил дыхание, приходил в себя и снова брался за дело. Длилось так несколько часов. Пока у неё не кончилось терпение. После этого он торопливо положил её на ковёр, китайский и синтетический, а она и не сопротивлялась.

Что я ему скажу, как посмотрю ему в глаза? Он всё поймёт, только лишь меня увидит. Мне даже не придётся ни в чём сознаваться. Он вырвет мне горло, думал Марио. Или переломает мне ноги. Вначале одну, потом другую. Он пересчитает мне все рёбра, снимет с меня скальп, ослепит меня и выпустит на улицу побираться. Я буду сидеть на тёплом асфальте с бумажным стаканом из макдональдса, буду собирать копейки, но даже их он будет у меня отбирать, ссыпая в свои бездонные карманы. Но перед тем расскажет обо всем сёстрам: Зине и маме. И они довершат то, чего не посмеет сделать он: лишат меня мужского достоинства. В прямом смысле. Отрежут мне достоинство садовыми ножницами. Что вообще на это может сказать мама? Что она говорит в таких случаях? Марио напрягал мозги, но в голову ничего не приходило. Да и случаев таких он не мог припомнить. Мама, очевидно, встанет на сторону племянницы, будет её успокаивать, будет утешать. Будут сидеть вместе на Колиных коврах и выдумывать, что с ним, с Марио, сделать в первую очередь – повесить в коридоре или всё же четвертовать на кухне. Что же, соглашался Марио, я сам во всём виноват, я сам всё затеял, никто не заставлял меня пить с нею на коврах, никто не заставлял слушать её истории, никто не заставлял меня в конце концов в неё кончать. В руках Марио держал сумку с завтраком, вид у него был замученный, на шее – несколько свежих царапин.

Коля встретил его хмуро. Кивнул, молча забрал завтрак. Подозрительно оглядел приготовленную Настей рыбу, недоверчиво принюхался к зелени.

– Рыба? – удивился. – Она же знает, что мне нельзя.

В палате что-то случилось, соседей Коля, похоже, запрессовал: интеллигент сразу принёс им с Марио два пакетика чая, работяга передал им кипятильник, пацан с наушниками униженно отвернулся к стене. Коля сидел на кровати и смотрел куда-то за спину Марио – так, что и взгляд перехватить было невозможно, и глаз отвести не в силах.

– Дети, Маричек, – сказал Коля с нажимом, – не всегда рождаются по любви. Иногда они рождаются случайно и внепланово. Тогда жизнь их наполняется приключениями и испытаниями. В основном испытаниями.

Про что он говорит? – запаниковал Марио. – Неужели про всё догадался? Почему тогда тянет резину?

– Что ты такой сонный? – Посмотрел на него Коля.

– Не спал, – пояснил Марио.

– Ну, ясно, что не спал, если сонный, – согласился Коля. – А чего не спал?

– Работа.

– Работа, – повторил Коля. – Работа. Хорошо, когда работа есть. Плохо, когда её нет.

Про что он? – Марио почувствовал, что потеет. – На что намекает? Как только Коля склонился к пакету с едой, Марио быстрым движением вытер пот, предательски стекавший по лицу. И тут Коля молниеносно поднял голову. Всё увидел. Марио почувствовал, как кровь приступила к горлу, потом ещё выше. Сидел перед тёмным и тяжёлым Колей, обливаясь потом и заливаясь краской, сидел и не знал, куда девать руки, как скрыть царапины на шее. Коля, не отрывая от него взгляда, молча шарил рукой в пакете. Достал оттуда жареную рыбу. Не глядя на неё, начал есть. Соус застыл у него в уголках губ, зелень прилипла к подбородку, глаза совсем заплыли, лицо отекло. Ему же нельзя, – подумал Марио. И мне, наверно, тоже нельзя.

– Что там мама? – спросил Коля, продолжая жевать. Жевал медленно и старательно, как подпольщики жуют записные книжки с шифрами, чтобы не оставить врагу ни единого шанса.

– Нормально, – неохотно ответил Марио, уже уверенный, что он раскрыт и осуждён.

– Нормально? – не поверил Коля, продолжая терзать рыбу жёлтыми резцами. – Скажи, пусть придет.

Марио кивнул.

– В нашей семье женщины всегда хорошо готовили рыбу, – сказал Коля, пристально смотря племяннику в глаза. Говорил тихо, однако Марио не сомневался, что его в палате слышат все. Даже пацан с наушниками. – Рыба требует времени. В нашей семье у женщин всегда было время. На них никто не давил. Я не давил. И тебе не советую.

– Я тоже не давил, – сказал Марио про что-то своё.

– Не давил?

– Нет.

– Это хорошо, – Коля бросил остатки рыбы обратно в сумку, дал подержать её Марио, достал из-под подушки полотенце, старательно обтёр лицо. Забрал у Марио сумку, засунул под одеяло. – Давить не надо, – продолжил. – И неправду говорить тоже не надо.

– Я пойду, – ответил Марио, – у меня работа.

Настя ждала его, сидя босиком на лестнице. Когда он подошёл, поднялась, развернулась и исчезла за дверьми. Марио поспешил за ней.

Ночью она проснулась, легко, чтобы не разбудить, отвела его руку, поднялась, не одеваясь, открыла свой чемодан, стоявший тут же, на полу в Колиной спальне. Нашла какие-то таблетки, запила их вином. Марио проснулся, коснулся её кожи. Настя вздрогнула, быстро успокоилась, повернулась к нему. Он лёг подбородком на её колени, лежал на животе, разглядывал её чемодан, трогал разные вещи. Всё зависит от нас, думал, всё зависит от нашего желания. Теперь ничего не изменишь, дальше будет только так. Он доставал книги, листал их. Были это пособия по химии и детективы. В детективах обычно применяли яды, по-своему это тоже были пособия по химии. Достал её одежду, почувствовал, какая она грубая на ощупь. Настя молчала и не возражала. Потом достал иконку. На ней была изображена святая. С тёмным лицом в яркой одежде.

– Кто это? – спросил Марио.

– Святая Сара, – пояснила Настя.

– Что за имя такое? – удивился он. – Еврейка?

– Египтянка, – ответила ему Настя из темноты. – Была такая святая. Спасла лодку с важными людьми.

– Ну, и для чего она тебе?

– Мне в лагере подарили. Когда-то давно, в детстве, мама отправила меня в католический лагерь.

– Для чего? – не понял Марио.

– Ну, нужно же было меня куда-то на лето отправлять? Оставлять меня на лето в порту она не решалась – боялась, что убегу. Денег на нормальный лагерь у нас не было, вот мама и отправила меня к католикам. А Сару мне подарили на память. Там ещё надпись, видишь?

– И что там написано?

– Ну, если опустить все упоминания об Иисусе и церковном руководстве, там написано, что наибольшая опасность прячется в реках. Но и самая надёжная защита – тоже. Потому что реки отделяют своих от чужих, отгораживают свет от тьмы и защищают нас от угроз и неожиданностей. Нужно всего лишь держаться берега и уметь оказать первую помощь на воде. Ты умеешь плавать?

– Плохо. – Марио даже не хотел вспоминать, как они с Колей ночью вытягивали сетями рыбу из водохранилища и как он, Марио, свалился в черную гущу воды, и Коля должен был вылавливать его, а потом отпаивать спиртом, проклиная на чём свет стоит.

– А я подрабатывала на спасательной станции, – поддержала его Настя. – Оказывала первую медицинскую помощь.

– Кому? – не понял Марио.

– Тем, кого спасала, – объяснила Настя.

С утра она залатала ему протёртые на коленях джинсы, накормила завтраком, смазала чем-то царапины – старые и совсем свежие, полученные этой ночью. Больно? – спросила. Нормально, – ответил Марио, чувствуя, как в кожу входит огонь. Ладно-ладно, – не поверила Настя, – не надо говорить неправду.

Коля заметил его ещё из окна. Выглядывал со своего третьего этажа, будто специально ожидая его. Марио собрался с мыслями, вошёл в больницу. В коридоре столкнулся с интересным пациентом – тот стоял в дверях, что-то напряжённо и нервно обдумывая, так, будто сбежал от кого-то, однако забыл, от кого именно. На него налетали студенты-практиканты, на него натыкались пожилые посетители, его недоверчиво обходили больные в потрёпанных халатах. В одной руке держал белый пиджак, в другой – большой бумажный пакет. Увидел Марио, остановил его.

– Курить есть? – спросил. Голос у него был утомлённый, но твёрдый.

– Нет, – ответил Марио.

Постояли какое-то время, глядя друг на друга.

– Ладно, – сказал наконец пациент, – не ссы, всё будет хорошо.

Марио поблагодарил.

В палате снова что-то произошло: пацан с наушниками исчез, только кровать его стояла неприбранной, а интеллигент торопливо бросал свои вещи в чёрные пакеты, никого не слушая и ни с кем не заговаривая. Коля поглядывал на него с пренебрежением, работяга посматривал на Колю со страхом. Марио выкладывал перед Колей йогурты и молоко, но тот даже не смотрел на них, сразу же начал расспрашивать, что там в городе, какие новости, как мама, как работа. Спрашивал, не давит ли шеф, не хочет ли Марио уволиться, а если хочет, то чем думает заняться. А если не хочет, то почему? Потому что думать о таких вещах, – говорил Коля, – нужно всегда: жизнь – штука изнурительная, нужно поддерживать друг друга, особенно если мы одна семья. В нашей семье, цедил Коля, мужчины всегда работали в одном бизнесе. Никто бы даже подумать не мог кидать друг друга, ты понимаешь, Маричек? О Насте не спрашивал, но Марио чувствовал, что именно о ней он спросить и хочет. Ну, хочет и хорошо, – подумал себе Марио и решил не бояться. Ничего он мне не сделает, решил, побоится. Коля расспрашивал, глядя племяннику прямо в глаза, и Марио не выдержал: поймал его взгляд и уже не отводил глаз, разглядывая Колю со всей своей ненавистью и злостью. Коля тоже перехватил его взгляд и старался какое-то время погасить, давил на племянника тёмной силой, но Марио не поддавался, противился и выдерживал, и Коля в какой-то миг поплыл, начал смотреть куда-то ему за плечи. И прикрикнул что-то на работягу, и перевёл разговор на антибиотики. Марио сидел перед ним, упёршись ладонями в колени, и видел Колю таким, каким не видел никогда раньше, – постаревшим, с жёлтой, как старые фото, кожей, с погасшим взглядом, поникшим, сломленным, несвежим и неуверенным, больным и голодным. Марио сначала думал его пожалеть. Да на хуй надо, – подумал в конце концов. Чем они тебя здесь лечат? – спросил. Коля подумал, взвесил ситуацию, заговорил примирительно.

– Меня нормально лечат, Маричек. Лечить меня – это то же самое, что лечить повешенного: проблемы со здоровьем очевидны, а терапия мало чего даёт. Ты сам-то как себя чувствуешь? – спросил, прищурив глаз.

– Нормально я себя чувствую, – ответил Марио, не особо задумываясь.

– А что за следы на шее? – спросил его Коля, будто между прочим.

– Порезался, – ответил Марио. – Когда брился.

– Ага, – с пониманием кивнул Коля. – Ты теперь ежедневно бреешься? Смотри, горло перережешь. Хорошо, если кто-то сможет оказать первую медицинскую помощь. А если нет?

Коля снова смотрел на него холодними волчьими глазами. Марио поднялся, сухо попрощался, пообещал передать всем привет. Стоя на перекрёстке, ощущал на себе Колин вигляд.

– Что он может знать про бизнес? – жаловался Марио вечером, сидя в Колиной ванне. – Он даже новый киоск открыть не может.

Настя сидела на краю ванны в тренировочных шортах и тесном топе, держа в руках сухие полотенца, улыбалась, слушая брата.

– Всё он может, – не соглашалась. – Просто его кинули.

– Да ничего он не умеет, – не соглашался в свою очередь Марио. – Он даже в карты играть не умеет.

– В карты все умеют играть, – возразила Настя. – Даже я.

– Да ладно, – скептически отозвался Марио.

– Хочешь попробовать? – Настя поднялась. Бросила ему полотенца и вышла в коридор.

Марио обмотался полотенцем, пошёл, оставляя мокрые следы. Настя сидела с картами на ковре. Ну, тут я уже знаю, что делать, – подумал Марио, вспоминая, как неумело вёл себя в игре Коля. Ну давай, – сказал Насте с усмешкой. Трижды проиграл. Разозлился. Проиграл еще раз. Порвал колоду, вышел на кухню. Настя переждала немного и вышла вслед.

– Ну, Марик, – сказала успокаивающе, – не злись. Всё равно у тебя не было шансов. Просто я знаю все эти фокусы. Я в цирковую студию ходила.

– Серьёзно? – повернулся к ней Марио. Подумал, что цирковая студия – достаточное основание, чтобы принять поражение.

– Да, – заверила его Настя. – Морские карты, к слову, я тоже умею читать. Как святая Сара.

Лёжа рядом с ней и в темноте чувствуя её движения, Марио думал, что его мама спит так же – разбросав одежду вокруг кровати, поставив будильник до холодного звона, забыв обо всё на свете, ни о чём не жалея, ни о чём не печалясь, оставляя ночные терзания всем смятенным и нервным. Вот таким, как Марио. Марио перебирал в голове все слова, что услышал за три ночи от Насти, все её рассказы и обещания. Просчитывал варианты, пытался выстроить схему защиты, находил неожиданные аргументы в собственную пользу, подыскивал взвешенные ответы. К утру планеты стали на свои места – всё зависит от нас, всё контролируется нашим сердцем, никакого отчаяния, никакого страха, никакого оправдания.

Сквозь сонные эха и утренние воздушные потоки он почувствовал, что света стало больше, что неподалёку слышится еще чьё-то дыхание – глухое и враждебное, и дыхание это становилось с каждым разом сильнее, пока в конце им не переполнилась и не взорвалась утренняя пустота.

– Марик! – Марио подскочил, перевернулся в воздухе, как кошка, приземлился на колени, резко вскочил на ноги, больно ударившись о будильник, что так и не зазвонил, вступил в тарелки с остатками пасты, перевернул на простыни бокал с вином, зацепил Настин чемодан, из которого полетели гигиенические прокладки, подхватил подушку, чтобы как-то прикрыться. – Марик, сука! – Коля стоял в проёме дверей, чёрно-оливковый, грозный, накачанный антибиотиками и ядами, в измятых белых брюках, в жёлтой велосипедной майке.

От его крика Настя тоже проснулась и высунулась из-под одеяла. Узнав её, Коля замер, впадая в бешенство, и бросился вперёд, оставив на полу пакет с больничными вещами, Марио перехватил это его движение, секунды оказалось достаточно, чтобы перегруппироваться, развернуться и рвануть вперёд – чёрными коридорами, запылёнными комнатами, к кухне, подальше от смерти. Коля перепрыгнул через чемодан, поскользнулся на пасте, резко въехал в боковую стенку, его откинуло в другую сторону. Марио уже босоного гремел по кухонному паркету. Коля вскочил и рванул к чулану. За ружьём, конечно. Марио в это время сорвал бархатную занавесь и безуспешно пытался открыть окно. Коля отстал, но было ясно, что ненадолго, что сейчас он его догонит и начнёт переламывать рёбра. Марио сделал несколько шагов назад. Сзади послышались тяжелые торопливые шаги. Обернувшись, Марио успел заметить, с каким спортивным азартом Коля достаёт из мятых карманов патроны, нервно запихивая их в ствол ижевской двустволки. Марио запрыгнул на подоконник, ввалил коленом по оконной раме. Стекло хрустнуло, как мартовский лёд. Сгруппировался и прыгнул вперёд, оставляя за собой кровавые следы. Ничего он мне не сделает, – бежал и успокаивал себя, – побоится.

День Марио просидел в мастерской. Лечил колено, лежал на диване, прислушиваясь к голосам с улицы. Смотрел на мебель, разбросанную вокруг, касался старого дерева, ощущал запах старости. Большинство людей, думал, которым принадлежали эти вещи, выехали. Что-то гнало их из этого города, вынуждало оставлять свои дома, выходить за крепостные стены, перебираться на тот берег реки и растворяться в пространстве. Что их на самом деле вело? Может, бедность и неудачи. Может, потребность в понимании. Или невозможность жить в таких климатических условиях, когда небо полгода обложено облаками и дождями, а остальные полгода сжигает тебя чёрным огнём. Кто-то срывался, чтобы найти покой. Кто-то хотел покоя лишиться. Кого-то звал голос веры. Кто-то уезжал, чувствуя опасность. Почему они не остались, думал Марио, чего им на самом деле не хватало? Покоя? Уверенности? Любви? Марио представлял, как они долго должны были к этому идти, сколько разных неприятностей должно было произойти в их жизни, сколько неверия впитали в себя их души. Кто-то из них решался медленно и болезненно, кто-то – легко и непринуждённо, кто-то долгое время не мог сознаться себе, что уже готов – готов отказаться от всего, что приобрёл, и двигаться вперёд – за реку, к чужим, в темноту. Они должны были справиться со множеством проблем, уладить уйму дел, найти перекупщиков, связаться с перевозчиками, попрощаться с близкими, взять всё необходимое, выбросить всё лишнее. Мебель была лишней. На поиски лучшей жизни со своей мебелью не едут. Ее оставляют тут – тлеть и умирать. Возможно, думал Марио, я бы тоже мог сорваться, возможно, мне бы удалось начать всё сначала, найти своё место, отыскать свою территорию. Я бы мог останавливаться в больших городах, жить между такими же беженцами, ловить свой шанс, испытывать судьбу, не задерживаясь нигде надолго, двигаться вперёд, до того благословенного места, где солнце над моей головой не будет никогда заходить, где дожди будут обходить моё жильё, где земля для меня будет мягкой, а хлеб – сладким. Конечно мог бы, думал Марио. Но как быть с тем, от чего придётся в таком случае отказаться? Как быть с мамой? Как быть с Колей? Оставаться с ними не очень хотелось, брать с собой – тем более. Что важнее, думал Марио, всё найти или всё оставить? Хорошо, что всегда есть выбор, хорошо, что всё зависит от нас.

К вечеру пришла Настя. Была в длинном, до пят, цветном платье и прозрачной сорочке. Пыталась казаться серьёзной, но это ей не очень удавалось. Увидела отёкшее кровавое колено, взялась лечить. Марио мужественно терпел, но в какой-то миг не выдержал и закричал. Тогда она легла на него, будто прикрывая от вечерней жары, лежала и молчала, успокаивая. Лежала, собирая его, не давая ему развалиться на горячие куски глины. Марио постепенно затих и начал было засыпать, но она заговорила.

– Поехали со мной, – сказала. – Бросай всё – и поехали.

– Что я там буду делать? – поинтересовался Марио.

– Да что угодно, – успокоила его Настя. – Хочешь – научу тебя готовить. Хочешь – устрою работать в порту. Могу родить тебе ребёнка.

– Серьёзно?

– Да. А могу не родить. Я умею прерывать беременность. Могу её возобновлять. Могу заговаривать пауков и скорпионов. Могу подделывать подписи.

– Ну, это мне точно не нужно.

– Будем жить у нас. Поможешь мне присматривать за дедушкой.

– Откуда у тебя дедушка?

– Долгая история, – объяснила Настя. – Он совсем старый. Мама хотела отдать в хоспис, а мне стало его жалко. Я сама за ним и присматриваю. Он, когда говорит, пускает слюни. Но говорит при этом мудрые вещи, есть что послушать. Так что?

– Да нет, – подумал Марио. – Лучше ты сюда. Вместе с дедушкой.

– Как знаешь, – спокойно ответила Настя. – Решай сам.

Утром она ушла. Старалась его не разбудить. Но всё равно разбудила. Среди дня явился Коля. Принёс апельсины. Долго сидел, молчал, хотел о чем-то спросить, но сдержался. Предложил работать вместе. Марио подумал, согласился.

Юра

Мертвец выглядел ещё хуже, чем при жизни. Седые волосы, впалые глазницы, острый нос, резкие морщины на недовольном лице. Торчал кверху кадык, удлинились пальцы, посинели ногти. Он молчал последние двое суток, лишь кашель время от времени разрывал изнутри грудь. Потом и кашля не стало. Лежал и медленно дышал, как рыба – уже выловленная из водоёма, но ещё не залитая маслом. После обеда сердце остановилось. Молодой подходил, склонялся над ним, с интересом разглядывал. Можно было подумать, что изучает рисунки на больничном халате.

– Ты ещё зеркало приложи, – посоветовал Юра.

– Сам приложи, – обиделся молодой. – Что делать? – спросил. – Он же сейчас разлагаться начнёт.

– Чему там разлагаться, – ответил Юра. – Кожа да кости. Оставь его.

Юра допускал, что тот, кто уведомит врача, тот и будет мертвеца выносить. Поэтому развернул принесённый ему прошлогодний выпуск «Национальной географии» и неожиданно для себя зацепился за материал о животном мире Месопотамии. Месопотамия, думал, Месопотамия – что-то связанное с водой. Что-то из камня и песка. С животным миром в Месопотамии всё складывалось не худшим образом – утверждали в журнале. Скот принадлежал в основном монастырям, животных приносили богам в жертву, в благодарность за щедроты, возвращая таким образом долги. Прочитав про долги, Юра занервничал, отложил журнал в сторону. Засыпая, слышал шарканье молодого. Даже не поворачиваясь, знал, что тот описывает круги вокруг мертвеца. Смерть притягивает, особенно чужая.

К вечеру проснулся, выглянул в окно. Тёмные деревья, ранние сумерки, начало июля. Молодой сидел на соседней кровати, не отводя глаз от трупа.

– Мы что, – спросил, увидев, что Юра проснулся, – будем спать с ним в одной комнате?

– Спи в коридоре, – посоветовал Юра.

Но тот лишь испуганно передёрнул плечами. Молодого звали Саша. Саня, – сказал он во время знакомства. Был на самом деле не такой уж и молодой – лет двадцать, просто выглядел неотёсанно. Особенно если сравнивать с уже умершими. Худой, натренированный, играл в футбол. Постоянно грыз ногти, пальцы от этого стали розовыми. Нестриженые чёрные волосы, трещина в ноге. Из-за неё сюда и попал. После травмы в больнице посоветовали обследоваться. Сделали снимок, врачи что-то там нашли. Саня утверждал, что это у него от стресса. Лечился около месяца, а всё никак не мог привыкнуть. Проведывала его мама, передавала приветы от команды. В стационар, похоже, попал впервые. Боялся мёртвых. Теперь сидел в футбольных шортах и красной майке, на лбу от напряжения проступили вены, может, представлял, что ему сегодня будет сниться. Юра не выдержал, набросил сорочку, вышел в коридор, нашёл врача. С врачом они поддерживали друг друга – врачу больные тоже не нравились. Кому будут нравиться доходяги, постоянно пытающиеся выплюнуть таблетки и пронести в палату алкоголь? Юра кивнул, врач тяжело поднялся, вышел за ним. Медлительный для своего возраста, однако интеллигентный и довольно приветливый. Привык находиться среди больных, будучи между ними, проходил за своего, выделялся разве что белоснежным халатом да очками в тонкой золотой оправе на полном лице.

– Ну, и куда я его? – зайдя и спрятав пухлые ладони в карманы халата, кивнул на мертвеца. – Пусть уже лежит до завтра.

– Может, в коридор вынести? – неуверенно предложил молодой.

– Ещё наступит кто-нибудь ночью, – не согласился врач. – Всё, – сказал, – отбой.

– Отбой так отбой, – согласился Юра, стрельнул в коридоре у какого-то доходяги сигарету, выбрался чёрным ходом во двор. Сел на бортик фонтана, нашёл припрятанную для таких случаев зажигалку. Ночи в июле короткие, даже не накуришься.

Фонтан стоял посреди большого проходного двора, напротив главных дверей диспансера. Был засыпан прошлогодними листьями и окурками. Воды в нём не было. Причём никогда. Жёлтое здание выступало из-за деревьев, окна на первом этаже стояли тёмные, со второго, где находились палаты, падали жёлтые пятна света, выхватывая из рук темноты мотыльков. Доходяги готовились ко сну. Хотелось оставаться в темноте. Юра погасил окурок, собрался идти в палату. Молодой ждал его, не спал. Попробовал завести разговор, но Юра отмахнулся и завалился прямо на «Национальную географию». Молодой обиженно спрятался под одеяло, бросая в сторону мертвеца отчаянные взгляды. Юра подумал, что рядом с мертвецом, должно быть, лежит его душа. Лежат себе, теснятся, будто семейная пара, что так и не приобрела себе за всю жизнь двуспальную кровать.

Юра прятался здесь третьи сутки. Как человек бывалый, он сразу завёл нужные знакомства – звонил от врача, брал, не возвращая, посуду у сестричек, менялся с больными табаком. Напоминало немного дембель. Или первую его отсидку, когда сиделось легко и непринуждённо.

Год вообще не задался. Студию, которую он только отремонтировал и запустил, вложив в неё всё, что имел, обокрали. Юра не придумал ничего лучшего, как влезть в долги. Занял у Чёрного двадцатку. Чёрный сказал: не волнуйся, работай, потом отдашь. Запустил всё по новой. Прошло несколько месяцев. Нужно было отдавать долг. Но отдавать было не с чего. Чёрный долго о себе напоминал. Шутил по телефону. Потом пару раз пришёл на студию. Спрашивал про страхование, противопожарную защиту. Интересовался делами семьи. Семьи у Юры не было: с женой разошёлся, дочка выросла и жила в Канаде. С отцом не общался лет десять. До того лет десять хотел его прирезать. О чём тут говорить. Жизнь в рок-н-ролле предполагает ненависть и проклятия. А Юра в рок-н-ролле был лет сто. Одним словом, когда Чёрный начал присылать пустые эсэмэсы, Юра запил. А когда его выводили из запоя, тогда и узнал, как говорят на телевидении, про страшный диагноз. Ну, как страшный, думал он, стоя на пороге поликлиники, с белым парадным пиджаком в одной руке и конвертом с ещё влажными плёнками в другой, как страшный – бывает хуже. Иногда человек рождается без голоса. А иногда с таким голосом, что лучше бы его никто не слышал. Иногда людям отрезают лишние части тела, иногда эти лишние части у них вырастают. Не понятно, что лучше. По крайней мере, я не хожу под себя. Ладно, – сказал сам себе, – не ссы, всё будет хорошо, перехватил у кого-то сигарету, пошёл сдаваться в диспансер, в белом пиджаке. Прошёл санпропускник, познакомился с персоналом, выбил место в хорошей палате – всего на три кровати. В палате лежал молодой. Рядом с ним валялись футбольные газеты. На соседней кровати кто-то тихо, однако уверенно доходил. Чисто, убрано, почему бы и нет, – подумал Юра и решил остаться. Сразу подружился с врачом, подкатил к сестричке, перекурил с контингентом возле пустого фонтана. Выключил мобильный. От врача позвонил нескольким друзьям. Объяснил, где он, что принести, о чём молчать. Друзья потом приходили и стояли под окнами. Внутрь заходить боялись.

Ну да, стресс, – говорил он в первый вечер молодому, которому в сумерках становилось особенно печально, и он начинал жаловаться Юре на судьбу. – Стресс – это когда ты играешь на электрогитаре, а в зале нет электричества. Привыкли мы на всё жаловаться, расслабились, стали сдавать. Даже не знаем, из чего на самом деле состоят наши внутренние органы. А вникнешь в это дело – а там такое зло, что и не знаешь, правда ли нужно его лечить. Ещё вылечишь, чего доброго.

Ночью за ним зашла сестричка, Алла. Вызвала в коридор, долго шептала при лунном свете. Оставила номер своего телефона, побежала домой. Юра вернулся в палату, достал мобильник. Вспомнил про Чёрного, спрятал. Лежал, мечтательно глядя за окно. Нормально, думал, пересижу месяц, дальше будет видно. Больницы он любил – в больницах чисто. Дома у него так чисто никогда не было. За последние лет двадцать он лежал с двумя ножевыми ранениями, с ожогом, с почками, с разными воспалениями. Уже не говоря о наркологии. Поэтому никакой паники не ощущал: ещё один кирпич в стену, думал, ещё один труп в реку. Немного давили годы, немного трясло после последних утренних капельниц, легко накатывал сон, смешивая запахи листьев и казённых простыней. На соседней койке лежал доходяга. Дыхание его замедлялось, будто река в низине. Впереди у него было ещё два дня жизни, куча времени, уйма печали.

Это было в первую ночь, а через три дня, как только мертвеца вынесли и постель за ним перестелили, в палату подселили новенького. Что за физрук? – подумал Юра, разглядывая прибывшего. Был это мужчина в годах, в старой, хотя и аккуратно ношеной и починенной одежде. Носил хлопковый застиранно-голубого цвета спортивный костюм с белыми тонкими лампасами. Празднично поблёскивали остроносые лакированные туфли. Впечатление, однако, производил приятное. Может, приветливой толстогубой улыбкой, может, большим клоунским носом, а может, ещё и остатками волос, лихо рассекавшими жёлтый череп. В руках держал два раздутых пакета Хьюго Босс. Пакеты запихал под кровать, огляделся, с ходу определил, кто тут за главного. Кивнул молодому, подсел на кровать к Юре, заговорщически кивнул в сторону Санька, как бы сочувствуя, что, мол, заёбывает напарник? Юра дипломатично отложил «Национальную географию», давая знать: давай, говори, если есть что. Новенький представился Валерой и говорил, заглядывая Юре в лицо, чтобы ничего из того, что он говорит, не осталось без внимания. Глаза у него были под цвет костюма – такие же застиранные, такие же голубые. Постоянно слезились, будто он на что-то жаловался.

– Как тут? – спросил. – Жить можно?

– Можно, – ответил Юра. – Если недолго.

– Долго и не нужно, – согласился с ним Валера. – Долго лечат только психов – им на работу не надо. Я всю жизнь с психами, – неожиданно признался Валера. – Я в цирке работаю, – объяснил.

– Клоуном? – почему-то сразу спросил Юра.

– Нет, – не обиделся тот, – завхозом.

И, вернувшись на свою кровать, принялся рассказывать историю своей жизни. А была она у него, ясное дело, наполнена приключениями и опасностями. Юра ещё подумал, что люди с такими широкими и беззащитными улыбками обычно и попадают в самые глубокие жизненные ямы. Они смотрят на мир настолько широко раскрытыми глазами, что просто не видят, куда идут. Валера рассказывал про сладкий и таинственный мир циркового ремесла, про строгие порядки и суровые обычаи, древние ритуалы и внутрицеховую иерархию. Бросался датами, цитировал поэтов, вспоминал имена артистов и дрессированных тигров, делился способами страховки. Говорил больше для Юры, но и молодой слушал, даже внимательнее, чем Юра. Может, цирк любил, может, просто радовался, что на соседней с ним кровати лежит не труп. Юра же рассеянно кивал в ответ, поддакивал или отрицательно кивал головой, когда завхоз призывал его в свидетели, а вскоре совсем закрылся географическим журналом, пытаясь сосредоточиться на животных и птицах Месопотамии. Сколько он будет говорить? – думал. – Рассказывает уже час, а разговор всё ещё о его вступительных экзаменах. Сколько же у него этих историй? – нервничал. Валера, наоборот, вспоминал солнечные дни и фиолетовые ночи, яркие программы и горячих женщин 60-х, которые любили цирк так, как ни один христианин не любит свою церковь. Соответственно его тоже любили, а как можно было обойти его вниманием? Как? – выкрикнул Валера, доставая из пакета пачку старых цветных фотографий, бережно сложенных в конверт из-под фотобумаги. На конверте было написано «Унибром», Юра сразу же вспомнил эти конверты, они продавались в годы его детства, и подумал, сколько ему, Юре, то есть, лет, как много хлама он видел, как безнадёжно отстал от жизни. Подумал, когда в последний раз был в цирке. Лет десять назад? Или больше? Наверное, десять.

Машка была уже совсем взрослой девочкой, в цирк идти не хотела, однако её традиционно и не спрашивали. Юра, возвратившись домой после очередного заплыва, пытался заново построить семейные отношения. Цирк напоминал Рейхстаг после штурма: лица у всех были радостные, однако помещение явно требовало ремонта. Холодные коридоры, женщины в шубах, коньяк в буфете и животные Месопотамии на печальной арене. Машка плакала, ей было жалко львов, женщины смеялись. Домой добирались пешком – не хотелось ехать с этими людьми в одном трамвае. Теперь он смотрел на конверт в руках старика и рассматривал его пальцы – тёмные от табака, скрюченные временем и алкоголем, побитые и покрытые шрамами, будто кто-то ставил ему на пальцах метки после каждого прожитого года. А Валера, увидев, какой эффект производит на присутствующих его рассказ, оживился, достал из конверта одну фотографию, очевидно, самую любимую, нежно-небрежно бросил на неё взгляд и передал молодому. Смотри, пацан, – сказал, едва сдерживая волнение, – это я в семьдесят первом. Видишь, какой я был? И скажи, как после этого не любить цирк? Молодой, восторженно хмыкнув, передал фото Юре. Юра приложил её к развёрнутому журналу. На соседней странице был изображён дикий пустынный мул. На фото Валера имел независимый вид, гордую осанку, пронзительные глаза, а главное – густые волосы на голове, пиратские баки и кавалерийские усы. Юра непроизвольно сравнил два фото – Валеры и мула. Что-то есть, – подумал, – что-то, несомненно, есть. Отдал фото молодому, ещё какое-то время послушал. Когда рассказ дошёл до приёма родов у львиц, незаметно закрылся ото всех журналом, начал ловить знакомые буквы, складывать их в слова, выстраивать из всего этого предложения, отсеивать услышанное, отделять рассказанное циркачом от написанного в журнале, распутывать цветные шёлковые волокна историй, развязывать узлы, терпеливо брести в солнечных лучах, держа в руках спасительную нить. Учитывая при этом, что в Месопотамии на лошадях верхом не ездили и для перевозки грузов лошадей не использовали. Их впрягали разве что в боевые и охотничьи колесницы, охотились с ними на диких птиц и хищников, когда те приближались к городским башням. Отношение к лошадям было нежным и внимательным, их ценили, о них заботились. Трогают и заставляют задуматься наставления тогдашних конюхов, настойчиво рекомендовавших владельцам этих прекрасных животных заботиться об их гигиене и диете, не перегружать долгими гонками, при первой необходимости пускать в помещения, укладывать на пол рядом с собой, спать с ними в одной комнате, чувствуя их дыхание, накрывать тёплыми попонами в зимнюю погоду, чувствовать их настроение, жить их печалями. Сон делает нас сильными, говорили конюхи, и беспомощными, добавляли. Совсем другое дело – зебры. Зебры в труппу попадали часто не совсем законными путями. Их ввозили через азиатские республики под вымышленными именами, дописывая им годы, меняя в сопроводительных документах пол, заменяя истории болезней. В цирковых загонах их держали вместе, они быстро привыкали к большой шумной аудитории, держались группой, а когда кто-то из них умирал, обступали бездыханное тело кольцом, не подпуская работников. Так, будто приносили жертву справедливым богам. Вынырнув из этого вязкого потока, Юра тяжело поднялся и побрёл на перекур. Что за зебры? – думал недовольно. – Откуда взялись зебры?

Ночью он дождался, пока все заснут, нашёл сестричку, спавшую на раскладушке в ординаторской, остался с ней. Та от волнения даже не знала, что говорить, лишь запретила с ней целоваться. А больше не запрещала ничего, только пыталась делать всё тихо, чтобы не разбудить доходяг корабельным скрипом раскладушки. Волосы её, жёлтые и солнечные, были такие длинные, что в разных местах пахли по-разному – то горячим ветром, то тёмной речной водой. Горло её казалось нежным и давно простуженным. Была она сдержанной и уставшей. Сон делает нас сильными, думал Юра, засыпая, и беспомощными, добавлял, слушая её дыхание.

Окна выходили в тень деревьев, ветки касались подоконников, улавливая и преломляя солнечные лучи. Время от времени залетали осы, однако, учуяв запах хлорки и смерти, висевший в коридорах, не задерживались и вылетали на улицу, попадая в густую паутину июля. Где-то к десяти во двор вкатывался милицейский автомобиль. Из него патруль выводил Артёма – весёлого дезертира, пойманного два месяца назад. Теперь его каждое утро привозили из СИЗО на процедуры, и Артём неприкрыто радовался ежедневной возможности отправляться в исполненное приключений путешествие в компании с ленивыми ментами. Здоровался с Юрой, выкрикивал что-то зажигательное сестричкам, огрызался на патрульных, вёл себя так, будто всю жизнь мечтал полежать в диспансере, а тут неожиданно его мечта исполнилась.

С утра к Юре пришли друзья, ждали у фонтана, с местными не разговаривали. Когда Юра вышел, начали рассказывать. Один из них, Жора, работавший в круглосуточной аптеке, как человек из мира медицины, держался более уверенно, хватался за Юрину сорочку длинными цепкими пальцами, склонялся ему прямо к уху, нашёптывал, мол, Чёрный тебя ищет, пробивает по знакомым. Приходил к отцу. И что старик? – заинтересовался Юра. Выгнал его, – ответил Жора. Правильно сделал, – порадовался Юра. Ладно, – сказал, – идите, без трёпа только. В палате Валера всё выпытывал его про Аллу, требовал подробностей, выражал поддержку, предлагал помощь. Молодой в конце концов не выдержал и, грохнув дверью, исчез в коридоре. Всё, не заводись, – строго сказал Юра циркачу, а сам подумал, что с молодым происходят неприятные вещи. Похоже, сестричка ему нравилась. Она тут, похоже, всем нравилась. Но молодой от неё просто терял дар речи, Юра это хорошо видел. Когда она заходила в палату, он краснел и молчал. Смотрел на её волосы, на подстриженные ногти, замечал, конечно, шрам на запястье, обращал внимание, вне всякого сомнения, на усталое лицо, на золотой медальон и отсутствие обручального кольца, на высокие каблуки и громкий смех. Она вообще всё время смеялась, будто радовалась ходу лечебного процесса. Смеялась, показывая острые зубы. Под такими зубами хотелось умереть, и выдыхал молодой лишь тогда, когда она выходила. Молодой должен был бы его ненавидеть, подумал Юра. Так и есть, наверное, да. Вспомнил, как ненавидел в детстве своего старика, когда у того заводились новые подружки, как раздражался, приходя поздно домой и находя на полу их вещи, чулки и свитера, вытертые джинсы, яркие платья. Они пахли взрослым женским телом, Юра хватал их, ощущая их тёплую лёгкость, и, не говоря ни слова, забрасывал своему старику в комнату. Тот злился, ругался, но сделать уже ничего не мог – рано или поздно наступает такое время, когда каждый мальчик может приставить нож к отцовскому горлу. Вопрос лишь в том, что делать дальше.

Валера тем временем снова взялся за своё. Дождавшись, когда молодой молча залез на кровать и отвернулся к стене, продолжил свои байки. Цирк, говорил он, дал мне всё. Работу, образование, любовь. Цирк научил меня нежному отношению к детям и уважительному – к старшим. Ты, как Маугли, говоришь, – перебил его Юра, но старого циркача было не сбить, он лишь улыбнулся всеми своими морщинами и начал рассказывать о цирковых династиях, о славных традициях и фамильных рецептах нанесения клоунского грима, передаваемых от отца к старшему сыну, живописал страсти, бушевавшие в гримёрках, раскрывал кровавые тайны и делился секретами заговоров, говорил и говорил, даже во время обхода не умолкал, рассказывал Алле про свою первую жену, показывал врачу фото своих дочек, предлагал на одной из них жениться, а когда выяснилось, что она уже давно замужем, намекнул, что всё можно решить – была бы добрая воля!

Династия, думал Юра, держа в руках горсть цветных таблеток. Отец всегда хотел, чтобы они работали вместе. Настоящие мужчины не занимаются музыкой, – говорил он Юре. Настоящим мужчинам и без того есть чем заняться. Однажды старик взял его с собой на какие-то сезонные заработки. Было это, как сейчас, посреди лета, всё плавилось от жары, старик сидел с такими же работягами, как и он сам, где-то на запасных колеях, просто на шпалах, ожидая бригадира, чтобы идти и выгружать из вагонов ящики с консервами, Юра сидел рядом, в белой сорочке и тёмных рабочих джинсах, чуть ли не последний раз они сидели так близко один к одному, под открытым горячим небом, передавая друг другу сигареты. Старик делился с ним своими сигаретами, будто говоря: теперь ты с нами, теперь ты такой, как мы все. Они все делились сигаретами и водой под палящим солнцем, в простой одежде, в разбитых ботинках, настоящие мужчины с настоящими проблемами. Ага, – поддакивал Валера, будто услышав его мысли: вспомнив разбитые ботинки, тяжёлые от пота тренировочные костюмы – работать приходилось с утра до вечера, вся жизнь помещалась в этих стенах, пропахших запахом мужчин и женскими духами, сколько счастливых ночей, сколько кровавых рассветов! За каждой биографией стояли свои обиды и объяснения, за каждыми дверьми рождалась любовь и умирала надежда, мужчины утром кормили диких животных, смягчая их характеры и делая мягкими их движения. А женщины стояли в холодных коридорах, вынашивая в своих сердцах планы предательства и побега из этого балагана. Но нельзя убежать от себя, нельзя убежать от своей печали, и поэтому взгляды их были грустными, а движения на манеже – точными и неумолимыми.

Ночью Алла никак не могла заснуть, будила его, вытаскивала из сна. Просыпаясь, он не понимал, где находится, сразу же думал про Чёрного, потом на ощупь узнавал её, успокаивался, просил принести воды. Ещё просил рассказать о родителях, интересно, думал, что у неё с династией, чего от неё хотели.

– Отца я не помню, – сказала она. – Когда он погиб, я ещё не ходила в школу.

– Пилот? – спросил дипломатично Юра.

– Угу, – подтвердила Алла. – Испытатель. Дважды лечился в ЛТП.

– Ясно, – с уважением ответил Юра.

– Я с отчимом всегда дружила, – продолжила она. – Но с ним тоже что-то сделалось. Работает садовником за городом. Разговаривает с деревьями.

– Может, ему просто поговорить хочется, – предположил Юра.

– Ясно, что хочется, – согласилась она. – Он у вьетнамцев работает. Не с вьетнамцами же ему разговаривать.

– Лучше уж с грушами.

Наутро, вернувшись в палату, Юра попытался разговорить молодого. Тот отвечал коротко и жёстко, на контакт не шёл. Похоже, злился. Даже Валера замолчал, сидел и наблюдал со своей кровати за происходящим. Юра не стал настаивать. Хорошо, – подумал, – разберёмся. Накинул сорочку и пошёл на перекур. Возле фонтана Валера его догнал.

– Что с молодым? – спросил.

– Бесится, – объяснил Юра.

– Из-за сестры?

– Ну.

– Я так и подумал, – понял Валера. – Что делать будешь?

– Придётся жениться, – сказал Юра.

– Ты что? – ужаснулся старый. – Ты что, Юр? Ты видел? Ты видел её? – переспросил с ужасом.

– Темно было, – отшутился Юра.

– У неё точно кто-то есть, – отчаянно шептал Валера. – У такой женщины не может никого не быть. Вам всем головы поотбивают – и тебе, и молодому.

– Молодому за что? – не понял Юра.

– За компанию. Я тебе говорю, – не мог успокоиться Валера. – Точно кто-то есть. Ты посмотри, какая она осторожная.

– Ну, она на работе.

– Чёрта с два, – не согласился Валера. – Я на работе знаешь, что делал? И кто мне что говорил? Вот увидишь, – шептал он, робко озираясь вокруг. – Есть только один способ, – сказал заговорщически.

– Ну? – Юра откинул окурок.

– Сбеги с ней.

– Куда?

– Куда-нибудь. Подальше. Мы с моей первой женой так и сделали. Я тебе фото показывал?

– Своё?

– Её.

– Показывал.

– Ну вот. Я её украл. Прямо с репетиции. Тигров потом пожарные ловили.

– Ну?

– Убежали. В Крым. Но через месяц возвратились.

– Тигры?

– Мы.

– Для чего?

– Для чего? – переспросил Валера. – Сам не знаю. Испугались, запаниковали. Решили, пусть всё будет, как раньше. И всё стало, как раньше. То есть плохо. А вот ты не вернёшься. Ты сможешь.

– Не хочу я никуда убегать, – занервничал Юра. – Мне и тут хорошо.

– Тут? – Валера кивнул головой на диспансер. – Тут тебе нравится?

– С кем ты вообще живёшь? – спросил её Юра через несколько дней. Она снова была на дежурстве, они сидели в тёмной комнате, он курил, не выходя во двор. Возьму, думал, и сожгу тут всё вместе с контингентом.

– У меня дома есть животные, – объяснила Алла.

– Ясно. Как тебя называли в детстве?

– О, – засмеялась она. – У меня было фантастическое имя. Меня все называли Акулой.

– Это из-за домашних животных?

– Из-за улыбки, – объяснила Алла. – У меня была особенная улыбка. И куча друзей. В школе я едва не вышла замуж. У нас все рано влюбляются. Особенно женщины. Он был на пару лет меня старше. Вот как ты, – она коснулась в темноте его волос. Юра вздрогнул. – Потому у нас ничего не вышло. Я переживала, думала, что это мне наказание за плохое поведение. Ещё он был боксёром. Тогда я взяла и переспала со всеми его друзьями.

– Со всеми сразу? – не понял Юра.

– Со всеми по очереди.

– Любишь бокс? – поинтересовался Юра.

– Ладно тебе, – обиделась Алла.

Юра докурил, вернулся в палату. Сказал, что соседи нервничают, когда он не ночует дома.

Несколько дней её не было. Юра пошёл к врачу – тот объяснил, что отпросилась, что-то с отцом. Юра представил, как они на пару с отчимом стоят и разговаривают с фруктовыми деревьями. Хорошо было бы и правда её забрать отсюда, – подумал. А то как студенты – спим на раскладушке. С другой стороны, последний раз женщина задержалась у него на длительное время лет пять тому. Забрали её санитары. Юра не был уверен, готов ли он к настолько серьёзным отношениям.

Молодой успокоился, держал свои обиды и подозрения при себе. Юры избегал, больше общался с циркачом. Циркач, в свою очередь, молодого обходил, лип к Юре, а когда тот брался за «Национальную географию», предпочитал просто походить по коридорам, мешая персоналу.

Ближе к середине июля снова объявился Жора. Пришёл прямо из аптеки, с ночной смены, ещё до обхода. Вызвал Юру свистом, прятался за деревьями. Тени с утра падали густо и холодно, Юра привычно нашёл сорочку, осторожно, чтобы не разбудить соседей, вышел во двор. Жора поздоровался, потянул Юру в тень. Рассказал, что Чёрный нервничает, снова приходил к его старику, угрожал. Старик, ясное дело, не испугался, но с Чёрным были ещё двое. Обещали в следующий раз сжечь дом. Они же сожгут, убеждённо говорил Жора, им можно, они же пожарные.

– Ты бы отзвонился Чёрному, поговорил бы, – настаивал он.

– Что ты так напрягаешься? – не понял Юра. – Тебя Чёрный просил?

– Иди ты на хуй, – обиделся Жора. – Об отце подумай.

– Ладно, – ответил Юра, прощаясь, – подумаю.

Ну, а что тут думать? – думал он. Нужно выбираться. Нужно договориться с врачом. Нужно успокоить молодого. Нужно решить что-то с Аллой-Акулой. Нужно поговорить с Чёрным. С другой стороны, ну что он сделает, Чёрный? Ну, спалит старика. Юра сам бензин на растопку принесёт. Привыкли мы все жаловаться, думал он о себе, расслабились. Всё из-за семейных проблем. Что за родители? Один бичует, другой с деревьями разговаривает.

Соседи будто ждали, когда он возвратится. Только зашёл в палату, Валера выставил голову из-под одеяла, а молодой, напротив, под одеяло спрятался. Юра сел рядом с циркачом.

– Так что ты там про первую жену рассказывал? – спросил, похлопав старого по колену.

Валера оживился, окончательно проснулся, прокашлялся, сел рядом с Юрой.

– Моя жена, – начал, – была, к слову, местной знаменитостью. Поужинать с ней в ресторане считалось честью.

– А тигров она с собой на ужин не брала? – не поверил Юра.

– Ну что ты, – обиделся старый, – я же серьёзно. Я когда поступил в труппу, она на меня даже не смотрела. У неё был такой выбор! Я её с первого взгляда полюбил. А потом мы убежали, ну, я рассказывал. Меня, правда, ненадолго хватило. Молодой был, растерялся. Слабак.

– А потом? – спросил Юра.

– А потом я её потерял. Сам виноват, всё понимаю. Просто не удержал её.

– В смысле страховки? – не понял Юра.

– В смысле ушла она от меня. На гастролях.

– Что за гастроли?

– В социалистической Румынии. Мы там месяц тёрлись среди румын. Я был молодой, самоуверенный, совсем не понимал, что мне нужно, чего я хочу. Забывал о ней, занимался собой. Она это чувствовала, какое-то время пыталась всё исправить, но я ничего не хотел слышать. Думаю, всё изменилось после того, как мы возвратились из Крыма. Она увидела, что я слабак, что легко сдаюсь, что не буду за неё грызть землю. Не сказала ничего, но поняла. А потом на гастролях у них вдруг началось с одним из наших, из администрации. Я даже не успел ничего сделать. Возвращались они вместе. Я хотел уволиться. Но снова не решился.

– Да, Валер, – похлопал его по плечу Юра. – Кто же так делает?

Валере, похоже, нравилось, что всё время говорили только про него. Даже молодой высунулся из-под одеяла и печально слушал любовные истории циркача.

– Так и есть, – согласился Валера. – Думаешь, я сам не знаю? Даже вспомнить стыдно. Живёшь с ней, думаешь, что это надолго, что всё хорошо. Потом перестаёшь её замечать, забываешь, что всё может легко и быстро измениться. И однажды именно так и случается. И ты не понимаешь, а что же изменилось. Где я ошибся? И начинаешь обвинять всех вокруг. Хотя никто, кроме тебя, ни в чём не виноват. Начинаешь делать глупости. Пытаешься всё исправить, пытаешься всё забыть. Но как можно исправить то, чего уже нет? И как можно обо всём забыть? Никак. Нельзя убежать от себя. Нельзя убежать от своей печали.

Циркач что-то совсем расклеился. Юра подумал, что не стоило из него всё это вытягивать. Лучше уж говорить о зебрах. Хотел встать, Валера легко придержал его за локоть.

– Вообще эти гастроли… Это же совсем другое время, другие порядки. О нас там совсем забыли. Отработали месяц, началась зима, нужно возвращаться. Администрация себе исчезла, а нас оставили. Даже бензина не было – наши его местным весь продали.

– Так вы бы на зебрах назад, через перевалы, – пошутил Юра. Но, взглянув на отчаянное губастое лицо циркача, поправился: – Ну, то есть на лошадях.

– Куда там, – горько ответил тот. – Они же у нас не тягловые.

– Как в Месопотамии, – сказал Юра.

Разговор оборвался, потому что и добавить было нечего, и услышанного оказалось слишком много. И все сидели, ожидая обхода и не зная, чем заняться. А когда в палату вместе с врачом зашла Алла, катившая перед собой тележку с лекарствами, всё стало совсем плохо – так это было ни ко времени, ни к месту. А самое плохое, что за ними тащилась мама Сани, не отставая от врача ни на шаг, что-то у него выпытывая и чего-то требуя. Лицом врача играл нервный румянец, он постоянно, хоть и достаточно мягко, повторял маме, что сюда заходить нельзя, что это запрещено, что это опасно, в конце концов. Но мама натянула на лицо повязку и не считалась ни с какими запретами, а врач был слишком деликатным и интеллигентным, чтобы выгнать её на глазах сына-футболиста. В палате мама совсем осмелела и начала хозяйничать. Сразу же подсела к молодому, потрепала его по загривку, начала доставать конфеты и печенье и спрашивать о самочувствии. Была она учительницей, и похожа была на учительницу, и вела себя, как типичная учительница: даже когда спрашивала про здоровье, возникало ощущение, что за неправильный ответ получишь плохую оценку. Молодой нервничал, сначала отмалчивался, потом шёпотом просил маму не мешать врачам, бросал приниженные и пронзительные взгляды в сторону Валеры, чтобы тот заступился, краем глаза следил за реакцией Юры, боялся посмотреть на сестричку и ужасно смущался, отвечая врачу. А мама врача будто и не замечала, вела себя, как на контрольной, только и ожидала, когда же врач с Аллой наконец выйдут, оставив её наедине с сыном. И как только Алла подошла к молодому и высыпала ему в протянутую ладонь (она заметила, как дрожат у него руки, заметила капли нервного пота, успела увидеть синяки под глазами, поняла, что он плохо спит, что ему тут вообще плохо, что он бы с радостью отсюда сбежал, но куда бежать – дома мама, и не понятно, где лучше: тут, среди трупов, или там, с её любовью; успела заметить всё это за какое-то мгновение, успела удивиться и запомнить) с десяток таблеток, мама, не обращая на неё никакого внимания, начала доставать из-под кровати носки сына, ругая его за неорганизованность и неопрятность. Алла попробовала перевести всё это в шутку и даже усмехнулась им так, как она умела, своей необыкновенной улыбкой, и уже здесь молодого прорвало: слишком долго сидела в нём эта пружина, слишком долго давила она на сердце, выталкивая его из груди, слишком долго он сдерживался, слишком много от него требовали. Месяц на этой кровати, с этими мудаками, один давно впал в маразм, придумывает разную хуйню про зебр и антилоп, а второй, блядь, вообще относится к нему, как к уроду, так, будто он, блядь, здесь крайний и должен за всё отвечать, так, будто к нему, сука, можно относиться, как к пацану, не замечая, блядь, вплотную, на хуй! Молодой выбил у мамы из рук эти ёбаные носки, запустил печеньем в стену (врач успел увернуться, Юра удивлённо поднялся) и зашёлся в крике, объясняя этой идиотке, чтобы его, блядь, не трогали, чтобы оставили его, блядь, в покое, что он, блядь, сам, на хуй, разберётся со своими носками, и чтобы она, старая идиотка, валила отсюда и больше не приходила.

Все замерли, не зная, что делать. Врач придерживал за плечо Аллу, мама растерянно стояла посреди комнаты и хотела заплакать, однако не смогла – разучилась за сорок лет педагогической деятельности. А молодой смотрел на всех с ненавистью и отчаянием и уже подбирал слова для новых проклятий, когда вдруг Юра его перебил.

– Ну, ты, – сказал, – клоун. Чего на мать кричишь?

– А тебе что? – окрысился молодой, увидев наконец перед собой противника.

– Рот закрой, – посоветовал Юра.

– Сам закрой, – молодой решил не отступать.

Юра резко и сильно залепил ему ладонью. Молодой от неожиданности не удержался, упал на кровать, прямо на конфеты с таблетками, тут же остервенело вскочил, бросился было к Юре, но натолкнулся на его взгляд и остановился в нерешительности. Повернулся, выскочил в коридор. Мама побежала за ним. Врач подождал, вышел следом. Алла посмотрела на Юру суровым взглядом и покатила свой возок. Валера увидел возле себя, на одеяле, кусок печенья. Поднял. Юбилейное, – сказал, прожевавши.

Она попробовала его не впустить. Сказала, давай завтра поговорим. Уже поздно, сказала взволнованно, придерживая двери ординаторской, разбудишь всех, иди. Чёрта с два, не соглашался Юра, нежно, но настойчиво ломая двери. Наконец она отступила.

– Ну, всё, – сказал он, – ты показала характер, я увидел. Для чего двери держала?

– Ты же не знаешь, – ответила она, – когда отсюда выйдешь. И выйдешь ли вообще. Правда ведь? Для чего тогда всё это начинать?

– Как это не знаю? – не согласился Юра. – Ещё бы мне не знать. Ясно, что выйду. Завтра и выйду. Тоже мне проблема. Вот когда мне аппендицит вырезали, и врачи забыли меня на столе, потому что это как раз на Пасху было – вот тогда я правда засомневался, что выйду.

– Ладно, – перебила она, – не заливай, забыли. Ты зачем молодому ввалил?

– Чтоб школу не пропускал, – ответил Юра. – Как там твой отчим? – спросил.

– Нормально. – ответила она. – Скоро будут собирать урожай. Переживает.

– Ну, правильно, – согласился Юра. – Чего ещё и переживать. Живет, разговаривает с деревьями.

Когда я так в последний раз разговаривал с женщиной? – думал он уже после того, как она заснула, а он сидел, бережно положив её ноги себе на колени. – Особенно ночью, когда? Разве с диспетчершами такси. А так, чтобы сидеть рядом, касаться её стоп, согревать ладонями её икры – даже не припомню. Сидел, прислонившись головой к стене. Она быстро заснула, держала какое-то время его за руку, потом отпустила, он поднялся и подошёл к окну, смотрел на тёмный двор, освещённый фонарями, тихий и пустой. Когда вернулся, она спала. Осторожно сел, опёршись о стену, она сквозь сон снова схватила его руку и снова отпустила. Юра почему-то вспомнил ту зиму, особенно долгую и тяжёлую, когда в доме оставался один чёрный чай, а обо всём остальном можно было и не мечтать. Они и не мечтали: жизнь казалась простой и бесконечной, он был совсем молодой, и кости у него тогда были не такие перебитые, и сердце – не такое изношенное. Алёна легко переносила их бедность, ничего, говорила, будешь собирать полные стадионы – обязательно заработаешь. Можно подождать. Они неделями скитались по квартирам знакомых, ночевали на полу, пили на зимних крышах. Золотое время, думал Юра теперь. Всё только начиналось, всё шло им в руки, и лишь их легкомыслие и наплевательство не позволяли им прямо тогда вытрясти из мира то, что им принадлежало по праву. А нужно было вытрясти, сожалел Юра, нужно было выбить от жизни всё до последней копейки. Кто же знал, что всё так безнадёжно изменится, что всё так быстро пройдёт. В начале марта Алёна подхватила воспаление лёгких и надолго слегла. Деньги быстро закончились. Взять их было негде. Лекарств в доме не было, еда закончилась. Все друзья и знакомые, с которыми они до этого водили бесконечные весёлые хороводы, внезапно куда-то исчезли. Рассосались в ледяных сиреневых сумерках. Алёне становилось всё хуже, она уже несколько дней почти не вставала с кровати, лежала, накинув на себя все имевшиеся в доме одеяла и куртки. Он сидел рядом с ней и держал её за руку, прямо как сейчас, вот тут, держал и чувствовал, как закипает её тело, как жар блуждает под её кожей, как огонь выжигает её изнутри Она не жаловалась, только просила не отпускать, держать её. Он и держал, пока ей не стало лучше. Куда это всё потом исчезло? Как обо всём этом можно было забыть, как можно было всё это растерять? Он вспомнил, как в последний раз с ней виделся – года два назад, передавал что-то для Машки, потом жалел, что вообще на всё это решился – чёрный, истощённый взгляд, усталость и отчаяние, беззащитная оголённая шея, ледяные пальцы. В ушах у неё не было серёжек, на руке не было часов. Не о чем говорить, не о чем спрашивать. Нас убивает слабость, которую мы носим в себе, лишиться которой нам так жаль. Она выедает нас изнутри, как вирус, она не даёт нам принимать правильные решения, держаться за близких нам людей, она делает нас обречёнными, хотя на самом деле мы не такие. Юра почувствовал, что засыпает. Хорошо, что не пришлось ломать двери, – подумал.

Двери приходилось на ночь закрывать. Чтобы не было сквозняков и в склады, где они спали, не забегали дикие псы. Собачьи стаи караулили под дверьми, прятались в морозном привокзальном тумане, сновали по запасным путям, задирая морды и оглашая воем промёрзшее небо Бухареста. Зима выдалась ранней, изморозь лежала на проводах и яблоневых ветках. Склады быстро прогрели кострами. Жгли принесённый с вокзала картон и найденную в товарняках солому. Животные стояли смирно, ожидая ежедневной еды, ночью кони шарахались от собачьего воя, будто остерегаясь смерти, что должна была за ними прийти. Городская власть присылала каждое утро церковные делегации и парламентёров, к ним выходили акробаты и гипнотизёры и долго торговались. Но команды отправлять их не было, поэтому они и дальше стерегли реквизит и выпасали своё дрессированное зверьё, время от времени совершая дерзкие набеги на предместья и продовольственные склады. Обирали сельские угодья, возвращаясь на склады с провизией для себя и животных. Спали, улёгшись между львами и лисицами, пили куриную кровь, чтобы утолить жажду. Приносили животных в жертву, прося у небес благословения и хорошей погоды. Местное население сопротивлялось, как могло, защищая свои магазины, товар и домашнее добро. Наконец, учтя количество письменных жалоб – анонимных и присланных целыми трудовыми коллективами, – руководство вокзала на собственный риск выделило труппе несколько плацкартных вагонов. Перед Рождеством, погрузив животных и реквизированные трофеи, поезд двинулся на восток. Вагоны были забиты женскими шубами и турецкими коврами, ящиками с апельсинами и гедээровскими болоньевыми куртками. Хуже всего было, что всё это время животные рожали, количество их с накладными не сходилось, пограничники нервничали, железнодорожники разбегались по домам, придорожные городки закрывали перед ними свои ворота, как перед приходом чумы. Наконец их выпустили. Они долго ехали, пробирались Карпатами, неделями простаивали на маленьких станциях Восточной Галичины, меняя болоньевые куртки на овечий сыр, и упрямо двигались вперёд – домой, где их уже и не ждали.

И лёжа на своей второй полке, накрывшись одеялом, слыша над собой шорох птичьих крыльев и мудрое змеиное шипение, выбирая время от времени из птичьих гнёзд яйца и поглаживая волчьи загривки, играя в карты с воздушными гимнастами и вылавливая в тамбуре весёлых макак, Валера думал лишь об одном: нужно возвращаться, нужно возвращаться в город, который тебя ждёт, который лежит между реками, на холмах, открытый небу, засыпанный синим снегом. Нужно возвращаться, поскольку нет счастья в дороге, нет понимания у чужих. Дома всё на своих местах, дома всё ко времени и к месту. Нужно всегда возвращаться, иначе для чего было куда-то вообще ехать? Всё находится между реками и всё оттуда начинается – и все истории, и вся любовь. Кочевой огонь алкоголя переходил у него с лёгкого на лёгкое, оставляя за собой следы, вспыхивал и исчезал, обещая однажды обязательно вернуться и обо всём напомнить.

Утром Юра вернулся в палату, собрал вещи. Кивнул молодому, мол, пошли, поговорим. Тот неохотно вышел. Стали возле окна.

– Послушай, – начал Юра. – Я выписываюсь, не хочу, чтобы ты злился.

– Как выписываешься? – не понял молодой. – Ты же не долечился.

– Долечусь, – успокоил его Юра. – Ты не психуй, ладно?

– Да ладно, – успокоил его молодой, – сам виноват, сорвался.

– Когда назад в команду? – спросил Юра.

– Да нет команды, – ответил молодой, – расформировали. Спонсор бабки в отель вложил.

– Ясно, – расстроился Юра. – И куда ты теперь?

– Не знаю, – сказал молодой. – Доучусь, может.

– Правильно, – согласился Юра. – Меня мой старик до сих пор достаёт, что я не доучился. И правильно делает. Запиши номер. Нужна будет студия – обращайся.

– Обязательно, – заверил его молодой.

Юра быстро договорился с врачом. Тот помялся, сказал, что так не делают, что это не по правилам, что это небезопасно и вредно, но хорошо, согласился, под твою ответственность. Только за таблетками приходи.

В коридоре поймал Аллу. Вышли во двор, на улице, сразу за углом, нашли какой-то спортивный бар. За столом несколько арабов, смотрели повтор матча. Бармен с кем-то разговаривал. Подошла официантка – мальчишеская причёска, внимательный взгляд. Юра попросил убрать звук. Арабы запротестовали, однако официантка холодно попросила их успокоиться. Юра поблагодарил её в спину, она обернулась, легко кивнула, будто оказывая поддержку.

– Запиши номер, – сказал Юра.

– Хорошо, – Алла быстро согласилась.

На всякий случай он отобрал у неё мобильный, набил туда свой номер.

– Позвонишь?

– Позвоню.

– Не забудешь?

– Не забуду.

– Давай, буду ждать.

За время его отсутствия дома испортились консервы и высохли цветы. Ни того ни другого жалко не было. Юра покрутился по квартире, поставил чайник, сходил в душ. Ходил по комнатам, обмотавшись полотенцем и оставляя на линолеуме мокрые следы. Проходя мимо зеркала, бросил взгляд: жилистое, битое, в шрамах тело, поредевший хаер, переломанный нос, крепкий боксёрский подбородок. Оторван палец на левой руке, из-за которого он бросил играть. Обожжённая правая нога. Сухая, обветренная кожа. Злой, уверенный взгляд. Всё как всегда. За последние двадцать лет почти ничего не изменилось. Вспомнил про Аллу. Достал телефон. Включил. Начал ждать. Через пять минут позвонили. Высветился номер Чёрного. Юра на миг замер, потом резко подхватил мобильный.

– Алло, – сказал.

Всем нужна хорошая работа, никто не любит работодателей. Все уклоняются от уплаты налогов, но сажают обычно того, кто первым предложил не платить. Что в таком случае может нас сделать свободными? Нас может сделать свободными разве что вера. Всех атеистов объединяет чаще всего религия. Религия, как правило, обслуживает спекулянтов и социалистов, поэтому нам остаётся разве что молиться и заботиться о бухгалтерии. Что-то подобное Фима – для друзей – Фома – думал каждый раз, когда случалось поначалу долго договариваться с заказчиками о встрече, а потом так же долго их ожидать. Для чего вообще договариваться? – думал он недовольно, – для чего уточнять адреса, сверять часы, нервничать? Никто не приходит вовремя, никто никуда не спешит, никто не держит слова. Дела ведутся абы как, деньги работают сами на себя, все мы в этом мире – брошенные и одинокие, всем нужна любовь, всем нужное внимание, всем нужна хорошая работа.

Фима держал небольшую сеть передвижных кофеен (ярко раскрашенные душегубки, стоящие под воротами университетов), плохо подготовленный персонал (студенты тех же душегубок, стоящие возле университетов и продающие коричневого цвета отраву), много работал, терпеть не мог безработных. В мире столько работы, – говорил подчинённым, – как при этом можно быть безработным? Подчинённые вместо этого часто увольнялись. Он даже не успевал запоминать их имена. Исчезали безымянными.

В этот раз место встречи назначили заказчики. Хороший ресторан, сказали по телефону, тихий, приятный, с утра там будет пусто. Фима знал, о чём речь, жил за два квартала оттуда. Время от времени проезжал мимо этого подозрительного заведения, видел владельца, ходившего по улице в розовом кимоно и говорившего при этом по дамскому мобильнику. Ну ладно, решил, пусть будет. Приехал заранее, припарковался. Ресторан оказался закрытым, открывался только через два часа. Фима перезвонил заказчикам. Ох, правда? – удивились те. Ну, подождите нас где-нибудь. Опаздываем. Но скоро будем. Фима оглянулся. Солнечный июль, пустая улица. Рядом спортивный бар. То, что нужно, подумал Фима. Он знал хозяев, знал бармена, бывал там несколько раз. Хозяин сидел за преднамеренное убийство (переехал брата жены, утверждал, что случайно: сначала сбил его в собственном дворе, потом вроде бы вернулся, чтобы оказать первую помощь, и переехал ещё раз), жена осуждённого тащила на себе бизнес и оплачивала услуги адвоката. Бар находился в холодном подвале. Центр, рядом с метро, на подходе к институтским корпусам, всегда куча студентов. Крашеные стены, на стенах две плазмы. На улице, под вывеской, – пиратский флаг. Публика пёстрая: студенты старших курсов, обучавшиеся во вторую смену, поэтому первую просиживали в баре, арабы, которых в другие бары не всегда пускали за их внешний вид, несколько местных алкоголиков, забредавших вечером, на второй тайм, поскольку пить два тайма подряд было для них неподъёмно по деньгам. Бармена звали Антон, он выполнял работу собственно бармена и официанта. Ну, и милицию вызывал в случае чего. Фима с ним здоровался, тот всегда молча кивал в ответ. Был неразговорчивый, никогда никуда не спешил, всё держал в памяти, всегда точный в расчётах и корректный в обращении с алкоголиками. Правда, странно одевался: в оранжевые футболки и зелёные джинсы, или в белые сорочки и короткие шорты, или в рваные свитеры и полосатые брюки. Ага, ну и носил серьги в обоих ушах. При этом редко брился и почти не улыбался. Посетители считали бармена пидором. Бармен был о них такого же мнения.

Фима вошёл, поздоровался с Антоном. Тот привычно кивнул в ответ. Чёрт, – подумал Фима, – он каждый раз так здоровается, будто хотел увидеть кого-то другого. В баре, несмотря на ранний час, было весело. В углу под плазмой сидели арабы. Похоже, не хватило денег на авиабилеты и поэтому летние каникулы решили пересидеть здесь, в подвале. Смотрели повтор вчерашнего футбола. На Фиму посмотрели враждебно – высокий, сутулый, костюм недорогой, аккуратный. Не очень умело, хотя и старательно завязан галстук. Новый телефон, старые механические часы. Рассмотрев, вернулись к футболу. Фима прилип к экрану вместе с ними, потом вспомнил, что вчера уже всё это смотрел, знает, чем закончится, направился к Антону, разговорился. Неожиданно с кухни вышла девушка. Длинные ноги, тёмные джинсы, белая блузка, мальчишеская стрижка. Крашенные в чёрное ногти. Поздоровалась с Фимой, как со старым приятелем, забрала у Антона стаканы с соком, понесла паре, сидевшей при выходе. Мужчина нервничал, видно, хотел курить, но курить нельзя, забрал у женщины мобильный, начал что-то записывать. Писал медленно – на руке не доставало одного пальца. Женщина напротив тоже нервничала, с пальцами у неё был порядок. Девушка оставила им сок, уже собралась уходить когда человек за столом легко придержал её, сказал пару слов. Она кивнула в ответ, взяла на соседнем столике пульт, уменьшила звук на плазме. Арабы нервно загалдели, она вернулась и что-то тихо им ответила. Арабы вмиг замолчали. Как она с ними! – подумал Фима.

– Откуда она? – спросил.

– Официантка, – неохотно объяснил Антон. – Оля зовут. Неделю как взяли. Сам не успеваю.

Перезвонили заказчики. Спросили, где он. В баре, объяснил Фима, смотрю футбол. Какой счёт? – спросили зказчики. Финальный или на этот момент? – переспросил он. Послушайте, сказали заказчики, мы тут застряли перед мостом. Как до вас добираться? Фима начал объяснять, но тут подоша Оля. Ты что? – сказала Фиме. – Там же ремонт, им нужно влево, на проспект, там вверх, потом направо. Дай сюда, – сказала, забирая у Фимы телефон. Быстро всё объяснила, вспомнила несколько улиц, назвала несколько магазинов, которые нужно проехать, школу, военкомат. Отдала телефон, подошла к арабам, долго с ними о чём-то говорила. Арабы смотрели на неё встревоженно, но вели себя тихо. Фиму удивляло её спокойствие, он привык, что работа официантки, как правило, связана с истериками. Арабы, похоже, её чем-то загружали, тогда она едва заметно коснулась ладонью плеча одного – и тот сразу замолчал. Наклонилась ко второму, что-то переспрашивая, он начал возражать и оправдываться. Другие, не замечая, что за ними наблюдают, метали гром и молнии, высекали из озона искры, глядя ей в лицо, ловя её руки, слушая её колкости.

Минут через пятнадцять снова перезвонили заказчики. Всё, сказали, всё отменяется. Выяснилось, что на мосту в кого-то въехали, сейчас стоят, ожидают ГАИ. Извинились, ещё раз поинтересовались счётом. Фима попрощался с Антоном, подождал, пока подойдёт Оля, хотел ей что-то сказать, но растерялся, не нашёл нужных слов, лишь протянул руку, как на деловой встрече. Она засмеялась, стиснула ему ладонь, и он, не сдержавшись неуклюже, но чисто по-дружески, не выходя из-за стола, обнял её, легко проведя рукой по спине. И когда выяснилось, что белья она под блузкой не носит, Фима совсем растерялся и как-то поспешно выскочил во двор. Сел. Подождал. Набрал Антона.

– Эта официантка, – сказал, – Оля – кто она?

– Ты далеко? – переспросил его Антон после паузы.

Через минуту вышел, сел рядом, осторожно закрыв дверь.

– Курить есть? – спросил Фима.

– Бросил, – оправдываясь, ответил Антон. – Жвачку жую. Не помогает. Будешь?

Антон с отвращением посмотрел на жвачку, махнул рукой, давай, мол.

– Ну, значит, Оля, – начал, сосредоточенно разжёвывая свой стиморол. Со стороны выглядело, будто он пережёвывает каждое слово. – Короче, она проституткой работала. Было такое.

– А ты откуда знаешь? – зажевал в ответ Фима.

– Так она в соседнем подъезде живёт, – объяснил Антон. – Я её сто лет знаю. Я её сюда и привёл. Думаешь, много желающих тут сидеть?

– Ну, а что ж она ушла из проституток?

– Откуда я знаю? Проститутки – они как боксёры, карьера у них яркая, но короткая.

– Я понял, – ответил Фима.

Открыл окно. Выстрелил стиморолом в воздух. Антон тоже открыл, тоже выстрелил. Молча пожали друг другу руки, разошлись.

Разве так уж плохо быть проституткой? Разве такое уж это жизненное поражение? – думал Фима, возвращаясь к себе. – Что нас отталкивает от этих женщин? Общественное пренебрежение? Работников прокуратуры общество презирает ещё больше. Если подумать, – говорил он себе, – кто вообще идёт в проституки? Люди трудной судьбы, противоречивого жизненного пути. Покинутые влюблённые, преданные невесты, нелюбимые дети. Студентки, лишённые семейной поддержки. Работницы, выброшенные из швейных цехов. Матери-одиночки, женщины-алкоголики, сироты, пришлые и вдовы. Становятся вдовы проститутками? Вероятно, что становятся – чем им ещё заниматься? И кто я такой, чтобы их осуждать? Какие у меня основания думать о них плохо? Более того, подозреваю, что большинство из них живёт жизнью куда более интересной, чем моя, более насыщенной, наполненной приключениями и опасностями. Несомненно, в проститутки идут женщины, нуждающиеся в любви. Несомненно. Только так. Женщины, способные делиться нежностью, способные вызывать ревность и обрывать депрессию. Уверен, что среди проституток часто встречаются натуры образованные и начитанные, выражающие таким необычным способом своё восхищение перед миром, прибегающие к нему для более глубокого и полного познания. Ясно, что большинство из них постигли тайны психологии и медицины, способны снимать усталость и возвращать память, большинство из них носит шёлковое белье или пирсинг в самых неожиданных местах. Все они влюблены в музыку и в свою работу, все они владеют искусством эти занятия соединять. Вечерами они слетаются в свои комнаты, легко и весело накладывают дорогой макияж, надевают маски и украшения, расстилают красные простыни в ожидании смелых и щедрых мужчин. Открывают окна и впускают в помещение зелёные круглые луны, серебрящие их кожу и делающие зубы белыми, как колотый фарфор. Они курят в комнате травы, чтобы мужчинам потом снились леса и чёрные реки с неизвестными городами, они не спят ночью и засыпают днём, как вампиры. Утром собираются на террасах, обвитых виноградом, и говорят о пении и астрономии, находят на чёрных полотнищах предрассветного неба созвездия, наблюдают за птицами, предсказывают погоду на ближайшие дни, потягивая сладкий ром. Потом расходятся по домам, набирают полные ванны холодной воды, лежат в них часами, и колени их светятся в темной воде, как луны.

На следующее утро он снова приехал. Долго завязывал праздничный галстук, едва при этом не удушился. Припарковался под пиратским флагом, набрал Антона. Тот выскочил озабоченный и мрачный. Молча пожал руку, взял предложенный стиморол.

– На месте? – спросил Фима.

– На месте, – ответил Антон.

– Я зайду?

Антон сосредоточенно жевал.

– Слушай, – сказал, помолчавши, – оно тебе надо?

– А что такое? – не понял Фима.

– Для чего тебе?

– Для равновесия, – объяснил Фима.

Антон молча вылез, хлопнув дверцами. Фима посидел, подождал, вылез вслед. В баре было пусто. Он кивнул Антону, тот раздражённо отвернулся. Выбрал место напротив барной стойки. Показывали тот же футбол, что и вчера. Фима подумал, что за три дня смог выучить составы команд. Но смотрел на экран с неподдельным интересом. Оля выбежала минут через десять. О чём-то пошепталась с барменом, снова пропала, даже не посмотрев в зал. Фима занервничал. Смотрел матч, с отчаянием ожидая нулевой ничьей.

Через какое-то время она вышла. Спросила, что он будет пить. Фима растерялся. Что бы ей сказать? – подумал. Что-то заказал, чем-то поинтересовался, невольно пошарил по карманам.

– Что там? – спросила.

– Трубу посеял, – недовольно ответил Фима.

– Давай тебя наберу.

Оля достала разбитую и перемотанную скотчем нокиа. Фима продиктовал, она набрала. Подождали. На баре Антон со скрипом протирал посуду. Фима смущённо что-то сказал на прощание, выходя, махнул Антону, даже не стал ждать ответа. Да и не было никакого ответа. Труба лежала в фиате, на полу, под рулём Фима поднял, посмотрел входной, набрал её номер.

– Ты сегодня когда заканчиваешь? – спросил.

– А что? – она даже не удивилась.

– Давай заеду за тобой?

– Ну, заезжай, – легко согласилась Оля.

Он хотел что-то добавить. Но что тут можно добавить.

В июле эти пустые здания кажутся особенно запущенными. Трава на подоконниках теряет свежесть, сухо показывая направление утренних воздушных потоков. Деревьям у подъездов не хватает влаги. Горький запах битого камня, солнечная липкая паутина, уличные псы – чувствительные и медленные, как беременные женщины, июль удлиняет тени и выжигает краски, долгие вечера наступают внезапно и неожиданно, старые мужчины сидят в тихих дворах, залитых вечерним светом, кожа их становится тёплой, морщины делаются глубокими, лето переваливает на другую сторону города и заливает светом на противоположном берегу красную кирпичную кладку старых складов и заводских проходных. Солнце плывёт по течению, как сброшенный с моста квартирный вор, горизонт до глубокой ночи полыхает вспышками. В конце июля умирают старые безработные в своих захламленых жилищах, поскольку вся любовь этих дней достаётся молодым. Девушки изнемогают от жары, спускаются к воде, держатся её прохлады, остерегаются прибрежной зелени. Улицы особенно звонки, каждый неосторожный шаг и случайный возглас тревожат голубей на крышах и разомлевших от солнца бездомных, живуших летом в покинутых, разбомбленных помещениях. Хочется говорить тихо, чтобы тебя никто не услышал, а услышав – не понял.

Он еще не успел припарковаться, как Оля уже поднялась по лестнице наверх. Увидела его фиат, села на переднее сиденье. Фима потянулся целоваться, она сухо коснулась его выбритой щеки. Всё как меж старыми друзьями. Или между мужем и женой, решившими расстаться. На ней было короткое платье. Ноги её от этого казались еще длиннее. Она всё время поправляла причёску, щурясь от вечернего солнца.

– Курить можно? – спросила.

– Я бросил, – ответил Фима.

– Молодец, – ответила на это Оля, достала сигареты и закурила. Посмотрела на его расстроенное лицо, скептически хмыкнула, опустила со своей стороны стекло.

– Куда поедем? – Фима справился-таки со своим волнением и взялся за дело.

– Да никуда, – ответила Оля. – Давай тут постоим.

– Тут? – не понял Фима. – Ну давай.

– Ты чего хотел то? – спросила Оля, даже не посмотрев в его сторону.

– Просто поговорить хотел, – ответил Фима.

– Хорошо, – согласилась она, – говори.

И отвернулась к окну.

Обижается, понял Фима. Возможно, Антон ей всё рассказал. Возможно, она догадывается, что я про всё знаю. Возможно, думает, что отношусь к ней, как к бывшей проститутке. Возможно, это её угнетает. На самом деле, это свинство с моей стороны – играть на её прошлом, извлекать пользу из её ошибок. Она давно начала новую жизнь, а тут я. Ясно, что это её обижает. В любом случае нельзя ей говорить, что я про всё знаю. Даже намёками, даже шутками. Нужно, чтобы она успокоилась, чтобы поняла, что я не собираюсь её шантажировать. Лучше говорить про что-то нейтральное.

– Расскажи о себе, – попросил Фима. – Чем ты интересовалась в детстве? Мальчиками?

Чёрт, – подумал, – сейчас она меня пошлёт.

– Химией, – ответила Оля.

– Химией? – удивился Фима. – Понимаю: формулы, колбы, кислоты. Много у тебя друзей было?

Чёрт! – снова спохватился.

– Да, – ответила на это Оля, – у нас целый кружок был.

– И чем вы там занимались? – поинтересовался Фима. – Правда химией?

Чёрт! Чёрт!

– Мы ставили опыты.

– Экспериментировали вместе?

!!!!!!!!!!

– Мы все, – сказала вдруг Оля, – были влюблены в химика. Он был старый и красивый. Тебе нравятся старые мужчины?

– Старые? Ты что! – не в тему ответил Фима, судорожно думая, о чём говорить дальше.

– У него были красивые пальцы, – не дала ему продолжить Оля. – Когда он касался меня, мне становилось холодно. А потом я вся начинала гореть.

– Он трогал тебя? – не понял Фима.

– Да, – подтвердила она, – Мне было пятнадцать. Мне хотелось узнать о всех тайнах жизни. Почувствовать всю сладость этого мира. Поэтому я выбрала именно его – взрослого и опытного, с красивыми пальцами. Он был моим первым мужчиной.

– Как это? – не сразу понял Фима.

– В плане секса, – повернулась к нему Оля. – У нас с ним это случилось просто в классе после уроков. На мне была совсем короткая форма, ему даже не пришлось меня раздевать.

Она достала новую сигарету.

– А потом? – Фима с трудом проглотил слюну и ослабил узел галстука.

– А потом он умер, – охотно объяснила Оля. – Не сразу, конечно, не после нашего с ним секса. Где-то через год. Сердце. Мы всем классом ходили на похороны. У него осталась красивая вдова. Чуть полноватая, но в целом ничего для своего возраста. Подкинешь меня домой? – спросила неожиданно.

По дороге они молчали. Но и дорога была короткой.

Вдовы, думал Фима, вдовы – эти наверняка. Вдовам туда прямая дорога, там их ждут с распростёртыми объятьями. Вдовы – наилучшие любовницы. Самые выносливые. Самые неспокойные. Его первой женщиной была вдова. Знакомая родителей. Кандидат наук. Большинство знакомых его родителей были кандидатами наук. В детстве Фима был уверен, что кандидаты наук составляют большинство населения этого города. А доценты составляют его меньшинство. Хотя доцентов среди их знакомых тоже хватало. У них была солидная семья, Фима рос в порядочном окружении. В принципе, имея такое число знакомых кандидатов, трудно было переспать в первый раз с кем-то другим. Вдова сама проявила инициативу, предложила дружбу, обещала протекцию при поступлении, давала консультации. Одна из консультаций у неё дома завершилась быстрым сексом. Фима не сопротивлялся. Пусть будет кандидат – подумал. Потом она на самом деле помогла при поступлении, хотя между ними больше ничего не было. Надеюсь, ей не понравилось, – думал Фима. Но со вдовами после этого вёл себя осторожно. Со вдовами никогда не знаешь, как получится, – размышлял он, покуривая на балконе и разглядывая золотые огни в старых домах за рекой. Со вдовами он стал осторожен настолько, что, даже начав собственное дело, старался брать на работу только замужних. Желательно среднего возраста. Желательно с золотыми зубами. Это дисциплинировало.

Ночью он написал ей сообщение. Типа того, что когда над улицами в липком воздухе носятся демоны и дым на кухнях сгущается, пахнет маком и шоколадом, он, как старый потрёпанный пират, всматривается в сиреневой ночи в огни её дома и чувствует своим острым крысиным нюхом, как нежно пахнет её кожа, чувствует, как она легко проваливается в свои сновидения, будто в хрупкий и невесомый рождественский снег, и пока кристаллы льда запекаются на её губах, он несёт свою вахту, охраняя её покой и разгоняя демонов своими кубинскими сигаретами. Перечитал, подумал, что про мак – лишнее. Решил сообщение удалить. Нажал на что-то не то, эсэмэс таки оправилось ей. Стоял и со страхом ждал: ответит или нет. Где-то в четыре утра, когда последние демоны растаяли в предрассветных сумерках, телефон сел.

Она перезвонила сама, после обеда.

– А что ты там про шоколад писал? – понтересовалась.

Фима начал оправдываться, сочинять путаную таинственную историю про события минувшей ночи, про подозрительных знакомых и их семейные проблемы, про поздние звонки и ночные истерики, про бесполезные попытки всех успокоить и примирить, про вызовы такси и поездки через ночной город, про открытые угрозы и торжественные заверения. Шоколаду в этой истории места откровенно не было, он совсем запутался и просто предложил встретиться.

У грузин, куда они пришли, она поздоровалась с официантом, тот узнал её, весело отозвался, важно кивнул Фиме. Сразу начал что-то советовать, от чего-то отговаривать. Фима специально оделся неофициально, то есть в летнюю сорочку и светлые брюки, и без галстука чувствовал себя неуверенно – как пёс, которого впервые на ночь спустили с цепи. Больше всего ему хотелось назад – на цепь. Откуда он её знает? – думал, подозрительно посматривая на официанта. Это как-то связано с прошлым? Сколько мужчин осталось в этом её прошлом? Она что, со всеми ними будет здороваться? Фима нервничал и как-то неожиданно для самого себя напился. Олю это обрадовало, молодец, говорила, пей, тебе так лучше. Он пил, но бдительности не терял, главное, повторял себе, не проговориться – не дать ей понять, главное – без намёков. Сначала заговорил про работу, назвал заказчиков продажными суками, прикусил язык, перешёл на политику, рассказал историю про депутатов от партии власти, которые пользуются услугами мальчиков по вызову, снова оборвал себя на полуслове, вспомнил криминальную хронику, случай с закрытой сауной, в которой накрыли священников, но тут даже она попросила его замолчать. В конце концов перешёл на новости спорта. Посмотрел на официанта, сказал, что тот, очевидно, бывший боксёр – такой у него кривой нос. Так и есть, – подтвердила Оля, – он боксёр. А откуда ты его знаешь? – не утерпел-таки Фима. Будь что будет, плыл он по алкогольному туману, но я должен это знать. Ну как откуда? – ответила Оля. – Он к нам в бар ходит. За Манчестер болеет. Странно, правда? Он приходит ко мне, я прихожу к нему. Такое впечатление, что вся публика ресторанов – это официанты из других заведений. Тебе нравятся официанты?

– Официантки, – ответил Фима торопливо. – Официантки нравятся.

– О, – подхватила Оля, – мне тоже официантки нравятся. У меня была когда-то одна официантка. Звали её Кирой, она жила на Тракторном, занималась йогой, могла долго не дышать. Долго-долго. Ты уже думаешь: всё, пора вызывать скорую, вставать, одеваться, бежать за милицией. И тут она выдыхает. Я тогда чувствовала грусть и пустоту, мне было восемнадцать, и жизнь казалась мне невыносимой. Как раз в то время я с ней и познакомилась Хочешь, тебя познакомлю?

– Хочу, – пьяно закивал головой Фима, – очень хочу.

– Познакомлю, – пообещала Олля. – Прямо теперь, хочешь?

– Хочу, – снова согласился он и выпил остатки грузинского красного прямо из бутылки.

Он хотел познакомиться со всеми её подружками, увидеть всех её мужчин, посмотреть в глаза всем её знакомым, хотел обниматься с боксёрами и меряться силами с борцами, биться на ножах с барменами и играть в кости с парковщиками. Хотел выведать у её подружек, как они убеждали её, что обещали. Хотел расспросить её мужчин, как она выглядела раньше, без этой мальчишеской причёски, какого на самом деле цвета её волосы, как она выглядит по утрам, без всей этой чёрной краски, что она говорит со сна, после всего того, что было ночью, как она заговаривает, приходя в себя после сладкой истомы, после молчания. Хотел переговорить с её школьными учителями, хотел, чтобы они рассказали ему о её способностях, о её поведении, о её увлечениях химией и спортом, о цвете и крое её формы. Хотел выпить с её учителем труда и найти взаимопонимание с учителем истории, хотел посмотреть в глаза завучу и расцеловать классную руководительницу, хотел оказаться в её жизни, оказаться рядом с нею, так близко, чтобы слышать, как кровь переливается под её кожей. Хотел приобщиться ко всем её секретам, ко всем загадкам, хранимым её памятью, хотел знать назубок все её бесчисленные истории, хотел исправлять её ошибки, развеивать её сомнения, стать частью того, что с ней происходило, открыть для себя её жизнь, как найденный в чужом доме чемодан, сидеть и перебирать драгоценные свидетельства чужих переживаний и чужого смеха. Хотел всем управлять, хотел иметь ко всему отношение.

На улице она долго отговаривала его от автомобильной прогулки за город. В конце концов он согласился. Хорошо, сказал, так что там твои официантки? Сначала они остановились у турок напротив. Там он подтягивал бесконечную любовную песню какой-то толстой, усатой, сверкающей деве на экране и старался всучить чаевые кому-то из посетителей. Посетители были исключительно турками, разобраться, кто из них – работник, а кто клиент, было не так просто. Потом Оля потащила его по разным подозрительынм местам. Они заглядывали во все дыры и подвалы, которые она могла вспомнить, побывали, ясное дело, у арабов, заглянули, само собой, к вьетнамцам, братались с работниками макдональдса, давно к такому привыкшими, пили на брудершафт с работниками тубдиспансера, тщетно пытались заказать шампанское в сауне «Здоровье», вспоминали детство в подвале напротив синагоги, пробовали найти девушек по вызову в детском кафе. Именно там он перевернул себе на колени молочный коктейль и долго замачивал пятна горным бальзамом. Просил записать продавцов пиццы свои адреса, ловил коньячные испарения у грузин, к которым они снова вернулись, так как на тот момент всё было закрыто. Уже там появилась живая музика, и он танцевал ирландские народные танцы, мешая официантам и вызывая у неё восторг.

А где-то около полуночи они оказались возле его дома, и он твёрдо, как ему казалось, сказал: ты никуда не пойдёшь, ты должна остаться у меня. Только так. Сказал это так твёрдо и убедительно, что она не стала возражать, хорошо, ответила, так и будет, иди вперёд и показывай дорогу, а то уже сил моих нет тащить тебя. Он развернулся и пошёл, с трудом ориентируясь в июльской темноте и слушая шёпоты в своей голове. А чтобы она не потеряла его и не отстала, всё время говорил, говорил – чтобы она шла на его голос, чтобы двигалась за ним, чтобы не оставалась сама, посреди ночи. Говорил, что хочет увидеть подружек её мужчин, биться с боксёрами и ломать кости парковщикам. Говорил, что обязательно узнает, с кем её подружки идут в постель, и дознается, что им за это пообещали. Говорил, что знает всё про чёрную краску мальчишеских причёсок и усталость школьных учителей, намекал, что от него не скроешь манеры и поведение, утверждал, что обязательно должен поцеловаться с учителем труда и выпить с классной руководительницей. Угрожающе намекал про текущую слишком близко кровь, скептически отзывался о своих многочисленных историях. В конце завёл речь о набитых богатством чемоданах в чужих домах, требовал принести их ему прямо сейчас, не мог успокоиться с этими чемоданами, говорил о них со смехом и болью. Говорил и думал: главное – не оглядываться, главное – не замолкать, пока я буду идти и говорить, она будет идти за моим смехом, пока мне будет что сказать, она будет вынуждена слушать до конца, она дойдет до конца и дослушает до конца и останется со мной этой ночью. Ведь должна же она узнать, чем всё это закончится, должна же дождаться развязки. Главное – говорить и не останавливаться. Он более-менее твёрдо подошёл к подъезду, чересчур широко распахнул двери, довольно беззаботно ступил в темноту. Тяжело поднимался по лестнице, медленно подбирал ключи, предусмотрительно не включал свет. Говоря и не оглядываясь, прошёл по коридору, сбросил обувь, вошёл в комнату, стянул с себя сорочку, завалился в постель.

Она постояла внизу, на улице, подождала. Услышав, как скрипнули двери его жилья, успокоилась, ушла.

Фома

Он проснулся рано. В собственной кровати. Нашёл в кармане рекламу из макдональдса. Удивился. Кожа его отдавала горным бальзамом, футболка была перемазана соевым соусом. Перезвонили с работы, сказали, что заказчики хотят встретиться. Он подумал, решил встречу перенести. Потом подумал и решил ничего не переносить. Но посмотрел на футболку и всё-таки перенёс.

Оля начала писать где-то под обед, когда ему стало лучше. Про какие чемоданы ты говорил? – спрашивала. С тобой всё в порядке? Ты никого не ограбил? Кажется, нет, – ответил он, – хотя всё может быть. Ты напугал меня этими чемоданами, – написала она снова, – я сидела на терассе, обвитой виноградом, говорила с подружками о пении и астрономии, наблюдала за птицами и всё не могла заснуть. Даже ром не помог.

Какая интересная и таинственная у неё жизнь, думал он, медленно приходя в себя, сколько всего неожиданного и загадочного происходит с ней каждую ночь. Как она живёт? Кто её друзья? Сколько у неё знакомых? Ей, наверное, легко с ними, они любят её, им всегда есть про что поговорить. Собравшись, они вспоминают путешествия и приключения, безумные вечера и ночные ласки, морские побережья и сырые подземелья городов. Они рассуждают о любви и измене, показывают новые украшения и рассказывают о последниих подвигах, их карманы набиты банкнотами и железнодорожными билетами, они всегда готовы сорваться с места и раствориться в пространстве, мчаться навстречу солнцу, бежать от усталости и разочарований. Как бы мне хотелось всё это иметь, горько думал он, как бы мне хотелось жить, как она: легко, непринуждённо и затейливо. Ни от кого не зависеть. Ни в чем себе не отказывать. Иметь дело с любовью, иметь дело со страстью. Что я видел в своей жизни? Разве мне когда-нибудь приходилось переживать смертельную опасность? Разве мне случалось когда-нибудь переживать сумасшедшую влюблённость? Я даже не спал ни с одной официанткой! С дочерью директора ресторана спал, а с официантками – ни одного разу!

Дочка директора ресторана была его первой женой. Случилось это как-то само собой: познакомились у кого-то на свадьбе, потом сходили вместе к кому-то на поминки, были у кого-то на дне рождения, встречали с кем-то Новый год. Где-то переспали, как-то привыкли друг к другу. Она предложила пожениться, он не возражал. Её отец подарил ему фольксваген. Честно говоря, была бы возможность, он взял бы один фольксваген. Жаль, что после развода пришлось его вернуть.

На следующий день, после обеда, он вытащил её за город. Рассказывал о работе, вспоминал смешные случаи из прошлого, сам и смеялся. Около восьми она попросила отвезти её домой. На выходных он пригласил её к себе. Она отказалась, предложила просто где-то посидеть. Он снова что-то рассказывал, пытался её разговорить. Она рассеянно отвечала, иногда не совсем его понимала, однако слушала с уважением. На следующей неделе было много работы – он освобождался обычно около девяти, набирал её, она отвечала, что сегодня не может, встречается с друзьями, едет к подружке, ждёт знакомых. Договорились встретиться в пятницу. Встретились. Он долго ей что-то плёл, путанно объяснял какие-то простые, как ему казалось, вещи, страстно в чём-то убеждал, упрямо что-то повторял. Ну, хорошо, – согласилась она, – пошли к тебе. Покажешь свои чемоданы.

Пить она отказалась, и что надо было в таких случаях делать, он не знал. Она спросила про работу, он начал рассказывать, но и сам понял, насколько печально всё это звучит. Напрасно я её сюда привёл, думал, всё больше нервничая, выгляжу теперь идиотом. И веду себя, как идиот. И уже лихорадочно думал, что бы такое придумать, что предложить, чтобы она согласилась отсюда уйти, куда её повести, чем заполнить время. Оля подошла к полке с книгами, достала что-то приключенческое.

– У тебя есть дети? – спросила.

– Дети? – удивился он. – Нет, детей нет.

– Почему? – поинтересовалась она.

– Не знаю, – растерялся Фима. – Никто не хотел, я сам не подумал. Как-то так. Ты про книги спрашиваешь? – догадался он. – Это мои, детские. Давно хотел выбросить, мама попросила оставить. В своё время их не так просто было достать.

– Я знаю, – ответила Оля, – мои родители тоже читали эти книжки. Так, должно быть, правильно? Мужчины с детства должны привыкать к плохой литературе, поскольку именно она учит их быть настоящими мужчинами.

Взяла книгу, села с ней на пол. Он сел рядом. В детстве, сказала Оля, меня это волновало. Я думала: надо же, они все читают одни и те же книги. Может, это не просто так, может, я много чего просто не могу понять, пока тоже не прочитаю их. Хотя, прочитав, всё равно ничего не поняла. Зато потом, общаясь с ними со всеми, наблюдая за их взрослением, имея с ними дело, влюбляясь в них, я всегда находила что-то из этих книг – в разговорах, в поведении, в глупостях, что они делали. Не так много вещей нас объединяет. Точно, соглашался он, не так много. Даже книги, которые мы читали, объединяют не всегда. Вот у меня, начал рассказывать он, никогда не было друзей. Я дружил с теми, кого советовали родители. Когда мы с ними оставались одни, нам не о чем было говорить. Сидели, разглядывали рыбок в аквариуме. И никакие книги нас не объединяли. А вот у меня, подхватила она тоже начала рассказывать про рыбок. И про других животных, которых они находили на улицах и тянули в дом. И про родителей, которые выбрасывали на улицу всех этих псов, ёжиков и камышовых котов, доводя детей до слёз и уныния. И о своих старших, первыми уходивших из дому и начинавших жить взрослой жизнью. И о том, как ей хотелось быть на них похожей, как её очаровывали ритмы и механизмы их жизнедеятельности, их независимость, их самостоятельность. И о личных проблемах подружек, и о мужских проблемах друзей, и о сложной системе семейных отношений, и о запутанных принципах любовных треугольников. Время подходило к трём ночи, Фима держался, как мог, но после того, как она заговорила о треугольниках, молча забрал у неё из рук книгу и так же молча начал стягивать с неё футболку. Она удивилась и сделала попытку подняться, но он держал её за руки и тянул к себе. Ну, что ты? – попросила она. – Не надо. Но его это лишь подтолкнуло. Главное – не останавливаться, в какой раз подумал он и снова решительно взялся за футболку. Она ещё пробовала что-то возразить, мягко его оттолкнула, но когда ткань под его рукой затрещала, не сдержалась и засадила ему коленом между ног. Фима отчаянно вскрикнул и свалился на пол. Она отползла назад, тяжело дыша и поправляя свою мальчишескую причёску. Постепенно успокоилась. Он тоже затих, лежал, не решаясь подняться.

– Ты как? – спросила она хрипло.

– Нормально, – ответил Фима, не вставая.

– Извини, не хотела так сильно, – заверила она.

– Ничего, – ответил он, держась за травмированное место, – бывает.

– Я пойду? – спросила она.

– Давай отвезу тебя, – предложил Фима.

– Дойду, – заверила она. – Ты точно в порядке?

Он бодро поднял руку, мол, всё нормально, бывает хуже. Когда она уже выходила, повернулся и спросил:

– Понишь, ты писала мне про пение и астрономию?

– Про какую астрономию? – не поняла Оля.

– Не знаю. Просто про астрономию. Про ром, про птиц.

– Что ты сочиняешь? – рассмеялась она. – Давай, выздоравливай. Завтра позвоню.

Он ожидал с утра, проснувшись. Ждал, приехав в офис. Не выдержал, набрал её. Она не ответила. Через полчаса набрал ещё раз. Потом начал писать. Потом снова звонил. Психонул, не выдержал, решил съездить, поговорить. Не осмелился войти, набрал Антона.

– Сейчас выйду, – коротко ответил тот.

Вышел через пять минут, сел на переднее сиденье, дверцы не закрывал, смотрел на пиратский флаг, будто остерегаясь, что кто-то выйдет оттуда незамечанным.

– Короче, её сегодня не было, – заговорил Антон, даже не глядя на него. – Думаю, у неё с братом снова проблемы.

– Что за проблемы? – не понял Фима.

– Короче, – сказал Антон, помолчав. – Есть у неё брат. Редкостный мудак. Мамы у них разные, они брат и сестра по отцу. Жил где-то на Севере, вернулся лет пять назад, когда её старики умерли. Типа старший брат, родная кровь. Прессует её по-страшному. Ему наговорили про неё разного, он её теперь из дому не выпускает. Она вчера была у тебя?

– Ну, – не осмелился возразить Фима.

– Ну, вот он её теперь и не пускает никуда.

– Она же не маленький ребёнок, – удивился Фима.

– Ты б его видел, – ответил на это Антон. – У него на коже живого места нет – вся в рубцах. И волос совсем нет – ни на голове, ни на теле.

– Ты спал с ним, что-ли? – раздражённо выпалил Фима.

– Я с нею спал, – объяснил Антон.

– Как это? – не понял Фима.

– Ну, ты что, не понимаешь? – объяснил ему Антон. – Я с нею спал. Она мне вообще нравилась. Проститутка? Хуй с ним, у меня половина одноклассниц проститутками стали. При этом другая половина им завидует. Я за ней уже в старших классах бегал. Я спортом занимался, чтобы она обратила на меня внимание.

– Знаю, она боксёров любит.

– Каких боксёров? – обиделся Антон. – Это брат её любит боксёров. Да ладно, что я тебе рассказываю. Одним словом, она мне всегда нравилась. А когда у нас с ней всё в конце концов вышло, вернулся её брат.

– И что?

– И что? Сломал мне нос. Смотри, – Антон повернулся в профиль. – У меня даже перегородка повреждена.

Антон с утра, очевидно, побрился. Но, видно, спешил. Или просто привык делать это не очень внимательно: на шее были порезы. На челюсти темнели волоски. Воротник сорочки несвежий, серьга в ухе потемнела от времени. Больше всего ему, наверное, хотелось забиться под барную стойку и никого к себе не подпускать. Подождёт, – злорадно подумал Фима.

– У тебя есть его номер? – спросил.

– Откуда?

– Знаешь, где он может быть?

– Ну где, – неохотно ответил Антон. – У себя, в гаражах. Тут, за рекой, – показал он вниз, – есть гаражи, знаешь?

– Ну.

– У него там станция техобслуживания. Увидишь прибитый к стене собачий череп – это его место. Только для чего это тебе?

Фима не ответил. Антон подождал. Из бара кто-то выглянул – перепуганный взгляд, нечёсаные волосы, смуглая кожа. Антон сорвался, кивнул на прощание, исчез за дверями. Фима оставил машину, спустился по улице, перешел мост, обошёл заводской забор, вышел на гаражи.

Глина, было много глины, будто тут должны были что-то выжигать на огне. Будто тут никогда ничего не росло и ночами сюда приходили мёртвые, утоляя голод сухими глиняными комьями. Чёрные покрышки, вкопанные вдоль дороги, бесконечная белая кирпичная стена, густо исписанная библейскими изречениями – под ногами рассыпалась глина, над головой полыхало солнце, в траве лежали газеты и мёртвые коты, пахло адом и речной водой. Въезд был перекрыт ржавым шлагбаумом, рядом стояла будка вахтёра – треснутое стекло, календарики, открытки, перемотанный изоляционной лентой кусок шланга, приоткрытые двери, чёрная кровь, въевшаяся в цементный пол. Вахтёра не было. Фима покрутился, заглянул внутрь. Вахтёр много курил, ясное дело, дешевые сигареты, понятно, не выходя на улицу. Одежда его, наверно, уже не отстирывалась от табака. Разбитая дорога вела вперёд, слева и справа тянулись ряды белых кирпичных гаражей. Фима подумал и пошёл налево. Шёл вдоль металлических дверей, рассматривал тяжёлые навесные замки. Кое-где под стеной лежал металлолом, иногда по небу пролетали перепуганные чем-то птицы. Не было никого, повсюду стояла тишина, и делалось от всего этого гадко и худо. Фима прошёл до конца, упёрся в кирпичный забор, свернул направо, вышел в следующий ряд, увидел боковую улочку, свернул туда. Снова прошёл до конца, снова свернул направо. Гаражи тянулись бесконечно и безнадёжно. Где они все? – подумал он. – Должен же здесь кто-то быть. Остановился, прислушался. По выгоревшей траве пробегали ящерицы, под шиферными крышами шуршали ласточки, ветер противно подвывал в отверстиях и полостях валяющихся вокруг металлических деталей, словно оповещая сонный город о приближении невидимого врага. Внезапно далеко впереди мелькнуло что-то цветное. Фима рванул, успел заметить, как за угол торопливо свернул кто-то в пёстрой рубашке. Фима добежал до угла, перебежал в соседний ряд, снова успел заметить спину незнакомца. Тот быстро шёл вдоль гаражей, в яркой пляжной сорочке, серых брюках и тапочках на босу ногу. В руках держал что-то тяжёлое, металлическое. Фима было успокоился и думал быстро нагнать незнакомца, но человек резко нырнул в боковой проход. Фима снова панически рванул вперёд. Добежал, тоже повернул, помчался по узкому проходу, между высокими стенами, кроша начищенными туфлями битый кирпич, наступая на пустые пачки из-под сигарет и использованные презервативы. Мужчина впереди всё никак не становился ближе, каким-то образом ему удавалось всё время оставаться где-то впереди, светя развевающейся сорочкой и сбивая камни ногами. И как Фима ни ускорял ход, дистанция между ними не сокращалась. И тогда Фима решился.

– Эй! – крикнул он.

Голос в тишине треснул и раскололся. Незнакомец, между тем, услышал. Остановился, повернулся. Фима подумал и решительно направился вперёд. И тогда незнакомец бросился бежать. Тишина наполнилась тяжёлым топотом. Мужчина добежал до стены, на перекрёстке засуетился, не зная, куда ему дальше, прыгнул влево и исчез за углом. Фима слышал, как отдаляются его шаги. Добежал до угла. Незнакомца не было. Фима побежал дальше, минуя новые ряды гаражей и каждый раз надеясь увидеть человека в пёстром. Но тот бесследно исчез, будто не он тут только что испуганно останавливался, будто не он метался на перекрёстке. Фима тяжело дышал, но продолжал упорно бежать вперёд, стремясь во что бы то ни стало найти незнакомца, остановить его, расспросить наконец, что у них тут происходит. В какой-то момент почувствовал, что проход между гаражами едва заметно забирает влево и что он вот уже какое-то время бежит по кругу. Думал остановиться и повернуть назад, как вдруг увидел в одном гараже полуоткрытую дверь. Отстановился, перевёл дыхание, подошел, заглянул внутрь.

В темноте пахло смазкой и палёной шерстью, солнечные лучи, обминая его со спины, рассыпались по красной лаковой поверхности легковушки. Была это копейка, честно отработавшая свой долгий век, но так и не заслужившая спокойной старости, что-то было в её прошлом такое, за что она искупала свою вину даже сейчас, после своей смерти. А что смерть её была жестокой, Фима понял сразу, как только увидел этот металлический фарш посреди гаража. Демоны в своё время схватили эту машину и долго играли ею в регби, перебрасывая из рук в руки, запуская её в раскалённое небо. Мятый металл, изорванный салон, чёрная обгоревшая резина, мелко перемолотое стекло – легковушка была похожа на тело христианского святого, замученного римскими легионерами. Фима пригляделся. За автомобилем висело войлочное покрывало. Невидимый сквозняк время от времени раскачивал его тяжёлое тёмное полотно, был там, вероятно, ещё какой-то невидимый проход. Стоит попробовать, подумал Фима. Обошёл покалеченную копейку, осторожно отвёл рукой войлочную завесу. И не ошибся: была там ещё одна комната, заваленная банками из-под краски и бутылками из-под лака. С оглядкой прошёл, заметил ещё одни двери, открыл их. Вошёл в следующее, заметно меньшее помещение. В углу стоял канцелярский стол, на нём лежали старые, пожелтевшие газеты. Прошёл внутрь, внимательно осмотрелся по сторонам. Ещё двери, почти незаметные, лишь пройма в стене темнела, как шрам. Фима подошёл, нажал на дверь плечом, она с трудом поддалась, заскрипела, открылась. В глаза ударил горячий густой солнечный свет. Фима ступил на улицу и прикрылся рукой от обжигающих до боли лучей. И сразу же почувствовал чьё-то дыхание. Отвел руку, но ослеплённые глаза отказывались хоть что-то различить. Присел, закрываясь от солца и предостерегающе выбросив вперёд руку. Переждал, всё так же ощущая чьё-то присутствие. Постепенно зрение возвращалось, в глазах запрыгали жёлтые круги и закружились чёрные планеты, выступили слёзы, сфокусировалась резкость. Фима поднялся. Прямо перед ним, на расстоянии двух шагов, тяжело дыша и высовывая сухие языки, стояли тёмные уличные псы, принюхиваясь и поскуливая от напряжения и жары. Двери за плечами, гулко ударившись ржавым металлом, прикрылись. Отступать было некуда. Псы смотрели на него пусто и отчаянно. Ближе не подходили, хотя и взглядов не отводили, готовые в любой миг кинуться и перегрызть ему горло. Старший, боевой и мускулистый, был серого цвета, с изуродованной шрамами мордой и тяжёлым, обсыпанным чёрными пятнами языком. Сразу за ним стояли двое молодых псов – похожих меж собой кривоватыми лапами с жёлтой жесткой шерстью. Эти выглядели ещё более грозно, и понятно было, что бросились б на него прямо сейчас, просто ждали команды от старшего. Чуть дальше, за их спинами, хищно прогибала хребет молодая сука с холодными клыками, с высоким загривком. Рядом с ней рычал совсем молодой щенок с крепкими для его возраста лапами, с красными пятнами на животе. А сбоку прихрамывал старый бродяга с перебитой передней правой, с отчаянием и злобой в глазах, со слюной, запёкшейся в уголках пасти, с колючками, въевшимися в разорванный нос. А совсем сзади стоял ещё один, молодой, блестящий и чёрный, чуть перепуганный, решительный, собранный, ещё не очень потрёпанный и изувеченный, однако уже сейчас готовый доказать старшим всю свою решительность, доказать ей, той, что стояла рядом, силу своих мышц, остроту своих резцов, серьёзность своих намерений. Она тоже это чувствовала, но не подавала виду, повернулась спиной к нему и рычала, нервно реагируя на каждое Фимино движение. Старший медленно повёл головой, замер и начал хрипло выдыхать всю свою чёрную агрессию. Фима понял, что это конец, что вот теперь всё, наверное, и начнётся, что старший дал знак своим, что дальше тянуть нет смысла – нужно просто порвать этого чужака, что посягнул на их территорию. И потянулся уже к Фиме, едва заметно процарапал лапами мёртвую глину, это конец, понял Фима, это настоящий конец, и отвести его невозможно, нужно просто принимать всё таким, как оно есть, то есть жестоким и несправедливым. Он посмотрел вожаку в глаза, чтобы смерть не застала его неожиданно. И вожак поймал этот его взгляд с уважением, но без малейшего послабления: всё должно быть так, как должно быть, каждый получает то, чего заслуживает, прощения не будет никому, исключения унижают. И когда Фима, стиснув зубы и кулаки и сделав полшага вперёд, приготовился почуять на горле солёный выдох собачьей пасти, откуда-то сбоку появилась женщиа. Она была высокого роста, с тёмным лицом, пожилого возраста, одета в синий мужской плащ, на ногах тяжёлые ботинки. В руках держала множество сумок и пакетов, волочила за собой по горячей глине. Набиты эти пакеты были старой одеждой и пустыми бутылками, выуженной из мусорок едой и устаревшей кухонной утварью – горшками, ножами, тарелками и ложками. Всё это тарахтело и перекатывалось, и сама она, казалось, тоже тарахтела всеми своими суставами, и пыль стояла там, где она проходила, и пахло от неё затхлым жильём, в котором умер старый человек. Она скользнула по Фиме пустым взглядом, будто и не видела его, будто его тут и не было вовсе. Псы насторожились и замерли. И продолжали рычать, и скалить пасти, но уже скорее по инерции, не желая отступить от жертвы, что так легкомысленно сунулась им в лапы.

– Бальтазар! – позвала женщина вожака, с изуродованной мордой.

Тот недовольно рыпнулся было в сторону Фимы, однако голос её подействовал на него удивительным образом: будто парализовал его уверенность, его злость. Отвернувшись от Фимы, Бальтазар потянулся мордой к женщине, она протянула ему свою иссохшую смуглую руку, погладила по голове. Потом тронулась вперёд. Стая последовала за ней, исчезая за углом и оставляя после себя запах сухой шерсти.

Под вечер она позвонила. Извинилась, договорилась о встрече. Он предложил приехать, забрать её прямо сейчас. Не надо, – ответила Оля, – завтра всё равно увидимся. Подумала, что мужчины никогда долго не задерживались в её жизни. Получалось так, что она сама обращала на них внимание, выделяла между другими. Касалась первой их ладоней, заглядывала первой в их глаза, запоминала их морщины, произносила их имена. Разрешала им оставаться рядом с собой. Познавала их привычки, поведение, прислушивалась к их словам, выслушивалала их рассказы о приключениях, победах и несчастьях, коротко, однако чётко обрывала их попытки узнать о ней больше, чем она хотела рассказать. Легко насмехалась над их храбростью, нежно смущалась от их доверчивости, жестоко отвечала на их агрессию. Подлаживалась под их дыхание, подталкивала их к решительным действиям, теряла с ними чувство времени, оставляла их самих с их бедами и искажёнными представлениями о любви и верности. Грустила по ним потом, вспоминала их, забывала, снова восстанавливала в памяти всё, что они ей говорили, в чём они ей клялись, что они с нею делали. Ей хватало силы, чтобы не возвращаться к ним, и хватало ума, чтобы не забывать о них навсегда, хранить глубоко под кожей память о каждом из них, об их уверенности и порывистости, слабости и необязательности, уважительности и влюблённости, непостоянстве и ханжестве. Люди в этом городе, – думала она, – рождаются для работы и завоевательских походов. Их воспитывают в покорности и сдержанности, их с детства приучают переносить холод и жару, боль и голод. Они вырастают, чтобы защищать крепостные стены города, чтобы строить церкви и торговые склады, приумножать городское состояние и славить своих святых, заботящихся об их городе. К их обязанностям относится поддерживать в норме газовую сеть и водопровод, заботиться о женщинах и детях, кормить уличных животных и отгонять диких птиц от фруктовых деревьев. Назначением их есть любовь, боги открывают сердце каждого из них для влюблённости и жестокости, настраивая их на бесконечую радость и надежду. Поэтому им остаётся любить и надеяться, верить и разочаровываться, ждать и не отступать, благодарить и убеждать, утрачивать всё, что приобрели, и начинать каждый раз всё сначала. Надеясь, что на этот раз любовь им не изменит, а смерть отступит.

Матвей

Десять лет назад время для меня остановилось, решительно отказываясь идти дальше. Механизмы замерли, сердце билось так, будто делало услугу: без претензий, однако и без гарантий. Раздражало всё, даже запах собственной одежды. Тридцать лет оказались ловушкой – ни одного утешения от погружения в неизвестное, ни одной радости от продолжения начатого. Лишь утренний огонь в голове, послеобеденная пустота в горле, резкий вечерний свет. И жестокая, на уровне веры ненависть к тем, кто пытается сделать тебе добро, жестокая месть всем, кто пытается тебе помочь. До тридцати лет я умудрился дважды развестись. Успел бы и в третий раз, но за меня больше никто не шёл. Женщин пугали мои привычки, напрягало то, что я почти никогда не спал, а когда спал – долго не просыпался. Они сидели надо мной в холодных сумерках на старых простынях, испуганно ловили моё дыхание, пробовали пульс, торопливо звонили знакомым, спрашивали совета, осторожно трогали меня за плечо, переворачивали на бок, чтобы я не захлебнулся собственной желчью. Мне в это время снились песчаные дюны, они перекатывались по моей жизни, не оставляя после себя ничего, кроме жары и удушья. Снились мне змеи и земляные птицы, снилась клинопись, сделанная на тёмной глине, снились молчаливые дети, собиравшие между сухими ветками отравленные ягоды и протягивавшие их мне, как бы уговаривая: давай, попробуй, ты не знаешь, от чего отказываешься, никогда в жизни ты не чувствовал этого удивительного вкуса, такой вкусной бывает лишь смерть, это лучше, чем любые пряности, это слаще любых микстур, ты лишь попробуй, проснись и попробуй. Просыпаться после этого, понятно, не хотелось.

Иногда женщины не выдерживали и уходили по своим делам, иногда сидели, вежливо ожидая. Но потом всё равно уходили. Иногда возвращались и продолжали сидеть на просоленных, как паруса, простынях. Насыщенная личная жизнь, одним словом. После обеда я собирался с силами и шёл на эфир. Запускал разбитый, наполненный вирусами компьютер, перебирал диски, пытался прибрать на рабочем столе, бессильно бросал всё и выходил в коридор, скажем, с чаем, скажем, перекурить. Свечка политехнического, в которой находилась студия, возвышалась над деревьями, отсвечивая одинокими огнями аудиторий. Темнота стояла в переулках, пахло влагой и ранней весной, хотелось никогда не оставлять этот город и никогда в жизни, никогда и ни за что не возвращаться в студию.

Десять лет назад она окончила университет и попробовала посмотреть на мир взрослыми глазами. Мир плохо фокусировался. Родители её ещё долгое время думали, что она всё еще учится. Упрямо будили на первую пару. Отец её был профессиональным безработным, и, кажется, неплохо при этом себя чувствовал. Мама работала на почте. Про почту из маминых слов она знала всё, могла рассказывать о ней часами. Если бы это кого-нибудь интересовало, ясное дело. Зимой она устроилась на работу в какой-то благотворительный фонд, однако фонд оказался недостаточно благотворительным, даже работникам своим ничего не платил, поэтому и работой назвать это было трудно. На студию её привёл Вадик Сальмонелла, они встречались уже около месяца, хотя даже после всего того, что между ними было, Вадик позволял себе её не узнавать, особенно после концертов: выжатый и оглушённый, накачанный паршивым бухлом, с сорванным горлом, он, как настоящая рок-звезда, мог пройти и демонстративно её не заметить. Она нервничала, плакала. Ему это, похоже, нравилось. Ей, похоже, тоже. Можно получать радость от всего, даже от общения с мудаками.

Она вошла вслед за ним, не поздоровалась, молча села у дверей, со злостью вынула мобильник, уверенно стала набирать сообщение. Вадик кинул ей в ноги свой кожаный рюкзак и демонстративно о ней забыл. Светлые волосы, белый плащ, брошенный ею на пол, розовые обветренные пальцы, родинки на шее, школьный свитер, острые ключицы из-под него, недоверчивый взгляд, напряжённые движения, детское выражение лица, нечищеная обувь, красивые колени.

– Дочка? – кивнул я Вадику вместо приветствия.

– Хуй там, – ответил он недовольно, и эфир таким образом начался.

Ровно двадцать минут, не считая музыкальных пауз, Вадик говорил про рок-н-ролл, дух бунтарства, эстетику свободы, песни протеста и расширение сознания. Она сидела в уголке и лишь недовольно качала головой. На правой руке у неё был пластмассовый браслет. Похоже было, что она пришла в маминой одежде. После эфира мы стояли с Вадиком в коридоре, разглядывали огни, он достал коньяк, я отказался – пить после него из одного стакана было просто страшно. Бедная девочка, – подумал я.

– Сколько ей лет? – спросил.

– Чёрт её знает, – ответил Вадик, – я в паспорт не смотрел.

– Как она вообще? – спросил я.

– Да никак, – ответил он. – Ничего не умеет, ничего не хочет.

– Разойдётесь – скажи, – попросил я. – Я её научу.

– А как же, – рассмеялся Вадик.

Я заметил, как он быстро стареет. Капиллярная сетка на лице, воспалённые дёсны, чёрные зубы. Рыба гниёт с головы, – подумал.

Чему я на самом деле мог её научить? Что я умел? Избегать ответственности, обходить опасности, говорить о вещах, которые меня не интересуют, общаться с людьми, от которых ничего в этой жизни не зависит. Чему её мог научить он? Тоже ничему хорошему. Мы просто говорили друг другу необязательные вещи, старались держаться уверенно и нагло, никому на самом деле не веря, никого на самом деле не прощая. Через пару месяцев Вадик попробовал повеситься. Застрял в петле, провисел какое-то время, пока не пришли знакомые и не опустили его с небес на землю.

Девять лет назад она пришла на открытие выставки с Густавом, терпеливо проталкиваясь вслед за ним сквозь густую толпу друзей и знакомых. У Густава на шее болталась новая камера, время от времени он фотографировал кого-то из давних подруг, которых тут у него было за два десятка. Мы долго с ним обнимались, расспрашивали о новостях, хотя и так всё друг о друге знали: мир тесен, жизнь коротка, люди склонны к сплетням. Она подстриглась, ей это шло. Мне вдруг показалось, что у неё интересное лицо. Когда она отводила взгляд, черты её заострялись, будто под кожей у неё растаивал лёд и струилась вода. На теле кожанка и яркие оранжевые чулки. Со стоптанными балетками всё это выглядело довольно дико. Возможно, она много ходит, – подумал я, разглядывая её обувь. Она перехватила этот мой взгляд, напружинилась. Меня, ясное дело, не узнала, разговор, конечно, не поддержала, однако согласилась выйти перекурить.

– Ты со всеми моими друзьями встречаться будешь? – спросил я.

Она помолчала, вероятно, думая, обижаться или нет. Решила не обижаться.

– У тебя хорошие друзья, – сказала она. – Ты бы у них поучился манерам.

Надо же, – подумал я, – меня учит манерам человек, спавший с Вадиком Сальмонеллой.

– Не обижайся, – сказал.

– Не буду, – ответила она и пошла внутрь, греться.

Через некоторое время Густава взяли в пресс-службу мэра. Потом уволили. Камеру он продал. Квартиру тоже. Жизнь лишает не только иллюзий.

Восемь лет назад она поступила на заочное отделение. Знакомые преподаватели жаловались, говорили, что она совсем не разбирается в финансах, хотя мы и сами, говорили они, в них не очень-то разбираемся. Никто ничего не знает, жаловались, никто ни в чём не разбирается, мы все имитируем знания, имитируем чувства, живём иллюзиями. Хотя платить за всё это приходится живыми деньгами.

Несколько раз мы пересекались с ней на концертах, один раз столкнулись в подземке, как-то я видел её в компании хасидов. Кажется, она проводила для них экскурсию. Хасиды похожи были на большую семью, что покупает помещение в центре и не понимает, почему тут до сих пор не вывели тараканов. У неё опять были длинные волосы, от чего она смотрелась взрослее и опытнее. Хоть разговаривала так же недоверчиво и вызывающе, будто доказывая что-то взрослым, будто пытаясь убедить всех хасидов этого мира в целесообразности и необходимости предложенной ею финансовой операции.

Семь лет назад я сменил станцию. Для меня это был серьёзный шаг, я долго решался. Новое радио вполне могло закрыться уже через несколько месяцев после открытия. Однако это была настоящая большая работа. Нужно было решать. Года два назад я бы даже не стал об этом думать. А тут вдруг спросил себя: сколько можно сидеть и делать то, что тебе не нравится, сколько можно гнуть на кого-то спину, зависеть от кого-то, под кого-то подстраиваться? Давай, говорил я себе, решайся, тебе не двадцать лет. Возраст Христа, время творить чудеса и поднимать из могил прокажённых.

Я наткнулся на неё случайно майским утром в центре. Она сидела на ступеньках под отделением банка, ещё закрытого в такую раннюю пору. Выглядела растерянной. Однако не плакала. Сидела, подперев голову кулаком, и смотрела в никуда. На запястье у неё болтались маленькие часики, хоть спроси у неё, который час, уверен, она бы не ответила. Просто не поняла бы вопроса. Увидела меня, вымученно кивнула. Что-то вынудило меня остановиться. Наверное, то, что она кивнула первой. Я не ожидал. Сел рядом с ней. Начал спрашивать про дела, про учёбу, про общих знакомых. Она кивала в ответ, что-то говорила, однако не очень охотно. Потом вообще замолчала.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Да нет, – ответила она. – Просто меня целую ночь трахали.

– Целую ночь? – не поверил я.

– Целую ночь, – подтвердила она.

Я не знал, что ей сказать. Подождал. Но она тоже молчала. Полез в сумку, достал пакет с молоком. Протянул ей. Она зубами разорвала бумагу, пила долго и жадно.

Изнурительное, наверно, это занятие, – подумал я, – целую ночь трахаться. Заметил, как дрожат её пальцы, словно после активного занятия в спортивном зале. Заметил, как напрягаются жилки на её шее, когда она, запрокидывая голову, пьёт из пакета. Заметил тёмные круги под глазами, такие бывают лишь у женщин, которые рожают или просто не досыпают, так или иначе – такие глубокие прозрачные круги бывают лишь у женщин, которые, занимаясь чем-то, боятся сделать что-то не так. По утомлённому и отсутствующему выражению лица можно было понять, как хорошо и тяжко приходилось ей сегодня, как она переживает происшедшее, как ни чуточки не жалеет о том, что произошло. От неё пахло тёплой водой душевой кабины, чужим мылом, утренними сигаретами. Кровь, казалось, оставила её пальцы, вытекши из них на безопасное расстояние. Напротив, губы её – искусанные и припухшие – тёмно горели под утренним солнцем, она их и дальше постоянно покусывала, будто всё время вспоминая, что с ней было этой ночью, будто эта ночь для неё всё не заканчивалась. Мне даже показалось, что она больше всего и хотела, чтобы эта ночь не заканчивалась, казалось, что вместе с темнотой от неё отступило что-то очень важное, что-то, за чем она немедленно начала жалеть – сидела тут неизвестно сколько, непонятно для чего и жалела об утраченном, грустила по поводу только что заполученного. Я, кажется, слишком откровенно разглядывал её губы, она даже захлебнулась молоком, оно потекло по её подбородку, она быстро вытерлась и дальше прикрывала губы ладонью, говорила, будто не мне, приглушённо и отрывисто, касалась рукой ранок на тонкой нежной коже, останавливала кровь, что выступала после каждого неосторожного движения, нервничала, понимала, что я вижу, как она раздражена, насколько она не в себе. Попробовала перевести разговор на что-то другое, я сразу же поддержал, старался не смотреть на неё, старался демонстрировать лёгкость и беззаботность, а сам лишь думал: «Её трахали целую ночь! Целую ночь! Целую ночь она была готова любить, целую ночь понимать, целую ночь она не спала и мучилась, целую ночь она говорила что-то, выслушивала чьи-то признания, запоминала обещания, не сдерживалась и выкрикивала слова радости. Целую ночь ей было хорошо, целую ночь ей не давали спать, целую ночь её лишали покоя. Она впадала в сон и возвращалась оттуда назад – в чёрный воздух, она ловила чьё-то дыхание, ощущала чьи-то прикосновения, пыталась и приспосабливалась под чьи-то движения, прислушивалась к чужому сердцебиению, привыкала к чужому запаху, к чужому голосу, к чужой любви!»

Я забрал у неё молоко и приложился к пакету.

– У тебя нет какой-нибудь работы? – вдруг спросила она.

– Спрошу у начальства, – пообещал я ей.

Протянул ей пакет. Она отрицательно качнула головой, мол, хватит с меня на сегодня. Я поднялся, попрощался, пошёл домой. Молоко по дороге выкинул.

Начальство почему-то сразу согласилось её взять. Теперь мы работали вместе. Она сидела в соседней комнате и выкачивала из сети новости. Легко со всеми перезнакомилась, быстро обжилась, завела себе подружек. Имела хороший характер и плохую память. Почти никогда не злилась, почти никогда не жаловалась. Не уверен, что работа ей нравилась. Не уверен, что она вообще считала это работой – бесконечные сидения в сети, постоянные перекуры и телефонные разговоры, яркое солнце за раскрытыми настежь окнами, голоса на лестницах, автомобильная сигнализация, внезапно срабатывавшая в свежем утреннем воздухе. Ко мне она относилась с благодарностью, что меня изрядно раздражало, так как лишало наши отношения какой-либо перспективы. Мы здоровались по утрам, пили паленый коньяк на чьих-то днях рождения, потом она куда-то исчезала, а я делал вид, что так и должно быть. Попробовал было её куда-нибудь пригласить, предлагал куда-нибудь вместе пойти, поговорить о чём-то, кроме работы, однако она соглашалась настолько рассеянно и неохотно, что желание идти куда-то пропадало само собой. Ладно, – думал я, – что за интим в творческом коллективе? Пусть работает. Ты же, – говорил я себе, – разговаривая о ней с начальством, на самом деле не думал, что тоже будешь трахать её ночи напролёт? Или думал? – спрашивал я себя. Давай, сознавайся. Ну, думал, думал, – сознавался, – ясное дело, что думал. Увидев её тогда, обессиленную и бескровную, о чём ещё мог думать? И года три назад обязательно бы довёл начатое до конца, вне всякого сомнения, подловил бы её на рабочем месте и запустил бы свои холодные ладони ей под оранжевую футболку, натыкаясь пальцами на твёрдые камешки её родинок. Пусть бы сопротивлялась, пусть бы жаловалась начальству, пусть бы написала заявление на увольнение. Что мне с этого? Странно, – соглашался я с собой, – именно так бы всё и было. Даже не знаю, что меня сдерживает теперь.

Но что-то и правда сдерживало. Настолько, что один раз, уже ночью, покидая студию и проходя мимо её рабочего места, я с удивлением увидел, что она оставила открытой свою почту. Попытался убедить себя не читать увиденное, просто развернуться и уйти. Не убедил. Сел на её место. Попробовал убедить себя ещё раз. Что с тобой? – обратился сам к себе. – Ты же не будешь с ней потом здороваться. Поднялся, выключил её компьютер, закрыл за собой двери.

А потом, под конец лета, случилась такая история. Было это какое-то вечернее производственное совещание, незаметно переросшее в пьянку. А я уже с самого утра был в хорошем настроении и теперь с оптимизмом смотрел в окна, где в сумерках, как радиаторы, охлаждались тяжёлые деревья, утомлённые за день белым августовским солнцем. У меня ещё с утра случилась радость: встреча со старыми друзьями где-то посреди улицы, неожиданный загул в разгар рабочего дня, пьяные объятья и сладкие воспоминания обо всех, кого давно не видели, кто безнадёжно пропал в неведомых далях, обещания больше не теряться и поддерживать связи, клятвы и напутствия, слёзы и сдержанное мужское пение. Одним словом, на совещание я пришёл, давая всем большую фору. А уже во время неофициальной части, в дружеской непринуждённой обстановке, меня невозможно было предостеречь или к чему-то призвать. Так получилось, что она всё время сидела рядом, возле меня, на чьём-то рабочем столе, заваленном отчётами и газетными вырезками, и я целый вечер ощущал, ясное дело, её тепло и мягкость, и у меня, ясное дело, срывало последние тормоза, потому что когда же ещё, думал я, как не сейчас, никогда больше, соглашался я, лишь сегодня. Я говорил только с ней и слушал только её, ей одной рассказывал героические истории и одним её мнением об услышанном интересовался. В какой-то миг всё это, ясное дело, стало выглядеть слишком откровенно, и она, как человек, заботящийся о своей репутации, но и, ясное дело, не желающий обидеть хорошего приятеля, проявила инициативу и предложила уйти. Сказала, что мы можем сидеть тут хоть до утра, слушая напряжённое дыхание деревьев за окном, никто, ясное дело, не будет нас за это осуждать, но однако уже поздний час, и если ей лично всё равно, так как живёт она тут рядом и от общественного транспорта не зависит, то вот моей судьбой откровенно озабочена. Потому что ещё совсем немного – и метрополитен закроет свои светлые ворота для граждан пассажиров, и как я буду решать проблему, она даже не знает, ясное дело, если я просто не додумаюсь вызвать такси. Но я же не додумаюсь, правда ведь? – спросила она меня доверчиво. Не додумаюсь? – переспросил я сам себя. Не додумаюсь, – ответил я чётко ей и себе. Она схватила меня за руку и потянула по редакционным коридорам, помогла сойти по старым коммунальным ступенькам, прошла со мной по заброшенным тёмным подворотням, под низкими, как зимние тучи, деревьями, под неожиданным ночным дождём. Перебежала со мной улицу, оказалась со мной в парке. И именно там я попробовал её остановить и сказать всё, что нужно было в этой ситуации сказать. Ну и сделать всё, что нужно было сделать. И именно тогда из-за деревьев вышли две печальные патрульно-постовые тени. И именно так всё это и закончилось. Она показывала журналистское удостоверение, я показывал приёмы самообороны, она звонила в редакцию и передавала телефон патрульным, я пытался забрать у них резиновую дубинку и передавал проклятия из самого ада. Она пыталась дать им деньги, я обзывал их при этом проститутками. Забрали нас, ясное дело, двоих. Впрочем, её сразу же согласились отпустить. А вот мне предложили остаться до утра с ними, в опорном пункте. У неё случилась истерика, она расплакалась, стала их просить. Меня это ещё больше вдохновило – стоять до конца. Когда один из патрульных отвернулся, чтобы взять какой-то бланк, я сорвал у него с пояса газовый баллончик и пустил под потолок весёлую струю. Все вынуждены были выйти в коридор, патрульные дали мне пару раз по рёбрам, она, похоже, добавила бы, если бы могла. Как-то у них с патрулём неожиданно стали складываться добрые отношения – все они смотрели на меня с нескрываемым раздражением, все осуждали моё поведение. Мне это нравилось: наконец я увидел в её глазах хоть какой-то интерес. Пусть этот интерес лежал в желании как можно больнее дать мне по шее – она смотрела на меня, она не отводила взгляда, все смотрели на меня, меня ненавидел весь опорный пункт, я был героем, ради этого стоило жить. Проветрили помещение, возвратились внутрь. Приказали вытащить всё из карманов. Я неохотно согласился. Она стояла рядом и внимательно следила за моими движениями, будто боялась что-то пропустить и не понять. Ей было довольно холодно в её футболке и мокрых после ночного дождя кедах, она обхватила себя руками за плечи и, застыв, смотрела, как я достаю большую связку ключей с прицепленными, как талисманы, несколькими автоматными гильзами. Ключей у меня было много. Я должен был ухаживать за двумя квартирами в центре: владелец одной, мой школьный приятель, сидел, владелец другой, бывший напарник, скрывался, чтобы не сесть. У меня были ключи от нескольких почтовых ящиков, а ещё я ухаживал за старенькими соседями, жившими этажом выше и на улицу почти не выходившими, однако упрямо продолжавшими выписывать какие-то научные издания. Дети о них забыли, и я был чуть не единственным, кто помнил их имена. За ключами на стол полетел блокнот. Патрульный от нечего делать полистал его, натолкнулся на несколько знакомых фамилий, робко отложил в сторону. В блокноте были номера телефонов, наверное, всех депутатов горсовета. В количестве, достаточном, чтобы создать в сессионном зале работоспособное большинство. Можно было кому-нибудь из них позвонить, попросить о помощи. Но права одного звонка меня лишили, а все мои три телефона уже лежали перед патрульными. Один – растоптанный во время первомайской демонстрации и перемотанный скотчем. На втором стёрлись буквы, и я мог разве что принимать входящие. Третий был розового цвета со стразами – мне его оставила сестра, когда приезжала в гости. Хотел его выкинуть, да не успел. Патрули смотрели на всё это с возрастающим недоверием. Я достал визитки детских врачей, которым недавно пытался помочь, пригласив их на эфир, визитку какого-то правозащитника, который приходил время от времени и жаловался на жестокое отношение к уличным животным, визитку молодой юристки, защищавшей право рабочих трамвайного депо, визитку владельца грузинского ресторана, всё приглашавшего меня на шашлыки, к которому я, однако, упрямо не шёл, зная, какие деньги за ним стоят, чей это бизнес и чья на нём кровь. Дальше вытащил несколько флешек, с десяток батареек, жвачки, ментоловые леденцы и почему-то металлический судейский свисток. Свисток их заинтересовал. Они крутили его в руках, передавали друг другу, наконец один из них, наверно, младший, соответственно более пришибленный, не выдержал, засвистел. Напарник его одёрнул. Более всего меня волновали презервативы. Они лежали в заднем кармане. Сначала я надеялся, что их не заметят, однако патрульные шли до конца, требуя вытащить всё до последнего цента. Она молчала, запоминая мои мокрые, давно нестриженые волосы, чёрную футболку с антиправительственным лозунгом, тёмную кофту, залитую кофе, джинсы, кроссовки. Будто никогда этого всего не замечала, не обращала на это внимания, не видела следов крови на рукаве, не замечала капли горячего асфальта на обуви, не знала, чем я занимаюсь в этой жизни, что меня интересует, кого я ненавижу, с кем воюю. Оставались презервативы. И вот в этом и была главная проблема. С одной стороны, успокаивал я себя, это хорошо, что она увидит у меня презервативы. Она сразу поймёт, что я серьёзный и ответственный мужчина, не пацан, держу всё под контролем, настроен на серьёзные отношения. Собственно, какой там настроенный, возражал я себе, озабоченный, я бы сказал – постоянно таскаю с собой гондоны, даже на работу их беру. Понятно, что у меня в голове, понятно, что мне от неё нужно. Хотя, возражал я себе дальше, присутствие в кармане презервативов свидетельствует о постоянной боевой готовности, о ненавязчивой мужественности и неприкрытой суровости. Я настоящий мужчина, и стыдиться этого смешно. Хотя, напоминал я себе, презервативы эти я таскаю уже месяца два. Они настолько затасканы и потёрты, что говорить следует не так о мужественности, как о беспомощности. Поэтому я демонстративно взялся за ремень, снял его, передал патрульному. Удавись на нём, – пожелал вслед. Она уже не слушала – в гневе выскочила в коридор, яростно грохнув дверями. Можно было доставать презервативы.

Наутро меня отпустили. Естественно, пытались пристыдить, ясно, пробовали объяснить свои действия, само собой, оправдывались, вне всякого сомнения, нервничали. Вернули визитки, вернули флешки, вернули свисток. С ним я и пришёл на рабочее место. Она сидела за своим компом. Я попросил её выйти поговорить. Она молча согласилась. Взяла свой кофе, вышла в коридор, села на широкий подоконник. Я примостился рядом.

– Извини, – сказал, – что-то я сорвался вчера.

– Бывает, – ответила она, сделала глоток, обожгла горло, закашлялась, занервничала. – Я просто волновалась.

– Да ладно, – сказал я, забрал у неё кофе, обжигая пальцы, отставил чашку.

Попробовал её поцеловать. Она демонстративно достала жвачку, начала жевать, глядя куда-то в сторону. Ладно, – подумал я, – не больно-то и хотелось. Хотя, по правде, хотелось. Понятно, что хотелось.

Осенью она уволилась. На её место взяли сына директора. Через месяц нас накрыл ОМОН. Ворвались в директорский кабинет, забрали документацию. Директор предложил коллективу начать голодовку. Я согласился. Только я один и согласился. Директор подумал и поехал к мэру, договариваться. Начинались весёлые времена.

Шесть лет назад, зимой, я встретил её возле ювелирного. Бежал на встречу, смотрел под ноги, внезапно боковым зрением увидел её. Сразу узнал. Она покрасилась. Ей это не шло. Ей вообще всё это не шло – длинная шуба, похоже, с чужого плеча, какие-то гренадёрские сапоги, мужик в кожанке, смотревший на неё тяжело, держал за руку, не отпускал. Я кивнул, она сделала вид, что не заметила, резко обернулась к своему мужику, сказала ему что-то весёлое. Я пошёл дальше, тем же боковым зрением заметив, как глаза его сузились, будто он смотрел в боевой бинокль, как он сильно сжал её руку, как от досады заскрипела его кожанка.

Пять лет назад я видел её выступление на местном телевидении. В титрах её называли гражданской активисткой. Она выступала за освобождение из СИЗО какого-то бизнесмена, который сделал, оказывается, для города очень много, а вот тут, оказывается, был задержан правоохранительными органами, по подозрению, оказывается, в неуплате и укрытии, в чём лично она, оказывается, усматривает месть со стороны конкурентов и попытку дискредитировать его благотворительную деятельность на благо харьковчан. Она уже, оказывается, подала апелляцию и обратилась, оказывается, к отцам города. Именно на них, на отцов, она и рассчитывает, хотя ведут они себя как мудаки. Это последнее она не сказала, однако во взгляде её читалось именно это. Вообще про заключённого она говорила с такой теплотой в голосе, что даже ведущий не выдержал и пустил рекламу.

Четыре года назад я уехал из города и не вспоминал о ней вообще. Но потом-таки возвратился, вспомнил.

Три года назад мне рассказали о ней историю. Оказывается, окончив заочное и найдя какую-то приличную работу, она набрала кредитов. Под сумасшедшие проценты. Купила квартиру в новом доме, собиралась туда переезжать. И вот неожиданно летом всё продала, собрала сбережения, заняла какую-то сумму у родной тётки и быстро рассчиталась с кредиторами. После этого начался финансовый кризис.

Два года назад я встретил её у грузин. Сидела одна, смотрела фильм на лептопе, пила красное сухое. Увидела меня, напряглась, но помахала рукой, приглашая к себе. Я подсел, она некоторое время расспрашивала про здоровье, сказала, что уволилась, что занимается духовными практиками. Каратэ? – переспросил я. Она начала объяснять. Я уже собирался сказать что-то приятное и отвалить, когда она вдруг придержала меня за локоть и сказала, чтобы я на неё не обижался, что она всегда чувствовала ко мне тепло и благодарность, что я настоящий друг, а вот она неблагодарная свинья, никогда не ценившая моего дружеского к ней отношения, а теперь вот страдает от этого, мучается, ведь это неправильно, так не должно быть, и друзья должны поддерживать друг друга, проявлять своё дружеское отношение, поскольку как раз на дружбе и дружеских чувствах держится настоящая дружба между друзьями. Мне показалось, что она прямо тут, передо мной, занимается своими духовными практиками, я немного неуклюже её перебил, сказал, что тоже всегда относился к ней с теплом и с благодарностью и что радуюсь нашей многолетней дружбе. Под конец даже приобнял её, едва не разлив её красное сухое. Мы обменялись номерами, достав телефоны: она – серебряный и лакированный, я – чёрный и перемотанный скотчем.

Через год она перезвонила. Я долго не брал трубку, записана она у меня не была, звонки с неизвестных номеров я старался игнорировать. Что-то мне подсказало ответить. Она была терпеливой, дождалась. Голос у неё был заплаканный. Поздоровалась, извинилась, так и сказала: извини, сказала, что беспокою, мне просто не к кому больше обратиться, родители совсем старые, работы у меня нет, друзей, как оказалось, тоже. У меня с тёткой беда – упала, сломала ногу. В её возрасте это начало смерти. Почему ты мне звонишь? – не понял я. У тебя же есть знакомые врачи, – объяснила она, – я же помню, ты постоянно общался с какими-то врачами. Это были детские врачи, – объяснил я. Какая разница? – горячо запротестовала она. – Может, они посоветуют кого-нибудь, кто специализируется на таких операциях? Я боюсь, что в обычной больнице её просто угробят. Пробей, ты же можешь. Ну, тут она, ясное дело, расплакалась, я попробовал было её утешить, но она отсоединилась. Я пробил. Мне на самом деле посоветовали врача, попросили подождать, связались с ним, перезвонили, сказали, что он в курсе. Главное, предупредили, пусть бабушка скажет, что она от тебя. Я перезвонил ей, мол, такие дела, вот номер, наберёшь, скажешь, что ты от Матвея, всё будет хорошо. И давай я подъеду, помогу.

Она стояла под больницей. Плакала, вытирала слёзы влажными салфетками, пальцы мелко дрожали, нервно копалась в сумочке, искала телефон, что-то перебирала, смахивала с лица волосы, которые снова отросли и даже успели выгореть под летним солнцем. Бросилась мне на шею, однако как-то сухо и отстранённо, так, что я сам отступил назад. Не знаю, – сказала, – что делать: с операцией будто всё хорошо, но врачи не разрешают с ней оставаться. Что делать? – спрашивала. – Ждать здесь? Давай я тебя домой отвезу, – предложил я. Она беспомощно оглянулась на окна больницы. Поздний летний вечер. На всю больницу свет горел в двух окнах. Неожиданно одно из них погасло. Она согласилась ехать домой.

Была это, насколько я понял, тёткина комната. Жила она, как можно было догадаться, именно здесь. Захламленная и переполненная книгами трёхкомнатная квартира на Театральном. Четвёртый этаж. Перед подъездом она на какое-то мгновение заколебалась, потом предложила зайти. Внизу, за деревьями, светились апельсиновые фонари. Воздух пах дождём. Хотя дождя не было.

Целую ночь она пила чай и рассказывала ужасы. В основном про почту. А потом про тётку. Про то, что тётка рано потеряла мужа, который был жокеем и разбился во время соревнований. Для тётки это был удар, после которого она так и не пришла в себя. Ходила потом всю жизнь на ипподром. Брала с собой малышку. Вместе они садились на трамвай, тогда они ещё ездили к парку, садились рядом, тётка всё время молчала, малая не решалась её о чём-то спрашивать, выходили возле ипподрома, шли на трибуны, тётка молчала и смотрела на далёкие неприкаянные фигурки жокеев, малая читала программки, выбирала, за кого болеть, переживала, нервничала, шла потом домой печальная и уставшая. Тётка так и не вышла замуж, хотя у неё, оказывается, были мужчины. Малая, оказалось, всегда об этом догадывалась, тётка, оказывается, не особо это скрывала. С детства малой запомнились эти юные лица курсантов, по-юношески ссутуленные фигуры студентов и практикантов, по-детски разбитая обувь пэтэушников в коридоре, по-молодецки порезанные дешёвыми бритвами подбородки старшеклассников и злостных дезертиров. Малая совсем ничего о них не знала, они объявлялись время от времени в тёмных коридорах, наталкивались на неё, выходя из туалета, пугались её, стоя в незакрытом душе, улыбались ей, заходя из холодного балкона в тёплую прокуренную кухню. Тётка о них ничего не рассказывала. А малая ни о чём не спрашивала. Только когда оставалась у тётки ночевать, та куда-то звонила, о чём-то передоговаривалась или выходила в прихожую, долго и настоятельно там с кем-то говорила, возвращаясь потом к малой и читая ей на ночь что-нибудь приключенческое.

Так продолжалось до утра: она вспоминала и рассказывала, говорила и уточняла, и каждая счастливо закончившаяся история тянула за собой следующую, а каждый умело закрученный сюжет требовал развития и продолжения. И все мои попытки прервать её заканчивались ничем, а все мои намерения попрощаться и вырваться наружу обречены были на неудачу – она держалась за меня крепко и уверенно, рассказывала множество интимных деталей, как близкому родственнику, как больному раком: всё равно он и так всё обо всех знает, всё равно он никому ничего не успеет пересказать. Но только я пытался ненавязчиво прикоснуться к её руке, как она подхватывала свою тёплую чашку, только я хотел поправить прядь её волос, спадавшую ей на глаза, как она легко отклонялась назад и выглядывала в окно, слушая ночное пение сирен, доносившееся от реки. Утром попросила поехать вместе с ней. И как я мог ей отказать?

В больнице я пробовал заснуть в общей очереди. Пахло йодом. Мне казалось, что я на море в апреле. Несколько часов она провела с тёткой, потом побежала по аптекам искать какие-то препараты. Я согласился её подождать. Вечером врачи сообщили, что тётка потеряла сознание. Кто бы подумал, – удивлялся врач, – вроде бы всё шло как надо. Надеюсь, – сказал, – всё будет хорошо. Но вы на всякий случай готовьтесь к плохому. Отозвал меня в сторону, попросил забрать её домой. Я так и сделал.

Ночь она просидела на балконе. Я приносил ей чай, приносил успокоительное, приносил вино, приносил сигареты. Она благодарила, намертво вцепившись пальцами в ограду балкона. Я хотел расцепить их и уложить её спать, однако попробуй расцепить пальцы женщины, которая рискует потерять всё. Принёс плед, накинул ей на плечи, сел рядом, считал до утра метеориты. Насчитал два.

На следующее утро, в восемь, позвонил врач. Успокоил, сказал, что ситуация нормализовалась, попросил докупить лекарств. Я предложил ей остаться дома, пообещал сам всё сделать. Она, понятно, отказалась. Третий день на ногах давался тяжело. Но чем дальше, тем меньше шансов у меня было от всего этого отказаться. Полдня мы бегали по аптечным складам и киоскам, вторую половину она простояла под дверьми отделения. Домой мы попали почти к полуночи. У неё снова были нежные глубокие круги под глазами от слёз и недосыпания. У меня начинались галлюцинации.

– Давай спать, – сказал я ей.

– Ты иди, – сказала она, – спи. Я всё равно не смогу. Столько всего случилось в последнее время.

– Нет, тогда я с тобой посижу, – больше всего мне не хотелось оставлять её одну на балконе. – Расскажи что-нибудь. Что там у тебя с заочным?

– Всё хорошо, – ответила она тихо.

– Кто ты теперь по образованию?

– Налоговик, – ответила она автоматически.

– Из тебя выйдет хороший налоговик, – заверил я её. – А чем вообще занимаются налоговики?

– Собирают налоги, – ответила она и протянула мне руку.

И потом появляется это ощущение потерянного времени. Вырастает в тебе, как риф, становится поперёк горла, мучает, истощает. Я познакомился с ней десять лет назад, – думал я, когда она в последний раз вскрикнула и затихла, глядя на меня в темноте, будто переспрашивая, никому ли я, как бывает, не расскажу теперь про настоящий цвет её волос, про их тонкость и иссечённость, не начну ли я хвастать перед друзьями и знакомыми, что видел её откровенной, не стану ли я потом напоминать ей о всех её возгласах и стонах, вспоминать всю её грубость и нежность, все вмятины и острые выступы её тела. Десять лет назад ей было двадцать, она ещё ничего не умела, но она легко училась и старательно повторяла домашние задания. Где я был всё это время? Чем таким важным я занимался? Почему я не узнал ничего о её привычках и поведении ещё тогда – десять лет назад? Почему я лишь теперь увидел, как она резко убирает волосы, отворачиваясь к окну, как она ранит ногтями собственные ладони, когда хочет сдержаться и не выдать себя, почему лишь теперь я узнал, что она любит разговаривать в темноте, говорить, реагируя на голоса и тёплое движение в сумерках, почему я столько времени не находил в себе сил поймать её, заставить её остаться, заставить её делать то, что ей нравится? Десять лет – срок, достаточный, чтобы всё забыть и придумать снова, или разложить небо на части и попробовать собрать его ещё раз, ни на миг не сомневаясь в успехе собственной затеи. Что случилось со всем этим временем, которое прошло, на что оно было израсходовано? Что случилось с нами за всё это время? Я разглядывал тонкие морщинки под её глазами. Такие морщинки обязательно появляются у людей, которые много смеются. Смеются много и долго, – добавил я от себя. Черты её лица обрели остроту и взрослость, она почти перестала пользоваться косметикой, хотя всё равно казалось, что она постоянно красится. Может, из-за выразительных глаз, может, из-за смуглой кожи, не становящейся моложе. Её ключицы были такие же острые, ногти были такие же выщербленные в ежедневных схватках, колени были в царапинах, икры были в синяках, напоминала она цирковую гимнастку, которая последние десять лет летала в воздухе, сражаясь и хватаясь за сгустки и разломы наэлектризованной пустоты. Когда уставала, просила принести воды. Голос её пересыхал, шептала она хотя и с хрипотцой, но еле слышно, так, будто боялась разбудить ещё кого то, кто спал в эту пору. Смачивала губы, радостно переводила дыхание и снова искала меня среди спутанных мокрых простыней. В четыре утра, выговорившись и успокоившись, начала засыпать. Говорила сквозь сон, вспоминала какие-то имена, показывала на тонкие шрамы на шее, достала сигарету, попросила огня, так и заснула. Я аккуратно вынул из её пальцев сигарету, положил рядом с кроватью, на стул, где болтался её детский бюстгальтер и лежали мои неиспользованные презервативы. Подумал, положил рядом зажигалку. Разберётся с утра, – подумал. Третья ночь без сна делала вещи прозрачными, а сумрак – живым. Сердце спешило так, будто боялось опоздать на поезд. Оно рвалось вперёд, как пёс, которого долго держали на цепи. По телу, от левого лёгкого к правому, катились солёные волны, глухо обрушиваясь на препятствие и недовольно откатываясь назад. Иногда в темноте вспыхивали искры, иногда пролетали огненные жуки. Нужно было идти отсыпаться. Я собрал свои вещи, в коридоре, как сумел, оделся, нашёл кроссовки, вышел на лестницу. В подъезде было светло и звонко, как в шахте, из которой выбрали уголь, а наполнили вместо этого стеклом и солнечной пылью. За окнами начиналось сухое августовское утро. Я пошёл вниз, считая ступеньки, сбиваясь со счёта и начиная снова. Внизу, за дверьми, на улице, услышал какое-то движение. Псы, – подумал, – это уличные псы ждут меня, чтобы перегрызть мне горло за всех, кого я в этой жизни обидел. Остановился, решился, толкнул двери ногой. Они со скрипом распахнулись. Свет ударил мне в глаза. Так, будто я вышел из лабиринта, которым блуждал последние десять лет.

Было их много. Я даже не видел тех, что стояли сзади. Но чувствовал их тепло, от которого ноздри и горло брались льдом. С полсотни их было, наверное, а то и больше – глаза ещё не привыкли к яркому утреннему свету, их чёрные абрисы застыли, будто вырезанные из старого железа. Одеты были по-уличному, всем лет по двадцать-тридцать, короткие волосы, удобная спортивная обувь, лёгкие куртки с капюшонами, тёмные широкие тренировочные штаны. Стояли неподвижно, ожидая, очевидно, моего появления. Поймали, – подумал я и прислонился спиной к кирпичной стене.

Они внимательно разглядывали меня, смотрели мне в глаза, ловили мои панические движения. Наконец один из них, старший, заговорил.

– Оттуда? – кивнул он на окна вверху.

– Ну, – согласился я.

– Давно тут живёшь?

– Недавно, – честно ответил я.

– Чёрного знаешь?

Я заколебался. Кто они? – подумал. – Что им говорить? Чёрного я знал. И он меня тоже знал. Но я не знал, хорошо это или плохо. Решил говорить, как есть.

– Знаю, – сказал.

– Знаешь, где он? – старший подошёл ко мне совсем близко и приглушил голос.

– Да откуда? – удивился я.

– Точно? – переспросил старший, вплотную приблизив ко мне своё лицо. Пахло от него бензином.

– Точно, – я пытался не отводить взгляд.

– Ну ладно, – так же тихо сказал старший, – узнаешь – скажи.

– А вы кто? – не удержался я.

Старший на мгновение отшатнулся и посмотрел на меня, не пряча удивления. Потом снова наклонился и тихо заговорил. Почти зашептал. Я ловил какие-то его слова, другие безнадёжно пролетали мимо меня. Переспрашивать я не решался, слушал то, что мог услышать, дивясь и запоминая. Потому что говорил он вещи важные. Настолько важные, что мне и слышать их было не обязательно – я и так всё знал.

– Мы мытари, – сказал старший. – Мытари и стражники. Мы собираем дань с виновных, собираем её для того, чтобы во всём было равновесие. Мы забираем лишнее и возвращаем то, чего не достаёт. Мы охотимся на виновных и поддерживаем робких. Мы получаем пошлину со скупых и щедрых, с легковерных и коварных, мы собираем её в верхнем городе и в бедных кварталах за рекой. Мы берём с предпринимателей и банкиров ежемесячно внушительные деньги, но не брезгуем и медяками рабочих, сапожников и перекупщиков. Мы складываем монету к монете, банкноту к банкноте, мы фиксируем каждый денежный перевод и сберегаем каждую финансовую расписку. Поскольку знаем: ничто не может оставаться неоплаченным, нельзя оставлять после себя в этой жизни никаких долгов, нельзя уходить из этой жизни должником. Каждый должен возвратить всё, что ему не принадлежит, каждый должен рассчитаться за всё, что получил. Но мы собираем не только деньги и драгоценности. Каждый месяц мы собираем неоплаченную злость, собираем ярость и ожесточённость, собираем смелость и мстительность. А главное – мы собираем всю неоплаченную любовь этого города, всю до крошки, всю до последнего вздоха. Мы все здесь, в этом городе и есть по большому счёту мытари любви. Мы собираем её каждое утро, мы отыскиваем её каждый вечер, мы находим её каждую ночь. Потому что не может быть любви неоплаченной, любви, оставленной при себе, потому что вся любовь принадлежит этому городу, потому что город держится этой любовью, наполняется ею, как каменным углём зимой. Без неё, без этой любви, город просто умрёт от холода и жажды, его покинут последние жители, они выйдут из него, как из лабиринта, не в состоянии дальше блуждать этими улицами и закоулками без малейшей цели. Поэтому – что бы ни случилось, что бы с нами всеми не произошло, какие бы тяжёлые времена нам не выпало переживать, какие бы беды не свалились на наши головы – мы упорно и настойчиво собираем эту большую и невидимую дань, собираем её атом к атому, дыхание к дыханию, смерть к смерти. Находя общий язык с теми, кто ничего не скрывает. Убеждая тех, кто нам не верит. Уничтожая тех, кто нам препятствует. Так и передай Чёрному, – старший медленно отвёл голову, отступил в сторону, повернулся к своим, что-то им сказал, повернулся, пошёл к реке. Остальные последовали за ним. Остались бензиновые пятна, в которых отражалось выгоревшее небо августа.

Через неделю она переехала ко мне. Вещей не взяла, сказала, что вообще не уверена, получится ли у нас что-то. У нас получилось. Но через пару недель она устроила грандиозный скандал. Всё как обычно – огонь вспыхнул ниоткуда, но сожрал всё, сжигая наши воспоминания, как корабли в порту. Она долго кричала и обижалась. Я тоже обижался, но скорее на себя. Уходя, она сказала, что сменит номер телефона, чтобы я не звонил. Я просил не делать этого, пообещал не звонить. Но вечером позвонил, проверил. Она на самом деле сменила номер. Ну и хорошо, думал я, продолжая злиться на самого себя, хорошо, что всё произошло так быстро, хорошо, что не было всей этой тягомотины с выяснением отношений. Очень хорошо, думал я, очень хорошо. Хотя что в этом хорошего, если подумать?

Через месяц она вернулась. А зимой снова ушла. В этот раз попросила дать время на раздумья. В часы раздумий неожиданно вышла замуж. Со мной, ясное дело, отношений не прерывала. Я начал ревновать её к её мужу. Для чего он тебе? – спрашивал. – Для чего ты его держишь? Ты же просто мучаешь его. Она соглашалась, но, ясное дело, развестись с ним не могла. Да он бы и сам не ушёл. Я хотел с ним поговорить. Она запрещала, устраивала истерики, говорила, что покончит с собой, если он обо мне узнает. Ясное дело, обещала, что всё уладит, что всё будет хорошо. Весной развелась. Для чего ты вообще выходила за него? – спрашивал я. Она объясняла, говорила что-то про долги, которые нужно возвращать тем, кто нас любит, про любовь, что движет всеми нами, про оплату и счета, про честность и справедливость. Я понимал, что она и дальше будет с ним видеться, мне об этом, ясное дело, не говоря. Так началось лето. В июне она сказала, что забеременела. Ясное дело, что не от меня. Ясное дело, что не от него.

Боб

«Америка представляется мне страной действительно безграничных и равных возможностей, – сообщал Боб Кошкин, отправляя родным и близким короткие, но глубокомысленные электронные письма. – Основу этого равенства я вижу в надёжности конституционных норм и устойчивости демократических институтов. Я верю в жизнеспособность и гибкость американской либеральной системы, вижу будущее за выработанными ею принципами взаимодействия большого капитала с государственными механизмами финансового регулирования. Единственное, что вызывает у меня определённую озабоченность, нет, не озабоченность: единственное, что меня по-настоящему убивает, – это невероятное количество здесь негров».

Два месяца назад, в начале лета, он высадился в аэропорту Джона Кеннеди и решительно двинул к выходу, чувствуя себя так, как, наверно, чувствовал в своё время Колумб: болтанка ещё не отпустила, мысль об океане вызывала спазмы, зато под ногами лежала Америка, и пришло время браться за её покорение и окультуривание. Добравшись до города, Боб позвонил старому однокласснику, что уже с добрый десяток лет топтал тротуары Ист-Виллиджа. Одноклассник прибыл на встречу через полчаса в одном банном халате. На Бобе была надета ковбойская шляпа с изображёнными по кругу карпатскими оленями, лёгкий пиджак и яркие, павлиньих расцветок шорты. По шортам одноклассник и узнал его. Обнялись, даже расцеловались. Со стороны были похожи на пару трансвеститов, что встретились после долгой разлуки. При этом трансвестит в шортах встрече радовался, а трансвестит в банном халате хотел бы максимально её отсрочить. Домой к себе одноклассник Боба не повёл. Сели у китайцев, заказали чай. Боб рассчитывал, что за него заплатят, одноклассник понимал, что таки придётся. Боб достал из отцовского кожаного чемодана, облепленного гэдээровскими наклейками с нежными женскими головами, сувенирную тарелку. Почему-то с видами Крыма. Это тебе, – сказал. Одноклассник поблагодарил, расплылся, увидев Ай-Петри. О, – сказал, – я в Ялте впервые триппер подхватил. На тренировочных сборах. Боб смутился. Забрать? – кивнул на подарок. Нет-нет, – запротестовал одноклассник, – это по-своему приятные воспоминания.

«Память, – отмечал потом в своих сообщениях Боб, – способна примирять в нашем воображении вещи, на первый взгляд несовместимые и противоположные по своему логическому содержанию. Иногда я думаю: из каких печальных эпизодов складывается наше сознание, из каких горестных случаев! Может, именно всеохватность памяти и бесповоротность воспоминаний и надоумили человечество изобрести спорт, искусство и анестезию».

Одноклассник провёл его до метро и пошёл себе, засунув в подмышку подаренную тарелку, как погасший нимб. В тот же вечер Боб добрался до благословенной Филадельфии. Найти родственников оказалось совсем просто: Кошкиных в телефонной книге было только двое – тётя Амалия и дядя Саша. Дядя Саша, правда, был записан как Алекс, но это никак не остановило Боба – он сразу же набрал номер и услышал недовольный девичий голос. Выяснилось, это его кузина Лилит. Боб долго объяснял ей цель своего приезда и степень их родства, проглатывая гласные, напирал, не задумываясь, прежде всего на детские воспоминания и похваливал присущее Кошкиным гостеприимство. Да, – кричал, – именно так: Международными линиями Украины! Крестовым походом через все дьюти фри! Не ел двое суток! Не сомневался, что найду вас и смогу сжать в братских объятьях. Лилит объяснила, как ехать. Посоветовала не ехать зайцем – они ни за что платить не будут.

Кошкины осели в Филадельфии давно и надолго. С одной стороны, быстро учили язык, с другой – не забывали о родных корнях. А поскольку корни были щедро переплетены, вели они довольно странный образ жизни. Дядя Алекс работал на большой фирме, что занималась продуктами питания, тётя Амалия была педагогом. Была ли она при этом безработной, Боб так и не понял. Радость семьи, шестнадцатилетняя Лилит, училась и мечтала стать зубным врачом. «Всё верно, – писал по этому поводу Боб, – уровень наших жизненных потребностей должен определяться уровнем наших возможностей. Оттого я всю жизнь мечтал стать королевой карнавала где-нибудь в Бразилии». Кошкины избирательно принимали американскую действительность. Несмотря на годы, проведённые на чужбине, они и дальше праздновали все советские праздники. Все православные тоже. И еврейские, само собой. Поэтому пасхальные вечера для них незаметно перетекали в день солидарности трудящихся. Дядя Алекс как-то даже вышел в этот день на демонстрацию, поддавшись на уговоры друзей из какого-то странного хасидского анархического кружка. Четвёртое июля, день Независимости, они тоже отмечали, поскольку считали почему-то этот праздник еврейским. Коллеги дяди Алекса по работе не возражали, говорили, что мотивация в этом случае – не главное, главное – праздничное настроение.

Неожиданное появление Боба вызвало в семье Кошкиных переполох. Гость с Востока пугал бакенбардами и красочными шортами. Хотелось сразу попросить его показать обратный билет. Кошкины давно порвали отношения с заокеанской роднёй. Дядя Алекс вспоминал родного брата, отца Боба, исключительно в негативном контексте, то есть исключительно как мудака. Было на то несколько причин: во-первых, отец Боба был партийным, во-вторых, был невыносимым, в-третьих, продав семейную дачу, заныкал от младшего брата его долю. Казалось, что неприятные воспоминания о прошлой жизни остались в далёком прошлом. И вот это прошлое снова ступило на их порог, и как на него реагировать – было пока непонятно. Дядя Алекс в первый вечер на всякий случай торжественно поставил на стол приготовленную им праздничную пасту, и потом вся семья сидела за большим столом и пересматривала привезённые Бобом семейные фотографии. На фото молодые Кошкины – отец Боба Сева и его младший брат Шурик – белозубо пялились в недоверчивые очи судьбы, дерзко бросая вызов туманному будущему. Папа Сева был подтянутым и самоуверенным, Шурик – рыхлым и женственным. Дядя Алекс разглядывал фотоснимки с отвращением, все мы жертвы тоталитарной системы, – говорил он, тыкая прокуренным пальцем в чёрно-белое изображение, – вы только посмотрите на мой живот. Женщины с интересом разглядывали его арбузное пузо, осторожно возражая, что как для жертвы, то выглядел он довольно упитанно. Какая там упитанность, – отбивался дядя Алекс, – я с детства боксом занимался, у меня нос в двух местах перебит, – демонстрировал он всем свой внушительный нос, – перегородка повреждена. Женщины сразу же стали проявлять симпатию к Бобу и горячо поддерживали беседу. Тётя Амалия – пышная и разнеженная после сухого калифорнийского – увлечённо разглядывала фото конца 70-х, все эти пляжные сцены и вылазки на природу, злорадно комментируя причёски и купальники главных действующих лиц. Больше всех перепадало, конечно, дяде Алексу. Как в каждой семье, прозевавшей свой шанс на развод, отношения между ними держались на взаимном прессинге, поэтому тётя Амалия с радостью открыла огонь изо всех батарей и взялась добивать несчастного дядю Алекса, тыча ему в нос несоответствием жизненных запросов и социального статуса. Алекса хватило ненадолго: где-то между пастой и кокосовым печеньем он со всеми попрощался, пожелал племяннику сладких снов и выразил твёрдое убеждение, что Америка, как колыбель демократии, сделает из него человека, то есть он не повторит ошибок его прибабахнутого братика Севы и станет достойным членом открытого общества. Тётя Амалия предложила считать это тостом. Лилит прижалась к Бобу с левого бока.

Оказавшись между двумя женщинами, Боб размяк и успокоился. В конце концов он сделал всё, о чём просил его отец, – нашел ошмётки разбросанного по свету семейства, собрал вместе всех Кошкиных, восстановил равновесие, услышал зов крови. Ведь что такое семейные отношения? Память об умерших, забота о продолжении рода. Кстати, о продолжении рода, – подумал Боб и бросил осторожный взгляд на Лилит. Та напоминала свою маму – невысокая, такие же широкие бёдра, такая же высокая причёска и яркие, сочные губы. Мама и сейчас выглядела вполне прилично, особенно при её образе жизни. Смотря на неё, можно было предсказать, что ждёт Лилит лет этак через двадцать. То есть можно было предсказать, что ничего хорошего её не ждёт. «Отсутствие достаточно прозрачных механизмов, – размышлял по этому поводу Боб в письме к папе Севе, – что обеспечивают наше продвижение социальными лифтами, часто обращает нас к делам принципиально интимным, как то: семейная жизнь, религиозная заангажированность или просто ежедневные медитации. Хотя большей частью всё заканчивается наркологией». Лилит всё время сидела рядом, потом и совсем прижалась к нему своим горячим бедром, отпускала критические реплики в отношении местных филадельфийских порядков, хвалила Боба за его чёткие жизненные убеждения, жевала резинку и пахла какими-то убийственными ароматическими маслами. Хорошо было бы её завалить, – думал Боб, рассказывая женщинам о проблемах посттоталитаризма и ксенофобии в родном городе. – Правда, она моя кузина. Как это могут трактовать? Тут, в стране перманентной демократии, такие вещи, наверное, и не приветствуются. Как-то это совсем уж по-восточному – спать с живой кузиной, есть в этом что-то безнадёжно наше, посттоталитарное. Поэтому он повернулся к тёте Амалии, продолжая чувствовать жгучий огонь девичьего тела и жадно ловя ноздрями пахнущий возбуждающим ароматом воздух.

Тетя Амалия тем временем тоже разошлась, курила ментоловые сигареты, копалась ножом в охладевшей, как покойник после долгой и неудачной операции, пасте и рассказывала о скитаниях их семьи, о долгих годах изгнания, о путешествиях в товарных вагонах и корабельных трюмах, о буферных зонах и химической обработке одежды, о запахе свободы и равных возможностях, о выдавливании из себя раба, о перманентной демократии как условии жизненного равновесия и мультикультурализме как основе мирного сожительства даже с неграми. Ближе нам по духу и моральным устоям, – говорила она Бобу резким пьяным голосом, – безусловно, украинцы. Они все националисты. Это нас объединяет. Боб не находил в её словах очевидной логики, но сама тема ему нравилась. На вопрос, как там, на родине, какие новости, какая ситуация, отвечал так: безусловно, мы все являемся свидетелями исторических катаклизмов, что неумолимо и бесповоротно меняют жизнь города и его жителей. После долгих лет борьбы к власти в мегаполисе пришли жрецы, фокусники и чревовещатели. Воспользовавшись оставленными без присмотра социальными лифтами и оказавшись на вершине политической пирамиды, они взялись за разрешение наиглавнейших проблем городского самоуправления. Так, прежде всего, были подправлены и укреплены городские стены, особенно с восточной стороны, откуда, как обычно, ожидается опасность в виде кочевых приграничных племён. Сразу за этим состоялись глобальные перемены в городской застройке, в частности, через главные улицы в центральной части города было проложено два новых проспекта, один из которых протянулся от восточных ворот до западных, другой – от северных мостов до южных котловин. В месте пересечения соорудили пирамиду, символизирующую архитектурную адекватность и финансовую прозрачность новой власти. Обычным стало проведение массовых акций поклонения культу предков и еженедельное освящение речной воды с целью её дальнейшего использования в коммунальном хозяйстве. Увеличилось число знамён. На знамёнах, – вдохновенно продолжал Боб, – изображены прежде всего львы, шакалы и боевые петухи, что должно было бы свидетельствовать о твердой настроенности новой власти на дальнейшую социальную ломку. Но вопреки всем очевидным и неоспоримым реформам, проведённым в последнее время, проблема посттоталитаризма и ксенофобии, по отрывочным свидетельствам Боба, никуда не исчезла. Поэтому я, скажем, – сухо констатировал он, – лишён малейшего шанса на какое-либо продвижение кверху, даже самыми дрянными социальными лифтами. И всё, что выпадает на мой жизненный жребий, – это печальное тление в тесных переулках пригородного гетто, свинцовое ярмо неадаптированности, неутешительное созерцание общественной дифференциации и религиозной нетерпимости. Эти суки, – плакал Боб, хватая тётю Амалию то за руку, то за колено, – никогда, вы слышите, никогда не позволят мне твёрдо стать на ноги!

Тетя Амалия слушала, нервно стиснув губы. Лилит гладила его по плечу, от чего Боб плакал ещё рьянее. И только когда ближе к полуночи, после очередной бутылки калифорнийского, когда он завёл разговор о двухголовых работниках муниципалитета, в чьи обязанности входит руководство сектором образования и сжигание ведьм на центральном рынке, тетя Амалия собралась-таки с духом и предложила всем спать, желательно дома, желательно отдельно. На прощание высказала четкую уверенность в том, что Боб сделал правильный выбор и что Америка, эта колыбель мультикультурализма, сделает-таки из него человека. Если он, понятно, будет вести себя по-человечески.

Утром на пасту было больно смотреть.

Так начались его филадельфийские будни. Заниматься особенно не было чем, на работу его никто не звал, обратный самолёт, билет на который Боб на всякий случай взял, был только через два месяца – можно было познавать действительность и погружаться в неведомое. В первые дни по приезде Боб сфотографировался с памятником Сталлоне и посетил украинский клуб. В клубе подискутировал о национализме с молодыми, рождёнными в Америке украинцами. Боба за его густые рыжие баки и ужасное произношение приняли за ирландца. Еще удивлялись, откуда этот траханый ирландец знает имена всех украинских депутатов. Мерялись силой на кулаках, пели бандеровские песни. Боб пытался при этом громко протестовать, но всем казалось, что он подпевает, столько в его голосе было чувств и чисто ирландской любви к Украине. Потом Боб уснул. Сидя. Ему вызвали такси. Встал вопрос, куда везти. Нашли его мобильный, увидели на заставке фото с памятником Сталлоне. Туда и отвезли.

Обычно поздней ночью, когда семья Кошкиных разбредалась по дому, Боб читал письма с родины. «Дорогой Боба, – писал ему папа Сева, – никогда и ни при каких обстоятельствах не возвращайся в этот забытый Богом город! Попробуй сделать всё, чтобы остаться там – в стране ежедневной демократии, возле моего замудоханного братца Шурика. Этот город не достоин твоей любви и памяти. Хватит того, что он сделал со мной, лишив веры, надежды и партийного стажа! Ни за что сюда не возвращайся! А если всё-таки вернёшься, очень прошу тебя поискать у каких-нибудь китайцев запасные диски для моей газонокосилки». Мама писала менее патетично, но не менее тревожно. Информировала, что в городе шепчутся о дефолте и новом отключении света. Будто банковские автоматы выдают одни крупные купюры, да и те меченые. И в питьевой воде будто нашли какую-то мутированную разновидность инфекционной палочки, и это – несмотря на еженедельное освящение речек и озёр, Бобочка, это несмотря на всю их социальную ломку! Судачат также, что отцы города получили китайские паспорта, передача ключей от городских ворот представителям китайской компартии – лишь вопрос времени. Намекают также, что вот-вот начнутся перебои с сахаром и мукой. Одним словом, – завершала мама, – жизнь полна обманов и тайн, и надо иметь железные нервы и холодное сердце, чтобы дослушать утренние новости хотя бы до прогноза погоды. Так что с нетерпением ждём тебя на нашей гостеприимной земле!

Куда интереснее и непосредственнее писал Жорик – другой его кузен, дипломированный медик, работник одной из круглосуточных аптек. Жорик писал длинные поучительные письма, переходил на морализаторство, не брезговал лирическими отступлениями. Писал, что Фома, их сосед по подъезду, начал встречаться с бывшей проституткой. Весь подъезд переживает. А Марик, их далекий родственник через тётю Марину, между делом спит со своей двоюродной сестрой. Никогда не знаешь, – комментировал эти случаи Жорик, – какие сюрпризы готовит тебе судьба. Главное при этом – не удивляться. Не забудь при случае передать приветствия Лилечке, нашей милой кузине.

О кузине Бобу можно было не напоминать. Лилит поселилась в его сердце, разведя там полный бедлам. С мыслью о ней он засыпал, с мыслью о ней он просыпался. С утра долго лежал на надувном матраце, где его разместили родственники, и слышал, как за стеной она просыпается и начинает в спешке собираться на занятия, как ищет одежду, как красится, как хватается за мобильный. Вечером, укладываясь спать, с замиранием разбитого сердца слушал, как она болтает с кем-то по скайпу, как готовится ко сну, как легко шуршит её одежда, как она сладко засыпает, как к ней во сне приходят киногерои и профессиональные футболисты. Несколько раз он видел, как она выходила из своей комнаты полураздетой, однажды она попросила его застегнуть ей бюстгальтер, но он не справился, тут ещё и Амалия проходила мимо, и всем троим стало неудобно. Время от времени он находил на кухне её трусики и воспринимал это как подтверждение существования всех святых. Иногда она возвращалась под утро, и тогда Амалия устраивала скандал, а Боб лежал на матраце и сходил с ума от ревности и сострадания. День Независимости праздновали тихо и по-семейному, Лилит была невнимательна, с Бобом почти не разговаривала, родителей не замечала. Боб прикладывался к сухому калифорнийскому и вёл дискуссию с дядей Алексом о влиянии американской демократии на нефтяной рынок. Амалия поддала уже с утра и теперь была целиком на стороне Боба. На том и разошлись. С Лилит ничего не складывалось. Боб безнадёжно захандрил. Еще раз заглянул в украинский клуб. Там его снова приняли за ирландца, но на этот раз почему-то побили. Солнце над Филадельфией светило отстранённо. Ветер был проникнут унынием. Хотелось повеситься, лучше всего в её комнате, лучше всего ненадолго. Он пробовал писать ей письма. Пробовал подстеречь ночью возле её дверей. Но всё было напрасным, и лето уходило, унося с собой все его надежды и мечтания. Лилит на каникулах совсем утратила совесть и приходила домой разве что за чистой одеждой.

И вот где-то в начале августа, когда до самолёта оставалось каких-то четыре дня, тётя Амалия предложила устроить пати. На пати пришла сама Амалия и Боб. Лилит их компанию решительно проигнорировала, а дядя Алекс застрял где-то на работе, перезвонил и посоветовал начинать без него. Амалия пила и жаловалась на семейную жизнь, на чёрствость мужа и детскую неблагодарность, Боб, как мог, её успокаивал, да-да, говорил: чёрствость, неблагодарность, чёрт знает что. Ближе к двенадцати Амалия решила перезвонить дочке. Сразу же начала ругаться, кричала, плакала, угрожала. Неожиданно передала трубку Бобу. Что там у вас происходит? – услышал он спокойный и холодный голос Лилит. Боб осмотрелся. Амалия плакала в углу, не выпуская из пальцев свою сигарету. Стол заставлен пустыми бутылками. У нас пати, – объяснил он кузине. Хорошо, – ответила та, – тогда делаем так: уложи её спать. И сам ложись. Я скоро буду. В голосе её уже не было металлических ноток, более того – Боб понял, к чему она вела. Ясно, – подумал, – вот оно, она всё спланировала, она всё продумала, именно так – ложись, но не засыпай, дождись меня, я скоро буду, я уже спешу. Говорила она, что уже спешит? Понятно, что говорила, он слышал это своими ушами. И тогда Боб помог Амалии подняться на второй этаж, а когда она упала на кровать, не снимая вечернего домашнего халата, кинулся к себе и стал готовиться к приходу Лилит. Убрал грязную одежду, отнёс на кухню немытую посуду, зажёг свечку, от неё загорелись какие-то журналы, залил всё это водой, потом лихорадочно проветривал комнату, долго закрывал окно, не смог, остался спать на сквозняке. Ждал десять минут, потом двадцать, потом сорок. Постепенно его охватывало разочарование. Глаза устали вглядываться в темноту. Вдруг в коридоре что-то скрипнуло. Двери, сразу же догадался он, входные двери. Это она. В коридоре раздались неуверенные шаги, кто-то пару раз наткнулся на стену, двери в его комнату скрипнули, тёплый женский силуэт раздвинул мрак и опустился рядом с ним. И прежде чем начать заготовленную речь о непреодолимости страсти и неотвратимости искушения, он разглядел над собой выцветшие кудри тёти Амалии, с ужасом отметил ментоловую сигарету в её правой руке и с отчаянием почувствовал её левую руку на своём животе. И прежде чем тётя Амалия успела сделать для него что-то пусть и не приятное, но, по крайней мере, полезное, нервы его не выдержали, разорвались, как капроновые струны, и накопленные им за эти два месяца тоска и воздержание вырвались наружу, хороня все надежды тёти Амалии на долгую бессонную ночь, хороня все расчёты Боба на любовь и взаимность. Амалия, к её чести, ничего не сказала. Лишь уселась поудобнее рядом с ним, достала из кармана халата новую сигарету и стала ждать. Боб всё это время говорил. Старался говорить убедительно и сухо, чтобы и не оправдываться и вместе с тем всё ей объяснить, так, чтобы не выглядеть смешно, и так, чтобы всё перевести в шутку. Долгое воздержание, объяснял он, схима и медитации, мы, воины-монахи, имеем дело не столько с женщинами, сколько с холодным оружием, поэтому и не удивительно, что случился такой конфуз. Но не надо себя корить, – советовал он Амалии, – не надо себя ни в чём винить: ты всё сделала правильно, сделала, как умела, как привыкла делать в своей несчастной женской жизни. Просто он привык к немного иным отношениям и к чуть другому градусу страсти, а что он имеет в виду, он продемонстрирует ей прямо сейчас, – Боб говорил все увереннее, поскольку где-то в глубине своего разбитого и наскоро склеенного сердца сгорал от желания продолжить это соревнование. Перехватил её левую руку и приложил к своему животу. Амалия было удивилась и даже отложила в сторону сигарету, но стоило ей нащупать в темноте то, о чём распространялся Боб последние сорок пять минут, всё повторилось, как в первый раз, и Амалия лишь сокрушённо вытирала руку о полу халата, а Боб отчаянно забился под подушку от стыда и безнадежности. Вдруг скрипнули входные двери. В этот раз это была Лилит. Боб почувствовал под горлом холодный перезвон хрусталя. Это осыпались остатки его сердца. Амалия поднялась и, не таясь, вышла в коридор. Что-то спросила у дочки, что-то ей рассказала. Лилит легко засмеялась, потом вошла в свою комнату. В тишине звонко клацнул внутренний замок в её спальне.

Наутро Боб сообщил всем, что должен ехать прямо сегодня, поскольку до отлёта договорился о нескольких важных встречах в НЙ, и поэтому не может терять ни минуты своего драгоценного времени. Поблагодарил за гостеприимство, предложил заплатить за испорченный кран в душевой, обещал писать. Ничего, – думал горячечно, – пересижу три дня у одноклассника. Главное – подальше от этого позора. Как ни удивительно, родня провожала его нежно и грустно, предлагала ехать хотя бы на следующий день, уговаривала, искушала, напутствовала. Больше всего из-за его отъезда сокрушался почему-то дядя Алекс. Меньше всего – Лилит. Амалия проводила его до порога и нежно поцеловала в губы.

Всё дело в женщинах, – думал он, наблюдая, как поезд вырывается из невесёлых пригородов на широкие горизонты, – всё в нашем сердце происходит от нашего с ними общения, от нашей ими заинтересованности. Жизнь никогда не дает гарантий, – думал Боб, – в большинстве случаев она просит поверить на слово. И когда ты доверяешь ей, когда становишься открытым и беззащитным, она разрушает все твои мечты, как большая вода разрушает прибрежные рыбацкие поселки. Всё моё завоевание дикой и непокорной Америки оборвалось из-за чрезмерно нежных и решительных женских рук, из-за чрезмерно глубокого и прокуренного дыхания одной женщины и недостаточно взрослого, по-детски легкомысленного отношения другой. И кто поможет мне в этой печальной ситуации? На кого можно положиться? Близкие не помогут мне ничем, поскольку не дело близких заниматься проблемами твоей эрекции. Друзья не решат моих проблем, разве что поделятся своими собственными. Что они могут мне рассказать, что посоветовать? Один из них спит с собственной сестрой, другой – встречается с бывшей проституткой. А что мне до проституток? – размышлял Боб, ещё сильнее распаляясь.

Что такое проституция, если подумать? Несомненно, это жизненное поражение, опыт падения и смирения. Тогда что нас притягивает к этим женщинам? Что нас вынуждает протягивать им руку помощи, что нас вынуждает к взаимопониманию с ними? Общественное презрение? Ясное дело – общественное презрение. Мужественные и отважные мужчины в последнюю очередь обращают внимание на ханжество и двойные стандарты. Скорее напротив – они действуют вопреки общественным и моральным догмам. Они держатся этих не менее мужественных и отважных женщин, потому что лишь рядом с ними ощущают полноту жизни и глубину чувств. Кто вообще идёт в проститутки? Баловни судьбы, сильные, цельные натуры. Страстные безудержные любовницы, счастливые невесты, возлюбленные дети. Студентки-отличницы, работницы-ударницы. Многодетные матери с неисчерпаемыми запасами нежности, вдовы, что усыновляют сирот и любят сухое дыхание шампанского. Так о ком же мне и думать, – думал Боб, болтаясь в тамбуре на подъездах к НЙ, – как не о них, кого же мне, как не их, славить в своих ежедневных духовных практиках? Ведь большинство из них живёт жизнью более осмысленной, чем я, жизнью, наполненной общественной целесообразностью и гражданской активностью. Уверен, что между ними часто встречаются экологические активистки и политические деятельницы, культуртрегеры и церковные хористки. Несомненно, большинство их находят себя в политэкономии и в связях с общественностью, несомненно, большинству из них близки неолиберальная модель экономического развития и болонская система образования. Все они влюблены в хоровое пение и командные виды спорта, все они соединяют увлечение сёрфингом, большим теннисом и оздоровительным утренним бегом. С утра они собираются в бассейнах и спортивных залах и славят провидение за причастность ко времени и к месту, за безумство быть погружёнными в тёмные течения эпохи, за мёд на губах и розы под ногами, за радость общения с лучшими изобретателями и энтузиастами нашего героического времени. Боб внезапно почувствовал, что бредит. Может, даже вслух. Хорошо, что вокруг одни чёрные: никто ничего не понимает. Его и белые обычно плохо понимали, а что уже говорить про этих. Так или иначе, начиналась простуда, начиналась прогнозируемо, как октябрьские дожди. Надо было лечиться. Надо было возвращаться домой.

Ещё на вокзале он заметил нескольких сдержанных, но радостных китаянок, что сидели в фастфуде над своей лапшой. Их фарфоровые шеи изящно изгибались над едой, будто свидетельствуя о женской покорности и непорочности. В подземке ему встретилась компания итальянок, которые ожесточённо рассматривали карту города и спорили так горячо, будто читали вслух ранние футуристические манифесты. От них пахло теплом и нежным, едва уловимым пóтом, что напоминал Бобу речные заводи и искусственные озёра его родного города, кабинки для переодевания и августовские пляжи с их солнцем и антисанитарией.

Одноклассник трубку не брал. И на письма не отвечал. И дома его тоже не оказалось, хотя Боб на это рассчитывал, быстро отыскав в интернете нужный ему адрес. Ничего, – пытался не горячиться он, – пересижу до завтра, должен же он отозваться. В кармане шорт лежал паспорт, обратный билет и последняя сотня. Тратить деньги на хостел не хотелось. Боб потащился по раскалённым улицам, веря в приметы и не теряя веры в человеческое предназначение. На перекрёстке его нечаянно хлестнула своими чёрными развевающимися волосами безумная пуэрториканка. В маленьком греческом магазинчике, куда он забрёл за водой, к нему прижалась, выходя, светловолосая и легко одетая немка с нежным пушком на тренированных бёдрах, с подкачанным животом, с пирсингом, что болтался у неё на носу, будто кольцо с информацией на лапке домашнего голубя. Он тянул в руках чемодан, который становился чем дальше, тем тяжелее, и мечтал о передышке, мечтал о горячем чае и о прохладной женской коже. Под вечер набрёл на украинский клуб. Там его напоили поляки. Выпив, он попробовал заплатить за себя и за своих друзей, но поляки наотрез отказались, заверив, что для них честь споить такого огненного ирландца и что Ирландия вообще родная сестра Польши. У вас такие женщины! – возбуждённо кричали они, завистливо поглядывая на его баки, – у вас такие женщины! Рыжие и страстные, как белки! Бледнокожие, как медузы! Высокие, как корабельные сосны. Усеянные веснушками, как созвездиями, по которым капитаны ведут свои корабли!

Ночевать тем не менее Боба с собой не взяли, ограничились словами благодарности и очередным восхищением ирландскими женщинами. Зачем они это мне говорят, – плакал Боб, лежа на прогретой за день лавке под островерхой протестантской церковью, – зачем они выворачивают мне душу? Что мне до ирландских женщин? У меня ни одного разу не было ирландской женщины. Даже североирландской не было ни разу! У меня не было ни одной пуэрториканки, ни одной бразильянки, ни одной перуанки. Я не знаю, какова на вкус их любовь, какова она на ощупь, как вышёптывают её их губы. Я просто хочу домой – в город солнца, который я оставил так легкомысленно, от которого я так неосмотрительно удалился на опасное расстояние, что почти перестал его ощущать. И все другие ощущения я тоже давно потерял, – горевал Боб, и так оно и было: он не чувствовал собственного горла, не чувствовал языка, не чувствовал боли, не чувствовал жизни. С этим и уснул. Снилась ему королева Англии.

Утро принесло облегчение и надежду. Температура упала, в теле бурлила застоявшаяся за ночь кровь, голуби сидели на чемодане и выклёвывали глаза женщинам на наклейках. В парке напротив выделывала какие-то невообразимые упражнения юная темнокожая девушка. И ноги её при этом сплетались в такие невиданные узлы, что у Боба сразу пропало всё утреннее настроение и вернулись вчерашние тоска и неуверенность. Идя к однокласснику, он старательно обходил солнечных официанток, что выносили стулья и застилали столы белоснежными скатертями, обходил пожилых женщин-почтальонов, смотревших на прохожих уважительно и просительно, как на потенциальных владельцев почтовых ящиков. Обходил совсем стареньких монашек, поблёскивавших керамическими челюстями, обходил дородных женщин-полицейских, в чьи руки хотелось отдаться и чьими наручниками хотелось быть навеки скованным. Одноклассника дома так и не было. Расспросы соседей ничего хорошего не принесли, скорее, наоборот – из соседней квартиры выскочила, небрежно прикрывшись одеяльцем, японка, даже не прикрывшись, а размахивая им, как флагом. Взгляд Боба невольно, но цепко скользнул по тёмным бритым икрам, по золотым от солнца бёдрам, по всему, что было в ней ещё, и пусть было в ней всего не так много, с оглядкой, скажем, на возраст, но и того оказалось достаточно, чтобы он погрузился в состояние беспросветной меланхолии, поблагодарил непонятно за что, попрощался неизвестно зачем и побрёл к ближайшему парку, где просидел до вечера. Вечером набрёл на церковную столовую, поужинал, рассказал женщинам, которые наливали суп, о своих скитаниях. Женщины слушали внимательно, но супа больше не наливали. Проститутки, – злился Боб, – настоящие проститутки. Разве этому их учит их вера? Разве к этому их призывают их пасторы? Чего б не оставить меня в этой чёртовой столовке до утра? Проститутки, – только и повторял он, – ага, проститутки. Единственные, кто поймёт меня в этом городе, – это только они. Единственные, на кого можно положиться. Единственные, кто мне в самом деле поможет. У меня осталась эта чёртова сотня, не везти же мне её домой? – пытался он логично размышлять. Сувениры? У нас их сувениры стоят дешевле. Хостел? Для слабаков. Я просто должен тут найти себе женщину. Я должен всё исправить, должен всё настроить, должен пустить новую воду в старые русла. Я просто обязан выловить какую-нибудь суринамку. Или эфиопку. Эфиопка вдохнёт в моё горло радость и покой. Именно так и будеты. Или, – размышлял он дальше, лёжа на той самой лавочке, подложив под голову чемодан, – японка. Японки умеют языком воскрешать мёртвых. Они поднимут меня, как Лазаря, очистят меня от глины и тёмных водорослей, сдвинут с места мои внутренние органы, что застыли, будто скованные морозом паровозы. Или, – уже совсем во сне бормотал он, – бразильянка. Королева карнавала. Со стопами горячими, как тлеющий уголь. С ладонями влажными, будто прибрежный камень утром. Гибкая и выносливая, она доведёт меня до аэропорта, посадит на нужный рейс и будет потом писать короткие шуточные письма ни о чём. Ночью пошёл дождь. Проснулся Боб с температурой и заложенным носом. До самолета оставались сутки.

Но даже с заложенным носом он всё равно ощущал запахи и дым этого города, его августовскую кожу – выжженную солнцем, выбеленную океаном. Смотрел на уличных птиц – на удивление спокойных в таком страшном гаме, смотрел на йогов и монахов, наблюдал за драконами на крышах и гиенами на мусорных баках, прикрывался рукой от кровавых утренних лучей, кутался в обвисший от дождя пиджак, но не становилось ему ни уютно, ни тепло. И когда уже надумал ехать в аэропорт и ждать там сутки, позвала его компания жизнерадостных пьяниц, что заприметили его ещё раньше, но с присущей настоящим пьяницам деликатностью не решались оторвать его от самокопания и мрачных утренних рефлексий. И вот, когда увидели они, что дела совсем плохи и что грызут человека этого изнутри бесы утренней безутешности, тогда окликнули они его, и позвали, приглашая к общему кругу, и угостили чудесным напитком. Как назывался напиток, не знали и сами аборигены, сказали лишь, что отравой этой торгуют поляки в своём магазине, название же его не могут выговорить даже они – польские продавцы. В польском языке столько шипящих, – восторженно кричали они Бобу, подливая и подливая, – что мы даже боимся представить себе их богослужения! Бог, наверное, просыпается каждый раз от псалмов с таким количеством шипящих! – говорили они Бобу, а тот им даже что-то отвечал на это, но его никто не слушал, все лишь говорили и говорили, и гиены перебегали в тень, и жёлтые змеи свивали себе гнезда в металлических баках. Солнце пылало над звонницами и рекламными щитами, отражалось в высоких окнах, где стоял тёплый воздух, где комнаты наполнялись жизнью и на пожарных лестницах гуляли августовские сквозняки. Женщины на улицах улыбались ему, приветливо махали платками и шляпками, выкрикивали что-то радостное и нежное, что-то, настолько плотно слепленное из шипящих и йотированных, что Боб не решался коснуться этих золотых звонов их языка, наполненных радостью и наслаждением. Именно с потребностью радости и наслаждения он и проснулся, именно их ему не хватало больше всего, именно за ними он, поднявшись и найдя рядом не тронутый никем старый отцовский чемодан, двинулся сквозь поздние вечерние сумерки вперёд – в поисках общественного транспорта, в поисках братской любви.

Нашёл он их в Бронксе, куда добрался, переехав реку. Стояли они под зданиями банков и закрытых магазинов одежды. Можно было даже подумать, что именно в этих магазинах они и одеваются. Боб замер, насторожённо повёл носом, как бывалый уличный пёс, подумал было вернуться, но понимал: если не сейчас, то уже никогда, буду потом упрекать себя за слабодушие, буду искать оправдание своим страхам и комплексам. Давай, Колумб, шевели ластами, – подтолкнул он себя навстречу всем пуэрториканкам и суринамкам Бронкса. Перехватила его какая-то невысокого роста, крашенная в чёрный, остроносая и худющая рыба-треска с неправдоподобно большим и, соответственно, заманчивым бюстом и с таким бархатным голосом, что сердце его снова отозвалось из небытия. Хочешь отдохнуть? – спросила треска доверительно. А что ты делаешь? – спросил её в ответ Боб, с замиранием сердца вслушиваясь в переливы её голоса. За полсотни сделаю тебе хорошо, – проворковала она, делая рукой такие движения, будто чистила зубы, – за двести – всё остальное. Не бойся, всё честно, легально, тут рядом. Тебя как зовут? Боб ответил, она не запомнила. В свою очередь сообщила, что она Мэл. Мэм? – переспросил он. Забудь, – сказала она, – неважно. Договорились на полусотне. Мэл-Мэм уверенно взяла его под руку. Повела улицей. Подружки её отводили от них глаза. Далеко ещё? – спросил Боб. Триста метров, – успокоила она. – Но мне тяжело идти. Боб наконец обратил внимание на её высокие каблуки. Идти ей, наверно, и в самом деле было нелегко. А идти было нужно. Я вызову такси, – предложила она. Боб напрягся, но не возразил. Она махнула рукой. Такси будто этого и ждало. Сели, проехали два дома, остановились. Заплати ему, – тихо попросила она. Боб ткнул таксисту десятку. Тот весело поблагодарил. Таксист его почему-то успокоил. Мог же завезти за город, – подумал Боб, – и там расчленить. Я бы, по крайней мере, так и сделал. За китайским рестораном нырнули в ворота, прошли двором, обошли блестящие металлические баки с мусором. Поднялись по ступенькам, отворили тёмные неприметные двери. При входе на стульях сидели два охранника. Скользнули недобрыми взглядами, вернулись к своей беседе. Она выхватила у одного из них ключ, потянула Боба по крутой лестнице наверх. На стенах висели красные фонари, пол был застелен белым лохматым ковром. Напоминало фотолабораторию. Особенно запахами. Прошли в конец коридора, она отперла дверь, зашла первой, он протиснулся следом. В комнате было сыро и полутёмно. Слева стоял небольшой столик, справа темнела огромная кровать с какими-то безвкусными деревянными завитками, шёлковыми покрывалами и другой хренью. Похожая кровать стояла в спальне дяди Алекса, – внезапно вспомнил Боб, и стало ему от этого воспоминания ещё тоскливей. Приоткрытая сбоку дверь вела в ванную комнату. Там горел свет, висели чистые полотенца. Она сразу же принялась распоряжаться, как приветливая хозяйка. Значит так, – сказала она, – ты хочешь в душ? Третьи сутки, – ответил Боб. Хорошо, – согласилась она, – дай мне немного денег, я куплю алкоголь. Здесь нужно покупать алкоголь, – объяснила. Какой алкоголь ты будешь? Есть что-нибудь польское? – поинтересовался Боб. Узнаю, – пообещала она, пряча деньги. – А что у тебя с носом? – отреагировала на простуженное сморкание Боба. – Наркотики? Бокс, – объяснил Боб, – повреждена переносица. Она молча развернулась и ушла.

Конечно, она не вернётся, – думал он, лёжа на кровати и разглядывая тени на потолке, – конечно, она давно оставила этот дом и растворилась в неведомых далях. Вероятно, я никогда больше ее не увижу. Конечно, при встрече я её просто не узнаю. Мэм, мэм, где ты теперь? Зачем завлекла меня на эти обжигающие простыни? Зачем бросила меня посреди этой душной ночи – без любви, без сочувствия, даже без алкоголя?

Двери тихо отворились, и она проскользнула внутрь. Как ты тут? – спросила. – Что душ? Работает, – коротко ответил Боб. Она не поняла и протянула ему его стакан, полный золотой отравы. Если не умру – найду бессмертие, – подумал Боб и выпил. А дальше она взялась за дело. Взялась азартно, но было в этом азарте что-то механическое, что-то декоративно-оформительское, неутешительное и полностью бесперспективное. Во-первых, она заставила Боба лечь и не двигаться, вообще складывалось впечатление, что она боялась его активности, боялась его способности самостоятельно передвигаться, насторожённо следила за его выражением лица, прислушивалась к клокотанию в его горле, осторожно прощупывая – как бы между прочим, будто для его же удовольствия – карманы его безумных шортов: нет ли там каких-либо психотропных веществ или, на крайний случай, холодного оружия. Во-вторых, она сразу же начала стонать. И это – не прерывая процесса! Стонала неустанно, упорно. На какое-то мгновение Боб почувствовал себя младенцем, которого укачивают в люльке. Даже приподнял голову, чтобы посмотреть, всё ли у неё в порядке. У неё всё было хорошо, в отличие от него: она старательно трудилась над ним, помогая себе двумя руками, будто добывала огонь из отсыревшего дерева. В конце концов тоже подняла голову, перехватила его взгляд. Тяжело остановилась, закинула назад упавшую на лицо прядь волос. Что, – спросила, – слишком много алкоголя? Да, – ответил разочарованно Боб, – и его тоже. Ну, послушай, – она отнеслась к делу ответственно, чем-то этот ковбой с ирландскими оленями на шляпе её таки зацепил, не хотелось отпускать его ни с чем, – давай так: подбрось ещё полсотни, разрешу подержаться за груди. Что разрешишь? – не понял Боб. Но она уже освободила свой фантастический космическо-синтетический бюст. И уже сотрясала им в сине-розовых сумерках этой фотолаборатории, и что ему оставалось делать. Доберусь в аэропорт зайцем, – подумал Боб. Мэм, – сказал тихо, но уверенно, – вот всё, что осталось. Здесь нет полсотни, но и я уже ничего не хочу, согласись. И она согласилась. Взяла его последние мятые купюры и снова стала работать, будто в последний раз, с твёрдым намерением не отступать до победного конца. А когда и это не помогло, снова оторвалась на мгновение и сухим (но таким бархатным, таким глубоким!) голосом служащего нотариальной конторы сообщила, что если он в ближайшее время не кончит – придётся платить ещё, а поскольку платить ему нечем (и она прекрасно это понимает!), то она даже не знает, чем всё это закончится. Ну, сами знаете, как это обычно бывает. И тут можно было бы сказать, что он стал припоминать какие-то скрытые от чужих глаз, какие-то спрятанные и невысказанные видения и переживания, которые случились с ним в этой жизни, что разглядел в прозрачной неподвижности темноты, скажем, прекраснейшие женские лица, что вытащил из каморок прошлого самые трепетные мечты и ожидания, но нет, ничего подобного: механика женской нежности, неустанность интимного труда сделали своё сладкое дело, и не прошло и нескольких минут, как всё счастливо для всех присутствующих завершилось, без малейших финансовых осложнений, без неоплаченных долгов и невыполненных обещаний. Она вытирала его бумажными полотенцами, он смотрел на её туманный силуэт и вспоминал, как пальцы его нащупали тонкий, едва ощутимый шрам под её грудями, очевидно, после того, как она закачала себе под кожу весь этот пластилин, отчего груди её стали нежными и пружинистыми, вот только шрамы никуда не исчезли. И не исчезнут уже никогда.

Потом она какое-то время сидела с ним в полутёмной комнате, делая вид, что никто никуда не спешит, что к клиенту здесь относятся с уважением, что её интересует не только то, как он это делает (тем более, кого это могло интересовать?), но и чем он живёт, поэтому она попробовала с ним поговорить, рассказала о себе, сказала, что стопроцентная американка (велика радость, – подумал он), из порядочной семьи (оно и видно, – подумалось ему), что закончила нормальный колледж (лет тридцать назад), была замужем (за пидором каким-то, без сомнений), но так сложилось, что судьба забросила её сюда (не самый плохой для тебя вариант), и вот теперь она вынуждена заниматься этой не слишком благородной работой (так занимайся, хули ж ты), но она уверена, что всё станет на свои места (ну, это вряд ли) и она получит-таки высшее образование (разве что в Украине, мэм). А ваши женщины, – спросила она Боба, – они какие? Наши женщины, – ответил на её вопрос Боб, – имеют одно поразительное свойство: они беременеют без секса. Как это? – не поняла она. Да, – подтвердил Боб, – они беременеют, как цветы: ветром и солнечными лучами. Они используют для этого пчёл и мотыльков, они отдаются весной солнцу и лунному сиянию и несут свою беременность легко и радостно, будто новое знание, полученное в высшей школе. Ну а секс? – не поняла она. А секс, – объяснил Боб, – они воспринимают как наивысшее проявление своей любви, как самую тонкую грань своей привязанности, за которую так страшно переступить, но от которой так трудно отказаться. Они и вырастают ради того, чтобы любить, воспитываются ради этого, готовятся к великой поре любви и преданности, к щемящей зависимости от ожиданий и разлук. Мужчины тоже готовятся, зная, что им всю жизнь придётся иметь дело с женщинами, нежность которых неисчерпаема, а страсть – необузданна. Там, где я живу, – сказал он, – столько любви, что мужчинам нет смысла бросать своих женщин: всё равно, рано или поздно, они влюбятся в них снова. Кому нужны лишние движения?

– Послушай, – переспросила она, – а ты точно не на наркотиках?

У ворот, у выхода на освещённую улицу, его уже ждали. Был это огромный суринамец или, возможно, даже эфиоп – было темно, Боб вышел, и тот просто преградил ему дорогу. Ну что, малыш, – сказал, как только Боб попробовал его обойти, – ты же знаешь, что я по твою душу, не обойдёшь, не минуешь. Боб остановился. В темноте говорившего почти не было видно, казалось, будто пустота сливалась с пустотой и из пустоты говорила пустота. Давай, – сказал он Бобу, – выворачивай, что там у тебя в карманах. Знаю, что ты боксёр, но и я не такой простой, как тебе кажется. Бобу он простым как раз и не казался. Боб его вообще не видел, всего лишь слышал. Но уже по уверенности его голоса понял, что отступать ему некуда. И надеяться тут, в этой части света, среди этой черноты и пустоты, тоже не на кого. Понимал, что обманчивая судьба забросила его так далеко, что дальше уже ничего нет – мир обрывается и заканчивается, и начинается лишь его отсутствие. И что отсюда можно возвращаться лишь назад. Но для этого надо как-то поладить с суринамцем. В смысле – эфиопом. У меня ничего нет, – сказал он измученно, – ты же сам знаешь. Ничего я не знаю, – возразил ему чёрный, – давай, выворачивай карманы. Иначе здесь и останешься. И тогда Боб сказал ему так: хорошо, – сказал, – черт с тобой, у меня для тебя кое-что есть. И достал откуда-то из потайного внутреннего кармана шортов затасканный, потёртый, но еще довольно ароматный сверток, что-то, без сомнения, ценное, что-то заботливо и умело завернутое в жёлтую газету, напечатанную на потустороннем языке, на таком, какого тут никто не понимал, на каком здесь нельзя было ни с кем договориться и никому довериться.

«Смерть, – писал Боб непосредственно перед отлётом, сидя в терминале и ожидая посадку, – часто вводит нас в обман своим присутствием. Иногда мы воспринимаем её появление на свой счёт, хотя появление её не обязательно касается нас. Смерть присутствует в нашей жизни как любовь, как доверие или ностальгия. Она возникает из ниоткуда, она ходит своими тропами и не стоит даже мечтать о том, чтобы заставить её изменить выбранные ею маршруты. Остаётся разве что верить и надеяться. Остаётся любить и принимать жизнь такой, какой она есть. Невыносимо невероятной. Невероятно невыносимой».

Лука

В конце августа она снова позвонила.

– Слышал, что с Лукой? – спросила. – Рак горла. А он совсем не хочет лечиться.

– Слышал, слышал, – ответил я. – Ты для этого звонишь?

– Да. У него день рождения послезавтра. Он просил, чтобы все были. Думаю, хочет попрощаться. Ты поедешь?

– Если просил – ясно, что поеду. А ты?

– Я поэтому и звоню. Поедем вместе.

– Поедем, – сразу согласился я. – Ты на машине будешь?

– Да нет, я электричкой собиралась. Потому и прошу тебя поехать вместе.

– Правильно, – поддержал я её, – кто на день рождения ездит машиной. Никакого тебе алкоголя.

– Какой алкоголь, Матвей? – обиделась она. – Я на четвёртом месяце.

Она ждала меня возле касс. Длинные волосы, завязанные в крепкий узел – для надёжности, для безопасности, для удобства. Кроссовки, джинсовый комбинезон, тёплый свитер. Совсем незаметная беременность, серьёзное лицо. Стояло солнце, однако она была одета, будто для долгой ночной командировки. Я в своей заношенной футболке чувствовал себя рядом с ней как пляжник на ресепшене в отеле. Она первой протянула руку, потом не удержалась, обхватила меня руками за шею – довольно сдержанно, чтобы я себе чего-нибудь не подумал, однако и довольно искренне, чтобы не забывал, куда мы едем.

– Подарок какой-нибудь нужен? – спросил я, не отпуская её.

– Какой подарок? – ответила она удивлённо.

– Ну, цветы, например.

– Ты ещё венок купи, – недовольно сказала она. – Возьмём вина, – добавила примирительно, отталкиваясь от меня, как от бортика в бассейне, – там, на станции, будет магазин.

В полупустом вагоне она сама выбрала место – с солнечной стороны, по движению поезда. Сидела, смотрела, как вагоны выкатываются за пределы станции, как остаются позади последние бесконечные цистерны с химикатами, как кирпичи сменяет растительность, как из-за фабричных заборов вдруг вырывается горизонт – зелёный и лесистый, как начинается пригород, как выныривают очередные станции, на которых толкутся под послеобеденным солнцем случайные пассажиры: рыбаки, перекупщики и дачники. Поезд двигался дальше, полз среди сосен, медленно, будто боясь обратить чьё-то внимание, замирал на перегонах, стоял на песчаных насыпях. Она молчала. Я тоже не очень помнил, на чём мы остановились в последний раз и с чего следует продолжать беседу. Проехали озёра, втянулись между дачными кооперативами. За окном начинались леса, над ними стояли щедрые облака. Вдруг стало много неба. Август, – подумал я, – когда он успел пройти?

Поезд остановился, мы вышли на платформу. Было тихо, широкие косые лучи золотили воздух, не давая видеть вещи такими, какими они были. Третий час пополудни. Ни одной живой души. Лучшее время для торжественного свидания с умершими. Набрали в привокзальном магазине сумку вина, пошли вдоль путей, песчаной тропкой. Она шла впереди, хотя дороги не знала. Походка её изменилась: смотрела она больше под ноги, будто боялась сбиться с тропинки. Всё это продолжалось довольно долго. Несколько раз она останавливалась, чтобы передохнуть. Один раз в её кроссовку попал камень, она оперлась на моё плечо, прыгала на одной ноге, смеялась, вытряхивая его. Добрались до посёлка, я спросил дорогу, пошли искать нужный адрес. Улица выходила прямо на речной берег, немного ниже того места, где две реки сливались в одну и течение делалось похожим на мрамор: светлые прожилки переплетались с тёмными, мутная струя – с прозрачной. Тут она окончательно растерялась, достала телефон, позвонила кому-то, переспросила, ну вот, – сказала, указывая на дом, напротив которого мы стояли, – это он и есть. Дом стоял за старыми деревьями, с улицы его и не заметишь. Был забор, было много цветов, стояла тишина. Отворили калитку, прошли двором. Похоже, старик пользовался газонокосилкой. Двор напоминал футбольное поле, на котором, правда, было запрещено играть. Сам дом был небольшой, будто собранный из разных деталей: довольно приличные оконные рамы и притянутые откуда-то двери; красный кирпич в кладке с вкраплениями белого, деревянные балки, железные скобы – так, будто кто-то развалил несколько домов и собрал из них один. Может, не самый лучший. Она подошла к дверям, потянула их на себя. Двери не открывались. Она постучала. Я заглянул в окно. Внутри под стеной стояла кровать, возле окна – пустой стол, застеленный обёрточной бумагой. С дерева упало яблоко – тяжело и размеренно. Мы оглянулись. Он стоял и молча смотрел на нас. На лице добавилось морщин, бороду, похоже, подстригал сам. Тёмно-зелёная сорочка с закатанными до локтя рукавами, боевые, вытертые на коленях джинсы, растрескавшиеся от долгого хождения кроссовки. Воспалённые глаза, искусанные губы. Чёрные руки, длинные пальцы, прокуренные ногти. Кожа цвета сухой глины. Шестьдесят лет за спиной. Смерть и исчезновение впереди. Четвёртый час дня. Солнца для нас на сегодня почти не осталось.

Двадцать лет назад он не носил этой бороды. И морщин у него было куда меньше. Хотя руки были такие же – тёмные от работы, с краской под ногтями, с порезанными ладонями, со вздутыми от напряжения венами. Так, будто он рисовал пальцами. Да и во всём остальном он почти не изменился – всегда джинсы, даже на открытиях и официальных встречах, всегда кроссовки, всегда стоял у тебя за спиной, будто говоря: можешь оступиться, я подстрахую. Двадцать лет назад он был молодым и агрессивным, никого не боялся, никого ни о чём не просил. Он и теперь, похоже, никого не боялся. Но и его теперь тоже никто не боялся. А тогда, двадцать лет назад, он заставлял с собой считаться, нельзя было просто так его обойти. С восьмидесятых он вёл детскую студию, в подвале, в центре. Учил детей рисовать. В девяностых пошли финансовые проблемы, но дети так же хотели рисовать, поэтому он и дальше их учил. В конце девяностых студию всё же прикрыли. С этого времени, более десяти лет, он был безработным и чувствовал себя, кажется, прекрасно. Его знали все. У него была куча друзей. С ним дружили даже милиционеры. У него было много любовниц. Я лично знал некоторых из них. Они приносили ему в мастерскую еду и чистую одежду, они чистили его кроссовки, они плакались друг дружке, когда он, никого не предупредив, исчезал из города. У него был сын от первого брака, занимался бизнесом, нормально выглядел, отца любил. Выставок он не проводил, но у всех дома были его работы. Последние годы строил себе этот дом. Выкупил у кого-то сад и среди деревьев стал вылепливать своё гнездо. Сын помогал, предлагал построить нормальный дом, был готов за всё заплатить, но он отказывался, говорил, что сделает всё сам. Кто-то ему всё-таки помогал, иногда сын приезжал на выходные и носил кирпичи, отключив мобильный, чтобы не отвлекали. Он не спешил, похоже, ему нравилось само строительство, сам процесс. В прошлом году сын таки привёз бригаду рабочих, и те за месяц всё закончили. Весной он переехал сюда жить. Вернее умирать.

– Лука! – крикнула она и кинулась к нему.

Он засмеялся в ответ, она повисла у него на шее, я подошёл следом. Он опустил её на землю, обнял меня.

– Вы первые, – сказал, смеясь. – Надеюсь, не последние.

Мы и в самом деле были не последними. Улицей подкатил на своём джипе сын. С целым багажником еды. Привёз Луке маленький, какой-то детский магнитофон, выложил к нему кучу батареек, чтобы старик слушал любимую музыку там, куда его занесут обстоятельства. Скажем, в больнице. Привёз с собой также двоих приятелей Луки – подслеповатого Зураба, с которым Лука какое-то время жил в одной коммуналке на Революции, и высокого худого дядь Сашу, который делал Луке в своё время, в далёких восьмидесятых, заказы на оформительские работы для ресторанов и столовок. Зураб, кажется, не совсем понимал, куда его привезли, но с Лукой здоровался уважительно, долго и крепко жал ему руку, хлопал по плечу, даже пустил из своего полуслепого глаза скупую слезу. Напротив, дядь Саша, сухой, по-армейски постриженный, со своей неизменной поседевшей полосочкой усов, в своём традиционном чёрном пиджаке трубочиста, всё прекрасно понимал, скрывал, как мог, свое сочувствие, обнимал Луку, обнимал Зураба, громко говорил, не замолкал ни на минуту, даже сын Луки не выдержал, хорошо, сказал, вы общайтесь, я буду на стол накрывать. И стал носить упаковки с едой под яблони, где уже стоял, застеленный той же серой обёрточной бумагой, большой пустой стол.

– Я помогу, – сказала она и взялась за работу.

– Пусть готовят, – согласился Лука, – не надо им мешать. Покажу вам яблони.

Зураб с дядь Сашей пошли вперёд, я последовал за ними, Лука чуть придержал меня за локоть.

– Что у вас? – спросил тихо, кивнув головой в сторону стола, где она как раз расставляла посуду.

– Не знаю пока, – ответил я.

– Она беременна?

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Заметно, – объяснил Лука. – Беременные женщины спокойны и сосредоточены на себе. Она такой никогда не была. И что ты думаешь?

– Ничего не думаю, – сознался я.

– Это что – не твой ребёнок?

– Скорее всего.

– А чей?

– Не знаю.

– А она знает?

– Не уверен, – предположил я.

– Не бросай её, – посоветовал Лука. – Бросишь – будешь потом жалеть. Попробуй её удержать. Оно того стоит. Ну, пойдём.

Среди травы лежали тёплые яблоки. Некоторые Лука подбирал, держал в руках, клал обратно в траву.

Постепенно все собирались. Приехала Марина, общая знакомая, уставшая после работы, с большим букетом цветов. Припёрся Жора. Я его не видел с весны, последний раз, когда встречались, он жаловался, что проходит практику в круглосуточной аптеке возле метро, но не уверен, что возьмут его туда на постоянную работу, но вот взяли, всё сложилось хорошо, Жора выглядел уверенно, шутил, раздавал всем медицинские советы, что в связи с ситуацией выглядело как-то неуместно, но кто считался с ситуацией, все обращали внимание на свежий августовский вечер, на реку, что протекала в нескольких десятках метров, на спелые яблоки и вечернее небо. Вместе с Жориком появился его кузен Боб в официальном костюме, с аккуратной причёской, похожий на молодого протестанта. Боб только вернулся из путешествия по Америке, но вёл себя так, будто возвратился как минимум из ада. Делился впечатлениями, которые его, очевидно, переполняли. Подарил Луке бутылку калифорнийского сухого. После Боба пришел его лучший приятель Саша Цой – молодой поэт-бунтарь, сын корейских изгнанников, активный участник поэтической студии при еврейском центре. Вручил Луке рукопись. Лука обещал прочитать, когда у него появится время. Пришёл, прихрамывая, Паша Чингачгук с женой Маргаритой. Маргарита несла полную сумку рыбы и сразу же побежала в дом, на кухню, готовить. Паша остался прихрамывать между деревьями. Всеобщее оживление вызвало появление Алки-Акулы – всеобщей любимицы, музы всех бедных и униженных. Она принесла шоколадный торт, долго обнималась с Лукой. Тот смотрел на неё с нежностью и печалью. Я вспомнил, как когда-то давно, сто лет назад, во время какой-то пьянки, Лука рассказал мне доверительно, что именно он был первым мужчиной Акулы, именно он научил её всему тому, чем она потом щедро делилась с друзьями и знакомыми. Веришь, – говорил, – она пришла ко мне в мамином платье. У неё не было нормальной взрослой одежды. А откуда ты знаешь, что платье было её мамы? – спросил я его. Так с мамой я тоже спал, – объяснил мне тогда Лука. С Алкой пришёл Юра, мой давний знакомый, бывший гитарист с оторванным пальцем на левой руке, со злым открытым взглядом. Пить отказался. Сказал, что лечится. Не сказал, от чего именно. Хотя все и так знали: туберкулёз. Пришла Кира, подружка Луки. Была печальна и одинока, на цепочке носила серебряный перстень. Тоже принесла Луке цветы. Тот спросил, почему она одна. Кира объяснила, что рассталась с подругой, но всё хорошо и не надо об этом. Последним приехал Иван, который долгое время сдавал Луке под мастерскую одну из лабораторий на заводе, где он, Иван, официально считался едва ли не заместителем директора. Сухо поздоровался со всеми, долго жал руку Луке. Стал ещё сильнее сутулиться, кажется, ещё больше похудел. С ним приехало ещё несколько гостей. Одного из них я видел когда-то во время уличных пикетов, правда, не мог вспомнить, за кого он тогда стоял. С ним ещё какая-то знакомая Луки, из прежней жизни, из дальней памяти. Последней с улицы зашла молодая ещё девушка. С длинными, крашенными в чёрный цвет волосами, в светлом платье, лёгких босоножках. Поздоровалась только с Лукой. Больше тут, похоже, никого не знала. Её тоже никто не знал. Все сначала обратили на неё внимание, стали перешёптываться, многозначительно переглядываться. Лука заметил это, похоже, ему стало неприятно, поэтому он громко пригласил всех к столу. Девушка сделала шаг в сторону, под яблоневые ветки, и сразу о ней все забыли. Потом села со всеми за стол. Сидела, молчала, пила вино.

За столом сразу раскричались и заспорили. Особенно громко кричал Боб. Ему было что рассказать соотечественникам, он на собственной шкуре почувствовал потустороннее дыхание огня, поэтому теперь, всех перебивая и ко всем доверчиво клонясь, захлёбывался, пересказывая удивительные подробности своего недавнего странствия за океан, в холодное сердце Америки. Все постепенно замолчали, поскольку поняли: лучше его послушать и поддержать, чем перебивать и перекрикивать. Лука сидел и улыбался, переводя взгляд с Боба на незнакомку, что сидела с другой стороны стола.

Америка, – утверждал Боб, – омывается двумя горячими океанскими потоками. Это определяет её климат и сложность характера её жителей. Это влияет на флору, а также и на фауну. Дикие звери Америки полностью мирные и преимущественно ручные. Лисицы забегают в предместья и спят на автобусных остановках. Ночью воют на луну, мешают спать. Птицы вьют свои гнёзда на балконах и в детских колясках. Черепахи забираются в системы канализации и там доживают свою долгую жизнь. Горячие океанские потоки пробиваются сквозь грунт в глубину материка. Например, тот же Нью-Йорк стоит на раскалённых водах и влажной глине. На улицах там пахнет серой, а солнце прячется в тёплом тумане. Над городом стоит постоянный сумрак, а в сумраке этом растут чёрные водоросли и высокая оранжевая трава. И есть лишь один город, который может поспорить с Нью-Йорком в сумрачности – это, безусловно, Сан-Франциско: город, основанный непосредственно Святым Франциском, что прибыл сюда в своё время с официальным визитом и остался на этих песчаных берегах, чтобы укреплять аборигенов в вере и разжигать среди ночи огни, на которые двигались сквозь океанскую жару русские и китайские торговые корабли.

– Ну хорошо, – сказали ему на это поражённые слушатели, – а что с женщинами? Как в Америке с женщинами?

А Боб будто ожидал этого вопроса. Поэтому сразу и ответил. С женщинами, сказал, там особенная история. Больше всего, там, конечно, суринамок. И эфиопок. Суринамки по привычке носят воду с реки в больших глиняных кувшинах. Живут большими семьями, без мужчин. Мужчин подпускают к себе, только чтобы забеременеть. Работают в основном в сфере обслуживания. Питаются фруктами и овощами. Рано старятся, но всё равно остаются привлекательными. Другое дело – эфиопки, – продолжал Боб. – Эти, наоборот, между собой держат дистанцию, а группируются возле церквей, которых – в одном только Нью-Йорке! – настроено эфиопскими христианами больше сотни. С чужаками не водятся, – печально констатировал Боб, – я пробовал. Живут долго. Встретить эфиопку, которой за девяносто, – довольно просто. Одни говорят, что это от воды, которую они пьют. Другие утверждают, что от молитв. Но особенно удивительно, – перебивал Боб сам себя, – ведут себя всё-таки японки. Говорят, они способны лечить собственной слюной. Поговаривают, что они не болеют вообще. Полагают, что у них нет на это времени. У них у всех мраморная кожа, над ними всеми переливается едва видимое сияние, а некоторые из них, – завершил Боб, – вообще имеют по две головы.

Все на какое-то мгновение притихли, не зная, как реагировать на услышанное. Но тут из дома вышла Маргарита, неся две большие тарелки с приготовленной рыбой, и это вернуло всем приподнятое настроение, и все снова заговорили, комментируя, опровергая или, наоборот, поддерживая всё то, о чём тут только что вещал Боб. И дядь Саша кричал, что так и есть, что везде люди, что нет по большому счёту никакой разницы, с кем делить надежду и вино – с суринамкой или с эфиопкой. Хотя с эфиопкой всё-таки лучше. А Марина тихим голосом возражала ему, что главное – это семья, а всё, что делается за пределами семьи, может делаться и без нашего участия. Паша Чингачгук с ней соглашался, а Кира отрицательно качала головой и рассказывала о предательствах, которые мы склонны совершать, и легкости, с какой мы о них забываем. И Алка тоже подхватила про забвение, но сказала, что ни одно забвение ничего не значит в сравнении с настоящей влюблённостью.

– Правильно, – ответил на это неожиданно Лука, что всё это время молчал, прислушиваясь к другим.

Все сразу замолчали, вспомнив, что их тут, собственно, собрало. Было уютно и торжественно. Свет с веранды терялся в листьях, выхватывая тяжёлые руки мужчин и тихие женские лица. Лука сидел в конце стола, тени делали черты его лица острыми, а морщины глубокими. В бороде кроваво темнели капли вина. Слева от него сидел Иван, справа – Зураб. Слушали, не глядя на него. А Лука дождался общей тишины и продолжил:

– Это очень верно – то, что ты сказала. Забвение вообще ничего не значит. И смерть ничего не значит.

– Смерти нет! – уверенно выкрикнул Саша Цой.

– Смерть есть, – не согласился с ним Лука. – И вы даже не представляете, как близко она от нас. Смысл не в том. Ни наша смерть, ни наше исчезновение, ни наш переход в царство мёртвых не имеют никакого значения, учитывая их неминуемость. Ну, правда, смешно не считаться с лунными циклами. Смешно не соглашаться с движением рек. Их следует принимать как данность и принимать спокойно, как всё неотвратимое. Единственное, что по-настоящему имеет значение, – это наша влюблённость, любовь, которую мы держим в себе, которую носим с собой, с которой мы живём. Ведь ты никогда не знаешь, сколько тебе её отпущено, сколько её в тебе есть, сколько её тебя ждёт. Находить её – радость, потерять её – беда. Мы все живём в этом странном городе, мы все тут остались, мы все рано или поздно к нему возвращаемся. И живём, неся в себе эту любовь, будто провинность, будто память, что вместила в себя весь наш опыт, все наши знания. И это присутствие её в нашем дыхании, в наших гортанях, едва ли не наибольшая интрига в нашей жизни. Каждое утро я просыпаюсь и вспоминаю всех тех женщин, с которыми мне довелось встречаться и иметь дело. Весёлых и беспокойных, беззаботных и бестолковых, девственниц и беременных. Мне кажется, что самым важным для меня всегда было именно общение с ними, возможность и невозможность делиться с ними своей влюблённостью, всей своей любовью. Всё другое так или иначе возникало вследствие этой влюблённости, а потому не имело по большому счёту никакого веса, никакого смысла. Потому и говорить про всё другое нет ни малейшего смысла. И вот теперь, – закончил Лука, – после всего того, что я вам сказал, вы все должны идти купаться!

Все так и сделали. И галдящей толпой стали выбираться между деревьями, благодаря хозяина за такие мудрые слова и несколько патетические слова. И кто-то нёс с собой вино, а кто-то включал фонарики на мобильных, чтобы найти дорожку и спуститься с берега. Она тоже поднялась из-за стола и стала собирать тарелки.

– Пойдём? – позвал я её.

– Иди со всеми, – легко отмахнулась она. – Я помогу тут и подойду позднее.

Я подождал, развернулся и пошёл в темноту. Перешёл улицу, прошёл под деревьями, вышел к реке. По берегу была разбросана одежда и пустые бутылки, а из глубины ночного воздуха, откуда-то из чёрного влажного простора, слышались смех и визги, и весёлые всплески воды, и уверенные взмахи рук, что выгребали против течения. Женские тела серебристо светились в лунных лучах, и от пьяных выкриков становилось тепло и радостно. Я узнавал их, стоя на берегу, отзывался, крича им в чернильную ночь. Они отвечали оттуда, то приближаясь, то снова удаляясь к дальнему берегу. Будто река приносила сюда из города все знакомые мне голоса, весь смех, все песни. От этого возникало чувство покоя и уверенности, ведь всё было тут, рядом, на расстоянии двух шагов. И никаким образом это не могло исчезнуть, никогда это не могло закончиться, сколько бы я тут ни стоял, сколько бы веков ни минуло.

Но потихоньку они выбирались на берег, кто-то быстро подхватывал одежду и натягивал её на мокрое тело, кто-то обтирался предусмотрительно принесёнными полотенцами, а кто-то просто прикладывался к бутылкам, в которых ещё что-то оставалось, хватал одежду – хорошо, если свою, – и шёл назад, к дому, к свету. Вечер был поздний. Я слышал, как кто-то прощается с хозяином, как кто-то начинает петь, в женских голосах звучала горечь, в мужских – огонь. Автомобили отъезжали, голоса затихали. Становилось тихо. Становилось всё больше луны, всё больше прохлады.

Я совсем не услышал, как она подошла. Просто появилась у меня из-за спины, легко коснулась плеча, ну что, – спросила, – что ты тут стоишь? Я не сразу нашёлся, что ответить, а она сбросила с себя занятую у кого-то куртку, стянула свитер, стянула кроссовки, какое-то время возилась с комбинезоном, но наконец сбросила и его. Сбросила футболку, на какой-то миг поколебалась, но бельё тоже бросила сверху на ещё тёплую одежду. Боязливо нащупывая дно, шагнула в воду. Потом весело ойкнула, нырнула и поплыла.

– Эй, – крикнула из темноты, – что же ты не идёшь?

– Плыви-плыви, – ответил я ей. – Я твои вещи постерегу.

– Как хочешь, – ответила она.

Я подумал, как это здорово, что я наконец здесь очутился – на этом берегу, у этой воды. Стоять и наблюдать, как она раздевается и заходит в реку, знать, что в какую угодно реку можно входить бесконечно. Можно бесконечно долго беречь влагу, что окутывает тебя, можно бесконечно долго ожидать возвращения всех, кого ты знал и кого любил. Река принесёт все слышанные тобой переливы слов, река сбережёт всё брошенное на берегах тепло, реки умеют ждать, умеют начинать всё с начала. Потому что существует притяжение русла, притяжение потока, и никто не может остановить всю эту массу влажного света, всю эту лавину тепла и холода. Мне остаётся только дождаться её тут, на берегу, и возвращаться вместе с ней назад, в город, как возвращаются в него ежедневно тысячи беженцев и бездомных, путешественников и пришельцев, все эти бригады наёмных чернорабочих, которые мыкаются по свету, строят заборы и тюрьмы, но рано или поздно всё равно приходят сюда – на эти берега, под это лунное сияние.

Я подумал, что долго буду держать в памяти запах этой воды, запах глины и травы, запах дыма и осени, запах жизни, которая ещё не закончилась, и смерти, которая ещё не наступила. А вот что она будет вспоминать обо всём этом? Вспомнит ли она тишину, что над нами? Вспомнит ли своё дыхание, что рождается сейчас внутри этой тишины? Ведь всё зависит от нас. Прежде всего – наше желание хотя бы что-то помнить. И наше желание не помнить ничего.

Уже когда она вышла, когда я подхватил её у берега и помог найти одежду, когда мы возвращались назад, к дому, она сказала:

– Последняя электричка, наверное, уехала. У Луки есть место. Останешься со мной?

– Ясно, что останусь, – ответил я.

Подходя к дому, мы услышали музыку. Резкие победные звуки доносились откуда-то из-за яблонь. Во дворе было пусто, все разъехались. Мы пошли на музыку. Не доходя, остановились под деревьями. Возле стола, в траве, стояли стулья. На одном из них сидела незнакомка, которая почему-то осталась. Сидела, откинув назад волосы и спокойно положив руки на колени. А перед ней радостно и зло танцевал Лука. Ну, как танцевал? Было это что-то похожее на пого – весёлые отчаянные подпрыгивания, попытки оторваться от земли и запрыгнуть в темноту. Прыгал Лука высоко, хоть давалось это ему тяжело – рубашка его пропиталась пóтом, вены на шее напряглись, однако он прыгал и выбрасывал вверх руки, прыгал и опускался в мокрую траву, скакал под хрипящие звуки из подаренного магнитофона. Пела его любимая Патти Смит, которую он слушал всегда, когда был в хорошем настроении. Но когда был в плохом настроении, то слушал тоже её, там, где она говорила, что Иисус умер за чьи-то грехи, но наверняка не за мои. И Лука подпрыгивал, будто тешась от всего этого, – наверно, не за мои и, наверно, не за твои, девочка, ибо какие у тебя грехи, какое у тебя искупление, мы оплатим все наши долги, мы договоримся со всеми мытарями этого мира, мы рассчитаемся за всё, до последнего слова, до последнего выдоха.

А она сидела и внимательно на него смотрела. Слушала его, не отводя взгляда, кивала, со всем соглашаясь. Не обращаясь к нему, не останавливая. Ожидая, сколько нужно.

Часть вторая. Уточнения и обобщения

© И. Л. Белов, перевод на русский язык, 2018

* * *

Ещё нет ничего. Зелёная ночь,

тишина себя ровно на землю льёт.

И зная, как время уходит прочь,

чтобы пространству успеть помочь,

он произносит имя её.

И словно открыл ночное окно,

и видит он каждой звезды полёт,

на что-то надеется всё равно,

и тяжкого небытия полотно

покорно в руки ему плывёт.

И всё, что ждёт их с недавних пор –

гольфстримы, айсберги мертвых широт,

воздушных сфер немой разговор,

перекличка химер, кашалотов хор,

цветов и запахов водоворот,

корни деревьев и листья травы,

домашних животных шёпот и рев,

озерного льда голубые швы,

шахты с углём, что давно мертвы,

пересохшее горло больших городов,

огонь, что сжигает все корабли,

на шёлковом знамени смерть и тлен,

планеты, погасшие где-то вдали,

покойники в тихом чреве земли,

кровь, будто магма в залежах вен –

придёт по законам большой игры,

исчезнет всё, что уже прошло,

как плата за временные миры,

за голос, в котором гаснут костры,

за выдыхаемое тепло.

И зная, что им принесет этот век,

он произносит имя её,

что соткано из берегов и рек,

пока на страницы прикрытых век

ложится нежности тёмный снег,

любви изумрудное забытьё.

* * *

Марат умер во сне.

В начале марта, уже по весне.

Когда тают снега,

когда реки оставляют свои берега,

как дети оставляют родительский дом,

перезимовавши в нем.

Марат тренировался на «Спартаке»,

делал «солнышко» на турнике,

отточил технику, ходил с серьёзным лицом,

в полусреднем весе был лучшим бойцом.

Всегда спокоен, не на рывке.

Носил наколку с Фиделем на левой ноге.

Имам говорил, стоя над ним:

«Пророк ни грустным не был, ни злым.

Он знал, что зло пожирает зло.

Как будет, так будет. Что было – прошло.

Теперь и Марат готов рассказать,

нарушен ли им Закон.

Пророк изобрёл пневмонию

как раз для таких, как он».

Маратова мама молчала. Молитва была горька.

И брат Марата слушал молитву, словно издалека.

И когда имам положил ладонь на его плечо, чтобы сказать:

«То, что исчезло, однажды вернётся сюда опять»,

«Ничего не исчезло, – ответил имаму брат. –

Я возьму себе капу, с которой дрался Марат.

Я знаю, он больше не мог оставаться среди живых.

Каждое утро он дрался против химер своих.

Каждый день разбивал он в кровь кулаки, будто вовсе неутомим.

И каждый вечер он чувствовал, как звёзды гаснут над ним.

Лишь самым отважным дано шагнуть за эту границу дня.

Кто видел Марата на ринге, тот понимает меня.

Как может исчезнуть всё то, что есть?

Что будет с ним делать тот, кто дал нам любовь и честь?

Ичезнет разве что страх, вчерашним костром дымя,

а всё остальное достанется младшим братьям, таким, как я,

что разбивают себе сердца,

но стоят до конца».

Брат отошел, не заплакав едва.

Он был младше на год или два.

Марата считал учителем –

старшим, мудрым, большим,

постоянно всюду ходил за ним.

А теперь вот молчал в стороне, не поднимая глаз,

и еле сдерживал слёзы, очевидно, стесняясь нас.

Когда выносили тело, снег повалил, живуч.

Прямо к нашим ногам падал из темных туч.

Шёл впереди имам, на призрака смахивал он.

Начало марта на кладбище – не самый лучший сезон.

Жещины плакали, а мужчины всё шли гурьбой,

чувствуя, как над ними звезды гаснут одна за другой.

* * *

Бои без правил – заработок святых:

что-то кричит судья, публики вой затих.

И молодые апостолы бьются

против местных,

то есть против чужих.

И Иисусу тоже

бинтами обматывают кулаки,

и выталкивают его в круг, словно в волны реки,

и против него стоит юный грузчик

и, приветствуя, не подаёт руки.

И когда Иисус падает на цирковое сукно,

и скользит прямо в ад, куда-то на самое дно,

тело его становится ломким, как хлеб,

а кровь – сухой, как вино.

Но кто-то кричит ему в спину: а ну, соберись живей!

Вспомни, что ты говорил нам! Вставай и не жуй соплей!

Не встанешь, все сразу узнают об этом,

так что вставай и бей!

Бей, как умеешь лишь ты, в голову и в живот,

вали эту сволочь – того и гляди, уйдёт!

Каждый твой выигранный бой –

еще один шаг вперёд!

Никакого прощения тем, кто скрывался меж рек и трав!

Никакой им Господней милости, тем паче гражданских прав!

Давай, ты же столько раз уже умирал, упав!

Все они здесь – предатели и слабаки!

У них вместо совести – жабры, вместо крыльев у них – плавники!

Вали их, Спаситель, давай, разбей о них кулаки!

Вали их за все их слабости со страхами заодно.

За то, что умение всё забыть с рождения им дано.

За то, что на смерть свою же глядят они, как в кино.

Они твоих слов не слышат, а жизни свои прожгли.

Их ничего не спасет, этих тварей с мозгами тли.

Лучше убей их, пока они сами себя не стёрли с лица земли!

Убей их за их продажность, за их язык без костей,

за то, что они превратили в ублюдков своих детей,

за лживые их молитвы

и за ссученность их убей…

…И он поднимается, сплюнув кровь, горькую, как металл,

падает вновь, поднимается, и замирает зал,

и грузчики шепчут, вот, мол, опять

смертию смерть попрал.

И валит правым прямым просто под дых!

За каждую из провинностей и прегрешений их!

Поскольку и вправду бокс – дело настойчивых и молодых.

И юный грузчик из списка живых вылетает, мотнув головой,

словно ему говоря – спасибо тебе, родной,

дескать, блажен, кто верует

в забвение и покой.

И апостолы вытирают пот кровавый с его лица,

и говорят, что верили в него до конца.

И кто на него раньше ставил,

так дальше и ставит –

на опытного бойца.

* * *

Дядь Саша работал на Фрунзе в пивной

и знал своё дело, пухом ему земля.

«Морскому волку, – говорил он, разлив ещё по одной, –

важнее честь флота, чем репутация корабля.

Так что где б ты ни бросил якорь, в какой ни сошел бы порт,

держи свое сердце открытым для всех ветров.

Даже если утром будешь блевать за борт,

держись лишь тобою выбранных принципов и основ.

Даже если будешь висеть между высоких рей,

даже если тебя поволокут океанским дном,

помни, что за любой из всех на свете дверей

ждет тебя кто-то с надеждой и неплохим вином!»

Жизнь нам дает не больно-то много знаний,

а от тех, что мы получаем, – толку по правде нет.

Но я был готов без всяческих колебаний

слушать с глубокой верой его покаянный бред.

Потому что все его сказки, этот свиток его бухой,

ярость его чернильная, проклятиями лупя,

говорили одно – не сдавай своих,

когда они рвутся в бой,

и не прощай чужих, когда они бьют тебя.

Я помню всех, кто сиживал там тогда,

и кого патрули выводили прочь,

на мартовский снег и ноябрьские холода,

от правды и утешения в полуслепую ночь.

Темные лица механиков и врачей,

что слушали его байки про Черноморский флот –

кто-то из них в могиле лежит ничьей,

кто-то на свалке в обществе крыс живет,

кто-то уехал, нашив на футболке крест,

сторожить потерянный нами Иерусалим,

но не помню я человека из этих пропащих мест,

кто бы не был готов умереть вместе с ним.

«Давай, дядь Саша, – кричал каждый из них, –

нам воздастся еще от господних щедрот.

Эта страна недостойна иметь свой флот.

Этот город, чьи реки горят от золотого песка,

ещё помянет нас всех стаканом палёного коньяка.

Свет ещё отразится в звёздах, мерцающих, словно медь,

черные розы в девичьих пальцах успеют еще истлеть.

Наши сердца всё сбавляют скорость, немного совсем – и пас.

Смерть приходит лишь после того, как жизнь покидает нас».

На улице пыль дорог

их тут же сбивала с ног.

И то, что осталось, берёг

лишь я, раз никто не смог.

Серебро в поясах.

Слёзы женщин и мелюзги.

Деревья в жёлтых песках.

Источник на дне реки.

* * *

Команду расформировали еще до начала сезона –

владелец вывел активы и купил два отеля в Египте.

Чёрные вороны разгуливали по газону,

а больше и некому было на поле выйти.

Саня, наш правый край, надежда команды,

даже заплакал, забирая вещи на базе.

Держал свои бутсы (а какие тут варианты?),

сложа руки, словно суннит при намазе.

Да ладно, не верил я, глядишь, передумает скоро.

И потом, ведь он не со зла, это бизнес, всегда так было.

Брат Сани был правым, сидел, мечтал сжечь этот город

за то, что выбрали мэром такого дебила.

И батя тоже сидел, и тоже, вроде, был правым.

Даже не знаю, как он с ними жил. Тем более в жизни этой

из хорошего у него были разве что травмы,

длинные волосы и старые гетры.

И тогда я ему говорю – всё, Сань, хорош, не дури ты,

хватит оплакивать трудовые резервы,

что мы стоим здесь, действительно, как сунниты,

давай, Сань, пойдём-ка подлечим нервы.

Пойдем на завод, устроимся на работу,

поступим в аспирантуру, станем охранниками в музее.

Если есть выбор, всегда выбирай свободу,

а если вас мало, оборону держи плотнее.

И тогда он мне отвечает – какая работа?

Какая аспирантура, что ты городишь?

Всё, что я видел в жизни – это чужие ворота.

Единственный, кто меня уважал – это местный сторож.

Ничего у меня не было, кроме номера на лопатках

и места в команде, за которое я рвал себе жилы.

И что мне теперь, укреплять основы правопорядка?

Как же я разберусь между нашими и чужими?

Зачем мне здесь оставаться, кому давать сдачи?

Брошу всё на хуй, переберусь в Россию,

буду играть где поставят, ловить удачу,

убегать от маразма, поджидать свою амнезию.

…Я знал, что он не поедет, куда б его ни позвали,

что наши потери на самом деле –

своевременны и неслучайны,

что нельзя никуда убежать от себя и своей печали,

от своей любви и своего отчаяния,

что никто ничего не сделает с воспоминаниями и снами,

никто никогда не остановит кометы и сумерки,

что ничего не изменится, что всё останется с нами,

сколько бы мы не жили, и как бы в итоге не умерли.

Наши звезды, наши леса, наши парки в ночной истоме,

наши тихие реки, полные ржавых посудин:

никто никогда о нас ничего не вспомнит,

никто никогда нам ничего не забудет.

* * *

Вот я снова пишу о ней,

рассказываю о балконах

и её домашних разговорах.

Вот я вспоминаю, что же она

прятала от меня,

что хранила между страниц

антологий всех этих проклятых поэтов,

которые старательно портили

нам жизнь.

«Прошлым летом, – говорила она, –

с моим сердцем что-то случилось.

Оно начало дрейфовать, как корабль,

чья команда умерла

от лихорадки,

двигалось в глубине моего дыхания,

подхваченное течением,

атакуемое акулами.

Я ему говорила:

сердце, сердце, никакие паруса и канаты

не помогут тебе.

Cозвездия висят слишком высоко,

чтобы можно было найти дорогу.

Сердце, сердце,

слишком много мужчин

нанималось в твои команды,

слишком много их сходило в британских портах,

губя свои души

зелёными слезами алкоголя».

Так и я –

вспоминаю ее икры, за которые готов

был биться до крови,

и повторяю за ней:

сердце, сердце,

охваченное лихорадкой,

выздоравливай поскорее,

иди на поправку,

ещё столько жгучей любви ожидает нас,

ещё столько прекрасных трагедий

спрятано от нас в открытом море.

Сердце, сердце,

мне так радостно слушать,

как ты бьёшься,

похожее на лисицу –

пойманную,

но не прирученную.

* * *

Принцесса носит

оранжевые клипсы

и тёмный мешок,

в котором держит свои сокровища.

Иногда рассказывает:

– Это косметика, которую мне

купил папа. Это сигареты,

которые я беру у старшей сестры.

Это серебро, которое осталось

от мамы, она носила его,

пока не умерла.

– А это, – спрашиваю, – кто это на фото?

– Мои подружки, – отвечает она, –

они ненавидят меня за мои

золотые волосы и чёрное белье,

которого нет у ни одной из них.

Мои друзья, они готовы

разорвать меня на части

за всю эту летнюю влагу,

что нагревается в моем

сердце.

В чем суть поэзии?

Писать о том, что всем давно известно.

Говорить о вещах, которых мы лишены,

озвучивать наши разочарования.

Говорить так, чтобы вызывать

злость и любовь, зависть, ненависть

и сочувствие. Говорить

под месяцем, что висит

над тобой, прижимая тебя к земле всем своим

жёлтым блеском.

У каждой взрослой женщины есть

внутри этот механизм,

эта сладкая мелодия,

которую можно услышать, лишь

разбив ей сердце,

которую, лишь разбив сердце,

можно остановить.

* * *

Эта лисица

воет ночью на луну

и обходит все мои ловушки

так, словно ничего не случилось,

так, словно ее это не касается.

Когда-то она носила на шее

украшения, от чего их стоимость

лишь росла,

и плед, в который она заворачивалась,

был как поле с подсолнухами,

и по нему ходили птицы,

склёвывая поздние зёрна

нежности.

И когда она сердилась,

ярость поднималась по ее венам,

будто влага по стеблю розы.

В любви самое важное –

не верить тому, что произносится.

Она кричала: «Оставь меня в покое»,

пытаясь сказать:

«Разорви мне сердце».

Она отказывалась

говорить со мной,

на самом деле отказываясь

выдыхать воздух.

Так, словно хотела сделать

мне ещё хуже, чем есть.

Так, словно главная наша проблема

была в воздухе,

которым мы дышали.

* * *

Я ей говорю:

– Что ты рисуешь всё время?

– Это мужчины, – отвечает она, – а это женщины.

– А почему женщины у тебя всегда плачут?

– Они, – отвечает, – оплакивают ветер,

что прятался в их волосах,

оплакивают собранный виноград,

от которого были терпкими их языки.

И никто – ни мужчины в прокуренной одежде,

ни дети со спичечными коробками,

в которых лежат золотые скорпионы непослушания, –

никто не сможет их утешить.

Любовь мужчин и женщин –

это доставшиеся нам нежность и беспомощность,

длинный перечень подарков и потерь,

погружение ветра в майские волосы.

Ах, как горько полагаться на того,

кому доверяешь, как сладко разочаровываться

в том, кто ночью касался твоих губ.

Потому что есть вещи странные и невиданные,

и как их не раскрашивай,

всегда выходит одно и то же:

звезда висит над тобой,

воздух закипает теплом.

Сколько света прячет в себе

каждое женское горло.

Сколько мрака.

* * *

Лучшее, что было этой зимой –

её следы на первом снегу.

Тяжелее всего было канатоходцам –

как им держать равновесие

с этими сердцами, что так и тянут в сторону?

Хорошо, должно быть, когда у тебя два сердца –

можно зависать в воздухе,

можно задерживать дыхание,

в упор разглядывая

зелёных медуз снега.

Лучшее, что было этой зимой –

деревья и птицы на них.

Вороны были похожи на телефонные

аппараты, которыми пользуются

бесы радости.

Они сидели на деревьях, а деревья зимой,

словно женщины после развода –

теплый корень переплетается

с холодным,

тянется в темноту,

требует света.

Хорошо было бы

научить этих ворон пению

и молитвам, чтобы занять их хоть чем-то

мокрыми мартовскими утрами.

Лучшее, что только могло случиться,

случилось именно с нами.

Это всё март, – говорила

она разочарованно, – это всё

потому, что март:

вечером долго ищешь

по карманам рекламные листовки,

а утром изумрудная трава,

что растёт под кроватью,

горько и жгуче

пахнет

мячами для гольфа.

* * *

Летом

она ходит по комнатам,

ловит ветер форточками,

словно неумелый рыбак,

что никак не поставит

свои паруса.

Подстерегает сквозняки,

расставляя на них ловушки.

Но сквозняки говорят ей:

твои движения слишком нежны,

твоя кровь слишком горяча,

с такой-то выдержкой

что ты поймаешь

в жизни!

Слишком высоко

ты поднимаешь ладони,

пытаясь поймать то, чего нет.

Всё, что вылетело у нас

из рук – лишь пустота.

И всё, на что

не хватает терпения –

лишь ветер, который парит

над городом.

Солнце в утреннем небе

похоже на апельсин

в школьном ранце –

единственное, что имеет реальный вес,

единственное, о чём думаешь,

когда становится особенно

одиноко.

* * *

Если б я был почтальоном

в её квартале,

если б я знал, откуда

ей приходят рекомендательные

письма,

возможно, я бы лучше

понимал жизнь,

знал бы, как та приводится в движение,

кто её наполняет пением,

кто наполняет слезами.

Люди, которые читают газеты,

люди с теплыми

сердцами и добрыми душами

стареют, никого об этом

не оповещая.

Если б я был почтальоном

в этом квартале,

я бы даже после их смерти

поливал цветы

на сухих балконах,

кормил диких кошек

на зелёных кухнях.

Чтобы, сбегая по лестнице,

услышать, как она скажет:

почтальон, почтальон,

всё мое счастье

находится в твоей сумке,

не отдавай его

молочникам и железным вдовам,

почтальон, почтальон,

смерти нет,

и кроме смерти ничего нет.

Есть надежда,

что всё будет так,

как мы захотим,

и уверенность,

что всё стало так,

как мы хотели.

Ах, какой у нее

горький, невесомый голос.

Ах, какой у нее

невозможный,

неразборчивый почерк.

Таким почерком хорошо

подписывать смертные приговоры –

никто ничего не исполнит,

никто ни о чём не догадается.

* * *

Она любит ходить босиком, спит только на животе,

чтобы слышать, как нефть промывает нутро природе,

как рождаются вдруг деревья во мраке и пустоте,

и вода, поднимаясь, прямо под ней проходит.

Она знает все адреса распахнутых настежь дверей

и маршруты квартирных воров между крышами и дворами,

она ловит воздушных змеев и дирижабли без якорей

с уличными часовыми и воздушными пастухами.

И каждый подросток хотел бы поймать ее за плечо,

зная, что некая сила всё дальше ее влечёт,

и вот он ловит остатки ее тепла,

не веря, что она действительно здесь была.

И каждый убийца провожает её сквозь тьму

с надеждой, что она будет сниться ему,

понимая, что завтра она забудет имя его,

а о том, кем я

прихожусь ей,

не знает он ничего.

Она греет ладони в чужих карманах, и не видит в этом проблем,

и любой контролёр ночного трамвая готов ей дать сигарету,

и кивает она им при встрече, но лишь затем,

чтоб нарушить их одиночество, длящееся до рассвета.

Ведь каждый такой контролер, потерян, забит и слаб,

прикованный к собственным страхам, словно к галере – раб,

раздает безнадёжно билеты, смотрит себе в окно,

где видно её, пассажирку, которой уже всё равно,

на какой остановке выйти, во мгле какой пропадать,

из-за какой несчастной любви себя пожалеть опять,

какие потери оплакивать, какие – топить в вине,

как всё это мне рассказать, как в этом признаться мне.

* * *

Её отчим был ещё тем чудаком –

работал у вьетнамцев садовником,

смотрел за деревьями, что росли без него и так,

на предместье, за фабрикой, где бесконечен мрак.

Ветки считал, как подсчитывают долги,

ставил капканы на лис

и кормил собак с руки.

Все считали его безумным, даже она

говорила: ведь я считаю так не одна,

я ведь люблю его, и он нужен мне,

что же он вечно прячется в отцветающей тишине,

почему такой странной походкой встречает каждый восход,

словно точно знает,

откуда беда придёт.

Хозяева позабыли, как там его зовут,

от него отказалась семья, устав от его причуд,

им пугали детей, но детям он казался совсем не злым,

и по рельсам, заросшим травой, бежали они за ним,

крали яйца из птичьих гнезд, став отчаянней и хитрей,

как выкручивали бы лампочки из уличных фонарей.

Я видел его лишь раз – была осень и мокрый дым,

смотрел ему в спину, он шел по делам своим,

распугивал в сумерках звёзды, по которым прошлась гроза,

тащил на плечах стремянку, чтобы ветки пообрезать.

И была покорна осанка его, и был прост его каждый жест.

Наверное, Иисус вот так нёс на себе свой крест.

Я подумал еще тогда: хорошо ему так идти,

зная дело свое исправно, не сходя с прямого пути,

помня всё, что прошло, принимая всё то, что есть,

зная будущее своё, как сплошную благую весть,

твердо зная, что ничего не изменится, не утечёт,

подставляя под эту стремянку всякий раз другое плечо.

Я сказал ему вслед:

делай же то, что должен делать один только ты,

работа – всего лишь часть тяжелой нашей борьбы,

вера – всего лишь песок в фундаменте лет и веков,

деревья на самом деле не вырастут без садовников.

* * *

Святой Франциск построил этот город для сёрферов и героев.

Он приводил сюда корабли королевских флотилий и швартовал их

в тихих бухтах, над которыми стояли туманы.

Испанцы сходили на берег,

и русские моряки в спасательных шлюпках, и золотоискатели

из Китая прошивали ночь фонарями, с удивлением разглядывая тени на холмах.

И каждая построенная церковь была как натруженный голос –

свободы хватит на всех, если вы не будете держать её при себе,

делитесь друг с другом хлебом и углем на зиму,

смотрите на солнце сквозь бутылочное стекло океана,

золота хватит на всех,

но любовь достанется только самым отважным!

Тысячи лет нужны для того,

чтобы выкачать из земли все её щедроты,

тысячи ночей понадобятся, чтобы выучить привычки местной скумбрии,

тысячи слов нужны тому, кто беседует с вечностью.

Чума входит в праздничный порт,

и за ней из костелов выбегают девушки и подростки,

дерзкие и золотокожие, с первыми тайнами

и католическими гимнами –

делитесь книгами и яркой одеждой,

делитесь ей, делитесь кофе и овощами,

в этом городе мы все защищены молами и крепостными стенами,

столько радости привезено сюда со всего мира,

что же нам делать с ней,

что же нам делать с ней?

Я знаю, что святой Франциск охраняет её,

когда она появляется здесь на конференциях или в библиотеках,

охраняет её всякий раз, когда она ходит по магазинам,

считая копейки, на которые ей жить до самого отъезда,

охраняет от врагов, охраняет от друзей.

И нервничает, когда я ему подсказываю –

делись с ней своим терпением,

делись усталостью, делись радостью,

в этом городе на кого ей еще положиться, как не на тебя,

в этой жизни про кого нам с тобой ещё говорить, как не про неё,

кого нам ещё охранять,

кого ревновать,

Франциск?

* * *

– Как хорошо, – думает он, – что нет меня для неё,

хорошо, что имя моё забыла она,

хорошо, что всё это сегодня горит огнем,

хорошо, что тут не при чём ни я, ни моя вина.

Хорошо, что она всё решила давно за нас,

что я не должен был убеждать её умерить свой пыл,

не должен был наблюдать, как она сомневается всякий раз,

и тёмных её зрачков при этом видеть не должен был.

Главное нынче – исчезнуть, выбрав верный маршрут,

главное не возвращаться туда, где я раньше жил,

не подходить к знакомым домам, не думать,

что здесь меня ждут,

не пугать знакомых, не огорчать чужих,

не забредать в их сны, не спать в тишине их террас,

не пить их вино, не листать их книг и газет,

не слышать дыхания их, не видеть их ясных глаз,

не чувствовать то, что сами они не чувствуют много лет.

Хорошо, что теперь я могу вылетать в дымоход,

проходить сквозь пламя, замертво падать в траву,

чувствовать зыбкую ткань, что сны её бережет,

видеть в воздухе тонкие нити, что держат её на плаву.

Хорошо, что смерть всегда в стороне от прибылей и утрат,

хорошо, что на этой воде не оставим мы ни следа,

что нельзя ничего, безусловно, вернуть назад,

и нельзя ничего потерять навсегда.

Что там было? Неон

зеленеющих крон,

вечернего неба

оранжевый фон.

Луна на крыльце,

темноты прицел,

черные тени

на её лице.

* * *

Каковы твои грехи, женщина?

Кто станет считать швы на тусклой коже,

там, где вены медленно впадают в ладонь?

Кому придет в голову спрашивать дорогу

у тех неизвестных, чьими голосами ты говоришь во сне?

Кому хватит смелости стоять у изголовья твоей постели,

разглядывая, как у тебя под горлом

вьются разъяренные змеи?

Каковы твои беды, каковы твои тайны?

Нельзя ничего скрыть,

нельзя вернуть потерянное.

Так зачем просить прощения у скелетов,

что лежат в саду

под розовыми кустами?

Но она отвечает: всегда

найдется кто-то, кто напомнит о каждой из наших потерь.

Всегда найдется кто-то, кто не оставит нас в покое,

доставая из нашего тела страх, словно корни.

Приближается осень. И во всех церквях

стоит мёд песнопений и голосов.

Всех христиан объединяют изображения святых на иконах,

похожие на портреты в семейном фотоальбоме –

близкий и понятный нам с детства свет сопровождает

нас всю нашу жизнь, ближайшие великомученики – те, кто

вынимали занозы из твоей детской ладони.

Каковы твои несчастья, женщина? Где твои мужчины?

Обманутые и усмиренные, гневные и настойчивые,

они произносят твое имя, словно название микстуры,

которая не облегчила их страданий.

Месяцы, что росли и умирали за твоим окном, –

кто-то собирал их и складывал в кучу,

будто осенний лук.

Но она возражает: месяцы, которые умерли,

не могут ничему научить

и погасшие звёзды, словно глаза филологов,

напрасно пытаются пробиться

сквозь темноту мира.

Ни света, ни пустоты, ни огней на реке,

ни одного имени, которое бы вспомнилось этой ночью.

Любовь – это умение перебирать камни в ночной воде.

Любовь – это умение смотреть, как всё рождается.

Как умирает.

Как рождается снова.

* * *

Женщины, которые живут за рекой,

там, где илистая почва

и красным кирпичом вымощены улицы,

проснувшись, идут на берег,

ждут, что вода принесет им этим утром –

выпущенное кем-то из рук бельё,

пущеные по течению корзины с овощами

и младенцами.

Вода состоит из тайн, нужно

следить, чтобы тебя не затянуло в глубокие колодцы,

туда, где поджидают призраки с рыбьими головами,

с нежными хвостами – влюбленные и брошенные.

Если бы существовали мосты,

если бы можно было перебраться на ту сторону,

я давно был бы уже там.

Как можно забыть о тебе,

находя следы твоих ногтей на предплечье,

и как можно вспомнить твоё лицо

если ты всегда просила выключить свет.

На этих берегах, за цехами и котельными, горят небеса,

и умершие девушки в пёстрых цыганских юбках

стоят в воздухе над крышами, заглядывая в дымоходы,

напевая в них, словно в старые ламповые микрофоны.

Женщины, которые живут на другом берегу –

им никто не рассказывает о молодых приблудах,

что каждый вечер прячутся в разлитом

яблоневом золоте, подсматривая,

как те сбрасывают свои невесомые платья и вытаскивают

из волос шпильки и отравленные гребни.

Кто однажды попал сюда, будет каждый день

рыбачить, забрасывая сети среди тумана,

чтобы бросать к их ногам алые сердца,

вырывая их из рыбин,

словно тюльпаны.

Если бы только можно было попасть на тот берег,

пройти мимо холодной тени электростанции,

увидеть птиц, которые таскают с подоконников

серёжки и нательные крестики.

Почувствовать, как ночью из реки выходит мрак.

Знать, что утром он отступит назад.

* * *

Снега проходят, им не век лежать,

и в полумраке мартовской поры

стоят на кухнях женщины опять

и месяцы там варят, как сыры.

И тёплый дым, бесплотный, как душа,

к далёкой поднимается звезде,

и самый долгий месяц, не спеша,

расходится кругами на воде.

Ведь каждый месяц знает свой шесток

среди ножей, коробок и весов;

их имена длиннее, чем глоток

тяжелой влаги женских голосов.

Их жёлтые тела легки, как блуд,

как пение и плач календарей,

и женщины на берег их несут

для беженцев, убийц и блатарей.

И солнце пастухов и рулевых

своим горячим делится добром

с неяркой медью птиц береговых

и полусонных карпов серебром.

А женщинам так нужен мрак и дым,

поскольку вспоминаются в ночи

секреты, что передавали им

гравёры, антиквары и ткачи,

поскольку, всё спаливши на огне,

они не спят, настаивая яд,

покуда ил лежит на глубине

и крыши над безмолвием стоят.

И чтобы месяц не темнел лицом,

и был бы свет для каждого из них,

растёт трава, что примет мертвецов,

растёт трава, что вылечит живых.

* * *

Что делать со священниками?

Они пасут свои церкви, словно скот,

выпускают их на изумрудную траву, смотрят,

как те тяжело ложатся в речной ил,

прячась от июньского солнца.

Ходят за своей паствой, выгоняя ее из чужой

пшеницы, возвращают домой, туда, где

загорается огонь вечерних дворов.

Спят на мешках и книгах, слушая сонное дыхание животных,

во сне вспоминая лица женщин, которые приходили и

рассказывали о своих самых сокровенных грехах,

просили совета, ожидали прощения.

Что он может тебе посоветовать?

Всю свою жизнь он пасет эхо,

ищет пастбища, ночует под чёрным небом.

Можешь петь с ним вместе, можешь

спать рядом с ним, накрывшись плащ-палаткой,

можешь сушить на костре мокрую одежду,

стирать в реке свои сорочки,

которые он готов вывешивать в церкви, как плащаницы.

Что делать с атеистами?

Они говорят – на самом деле я верю, верю во всё, что

было сказано, но никогда и ни за что, ни при каких обстоятельствах,

ни разу в этом не признаюсь, потому что это моё дело,

и касается оно лишь меня. И пусть он сто раз при этом

обижается и угрожает, гневается и отводит взгляд на своем распятии,

всё равно – куда он без меня? Что он будет делать один?

Он должен бороться за моё присутствие,

обречен сражаться за моё спасение,

не может не считаться с моими сомнениями, с моей

непоследовательностью, с моей искренностью.

Что делать с тобой? Ты можешь петь вместе с нами,

становиться с нами в круг, класть руки нам на плечи:

мы едины в нашей вере,

едины в нашей любви,

в нашем одиночестве,

в нашем разочаровании.

Так что же делать со всеми нами?

Если бы у него было чуть больше времени,

если бы ему не приходилось приглядывать за своей домашней церковью,

если бы он не должен был ходить за ней, выгоняя её из жёлтых полей,

у него было бы куда больше времени на наши

горести и наши знамения.

Любовь уничтожает

все наши представления о равновесии.

Мы можем забываться и делать шаг в сторону,

можем отказываться от того, что говорили,

можем целовать ночь в чёрные губы –

мы единственные, кого касался ночной огонь,

мы единственные, кто верит,

мы единственные, кто никогда

в этом не признается.

Можешь говорить обо всём, что тебе снится,

можешь говорить, можешь не бояться темноты:

всё равно кто-нибудь тебя услышит,

всё равно никто тебе не поверит.

* * *

Город, в котором она укрылась,

пылает знамёнами, лежит под заснеженными перевалами.

Охотники выгоняют дичь из протестантских соборов,

бирюзовые звёзды падают в озеро,

убивая медлительных рыб.

Ах, эти улицы, над которыми зависают канатоходцы,

ах, как они балансируют за школьными

окнами, вызывая всеобщий восторг,

как уклоняются от озёрных чаек,

что выхватывают у нее из рук

золотые невесомые чипсы.

Там, где мы с ней когда-то жили,

у нас не было времени на созерцание и покой.

Мы ударялись об острый камыш ночи,

сбрасывали балласт в чёрную шахту лифта,

чтобы продержаться в воздухе ещё одну ночь,

ненавидя и не прощая,

не принимая и не веря,

гневно проживая лучшие дни

своей жизни.

И вот город, в котором она, в итоге, укрылась,

нежно берет её за руку

и открывает перед ней свои склады и хранилища.

Ах, эти порты, в которых сходят вывезенные

в трюмах сенегальцы,

чёрное мясо сердец,

слоновая кость глаз,

ах, эти подвалы, набитые сыром,

гостеприимные протестантские города,

в которых можно переждать Страшный Суд,

такие здесь опытные адвокаты,

такие неприступные стены.

Потому что там, где мы с ней

когда-то грелись на кухнях возле синих языков пламени,

после нас не осталось ни следа. Время, старый канатоходец –

сотню раз падало, сотню раз поднималось,

с переломаными ключицами и железными зубами,

ему без разницы, в каком направлении двигаться –

залижет раны и опять танцует среди чаек.

Но город, в котором она смогла укрыться, –

какие здесь яркие платья и рубашки,

какая бархатная кожа у пилотов

и китайских студенток.

Ах, этот свежий горный воздух,

этот привкус крови после

яростных поцелуев.

Она ничего не забыла там, откуда приехала.

Ни одного голоса, ни одного проклятия.

Жизнь – это весёлое перетягивание каната.

С одной стороны её тянут ангелы.

С другой – адвокаты.

Адвокатов больше.

Но и услуги их стоят дороже.

* * *

Зимы совсем не похожи на зимы,

зимы живут с чужими именами,

и такие досадные случаи связаны с ними,

такие странные истории случались с нами,

такие печальные прощания, такие утраты,

такие ожидания, такие возвращения,

такие обиды, в которых нет виноватых,

поскольку не знаешь, чья обида – последняя,

такая уверенность, что ведёшь себя достойно,

такое нежелание принимать очевидные факты,

такие снега лежат, холодные, словно войны,

такие готовят бунты, такие нарушают контракты,

такие синие деревья, такие зелёные планеты,

такие холмистые долины, такая светлая темень,

что даже когда тебя нет, я знаю, где ты,

и чем ты занимаешься в это время,

знаю, чего ты боишься зимними вечерами,

о чем вспоминаешь с улыбкой, о чём с печалью,

что видишь, идя ночными дворами,

что слышишь за каждым голосом, всплеском, звучанием,

что чувствуешь, подходя к этому дому,

что находишь в его глухих коридорах,

из-за чего волнуешься перед дверью знакомой,

вздрагивая от каждого внезапного шороха,

как жалеешь, что он до сих пор ждёт тебя, ловя улицы отголоски,

как радуешься, что остаток ночи пройдет в безмолвии.

Птицы в небе похожи на гребни в тугих причёсках.

А снега под ногами похожи на узоры, что мечут молнии.

* * *

Я говорю: что с того, что опять ничего не ясно?

Что с того, что приходится начинать всё заново?

Любые двери ведут куда-то, где солнечно и опасно,

и любая душа, обживая тело, ищет того же самого.

Из каждого сердца растут водоросли и розы.

У каждого воздуха – свои радиопередачи.

И что с того, что теперь можно верить любым прогнозам?

Что с того, что навык разговора об этом навек утрачен?

Я ведь уже проходил эти сумерки цвета усталости,

я знаю, как бороться с травмами и сигналами боли.

Но даже и после этого у меня столько любви осталось,

что я мог бы остановить чуму одной только силой воли.

Я ведь знаю, как в женском голосе пламя стихает молча.

Я сам носил этот яд в карманах своих тяжелых.

Но даже теперь во мне еще столько нежности, злости, горечи,

что я мог бы поднимать из могил повешенных и прокажённых.

Чтобы они шли за мной золотыми ночами –

беззаботные клоуны, авторы книг о счастливом быте.

Поэтому что с того, что ты не знаешь, с чего начать нам?

И что с того, что у нас с тобой ничего не выйдет?

А она меня слушает, покачиваясь чуть заметно.

Выходит куда-то, потом возвращается снова.

Во всём со мной соглашаясь, молчит, не даёт ответа.

Улыбается, не веря ни одному моему слову.

* * *

Пусть никогда не простудится твое нежное горло,

не оборвётся ни разу твое ночное пение.

Дьявол будет стоять над тобой с медным солдатским горном,

отгоняя от изголовья приливы тоски и сомнений.

Пусть никогда не исчезнет запах ветра из твоих блузок,

пусть из твоих волос не выветривается он с горя.

Я войду в шёпот сирен, как в сумеречную музыку,

различая твое дыхание в их слаженном сладком хоре.

Я буду есть горький хлеб на пересылочном пункте,

буду спать с черными беженками в спортивных залах,

в сухом воздухе и перезрелом грунте

находя, как свидетельство, твой полуночный запах.

Я совершу отпевание по этой стране пропащей,

которая распадается от яда в собственных венах,

прохожим об их грехах стану я говорить всё чаще

и вгрызаться в вечерний свет, что дневному идёт на смену.

Солнце всегда встаёт на востоке, за спальным районом,

и своя причина найдётся у каждой отдельной печали.

Но не будет нигде такой тишины, как над твоим балконом,

и не будет такого месяца, как за твоими плечами.

Пусть же чьей-то заботы вино одолеет твою простуду,

пусть наполняет речь твою нежностью и спасением:

дети поймут, что такое любовь, когда изучать её будут –

простую, необъяснимую, мартовскую, осеннюю.

* * *

Что ты вспомнишь об этих незапамятных временах?

Ведь память развеет все голоса на десяти ветрах,

ведь память не помнит имён, названий, лиц, городов и трасс,

но ты всё равно вспоминай, вспоминай о каждом из нас.

Вспоминай о том, как мы любовались твоим лицом,

даже если тебе не нравилось это – вспомни в конце концов,

даже если не верила ты, что мы тяжело больны,

даже если считала, что в нас не будет ни размаха, ни глубины,

даже если ты больше не вспомнишь наших простых имен,

и если тебя всегда раздражала расцветка наших знамён,

биографии наших святых,

гласные в наших словах,

количество книг, вина и оружия в наших домах.

Вспоминай наши письма из дальних стран, открыток цветной скулёж,

вспоминай, сколько нас погибло, продалось ни за грош,

вспоминай, сколько нас сломалось,

скольких уже не вернуть,

вспоминай, хотя б между прочим,

хотя бы кого-нибудь.

Вспоминай, как каждое слово твое жадно ловили мы,

наши проигранные удачи, наш свет на пороге тьмы,

нашу верность, нашу отвагу, страхи, бьющие нам под дых,

носи при себе нашу любовь, как ворох грехов былых.

Без тебя ничего не будет, и нет здесь пути назад.

Наши сердца, как подводные мины, в глубокой воде стоят.

Вспоминай о любом побеге, вспоминай о любой из атак –

сколько сможешь, хотя бы до смерти, хотя бы так.

* * *

И тогда она говорит:

я знаю, чем всё это кончится:

тем, что всё, наконец, закончится. И всё это так же верно,

как то, что я буду страдать, а ты отлавливать новых покойников,

отпуская тех, что попались первыми.

Но я ей говорю:

страдать уже больше не нужно.

Никому никогда страдать уже больше не нужно.

Иначе зачем тогда существует вся эта наша поэзия,

зачем открываются шлюзы и шахты в воздухе этом душном?

Для чего тогда мы разбавляем вечернего неба свечение

колядками и стихами до умопомрачения?

Ведь каждый нормальный поэт остановит одной своей строчкой

любое кровотечение.

И тогда она спрашивает:

почему же эти поэты ведут себя, как идиоты?

Почему живут, как пришельцы, умирая, как стрелки подзаборной роты?

Почему же не остановят

хоть что-нибудь, хоть кого-то?

А я ей говорю: потому что трудно носить в своем теле чужие раны,

потому что и у святых разговоры свои и весьма невнятные планы,

потому что нормальные перевелись, а те, что остались –

воры и шарлатаны.

Лечат детей и собак, на перекрёстках молятся,

будущее предсказывают по голубям и горлицам,

живут себе, выбирая

между смертью и безработицей.

Так что всё завершится, начавшись сызнова, без жалости и печали,

уходя в открытое море и встречаясь на том же причале,

наполняя всех нас любовью, наполняя забвением,

сразу же,

в самом начале.

* * *

Ведь всё зависит только от нас.

Касаешься воздушной оболочки, нарушаешь равновесие.

Всё, что мы потеряли, всё, что нашли,

весь воздух, прокачанный через волынки легких, –

какой всё это имеет смысл без нашей боли и разочарования?

Чего это стоит без нашей радости?

Ведь всё это касается твоих пальцев.

Дотрагиваешься до её одежды и знаешь – ничего

нельзя будет вернуть назад, произнесённое один

раз имя изменит звук голосов, спутает корни слов,

чтобы отныне ты бился над мертвыми языками,

пытаясь с их помощью

найти ключ к живым.

Касаешься её вещей и понимаешь – за каждым словом,

за каждым поступком стоит невозможность возвращения.

Отвага и грусть двигают нами –

необратимость любви, нечитабельность большинства

мрачных пророчеств и прорицаний.

С нами случается только то, чего мы хотели,

или то, чего мы боялись. Вопрос лишь в том,

что перевесит – желание или страх.

Ночь будет звенеть от музыки в перепонках

наших пальцев, комната будет наполняться светом

из принесённых словарей.

Ведь всё заключается в умении

говорить на мёртвом языке нежности.

Свет состоит из тьмы

и зависит только от нас.

* * *

И потому, что эту дорогу нам класть до конца, напрягая жилы,

и потому, что она не последняя, хоть сколько их там за плечами,

мы воспеваем работу, что на классы нас поделила,

мы воспеваем умерших, оставивших нам молчание.

Мы строим эту дорогу между далекими городами,

под белым снегом, в слепую жару и в ливень, зимой и летом,

перекликаемся в тумане сильными голосами

и не экономим вообще на ненависти и сигаретах.

Ибо каждая наша дорога – бессоница, радость, истома,

и каждая остановка – тишина на душе уставшей,

потому что мы всегда знаем, кто нас дожидается дома,

знаем, что значит преданность и безвозвратность наша.

Каждому здесь будет что рассказать после смерти,

хотя ни один из нас в нее и не верит даже.

Куртки наши подшиты солнечной круговертью.

Сердце есть у меня – оно, если надо, подскажет.

Голос есть у меня – я сумею договориться,

и будет эта дорога легка, если я чего-нибудь стою,

тёплый месяц над ней молча смотрит на наши лица,

и его, как только захочешь, можно коснуться рукою.

И потому мы строим эту дорогу из тишины и глины,

тянем её, как нитку, к небесному изголовью,

между голосом и молчанием, между пропастью и вершиной,

между светом и тьмой, забвением и любовью.

* * *

Пять лет вахты, пять лет работы,

горячие вены, чёрная сгоревшая кожа.

Когда я вернусь, я не стану травить анекдоты,

а расскажу о серьёзных вещах друзьям и прохожим.

Я расскажу о далеких городах и странах,

о сезонных бригадах наёмных чернорабочих,

с которыми мы поднимали стены в чужих кварталах,

как поднимают на ноги бойцов полуобморочных.

Я расскажу, как нас будили на работу сирены,

как мы спали в костелах под архангельскою трубою,

и кресты на крышах костёлов были чуткими, как антенны,

так что нам было слышно, о чём святые болтают между собою.

И кто из нас какой крови – никого и не волновало.

Небеса только разные над нами горели и меркли.

Мы строили на Западе госпитали и вокзалы,

мы строили на Востоке тюрьмы и церкви.

Я знаю, почём настоящий труд, когда только в смерти роздых.

Я знаю, что апельсином пахнет любое сердце.

И пока мы работаем и тянемся в летний воздух,

как растения тёплые, нам есть на что опереться.

Я расскажу, что Господь однажды встал между нами

и перессорил наши цеха и бригады,

разделил нас наречиями, цветом кожи и именами,

вынудив нас отныне строить уличные баррикады.

Потому вода в его дароносицах стала теперь солёной.

И в его золотых церквях бьют поклоны ирландцы с лемками.

И моя любовь, забытая мной в сквотах ночных Вавилона

плачет по мне, пользуясь всеми своими

языками и диалектами.

И потом я скажу – вернемся мы обязательно,

и почувствуют руки строительной кладки пение.

Нас, повстанцев, чернорабочих всех стран, мечтателей,

разделяют лишь наши страхи и наши работодатели.

Соединяют нас

наша ненависть и наше терпение.

* * *

Всегда возвращаться на эти холмы и реки цвета черники,

где мытари и охранники у ворот городских стоят.

У евангелистов в церквях здесь такие тёмные лики,

словно целыми днями на солнце собирают они виноград.

Мужчины здесь носят на себе столько жёлтого золота,

что смерти уже тяжело их забирать с собой.

А женщин ночная тоска грызет, одурев от голода,

и они подводят глаза краскою голубой.

И таким опасным ремёслам учатся здешние дети,

что становятся безработными, пьющими во дворах.

С радостью на войну уходят подростки эти,

и тела погибших героев тонут в живых цветах.

Тяжёлые фуры с Юга привозят в город заразу.

Подсчитывают убытки нищие у пруда.

И всё, что мне остается, целую жизнь, раз за разом,

обо всех вспоминая, всегда возвращаться сюда.

Говорить себе:

вот и осень, и год на девятом месяце.

Вот пылятся знамёна деревьев, листьями прозвеня.

Вот её темный дом, вот её окна светятся.

Может быть, она ждёт.

Может быть, даже меня.

Content

Месопотамия
Сергей Жадан

Часть первая. Истории и биографии

Марат

Ромео

Иван

Марио

Юра

Фома

Матвей

Боб

Лука

Часть вторая. Уточнения и обобщения