Евгения Кретова

Вершители. Кн. 2. Копьё Маары

Автор обложки Данияр Альжапар

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «КомпасГид».

© Кретова Е. В., текст, 2021

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2021

* * *

Пролог

Женщина поморщилась от резкого запаха жаренного с луком мяса, покосилась на каза́н, от которого растекался густой и насыщенный аромат. Мужчина напротив привстал на шелковых подушках, устроился удобнее, подобрав под себя ноги.

– А что я получу взамен? – спросил он резко, продолжая разглядывать незнакомку.

Она пришла в его шатер, миновав охрану, будто из-под земли появилась. В черном одеянии, она будто источала тьму, будто сама состояла из тьмы.

Услышав его вопрос, качнулась – силуэт подернуло пеленой. Прохрипела приглушенно в ответ:

– Золото. Шелка. Товары. Весь город.

Мужчина цокнул языком, выковыривая застрявшую между зубами мясную жилку, посмотрел с опаской.

– Целый город? Взамен на девчонку? – Темные раскосые глаза смотрели пристально, жалили любопытством.

Женщина поправила темное одеяние – он едва смог рассмотреть ее лицо под опущенным на глаза капюшоном, – а из-под руки вырвался длинный язык черного тумана и, спутавшись с отбрасываемыми от свечей тенями, растаял в ночи.

– Все так. Я проведу вас тайной тропой до города. Вы возьмете его богатства и его жителей и приведете мне девочку.

Мужчина смотрел недоверчиво:

– Она точно там будет?

– Если вы будете слушать, что я говорю, – да.

– Ровно в тот момент, когда ты скажешь?

Женщина повторила вновь:

– Если вы будете слушать, что я говорю, – да.

Мужчина посмотрел в глаза присутствовавшему при разговоре воину:

– Что скажешь ты, Сенге́?

Воин вздохнул:

– Застава близко. Обман может быть, Батур.

Мужчина перевел тяжелый взгляд на женщину, помолчал, изучая ее. Осанка, гордый разворот плеч выдавали молодость. Голос – старушечий, сухой и скрипучий, будто шелест мертвого дерева. Черное одеяние и этот туман, клубящийся из-под пальцев женщины. Не понять, по обычаю какого народа одета. Ткань струится словно марево. На хрупких запястьях, что то и дело показываются из-под широкого рукава, – кожаные зарукавья, какие носят славяне. Только письмена не разобрать. И не ест ничего.

– Зачем так делаешь? Зачем город отдаешь, родичей своих?

Женщина повела плечами, тень скользнула по ним, стекла дымкой по накидке.

– Каждый получит по делам своим.

– А девочка? – спросил строго.

– А это, Батур, не твое дело.

Мужчина усмехнулся:

– Было б не мое, ты бы ко мне не пришла, сама бы справилась.

Женщина с сомнением покосилась на присутствовавшего при разговоре воина, прошептала:

– У нее есть то, что я сама взять не могу.

– Что же это?

Женщина сбросила с головы капюшон, позволив рассмотреть себя. У мужчины округлились глаза, рот искривился в брезгливой гримасе.

– Ведьма… – прошептал он, отворачиваясь от покрытого язвами лица.

Женщина снова надела капюшон, проговорила, спокойно пожав плечами:

– Поживешь с мое – и не таким станешь.

Только сейчас Батур понял, чтó беспокоило его больше странного тумана, голоса и повадок пришедшей женщины. От нее на стены шатра не ложилась тень.

«Ведьма», – повторил про себя и дотронулся до ножен, словно до оберега.

* * *

– Вы все умом, что ли, тронулись?

Солнце ярко освещало просторное помещение: огромное круглое окно, через которое виднелись утопающая в зелени равнина, поблескивающая лазурью река, уносившая свои воды далеко за горизонт. Легкие облака, словно тонкая фата невесты, бросали невесомые тени на долину. Мягкие, изумрудно-золотистые портьеры отгораживали спокойное умиротворение панорамы от гневного голоса. А на ковре малахитового цвета, повинуясь солнечному свету, лившемуся из окна, медленно расцветал сказочный цветок. Перламутровые лепестки с нежно-персиковыми прожилками, острые хвостики на концах. Капли росы в углублениях. Стебель вился по центральной части ковра, укладываясь затейливым узором.

Как живой.

Глава 1

Снова в школу

За несколько дней до этого

Сон какой-то странный. Будто идет она по синему льду. Прозрачному. Гладкому как зеркало. Идет осторожно, неуверенно переставляя ноги в неудобных ботинках, синих, из грубой негнущейся кожи, с громоздкой и очень скользкой подошвой (в жизни у нее не было такой обуви). Где-то там, под многометровой толщей льда, величественно проплывают чужие тени. Одна, другая… У самой поверхности мелькнула и растаяла в глубине блестящая чешуйчатая спина… Бросило в холод, и липкий, противный страх перехватил дыхание. Единственное, что важно, – вернуться назад.

Трынь-тры-ы-ынь… Трынь-тры-ы-ынь…

Аякчаана вынырнула из тревожного сна, недобро поглядела на синий экран телефона: «Семь двадцать, подъем». За окном – сизые сумерки. Коричневые дома на сваях, будто избы сказочных ведьм. Потемневшая после первых заморозков зелень, прибитая за ночь хрустким и колким туманом. Сентябрь в Якутии уже гремит оковами наступающей зимы.

Шумно вздохнув, она спустила ноги с кровати, сразу удачно попала в теплые пушистые тапочки, которые мама привезла из командировки в Москву, улыбнулась приятному ощущению. Сладко потянулась и зевнула, сбрасывая с плеч остатки сна. Решительно встала и собралась вниз, на кухню, – чай заваривать, завтрак готовить.

Выходя из комнаты, сдернула одеяло со сладко похрапывающей младшей сестры.

– Оюна, вставай! Бутеры заканчиваются, – пошутила она над девочкой, которая была толстушкой.

Та в ответ сонно пробасила что-то вроде «Я не сплю», перевернулась на другой бок, плотнее заворачиваясь в теплое одеяло.

Ну и пусть поспит еще пять минут – будильник-то старшая сестра не выключила. Сейчас сработает повтор и будет звенеть, пока не нажмешь кнопку «отбой». Но для этого надо найти телефон! А для этого – открыть глаза и вылезти из-под одеяла!

Очень довольная собой и приготовленной для сестры шуткой, Аякчаана вышла в коридор.

Там еще царила сонная тишина. Все спали.

Так повелось с самого ее семилетия. Шесть лет назад, в день ее рождения, отец подарил ей большую коробку для рукоделия, в которую они с мамой положили нитки, иголки, кусочки ткани, ленты и кружева. Это означало, что Аякчаана выросла и стала полноправной маминой помощницей. На нее были возложены обязанности, которые она, как послушная дочь, должна была выполнять. Выходной ли, праздник ли, каникулы ли, она вставала раньше всех в доме и готовила завтрак для всей семьи. Она убирала в комнатах, стирала и гладила одежду, следила за тем, чтобы в доме были вода и дрова.

В этом году Оюне тоже исполнится семь, сегодня она первый раз идет в школу, и часть обязанностей она, Аякчаана, передаст младшей сестре. Что бы ей такое спихнуть? Этот вопрос мучил Аякчаану с начала лета. Пока она склонялась к тому, чтобы та мыла посуду и кормила козу Осу – очень противную особу, вечно бодающую Аякчаану и норовящую укусить за палец…

Сегодня, правда, возникла мысль передать утреннюю готовку, чтобы иметь возможность утром поспать на несколько минут дольше. Хотя… Пара лишних минут особой погоды не сделает. А завтрак неумеха Оюна будет портить регулярно.

С этими размышлениями девушка, стараясь не шуметь, спустилась по хлипкой лестнице на первый этаж, на цыпочках прошла мимо двери в дедушкину комнату, проскользнула в кухню и, только плотно закрыв за собой дверь, щелкнула выключателем.

Вчера она потратила весь вечер, чтобы навести здесь идеальный порядок (так сказать, на неделю вперед – очень уж не хотелось в первые дни после каникул торчать дома с тряпкой и ведром в руках вместо того, чтобы болтать с подружками), и теперь еще раз придирчиво оглядела результат своих трудов. Тесная, довольно потрепанная временем кухонька сияла чистотой. Стекла в маленьких оконцах до блеска вымыты, цветы на узких подоконниках расставлены по местам, а их листья блестели словно отполированные. Занавески аккуратно подвязаны, чисты и вкусно пахнут свежестью. Старенькие шкафы идеально вымыты, стол покрыт почти новой клеенкой, а белая электрическая плита выглядит, пожалуй, лучше, чем новая. Ковровые дорожки выстираны и натянуты так, что по ним парады можно проводить. Молодец!

Немного огорчало, конечно, что голубая краска на кухонных шкафчиках облупилась и сквозь некрасивые трещины видна прежняя, зеленая. Да и окна тоже требуют побелки. А весь дом – ремонта. Но это поправить она уж никак не может.

Она подошла к электрическому чайнику, примостившемуся на подоконнике рядом с чахлым кактусом, и включила его. Чайник весело заурчал, зашумел, приветствуя молодую хозяйку. Аякчаана зевнула. Надо молоко поставить для каши. Сегодня у нее по плану овсяная каша, праздничная, с яблоками и корицей. Дедушка такую любит.

Она достала с нижней полки холодильника литровую банку с козьим молоком, вылила его в большую пузатую кастрюлю, зажгла плиту, снова зевнула. Сонное настроение никак не проходило.

На узкой полке поправила махонькое зеркало с когда-то ярко-розовой пластмассовой оправой цветочком. Пока закипали вода в чайнике и молоко в кастрюле, Аякчаана прихорошилась: переплела косички, распушила челку, белозубо улыбнулась сама себе.

За дверью послышалось шуршание: в мутном дверном стекле мелькнула розовая пижама младшей сестры.

– Не шуми! – Аякчаана, не дожидаясь, пока Оюна всех разбудит, осторожно открыла скрипучую дверь.

– Ты чего будильник не выключила? – Оюна обиженно терла заспанные пухлые щеки. – Я пока его нашла, весь пол в комнате носом пропахала…

– На вот, карауль, чтобы молоко не убежало. – Вместо приветствия Аякчаана подтолкнула сестру к плите, а сама торопливо достала хлеб и принялась его нарезать.

Оюна послушно передвинулась, обреченно вглядываясь в молочную пену через стеклянную крышку.

– Ая, – жалобно позвала.

– Чего тебе?

– А в школе страшно?

– Очень, – хмыкнула Аякчаана.

Это была ее недавняя забава – дразнить сестру. Оюна шла в первый класс и очень волновалась, как у нее всё получится. На рассказы взрослых о том, какая у нее будет замечательная школа, добрая учительница, она с сомнением вздыхала, ведь «эксперт» и «непосредственный участник» событий, старшая сестра, говорила совсем другое. Предупреждала: порют розгами. Это тонкие гибкие веточки. Оюна как-то сорвала себе такую и для пробы ударила по ноге – эффект получился потрясающий: ревела полчаса, потом еще неделю рассматривала продолговатый синяк. Еще старшая сестра рассказывала: есть специальные темные комнаты с пауками и змеями, в которых запирают нерадивых учеников за двойки и плохое поведение. А еще между делом сообщила, что у ее, Оюниной, учительницы есть тайный дар – она умеет превращаться в большую прожорливую жабу с черными бородавками и съедает всех, кто окажется рядом с ней.

Конечно, Оюна смотрела фильмы про школу. Там ничего подобного не было. Но кто его знает, вдруг ее школа – исключение.

И сегодня как раз надо идти в первый класс. Первое сентября. Мама форму погладила. Банты приготовила, большие, белоснежные. И колготки белые. И туфли. И ранец достали – новый, нежно-розовый, с большеглазыми феями с блестящими крылышками за спиной. Вдруг она сегодня получит двойку или сделает что-то не так, и ее, такую нарядную, посадят в ту ужасную комнату с пауками и змеями…

– Да ты уснула, что ли! – Аякчаана сердито посмотрела на нее, ловко снимая с плиты кастрюлю, из которой выплескивалась на белоснежную плиту пушистая пена. – Ничего тебе доверить нельзя! Сказала же – следи, чтоб не убежало! – ругалась она, вытирая дымящиеся лужицы молока, но оно неумолимо темнело, оставляя на белом глянце неаппетитные разводы, а в кухне – едкий запах. – Открой окно!

Оюна подбежала к окну, дернула за раму, та с треском распахнулась, увлекая за собой несколько цветочных горшков. Старшая сестра даже подпрыгнула от неожиданности – конечно, мамины любимые фиалки и эти, как их там… орхидеи.

– Ой, – только и пропела жалобно первоклассница.

– Да ты вообще о чем думаешь? – в гневе крикнула Аякчаана, понимая, что ей сейчас вместо утреннего завтрака придется снова убираться в кухне, пока грязь не разнесли по всему дому.

Оюна горько заплакала.

Дверь скрипнула, пропуская внутрь кухни дедушку.

– Ну, ничего, ничего, – мгновенно оценив обстановку, покачал головой он. – Торопливость еще никому хорошую службу не сыграла.

Оюна шмыгнула носом и полезла в шкафчик под раковиной – за совком и веником, а Аякчаана, бросив оттирать плиту, поспешила взять кружку, сунула в нее пирамидку с чаем, залила кипятком и, заботливо прикрыв крышкой, подала дедушке:

– На, дедушка Учур, выпей, разбудили мы тебя.

– И тебе доброе утро, внученька. – Дедушка улыбнулся. Сухими, в глубоких морщинках пальцами взял кружку, с наслаждением вдохнул ароматный чай. – Что приключилось-то тут у вас?

– Да эта растяпа цветок разбила, – с раздражением буркнула Аякчаана. – Вернее, целых два.

– Не «эта растяпа», а Оюна, – мягко поправил дедушка. – А ты что скажешь, внучка моя младшая?

Оюна, виновато мявшаяся с совком у открытого окна, подняла на дедушку зареванное лицо.

– Я в школу боюсь идти, – прохныкала она, – там злая учительница и комната с пауками!

Дедушка медленно перевел потемневший взгляд, посмотрел на Аякчаану, да так, что дотянулся до самых потаенных уголков ее мыслей, прочитал, будто в открытой книге, как посмеивалась она, обманывая маленькую сестру и пугая.

С глухим стуком поставив чашку на стол, дед поманил к себе:

– Подойди ко мне, Аякчаана.

Она сразу съежилась. Ой, что сейчас буде-е-ет… Шагнула вперед и замерла напротив деда. Будто кол проглотила.

– Зачем сестру пугаешь? – прошептал Учур. – Зачем неправду говоришь? Зачем напраслину на хорошего человека возводишь?

Аякчаана молчала.

Зато Оюна покраснела до кончиков волос, виновато оглядываясь на посеревшее лицо сестры.

– Я ему ничего не говорила! – умоляюще прошептала она одними губами. – Я не знаю, как он узнал…

Учур и это услышал. Его морщинистое лицо стало еще более строгим, а глаза наполнились колючей темнотой, и она тонкими напряженными змеями повисла в воздухе.

– А мне и не надо ничего говорить. Сам все вижу… Оюна, встань ровно! – приказал.

Та замерла.

А дед велел:

– На меня посмотри…

Глаза у Оюны распахнулись, она перестала моргать и, кажется, забыла, как дышать. Руки безвольно повисли вдоль тела. И будто померкло все. Притихли звуки, притушились цвета. По тесной кухоньке в далеком эвенкийском селе растекался запах сырого, покрытого мхами камня. Аякчаана остро почувствовала его – он всегда появлялся, когда дедушка сердился. И это было самое страшное – рассердить дедушку, своего главного заступника и помощника во всех начинаниях и делах. Главного друга и опору. Стыдно-то как. И правда: что это она пристала к малявке?

– Прости! – крикнула Аякчаана и бросилась к нему в ноги.

Обхватив сухие колени, она со всей силой вжалась в них. Запах сырого камня стал медленно отступать, а темнота рассеялась. Оюна тяжело дышала за спиной. Тоже напугалась.

– Прости, дедушка, я же шутила просто, без злой мысли. – Аякчаана подняла голову и жалобно посмотрела на узкое морщинистое лицо.

– Не мне говори «прости», а вот ей. – Он мягко указал на Оюну.

– Оюна, прости, я шутила, когда говорила гадости про школу и про твою учительницу.

Та испуганно перевела взгляд со старшей сестры на дедушку и обратно, но промолчала.

– Не бойся, Оюна, – дедушка снова улыбался, – Аякчаана будет с тобой. Если тебя кто-то обидит или напугает, ей говори… – Он погладил младшую внучку по голове. – Она тебя в обиду не даст… И вот еще что, Аякчаана. – Его тон вдруг стал непривычно деловым. – Ты, как уроки закончатся, сразу домой беги, не задерживайся. К нам гости приедут. Хочу, чтобы ты дома была.

Аякчаана онемела: какие гости? Мама ничего не говорила. А дедушка тем временем медленно встал и, похлопав ее по плечу, добавил:

– Это ко мне гости, внучка. Твоя мама еще о них и не знает.

Он словно читал ее мысли.

Нет. Не так. Он ЧИТАЛ ее мысли.

Ее дедушка Учур был шаманом. Главой эвенкийской общины, одной из самых больших в Якутии. Несколько месяцев он проводил в тайге. Один. Без оружия. Говорят, его даже волки боятся, а медведи поклоняются как равному.

А еще говорят, он усмиряет ветры и властен над всеми водами, ее дедушка Учур.

Глава 2

Гости

Как только закончился классный час и было выдано расписание на первую четверть, Аякчаана выскочила из класса и поторопилась к выходу из здания школы.

– Аякчаана, ты куда мчишься как ужаленная? – захохотали подружки.

Девчонки из параллельного класса уже расположились во дворе школы, заняв удобные скамейки вокруг спортивной площадки. Праздничная линейка позади, поздравления – тоже. Можно посмотреть, как первоклассники резвятся, да обсудить каникулы. Аякчаане очень хотелось, да что там – смертельно хотелось! – с ними задержаться… Еще бы! Три месяца не виделись! Саргыла́на к родственникам уезжала, в Якутск, в зоопарк ходила, в Музей мамонта и в театр. А Кюнне́й вообще в Москве была! На самолете летала…

Аякчаана уже почти свернула к ним, но перед глазами встали темные дедовы глаза, и этого оказалось достаточно, чтобы она поспешила выловить вертлявую младшую сестру из стайки первоклассников. Надо бежать домой.

Оюна весь обратный путь без умолку болтала. Первые минуты три Аякчаана еще слушала ее восторженные возгласы, но после того как сестра в третий раз стала рассказывать, как именно их поприветствовала учительница, как она им улыбнулась, как рассадила, ее мысли сами собой перенеслись к утреннему разговору с дедом.

Что за гости такие? К ним в деревню мало кто приезжает. Дорога плохая, от столицы далеко. Когда-то здесь был большой порт на реке Лена, но его уже лет десять как закрыли, и теперь на неухоженном берегу тут и там валяются кверху днищами прогнившие лодки. Так что заглядывают к ним гости не часто – незачем. Здесь кругом царит запустение и бедность.

Особенно странно звучало то, что даже мама еще ничего не знала. Значит, новость про гостей – не вчерашняя.

Выходит, дедушке ночью видение было.

Аякчаана даже икнула от любопытства и замерла.

Они стояли на небольшом холме, с которого до дома было рукой подать.

– Смотри, – зачарованно прошептала Оюна.

Можно было и не говорить, Аякчаана именно этим и занималась – смотрела затаив дыхание. Перед их низеньким, давно не беленным домом на узкой пыльной дороге припарковалось три роскошных черных внедорожника.

– Это что, «крузёры»? – прошептала Оюна так, будто только что увидела волшебника Мерлина.

Аякчаана пожала плечами. Собственно, какая разница. Может, и «крузёры», как выразилась младшая сестра, может, и нет – сестра все внедорожники так называла. Но, признаться, таких машин Аякчаана в селе еще не видела: огромные, с отполированными боками (пусть сейчас и покрытыми изрядным количеством пыли), с изящными лентами хромированной стали, они величественно урчали у ворот их дома.

Девочки спустились с пригорка и подбежали к машинам. Оюна (есть все-таки определенные преимущества в таком юном возрасте!) беззастенчиво заглядывала внутрь прекрасных гигантов, восторженно озвучивая все увиденное:

– Ого! Смотри! Там телевизор внутри есть!

– Ну и что? – Аякчаана изо всех сил старалась вести себя как взрослая, то и дело одергивая любопытную сестру. – У дяди Эрчи́ ма тоже в машине есть телевизор…

– Так этот работает! Вон водитель на нем кино смотрит!

Аякчаана дернула сестру за рукав:

– Хватит уже туда заглядывать! Что про нас с тобой подумают? Будто мы дикие совсем, машин не видели…

Оюна покраснела. Она низко опустила голову, но оторвать любопытного взора от урчащих красавцев не могла, так и шла боком, косясь на них и вздыхая.

Пройдя по узкой деревянной дорожке к дому, сестры очутились перед лицом другой необычайности, которая вывела из равновесия не только первоклассницу Оюну, но и Аякчаану: на крыльце, перегородив проход в дом, стояли два амбала[1] в черных костюмах.

– Куда? – прогрохотали они, лишь только девочки ступили на крыльцо.

– Домой, – пропищали сестры.

А Аякчаана добавила для верности:

– Мы живем здесь.

Один из амбалов сделал останавливающий жест, велев подождать, и кивнул второму. Тот проскользнул внутрь дома. Вернулся через пару минут и молча распахнул перед девочками дверь.

– Ой, что делается! – восторженно ахнула Оюна и, забыв закрыть рот от удивления, шагнула мимо громилы в похоронном костюме и остановилась.

Но сестра не позволила его разглядеть, подтолкнула в спину, чтобы не таращилась: передумают еще и домой пускать не станут… А на улице уже прохладно в тонких колготках и туфельках. Хоть и сентябрь, но в Якутии ночью уже подмораживало.

Аякчаана, возвращаясь к своим размышлениям, отметила: важные, значит, гости приехали к дедушке, раз на машинах таких, да еще и с охраной. Зайдя в тесную прихожую, ожидала услышать гомон голосов, смех, песни, праздничную суету. Но девочек встретили лишь настороженная тишина и еще один амбал внутри, у входа в гостиную.

Великан посмотрел на них и костяшкой указательного пальца легонько стукнул по матовому стеклу. Дверь тут же со скрипом отворилась, и в образовавшуюся щелочку выглянула встревоженная мамина голова, а затем рука. Рука вытянула вперед указательный палец и приложила его к губам.

– Тш-ш-ш, – для верности прошептала мама.

Девочки подобрались – они и так едва дышали от любопытства, теперь же, стараясь бесшумно передвигаться, высоко поднимали ноги и поэтому не спеша скользили наверх, в свою комнату. Аякчаана вовремя подхватила сестру за локоть – Оюна увлеклась и начала терять равновесие, явно готовая кубарем скатиться с лестницы.

За спиной скрипнула дверь гостиной. Аякчаана обернулась, посмотрела вниз. В коридор, с опаской покосившись на амбала, вышла мама, взглядом приказала Аякчаане спуститься и войти в гостиную. Оюна застонала:

– А я?

– А ты в комнату иди, сейчас молоко тебе принесу. Только тихо! – Мама предостерегающе подняла указательный палец и нахмурилась.

Оюне осталось только с завистью смотреть в спину старшей сестры и вздыхать – как ни замедляй шаг, ступеньки закончились, и ей пришлось зайти в свою комнату.

* * *

В гостиной было душно и тесно. Окна оказались плотно закрыты и задернуты занавесками. В нос девочке сразу ударил непривычный запах смеси дорогого табака и противно-сладких духов. На диване сидело двое довольно упитанных мужчин: высокий и низенький. Оба весьма уверенные в себе. Их было много не столько физически, сколько морально…

Так должны выглядеть большие начальники, подумалось Аякчаане. Рядом с высоким, на стуле, спиной к замершей у входа девочке, сидела тощая блондинка – источник приторного аромата. Склонившись над блокнотом, она что-то быстро-быстро записывала. Напротив «начальников», передвинув кресло с привычного места, тихо сидел еще один незнакомец, пожилой, в сильно потертой кожаной куртке. А где же дедушка?

Аякчаана пригляделась.

Дедушка сидел на полу, лицом ко входу, прямо посреди большого ковра. Он курил трубку и молчал. Тонкий дымок вился над его головой, укладываясь в замысловатые узоры.

– Что ж, – наконец сказал он, – а вот и тот, кто будет меня сопровождать, – и он указал… на вошедшую Аякчаану.

Мужчины, сидевшие на диване, повернули к ней свои удивленные лица. Бог мой! Аякчаана знала обоих, очень часто их по телевизору видела, большие начальники из столицы! Зачем они здесь?!

Она оторопела. Но, кажется, присутствующие гости удивились не меньше нее. Пожилой мужчина в кожаной куртке разочарованно выдохнул, а блондинка даже выронила карандаш.

– Дедушка Учур, – обиженно пробасил тот, что повыше, – зачем ты так? Мы бы тебе дали более надежного провожатого. Вон какие парни у тебя во дворе стоят – выбирай любого!

Низенький согласно закивал.

Дедушка медленно покачал головой:

– Нет, уважаемый. Мое слово сказано.

Мужчины не стали спорить, шумно поднялись с дивана, поклонились дедушке:

– Мы услышали тебя, Учур-хан. Твое слово для нас закон. Значит, на рассвете?

Дедушка кивнул. Тогда двое важно двинулись к выходу. Тот, что повыше, остановился перед Аякчааной, внимательно и с явным любопытством на нее посмотрел.

– Да, – задумчиво протянул он тому, который пониже, и все вместе вышли на крыльцо.

Мама суетилась, предлагала дорогим гостям чай, но мужчины, сердечно ее поблагодарив, отказались.

– В самом деле, нам еще до Якутска ухабы собирать! Вот дело сделаем, тогда и чаи гонять будем! – хохотнул высокий.

Мама только руками всплеснула.

И все уселись по машинам: двое мужчин начальственного вида – в одну, а блондинка с пожилым «потертым» незнакомцем – во вторую. В каждую протиснулись охранники, и кавалькада плавно поплыла по дороге.

Аякчаана не могла сойти с места от удивления.

– Дедушка, – позвала она, – о чем они говорили?

Дедушка Учур поднялся и пересел на диван, туда, где только что сидели два важных господина, и указал ей на место рядом с собой. Аякчаана осторожно присела на край.

– Это из Якутска люди. Очень важные господа…

– Да я поняла, я узнала их. По телевизору видела, – торопливо подхватила девочка.

Дедушка кивнул:

– Очень уважаемые люди… Да не в том дело. Они приехали ко мне с просьбой. – Он помолчал, будто подбирая слова. – Видишь ли, у них выборы этой осенью. Очень им надо победить…

– А ты здесь при чем, дедушка? Они что, хотят, чтобы ты за них свой голос отдал?

Дедушка усмехнулся:

– Они говорят, что без помощи предков им не обойтись.

Аякчаана хмыкнула:

– А разве так можно? Это же нечестно…

– Нынче, внучка, говорят: «На войне и в политике все средства хороши»! – дедушка задумался. – Я бы, конечно, им отказал, негоже духов предков по пустякам беспокоить, но, видишь ли, мне сон сегодня ночью был, что им помочь надо. Выходит, хорошее дело они задумали, раз духи помочь им через меня велели. Как им отказать?

– А зачем ты меня позвал? Я же не умею ничего, да и нельзя мне, маленькая я еще… Ты же мне сам говорил и дар еще мне не передавал. Чем я тебе помогать стану?

– Ты со мной пойдешь в одно место. В священное место… – Аякчаана затаила дыхание. – Пойдем с тобой на поклон к Каменным людям.

Девочка почти превратилась в соляной столб от удивления, даже сказать ничего не могла. Дедушка имел в виду Кигиляхи?[2]

– Да, Кигиляхи… – Он снова будто услышал ее мысли. – На Большом Ляховском острове.

– Так это же далеко, – развела она руками. Она и представить себе не могла, что туда можно дойти пешком. – Тем более там же через пролив плыть?

– Поэтому мы не пойдем, а полетим, – поднял вверх указательный палец дедушка. – Завтра рано утром, на рассвете, за нами прилетит вертолет и доставит на остров, на полярную станцию. А оттуда рукой подать до мыса Кигилях… – дедушка наконец улыбнулся. – Оденься только поудобнее и потеплее.

Сказав так, дедушка встал и неторопливо пошел к двери, уже думая о чем-то своем.

Аякчаана очень хотела расспросить его о завтрашней поездке, о том, почему она – почему он выбрал ее, но… не решилась. Она почувствовала какой-то переполох в душе. Больно закусив губу, она схватила пульт от телевизора, повертела его в руках, словно припоминая, к чему вообще эта пластиковая штуковина применима, бросила его обратно на диван и рванула на крыльцо.

На ходу застегивая куртку, девочка добежала до ворот. Едва не растянувшись на покрывавшейся тонкой коркой льда луже, через которую была переброшена почерневшая доска, выскочила на дорогу.

Постояв так несколько минут, вдыхая сырой и одновременно пыльный воздух и немного придя в себя, Аякчаана побрела в сторону реки. Она любила это место. Мелкий, почти белый песок, камни, сухая, посеревшая от первых заморозков трава… Все это кажется незначительным и ненужным. Полноправной хозяйкой этих мест всегда была Лена: огромная, тягуче-всесильная и медлительная великанша, которая милостиво позволяла людям ловить рыбу в своих зеленоватых водах да наслаждаться своей красотой, пока она сама перемигивается с лазурным небом, отражая его свет.

Сейчас, ранней осенью, могучая река словно затаилась, вглядываясь в глубину своих бескрайних вод. Поверхность ее покрылась мелкой рябью, приобрела стальной оттенок. Словно пар от гигантского колдовского котла, поднимался над ней тонкий туман. Кто там обитает в этих холодных водах и варит свое зелье?

Аякчаана шагнула на большой плоский камень, на который то и дело набегали серо-зеленые волны.

Здесь, около валуна, рябь не коверкала прекрасный лик реки и вода была особенно прозрачной. Чуть наклонившись вперед, Аякчаана разглядывала мелкие камушки, разбросанные по песчаному дну.

Казалось, они под самой поверхностью, протяни руки – и поднимешь со дна. Но девочка знала: глубина здесь не менее полуметра. Близость камней – лишь оптический обман водяной линзы.

Но Лена ее успокоила. Вдыхая безмятежность ее вод, Аякчаана постепенно начала чувствовать себя ее частью. Казалось, она сама стала вечностью.

Воды тихо шумели, ветер прогонял вдаль дым человеческого жилья, голоса и песни. Она осталась одна наедине с Великой рекой. И та будто бы обняла ее своей прохладой.

Легко, как равная ей, Аякчаана обвела взглядом водную гладь. И она раздвинулась, расширилась, поглощая очарованную девочку. И вот она стоит уже на синем льду. Прозрачном. Гладком как зеркало. Делает один шаг, за ним второй, третий. Где-то там, под метровой толщей льда, неторопливо проплывают жутковатые силуэты. Она их почему-то видит… Под ногами, у самой поверхности, промелькнула и растаяла в глубине блестящая чешуйчатая спина… А на гладкой поверхности льда отразилась тень какой-то битвы. Вот черные призраки покрывают толщу льда, сковывая горстку испуганных людей. Мгла сгущается, приобретая чернильную плотность. Но тонкий и ослепительно яркий луч света разрезает мрак, отрывает от него огромные куски и растапливает, словно масло. Прекрасная голубоглазая девочка сжимает в руках длинный серебряный посох. Вместе они – и девочка, и посох – источники этого победоносного сияния.

Аякчаана качнулась, и наваждение растаяло. Она стояла на самом краю скользкого камня, почти касаясь носками туфель кромки ледяной воды, а вокруг нее опускались пушистым покрывалом сумерки.

Торопливо ступив на берег и не оглядываясь, девочка поспешила к дому. Она, признаться, продрогла до костей.

Едва она показалась из-за прибрежных зарослей, дедушка Учур, все это время стоявший на крыльце и всматривавшийся в полумрак, удовлетворенно кивнул и, не дожидаясь внучку, зашел в дом, плотно притворив за собой дверь.

Глава 3

Кигиляхи

Утром, еще не было и четырех часов, Аякчаану разбудила мама, нежно коснулась плеча, тревожно всматриваясь в лихорадочный румянец на щеках дочери.

– Ты не заболела?

Аякчаана только мотнула головой. У нее уже все было готово. Ловко натянув теплые шерстяные носки поверх хлопчатобумажных, заправив в них термобелье, она быстро запрыгнула в лыжный костюм, застегнула зимние ботинки, нахлобучила шапку и, уже выбегая из комнаты, подхватила пару мягких перчаток.

На миг она замерла перед открытой дверью. Ей хотелось запомнить этот момент. Ведь сегодня она придет к Каменным людям и, конечно, уже не вернется сюда прежней. Старики говорят, Кигиляхи меняют людей раз и навсегда. Поэтому и почитаются заветные места.

От ожидания перемен тревожно сосало под ложечкой, заставляло кровь быстрее мчаться по венам. Гордость, что дед выбрал ее, что доверился, что берет с собой, как большую, как наследницу своего дара, захлестывала с головой и оглушала. В теплом полумраке сонного дома малиновые блики разгорающегося дня бросали длинные любопытные тени на пол. Аякчаана перешагивала через них, торопливо спускаясь вниз.

Она ожидала, что дедушка уже готов и ждет ее внизу. Однако коридор оказался пуст.

Она постучала в его комнату. Тишина. Никто не ответил.

Из кухни выглянула мама и поманила ее пальцем. Аякчаана направилась к ней:

– А где дедушка?

Нос уловил пряный аромат запеченного козьего сыра и молока.

– Он еще в полночь ушел к реке и пока не вернулся. Сказал только перед уходом, чтобы я тебя разбудила и собрала.

– Да я уже собралась вроде, – пожала плечами Аякчаана.

– Шапку с курткой сними, поешь нормально. – Мама поставила перед ней дымящуюся тарелку с молочной кашей и придвинула легкий рюкзак. – Я вам чая налила в термос и немного еды собрала. Сыр – вот здесь. Дедушку покормишь, не забывай, что ты хозяйка…

Мама была встревожена их предстоящим путешествием, и Аякчаана попыталась ее успокоить. Она привстала с табурета, привлекла ее к себе и крепко обняла за талию, уткнувшись в теплый халат носом.

– Не бойся, мам, мы быстро: туда и обратно. Завтра утром уже дома будем, наверное. – Кстати, она только сейчас поняла, что не спросила у дедушки, как долго будет продолжаться их вылазка в заветное место. – Ты даже соскучиться не успеешь.

Мама тихо засмеялась:

– Я уже соскучилась… – и чмокнула дочь в макушку.

В окно постучали: дедушка.

– Пора! – Аякчаана еще раз порывисто прижалась к матери, чмокнула ее в щеку и, схватив рюкзак, заторопилась к выходу.

Медленно выдохнув, чтобы выровнять дыхание, Аякчаана открыла дверь и вышла на крыльцо. Вечерний туман за ночь осел на траву хрусткими ледяными иголками, припорошил глинистую землю. Полынь и бурьян, что росли у забора, склонили головы, словно в поклоне надвигающимся холодам. Их горбатые спины, переплетенные стебли, укутанные тонким покрывалом инея, походили теперь на кружево.

Кружево, из которого зима, как истинная царица этих мест, совсем скоро сошьет огромное белоснежное покрывало.

Дедушка стоял у калитки в унтах, оленьем тулупе и большой меховой шапке. Словно он не в однодневную поездку на вертолете собрался, а на зимовку в тайгу…

– Дедушка, – засомневалась Аякчаана, – а тебе удобно так будет?

Дедушка кивнул и, поманив ее рукой, повел к реке.

Из слабо освещенного окна маленькой кухни им вслед смотрела мама. Но Аякчаана уже не думала о доме. Все ее мысли поглотило предстоящее путешествие.

Девчонки в классе обзавидуются!

Никто из них не летал на вертолете.

Никто из них не видел океана!

Никто из них не видел Каменных людей!

Она хотела задать дедушке сотню вопросов, но смотрела в его спину и не решалась. Крутой спуск к реке, галька убегает из-под ног, ветер пробирается под куртку, щиплет щеки. Хрупкие льдинки пристали к берегу, затихли ледяной слюдой у кромки. Под ними – желтые камни и пропитанная сыростью хвоя. От воды поднимается тонкий пар, путается в лопастях красного вертолета.

Забравшись в его жарко натопленный салон, пахнущий соляркой и кофе (пилот с наслаждением потягивал густую ароматную жидкость из узкого термоса), Аякчаана заволновалась. Конструкция летательного аппарата ей показалась слишком хлипкой и ненадежной. Словно прочитав ее мысли, пилот – а им оказался молодой зеленоглазый парень с веснушками на курносом лице – широко улыбнулся и отчетливо, чтобы перекричать рев двигателей, проорал:

– Не бойся, красавица, машина – зверь! Домчит тебя с твоим дедушкой в один миг! – Потом подумал и добавил, растопырив пальцы: – В два мига! Максимум – в три! – и он задорно захохотал.

Рядом, кряхтя, уселся дедушка, с шумом задвинув за собой дверь вертолета, сразу отрезав от их воздушного дома промозглую речную сырость, и машина стала медленно набирать высоту.

В синеве наступающего утра земля, качаясь и подпрыгивая, стала стремительно удаляться. Аякчаана, прильнув щекой к толстому стеклу иллюминатора и затаив дыхание, смотрела, как тает в дымке родной поселок, как едва заметные звездочки уличных фонарей окончательно заволокло туманом, спрятав их от посторонних глаз.

Ее саму с оглушительным ревом увлекало в неведомую даль, сквозь туман, облака и тающие звезды.

– А долго нам лететь? – спросила она у задремавшего было деда.

Тот показал ей три пальца и снова закрыл глаза.

Она пересела ближе к пилоту, крикнула ему:

– А сколько конкретно нам лететь?

Парень кивнул, потом до Аякчааны донеслось:

– Сейчас, – перекрывая рев лопастей и двигателя, кричал белобрысый летчик, – минут сорок, и будем в Тикси…[3] быстренько заберем там почту… груз кое-какой… и, – он махнул рукой вперед в неопределенном направлении, – через море Лаптевых двинем на Большой Ляховский![4]

Аякчаана взглянула на деда. Тот, плотно закутавшись в тулуп и надвинув лохматую шапку на глаза, крепко спал.

Девочка же не могла сомкнуть глаз. Она посмотрела вниз.

Перед ней без конца и без края простиралась дремучая тайга: высокие сосны и редкие ели поблекли, ожидая первых морозов, звериные тропы покрылись легким сентябрьским инеем, а невысокие сопки, словно спины задремавших великанов, покачивались в неверном утреннем свете. Природа будто забыла о своем многообразии и многоцветии в этот час, отдав предпочтение благородным серо-голубым тонам: небо, иней – все сливалось. И рядом со всем этим спокойным великолепием царицей цариц плыла бескрайняя Лена. Она огибала сопки, тонкими ручьями заглядывала в отдаленные уголки тайги, словно говоря пришлому человеку «Мое! Это все мое!» Да и не спорил никто. Здесь они с тайгой хозяйки. Ими – рекой да тайгой – кормятся, греются и спасаются.

Аякчаана пыталась запомнить каждый изгиб величественной реки, каждый ее рукав, вглядываясь в темноту под ногами. И увидела… синий лед. Прозрачный как слеза. Гладкий как зеркало. А где-то под многометровой его толщей важно проплывают чьи-то тени, блестящая чешуйчатая спина… Лед надламывается, и Аякчаана проваливается под него, в эту оглушительную тишину…

Тишину?..

Стоп!

Действительно, тишина! Путаясь в ней, будто в шелковом покрывале, она засучила ногами, взмахнула руками. И сквозь тонкую пелену услышала свое имя, почувствовала чье-то легкое прикосновение:

– Аякчаана, приехали!

Как приехали? Она распахнула глаза, смахивая с ресниц остатки дремоты. Как она могла заснуть! Неужели все пропустила?! А посадка в Тикси?

Молодой парень-пилот вытягивал из вертолета чью-то сумку грязно-вишневого цвета и улыбался, поглядывая на ее растерянное лицо:

– Ну, как долетела, красавица?

Аякчаана покраснела до кончиков волос и взглянула на деда:

– Мы что, уже на месте?

– Ну да, я ж тебе о том и говорю, – дедушка тоже улыбался, – прилетели мы, давай выбираться, нам еще пешком идти…

– И как я не заметила ни посадки, ни взлета? – Девочка с трудом выбиралась из-за необъятных тюков, все еще сомневаясь – не разыгрывают ли ее.

– Да я ж говорил, – широко улыбнулся пилот, – мы в Тикси только на минутку залетели, даже винты не останавливали, почту загрузили для станции – и вперед! Ты, красавица, посапывала как младенец.

Дедушка тем временем уже заметно сердился: дорога и в самом деле предстояла неблизкая, а внучкины расспросы задерживали их.

– Аякчаана! – насупил он брови. – Ты скоро?

Внучка заторопилась, быстро выскочила из вертолета, на ходу махнув пилоту рукой, поправила на плечах рюкзак и в несколько прыжков догнала деда.

– Не сердись! Мне все не верится, что мы уже здесь, – виновато улыбнулась она и, чтобы окончательно задобрить деда, спросила: – Ты мне расскажешь об этих местах?

Дедушка задумался. Казалось, он проговаривал про себя то, что собирался сказать внучке. И точно – заговорил он будто по писаному, тщательно выбирая слова, что, конечно, не ускользнуло от внимания Аякчааны.

– Это заповедные для нас места, – так начал Учур, – раньше сюда вообще только шаманы ходили, и то раз в год, на исходе зимы, чтобы призвать лето… Но потом в эти места пришла цивилизация, здесь открыли полярную станцию, и появились люди, далекие от наших традиций и обычаев. Они ходили, исследовали горы, делали снимки, карты и чертежи, пытаясь измерить то, что вычислению не подлежит…

– Что, например?

– Например, силу этих мест. – Дед Учур усмехнулся. – Вот можно измерить силу улыбки ребенка, увидевшего свою мать? А силу материнской любви можно свести к количеству паскалей или чего там еще? Килограммов? А, как думаешь, внучка?

– Нет, конечно…

– Ну, вот и силу этих мест измерить нельзя. Сколько ни пытайся.

Аякчаана прислушалась: океан ворчливо вторил деду, шептал, ударяясь волнами о камни. Здесь уже вовсю хозяйничала зима. Она явственно чувствовалась в притихших и побелевших от заморозков камнях, прибитом мхе, по которому, будто ледяной великан, уже ступил старик-мороз. Деревянные перила на спуске к вертолетной площадке покрылись прозрачной коркой, а океан, на сколько хватало взгляда, набух и потемнел.

– А что за сила здесь укрывается? – Аякчаана догнала дедушку, пошла рядом с ним.

Дедушка помолчал. Постепенно его шаги стали неторопливы и размеренны. Он шел, заметно наслаждаясь прогулкой, получая удовольствие от каждого шага, а движения его становились все увереннее и сильнее, словно он ежеминутно становился моложе.

– Отцы говорили, – начал он, – что в этих местах сокрыта большая тайна. Тайна не только нашей земли, но и многих народов. Что спрятана она где-то там, в недрах острова. И хранят ее Кигиляхи, Каменные люди. И открыта тайна может быть только единицам.

– Кому, например? Шаманам?

– Не обязательно, – покачал головой Учур. – Это могут быть совершенно разные люди. Кигиляхи сами решают, кто это будет и когда.

Сердце у нее вдруг заколотилось, часто-часто забилось в груди. Он сказал, тайна может открыться любому. Любому. Значит, и ей!

– А что именно это за тайна? О чем она? – Девочка придвинулась к деду, чтобы ненароком не прослушать главного.

Тот покачал головой:

– Мне это неизвестно… Хотя я не раз просил об этом предков, но… видно, не в их это власти.

Тем временем тропинка уводила их все дальше от вертолета. Редкая чахлая растительность вскоре вовсе исчезла. Тропа завершилась непродолжительным и некрутым подъемом, и вот перед Аякчааной показалась выстроившаяся на голой каменистой равнине гряда – цепь гранитных скал, начало которых утопало в океане.

– Кигиляхи, – прошептала Аякчаана, задыхаясь от волнения, от предвкушения чего-то необычайного.

– Дальше ты пойдешь сама, – донесся до нее голос деда.

– Что? – Девочка остановилась, будто сама окаменела.

Дед только покачал головой.

– Каменные люди выбрали тебя. – Он положил ей руки на плечи. – Я же говорил тебе, что Кигиляхи сами решают, кому и когда открыть свою тайну, показать свою силу. И они выбрали тебя.

– Дедушка, – Аякчаана убрала со лба так некстати вылезшую из-под шапки прядь волос, – ты что-то путаешь. Ты помнишь, мы приехали сюда, чтобы сделать обряд для тех людей из Якутска. У них выборы на носу. Им нужна помощь. Ты все-таки шаман. Нам дали вертолет. Я должна тебя сопроводить сюда… И все…

– Мне был сон, – задумчиво произнес Учур. – В нем Кигиляхи велели сегодня привезти тебя к ним. Я их спросил, как я успею, ведь мы живем далеко. На что они ответили, что будут люди, которые помогут. И они доставят тебя сюда в срок. И люди появились. Все как было предречено. Так что это я тебя сопровождаю, а не ты меня. – Он улыбнулся, но, заметив тень сомнения в глазах внучки, снова стал серьезен. – Слушай и запоминай. Ты пойдешь по этой дороге до Первого стража. Он укажет тебе путь дальше. А я тебя буду ждать здесь…

Аякчаана внимательно посмотрела на неровные зубчатые возвышенности вдали.

– И вот что, внучка. Будь осторожна и внимательна. Кигиляхи вызвали тебя, но им и в голову не придет позаботиться о твоей безопасности… Если я буду нужен, просто подумай обо мне. Представь, как я сижу здесь, на тропе, и пью горячий чай из термоса. – Он опустился на камни, сел по-турецки. Лукаво посмотрел на внучкин рюкзак.

Та ахнула, вспомнив про еду, сбросила поклажу с плеч и застыла в нерешительности.

– Зачем я им, дедушка? Ведь я ничего не умею…

Учур посмотрел вдаль, на мрачные гранитные силуэты великанов.

– Я тоже об этом спрашивал. Почему не я? Почему ребенок?

– И что тебе ответили?

Дедушка пожал плечами:

– Копьё Маары мне не подчинится, так сказали духи… – Он помедлил, словно решая, стоит ли продолжать. Положил ладони на плечи внучки, проговорил: – Аякчаана. Ты старшая в роду. Ты станешь наследницей моего дара, о том решил уже давно. Пусть это станет твоим первым уроком. И помни: все, что рядом с тобой, – живое. Все, чего касается солнечный свет, – дышит.

– Я знаю, дедушка Учур. – Аякчаана кивала испуганно, сердце заходилось от волнения, коленки подкашивались. А темные глаза деда все приближались, завораживая и отпечатываясь в памяти.

– Человек силен сознанием того, что он не один. Когда не знаешь, как поступить, – спрашивай у камня. У реки. У ветра. И найдешь ответ.

Аякчаана подняла глаза:

– Дедушка, а вдруг я не справлюсь?

– Справишься. Я верю в тебя, как в продолжение самого себя.

– А что это такое – копьё Маары? Оружие?

Учур задумчиво пожал плечами.

– Они сказали, что проведут тебя к нему. Может, это и есть их тайна? – Он помолчал и повелительно взмахнул рукой: – Все! Иди! Солнце уже высоко, ты можешь опоздать.

Аякчаана сделала несколько неуверенных шагов вперед по направлению к тающей в мутной дымке каменной гряде и обернулась:

– Дедушка, ты меня будешь ждать здесь?

Учур кивнул, указав пальцем в землю под своими ногами:

– Не сдвинусь с этого места, пока ты не вернешься.

Аякчаана кивнула, наблюдая, как дед устраивается, как привычно тянется за трубкой, торопливо придвинула рюкзак с продуктами поближе к деду.

– Тогда оставь это себе, – крикнула она, убегая, и быстро, чтобы не слышать его возражений, умчалась вниз по склону.

Голос шамана еще доносился до нее какое-то время, но по мере приближения к каменным великанам время словно останавливалось и она все глубже погружалась в молочно-белую синеву тумана.

Глава 4

Разрушенный храм

Аякчаана шла не оборачиваясь, и чем больше она приближалась к Кигиляхам, тем плотнее становился туман. Он поднимался с моря, карабкался по рябым камням, струился меж безжизненных стеблей.

Иногда казалось, что он поднимался словно великан – во весь рост, приглядываясь к девочке. И тогда – она готова была поклясться, что это так – она видела в его клубящейся глубине живые и настороженные глаза.

И вот уже она оказалась окутана туманом. Каждый шаг – будто по облакам, лишь хруст промерзшего мха под тонким снежным покровом напоминал, что она все еще на земле. Сизые языки любопытно касались сзади ее лодыжек, дотрагивались до локтей, обгоняли и заглядывали в глаза.

С каждым шагом становилось все тревожнее.

Аякчаана остановилась и посмотрела назад, надеясь увидеть тропу и сидящего на ней деда Учура. Но ее окружал только туман.

– Итак, – напомнила она себе, чтобы успокоиться, – дедушка сказал, что Первый страж укажет мне путь. Интересно, что он имел в виду… Вот этот здоровый истукан похож на стража, чего уж там говорить. Дрыхнет себе потихоньку не одну тысячу лет и в ус не дует. – Девочка поравнялась с первым Каменным человеком.

В самом деле, это было изваяние, напоминавшее уснувшего сидя человека. Будто устал он, продрог на своем посту. Присел на минутку, закутался плотным плащом, надвинул шапку на глаза и сам не заметил, как задремал.

Девочка осторожно поравнялась с великаном, пригляделась к нему с опаской и с облегчением выдохнула – ничего. Безмолвный холодный гранит. Для верности она ткнула его пальцем.

Где-то на берегу с шумом обвалились в океан куски земли. Глухой всплеск прокатился над долиной железным снарядом, напугал. Эхо живым раскатом пронеслось над головами истуканов, утробно прошелестело у ног, спугнув тянувшиеся из-под земли струйки тумана.

– А чего я ждала? – себе под нос бормотала Аякчаана. – Подойду к камням, а они оживут, и прямо со мной заговорят, и выложат все свои секреты? Знак дадут… Да уж, чудачка я, – вздохнула девочка и шагнула дальше.

Что-то изменилось вокруг. Туман съедал все звуки, плотно ложился на плечи, сжимаясь вокруг гостьи кольцом. Шелест простуженных камней, скрип снега, собственное дыхание… И что-то еще, шедшее из-под земли. Рокот. Вздохи. Раздраженные голоса.

Еще раз оглядевшись кругом, поеживаясь от жутковатых звуков, она обошла вокруг сидящего «стража».

Неожиданный шорох заставил ее вздрогнуть. Сотни мелких камней и гранитный песок посыпались ей на голову сверху, с каменной шапки великана, будто тот пошевелился. Ой! Аякчаана отпрыгнула в сторону и потерла затылок.

И только тут она увидела голубоватый блик. Тонкий, едва заметный, он как солнечный зайчик метался в легком тумане у ног Каменного человека. Туман преломлял его свет, заставлял скользить с камня на камень. Он будто звал ее за собой.

Вглубь каменной гряды.

Аякчаана шагнула за ним.

Ее окружили обтесанные ветром и водой камни, гигантские – метров пятнадцать-двадцать в высоту – столбы, уложенные друг на друга массивные плиты. Она поймала себя на мысли, что идет между ними словно по улицам древнего разрушенного города, упираясь то тут, то там в многочисленные тупики, проходя по небольшим глухим площадям. И, как это обычно бывает в городах, она постоянно ощущала чье-то присутствие, чей-то внимательный и настороженный взгляд.

Аякчаана представила, как здесь кипела бы жизнь много-много веков назад, если бы это был действительно город, а не нагромождение камней. Она продолжала идти вперед, вовсю фантазируя и любуясь выдуманной красотой необычных «балконов», грубоватых «фронтонов» и массивных «колоннад», украшенных «рунами» – глубокими письменами, оставленными ледяным ветром… Когда-то массивная гряда сегодня почти рассыпалась до основания. Остались только выеденные временем столбы, напоминавшие замершие человеческие фигуры: вот мрачный мужчина опирается на посох, вот юная дева склонилась к ручью. И везде, словно солнечные блики на морской поверхности, ее сопровождали странные синеватые всполохи.

Продолжая чувствовать настороженные взгляды, Аякчаана дошла до центра загадочного места, провожаемая тихим рокотом обваливающихся камней, и оказалась на пятачке возле строения, напоминавшего своими высокими отвесными плитами, источенными соленым ветром, древний храм: шесть мегалитов смыкались вершинами. На них, словно нахлобученная шапка, – седьмой. Шершавая поверхность, красно-бурые вкрапления слюды. Вода, стекая веками по ним, оставила за собой ржавые неровные потеки, словно невидимый скульптор нанес причудливый узор.

Скользивший перед девочкой голубой блик прыгнул на каменную стену и рассыпался фейерверком огней. В одно мгновение строение осветилось миллионами золотых всполохов, а между теснившимися друг к другу мегалитами обнаружился проход. Аякчаана, помедлив, осторожно заглянула внутрь. Она увидела небольшое, примерно десяти метров в диаметре, почти круглое пространство. Все вокруг было залито ярким сине-голубым светом. Он струился по стенам, отражаясь в прозрачных, покрытых коркой тонкого льда лужах, и уходил куда-то вниз, в щель между камнями, в ункур[5].

Здесь было тепло, дышалось намного легче, чем снаружи, не было неприятного чувства слежки, и вообще Аякчаане здесь нравилось. И было очень любопытно, что это за место такое и куда ведет эта непонятная щель.

Шаг за шагом она подошла к ункуру. Яркие огоньки сбежали со стен и теперь играли у ее ног. Они текли ручейком, то поднимаясь вверх и снова запрыгивая на стены, то скользя по дну неглубоких весенних луж, будто показывая гостье дорогу и забывая, что Аякчаана – человек и ей не стоит наступать в ледяную воду. Мелкие камешки струились и плясали возле щели. Вот куда они ее зовут? Пусть даже не надеются – ей хватит ума не лезть в этот ункур. Дедушка про него ничего не говорил. Да и кто знает, что там внизу: тоннель, ведущий неизвестно куда, пещера глубиной с Марианскую впадину или что похуже.

Но камешки не сдавались. Их серебристый шелест, похожий на песню, окружал Аякчаану. И вот она сама не заметила, как стала подпевать и кивать в такт и, забыв об осторожности, следовала за куда-то ведущими ее огоньками и камешками.

Голубые блики вдруг куда-то побежали. Аякчаана – за ними. Она успела подумать, что девчонки в классе обзавидуются, узнав, что она такое видела, как нога поскользнулась на льду, а сама Аякчаана, упав на спину, стремительно покатилась куда-то вниз – словно по склону горы.

Страх, перехвативший дыхание, боль в копчике и сорванных ладонях.

– Помогите! – крикнула девочка, когда наконец смогла кричать. Но падение уже прекратилось, а на помощь ей прийти никто не спешил.

Ярко-голубое свечение исчезло так же внезапно, как и появилось. Никаких камней рядом не было. Аякчаана с ужасом осознала, что она все-таки свалилась в ункур и теперь, похоже, находится в одной из подземных пещер, расположенных под Кигиляхами, окруженная кромешной тьмой и могильной тишиной. И не имеет ни малейшего представления, куда идти дальше.

Ее клокочущее дыхание, биение собственного сердца и скрип лыжного костюма – вот и все звуки, что доносились до нее.

Растопырив руки и стараясь не поворачиваться всем корпусом, чтобы хотя бы не перепутать направление, откуда она упала, девушка встала на колени и качнулась влево-вправо – пальцы не коснулись стен. Она прикинула длину собственных рук, добавила ширину грудной клетки и накинула по десятку сантиметров в каждую сторону. Ширина пещеры получилась примерно два метра. Тогда она осторожно встала и подняла руки вверх, попыталась приподняться на цыпочках – проверить, насколько высок свод. Так и есть – пальцы не нащупали камень.

В то же время, судя по акустике, она находилась не в огромном зале. Всё-таки это больше напоминало какой-то ход, лаз. Может быть, это тоннель? В темноте органы осязания работали с утроенной силой, Аякчаана чувствовала, что свободное пространство находится впереди нее и за ней. Но двинуться вперед, сделать хоть один маленький шаг было неимоверно страшно: вдруг она остановилась на краю пропасти и, сделав шаг, провалится в нее? Как там дедушка говорил: быть особенно осторожной, Каменным людям и в голову не придет заботиться о ее безопасности. Ну что ж… Аякчаана слушала советы деда, да, видно, не услышала вовремя…

«Фонарик бы…» – с сожалением подумала она.

Он был взят с собой в путешествие. Но остался в рюкзаке с продуктами. Эх, может, об этом кричал ей дедушка, но она была слишком занята собой, убегая навстречу Кигиляхам? Как теперь быть?

Вдруг она вспомнила о мобильном – там же есть маленький фонарик. Хотя, конечно, батарейки на много не хватит, но хоть оглядеться…

Она похлопала себя по карманам и почувствовала маленький прямоугольник в одном из них. Расстегнув дрожащими от волнения пальцами молнию на кармане, она достала телефон и нажала кнопку. Ярко-синий экран выхватил из темноты ее счастливое лицо: работает! Хоть связи и нет…

По-прежнему не меняя направление стоп, словно приклеенная к полу, Аякчаана быстро посветила экраном вокруг. Темные сырые стены. Два хода, ведущие влево и вправо. Получается, синее свечение оставило ее на перекрестке. Хорошо, что она все-таки умница и не вертелась в темноте! А то бы точно не сообразила, откуда пришла и куда надо держать путь дальше! Она посмотрела наверх – грубо обтесанный свод. Взгляд скользнул вниз, под ноги, и уперся в довольно ровный пол, без видимых ям и трещин. Все выглядело более-менее безопасно, если не считать того, что она не знает, как отсюда выбраться. Впрочем, самое простое – развернуться и пойти обратно. Хорошо, если там, позади, не было никаких ответвлений. Тогда можно быстро найти дорогу обратно.

Аякчаана уже собралась было повернуть назад, как то ли почувствовала, то ли услышала движение слева.

Показалось?

Аякчаана, затаив дыхание, замерла.

Нет, это не просто движение. Это тайфун какой-то! Грохот, топот, нарастающий шелест камней: что-то стремительно приближалось. Между тем в левом рукаве тоннеля мелькнул ярко-голубой огонек – не то солнечный блик, не то звериный глаз. Не успев сообразить, что делать и куда бежать, Аякчаана растерянно шагнула навстречу звуку, огонек мелькнул совсем рядом, и в тот же момент девочка оказалась сбита с ног.

Оглушительный грохот, стон. Аякчаану отбросило на камни. Тупая боль в плече и груди.

Мгновение она лежала на холодном камне, пытаясь унять колотящееся сердце и прислушиваясь: кто-то охал и копошился рядом. Девочка сообразила, что выронила сотовый, когда падала, пошарила поблизости, но чуда не случилось – телефона рядом не оказалось.

– Эй! Кто здесь? – наконец жалобно подала она голос.

Понятно, ей могли и не ответить, просто молча сожрать, и всё. Если, конечно, то, что в нее врезалось, питается костлявыми девочками в синтетических лыжных костюмах.

– Черт, – простонали из темноты.

Голос девчоночий. Значит, скорее всего, обедать ею не будут. Это была хорошая новость! Аякчаана осторожно села, придерживая голову, будто опасаясь ее потерять.

– Ты где? – позвала она.

– Ты кто? – ответил ей такой же испуганный голос.

Невидимая незнакомка тем временем, судя по звуку, тоже села: в паре метров от нее прошелестело. Осторожные скользящие касания по камням – незнакомка что-то искала. Аякчаана последовала ее примеру – попробовала нащупать мобильник. Он бы прояснил обстановку быстрее.

И почти одновременно вспыхнуло два голубых огонька – экран сотового телефона Аякчааны и яркий свет на конце длинного серебристого шеста, с которым, видимо, шла незнакомка.

– Ты кто такая? – спросила та требовательно.

Девочка была явно старше Аякчааны, но не намного. На вид ей было около пятнадцати лет. Пронзительный взгляд, светлые прямые волосы заплетены в короткие косички, льняная рубашка без ворота, простой заплечный мешок, в каком Аякчаана обычно носит сменную обувь в школу. Только здесь он был из грубой ткани.

– Я Аякчаана Тимофеева, – отозвалась внучка шамана.

Незнакомка оторопело подалась вперед, переспросила:

– Как? Как, говоришь, тебя зовут?

– Аякчаана Тимофеева. – Девочка постаралась повторить разборчивее. – Я не здесь живу, я из села Кюсюр…[6] А ты кто?

Светловолосая окинула взглядом лыжный костюм Аякчааны, теплую меховую шапку, задумчиво отозвалась:

– Меня Катя зовут, Катя Мирошкина, я из Красноярска… А как ты здесь оказалась?

Катя выглядела озабоченной, даже расстроенной немного, и Аякчаана ее решила успокоить – возможно, ее новая знакомая приехала к кому-то в гости на полярную станцию, пошла гулять к Кигиляхам, да и заблудилась.

– Я сюда с дедушкой прилетела, на большом вертолете. Дедушка нам обязательно поможет. Он меня там остался ждать, около Кигиляхов…

Незнакомка прищурилась.

– Около чего? – опять не поняла.

– Кигиляхов, это Каменные люди по-нашему, священное место, особое, – гордо пояснила Аякчаана, но, посмотрев на почти испуганное лицо Кати, добавила: – Ты не бойся, мы сейчас найдем дорогу назад, все дедушке расскажем, и он что-нибудь придумает. Ты вообще здесь как оказалась? А может, тебе тоже Кигиляхи велели прийти?

– Мне? – Катя пожала плечами, удивленно огляделась по сторонам. – Нет. Я вообще-то думала, что сейчас дома окажусь.

Она неопределенно махнула рукой.

– Слушай, – Аякчаана чувствовала, что новой знакомой нужна поддержка, больно расстроенной она выглядела, – ты, наверно, к кому-нибудь с полярной станции приехала, да? Пошла посмотреть Кигиляхи и заблудилась, как и я! Да? И тоже, наверно, как и я, упала в щель между валунами, верно?

Катя посмотрела на нее внимательно, отрицательно мотнула головой. Потом указала подбородком на стены вокруг и спросила:

– А это что, пещера?

Разговор получался какой-то странный. Словно слепой и глухой встретились и пытаются представиться друг другу. Так, во всяком случае, подумала Аякчаана.

– Вроде того. – Грустно вздохнув, она кивнула через плечо: – Надо к дедушке возвращаться, заблудились мы.

Катя между тем начала приходить в себя. Она тщательно осмотрела одежду, в которую была одета Аякчаана, ее мобильник.

– Сейчас год какой? – спросила она, прищурившись.

– 2015, конечно. – У Аякчааны даже брови поднялись от удивления.

– А день?

– Второе сентября…

При этих словах у Кати брови поползли наверх.

– Как второе сентября? Ты ничего не путаешь?

– Я ж не сумасшедшая… – Аякчаана встала.

– А отчего на тебе одежда зимняя? – удивилась Катя.

– Так холодно же… сентябрь. Здесь все-таки север.

– Что значит «север»? – опять не поняла Катя.

– Север то и значит – север. – Аякчаана начала чувствовать себя сумасшедшей. – Якутия! Снег! Полюс хо́лода! Слыхала про такое?!

– Якутия?! – прошептала Катя и растерянно потерла переносицу. – Почему Якутия?.. Ничего не понимаю. Я должна была встретиться с мамой. Я же ее нашла…

Она покинула подвал в Александрии пару мгновений назад. Взмахнув посохом, оказалась в красивом зале с высокими сводами и клубящимся по стенам мороком – иссиня-черным и будто живым. Она была уверена, что это дом. Пошла по единственному коридору, выходившему из зала. Потом побежала, надеясь скорее встретиться с мамой.

«Встретилась», – с горечью отметила Катя.

Аякчаана ничего о надеждах Кати не знала, потому смотрела на нее с опаской и удивлением и уже не знала, что ответить.

– Якутия, Якутия. А ты что ожидала увидеть?

Катя потрогала ушибленный лоб, растерянно поправила волосы, повертела в руках свою серебристую палку. Все это она проделала, не проронив ни слова.

– Ну уж точно не Якутию и точно не второе сентября 2015 года, – наконец прошептала она. – И что мне теперь здесь делать?

«Ясно. Ненормальная!» – заключила Аякчаана, но вслух говорить не стала. Не хотелось расстраивать несчастного человека. Вместо этого она поторопила новую знакомую:

– Идём к выходу скорее, дедушка нам непременно поможет. Он знаешь какой умный! – И тут Аякчаана растерянно огляделась. – Вот только я сообразить не могу, откуда я пришла…

– Оттуда. – Катя уверенно показала ей рукой в направлении одного из проходов.

Аякчаана с сомнением посмотрела в темноту.

– С чего это ты взяла?

Катя пожала плечами:

– Это же очевидно. Я выбежала из того коридора. – Она махнула рукой в темнеющий провал рядом. – Ты говоришь, что пришла… упала… с поверхности, значит, тебе надо идти вверх. Вверх ведет только одна тропа. Эта.

– А с чего ты решила, что ты пришла именно с той стороны? – Самоуверенность незнакомой девочки начала выводить ее из себя.

– Я шла по коридору, сделанному человеком, там были обработанные стены, облицованные кирпичом. – Катя махнула рукой назад, на каменные стены тоннеля, из которого появилась. – А твой тоннель – дело рук природы или очень неумелого мастера. Здесь стены видишь какие – дикие совсем.

Аякчаана не поверила. Сделав пару шагов внутрь коридора, из которого, как утверждала незнакомка, та выбежала, она посветила телефоном на стены. В самом деле, выложены кирпичом. Причем каким-то диковинным, гладким и матовым, темно-зеленым. По сравнению с ним ее часть тоннеля выглядела действительно дико.

– Так что поворачивай и шагай к своему дедушке, – скомандовала Катя, вставая и направляясь к своему тоннелю.

– А ты? Здесь, что ли, останешься?

– С чего бы это? Я пойду туда, куда мне надо. Поняла? – и Катя, подхватив свою палку, бодро скрылась в продолжении своего коридора. За ней, подпрыгивая в такт ее походке, тающей змейкой струился голубовато-синий свет.

– Стой! – закричала Аякчаана.

Ей вдруг стало страшно остаться здесь, в темноте коридора, одной. Вдруг она сама не найдет дорогу назад?

И она бросилась догонять светловолосую девочку.

– Подожди!

– Чего тебе? – Катя встала, опираясь на свой серебристый посох, а над ее головой светился голубоватый шар, на который, как зачарованная, уставилась Аякчаана.

С трудом оторвала взгляд от диковинной сферы, выпалила:

– Давай вместе пойдем…

У Кати дар речи пропал.

– С чего бы это? Ты, кажется, к своему деду торопилась и каким-то киляхам…

– Кигиляхам, – автоматически поправила Аякчаана, не сводя восторженных глаз с чудесного шара, и честно созналась: – Я боюсь заблудиться тут.

Катя наклонилась ближе к попутчице, так, чтобы заглянуть в ее глаза.

– То есть ты намекаешь, чтобы я тебя проводила?..

Аякчаана шумно сглотнула.

– Ну, в общем, да… – И торопливо добавила: – Видишь ли, у тебя свет! А мой мобильник вот-вот отключится, и я точно не выберусь отсюда в темноте.

Катя с сомнением покачала головой, вздохнула.

– Вот же послал морок на мою шею, – проворчала она и направилась назад, к перекрестку, на котором они столкнулись.

Аякчаана поспешила за ней, заметно повеселев.

Сперва она шла молча, постоянно поглядывая то на свою провожатую, то на шар голубого света, парящий над ее головой, то на серебристый шест. Она даже не знала, что ее больше интересует и о чем, соответственно, задать вопрос в первую очередь.

Аякчаана уже было открыла рот, чтобы спросить про шар, но тут Катя остановилась на месте их недавнего столкновения и, повернувшись к стене, навершием посоха нанесла на ней знак: ромб, внутри него – крест, выходящий лучами за стороны ромба. Символ мгновенно засиял голубовато-синим, отделился от стены. Странная девчонка рукой подтолкнула его к проходу, откуда они только что вышли, – знак послушно повис под потолком.

Аякчаана восхищенно выдохнула:

– Это что?

– Это? – Катя взглянула на светящийся знак. – Это звезда Сварога. Оберег, указывающий путь. Он, как ты можешь догадаться, не позволит мне заблудиться и поможет найти дорогу назад.

– А-а, – протянула Аякчаана и присмотрелась к новой знакомой внимательнее. – Катя, слушай, а ты вообще кто?

Девушка нахмурилась и ничего не ответила. Они достигли очередной развилки, теперь обе дороги уходили вверх, и было совершенно не ясно, какой из них следовать. Катя потерла друг о друга ладони. В руках у нее появился махонький огненный шар, который она, словно волейбольный мяч, запустила в глубину одного из коридоров. Оставляя за собой дымчатый след, шар исчез во мраке.

– Ого! Так даже мой дедушка не умеет! – прошептала Аякчаана.

Катя рассеянно вздохнула, покосилась на нее снисходительно:

– Да? А кто твой дедушка? Он маг, волшебник, иллюзионист?

– Он эвенк, шаман. Учур-хан его зовут.

– Шаман, говоришь? – повторила Катя, все еще поглядывая в тоннель в ожидании своего огненного мяча. Не дождавшись его, развернулась к Аякчаане: – Мне вот всегда было интересно: что умеют шаманы?

– О, мой дедушка очень много чего умеет! Он может задобрить демонов, говорит с ветром, с землей, душами ушедших, и те ему рассказывают всё.

– Прямо-таки всё?

Аякчаана гордо вскинула голову:

– То, что можно знать человеку, – да.

Катя отчего-то подумала, что Енисее было бы особенно интересно пообщаться с этим дедушкойшаманом. Да и Ярослава, помнится, хотела научиться управлять стихиями, а шаманы, говорят, в этом большие мастера. Но подруг здесь, к сожалению, не было. А вот светящийся шар-светозар, дымясь и подпрыгивая, вернулся к Кате в руки. Значит, прохода там не было: шар долетел до преграды и вернулся назад. Получается, второй ход – верный, внучка шамана прошла по нему. Не задумываясь больше, Катя шагнула в левый рукав тоннеля.

Девочка в лыжном костюме – за ней.

– Так зачем вы приехали в эти места? – из вежливости спросила Катя.

– Меня Кигиляхи призвали, – гордо отозвалась Аякчаана.

Катя припоминала сейчас из уроков географии, что где-то в Якутии есть мыс Кигилях. Раз мыс, значит, побережье. А раз побережье, то океана, причем не какого-нибудь, а Северного Ледовитого. Плотность населения – ноль целых ноль с половинкой сотых. Или даже тысячных.

– Призвали – это как? – Катя шагала впереди, думая о своем, и спрашивала без особого интереса, скорее чтобы развеять скуку и поддержать разговор.

– Они приснились дедушке и велели ему привезти меня сюда, причем именно сегодня.

Аякчаана заметила – при этих словах девушка с серебряным посохом заинтересовалась ее словами не на шутку. Катя остановилась, пристально посмотрела в лицо девочки, словно желая удостовериться, что не ослышалась.

– Шутишь?

Аякчаана мотнула косичками:

– Да нет. Точно говорю. – Глаза круглые, испуганные, ни тени смешинки.

Катя выпрямилась, взгляд рассеянно скользнул по грубой кладке тоннеля.

– И зачем велели?

– Я толком сама не поняла… Понимаешь, об этом своем сне мне дедушка сказал уже здесь, на острове. Я не успела его толком расспросить. – Внучка шамана озадаченно закусила губу. Посмотрела виновато, будто урок не выучила. – Он сказал про сон, про то, что потребовали Кигиляхи. Я его спросила, мол, почему меня призвали, а не его. Он, я же говорила уже, шаман, знает тайны многие… – Она шумно выдохнула, сняла наконец свою шапку. Под ней Катя увидела мелкие бисеринки пота на лбу. – А я – что я? Я в седьмом классе учусь. Что с меня толку? А дедушка ответил, что Кигиляхи сказали, копьё Маары ему не подчинится. Вот.

Катю словно током ударило. Копьё Маары? Ясно, что девочка оговорилась – Мары. Но откуда якутский, или, вернее, эвенкийский шаман знает про царицу холода и смерти? Насколько она могла сообразить, у этого народа боги и духи носили совсем иные имена…

– А что за копьё Мары? – Катя решила проверить девочку – вдруг та оговорилась.

– Маары… – автоматически поправила девочка Катю и всплеснула руками: – Не знаю! Я вообще не знаю, кто она такая и что это за копьё. И зачем оно, кстати, тоже не знаю… И дедушка – тоже, – добавила она, предвосхитив следующий вопрос.

– Не знаешь, говоришь, – задумчиво прошептала Катя.

А задуматься было над чем. Пройдя по левому рукаву тоннеля, они уперлись в стену. Других ходов и проходов не было, Катя была уверена. Получается, что эта девочка…

– Скажи еще раз, как тебя зовут?

– Аякчаана…

– Хорошее имя, красивое, – все так же задумчиво произнесла Катя, – а что оно означает?

Она ощупывала стену, но видела только плотную, первозданную кладку. Сейчас она вспомнила, что и стены по дороге сюда становились все более унылыми и дикими, теряя последние следы обработки.

Аякчаана заулыбалась, отозвалась с готовностью:

– Хорошенькая…

– Хорошенькая, значит, – эхом повторила Катя, все еще поглаживая холодный гранит. – Слушай теперь меня внимательно. Чего хотят от тебя Каменные люди, как ты их называешь, пока до конца непонятно. Ясно одно – отпускать они тебя не желают… Поэтому сообщаю тебе, что обратной дороги у тебя нет. Выход из пещеры закрыт, как ты сама можешь видеть. По крайней мере пока. И это плохая новость.

Аякчаана стеклянными глазами смотрела на Катю и молчала, у той даже возникли подозрения – поняла ли девочка то, что она ей сообщила. Но не повторять же по нескольку раз одно и то же, поэтому Катя продолжила, но на всякий случай стала говорить медленнее:

– Но есть и хорошая. Если Кигиляхи велели привезти тебя именно сегодня и сейчас, могу предположить, что оказалась ты здесь и сейчас именно для того, чтобы встретиться со мной. Правда, пока не могу понять, почему так получилось. – Аякчаана молчала. Казалось, она окаменела. А Катя продолжила задумчиво: – Видишь ли, я была в Красноярске 18 декабря 2016 года плюс три дня, которые… Впрочем, не важно… Но сегодня по-любому должно быть 21 декабря. А ты говоришь, что сейчас 2 сентября 2015 года. То есть произошла какая-то временна́я путаница. С этим надо еще разобраться…

Она замолчала, ожидая от своей собеседницы уже хоть какой-то реакции: слез, обморока, паники, истерического хохота, битья головой о стену… Но та по-прежнему стояла как монумент. И хлопала глазами. Может, правда не поняла?..

Катя с сомнением уставилась на Аякчаану.

– Ты хоть понимаешь, о чем я тебе говорю? – наконец поинтересовалась она.

Та неопределенно мотнула головой.

– Что это значит? Поняла? Или нет?

Аякчаана снова сделала то же неясное движение.

– Я тебе не верю, – прошептала она наконец пересохшими губами.

Катю это озадачило. В самом деле, как ей доказать все сказанное? Хотя девочка вроде из семьи шамана, должна быть морально готова ко всяким чудесам, мистике и перемещениям во времени. Но одно дело знать, другое – испытать это на себе. Она помолчала, разглядывая свою нежданную подопечную и легонько барабаня пальцами по граниту.

– Да пожалуйста, – пробормотала Катя. – Не верь сколько тебе влезет! Вот здесь, – она стукнула кулаком в камень, – выход к твоему дедушке… Можешь начинать биться головой – вдруг поможет!

И тут Катю осенило, даже дыхание сперло в груди от невероятности догадки. А может, и нет никакого выхода. Что, если ее новая знакомая попала в то время, из которого она, Катя, еще не успела выбраться? Тогда действительно не имеет значения, из какого дня эта Аякчаана сюда попала – из декабря или из сентября. А то, что попала она сюда по призыву неких Каменных людей через древний проход, только подтверждало эту догадку.

– Кстати, расскажи-ка подробнее, как именно ты попала в этот туннель. Про сон и дедушку можешь уже не повторять, это я поняла. Мне интересно, как именно ты оказалась внутри перехода.

Аякчаана, заикаясь, рассказала про Первого стража, про мегалиты, похожие на храм, ярко-синий огонь, манивший ее к себе, и про ункур, в который она свалилась.

Выслушав сбивчивый рассказ девочки, Катя поняла главное – та здесь оказалась действительно не просто так. Они должны были встретиться. И это организовали некие Каменные люди. Им, очевидно, до зарезу нужно это самое копьё Мары. Знать бы еще, что это такое…

– Ая, можно я тебя так буду называть? – спросила Катя. – Просто Аякчаана – очень непривычное имя для меня. – Девочка послушно кивнула. – Ну так вот, Ая. Выбраться отсюда самостоятельно ты не сможешь, пока не найдешь это копьё Мары. Что это за вещь такая, ты не знаешь, как и я. Но! Возможно, встретились мы с тобой тоже неслучайно, так как я знаю человека, который может пролить свет на твою загадку.

– И кто это? – с надеждой спросила Аякчаана.

Катя говорила о Енисее. Она вспомнила, как та однажды рассказывала, что ее семья служила при храме Маары. И сама она вроде как ее жрица. И – точно-точно – даже подчеркивала, что следует говорить «Маара» в знак почтения. Мара – богиня зимы и смерти, Аякчаана из Якутии, там полюс холода. Катя делала доклад в младших классах о традициях празднования Нового года и о волшебстве Деда Мороза. Так вот, повелитель холода в Якутии – Чысхаан. Она еще тогда заморочилась, выясняя, почему «хаан», а не «хан». И выходило, что традиционно удвоенная гласная в Якутии – признак особого уважения и значимости. Может ли быть Мара и Маара одним и тем же божеством? Вполне.

Забывшись, Катя часть своих размышлений проговорила вслух – внучка шамана уставилась на нее с удивлением и опаской.

– Если я все правильно понимаю, то Мара, или Маара, – это одно и то же божество, – пояснила ей Катя, – богиня холода и мороза. Холод и мороз для человека всегда означали смерть. И поэтому Мара повелевает и смертью. Так что упоминание ее Каменными людьми, живущими на краю света в вечной мерзлоте, вполне логично, как думаешь?

Аякчаана кивнула. Она все еще не до конца верила, что происходящее не сон. Поэтому тихонько, чтобы эта светловолосая девочка не видела, ущипнула себя за руку. Больно до слез… значит, не спит и это все – реальность. Между тем Катя продолжала:

– У меня есть подруга, которая знакома со всеми историями про Мару-Маару. Во всяком случае, должна быть знакома!

– Ты думаешь, пока я не найду ее копьё, проход домой, к дедушке, будет закрыт?

Катя кивнула:

– Скорее всего, да. Я не очень хорошо во всем этом разбираюсь – сама только недавно начала въезжать, но, если ты принялась исполнять задание бога, тебе придется его выполнить. И копьё Маары… или Мары… придется искать.

– А как мы узнаем, что это за копьё? Как оно выглядит, где его искать? – чуть не плача прошептала Аякчаана.

– Ну, раз Кигиляхи сказали, что тебе оно откроется, значит, так и будет. – Катя постаралась улыбнуться как можно более убедительно, хоть про себя и отметила: «Остается только на это и надеяться».

– Вдруг твоя подруга тоже про него ничего не знает?

Вот тут Катя засмеялась вполне искренне:

– Ты просто не знаешь мою подругу! Если нам повезет, то мы ее застанем в Александрии, и тогда, возможно, твое путешествие будет недолгим…

Катя уверенно пошла назад – в зал с высокими сводами, в который ее привел посох. Она не оглядывалась – новая знакомая с необычным именем, вот так свалившаяся ей на голову, конечно, следовала за ней: похрустывание и поскрипывание лыжного костюма не оставляло никаких сомнений. Да и куда ей деваться, если и ежу понятно, что вернуться домой она сможет только с помощью Кати. А вот почему она, Катя, все никак не может добраться до своего дома – вот это совсем непонятно.

Глава 5

Бессонная ночь

В то памятное утро Сергея Александровича Ключевского разбудила жена Магда.

Еще не открывая глаз, он немного удивился. Непривычное для нее дело: уже почти десять лет прошло, как она не выходила из своей комнаты, когда он собирался на работу. Она провожала его только в том случае, если он уезжал в командировку. И то – всегда молча, отстраненно, как чужого, словно исполняя не слишком приятную обязанность.

Чужой… Сейчас он с трудом, но вспоминал еще те времена, когда она не ужинала, дожидаясь его с работы. Когда он приходил за полночь в их малогабаритную двушку на окраине Красноярска и, стараясь не громыхать связкой ключей, едва приоткрыв дверь, уже видел ее счастливые глаза. Сейчас он совершенно не помнил, как она тогда выглядела: например, какая у нее была прическа, стройна ли она была или чуть полновата, какое платье было ее любимым. Но выражение глаз помнил до мелочей, до лучика…

И помнил, как постепенно менялись эти любимые глаза, становясь все отстраненнее и холоднее. И одновременно потихоньку растаяла теплота в отношениях с сыном, куда-то исчезло доверительное перешептывание с дочерью… Оказывается, весь его мир держался на тех счастливых глазах Магды. Когда же они стали чужими? Неужели когда все трудности остались позади? Когда они переехали в этот дом? Он строил его для семьи, втайне, готовил сюрприз к Новому году, отказывая и себе, и им во всем, – дом, похожий на средневековый замок (в те времена, когда она смотрела на него еще счастливыми глазами, помнится, они мечтали как раз о таком).

Да, чем больше он об этом думал, тем больше соглашался с тем, что причина, как ни странно, в этом доме. Казалось, что в его квадратных метрах, арках и балкончиках растворились их любовь и семейное счастье.

Теперь у них есть огромный особняк, дорогая машина, услужливый водитель, уютная дача, частые поездки за границу.

Но он готов отдать всё это, лишь бы снова хоть на миг отразиться в тех счастливых глазах…

– Сергей, вставай. – Магда снова нетерпеливо потрясла его за плечо. – Вставай, что-то произошло…

Сергей Александрович потер лицо, слегка надавил на переносицу – верный способ быстро прогнать сон – и для верности потряс головой.

– Что случилось?

– Не знаю, но что-то случилось, – отчего-то нервничала Магда. – Звони Торопову.

И протянула ему мобильный.

Сергей Александрович не пошевелился.

– То есть ты хочешь, чтобы я поднял начальника службы безопасности в шесть часов утра только из-за того, что тебе что-то приснилось?..

Он посмотрел на жену тяжело, будто увидел ее впервые. Она съежилась и будто усохла под его взглядом. Но тут же Магда взяла себя в руки и сжала кулаки. Ее бледное острое лицо, обрамленное светлыми, а в неверном свете тусклого ночника практически белыми волосами, выглядело еще более строгим, чем обычно.

– Не приснилось. У меня предчувствие, – отрезала она и добавила тихо, Сергей Александрович едва разобрал: – С Антоном беда…

Она кожей почувствовала, как разозлила своей просьбой мужа, как побелело от гнева его лицо, задрожали руки, представила, с каким злым, непримиримым видом он потянулся к мобильнику. Магда вздохнула: с таким лицом, наверное, убивают.

Взял только потому, что она сказала особое слово – «предчувствие».

Предчувствие Магды – это уже серьезно. Странно, но она с некоторых пор абсолютно перестала интересоваться детьми, иногда казалось, что она напрочь забывала об их существовании. Но при этом каким-то звериным волчьим чутьем угадывала, что с ними случилась беда. Сергей Александрович помнил утро, когда она вот точно так же подняла его и заставила набрать номер старшего смены охранников, чтобы проверить, добралась ли дочь до аэропорта. А дочь попала в аварию, водитель погиб на месте, и подоспевшие по звонку Сергея Александровича охранники едва успели вытащить ее из салона до того, как машина загорелась. Это потом они узнали, что авария была не случайной, что это было покушение. Но если бы не Магда и ее звериное чутье, если бы она не подняла на ноги мужа и охрану, дочь не успели бы спасти, она сгорела бы в той машине.

И вот сейчас она металась в полумраке спальни, до хруста в суставах сжимая тонкие руки. Муж поглядывал на нее, стараясь погасить раздражение.

– Алло, Степаныч, – Сергей Александрович поприветствовал человека на том конце провода, не сводя при этом внимательных глаз с фигуры жены, – извини, что в такую рань… Да… Подскажи: Антон находится в поле зрения твоих ребят? С ним все в порядке?

За этими несколькими фразами последовало молчание, которое Магде показалось вечностью. Она прекратила мерить шагами комнату, подошла вплотную к мужу, стараясь по выражению его глаз понять, предугадать, что ему докладывает начальник охраны. Понять, насколько неотвратимо горе, которое она внезапно почувствовала. Увидела. Черная, будто живая, тьма, злой и опасный свет. Девочка-подросток, обнимающая темноту. Ослепительный посох в ее руках. И распростертое на пыльном каменном полу тело сына.

Начальник охраны что-то говорил, она едва различала обрывки фраз.

– Хорошо, держи меня в курсе. Я выезжаю…

– Что? – прошептала она треснувшим голосом, когда Сергей нажал кнопку отбоя.

Он посмотрел на нее. Бледное острое лицо, почти белые волосы убраны в гладкую прическу, и ледяная тревога во взгляде…

– Возможно, ты права. – Он опустил глаза, чтобы и его не захлестнула та тревога, что полыхнула во взгляде жены, – ему еще понадобится холодная голова. – Антон, возможно, влип в историю… ВОЗМОЖНО! – добавил он, подняв вверх указательный палец. – Степаныч говорит, что примерно в три часа ночи он взял твой «лексус» и выехал из гаража. Маячок в данный момент показывает отсутствие движения, двигатель не работает. Машина припаркована в области, в деревне… – он наморщил лоб, – Федькино, что ли… не запомнил.

Магда присела на край кровати. Сцепила пальцы в замок. Прямая спина, плотно сомкнутые губы. О том, что она не статуя, напоминала только высоко вздымающаяся при дыхании грудь.

– Но это еще ничего не значит, – он несмело протянул руку и сжал ее похолодевшую ладонь, – может, просто взял покататься мне назло… Ты же знаешь, он последние месяцы частенько выкидывает подобные штуки, и все только ради одного – позлить меня… Ты его номер набирала?

– «Вне зоны доступа». Нет, что-то случилось, надо его искать.

– Да ребята уже выехали на место. Как будут, позвонят… Не нервничай раньше времени, – проговорил он мягко, – пошли лучше чайку выпьем.

Магда его будто не слышала. Она облизнула пересохшие губы и, повернув к нему бледное лицо, прошептала:

– Понимаешь, я его не чувствую в этом мире. Но он жив, это верно. Он в беде, но даже сам еще этого не понимает.

Не говоря больше ни слова, она встала и вышла из комнаты. Через мгновение Сергей Александрович услышал, как тихо закрылась дверь ее спальни.

* * *

Ночь – лучшая помощница. Она обостряет желания, притупляет страх, она шепчет о сокровенном, приоткрывая завесу тайны. Ночь позволяет совершать то, что не может быть совершено при свете дня. Она любила ночь. Вслушивалась в ее звуки – резкие, отрывистые, вдыхала горьковатый аромат.

Ночь – это ее время.

Между деревьев скользила, не оставляя тени, темная фигура. Свободное одеяние цеплялось за сухие ветки, темные волосы сплетались с ночными красками, серебрились лунным светом. Лес затихал при появлении человека, настороженно вслушивался в дыхание чужака.

– Тш-ш-ш… – Шум шагов подхватил ночной ветер, оплел им темные стволы.

Женщина вышла на опушку, замерла.

Здесь лунный свет осветил силуэт, белые руки с изящными запястьями, украшенными браслетами из грубой кожи.

Лесная гостья окинула взглядом поляну.

Носком изящного сапожка сделала ямку в рыхлой земле.

Поймав лунный свет, намотала его на руку, отвела в сторону и закрепила подобно веревке на ближайшей ветви. Теперь ее окружала плотная, осязаемая тьма, пропитанная настороженными звуками леса и чужой охоты. За ветвями мрачного кустарника мелькали чьи-то зеленые глаза, сверкали клыки, чувствовалось осторожное дыхание. Но ни один лесной обитатель не рискнул выйти на поляну, где начиналась – они безошибочно почувствовали это – черная волшба.

Женщина достала из котомки холщовый мешочек, высыпала из него в лунку золу, смешала с землей.

Склонившись, пошептала:

– Голос черный, захвати золу. Захвати золу, как я – лунный свет. Отвори врата злому мороку, принеси на плечах тихим шепотом.

От золы потянуло бедой. Едкий парок поднимался тонкой струйкой, щекотал ноздри. Женщина, опустившись на одно колено, всматривалась в него, будто выискивая в нем что-то. В серой дымке проявились тонкие угольно-черные прожилки.

Женщина достала из котомки другой мешочек, вынула из него склянку, доверху заполненную темной и густой жидкостью. Откупорив пробку, аккуратно вылила содержимое в ямку с золой. Дымок, поднимавшийся из ее сердцевины, вспыхнул бордово-красным, зола зашипела, взбугрилась, медленно поднимаясь над поверхностью. Со дна сочилась черная смолистая субстанция. Когда ямка до краев ею заполнилась, женщина достала из котомки нож, начертила вокруг ямки какой-то знак, а сам нож вонзила лезвием в середину.

– Призываю со дна Окияна из-под бел-горючкамня тяжелого, навьим миром охранного, холод лютый, могильный. Ты на зов мой отзовись, черным мороком обернись, семь цепей поломай, семь замков отвори, отрави кровью черной, иссуши до последней капельки, тоской жгучей бедовой сожги…

Призрачный дым все больше напоминал пламя, ворчал и ворочался над смолистой жижей, что бурлила в лунке, а из ямки поднялся едкий запах паленого мяса.

– Хорошо. – Женщина удовлетворенно вздохнула, втянула носом резкий аромат, наблюдая при этом, как темнеет нож.

Лезвие будто накалилось добела, покрылось тонкой «венозной» сеткой.

Аккуратно, держась двумя пальцами за рукоять, женщина вытянула его, дождалась, пока вся жижа впитается в металл, закалив его черной навьей волшбой на смерть.

– Хорошо, – еще раз повторила женщина, убирая нож в ножны. – Не проси у Неведомого, покуда и сама за себя постоять можешь…

Глава 6

Снова в Подлунном храме

Аякчаана едва поспевала за Катей: по оставленным меткам та шла уверенно и торопливо. Аякчаана же все время отвлекалась, удивлялясь снова и снова. Они вышли к развилке, на которой встретились, и свернули в коридор, из которого появилась Катя. Здесь в самом деле стены были обшиты гладкими, отполированными плитами, так плотно подогнанными друг к другу, что ноготь не пройдет – Аякчаана попробовала. Здесь было теплее, и внучке шамана пришлось расстегнуть куртку. Она перестала следить за многочисленными поворотами. Только удивлялась, что каждый отрезок дороги звучал по-особому, в своей тональности, будто сложно настроенный инструмент: вроде идешь в тишине, только шелест собственных шагов слышишь, а поворачиваешь – дзынь, будто настенные часы счет времени ведут. А за другим поворотом – словно ручеек весело журчит. И это было так удивительно, что Аякчаана всякий раз останавливалась и делала шаг назад, чтобы проверить, не показалось ли это ей.

Катя хмурилась, оборачивалась на замешкавшуюся знакомую:

– Ая, что там у тебя? Не отставай, пожалуйста.

Аякчаана с отчаяньем вздыхала и догоняла Катю.

Загадочный шар, послушно парящий над головой светловолосой знакомицы, не давал покоя, и еще ее шест, вернее посох – Катя на него иногда опиралась, перепрыгивая через широкие трещины в граните.

Конечно, Аякчаана была внучкой шамана, и ее было сложно удивить. Дедушка иногда брал ее с собой в тайгу. Когда собирал травы или ягоды, например. И это были незабываемые путешествия: вдвоем, на оленьей упряжке, вдоль каменистых берегов рек, по хрупкому таежному покрову они забирались туда, где веками не ступала нога человека (кто бы мог подумать, что такие места еще есть на Земле!). Они ставили старенькую, латаную-перелатаную брезентовую палатку, разводили жаркий костер, ели юколу и теплые, запеченные в золе лепешки[7]. Однажды она даже пробовала жареное мясо мамонта.

Это было на весенних каникулах, когда дедушка взял ее с собой в тайгу и они встретились с охотниками из их же села. Охотники рассказывали, что земля эта непростая. И лишь редким смельчакам иногда открывает свои древние, сокрытые веками тайны.

Так ученые нашли много лет назад удивительное плато Диринг-Юрях[8]. Аякчаана писала о нем статью для школьной стенгазеты, по крупицам собирала материал. О нем мало знают, еще меньше пишут, о нем нет ни слова в школьных учебниках, а ведь это одно из древнейших мест обитания человека на Земле.

Аякчаане тоже тогда, в той самой поездке, удалось соприкоснуться с этой тайной. Охотники из их села после ужина провели их с дедушкой к реке. Там, на месте обвалившегося при таянии снега берега, зияла широкая расщелина, заполненная льдом и снегом. В ней Аякчаана и увидела огромную тушу могучего гиганта с длинной темно-бурой слежавшейся шерстью, правда, бивни уже кто-то срезал – они в большой цене.

Еще она вспомнила, как дедушка тогда очень обрадовался находке – срезал прядь бурой шерсти, отрубил кусочек суховатого мяса, а вечером, когда звезды были особенно высоко, говорил с духами предков. Он курил трубку и задумчиво смотрел в костер, иногда напевая грустные гортанные песни и перебирая старые костяные четки.

Аякчаана как сейчас видела, как в тот вечер оживали языки пламени, как искрились угольки, вторя деду. Она смотрела на него и чувствовала, как ощущение тайны, сокрытой под толщей векового льда, проникает под кожу и будоражит кровь.

Долгое время она считала, что это было наваждение, сон. Сейчас же она убеждалась – магия существует.

Хотя то, что вытворяла у нее на глазах Катя, – огненные шары, голубые светящиеся сферы, тающие на стенах знаки – могло оказаться каким-то фокусом. И внучке шамана очень хотелось разгадать его секрет.

– Как ты это делаешь? – наконец спросила она.

– Что именно? – не оборачиваясь, отозвалась Катя.

– Ну, как ты, например, сделала тот огненный шар, который отправляла в тоннель, чтобы проверить, свободен ли проход?

– А! Это светозар, что-то вроде простой шаровой молнии, – отмахнулась Катя. – Вот Ярушка – это моя подруга – она умеет из таких шаров большую звезду делать, которую даже на облачной карте видно.

– А что такое облачная карта? – удивилась Аякчаана.

Катя промолчала. В самом деле, как можно объяснить случайному человеку то, что она сама еще не до конца поняла? Она, собственно, и шла за разъяснениями к своей маме, но тут на ее пути оказалась эта странная девочка. И с ней теперь приходится возиться. Хорошо, если Енисея еще в Александрии.

Наконец они вышли к переходу, который Катя покинула совсем недавно. Последний поворот, путевой знак, и вот они – высокие колонны и изящный ребристый свод, куда она попала из подвала Александрии, едва взмахнув посохом. Сейчас она надеялась, что, повторив шаг за шагом маршрут, сможет вернуться в подвал Александрии точно в тот момент, когда исчезла оттуда.

Стройные колонны смыкались над головой, образуя подобие каменного шатра. По зеркальным стенам струилось сине-зеленое свечение, и казалось, что стены прозрачные. Оптический обман, жутковатое чувство окружающей бездны. Да, это именно то место, в котором она оказалась, следуя за посохом.

Аякчаана почувствовала, как по спине пополз ледяной холод, и вздрогнула.

Катя остановилась, перевела дух.

Все. Тупик. Дальше хода нет. Посмотрела на притихшую внучку шамана: та, открыв рот и запрокинув голову, смотрела на потолок.

– Что это? Это под океаном? – Ая перевела взгляд, моргнула.

Катя покачала головой, хотела сказать «нет», но вдруг поняла, что и сама точно не знает, где находится этот зал, – может, и в самом деле на дне океана. Или на вершине горы. Она понятия не имела, где они сейчас, и боялась одного – что опять заблудилась.

– Ну что, готова? – вместо ответа спросила она у Аякчааны и взяла ее за руку. – Будет немного холодно и тяжело. Словно под воду с головой нырнешь. Но это ненадолго, быстро все пройдет, не бойся, – деловито предупредила она. – Воздуха побольше в легкие набери на всякий случай.

– На какой случай? – вздрогнула Аякчаана.

Катя сделала вид, что не слышит.

– На счет три, – скомандовала она, взяла ее за руку и потянула к себе.

«Вот бы вернуться в ту самую минуту, как я исчезла», – подумала с надеждой.

Она представила перед глазами подвал Александрии. Старинные стены, вековую пыль, мысленно притянула к себе холодную сырость. Легкое свечение, исходившее от посоха все это время, разрослось, дотянулось до сводов, яркими лентами окутало две фигуры. Пространство сжалось и тут же расширилось, подхватив тела девочек, оторвав их от земли. Мгновенная глухота и тяжесть, участившееся дыхание, застрявший в горле крик. И тут же их выбросило в пустоту, на сырой и пыльный пол, покрытый мелкой каменной крошкой.

Аякчаана испуганно, со свистом дышала.

– Ну-ну, – утешительно похлопала ее Катя по спине.

Она уже успела понять: подвал пуст, и путешествие придется продолжить. Она только еще не придумала, как именно это сообщить и без того перепуганной Аякчаане. Для начала подбодрить.

– Ничего страшного! Я же сказала тебе вдохнуть посильнее! Ты отчего не послушала?

– Я послушала, – хрипела Аякчаана, – только… оно как надавит… на грудь… Так страшно…

Только сейчас внучка шамана огляделась вокруг и поняла, что находится в совершенно ином месте. Сырость забиралась под распахнутые полы куртки, щекотала ноздри. Девочка подняла голову, но не увидела сводчатого потолка. Оглянулась назад: коридор, приведший ее сюда, исчез. Все было погружено в темноту, и голубая сфера над головой ее новой знакомой оказалась единственным освещением.

– Мы вообще где?

Катя посмотрела на нее с сомнением, встала и отряхнула испачканные пылью колени.

– Ты только без паники, хорошо? – строго предупредила. – Нам бы только выяснить, бабушка Могиня и ребята ушли уже отсюда или нет.

Аякчаана открыла было рот, чтобы спросить, кто эти люди, но горло пересохло от страха и вопрос застрял в гортани. Девочка встала следом за своей новой знакомой: та, подняв высоко над головой световую сферу, стала обходить помещение, вглядываясь в свежие следы на пыльном полу. Аякчаана, стоило ей сообразить, что Катя от нее удаляется, сразу догнала ее, стараясь больше не отставать ни на шаг.

– Ты что делаешь? Мы где находимся? Это не похоже на пещеры Кигиляхов…

– Потому что это не пещеры Кигиляхов, – сказала Катя и поняла, что настал момент для объяснений.

Ни Енисеи, ни Могини, ни ребят здесь не было. А значит, нужно либо продолжить путешествие по этому времени, либо возвращаться назад и искать другой выход – помогать этой странной девочке в лыжном костюме вернуться домой, к дедушке.

Катя повернулась к новой знакомой:

– Мы находимся в древнем городе Александрия, территориально это вблизи современного нам Красноярска…

У Аякчааны округлились глаза.

– Где? – Она мигнула. – То есть вблизи чего?

– Крас-но-яр-ска! – по слогам отчеканила Катя. – Город такой есть. Слыхала?

– Про город Красноярск я слышала, – смутилась Аякчаана, – только как мы здесь оказались, он же за тысячи километров от Кигиляхов?

– Это еще не все. – Катя многозначительно подняла палец к тонувшему во тьме потолку. – Ты находишься сейчас не в сентябре 2015 года, а в июне 1597‐го.

Удивление достигло того самого потолка, на который только что указывала Катя. Достигло того самого предела, когда Аякчаана уже никак не реагировала. Похлопав глазами с минуту, она поинтересовалась:

– Ты разыгрываешь меня, да?

– Не-а. – Катя покачала головой, нахмурилась.

Она вспомнила, как несколько дней назад сама чуть не упала от аналогичной новости. Но ей как-то легче поверилось в происходившее, какие-никакие доказательства перед глазами были: Ярушка в древней одежде, деревянный терем, Могиня… темный морок… Все это как-то способствовало тому, что Катя сразу поверила. А что ей предъявить этой девочке?

– Знаешь, это трудно понять, – она положила руки на посох, – я сама в это поверила с трудом… Но у меня мама – искусствовед, ученый человек, я вообще во все эти сказки не верила. Но ты-то, говоришь, внучка шамана. Значит, с потусторонним и сверхъестественным миром дело имела. Так что постарайся пока просто поверить, а доказательства я тебе потом покажу.

Аякчаана рассмеялась. Разве что пальцем у виска не покрутила, но посмотрела как на сумасшедшую:

– Во что поверить? Что мы попали в прошлое? Мне, может, еще в гадание по руке поверить?

Катя вздохнула:

– Нет, в гадание по руке вроде пока не надо. – Она прикинула, можно ли отнести к гаданиям фокусы Ярушки и Енисеи. Решила, что все-таки это другое. – Давай без истерик – ты все-таки внучка шамана. Сейчас мы в прошлом. Тебя вызвали эти ваши Каменные люди, поручили найти копьё, закрыли выход. Столкнули нас с тобой. Давай будем выбираться.

Она выжидательно посмотрела на свою новую знакомую, дождалась, пока та согласно кивнет.

– Вот и хорошо, – вздохнула Катя с облегчением. – И здесь всё не так, как мы привыкли думать. Это не дикие земли, здесь есть города, торговые пути. Эти места славятся своими оружейниками, купцы поставляют пушнину и зерно на Восток.

Аякчаана недоверчиво огляделась. Критически посмотрела на сырые стены, пыль и мелкую, словно драконья чешуя, каменную стружку.

Катя приподняла посох, двинулась к выходу.

– Пойдем, что ли, – махнула она рукой своей подопечной. – Я говорила тебе, что хотела познакомить тебя с одной девушкой, ее Енисея зовут. Она как-то рассказывала, что ее семья служила в храме Мары близ Аржана. Это Алтай, если я хоть что-то смыслю в географии, мама как-то упоминала эти раскопки. И я рассчитывала, что эта девушка окажется здесь. Но я ошиблась, как ты сама можешь убедиться, – мы с тобой в этом подвале одни. И чтобы найти мою знакомую, нам придется пойти еще в одно место… или в два. Я не знаю точно. – Катя резко остановилась. – Ты этого хочешь? Хочешь продолжить путешествие?

Она затаила дыхание, вглядываясь в настороженное лицо собеседницы.

Не сводя глаз с Катиного лица, Аякчаана еле заметно кивнула.

– Что? – не поняла Катя. – Ты хочешь идти домой?

Аякчаана покачала головой из стороны в сторону:

– Нет. Я пойду с тобой искать твою знакомую… Мне без копья Маары, Мары то есть, обратной дороги нет. Я дедушку не могу подвести.

Катя подавила вздох, махнула рукой.

– Тогда держись, – и, взмахнув посохом, сделала переход в дом Могини – вряд ли бабушка с Ярославой и ребятами переместились куда-то еще.

Глава 7

Джунгары

Как только Катя коснулась ногой пола в Ярушкиной комнате, она поняла, что случилась беда, – ее окружила могильная тишина. Ни песни за окном, ни птичьего гомона. Ни шума листвы. В носу щипало от сильного запаха гари, копоть осела толстым слоем на всех поверхностях. То тут, то там еще едко дымилось выгоревшее дотла и почерневшее от пожара дерево. Белые хлопья золы летали в воздухе словно снежинки, оседали на плечи и ресницы.

Сделав предостерегающий жест и заставив свою подопечную остаться на месте, Катя шагнула к двери. Вернее, к провалу, который теперь зиял на ее месте. Фактически от Ярушкиной комнаты осталась стена с сундуком, из которого всего три дня назад вывалилась Катя, кусок пола и угол, в котором стояла кровать. Все испорчено, посыпано пеплом и щепой. Сундук взломан и изрублен на куски. Грабитель явно с ним не церемонился, сбил металлическое крепление и, не найдя в сундуке ничего достойного внимания, со злостью изрубил его. – Что здесь произошло? – прошептала рядом Аякчаана. Катя и сама хотела бы знать, что случилось. Она осторожно подошла к краю и заглянула вниз, в глубину провала, из которого еще поднималась тонкой струйкой пыль и копоть пожарища, и прислушалась к тишине.

– Что это за место? – чуть громче прошептала Аякчаана.

Катя не успела шикнуть на нее: в это же мгновение внизу послышалось торопливое движение и из-за куска обвалившейся стены выглянуло широкое смуглое лицо. Катя ахнула и подалась назад.

Поздно.

Человек внизу выскочил из своего укрытия, уже заметил их и закричал что-то на непонятном языке. И хоть она не поняла ни слова, догадаться, что они в опасности, было несложно.

Внизу послышались шум и приближающийся топот.

Стены задрожали. Пол под ногами повело. И в то же мгновение чудом уцелевший угол дома Могини накренился, прогоревшие и разрушенные доски первого этажа оглушительно хрустнули, застонали, осыпаясь и увлекая за собой испуганную Катю и Аякчаану прямо на голову оторопевшего воина.

Грохот, пыль и копоть забили легкие, припорошили глаза. Катя откашливалась, одновременно пытаясь распознать в серой пыли свой посох. Ощупывала пустоту вокруг. Рядом, чуть правее, задыхаясь, кашляла Аякчаана.

Катя почувствовала, как к ним направились несколько людей – мужчин, пахнувших лошадиным потом и человеческой кровью. Их шаги, приглушенные пеплом, были совсем рядом. Катя прикрыла лицо рукавом, попробовала отползти за сломанные бревна. Не успела – один из подошедших грубо схватил ее за шиворот, выдернул из-под завала и несколько раз встряхнул в воздухе, как тряпичную куклу.

Судя по интонации, выругался и швырнул на землю.

Аякчаана пискнула рядом, бросилась было к Кате на выручку, но ее также подхватили, как нашкодившего котенка, приставили к горлу лезвие кривой сабли.

Мужчина, только что бесцеремонно бросивший Катю на грязную, пахнущую бедой землю, что-то предостерегающе крикнул остальным, указав на Катю и Аякчаану. К одному поднятому к небу указательному пальцу прибавился второй. Все, уставившись на руку воина, застыли.

– Сенге-хан, они это! – уверенно доложил он.

Главарь согласно кивнул, присел на одно колено, осторожно дотронулся до подбородка Аякчааны. В этот момент Катя в ужасе замерла – она решила, что их сейчас просто убьют. Ее подопечная, видимо, тоже так подумала, поэтому зашептала что-то на своем языке и зажмурилась. Воин вытянул из-за воротника Аи тонкий, искусно вышитый зелено-синими узорами шарфик. Катя онемела. Она и не заметила его за все время, а воин за считанные доли секунды успел обратить на него внимание.

Тихо и при этом властно незнакомец что-то спросил у Аякчааны, тыча ей в нос этот самый платок.

– Мамин подарок, – пропищала та испуганно.

Мужчина хмыкнул, порывисто встал и крикнул, указав на Катю. Второй воин, одетый чуть скромнее, чем незнакомец, видимо его помощник, о чем-то спросил его, жестом указав на Аякчаану. Незнакомец пристально на нее посмотрел и покачал головой.

За несколько минут, пока незнакомец и его помощник тихо переговаривались, Катя постаралась внимательнее их рассмотреть и запомнить, чтобы понять, кто они, эти воины.

Их было восемь. Восемь черноволосых мужчин с тяжелыми и острыми как бритва взглядами. Темно-коричневые халаты длиной чуть ниже колен с жесткими, прикрывающими шею воротниками. Поверх – словно панцири на черепахах – жилеты с небольшими почерневшими металлическими пластинами, скрепленными кожаными ремнями. На руках – кожаные наручи[9] с металлическими накладками. Мягкие сапоги прикрывали щиколотки. У одного из мужчин, того, что был, видно, начальником, обувь была с цветной аппликацией – узор, который и в самом деле напоминал тот, что Катя успела разглядеть на платке Аякчааны.

На головах у каждого – шлем, собранный из четырех металлических треугольных пластин со срезанными вершинами, стыки которых оказались соединены между собой кожаными ремешками. В плоское круглое навершие вставлен прутик с прикрепленным к нему пучком конских волос. Небольшой треугольный козырек, который напоминал Кате козырек бейсбольной кепки, был прикреплен к передней лицевой пластине шлема.

Мужчины были вооружены как средневековые всадники: колчан со стрелами, лук, круглый деревянный щит с металлическими бляхами. На поясе – искривленная сабля.

– Это кто? – одними губами прошептала Аякчаана прежде, чем ее успели увести.

Катя пожала плечами и покачала головой. Она не знала, кто это мог быть. Кажется, в каком-то из маминых каталогов она встречала подобное одеяние воинов, но кому, какому народу оно принадлежало, она никак не могла вспомнить.

В любом случае она знала совершенно точно – они в беде, в большой беде: посох утерян; как отсюда выбираться, неясно. Эти люди в лучшем случае продадут их в рабство. В худшем – убьют за ненадобностью. Хотя это еще вопрос, какое из этих двух зол лучше.

Но безмолвный вопрос Аякчааны привлек к себе внимание. Мужчины прекратили обсуждение.

– По коням! – скомандовал главарь.

И тут же к Кате подбежал один из воинов, рывком поднял ее на ноги и завел руки за спину, крепко связал. Аякчаане же помогли встать, легонько подтолкнули к Кате, но связывать не стали. Ая подхватила свою новую знакомую под локоть, не позволив упасть, когда их, словно невольниц, толкнули вперед.

– Вперед иди! – проговорил воин.

Хлыст то и дело свистел, взбивая черную от сажи пыль.

– Кто эти люди, ты знаешь? – испуганно шептала Аякчаана Кате на ухо, когда они оказались рядом.

Катя только отрицательно покачала головой, оглянувшись на шедших рядом воинов. Те пристально наблюдали за ними.

– Не знаю, но, надеюсь, нам удастся сбежать от них, – пробормотала девушка. – А что ты им сказала?

– Они почему-то заинтересовались этим шарфом, который мне мама на день рождения подарила. – Ая незаметно дотронулась до шеи, того места, где недавно он красовался.

– А что в нем такого?

– Понятия не имею. Мама сама его вышивала. Там наши национальные узоры, традиционные. Они от злых духов оберегают… Вообще-то их обычно на шарфах не вышивают, – добавила она, подумав, – но дедушка маме разрешил. Даже подобрал узоры… От злого глаза, от злой стужи. От лютого зверя. От страха…

– Может, они им знакомы? – предположила Катя.

Тем временем их подвели к лошадям. Один из воинов сел в седло, Катю грубо подхватили и посадили в седло перед ним. Аякчаане выделили отдельную лошадь, которую под уздцы взял молодой воин.

Не мешкая более, все двинулись со двора в сторону ярмарочной площади.

Катя смотрела и не узнавала совсем еще недавно такую красивую и ухоженную Тавду. Не было ни одного целого дома. Та часть города, где стоял дом Могини, выгорела дотла, серый пепел осел на дороги и почерневшие заборы. Только коты, которые совсем недавно с любопытством наблюдали, как Катя с Ярушкой покидают бабушкин дом, все так же сидели на пепелище. Здесь было безлюдно, пусто и тихо. Только звуки лошадиных копыт гулко отдавались в груди, терялись за едко пахнувшей пеленой. Ближе к ярмарочной площади отдельные группы таких же темноволосых мужчин суетились на разоренных улицах, вынося из домов узлы с вещами, сундуки, домашнюю утварь, сбрасывая все добро в большие кучи посреди мостовой. Ругались и даже дрались, особенно у богатых домов и в лавках купцов.

Здесь же, на одной из площадей Тавды, Катя впервые увидела трупы. Истерзанные и изуродованные мужчины и женщины, старики, дети. Кровь пропитывала пыльную землю, стекала в сточные канавы, смешивалась с черной грязью и золой. И несла свои траурные воды дальше, прочь из города.

Не пощадили никого.

«Где же Могиня?.. Где ребята, Ярослава?» Не в силах сдержать слез, Катя с ужасом вглядывалась в лица погибших, боясь узнать знакомых.

Когда они вышли на улицу, которая вела на ярмарочную площадь, в воздухе еще отчетливее почувствовался едкий запах гари, страха и смерти. Отсюда были слышны крики людей. Кто-то еще звал на помощь. Сердце сжалось от страха: это на соседней улице кричала женщина с ребенком. Они находились на втором этаже горящего дома. Пламя уже почти дотянулось до них. В это время внизу, во дворе, стояло человек десять грабителей. Посмеиваясь, они наблюдали за погорельцами, даже не пытаясь их спасти. Один даже передразнивал несчастных.

Катя инстинктивно дернулась помочь, но всадник за спиной жестко осадил ее.

– Что же вы за люди такие, звери, а не люди, – прошептала девочка, не в силах слышать жалобный плач младенца и отчаянные крики его матери.

Воин недовольно цокнул языком, потянул на себя веревки на ее запястьях так, что те сильно впились, сдирая кожу.

Катя взвыла от боли.

– Молчать, – скомандовал всадник.

Изо рта резко пахнуло чесноком и луком, Катя поморщилась, подалась назад, чтобы ослабить узлы. Но, кажется, державший ее воин не преследовал цели долго мучить ее, просто хотел напугать и заставить сидеть смирно.

На центральной площади было многолюдно. Но что это? Там, где недавно стояли торговые ряды, весело хохотали покупатели, зазывали к своим товарам купцы, сейчас, огороженные телегами и охраняемые вооруженными всадниками, стояли, сидели, лежали женщины и дети. Все они были связаны, перепачканы грязью и кровью, избиты и очень подавлены. Внимательно вглядываясь в измученные лица, Катя боялась узнать знакомые черты. Но, к счастью, не находила. В душе теплилась надежда, что Могиня, Ярушка и ребята отправились в Аркаим и миновали этот ужас.

Как же ей отсюда выбираться? Да еще и с Аякчааной… Катя покосилась на свою новую знакомую: перепуганная, испачканная сажей девчонка, чуть не плача, круглыми, как блюдца, глазами смотрела на происходящее вокруг. И изредка жалобно всхлипывала. Сбежать? Катя украдкой огляделась – маловероятно, что получится: она не очень хорошо знала эти места. Выходит, надо делать переход. Но для этого надо как-то умудриться развязать руки и найти посох.

С этой задачей она сама вряд ли справится. Хорошо, если их поместят вместе с Аякчааной, а у нее руки останутся развязаны, – тогда, конечно, есть шанс освободиться.

Пока она продумывала план побега и пыталась осторожно проверить узел на крепость, всадники миновали ярмарочную площадь и свернули на дорогу, уводившую их из города. Совсем недавно они с Ярушкой тоже шли по ней. Кажется, это было в другой жизни: тогда Катя надеялась на помощь. Сейчас нужно выбираться самой и не позволить погибнуть этой смешной девчонке.

Катя с жалостью посмотрела на нее и подумала: «Лучше бы ты дедушку расстроила и не пошла к этим своим каменным людям – глядишь, сейчас цела была бы».

Выехав за пределы города, всадники остановились в нескольких километрах от него, среди широких цветных шатров. Катя поняла – это была их стоянка. Здесь пахло дымом и жареным бараньим салом, луком и специями. Остро, пряно, да так, что желудок скрутило и он жалобно заурчал, прося хоть кусок хлеба.

Воин, который вез Катю, спешился, стянул ее с седла и оставил сидеть на траве около одного из шатров. Рядом опустилась Аякчаана. Вытянув шею, она опасливо посмотрела по сторонам. Воин по-хозяйски вошел в шатер, громко крикнул что-то на своем языке; немыслимое сочетание согласных – это все, что смогла разобрать Катя. Ему ответил неприветливый голос, грубый, а через пару мгновений из шатра вышла старуха в грязном халате, вся в бородавках, с длинными пожелтевшими ногтями, такими длинными, что они скрутились в спирали, как рога у барана.

Старуха зло посмотрела на девочек, что-то прошептала беззубым ртом. Катя явно вызывала у нее отвращение, а вот Ая – наоборот, некоторый интерес. Особенно ее странная для средневекового человека одежда. Старуха бесцеремонно пощупала ткань, подняла Аякчаане руки, подняла на ноги и заставила покрутиться вокруг своей оси. Неодобрительно покачала головой.

Пока старуха была занята осмотром, Катя исподтишка поглядывала на расположение шатров, пыталась запомнить на тот случай, если удастся бежать. Старуха, заметив это, прикрикнула на нее, наградила звонкой затрещиной. Тяжелая рука припечатала так, что из глаз искры посыпались.

– Сиди! – прикрикнула старуха, устраиваясь у шатра и закуривая трубку. Над пыльной травой потянуло горьковато-кислым и приторным.

Подумав, старуха придвинула ногой толстую палку и оперлась на нее. Зло уставилась на Катю, буравя черными глазами.

А через пару минут прибежала стайка чумазых полуодетых детей. Они бегали вокруг девочек, стараясь, однако, не приближаться к старухе. И скоро стало понятно почему: лишь только одна неосторожная девочка приблизилась к Кате, чтобы потрогать ее светлые волосы, старуха со всей силы огрела ее толстой палкой по спине. Девочка отлетела на несколько метров в сторону, но не пискнула, не заплакала. Только зло шмыгнула носом и убежала в сторону леса. Остальные дети оказались осторожнее. Они забавлялись тем, что бросали в Катю куски грязи пополам с травой. Старуха молчала, только посмеивалась. Видимо, ее задача состояла в том, чтобы следить за пленницами. А их безопасность в ее обязанности вовсе не входила.

Катя, как могла, уворачивалась от тяжелых склизких комьев, но некоторые всё-таки настигали ее: то со шлепком обрушивались на руки, то задевали шею или щеку. Тогда Аякчаана, которую почему-то так и не связали, схватила толстую палку, которой старуха только что огрела незнакомую девочку, и, высоко подняв ее, заорала:

– А ну пошли вон отсюда! – и добавила что-то на своем родном языке.

И для верности бросила в толпу детворы палку. Та, пролетев несколько метров, зацепилась за стойку шатра и упала в пыль.

Малыши разбежались врассыпную. Зато старуха рассвирепела. Она подошла вплотную к Аякчаане и наотмашь ударила ее по лицу. Та вскрикнула, упала, закрывая руками горевшие огнем щеки. А старуха наклонилась над ней, словно хотела ее съесть. Катя закричала. Просто заорала во все легкие, чтобы привлечь к себе внимание. И одновременно поползла в сторону от старухи – она надеялась, что Аякчаане удастся сбежать. Старуха как раз отвернулась от Аи и направилась за Катей. Катя заорала, змеей уползая подальше:

– Беги!

Аякчаана, кажется, все поняла правильно. Юркнув под рукой старухи, она бросилась наутек, к лесу. Катя собрала все силы и, подбирая ноги и отталкиваясь пятками от травы, начала уползать от растерявшейся старухи.

– Я вернусь за тобой! – вдруг крикнула Аякчаана через плечо.

Может, если бы она смотрела перед собой, она бы вовремя заметила кочевника, приведшего их сюда, может быть, успела бы свернуть или увернуться от него. Но она отвернулась, чтобы посмотреть на Катю, всего на миг. Этого оказалось достаточно. Она столкнулась с ним нос к носу, словно в стену впечаталась.

– Далече ли собралась? – с издевкой спросил он.

Ловко подхватив за локоть падающую Аякчаану, он поставил ее на землю и, протащив те несколько метров, что ей удалось пробежать, поставил рядом со старухой.

Походя он носком сапога пнул в бок Катю, заставив вернуться на прежнее место, и презрительно сплюнул себе под ноги.

Старуха почтительно склонилась перед ним, сложила руки домиком.

– Простите, господин, – прошипела.

Мужчина погрозил пальцем, хохотнул и скрылся в ближайшем шатре. А через минуту вышел в сопровождении трех воинов. Катю подхватили и поволокли в сторону леса. Аякчаана кричала им вслед, просила отпустить и не разлучать их, но старуха, сторожившая их, схватила ее за косы и, дернув за них так, что Аякчаана заплакала, силой заставила девочку сесть на колени.

– А-а-а, отпустите, гады! – кричала в это время Катя во весь голос.

Двое мужчин бесцеремонно тащили ее за руки. Она упиралась ногами, брыкалась, стараясь зацепиться за любую корягу или корень, что торчал из земли. Третий воин шел сзади, посмеиваясь в тонкие, аккуратно закрученные кверху усы. Он пинал сапогом Катю в бок всякий раз, когда девушке удавалось хоть немного задержать воинов. Потом ему это, видимо, надоело, и, особо не церемонясь, он больно ударил Катю кулаком. А один из воинов, ее тащивший, нещадно встряхнул ее, да так сильно, что у нее голова закружилась. От боли Катя взвыла и, кажется, отключилась, чем вызвала еще больше радости у незнакомца. Очнулась она от ощущения резкого падения: ее, потерявшую сознание, связанную, бросили в глубокую узкую яму, напоминавшую колодец.

Падая, она со всей силы ударилась затылком и плечом о сырой земляной пол, а над головой с грохотом, осыпая комья грязи, опустилась решетка.

– Удобно устроилась, красавица? – с издевкой заглянул внутрь один из ее мучителей. – Ты там хорошо устраивайся, тебе там умирать долго надо будет…

Гогоча, он бросил ей в лицо ком земли.

И Катя осталась одна.

* * *

В шатер вошел посыльный от Батура:

– Хан выполнил свое слово. Девочка в лагере. – Он замялся, умолчав по приказу хана о том, что девочек в указанном ведьмой доме оказалось две.

Ирмина мстительно выпрямилась, кивнула. Ее одеяние колыхнулось черным маревом.

– Пускай травят ее, как цепного пса, – прошипела она, взмахнув рукой, – из-под пальцев показались клубы морока, через мгновение он вырвался наружу из-под полога и смешался с ветром.

У соседнего шатра заголосили дети.

– Ату ее, ату! – послышался шум, возбужденные окрики, которые перекрывались отрывистыми командами местного заводилы.

Ирмина удовлетворенно хмыкнула:

«Какие послушные дети. Пускай поиграют с девчонкой… А я полюбуюсь».

* * *

В яме было сыро и холодно, пахло плесенью и гнилью. Под ногами чавкала жидкая грязь, мгновенно пропитав обувь. Руки быстро затекли и теперь болели. Плечо ныло, голова гудела, словно в ней поселился рой диких пчел. И очень хотелось в туалет.

Как отсюда выбираться?

Катя огляделась. Яма узкая, примерно метр в основании, даже чуть меньше. Конечно, можно как-то подняться, упираясь ногами в стены, ближе к поверхности, но что толку – там решетка… И руки связаны…

– Надо переход сделать, – сама себе прошептала она.

Но как?

Для этого она должна хорошо представлять место, куда перейти. В лес? Может, на ту поляну, где три дня назад они встретились со Шкодой, Афросием и Антоном? Она хорошо ее запомнила.

А потом вернуться сюда, чтобы освободить Аякчаану.

Брезгливо поморщившись, Катя аккуратно опустилась на колени, села удобнее, закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и постаралась представить себе то место. Небольшая круглая поляна, покрытая ровным зеленым ковром. По периметру – низкие кусты, высокая ель. До нее стал доноситься даже аромат поляны, так близка она была к цели. Вывернутые назад суставы рук ныли, отдаваясь пульсирующей болью в плечо, рой пчел в голове не позволял сосредоточиться, раз за разом возвращая ее мысли в грязную яму.

По загривку будто кусочком льда провели. Катя распахнула глаза – по стенам сырой ямы спускался холод. Совсем так, как в подвале Александрии. Тогда.

Пальцы похолодели. Катя попробовала ослабить узел. Она как могла поворачивала кисть то по часовой стрелке, то против. Но, кажется, только затянула крепче. Кожу на запястьях, стертую веревкой, жгло.

Катя перевела дыхание, опасливо покосилась на странный ледяной туман, струйками спускавшийся вниз, словно палец смерти[10].

– Надо успокоиться. Идея, как отсюда выбраться, должна сама прийти в голову, – уговаривала она себя, успокаивая волну паники, подступавшую к горлу. – Эй! – крикнула она вверх. – Есть кто живой?!

В решетчатое окно заглянуло широкое лицо, равнодушно уставилось на нее.

– Я пить хочу! Воды дайте!

Широкое лицо исчезло. Катя принялась ждать. Облокачиваясь о земляную стену, она медленно поднялась на ноги. Попрыгала. До решетки не достать, как ни старайся.

– Эй! Кто там есть? – крикнула она снова.

Но теперь ей никто не ответил. Тогда она стала кричать громче, пока в решетчатое окно не заглянуло пять детских чумазых мордашек.

Холод стал нестерпимым, у Кати дрожали губы и тряслись колени.

– Привет! – Она постаралась, чтобы голос прозвучал твердо и при этом дружелюбно, и даже улыбнулась. Помахать рукой, конечно, не смогла. – Я зову-зову. Пить хочу, воды дайте, пожалуйста.

Дети о чем-то стали переговариваться. Они спорили. Мальчик, который выглядел старше всех и, видимо, был главарем, дал в лоб мальчишке помладше, тот ответил, и наверху началась потасовка. Старший победил. Он заглянул в яму, и уже по выражению его глаз Катя поняла, что помощи ждать не придется, – ватага ребят исчезла, только топот босых ног было слышно.

Минут через пять в яму снова заглянули дети. Только теперь они были вооружены трубками для метания дротиков, острыми обломками глиняной посуды, сухими ветками.

– Вы чего задумали? – Катя с опаской посмотрела вверх, шагнула назад, но уперлась в холодную и сырую стену.

Окружив яму со всех сторон, в порядке строгой очередности, установленной главарем – он выкрикивал имена и прозвища, – дети стали метать все это «богатство» в связанную пленницу. Очевидно, главарь ставил перед своими «воинами» задачи, потому что иногда, особенно удачно и метко попав в Катю, ватага радостно взвизгивала, а успешный стрелок тут же награждался бонусным выстрелом.

– Эй, так нельзя! – Катя уворачивалась как могла, прижималась к стенам, пыталась найти слепую зону, но колодец был настолько узким, что большинство остро заточенных дротиков-веток больно впивались в ее плечи, царапали лицо и спину, а острые грани черепков в кровь изрезали кожу.

Катя сперва кричала, уговаривала прекратить, угрожала, ругалась, звала на помощь. Но скоро поняла, что это бесполезно – ее крики еще больше их забавили. Никто не останавливал травлю, дети поняли, что им можно все. Их никто не накажет, им никто не ответит, ведь жертва мало того что в яме – она связана.

Все, что безнаказанно и не находит отпора, обращается звериной жестокостью.

Вскоре к этой стайке присоединились другие дети. Они принесли с собой длинные ветки и, просунув их сквозь металлические прутья, тыкали Катю, целясь в глаза. Потом им и этого оказалось недостаточно. С шутками и улюлюканьем они стали поджигать дротики и метать огненные стрелы в Катю. Девочка опустила голову, защищая глаза, вжалась в стену.

– Мамочка, помоги, – шептала девушка, вжимая голову в плечи от улюлюканья кочевников.

Если в яме, на усыпанном теперь сухими ветками и листьями полу, вспыхнет пламя, она просто сгорит заживо. Катя передвинулась, схватила один из черепков, уперла в мягкую земляную стену и принялась подпиливать им веревку. Удавалось плохо: руки соскальзывали, острые края глиняного черепка резали кожу. Через несколько десятков попыток по рукам потекли горячие ручейки крови. Но, хоть Катя и не видела состояние веревки, она надеялась, что ее усилия не пропадут даром и рано или поздно она освободится.

От упавшего на ворох сухих хвойных иголок горящего дротика поднялся черный дымок – занялось пламя. Совсем рядом.

– Мамочки. – Катя ахнула, едва не выронив скребок, передвинулась и придавила огонь мокрым от сырости коленом.

Перехватив черепок наподобие ножа, девушка встала – так было удобнее тушить пропитанной грязью обувью дымящиеся ветки. Одновременно она пыталась перетереть веревку.

Внезапно все стихло. Катины мучители словно растаяли. Катя замерла, вытянула шею, прислушиваясь.

– Неужели еще что-то задумали? – Она насторожилась.

Но наверху было тихо. Не теряя ни минуты, она снова закрепила осколок в стене и стала интенсивнее перетирать путы, уже не обращая внимания на порезы, на кровь, стекающую по пальцам, прислушиваясь только к шуму голосов. Отдаленных и будто немного испуганных.

«Может, подмога Тавде подоспела?» – подумала пленница с надеждой.

И вдруг услышала над головой:

– Катя!

Девушка запрокинула голову, замерла, прислушиваясь. Аякчаана? Нет, не ее голос. И тут – совсем близко, прямо над головой, – снова:

– Катя! Жива?

Но над головой – только темнеющее небо.

Смутная догадка поразила ее.

– Ярушка? – У Кати перехватило дыхание. – Это ты?

– Кто же еще? – прошептали ей в ответ.

– Ты где? – Катя пыталась разглядеть хоть что-то сквозь решетку, но видела только пустоту.

– Да здесь я, сверху, – ответил ей Ярушкин голос. Послышалось кряхтение, тяжелая решетка немного сдвинулась, осыпав Катю грязью и травой. – Не сильно тебе досталось от этих волчат?

– Терпимо, – улыбнулась Катя, отметив про себя, что и холод отступил. – Я тебя не вижу!

– И хорошо! Значит, действует еще бабушкино заклятье. – Ярушка тяжело вздохнула. – Это она на меня тень навела. Она меня и спасла… А на себя не успела.

– Так она здесь?!

– Здесь, да, – отозвалась Ярушка, – слава Роду, жива… Пока тебя искала, и их нашла, только сторожат их крепко.

– Их?

– Истр с ней. И Аскольд, соседский сын, младше меня парень…

– Да, помню, – Катя была озадачена, – но как они попали в плен? Почему не удалось сбежать-то?

Ярушка тихо ворчала, сантиметр за сантиметром отодвигая тяжелую решетку.

– Да случилось все больно быстро. Но не знаю, отчего сейчас не сбегут от этих извергов. Сколько народу положили. Стариков, деток малых…

– А кто это? Кто напал на Тавду? – Катя почувствовала, что одна из веревок почти перетерлась, дернула руками, потеряла черепок.

Пришлось наклоняться и искать его в темноте, а потом, изловчишись, связанными руками поднимать с земли.

– Это джунгары, Катюш. Они такие набеги нет-нет да и совершают на наши земли. Грабят, убивают, людей в неволю продают. Тем и живут. Наши стену начали строить защитную, но эти, видать, обошли ее. – Ярушка шумно дышала. – Выбираться отсюда надо. Сейчас у них основное войско грабежом занято, а те, что не заняты, повели людей в сторону Самарканда, на рынок невольничий. Так что время терять нельзя.

Катя и не возражала.

– У меня руки связаны, сейчас, почти справилась. – Катя с силой надавила на черепок веревкой, резко дернула на себя, услышав, как с треском разошлись путы, ослабив узел. – Кстати, куда детки-то их подевались?

Ярушка снова принялась сдвигать решетку.

– Померещилось им. – Ярушка тихонько хохотнула, оттаскивая в сторону тяжелую решетку. – Будто стая волков из леса вышла.

Через пару мгновений решетки наверху уже не было, и Катя увидела толстую ветку, спускавшуюся сверху.

– Хватайся! – тихо скомандовала Ярушка и потянула на себя.

Катя вцепилась в колкую ветку обеими руками, подтянулась выше.

– Ну и тяжела ты, бабушка моя Катя Мирошкина, – едва дыша, бормотал Ярушкин срывающийся голос. – Вроде тощенькая такая, в чем душа держится, а на-кось посмотри, пупок надорвать можно, едва вытянула эту тяжесть.

Катя вцепилась за край ямы, оттолкнулась ногами от стены и встала коленом на твердую поверхность. Ярушки здесь в самом деле было не видно. Только слышно было, как она пыхтела совсем рядом. Катя отползла от ямы, легла на траву. Вечер уже окрасил багровым золотом верхушки деревьев. Там, внизу, казалось, что уже наступила ночь, но наверху оказалось – только сумерки. Справа послышались приглушенные шаги.

– Ой-ё, – причитал Ярушкин голос, – как ты себя изрезала-то всю… Кровушка так и течет по пальцам. – Невесомое прикосновение к запястьям. – Ну ничего, сейчас подлечим, подлатаем тебя. Уходить надо, боюсь, гаврики эти, джунгарские отпрыски, вернутся с подмогой…

– А как же бабушка? Ее что же, в яме оставлять?! – Катя перевела дыхание, краем рубахи вытерла кровь с рук, посмотрела в пустоту.

– Дуреха ты, – прошелестела Ярослава. – Тебя-то увести надо, тебя-то видать во всей красе… Или ты снова в яму желаешь? – Катя мотнула головой. – Вот то-то же. – И голос добавил: – А бабушку тоже сегодня вызволим… Тебя только спрячем, да и вызволим.

– А на меня ты не можешь такой же морок навести?

Ярослава не успела ответить – при этих словах со стороны стоянки послышался шорох.

– Бежим! – скомандовал Ярушкин голос.

И невидимая сила потянула к лесу.

Шорох за спиной усилился.

Девочки бежали без оглядки, спотыкались, падали, поднимались и вновь бежали. И остановились посреди темнеющего в сумерках леса, когда шум и звуки стоянки джунгар окончательно стихли. Катя оперлась ладонью на ствол, перевела дыхание. Рядом тяжело дышала Ярослава.

– Колени расшибла, когда упала, – причитала она. – Фух, сердце сейчас выпрыгнет… Думала, всё, споймают нас звери треклятые.

В сумеречном свете ее хрупкая фигурка стала проявляться отчетливее: Катя без труда могла найти взглядом ее очертание. Теперь она выглядела как собственная тень: серый силуэт, вроде темного морока, что еще не принял вызванную форму. Она стояла напротив Кати, согнувшись пополам и тяжело дышала, то распрямляясь, то складываясь снова пополам.

– Я… тоже думала, всё… пропали… – Катя тяжело повалилась на сырую траву, опустила голову на руки и, стараясь выровнять дыхание, делала ровные и глубокие вдохи-выдохи.

– Ну, идеи есть?

Ярушкина тень дрогнула и выпрямилась:

– Попробуем снова проскользнуть на их стоянку и освободить их так же, как тебя.

– Так себе идейка, скажу я. – Катя покачала головой. Ярушка замерла. – Они на ночь стражников выставят, охранять лагерь. Можно напороться в темноте. Тебя вон видно уже в сумерках. Нужен другой вариант…

– Утра ждать? – ужаснулась Ярушка, отпрянула. – Так они на заре снимутся с места, ищи потом по лесам. Сейчас идти надобно.

– А ты знаешь точно, где Могиня с Истром?

Ярослава кивнула:

– Я как тебя искала, их сперва увидела. Их повязали между собой, не вырваться. Сторожат крепко.

– Посох я у вашего дома посеяла, вот что плохо, – удрученно отозвалась Катя вместо ответа.

– Вот этот, что ль? – и Ярушка торжественно отколола от зарукавья изящную серебряную иглу и высоко подняла ее над своей головой, позволив последним солнечным лучам осветить ее.

От неожиданности и потрясения Катя даже взвизгнула.

– Как?! – запричитала она, обнимая подругу. – Как ты его нашла?!

– Да ладно, что ты, в самом деле, – застеснялась Ярушка, пытаясь высвободиться из Катиных объятий.

Серебряная игла в ее руке, словно живая, обладающая своей собственной волей, мягко выскользнула из ее пальцев и, пролетев по воздуху, опустилась на Катину ладонь. В ту же секунду она стала расти и увеличиваться в размерах, до тех пор пока не приобрела свой прежний вид – длинного серебряного посоха. Загадочные письмена на мгновение повисли вокруг него, блеснули ярким сине-голубым светом, озарив лица девочек, и погасли. Посох вернулся к своей хозяйке.

– Так как ты его нашла? – Катя любовно поглаживала ребристую поверхность посоха.

– Так когда ты в доме бабушки появилась и из моей комнаты повалилась, я внизу была…

– Так это ты шелестела?

– Ну, выходит, что я. – Ярослава пожала плечами. – Я же говорю: я внизу была. Услыхала грохот наверху, в светелке своей. Затаилась. А тут и джунгар выскочил. А смотрю – летит прямо на меня серебряный посох и на глазах уменьшается, превращаясь в иглу. Я руку вытянула и споймала. Тут-то я и смекнула, что и ты здесь, рядом. Зря, что ли, шум я слышала. И посох этот. Смотрю в щелку, и точно, ты у нас, и тебя эти джунгары схватили, поволокли. С тобой еще девочка какая-то была. Я за вами. Но вас на лошадей посадили, я и упустила. Джунгары со всем награбленным добром к стойбищу двигались, я за ними и пошла. Там я вас караулила, искала, думала, вас ко всем пленным посадят, но не тут-то было. Я на площади вас смотрела прежде, не нашла. Так бы я тебя раньше увидела.

Сейчас, в надвигающихся сумерках, она становилась все более и более видимой. Катя уже могла различить, что платье ее изодрано во многих местах, лицо и руки измазаны в саже, а кое-где багровыми язвами горели ожоги. Сколько же она натерпелась!

Катя осторожно дотронулась до руки подруги, сжала ладошку:

– Спасибо, что выручила. Милая моя, родная Ярушка! – По Катиным щекам вдруг ручьем потекли слезы, падая на пораненные запястья, из-за чего раны начало щипать. – Мы их обязательно найдем и спасем.

Ярушка сразу как-то обмякла, сникла. Ее худенькие плечи опустились, и Катя почувствовала, что подруга тоже заплакала. Вначале тихо и беззвучно, потом все сильнее, навзрыд. Все ее тело вздрагивало и стонало от боли и бессилия.

– Ну-ну, – шептала Катя и гладила Ярославу по голове, совсем как мама ее когда-то успокаивала, – тише-тише. Все хорошо будет. Мы вместе. И у нас посох есть. Мы вот прямо сейчас что-нибудь и придумаем. Ведь придумаем?

Ярушка беззвучно кивнула, всхлипнула.

– Где ты, говоришь, их видела? – уточнила Катя.

– Там, у опушки. – Ярушка неопределенно махнула рукой в сторону стоянки джунгар.

У Кати в голове начала тлеть, словно уголек, крохотная идейка, разгораясь во вполне определенный, но, правда, довольно дерзкий план.

– Место хорошо запомнила?

Ярушка кивнула.

– Тогда есть идея…

Глава 8

Магда

– Сколько дней она там? – спросил Сергей Александрович у замершей за его спиной домработницы.

Девушка неловко поправила передник, машинально скользнула рукой наверх и потрогала горловину блузки. Понятно: нервничает. Сергей Александрович обернулся, посмотрел сурово.

– Третий день, – пробормотала.

Сергей Александрович нахмурился.

– Почему мне не сказали?

– Не хотели вас беспокоить, Сергей Александрович, – пролепетала помощница по хозяйству. – Вы в поездке были. Я подходила к двери, стучала. Магда Тимофеевна отвечала, чтобы я уходила и не мешала ей.

Сергей Александрович вздохнул, жестом отправил ее и снова постучал в дверь.

– Магда, это я, Сергей, открой дверь, пожалуйста.

За дверью послышалось движение. Но никто не открыл.

Сергей Александрович постучал громче и требовательнее:

– Магда, если ты сейчас же не откроешь дверь, я ее выломаю! Предупреждаю тебя!

Снова – тишина.

– Вот что она задумала? – обратился он к мужчине, стоявшему все это время рядом.

Тот прищурился.

– Серег, надо ломать… – Обернувшись, он поманил ближе охранников, что нерешительно замерли у соседней комнаты.

Вместо ответа Сергей Александрович отошел в сторону, позволив двум крепким темноволосым ребятам подойти к двери вплотную. Те поднажали, вставили в нужное место нож, притопив его. Дверь хрустнула и распахнулась.

Сергей Александрович остановился в проеме. Темно. Стукнул из вежливости костяшкой пальца по косяку:

– Магда, я уже здесь. Я вхожу…

Ему никто не ответил. Он сделал один осторожный шаг в темноту комнаты. На полочке перед иконой горела маленькая свечка, но все равно толком ничего не было видно.

В нос ударил резкий запах валерьянки, медикаментов, свечей и ладана. У него внутри все похолодело. Первой возникла мысль, что случилось непоправимое.

– Магда? Где ты, я тебя не вижу. – Его голос предательски дрогнул.

Несмотря на все эти годы отчуждения, поселившегося между ними, оказывается, он ее любил.

В дальнем углу ему почудилось движение. Глаза едва успели привыкнуть к полумраку, он с трудом различал предметы, поэтому пробирался ощупью, то и дело наступая на какие-то вещи, натыкаясь на какие-то предметы, сметая их с пути. Бог мой! За все эти годы он забыл, как устроена ее комната. Это была ее обитель, где она добровольно затворничала.

– Магда, да отзовись же ты! – не выдержав, гаркнул он.

Вместо ответа он услышал ее дыхание. Нет, не стон. Тихий, тоскливый звук, большей похожий на вой подбитой волчицы.

Не боясь уже что-то сломать и разрушить, Сергей бросился на едва уловимый звук.

Магда лежала на полу под иконой, поджав колени к подбородку, обхватив их руками. Вокруг нее валялись смятые и использованные бумажные платочки, огарки церковных свечей, распахнутые альбомы с выпавшими веером фотографиями. Она не плакала. Слез не было.

Но тело Магды содрогалось, спазм перехватывал гортань, слетал с потрескавшихся губ сиплым, глухим скрипом. А слез у нее не было. Оказывается, они могут заканчиваться. Он не знал этого прежде.

От былой ухоженной, холодной и неприступной Магды, ставшей почти чужой, не осталось и следа. Та Магда растаяла. Исчезла вместе с тем морем слез, которые она выплакала за эти дни одна, в пустой темной комнате. Глаза ввалились в глазницы, лицо осунулось, иссохло, потеряло цвет. Она перестала походить на человека. Она скорее была похожа на тень.

Сергей Александрович сел перед ней на колени, подхватил измученное тело. Привлек к себе.

– Магда, – прошептал он, обнимая за плечи.

– Его нет, – обреченно отозвалась она, заглядывая в его лицо пустыми темными глазами.

– Мы еще ничего точно не знаем, – стал убеждать ее муж. – Я был на месте. Там стоит твой «лексус». Степаныч с ребятами проверили машину: там нет никаких особенных следов, никакого криминала… Ни крови, ни царапин, ни следов борьбы. Ты сама подумай: если б это был криминал, у нас бы уже хоть выкуп потребовали бы… В любом случае как-то вышли бы на связь.

– Его нет. – Она его словно не слышала.

– Не паникуй, Магда, ты всегда была разумной женщиной, – спокойно попросил Сергей Александрович.

– Его не-е-ет! – заорала она. От крика дрогнула свечка перед иконой. – Ты что, не понимаешь, что это уже все не важно – его просто нет! И мы никогда! Слышишь? Ни-ког-да! Его не увидим! – У нее началась истерика.

Магда била его кулаками по спине, рукам, голове. В ее маленьком, убитом горем теле откуда-то взялось столько силы, что Сергей Александрович не мог с ней справиться, не мог удержать.

– Да с чего ты взялась его хоронить! – в ответ ей проорал Сергей Александрович. Он перестал ее успокаивать, удерживать. – Не смей хоронить моего сына! Слышишь? – Он тряс ее за плечи, словно стараясь, чтобы эта непреложная истина впечаталась в ее несчастную голову.

Магда внезапно стихла. Посмотрела жалобно. Она сидела по-прежнему на полу, поджав под себя ноги и уставившись невидящими глазами в пол.

Потом она подняла на него бледное лицо с глазами затравленного охотниками зверька.

– Сережа, – прошептала она его имя совсем как ТОГДА, когда они не были друг другу чужими, – так ты считаешь, есть надежда? Хоть какая-то?

Сергей Александрович сел рядом с ней, устало прислонившись спиной к стене.

– Пока я не найду его тело, я не поверю, что его нет…

Магда молча смотрела на него. Потом слегка передвинулась так, чтобы оказаться рядом с ним, положила голову на плечо.

– Я тоже так думаю… И вот что… Я завтра с тобой поеду. Я не могу больше здесь одна… Можно? Я не буду тебе мешать.

Сергей Александрович с облегчением выдохнул и обнял жену за плечи, как тогда, в их маленькой двушке на окраине Красноярска.

– Конечно, можно. Так мы его найдем гораздо быстрее.

Глава 9

Побег

Узкая полоска света падала на пыльную площадь. Ветер чуть приподнимал полог шатра, из-за чего золотой луч внутри то расширялся, то почти исчезал. Катя и Ярушка по очереди осторожно заглядывали внутрь.

– Ну точно, – прошептала Катя, – Аякчаана здесь, со старухой.

Ярушка кивнула – тень за ее спиной, будто марево над свечой, качнулась и снова замерла.

Полупрозрачный сгусток скользнул змейкой по траве, прильнул к Ярушкиной ноге – это вернулся посланный на разведку морок.

– Бабушка на том же месте, их никуда не перевели, – прошептала подруга Кате.

Та кивнула в ответ.

Ярушка достала из-за пазухи слепленную из травы и глины куропатку, поставила ее на землю рядом с узкой полоской света, лежащей на траве.

Чучело, едва коснувшись земли, встрепенулось и… ожило.

В это же мгновение Катя тихонько стукнула посохом о землю и прошептала:

– Невидимы!

Их и без того едва заметные в темноте силуэты растаяли в воздухе.

Куропатка пискнула и сделала несколько неверных шагов по яркой полоске света. Но этого было достаточно, чтобы старуха, сторожившая Аякчаану, ее заметила. Куропатка истошно запищала и прыгнула в сторону от старухи, выманивая ее за собой. Старуха осторожно приоткрыла полог и выскользнула наружу.

Невидимая Катя сразу же приподняла ткань шатра, шагнула внутрь и практически нос к носу столкнулась с Аякчааной – та как раз рванула, надеясь сбежать.

– Ая! – застонала невидимая Катя, судя по звуку, потирая ушибленный нос. Девочка подпрыгнула от неожиданности и замерла, оглядываясь по сторонам. – Ая, это я, Катя.

– Ты где?

– Прямо напротив тебя, ты меня только что чуть с ног не сбила… У тебя, видимо, такая привычка дурацкая – врезаться в людей…

– Мне просто раньше не попадались невидимки, – в сердцах огрызнулась Ая.

– Иди уже на голос, только быстро. – Катя потянула ее за рукав, Аякчаана вскрикнула и едва не снесла медные горшки, стоявшие стопкой на земляном полу. – Да тихо, горе ты мое! – всплеснула невидимыми руками Катя.

Она вытащила из кармана заговоренный Ярушкой комочек грязи, оставшийся после лепки «куропатки». Он, словно сказочный колобок, сразу ожил и покатился к выходу.

– Иди за колобком, никуда не сворачивай! Жди нас там, где он остановится.

Аякчаана кивнула в пустоту, выскользнула из шатра прежде, чем появилась старуха, и, громко шурша своим лыжным костюмом, побежала к опушке. Катя поморщилась ей вслед. Насчет тихо, кажется, она погорячилась – эта опция у ее новой знакомой, видимо, отсутствовала. Даже отбежав на сто метров в сторону окраины стоянки, туда, где томились Могиня и ребята, Катя слышала в ночной тишине характерное скрып-скрып. А от того, что девочка торопилась и старалась не шуметь, выходило скрып-скры-ы-ып.

«Уж лучше бы не таилась!» – подумала Катя.

Словно прочитав ее мысли, Ярушка пробормотала:

– Так ее точно засекут…

– Надеюсь, она успеет, – вздохнула Катя.

План продуман, уж какой есть. И теперь оставалось ему следовать и надеяться, что удача не отвернется от них. Стоянка джунгар засыпа́ла, только стражники лениво прохаживались между шатрами и посматривали за периметром.

Девочки подкрались к стражникам, охранявшим бабушку, Истра и Аскольда. Джунгарские воины, устроившись у костра, переговаривались между собой и неспешно ужинали – перед каждым стоял котелок, от которого поднимался аромат жаренного с луком мяса. Иногда над их компанией разносился оглушительный хохот.

Катя и Ярушка крались к пленникам, но чем ближе они подбирались к Могине, тем меньше слушался их темный морок. Идти становилось все сложнее – ноги вязли в траве, как в зыбучих песках, на плечи давило с невероятной силой, при каждом новом шаге перехватывало дыхание.

– Я духов не могу вызвать, – жалобно призналась Ярушка.

Катя замерла. По плану Ярушка должна была вызвать духов темного морока, которые и убрали бы с дороги вооруженных до зубов стражников. А что теперь делать? И что с того, что они обе невидимы?

– Думаешь, здесь чары какие-то наложены? – Катя посмотрела на собственные руки – странным образом игнорируя заклятье, они то исчезали, то появлялись вновь.

Ярослава вздохнула:

– И сомневаться нечего! Ясно же, что тут какой-то черный маг замешан, не то бабушка Могиня высвободилась бы уже.

– Выходит, он знает, что Могиня волшбой владеет?

– Выходит, что так. – Ярослава с сомнением качнулась, тень от нее уплотнилась, проскользнув по траве.

Один из стражников насторожился, выпрямился, вглядываясь в полумрак. Девочки замерли.

Кочевник привстал неуклюже, задел свой котелок, тот перевернулся. Джунгар, что сидел рядом с ним, засмеялся, отпустил шуточку – все трое загоготали так, что спугнули с ближайших сосен сов. Вставший смутился, вернулся на свое место и махнул рукой на испорченный ужин.

– Что делать-то будем? – еще тише прошептала Катя, посматривая на джунгар.

– Ты ж богиня удачи, давай, наколдуй что-нибудь, что ли! Надо с этой чьей-то непонятной тайной волшбой что-то делать. Вдруг сработает, как раньше бывало?

Катя кивнула. Когда она впервые призвала светлый морок во время битвы в подвале Александрии, он ей повиновался, пришел на помощь. Она просто попросила его об этом, как сумела. Вот и сейчас, сосредоточившись, она приподняла над землей посох и ударила им о землю.

– Сними оковы! – скомандовала светлому мороку.

Из-под ее сомкнутых на посохе рук проскользнуло несколько сине-белых искр. Они проникли в него и будто растворились внутри. Но спустя мгновение снова появились на его поверхности, стали быстро стекать к основанию, затем спрыгнули в траву, растекаясь вокруг хозяйки по спирали и расширяясь вихрем. Сразу стало легче дышать и будто посветлело вокруг, сосны стали приветливее, а луна – ярче.

Воздух вокруг Кати и Ярушки подернулся рябью, словно отражение на озерной глади, и все вокруг замерло.

В этот же момент с Ярушкиных рук спрыгнуло четыре серых облака. Коснувшись земли, они подросли, превратившись в четырех богатырей. Они не выглядели как тени, скорее – как отражения. Только плотные, осязаемые духи темного морока.

Тени-богатыри скользнули к стражникам. Короткий бесшумный бой – джунгары и одуматься не успели, как их с невероятной силой оторвало от земли, встряхнуло. И уже вернуло на траву бесчувственными телами. Богатыри аккуратно уложили джунгар, будто те, наевшись, уснули у костра, а сами скользнули в тень сосен и растворились в сумерках.

– Класс! – восторженно прошептала Катя.

Ярушка за спиной что-то удовлетворенно хмыкнула. Не медля больше ни минуты, прислушиваясь к нарастающему шуму из шатра, из которого сбежала Аякчаана, девочки побежали искать Могиню. По словам Ярушки, пленников поместили в яму – такую же, в какой недавно сидела Катя.

Катя пробормотала:

– Когда они столько ям накопать успели?

Ям они встретили на поляне уже несколько.

– Да долгое ли дело? – откликнулась Ярослава. – Зато в такой яме пленника никто не сыщет. Уходя со стойбища, решетку дерном прикроют, а в яму нечистот нальют. И будут страдальца муравьи живьем есть.

Катя поежилась:

– Ужас какой…

Ярослава встала на четвереньки, пустила по земле змейку темного морока, заговорила ее, озираясь по сторонам, – казалось, голоса джунгар совсем рядом. Но нет, повернули злыдни в сторону, к лесу.

– Бабушка! – тихонько позвала Ярушка.

– Яруша! – Голос Могини слышен совсем рядом. – Неужто ты это?

– Я, бабушка, и Катя со мной! – Девочки бросились на голос.

Вот она, яма. И голос Могини снизу, удивленный до невозможности:

– Катя?! Да как же это? Отправили же мы тебя домой! Али ты опять в какую беду вляпалась?

– Можно и так сказать, – пробормотала Катя.

Они схватились вдвоем с Ярушкой за решетку, потянули на себя, но та и не думала поддаваться. Внизу заругался Истр, заворчал:

– Веткой какой приподнимите, мы поможем, только руки развяжем… Тут путы какие-то заговоренные: как ни тяни узел, только сильнее затягивается… А сейчас вроде сдвинулось дело!

Девочки понимающе переглянулись.

– Давай вот ту ветку, – предложила Ярослава и, схватив корягу, подсунула ее конец между прутьями решетки, надавила всем своим весом на другой конец. Катя сопела рядом.

– Давай на счет три, с раскачки.

Ярушка кивнула. Действуя корягой как рычагом, девочки чуть приподняли решетку и смогли сдвинуть ее.

– Ой, бабушка, Катя же прямо в нашем доме оказалась опять, только не одна, а с какой-то девочкой, а там джунгары их и схватили, – кряхтела Ярушка.

Решетка все равно не поддавалась. Снизу, наконец освободившись от пут и встав на плечи Истра, пришел девочкам на помощь Аскольд, еще один джунгарский узник. Бабушка тихо командовала, поторапливала:

– На раз!

И вот решетка приподнялась и откатилась в сторону.

Катя бросила взгляд на Ярушку и… увидела ее.

– Оковы возвращаются, наша волшба слабеет! – всплеснула она руками. – Быстрее!

Истр и Аскольд подсадили Могиню так, чтобы Катя и Ярушка смогли вытянуть ее на поверхность, следом выбрались сами. Истр, оказавшись на свободе, сжал кулаки:

– Врезать бы тем джунгарам, что нас повязали… – В темноте блеснули его глаза, лунный луч скользул по взъерошенным волосам, осветил коренастую фигуру водяного.

Аскольд – щуплый парнишка еще моложе Истра, живший по соседству с Ярославой, – согласно кивнул.

– Успеете еще! – отозвалась Ярушка. – Бежим!

И потянула всех в сторону леса.

Вдруг откуда-то слева, из-под земли, до них донесся приглушенный голос:

– Эй! Православные! Подсобите отсель выбраться!

Истр и Аскольд первыми бросились на голос. Катя схватила Истра за рукав, предупредила:

– Морок, что джунгар защищает, силу вновь набирает, торопиться надо. Поймают нас…

Тот кивнул, и тут же ребята исчезли в темноте. Послышались сопение, треск сухих веток, звон железа. Катя и Ярушка переглядывались: они были как на ладони, и даже странно, что их еще не увидели джунгары.

Могиня чертила защитные знаки на земле. Ярослава присела рядом:

– Бабушка, ты что делаешь?

Могиня сосредоточенно выводила круг за кругом так, чтобы они соприкасались, образовывая все вместе некое подобие кольчуги. Затейливый узор ложился ровно, отрезая их от стойбища.

– Силки ставлю. – Она пронзительно посмотрела на внучку, потом перевела взгляд на Катю. – Здесь колдун какой-то орудует, Истр верно догадался. Так я его силу колдовскую тут и споймаю. Авось так и проведаю, что задумал. Ведь, сдается мне, пришли джунгары в Тавду неспроста. Может, и за мной. От того и защиту такую поставили – черным мороком всю мою силушку выдавили да на нет свели, чтобы в плену найти меня никто не смог и чтобы я сбежать не смогла. – Она подняла глаза на Катю. – Так что, внучка, если б не ты и твой посох, не выбраться нам из ямы гнилой…

Девочки переглянулись. Из темноты, куда скрылись Истр и Аскольд, послышались тихие шаги.

– Благодарствуйте за освобождение, соседи. – Разминая затекшие запястья, к ним приблизился сухой и прямой как жердь старичок с узкой жиденькой бородкой, поклонился. За ним показались Истр и Аскольд.

При виде старичка Могиня всплеснула руками:

– Дед Белоус! Ты-то как здесь?!

– Да вот, сподобил Господь к сыну в гости заехать, – покряхтывал старичок, – а тут на тебе, разбойники эти… Они во мне знахаря и признали, значит… В полон взяли. С внуками, вот, повидаться не успел… Я бы, глядишь, и сам выбрался, да они трость мою наследную отобрали… а без нее я, сама ведаешь, как без рук.

Могиня только головой сочувственно покачала, снова вернувшись к своему диковинному узору.

Катя раз за разом ударяла посохом о землю, раз за разом приказывала: «Невидимы!» – и раз за разом становилась плотнее тень ее, четче проявлялись черты… Что за невидаль? Казалось, что каждая новая попытка только сильнее ослабляла наложенные чары и ускоряла их разрушение. Катя махнула рукой и перестала пытаться.

– Бабушка Могиня, – взмолилась она, видя, как проявляется на глазах, набираясь плотью, Ярушкина фигура. – Поторапливаться надо!

Старичок между тем, взглянув исподлобья на Катю, согласился:

– И то верно! Благодарствую за спасение… Так идите с миром. А мне внучат найти надобно да сынка мово… Да и трость найти надоть.

Белоус вздохнул, оправил рубаху.

Истр внимательно посмотрел на беззащитного старика и перевел взгляд на девочек:

– Ярослава, Катя, вы в лес идите, мы вас нагоним. Сами управитесь? – Те в ответ лишь кивнули.

Дед Белоус, Истр и Аскольд скрылись в темноте, Катя, Ярушка и бабушка Могиня двинулись в противоположном направлении, к лесу.

За ними из темноты будто кто-то следил. Лунный свет выхватил белую руку с зажатым кинжалом, узкое лезвие поймало голубоватый блик, пересекло опустевшую поляну. Пролетая над узором, оставленным на земле Могиней, будто замешкалось. В сумрачном свете было видно, как опутали лезвие и не пустили его дальше тонкие золотистые ветви, что тянулись от земли. Но с тихим шелестом они были рассечены и опали, а лезвие пролетело дальше и через мгновение вошло в горячую плоть. Катя ахнула, осела. Всплеснув руками, обернулась, но ничего, кроме сгущающейся черноты, не увидела. Или это потемнело у нее в глазах? Она покачнулась, схватилась за ветки и тут же рухнула на землю.

Глава 10

Загадка джунгарского колдуна

Аякчаана не спускала глаз с диковинного колобка.

Крохотный комочек грязи уверенно вел ее лесной тропой. Позади остались ржание лошадей, крики детей и треск костров.

– Может, хватит уже? – поинтересовалась она у глиняного колобка, с опаской озираясь по сторонам.

В лесу пахло сыростью, подгнившей хвоей и дымно, остро, знакомо – можжевельником. Здесь, под кронами деревьев, давно наступила ночь, и сейчас лишь редкие лунные лучи проникали сюда. Но колобок вел ее все дальше и дальше, пока едва заметная тропинка не уперлась в вековой дуб. Его тяжелые ветви спускались до земли, сонно поглаживая высокую траву. Колобок остановился и через мгновение замер и рассыпался, смешавшись с грязью. Ая тихонько ткнула пальцем. Ничего себе, обыкновенная глина… Пришли, что ли?

Девочка оглянулась. Высокие кроны покачивались, словно вздыхали во сне. То тут, то там через черную листву проглядывали страшноватые зеленоватые огоньки – то ли светлячки, то ли глаза лесных духов. Аякчаане стало не по себе. Дедушка Учур, помнится, рассказывал ей, что в чаще леса живет лесной народ – кто-то зовет его эльфами, кто-то феями. Он звал их духами леса. И очень не любили они, по его словам, чужаков и невежд.

Аякчаана, повинуясь инстинкту, поклонилась и вежливо произнесла:

– Доброй ночи, лесные духи. Я пришла с добром и уйду с миром, сразу, как найду своих друзей. Прошу вас, не гневайтесь на меня.

Зеленоватые огоньки неожиданно выстроились широкой лентой вокруг Аякчааны. Приглядевшись, она увидела, что ее окружили маленькие, с ее ладонь, человечки с факелами в руках – они и давали тот жутковатый зеленый свет, что напугал девочку.

– Здравствуйте, – зачарованно прошептала она.

Из чащи леса, со стороны лагеря джунгар, послышался шорох. Сотня огоньков мгновенно погасла, и Аякчаану окружила непроглядная мгла. Девочка, прислонившись спиной к стволу, словно растворилась во мраке.

На поляне перед вековым дубом появились две фигуры. Одна, насколько могла судить Аякчаана, молодая девушка в светлом старомодном платье до пола, вторая – пожилая женщина. Ая подумала, что они какие-то странные: обе идут, едва волоча ноги, постоянно оглядываются, наклоняются, что-то поправляя. Лишь когда они вышли на освещенное луной место, совсем рядом с Аякчааной, она поняла, что причина их странного поведения – тяжелая ноша.

Голубоватый свет на миг озарил ее и… выхватил неподвижный тонкий овал лица и светлые волосы.

– Катя? – вскрикнула Ая, совершенно забыв о безопасности.

Она не могла поверить своим глазам: незнакомая женщина вместе с девочкой действительно волокли по траве тело ее недавней знакомой. Как – тело?..

– Что с ней?!

Аякчаана выскочила из тени, желая помочь, спасти, отвести беду.

– Тише ты! – строго прикрикнула на нее пожилая женщина. – Лес в такую пору звонкий, любой шорох разносит на многие версты. Услышат.

Они донесли Катю до дуба, бережно уложили на траву. Девушка, спутница пожилой женщины, засуетилась с заплечным мешком, извлекая из него какие-то свертки.

– Сейчас-сейчас, – приговаривала она и с тревогой поглядывала на Катю. – Я же, помнится, брала с собой траву-кровохлебку.

Женщина же опустилась рядом с Катей на колени, перевернула ее на бок. Только сейчас Аякчаана увидела, как по рубашке девушки растеклось черное пятно, в центре которого, словно жало огромной пчелы, темнела рукоять средневекового клинка. Аякчаана ахнула, в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Что случилось? Она ранена? Это серьезно?

Ей не ответили.

Пожилая женщина обернулась к девушке в светлом платье:

– Надо нож из раны вынуть, помоги.

Девушка оставила свой мешок, опустилась на колени, только с другой стороны от Кати, придержала ее плечо, а женщина одним быстрым движением вырвала клинок и зажала пальцами открытую рану, из которой, судя по расползающемуся черному пятну, кровь потекла быстрее.

Девушка коротко глянула на замершую Аякчаану и показала рукой на сверток, лежавший возле ее ног:

– Подай сюда!

Похолодевшими пальцами Ая бросила незнакомке льняную тряпицу, сложенную конвертиком. Девушка торопливо развернула ее. Внутри оказался клок сухой травы. Она быстро протянула его своей пожилой спутнице. Та, подложив к ране эту траву-кровохлебку, прижала ее как следует, обернула длинную тряпицу вокруг Катиного плеча и быстро зашептала:

– Как на море, окияне лежит камень Алатырь, на том камне Алатырь бьются-секутся два орла орловича, два брата родные, рубятся-секутся, да ни крови меж них, ни щепы, ни ломоты, так и кровь в ране Катеньки-Катюши замри, замолчи, камнем встань и не теки.

Кажется, кровь стала действительно идти медленнее. Может, заговор помог, может, трава, приложенная к ране…

– Бабушка Могиня, что же это? – прошептала девушка, глядя на серебрившийся в траве кинжал с узким, как жало, лезвием.

Аякчаана видела, как преломлялся лунный свет в тонком узоре, красивом и зловещем одновременно. Тех демонов, что изображены были на нем, девочка как-то раз видела на камнях – дедушка Учур наносил их и перечеркивал особыми знаками, запирая в том, другом, мире.

Пожилая тетушка, которую девушка назвала Могиней, покачала головой и вздохнула:

– Ежели бы знать. Одно видать – черная вещица.

– То есть как черная? – не поняла Аякчаана. – Что вообще происходит?

Поляна вокруг них снова осветилась зеленым – это вновь проявились крохотные лесные духи, приближаясь к раненой девушке и сторонясь окровав-ленного кинжала – он медленно тлел, постепенно смешиваясь с ночью, пока не растаял в ней полностью. Зеленых огоньков становилось больше и больше – лесные духи шли на голоса со всей округи.

Могиня внимательно посмотрела на Аякчаану.

– Что происходит… Видать, в наших краях появился черный колдун. И кинжал этот, брошенный им в спину Кати, зачарован, и непросто нам будет ее рану залечить.

Девушка, все еще сидевшая рядом с Катей на коленях, всхлипнула, закусила костяшку указательного пальца.

– Бабушка, что же делать?

Могиня вместо ответа стала чертить на земле круги, один за другим, так, чтобы окружность одного слегка касалась окружности другого, – рисунок, точь-в-точь такой же, как она чертила там, на поляне в лагере джунгар. Начертив последний круг, она провела над рисунком правой рукой, затем наклонилась над ним и выдохнула свое имя.

Произнесенное имя со свистом пронеслось над поляной, закружилось над ее рисунком, обретя над ним свет и плотность. Оно осело на нанесенные линии, отчего те засветились голубовато-синим цветом, ослепительно ярким в ночной мгле. Аякчаана пригляделась: там, внутри зачарованных линий и кругов, появилось тонкое черное облако. Оно подросло, превращаясь в человека.

– Так, глянем-поглянем, кто там прячется, – приободрилась Могиня.

Она обошла свой рисунок и запертое в нем изображение темного колдуна. Фигура внутри замерла, будто тоже почувствовала женщину. Из-под угольночерной накидки показалась тонкая рука и… показав Могине кукиш, взметнула рукавом и исчезла, оставив после себя тающее облако и ужасное зловоние.

Бабушка Могиня ахнула:

– Ирмина!

Девушка, сидевшая рядом с Катей, уставилась с удивлением:

– Как Ирмина? Она же исчезла с черным мороком! Там, в подвале Александрии!

Могиня прищурилась. В зеленоватом свете факелов лесных духов она выглядела зловеще – настоящая ведьма. Или Баба-яга из сказок. Аякчаана поежилась от страха, с опаской отодвинулась от нее.

Могиня продолжала смотреть вглубь горящих линий, разговаривая, по всей видимости, сама с собой.

– Только… да, видать, не только… Но энто многое объясняет… И то, что меня искала, и то, что застала врасплох.

– Да как же так, бабушка! Погибла же она!

Тут Могиня словно очнулась.

– Ну, выходит, не погибла, – сказала как отрезала, со вздохом.

– А кто такая эта Ирмина? – наконец решила вмешаться в разговор озадаченная Аякчаана.

Она не так давно удивлялась фокусам Кати, а здесь у нее на глазах вообще чудеса одно за другим происходят, попробуй разберись.

Пожилая пояснила:

– Ирмина – моя родная сестра. – Молодая девушка, ее спутница, ахнула. – Да, Ярослава, все так. Ирмина – твоя бабка. Только много-много годков назад она решила овладеть черным мороком. Возомнила себя равной древним богам. Стала она на люд простой порчу наводить, злые болезни да несчастья насылать. Сперва втихаря, а потом и вовсе в открытую, ради смеха и для забавы собственной. Коли кто недобро взглянул на нее, али дорогу перешел, али красивей ее оказался… А морок черный коварен. За каждое злое дело он ей силу дает, а молодость и красоту забирает. По крупице, по крошечке. А это для нее – хуже горькой редьки. Тщеславная она всегда была, сестра моя. И вот нашла она заговор древний, стала она у людей молодость и силу забирать. Идет путник запоздалый, она его заманит к себе, опоит, морок наведет и силу всю заберет. Зашел к ней молодец красный – наутро вышел старик седой. Но вскоре и того мало ей стало. И вот в ночь Ивана Купалы, пока девушки через костер прыгали, украла тело молодое одной из первых красавиц в городе, Рады, дочери кузнеца Илима, да вселилась в него. Старость свою запечатала да на дно морское спрятала. А тело свое развеяла над полями, чтоб не сыскать следов и не найти виноватых.

Пришел ко мне тогда кузнец Илим, прознав про беду эту, просить за дочь свою, чтобы тело ее отдали, хоть похоронить по-человечески. Я Ирмину нашла, душу ее темную из тела Рады выбила да тело дочки кузнеца забрала. Ирминина старость к ней, значится, и возвернулась. С той ночи стала Ирмина тенью меж времен: своего тела нет, одна черная злость. Много с тех пор лет прошло, да вот вернулась она – нашла, видать, лазейку. И опять бед натворила. А сколько еще натворит, мне неведомо.

– Так сейчас-то как вышло, что она здесь оказалась, а, бабушка? – Ярослава уже чуть не плакала.

– О том догадки у меня только, внучка. Думается мне, когда черный морок из подвала Александрии прогнали, она вместе с ним ушла и попала с духами черного морока в навий мир, да из него никак не могла воротиться – силенок ли не хватило, сама ли не захотела, найдя там пути для волхования черного. Сколько времени она в нем пробыла? Для нас – мгновение, для нее – может, и сто лет. – Могиня помолчала. – А теперь все изменилось. Может, сил набралась, может, волхованию черному научилась, может, союзника нашла. И Ирмина все верно рассчитала: уж не знаю, какой черной волшбой, да только сумела воротиться сюда из навьего мира в тот самый миг, когда, она точно ведала, меня в городе нет, и привела войско джунгарское…

– Конечно, мы же в Александрии были! – всплеснула руками Ярослава. – Ловко подстроила все.

Аякчаана только успевала переводить взгляд с Могини на Ярославу. Ей казалось, что она – участница съемок какого-то фильма про ведьм. Одно пугало – бесчувственное тело ее новой знакомой на траве.

– Вот оно и верно, – закивала Могиня. – Она хитрая, Ирмина… Ежели бы я успела воротиться домой до джунгарского нападения, то уж точно проверила бы, что с ней да как, – есть на это особая волшба. И прознала бы наверняка, что жива она. Тогда бы и к встрече с ней изготовилась. Али еще бы лучше – придумала бы, как ее в навьем мире навек запечатать, пока она там силу свою черную не потеряет всю. Вот она и изловчилась, обхитрила меня, привела войска джунгарские в Тавду аккурат до нашего возвращения. Из навьего мира можно возвернуться хоть в прошедшее, хоть в будущее, хоть в настоящее. И пока я сражалась с нею в подвалах Александрии, она супротив нас джунгар снарядила.

– А как такое возможно? – Ярушка смотрела на нее во все глаза. – Как за одно мгновение перенестись можно да еще столько дел успеть проделать?

Могиня посмотрела на внучку с опаской – заметила в ее глазах любопытство. Покачала головой.

– Энто из нашего мира в навий единой тропой попасть можно. Из навьего мира – сотни дорог проложены: какие – хранителями родов, какие – магами да волшебниками. И про каждый из них черный морок ведает. Ежели рискнуть и следовать за черным мороком, то и не такое подвластно окажется. – Помолчав, она вздохнула, добавила тихо: – Ведаю думки твои, Ярослава. Ведаю про жажду заветную, что горит в сердечке твоем. Да только нет ничего страшнее, чем пойти за черным мороком. Он был до нас, останется и после, как само Время.

Ярушка отвела взгляд.

– Так, значит, Ирмина теперь – вообще непобедимая? Раз она такое может…

Бабушка долго не отвечала, шевелила губами, задумчиво смотрела на огонь – как он теплится, как поднимаются от него тонкие дымные языки.

– Все тропы навьей стражей охраняются. Царица Мара крута на расправу, свое не упустит. На нее и надёжа.

Ярослава нахмурилась, покосилась на мечущуюся в бреду Катю.

– А коли мы раньше с Ирминой встретимся? Что тогда?

– А коли так, то несдобровать нам.

– А Катя? Что с ней будет?

Могиня перевела взгляд на внучку, погладила по растрепанной голове.

– Про то не ведаю, милая. Но думается мне, что не случайность и энто.

Она обернулась к Аякчаане.

– С тобой, что ли, Катя вновь в нашем мире появилась? – Та кивнула. – А что понадобилось вам здесь?

Пришлось Аякчаане снова все рассказать Могине и Ярославе: про Кигиляхи и Первого стража, про древний город, про ярко-синий огонь, манивший ее к себе, и про ункур, куда она упала, и про встречу внезапную в пещере, и про ход закрытый. Могиня слушала да все головой качала, а когда Ая замолчала, только вздохнула.

Девочка с надеждой посмотрела на «Бабу-ягу» – все-таки пожилой человек вызывал у нее больше доверия, чем девочка-сверстница, хоть та и обещала помочь.

– Только я понять не могу, что это за копьё такое, зачем оно Каменным людям понадобилось! – проговорила Аякчаана.

Могиня задумалась.

– Есть такая вещица. Слыхала я о ней. Ни разу не видала, но в книжках про нее немало сказано. Мара, иль Маара, как ты кличешь ее, – царица мороза, тьмы и холода. В глубине ее владений, во льдах Скифского окияна[11], хранится, сказывают, дивный кристалл, из обломка которого и выточено то копьё. Сказывают еще, что оно возвращает к жизни, дарует силу и мощь небывалую… Коли я понимаю в сестрице моей хоть что-то, копьё энто ей крепче воздуха нужно.

– Молодость вернуть? – прошептала Ярослава.

– Договор с мороком черным разорвать, – покачала головой Могиня. – Так что может статься, что Каменные люди эти по своему почину тебя позвали. А может, и надоумил кто. Только, похоже, нам теперь тоже надобно это копьё Мары – Катю нашу спасать придется, я смогу только замедлить беду, а отвести теперь уже никак не смогу. Магия черная на нее наведена, приправлена проклятьем древним, над которым я не властна.

Катя вдруг будто очнулась, приподнялась на локтях и позвала в пустоту:

– Антон?

Могиня и Ярослава переглянулись. Могиня с беспокойством проследила за взглядом девочки, вгляделась в темноту. Внучка подсела к ней ближе, прошептала:

– А что, если…

– Тш-ш-ш. – Бабушка строго посмотрела на нее. – О том не стоит говорить.

– Но ведь он помер… Значит, забрали его там же, в подвале Александрийском, тени черного морока… – Ярушка с ужасом посмотрела на метавшуюся в бреду подругу. – Он же там, в навьем царстве, у Мары… Что, если через его призыв Катю очистить? Раз зовет его, значит, связь между ними есть, не разрушена!

– Да тихо ты! – прикрикнула Могиня и порывисто встала. – Треплешь языком в ночи, аки помелом!.. Это волшба еще темнее той, что на Катю наведена. Даже говорить о ней не желаю!

Она сердито прошлась по поляне, посмотрела на внучку с опаской:

– Откуда проведала ты о призыве? Неужто Стар надоумил?

Ярослава отвела взгляд, прбормотала:

– В книжке прочитала…

– Смотри у меня…

Молчание повисло на ветвях векового дуба. Бабушка Могиня думала о том, что Ирмина сейчас опасна и сильна как никогда, а она, Могиня, отстает от нее как минимум на несколько шагов.

Ярослава лихорадочно соображала, где и как можно найти Енисею: она жрица Мары, значит, должна знать про копьё. А также как вернуть здоровье Кате.

Аякчаана пыталась сообразить, что происходит и куда ей теперь деваться. Странная девушка Катя ранена, как ее спасти – неясно, но, совершенно очевидно, только она в этой странной компании может помочь ей, Аякчаане, вернуться домой.

А Катя… Катя лежала в забытьи, и ей виделся удивительный сон.

Глава 11

Золотой песок

Несколькими днями ранее

Тень огромного крыла скользнула по стене, замерла на потолке.

– Что за вести ты принес?

– Я знаю, как его добыть… Каменные люди готовы идти на риск, им нечего терять. Без копья они погибнут, их остров разрушается. – В ответ – молчание. Говоривший приблизился, его стало лучше слышно, даже его сбивчивое дыхание. – Решайся… Никто не узнает.

– Всегда кто-то узнаёт.

На этом моменте Ирмина, вспоминая, всегда вздрагивала – помнила, как глаза заволокло туманом, тьма подступила вплотную. В ее глубине лишь горели два зрачка, а шелестящий шепот, казалось, проникал под кожу. Она чувствовала, что столкнулась с чем-то огромным, могущественным, первородным, неподвластным никому.

– Всегда кто-то узнаёт, – словно эхо отозвалось уже в ее голове. – Кто ты?

– Ирмина. Ведьма…

– Ты не навья. – Она содрогнулась, отчетливо почувствовав, как ее кто-то по-звериному обнюхивает и едва касается языком ее кожи.

Ирмина шире распахнула глаза, отозвалась торопливо:

– Я проклята. Сестрой по крови.

– Проклята? За что же? – Тьма поглаживала ее кожу, заставляя содрогаться и сжиматься от ужаса.

– Молодость хотела сохранить. Сперва по крупице, по капельке забирала… Потом – будто мороком глаза застило – все забрала у дочки кузнеца, все до последней кровинушки. Древний заговор, на четыре стороны света и каплю крови…

– М-м-м, Сердце Тьмы. – Тот, кто прятался во мраке, понимающе кивнул. – И что же? Прознали?

– Да, сестра… Могиня… Узнала, прокляла, выбросив между мира́ми.

При этих словах она почувствовала жар у виска, будто тот, кто прятался во мраке, пробовал ее на вкус, проверял, не лжет ли. Ирмина дернулась в сторону, взвизгнула – горло перехватило железной хваткой. Кто-то прошептал из темноты:

– Как ты в навьем мире оказалась?

Ирмина сама лишь предполагала. Сглотнула испуганно, не отпуская взглядом два то приближающихся, от отдалаяющихся уголька в глубине темноты, прислушиваясь к шелесту крыльев.

– Вместе с черным мороком. Не опознал как живую… наверно. Да и живая ли я была… От меня лишь злость и осталась…

– Если мост через реку Огненную не пересекала, значит, жива. – Голос неизвестного стал задумчивым. – Живой стать хочешь? Вернуться к людям? И не просто ведьмой проклятой, а посланницей морока черного?

Ох, как Ирмина хотела – в глазах загорелась и тут же погасла алчная страсть. Да не проси ничего, не зная, чем расплачиваться придется.

От того мотнула головой.

Угольки в темноте запылали ярче, голос прошептал у виска, сладострастно растягивая слова:

– А сестре отомстить?

Женщина снова качнула головой – на этот раз вяло, – дернулась в сторону, надеясь высвободиться или ослабить хватку.

Тот, кто прятался в глубине, тихо засмеялся:

– Верно… Сама не проси, кому надо, те подадут тебе… Так слушай. Ты мне нравишься, проклятая ведьма. Я верну тебе молодость и жизнь среди людей. Здоровье… Если ты кое-что сделаешь для меня.

– Что? – Ирмина почувствовала, как на горле сомкнулись невидимые пальцы, острые когти впились в кожу.

– Ты принесешь мне одну вещицу. Если сделаешь, я исполню свое обещание. Три дня тебе даю в мире людей. Три дня, чтобы выполнить то, что велю.

– Что я должна сделать?

– Найдешь Каменных людей, заберешь у них копье, они хранят его много веков… Оно моё… Мрак к мраку…

Ирмина задыхалась от страха:

– Почему я? Почему сам не возьмешь у них… если оно твое?!

Душная темнота стала еще плотнее, глаза-угольки приблизились, изучая ее.

– Ты возьмешь… А ошибешься, Мара тебя в порошок сотрет, духам отдаст терзать, по кусочкам рвать тело белое… но тебя не жалко…

Ирмина всхлипнула.

– Я не справлюсь, у меня сил нет, чтобы выбраться из навьего мира, – прохрипела женщина. – Я пробовала много раз, да только глубже уходила от границы. Пока не упала… сюда.

– Я поделюсь с тобой своей.

Глаза-угольки почти погасли, а в женщину полилась, леденя кровь, сила – Ирмина чувствовала, как та наполняет ее, как крепнут руки, выпрямляется спина. Тьма отпрянула от нее. Ирмина осторожно посмотрела на свои – теперь молодые – руки. Коснулась лица – и с ужасом почувствовала под пальцами струпья на коже, глубокие морщинки и незаживающие раны. Тот, кто прятался в темноте, засмеялся:

– Это тебе напоминание, чтобы не забыла ты, кому теперь служишь и что с тобой будет, если ослушаешься. – Тень снова поглотила ее, глаза-угольки приблизились, опалив жаром. – Я позабочусь о твоих страданиях. Казнь Мары покажется приятной прелюдией. Умирать будешь долго… И на этот раз – навсегда.

Ирмина и сейчас думала, кто это мог быть. Одна-единственная догадка червоточиной разъедала душу. Но Ирмина помнила, что согласилась на его условия. Теперь обратной дороги нет и не будет.

* * *

Катя брела за неясным силуэтом. Высокий и худощавый юноша с темными волосами, спадающими на лоб. Она пыталась догнать, но все никак не могла – стоило приблизиться к нему, он оказывался укрыт туманом и вот уж мелькал далеко за деревьями.

– Антон!

Крик разорвал плотный туман, заполнив все вокруг и опустившись на низкие сухие ветки.

Дикий лес исчез как по мановению руки. Катя оказалась посреди просторного помещения, похожего на бальную залу: высокие, метров десяти, потолки, покрытые белоснежными росписями, массивные колонны причудливых, неправильных форм, будто застывшая смола, искрящиеся витражи. Она и не знала, что на свете бывает столько оттенков белого! Хрустальные полупрозрачные колонны сказочной формы светились изнутри, причем теплый желтоватый свет поднимался не от основания колонн, а струился сверху, стекал подобно водопаду.

Полы выложены из гигантских плит такого же полупрозрачного хрусталя, гладкого, до зеркального блеска отполированного, золотисто-белого, как и все вокруг.

И такая красота простиралась вокруг на сколько хватало глаз. Катя все шла и шла по этому дивному хрустальному замку, все больше удаляясь от входа. Кстати, он был вообще, вход-то? Как она здесь оказалась?

Катя огляделась. Прямо перед ней возникла одна из колонн, так близко, что девочка смогла разглядеть – внутри что-то есть. Она подошла ближе, дотронулась до поверхности – она была теплой и чуть подрагивала, будто от напряжения. Сквозь прозрачные вкрапления-прожилки Кате удалось рассмотреть, что прячется внутри. Она ахнула: этот золотой блеск и мерцание – не преломление света, как ей показалось сперва, а золотая крошка, сыплющаяся с потолка внутри хрустальной колонны. Словно предновогодний тихий снег, переливчатые крупинки медленно падали и тут же, подхваченные потоком, снова поднимались вверх. Катя перебежала к другой колонне – внутри нее происходило то же самое.

– Чудеса, – прошептала девочка.

Ее внезапно осенила догадка. Катя присела на корточки, чтобы посмотреть сквозь прозрачные, будто янтарные, плиты вниз, и обомлела: там, внизу, был как минимум еще один точно такой же этаж, с такими же колоннами, заполненными то ли золотым снегом, то ли просто пылью.

– Красота-то какая… Что же это за место такое? – прошептала она, оглядываясь вокруг. Но ни подсказки, ни ответа. Лишь бесконечный лес золотистых колонн с мерцающим золотым песком внутри.

– А есть идеи?

Катя вздрогнула от неожиданности: перед ней, едва касаясь пола, мерцала фигура человека. Сердце вначале подпрыгнуло к гортани, уловив в силуэте знакомые черты, но тут же упало, разбившись вдребезги от разочарования. Приглядевшись, девушка поняла, что это совсем другой человек: парень, на вид ее ровесник, светлые волосы чуть взъерошены, яркие глаза смотрят прямо, с чуть заметной усмешкой. Катя смотрела на него снизу вверх и не могла сообразить, откуда она его знает. Откуда ей знакомо это его покачивание с носка на пятку, эта лукавая усмешка и блеск во взгляде.

Знакомый, но не тот.

– Ты кто? Откуда здесь взялся?

Парень хмыкнул и улыбнулся еще шире:

– С тобой пришел…

– Не было тебя, – с сомнением отозвалась Катя. – А даже если и так, зачем за мной следишь?

Парень пожал плечами и отвернулся:

– Еще чего, следить за тобой, больно надо… – Он неторопливо отошел к соседней колонне, прислонился спиной.

Катя изучала его, не в силах избавиться от ощущения, что они знакомы.

– А что ты тогда тут делаешь?

– Ты не о том спрашиваешь. – Парень тоже, кажется, ее разглядывал с примесью удивления и любопытства.

Заметив это, девушка покраснела. Торопливо прикрыла румянец ладонями, будто сбивая пламя.

– А о чем мне надо спросить?

– О том, зачем ты здесь, например.

Катя нахмурилась:

– Ты тут не командуй! – Она решительно встала. – Что надо, то и спрошу, если захочу!

– Ну, как знаешь. – Парень пожал плечами и выпрямился, будто намереваясь уйти.

– Стой! – Катя преградила ему путь, но парень оказался проворнее – уже мерцал у соседней колонны. Оглянулся через плечо, усмехнулся. Катя вздохнула. – Не уходи… Так ты знаешь, что это за место?

– А то! – Снова полуулыбка, снова полунамек. – Но я предложил тебе узнать, зачем ты здесь.

И замолчал, как воды в рот набрал.

Катя подбоченилась:

– Ну и… зач… – Она поперхнулась, не договорив: ее отвлек звук, долетавший сверху. Вначале тихий, едва заметный, как писк комара, а потом все отчетливее и ближе.

– Катя! – лилось сверху вместе с золотым светом.

Парень тоже это услышал: улыбка его померкла, взгляд стал серьезным и потемнел от разочарования.

– Поздно уже. Иди, тебя зовут.

В самом деле, Катя все яснее слышала голос. Женский. Нет, девичий… Или женский? Ярушка!

– Катя, Катя, – чуть не плача звала подруга, – очнись, не уходи от нас!

Катя шагнула на голос, на мгновение потеряв из вида мерцающего призрака, а когда снова повернулась к нему, то никого уже не увидела. Но стоило ей подумать о парне, как его голос прошелестел у виска, обдав прохладой и хвойным ароматом.

– Место это запомни! – приказал он. И тихо добавил: – Когда надо будет, подумай о нем, и окажешься здесь.

– А когда, когда надо будет? – заторопилась узнать Катя, но ее все плотнее окружала тишина, стирая цвета и звуки.

– Катя, – откуда-то издалека, едва слышно, звала ее Ярушка.

И Катя пошла на голос. И тут же золотистая зала поблекла, стала меркнуть и отдаляться, а Катю тяжелой волной придавила острая боль. Она неотвратимо разливалась по телу, заполняя все собой: девушка почувствовала, что ей нечем дышать.

– А-а-а! – Терпеть больше не было сил, Катя чувствовала, как билась в чьих-то сильных и заботливых руках.

– Тише, сейчас все пройдет… – обещал еле слышный Ярушкин голос, но облегчение все не наступало.

Боль волна за волной настигала ее, казалось, навсегда топя в черных тягучих водах.

– Бабушка, что же делать? – Голос Ярушки стал плачущим и еще более тихим. – Есть хоть какой-то способ ей помочь?

Способ? Помочь? Кому? Снова яростная волна накрыла с головой, оглушив. Вывернула наизнанку. Сознание Кати оборвалось и помчалось прочь от тихого, но такого родного голоса Ярославы. Темно-стальные воды сковывали тело, перехватывали дыхание, проливались стремительным потоком в гортань, удушающе липко окутывали лицо. Страшно. Жутко. Больно.

Катя поняла, что почему-то видит себя со стороны. Вот ее изломанное болью тело, серое лицо с почерневшими губами и синими впадинами глазниц. Она мечется в бреду, цепляется непослушными пальцами за траву и хрипит. А над ней склонилась Ярушка. Рядом с ней – раскрытый мешок, какие-то свертки, непонятные склянки. В призрачном свете Катя видела, как вокруг них клубится морок.

Ее внимание привлек запах костра. Откуда он здесь? Вместе с дымным ароматом, с примесью горячих трав, темно-синюю пелену то тут, то там прорывали тонкие золотые нити. Катя легко протянула руку и дотронулась до одной из них. И тут же золотая нить обвила ее запястье, мощным вихрем подхватила, выдернула из вязкой темноты. И уже через мгновение, вырвавшись из черного океана, захлестнувшего ее, Катя почувствовала облегчение: боль медленно, рыча и оглядываясь, отступала. Приятное тепло обволакивало и баюкало, а искрящиеся золотые нити, опутав девочку с головы до ног, змейками проникли под кожу и растворились, принеся с собой легкость и умиротворение.

– И как кровь моя коснется неба, так черная лихорадка пусть отступит, боль под камень уйдет да на дне схоронится на века да на ве́ки вечные. Кровью своей защищаю, кровью своей запечатываю, кровью своей даю то, что украдено, – откуда-то издалека донесся до нее Ярушкин голос, и Катя окунулась в прохладу летней ночи и свежий аромат трав.

Заботливые руки чем-то укрыли ее и, слегка приподняв, подложили под голову что-то мягкое.

Катя с благодарностью улыбнулась и тут же заснула.

Глава 12

Освобождение

Дед Белоус, Истр и Аскольд так стремительно скрылись, что не успели заметить ни метнувшийся в темноте кинжал, ни ранение Кати.

Выскользнув за пределы джунгарского лагеря, они обогнули его кругом, скрытно зашли с другой стороны. Таясь, скользили между шатрами, пережидали в тени, пока мимо не пройдут караульные. Аскольд с сомнением поглядывал на старика, но тот передвигался так уверенно, будто доподлинно знал, где находится его посох.

– Дед Белоус, – позвал Аскольд.

Дед остановился, приник к земле:

– Чего тебе? Устал?

Парень мотнул головой:

– Да не, не то… Куда мы сейчас?

Дед Белоус бесшумно двинулся вперед, отозвался глухо:

– Посох мой наследный надобно добыть, сказывал уже.

– А ты почем знаешь, где он?

Дед Белоус усмехнулся.

– Вот ты, Аскольд, ведаешь, что твоя правая нога творит? – Паренек, улыбнувшись, кивнул. – Вот и я ведаю, где мой посох схоронен. Говорю ж тебе – наследный он.

Три едва различимых в ночи силуэта заскользили скрытно к окраине лагеря, остановились у одного из самых отдаленных шатров, подождали, когда мимо пройдут стражники.

Дед осторожно отодвинул полог, заглянул внутрь.

– Пусто… – выдохнул он с облегчением и кивком позвал за собой.

Все трое прошмыгнули внутрь.

В нос резко ударил запах жареного лука, конского пота и грязной, давно ношенной обуви.

– Фу, ну и вонища… Чего они тут делают? – Аскольд поморщился.

– Тш-ш-ш, – шикнул Белоус. – Видишь, сколько добра награбили, черти треклятые.

Истр сразу приметил справа от входа, поверх кучи разнообразного тряпья и черепков, небольшой заплечный мешок, показавшийся странно знакомым. Взял в руки и заглянул внутрь. Усмехнулся и нацепил мешок себе на плечи.

Белоус присел на корточки и так, не поднимаясь, стал продвигаться внутрь шатра, словно на ощупь. Истр и Аскольд – за ним. Дед передвигался уверенно, словно не только видел в темноте, но и точно знал, где спрятано то, за чем он сюда явился. Не наткнувшись ни на один предмет – в отличие от Аскольда, за которым шлейфом сыпались какие-то железки, прутья, фрагменты конской упряжи, – он достиг противоположного угла шатра. Там, заваленный седлами, стоял довольно объемный кованый сундук.

– Заперт, конечно, – вздохнул дед, ощупывая здоровый навесной замок.

Истр откашлялся и, схватив длинный металлический шест, валявшийся тут же, на земляном полу, вставил его поперек дужки, поднажал и вывернул ее. Через образовавшийся зазор замок легко снялся.

– От не зря тебя взял с собой, – одобрительно крякнул старик и заглянул внутрь сундука.

Аскольд, оставшийся у входа, чтобы предупредить об опасности, подался слегка вперед, услышав шум. И тут же полог резко колыхнулся, как от порыва ветра. Ребята и Белоус едва успели упасть на землю.

В шатер стремительно ворвался человек. Если судить по легкости походки и грациозным движениям, это была женщина, очевидно молодая. Хотя саму ее разглядеть было непросто под объемными одеждами, полностью укрывавшими фигуру. Будто свечное пламя, от нее тянулись длинные неясные тени, чем дальше от фигуры, тем темнее.

Женщина бормотала под нос проклятия.

– Никому верить нельзя! – бесновалась. – Что истуканы каменные, что эти вояки… Все напутали, все растеряли… Ничего не сделали как должно!

Она остановилась на мгновение, перестала метаться.

– Старая ведьма! Все твоя вина! – яростно прошипела. Несмотря на молодость походки, голос у нее оказался скрипучий и старческий. Схватив закрепленные на столбе уздечки, она сорвала их и швырнула в пыль. – Поплачешь у меня еще, змея подколодная, дай только срок… Хорошо хоть, внучку ее спровадила на тот свет!

Истр и дед Белоус переглянулись. А женщина все бесновалась – рвала, метала, переворачивала тюки.

Внезапно замерла, будто прислушиваясь. Насторожилась.

– Кто здесь? – огляделась по сторонам.

Притаившиеся старик с мальчишками еще больше вжались в землю. Но незнакомка смотрела по верхам, вглядывалась в черные тени, что скользили по стенам шатра, – дед Белоус успел отметить, что среди них нет ни одной женской тени.

Женщина затряслась, зашептала на незнакомом языке, Истр только слово «морок» и разобрал.

Развела руки, удерживаясь за невидимые обычному глазу путы, будто накручивая их и пытаясь вырваться, чуть наклонившись вперед. Покрутилась влево-вправо, завертелась юлой, бормоча проклятия, потом вдруг взвизгнула и, показав в темноту кукиш, захохотала. Когда она запрокинула голову, капюшон сполз с головы, оголив желтую, в сине-бурых струпьях кожу и иссушенное временем лицо. Это так странно, неестесственно выглядело – сильные и стремительные движения, неприкрытая ярость и дряхлое, изможденное тело, – что Истр зажмурился. Казалось, стоит избавиться от наваждения, и женщина или превратится в старуху, или окажется молодой и здоровой.

– Ну да посмотрим еще, кто кого! – с ненавистью прошипела женщина, поправляя капюшон. – Ишь чего удумала, на меня зала́тные силки́ ставить!

Подхватив многочисленные юбки и рассыпая проклятия, незнакомка вихрем выскочила из шатра. Длинные языки черного морока скользнули за ней, один за другим исчезая за неплотно прикрытым пологом.

Дед Белоус дал знак ребятам вставать и следовать за ним. Он поднял угол шатра, чтобы Истр и Аскольд протиснулись в образовавшийся просвет, и сам поспешил за ними.

Быстро, не оглядываясь, убежали они втроем прочь из лагеря джунгар.

– Кто это был, а? – спросил озадаченный Аскольд, когда они наконец остановились.

Дед Белоус пожал плечами:

– Да кто ж его ведает… Только чует мое сердце, не к добру это… Как бы с Могиней какая беда не приключилась.

– Дедушка, вы посох-то свой найти успели? – Истр, казалось, даже не запыхался.

Вместо ответа Белоус достал из-за пазухи небольшую костяную палку, на которой спиралью нанесено было множество знаков: круги, полукружья, полумесяцы. Дедушка любовно погладил посох.

– Теперь и я, считай, во всеоружии, – улыбнулся он. – Можно внуков своих искать.

– И то верно, я вон тоже кой-чего прихватил из того шатра, – ухмыльнулся Истр, покачивая в руке тяжелый двуручный меч и поправляя небольшую котомку за спиной.

Они выскользнули на поляну, передвигаясь ощупью, дожидаясь, пока луна спрячется в облаках, скользили, стараясь слиться с деревьями.

Белоус шел впереди, словно леший, вынюхивая безопасный путь, приглядываясь к травкам.

– Ох, беда, беда, – вздыхал то и дело.

– Что там, дедушка? – Аскольд не отставал от него, тоже приглядывался к траве, но ничего приметного не находил.

– Вот тут они прошли, сердешные.

– Кто?

– Внуки мои. Посох так говорит… В полон увели.

Дед присел на пенек, положил подбородок на сомкнутые поверх посоха руки.

– Невольников они соберут у Подольего камня, там развилка удобная, дорога скрытная. Груженые, с пленниками, идти будут дня три. А я до заставы за денек обернусь, да снарядим погоню. – Он посмотрел на ребят. – Ты, Аскольд, со мной останься, помощь твоя мне принадобится нынче. А ты, Истр, к Могине спеши да передай ей, что в шатре слыхали… Все в точности передай. Запомнил?

Истр кивнул. Белоус вздохнул и затих. Истр и Аскольд переглянулись:

– Уснул никак?

Истр пожал плечами.

– Да ну, вряд ли…

От посоха Белоуса по земле расходились яркие сине-серые тени. Они быстро расползались меж корней, опутывали траву и кустарник, подбирались к стопам старца и змейками поднимались по ногам. Истр взглянул на Аскольда и ахнул: парень будто подрос и возмужал в одно мгновение. А сам старец будто помолодел.

– Ого! – проговорил. – Много слыхал, ни разу не видал такого.

Белоус ударил посохом о землю. Та сразу потемнела, будто поглотив свет.

– Занял я у тебя, Аскольд, на время пару годков, для силы и выносливости, ты уж не взыщи, друже. Теперича можно и воевать с джунгарами. В путь, други.

Истр, проводив их взглядом, дотронулся до земли, прислушался к шелесту трав.

– Да, жаль, нет тебя рядом, Олеб, – подумал он о друге-лешем. – Быстро бы ты у лесного люда дорогу вызнал. Да мы своими связями обойдемся.

Паренек дождался, когда выпадет ночная роса, склонился к ней низко-низко, будто собираясь что-то высмотреть через крохотные капли. Голубой луч выскользнул из-за облаков, погладил мягкую росу. И в свете ее увидел Истр впереди полянку темную, дуб раскидистый, унюхал аромат травный.

Шагнул навстречу ему.

Лес притих, предупреждая об опасности, – почуял чужого. Истр замер, прислушался – вдалеке протяжно ухнула сова. Рядом был кто-то еще. Из-за облаков выглянула луна и бросила блик на незнакомца. Высокий воин стоял совсем близко от Истра, так близко, что тот отпрянул, заметив чужака. Рука сжала рукоять меча, взгляд обострился.

От земли, даря силу водяному, медленно поднималась сырость.

Чужак держался высокомерно, лениво шагнул к парню, постукивая рукоятью плети по сапогу. «Как долго он шел за нами?» – полыхнуло у Истра в мозгу. Что, если от самого стойбища? Что, если видел, куда ушли Белоус и Аскольд? А если отдаст приказ нагнать?

Истр выпрямился. Оплошал, понадеялся на старцазнахаря, а следы не замел. Вот и получай теперь.

Джунгарин холодно изучал парня, смотрел снисходительно – что ж, не ровня он ему ни по возрасту, ни по опыту, ни по положению. Только не привык он отпускать пленников. Беглец, подгоняемый опасностью и страхом, за себя или за близких, – опасный враг. Таких оставлять за спиной нельзя. Потому все города, что покорял джунгарин, он выжигал дотла. Вырезал всех, кого не мог увести на невольничий рынок.

– Пойдем со мной, я оставлю тебе жизнь, – пообещал джунгарин и усмехнулся.

Металлические накладки, которыми были обшиты его доспехи и наручи, были покрыты тонким узором и поблескивали в лунном свете.

Истр шагнул в сторону, очертив дугу.

Джунгарин присвистнул – ах вот оно что. Похоже, намечалась забава. Усмехнувшись, вытянул из ножен саблю, ловко покрутил кистью, рассекая со свистом влажный, пропитанный ночью воздух. Воин, перехватив рукоять свободной рукой и замахнувшись, прыгнул на Истра. Мощный бросок, удар, который мог перерубить парня надвое, от плеча до пояса. Водяной отскочил, приник к земле, поднырнул под локоть джунгарина и оказался у него за спиной.

– Что, сопляк? – процедил воин сквозь зубы, разворачиваясь. Его и без того широкое лицо расплылось в омерзительной гримасе. – Думаешь сразиться со мной как с равным?

Истр молчал. Рукоять тяжелого меча он сжал в руках, став с ним единым целым. Словно тигры перед схваткой, он и этот оскалившийся убийца кружили, не сводя друг с друга глаз, медленно и неуклонно сближаясь.

Выпад. Бросок. Удар по ногам саблей.

Истр развернулся вокруг своей оси, на миг повернувшись спиной к противнику. Воин с дерзким хохотом замахнулся. И замер. Тяжелый меч Истра рассек его снизу вверх, от незащищенного доспехами левого бока до правого плеча. Сабля с глухим стуком ударилась оземь.

Джунгарин мешком свалился на землю и замер.

– В точности так и думаю – как с равным, – отозвался наконец Истр, стараясь не смотреть на распростертое на траве тело.

Шагнул назад, укрываясь в полуночной тени. Сердце заходилось от напряжения, в душе клокотало. Он убил человека.

Роса поднялась плотным саваном, окутала фигуру воина, укрыла от посторонних глаз. Мох расступился под телом, обнял его, поглощая, будто трясина. Мгновение, и от тела врага не осталось и следа. Только окрашенный алым длинный конский волос со шлема джунгарина, зацепившийся за низкую ветку, трепетал на ветру.

Кто в дом с мечом придет, тот от меча и погибнет. Так говорит закон Рода.

Глава 13

Жертва

Катя очнулась внезапно, словно выпрыгнула из сна. Она лежала, прислушиваясь к происходящему вокруг. Вначале ей показалось, будто вокруг ни души. Но когда она уже была готова открыть глаза, до нее донеслось чье-то причитание.

– Что ж это делается-то! – причитал смутно знакомый голос. А! Это та девочка с труднопроизносимым именем, такая хорошенькая, помню-помню, в дурацком лыжном костюме. – Что ж ты кипяток разлила, обожглась вон как сильно… И без супа всех оставила вдобавок… Что с тобой, а? Ты прямо сама не своя. – В ответ послышался тяжелый девичий вздох. – Ну ладно, ладно, не плачь. Сейчас тебя перевяжу, как дедушка Учур учил, и все поправится.

– Не поправится. – Сухой, почти суровый голос Могини возник откуда-то справа.

Катя насторожилась. Не помнила она, чтобы бабушка так с Ярославой говорила, а то, что всхлипывала именно она, сомнений не было. А бабушка продолжала, еще суровее:

– Ей привыкать надобно. Теперь так всегда будет. Не огонь, так вода. Не вода, так пчела. Не пчела, так волки серые…

– Бабушка, хватит, – попросил Ярушкин голос. – Катя поправится, заговор растворится.

– Не растворится, Ярослава, не растворится.

Молчание и смятение, шорох листвы и неуверенные шаги.

– То есть как – не растворится? Как не растворится, ежели…

– Потому что на крови заговорила, огнем скрепила. Потому что кровь у вас одна… О том и говорю. Хоть бы совета спросила, дуреха.

– Да когда бы мы советовались, Катя бы и померла, – горестно поведала Ярушка, на этот раз тихо-тихо, будто не своим голосом.

У Кати внутри похолодело. Что-то такое Ярослава сделала, что спасло ее, Катю, а бабушка из-за этого очень сердилась. Что случилось-то? Она вся обратилась в слух.

– Да как ты смела кровью своей на огне клясться? – Бабушка говорила грустно и безнадежно. – Ты и себя погубила, и род свой. Ты об том подумала?!

Ярушка не отвечала.

Катя резко села. В одно мгновение все спохватились: Ярослава бросилась к костру, поднимая и заново укладывая какие-то ветки, Могиня низко наклонилась, перевязывая зачем-то охапку хвороста. Аякчаана виновато переводила взгляд с одной на другую.

– Привет, – проговорила она. – Как ты себя чувствуешь?

– О чем вы сейчас говорили? Что тут произошло? – Катя пристально смотрела то на Ярушку, то на Могиню. – Ярослава! Что здесь случилось?

Но ни Могиня, ни ее внучка, похоже, говорить не собирались – отвернулись в разные стороны и своими делами занялись. Одна травки раскладывала, другая суп в котелке помешивала бесконечно.

– Она отдала тебе всю свою удачу, – неожиданно отозвалась Аякчаана.

Ярослава на нее было шикнула. Бабушка сделала страшные глаза. Но было поздно: Катя услышала. Правда, все равно ничего не поняла.

– Разве такое возможно?

Бабушка Могиня распрямилась.

– Да, возможно, – отозвалась она. – Древний заговор, еще ассирийцами придуманный… На свече али на другом огне заговорить надобно каплю своей и твоей крови…

– Но зачем? – развела руками Катя.

– Ты помирала, вот зачем! – крикнула Ярослава. Катя только сейчас увидела, что у подруги на правом предплечье запеклась свежая рана, на руке алел ожог, а щеку пересекала широкая ссадина. – Тот нож, что в тебя попал, был заговоренный! Мы ничего не успевали сделать!

– Да не надо лезть, куда не просят, и все бы успели! – перебила ее раздосадованная Могиня, бросила в сердцах травы на землю, отвернулась сердито.

– Нож? – Кажется, только сейчас Катя начала вспоминать подробности прошедшей ночи: побег, освобождение Могини, старичок, которого они встретили, внезапная боль в предплечье, последовавший за ней холод, волнами разливавшийся по телу, и адская боль. Темно-синий мрак. Золотые жилки от костра, обвивавшие ее запястье. Значит, это была Ярушкина удача. Посмотрела на подругу, беспомощно развела руками: – Ярушка, как же это? Как же ты теперь без удачи, без надежды на лучшее?

Подруга перебросила косу через плечо, посмотрела с вызовом:

– Проживем и так, чай не хуже других!

– И что, сейчас уже ничего нельзя сделать? Как-то все поправить, чтобы у Ярушки все хорошо было? – Она с надеждой вглядывалась в морщинистое лицо Могини.

Та отвела расстроенный взгляд:

– Да что тут поделаешь. На крови клятва. Такая, видать, у нас теперь доля…

Яркой ослепляющей искрой пронеслось слово «доля» в мозгу. Как ее, Катю, бабушка Могиня назвала там, в подвале Александрии? «Долюшка наша»? Знать бы еще, что это значило… Был бы интернет, быстренько спросила бы. Может, это все как-то связано?

Катя прищурилась, еще внимательнее вглядываясь в лицо Могини. Но та упорно отводила глаза.

«Ну что ж… – подумала она. – Выясним и без этого!»

У самой кромки поляны, на которой они находились, звонко хрустнула ветка, от звука всполошились птицы, взлетели на ветки повыше, с любопытством уставились на кусты.

Могиня взяла палку покрепче, зашептала заговоры. От них, волна за волной, расходились тени, ложились на траву.

За деревьями мелькнула фигура, и тут же на поляну вышел парень – темные волосы взлохмачены, улыбка во весь рот.

– Недалече же вы ушли!

– Истр! – всплеснула руками Ярослава, зацепилась пальцами за нитку бус, и те с треском рассыпались ей под ноги. – Ты-то здесь как?

Могиня опустила посох, но свое заклятие от внезапного нашествия врагов снять не успела – стоило Истру шагнуть из-за кустов, как ноги его по колено увязли в траве, как в топком болоте, а к рукам откуда ни возьмись потянулись силки.

– Брысь! – повел плечом, стряхивая морок, парень, и засмеялся. – Эк вы ловко придумали, только то не от водяного защита.

– Да от водяного-то и не таились, – мрачно отозвалась Могиня и вернулась к своему занятию – зачистке веток. Ловко пользуясь камнем, она сбивала листья и сучки со стволов. Очищенные, гладкие ветки складывала к ногам. Действовала решительно, мрачно. – Что, Белоус посох-то свой нашел? – спросила.

Черноволосый парень внимательно смотрел на бледную Катю, на Могиню, растерянную и будто побитую Ярославу, задержался взглядом на Аякчаане – та, красная от жары, лохматая и вспотевшая, уже сняла с себя куртку, теплый свитер, оставшись в видавшей виды футболке, сбросила тяжелые ботинки, закатила зимние брюки почти до колен, поставила ноги в красных махровых носках на пенек.

Улыбка застыла у Истра на губах.

– Да нашел, конечно. На заставу отправился, за подмогой. А я к вам в помощь. Я только думал, что вы уж далече забрались, а вы вот они, как на ладони. Отчего на ночевку здесь стали?

– Катю Ирмина ранила, – объяснила Ярослава.

Слова разразились как гром.

– Как – Ирмина?! – отозвалась Катя, привстав.

Истр, однако, не повел и бровью. Наоборот, в глазах блеснула догадка. И чем больше Ярушка рассказывала, тем больше понимания было в глазах водяного.

Правда, о заклинании на крови она ему не рассказала.

– Вчера, когда мы искали наследный посох деда Белоуса, нам встретилась одна странноватая тетка – сама вроде как молодая, а голос старушечий, руки девичьи, а лицо – в морщинах, струпьях. Она сильно злилась, ругалась на какую-то старую ведьму да радовалась, что ее внучку-де зацепила да на тот свет отправила… А сама вся в черном, аки ворон, – пробормотал Истр. – Дед Белоус отчего-то сразу про вас подумал, забеспокоился, как бы у вас беды не приключилось, а тут вон оно как, значит… – Он окинул взглядом поляну. – Надо убираться отсюда, как бы эта ведьма нас здесь не сцапала.

– То-то и оно, – едва слышно отозвалась Могиня. Все оглянулись на ее голос. – Странно, что погони нет. Уж зная Ирмину, не отпустила бы нас.

Ребята переглянулись.

– Может, думает, что Катю насмерть убила? Да оттого и не торопится?

– Бабушка Могиня, уж не думаешь ли ты, что ловушка все это? – Ярослава смотрела виновато.

Та промолчала. Но зато вступила в разговор Аякчаана:

– Я тут в ваших разборках не участвую и, честно говоря, ничего не понимаю, что тут происходит. Но Катя обещала меня познакомить с кем-то, кто знает про копьё Маары, то есть Мары.

Все, кроме Кати, смотрели на нее, и ей еще раз пришлось рассказать о том, как она здесь очутилась, напомнив, что ее там, у Кигиляхов, ждет дедушка.

– Катя, это ты кого имела в виду? С кем познакомить обещала? – вытаращил глаза Истр, дослушав сбивчивый рассказ.

– Енисею, конечно, – отозвалась Катя. – Она же, помните, говорила, что ее семья служила в храме Мары…

Ярушка кивнула. Она помнила. Могиня покачала головой, поправила платок, посмотрела искоса на Ярославу. Та, поймав строгий взгляд бабушки, опустила глаза, вздохнула тяжко. Истр со свойственной ему горячностью предложил:

– Ежели мы понимаем, что в ловушку угодили, так стоит нам всем зорче следить. Отмотать время назад мы ведь не можем уже? – озадаченно уставился Истр на Катю. – Посох Велеса у тебя? – Катя кивнула, покосилась на Ярушку и улыбнулась ей. – Алатырь не потеряла? – это уже к Ярушке, та обиженно фыркнула, закатила глаза. – Тогда бери, Катя, колечко свое заветное, потри по лазурит-камню, выясним, где наша Енисея, и потопаем туда! Что непонятного?

Тут Катя погрустнела:

– Хорошая идея. Да только колечко в мешке заплечном осталось, а его джунгары отобрали еще в Тавде. Теоретически, наверное, можно как-то и без него… Но я не знаю как.

Истр усмехнулся:

– Да уж, печаль, конечно. Не знаю, что бы вы без меня делали… – И придвинул к Кате мешок, который притащил с собой на полянку. – Не твой ли?

Катя дернула за тесемки, заглянула внутрь:

– Мой! Но где ты его нашел?!

Истр неопределенно пожал плечами, деловито приосанился:

– Да вот шел-шел и нашел. Думаю, чего это он так похож на Катин мешок, вся пыль александрийская на ём, все потертости знакомые.

* * *

– Дураки меня всегда особо радовали. – Женщина улыбалась, разглядывая мутное отражение в обугленном кристалле.

За ее спиной темнели силуэты джунгарских шатров, дым от костров поднимался тонкими струйками и сливался со всполохами от факелов – джунгары недосчитались пленников, потеряли Батура и сейчас суетились у стойбища. Женщину они более не заботили, свое дело они сделали.

– Хотела одну девицу, заполучила обеих… Какое несчастье для моей дорогой сестрицы… Будет тебе, Могинюшка, своевольничать!

С головы ее почти сполз капюшон, оголив иссохшую, всю в струпьях кожу. Женщина не обращала на это внимания. Не спуская глаз с почерневшего и оплавленного кристалла, она положила его на землю, присыпала песком. Тревожно огляделась – ее привлек шелест, доносившийся от корней.

Она всматривалась в ночной мрак, пытаясь различить неясные звуки. Подождав, вернулась к своему занятию, зашептала:

– С-под земли зову силу черную, силу черную, немину́чую. Как хозяйка ты через ночь иди, по травинкам да по тропушкам, за зверьем да за птичьим перышком, донеси до сестры слово жесткое, слово жгучее, на чужом берегу сохраненное…

Из-под ее пальцев струилась потоком тьма.

Сливалась с ночными тенями, растворялась в них, набираясь силы и оживая, словно дикий зверь, ворочалась она у ног женщины, лизала полы длинного одеяния, поднималась по стройному стану и взвивалась над головой. Ждала того слова, которое должна отнести адресату, того послания, от которого не скроешься под покровом ночи. Потому что ночь – ее время, время мрака и глухой смерти.

Поймав мглу, словно гадюку, за горло, женщина взглянула на нее. И прошептала заветное слово:

– Сгинь!

И оно, словно отравленная птица, влетело в раззявленную пасть могильного мрака и понеслось от дерева к дереву, скользя по земле, будто приливная волна, и оставляя за собой глухую беззвездную про́клятую ночь. Полетело туда, куда отправила его ведьма, – к поляне посреди леса и группе девушек во главе с пожилой ведьмой.

Ирмина стояла, высокомерно наблюдая за тем, как послушно летит злое колдовство, в груди закипало злорадство и немного горечь – что не удалось самой увидеть, в каких мучениях будет умирать ее сестра Могиня. Вечная соперница и враг.

– Жаль, конечно, – прошептала она в пустоту и, подобрав полы длинного одеяния, направилась вдоль лесной опушки. – С малым делом справилась. Теперь копьё найти да о себе не забыть.

Она усмехнулась, представив свою уютную квартиру в большом и шумном городе – как вернет себе свое тело да красоту былую. Мир, в котором волшба считается выдумкой, – лакомое место для настоящей ведьмы.

Черная ночь клубилась за ней, смешиваясь с непроглядным мраком, путаясь, будто паутина в кустарнике. Ветер стихал, настороженно приникая к траве, а высокие звезды крошились и опадали серебристым дождем.

Женщина шла, собирая тьму на пальцы, накручивая, будто на веретено, тонкую нить тревожных снов, странных шорохов и гнилостных запахов. Шла, не замечая, как тьма поднялась от корней и полностью окружила ее. Ирмина остановилась лишь тогда, когда заметила силуэты внутри чернильной тьмы.

Став в одно мгновение живой и осязаемой, тьма подхватила женщину, увлекая за собой.

– Именем царицы Мары… – шелестело из темноты.

Ирмину охватила паника – навья стража! Ледяные руки цепляли ее, сковывая, ноги вязли в земле, а под деревьями, прячась от лунного света, открылся проход. Неведомая сила подхватила женщину, увлекая в него.

– Нет! – успела вскрикнуть она. – Я не виновата!

Ее визг рассек тишину, слился с уханьем совы и стрекотом сверчков. Мгновение, и полночная мгла развеялась.

Лес вздохнул с облегчением и будто просветлел.

А может, просто из-за облаков выглянула луна, устав от черных дел, что творились в ночи.

Лишь вдалеке все еще шуршала выпущенная из рук ведьмы беда. Роилась у корней, льнула к шершавым стволам, пугая лесной люд. Рвалась к небольшому лагерю, где возле березы прикорнула старая женщина с дремлющей внучкой, рядом с ними сопела черноглазая девица из далеких краев, а на траве лежала раненная черной волшбой, как проклятой меткой, девочка. Еще немного, всего несколько деревьев, и беда неминуемо настигнет их, скрутит в бараний рог, иссушит черной волшбой, отдав на растерзание черному мороку.

Гулко ухнула сова, будто предупреждая о несчастье. Ее удивленный крик подхватил ветер, вознес к высоким кронам и спрятал в листве.

И вдруг белые всполохи в лесу, за деревьями, сверкнули серебром, отсекая беду. Та, разъяренная, взвилась, коротко вскрикнула, как подстреленная птица, и рухнула с шелестом, смешавшись с прошлогодней листвой. В последний раз за эту беспокойную ночь мелькнули огненные молнии и стихли так же внезапно, как возникли, оставив за собой тишину.

Лес прислушался к крикам и наконец заснул до утра.

Глава 14

Енисея

Ярушка радовалась, глядя, как Катя ищет в мешке колечко, проверяет шкатулку, даже руками всплеснула:

– Ай да молодец наш Истр! Все добро нашей Кате сберег!

– Народ, – жалобно позвала Аякчаана. – Вы тут все, типа, такие волшебники, такие чародеи… Вон мешок откуда-то достали… Посохи у вас, алатыри и все такое. – Она вздохнула, низко опустив голову, и замолчала.

У нее над головой кружилась мошка, вился гнус, норовя укусить за разгоряченное тело. Как минимум пару раз, конечно, удачно – на щеке алели две продолговатые отметинки.

– Ну, чего ты хотела сказать? – решила подбодрить ее Катя.

Ей показалось, что ее новая знакомая вконец растерялась. Внучка шамана посмотрела на нее с укором.

– Наколдуйте мне хотя бы какую-нибудь одежду по сезону! – взмолилась она. И обратилась уже к Кате, добавив шепотом: – Я вся потная. Сил нет. Еще минута, и я растаю, как Снегурочка из сказки.

Ребята посмотрели на ее раскрасневшееся от жары лицо, прилипшие ко лбу волосы.

Могиня вскинула руку:

– Погоди. Тебе еще твоя одежа пригодится. – Она окинула взглядом ребят: – Аякчаану надобно домой отправить, негоже ей с нами во временах бродить. Тем более коли все задумано черной волшбой Ирмины.

– Мне без копья нельзя, – Аякчаана запротестовала.

Могиня покачала головой, посмотрела строго:

– А сгинуть можно?.. Не твое это место, не твое дело. Добудем копьё… найдем способ тебе отдать его. – Она повернулась к Кате: – Алатырь используем, девочку домой вернем. А уж как копьё достанем, назад возвернем заветный камень. Аякчаана, не потеряешь ведь его.

Девочка энергично качнула головой.

Могиня удовлетворенно кивнула, потянула девочку за рукав, поставила перед собой. Взяла Алатырь из Катиных рук, положила в ладонь внучки шамана. Хлопнув в ладоши, вызвала светозар – яркий голубой шар застыл между ее ладоней. Она подняла его над головой Аякчааны:

– Лунный свет заговорю, тайны тропы покажу. Проведи вслед за туманами, унеси до дома ро́дного. Шаг в шаг, след в след, минута в минуту.

Луч светозара полился на голову внучки шамана, та зажмурилась, затаила дыхание, уже представляя, как рассердится на нее дедушка Учур. Воздух вокруг нее сжался, пожилая женщина, Катя, Ярослава и парень замелькали, завертелись перед глазами, их образы быстро слились в серый водоворот. Аякчаана почувствовала – опора исчезла, она будто воспарила. В нос ударил запах соли и океана, мокрых камней и влажного мха. Сердце забилось часто-часто, готовое выпрыгнуть из груди. И вдруг – рывок назад. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело. Все вокруг заволокло черным туманом. Едва различимое эхо прошелестело далеким: «Затумань тропу, отведи глаза, затеряй пути, чтоб вперед не пройти. Завяжи узлом все дороги темные, ослепи все камни путевые, чтоб ни врозь, ни порознь, ни вперед, ни назад, а только по моему велению».

А в следующее мгновение Аякчаана упала к ногам изумленной Могини. На ту же самую поляну. Алатырь выскользнул из вспотевших рук, покатился по земле.

Пожилая женщина уперла руки в бока:

– Энто никуда не годно.

Подхватив девочку, она снова поставила ее перед собой, снова заговорила, на этот раз – другие слова. И снова Аякчаана почувствовала запах океана, и снова вывалилась на поляну. Взмолилась:

– Нет, не надо, хватит. Не могу больше.

Она стояла на четвереньках, цеплялась ослабевшими пальцами за траву и тяжело дышала. Качнув головой, пробормотала:

– Я словно в стену со всей скорости врезаюсь.

Ярослава пересела к ней, погладила по спине:

– Заговорила все-таки Ирмина тебе дорогу назад…

Могиня покачала головой:

– Истр, с ней останешься. Здесь, три дня пути, заимка моя. Там схоронитесь. Как возвернемся, так вас и найду.

И отмахнулась, чтобы парень и не вздумал возражать.

Аякчаана посмотрела на Могиню:

– Возьмите с собой. Может, Кигиляхи правду сказали и без меня и в самом деле копьё не найдется.

Все смотрели на Могиню, та мрачно шамкала губами, будто проговаривая про себя заветные слова.

– Будь по-твоему, – прошептала наконец.

Катя придвинула к себе мешок – в нем должны были быть штаны, которые Ярушка сунула туда три дня назад, когда Катя еще сама ничего не знала об этом мире, о себе, о своих родителях. Подавила вздох. Всего несколько дней, а будто другая жизнь.

– Ну вот, хоть кому-то сгодился, – протянула она мешок Аякчаане.

– Отойду, чтоб не смущать. – Истр важно встал, намереваясь отойти за деревья.

Аякчаана всплеснула руками, вскочила.

– Нет-нет! Сидите все здесь, я быстро… Я сама! – Она схватила протянутый ей сверток и помчалась, шурша тканью лыжного костюма, на край поляны, за кусты. – Я скоро!

– Откуда она взялась? – глядя ей вслед, спросил Истр, устраиваясь на своем прежнем месте.

– Тебе ж сказывали уже. – Ярушка по-хозяйски взяла куртку Аякчааны, повертела ее в руках, потом вывернула наизнанку, застегнула молнию, одним концом веревки плотно перевязала горловину, а другой конец закрепила с помощью петли на внутреннем кармане. В итоге получилась крепкая сумка.

Улыбаясь своей поделке, Ярослава обернулась к Истру. Он поморщился:

– Странно это все: камни эти говорящие, огни, подземные ходы. Уж больно складно все получается…

Ярослава и Катя переглянулись.

– Думаешь, она подослана Ирминой?

Теперь все трое посмотрели на Могиню. Та сидела на поваленном дереве чуть в отдалении, подперев голову кулаком, разглядывая очищенные ветки и обдумывая что-то. Она не сразу почувствовала взгляды ребят, а заметив, вздохнула:

– Всяко может быть… Да, вернее всего, девочка эта сама не ведает, что да как. Ее домой надо вернуть, незнамо как здесь оказалась, не место это для нее.

Из-за деревьев появилась Аякчаана. Она переоделась, пригладила темные волосы, прямые, жесткие и черные, как вороново крыло. Из подручных материалов – березовой коры, ветоши и упругих ивовых веток – соорудила нечто наподобие башмаков, страшненьких, сделанных второпях, не очень аккуратных, но вполне удобных.

– Ого! – воскликнул Истр. – Шустрая какая! Ладные лапти соорудила!

– Она не «шустрая», она «хорошенькая», – поправила Катя.

Аякчаана улыбнулась.

– Вообще-то у меня имя есть… А обувь такую меня дедушка Учур научил плести. В тайге всякое может быть, да и не любит она чужаков, след в городской обуви долго стоит, зверье пугает да волков приманивает. А в такой обувке ничего не страшно. – Она усмехнулась. – Колется только. Дедушка как-то умело делал, удобно было. Но у меня так пока не получается.

– На вон, свою одежу упакуй, чтоб сподручней было. – Ярушка кивнула на самодельный мешок.

– Ну, коли все готовы, и я, пожалуй, соберусь. – Могиня встала во весь рост, расправила плечи, широко расставила руки.

Вокруг нее стали сгущаться сумерки, тучками дождливыми обступили ее со всех сторон полупрозрачные тени. А когда развеялись они, перед ребятами стояла, так же широко расставив руки, помолодевшая лет на сорок Могиня. Темно-русые волосы убраны в тугой узел, высокий лоб, гладкая, чуть загорелая кожа. Движения приобрели утраченную с годами мягкость и ловкость, а голос – певучесть.

– Вот это омоложение, – изумилась Аякчаана, едва переводя дух.

– Ба-а-абушка. – Ярослава смотрела на женщину с опаской. – Что за волшба такая…

Могиня покосилась на нее:

– Не гляди на меня так… Не Ирмина я, черной волшбой времечко не ворую. У себя заняла годки.

– Как так? – Ярослава наблюдала за ней.

Бабушка только отмахнулась:

– Ну, помру маленько раньше, не велика беда… Говорю ж – у себя заняла.

Могиня оправила платье, ставшее слишком свободным, подвязала его плотнее на талии поясом, погладила темно-фиолетовые чароитовые[12] бусы:

– Коли Ирминка шалит, так и мы, чай, не лаптем щи хлебаем, тоже кой-чего умеем, правда, внучата? – И она смешно подмигнула подросткам. – А оно так-то сподручнее будет.

– Бабушка, да ты просто само совершенство, – восхищенно прошептала Катя.

– Совершенство? – Могиня подозрительно прищурилась. – Энто что?

Катя рассмеялась:

– У нас так самых что ни на есть красавиц зовут.

Могиня ухмыльнулась, деловито оправила одежду:

– Да энто все так, видимость одна. Но, чай, сгодится в дороге дальней больше, чем дряхлая старуха…

Она подняла с земли подготовленные палки, принялась расставлять вокруг их стоянки, приговаривая под нос:

– Один путь нашел, другой свой забыл, кто сюда придет, тот забудет зачем. Все следы силки заметаюти. На семи ветрах, до семи озер, во семи сундуках запираюти, темным мороком охраняюти от умысла черного.

Узор на земле, крест поверху, в центр его – палка острием в землю. И так на все четыре стороны. Удостоверившись, что стоят крепко-накрепко, обернулась к Кате:

– Ну, доставай, внучка, посох, три свое кольцо заветное, да в путь: коли знать будем, куда следовать, глядишь, и не заблудимся.

Катя достала колечко.

– Ну что, все готовы? – Катя потерла ярко-синий камень на кольце, посмотрела на Алатырь в Ярушкиной ладони: тонкая линия пролегла между ними, зацвела огнями, схватилась холодным пламенем, будто дымкой. А в ней уже скользил знакомый силуэт: стройный стан, смелая и плавная походка, будто кошачья поступь. Енисея стояла на вершине горы, смотрела в долину. Алатырь нашел ее и был готов провести их к цели.

Катя послушно достала из мешка и надела на палец серебряное колечко с четырьмя камушками: зеленым, голубым, синим и бирюзовым – подарок друзей ко дню рождения. И проговорила, как заклинание, слова Енисеи, сказанные всего несколько дней назад в подвале Александрии:

– Серебро – это я, бирюза – Ярослава, Истр, владетель водных пучин, – голубой аквамарин, Олеб, защитник лесов и зверей, – изумруд, Енисея – лазурит.

И подумала о Енисее, представила ее перед глазами, как смотрит строго, а на губах расцветает лукавая усмешка.

Стоило это только вообразить, как воздух вокруг сжался в точку, сомкнулся до размера лазурита. Камень при этом стал ярче и, кажется, еще синее. Золотистые прожилки внутри него раскалились, побагровев, и из центра лазурита брызнул луч, поднялся над головами людей. Катя схватила посох, ударила им о землю, и тут же пространство съежилось, сжалось, увлекая с собой всю компанию. Аякчаана от страха закричала, но Ярослава успела схватить ее за руку, не дав запаниковать и вывалиться из перехода.

Одно мгновение, равное вздоху, и вот на поляне не осталось и следа от компании, только лесные духи растерянно поглядывали по сторонам да складывались сами собой оставленные Могиней палкиобереги.

В это же мгновение воздух за спиной у Енисеи подернулся серой дымкой, завертелся, и из центра образовавшегося облака, растекаясь тонкими лучами, грянул ярко-голубой свет.

Енисея оглянулась, вскрикнула от неожиданности, а из образовавшегося прохода, практически ей на руки, вывалилась Ярослава, державшая за руку оглушительно визжащую черноволосую девочку. За ней ловко выскочили Истр, смутно знакомая молодая женщина и, наконец, Катя с серебристым посохом.

– Вы чего? – только и смогла воскликнуть Енисея.

– Здравствуй, Енисея! – выдохнула Могиня.

Девушка медленно кивнула, посмотрела на нее с подозрением. Могиня отошла к обрыву, поставила руки в бока, оглядываясь. Здесь было ветрено, пахло солнцем. Оно заполняло все – от тонкой щербины на камне до выросшего на камнях бурого неприметного цветка, покрытого плотным слоем шипов и колючек.

– Вы чего здесь все делаете? Катя, тебя же домой отправили! – Енисея непонимающе всплеснула руками. – Ярослава, ты кого притащила и чего она орет, будто режут ее? – Аякчаана при этих словах резко замолчала.

– Мы где? – спросила она охрипшим голосом.

– О, кстати, это вопрос! – подхватил Истр. – Так мы где, а, Енисея?

– У меня дома, – отозвалась та.

На утесе повисла тишина. Ребята переглянулись.

– То есть две тысячи лет назад, – уточнила Ярушка.

– Это для вас две тысячи лет назад, а для меня – здесь и сейчас, – Енисея встала, отряхнула штаны, поправила широкий пояс, проверила ножны.

– О-чу-меть, – прошептала Аякчаана, невольно оглядываясь. – Вы меня разыгрываете, да?

Все тоже с любопытством посмотрели вокруг.

Перед ними раскинулась широкая долина, окруженная со всех сторон цепью невысоких, но отвесных и неприступных на вид гор. Ребята как раз находились на вершине одной из них. По дну долины узкой зеленой змейкой лоснилась река, то тут, то там перехваченная мостами. По обоим берегам ее разместились небольшие деревни, над которыми клубился голубоватый дымок, а в поле, размежеванном на ровные квадраты и прямоугольники, работали люди, паслись стада.

– Очуметь, – повторила Аякчаана. – А где мы? Ну, территориально?

Девушка, которую все называли Енисеей, посмотрела на нее строго, но не ответила.

Истр щурился на солнце:

– А где именно ты живешь? В деревне?

К удивлению ребят, Енисея показала не в долину, а за их спины. Они и не заметили, что утес, на котором они так удобно расположились, – край обширного плато, на котором высилось загадочное строение: высокие, гладко отполированные стены из мегалитов сложены в форме гигантской арки.

– Ого, – восторженно прошептала Катя.

Аякчаана тоже хотела как-то выразить свое восхищение, но, кроме междометий и очередного «очуметь», ничего не приходило в голову.

– А это что? – спросила Ярушка.

– Храм Маары, конечно, – пожала плечами Енисея. – Я же рассказывала…

– Храм? – удивилась Аякчаана. – Это же просто арка каменная.

Енисея помрачнела:

– Сказала – храм, значит, храм. Я что, вам доказывать должна? Лучше говорите, зачем вы здесь.

Ребята переглянулись: Енисея была чем-то раздосадована, иначе объяснить ее несдержанность было нечем.

– Вообще-то мы к тебе, – строго сообщила Аякчаана.

Она помнила, что ей говорили про Енисею, и просто так болтаться здесь, на утесе, не собиралась: ее дедушка Учур ждет, замерз там, небось, совсем.

Катя и Ярослава переглянулись. Они знали подругу, и было совершенно очевидно, что сейчас она им не особо рада, а значит, у нее какие-то проблемы и нельзя сразу выкладывать ей все, да еще в таком тоне.

Ярослава шикнула на Аякчаану и поспешно отвела в сторону, Катя же стала отвлекать уже покрасневшую от гнева Енисею:

– Не обращай внимания, хорошо? Лучше расскажи нам, как вы здесь живете, у меня к тебе столько вопросов! Ты даже не представляешь!

– Катя, при чем тут я? Лучше скажи, что с тобой случилось? – устало посмотрела на нее Енисея. – Ты должна быть с мамой. И кто эта девочка и эта женщина, зачем ты их сюда привела? Что вы все здесь делаете? Не ради же развлечения вы пробирались сюда через почти две тысячи лет!

– Нет, конечно, но об этом потом. Девочка – это моя новая знакомая, ее Аякчаана зовут, что по-нашему означает «хорошенькая». – Енисея хмыкнула, с сомнением оглядев внучку шамана с головы до ног. – Мы только вчера познакомились, но уже успели побывать в Тавде, оказаться в плену у джунгар, – при этих словах глаза у Енисеи округлились, – спастись из него благодаря Ярославе и вот скакнуть на две тысячи лет к тебе.

– А женщина? Она мне кажется смутно знакомой, но я ее не знаю.

– Отлично знаешь! Это же Могиня!

– Да ты что?! – только и смогла воскликнуть девушка.

– Точно тебе говорю, на наших глазах обернулась! – Катя снизила голос до шепота. – Насколько я понимаю, это все из-за ее сестры, Ирмины, ну, той, что нас позавчера прикончить хотела… Да-да, не надо такие глаза делать. Оказалось, Могинина сестра Ирмина очень зла и что-то опять задумала…

– Сестра?

– Сестра, – тихо подтвердила Катя. – Мне Ярушка сказала, она от самой Могини это узнала.

– Енисея, ты медленно соображаешь, – хохотнул Истр, – не замечал прежде за тобой! – И добавил серьезным тоном: – Сказано же – сестра, что нам, тебе доказывать это, что ли?

Девушка закрыла на миг глаза – поняла, что ее грубость к ней же и вернулась. Выдохнула пару раз. И, когда снова открыла глаза, все увидели прежнюю Енисею – спокойную, рассудительную и уверенную в себе.

– Здравствуйте все, рада вас видеть. Могиня, тебе особенно рада, прости, что сразу не признала.

Могиня только рукой махнула – кажется, вместе с молодостью к ней вернулась некоторая беспечность.

Истр прищурился:

– Ты нам покажешь свой дом или мы тут на утесе будем все обсуждать?

Енисея помешкала, но потом все-таки кивнула и повела их в сторону арки.

Ребята, затаив дыхание, ждали, что она отведет их к храму. Но не тут-то было: пройдя десяток метров по каменистому склону, она свернула вправо и ступила на лестницу, ведущую вниз, внутрь скалы.

– Ого! Это город в скале, что ли?

Только сейчас, подобравшись ближе к центру плато, ребята поняли, что все это время они находились на крыше города. Гладко отполированная поверхность была покрыта несколькими глубокими бороздами, проходившими через все поселение от края до края параллельно друг другу. По обе стороны от этих желобов вглубь скалы уходили многочисленные лестницы. Странно выглядело то, что людей, кроме их небольшой компании, больше не наблюдалось – шаги гулко разносились по пустынным переходам.

– Енисея, – Истр на минуту остановился, отстал от остальных, чтобы оглядеться и вслушаться в тишину, – ты здесь одна, что ли, живешь?

Енисея как-то странно на него взглянула, но промолчала и пошла вниз.

Пришлось ее догонять. Ребята переглянулись – Могиня строго на них взглянула, запретив расспросы.

Скальный город чем-то напоминал Александрию. Помещения бесконечной анфиладой[13] сменяли друг друга, и каждое находилось на пол-уровня ниже предыдущего. Словно ласточкины гнезда вились они в скале, переплетаясь причудливо и странно. Здесь пахло пылью и травами. Последнее в этих каменных коридорах казалось особенно странным.

Они миновали несколько пролетов каменных лестниц с сильно скошенными от времени ступенями, около десятка небольших полукруглых помещений – некоторые не имели даже окон, другие вели в следующие залы. Получалось, что они шли вглубь многоэтажного города.

Енисея впереди. За ней – Катя, Аякчаана и Ярослава. Могиня следом, и чуть поодаль Истр. Этаж за этажом, пролет за пролетом, пока Енисея не нырнула в коридор.

– А-а-ах! – Катя скорее почувствовала, чем увидела, как Ярушка, поскользнувшись на одной из ступенек, начала падать.

Она машинально схватила ее за локоть, но пальцы поймали пустоту: Ярослава выскользнула из рук и кубарем покатилась вниз, с визгом цепляясь за выступы в стене, служившие перилами. Пролетела мимо Енисеи, миновала целый пролет и с шумом вписалась в стену.

Могиня и Катя почти одновременно бросились ей на помощь.

– Цела? – поинтересовалась бабушка, мрачно наблюдая, как внучке помогает Катя.

Ярослава нетерпеливо отбросила ее руки.

– Все нормально, – буркнула она, встала и направилась догонять Енисею, чтобы дальше идти вместе. Поднялась с усилием на несколько ступенек вверх, заметно прихрамывая. Катя заметила на перилах капельки Ярушкиной крови, брызнувшей из ссадин на руках.

Могиня угрюмо выдохнула и пошла следом, стараясь идти теперь как можно ближе к внучке. Катя, помедлив еще пару мгновений, последовала за ней.

То ли от внезапного и такого неприятного Ярушкиного падения, то ли по другим причинам, но Катя отчего-то чувствовала здесь себя неуютно. Она не могла понять почему. Иногда на нее и Могиню оглядывались шедшие чуть впереди Аякчаана и Истр, и Катя на их лицах читала те же чувства – удивление и дискомфорт.

Сейчас, когда они сильно углубились в древний город, она поняла, что именно ее настораживает: следы запустения.

Будто это не просто необитаемые этажи большого скального города, а заброшенный город. Мертвый.

Енисея, подождав, пока Ярослава подойдет ближе, шагнула в коридор, неторопливо двинулась по нему. Все вместе они вышли на один из уровней, явно когда-то жилой: в глубине видно другое помещение, круглое, с гладко отполированными стенами, любовно расписанными ярко-голубыми и изумрудно-зелеными красками. Катя, отстав от друзей, заглянула внутрь: она увидела красивый выход на балкон, с каменными ажурными балясинами[14], невысокий проем вел во внутренние комнаты. В проеме при этом видны углубления, возможно, служившие для дверных петель. В центре круглой комнаты валялась тряпичная кукла. Катя присмотрелась: нос-палочка, глазки-бусинки, соломенные волосы, голубенькое льняное платьице, на котором неумелой рукой нанесены узоры – кружочки и квадратики. Чья-то забытая любимица.

Катя огляделась, посмотрела на почерневшие камни вокруг очага – его давно не затапливали. Уже и зола выветрилась, а сам очаг осыпался.

Шаги на лестнице стали стихать, девушка поторопилась догнать ребят, но тревожные мысли уже роились в голове, а глаз подмечал все новые и новые доказательства своей догадки: скомканный платок, разбитая чашка, аккуратно сложенные у стены, покрытые толстым слоем пыли одеяла.

Она догнала Могиню и ребят тремя пролетами ниже – Енисея повела их еще на один уровень вниз. Все выглядели озадаченно, молчали, поглядывая в напряженную спину Енисеи. Девушка зажгла светозар – он разливал бледный свет вокруг. Прошли внутрь по широкому темному коридору. Казалось, что он должен был быть освещен. Катя подняла голову и уперлась взглядом в узкий канал, шедший по центру, в котором еще поблескивал металлический кабель. Каждые два метра, на сколько хватало глаз, висели небольшие, не больше пяти сантиметров в диаметре, шарики, изготовленные, очевидно, из такого же металла. Он реагировал на приближение светозара – наливался голубым светом, но тут же мерк, словно перегоревшая лампочка.

– А почему фонари, или что это такое, не работают? – решилась спросить она. Но ответа не услышала – Енисея шла, не оборачиваясь и не сбавляя шага, пока не уперлась в единственную в этом коридоре дверь и с силой не толкнула ее, пропуская ребят внутрь, в небольшое жарко натопленное помещение.

В центре круглой комнаты, почти такой же, как та, наверху, в которой Катя нашла тряпичную куклу, в аккуратно выложенном камнем углублении, горел огонь, над которым на корявой треноге грелся круглый, почерневший от копоти котелок.

Рядом с очагом на брошенной шкуре валялись толстые, потемневшие от времени книги, голубой полупрозрачный шар, колчан со стрелами, лук. В углу стояли ножны.

– Ты здесь живешь? – уточнила Ярушка и тут же вскрикнула, прищемив дверью пальцы.

Енисея вздрогнула, молча кивнула, прошла в глубину помещения, придвинула тяжелую стопку медвежьих шкур и бросила их рядом с очагом.

Открыла крышку котелка, помешала содержимое.

– Обедать сейчас будем, – сообщила сухо. – Только ложек у меня две, так что придется есть по очереди.

Она взглянула на друзей: все смотрели на нее с удивлением и опаской.

– Чего вы?.. Не кусаюсь я. Идите к огню…

Ребята придвинулись ближе, молча взяли шкуры и разложили их на каменном полу. Аякчаана хозяйственно скрутила свою шкуру в небольшой валик, оставив один свободный край. На валик удобно села, а ноги расположила на свободном куске – так делал дедушка Учур, когда они ночевали в тайге. Получилось мягко и удобно. Ярослава, покосившись на нее, устроилась так же.

Только Истр не торопился расположиться у огня. Он прошел вдоль стены, заглянул в нишу, из которой Енисея минуту назад принесла шкуры, – там оказалась еще одна крохотная комнатка, из которой тянуло сыростью. Прошелся вокруг, будто искал что.

– А где Олеб? – Он встал напротив Енисеи, нахмурился. – Я думал, вы вместе.

Енисея заметно помрачнела, пробурчала:

– С чего ты взял?

– Ну, из Александрии же вы вроде сюда вместе направились, разве не так?

Енисея снова помешала содержимое котелка, помолчала.

– Нет его тут. Ушел он, – бросила она наконец.

– Куда?

– На поиски Золотой Козы…

– Ко-го? – Истр вытаращил на нее глаза.

– Золотой Козы! – повторила Енисея. – Он сюда пришел просить моего отца… ну… – она покраснела, – отдать меня ему в жены…

– Добро. Что ж потом? – продолжал выяснять Истр.

Енисея начала раздражаться, снова превращаясь в фурию, с которой они встретились на вершине утеса.

– Отец оказался не слишком рад, но по древнему обычаю дал ему задание: найти Золотую Козу, а ее шкуру принести ему. Вот Олеб и ушел.

– Поня-а-атно, – протянул Истр, почесывая в затылке, – что ничего не понятно.

– Может, не коза, а овца? – встряла в разговор Аякчаана. – Знаете, в мифах Древней Греции аргонавты ходили за Золотым Руном, только это была овечья шкура…

– У аргонавтов был баран, – поправила ее Катя.

Ая пожала плечами, но спорить не стала, неуверенно покосившись на Могиню. Та по-прежнему стояла у стены, скрестив руки на груди. Енисея уставилась в котелок, отозвалась мрачно:

– Не знаю, что там за аргонавты, но Олебу нужна Золотая Коза. – Она вдруг беспомощно посмотрела на Могиню, перевела жалобный взгляд на Ярославу: – Я уже все книги перечитала, в шаре, вон, смотрела, ну нету нигде той козы… Сказка это! Выдумка! А отец все одно твердит: принеси шкуру той козы…

Она отошла к стене, уперлась ладонями в шершавые плиты и опустила голову, прижавшись к прохладному камню лбом. Простонала:

– Не знаю, что делать. Это он специально, чтобы избавиться от Олеба.

– Енисея, – вкрадчиво окликнула ее Могиня, – а где твоя семья?

Девушка сокрушенно вздохнула и покачала головой.

– Только отец, – тихо прошептала она и заплакала. – Нет больше никого, все сгинули.

Глава 15

Большой переход

Енисея снова уставилась в тлеющие угли. Она молчала.

– Енисея, ты можешь ничего не говорить, – наконец прошептала Могиня, поняв ее молчание по-своему. – Мы не для того сюда пришли, чтобы тебя мучить.

Енисея встрепенулась, словно забыла, что у нее гости, что она сама несколько мгновений назад собиралась поведать им какую-то историю.

– Все хорошо, – очнулась она. – Просто мне трудно найти то место, тот момент, с которого начать рассказ. Чтобы вы увидели всё моими глазами…

– Так покажи нам. – Могиня взяла ее за руку. – Позволь взглянуть твоими глазами.

Комната погрузилась в серый туман, совсем так же, как тогда, в Тавде, когда Ярослава призывала темный морок. Его капельки медленно оседали, складываясь в замысловатые узоры, открывая какую-то новую реальность, в которой мертвый город оживал вокруг ребят, наполнялся голосами своих жителей, запахами их жилищ, смехом. Заполнив все кругом, растворив границы Енисеиной светелки, морок стал медленно оседать, позволяя призвавшим его разглядеть подробности прошлого.

Катя увидела, как, подбирая подол длинного платья из плотной материи, какая-то девчонка мчалась по залитой солнцем улице – то и дело мелькали ее ноги в мягких замшевых туфлях. Вокруг сновали люди: что-то несли, что-то строили, мастерили. Высокие деревянные дома с крытыми соломой и глиной крышами возвышались по обе стороны от нее. Странные дома, вроде и каменные, но не из кирпича сложенные, а из окон то и дело доносился шум работы двигателей и механизмов.

С девицей здоровались, приветливо махали руками, кивали – она здесь, похоже, была своя. Ее окликнула худощавая женщина в высокой войлочной шапке, вышитой зеленым, желтым и красным бисером. В руках у нее была корзина с цветными тканями. Лоскутками или платками, не разберешь.

– Здравствуй, Зарина, – поприветствовала ее девочка, – я тороплюсь к батюшке.

Зарина кивнула с пониманием и отошла, а шустрая девица помчалась дальше.

Ясное небо над головой, колкий ветер в лицо. Катя глянула за угол дома – и сердце сделало крутое сальто: взгляд уперся в крутой обрыв, огороженный каменными плитами, и изумрудная долина была далеко внизу, так далеко, что деревья – словно травинки. Девчонка находилась на вершине горы! Как бы не свалилась ненароком.

Катя присмотрелась: это был скальный город. Дома, улицы, ступеньки и переходы – все выдолблено в камне. Стены обработаны гладко, почти любовно, в них можно было смотреться, как в зеркало, а некоторые даже были покрыты тонким слоем-какого-то вещества, похожего на смолу или стекло. Катя встречала такое: у мамы знакомая в Красноярске делала что-то подобное – кольца, бусы. В смоле застывшие цветы, травинки, жучки. Эффект аквариума – так, кажется, называется.

Вот и здесь словно эффект аквариума. Солнечные блики преломлялись в смоле, отражение скользило, подхватывая яркие цвета девичьего платья.

Ноги уверенно несли девицу вперед. Поворот за поворотом, спуск и бесконечные крутые лестницы – она едва не сбивала встречных с ног. Вот шустрая-то!

Девчонка выскочила из-за домов на главную улицу. Мимо по глубокому желобу, разгоняя толпы зевак, с шумом пронеслась огромная телега, груженная корзинами с яблоками и овощами.

– Енисея! Поберегись! – окрикнул девчонку босоногий мальчишка, сопровождавший телегу.

Он бежал рядом с ней, направляя в ее сторону короткий жезл, чтобы предупредить об опасности. Енисея (как Катя сразу не догадалась!) махнула мальчишке рукой вместо приветствия и свернула к одному из домов.

Она подбежала к широкому входу и, взлетев по лестницам, проскользнула внутрь, в прохладу и тень. И оказалась в небольшом, метров двадцати, помещении с маленькими окнами под потолком. В центре играли пятеро малышей: из круглых металлических прутьев они строили дом. Прутья, издавая монотонный звук, висели в воздухе, дети о чем-то спорили, подвешивали к ним разноцветные глиняные и деревянные колокольчики, кубики и веточки, выравнивали, проверяя баланс.

Енисея притормозила рядом с ними.

– Эй, – строго сказала она и ткнула пальцем в парящие в воздухе прутья, – откуда струны утащили? Кто разрешил?

Один из играющих, конопатый мальчишка лет четырех, отозвался:

– Мне отец дал, мы вернем.

– Смотрите у меня! – погрозила она пальцем, убегая дальше. – Не игрушки это!

Она проскользнула вправо, спустилась по узкой лестнице и оказалась на гладкой площадке. Каменный пол ее, ровно залитый прозрачным, как стекло, веществом, дрогнул, раздался ровный гул, площадка качнулась и стала опускаться отвесно вниз.

Енисея опускалась все глубже внутрь скалы – свет мелькал в небольших оконцах, проплывали мимо лестничные площадки с выходившими на них слабо освещенными коридорами.

Стоп.

Миновав пять или шесть таких этажей, ее «лифт» внезапно остановился. Она шагнула с платформы и нырнула в бесконечно длинный узкий коридор. Лишь ее нога ступила на площадку, свет в коридоре стал ярче.

По потолку тянулся толстый, с руку Енисеи, кабель, то ли из стекла, то ли из кристалла, – мутный, голубовато-синий. Он светился. А еще от него разливался тихий и монотонный гул, будто гигантская юла вертелась. Свет под потолком озарял дорогу на несколько метров вперед и гас за спиной.

В холодном сине-голубом свете, в покрытых то ли лаком, то ли стеклом стенах причудливо отражалась худенькая фигурка.

И вот Енисея остановилась в конце коридора перед массивной деревянной дверью и дотронулась до круглого медальона на груди, расправила тяжелые складки платья и только потом улыбнулась.

Протяжно скрипнула дверь, пропуская в коридор теплый солнечный луч. В проеме показались рыжая лохматая голова, веснушчатый нос и ярко-голубые глаза, совсем как у самой Енисеи. Мальчишка легко придерживал тяжелую дубовую дверь, в его руках покачивавшуюся, словно перышко:

– Заходи, чего ты там мнешься!

Та проскользнула внутрь. В центре комнаты – массивный стол, вокруг него – четыре лавки. За столом, упираясь взглядом в дверь, сидел высокий худощавый мужчина. Распущенные по плечам волосы перехвачены на лбу тонким серебряным обручем, ворот, плечи, рукава рубахи из тонкого белоснежного полотна расшиты серебром. На груди – массивный медальон с мутно-голубым камнем в серебряной оправе. Взгляд суровый.

Перед ним, по обе стороны от двери, с опущенными повинно головами стояли около десятка юношей разного возраста: самому старшему было примерно двадцать лет, а младшему – лет десять, он-то и открыл Енисее дверь. Она оказалась здесь единственной девушкой. Прошмыгнула за их спинами и встала в дальний угол, у самой стены, притаилась.

– Дети мои, – начал мужчина. – Сегодня, как только взойдет Луна, Енисея нас покинет.

Словно громом поразил новостью – все юноши ахнули как один. А громче всех, кажется, изумилась сама Енисея.

– Отец! – встрепенулась она испуганно, шагнула к столу.

Юноши зашептали-зашумели. Мужчина строго глянул на них, но шум не прекратился.

– Тихо! – прикрикнул он.

Все тут же смолкли. С потолка на стол опустился голубой луч. В нем показалась тонкая женская фигурка с длинной, до пола, косой. Катя и все ребята, наблюдавшие видение, узнали в нем Енисею. Мужчина же добавил тише и мягче:

– Маара выбрала ее, – и отвел взгляд.

Тишина, и без того осязаемая и липкая, теперь стала еще тяжелее.

Мужчина продолжал:

– Пророчество сбудется, сегодня Боги уйдут, вместе с ними уйдет Сила. Останутся лишь голые камни. Холод и мрак посетит наши души. Нам придется самим возделывать землю, растить урожай и пасти скот. Осиротеем в одночасье. Многие враги покусятся на земли наши, нам самим придется их оборонять. – Он замолчал. Медленно встал из-за стола, отошел к большому круглому окну. – Тяжелые времена грядут, дети мои, и не все из нас переживут их. Да сохранит Род в наших сердцах добро. И память о том, кто мы есть…

Он вернулся на прежнее место.

– Енисея покинет наш мир до того, как он лишится Силы. Она уйдет вслед за Богами и сохранит Силу. Вернувшись, она станет могущественной царицей Золотых гор[15].

– Отец, нет, прошу тебя. – Енисея кусала костяшки пальцев, беззвучно плакала. – Пощади… Я боюсь…

– Нет, – отрезал он. – Все решено. Не нам с тобой выбирать наше будущее. – И добавил чуть мягче, взглянув на дочь с тоской: – Кто ведает, может, тебе уготовано великое. На тебя наша надежда; верю, что однажды ты вернешь милость Богов и они возвратят потерянную Силу.

Из толпы молодых людей вышел самый старший, поклонился с почтением:

– Отец, сохранят ли Боги жизнь нашей сестре?

Отец долго молчал.

– Мне то неведомо, – наконец прошептал он. Нахмурился и сурово приказал: – Ступайте! Ступайте все, кроме Енисеи.

Юноши с сомнением помялись, но подчинились, молча вышли. Тяжелая дверь давно закрылась за ними, а отец все молчал. Енисея не торопила его. Она вжалась в стену, словно пытаясь раствориться в ней, глотала слезы и пыталась унять дрожь.

Отец вздохнул и поманил ее к себе:

– Подойди ближе. – Он положил большие тяжелые ладони на ее плечи. Заглянул в глаза. – Сила, дарованная нам, останется с тобой. Ничего не бойся – страх делает нас слабыми. Когда взойдет Луна, ты увидишь, как Сила покидает долину. Врата храма Маары распахнутся, и ты окажешься за ними. Сила уйдет в навий мир, а ты, живая, останешься в храме. Я заберу тебя утром.

– Отец, я не хочу! Пусть это будет кто-то из братьев! Не я.

– Тш-ш-ш! Все решено. Сила, обретенная злом, им и становится… Сила, полученная при помощи любви, превратится в любовь. О том помни ежечасно… – Отец поцеловал дочь в лоб. – А сейчас ступай. Я объявлю народу, что надо спускаться в долину. В городе больше оставаться нельзя.

Дальше, словно во сне, побежала вереница чьих-то слов, рукопожатий, объятий и слез. Они слились в одно эхо, разносившееся по голубовато-синим коридорам скального города.

А ночью, когда луна поднялась высоко над долиной, Енисея вышла на вершину городской стены.

Одна. Пронизывающий ветер трепал волосы, глаза слезились, а руки закостенели от холода. Она смотрела вниз, в долину, и видела, как серебрится река, как собирается над ней тонкий дымок и поднимается к облакам. Искала взглядом искорки ночных костров тех жителей, которые послушались ее отца и спустились вниз, покинув жилища. На щеках замерзали слезы.

Внезапно стало тихо.

Девушка затаила дыхание, вглядываясь в ночь.

И вот, словно пенка на закипающем молоке, над долиной скользнула серебристая тень, сворачиваясь и разрываясь. В глубине образовавшихся разрывов чернела мгла. Тень стремительно приблизилась к Енисее, закружила, подхватила ее и понесла, увлекая в ослепительно сиявшие ворота храма Маары, те самые, которые ребята приняли за три гигантских булыжника, сложенных один на другой.

Оглядываясь назад, Енисея смогла только увидеть, как любимый город, где был ее родной дом, погружался в безжизненный мрак. Она видела, как его покидала Сила.

* * *

Легкие сдавило, и Катя вновь оказалась в полутемной конуре, служившей Енисее домом. Ярослава, Истр, Аякчаана и сама Могиня сидели на прежних местах, встревоженные и мрачные, а Енисея тихо плакала.

– Утром город проснулся, но все было уже кончено, Большой переход был завершен, – вытирая слезы, продолжала она. – Сила, питавшая город, исчезла вместе с Богами. В то утро люди не могли открыть тяжелые двери, метались во мраке темных коридоров. То, что раньше давалось легко и просто, стало неподъемной ношей.

– Я, честно говоря, так и не понял, в чем дело, – отозвался Истр. – Какая-то серебристая тень тебя подхватила, уволокла к камням, налетел ветер, холод… – Он пересказал в точности то, что видела и сама Катя. – Что произошло-то?

– Вот, смотри! – Енисея схватила с пола небольшой отрезок проволоки (так, во всяком случае, подумала Катя), плотно зажала его в кулаке. Кусок проволоки зазвенел, и тонкими синеватыми жилками по нему растекся свет. – Видишь, вот так Сила бежала по проводам, опутывая весь город. Здесь все держалось на Силе: подъемники для воды, зерна, фруктов и овощей. Сила давала свет и тепло в дома. Знания хранились в кристаллах, тоже питавшихся этой Силой. Боги ушли и забрали ее с собой. Все, все встало, смолкли кристаллы! Перестали работать все механизмы, машины, что служили нам многие века.

Она замолчала.

– Это что-то вроде нашего электричества, да? – легонько тронула Аякчаана Катин рукав. Катя кивнула.

Выходит, что так. Те опустевшие кабель-каналы, которые они все видели в коридорах, – это кристаллические провода, по которым загадочная Сила распространялась по всему городу, даря тепло, свет, выполняя или облегчая тяжелую работу. На них были «запитаны» подъемники, водяные и воздушные насосы, фильтры. С ее помощью открывались тяжелые двери, переносились многотонные глыбы на любые расстояния и высоту.

– А почему ушли Боги? – спросила Катя, когда молчать уже не было сил.

Енисея с жалостью посмотрела на нее:

– Они – Боги. Пришли однажды. И ушли, когда посчитали нужным.

– А отец? Он нашел тебя утром?

– Утром… Только спустя десять лет.

Катя уставилась на нее:

– Как?

Енисея пожала плечами:

– О том Боги ведают, но у них не спросишь. Я очнулась у подножия цветка – через него Маара проходила в свое царство. Вокруг – каменная пустыня. Я прошла через Врата и нашла заброшенный город, каким вы его видите сейчас. А вечером пришел отец. Он и сказал, что с ночи Большого перехода миновало десять лет.

– Енисея, у меня все равно не укладывается в голове то, о чем ты толкуешь. – Истр порывисто встал. – Вот ты говоришь – забрали Силу. У вас были отстроенные города, хлеб, скот. Почему нельзя было это как-то поддерживать, перестроить свою жизнь на новый лад?

Енисея печально на него посмотрела.

– Тех крупиц Силы, что остались со мной, едва хватило, чтобы коротенький прутик слегка подсветить на несколько мгновений, – тихо прошептала она. – Представь, сколько ее надо, чтобы поднять из долины тяжелую корзину с овощами или воду, чтобы осветить и обогреть целый город? Мой отец сильнее меня, но даже его Силы хватает ненадолго. Вначале жители перебрались в долину, но прокормить себя все равно не могли – привыкли к легкому труду. Обвиняли отца, считая, что он, как жрец, должен был уговорить Богов остаться, предложить им богатое подношение, а может быть, и принести жертву. – Она говорила тихо, в полумраке сверкали ее глаза, пугая какой-то отрешенностью и обреченностью. – Начались голодные бунты, грабежи. Столкновения внутри деревни и войны между нашей долиной и соседней: у них там топь – земли, непригодные для пастбищ и земледелия. За те десять лет, которые меня здесь не было, более или менее все утихло: люди живут в долине, как-то выживают, отец хранит те крупицы знаний, которые еще остались, учит детей, один-единственный сейчас живет в городе, служит в храме. Но тень былого величия еще не ушла, заставляя нас то и дело с горечью вспоминать золотые времена.

Все замолчали, примеряя на себя ту ситуацию, в которой оказались Енисея и ее город. Катя вспомнила, как несколько лет назад, зимой, в их красноярской квартире перегорела проводка и весь дом остался на трое суток без электричества. Но у них была вода в кране, работали магазины, кафе и столовые. Они лишились только части комфортного быта. А что было делать этим людям, которые в одночасье лишились всего?..

– А братья? – Могиня внимательно всматривалась в безжизненное лицо Енисеи. – Ты сказала, что все сгинули. Что с ними случилось?

Та долго не отвечала. И, кажется, все и так поняли почему:

– Так сложилось, что после того, как ушла Сила, они погибли почти сразу. Все по разным причинам. Фотий, самый младший из братьев, был с отцом дольше других. Он умер всего несколько месяцев назад в лесу, его задрал медведь. Он был очень хорошим охотником, отец говорит, что он кормил всю долину. Жениться собирался.

Истр метался вдоль стен жилища, перешагивая через валявшиеся сучки и камни, то и дело отбрасывая их ногой.

– Не понимаю, – ворчал он, сжимая и расжимая кулаки.

Могиня посмотрела на него:

– Чего именно?

– Если Боги ушли так давно, не оставив Силы, не показав, как жить без нее, то, выходит, они вас бросили? На погибель бросили! Вас и, выходит, нас.

Его вопрос повис в воздухе тяжелой и неприятной паузой.

– Сила всегда рядом, – неожиданно подала голос Аякчаана. Все это время она тихо сидела в сторонке, и о ней почти забыли. Все обернулись. – Сила всегда рядом, так говорит мой дедушка, – повторила она. – Она всегда была на Земле, на ней и осталась… Просто ее труднее стало добывать.

Она наклонилась, подняла с пола сухую травинку, то ли занесенную птицами, то ли оставленную прежними жителями.

– Мы вот найдем в лесу олененка, вырастим его, приучим щипать травку, пить воду из корыта, а потом отпустим на волю. Он будет голодать, будет скитаться и проситься назад к человеческому теплу, но рано или поздно он все равно найдет травку и воду и не умрет. Ведь и вода, и трава всегда были и будут, живи он на воле или в стойле. Так и Сила эта, как травинка, всегда была, всегда будет.

– Может, ты знаешь, почему Боги покинули город? – с издевкой, раздраженно бросил Истр.

– Может, и знаю. Мы с дедушкой Учуром много говорили об этом. О Богах, об их целях, – так же спокойно и певуче отозвалась внучка шамана. – Дедушка говорит, что мы – их любимые чада. Но любовь – это еще и строгость. Боги ушли, чтобы мы научились владеть Силой самостоятельно…

Истр фыркнул. Пнул камень – тот ударился о стену и вернулся к ногам юноши.

– А ведь наша девочка права, – неожиданно согласилась с Аякчааной Могиня, – мы смогли найти морок и использовать его. Морок – это та же Сила, сила земли. И мы ее берем, когда нужно, и возвращаем, когда пришла пора умирать. Так было, и так будет. Как тот камень, что ты сейчас отбросил к стене, – он отлетел и вернулся к тебе, к твоим ногам.

* * *

Катя во сне брела по коридорам древнего города. Искала. Ждала кого-то.

Взгляд скользил по каменной кладке.

Сердце билось лихорадочно, в груди будто ледяной кол шевелился. И вот еще один поворот. За ним – призрачный силуэт. Высокий и худощавый юноша с темными волосами, спадающими на лоб и прикрывающими ясные глаза. Он обернулся на звук ее шагов, пожал плечами и торопливо зашагал прочь. Она побежала за ним, надеясь догнать. Но стоило ей приблизиться к нему, как он оказывался за очередным поворотом и таял в темноте.

– Антон! – Имя беззвучно слетело с ее губ.

Катя порывисто села, сбрасывая с себя остатки тревожного сна. Стерла с лица тревогу. Когда же это закончится? Отчего же он не отпустит ее?

Память жестоко подсовывала воспоминания. Полуденная поляна, запах смородины и щебетанье птиц, его взгляд и улыбка. Это воспоминание сомкнулось с другим – его руки на плечах, какой-то особенный запах, сбивающее с ног ожидание счастья и первый поцелуй – такой неуклюжий, в волосы у виска и будто бы не всерьез, но засевший в памяти.

Как больно было падать! Антон предал ее, смалодушничал и бросил на расправу этим отморозкам, Шкоде и Афросию. Как может она еще думать о нем?!

За собственную слабость становилось стыдно, перед самой собой совестно.

Катя вздохнула, провела рукой по горлу, растерла кожу на ключицах, пытаясь избавиться от ледяного кома, который все еще жалил в груди. Привстала и осторожно, чтобы не разбудить друзей, вышла из светелки Енисеи.

Она приветливо помахала ладошкой лунному свету, заглядывавшему через узкое слуховое окно, и побрела за ним, вдыхая прохладу. Камни остывали быстро, принося с собой сквозняки и сырость.

На душе было гадко и холодно.

Все шло как-то не так.

Она снова не дома. Снова ищет то-не-знаю-что.

Что, если ей не повезет и она окажется ТАМ… Там, куда ушел Антон.

Она прошла по коридору, который вел в одинокое жилище подруги, достигла ровного колодца лунного света, струившегося с верхнего этажа. Пройдя еще немного, она добрела до чьего-то забытого и заброшенного дома. Пересекла круглую комнату, такую же, как та, что она видела сегодня днем, и выскользнула на балкон.

Перед ней раскинулась притихшая долина.

В свете молодой луны сине-изумрудной лазурью стелились богатые поля. Поблескивая алмазной крошкой, мерцала быстрая река, разделявшая немногочисленные деревеньки, окутанные первым ночным туманом.

– Антон, – выдохнула девочка, доверившись ночи и ветру, как верным наперсникам.

Вроде даже легче стало.

Что терзало ее? Тоска? Чувство вины? Обида? Бессилие? Или…

Вернее, не так – что из перечисленного терзало ее больше? Какая-то заноза в сердце осталась у нее с тех пор, как в ее жизни появился этот парень. Что-то коснулось ее, не дав чувствам раскрыться. Поманило, приоткрыв завесу, и тут же вытолкало взашей, оставив недоумение и неудовлетворенное любопытство. Антон говорил, что у нее глаза цвета воды в Темзе.

Катя провела пальцем по виску, в том месте, которого совсем недавно касались губы Антона.

«Он предал тебя!» – услужливо напомнил внутренний голос. И на душе стало темно и душно. Катя испугалась – будто в груди рассыпался горячей золой черный морок, подбираясь к самому сердцу и застилая глаза гневом. Девушка отшатнулась, вцепившись в каменную кладку и посмотрев на луну – скорбную и тоскливую.

«Он спас тебя», – будто лунный блик по тонувшей во мраке душе, скользнула надежда.

– Вот ты где! – услышала она неожиданно за спиной и вздрогнула.

Енисея.

– Захотелось подышать немного, – не оглядываясь, отозвалась Катя. Вытерла слезу и в растерянности схватилась за воротник, надеясь, что ночь скроет от подруги ее смятение. – Здесь так красиво.

Как ни странно, Катя оказалась рада, что появилась Енисея и помогла прогнать не только мысли об Антоне, но и страх – почти физическое ощущение черного морока в себе. Как такое возможно, Катя пока не понимала. «Это все черная волшба Ирмины, ее нож отравленный», – предположила она.

Енисея молчала. Катя слышала, как тревожно бьется в тишине ее сердце, как волнение поднимается в ее груди и сбивается дыхание.

– Пойдем! – Енисея вдруг схватила ее за руку и потянула назад, внутрь жилища. – Хочу показать тебе кое-что.

Она стремительно прошла через круглую комнату, проскользнула по узкой лестнице вниз на один уровень и оказалась в еще одной небольшой круглой комнатке.

Посреди нее на ярком ковре лежали тряпичная кукла, стеклянные палочки, кубик.

– Что это?

– Мои игрушки…

– Это твоя комната?!

– Когда-то была, – кивнула Енисея и присела на ковер. Взяла в руки куклу. – Это Феофана, моя любимица. А палочки когда-то были ее домом. Когда город жил, палочки летали и их можно было закреплять, как тебе вздумается…

Катя взяла их в руки. Небольшие, похожие на эбонитовые указки из кабинета физики. Они слабо засветились в ее руках. В неярком сиянии, исходившем от них, Катя внимательнее осмотрела комнату Енисеи, отошла к стене.

В глубине небольшой ниши, закрытой когда-то наверняка красивым занавесом, было устроено простое спальное место. Рядом, в такой же нише, выдолбленной в камне, устроились многочисленные книги, кристаллы различных форм и цветов, свитки папирусов. На стенах красовались рисунки углем коз, овец, речки, разлапистого старого дуба – явно Енисеино творчество. А вот на рисунке мужчина держит за руку девочку в красивом платье. Это она сама с папой. Рядом – братья и мама.

Катя вернулась к центру комнаты. Ковер – круглый со спиралевидным рисунком – казался ей смутно знакомым. Она наклонилась ниже, разглядывая картинки: цветок, палочка, кружок, человеческий профиль, стрелка… Рисунки расположились один за другим, по спирали. Некоторые были сгруппированы по два, три или четыре. Она видела такое однажды на… Фестском диске![16] Но как такое возможно?! Катя подняла палочки выше, чтобы разглядеть рисунок лучше, и…

Палочки издали глухой звук, похожий на электрический, и ярко вспыхнули.

Енисея отпрянула, зажмурилась:

– Как ты смогла?!

Катя тоже растерялась:

– Да никак, просто в руки взяла. А что?

– Они раньше так светились! – Енисея прикрыла рот рукой и смотрела так, будто увидела Катю впервые, – с удивлением и настороженностью. Ее руки дрожали. Собравшись, Енисея выдохнула, призналась: – Я думала, там, в подвале Александрии, произошло чудо, думала, что ты вовсе никакая не дочь Велеса… Но, видно, я ошиблась… А Могиня права.

Она растерянно смотрела по сторонам.

– Я ничего не могу сделать. Отец так надеялся на меня, так рассчитывал, что я найду способ вернуть Силу, что с моим возвращением все изменится… И я вижу разочарование в его глазах. Он упирается, чего-то ждет. Но того нет во мне.

Она села на колени и прижала к груди лохматую, потемневшую от времени кукольную головку. Катя подошла ближе, ласково погладила подругу по плечу.

Та вдруг встрепенулась.

– Что случилось? – Енисея резко посмотрела на Катю, лунные блики играли лихорадочным блеском в глазах.

– Ты о чем?

– Что случилось за то время, пока я вас не видела? Что случилось с Ярославой? Она сама не своя: три раза упала на лестнице, пока сюда шла, порезала пальцы. Когда укладывалась спать, чудом не подпалила себя у очага – у нее загорелся подол. И вообще, я чувствую, с ней что-то не так. Словно это не Ярослава вовсе. Оттого и спрашиваю.

Катя вздохнула.

– Она и есть не своя. Я даже не знаю, как тебе это объяснить…

– Говори как знаешь, я пойму.

Катя положила на пол палочки, проговорила:

– Когда мы бежали от джунгар, меня ранили. Нож заговоренный оказался, попал вот сюда. – Катя провела рукой по правому предплечью. – Ерунда вроде бы, царапина, только очень больно. Через несколько минут я потеряла сознание и даже не помню, как оказалась на поляне. Помню только нестерпимую боль и холод. – Катя на мгновение замолчала, решая, говорить или нет о парне в золотой зале. Решила, что не стоит. – Потом в бреду этом я увидела золотую теплую жилку и ухватилась за нее. Оказалось, что это Ярушкина удача.

– Как? – У Енисеи от ужаса округлились глаза.

Катя покачала головой.

– Когда я пришла в себя, Могиня страшно ругала ее, сказала что-то про древний заговор на огне и крови, ассирийский.

– М-м-м, вот оно как, – выдохнула Енисея. – Тогда понятно.

– Ума не приложу, как все исправить…

Енисея посмотрела на нее, задумчиво отвела взгляд. Все окончательно запуталось.

– Ты сама-то как?

– Да я-то хорошо, что обо мне говорить, – удивилась Катя. – Могиня считает, что беду только отсрочила, а по мне, так я здорова как никогда. А вот с Ярославой беда.

– Это от того, что заговор тот с согласия делается и отдать ты должна была что-то взамен. Ну, вроде как купить ее удачу. А раз ты ничего не дала взамен, то ее удача как пришла, так от тебя и уйдет. Это не по правилам получилось, поэтому не навсегда. Можно поправить. Нужен другой заговор. Правда, ты сызнова почувствуешь страшную боль и холод.

– Ничего! А удача? Она снова к ней вернется? – обрадовалась Катя.

Но Енисея покачала головой, посмотрела строго, совсем как ее отец в том воспоминании:

– Нет, полностью не вернется. За то Могиня и ругала… Заговоры на крови и огне самые опасные, Катя. С ними шутки плохи.

Она вздохнула.

Катя удрученно кивнула.

– То есть все зря? – Она потерла подбородок. Плечи в задумчивости опустились. – Могиня этого не говорила, может, пугать не стала. Говорила, что нам нужно копьё Мары, или, как говорит эта девочка, Аякчаана, Маары, – собственно, из-за него мы к тебе и пришли.

Енисея нахмурилась.

Катя прикрыла глаза, устало выдохнула:

– Стоило мне от вас уйти, я столкнулась с этой девочкой Аякчааной. Она из моего времени… Ну, почти. Ее призвали Каменные люди-истуканы, потребовали добыть им это копьё. И пока она его им не принесет, проход в ее время закрыт. Мы пробовали вернуть ее домой, но она снова возвращалась.

– Копьё Маары, говоришь? – Енисея прищурилась.

В голове, медленно вырисовываясь, будто проявляясь из тумана, загорался план. Енисея прищурилась, стремительно встала.

– Утро вечера мудренее, идём спать! – скомандовала она и потянула Катю назад, в свою душную каморку. – Надо непременно повидаться с моим отцом. Если кто и знает о копье, так это он.

* * *

Ярушка видела, как встала и тихо вышла из светелки Катя, как следом за ней поднялась и исчезла в темноте коридора Енисея. Хотела пойти за ними, но с тоской выдохнула, представила, сколько шума наделает своей неуклюжестью и невезучестью, перевернулась на спину и уставилась в потолок: на нем играли темные тени. То ли блики от затухающего очага, то ли лунный свет из крохотного оконца под потолком.

Рядом почувствовала движение – это сел Истр, уперся локтями в колени.

– Чего вам всем не спится, а? – хрипло проворчал он.

– Ну вот не спится, и все тут. – Ярушка отвернула лицо к стене, не хотела говорить.

На душе было гадко, будто сотня диких кошек скреблась. Девушка спрашивала себя и никак не могла понять – рада ли она тому, что Олеба здесь не оказалось, что она оказалась избавлена от необходимости видеть, как он любезничает с Енисеей. Спрашивала себя и понимала: рада его отсутствию. Очень рада! Чувство облегчения прорастало в груди весенней почкой, пробивалось сквозь страх и пепел. «Они собираются пожениться», – тут же запульсировало в висках, вырвало тяжкий вздох из груди.

Истр придвинулся к ней, дотронулся до плеча:

– Ярослава!

Девушка не откликнулась, сделала вид, что уснула. Водяной устроился удобнее, словно и не собирался от нее отходить. Прошептал задумчиво, покосившись на спящую Могиню:

– Не переживай, вернем мы тебе твою удачу.

– Я не переживаю, – отозвалась все же Ярослава. – Спи уже!

И отвернулась к стене, укрылась плотнее шкурой, хоть и жарко под ней, но будто в домике, тихо и покойно.

Истр молчал. И Ярославе, как назло, не спалось. Чувствовала – он сидит рядом.

– Яруш, я сказать хотел… – Снова молчание. Ярослава изобразила, что спит, нарочно выровняла дыхание и засопела. – Спишь… Это хорошо, что ты спишь, не спала бы, не признался бы никогда. Ни за что на свете. Я… – Он замолчал, подбирая слова. – Лю́ ба ты мне.

Сердце забилось часто-часто, так гулко, что, казалось, Истр никак не может не услышать его. Ярослава забыла, что притворялась спящей, перестала сопеть и широко распахнула глаза. Что делать? Повернуться, сказать, что слышала? Сделать вид, что ничего не произошло? В голове весенней бурей мчались самые разные мысли.

Но, пока она пыталась поймать хоть одну, Истр тихонько отодвинулся и вернулся на свое место. Ярослава слышала, как прошелестели шкуры, как он вздохнул, устраиваясь поудобнее.

Скрипнула дверь, вернулись Енисея с Катей, а Ярушка все лежала без сна, распахнув глаза, и прислушивалась к себе.

Знала ли она, что Истр в нее влюблен? Нет. Но, конечно, должна была заметить. Как смотрел, как пытался помочь и за руку взять. Как всегда первым бросался на помощь.

Она тихонько развернулась и посмотрела на него сквозь прикрытые ресницы. Невысокий, коренастый и ладный – прямая противоположность Олебу. Волосы взъерошены. На вид еще совсем ребенок, оттого она никогда и не смотрела на него всерьез. Хоть и ровесник Олебу почти, Истр вошел в ту самую пору стремительного мужания, когда крепчает рука, смелеет взгляд и грубеет голос. Еще одна зима, и его будет совсем не узнать.

Девушка приподнялась на локте, посмотрела на него изучающе, с прищуром. Вздохнув, покачала головой и опустила голову на меховой валик.

Глава 16

Старый жрец

Енисея всех разбудила с рассветом. Колкий ветер проникал в пустынные помещения, свистел на лестницах и глухо вздыхал в переходах. Как живой.

Вчерашнее ощущение неловкости, пока они шли по заброшенному скальному городу, сегодня только усилилось – теперь все понимали, что город не просто пуст, потому что люди его покинули, найдя другое, более удобное место. Теперь все понимали, что эти стены стали символом одиночества и разорения. То, что вчера воспринималось немного грустным приключением, просто разрушенной временем стеной, брошенной игрушкой или выломанной дверью, теперь предстало в ином свете, и от могильного ужаса мурашки бежали по коже. «Просто» ничего не происходит, за каждой обычной с виду вещью стояла чья-то жизнь, так внезапно оборвавшаяся, чье-то разрушенное счастье и надежды, ставшие пустыми.

Катя отстала от остальных, снова заглянула во вчерашнее уютное жилище. На том же месте валялась тряпичная кукла: соломенного цвета волосы, выгоревшее голубое платьице, на котором неумелой детской рукой нанесены узоры – кружочки и квадратики. Чья-то любимица.

Девушка подняла ее и бережно положила в углубление в стене. Еще раз оглядела заброшенное гнездышко, с тоской подумала о своей собственной красноярской квартире, такой же разоренной и пустой сейчас, как этот дом. Сбросив оцепенение, стремглав бросилась догонять своих.

Ребята уже выходили на верхнее плато. День предстоял пасмурный, на сероватом небе тяжело ворочались серые тучи. Холодный, пронизывающий до костей ветер со свистом метался между развалин. Ярослава поскользнулась на влажном от утренней росы камне, почувствовала, как ее подхватили под локоть и поставили на ноги. Оглянулась – Истр. Отвел взгляд и пошел дальше.

Енисея, не оглядываясь, шла впереди.

– Неужто твой отец уже в храме? – поинтересовалась Могиня.

Енисея мрачно отозвалась:

– Он всегда в храме. Надеется умолить Маару и вернуть Силу в долину.

Ребята переглянулись: они вчера видели этот самый храм – три мегалита уложены один на другой в виде гигантской арки. Катя представляла, что храм – это что-то вроде английского Стоунхенджа: каменные плиты, расставленные в особом порядке, место для богослужения. То, что отец Енисеи всегда находится в храме, показалось странным: где там жить, на открытом всем ветрам пятачке?

Тем временем Енисея довела их до арки. Подождала, пока все не подтянутся. Опустилась на колени, прижав к холодным камням ладони. Аякчаана с опаской поглядывала на гигантские камни, словно ожидая от них какой-то беды. Вблизи они выглядели еще более старыми. Невысокая платформа, выдолбленные ступени. Две вертикально установленные плиты гигантского, с девятиэтажный дом, размера. На них – еще одна, установленная горизонтально. Катя невольно подумала: не могут ли эти камни завалиться? Быть погребенной под ними – последнее, чего можно желать этим утром.

С любопытством заглянула внутрь – ничего и никого не увидела.

На нее упали первые капли. Ветер подхватывал их, грубо срывал, отбрасывая прочь. Но вот еще несколько мгновений – и начался сильный дождь.

Катя покосилась на распростертую у подножия мегалитов Енисею. Ветер уносил тихие слова ее молитвы вдаль. Ледяной дождь нещадно рвал нехитрую одежду на непрошеных гостях, но Енисее было все нипочем: она продолжала что-то шептать, не обращая внимания на то, что и она уже промокла до нитки. Катя прислушалась – отметила незнакомый ей язык, часто повторяющиеся слова, видимо, фрагмент древнего заговора. Вздохнула и посмотрела вверх на расположенную горизонтально плиту: с нее вода стекала нескончаемыми потоками.

Аякчаана ахнула – от внезапного порыва ледяного ветра, едва не сбившего ее с ног, у нее перехватило дыхание. Все как один опустили головы, припали к земле, прикрыв лица руками. Порывы становились сильнее, то и дело выскакивая из арки ледяным дыханием. В какой-то момент Кате показалось, что всех их сейчас просто унесет в долину, они разобьются о скалы и ее родители даже не найдут ее тело – никому же и в голову не придет искать ее две тысячи лет назад.

И только Ярославу ветер и в самом деле подхватил, приподнял над камнями и, похоже, собрался унести в далекие дали. Ярослава в отчаянии закричала.

Могиня ахнула, схватила ее за руку, рывком притянула к себе, прижала к земле что есть силы.

…Ветер стих так же внезапно, как и начался. Тонкие косые лучи цвета ванили спускались с неприветливо-серых небес, освещая испуганные лица людей. Енисея по-прежнему лежала, распростершись на камнях, руки ее подрагивали. Она уже не шептала молитву, не смотрела по сторонам, она прижималась щекой к каменным плитам, обнимала их, словно родных.

– Смотрите! – прошептала Аякчаана.

Все подняли головы, проследили за ее взглядом – внучка шамана смотрела на арку.

Та сияла. На могучих каменных глыбах синеватыми огнями зажглись древние письмена, совсем как те, что Катя видела на шкатулке темного дерева, той самой, с которой еще несколько дней назад начались ее приключения.

Но это еще не все. Свет стекал по вертикальным каменным плитам, струился по письменам, словно по желобам, лился из арки мощным потоком. Енисея медленно встала, поправила одежду.

– Врата храма Маары открыты, – напряженно произнесла она. – Не будем заставлять отца долго ждать.

И, не оглядываясь, направилась навстречу свету. Могиня и ребята, переглянувшись, направились за ней.

– Я думал, это и есть храм, а то врата только, – пробормотал Истр, запрокинув голову и поглядывая с опаской на мегалиты.

Им открылась зеркальная копия вершины холма, на котором они находились, но без останков некогда большого города: каменное пустынное плато, с которого открывался унылый вид на долину, лишь кое-где украшенную скудной и невзрачной зеленью.

В центре плато высилось величественное строение в греческом стиле: массивный постамент, колоннада, на которой покоилась хрустальная крыша. Узкие лестницы, будто припорошенные снегом, вели вверх, под ее призрачную сень. Там свет струился с потолка, причудливо рассеивался и преломлялся, бросая косые тени на каменные плиты.

– Н-да! – вырвалось у Истра. Он стоял, глупо и одновременно восторженно разглядывая сверкающую кровлю. – Надо же… Светится. Чудеса…

Стоило переступить невидимую черту, как Катя почувствовала острую боль в плече – рука потяжелела, ее стало неистово ломить. Девочка, незаметно оглянувшись на друзей, тихонько перехватила ее у локтя, баюкая, словно куклу. Она взглянула на пальцы – правая рука заметно потемнела и слушалась с трудом. Катя поспешно спрятала ее в карман. Рядом вздохнула Ярослава, прошептала:

– Холод какой… Я до костей уже продрогла.

До храма оставалось всего несколько метров.

– Пойдемте, что ли? – оглянулась Енисея на друзей. В ее глазах мелькнуло сомнение. – Батюшка Велимудр нас не ждет, так что большого радушия не обещаю, заранее прошу прощения, если что-то пойдет не так.

Могиня и ребята кивнули, двинулись за ней по узкой тропе, проложенной между камнями. Ноги ступали по гладким камням, но так, словно по мху: все звуки исчезали, бесшумно растекались.

Катя поежилась и с опаской огляделась по сторонам, прогоняя знакомое ощущение, словно она оказалась опять в той шкатулке, через которую попала в Тавду. Обернулась назад – свет под аркой потух, из нее сочилась тьма.

– Енисея, – позвала Катя и придвинулась ближе к подруге, – а что это за место? Ведь на скале, там, где твой город, видна только арка. А тут будто в отражении все.

Енисея ответила не сразу.

– Знаете, так всегда было. Я даже точно не знаю, отчего так. Другие храмы видны, они на поверхности. Может быть, спрятаны в скалах, в горах, ограждены морем или неприступными порогами, но они есть, их можно увидеть из человеческого мира. А храм Маары всегда находился здесь, между миром людей и миром духов. Как ворота в иной мир. Так устроила сама Маара, сказывают. Его не видно из мира яви, не видно из мира Нави.

Могиня вздохнула, прищурившись, посмотрела вверх – они подошли ближе и уже могли рассмотреть храм вблизи, увидеть странные, будто живые тени, спускавшиеся сверху, скользившие по каменным плитам.

– Да оно много ума не надо, чтобы догадаться, – задумчиво, с грустью проговорила она. – Мара – повелительница мрака и холода, царица навьего мира[17], хранительница его тайн. Только благодаря ей духи навьего мира не беспокоят нас ежечасно, да и мы не досаждаем им своими просьбами. А будь ее храм на земле, на виду у честного люда, как бы оно было? Что мёртво, должно быть в покое.

Она запрокинула голову, пытаясь разглядеть крышу: оттуда улавливались едва заметный шелест и мелодичный звон, будто покачивались на ветру невидимые хрустальные подвески.

– А храмы Прави на земле видны? – спросила Катя.

– Да с чего бы энто? – Могиня покачала головой. – Может, в самые древние времена, когда людям дозволялось быть рядом с Богами, но ныне нет, не видать…

Енисея оглянулась и добавила:

– Кроме одного. Храма Подлунного. Мы были в нем в Александрии.

Могиня споткнулась и едва не упала, посмотрев на нее с удивлением:

– Вы были в Александрийском храме?! Как найти-то его сумела, заповедное же место!

– Да нас Катя провела, – отозвалась Ярослава, отвлеклась, поскользнулась и рухнула на камни. Истр помог ей встать.

– Ничего, ничего, – бормотала она себе под нос, виновато улыбаясь.

Катя тихо вздохнула, покосилась на Могиню.

– Ох, секретники, – проворчала женщина. – Что еще таите, не сказываете?

– Да ничего, бабушка, честно. – Ярослава растерла ушибленное колено, прихрамывая, пошла следом.

Они уже подходили к лестнице, ведущей в храм. При ближайшем рассмотрении она оказалась довольно крутая, скользкая от синеватого мха. Почти неприступная. Страшная: держаться было не за что…

Енисея дотронулась до нижней ступени, и тут же вырос тонкий столб света. За ним второй, выше на пару ступенек, за ними еще один и еще. Лишь только выросла последняя опора, как узкая лента скользнула по ним, соединив первый и последний и образовав перила.

– Ну, так подниматься-то сподручней будет, – обрадовалась Могиня.

– А кто-то, помнится, вчера говорил, что вся Сила ушла, – проворчал Истр, берясь за мерцающую ленту. – Не то пришлось бы нам карабкаться словно черепахам заморским.

Они легко поднялись наверх друг за другом: Енисея, Могиня, Аякчаана. Ярушку подстраховывала Катя. Последним поднимался Истр.

Наверху их уже поджидал отец Енисеи – заметил, как они приближались по тропинке к храму. Он был очень похож на себя самого из вчерашнего воспоминания: тот же суровый взгляд, плотно сомкнутые губы и непримиримость в лице. Время и горе лишь усугубили эти черты. На рисунке он был молодым и полным сил, а сейчас перед ними стоял сгорбленный старик, с трудом опирающийся на посох. Лицо его, покрытое глубокими морщинами, было обращено вдаль. Казалось, он не замечал гостей. Но только казалось.

– Кто такие? Зачем пожаловали? – неприветливо бросил хозяин, стоило им ступить на верхнюю ступеньку.

Енисея поклонилась ему:

– Батюшка, это гости наши…

– Зачем ты их сюда привела? – сердито буркнул старик, не позволив дочери договорить.

Ребята притихли. Енисея тоже молчала. В волнении теребила поясок на платье, явно не зная, что ответить, с чего начать.

Могиня выступила вперед, легко отодвинув девушку в сторону.

Она сама кого угодно могла запугать, так что гневный старик не произвел на нее впечатления. Однако она была сейчас в образе молодой красивой женщины и с заметным удовольствием пользовалась этим.

– Прости нас, Великий Жрец, – вкрадчиво начала она с обворожительной улыбкой, – что мы вторглись в пределы твои без приглашения. Да только пришли мы к тебе с дарами несметными.

Аякчаана, Катя и Истр непонимающе переглянулись. Какие еще дары? Ярослава не сводила насто-роженного взгляда с бабушки. На губах Енисеи расцвела улыбка, она лукаво поглядывала то на отца, то на ведунью.

На слова молодой женщины старик отреагировал нарочито равнодушно, но замер на мгновение, искоса посмотрев на пришедших. В синих глазах мелькнуло любопытство.

– Что за дары? – мрачно посмотрел он на Могиню.

Та всплеснула руками, удивленно изогнув тонкие брови домиком:

– Да неужто ты с порога дары наши принимать будешь?! Где ж это видано!

Старик с сомнением постоял, опираясь на посох, с опаской, не ускользнувшей от внимательных глаз Могини, оглянулся на парящий в центре храма цветок, источавший бледный полупрозрачный свет и тот самый звон, что слышали они у подножия лестницы, и отошел в сторону, освобождая гостям дорогу.

Катя и Ярослава переглянулись, пожали плечами – что за дары пообещала Могиня, они не знали.

А та между тем неторопливо и даже важно прошла внутрь храма, оглядываясь по сторонам.

– А что, отче, один ты здесь служишь? – деловито поинтересовалась.

– Да неужто ты вопрошаешь меня, не одарив дарами несметными? Виданное ли дело так поступать? – Велимудр-то еще тот хитрец оказался.

Но Могиня ему яростно подыгрывала.

– И то правда, отче! Принимай наши дары!

Она взмахнула руками, и на кончиках ее пальцев возникли мелкие звездочки. Она стряхнула их, и они со звоном рассыпались у ее ног. Из каждой звездочки тонкой полупрозрачной струйкой поднимался к хрустальному потолку ароматный дымок – запах лесной травы, покоса, реки – и, достигнув его, разливался по залу великолепным пейзажем: вот неглубокая речка омывает прозрачными водами каменистый берег, ребятишки играют, дети постарше ловят в заводи рыбу. Чуть поодаль женщины полощут белье, бьют его о камни, весело переговариваясь и подпевая друг другу. Вдалеке, из-за пригорка, выходят несколько лошадей, а за ними лохматый пастушок играет на свирели, да так, что ноги сами пускаются в пляс.

Енисея, Ярушка и Катя удивленно переглянулись. Велимудр вцепился в посох. Качнулся. Сухая морщинистая ладонь уперлась в колонну.

– Откуда? – прохрипел хозяин.

Старческая рука бессильно дернулась. Енисея бросилась к нему, но он отбросил ее руку.

– Откуда узнала ты?

Могиня взглянула ему в глаза, усмехнулась:

– Чай, узнал ты кого, отче?

Старик поднял дрожащую руку и указал на пастушка:

– Сей отрок – я…

Могиня взмахнула руками, картинка сменилась другой. Теперь их окружил пряный вечер, молодой месяц скользил по шелковому небосклону, зажигая по пути звезды. Юноша шел рука об руку с молодой девушкой. В полумраке не отличить, кто они, да Велимудр узнал их.

– Это снова я с матушкой твоей, Енисея, – прошептал он.

Губы дрогнули, и его морщинистое лицо озарило счастье, в глазах засияли слезы.

– Не плачь, батюшка, – шептала Енисея, обнимая отца за плечи.

Он погладил ее по волосам, заглянул в глаза:

– У тебя ее глаза… Как я мог забыть об этом? – Он прижал голову дочери к своей груди и долго стоял так, едва дыша.

А Могиня продолжала. Взмахнув еще раз руками, она словно перелистнула страницу книги: перед ними снова оказалась та самая комната, в которой десять лет назад молодой отец семейства давал наказ своим девятерым сыновьям и дочери. Вот ее заплаканное лицо мелькнуло в последний раз и исчезло за тяжелой дубовой дверью. Волхв на картинке хмуро смотрел на долину. Из соседней комнаты, держа в руках рукоделие, вышла женщина, очень похожая на нынешнюю Енисею: тот же пронзительный взгляд, те же соломенного цвета волосы, тот же овал лица, поворот головы, изгиб губ…

– Мама! – ахнула Енисея.

Женщина подошла к Велимудру, положила голову ему на плечо:

– Ведь Маара же ничего тебе не говорила, так? – прошептала она.

Жрец в видении простонал:

– Я видел, что уходит Сила. Она пропала у дальнего предела, у порогов. Теперь настал черед и нашей долины. Енисея встанет перед воротами, и Сила, уходя, унесет ее с собой в храм, где она укроется от беды.

Женщина тяжело вздохнула:

– А если она умрет в том мире? Что, если об этом узнают Боги? Что, если они накажут тебя за обман?

Велимудр качнул головой:

– Я все продумал… Она останется жива…

Женщина заглянула ему в глаза, проговорила с горечью:

– Ты хочешь обмануть Маару.

Жрец – и тот, что стоял у окна полупрозрачной фигурой, и его постаревший оригинал – низко опустил голову.

Но тут же очнулся, словно вспомнив о гостях.

– Велики дары твои, волшебница, – улыбнулся он Могине. – Я уж и забывать стал, что человеком был, что ведал любовь и счастье…

Могиня удовлетворенно улыбнулась.

– Так зачем пришли вы? Какой прок вам от обезумевшего от горя старца? – отозвался Велимудр.

– Мы поведаем тебе, отче, все как есть, а ты сам решай, поможешь али напрасно мы явились, – и Могиня удобно устроилась на полу, приготовившись к долгому разговору.

Глава 17

Молитва

– Останови!

Магда выскочила из машины, даже не дождавшись, пока водитель припаркует неповоротливый автомобиль. Рядом завизжали тормоза.

– Да куда ты прешь! – ругнулся в открытое окно водитель.

Но Магда его не слышала.

– Прости, командир, – извинился Сергей Александрович перед водителем, – она, наверно, тебя не увидела…

– Ненормальные, – примирительно пробурчал водитель, трогаясь с места, – напокупают себе корабли на колесах, не видят ни черта, а ты за них отвечай…

Не слушая, Сергей Александрович быстро хлопнул дверцей и побежал за женой. Та уверено прошла через стоянку, проскользнула мимо разномастной толпы туристов.

– Ты чего? – Он перехватил ее за локоть у кованых ворот.

Она резко повернула узкое встревоженное лицо.

– Сережа, давай пойдем вместе.

Он помялся, с сомнением поглядывая во дворик сквозь вензеля на воротах, поморщился.

– Не верю я в это все, ты же знаешь… – но последовал за ней.

Она долго крестилась и кланялась на ступеньках. Он ежился на ветру, уже открыв для нее дверь. Терпеливо ждал, стараясь не замечать удивленных взглядов.

Наконец, накинув на голову шарф, Магда проскользнула внутрь.

Сергея Александровича накрыла с головой жаркая волна тысяч свечей, золота и человеческих молитв. Он сразу растерялся в этой странной толпе шепчущих людей, их усердных поклонов, величественных песнопений и голосов. Вытянув шею, он едва успевал следить за знакомым бирюзовым шарфом. Вон тот мелькнул около свечной лавки с церковной утварью и проскользнул дальше, окончательно смешавшись с толпой.

Церковная служба только закончилась, и верующие медленно покидали храм. Кто-то важно и чинно переговаривался, кто-то суетливо крестился, кто-то с любопытством рассматривал витрину церковной лавки.

Сергей Александрович решил подождать, пока толпа схлынет, прижался к колонне и из своего укрытия наблюдал за женой.

Магда подошла к иконам. Потемневшие лики словно невзначай подглядывали за ней.

Свечи догорали в больших круглых подсвечниках. Церковный служка вынимал огарки, тут же очищая от капель мягкого воска позолоту.

Магда растерялась.

Последний раз она была в храме лет пять назад, подавала записку за здравие новорожденной племянницы – просто пришла в церковную лавку, протянула купюру, положила в специальный ящичек листок с написанным именем малышки. Ни к иконам не подходила, ни на людей не смотрела.

А сейчас захотелось побыть здесь. И она была поражена и даже немного подавлена мощью позолоты, гулом голосов, звонкостью песнопений.

Словно маленькая девочка, она растерянно прижала к груди длинную свечу и замерла.

– Ты чего, дочка? – услышала она за спиной.

Низенькая сгорбленная старушка со светлым взором на спокойном, умном лице замерла у икон.

– Бабушка, я свечу хотела поставить.

Старушка понимающе кивнула, охотно уточнила:

– За здравие али за упокой?

Магда вздрогнула:

– За здравие… Чтобы сын дорогу домой нашел…

Седая старушка бросила на нее полный сочувствия взгляд.

– К Богоматери Пресветлой обращайся. Ее моли, заступницу нашу… Вот сюда ставь, на круглый подсвечник, дочка. Все будет хорошо, милая! Помогай тебе Господь!

Храм опустел. Магда медленно прошла вдоль икон, вглядываясь в задумчивые лики святых. Ее гулкие шаги отражались от стен. Мелко подрагивали огни свечей перед иконостасом. Батюшка в сторонке тихо говорил с молодой женщиной, что-то советовал ей, а та смиренно кивала и тайком вытирала уголком платка слезы.

И вот она нашла Ее.

Мягкий овал лица, легкая полуулыбка, смиренно опущенные ресницы. Неимоверная сила и нежность материнских рук, прижимающих к себе свое Дитя, загораживая от Него до поры все людские беды.

Магда медленно опустилась на колени. Всмотрелась в изображение.

Светлый образ затуманился, очертания пространства растаяли, звуки стихли. Остались только они во всем мире: коленопреклоненная земная женщина с тоской о своем ребенке и Богоматерь, прижимающая к груди Младенца.

– Пресвятая Заступница! – горячо шептала Магда. – Пощады прошу! Знаю, гневаешься на меня. Знаю, я многого не сделала, что должна была. Знаю, виновата я, во всем одна виновата – не уберегла, упустила сокровище мое, семью разрушила. Любви не имела. Жалела себя слишком, что одна все время, что все хлопоты о детях на мои плечи легли, что в жизни ничего и не вижу, кроме забот о доме, о детях, о муже. Подруги уже всего добились, а я все в пеленках да с борщами. О себе захотелось подумать. И упустила я что-то главное: с мужем живем как чужие, у дочери своя жизнь, виделись последний раз год назад, хоть живем на соседних улицах, а сын неделями дома не появляется, не знаю даже, чем живет. А сейчас и вовсе пропал. Помоги, Милостивая! Упроси Господа вернуть мне сына. Ты ведь тоже Мать. Как тяжко терять дитя свое! Ты, только Ты понимаешь меня! Ты, Пресвятая, знаешь эту боль, когда нечем дышать, потому что дитя твое в беде. Пресвятая Богородица! Заступись! Помоги! Упроси Сына своего. Умоляю, помоги!

В какой-то момент ей показалось, что она не в храме, а каком-то другом месте, среди янтарных колонн, внутри которых перекатывалось чужое счастье. Откуда она знала? Знала. Как знала и то, что ее колонна – вон та, почти пустая, на дно которой безвольно опустились жалкие золотые крохи, теряясь в водовороте угольно-черной пыли.

…Она все молилась и плакала, пока чьи-то руки не подняли ее с колен, мягко не обняли за плечи, не прижали к себе.

Они так и стояли перед иконой, мать и отец, разделив на двоих одно общее горе, а немигающие лики с жалостью смотрели на них, людей, упустивших то, ради чего только и следовало жить.

Глава 18

Каменный цветок

Велимудр сидел, оперевшись на белоснежный посох, и молчал. Холодный ветер врывался под своды храма, трепал седую бороду старца. Рассказ, поведанный Могиней, привел его в замешательство.

Но думал он не о Мааре, своей владычице. Не о копье и не о странном поручении неизвестного каменного народа. Эти люди, которых привела его дочь, пришли не из сегодняшнего дня, а из их рассказа выходило, что странные времена, наставшие для его народа, окажутся еще более странными, – вот что озадачило его. Он исподлобья взглянул на своих гостей: немыслимая магия окружает их – и эту бледную девочку, и парнишку, и саму кудесницу. Выходит, и дочь его, Енисея, долго среди них жившая, владеет тем же даром, а он-то не верил словам ее. Как не верил доводам ее жениха Олеба. Так, может, сама судьба послала ему этих гостей, чтобы он увидел в дочери не неразумное дитя, а хранительницу своего народа?

– А что, дочь, – обратился он к Енисее, – ты тоже владеешь таким же даром, что Могиня? Тоже можешь прошлое призывать да грядущее созерцать?

Могиня рассмеялась:

– Что ты, отче, Енисея у нас одна из первейших учениц. Владеет многими умениями, и темным мороком тоже, конечно…

– Значит, Сила с нами? Она не покинула мир людей? – Старик с надеждой взглянул на них.

Могиня покачала головой.

– Она просто стала иной. Твой народ научится жить с ней.

Старец задумался.

Ярослава в это время, облокотившись на колонну, внимательно наблюдала за Катей. Та бледнела все больше, лоб покрылся испариной, мелкие капельки блестели на висках хрусталиками, волосы прилипли к лицу, а руки подрагивали. Подруга то и дело сжимала и разжимала пальцы, с удивлением поглядывала на них, временами покачиваясь из стороны в сторону, будто баюкая невидимого ребенка. Ярушка сама ничего особо не чувствовала, разве что под сердцем растекалось беспокойство да как-то странно клокотало в груди. Она сперва это вчерашнему разговору с Истром приписала. Но все больше склонялась к тому, что причина совсем другая – попадание в храм Маары.

Теперь Ярослава мучительно ощущала надвигающуюся опасность. Даже оглядывалась по сторонам, ловя на себе чьи-то чужие и навязчивые взгляды, откуда ни возьмись прилипчивое дыхание у виска, невесомые касания. Это тем более казалось странным, что место это было словно неживое – гулкое, пустынное, без запахов и с приглушенными цветами.

Ярушка не могла не заметить, что бабушка Могиня не сказала Велимудру, что Катя – дочь Велеса. «Тоже что-то чувствует?» – догадалась девочка и внимательнее посмотрела на помолодевшую бабушку: та, ожидая решения Велимудра, тайком поглядывала по сторонам да все больше – на каменный цветок в центре.

Поземка пробежала по каменным плитам. Старик насторожился, обернулся к горевшему синеватым пламенем цветку, посмотрел тревожно в его глубину. Лепестки каменного цветка приоткрылись, пропуская голубоглазую, смешливую девочку лет одиннадцати с длинной косой, в короткой кружевной шубке и пушистой шапке. Она ловко выпрыгнула из цветка, поправила шапку.

– Здравствуй, дедушка Велимудр, – сказала девчушка звонким как льдинка голоском. – А я и не знала, что у тебя гости. Что же меня не приглашаешь? Я, может, тоже с твоими друзьями поболтать хочу.

Вроде ласковый голосок, да холодом могильным от него пробрало до костей. Могиня и ребята переглянулись. Велимудр же весь, наоборот, сжался, будто по спине его ударил кто невидимый:

– Да я и сам не знал, госпожа.

Госпожа?! Острая догадка молнией промелькнула в головах пришедших. Могиня, Истр, Ярослава, Енисея молча преклонили колени, Аякчаана, приоткрыв рот от удивления, с любопытством подошла ближе. Незнакомка глянула на нее, та и замерла, где была.

А Катя, все еще держась за холодный мрамор, медленно сползла на пол. Нет, не на колени, она уже не очень понимала, где она и что происходит. Жизнь еле теплилась в ней. В странном мутно-голубом свете, сквозь узоры морозного стекла, растекающиеся поверх каменных плит, видела она девочку в шубке, шедшую прямо к ней. Та ей приветливо улыбалась, звала за собой, да только идти к ней почему-то очень не хотелось. Катя хотела отмахнуться, но внезапно потяжелевшие руки не послушались ее, и она прикрыла глаза от усталости.

– О, да тут целая компания, – все так же улыбалась девочка. – И дочка твоя, Велимудр, пришла… Надо же… И друзей своих привела… – В голосе все больше звучала холодная угроза. – Так что же вы здесь стоите, что ко мне не заходите? Я и врата в царство свое приоткрыла. – Она кивнула на горящий за ее спиной цветок.

Царственно оглядела присутствующих, уставилась на Катю.

Глаза Велимудра расширились от ужаса.

– Не губи! – распростерся он перед девочкой. – Сыновей ты уже забрала в навье царство, прошу, хоть дочь оставь…

Глаза девочки стали холодны как лед.

– Сыновей ты сам не уберег, про то мне не пеняй. А дочь твоя моей волшбой отмечена, я про нее и прежде спрашивала – хотела сделать помощницей своей, да ты сказал, померла… Я ищу-ищу ее среди своих подданных, а ты обманул, выходит, – тихо и зло прошипела она, мстительно прищурившись.

Велимудр растерялся, морщинистое лицо посерело, потускнел взгляд:

– Но ведь… она живая! Помилуй, государыня, виданное ли дело – живой в навьем мире служить!

Старик попытался почтительно коснуться старческими пальцами белоснежных сапожек. Девочка презрительно отступила, не позволив коснуться себя.

– За обман накажу строго, – она повысила голос, – заберу свое, что мне причитается. Да с лихвой, чтобы впредь неповадно было!

Она повела рукой, и цветок разросся до размеров храмовой залы, в один миг поглотив всех присутствующих.

А когда вернулся к своему прежнему размеру, в храме остался только Велимудр.

– Доченька-а-а! – в светящуюся пустоту закричал старик, но Енисея его уже не слышала, растворяясь в мутно-голубом и злом свете.

Едва владея собой, он подполз к хрустальному цветку, равнодушно парящему над мраморным полом, простонал:

– Доченька, Енисея, слышишь ли ты меня? Прости…

В дальнем конце зала, между высоких мраморных колонн, кто-то вздохнул. Старик с надеждой обернулся:

– Енисея?

Тяжело ступая, из-за колонны вышла старуха: седые волосы выбились из-под молодецки подвязанного платка, платье было измято.

Велимудр отшатнулся:

– Кто ты?

Старуха устало прислонилась к колонне, покосилась на него с грустной ухмылкой:

– Та, кого ты недавно называл чаровницей… Могиня я. Не ведаю, что за счеты у тебя с твоей владычицей, но вместе с твоей дочерью Мара увела и мою внучку, Ярославу, и мою прабабку, Катерину, дочь Велеса, между прочим. – Старик ахнул, услышав это, беспомощно оглянулся на цветок. А Могиня задумчиво продолжала: – А значит, мое прошлое и мое будущее оказалось в руках царицы смерти. Так что ежели ты, жрец, не скажешь, как мне их оттуда вызволить, видит Род, я превращу тебя в тень и развею по лесам!

И она тяжело припечатала старика взглядом.

* * *

Лишь ослепительно-белый свет растаял, ребята поняли, что оказались будто в зазеркалье: в такой же зале, как та, храмовая, видели такой же белоснежный узорчатый мрамор вокруг, такой же хрусталь на крыше, такой же каменный цветок. Но сам храм теперь был окружен на многие километры белоснежной пустыней. Холодный ветер с подвыванием летал над острыми торосами[18], цепляясь за колонны и обвивая их. Чернильная беззвездная ночь покрывала все вокруг, отражалась в покрытых льдом лепестках каменного цветка.

Место оказалось неуютное, мрачное. Еще более неживое, чем сам храм. Ни звезд, ни луны. Только ветер, снег и непроглядная мгла.

– Все целы? – проговорил Истр, оглядываясь. – Что это было, а?

Девчонки отряхивали колени и локти, неловко поднимались.

Ярослава мрачно пробормотала:

– Что-что… Мара в свое царство забрала – вот для чего цветок нужен был в храме! – Она вскинула голову. – А где Енисея? – Ярослава огляделась вокруг – дочери Велимудра с ними не оказалось.

– И Аякчааны тоже нет, – удивилась Катя, которая немного пришла в себя и помнила, что, когда они вываливались из цветка, внучка шамана была рядом.

– Может, они там остались? – предположил Истр, кивнув на цветок.

Девочки открыли было рты, чтобы поспорить, но услышали:

– Ну что, огляделись, гости дорогие? – медоволедяным голосом спросила все та же незнакомая девочка. Она вышла из-за ближайшей колонны. Только на ней теперь была не короткая, до колен, шубка, а длинное кружевное платье, от которого при каждом ее движении исходил белый полупрозрачный дымок, серебрившийся в темноте.

– Ты кто? – Катя подалась немного вперед.

Несмотря на показушно доброжелательный вид, незнакомая девочка вызывала у нее тревогу и опасение.

– Тш-ш-ш, – хохотнула та и приложила указательный палец к губам. – Ишь ты, какая смелая, вся в отца…

Катя осеклась.

– Ты знала моего отца?

– Отчего ж знала, – холодно улыбнулась девочка. – Я и нынче знаю… Вот он обрадуется, узнав, что я утащила его Долю в навий мир. – На тонких губах расцвела холодная улыбка, в глазах мелькнул мстительный огонь. – Уж он берег тебя, берег, от всех скрывал. Да не уберег-таки.

– Ничего не понимаю. – Катя беспомощно озиралась. – Ты кто? О чем ты говоришь?

Незнакомка сделала шаг в сторону, от ее платья завихрился, поднимаясь, поток живого кружева, будто инея. Потянуло холодом. Глаза Кати расширились – конечно, она уже знала ответ, но он никак не укладывался в голове: перед ней в самом деле царица холода и смерти Мара?

Между тем незнакомка вскинула голову, изогнула царственно бровь:

– А что друзья твои молчат? Али они меня не признали?

Она обвела ледяным взглядом группку ребят. Истр загородил собой Ярославу. Движение не утаилось от хозяйки этого странного места. Склонив голову к плечу, она ядовито усмехнулась:

– Ишь ты, защитник какой выискался!

В это же мгновение Ярушка почувствовала, как чья-то невидимая ледяная рука змеей обвилась вокруг горла. Девочка захрипела, осела на колени, беспомощно размахивая руками, словно крыльями. Схватилась за горло, царапая кожу до крови, пыталась высвободиться.

– Ты-то мне и нужна, – все так же холодно улыбаясь, проговорила хозяйка, – нечего прятаться за спинами.

Одним махом она выдернула Ярушку из-за спины Истра, бросив ее на мрамор к своим ногам. Катя и Истр бросились к ней на выручку, но были отброшены невидимой силой к колоннам.

– Не лезьте! – гаркнула девочка. – Надобно мне потолковать с этой весьма симпатичной особой.

Катю будто под стеклянный купол поместили, она билась о невидимую стену, но не могла пробиться через нее. Она видела все происходящее в зале будто через мутную пленку – изображение растекалось и двоилось, а звук доносился глухо и неразборчиво. Истр неистово бился о такую же преграду, метался внутри своего хрустального кокона.

Ярослава пыталась подняться, упрямо уперлась руками в холодный камень. Катя видела, что тяжело ей, рвано, подруга дышит будто через силу, то и дело поправляет рукой что-то невидимое на шее, словно пытаясь ослабить удавку. Падая, они рассекла бровь, и теперь тонкая струйка алой крови стекала по ее лицу, от виска наискосок, медленно впитываясь в воротник.

Мара в образе девочки в кружевном платье обошла ее вокруг, за ней тянулся белый полупрозрачный шлейф из тумана. В тех местах, где нежное на вид полотно касалось Ярушкиных рук, те мгновенно белели и покрываясь тонким слоем инея.

– Хороша, нечего сказать, – заключила Мара то ли с радостью, то ли с завистью в голосе. Она присела перед Ярославой так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Как же додумалась ты своей судьбой поделиться? Да с кем? С самой Долей… Вот смеху-то! Что ты ей предложить можешь, человек-червяк!

– Не смей так называть ее! – крикнула Катя, безуспешно пытаясь преодолеть силу, удерживавшую их с Истром на расстоянии от царицы.

Но та, казалось, не слышала ее. Дотронулась до Ярушкиного подбородка, и девушка зашипела от боли.

– Какая занятная безделушка, – прошептала Мара. – И какой занятной волшбой владеешь… Может, и тебя в услужение к себе взять, а?

– Не трогай ее! – орала Катя, бросаясь на невидимую стену. – Что тебе от нас надо?

Девочка поднялась и громко расхохоталась.

– Да это не мне от вас что-то надо! А вам от меня! – выдавливала она сквозь хохот, хватаясь за живот. – Не я к вам в дом пришла, а вы ко мне, не спросясь, пожаловали!

Мара пристально смотрела на Катю, преображаясь и взрослея на глазах. Сейчас она была ровесницей ребят.

– Где мы? Это же не… – не смогла договорить Катя.

Царица снова расхохоталась.

– Бе… Ме… – передразнила она Катю. – У Велеса дочка-то – дура полоумная! Ох и умора!.. Не зря он тебя ото всех прятал, выходит!

– Где Енисея? Где Ая?

– Где надо, там и Енисея с Аей. В подвале пока посидят, покуда не решу, что с ними делать, – холодно отрезала Мара, продолжая с издевкой наблюдать над стараниями Кати выбраться из-под невидимого колпака.

Девушка перестала царапать стену, оставила попытки выбраться. Выпрямилась. И посмотрела в глаза Мары.

Представив в своих ладонях аркаимское солнце, Катя с силой ударила по невидимой преграде. И шагнула в сторону царицы, уверенная в том, что теперь преграда разрушится. Так и вышло – стена дрогнула и осыпалась миллионами льдинок. Царица делано ахнула, отпрянула на несколько шагов.

– Ох, не гневайся на меня, дочь Велеса, не смотри на меня так! – паясничая, произнесла она и тут же в голос расхохоталась, до слез. – Я ж прямо вся дрожу от страха! Такой взгляд… – Настроение ее снова переменилось, в глазах появились холодная ненависть и презрение. – Соплячка.

Она перестала смеяться. Встав перед Катей так близко, что девочка чувствовала ее холодное дыхание, она с интересом рассматривала дочь Велеса.

– Хотя-а-а… Из тебя, может, и выйдет толк. – Глаза Мары лихорадочно загорелись. Она решительно кивнула. Улыбнулась широко, приветливо, как старой знакомой: – Оставайся у меня! Я тебя в свои ученицы возьму.

– Что вообще происходит? – Катя не верила ни одному ее слову. – Зачем ты нас сюда затащила? Отпусти нас.

Мара будто ее не слышала.

– Не хочешь у меня жить? – Делано вздохнула. – Ну что ж, воля твоя, насильно мил не будешь, как говорят старики. Раз так, не держу тебя, ступай! Привет отцу передавай да матушке. В гости не зову, и так видимся.

Она отступила назад, пропуская Катю к цветку.

– Что значит «ступай»? Я уйду отсюда только со своими друзьями.

Мара фыркнула:

– Не сговоримся мы так с тобой. Твои друзья мне самой нужны. Енисея за обман отца откупаться будет. Вот эта, почитай, моя поданная, – она ткнула пальцем в скрюченную и лежавшую неподвижно на холодном полу Ярославу, – отсюда не выберется, она уже не жилец, а тот, – она кивнула в сторону Истра, безуспешно пытавшегося по примеру Кати разбить невидимую стену, – без нее не уйдет никуда. Он, видишь ли, изволит ее любить… Смешно, правда? А, да! – Она зловеще сузила синие глаза. – Там в подвале с Енисеей еще эта девочка, из людей. Так у меня к ней разговор особый будет, до-о-олгий: откуда про копьё заветное узнала, как в края заповедные попала, отчего всех взбаламутила. В общем, ступай себе с миром. Дорогу, чай, сама найдешь, не маленькая.

И, крутанувшись на каблуках, она отвернулась от Кати.

Порывом ледяного ветра подхватило Ярушку, потянуло за царицей. Истр с силой ударился в невидимую преграду, взвыл от бессилия. Ярослава цеплялась за черные плиты, разбивая в кровь руки.

Катя бросилась наперерез.

Ловко извернувшись, ухватила Мару за рукав. Невесомая ткань будто ледяной наст на мартовской реке хрустнула, рассыпавшись в снежную пыль. Платье царицы мгновенно изменилось – второй рукав тоже осыпался, шлейф уменьшился, морозный рисунок дрогнул и улегся новыми замысловатыми линиями. Мара оглянулась, смерила девушку взглядом, прошептала:

– Коли так о своих друзьях печешься, так с ними и оставайся…

И тут же Катю, Ярушку и Истра острыми, как ножи, пальцами подхватил ледяной ветер и в одно мгновение увлек вглубь залы. Там, за каменным цветком, оказался спуск во внутренние помещения дворца, словно изломанное чьим-то воображением пространство, отражение самого себя и всего подземного мира. Ребята не успели и глазом моргнуть, как оказались глубоко под покрытым инеем мраморным полом и окаменевшей от вечного льда поверхностью.

Глава 19

Кровь от крови

– Да будешь ты шевелиться али нет, бес треклятый?! – Могиня практически волоком тащила Велимудра вперед. Тот плелся за ней безвольной куклой, то и дело падая, разбивая колени и причитая: – Это все бесполезно, зачем мы туда идем? Из навьего мира никто не возвращался, это мир усопших. Цветок погас, проход закрыт и откроется вновь только тогда, когда Маара сама того захочет… О, моя дочь! Моя Енисея! Я никогда не увижу глаз твоих ясных…

– Не каркай. – Могиня то и дело мрачно прикрикивала на него, переводила дыхание и снова дергала за рукав и тащила дальше. Упрямо бормотала: – Всегда можно оттуда вернуться, из энтого навьего мира, ежели не в означенный час туда попали.

А про себя отметила: «Коли сестрица моя смогла, так и я найду способ».

Старик был прав в том, что после исчезновения детей цветок в самом деле будто умер. Он потускнел и погас. И это беспокоило Могиню. На земле она многое могла, да только, чтобы вызволить ребят из царства Мары, мало быть просто ведьмой, тут нужна волшба посильнее.

Перед вратами, ведущими к опустевшему городу, она остановилась – арка не пропускала в мир людей. В ее легкой пелене виднелось лишь отражение Могини.

– Жертву какую надобно отдавать? – окликнула она жреца.

Она знала древнее правило волховства: камень, открывающий людям дорогу в навий мир, должен был получить что-то за свою работу, а если путник забывался, то камень мог забрать то, что посчитает нужным, – молодость, здоровье, красоту. И лучше знать, что потребует камень, прежде чем он заберет то, что ему заблагорассудится.

Старик заохал и запричитал прежнее «нету возврата, нету надежды».

– Да замолкни ты, – Могиня в сердцах топнула ногой, – там моя кровинушка погибает, а ты мямлишь невесть что! Говори живо!

Велимудр протянул дрожащую руку и указал на бледно сиявшие письмена на камне.

– «Дар особый и чужой не останется с тобой», – прочел старик надпись и слабо закивал: – Да, нужна жертва… твой дар, чародейка…

И посмотрел с вызовом.

Могиня озадаченно пошамкала губами:

– Еще чего! Дар мой мне еще самой сгодится! А ну-тка, подь сюда!

Она крепко схватила старика за запястья, дернула на себя, поднимая на ноги, и приложила его ладони к камню. Белоснежные письмена запылали, от ладоней Велимудра потекли тонкие лучи, словно вены, постепенно исчезая в камне. Когда последняя искра с ладоней старика впиталась в камень, пространство внутри арки осветилось и в нем показалась знакомая площадка на утесе. Могиня, не теряя времени, подхватила Велимудра под локоть и проскользнула с ним через ворота.

– Что ты сделала, чародейка?

Могиня, не оборачиваясь и не останавливаясь ни на минуту, пробормотала:

– Я не чародейка. Я ведьма! И отдала я, жрец, твои страдания. Каменюке они в диковинку. Вполне особый, истинный дар и, конечно, чужой – я ж ему не свои страдания подарила, а твои… Сказывай теперь, что делать, чтобы детей вызволить. Про то, что нельзя да не получится, слыхала уже. Давай про другое думай-вспоминай.

Старец прислонился к подножию врат, огляделся по сторонам беспомощно.

– Коли есть такая сила, то о ней лишь в преданиях старинных может быть начертано. Да только прочесть их некому – моей силы не хватит, чтобы раскрыть письмена.

Могиня кивнула:

– Не испробовав, не узнаешь. Веди, жрец.

Они вернулись в заброшенный город, спустились несколькими уровнями ниже, поворачивая всякий раз там, где показывал отец Енисеи, пока не оказались в центре большого зала, умело вытесанного в скале. Узкий свод уходил ввысь, поднимаясь почти к вершине. По стенам, уложенные аккуратными стопками, покрытые многолетним слоем пыли, лежали книги, свитки и полупрозрачные кристаллы. Велимудр устало опустился на лавку, дышал тяжело.

Могиня пристально посмотрела на старика, окинула взглядом полки:

– Ну, жрец, говори, что искать да где.

– Здесь надобно искать, только я не представляю как, – прошелестел старик, беспомощно разводя руками. – Раньше я мог лишь подумать о том, что мне надобно, и нужная книга сама освещалась мне, приоткрывая завесу тайны. Но после Большого перехода Сила ушла, книги более не отзываются.

Могиня подбоченилась, придвинулась к полкам.

– Отче, мы же договорились, сила не ушла, она изменилась, – примирительно отозвалась она, внимательно оглядывая библиотеку. – Значится, говоришь, чуть подумал, и тебе тайны и открывались? – Отец Енисеи кивнул. – Так и мы попробуем для начала.

Старушка встала ровно в центре зала, под сводчатым куполом. В полной тишине слышно было, как сверху капает дождевая вода. Могиня развела руки, глубоко вздохнула, словно впитывая вязкую тишину.

– Как живого из царства мертвых возвернуть, – прошептала. – Сказывай способ. Открой секрет.

Ее фигуру медленно окутал темный дым. Серые клубы его поднимались, неуверенно ласкали ноги женщины, растекались серебристыми огнями. Будто тихий пожар, без гари, без огня, без страха.

Старик, увидев, что помещение стало поглощаться серыми тенями, отпрянул к проему, в ужасе оглядываясь по сторонам, не зная, куда бежать и где спасаться. Он такого прежде не видел. Серый туман скользнул и к нему, поднялся до уровня груди, легко коснулся амулета – тот зазвенел и заискрился, как в давние времена. Туман не причинял ему вреда, тени сновали от одной книжной полки к другой, заглатывая по очереди фолиант за фолиантом, кристалл за кристаллом, пока не вернулись к Могине.

В тот же момент у нее в руках оказался небольшой камень, похожий на малахит, только светлые прожилки его светились в темноте голубовато-синим.

– Шепчет что вроде, – пробормотала удивленно.

Могиня накрыла кристалл ладонью, поднесла к уху, будто прислушиваясь к его шелестящему голосу, спросила:

– Где помощь сыскать мне?

– Тебе поможет твоя кровь, – звонким колокольчиком ответил камень и смолк.

Велимудр подкрался ближе, склонил седую голову, ожидая еще хоть что-то услышать. Но их оракул погас и больше ничего не говорил.

– Что поведал он тебе, чародейка?

Та озадаченно смотрела мимо старика.

– Нам надобно в храм Подлунный идти, что в Александрии спрятан, – только оттуда можно дорогу в навье царство найти и врата во дворец Мары в царстве усопших открыть. – Она нахмурилась. – Переход к Александрии я проложу, бывала там. А вот о храме Подлунном только слыхивала. Не открылся мне путь в него. А ты? Дорогу ведаешь? – Она с надеждой взглянула на старика. Тот кивнул и заплакал:

– Это я во всем виноват. Я ведь спрятать ее хотел, кровинку мою, доченьку мою младшую.

Могиня смотрела на него с грустью и пониманием, похлопала по плечу:

– Ладно, будет… Не кручи́ нься, сделанного все одно не воро́тишь, жалей не жалей… Токмо нам с тобой еще в одно местечко заглянуть надобно, камень твой чудодейственный подсказку оставил, проверить надобно.

* * *

– Что делать будем?

С этого риторического вопроса началась очередная стадия совещания, проходившего в каменном подвале дворца Мары в царстве усопших. Царица выполнила обещание, посадила всех вместе в один подвал.

Ярослава медленно, словно в полудреме, терла ладони, стараясь согреть их дыханием. Енисея сосредоточенно ковыряла ножом стену – надеялась расчистить щель, чтобы выяснить, что за стеной. Впрочем, за все это время ей удалось сделать всего лишь сантиметровой глубины царапину – подкоп явно не получался.

Истр ходил взад-вперед за спиной у Ярославы, ворчал и время от времени бормотал под нос проклятия.

Спокойнее всех была, как ни странно, Аякчаана – оказавшись запертой в подвале царицы смерти и холода, единственное, на что она надеялась, – это на помощь деда. Все-таки он шаман и обещал прийти на помощь, если она позовет его. Сейчас она сидела в позе лотоса на каменном полу, закрыв глаза и напевая утробным голосом монотонно и грустно мотив, который напевал Учур, призывая духов. Звала деда.

– Что это она? – Истр недовольно поглядывал на нее, явно выходя из себя от однообразного и навязчивого пения.

Катя пожала плечами:

– Не знаю. Я так понимаю, она вызывает духов, как учил ее дедушка. И, возможно, это единственно правильная идея здесь, в мире духов и усопших.

Истр покосился на нее, пробормотал:

– О том и речь, что мир духов… Мало ли кого тут можно приманить.

Он вздохнул и опасливо посмотрел на потолок, рукоятью меча постучав по стенам, – глухой звон ударил по барабанным перепонкам. Енисея поморщилась, тряхнула головой, избавляясь от навязчивого звона в ушах.

– Чем, интересно, они помогут, – равнодушно прошептала девушка, с еще большим старанием вгрызаясь в камень. – Они подданные Маары, никогда не посмеют против нее пойти. Не то отдаст духам черного морока, а эта казнь пострашнее всех земных будет.

Катя снова пожала плечами, с опаской покосилась на Аякчаану. Магия здесь не работала: Алатырь тускло светился в темноте и не отзывался, посох, снова обернувшись иглой, безвольно парил над поверхностью заиндевевшего пола – вздохнув, Катя заколола его у ворота. Даже темный морок не вызывался. Очень странно. Как будто все ее помощники враз потеряли свою силу.

Будто угадав ее мысли, Аякчаана словно очнулась, внимательно посмотрела на Катю:

– Сила кругом. В камнях, в траве, в ветре. Ее нельзя просто взять и отнять.

Катя уставилась на нее с удивлением – фраза, хоть и сказанная внучкой эвенкийского шамана ее голосом, будто ей не принадлежала. «Ее точно никто не подослал?» – снова мелькнула мысль в голове, тут же рассыпавшись чувством стыда – они же все вместе здесь пленники.

Опять, словно услышав ее мысли, девочка грустно покачала головой:

– Нет, никто.

И отвела взгляд.

Катя удивилась: что это она? Откуда у Аякчааны такие способности? Но думать ни о чем не хотелось – рука у нее снова сильно заболела и перестала слушаться. Настроение было никакое. Ей казалось, что удушающий холод медленно подбирался к самому сердцу, будто Енисея ковыряла не каменную кладку, а ее, Катину, грудь. Видно, права была Енисея – яд силу набирает.

Истр присел рядом.

– Если мы не выберемся отсюда, мы тут точно околеем. – Он бросил взгляд на Ярушку. – Вон, Ярослава едва дышит. Да и ты, Кать, выглядишь не того…

– Чего «не того»? – Катя отвела взгляд.

– Как не шибко здоровая! – выпалил Истр. Енисея сердито ударила его по колену. – Чего вы, девицы, на меня зыркаете сердито? Что, неправду говорю? Ярушка вся зеленая сидит, того и гляди в обморок свалится, Катя такая же, а Аякчаана – он бросил взгляд на внучку шамана, монотонно тянущую «а» уже вторую минуту, – вообще не пойми что вытворяет, толку никакого нет.

– Один ты у нас деятельный и полезный, – с издевкой закончила Енисея.

Ярушка хмыкнула.

– Да хоть бы и так! – Истр вскочил, сжав кулаки. – А вы сдулись! Чуть вас пугнули, и вы сразу лапки кверху: «Сдаемся!»

– Ну, допустим, никто лапки кверху не вскидывал, – отозвалась Ярослава, – а кричать и топать ножками, Истр, много ума не надобно. – Парень покраснел. – Ты ежели предлагаешь чего, то говори, самое время…

Истр придвинулся ближе, прошептал горячо:

– Переход предлагаю сделать, вытащить туда Катю, тебя, Ярослава, и эту певицу. А нам с Енисеей, если понадобится, бой принять.

Енисея прекратила долбить стену, уставилась на него исподлобья:

– Эк все просто у тебя. Это ты, что ли, хочешь принять бой с Маарой? – На девичьих губах загорелась презрительная усмешка. – А по плечу ли задачка, милок?

Истр покраснел еще больше.

– Вот я и говорю, лапки кверху, – пробурчал он, усаживаясь рядом с Ярославой и укладывая подбородок на круглое навершие меча.

– Да какой переход, коли волшба здесь не действует? – Катя вздохнула. – Ни посох Велеса, ни Алатырь не отзываются. Что спорить-то о пустом.

Внучка шамана внезапно прекратила петь, чуть подалась вперед и наклонила голову набок, прислушиваясь:

– Тише. Нас Маара слушает…

– Ты-то с чего… – начал было Истр, но смолк, едва увидев, как с потолка медленно начала сыпаться снежная крупа, оседая прозрачным настом на каменном полу.

– Пирожки у бабушки очень вкусные, это точно, – мечтательно закатила глаза Ярослава. Ребята вытаращили на нее глаза, решили, что бредит. А та подмигнула им и продолжила: – Вот я с тобой согласна, Енисея, больше всего хочется сейчас бабушкиного пирога с клюквой…

– Кисленький такой, – зажмурилась Енисея, подыгрывая. – С корочкой!

– Хорош про еду болтать! – оборвал их Истр. – Тут, интересно, когда кормят?

Девочки захохотали, а прозрачный дымок с потолка исчез.

– Ты как узнала-то, что нас подслушивает эта царица ледяная? – шепотом, наклонившись к уху девочки, спросил Истр.

Аякчаана взглянула на потолок:

– Меня дедушка предупредил.

В тесном каменном мешке повисла озадаченная тишина. Ребята переглянулись.

– Я не поняла что-то. Кто тебя предупредил? – переспросила Енисея. – Как?

– Дедушка, – повторила девочка и закинула за спину косичку. – Я спросила его, как нам отсюда выбраться. Он сказал, что если прямо сейчас не замолчим, то, верно, никогда. Я вас и предупредила.

– Так вроде дедушка у тебя там, на земле, остался, – напомнила Катя. – Как ты с ним разговаривала вот так запросто?

Ребята снова переглянулись. Аякчаана пожала в ответ плечами:

– Получилось как-то. Мне дедушка часто рассказывал, что делать, чтобы с духами разговаривать. Я пробовала. Не получалось никогда. А тут – удалось. Правда, дедушка и не дух, он живой и у Кигиляхов по-прежнему сидит, обо мне думает. Но, наверно, я, оказавшись в царстве духов, почти им стала.

Она по-прежнему сидела в позе лотоса, невозмутимо поглядывая на своих знакомых.

– А о том, как отсюда выбраться, тоже сказал? – прищурился Истр.

Аякчаана кивнула:

– Нам наверх надо.

Истр фыркнул:

– Тоже мне, ценная подсказка… Это и ежику понятно.

– …Здесь есть другой дух, он поможет, – закончила Аякчаана, словно не слыша его. – Он на мой зов пришел.

Енисея прекратила упаковывать нож в ножны, взглянула на девочку. Катя и Ярослава замерли:

– Какой такой другой дух? Это тебе тоже дедушка твой сказал?

Аякчаана снова кивнула:

– Я его всегда чувствую, моего дедушку. Поэтому у него и спросила. Он сказал, да я и сама вижу… – Внучка шамана посмотрела мимо Кати. – Он рядом с Катей стоит, за ее спиной…

Катя отшатнулась, будто ее кипятком ошпарили. С опаской посмотрела через плечо, на каменную кладку. Конечно, никого там не обнаружила. Облегченный вздох вырвался у нее из груди. Истр присвистнул, с сожалением посмотрел на темноволосую девочку и выразительно покрутил пальцем у виска. Но та продолжала смотреть на пустое место за Катиной спиной.

Ярослава сочувственно дотронулась до ее руки:

– Аякчаана! Очнись! Ты, верно, малость не в себе… Столько переживаний… Какой дух? Нет здесь никого.

Но та не обратила на нее никакого внимания.

– Это парень… – прошептала внучка шамана. – Он говорит, что он не может ничем помочь, пока Катя его не вспомнит. – Ее взгляд стал тяжелым, будто прожигал темнотой. – Не вспомнит и не простит.

Внучка шамана говорила очень убежденно.

– Говорит, он ее ждет здесь уже целую вечность. – Аякчаана застыла, не мигая.

– Да ты выдумываешь все, – неуверенно пробормотала Катя, на всякий случай отползая к противоположной стене.

Аякчаана упрямо мотнула головой.

– Ему на вид столько же лет, сколько нашей Енисее. Темненький такой, симпатичный. Волосы не очень короткие и не очень длинные. Немного вьются. Челка длинная. Глаза серые, светлые… Непримиримые.

– А как зовут его? – Катины глаза округлились от ужаса, потому что она заранее знала ответ.

– Антон…

* * *

Ирмина ежилась от холода – она снова чувствовала его; тело, возвращенное Тенью, предательски дрожало. Рядом, всего в паре шагов, замерли три стражника – сгустки мрака с горящими глазами. Их ледяные доспехи поблескивали в свете факелов. На любое движение пленницы они оглядывались на нее, и тогда женщина чувствовала, как ее прожигает насквозь, сжималась и забивалась дальше в угол.

Она никогда не подумала бы, что те истуканы… такие истуканы! О, она все еще изнывала от бессилия, вспоминая, как в сотый раз пыталась объяснить им то, что от них требовалось, – вбить в их каменные головы, что их остров умирает, а копьё, которое они хранят, может их спасти.

– Только отдайте его мне, – шептала она каменному стражу. – И я спасу вас. Я знаю как.

Ирмина надеялась, что истукан не заметит фальши в ее голосе. Тот, нахлобучив каменную шапку, сверкал потускневшими от старости глазами. И молчал.

– Мне… Мне… Мне… – подхватило эхо, а истукан сощурился и вздохнул, будто не мог разобрать ни единого слова.

Ирмина уже готова была потерять терпение, когда Каменные люди один за другим прошептали:

– Знаем… Знаем… Знаем. Мрак к мраку.

Это немного успокоило ведьму.

– Так отдайте. – Она властно протянула руки, отметила, как подрагивают от нетерпения кончики пальцев.

– Девочка… Девочка… Девочка… принесет, – прошелестели они. – Жди.

Три дня – слишком мало, чтобы все успеть. И ждать она не могла. Ирмина почувствовала это:

– Отдадите копьё, приведете, куда я скажу. – Она сняла с головы платок, подбросила в воздух. Тонкая ткань, подхваченная ветром, медленно опустилась к основанию истукана. – Где я буду, туда и приведете, по платку приведете. Поняли ли? А не то…

Она коснулась земли, отправив вглубь свою разрастающуюся злобу. Земля застонала, затрещала, крошась от ведьминого гнева. Где-то вдали, на побережье, с протяжным гулом ушли под воду огромные валуны – собратья оживших по ее велению истуканов. Остров в самом деле умирал.

– Поняли… Поняли… Поняли… – торопливо шелестели камни, тускнея.

Ведьмин платок – тонкое кружево мрака и черной волшбы – растаял на камнях, словно впитался в них.

Ирмина удовлетворенно кивнула – сама Судьба дала ей шанс одним ударом поквитаться с сестрой и заполучить желаемое. Захочет ли тень из навьего мира выполнить свое обещание, нет ли – уже не важно, она получит то, что ей нужно.

Прильнув к камням, ведьма приложила к ним ладони, почувствовав, как содрогнулась порода под пальцами, как оплавилась, подобно теплому воску.

– Затумань тропу, отведи глаза, затеряй пути, чтоб вперед не пройти. Завяжи узлом все дороги темные, ослепи все камни путевы́е, чтоб ни врозь, ни порознь, ни вперед, ни назад, а только по моему велению. Приведи ко мне под белы рученьки, где бы я ни была.

Она и сейчас помнила то чувство, когда сила, оставленная Тенью, полилась в камни. Голова чуть закружилась от слабости – она отдала почти всю ее.

И сейчас, спустя всего пару земных дней после этого, жалела: сейчас бы ей та сила пригодилась куда больше, чем каменным истуканам, запутавшим все подряд, – у девчонки копья не оказалось.

И сейчас ей придется спасаться самой.

Ирмина посмотрела на навьего стражника.

– Я хочу видеть Мару, отведите меня к ней, – прошептала. – Я ей все объясню.

– Пойдешь, когда позовут…

– Что со мной будет? – Она привстала, поправляя одеяние.

Стражник не ответил.

«Ничего хорошего», – понимала Ирмина. Мара такое не прощает. Недаром Тень отправила ее к каменным людям, предупреждала, что в случае чего ее, Ирмину, не жалко. «Не жалко», – отозвалось горечью.

Вернее всего, Мара отдаст ее на растерзание духам. А это хуже, чем смерть. Женщина содрогнулась.

Ей нужна эта девчонка, Катя, ее посох. Раз уж копье она добыть не смогла.

Ведьма представила себе ее лицо, эти тощие косички и растерянный взгляд. «Где ты?» – позвала беззвучно.

В навьем мире своя магия. Здесь свои законы. Морок – единственно главный здесь. И морок не простой. Черный.

И он вел ее. Темные коридоры. Лестница. Группа подростков.

«Не верь ему… Он уже навий сын».

«…Я проведу вас…»

«Ты меня простишь когда-нибудь?»

Она узнала голоса. Усмехнулась.

Ведьма покосилась на застывшего стражника, перевела взгляд себе под ноги и уставилась на собственную тень на полу, представила, как растворяется в ней, как ныряет, словно в озеро. Темное, глубокое, маняще-знакомое.

Холод отступил. Ирмина почувствовала легкость. Оглянулась: стражник по-прежнему стоял рядом с ней, остальные – чуть поодаль. Она видела собственное тело, прильнувшее к стене: глаза полуприкрыты, губы сомкнуты. Тело, подаренное Тенью на несколько дней. Они на исходе, так что не жаль. Она добудет себе свое, вернет с лихвой.

Немного терпения. Все так удачно сложилось…

Она получит то, что в первый раз ускользнуло от нее, от про́клятой ведьмы, – посох Велеса – и вернет себе настоящую жизнь. Она заберет силу этих детей, чтобы выбраться из навьего мира. И никакие заклятья ей, прошедшей самые темные уголки навьего мира, не страшны.

Она вернется.

Оживет.

Она получит плоть, здоровье и молодость. И она приготовила особый «подарок» для своей сестрицы – проклятье Могини обернется против нее самой, обернется на кровь ее, на бесценную внучку ее, Ярославу. И теперь уж девчонке от него не уйти.

Глава 20

Неожиданная встреча

Катя забыла, как дышать. Вцепившись в край рубашки, машинально терла мягкую ткань и смотрела в пустоту. Туда, где, если верить внучке шамана, стоит Антон-Ключник.

Его призрак.

Его тень.

Воспоминание о нем.

– Где ты его видишь? – прошептала Катя, сама не ожидая, что голос предательски сорвется. Мысли путались. – В смысле, где именно он стоит?

Аякчаана показала рукой:

– Сейчас – ровно за твоей спиной, на тебя смотрит. Улыбается.

Катя оглянулась назад, посмотрела туда, где должно быть лицо Антона. Вгляделась в пустоту.

– Так он, – она выдохнула, – привидение?

Аякчаана осуждающе посмотрела на нее, отозвалась словами, сказанными дедушкой Учуром при расставании:

– Все, что рядом с тобой, – живое. Все, чего касается солнечный свет, – дышит. Привидений не бывает. Он – дух. – Она замолчала, глядя в темноту. – Говорит, тебя искал.

Ярослава, с округлившимися от удивления глазами, слушала их разговор.

– А как он проведал?

Вместо ответа Аякчаана закрыла глаза:

– Дух хочет говорить.

Она замолчала. И сидела так какое-то время, поджав под себя ноги, спокойная и даже немного величественная.

– Катя, не отворачивайся от меня, выслушай, прошу тебя, – заговорила Ая наконец.

Ее девический голос изменил тембр, в нем Катя услышала такую знакомую интонацию… Она нахмурилась и опустила низко голову. Сердце билось часто-часто, и совсем даже не от холода.

Ярушка поежилась, сбрасывая неприятный холодок, что забрался под рубаху. Истр настороженно всматривался в темноту, оглядывался по сторонам. Всем стало не по себе – вроде та же девочка с тугими черными косичками, тот же голос, а интонация не ее, манера речи другая… Будто они подслушивали чужой разговор, да только уйти некуда – каменный мешок не отпускал.

Внучка шамана, не открывая глаз, повернула лицо к Кате, на губах скользнула знакомая грустная полуулыбка.

– Я ошибся. Тогда, как и много раз до этого в последнее время. Не та компания. Не те цели. Не те принципы. Мне хотелось кому-то доказать, что я особенный. Да только в итоге я оказался самым заурядным трусом. – Аякчаана замолчала. – Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь… Наверно, нет. Я бы и сам себя не простил. А если даже ты и простишь – никогда не забудешь мой поступок. Такое не забывается. Я понимаю. Но я хотел бы сказать тебе, как сильно я сожалею о своем малодушии. Это мысль держит меня здесь, больно жжет.

– Ты там что-то болтал про наше освобождение, – глядя на Аякчаану, неприветливо пробурчал Истр.

Аякчаана чуть повернулась к водяному, кивнула:

– Да, я проведу вас…

При этих словах Аякчаана неестественно резко, одним движением, встала и направилась к дальнему углу комнаты. У самой стены обернулась.

– Ну, вы идете? – спросила она уже своим голосом.

Истр, Ярослава и Енисея переглянулись. Катя сидела, все также низко опустив голову. Ярушка присела рядом с ней, взяла за руку:

– Ты как?

Катя молчала, еще ниже спрятав лицо.

– Кать? Ты чего?

Горячая слеза упала на Ярушкину ладонь, засеребрила руку.

– Я не могу, – прошептала Катя, вытирая слезы. – Я не могу ему поверить. Особенно сейчас.

– О! – радостно воскликнул Истр. – И я о том же! Нельзя ему верить, может, он нас черт-те куда заведет и мы там враз сгинем.

Он покрутил в руке меч, демонстративно рассекая им воздух.

Аякчаана осторожно добавила:

– Он говорит, что у вас… у нас то есть… нет выбора. Маара отсюда выпускать никого не собирается.

– С чего ты взял? – вспылил Истр и обернулся к Енисее. – Вот с чего он это взял?

Катя умоляюще вскинула руку. Истр на полуслове поперхнулся, замолчал.

– Пусть он покажется, – велела Катя духу, глядя на Аякчаану. – Я хочу знать, что это точно он!

Она бросила свирепый взгляд за спину и почувствовала, как прохладный воздух коснулся кончиков пальцев, легко сдавил, пробрав до костей. Такое же прикосновение выше, у локтя. По плечу, едва касаясь волос. Вдруг ей стало невозможно дышать: она почувствовала, как кто-то невидимый стоит за ее спиной, склонившись к ней и почти касаясь мочки уха. Она отпрянула.

– Я. Хочу. Тебя. Видеть, – отрезала упрямо.

– Как скажешь, – услышала она у самого уха ласковый шепот.

Перед ней стал проявляться образ, будто рождаясь из холодного тумана. Бледное лицо, темные волосы прикрывают лоб и светлые голубые глаза. В них – лукавая усмешка.

– Ты хотела меня видеть? – прошептал дух, замирая перед ней.

– Так ты можешь сам говорить со мной? – удивилась Катя. – Зачем тогда весь этот мистический маскарад с вещанием через Аякчаану?

Антон невесело улыбнулся, пожал плечами:

– А ты представь, какое было бы у тебя лицо, если бы я с тобой начал беседы вести – вот так, без предупреждения! Твоя банда бы тебя сразу куда следует и сдала!

– Почто ты ее преследуешь? – Ярушка выступила вперед, воинственно сжав кулаки. – Ты ее предал уже единожды, зачем снова явился? Покоя ни себе, ни ей не даешь… Нет пути у тебя назад. – Ярослава повернулась к Кате: – Не слушай его! Не иди на сделку с покойником, всю жизнь из тебя вытянет.

Антон, не отрываясь, смотрел на Катю. С надеждой.

– Хорошие у тебя друзья. Настоящие. – Он посмотрел на Катю, нахмурился. – А я точно покойник? Просто мне непокойно на душе, будто забыл я что-то. В груди болит… Вот здесь. – Он указал на грудь. – Да и в нижние миры не могу войти, дальше порога навий мир меня не пускает, так и брожу здесь по дворцовым коридорам. – Он искоса бросил взгляд на сердитое лицо Ярушки. Проговорил отчетливо: – Без меня вам все равно не выбраться.

Катя смотрела на него. Что это с ней происходит? Что заставляет ее ему верить? Почему что-то сжимается в груди, трепещет и вот она уже тянется к его холодным рукам, радуется его ласковой улыбке? Она помнила тот день в лесу, когда он, веселый и беззаботный, этакий баловень судьбы, посмеивался над своими товарищами, шутил и – может, ей это только показалось? – все норовил поцеловать ее. И потом, когда они встретились в Аркаиме… И чем больше она вспоминала его глаза, его улыбку, тем больше хотелось ему верить. Какой ужас.

Ярослава прошипела:

– Не верь ему. По мне, так брешет он. Мы его мертвым в подвале Александрии видели. Он уже навий сын.

Катя еще подумала.

– Да не проверяли мы. Может, в самом деле жив где-то, без памяти?

– А проверить как?

Катя вздохнула. Мрачно кивнула Антону:

– Хорошо, показывай дорогу.

Ярослава неодобрительно цокнула языком.

– Катя, Ярушка дело говорит, – уверенно сказал Истр. – Даже если не помер он…

– Тут попробуй разберись. – Аякчаана сердито покосилась на Истра.

Катя посмотрела на парня – сомнения клокотали внутри, он мог быть подосланным Марой, но, с другой стороны, – зачем? Она и без этих хитростей все вызнала.

– Может, я схожу проверю?

Истр тут же запротестовал:

– Может, Маре только того и надобно! Мы же не ведаем, что на уме у нее!

Антон изогнул бровь, поднял вверх указательный палец:

– Юноша прав, кстати. Надо идти вместе… – И добавил мягче: – Я обещаю, что не обману…

Истр поморщился:

– Толку от твоих обещаний-то! – махнул рукой. – Да делать нечего. Выбор невелик. Ладно, идём! – и он резко обернулся к Антону. – Если обманешь, так и знай, я покоя не найду, пока тебя на том свете не отыщу и не зашибу. Понял ли?

Антон снисходительно покосился на меч подростка, улыбнулся, но кивнул. Качнулся, взял Катю за руку – кости у нее свело от нестерпимого холода – и подвел к стене. Склонившись к уху, прошептал:

– Этот каменный мешок когда-то был дворцовым погребом, здесь вино хранили.

Енисея недоверчиво хмыкнула:

– Не знала, что у Маары были винные погреба.

– О! Ты еще много чего о ней не знаешь! – Он снова повернулся к Кате. Почувствовав интерес, заговорил быстрее: – Так вот. Погреб этот имел свой выход в дворцовые покои. Всего лишь надо подняться по лестнице и пройти через кухню и зимний сад… – Он поймал удивленный взгляд Енисеи, кивнул: – О да, зимний сад у нее тоже был! И шикарная спальня, и залы для балов и приемов. Вот все, что должно быть в царском дворце, в вашем понимании, у нее было… Еще вопросы у страждущих имеются?

– А это все сейчас где? – подала голос Аякчаана.

Антон ей улыбнулся особенно мягко, будто в благодарность, что она его первая услышала.

– Да все здесь. Почти сотня комнат, да еще полсотни залов, да несколько десятков хозяйственных помещений. Покрыты толстым слоем инея. Цветы замерзли с раскрытыми бутонами, ковры заледенели и рассыпались снежной крошкой, промерзли до основания… Здесь ведь вечная зима. Сказку про Снежную королеву читали? Здесь что-то вроде ее чертогов. Но, знаете, хозяйка здесь – самая нормальная. Тут помимо нее есть такие типы…

Заметив, что Аякчаана собралась задать новый вопрос, Истр одернул ее:

– Так, не отвлекаемся. Здесь был погреб, который вел в царские покои, запомнили. Что дальше и чем это нам поможет?

– Здесь нет стены, – лукаво улыбнулся Антон. – Смотрите!

Он взял Катину руку, чуть сильнее надавил ею на каменную кладку. И та дрогнула под девичьими пальцами, осыпалась серебряным песком к ногам.

Истр отпрыгнул в сторону.

– Я думал, только у нас так ремонты делают! – хохотнул Антон, заметив его удивление. – Ан нет! Наверно, это какой-то особый строительный кайф – кинуть заказчика. У меня с такими мастерами отец воевал всю дорогу, пока нам дом строили. – Он потянул Катю за руку в образовавшийся проем. – Пойдем, я покажу дорогу из замка!

Призрак скользнул в синеву темного подземелья. Катя – за ним. Следом – все остальные.

– Ну что, как живешь, Катюша? – услышала она у виска такой родной голос.

Сердце сжалось в комочек. Но она взяла себя в руки.

– Ты, кажется, обещал дорогу показывать, – строго сказала Катя и решительно отстранилась.

– А что там показывать, – отмахнулся он небрежно, – одна лестница всего, иди себе и поднимайся до самого последнего пролета… Потом кухня и зимний сад… Но ты не ответила. Как живешь?

– Честно говоря, еще не поняла… Всего несколько дней прошло.

– Да? – Антон был удивлен. – Здесь время не замечаешь, будто и нет его вовсе. Мне казалось, что прошла целая вечность… Скользишь по бесконечным залам, касаешься ледяных бутонов, надеясь почувствовать их запах, но ощущаешь лишь холод и одиночество. Пустота…

Он помолчал, паря рядом с ней. Катя хотела спросить его о том, кто еще живет в замке, но не решалась – ей почему-то казалось это в данный момент бестактностью. Антон неожиданно сам заговорил об этом:

– А отчего ты меня не спрашиваешь, как я тут живу? Неужели не интересно?

– Интересно, – призналась Катя и опустила голову, – просто как-то неловко.

– Ловко-неловко, – невесело пошутил он. – Это потусторонний мир. Слоеный, как бабушкин пирог с яблоками… У тебя бабушка пекла пирог с яблоками? Из слоеного теста и сверху такие дольки лесенкой? – Он неожиданно обогнал ее, пошел спиной вперед, заглядывая в ее лицо.

Катя покачала головой – у нее не было бабушки, а мама не дружила с тестом.

Антон продолжал скользить перед ней. Здесь, в темноте лестницы, его черты стали ясней. Такими, какими запомнила их Катя. Ярослава, которая шла совсем рядом, поймала ее взгляд и, будто услышав ее мысли, напомнила:

– Он ровно такой, каким ты его помнишь. Его облик – твое воспоминание. Он навий сын…

Антон коротко посмотрел на нее. Катя уловила досаду в его глазах и грусть. Сердце словно иглой пронзило, девушка опасливо огляделась: винтовая лестица, чуть скошенные ступени, темная, покрытая инеем кладка на стенах. Внизу, откуда они поднимались, – гулкая тьма. Наверху – если взглянуть через голову оказавшихся впереди Енисеи и Истра – серебрился тонкий лунный свет. Или не лунный, но холодный и будто неживой. Как и все здесь. А если это снова ловушка?..

Катя еще раз посмотрела на Антона – тот как ни в чем не бывало продолжал болтать:

– Я, честно говоря, не знаю, чей я сын. Местные меня не видят вроде. Зато я их – вижу. Вы только не пугайтесь, ладно? Короче, здесь находится ад. Вот это, – он ткнул пальцем в пол, – верхний уровень, пограничный, здесь жуть как холодно, но зато болееменее спокойно. Тут обитают призраки, неприкаянные души, умершие родственники, хранящие покой своих родов и семей. Заглядывают всякие маги и экстрасенсы из нашего мира, человеческого. Но в целом приличное общество. На среднем уровне весьма неспокойный люд обитает, там вечные интриги, перевороты, грабежи. Этакий Дикий Запад, знаешь. Война всех против всех. Ну а нижний уровень – там вообще жесть. Там только тени, джинны, духи всевозможные, упыри и прочая нечисть. Там Вий верховодит да кое-кто еще похлеще, и туда лучше не соваться. Кстати, – он снова поднял вверх указательный палец, – туда, я слышал, наша бабка угодила, та, что из зеркальца. Неприветливое местечко, но туда ей и дорога, старой карге.

У Кати сжалось сердце. Опять Ирмина…

– Знаешь, она мне родственницей оказалась, – сказала Катя.

– Кто? Бабка эта? – удивился Антон. Катя кивнула. – Обалдеть… А она в курсе была? Ну, я просто почему спрашиваю – ей-то по барабану было, родня ты ей или нет, когда она тебя прикончить хотела. Так что ты особо угрызениями совести не мучайся.

– А Мара?

– Что «Мара»? Она царица всего этого мира, всей Нави. Ее даже Вий побаивается, если так можно сказать о нем.

Они дошли до самого верха, до последней ступеньки. Скрипнула дверь, ребята скрылись за ней и оказались внутри небольшого помещения, служившего когда-то для хранения кухонной утвари, терпеливо ждали Катю, которая сейчас шла последней в сопровождении их необычного провожатого.

Не доходя до верха, Антон взял ее за руку, заглянул в глаза:

– Ты меня простишь когда-нибудь?

Катя задумалась. Еще несколько дней назад ей казалось, что из-за его предательства жизнь оборвалась. Казалось, в ней что-то умерло вместе с его равнодушно брошенным в тот день в лицо «извини». Сейчас, заметив его глаза, полные страдания, увидев эти безрадостные покои, бесконечные ледяные коридоры, в которых он одиноко кружил, как ему показалось, целую вечность, а на самом деле всего несколько дней, она почувствовала сожаление. Сожаление о том, что уже ничего не исправить, ничего не вернуть.

Сожаление, припорошенное, словно инеем, сомнение – а вдруг он здесь случайно? Вдруг у него есть шанс и ему тоже надо наверх? Где его наверняка кто-то ждет?

Антон понял ее молчание по-своему. Он поблек. Глаза потускнели, улыбка стерлась с лица.

– Не говори сразу «нет», хорошо? – прошептал он, заставляя себя выпустить ее руки из своих. – «Нет» – это всегда так безнадежно… Знаешь, если ты когда-нибудь окажешься снова в Красноярске, пожалуйста, найди Магду Ключевскую… Это моя мама… Скажи ей, что я ее очень люблю, – он осекся, – очень любил… Хотя… не надо ее тревожить. Может, ей так легче будет. Прости…

Он шагнул к стене, а в следующее мгновение растворился в ней.

– Антон! – не выдержав, крикнула ему вслед Катя.

– Он уже не слышит тебя, он ушел, – тихо проговорила Аякчаана.

* * *

Вспышка рассекла полночь надвое, выпустила из своего нутра двоих.

– Да что ж ты на юбку мне всю дорогу наступаешь, фанфарон ты этакий! – ворчала Могиня, подбирая сердито подол.

Волхв цеплялся за нее, дышал тяжело и часто:

– Не так быстро! Стар я стал для этой суеты.

Могиня скептически хмыкнула:

– Мару за нос обвести не стар был, а дочь спасать – сразу стар.

Велимудр распрямился, сварливо проворчал:

– Не тебе судить меня…

– Да уж куда мне, – рассеянно махнула рукой Могиня, отошла к деревьям, прислушиваясь.

Волхв приблизился к ней, прошептал:

– Зачем мы сюда пожаловали? Зачем с пути свернули, не дойдя александрийских стен?

– Тш-ш-ш! – Могиня вскинула руку.

Показала вправо: там, в ночной тишине, всего через несколько деревьев от них, слышались голоса.

– Бабушка, что же делать, – девичий голос, плач, – есть хоть какой-то способ ей помочь?

Короткий вскрик и стон, приглушенный, измученный. Неразборчивое бормотание.

– Кто там? – испугался Велимудр.

– Мы это: я, внучка моя Ярослава, Катя и ее подруга кареглазая.

Волхв посмотрел на нее, будто впервые увидел.

Гулко ухнула сова. Ее удивленный крик подхватил ветер, вознес к высоким кронам и спрятал в листве.

– Ох, не к добру это, – прошептал волхв.

– Не к добру будет, если беду упустим…

– Что?

Могиня не ответила, и Велимудр хотел переспросить, но не успел – заметил, как метнулись тени за деревьями, как они оскалились голодными пастями, прошелестели прошлогодней листвой.

– Смотри! – указал своей спутнице рукой.

– А ну-тко, подсоби! – обратилась непонятно к кому Могиня.

По-прежнему не обращая на Велимудра внимания, она внимательно посмотрела в сторону поляны, на которой прятались она сама с внучкой, Катей и черненькой девочкой, набросила на нее темный морок – тот мягко осел на ветви, укутал плотным саваном звуки и голоса. Пробормотала:

– Клинок заговоренный не отвести, не загубив Ярославу, так хоть с этой бедой подсоблю.

Подобное лечится подобным, так говорили древние книги. Черную волшбу можно отменить только еще более черной волшбой, а сделку с черным мороком – еще более жестокой сделкой. Могиня никогда не рискнула бы пойти на это, имей она хоть один шанс спасти внучку. И пока этот шанс был.

Она бросилась наперерез приближающимся к поляне черным теням.

Хлопнула в ладоши, выпуская сноп ярко-белых искр.

– Ох и предсказуема ты, сестрица, – прошептала Могиня, плетя кружева из белого огня, вплетая в него ярко-оранжевые светозары и пытаясь набросить получившуюся сеть на метавшиеся у корней тени. Те по-змеиному шипели, отскакивая.

Белые всполохи в лесу, за деревьями, полыхали серебром, отсекая беду. Она взвилась, коротко вскрикнула последний раз, как подстреленная птица, и обрушилась с шелестом на траву.

* * *

– Ушел, – отозвалась Катя, будто эхо.

На душе стало пусто, но тут же заскреблись сомнения, она уже корила себя за ту заминку в ответе. «Что мне стоило соврать? – ругала она себя. – Он дух, у него и так никакой радости, еще и это теперь».

Она встретилась взглядом с Ярославой – та смотрела на нее в упор и неодобрительно качала головой:

– Не думай даже о том.

«А может, она и права», – подумала Катя с тоской.

Рука ныла нещадно, по венам будто крученую проволоку пустили – все ломило и рвалось изнутри. Стало жарко. Стараясь вернуть самообладание и отвлечься, Катя огляделась.

Промерзшие словно насквозь полки, покрытые толстым слоем инея кастрюли.

Комнатка, в которой они оказались, была маленькая и круглая, с крохотным квадратным оконцем под самым потолком, в которое почему-то было вставлено яркое оранжевое стекло. Неожиданное открытие заставило еще раз вглядеться в него.

– Как, наверно, здесь было хорошо, когда в это окно светило солнце, – мечтательно вздохнула Аякчаана.

– Ты думаешь, в этом мире хоть иногда светит солнце? – Енисея с сомнением обошла крохотное помещение, погладила заиндевевшие стены. – Мне кажется, здесь все промерзло до самого сердца… – Она задумчиво замерла, закусила губу. – Куда нам теперь?

Из комнаты вела только одна дверь. Ярослава дотронулась до ручки.

– Насколько я понимаю, это должна быть кухня. Открываем?

– Давай-ка лучше я. – Улыбнувшись, Истр бережно отодвинул ее и решительно надавил на ручку.

Дверь открылась тяжело, со скрипом, оставив белое полукружье на промерзшем полу. Высокий потолок, остывший очаг, перевернутые лавки и разбросанная по полу кухонная утварь.

Все выглядело так, будто кухню покинули в спешке и больше в нее не возвращались. Что это могло означать? Что здесь произошло?

– Да-а-а, – сокрушенно пробормотала Ярослава и взглянула на Енисею: та рассматривала облепленные инеем подвешенные травы.

Сбросив оцепенение, Енисея скомандовала:

– Двигаемся дальше. Теперь надо найти зимний сад, а потом в покоях Маары отыскать тот самый зал, где был цветок, и выбираться отсюда к отцу… навий мир – не место для живых.

Стараясь ступать как можно тише, они прошли кухню и вышли в коридор.

– Кухню вижу, зимний сад – нет, – сообщил Истр, оглядываясь.

Они шли чуть медленнее, озираясь по сторонам в поисках подсказки – где может быть зимний сад Маары?

За следующим поворотом они оказались в просторной галерее, оттуда вели две лестницы вниз.

– Антон не говорил про другие лестницы… – Ярослава неуверенно посмотрела на ребят. – Может, из кухни как-то иначе выбираться надо было?

– Да не было там других выходов. – Истр шагнул вперед. Пробормотал в сердцах: – Вот что б этому Антону не провести до выхода, раз уж вызвался!

– А я и говорю, нет ему веры, навьему сыну. – Ярослава заглянула вниз. – Вроде свет там. Может, это и есть зимний сад?

– Пойдемте по той, что правее, – предложила Енисея. – В крайнем случае вернемся.

– Нет, надо идти сюда, левее, – настаивала Аякчаана. – Дедушка говорит, там выход.

– Выход куда? Вот в чем вопрос, – шмыгнул покрасневшим от холода носом Истр.

Катя только сейчас почувствовала, как замерзла. Руки не слушались, пальцы совсем одеревенели. Ярослава, чтобы согреться, подпрыгивала на месте, одновременно растирая озябшие плечи.

– Яруш, – предостерегла ее Енисея, – ты тут сильно-то не прыгай, еще упа…

Она договорить не успела, как Ярослава взвизгнула и покатилась вниз по скользким оледеневшим ступенькам, быстро исчезнув за крутым поворотом.

– Опять? Да елки-палки, зачем ты ей напомнила? Только вроде все выправилось! – Истр стремглав бросился за ней.

Аякчаана покачала головой и стала осторожно спускаться за ними. Енисея и Катя заторопились следом.

Истр сумел подхватить Ярушку на последней ступеньке.

– Чувствую себя превосходно, – поспешила успокоить водяного девушка, тайком потирая ушибленный локоть. Покосилась на Истра и, мягко высвободив руку, отошла к стене.

Все замерли на ступеньках, оглядывались. Кажется, они ошиблись. Никакого зимнего сада и в помине не было. Они оказались в большом, просто огромном помещении, которое, казалось, не имеет ни начала, ни конца. «Оптический обман», – догадалась Катя: стены, пол и сводчатый потолок – из черного камня, плотного, будто отлитого из металла, с полупрозрачными вкраплениями лилового и темно-зеленого цвета. Гладко отполированные поверхности отражали друг друга, ломая пространство. Оттого и казалось, будто зал огромный. Купол держали бесконечные колонны из такого же черного камня, замысловато украшенного белоснежным цветочным орнаментом. Посреди этого глянцевого мрака возвышался белоснежный трон.

Аякчаана, осторожно наклонившись, присела на корточки и дотронулась до каменных плит.

– Похоже на нефрит. Очень редкий, черный.

– Откуда знаешь? – Енисея присела рядом, тоже погладила гладкую отполированную поверхность.

– У дедушки четки такие есть, с их помощью он с духами разговаривает.

Енисея перевела взгляд на массивный трон из молочно-белого мрамора – он притягивал взоры, был единственным светлым пятном в этом черном зале. Массивный, неудобный на вид, с прямой спинкой и квадратными подлокотниками, жесткий и величественный, он возвышался на высоком пьедестале. Мрачный, опасный, холодный. У его подножия темнели, многократно усиливая и преломляя свет, заостренные иссиня-черные кристаллы. Будто приготовленные для грешников дыбы.

Катя почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна, ощущение неотвратимой опасности усиливалось. Сердце билось часто, молило бежать.

Боль в плече затихла – Катя поняла, что рука совсем перестала ее слушаться, отнялась. Прибрала ее к себе, обхватила, чтобы не болталась и никого не испугала.

– Тронный зал, – выдохнула Енисея, и ее едва уловимый шепот, многократно усилившись, разнесся по нефритовой зале, подлетел к сводам и затерялся там.

Но следом за ним шорох, словно дуновение ветерка, поземкой прокатился по залу, петляя между стройных колонн. Ребята переглянулись и отступили к лестнице.

От нефритовых плит стал подниматься угольно-черный туман. Длинные и узкие языки его в шелестящей тишине тянулись к сводчатому потолку, скользили вдоль белоснежного убранства колонн.

Темный туман не имел запаха, но становился плотнее, заполняя собой тронный зал и медленно подкрадываясь к пришедшим.

– Это что? – У Аякчааны округлились от ужаса глаза.

Катя инстинктивно придвинулась к Енисее, закрыв собой Аякчаану и Ярушку – они единственные в их компании не могли за себя постоять, – нащупала рукой иглу-посох у ворота, поймала его дрожь. Истр выставил вперед меч, Енисея вооружилась своими короткими клинками. Голубоватое лезвие одного из них поймало черный блик и помрачнело…

Катя вспомнила про лестницу: что мешает им подняться так же, как они спустились сюда, в это ужасное место?

Она махнула здоровой рукой остальным, позвала за собой и схватилась за перила. Ребята поняли жест правильно и шагнули было по лестнице вверх…

– Назад! – неожиданно громко крикнул Истр.

Катя остановилась, проследила за его взглядом и в ужасе подняла голову – струйки такого же черного дыма, стекавшие сверху… Дернулась в сторону. Но поздно. Что бы это ни было, оно окружило их, отрезало пути к спасению. Им не найти зимний сад, а значит, не выбраться на волю…

Нечто, появившееся в тронном зале, явно забавлялось производимым на подростков эффектом. Оно уплотнилось, неторопливо приблизилось к ребятам, пока наконец не взяло их в плотное кольцо.

Катя вглядывалась в чернильную мглу, стараясь понять, что происходит. Внезапно ей показалось, что она увидела там, внутри черного тумана, человеческую фигуру – сгусток в дымчатой взвеси, неопределенное скопление в развевающихся одеждах, идущее прямо на них. Женский силуэт.

– Какая удивительно приятная неожиданность, – пропел знакомый голос у виска.

Казалось, это сам туман говорит с ней. Но голос спутать было невозможно.

– Ирмина, – выдохнула Катя.

Рука скользнула к посоху, прикрыла его ладонью. Ребята оглянулись, но мгла уже скрыла ее от них.

– Катя! – Ярослава шарила в чернеющем тумане, хватала руками пустоту.

– Стой! – остановила ее Енисея. – Держимся друг за друга, ни шагу в сторону! – прокричала она.

Глава 21

Наваждение

Ярослава почувствовала: что-то изменилось. Угольно-черная взвесь немного осела, оставив сумеречные струйки парить в воздухе.

– Катя, – с надеждой позвала она в пустоту, и ее голос утонул в тишине. Она огляделась. – Енисея, Истр…

Никто не отзывался. Ярославу окружал пепельно-серый туман. Под ногами сиротливо шелестела опавшая, давно пожухшая листва, побитая первыми заморозками. Оголившиеся стволы почерневших деревьев печально качались в сумеречной синеве без запахов и звуков.

Ярушка остановилась. Она точно помнила, что только что они находились в тронном зале Мары и там не было никаких деревьев и сухой листвы под ногами. «Куда я теперь-то попала?» – устало подумала она.

Послышался протяжный металлический скрип совсем рядом – в ватной тишине он резанул по нервам, став пока единственным звуком. Ярослава оглянулась. За первой линией деревьев показался почерневший забор: кривые заостренные пики, соединенные затейливыми грустными вензелями. Девочка подошла ближе. Толкнула калитку. Та нехотя поддалась.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала она, но в ответ услышала лишь жалобное поскуливание ветра.

Ярослава прошла чуть дальше. Сердце судорожно сжалось и заколотилось в несколько раз сильнее: из сизого тумана бесконечными рядами на нее выплывали почерневшие кресты, какие видела она на греческих погостах дома, в родной Тавде.

Ярослава на мгновение остановилась. Бежать! Назад! Мысль дарила было надежду на спасение, но, оглянувшись, Ярослава поняла, что бежать некуда – тропинка исчезла, как и калитка, приведшая ее в это скорбное место, а сама она оказалась внутри кладбищенской оградки. У ее ног сидела сгорбленная старушка в синем, давно выцветшем платке, застиранной и полинялой шали.

– Бабушка! – вежливо позвала она. – Здравствуйте!

Но старушка не оглянулась, будто и не слышала ее. Она сидела на коленях, припав к могильному холмику.

– Бабушка! – снова позвала Ярушка.

Молчит. Странно. Девочка бросила взгляд на надгробие с именем усопшего.

И сердце перестало биться.

На табличке значилось: «Ефросинья Степановна Никитина». Мама. И даты жизни. Последняя, дата смерти – у Ярушки упало сердце, – день, когда на Тавду напали джунгары, а она сама, Ярослава, была в подвалах Александрии, билась с Ирминой и духами черного морока.

Холодок пробежал по спине.

Рядом еще одно надгробие, такое же. «Николай Азарович Никитин». Отец. Ярославу бросило в дрожь. Уже знала она, что написано на двух надгробиях поменьше. Взгляд скользнул по потемневшему дереву: «Руслан Николаевич Никитин» и «Марья Николаевна Никитина».

Вся семья тут. И матушка с батюшкой, и брат с сестренкой. И дата смерти у всех одинаковая. Никого не пожалели.

Сухой комок подкатил к горлу. Ярослава качнулась и опустилась на колени рядом со сгорбленной старушкой. Та, не видя ее, встала, отряхнула темную юбку от опавшей листвы, медленно повернулась и пошла прочь. Ярослава не останавливала ее. Слезы застилали глаза, горячим потоком стекали по щекам. Она была уверена, что с ними все в порядке. Она точно знала, что их не было в Тавде в день нападения. Выходит, ошибалась? Вся семья здесь, на погосте, никого не осталось. Ярослава всхлипнула и заревела в голос, разрывая холодный туман в клочья.

Старушка тем временем отошла подальше, к другой оградке, вошла, ссутулившись. Присела у надгробия. Ярослава вздрогнула. Там кто-то еще из родных? Но кто?

Она подошла ближе. Крупными почерневшими буквами было высечено имя «Могиня». Бабушка. Но с другой датой смерти – сегодня. Сейчас!

– Да что же это! – закричала она. – Бабушка! Как же так? Этого же не может быть! – и безумным взором уставилась она на сгорбленную спину. – Кто ты?

Голос ее дрогнул. Глаза высохли.

Старушка посидела у могилки, тяжело поднялась, распрямилась.

Девочка заглянула ей в лицо и… отпрянула, медленно оседая по металлическим прутьям оградки. Ярко-синими невидящими глазами, не выражавшими ничего, кроме одиночества и обреченности, на Ярушку смотрела… она сама, Ярослава.

Тяжело дыша, смотрела она вслед самой себе, сгорбленной, несчастной, безрадостно бредущей в одиночестве.

Это видение, этот морок – он показал ей будущее, ее будущее. В сегодняшнем настоящем она осиротела.

Воздух вокруг потемнел и сжался, давя на грудь, забивая ноздри и глаза сухим сизым туманом.

* * *

– Стой! Держимся друг за друга, ни шагу прочь!

Енисея оглянулась.

И поняла, что осталась одна. Темные плиты нефритового зала, покрытые мраморным кружевом колонны, белоснежный трон.

Рядом с ним, распластавшись ниц, шептал заклинания отец. Жив! Снова с ней! Традиционные для таких случаев серебристые одежды тяжелыми волнами окружали его. Посох покоился тут же, у его ног.

– Батюшка! – тихо позвала она его.

Голос подхватило гулкое эхо, вознеся к вершине сводчатого потолка. Велимудр вздрогнул, обернулся.

– Енисея! Ты жива! – Отец бросился к дочери, обнимал ее, целовал. – Как хорошо, так отрадно на душе, радость моя! Я снова вижу твои глаза!

Торопливые шаги нарушили идиллию.

– Енисея!

Девушка удивленно обернулась на встревоженный и очень знакомый голос: из-за колонн выбежал Олеб.

– Прочь, навий дух! – Отец схватил посох, бросился юноше наперерез.

Юноша, словно обезумевший, выхватил меч и приготовился принять удар.

Енисея не сразу поняла, что происходит. Словно окаменевшая, смотрела она на отца и на любимого: как здесь, во дворце Маары, мог оказаться Олеб? Он же не знает, где она. Да и не мог он найти дороги сюда. Что вообще происходит?

– Остановитесь! – Девушка выхватила из ножен кинжалы и встала рядом с отцом.

Олеб остановился и побледнел. Занесенный для удара меч дрогнул и остановился, на губах появилась грустная улыбка.

– Енисея, здорова ли ты? – опешил он. – И ты ли это? Ты хочешь убить меня? Ведь это я, твой Олеб…

Велимудр не дал ему договорить.

– Нет, не верь ему! – задыхаясь, шептал он. – Это демон, это навий дух! Убей его, Енисея!

Енисея прищурилась и решительно выставила вперед кинжалы, направив узкие лезвия на юношу. Тот сделал шаг вперед, закричал отчаянно:

– Енисея!

– Не подходи…

– Убей его! – шептал Велимудр, бледнея и хватаясь за горло.

Олеб бросил меч к ногам Енисеи:

– Ты не ведаешь, что творишь, но я не стану причиной твоей погибели. Хочешь смерти моей – ты получишь ее.

Не опуская кинжалов, Енисея осторожно шагнула к нему, Велимудр – в противоположном направлении, стараясь обойти Олеба со спины. Юноша не сдвинулся с места, пристально наблюдая за передвижениями девушки.

– Енисея, не делай того, о чем потом станешь жалеть всю жизнь, – как можно спокойнее проговорил он. – Это я, твой суженый Олеб. Мы договорились о том у ручья близ Аркаима, после битвы с грифонами. – Енисея остановилась. – Ты сказала, что не хочешь ничего обо мне знать, так как без позволения батюшки твоего ни руку свою, ни сердце обещать не можешь. На что мы сговорились отправиться к нему. – Девушка замерла: Олеб говорил то, что знали только он и она, ни один призрак не мог бы повторить в точности то, что говорилось тогда между ними. – Батюшка твой принял меня гневной речью, назвав бесполезным дураком, но вмешалась ты, просила, чтобы он испытал меня…

– Говори еще. – Енисея опустила кинжалы и закусила губу от волнения.

– Он отправил меня на поиски шкуры Золотой Козы.

– Ты смог ее найти?!

Олеб медленно, продолжая внимательно следить за девушкой, вытащил из-за пазухи сверток.

Жуткий крик разорвал нависшую над ними тишину – это старик Велимудр, добравшись до брошенного Олебом меча, схватил его рукоять дрожащими руками и, с трудом подняв, направил на юношу. Собрав все свои силы, он замахнулся и бросился на него:

– Убью!

Енисея, забыв про свои кинжалы, бросилась к отцу.

Одно ее стремительное движение, тяжелый звон стали. Но что это?

Старик вдруг прижал к груди руки. Между пальцами, пульсируя, пробивалась кровь. Горячими струйками стекала по рукам, пропитывала серебристое одеяние волхва. Ранен? Убит? И кем?..

– Батюшка… Что? Кто? Неужели это я тебя убила… – От страшной догадки Енисея похолодела.

Она перевела взгляд на Олеба. Его бледное лицо со впавшими почерневшими глазницами уже ничего не выражало. Под сердцем – рукоять меча, а кровавое пятно быстро растекалось по груди. Тяжелый сверток безвольно упал из рук на нефритовый пол: золотая шелковистая шерсть роскошными волнами застыла на черных плитах. Олеб качнулся и рухнул Енисее под ноги.

Енисея словно оцепенела.

– Демоны, – успел прошептать отец, невидящим взором уставившись в потолок, медленно осел и упал недвижимо.

– Батюшка! – бросилась к нему девушка. Она все еще не понимала, что произошло, и главное – как. – Батюшка! Не уходи, не оставляй меня! – Она подхватила иссушенное годами тело волхва, приподняла голову. Заглянула в помертвевшее лицо. Горе крепким обручем перехватило грудь, не давая дышать. – Убила… Прости! Прости меня… Как так получилось? Не понимаю… Простите оба, это все я… Святые боги! Помогите!

Под высокие своды черного тронного зала холодный ветер еще долго уносил ее плач, не в силах помочь человеческому горю и тем более что-то исправить.

* * *

По снежной равнине шла, сердито размахивая руками, черноволосая девочка лет тринадцати, сурово перебиралась через ледяные торосы, обходила трещины и опасные на вид расселины.

– Вот же, волшебники-колдуны-маги-чародеи! – причитала она. – Дались мне ваши секреты и тайны «дружу – не дружу»! Черт-те куда затащили, мозг своей чепухой вынесли, и еще в довершение всего исчезли куда-то!

Она торопливо преодолевала торосы, то и дело падала в глубокие сугробы, проваливаясь в расселины по колено. С трудом поднималась и шла снова вперед. Плотный наст вокруг серебрился, отражая яркое и холодное арктическое солнце.

– Хоть бы людей найти, честное слово, – бурчала девочка. – Только нормальных! С одеждой, едой, нормальными человеческими разговорами… А то про этих и в школе рассказать стыдно. За больную примут, в больничку посоветуют прилечь. – Она снова замолчала, с трудом выбираясь из сугроба. – Да я и сама туда пойду… Там хорошо. Добрые тетеньки в белых халатах. Ни тебе тумана черного, ни дымящихся дамочек.

Внезапно она замолчала.

Возмущаясь своей незавидной долей, девочка не заметила, как ступила на лед. Гладкий, словно отполированный.

Изумрудно-синий.

Где-то там, под толщей льда, важно проплывали чьи-то безмолвные тени, показывали серебристые спины и исчезали в глубине. Потом мелькнула еще тень. Под ногами, у самой поверхности, блеснула чешуей и скрылась в толще воды большая рыба…

Она вдруг поняла, что не может больше сделать ни шагу. Липкий, противный страх подкрался к горлу, перехватил, как жесткий ошейник собачью шею. Внезапно сделавшаяся такой неудобной обувь из веток и листьев не защищала от холода, да и оказалась очень скользкой.

Будто ледяной водой окатило с головы до ног – куда она идет?

Аякчаана сделала несколько неуверенных шагов назад. Единственное, что важно, – вернуться.

В ослепительном свете, пробивая толщу голубого льда, всего в сотне метров от девочки из океанской глубины вырвался гигантский кит.

Сделав грациозное сальто в воздухе, животное с грохотом плюхнулось в океан.

Лед с оглушительным треском разошелся, распался на тысячи фрагментов. Скользких, пропитанных морской водой и оттого особенно опасных.

Волны поднялись такие, что лед заходил ходуном и Аякчаана едва удержалась на ногах. Она легла на мокрую гладкую поверхность, прильнула к ней животом, стараясь не соскользнуть в морскую пучину и молясь, чтобы кит не захотел сделать еще такое же сальто.

– А-а! – протяжно вопила она. – Помогите!

– Расслабься и закрой глаза. – Спокойный голос деда заставил ее вздрогнуть. Голос раздавался у самого уха, слышался отчетливо и ясно.

– Дедушка Учур, ты где? – в голос ревела испуганная Аякчаана.

– Я здесь, рядом, – услышала она в ответ и, приглядевшись, увидела полупрозрачный силуэт деда. Он сидел все так же, как она запомнила его, – у подножия города Каменных людей. – Я все время рядом с тобой, ты же знаешь.

– Я потерялась! Я не могу вернуться! Дедушка, помоги!

Дедушка Учур улыбнулся.

– Где ты сейчас только что была? – Голос такой спокойный, будто просит чай с мятой приготовить на их маленькой, вымытой до блеска кухне.

– Во дворце Маары, – ответила Аякчаана.

Дед Учур кивнул:

– Вот о том и думай. Тебе это все кажется: и лед, и кит, и солнце это. Ты грезишь тем, чего боишься или опасаешься в глубине души. Чтобы избавиться от наваждения, лишь подумай о том, что это – сон, и вспомни, что было перед тем, как ты сюда попала. Шутят над тобой духи, внученька. Проверяют.

Аякчаана представила перед глазами тронный зал с черными нефритовыми колоннами, и наваждение растаяло: она действительно стояла посреди той же тронной залы, рядом с ней у стены качалась из стороны в сторону Енисея, причитая и бормоча что-то не своим голосом, чуть поодаль, облокотившись спиной на колонну и уставившись в потолок невидящими глазами, сидела Ярослава. Между ними суетился Истр.

– Ярослава, да что с тобой! Енисея, очнись! – в бессилии орал он, тормоша подруг за плечи. – Да что ж это за напасть такая, а? – оглянулся он на Аякчаану. – О, хоть ты ожила!

Но Аякчаана только отмахнулась от него, поискала глазами Катю. Если верить словам дедушки Учура, ее новым знакомым ничего не угрожало – каждому из них сейчас видится то, чего они больше всего в жизни боятся. А вот и Катя… Отчего-то Аякчаане подумалось, что привела ее в этот мир Катя и увести тоже должна именно она.

Девочка нашла ее у трона. Катя стояла, не плакала, в отличие от Енисеи, не выглядела сумасшедшей, как Ярослава. Она сосредоточенно что-то слушала, хмурилась.

Аякчаана боязливо покосилась на трон: мало ли, что хозяйке тронного зала придет в голову, узнай она, что за компания тут у нее собралась.

Она подошла к Кате, легонько дотронулась до ее руки, потянув к себе запястье. Но Катя даже не пошевелилась. Лишь на мгновение ее холодные пальцы сжались, словно цепляясь за тающую надежду, и тут же безвольно упали.

* * *

Потеряв чувство реальности, не ощущая рядом друзей, Катя сделала шаг навстречу манящему образу.

– Ирмина, это ты?

Черная струящаяся дымка дрогнула и отодвинулась вглубь пространства. Катя никогда не думала, что у черного цвета может быть столько оттенков и полутонов. Воздух вокруг томился под синеватой изморозью плотного темного серо-зеленого цвета. Помнится, она смотрела фильм про Марианскую впадину. На океаническое дно самого неисследованного участка земли опускался глубоководный батискаф, а команда специалистов фиксировала все на пленку, кружась над многокилометровой толщей океанической воды как раз такого, жутковато-таинственного цвета. Говорят, на дне Марианской впадины могут обитать неизвестные науке монстры.

Интересно, кто обитает здесь.

– Ирмина, стой! Мне надо тебе кое-что сказать…

Еще одна тщетная попытка. Тень, мелькавшая впереди, опять ускользнула.

– Я дальше не двинусь! Не сделаю больше ни одного шага! – крикнула Катя в жутковатую глубину.

И, желая показать серьезность своих намерений, остановилась.

Серо-зеленая мгла молчаливо клубилась вокруг. Тогда, в подвале Александрии, когда Катя впервые столкнулась лицом к лицу с ведьмой Ирминой, чернильная мгла таила в себе многочисленных духов черного морока – отвратительных полулюдейполуживотных, вечно голодных, жадных до человеческого тепла и самой жизни. Сейчас ей казалось, что она совершенно одна.

Внезапно перед ней мелькнули черные как смоль глаза, искрящиеся ненавистью и любопытством.

Бледное вытянутое лицо, безусловно, даже красивое, если бы не было искажено злобной гримасой, длинные темные волосы были распущены и развевались во мраке, сливаясь с ним, переходя в него. Тонкое полупрозрачное платье почти не скрывало наготу прекрасного молодого тела. Женственные руки грациозно перебрасывали из ладони в ладонь искрящийся бело-голубой шар, источавший характерный электрический звук.

Ирмина парила над поверхностью, то сливаясь с царившей вокруг мглой и растворяясь в ней, то появляясь вновь. Словно сама была частью этого морока.

– Вот мы и снова встретились, Катя Мирошкина, – улыбнулась ведьма. – Времени прошло мало, а сколько воды утекло, не находишь?

– Не нахожу, – буркнула Катя. – Куда ты дела моих друзей? Не смей причинять им вред!

Ирмина хохотнула в кулачок:

– Я их отправила подумать о дне завтрашнем. Они сейчас видят свои самые жуткие кошмары. Знаешь ли, весьма полезный опыт – многих он спас от массы непоправимых ошибок.

Катя задумалась:

– А я? Вернее, ты – ты мне тоже только снишься?

Ирмина опять растаяла в серо-синем тумане и появилась у Кати за спиной.

– Как знать, как знать, – промурлыкала она, изучая девочку. – Да и не думай ты о своих попутчиках – подумаешь, знакомы без году неделя, а ты за них как за родных впрягаешься.

Катя резко обернулась к ней:

– Они мои друзья!

Ирмина хмыкнула, снова отлетела чуть дальше.

– Ну-ну, – задумчиво согласилась она, хотя во взгляде чувствовалась настороженность. – Так о чем ты хотела поговорить со мной? – неожиданно напомнила она.

Катя спохватилась – да, было нечто, что ее беспокоило. Нечто, что могла она спросить лишь у этой опасной женщины.

– Правда ли, что вы с Могиней сестры? – собравшись с духом, выпалила она.

Глаза Ирмины сузились, превратившись в две маленькие злобные щелочки, узкое лицо побледнело, став еще более мраморным.

– Что ж, – пропела она, – не думала, что Могиня помнит об этом… Не знаю, зачем она тебе это открыла, но скажу, о чем ты просишь: да, мы с ней сестры.

Она взмахнула рукой, и перед Катей раскинулась тень зеленой лужайки, на которой веселились и играли две маленькие девочки, похожие как две капли воды, одна только рыженькая, а вторая – темноволосая.

У Кати перехватило дыхание:

– Так вы еще и близнецы?!

Ирмина невесело хохотнула:

– Видать, Могиня тебе не все рассказала. Все, да не все! Я ее на две минуты младше. – И добавила злобно: – Вроде бы ничтожная разница, а смотри, как оно все получилось. Ей все всегда доставалось легко: она старшая! Первый пирожок – ей, лучшая шаль на ярмарке – ей. Она умница, она красавица, она матушкина и батюшкина любимица. А меня словно и нет вовсе!

Катя ужаснулась:

– Так вы из-за пирожков и шалей рассорились, что ли? Ревность обычная?

– Да при чем здесь шали эти! – Ирмина крикнула так, что Катя вздрогнула. А Ирмина побледнела еще больше. Помолчав и собравшись с мыслями, совсем тихо, внезапно охрипшим голосом, она добавила: – Тесно нам с ней стало в одном доме, в одном мире. Что бы я ни сделала, меня сравнивали с ней… Я сделала то, что нас расставило с ней по разные стороны.

Катя выдохнула и задала следующий мучивший ее вопрос:

– Знала ли ты, когда отдавала приказ убить меня, что ты родня мне?

Ирмина, не мигая, уставилась на нее. Катя терпеливо ждала… Ирмина запахнула свое одеяние и ответила:

– Ты, наверное, внучка Могини?.. Конечно, забавно получилось, ничего не скажешь. – Она поправила темные волосы, убрав тяжелую прядь со лба. – Но нет, не знала…

– А знала бы – изменило бы это что-то? – с сомнением в голосе спросила Катя.

Ирмина, смотря ей в глаза, медленно качнула головой:

– Нет…

Катя сглотнула, выдержав взгляд черных холодных глаз.

– Понятно. Только не я ее внучка.

Черная бровь взметнулась дугой вверх. Пространство вокруг заметно напряглось и потемнело – ведьма занервничала. И заискрилась от любопытства. А девочка продолжала нарочито медленно, будто испытывая ее терпение на прочность:

– Это она моя внучка. И теперь выходит, что и ты… Не станет меня, не будет и тебя.

Ирмина минуту постояла, беспомощно оглядываясь по сторонам, и разразилась хохотом. То и дело мелькавшие в руках шаровые молнии выпали из ее рук и с шипением ударились о нефритовые плиты, оставив в них неглубокие выжженные ямки. Видно, слова светловолосой девочки изрядно развеселили ведьму. Она от души смеялась, запрокинув голову и похохатывая совсем по-девчоночьи.

– Ой, порадовала ты меня, Катя Мирошкина, – выдавила она сквозь слезы. – Там, в твоем времени, тебе либо сказки писать надо, либо к врачевателям обратиться.

– То время, которое ты имеешь в виду, – Катя решила завершить начатое, – такое же мое, как и твое. И Могиня, а значит и ты, действительно мне далекой внучкой приходится, так как я жила за две тысячи лет до нее, жила и, кажется, живу.

Ирмина приблизилась к Кате, заглянув в ее серо-голубые глаза и лукаво прищурившись. Девочка слышала дыхание ведьмы, видела ее сомнение и интерес, ее недоверие и страх.

И тогда Катя выдохнула в ее лицо:

– Я Доля, дочь Велеса и Макоши.

Глава 22

Черный. Светлый

В Александрии гулко разорвалась тишина. Хлопок, тихий треск и шелест шагов – будто звук появившихся гостей опередил их появление вживую.

– Ты, волхв, сызнова посохом своим ударяй, ибо опять мимо, небось, – приближался ворчливый женский голос.

– Уймись, чародейка, – запыхавшийся старческий в ответ. – Оглянись да проверь… – И добавил удовлетворенно: – На сей раз точно.

– Пф-ф-ф, с третьего раза… Верно говорила, надо было отобрать у тебя камень-путевик…

На лестнице медленно проявлялись фигуры Могини и Велимудра. Волхв с трудом передвигал ноги, с усилием опирался на посох.

– Я не чувствую уж ничего, – признался. – Ты все соки из меня высосала ворчанием да недовольством своим, поперешница расщеколдистая…[19] Еще путевой камень отобрать пыталась…

Он с осуждением посмотрел в прямую и напряженную спину женщины. Та повела плечом.

– Так и попали бы в Александрию с первого раза. У меня глаз вострый, как у сокола. А у тебя ручонки дрожат, сомнения, видать, гложут.

– Потому как последнюю Силу расплескиваем.

– Новую нарастишь… – пробормотала женщина и неожиданно повернулась к нему: – А́ ли не убедился ты еще, что Сила сызнова на земле обитает?!

Старец отвел взгляд, нахмурился – не верил. Могиня раздраженно вздохнула, махнула рукой:

– Что с тобой спорить…

Они поднялись на верхний этаж, вышли на крепостную стену. Ветер зло дунул в лица, пробрал до костей.

– Ну, сказывай, старец, куда дальше идти, чтобы в храм Подлунный попасть?

Велимудр вскинул бровь:

– Отдышаться дай, безумная.

Могиня посмотрела на него сердито.

– Зачем взяла тебя с собой, не пойму. Одна морока с тобой. У тебя дочь у Мары, не позабыл ты еще, старец?

– Не позабыл…

– А тогда отчего ж рвения помочь не наблюдаю? – подбоченилась Могиня.

Ветер грубо трепал ее одежды, завывал у виска. Волхв приставил руки к груди, прошептал:

– Правду говорю, не ведаю! Думал, вспомню дорогу. Да только еще больше запутался.

Могиня посмотрела на него с опаской.

Немного подумала.

Протянула руку ладонью вверх.

– Камень говорящий давай, – потребовала.

Велимудр вздохнул, насупился, но полез в сумку за голубовато-синим кристаллом. Достав его, осторожно вложил в руку чародейке. Смотрел ревниво, как та, прислонившись к стене и накрыв камень свободной рукой, сомкнула веки. Замерла. Волхв переступал с ноги на ногу, вздыхал и поглядывал тревожно на потяжелевшие тучи, которые, будто почувствовав волшбу, потянулись с долины, зависли над серо-синей лентой реки.

Могиня шептала непонятные заговоры, гладила камень. И волхв видел, как тот синеет от ее слов, как загораются в глубине его яркие прожилки, будто реки. Приоткрыв глаза, женщина проговорила сурово:

– Жертва нужна, без нее дорогу не найдем.

Велимудр испугался:

– Какая жертва?

– Человеческая, – пряча улыбку, ответила Могиня и сделала страшное лицо.

А потом приблизилась к волхву и потянула скрюченные руки к шее, медленно нависая над поникшим старцем.

– О боги мои, вот и мой час настал умереть на чужбине, – простонал волхв и на всякий случай закрыл глаза.

Могиня отпрянула от него и расхохоталась, по-девичьи прикрыв рот ладошкой.

– Ой, умора… – покачала она головой, спустилась пролетом ниже и свернула во внутренние помещения Александрии. Вызвав светозар, осветила обоим дорогу.

И продолжала посмеиваться.

Велимудр следовал за ней по каменным коридорам, смотрел сердито по сторонам. Но молчал.

– Нам сюда. – За очередным поворотом она подошла к неприметной внешне стене.

– Зачем еще? – Подавляя раздражение, Велимудр подошел ближе, наклонился и… увидел на стене какие-то знаки.

Неужели это и есть вход в Подлунный храм?.. А Могиня тем временем положила обе руки на странную надпись и прошептала:

– Левая рука на знак Сварога, правая – на Ладин крест. Осень плачет, летний дождь, как забудешь, так пройдешь, Лада – мать, отец – Сварог, не допустят в храм врагов.

Надпись ярко осветилась синим, будто на нее упал лунный свет, и Велимудр изумился, увидев, что знаки Старших богов – Даждьбога, Святовида, Велеса, Лады, Перуна, Хорса, Стрибога – сформировали огромную светящуюся арку. Когда загорелся последний знак – знак Рода, – пространство под образовавшейся аркой куда-то провалилось, словно растаяло, пропуская Могиню и Велимудра внутрь.

Могиня шагнула, поторопила старца.

– Ох, не мешкай ты уже.

Им открылся огромный зал со стенами из черного гранита, по периметру которого красовались шестнадцать сводчатых арок, украшенных кристаллами из голубого хрусталя. В каждой арке стояли уменьшенные копии храмов, выполненные настолько искусно, что можно было сосчитать количество камней и бревен, ушедших на строительство. Строения были похожи, но чем-то отличались друг от друга: у одного, например, была центральная башня в форме восьмиконечной звезды, а у другого в центре – огромный колодец, у третьего стены снабжены бойницами.

В глубине каждого из зданий бледно мерцал голубоватый свет.

– Чертоги Сварожичей… – прошептал Велимудр, и взгляд его упал на один из макетов – строение в форме арки из наложенных друг на друга мегалитов, врата и символ храма, в котором он сам служил столько лет. Храм Маары на Аржане. Место, в котором он знал каждый уголок.

Здесь тоже мерцал синеватый огонек.

Могиня встала напротив копии храма, вглядываясь в него. Потом взглянула внутрь арки через кристалл.

– Глянь-ка, жрец. Никак, отсюда, из Подлунного храма, есть проход прямиком в навье царство.

Она передала кристалл в руки Велимудра, заставила тоже посмотреть через него на копию.

– Вижу стены храма. Вижу путеводный цветок… Дочь моя, Енисея, где ты!

– Погоди голосить. Близко мы уж к девонькам нашим. Светится цветок, верно же говорю?

– Светится, – подтвердил жрец.

– А коли так, то читай заклинание, давай туда сбираться. Только прежде…

Она развернулась и замерла у центрального постамента, пустого. Велимудр подошел ближе, спросил с тревогой:

– Что ты еще задумала, чародейка?

Могиня вздохнула:

– То добре, что мы с тобой в энтот храм Подлунный пришли. Хорошо и что цветок в навьем мире еще светится, путь нам указывает. Да только энто еще не все. Ну придем мы в храм царицы смерти. И что? Как с Марой-то нам справиться, как убедить ее вернуть детей наших?

– Уговорим.

Могиня покосилась на старца, в глазах мелькнуло сомнение:

– Так уж и уговорим… Думаю, надо другого уговорщика звать, понадежнее. – Она с волнением закусила губу, поправила платок на голове, затянув крепче узел под подбородком. – Камень твой сказал, что нужна капля крови моей. – И с этими словами, уколов палец об острие кристалла, выдавила на него каплю своей крови в углубление на пустующем постаменте.

– Мать Ма́кошь, услышь мольбу мою. Дети твои сы́ знова в беде, в темнице царицы ночи, Мары, сестры твоей по божественной силе, в чертогах ее каменных, без вины и без судилища томятся. Коли слышишь меня, отзовись, владычица, сподмогни вызволить дочь твою Долюшку, внучку мою Ярославу с отроками Енисеей и Истром, а также девочкой, чье имя никак не запомню, но пришедшей в наш мир через обман.

Держа в руках камень, она всматривалась в него. Кристалл горел, переливаясь изнутри. В один миг ей показалось, что в нем отразилось с внутренней стороны незнакомое лицо – округлое, светлое, в обнизях жемчугов.

– Удалось ли? – прошептал Велимудр, когда камень погас.

– Почем знать, может и удалось. – Могиня с сомнением посмотрела на кристалл: он помутнел, не отражая в себе ни свет, ни незнакомые лики. – Пошли, старец, кабы время не упустить.

Они, сомкнув руки в замок, обступили макет храма Мары, и Велимудр прошептал заговор, открывающий его врата. Грудь сдавило, зашумело холодным ветром в ушах. Мгновение – и они снова оказались на вершине холма, внутри светящейся каменной арки. По левую руку – заброшенный город, по правую – истертые ступени храма и каменный цветок в его сердцевине, который горел теперь ясным светом и медленно расширялся.

– Поторопись, жрец! Покуда врата открыты! – крикнула Велимудру и, подобрав юбки, побежала по тропинке к храму.

– Могиня! – позвал молодой голос слева, от подножия арки.

Могиня повернула голову – Олеб! Она ничего не успела сказать, а он не раздумывая в один прыжок вскочил в еще светившиеся врата, оказавшись внутри прежде, чем те успели затвориться.

– Я уж сутки тут брожу. Пусто все. Нет в городе никого. В светелке Енисеи очаг, вижу, погас полдня назад, наверное. А следов ее нет нигде.

Велимудр мрачно смотрел на лешего:

– Зачем явился?

Могиня одернула волхва:

– Ты, старик, от ревности совсем умом тронулся? Мы к Макоше за помощью обратились, а тут молодец ждет нас у самых врат. Вдруг сие и есть помощь владычицы? – Она бросила на Велимудра суровый взгляд. – Вдруг сей молодец и поможет нам Ярушку с Катей и твою Енисею от Мары вызволить?

– Что? – Олеб в тревоге сжал рукоять короткого меча.

– Что слышал, – отрезала Могиня. – Все, нет времени речи лить с пустого в порожнее. Али тут оба оставайтесь.

И она, сердито оттолкнув волхва, направилась в храм.

Олеб и Велимудр молча пошли за ней.

* * *

– Я – дочь Велеса и Макоши, Доля.

Глаза ведьмы на мгновение округлились. Недоверие в них сменилось страхом, а страх – ужасом. Ирмина дрогнула и вдруг в тот же момент растаяла, обернувшись лилово-черным пеплом…

Катя осталась одна в тронной зале храма Маары: черный нефрит, белый мрамор, хрусталь. Она постояла так некоторое время, переминаясь с ноги на ногу. В самом деле, чего она хотела… Родственных объятий? Причитаний? Извинений? Посыпания головы пеплом? Пепел есть. Посыпания своей головы – нет.

Это же Ирмина. С ней все ясно. Могиня рассказывала, из-за чего они, собственно, повздорили. И уже не суть важно – родные они были сестры, лучшие подруги, соседки… Были друзьями – стали врагами. И в этом «стали» может быть миллиард причин, тонны обид, миллион ожиданий…

И действительно, могло ли иметь значение в этом случае то, что Катя приходится этой самой Ирмине родственницей? Так, десятая вода на киселе. Может быть, всего одна капля родственной крови за две-то тысячи лет.

Но все же…

Ощущение досады не покидало сердце девочки. Она уже думала, что зря рассказала все Ирмине. Той, похоже, все равно, кто она, а ей, Кате, это будет мешать с ней бороться. Отсюда надо как-то выбираться, и еще не ясно, какова Ирминина роль в этой истории с дочерью эвенкийского шамана. Вдруг это все и в самом деле она подстроила.

Так размышляла Катя, медленно прохаживаясь вдоль тронного зала во дворце Маары от одной нефритовой колонны к другой.

Внезапно что-то ее насторожило. Девочка остановилась, прислушалась. Она подняла глаза на сводчатый потолок, из центра которого величественно спускалась многослойная хрустальная люстра в виде гигантской медузы.

То ли шорох. То ли шепот. Не поймешь. Но звук нарастал.

Катя с ужасом поняла, что он идет не с потолка, а из-под пола. Черные нефритовые колонны начали источать темный туман, легким шлейфом спадавший на каменные плиты.

Девочка не успела что-то понять или предпринять, как дымящиеся колонны словно все разом взорвались копившимся в них дымом, в одно мгновение заполнив им все пространство тронного зала. Катя задыхалась, отгоняя от себя угольно-черную взвесь.

– Ирмина, прекрати! – что было сил заорала она, даже ногой топнула.

Злорадный хохот громовыми раскатами пролетел по зале, ударяясь о колонны и утопая в тумане.

– Напугалась, родня? – ехидно поинтересовалась Ирмина.

Она парила почти под самым потолком, так высоко, что Кате приходилось высоко задирать голову, чтобы видеть ее. Угольно-черная взвесь, словно продолжение ее полупрозрачного платья, струилась по ногам ведьмы, нежно обволакивала их и растекалась туманом по нефритовому полу.

– Чего мне бояться-то, – проворчала себе под нос Катя, отряхивая с одежды осевший черный песок. – К чему все эти эффектные выходы, а, Ирмина?

Та распростерла руки над ее головой. Взгляд стал пронизывающий и злой. Бледные губы шептали:

– Черным ветром светлую косу удержу, черной мглою схороню. Волки злые унесут твою душу черному мороку на съедение.

Ядовитыми змеями выползали из-под ее пальцев тени, одна страшнее другой. Сталкиваясь друг с другом и сливаясь в одно непроглядное облако, они медленно оседали, окружая Катю.

Катя отшатнулась, но ноги будто приклеились к полу – не пошевелиться. Рот искривился от страха:

– Ирмина, что ты делаешь, мы же с тобой одна кровь, опомнись! – кричала она.

Черной стеной мгла копилась вокруг нее, все еще сгущаясь (будто черное может быть еще чернее!). Кате приходилось вытягиваться в струнку, чтобы отодвинуться от нее и оттянуть неизбежное. Собрав последние силы, уже задыхаясь от страха, она закричала:

– Помоги-и-ите!

В памяти всплыл по-взрослому серьезный взгляд Аякчааны и шепот:

– Сила кругом. В камнях, в траве, в ветре…

И тут же звонкий голос рассек мглу, прорвал душный морок, впустив к Кате свежий ветер. Он осел соленой водой на губах, прошелестел спокойным голосом:

– Снег не помеха, солнце и ветер, злые туманы, ты помощь не жди! – услышала она знакомые слова совсем рядом, будто даже в своей собственной голове. Катя вздрогнула: неужели черный морок проник в ее сознание? Неужели она сошла с ума?! Только странно: если она сошла с ума, то почему внутренний голос у нее стал мужской? А голос в ее голове продолжал: – Кто не отрекся от прожитого, верность Роду проявит пусть…

Катя огляделась по сторонам: черные тени алчно протягивали к ней руки, их глаза горели, будто угольки. Они медленно приближались, замыкая вокруг нее кольцо. Под сводчатым куполом парила Ирмина, сливаясь с черным мороком, перетекая в него. Дождавшись, когда круг вокруг Кати сомкнется, ведьма завершила заговор:

– Дочь Велеса, Доля, принявшая на себя силу своего Рода! Я, твоя плоть и кровь, забираю ее!.. Да служит Свет силам Тьмы!

Невидимая сила подхватила Катю, вырвав из круга духов черного морока, заставив замереть над черным нефритовым полом.

Время остановилось.

Мама, исчезающая в предрассветном солнце. Тающий облик кошки в отражении. Ярушка. Строгий профиль Могини. И снова мама, проступающая сквозь камни и мрамор.

Темно-синий океан вокруг, мерцающий и бескрайний, как в ту ночь, когда она оказалась отравлена заговоренным кинжалом. Сейчас ее тело приобрело небывалую легкость, будто она сама стала окружавшим ее туманом, смешалась с ним. Тоненькие струйки молочно-белого света безвольно текли из-под ее пальцев, притягиваясь чернильной мглой, сливаясь с ней, пропадая в ее глубинах и убегая в руки Ирмины.

Это было так красиво, что Катя не могла оторвать взгляд.

Голос внутри настойчиво повторял:

– Кто не отрекся от прожитого, верность Роду проявит пусть. Снег не помеха, солнце и ветер, злые туманы, ты помощь не жди… Понимаешь ли ты, о чем эти слова?

«Дальше ничего не будет, – словно разряды молнии пульсировало в висках. – Если Ирмина заберет силу, то я не смогу вернуться домой. Не увижу маму. Никогда».

И это «никогда» – будто удар под дых.

– Катя, не поддавайся… Держись…

Катя зажмурилась и постаралась сосредоточиться на голосе, цепляясь за него как за путеводную нить. Чтобы не сбиться с пути, она даже представила его, как он вьется вокруг. Протянула руку, схватилась за золотистую нить.

«Понимаю, – мысленно ответила ему, все еще любуясь на золотые нити, исходившие от ее рук, – это слова из письма, хранившегося в шкатулке Темного дерева. Там еще есть слова „ввысь вознесется Велесов посох, не усомнись, его силу прими“. Но я уже это сделала, я приняла силу, и посох стал посохом. Но этого мало. Он не действует здесь».

«Я приняла Силу светлого морока, он изгнал Тьму там, в подвале Александрии», – торопилась Катя, чувствуя, как слабеет, как в груди разливается паника, а золотистая нить чужого голоса истончается.

И тут она поняла. Стар говорил, что Сила не имеет цвета. Только два начала важны для всего сущего: Белого не бывает без Черного, а Черного – без Белого. Это две стороны одной и той же медали.

Плавно вращаясь в чернильно-мутном коконе, поддерживаемая невидимой силой и руками духов черного морока, Катя поняла суть тайного разговора, который слышала прежде, но понимала буквально. В голове всплыла их беседа с волхвом Старом: «Нет Света, нет Тьмы, есть Сила – и наша воля, как ее употребить: во зло или в добрых целях…»

И ее прежний страх, что, приняв силу черного морока, она не сможет ему противиться и сама станет такой же, как Ирмина.

Это невозможно. Вот о чем ей говорили все вокруг!

– Сила – это всегда только Сила. «Не усомнись, его силу прими», – будто услышав ее мысли, повторил, исчезая, голос.

«Никто не говорил – прими Силу Света. Это я сама так решила, отделив одно от другого, не поняв главного».

Золотая нить растаяла в руках девочки. Катя встрепенулась, словно пробуждаясь.

Светлые лучи, исходившие от ее тела, медленно поглощались черным мороком. Тени, алчно протягивавшие к ней руки, упивались ее силой, словно кровью.

– Ну хватит! – громко выкрикнула Катя, все еще позволяя невидимой силе нести ее над морем теней. – Обед закончен!

С этими словами она, ловко прокрутив запястья, ухватилась за свет, лившийся из ее рук, как за канат, и резко дернула его на себя. Тонкие молочно-белые нити мгновенно выдернулись из черноты, зависнув в воздухе всего в нескольких сантиметрах от тянувшихся к ним рук духов черного морока. Их устрашающее море заволновалось, изможденные руки устремлялись ввысь, стараясь заполучить хоть лучик.

– Снег не помеха, солнце и ветер, злые туманы, ты помощь не жди, ввысь вознесется Велесов посох, не усомнись, его силу прими, – повторила Катя вслух услышанную древнюю формулу.

Дотронулась до иглы, вколотой в ворот рубахи, и выдернула ее. Едва оказавшись в светлых лучах, исходивших от Катиного тела, игла превратилась в посох.

Девочка перехватила его раньше, чем посох успел дотронуться до каменного пола, и замахнулась в чернильное месиво, которым отгородилась от нее Ирмина. Ослепительные ленты вонзились в него, разрывая в клочья.

А Катя, раскрасневшись, в упор глядя на растерявшуюся Ирмину, прокричала:

– Я принимаю ВСЮ силу Рода моего отца и ВСЮ силу Рода моей матери! – уже произнесенная недавно фраза, которая сейчас значила гораздо больше, помогая принять и Свет, и Тьму, две силы, как два крыла одной птицы. Подумав, Катя добавила: – Всю до последней капельки и крошки. Принимаю и клянусь употреблять ее на благо! Да не обратится она в черный морок в моих руках! Только во Благо!

Сияющие огненно-белым лучи с ровным гулом заполняли собой тронную залу во дворце Маары. Они подхватывали Тени, подбрасывали ввысь и врезались в их призрачные тела, поглощая навек.

Когда больше не осталось ни одного черного облака, слепящий свет достиг своей высшей точки яркости, сжался, с шумом схлопываясь у Кати в руках. Тело будто огнем опалило – да Катя и сама видела, как почернела кожа, покрываясь плотным угольночерным узором, который медленно, прожигая в коже дорожки, растворялся в ней.

Она кричала, задыхалась. Глаза болели, готовые вывалиться из орбит, глазницы горели. Все, что видела она, – это плывущий перед глазами тронный зал Маары, испуганные лица друзей и удивление в темных глазах Ирмины. Ведьма стояла на каменных плитах, босая и простоволосая, с ужасом озираясь по сторонам. Потом ахнула, схватилась за грудь и, пошатнувшись, упала на каменный пол, распростершись перед троном Маары. Словно пелена спала с нефритовых стен, воздух очистился, приобрел ясность и четкость, снова появились звуки, а в пространстве медленно проявлялись фигуры людей, в которых Катя без труда узнала Ярославу, Енисею, Истра, Аякчаану.

Время будто остановилось, растянувшись в немыслимую ленту, в которой Катя перестала понимать, что есть сон, а что – реальность. События, произошедшие в этой зале пару минут назад, и настоящее наслаивались друг на друга, будто чешуйки. И в одном из времен из-за колонны, ведшей во внутренние покои дворца, выскочил Олеб и огляделся. Бросился к застывшей посреди залы Енисее.

В это же мгновение с противоположного конца зала, величественно и неспешно, появилась сама царица тьмы Мара. Теперь ей было чуть больше двадцати на вид. Молодая, сильная, уверенная в себе – со злой саркастической усмешкой на губах.

Кажется, кроме боли и страха перед царицей у Кати не осталось ничего. Тело горело.

Катя лихорадочно соображала, что делать, но не могла ничего придумать. Горло перехватило – позвать на помощь она не могла, только сипло дышала. И, кажется, они не видели того, что видит она, – Олеба и появившуюся вместе с ним Маару. Единственная мысль, мелькнувшая в голове ослепительной молнией, показалась спасительным кругом. Ухватившись за нее, Катя мысленно привлекла к себе своих друзей и вырвала их из навьего мира Маары.

Уже исчезая из тронного зала, Катя заметила, что следом за Маарой и Олебом в нефритовом зале оказались еще двое: Могиня и Велимудр.

«Да что же это такое! Да зачем же вы вернулись?!» – простонала она.

Мара, обойдя вокруг распростертой на полу Ирмины, торжественно взошла на пьедестал и опустилась на трон.

– Итак, что здесь произошло?

Глава 23

Велесов посох

Катя сидела, упершись руками в пол, стараясь выровнять дыхание: делала глубокие вдохи и выдохи, закатывала глаза. Боль медленно отпускала и казалась навязчивым бредом. Одно радовало: все друзья были спасены, всех удалось вырвать из навьего мира, все были здесь. Вместе. – Енисея! – Откуда-то взявшийся Олеб бросился к любимой, которая, по всей видимости, была без сознания. Ярослава, словно в забытьи, стояла рядом с Катей. Ого! А Катя и не заметила. Вот только побледневшее, вмиг потерявшее краски лицо подруги выглядело теперь восковой маской.

Истр растерянно на нее посмотрел.

– Ярушка, – несмело позвал он.

Но та взглянула на него невидящим взором и отошла в сторону.

– А где это мы? – подала голос Аякчаана.

Вокруг них бесконечным лесом возвышались янтарные колонны. Внутри них восходящими и нисходящими потоками передвигались золотые частицы, в некоторых, будто оттеняя золото, струились черно-угольные крупинки. Пол и потолок были сделаны из янтарных плит, через которые было видно, что колонны продолжаются и уровнем выше, и уровнем ниже.

– Енисея! – снова крикнул Олеб.

Он безуспешно пытался привести ее в чувство – растирал запястья, прикладывал ухо к груди, прислушиваясь к ее неровному дыханию. Окинув всех взглядом, он остановился на Истре:

– Что у вас вообще произошло? Что с ней, кто-нибудь знает?

Катя тоже посмотрела на Истра. Тот опешил, возмутился:

– А вы почто оба на меня смотрите? Я даже знать ничего не знаю и понять толком ничего не успел: черный туман с потолка, все заволокло, не продохнуть. Катя в сторону куда-то побежала, Енисея – в другую, металась там, как ослепленная, кричала и звала то отца, то тебя…

Олеб переспросил:

– Меня?!

– Ну да. Потом рухнула без чувств, Ярушка тоже упала. Я сперва за ней. А она запричитала, заплакала и так больше в себя и не приходила, покуда… – Он снова посмотрел на Катю, теперь с опаской.

– Что – покуда?

– Ты под сводами летала, не своим голосом кричала.

Катя насторожилась:

– Я? И что кричала?

Истр отвел взгляд, посмотрел на бледную Енисею.

– Да я особо не разобрал… Не до того было. – Он по-прежнему с беспокойством поглядывал на Ярославу: та медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к янтарным колоннам.

В это же время Олеб встряхнул дочь волхва за плечи:

– Енисея, да очнись же!

Веки девушки дрогнули. Еще не понимая, где она и что делает, она обвела ребят долгим туманным взглядом, остановилась на лице Олеба и, словно не веря тому, что видит, молча дотронулась до него рукой.

– Енисея, ты меня слышишь?

Та кивнула. Прозрачная слеза медленно стекла по ее щеке:

– Я рада, что мы снова вместе, жаль, что для этого нам пришлось умереть.

Олеб улыбнулся:

– Нет, что ты такое говоришь? Я еще собираюсь прожить с тобой лет триста, не меньше.

Енисея поднесла руку к его губам:

– Тш-ш-ш, не спорь. Ты, наверное, еще сам не понял, что ты умер. Такое бывает.

– Енисея, – Олеб, улыбнувшись, показал на ребят, – посмотри, Катя, Истр с нами. Живые! Ярушка тоже. Не могли же мы все в один момент умереть. Что ты такое говоришь?

Енисея печально потупила взор и хотела что-то возразить, но вмешалась Катя:

– Енисея, никто не умер. Сюда привела вас я сама. Это никакой не навий мир, это… Я сама еще толком не поняла, что это, но это совсем другое место. Я побоялась, что Мара нас прикончит, поэтому не стала рисковать и притащила всех сюда, благо это единственное место, о котором стоит лишь подумать, как окажешься здесь.

– А что это за место?

Енисея недоверчиво привстала, дотронулась до теплых янтарных плит. В ее глазах появилась надежда.

– Неужто привиделось мне все? Я своими собственными глазами видела, как мой отец пронзил твою грудь мечом, а я по неосторожности убила батюшку моего. – Она переводила взгляд с одного лица на другое. – Я кровь под пальцами чувствовала.

Олеб пожал плечами, посмотрел на Енисею:

– Выходит, что морок это все был. Я жив, гляди, батюшку твоего видел вот только что, тоже был в здравии. Не скажу, что в настроении хорошем, – Олеб лукаво усмехнулся, – но жив…

– Мне тоже такое примерещилось, – вздохнула Ярушка. – Могилы матушки, батюшки, сестры, братика да Могини. Морок, выходит?

– Сон или нет, но что-то во мне изменилось, – неожиданно прошептала Катя, внимательно разглядывая свои руки. – Смотрите!

Она закатала рукав, показала ладони – по ним, словно по мановению невидимой кисти, растекались загадочные знаки. От кончиков пальцев к запястью тянулись то ли узоры, то ли письмена: хитросплетения точек, тире, завитков и пунктиров.

– Это что? – завороженно переговаривались ребята.

Катя растерянно вглядывалась в ладони – узор медленно поднимался к локтю. В груди стало тесно и холодно. Сердце билось лихорадочно и часто, а в голове роились предположения одно другого невероятнее.

– Не знаю…

Сказала, а сама поняла, что знает.

– Это Сила, принятая Катей на себя, – словно прочитав ее самые сокровенные мысли, вслух проговорил едва знакомый голос.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с тем, кого уже давно ждала здесь увидеть: высокий светловолосый парень с ясными глазами и доброй, хоть и чуточку лукавой улыбкой смотрел на ее ладони.

– О чем это ты толкуешь? – Енисея выдвинулась вперед, будто желая схватить незнакомца за шиворот, но тот лишь качнулся в сторону.

– Ты кто? – удивилась Аякчаана. – Ведь тебя здесь не было!

Парень обезоруживающе улыбнулся.

– Представишь меня своим друзьям? – спросил он у Кати.

Девочка смутилась. Она бы, конечно, представила его, если бы сама знала, кто он. А то и в прошлый раз от него ответа не добилась, а сейчас и того подавно. Но краснеть из-за него она не собиралась, поэтому посмотрела с вызовом:

– Понятия не имею, кто это такой! Гнать его надо взашей.

Парень заложил руки за пояс.

– Ну-ну, попробуйте, – усмехнулся.

Катя одернула рукава, спрятала изрисованные ладони. Ее потянула за рукав Ярушка:

– А ты глянь, поясок у него какой приметный.

Катя пригляделась. Поясок и вправду приметный: тонкие серебряные нити переплелись в затейливый узор, на концах – красивые набалдашники.

– Ничего тебе не напоминает?

Катя перестала дышать. Неужели такое бывает? Придвинулась к нему.

– Ты – Посох? – то ли спрашивала, то ли утверждала она, почувствовав себя пациентом лечебного учреждения.

При ее словах друзья замерли, вытаращились на парня. Тот между тем продолжал широко улыбаться. С ответом не торопился.

– Как это? – Ярушка обернулась к Енисее, как к старшей и самой сведущей в такой магии. Но та в ответ лишь пожала плечами.

Катя продолжала наступать на парня:

– А какое отношение ты к Велесу имеешь? Как ты в посох вселился?

Парень повел плечом, отозвался раздраженно:

– Никуда я не вселялся. Что за глупости…

Кажется, только Аякчаана ничему не удивлялась.

– Ты дух этого посоха, да? – спросила она с любопытством. – У нас верят, что душа есть у всего. И у камня, и у травы.

Парень усмехнулся:

– Нет, я и есть этот посох. Вся его магия – это я, и служу я только тем, кому считаю нужным, мы – свободный народ!

– Народ? – Ребята переглянулись.

– Ни разу не слыхала о таком, – пробормотала Енисея.

Аякчаана ахнула и закрыла рот руками.

– Ты – тоже Каменный человек! – с восторгом пролепетала она. – В нашем мире вы просто камни! Так?

Парень нахмурился:

– Ну да, можно и так сказать… Только мы никогда не бываем «просто камнями». Если вы нас не видите и не слышите, это еще не значит, что мы ничего не видим и ничего не говорим. – И он повернулся к Кате: – Ты сюда зачем пришла, помнишь?

Катя растерялась, но быстро нашлась:

– Ты говорил, что я здесь могу оказаться, если подумаю об этом зале, вот я и вспомнила об этом, когда нас Ирмина чуть не прикончила своим мороком. Думала, отсюда потом и выбираться будем… как-нибудь.

Парень хмыкнул.

Аякчаана придвинулась к нему, легонько толкнула в плечо:

– Каменный человек. Тебя как зовут?

Парень мрачно покосился на ее руку:

– Берендей, а что?

– Берендей, твои братья сказали мне копьё Маары найти. Сказали, что оно только мне и подчинится. Я ищу-ищу, нет его нигде. Чуть не померли здесь все уже, а я его найти никак не могу. Поможешь?

Парень косо усмехнулся.

– Копьё Маары – хитрая штука, – начал он. – Никто точно не знает, как оно выглядит и где находится. Знаешь почему? – Аякчаана отрицательно покачала головой. – Потому что копьё само выбирает свое тело и своего владельца.

– Так копьё – это тоже Каменный человек? – догадалась Аякчаана.

– Это-то понятно. Но как его тогда искать? – вмешалась Енисея. – Как узнать, чем копьё является на этот раз? Нам это очень нужно…

Берендей усмехнулся, посмотрел неодобрительно:

– Неужели тоже жаждете вечной славы, богатства и победы над всеми врагами?

Ребята снова переглянулись. Катя вспыхнула. Всем в этом мире нужна то вечная слава, то огромная сила. Она не хотела ни того ни другого. Может, поэтому ей все еще казалось, что происходящее – тоже морок. Как тот, что наслала на нее Ирмина. Может, проснется и окажется, что все – сон? Будут тикать часы на стене, вздыхать чайник, а по кухне, отражаясь в ночных окнах, будет ходить мама. Вот было бы здорово!..

– К чему спрашиваешь? Сам ведь знаешь – не для этого оно нам нужно, – пробормотала Катя.

Берендей усмехнулся:

– Ну же, Катя, ты же взрослая, начитанная девочка. Неужто напрасно мама тебе истории рассказывала, которые ты небылицами считала? И о копье Маары ты слышала, оно имеет и другое название.

Катя рассеянно огляделась по сторонам, будто в поисках подсказки.

– Не знаю я. Видимо, я не слишком начитанная и не очень взрослая, мне твои намеки ни о чем не говорят.

Стоило это сказать, у нее как будто лампочку в голове включили. Ее тут же осенило.

– Копьё, дающее удачу и власть? Ты что же, о копье судьбы[20] говоришь? Том самом?

Берендей многозначительно изогнул бровь.

– На земле не так много таких вещиц, о которых ходят легенды. За многие века кто только не пытался его добыть. – Парень стал очень серьезен. – Понимаете, в чем штука: считается, что оно дает своему обладателю невиданную силу управлять людьми, богатство и, соответственно, власть. Очень заманчиво, не так ли?

Ребята пожали плечами. А Берендей продолжал:

– Из-за него пролилось немало крови, так что его нужно было бы назвать «Копьё, приносящее несчастья»… Поэтому и прячется оно от людского глаза… – Он окинул ребят взглядом. – А вам оно зачем, ты так и не ответила?

Катя нахмурилась, соображая, с чего начать, но ее опередила Енисея:

– У Кати рана заговоренная, она умереть может. Ярослава, – она кивнула в сторону подруги, – чтобы ей помочь, день назад отдала всю свою удачу, которая ей за всю жизнь причитается. Бабушка Могиня считает, что копьё это исправит. И вот девочка Аякчаана – ее беду ты уже знаешь – домой без этого копья вернуться не может. А славы, денег и власти нам не надобно.

Берендей внимательно на них смотрел. И думал. Веселая улыбочка опять заиграла на его губах, заставив Аякчаану печально вздохнуть.

– Тем более странно… Что ты чувствуешь? – спросил он у Кати. – Как рана сейчас?

Удивительно, но Катя больше не испытывала тяжести и боли – рука слушалась, хоть еще и не так хорошо, как прежде, но определенно лучше, чем было в храме Маары.

Берендей смотрел исподлобья:

– Что, не болит уже?

Катя отрицательно покачала головой. Берендей будто прочитал ее мысли и опять широко улыбнулся.

– Нет, я вам поражаюсь, никакой склонности к анализу! – закатил он глаза к потолку. – Катя, ты черный морок на себя приняла?

Та, подавив вздох, кивнула. Ребята ахнули.

– А заговор на ране какой был? – уточнил Берендей.

Вопрос повис в тишине.

– Когда Ирмина морок наслала на нас, я оказалась с ней нос к носу. Призналась, что мы с ней родня. И тогда она попробовала украсть у меня силу.

– А ты? – Енисея пристально следила за ней.

– Я чувствовала, как Сила выливается из меня, перехватила ее и вырвала у ведьмы всю. И, кажется, захватила что-то и от самой Ирмины. – Катя тревожно окинула взглядом ребят.

– Ну конечно! – воскликнула Ярушка. – Морок, что ты захватила от Ирмины, был черный, нож заговорен тоже черным мороком. Его яд тебя же и исцелил: ты приняла силу черного морока, подчинила его себе, он смешался с твоей кровью и перестал быть проклятьем! Ты приняла силу черного морока, но не стала его прислужницей – не захотела. Стар много раз о таком говорил.

Берендей хмыкнул:

– Сообразительная у тебя подруга… Прямо даже расхотелось вам дальше загадки загадывать.

– Да уж, хватит, – пробурчал Истр. – Одни загадки да тайны, аж желудок сводит. А что с копьём?

Берендей, коротко глянув на него, продолжал:

– Копьё Ярославе совершенно не нужно. – Поймав недоумение в глазах присутствующих, он опять засмеялся. – Как вы думаете, где вы находитесь?

Он театрально раскинул руки. Катя покосилась на ребят. Судя по сощуренным глазам Олеба и покрасневшему лицу Истра, дурацкая болтовня Берендея выводила их из себя не меньше, чем саму Катю. Енисея крест-накрест сложила руки на груди, уставившись на парня. Ярослава облокотилась на золотистую колонну и равнодушно разглядывала царапины и порезы на своих пальцах. Одна Аякчаана как завороженная следила за каждым его шагом. Похоже, парень нашел хоть одного благодарного зрителя.

– Ну же!

Ярослава вздохнула и нехотя ответила за всех:

– Не имеем ни малейшего понятия.

– Ну, Ярослава, от тебя я этого не ожидал, – картинно всплеснул руками Берендей. – Неужто не поняла еще? Куда еще Доля может привести гостей, стоит ей только об этом подумать?

– Слушай, Берендей, хорош кривляться! – не выдержала Катя. – Если есть что – говори, нет – оборачивайся назад посохом, в таком виде ты мне больше нравишься, хоть и молчишь все время.

Он глянул на Катю, перевел взгляд на ее друзей, помолчал.

– Ладно, я понял, – наконец примирительно проговорил он. – Мне достались крайне равнодушные к загадкам гости. Ярушке можно помочь и без копья, потому что у вас в распоряжении есть та, которая распределяет весь успех и всю удачу мира. – Он посмотрел на Катю. – Мне жаль, что ты до такой степени не веришь в свои силы и в происходящее, что даже не попробовала волховать. – Он снова помолчал. – Ты – дочь Макоши и Велеса, Доля, о том тебе уже известно. И вы находитесь в храме Доли, это же очевидно.

Глава 24

Храм Доли

Катя распрямилась.

– То есть? – запротестовала она. – То есть как – храм Доли? Мой, что ли, храм?

– А он есть разве? – Енисея переглянулась с Ярославой. – Ни разу не слыхивала.

Берендей задумчиво кивнул и добавил:

– Это место твоей Силы, здесь распределяется удача. Если хочешь, это твоя фабрика удачи…

Ярослава придвинулась к Кате, прошептала:

– О чем это он вообще?

Катя начинала понимать. Янтарные колонны с медленно перемещавшимся в них золотым песком выглядели теперь гигантской лабораторией, фабрикой счастья. Затаив дыхание, она припала к прозрачной смоле, наблюдая за движением чудесного песка.

– А как, как это все работает? – заикаясь от волнения, спросила она.

Берендей, все так же широко улыбаясь и определенно наслаждаясь эффектом, который произвели его слова, пожал плечами.

– Не уверен, что это я тебе должен рассказывать. Думается, твои матушка с батюшкой, наделившие тебя таким редким даром, поведают это тебе в разы лучше.

– Ну пожалуйста! – Катя схватила его за рукав.

Берендей аккуратно, почти ласково освободился от Катиных рук и кивнул вглубь зала.

– Все здесь, – проговорил он, – сотни, тысячи и миллионы судеб. Это место есть, и в то же время его никогда не было. А если тебе очень надо что-то узнать о человеке, тебе надо всего лишь найти его колонну. Для этого тебе придется хорошенько об этом человеке подумать, представить его себе. Но повторюсь, я всего лишь посох. Я не знаю всего об этом месте…

– Но как? – Катя растерялась. – Здесь столько колонн… Как найти нужную?

– Я не знаю. – Берендей протестующе поднял вверх руки. – Я не Доля!

Катя заглянула в Ярушкины глаза, васильковосиние, испуганные. По залу пробежал сквозняк. Порывистый ветер с шелестом скользил между янтарных колонн. Катя пригляделась. Нет, это не ветер. Это колонны, словно гигантский конвейер, медленно проплывают мимо нее, перестраиваясь и перемещаясь по определенной, заданной один раз и навсегда траектории.

Когда все стихло, они оказались в центре небольшого круга, ограниченного лесом янтарных колонн.

В глаза бросилась одна. С ней явно было что-то не так: золотые песчинки, крупные, размером почти с виноградину, почти не перемещались. Они будто бы замерли в прозрачном растворе. Со дна медленно, будто ил на потревоженном озерном дне, поднимался черный песок, постепенно заполняя все внутреннее пространство колонны.

Ярушка обреченно потупила взгляд, как-то поняла, что эта колонна – ее судьба.

– Но золотой песок у нее еще есть. – Енисея пригляделась.

Берендей печально покачал головой:

– Что толку от этого? Его слишком мало… – Он с интересом прищурился.

Катя подошла вплотную к янтарному столбу, постучала по нему кулаком, словно проверяя на прочность, внимательно осмотрела все стыки между плитами.

– Что ты ищешь? – поинтересовался Берендей, наблюдая за ней.

– Это как-нибудь открывается?

Каменный человек улыбнулся одними глазами:

– Тебе зачем?

– Хочу добавить сюда золотого песка.

Берендей, все так же улыбаясь одними глазами, отрицательно покачал головой:

– Это категорически запрещено! Переносить песок из одной колонны в другую нельзя. Ты можешь нарушить равновесие в мире.

Катя резко к нему обернулась:

– Послушай, это мой храм, верно? И здесь я устанавливаю правила!

Берендей внимательно посмотрел на девочку:

– Как знаешь. Но помни, что у всего есть свои законы. Законы Судьбы не ты устанавливала, не тебе их и нарушать, – и он дотронулся до аккуратного завитка чуть ниже середины колонны.

Янтарные плиты скрипнули и раскрылись.

– Катя, погоди! – Ее руку перехватила Ярослава. Она необычайно серьезно смотрела в Катины глаза. – Не надо! Я не хочу этого, да и ты можешь сделать еще хуже.

Катя покачала головой:

– Я не только Доля, я еще и человек – я не стану отдавать чью-то удачу, но могу поделиться своей, и это мое право!

С этими словами она взмахнула руками, и перед ней оказались небольшие песочные часы. Ярослава прижала руки к груди, зажмурилась.

– Катя, бо́язно. Как бы хуже не было… – прошептала Ярушка.

Мелкий золотой песок тоненькой струйкой стекал из верхней чаши в нижнюю. Катя с усилием открыла верхнюю крышку и высыпала в ладонь добрую половину золотой пыли. Затем она аккуратно вытряхнула песок внутрь Ярушкиной янтарной колонны. Восходящий поток подхватил его и вознес вверх, легко смешавшись с угольно-черной пылью. Тонкая золотая струйка отчетливо проступала, но особенно не повлияла на цвет внутри колонны.

Катя нахмурилась, приготовилась отсыпать еще песка. Енисея остановила ее:

– Погоди. Ярушка, ты мой лучший друг, ты мне как сестра, которой у меня никогда не было, прими и от меня небольшой дар.

Она сделала такое же движение, что и Катя несколько мгновений назад. Перед Катей возникли еще одни песочные часы с золотым порошком, из которых Енисея достала пригоршню песка и высыпала его внутрь колонны. Еще одна золотая струйка закрутилась в угольно-черном пространстве, завертелась водоворотом.

Следом Истр и Олеб сделали так же, и вот уже четыре золотых потока возносились ввысь, размешивая и разбавляя черную пыль.

– Ребята, что вы делаете? – Ярослава заплакала. – Теперь у вас все изменится в ваших судьбах, все может сложиться совсем не так, как вы хотели и мечтали.

Катя следила за медленно закручивающимся в тугую спираль золотым песком:

– Что от сердца дано, то вернется сторицей! Так мне всегда мама говорила. И, думаю, теперь я знаю, что она имела в виду.

Наполовину заполненные песочные часы Енисеи, Олеба и Истра, да и ее собственные, с шелестом заново заполнились золотым песком.

– Как?! – воскликнула Ярослава. – Это что же, все к вам вернулось?

– Если хочешь – твори добро, и оно к тебе вернется, – задумчиво улыбался Берендей. – Катя, ты отличная ученица, я тобой гор…

Он не договорил.

Черный вихрь вырвался из незакрытой колонны, яростно подхватил Ярославу и с силой повалил ее на янтарные плиты пола, рывком увлекая ее внутрь золотой колонны.

– Ярослава! Держись! – закричала Катя и бросилась на помощь.

Ярослава пыталась зацепиться хоть за что-то, но идеально гладкие янтарные плиты, искусно соединенные между собой, не имели ни малейшего шва, ни единой, даже самой крохотной щелочки. Девочка схватилась за основание колонны, но руки скользили, а вихрь тянул рывками, безжалостно.

Ярославу стремительно затягивало внутрь колонны.

Ребята схватили ее за руки, пытались перетянуть ее в свою сторону. Но черный вихрь, словно щупальца гигантского кальмара, обвил Ярушкины ноги, не позволяя ей встать, мешая упереться во что-нибудь, хоть в основание колонны.

– Его надо отрезать! – закричала Катя.

Енисея стремглав выхватила из небольших ножен короткий кинжал с сильно искривленным лезвием, сделанный из мутно-голубого кристалла. Катя уже однажды видела его в руках подруги. В тот день, когда черные грифоны напали на них, смертельно ранив Ярушку, Енисея спасла ее этим самым ножом. Сейчас не было времени его разглядывать, но Катя точно знала, что это то же самое оружие.

Енисея уверенно полоснула лезвием по черному вихрю, толстой веревкой опутавшему Ярушкину ногу. Тот, взвизгнув, словно живой, вполз обратно в колонну и послушно осел на дне. Золотой песок, закрутившись красивой спиралью, занял все внутреннее пространство колонны.

– О, – выдохнул Олеб, помогая Ярушке подняться, – думал, не сдюжим.

Катя устало прислонилась к янтарной колонне, улыбаясь друзьям.

– Фу, – вздохнула. – Я уж решила, что открыла на нашу голову ящик Пандоры[21], нас всех засосет, ищи-свищи…

Ярослава любовно поглядывала на свой золотой песок, красиво мерцающий внутри янтарной колонны:

– Ребят, я вам так благодарна, словами не передать!

– Мы же друзья!

Берендей, привычно улыбаясь, поглядывал то на одного подростка, то на другого. Он с любопытством наблюдал, как Енисея на свет проверяла сохранность лезвия и степень заточки – аккуратно проводила подушечкой большого пальца по клинку, вглядываясь придирчиво во все сколы. Протянул руку ладонью вверх:

– Можно взглянуть?

Енисея недоверчиво посмотрела на него, но кинжал протянула.

Холодное лезвие, полупрозрачное, с тонко нанесенным на нем витиеватым узором из точек и тире, вдавленных внутрь и выпуклых. Енисея смотрела настороженно, готовая в любой момент подхватить оружие, если Берендей вдруг выпустит его из рук.

– Удивительно… Он всегда у тебя? – Берендей положил тяжелый клинок себе на ладонь.

Енисея кивнула. И тогда Каменный человек торжественно произнес:

– Прошу любить и жаловать! Перед вами копьё Маары, или Мары, как ни назови – одно и то же.

* * *

– Что? – Аякчаана подошла ближе.

Кинжал блестел в руках Берендея. Переливался, будто внутри него плескался лунный свет.

– Это копьё? Это же нож. – Девочка с удивлением посмотрела в глаза Посоху.

Тот закатил глаза:

– Ну говорил же – никто не знает точно, как оно выглядит. Говорил же? – Все кивнули. – Вот. Кто его копьём видел, кто кинжалом. К слову сказать, может, одно другому и не мешает. Сказывают, что иной раз кинжал к древку привязывали крепконакрепко. Получался наконечник копья.

– А ты уверен? – Катя с сомнением разглядела ритуальный нож, перевела взгляд на Енисею.

Та забрала кинжал у Берендея и пожала плечами:

– Не может быть. Этот нож у меня с детства. Сколько помню себя. Ни разу не звучало, что у него какая-то особенная сила.

– А и не должно было, если он того не желал.

– А сейчас что на это указывает?

– Он перерезал нити Судьбы. – Берендей опять многозначительно изогнул бровь.

Катя посмотрела на ребят:

– Надо его вернуть Маре. Тогда она отпустит Могиню и Велимудра.

Берендей отрицательно покачал головой:

– Нет. Нельзя. Вам возвращаться нельзя. Мара вас просто прикончит.

– Но мы ведь ничего не нарушили?! Почему?

Берендей усмехнулся:

– Она вас прикончит, потом будет разбираться. Это же Мара. К тому же вы без приглашения ворвались в ее чертог.

Катя озадаченно растерла переносицу.

– Я дочь Макоши и Велеса, она мне ничего не сделает. Я сама справлюсь, а вы тут побудьте.

– Но там мой отец. – Енисея упрямо выпрямилась.

– И моя бабушка, – подала голос Ярослава и сделала шаг вперед.

– И я не останусь здесь, – сообщила Аякчаана. – Если вас убьют, я не знаю, как отсюда выбираться. – Она виновато огляделась по сторонам. – А что? Я правду говорю. Пусть лучше там помру.

Истр дотронулся до плеча Кати:

– Мы пойдем все вместе.

Катя благодарно улыбнулась и закрыла глаза, намереваясь перенести всех в тронный зал во дворец Маары.

– Погоди ты! – крикнул вдруг Берендей, дергая ее за рукав и протягивая песочные часы. – Возьми вот это.

– Часы? Чем они мне помогут?

– Да не часы. Песок возьми. Он навью магию ослабит, посох снова работать будет, над головами вашими защиту создаст, словно купол небесный. И вот еще что.

Он с сомнением посмотрел на них, достал из-за пазухи свой меч и вручил его Енисее. Вздохнул:

– Ох и влетит мне за это…

Енисея поблагодарила Берендея за подарок, обрадовавшись новому оружию в своем арсенале.

Катя решительно раскрыла песочные часы, высыпала содержимое на ладонь. Ярослава оторвала от подола платья кусок, подставила под руки подруги. Переглянувшись, девочки ссыпали весь песок на ткань. Ярослава крепко перевязала его по краям и стянула наподобие холщового мешочка.

– Ну, готовы? – Катя кивнула ребятам.

Глава 25

Суд

Мара жестким немигающим взглядом обвела всех присутствующих.

Черный нефритовый зал был полон. Около черных колонн толпилась разномастная публика: были здесь и ремесленники в старых одеждах, и крестьяне, и хорошо одетые дворяне в красивых костюмах с золотыми бляхами на туфлях, и бояре в длинных, богато убранных одеяниях. Кто-то выглядел весьма респектабельно, кто-то – жалко и потерто, кто-то смотрел гордо и с вызовом, но были и те, что едва отрывали от пола взгляд. Всевозможные колдуны и маги, черпавшие в навьем мире силу и вдохновение, а также информацию о клиентах.

Мара усмехнулась: продажные твари. Набегают каждый раз, как пахнет скандалом.

По периметру, за колоннами, многочисленным воинством стояли духи. Черные плотные существа с поблескивавшими голодными глазами, готовые в любой момент напасть на любого провинившегося. Они с завистью поглядывали на живых, заглянувших в покои царицы ночи из любопытства.

Между группой людей и духами серыми призрачными облаками мерцали Тени усопших, хранители родов. Мужчины и женщины, взрослые и совсем молодые, гордо стояли на страже мира яви и мира Нави.

Царица ночи распрямилась. Длинный шлейф парчового плаща, подбитого горностаем, тяжелыми складками ниспадал на нефритовые ступени. Шитые жемчугом зарукавья, роскошное ожерелье и отделанный серебром кокошник торжественно поблескивали в лучах холодного сине-белого света, лившегося из-под сводчатого потолка.

Мара окинула взглядом присутствующих.

– Жители навьего мира, – обратилась она к духам и теням усопших и добавила, коротко глянув на толпу людей: – И гости его. Нас настигла беда. – Она выдержала театральную паузу, чтобы все присутствующие успели почувствовать, как над каждым из них сгущаются тучи. – В нашем доме обнаружился предатель.

Толпа ахнула, отшатнулась от трона. Черные духи, напротив, жадно подались вперед, будто рассчитывая, что им разрешит разорвать любого, на кого падет гнев царицы.

Та жестом остановила их.

– Среди нас есть тот, кто раскрыл древний секрет чужакам. Более того, он позволил им спуститься в наш мир, потревожив его святыни.

По залу пронесся рокот.

– Кто это? Царица, укажи! – шипели навьи люди, подкрадываясь ближе к трону. От них веяло безумием.

Мара брезгливо повела плечом.

Тени умерших легко оттеснили их назад, заставив не пересекать границы миров.

Царица подала знак, и в тронную залу ввели троих: Могиня спокойно вышагивала первой, за ней, оглядываясь, выискивая кого-то взглядом в толпе, – Велимудр. Опустившая голову Ирмина, спотыкаясь, шла последней: ни жива, ни мертва, ни тень, ни человек – плотное облако, источавшее черный дым.

Все трое замерли напротив царицы.

– Что скажете?

Могиня косо взглянула на Велимудра: тот, кажется, ничего не слышал. Он уставился в одну точку, пристально разглядывая кого-то в толпе. Ирмина под взглядом Маары сжалась еще больше.

– Ну что, – начала Могиня, – коли никто сказать ничего не желает, то я начну. – Она деликатно кашлянула. – Я пришла в твое царство с миром, без всякого злого помысла. Я пришла вызволять своих внучек, оказавшихся у тебя не по своей воле. Преступление то али нет – тебе решать. Только внучек моих отпусти, у них еще жизнь долгая, им еще расти и расти. Коли надо, меня возьми, я противиться не стану, у тебя останусь, хоть в тюрьме, хоть в заточении. Как велишь.

Царица привстала:

– Зачем врата отворили? Говори!

Могиня спокойно расправила плечи:

– На вратах твоих, царица, охранного знака не начертано – неужто дочь отца своего наведывать не может? Пришла Енисея к Велимудру. Что ж? Неужто и друзей она с собой привести не вправе? Помнится, раньше ты, царица, не была такой затворницей.

– Молчи, дура! – оборвала ее Мара.

Могиня смолкла. От греха подальше. Царица между тем перевела взгляд на Велимудра.

– А ты, волхв, – бросила она зло, – что ты скажешь мне в свое оправдание? Как мог ты обмануть меня?

Старик потупил взор.

– Матушка-царица, и в мыслях такого не было! Дочка на обучении была, вот и Могиня подтвердит, что училась моя кровинушка в Аркаиме, у волхвов лучших.

– Зачем же ты сказал, что мертва она? – мстительно прищурилась Мара.

Велимудр шумно выдохнул.

– Как можно, царица! – воскликнул он в сердцах. – Тот раз я сказал тебе лишь, что нет ее с нами. Так то правда была.

Мара прищурилась, усмехнулась:

– То есть сама виновата?.. Хм… Что ж, ловко. А про копьё мое откуда проведали?

В зале стало так тихо, что было слышно шептание ветра под сводами. Могиня протестующе вскинула руки:

– Это ты нас уволь, царица! Легенды о нем ходят в нашем мире, то не скрою, но ничего точно мы не ведаем. Девочке, знакомице нашей новой, о нем Каменные люди сказали, что живут на островах дальних. Уж что за люди, что за острова – то не ведаю: как слыха́ла от девочки, так и тебе, царица, говорю.

Мара встала, в гробовой тишине по залу пронесся мягкий шелест ее жемчугов и дорогой парчи.

Медленно, растягивая каждое движение, спустилась она с пьедестала, на котором был установлен трон. Могиню, Велимудра и Ирмину обдало ледяным дыханием. Ирмина, и так державшаяся за спинами сестры и волхва, замерла.

Мара остановилась прямо напротив нее: величественная, беспощадная, ледяная.

– Что скажешь ты? – тихо спросила она у ведьмы. – Как проведала ты про тайну людей Каменных?

Ирмина вздрогнула, как от пощечины.

– Госпожа, я не… – пролепетала.

Лихорадочно соображала: говорить ли о сделке с Тенью, нашедшей ее там, в нижних пределах навьего мира? Сказать – навлечь на себя гнев неведомого врага. Промолчать – быть растерзанной духами черного морока.

«Молчи», – прошелестело в голове.

– Говори! – рявкнула Мара так, что из-под сводчатого потолка мелким дождем осыпалась роса.

Ирмина опустила голову. На нее стало жалко смотреть. Черные волосы, тяжелыми маслянистыми прядями ниспадая почти до земли, закрывали лицо, плечи и руки. Тонкое, разорванное во многих местах черное шелковое платье не давало ни тепла, ни уюта. То ли человек, то ли тень. Ирмина вздрагивала от каждого звука, с опаской поглядывая на духов черного морока, грозно охранявших зал. От былой гордыни не осталось и следа.

Не дождавшись ответа, Мара вскинула голову.

– Ну что ж, – холодно проговорила она, – коли ты не желаешь ничего говорить, думаю, умельцы Вия тебя разговорят.

Ирмина ахнула и бросилась в ноги царицы.

– Пощади! Прошу тебя, пощади! – кричала ведьма с надрывом, но черные руки палачей уже тянулись к ней, хватая за длинные волосы и скручивая руки. – Я не виновата… Это…

Мара с презрением отшвырнула ее ногой, прошипела:

– Ишь ты! О пощаде заговорила… Не виновата она.

Черные духи нависли над Ирминой и, подхватив с пола, поволокли прочь. Женщина с неистовой силой отбивалась.

– Это не я! Это Тень! – Голос сорвался на визг.

Ее оглушительные вопли черной ртутью рассыпались о каменные плиты. Она цеплялась за каждый выступ, каждую неровность или стык в полу. Над головами волнами разливался плач Ирмины.

В кровь она разбила голые колени о плиты, но все равно палачи тянули ее все дальше и дальше, предвкушая предстоящее развлечение.

Мара смотрела на происходящее исподлобья, презрительно скривив губы. И вдруг:

– Не смей! – звонко разнеслось над толпой.

И тут же легкий свист ворвался в зал суда. Что-то серебристое рассекло воздух, пролетело над головами придворных зевак, разорвав черное одеяние духа, державшего Ирмину.

Духи черного морока, яростно взвизгнув, отпрянули и отбросили в сторону свою жертву. Ирмина поспешно отползла к стене и исчезла за нефритовой колонной. Синеватое в тусклом свете тронной залы лезвие, подобно бумерангу, описав крутую дугу, вернулось туда, откуда было запущено.

По залу пробежала волна удивления. Могиня с ужасом и нескрываемым отвращением наблюдала за сестрой, но, почувствовав вдруг необъяснимую тревогу, резко повернулась и увидела голубоватый свет в глубине зала.

– Енисея! – ахнула она.

При этом Велимудр, побледнев, схватился за сердце.

В легком золотистом облаке неспешно проявлялись фигуры: две мальчишеские, с оружием наизготовку, а над их чуть согнутыми, готовыми к атаке фигурами возвышалась натянутая, словно струна, девичья фигурка. Рядом с ней, почти одного роста, – две светловолосые девочки: одна в длинном прямом платье, с вышитым воротом и рукавами, и длинной косой, перевязанной яркой синей лентой, другая в узких брюках и мальчишеского кроя рубахе. Чуть поодаль от них, с любопытством озираясь, – темноволосая девочка, младше других на вид, с короткими лохматыми косичками, смуглая и широколицая.

Золотистое облако неторопливо таяло, пропуская в зал тепло и чуточку света.

– Кто-то что-то сказал? – Мара холодно уставилась на группу подростков.

– Не смей ее трогать! – отчетливо повторила Катя в зловещей тишине.

Мара, прищурившись, мгновение ее разглядывала. Их взгляды встретились: искрящийся лед и серо-голубое море. Катя с трудом выравнивала дыхание, пытаясь обуздать страх. Понимание, что она сейчас идет против самой могущественной богини древнего мира, да еще и в присутствии ее подданных, да на ее территории, лишало ее всякой решимости… От страха у нее перехватило дыхание.

Одна надежда грела – возможность в любой момент сбежать в храм Доли. Если, конечно, этот фокус пройдет во второй раз.

– Не смей трогать Ирмину, она имеет право на честный суд, – проговорила Катя, из последних сил надеясь, что поступает правильно.

Души умерших согласно закивали, кто-то даже прошелестел:

– Девочка права, любой имеет право на честный суд.

Катя, воодушевившись, добавила:

– Мы принесли тебе то, что ты обронила в нашем мире, то, что искала в нем эта ведьма. На, возьми его.

Она кивнула стоявшей рядом с ней Енисее, та раскрыла ладони. На них, величественно поблескивая, покоился каменный ритуальный кинжал с сильно изогнутым лезвием. Оно искрилось в полумраке, темные блики играли на затейливых завитках гравировки. Черные письмена на гладко отполированной поверхности мерцали таинственно. Кинжал приобрел необыкновенную яркость, словно осветившись изнутри, и медленно растаял в руках Енисеи. В то же мгновение он проявился на открытой ладони царицы ночи.

Мара аккуратно взяла копьё в руки. Удовлетворенно хмыкнула. Небрежно взглянув на Катю и ее друзей, коротко приказала:

– Уничтожить!

Матово-черное море духов всколыхнулось и, взвившись к сводчатому потолку, острым клином бросилось на них. С глухими хлопками из зала спешно исчезали многочисленные колдуны и маги. Тени умерших стремительно таяли, не желая становиться свидетелями жестокой расправы. Но были среди них и те, что встали стеной на пути духов.

Со змеиным шипением духи отпрянули на миг, рассыпались по каменным плитам поземкой, но взмыли к потолку и свились в новый клубок. Они яростно обрушились на ребят сверху, из-под потолка.

Катя и ее друзья не шелохнулись. Каждый раз, когда черная лавина падала, над их головами появлялся ярко-голубой купол, который защищал их от черного морока.

Все новые и новые духи прибывали в тронный зал, просачивались сквозь нефритовые плиты, проступали из-за колонн. Угольная волна набирала силу.

С каждым новым ударом сиявший над головами подростков купол вздрагивал все громче, а сами они переглядывались все тревожнее. Местами по его прозрачной поверхности пролегли косые трещины. Кое-где голубая сфера с гулом разрывалась, пропуская внутрь тонкие струйки черного пепла. Он безжизненной пылью оседал на одежды людей.

Олеб, Истр и Енисея, переглянувшись, приготовились к схватке. Аякчаана, зажав уши, с визгом упала на колени и, съежившись, замерла, то и дело испуганно поглядывая на потолок.

Катя, все это время державшая посох Велеса перед собой, крепче взяла его в руки. Под защитным куполом их волшба работала отлично. Что случится, когда он падет, никто не знал.

Но в случае чего у них с собой есть и секретное оружие.

Ярослава достала из-за рукава узелок с золотым песком, отогнула уголок и высыпала из него на ладонь пригоршню. Посмотрела наверх, примеряясь. Словно черные вороны, кружили над ними духи, то опускаясь низко и шелестя темными одеждами, то взмывая вверх.

Купол гудел, серебрился… и со звоном растаял. Черное море, взревев, ринулось на них.

– К бою! – крикнул Олеб.

В плотной мгле, окутавшей подростков, мелькала голубоватая сталь их мечей. Истр, Олеб и Енисея едва успевали отражать удары – духи падали на них, дразнили, выматывая и заставляя нервничать. Катя, вооружившись своим посохом, размахивала им, отбрасывая черных духов одного за другим.

Ярослава, не выпуская из виду Аякчаану, временами подкидывала в воздух золотую пыль, от которой духи с визгом разлетались врассыпную. Аякчаана, все так же сидя на коленках, суматошно собирала с каменных плит и подбрасывала в приближающихся духов крупицы золотой пыльцы, выскользнувшие из рук Ярославы. Духи, повизгивая, отпрыгивали в сторону.

– И о чем мы только думали? – отрывисто спросил Истр, уставая раздавать удары налево и направо. – Надо было сразу хватать Могиню и Велимудра и тика́ть отсюда.

К ним как раз прорывались Велимудр и Могиня, разбрасывая светозары и молнии, от которых черные духи с шипением разлетались в стороны. Катя с удивлением заметила, что рядом с ними, плечом к плечу, отбрасывая духов прочь, в схватке участвовали десять молодых мужчин, схожих лицом и повадками с Велимудром.

– Это же братья мои! – оглянувшись на них, воскликнула Енисея.

Катя тоже видела их.

Енисея радостно улыбнулась, шумно выдохнула и тут же пропустила удар – рука потемнела от соприкосновения с черным мороком, безвольно повисла, не в силах больше держать рукоять меча.

Девушка быстро взяла меч в другую руку и продолжила борьбу.

– Катя! – крикнула подруге Енисея. – Нас так надолго не хватит, надобно торопиться!

Катя коротко кивнула и тайком покосилась на еще одно существо, что изо всех сил пыталось им помочь, а сейчас металось у стены, выглядывая из-за груды черных тел злобных духов. Она посмотрела на него внимательнее. Сердце колотилось, ноздри хватали воздух.

Духи в это время собрались в один гигантский кулак, готовый обрушиться на них в любую минуту.

Ярослава рядом выдохнула.

Существо у стены – не тень и не человек – бросилось к ним и, перехватив отброшенный духом светозар, снова запустило его в черную колышущуюся навью толпу. И еще раз, и еще, молча подхватывая искрящиеся, как шаровые молнии, солнечные огни и упрямо загораживая собой Катю.

Это был Антон. Плотный сгусток, источающий туман.

Но вот черный дух подкрался к нему и завис совсем рядом. Катя успела отбросить его к стене, выпустив из посоха ярко-синий луч. Существо обернулось, улыбнулось лукаво и церемонно поклонилось наподобие средневекового рыцаря.

Сердце у Кати рухнуло вниз.

Антон всего на мгновенье отвлекся, и тут мерзкий дух, мелькнув перед его лицом, вошел в его грудь, будто в масло. Прошил насквозь.

– Антон! – в ужасе выдохнула Катя, шагнув к нему ближе.

В следующее мгновенье Антон осел, будто растворяясь в распахнувшейся за его спиной тьме.

– Берегись! – Неистовый, заглушающий все прочие звуки крик заставил замереть и духов черного морока, и подростков.

А из-за черных нефритовых колонн метнулась огненная лента. Рассекла напряженный воздух, разрослась, раскручиваясь огненным лассо под куполом. С утробным стоном набрала обороты, а вместе с тем и силу, и яркость. Повинуясь чьей-то невидимой руке, лента метнулась к нависшим над ребятами жутким черным силуэтам и, резко затерявшись в их толпе, принялась рассекать духов надвое.

Словно испуганные кошки, духи бросились по нефритовым стенам ввысь, теряясь где-то в сводах. Оставшаяся часть, будто озверев, неистово взвыла и обрушилась на головы подростков.

– Кажись… помирать… сегодня-таки… придется, – с трудом выговаривая слова, обронил измученный борьбой Истр.

Олеб хотел пристыдить друга, да, подумав, согласился с ним.

Он слышал, как рядом с ним сражается Енисея, покосился на ее раскрасневшееся лицо: девушка, плотно сомкнув губы, крошила черные силуэты, те опадали к ее ногам угольной пылью.

– Убейте же их! – крикнула Мара: все это время она с раздражением наблюдала за стычкой.

Ярослава бросила взгляд на пол и обмерла. Между каменных плит просачивалась густая, словно ртуть, субстанция. Живая, она вздыбливалась, пульсировала и, поднимаясь, собиралась в некое подобие человека.

– Нараат, – одновременно прошептали Ярослава и Истр, вспоминая жуткое создание, слугу ночи, которого вызвали из бездны англяне во время недавней игры в Шорохи. От одного вида на густую бурлящую жижу пробирало до костей.

Могиня и Велимудр наконец достигли ребят.

– Бегите! – кричал им все тот же голос из-за колонн.

– Ирмина, – прошептала ошеломленная Могиня.

Но воспользоваться советом сестры уже не могла – Нараат бросился на нее подобно голодному зверю, обхватил сзади за плечи и потянул к себе. Могиня бросала в него – туда, где должно было быть лицо жуткого создания, – всполохи темного морока, серые языки трепетали под ее пальцами. Нараат уворачивался от них, смыкая на горле Могини склизкие пальцы.

– Вы никуда не уйдете отсюда, – заливалась Мара злорадным хохотом, – вы теперь все здесь сгинете!

Посох в руках Кати дернулся, словно собирался убежать, – девочка крепче перехватила его, и он замер.

Разрывая плотное покрывало окружившей подростков ночи, откуда-то сверху заструился мягкий голубоватый свет. Скользнув по маслянисто-черным бокам Нараата, ужалил его. Тот в одно мгновение сжался и растекся грязной лужицей у ног Могини. Женщина, упершись руками в колени, тяжело дышала. Ее подхватил Велимудр, отвел дальше от того, что осталось от Нараата.

– Ну, полноте, Мара, – донеслось из глубины посоха. Приятный мелодичный женский голос.

Ребята переглянулись. Тяжело дыша, Енисея опустила меч, оперлась на него, стараясь использовать возникшую передышку, чтобы восстановить силы. Ее примеру последовали Олеб и Истр.

– Неужто Берендей что придумал? – шепотом спросила Ярушка, наклонившись к Катиному уху.

Та только пожала плечами. Самой бы хотелось знать, что происходит.

Голос, лившийся из посоха, продолжал:

– Почто ты гостей своих неволишь? Почто закон нарушаешь?

В тонком лунном свете, исходившем из посоха, словно в проекторе, появилась стройная женская фигура, источавшая тепло и ароматы весны. Осторожно ступая по тонкому лучу, неторопливо спустилась по нему, замерла у основания трона.

Катя застыла.

– Мама?

Женщина оглянулась и подмигнула ей.

Глава 26

Макошь

– Какие нежданные гости! – воскликнула Мара. – Такое впечатление, что у меня не неприступный дворец, а проходной двор какой-то! То дети прибегают, то их бешеные родственнички. Теперь вот и ты, царица, пожаловала. Зачем, кстати?

Мирослава улыбнулась:

– И я рада тебя видеть.

Мара с шумом опустилась на трон. Нежно-голубой кинжал бережно положила себе на колени. Залюбовалась темными бликами на каменном ноже.

Черные духи, зависшие было над ребятами, Могиней и Велимудром, постепенно осели, расступившись. Медленно отошли к колоннам, растворившись в их нефритовой черноте.

– Ну, полно тебе дуться, – снова примирительно улыбнулась Мирослава. – Я к тебе, собственно говоря, по делу.

Мара фыркнула, закатила глаза. Жемчужно-белый наряд покрылся прозрачной пеленой серебра, по вороту появилась мягкая опушка.

– Кто бы сомневался, – пробормотала, нахмурившись. Однако, взглянув на Макошь, язвительно добавила: – Я вся внимание.

Мирослава, источавшая мягкое и теплое сияние, подхватила лившийся из посоха луч, словно кисею, и подбросила в воздухе. В одно мгновение сияние приобрело плотность, став осязаемым полупрозрачным креслом. А в следующую секунду оно стало плотнее, превратившись в настоящий трон. Неспешно опустившись на него, Мирослава расправила складки роскошного жемчужно-белого платья.

Мара поежилась.

– Да нет, Мара, – спокойно проговорила Макошь, – это я вся внимание, это я тебя слушаю.

Мара замерла. Ее светлые глаза, то холоднонадменные, то гневно искрящиеся, светились любопытством. Легкая улыбка скользнула по ее губам, на миг оживив лицо, сделав его привлекательным.

Она чуть подалась вперед, приглядываясь к Мирославе.

– Я вот все думаю, царица, здорова ли ты, – поинтересовалась она, – на вид ты как-то бледна. Вот и глупости говоришь… Так здорова ли ты, голубушка?

Макошь всплеснула руками:

– Да, воистину, ты добра и великодушна, так интересуешься мной. Право слово, тронута. – Катя и ребята, замершие за ее троном, переглянулись. – Твоими молитвами я здорова, царица.

Макошь замолчала. Игривая улыбка медленно таяла на ее лице, глаза приобрели жесткость, а в голосе появились металлические нотки, от которых даже у Кати пробежали мурашки по спине.

– Да только не надоело ли тебе, царица, дурака валять? – поинтересовалась Макошь. – Негоже тебе примерять на себя шутовской наряд.

– С тебя пример беру, – в том же тоне парировала Мара. Она распрямила плечи, гордо вскинула голову: – Чего явилась, сказывай!

Мирослава рассеянно постучала пальцами по резному подлокотнику, выбив из него сноп ярко-синих искр.

– Ты созвала судилище, я и явилась… – сдержанно отозвалась она.

Катя взглянула на Ярушку. Васильково-синие глаза подруги горели, на щеках алел румянец. Она словно губка впитывала каждое движение, каждый взгляд Макоши; приоткрыв рот, следила за каждым ее движением.

Мара откинулась на спинку трона. Посмотрела холодно на притихших подростков.

– Созвала, – кивнула она, сверкнув глазами. – Право имею.

– …А еще расправу учинить решила без суда и следствия. – Голос Мирославы стал тише и жестче одновременно.

– Не пойму, тебе-то какое до того дело? – Мара поморщилась, погладила лежавший на коленях клинок.

– А такое, – громоподобно разразилась Макошь, – что под твое судилище незаконное подпала моя кровь и моя плоть.

Мара отмахнулась:

– Твою дочь я давно отпустила. Я думала, она уже на пути домой. Ан нет, сама ко мне в гости пожаловала, да еще и друзей притащила. Шум тут у меня подняли… Прислужников моих побеспокоили. По покоям моим шастали… Тревожусь, не украли ли чего, кроме ножика вот этого…

Катя вспыхнула:

– Да как ты смеешь!

– Ничего мы не трогали, – отчетливо проговорил Истр, – а нож ты сама непонятно где обронила, царица.

Мара даже бровью не повела, будто и не услышала его, и продолжила язвительно:

– …Так что кровинушку твою никто не обижает.

Мара выглядела очень довольной собой: удачно получилось, в самом деле, что эта глупая девчонка сбежала из подвала. Сейчас бы конфуз вышел: мамаша за ней явилась, а та в подвале замерзла.

Мирослава устало вздохнула, расправила еще раз складки платья и медленно поднялась. Трон в одно мгновение снова приобрел прозрачность, растаяв в лунном сиянии, сопровождавшем царицу.

– Ну, раз все так хорошо разрешилось, – проговорила Макошь, – тогда на том и порешим, родных своих я забираю.

Бело-голубые лучи, исходившие из Катиного посоха, гигантскими щупальцами взмыли к сводчатому потолку, подхватив Катю, Аякчаану, Могиню, Ярославу, Енисею с отцом и Олеба с Истром. Один луч скользнул над головами Теней, выхватив из-за колонны Ирмину, подбросил ее и стал также затягивать внутрь посоха, как в огромный портал.

– Стой! – завопила вдруг Мара. Макошь остановилась, полуобернувшись к ней. – Ты сказала, что забираешь дочь, и я не была против, но все эти люди должны остаться! Особенно она. – Царица ткнула пальцем в Ирмину. – Она преступница!

Мирослава мельком взглянула на ведьму:

– К моей дочери и ее друзьям у тебя вопросов нет? Надеюсь, ты понимаешь, что в Кате, Ярославе и Могине течет моя кровь, а значит, они не могут остаться у тебя. Остальные тоже уйдут – они поступили в соответствии с Законом. Они ведь вернули тебе то, что ты искала? Копьё у тебя? – Мара медленно кивнула в ответ, дотронувшись еще раз до мутноголубого каменного лезвия. – Что насчет ведьмы Ирмины, она нарушила законы рода, родом будет и судима, и наказана. Таков Закон. Или ты забыла, царица?

– Каким родом? – не поняла Мара.

Мирослава смотрела строго.

– Моим родом. В ведьме Ирмине тоже течет моя кровь. Закон велит ее забрать, чтобы предать суду. Тебе придется подчиниться, Мара. Я и так иду навстречу тебе и закрываю глаза, что в мире людей ты «забываешь» такие опасные вещицы, как копьё.

У Мары округлились глаза, рот приоткрылся от растерянности и смятения.

– Ты оправдываться меня заставляешь?! Оно потерялось в день Большого перехода…

Она замолчала, не зная, что еще возразить. Макошь кивнула:

– Значит, договорились…

Голос Мирославы вновь стал холодно-металлическим, а пространство тронного зала наполнилось электрическим гулом. Взмахнув руками, она в одно мгновение скрутила длинные лунно-белые щупальца, удерживавшие Ирмину, Могиню, Велимудра и ребят, нити с шумом втянулись внутрь посоха, увлекая за собой всю компанию.

Десять полупрозрачных Теней, могучих и прекрасных, подались вперед, взмахнули руками на прощание. Велимудр до последней секунды не спускал глаз с сыновей.

– Простите, дети мои, что не смог защитить вас! Не уберег, – стонал он.

Тени, подлетев к нему, прошептали:

– Прости, что оставили тебя, отче…

Катя, исчезая из тронной залы, тоже искала глазами Антона – что стало с ним? Догадка… Нет, призрак надежды и невероятная возможность, стечение обстоятельств. Антон был неподвластен Маре и потому пришел на помощь. Он отличался от сыновей Велимудра. Он упоминал, что все еще испытывает боль и не может спуститься в те слои навьего мира, в которых обитают души усопших.

До нее донеся чей-то плач и горестные слова: «Сын неделями дома не появляется, не знаю даже, чем живет. А сейчас и вовсе пропал. Помоги, Милостивая! Упроси Господа вернуть мне сына…»

Мольба, волей случая оказавшаяся в ее, Катиных, руках. Голос блуждал между колонн, словно искал выхода. Катя поняла, что это голос женщины по имени Магда (Антон ей рассказал, что так зовут его маму), представила ее светлые глаза (отчего-то ей казалось, что у нее непременно должны быть именно светлые, чуть удивленные глаза) и большие солнечные часы рядом с ней, доверху наполненные золотым песком.

Она не может возвращать к жизни усопших, но, если Антон все-таки жив, она исполнит мольбу его матери и вернет его. Во имя того, как он сейчас сражался за них.

Золотые лучи, окутавшие Катю, согрели ее, почти забрав чувство обиды и горечь.

А самая младшая из присутствующих, Аякчаана, даже исчезая вслед за Катей, с сожалением смотрела на заветное копьё, лежавшее на белоснежном бархате Мариного платья, с замиранием сердца представляя, что будет, если она навсегда застрянет в этом странном мире. Мире, в котором ей не место.

Золотые лучи, собравшись в упругую спираль, с гулом втянулись внутрь посоха.

В последнем его луче растаяла и сама Мирослава.

– Волхва оставь! – крикнула ей вдогонку Мара, но та ее уже не слышала.

Царица ночи в сердцах порывисто встала и всплеснула руками.

Кинжал, покоившийся на ее коленях, полыхнул ярким, бело-лунным узором, заискрился, ловя каменным лезвием исчезающий свет посоха, соскользнул с колен и, не долетев до пола, растаял в воздухе.

* * *

– Вы умом тронулись? – не унималась царица Макошь.

Солнце яркими лучами освещало просторное помещение, в котором они все вместе оказались по возвращении из тронного зала Мары.

Изумрудно-зеленые ковры со сложным и ярким узором украшали стены и пол. Через огромное круглое окно виднелась утопающая в зелени равнина, а за ней – поблескивающая лазурью река, уносившая свои воды за горизонт. Легкие облака в небе, словно тонкая фата невесты, бросали невесомые тени на долину.

Ребята, Могиня, волхв Велимудр стояли перед ней, виновато опустив глаза и разглядывая диковинный орнамент на круглом шелковом ковре: медленно, повинуясь солнечному свету, лившемуся из окна, на нем расцветал бутон сказочного цветка. Перламутровые лепестки с нежно-персиковыми прожилками, острые «хвостики» на концах. Капли росы в углублениях. Стебель вился по центральной части ковра, укладывался затейливым узором. Ярослава и Катя тайком переглянулись. Ярушка изогнула бровь и указала взглядом на распускающийся у них на глазах бутон.

За их спинами, заложив руки за спину, прохаживался Берендей. Мирослава глянула на него, встала напротив:

– Тебя, кстати, это тоже касается!

Берендей застыл, нарочито обиженно вытаращил глаза:

– Меня? Кто бы вам сказал, где Доля, если б не я?

Мирослава смотрела сердито:

– Ты виноват в первую очередь! – Она выставила вперед указательный палец. – Ты как мог допустить их возвращение к Маре?

Парень нахмурился.

– Как будто я что-то мог сделать? – пробурчал он, встав рядом с Катей.

Та радостно смотрела на маму.

Ей очень шло длинное платье из белоснежной парчи простого прямого кроя. Золотистые волосы были убраны в сложную прическу. В ушах поблескивали крупные жемчужины.

Настоящая царица.

Кажется, все это время Катя не верила, что ее мама на самом деле не обычный человек. Магия и волшба, с которой она сталкивалась последние дни, древние проклятия и артефакты, оживающие ножи и говорящие камни, Сила и новые знания, с нею связанные, казались ей сном, игрой. Реальность происходящего осознавалась только сейчас: когда до матери, облаченной в царское платье, – руку протянуть, когда за окном – невиданный пейзаж, а ковер под ногами расцветает узорами, будто живой.

И вместе с реальностью происходящего неотвратимо наваливалось понимание, что никогда уже не будет тихих вечеров с мамой, ароматного чая на крохотной кухне в Красноярске, болтовни ни о чем. Все, к чему она привыкла, растаяло как мираж. Как предрассветный туман – так, кажется, говорила Могиня. Исчезло в одночасье и не вернется никогда.

Хоть и давно поняла это Катя Мирошкина, но сполна почувствовала это только что. Вот прямо сейчас.

Гнев царей так же опасен, как гнев богов. Тем более когда речь идет об одном и том же лице. Катя втянула шею под пристальным взглядом матери, подавила тяжелый вздох, отвела глаза.

Ярушка, красная от волнения, низко опустила голову и, закусив губу, виновато слушала упреки царицы. Временами она глубоко вздыхала, поглядывая на бабушку.

Могиня согласно кивала. Будто это она их всех ругает, а Мирослава лишь озвучивает ее мысли.

Олеб и Енисея одинаково хмурились, поглядывая то на почтительно замершего Велимудра, то на царицу. Енисея оправила пояс, погладила тайком рукоять меча.

Аякчаана с любопытством и восхищением поглядывала то на Мирославу, то на ребят. Катя с завистью подумала: «Вот уж для кого происходящее – только красочное приключение!»

Многочисленные перемещения во времени и в пространстве окончательно запутали внучку шамана, но Аякчаана помнила о своем главном желании и прикидывала, как попросить эту красивую, царственно нарядную женщину вернуть ее домой в обход требования Каменных людей. Внучка шамана уже поняла, что копьём она никогда не завладеет. А как возвращаться без древнего артефакта – неясно. Девочка тяжело вздохнула.

Истр, в отличие от остальных, не особо мучился угрызениями совести, все больше поглядывая по сторонам, то и дело подмечая удивительные чудеса в покоях Макоши. Расцветающий живыми цветами ковер, конечно, он заметил в первую очередь. Обратил внимание и на узоры на стенах, которые сами собой то и дело менялись. Увидел, что в углах кабинета, вторя настроению царицы, собирались плотные серые тени, клубились туманом. Каждый раз, когда такое случалось, он исподтишка дергал за рукав то Олеба, то Ярославу, стоявших рядом с ним, и, интенсивно двигая бровями, указывал направление, в котором смотреть.

Конечно, его жесты не остались незамеченными. Макошь остановилась прямо напротив него, сурово сдвинув брови:

– Вы, как я погляжу, все забавляетесь, сударь.

Истр покраснел как мак, даже уши стали пунцовокрасными, он поперхнулся и низко опустил голову, спрятав смятение.

Царица подошла к большому дубовому столу, стоявшему у окна, устало опустилась в высокое кресло, откинулась на спинку, подперев щеку.

– Не знаю я прямо, что с вами делать, – вздохнула она.

Катя, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, решила принять удар на себя.

– Мам, мы были очень осторожны, правда, – начала она. Мирослава закатила глаза к потолку. – Нас Берендей проинструктировал… – Она почувствовала легкий тычок в спину и сообразила, что выдала кое-кого. – В смысле, мы все продумали… Понимаешь, мы знали, что бабушка Могиня и папа Енисеи пришли к Маре нас выручать. Они ж не знали, что мы оттуда как раз только что сбежали. Когда мы обнаружили, что копьё все это время было у нас, мы и придумали, что вернем ей его и вызволим всех. Но Мара сжульничала: копьё приняла, а нас всех убить велела.

– О чем я их и предупреждал, – кивнул Берендей.

– Да, поэтому снабдил нас своим оружием и золотым песком.

– Откуда взял, кстати? – поинтересовалась Макошь. – Меч, спрашиваю, откуда?

Берендей моргнул и сделал вид, что не слышит вопроса. Мирослава с подозрением на него посмотрела, догадалась:

– Из арсенала царского, верно? Ох, Берендей… По острию Велесова гнева ходишь… Доложу ему все, так и знай.

Катя снова продолжила:

– Берендей показал нам, как вернуться в тронный зал. – Катя посмотрела на друзей в поисках поддержки. Те охотно закивали. – А когда мы там оказались, Мара на пытку Ирмину отдавала. – Катя опустила глаза. – Она хоть и много чего плохого сделала, но нельзя же вот так с живым человеком… Она ведь живая в навье царство попала, мам…

Мирослава вскинула голову:

– Кстати, где она?

Из темноты в углу кабинета медленно вышла Ирмина. Былая красота и молодость таяли на глазах, руки и тело покрывались морщинами, дряблели, а на щеках появлялись струпья, как от ожогов. Гладкие волосы, чернее воронова крыла, истончились и поседели и торчали теперь в разные стороны безжизненной паклей. Пожелтевшие ногти цеплялись за лохмотья полуистлевшего шелка. Макошь повелительно махнула ей рукой:

– Подойди ближе.

Та подчинилась.

– Ты подговорила Каменных людей вызвать внучку шамана?

Ирмина замялась. Сглотнув, выдохнула:

– Я…

– Что хотела ты?

– Вернуть себе жизнь. Молодость. Силу. Эти истуканы призвали девочку, внучку шамана. Решила заставить Катю вернуться в Тавду и принести посох и копьё. Хотела и сестре отомстить, и силу вернуть, и жизнь себе. По оставленной метке – платку моему – привели ко мне Аякчаану. Говорили, принесет копьё…

– Так копьё у Енисеи было! – встряла Катя и тут же осеклась под материнским взглядом.

Ирмина кивнула:

– Истуканы… Они и есть истуканы.

Макошь нахмурилась:

– Откуда узнала о копье? Что у Каменных людей оно – кто поведал тебе?

Ирмина запнулась, огляделась воровато. Макошь поняла, что юлит ведьма, предупредила:

– Говори честно, на волосок ты от гнева моего. Ты дочь мою едва не убила, силу едва не украла ее… Верну Маре, коли молчать будешь! Откуда о копье узнала, как из навьего царства выбралась?!

Ирмина прикрыла глаза, вспоминая тот день, когда все началось… или продолжилось.

– Тень подсказала. – Она вызвала в памяти странное, жутковатое создание, исчадие самых нижних слоев навьего мира, в который она провалилась, пытаясь выбраться. – Но копья у Каменных людей не оказалось…

– Что за тень? Усопший? Дух черного морока? Кто?

Ирмина подняла на нее взгляд:

– Сам черный морок. – Она увидела страх и удивление, мелькнувшее в глазах царицы. Кивнула. – Он предстал предо мной тенью черной, соблазнил речами сладкими. Отомстить сестре, силу вернуть и жизнь. Он помог из навьего мира вернуться в мир людей. И тело дал на три дня.

Мирослава удивилась:

– Черный морок сказал, что копьё у Каменных людей? И отправил тебя к ним?

– Да, велел забрать его у них, сказал, что, если ошибусь и буду схвачена Марой и навьей стражей, меня не жалко.

Могиня, слушая сестру, простонала:

– Зачем ты это сделала?

Ирмина сердито посмотрела на нее:

– Только взгляни на меня. Я истлела живьем. Морок обещал, что копьё вернет мне здоровье, посох проложил бы путь в мир людей, в котором – я уже знаю – могла бы жить в богатстве и достатке. Я смогла вернуться из навьего мира, потребовала у Кигиляхов копьё. А они уперлись, что передадут с девочкой. Тогда и я задумала решить все одним махом. Велела истуканам девочку с копьём привести ко мне, для верности запечатала проходы и для нее, и для Кати. Подговорила джунгарского хана напасть на Тавду в тот момент, когда Могиня с внучкой явятся в город после победы надо мной в подвалах Александрии. – Она посмотрела на сестру. – Хотела, чтобы ты помучилась, наблюдая, как угасает твоя внучка, кинжал на смерть заговорила, да промахнулась, Катю ранила. Радовалась еще, что тебе вдвойне достанется. Да только насладиться победой не успела – была схвачена навьей стражей и отправлена на суд Мары.

– Ох и дрянь же ты, – в сердцах проговорила Могиня, отвернувшись.

– За то и поплатилась. Я была обманута черным мороком, – прошептала она. – Он обещал мне безграничную власть, а забрал все. Молодость, здоровье, красоту, мое время… Жизнь. Я хотела вернуть отнятое. – Ирмина выдохнула. – Когда я узнала, что есть такой народ, Каменные люди, который может мне даровать свободу, свободу от обета, данного черному мороку, я вцепилась в эту надежду. Когда я узнала о копье судьбы – главном сокровище царицы Мары, вещице своевольной, не подчиняющейся никому, но хранителями которой являются Каменные люди, – я бросилась исполнять желание черного морока. Кигиляхи навечно связаны с островом, который медленно разрушается. Вот тогда я и внушила им, что их может освободить это копьё, может разорвать связь с островом. – Она кивнула на Аякчаану. – Я смогла поместить внучку шамана в тот момент, когда твоя дочь оказалась в переходе по пути домой. Остальное уже вы знаете…

Катя, опасливо оглядываясь на ведьму, достала из-за рукава каменный клинок. Серебристый узор сверкнул бликом солнечного света и будто вздохнул. Катя виновато посмотрела на Мирославу:

– Копьё почему-то появилось в моих руках сразу, как только мы исчезли из тронного зала.

– Значит, не захотело больше служить Маре, – догадался Берендей.

Катя осторожно шагнула вперед и положила кинжал на стол рядом с матерью.

Мирослава, взглянув на нож, покачала головой:

– Хорошо, что хоть показался, а не как прежде… Ведьма Ирмина, – строго проговорила царица. – Ты нарушила Закон. Ради достижения своих целей ты привлекла в мир богов живого человека, ребенка, обманула и заморочила голову Каменным людям, хранителям Путевого камня. Ты нарушила равновесие всех наших миров: мира богов, мира живых людей и мира усопших, впустив в мир людей черный морок и ранив им мою дочь. Тебе должно быть известно, что все Переходы между нашими мирами закрыты не просто так и могут быть распечатаны только особой волшбой?

Ирмина кивнула.

– А также ты не могла не знать, что Каменные люди являются стражниками царицы Мары и попытка их освобождения могла стоить жизни этой девочке и ее деду. Ведала ли это?

Ирмина опять кивнула. Последние краски молодости сошли с ее лица и тела. Перед Макошью теперь стояла сгорбленная старуха.

– Ведьма Ирмина, – царица выпрямилась, облокотилась на стол, – за все твои злодеяния ты будешь наказана. Также и за то, что едва не убила мою дочь.

Ирмина нахмурилась.

– Сначала я была ослеплена жаждой мести, царица, – проговорила она, – я хотела, чтобы Могиня страдала, потеряв все… Потом просто хотела выжить, выбраться из навьего царства, я не смогла отказаться от мечты быть молодой и богатой… Поэтому и пошла на все эти злодеяния. Это моя ошибка, царица… – Она коротко взглянула на Катю, прошелестела: – Но, поверь, для меня никто столько не делал, сколько сделала за одно мгновение твоя дочь. Я готова понести наказание, какое прикажешь.

Макошь встала, дотягиваясь до хрустальной сферы:

– Совет рода решит, какое наказание тебе назначить. – Она тронула сферу. Над ней появился светозар, блеснул сине-желтыми огнями. – Вызови стражников, пусть заберут у меня узницу. Нужно назначить слушание по ее делу.

Вокруг Ирмины образовался серебристый кокон, она стала таять на глазах, но успела прошептать:

– Спасибо, Катя Мирошкина, дочь Макоши и Велеса. Я буду тебя помнить всегда.

И исчезла без следа. Могиня с грустью глядела вслед исчезающей тени сестры.

Макошь первой прервала молчание:

– Волхв Велимудр, Енисея, каково ваше решение – желаете ли вы вернуться к своим прежним жизням?

Енисея взяла за руку Олеба:

– Мы готовы вернуться в любой мир, в котором мы нужны и в котором можем быть вместе. – Она бросила счастливый взгляд на возлюбленного, а он сильнее сжал ее руку.

– А ты, волхв, что молчишь?

– Прошу отправить нас с дочерью домой – без нас пропадет наш народ, нам надо возвращаться. Только… – Он запнулся.

Мирослава выжидающе смотрела на него.

– Ответь, царица, отчего вы нас покинули?

Мирослава встала, подошла к окну.

– Любое чадо рано или поздно вырастает, – начала она, – и его надо отпустить. Так делают птицы, отпуская своих птенцов в большой мир, так поступают звери, рыбы. – Она посмотрела в глаза старика. – Мы слишком долго были рядом с вами. Теперь пришло ваше время найти свой путь.

– А если мы ошибемся?

Мирослава улыбнулась:

– Это уже неважно, волхв. Мы всегда с вами, стоит вам подумать о нас… Даже путь, наполненный ошибками, – это путь. И вы достойно пройдете по нему… – Она взмахнула рукой. – А сейчас ступай!

– Подождите! – Это Олеб выскочил вперед. – Батюшка Велимудр дал мне поручение найти шкуру Золотой Козы, так вот она, – и он протянул волхву небольшой сверток.

Тот принял его дрогнувшей рукой, медленно развязал бечевку. В руки ему скользнула тонкая золотая ткань. Велимудр удивленно рассматривал ее. К нему бросились остальные. Даже Макошь вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть.

– Что это?

– Шкура Золотой Козы!

Макошь, рассмотрев вещицу, расхохоталась:

– Ай да леший, ай да хитрец… Сообразительный тебе зятек попался, волхв, – смеялась она от души.

Катя потрогала ткань, посмотрела на Олеба и тоже засмеялась – в руках волхва лежала роскошная поделка: из прекрасно выделанной кожи были сшиты широкие штаны-шаровары, каждый миллиметр которых оказался расшит золотыми нитями.

Работа была проделана настолько тонкая, что даже у волхва не хватило сил обвинить Олеба в жульничестве.

Старик повернулся к Олебу:

– Подарок твой, воистину, стоит целого состояния. – Он нахмурился. – Ты выполнил условия уговора, и мне придется выполнить свое – отдать за тебя мою Енисею.

Голос старика дрогнул, и прозрачная слеза медленно скатилась по морщинистой щеке. Дочь бросилась к нему на грудь:

– Батюшка!

Олеб тоже подошел ближе:

– Я знаю, что никто не сможет заменить тебе погибших сыновей. Но сейчас, перед лицом своих друзей, моей возлюбленной, перед лицом матери Макоши, я клянусь тебе, Велимудр, что буду тебе верным сыном.

Старик привлек его к себе. Прижал голову Олеба к себе и шумно выдохнул.

– Я потерял своих сыновей, боялся, что потеряю и дочь. Но вместо этого обрел и дочь, и сына. Рад, что ты станешь мне сыном, Олеб!

Енисея улыбнулась:

– А я уже боялась, не сговоритесь.

Мирослава усмехнулась:

– Ну, хвала Сварогу, все утряслось. А я уж думала, волхв, придется просить тебя о великодушии!

– Да неужто я от такого молодца откажусь! – воскликнул волхв, утирая непрошеную слезу. – Прости нас, матушка, да пора нам домой! Врата в чертоги Мары негоже оставлять без присмотра…

Енисея взяла за руку Олеба, улыбнулась друзьям, посмотрела на Аякчаану, кивнув ей:

– Внучка шамана, я рада, что встретилась с тобой. Прощай!

Все трое – она, Олеб и Велимудр – как один начали медленно таять, уносясь в тот мир и то время, из которого были выхвачены.

Мирослава обернулась к дочери, посмотрела на Ярушку:

– Прощайтесь. Ярославе и ее бабушке пора тоже возвращаться домой.

Девочки обнялись.

– Алатырь, – напомнила Катя Ярушке.

– Колечко, – кивнула в ответ та.

И, оторвавшись от подруги, Ярослава отбежала к Могине, крикнула напоследок:

– Аякчаана, удачи тебе!

– До встречи! – Катя махнула рукой, наблюдая, как тает на глазах Ярушка.

Как Могиня говорила? Утренней зорькой? Катя шмыгнула носом, уткнулась в материнское плечо и заплакала:

– Мам, все закончилось? Ты больше не отпускай меня от себя ни на шаг.

– Ну, будет, будет. Наконец-то ты дома. – Мирослава поцеловала ее в макушку и отчего-то вздохнула. – Только знакомую твою домой препроводим.

Свободной рукой она взяла в руки копьё Мары, посмотрела на внучку шамана:

– Пойдем. Твой дедушка совсем заждался тебя.

Катя чувствовала, как мама обнимала ее за плечи, и от этого становилось тепло на душе и спокойно. Только сорвавшийся с губ Мирославы тяжелый вздох вселил тревогу – неужели ее ждут еще какие-то тайны и непонятные события?..

Эпилог

В бархатистой синеве темнеющего неба тонкими искрящимися лентами скользили радужные сполохи. Они поднимались все выше, с мерным гулом рассыпаясь и собираясь вновь. И не было этой светомузыке конца или края. Заканчивался один узор, тут же начинался другой, исходивший из глубины каменных глыб.

Переливаясь золотом и пурпуром, крохотные огоньки зарождались в глубинах полуразрушенных каменных тел и неспешно покидали их. Они стремились к новой жизни и новым воплощениям. Перед тем как оторваться от своего каменного тела, огоньки на миг замирали и лишь затем стремительно рассыпались разноцветными искрами.

На берегу холодного, лениво ворчащего океана стояла группа людей. Все они как один, запрокинув головы, наблюдали за северным сиянием и растворяющимися в нем душами Каменных людей, а шаман Учур пел свою гортанную песню, танцевал ритуальный танец. Заветный клинок поблескивал в его руках, на лезвии отражались синевато-зеленые всполохи, разрезали сверкающее полотно северной ночи.

Катя много раз в Красноярске видела салют: тоже море огней, только сопровождающееся морем шума. Здесь же все было иначе.

Роскошный фейерверк огней не спеша, торжественно проплывал перед глазами. В тишине, царившей вокруг, под сонное дыхание океана, казалось, что ты сам становишься частью мира, скрытого от посторонних глаз, – мира волшебства, недоступного людям.

– Дедушка, ты завершил обряд, – донесся до Кати шепот Аякчааны, – Каменные люди покидают свои тела. Это значит, что теперь эти места лишились Силы?

– Нет, внучка, – отозвался старый шаман, – Сила никуда не уходит и никуда не приходит, она всегда с нами. И лишь мы решаем, когда и как нам ее использовать.

Он повернулся к Кате и передал ей копьё.

– Бабушка Могиня тоже так говорила, и волхв Стар, дедушка Учур, – задумчиво сказала Катя и улыбнулась.

Она вспомнила голос, что прозвучал в голове, когда Ирмина почти победила там, в чертогах Мары, голос, подаривший ей спасение, надежду и свободу. Голос, напомнивший ей, что нет на земле абсолютной силы, есть только наша воля, в добро обернуть ее или во зло. Это был голос шамана.

Они переглянулись, и их глаза встретились: черные как смоль глаза старого шамана и серо-голубые глаза девочки-богини. И Катино лицо озарилось улыбкой: теперь она знает, какова цена Силы.

* * *

В это самое время из чащи леса близ деревни Федулки, покачиваясь, вышел парень. Замер, прислонившись к дереву.

Непонимающе огляделся вокруг. Широко шагая, почти падая и не разбирая дороги, перебирался он через сугробы, чертыхаясь, медленно продвигаясь к деревне.

Синеватый вечер стремительно опускался на заснеженные улицы. В домах затопили печи, от чего воздух стал ароматно-пряным, острым. Парень глубоко вздохнул и поежился – он был одет по-летнему, грубоватая льняная рубаха на морозе задубела, встала колом.

Парень обхватил себя за плечи, ускорил шаг. Неуверенно остановился около крайнего дома. Вытянув худую шею, заглянул в окно: синеватый экран работающего телевизора подсказывал, что хозяева дома. Парень толкнул калитку, несмело шагнул внутрь. Огромный пес, лохматый и свирепый, гремя цепью и оглушительно лая, бросился на него.

– Фу! – инстинктивно прикрикнул парень, и пес, тихо зарычав, остановился. – Эй, хозяева, есть кто живой?

В доме замелькали тени. Широко распахнув дверь, на пороге появился небритый мужик, торопливо натягивая тулуп поверх вытянутой майки.

– Чего тебе? – неприветливо поинтересовался он у странного парня из леса.

– У вас телефон есть?

– Ну есть, – неохотно отозвался мужик.

– Наберите номер, пожалуйста! Сейчас продиктую… Скажите, пусть меня отсюда заберут поскорее…

Сноски

1

Амбал (разг.) – большой, очень высокий и сильный человек. Есть предание, что слово «амбал» стало нарицательным примерно в XVI–XVII веках, а изначально было именем князя остяков (устаревшее название народов северной Сибири) Амбала, человека очень высокого роста и недюжинной силы.

2

Кигиляхи, или Кисиляхи, – в Якутии «каменные люди», монументы на острове Большой Ляховский, а также в Верхоянском улусе (районе), на материковой части республики. Представляют собой гранитные горы-останцы природного происхождения, имеющие причудливую форму. Считаются священным местом, в которое раньше допускались только шаманы для проведения обрядов.

3

Тикси – самый северный город в Республике Саха (Якутия) на побережье Северного Ледовитого океана, крупный северный порт России.

4

Большой Ляховский – один из крупнейших островов в группе островов Новосибирского архипелага, открыт в 1712 году Я. Пермяковым и М. Вагиным. Названы в честь купца Ивана Ляхова, впервые упомянувшего остров в своих отчетах и занимавшегося там промыслом мамонтовой кости. На северной оконечности данного острова и расположена группа останцев (древних скал), получивших название Кигиляхи – «каменные люди».

5

Ункур (унгур) – широко распространенный тюркский термин: пещера, щель в скалах, яма, глубокая теснина, лог, провал.

6

Кюсюр – центр и единственный населенный пункт Булунского эвенкийского национального наслега (сельского поселения) в Булунском улусе.

7

Юкола по-эвенкийски: рыбу очищают, освобождают от головы и хребтовой кости, разрезают на длинные плоские пласты. На них делают надрезы в виде елочки с внутренней стороны и коптят на специальном дымокуре у огня под крытым навесом. Слегка прокопченные пласты провяливают на солнце. Теплая эвенкийская лепешка: в прохладную воду всыпать соль, соду, муку, замешать тесто. Тесто тщательно разминают, оно должно быть крутое, как для лапши. Затем раскатывают лепешку круглой формы, протыкают вилкой или острием ножа, подпыливают мукой, чтобы поверхность была сухая. Теплой золе придают плоскую круглую форму, чуть-чуть похлопывая ладонью. На нее кладут тесто, сверху покрывают теплой золой, засыпают углями.

8

Дири́нг-Юря́х – одна из древнейших стоянок (комплекс стоянок) древнего человека, датируется (различными исследователями) от 2 млн лет назад до 300 тыс. лет назад, расположена на территории природного парка «Ленские столбы», на берегу ручья Диринг-Юрях. Схожа по ряду признаков лишь с олдованской культурой в Восточной Африке, однако существенно крупнее.

9

Наручи – часть доспехов, защищающая руки от кисти до локтя.

10

Палец смерти – имеется в виду брайникл, «ледяной палец смерти», явление, которое можно наблюдать в арктических подледных водах из-за разных температур замерзания воды с разной степенью солености. Внешне оно выглядит как мгновенный рост ледяной сосульки, которая, достигнув дна, превращается в ледяной ручей. Брайникл убивает всё живое на своем пути: морских звезд, рыб и водоросли.

11

Могиня говорит о Северном Ледовитом океане, западные географы называют его также Арктический океан. На древних картах, XV–XVII веков, он еще носит свое прежнее название – Скифский океан, а на некоторых – Тартарский океан. Нынешнее название закрепилось лишь в начале XIX в.

12

Чароит – уникальный минерал фиолетового цвета, добывается только в одном месторождении на планете – в Якутии. Считается, что он обладает сильной энергетикой и обширным спектром магических способностей.

13

Анфилада (фр. enfilade от enfiler – буквально «нанизывать на нитку») – ряд последовательно примыкающих друг к другу пространственных элементов, расположенных на одной прямой.

14

Балясина – невысокий столбик, применяющийся для поддержания перил, поручней.

15

По одной из версий, Алтай переводится как «Золотые горы», от монгольского «алт».

16

Фестский диск – один из древнейших письменных источников, найденных на о. Крит, близ города Фест. Представляет собой золотой диск с выгравированными с обеих сторон значками, расположенными по спирали. Происхождение диска и его возраст сейчас вызывают немало споров. Считается, что это образец этрусского письма, так называемое этрусское нечитаемое, хотя некоторые исследователи древнеславянской письменности предложили прочтение текста.

17

Навь – мир загробный, потусторонний, Явь – мир людей, явный, Правь – мир небесный, божественный. От этого разделения в языке сохранились слова, например: «наваждение» (помутнение сознания), «явный» (видимый воочию), «правда» (истина).

18

Торо́с – ледяная глыба, образовавшаяся при движении льда в полярных широтах.

19

Поперешница, поперешник – согласно словарю старорусских ругательств – ворчливый человек, который говорит и делает все поперек. Расщеколдистый, от «расщеколда», – согласно словарю старорусских ругательств – болтливый человек.

20

Копьё судьбы – копьё Лонгина, копьё Христа – один из самых известных и загадочных артефактов. Это наконечник копья, которым, согласно Евангелию от Иоанна, римский воин пронзил ребра уже мертвого Иисуса Христа, висящего на Кресте. Как и все Орудия Страстей, копьё считается одной из величайших реликвий христианства. Считается, что владельцами копья в разные времена были такие исторические личности, как Финеес, внук Аарона, Иисус Навин, Саул, Ирод Великий, а также император Юстиниан, Карл Мартел, Карл Великий. В различных церквях мира хранится несколько реликвий, которые считаются копьём Лонгина либо его фрагментом. Являлось предметом многочисленных заговоров.

21

Ящик Пандоры – Пандора (от греч. «всем одаренная») – в древнегреческой мифологии женщина, созданная по велению Зевса в наказание за похищение огня Прометеем. Наделенная необычайным любопытством, она открыла подаренный ей Зевсом ящик, из которого по всему свету разнеслись болезни и несчастья. Открыть ящик Пандоры – означает совершить необдуманный поступок, повлекший за собой значительные неблагоприятные последствия.

Content

Евгения Кретова
Вершители. Кн. 2. Копьё Маары

Пролог

Глава 1 Снова в школу

Глава 2 Гости

Глава 3 Кигиляхи

Глава 4 Разрушенный храм

Глава 5 Бессонная ночь

Глава 6 Снова в Подлунном храме

Глава 7 Джунгары

Глава 8 Магда

Глава 9 Побег

Глава 10 Загадка джунгарского колдуна

Глава 11 Золотой песок

Глава 12 Освобождение

Глава 13 Жертва

Глава 14 Енисея

Глава 15 Большой переход

Глава 16 Старый жрец

Глава 17 Молитва

Глава 18 Каменный цветок

Глава 19 Кровь от крови

Глава 20 Неожиданная встреча

Глава 21 Наваждение

Глава 22 Черный. Светлый

Глава 23 Велесов посох

Глава 24 Храм Доли

Глава 25 Суд

Глава 26 Макошь

Эпилог

Сноски