Евгения Кретова

Вершители. Книга 3. Тень Чернобога

Любые совпадения – часть художественного замысла автора.

Автор обложки Данияр Альжапар

© Кретова Е. В., текст, 2023

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2023

Предисловие

История – сложное полотно. Мы смотрим на него через призму своего настоящего, через зеркало своих знаний и привычек, через корпус первоисточников, дошедших до нас и свидетельствующих каждый о своем времени. Окунувшись сегодня в ту седую древность, о которой достоверно известно очень мало, мы соприкоснемся с артефактом, ставшим предметом заговоров и мистификаций.

Книга Велеса. До недавнего времени она считалась оригинальным текстом, вырезанным на деревянных дощечках славянскими волхвами-кудесниками, дошедшим до наших дней и хранящим тайны обрядов и традиций наших предков. В прошлом столетии рукопись стала предметом исследований и даже охоты. Но чем больше изучают ее ученые, тем больше сомнений вызывает этот документ.

Я расскажу вам свою, быть может, несколько фантастическую версию существования текста Велесовой книги. Но, чтобы понять все от начала до конца, нам придется пройти неспокойными дорогами средневековой Европы, наполненными разбойниками и колдунами, столкнуться с древнейшим на земле злом и увидеть предвестников того, что спустя несколько веков войдет в историю человечества под названием инквизиция.

Пролог

Он нервничал.

В назначенный час, едва лунный диск поднялся над горизонтом и вошел в зенит, он вышел на верхнюю балюстраду. Ветер дул с севера, обещая, но не принося измученной засухой почве прохладу. Оглянувшись через плечо, человек плотнее закутался в накидку и опустил капюшон на глаза. Только тогда спустился по каменной лестнице, тянувшейся вдоль башни к узкому плато, граничившему с обрывом. Внизу огромные черные волнорезы рассекали беспокойные волны, и соленые брызги оседали вуалью на лице и руках. Здесь всегда было пасмурно и влажно. Мужчина поежился. Коснулся переносицы и поправил капюшон.

– Я здесь, – проговорил в темноту.

От стены башни отделилась крылатая тень.

– Слушаю тебя, – низкий, почти утробный голос говорил тихо и снисходительно. Даже лениво. Мужчина под накидкой съежился, поправил защитный амулет на груди, повторив про себя молитву.

Тень, будто почувствовав это, усмехнулась. Вальяжно присела на камень и скрестила руки на груди.

– Я надеюсь, ты не собираешься молчать до утра?.. Мое время – полночь. Как только взойдет солнце, рассеется и твой вызов…

– Я готов пойти на сделку! – прошептал мужчина не дослушав. И повторил, силясь спрятать дрожь в голосе: – Я готов.

Тень кивнула:

– Хорошо. Понимаешь ли ты, что сделка предполагает оплату?

– Да, я готов на все, – мужчина нервно сглотнул. – Я… могу заложить свою душу.

– М-м-м, какая приятная неожиданность, правитель заранее готов даже на это, – тень явно забавлялась. Внимательно взглянув на собеседника, снисходительно кивнула: – Слушаю. Чего именно ты хочешь от меня?

Мужчина забеспокоился:

– А какова цена?

Тень задрожала от смеха:

– Ну ты же сам предложил свою душу…

Мужчина отшатнулся, порыв ветра ударил в лицо, сорвав капюшон – он едва успел поймать его рукой.

– Но я хочу знать… Оставишь ли ты мне после этого жизнь?

Тень задрожала:

– Не-е-ет, так дело не пойдет… Сперва говоришь ты, потом я… А впрочем… Да, жизнь я тебе сохраню.

Мужчина тяжело вздохнул:

– Дождь. Прошу об окончании засухи…

Тень усмехнулась.

– Как благородно… Неужели советник Флавий больше всего в жизни радеет о благополучии своих подданных?

При упоминании своего имени мужчина зашипел, боязливо огляделся:

– Тс-с-с… Я ведь просил: на условиях полной секретности…

– Да кто услышит нас здесь? Хотя ты прав, советник… Прости. Очень забавно наблюдать, как ты трусишь. Ладно, всё, больше ни слова.

– Так ты сделаешь?

Тень поймала несколько пенных брызг, растерла в ладонях.

– Почему бы и нет?.. Ты действуешь во благо народа, но на самом деле руководствуешься личными мотивами, надеясь получить большинство в Сенате и стать наконец императором, – тень плотоядно облизнулась. – Вкусное сочетание. Платить тоже будешь лично. Одной душой тут не обойдешься.

– Ч-ч-чем-то еще? Мы же договорились.

– Твоя просьба хлопотна, мне придется просить у кое-кого… Так что да, ты сделаешь еще кое-что. Мне нужен ключ от Раграда.

Флавий задумался: Раград – одна из резиденций русского царя. Оправив полы накидки, он плотнее запахнулся, пытаясь отгородиться от пронизывающего ветра.

– Могу ли я спросить, зачем тебе это?

– Можешь, но не факт, что я сочту возможным ответить…

– У тебя с Велесом личные счеты. – Флавий не спрашивал – он констатировал факт. – У меня, знаешь ли, тоже.

Советник замолчал. Тень бросила взгляд на его лицо и, о чем-то догадавшись, довольно хмыкнула:

– Заранее предупрежу: два желания от одного смертного – верная дорога к вечному рабству твоей души и вечным мукам…

Флавий засомневался, но тень вдруг спохватилась:

– А знаешь, мне нравится эта идея: я забираю твою душу и взамен насылаю дождь; ты показываешь проход в резиденцию Велеса и за это наблюдаешь за его проблемами.

– Я скажу тебе, как пройти в Раград, – сказал советник, пристально разглядывая волны. – Много лет назад он рассказывал мне об этом, когда мы еще были дружны. У его жены есть несколько вещиц, сделанных из одного куска Древа жизни, свадебный подарок. Каждая стала путевой отметкой. Одна из них – в кабинете царицы; через нее, если найдешь, попадешь в Раград незамеченным.

Тень смотрела на него с удивлением:

– Воистину, нет коварнее врага, чем бывший друг… Хорошо же. – Тень притворно вздохнула. – Я выполню твою просьбу, пошлю дождь твоим землям.

Она расправила крылья, развернулась.

– Стой! – Флавий, забыв об осторожности, шагнул за ней, попытался удержать – пальцы обожгло, будто он схватился за горячие угли, а в руках осталось только распадающееся облако. Тень остановилась. – Вот что… – вздохнула фигура в плаще. – Когда будешь в Раграде, забери у Велеса одну безделицу… Я скажу, как найти ее.

– Зачем она мне?

– Если ты действительно хочешь его уничтожить, то нужна.

Тень снова развернулась и замерла в ожидании:

– Надо же, как интересно. Слушаю!

Мужчина в накидке говорил быстро, часто сбивался и возвращался вновь к сказанному. Крылатая тень терпеливо слушала, молчала, разглядывая собеседника так, будто только что увидела впервые, и кривая ухмылка медленно расцветала у нее на губах.

– Ты принесешь эту вещь мне, – подытожил Флавий, – и тогда получишь от Велеса то, что тебе нужно.

– Как я понимаю, мы оба хотим, чтобы от русского царя не осталось и воспоминания. Что ж. Мне нравится твое предложение, оно даже лучше того, что мог придумать я.

* * *

Пустая неприбранная квартира. Запах несвежей посуды из раковины. Общий вид покинутости. Он легко нашел это место: шел по следам угловатого парня со странной кличкой Шкода, как-то связанного с самой черной волшбой. По стенам медленно проплывали блики фар проезжавших мимо машин. Ночь уже расстилалась над городом и открыла ему двери. Не сказать, что она была ему рада здесь, в мире людей, но впустила в свои владения. Терпеливо замерла, пристально следя за тем, что он делает. А он спрыгнул с подоконника – если бы кто-то из живых находился рядом, то заметил бы лишь тень, плотную, будто заполненную самой ночью, призрачную, живую. То, что он искал, находилось в центре кухонного стола. Незнакомец усмехнулся, все еще не веря в свою счастливую звезду.

– Не обманул!

Удивление и предвкушение удачи переполняли его. Он так долго этого ждал, так долго искал. И определенно этого заслужил. Он провел рукой над столом, заставив проявиться то, что когда-то стояло на нем. В бело-лунном свете проступили очертания небольшой деревянной шкатулки. Геометрический узор на крышке, черточки, точки и скромный замок. Крышка откинута, словно приглашая шагнуть внутрь.

– Сегодня удача на моей стороне, – пробормотал он.

Взглянув на круглый лунный диск, не раздумывая больше ни минуты, нырнул внутрь шкатулки. Гладкие деревянные стены. Он поднял голову, запоминая, как он сюда попал, и поманил пальцем крышку – он не допустит такой оплошности, как наивная девчонка, поэтому, только дождавшись, когда щелкнет магический замок шкатулки, направился к двери и толкнул ее от себя.

Здесь было темно и сыро. Стоило ему сделать несколько шагов, как из глубины послышался звериный рев, мелькнули в темноте чьи-то голодные глаза. Тяжелая поступь и зловонное дыхание оказались совсем близко.

– Сгинь, – спокойно приказал зверю.

И тут же выбросил руку вперед, выпустив с кончиков пальцев, будто цепного пса, черный морок – тот стремительно заполнил коридор, затопил его до потолка. Зверь, учуяв опасность, отступил. Заскулил, забившись в дальний угол. Мужчина удовлетворенно кивнул, подобрал струившийся морок и намотал на руку, будто аркан. Лишь тонкий хвост змеей волочился по каменному полу, оставляя за собой выжженный след.

Несколько шагов по коридору. Он шел скорее интуитивно, ожидая увидеть и считать нужные знаки. За ним, отрываясь от фигуры черными призрачными языками, струилась тьма. И вот дверь с вырезанным грифоном.

Мужчина презрительно фыркнул:

– Определенно, мне сюда, – легко толкнул ее и оказался в залитой лунным светом комнате.

Все идет по плану: через дверцу шкафа он проник во дворец русского царя, а вернее, в кабинет его жены. Осмотревшись, он заметил светлую мебель, легкую и изящную, изумрудные портьеры. В центре ковер – незнакомец осторожно обошел его, стараясь не наступить на яркий и будто живой узор: он расцветал у него на глазах, цветы поворачивали упругие головки и шевелили лепестками, словно призрачными руками. Чужая для него волшба. Ее лучше не касаться.

Мужчина прошел вдоль стены, толкнул дверь кабинета и выскользнул наружу. Лунный свет бродил здесь по стенам, освещал ярко длинный коридор, даря четкие и глубокие тени. Непрошеный гость усмехнулся. Полночь – его время. Тени на стенах – его слуги.

В руку метнулся невесть откуда взявшийся крошечный лилово-черный шар. Спрыгнув под ноги гостю, он бойко отскочил от стены, покатился вперед, оставляя за собой аметистовый след и едва уловимый серный запах. Мужчина воровато огляделся, шагнул за шаром и почти сразу оказался в изумрудно-зеленой галерее: бархатные, будто покрытые зеленым мхом стены, шелковистая гладь ковра. Еще шаг, и вот он уже оказался в дремучем лесу.

Человек победно улыбнулся. Тихое уханье совы, шелест ночного зверья наполняли всё вокруг, а прямо перед ним выросла древняя лестница, стоило лишь упомянуть имя владельца кабинета. Лилово-черный шар остановился у нижней ступени и прыгнул в ладонь мужчине – одним движением тот сунул его во внутренний карман. Оглянулся на лунный диск – тот спрятался за надвигающимися тучами. Оставалось совсем мало времени, чтобы завершить начатое.

Мужчина бросил под ноги дорожку из черного морока, осторожно ступил на лестницу. Поднявшись по ступеням, огляделся по сторонам: никого. Полночь провела его в самое сердце дома давнего соперника. Беспечность – глупость королей. За нее во все времена приходится расплачиваться коронами и головами. Он толкнул темную дубовую дверь – заперто.

Хвост змеи из черного морока проскользнул в замочную скважину. Мгновение, и незнакомец услышал, как пал засов.

– Я разочарован, – с презрительной улыбкой он проскользнул через распахнувшуюся дверь. Но отказать себе в удовольствии посмотреть на «самый охраняемый» кабинет не смог – окинул взглядом темное массивное убранство, хмыкнул: всё как он и ожидал – пафосно, уныло и безлико.

В углах шевелился темный морок – последний бастион защиты ощерился, почувствовав непрошеного гостя. По периметру кабинета заклубилась, поднимаясь в полный рост, серая тьма, но чужак легко бросил в нее черный аркан, который все еще держал наготове. И тут же черный морок сплелся клубком с окутывающей кабинет тьмой.

Опасение, что хозяин кабинета может почувствовать вторжение, зашевелилось в груди. Мужчина посмотрел в окно – тучи все еще скрывали луну, даря ему дополнительные мгновения кромешной тьмы.

«Я успею быстрее». Он торопливо прошел к большому глобусу, положил на него руку. Короткое заклинание заставило тайник резко распасться на две части. Ночной гость потянулся за тем, что находилось внутри, но тут же отдернул руку – на запястье осталась выжженная метка в форме медвежьей лапы. Незнакомец провел над ней ладонью левой руки, присыпая рану, будто солью, черным мороком.

Подхватив с кресла оставленную хозяином кабинета рыжую замшевую сумку, человек небрежно вытряхнул ее содержимое на пол и, надев на руки перчатки из черного морока, выгреб из чрева глобуса все, что там было, и сунул в пустую сумку. Окинув взглядом кабинет, он торопливо направился к выходу. Черный морок спешил за ним, скручиваясь ковром и слизывая следы своего владельца в этом чудном дворце.

Снова светлый кабинет с живым цветочным ковром и дверца платяного шкафа. Тягучая тишина струилась за ним, словно раскрываясь под взмахами черных крыльев. Одно движение, и неизвестный снова оказался в неприбранной кухоньке. Взмахнув черным мороком, он растаял за мгновение до того, как плоских крыш города коснулся розовый солнечный луч, возвестив о наступлении утра.

Глава 1

Раград

Несколькими неделями позднее

Русское царство, Раград, летняя резиденция Велеса

Тишина. Ее снова окружает та самая тягучая тишина. Душный переход внутри темного морока. Высокие, но давящие своды. По стенам бесшумно стекает многоликий поток тумана, клубясь у основания и сворачиваясь в замысловатые фигуры. Она неспешно шагает по этому бескрайнему дымчатому морю, ведомая одной лишь мыслью, что надо шагать вперед – и там встретит она свою судьбу и предназначение. Но идти с каждым шагом становится все труднее: сизый туман проникает в каждую клеточку ее уставшего и напряженного тела, забивается в легкие, из-за чего дышать становится всё тяжелее, липкая испарина выступает на лбу. Немного подташнивает. Преследует мысль, что она упускает что-то важное. Что этот кошмар не закончится никогда, до тех пор пока она это важное не обнаружит и не усвоит.

Прореха в плотном тумане. Сквозь нее видна четко очерченная дорожная разметка. Остановилась и прислушалась, как и всегда в этом месте. Только еле слышный шелест вязкого тумана. И вдруг тихий шорох сменился торжественными песнопениями, едва слышным смехом людей, потом голосами, уже более отчетливо звучащими. Их гул нарастает, тембр и тональность меняются, и вот становится ясно, что это крики и ругань толпы, взрывы, гул моторов, стрельба, мольбы о помощи тысяч и тысяч человек.

Гул нарастает, бьет по грудной клетке, давит и оглушает. Не в силах больше терпеть, она закрывает уши руками, падает на колени и кричит. И тут происходит что-то из ряда вон выходящее: вместе с сотнями голосов до нее начинают доходить запахи. Ароматы горькой полыни и придорожной ромашки тонким шлейфом окутывают ее. Их сменяет запах дождя, в узком коридоре от него становится свежо и прохладно.

Она распрямляет плечи, готовая улыбнуться приятному ветерку, но к нежному аромату свежести примешивается что-то еще – противное и липкое, тяжелое и въедливое. Это зловоние подкрадывается, постепенно окружает ее, проникает под кожу, все сильнее сдавливая горло. И вот ей уже нечем дышать. Бессильными руками пытается она сбросить наваждение, разгоняя мутную мглу вокруг, царапает кожу, пытаясь освободить горло от тяжелых тисков.

– Не надо! – кричит она не своим голосом.

Тишина. Ужасные запахи отступают, позволяя распрямить плечи. И тут – оглушительный взрыв. Где-то совсем рядом, ударяя по барабанным перепонкам. Скрежет металла, крики людей. Она падает, всем телом ощущая, как на нее сыплется тяжелыми комьями сырая земля. Беззвучно хватает воздух, но вдыхает лишь запах смерти и смрад. И этот запах, впечатывающийся в ее мозг, – сладковато-приторный, с мерзким железным привкусом, оседающим на языке. Запах крови. Она поняла это внезапно. Ахнув, прикрыла рот, чтобы сдержать рвотные позывы, дернулась в сторону, ударилась плечом о стену и…

Очнулась.

Приятный полумрак спальни. Мягкая бархатистая простыня, пушистое одеяло, ворох подушек разбросан по темному ковру. Комната большая, со стенами, обитыми серо-голубым шелком с трогательными цветами черемухи. У противоположной от кровати стены – широкий письменный стол, придвинутый к нему вплотную стул и могучее кресло с высокой спинкой, на котором аккуратно разложено ученическое платье: синий бархат с ярко-алой отделкой темнеет в лунном свете. В узкий отложной воротничок из византийского кружева вставлена тонкая серебряная игла – такой вид отцовский посох приобрел не так давно и наотрез отказывался выглядеть иначе. Большое круглое окно слегка приоткрыто, впуская внутрь комнаты аромат ночных трав и свежесть ветров. Где-то вдалеке началась гроза: небо над горизонтом окрасилось огненными всполохами, и через занавески врывался приглушенный расстоянием гром.

– Раз, два, три, четыре, пять… двенадцать, – Катя посчитала секунды между всполохами и раскатами грома. Четыре километра[1]. Значит, гроза началась за рекой.

Она села, еще не окончательно придя в себя после ночного кошмара, с силой обняла колени, уперлась в них острым подбородком. Глянула на часы: четыре пятнадцать. Как обычно. Ее еще слегка мутило, руки дрожали, волосы прилипли к вспотевшему лбу. Она неловко мотнула головой, сбрасывая прядь с лица, и, ежась, передернула плечами.

Это видение преследует ее во сне с того самого дня, когда она, оставив позади Аякчаану с ее дедом-шаманом и Каменных людей, взмахнула отцовским посохом и открыла переход.

Катя была уверена, что уж в этот раз дойдет до конца и никто не собьет ее с маршрута. Поэтому она решила идти нарочито уверенно и не торопиться, предвкушая, как совсем скоро обнимет свою маму, познакомится с отцом и домом. Ей казалось, что, оказавшись среди родных, она быстрее вспомнит всё. Подумав об этом, она не выдержала и помчалась по сумрачному коридору. И не сразу заметила, что что-то пошло опять не так. Это не привычный для нее переход: он был узок, как кроличья нора, темен, как ночной город, по стенам его струились белый, серый и черный дымы, смешиваясь и ослабевая от этого. Звуки и запахи сюда не проникали. Только сизый туман.

Катя остановилась, не зная, попала ли она в очередную ловушку. Так она стояла, прислушиваясь к тишине. Тут-то и стали происходить с ней загадочные вещи: внутри этого лаза – иначе его и не назовешь – Катя услышала шорохи, до нее стали доноситься оттенки незнакомых ароматов, фрагменты слов на неизвестном языке, обрывки неразборчивых фраз. То ближе, то совсем далеко. Будто кто-то невидимый, огромный и опасный почему-то отдалялся от нее, а потом приближался, да так близко, что касался кончиков волос. Катя почему-то вспомнила о чудище, что пряталось в сундуке Могини, и настолько испугалась, что с диким криком бросилась вперед. Через мгновение она вырвалась из серой пелены и буквально вывалилась на руки встревоженной матери.

Все тогда кончилось хорошо. И все бы ничего – показалось, померещилось, темным мороком навеяло, – но каждый раз, стоило ей сомкнуть глаза, она оказывалась в том самом переходе, снова и снова переживая случившийся кошмар. Только каждый раз – с новыми, неведомыми подробностями. Будто кто-то специально показал ей это место, чтобы раз за разом приводить в него вновь и раскрывать его тайны.

Однажды ей удалось рассмотреть туман, и она поняла, что он не сизый, а состоит из разных, довольно узких языков белой, темной и черной хмари. Потом она смогла разглядеть пол: ровные квадратики черных, будто обсидиановых плит. Постепенно – разобрать голоса и запахи. Выделить в общей какофонии что-то знакомое. И наконец ей стало ясно, что в том коридоре не было никого, кроме нее, никакого чудовища. Катя была одна вместе со своим страхом. И еще крохотный лучик света мерцал впереди.

Всякий раз во сне достичь его представлялось наивысшей наградой. Но… Как она ни старалась, не могла до него дотянуться. И оттого каждый раз девочка просыпалась в холодном поту из-за ощущения физического, неотвратимого страха. Как-то мама застала ее утром – всклокоченную, испуганную и растерянную. Она зашла, чтобы передать ей книгу.

– Что с тобой? – спросила, потрогав ее лоб. – Не заболела?

Вздохнув, Катя рассказала все по порядку. Мама хмурилась, слушая, но не перебивала.

– Похоже на коридор времен, – сообщила Мирослава. – Посох хочет тебе что-то рассказать, научить чему-то.

– Но чему? Что это за коридор такой? – Катя никак не могла понять. Ничего, кроме страха и отвращения, она не испытывала.

– Место, где смыкаются времена, конечно, – улыбнулась мама. Ласково дотронувшись до щеки дочери, она посоветовала: – Просто смотри внимательнее и запоминай. Когда наступит время, ты поймешь, о чем предупреждает посох.

И Катя которую ночь подряд следовала этому совету, пока сегодня не случился прорыв: в прежнее воспоминание ворвалось то, что она наконец смогла распознать! Это были звуки, запахи и ощущения, не отдаленные и призрачные, а разборчивые, те, которые уже можно было оценить и понять. Еще в сегодняшнем сне Катя явно слышала звуки битв, каких-то сражений. Появилось ощущение – девочка не знала пока, насколько оно верное, – что она шла сквозь времена, мирные и не очень, сквозь войны, голод, страдания и лишения тысяч людей. Конечно, это в самом деле могло быть коридором времен.

Тогда становилось понятно, чему хочет научить ее посох: слышать, чувствовать, наблюдать. Но более всего ее беспокоил финал сегодняшнего кошмара, этот сладковато-горький дух, запах крови, человеческих страданий и лишений, такой тяжелый и липкий. Казалось, он навсегда запомнился ей, этот странный запах – и острое желание дойти до светлого огонька впереди.

Катя вздохнула, спустила ноги с кровати, почесала босые ступни о мягкий шелковистый ворс ковра и встала. Спать больше не хотелось. Сегодня она опять весь день будет клевать носом и зевать, раздражая своей рассеянностью волхва, приставленного к ней в учителя.

– Ну и пусть, – кивнула она сама себе и хлопнула в ладоши – над ее головой загорелся полупрозрачный голубой шар.

Он почти не добавил света в эти предрассветные часы, но его оказалось достаточно, чтобы найти то, ради чего он и был зажжен, – овальное колечко с четырьмя камушками. «Мы теперь никогда не перестанем дружить, – словно услышала она голос Енисеи. – Камни – это мы: Ярушка, умница и затейница, – бирюза; Истр, владетель водных пучин, – аквамарин; Олеб, защитник лесов и зверей, – изумруд; и я – лазурит… Пока с нами все в порядке – камни будут такого цвета». При неверном огне светозара камни казались живыми потусторонними существами. В глубине их Катя научилась видеть образы своих друзей. Вот Истр куда-то торопится, Ярушка хмурится, взирая на Луну. Енисея светится радостью. Рядом с ней Олеб. Жизнь друзей идет своим чередом, хоть время и разделило их.

– Так оно и должно быть, так и правильно, – снова сама себе пробормотала Катя, задумчиво погладила кольцо, вглядываясь в мерцание камней, и надела на указательный палец.

Шар над головой медленно потух. Девочка подошла к окну и открыла его. На нее хлынул поток прохладного воздуха, заполняя легкие, словно проникая в мысли и выгоняя из них воспоминания о недавнем кошмаре. Тяжело вздохнув, Катя залезла на широкий подоконник, подобрала под себя ноги, устраиваясь поудобнее, и стала разглядывать спящий город у подножия каменной гряды: над ним лениво поблескивали огни неведомых Кате механизмов.

Родительская резиденция, Раград, была выточена в скале. Бесконечные улочки, переходы и подвесные мосты. Заостренные шпили пяти внешних бастионов подпирали ярко-синий шелк небесного свода. Вершины башен, сейчас освещенные луной и уже загорающимся за горизонтом рассветом, словно парили над долиной, а их массивные основания тонули в чернильной мгле, и казалось, что они родились прямо из глубин черного морока, хоть и стремятся к чистоте звезд.

Кате представлялось, что и она, и остроносые башни плывут по звездному небу и нет ничего во всей Вселенной, кроме нее и этих башен, которые древнее самого времени. Она вздохнула и взглянула дальше, за городскую стену. За ней, на склоне горы, темнела равнина. Вдалеке искрились огни не засыпающего ни на минуту Московского тракта – неведомые Кате аппараты мчались по нему, рассекая утреннюю прохладу.

Катя опять вздохнула: она еще так мало знает об этом мире. Девочка покосилась на свое ученическое платье. Кажется, прошлая жизнь тоже стала сном. Много лет назад, еще ребенком, она жила в этом мире, он был тогда ей родным и понятным. Тогда был, да. Как сделать его своим сейчас, когда она не представляет себя без городского шума за окном, без супермаркета на перекрестке, в котором продаются вкусные, но невыносимо вредные вафли? Однажды она купила пару пачек – впрок, – но мама задерживалась на работе, и она со скуки съела обе пачки. А потом у нее всю ночь болел живот. И мама хотела везти ее в больницу и делать промывание желудка.

А сейчас она никак не могла избавиться от ощущения, что она здесь чужая, что приехала она в далекую страну на каникулы и вот-вот ей надо собирать чемоданы и возвращаться. Огромные залы, коридоры, переходы и балюстрады пугали Катю. Она терялась в них, чувствовала себя ничтожным червяком.

Иногда часами бродила в поисках нужной двери или лестницы, прислушиваясь к работающим механизмам и надеясь встретить хоть одно человеческое лицо – словно пряча от всего света, ее поселили в самой безлюдной части здания. Катя с горечью отметила, что долго не могла запомнить дорогу в мамину комнату, хотя, казалось бы, что может быть проще, ведь они расположены на одном этаже…

Она любила бывать в библиотеке – здесь все выглядело привычно: тысячи книг с потемневшими от времени корешками, стеклянные шары, кристаллы, смысла которых она пока не знала, но с интересом наблюдала, как свет преломляется в их глубине, открывая тайны, которые она пока не могла прочесть.

При этом высоченные потолки уставленной бесконечными полками и стеллажами с книгами, кристаллами, папирусами и дощечками библиотеки, где у нее проходили уроки, вызывали чувство непреодолимой тоски: было ужасно горько от мысли, что она никогда не перечитает и сотой доли того, что тут хранится, даже если перестанет есть и пить до конца своих дней и будет все время проводить здесь.

Волхв Митр – практически единственный человек, с которым Кате удавалось поговорить. Хотя насчет «поговорить» он был не очень подходящим и совсем не таким доброжелательным, как, например, Стар. Митр всегда сухо приветствовал свою ученицу, строго спрашивал урок. Если она плохо отвечала, задавал его повторно, и так до тех пор, пока Катя не отвечала блестяще. Только тогда он рассказывал что-то еще. Снимал с полки еще один толстый фолиант, от одного вида которого у Кати захватывало дух, отмечал нужные места для заучивания. На этом урок заканчивался, а старец, холодно попрощавшись, удалялся.

История, география, родной язык, математика, химия, физика, естествознание и биология – все смешалось в один бесконечный цикл: зубрежка – ответ – новая зубрежка. И так без конца. День за днем. Неделя за неделей. Хоть Катя и радовалась книгам, но не о том она мечтала, надеясь на встречу с родными.

– Да уж, – мысль о близких вогнала ее в еще большую тоску: она по-прежнему почти не видела маму, едва ли несколькими словами перемолвилась с отцом. О сестре упоминалось с каким-то смятением, что она «где-то в другом месте». Вот и вся родня. Катя изнывала от тоски и скуки. Встав с подоконника, она подошла к столу, на котором лежала невзрачная книга в переплете из толстой, грубо обработанной кожи, открытая посередине. Листы фолианта были придавлены статуэткой из лунного камня: русалка на утесе, волны плещутся у рыбьего хвоста. Вид у морской красавицы был величественный и задумчивый.

Катя провела пальцем по темным строкам, рассеянно погладила рисунок. Сегодня ей предстояло отвечать наиболее длинный отрывок из «Истории» Геродота. Пожелтевшие страницы открыты на нужном месте: скифы, сарматы, сколоты… Зачем учить все наизусть, если главную мысль отца-основателя науки истории можно сформулировать в одно предложение: «Скифы, сколоты, сарматы, венды, венеды… все суть один народ, и имя ему славяне»? Она же уже третий день учит, как племена воевали друг с другом, изощренно убивая соседей и неся о соперниках полную околесицу. В тактике ведения войн, судя по всему, за тысячи лет ничего не изменилось.

И в человеческих отношениях тоже.

– Я ее уже целую неделю вижу только мельком за завтраком, – простонала Катя вслух, думая о маме, конечно.

Они действительно стали очень мало видеться, а разговаривать и того меньше. При встрече в дворцовых коридорах ей иногда удавалось поймать ее улыбку, но рядом всегда был кто-то чужой, и не получалось даже обняться по-человечески. И Катя неистово тосковала. И ревновала к отцу. Хотя, конечно, даже под страхом смерти не призналась бы себе в этом. Отец в туманных детских воспоминаниях представлялся ей неким героем-небожителем: сильным, высоким, со звучным бархатистым голосом и ярко-голубыми глазами, в которых всегда искрились лукавые лучики, лишь стоило ему на нее взглянуть. Она помнила, что он ее очень любит.

Помнила, да… И не уставала себе это повторять изо дня в день. Он ее любит… Любит?

Но сколько себе ни повторяй как молитву одно и то же, глаза видят, уши слышат, душа чувствует… отчуждение. За все время, что она находилась в Раграде, Велес ни разу не посмотрел на нее так, как тогда, в детстве. Катя ни разу не поймала на себе даже тень той далекой улыбки. Даже в момент встречи он обнял ее, едва похлопав по плечу. Как чужую…

Чужая. Точно, это именно то слово, которое она все стеснялась себе сказать, прогоняя прочь даже его тень. Оказавшись здесь, она лишилась всего, к чему привыкла, чем дорожила и что составляло ее мир, но, похоже, так ничего и не приобрела взамен. И мама не та. У нее масса дел помимо нее, Кати. Больше нет вечерних посиделок, чаепитий, нет болтовни обо всем на свете. Они больше не лучшие друзья. А ведь она, Катя, еще ждет объяснений, что произошло тогда, в далеком детстве. Почему ее, двухлетнего несмышленыша, вырвали из привычной жизни, из родного дома, и заперли в другом мире, внушив, что у нее никого, кроме мамы, нет? Отчего все эти годы никто из близких с ней не связывался, не оставлял весточку?

Катя посмотрела на часы – это было нечто среднее между песочными часами и пробиркой для опытов: светящийся песок струился из верхней чаши в нижнюю, заполняя ее, а на боку стеклянной колбы серебрились отметки, указывающие на время. Сейчас магический песок застыл, едва не добравшись до цифры 7. Время, когда мама уже вставала и готова была выйти, чтобы провести первые совещания с министрами.

Решение пришло внезапно. Вот прямо сейчас, пока та не покинула свою половину, Катя пойдет к ней, поговорит, расскажет о грызущей тоске, об одиночестве, о том, что ей плохо здесь и она ничего не понимает. Они обнимутся, и все будет так, как прежде. Ведь мама всегда учила, что проблему нельзя откладывать, ее надо решать.

Катя на ходу накинула халат и, уже выскакивая из комнаты, схватила туфельки а-ля Шахерезада, прижала к груди, чтобы надеть на пороге маминой спальни и не шуметь каблучками по гулким коридорам пустынного дворца. Стоило ей дернуть ручку двери, как над головой мгновенно засиял бледно-голубой шар, ярко освещая погруженный в ночной мрак коридор.

– Чуть-чуть свети, – приказала Катя. Чтобы никому не попасться на глаза, она специально сделала его как можно более незаметным. Девочка выскользнула из комнаты, пробежала до поворота, нырнула направо, под низкую арку, которая вела в «царскую» часть дворца, выскочила в широкий коридор, обрамленный нефритовой колоннадой. Замерла: теперь надо быть внимательнее – вход в мамину спальню после двадцать седьмой колонны, налево.

Катя осторожно прошла вперед, дотрагиваясь рукой до колонн, чтобы не сбиться со счета.

– Двадцать семь! – сердце забилось сильнее.

Она свернула за нужную колонну. Едва переведя дыхание, приоткрыла дверь и оказалась в еще одном коридоре. Через небольшие круглые окна проникал бледный утренний свет, оттого картины в строгих рамах казались мрачными. С портретов смотрели хмурые лица, которые, казалось, не одобряли опрометчивости девочки.

– Ну и пусть, – пробормотала она, бросив на них суровый взгляд.

Босые ноги ступили на мягкий красно-золотой ковер, на котором солнце и луна плели бесконечное кружево затейливого узора. Катя прошла еще несколько метров и остановилась напротив занавешенной тяжелыми золотыми портьерами двери. Сердце неистово билось, будто в ожидании неимоверного счастья. Или строгого приговора.

Только сейчас, дойдя до финальной точки своего смелого путешествия, она поняла, что встреча с мамой для нее – как проверка на прочность, проверка их прежней дружбы. Как она ее сейчас встретит? Отругает или обнимет? Закусив губу, Катя протянула руку к золотому вензелю ручки и решительно толкнула ее от себя. Та поддалась с трудом, приоткрыв лишь узкую щель и выпустив часть разговора, происходившего внутри.

Два голоса. Женский – мамин, встревоженный, хоть и сдержанный. И мужской. Катя не сразу его узнала.

– Посланник верховного вече теперь требует объяснений, – говорил мужчина. Отец. – Они почувствовали подвижки, история начала меняться. И всё из-за нас: такую сильную вещь оставили без присмотра, в руках ребенка неразумного… А она и есть неразумная – она же ничего про наш мир не знает, вон Митр докладывает об ее успехах на поприще изучения обычных наук…

– Лушенька, был ли выход у нас? – вздыхала Мирослава. И добавила совсем севшим голосом: – Хотя нет, не о том я. С нас никто оправданий не спросит, с нас за ошибку спросят. Тут ты прав.

Шелест шелка то приближался, то отдалялся: кто-то из них ходил взад и вперед по комнате.

– Ты подумай, свет мой, подумай только, что произошло из-за этого недосмотра и каковы теперь будут последствия, – продолжал отец. – В прошлое попала реликвия, которая может поменять, да что там – уже меняет! – настоящее. – Он подошел совсем близко к двери, Кате было слышно, как отец вздохнул и продолжил: – Вот говоришь ты, что дочь спасали. Хорошо, спасли. Да только незнанием своим она нас скорее погубила.

Катя насторожилась, вслушиваясь. Кажется, говорили о ней?

Мать порывисто вздохнула, но спорить не стала; у Кати снова упало сердце. Отец говорил сурово. Шелест шелка, приглушенный звук шагов – это он ходил по комнате, метался, будто загнанный зверь.

– Это мы не обучили ее осторожности, не вложили в голову знания. – Отец продолжал еще более сурово, будто приговор произносил. – И получается, что дочь нечаянно оставила открытым переход, в который теперь проник неизвестный и похитил мои дневники… И ладно бы это были просто дневники, государевы думки-задумки, стишки-потешки… Случился бы скандал, да и всё. А здесь, Мирослава, ты же сама знаешь, что я вносил в них. Окажись они в неправильных руках – камня на камне не останется ни в нашем мире, ни в иных.

– Ты имеешь в виду звенигор?

Катя задумалась. Может, родители говорили о ее сестре Недоле? Скорее всего, она тоже где-то воспитывалась и в чем-то накуролесила.

На мамин вопрос отец промолчал. «Что за звенигор, интересно?» – отметила про себя Катя, решив, что непременно узнает об этом в библиотеке.

– Сколько у тебя вещиц из Древа жизни осталось?

– Шкатулка – раз, осталась в Красноярске. – Катя нахмурилась: о какой шкатулке речь? Если о шкатулке темного дерева, то она здесь, в Раграде, в комнате. Какая же тогда, интересно, осталась в Красноярске? Мама между тем продолжала: – Сундук – два, у Могини был, изрублен джунгарами. Шкаф – три, вот он стоит. Да еще кулон. Но ты сам знаешь, у кого он… – Мама заговорила тише: – Лушенька, друг мой, ты точно уверен, что дневники похищены?

– Да что ты в самом деле, Мирослава! Какие уж тут шутки.

– Ну хорошо, хорошо, не смотри на меня так… Допустим! Допустим, что так! А с чего мы взяли, что причина – переход, оставленный Катей?

Катя вздрогнула. Сердце сжалось. Кажется, она даже слышала, как оно разбилось на осколки, словно стеклянный елочный шарик, упавший на пол. Выходит, все-таки речь о ней? Это она что-то натворила?! Девочка затаила дыхание, вслушиваясь в разговор.

– Древнее волхвование оставляет приметный след, ты знаешь, – продолжил отец после минутной паузы, показавшейся Кате вечностью, – и его ни с чем не спутаешь… А шкатулка – это вообще особый предмет. Нет, волшба здесь ни при чем. Вор проник через шкатулку, оставленную там, в Красноярске. Это совершенно точно. Он откуда-то знал о ней, знал, что связана она с твоими покоями здесь, в Раграде, и стремился именно сюда.

Катя ничего не понимала – шкатулку она держала у себя в комнате, здесь, во дворце. Ни в каком Красноярске она не оставалась. Она забрала ее с собой еще тогда, когда убегала от Шкоды, Афросия и Антона.

– Надо найти вора и вернуть дневники, – пробормотала Мирослава, – по крайней мере ту их часть, которая представляет наибольшую опасность для нас… Про звенигор.

– Я буду снова думать, как нам это лучше сделать, свет мой, – за дверью послышалось движение, Катя отпрянула от нее и бросилась назад по коридору, между колонн, стремглав – в свою комнату.

Лишь только за ней захлопнулась дверь, она выронила из дрожавших рук так и не понадобившиеся туфельки, которые со стуком упали на ковер. Сердце, кажется, перестало биться, а в голове, мгновение назад мучившейся от безделья и активно плодившей мысли о покинутости и одиночестве, прояснилось до прозрачности.

Все стало на свои места.

Она не чужая. Она неразумная. Причина отчуждения отца и занятости мамы – не этот мир сам по себе, не новые обстоятельства, а ее, Катина, ошибка. Ошибка, совершенная случайно, по незнанию, – ее никто и не обвиняет в этом, ее берегут от чувства вины. Но все же ошибка страшная, с самыми ужасными последствиями – Катя уже рисовала в мыслях глобальный апокалипсис. Ее родители – правители в этом мире, и теперь что-то явно меняется не в лучшую сторону, если они сказали, что вече обнаружило изменение истории. Тонкая серебряная игла в воротнике ослепительно полыхнула и погасла, словно подтверждая верность Катиных мыслей. Но как? Как шкатулка темного дерева могла оказаться одновременно и здесь и там?

Глава 2

Пропажа

Оставшееся утро Катя металась по комнате. Около девяти к ней заглянула горничная Фотина – смешливая девчонка с россыпью больших веснушек на носу и щеках, копной вьющихся мелким бесом волос, которые она старательно приглаживала и заплетала в тугие косы, стараясь выглядеть старше и серьезнее. Хотя больше всего она напоминала солнечный зайчик – собственно, Катя ее так и звала, про себя, конечно.

Увидев, что царевна не спит, Фотина решительно распахнула двери и прошествовала мимо Кати с круглым подносом, на котором опасно покачивались стеклянная бутылочка с молоком и белая фарфоровая кружка. Рядом с ними, прикрытые накрахмаленной салфеткой, лежали ломтики свежего хлеба с хрусткой и румяной корочкой и небольшая, с кулак, головка желтого как янтарь сыра. Придавливая угол салфетки, посреди подноса красовалось большое, словно из сказки о Спящей красавице, румяное яблоко, а возле него – серебряный ножичек с ручкой из костяного фарфора.

– Доброе утро, ваше высочество, – важно произнесла Фотина голосом первой статс-дамы. – Ваш завтрак прибыл. Расписание на сегодня наставник Митр передаст после трапезы. Ваш урок назначен на полдень. После него вам дозволено поработать в библиотеке до вечерней зари…

Катю рассмешило это «дозволено поработать»: смешно и само по себе, а в исполнении нарочито серьезной рыжей и непоседливой девчонки – так вообще умереть со смеху. Катя дождалась, пока горничная поставит поднос на маленький столик и развернется к выходу, и ловко оказалась прямо перед ней.

– Еще раз скажешь «высочество» – дам в нос, – и для верности покрутила кулачком у ее лица.

Фотина вытаращила глаза, похлопала пушистыми ресницами, прошептала:

– Ой, боязно. Заругают меня… А как звать прикажете тогда?

– Не «прикажете», а «прикажешь», – Катя легко позволила поймать себя в ловушку, нахмурилась и тут же исправилась: – «Скажешь»… Короче, я тебе не хозяйка и не госпожа, поняла?

Яркая девчушка подобрала широкую юбку, юркнув под Катиным локтем к двери.

– Ну, скажем, ни хозяйкой, ни госпожой ты мне и вправду не являешься, – резонно ответила она, оказавшись на середине комнаты, – я же не рабыня какая восточная. Я здесь работаю, служу, так сказать… К тебе приставлена, помогать во всем должна: советом ли, делом ли. Кушанья вон приношу-уношу. Стараюсь как могу. Только больно ты строптивая, – покачала она рыжей головой, взглянув на Катю с осуждением, – невозможно прям работать. Жуть как сложно.

Царевна взяла с подноса яблоко и с хрустом отгрызла кусок. Пока жевала – думала, а Фотина за ней наблюдала. Она так и стояла в паре метров от дверей, застыв вполоборота.

– Не строптивая я, – проговорила наконец Катя, – но непривычно мне здесь, понимаешь? – Она сделала шаг к рыжеволосой собеседнице и в упор на нее взглянула. – Словом перемолвиться не с кем.

Девица покачала головой, закатила глаза. Расправив юбки, аккуратно опустилась на пол, прямо на ковер:

– Так бы сразу и сказала!.. Спрашивай, что там тебе узнать надо. Или про кого… – девчонка лукаво усмехнулась.

Катя не ожидала, конечно, что ей так легко удастся сломить оборону своей помощницы, и чуть было не растерялась, но постаралась поскорее сформулировать хотя бы первый вопрос, чтобы та не успела передумать. Недолго думая, дочь Макоши плюхнулась рядом с ней на ковер, бросив надкусанное яблоко на поднос. До подслушанного родительского разговора она бы стала расспрашивать Фотину о правилах и обычаях Раграда, о том, почему здесь так пустынно, что за технологии стоят за привычными вроде бы вещами. Но сейчас все ее мысли оказались захвачены странным происшествием, о котором она только что узнала, – кражей отцовских дневников.

Но не признаваться же, что она подслушала разговор… Как спросить-то?

– Что у вас тут на днях произошло интересного? – решила она начать с простого вопроса.

Девчонка насторожилась, искоса поглядев на пытливую подопечную.

– А чего произошло? – ответила горничная вопросом на вопрос и прищурилась.

Катя поняла, что краснеет. Но отступать уже некуда, пришлось фантазировать и додумывать.

– А шум чего такой был и ратников во дворец, наверное, целая сотня набежала? – Катя незаметно скрестила пальцы, чтобы не проколоться.

Фотина вздохнула.

– Да не было никакой сотни ратников. И шуму не было. Врать мне не надо, хорошо?

Катя покраснела еще больше, ее бросило в жар, даже ладони вспотели. Она пробормотала неразборчиво: «Не вру я», – и опустила глаза.

– Вот-вот. И краснеть тогда не придется.

Она замолчала. Катя изучала занятный завиток на ковре и ругала себя за то, что так опрометчиво испортила отношения с горничной и потеряла единственный источник информации. Можно же было поделикатнее, поосторожнее. А она напролом, черный морок ее словно попутал.

– Вор пробрался в государевы покои, – вдруг тихо проговорила Фотина.

Катя встрепенулась:

– Как – вор? Здесь же охраны тьма-тьмущая… – она придвинулась ближе.

– А не простой вор, не из смертных, – в рыжих косичках полыхнуло солнце, – но и не сильно, видать, опытный, наследил много.

– Рассказывай, Фотина, что ты знаешь! – взмолилась Катя, для верности схватив собеседницу за запястье. – Мне очень-очень надо знать все подробности!

Та руку освободила, проговорила строго:

– Зачем тебе это, не знаю. – Расправила еще раз и без того красиво лежащие юбки: – Вообще-то тебе говорить не велено, не желают государь с государыней тебя волновать, – начала она противным голосом всезнайки, но посмотрела на несчастное лицо Кати и вздохнула, – но ты, видать, уже и так что-то знаешь, одним словом больше, одним словом меньше – беды не будет… Слушай!

Она придвинулась к Кате так, что их головы соприкасались, а дыхание сливалось в одно.

– Неделю тому назад, в прошлую пятницу, значит, Рослава, царёва горничная, убирала в его кабинете, естественно, в присутствии главного стражника. Вот, значит, вытирает она пыль с глобуса, большого такого, древней работы, не волхвовской, но все равно государь его бережет.

Катя насупилась, посмотрела на часы:

– Не отвлекайся, о главном говори.

– Ну вот, тут смотрит, а глобус-то открыт! – Фотина выразительно округлила глаза. – Он, оказывается, внутри полый был, а в нем государь бумаги секретные хранил. Рослава, конечно, не знала, что это тайник его, и спугалась сильно, как крышка-то отвалилась в сторону, позвала стражника в свидетели. Тут государь-то и зашел в кабинет. И увидел, что глобус пуст. А как увидел, стал белее снега. Рославу прогнал. Сказывают, вдвоем с государыней темным мороком окутали кабинет и узнали, кто глобус тот открывал. Оказался колдун сиамский.

– Сиамский?

– Ну, с личиной, значит, ложной… Подробнее не скажу, ибо не ведаю. Они весь его путь проследили, по следам, пока те не остыли, и выяснили, что вышел он из тайного хода, из шкафа в кабинете государыни. Шкаф, видать, у нее тоже чародейный, волхвовской…

– А дальше? Куда колдун делся? – Катя поглядывала на часы – вот-вот придется бежать на урок к Митру.

– Дальше не ведаю, – покачала головой Фотина. – В погоню за ним семь стражников отправились, да вернулись ни с чем…

Катя задумалась.

– А что похищено? Что говорят?

– Откуда ж я знаю?! – всплеснула она руками. И тут же придвинулась, чтобы прошептать: – Говорят, личные дневники государя, с тайными волхвовски́ми секретами… Которые он собирал по всем городам и весям да которые от батюшки ему достались. – Она вздохнула, тревожно закусила губу. – Ой, беды не миновать, когда вече о том проведает…

– А что это такое – вече? Совет какой?

– Да, в него входят главы всех родов земель подлунных.

Катя кивнула, но ничего не поняла и решила, что надо будет обо всем этом разузнать на уроке подробнее, волхв Митр будет только рад, если она про государственное устройство начнет допытываться. И тут ей в голову пришла мысль, от которой сердце рухнуло в пятки.

– А что эти главы сделают, если… – Катя сглотнула, – если узнают про пропажу?

Фотина посмотрела на нее строго:

– Я, конечно, ничего не знаю, я в государевы бумаги не смотрела… Но Рослава успела услышать, что в дневниках тех – ключи от всех миров. Если вора того найти не удастся и пропажу не вернуть, то дело плохо. Старшие в родах будут отсекать ту параллель временную, в которой оказались бумаги, и смыкать ее…

– Это как?

Горничная хлопнула в ладоши:

– Схлопывать. Чтобы уничтожить всё, что в ней.

Катя округлила глаза, почувствовав, как по спине побежал ледяными иглами страх.

– Уничтожить? Всех, кто там живет?

Фотина вздохнула, посмотрела на нее с опаской:

– Миры наши вроде слоеного пирога: плотно-плотно смыкаются, да не вливаются в один. Если не вернуть такую опасную вещь, как государевы дневники, из мира людей, то вече, вернее всего, решит отсечь его, будто кусочек подгнившего яблока.

Но это все одно плохо, потому что через дневники эти тот мир, даже отсеченный, связан с государем. А потому его, вернее всего, силы лишат да прогонят, чтобы сила дневников навеки пропала и до нашего мира не добралась.

– А что с миром людей тогда станется? – Катя с замиранием сердца ждала ответ.

– Ничего не случится, но вече может сделать временной карман, петлю, внутри которой прошлое станет будущим и наоборот.

– Что-то вроде кольца? Без начала и конца?

Фотина кивнула:

– Именно так. Все, кто окажется внутри, будут забыты, а значит, и выбраться оттуда не смогут. Ведь главная нить, что связывает миры, – общая память. Отсеченный мир постепенно истончится и рассыплется в прах.

Катя слушала и вспоминала все, что ей было так дорого, все, чем она недавно жила: набережная Енисея, золотистые плафоны фонарей над каменной мостовой, широкие, промороженные студеным ветром улицы и хмурые, нахохленные дома, приземистые, добротные, будто вросшие в сибирскую землю. Ничего этого не будет? И ее одноклассников? И даже Тани Рогаткиной, с которой они подрались в первом классе и с тех пор сидели вместе за одной партой и делили все школьные горести и радости? Она забудет о них в один миг, а они перестанут существовать.

На указательном пальце у Фотины зазвенело колечко, камень осветился красным. Девочка сразу подскочила:

– Ой, зовут! – испуганно прикрыла рот ладошкой. – А я тебя еще не заплела и к выходу не приготовила.

Катя засмеялась:

– Да ладно, я сама причешусь.

– Точно? – Фотина посмотрела на нее с опаской, но колечко на пальце зазвенело с новой силой, и, подхватив юбки, словно огненный вихрь она бросилась к двери. – Я к тебе потом забегу, как освобожусь.

И умчалась. Только слышались ее удаляющиеся по пустынным коридорам шаги. Будто бусы рассыпались.

Катя вновь осталась одна и задумалась. Получалось, что шкатулка – или какая-то ее магическая часть – каким-то образом осталась в Красноярске. Через нее, значит, вор прошел в коридор, нашел дверь с грифоном, дотронулся до его носа и проник в шкаф, который находился в кабинете мамы. Знал? Или просто так совпало?

Почти наверняка знал и даже специально все подстроил.

Украв то, за чем он сюда пришел, вернулся тем же способом в Красноярск, в мир людей. Дальше – или бродит в том времени, или шагнул куда-то еще, наверняка есть какие-то способы.

Только если вор свободно перемещается между мирами, этими слоями пирога, то где гарантия, что, «схлопывая» один мир, старшие родов не ошибутся? Что, если отцовские дневники уже в каком-то другом мире, в иной параллели, сколько бы их ни было?

Шкаф, глобус в кабинете отца, колдун, дневник, погоня… Больше всего ей не давал покоя факт погони, которая ничем не завершилась, – куда делся этот вор? И как он мог пробраться в кабинет отца, причем, судя по всему, не тот, что для официальных встреч и переговоров, а личный, о котором во дворце-то не все знают? Она вот, например, не знает! И еще: столь серьезная книга, ключ ко всем мирам и какой-то звенигор, о котором говорили родители, – неужели отец хранил их просто так, без охраны и защиты?

От количества информации кружилась голова. Что там, в этих дневниках, такого?

Предположения роились в ней подобно диким пчелам и жалили в самое сердце.

Руку обожгло – это накалилось кольцо-напоминание об уроке, который Катя едва не пропустила. А она так и не повторила отрывок из Геродота, и, видимо, надо приготовиться к хорошей головомойке и осуждающему взгляду, к отповеди об отсутствии усердия, к предупреждению о недовольстве родителей… и наказанию, которое часто упоминалось, но пока Митр не слишком с ним усердствовал. Катя вздохнула – кажется, сегодня она получит хорошую взбучку.

Она торопливо переоделась в синее ученическое платье, подобрала волосы и кое-как заплела их в косички – те получились куцые, неаккуратные, с торчащими ёжиком кончиками. Фотина бы собрала как надо. Более-менее приличный вид прическе придала алая ленточка, перехватившая лоб.

Посмотревшись в зеркало, Катя придирчиво одернула платье, оправила все складки. На голове получилось не пойми что, так хоть платье пусть сидит как надо. Еще раз горько вздохнув, с лицом вдовствующей королевы она направилась в библиотеку – принимать положенное наказание.

* * *

В этот раз она прошла до конца галереи, поглядывая на развешанные по стенам карты – они только выглядели как старинные, пожелтевшие от времени и с архаичными знаками. На самом деле – она узнавала об этом у Митра – на них изображали сегодняшний день. В буквальном смысле. На них можно видеть разливы рек, землетрясения, очаги пожаров. На одной на город опускалась ночь, на другой жителей обжигало полуденное солнце.

Вот и сейчас, даже торопясь на урок, Катя не могла отвести взгляд от стены, наблюдая, как словно невидимая рука поднималась над землями, сбрасывая широкие рукава ночной мантии, как гасли в городе огни и разгоралось утро. Увлеченная этим, она не сразу услышала приближающиеся шаги.

Катя оглянулась.

С ней поравнялся, приветливо кивнув, высокий и статный седовласый мужчина в плотном черном пальто, немного похожем на офицерскую шинель начала XX века. В руках он нес совершенно не шедший его щеголеватому виду старый-престарый кожаный портфель, почерневшая застежка которого не доставала до крепления. Чтобы не распахнуться и не рассыпать содержимое, его черное пузатое брюхо оказалось перетянуто толстой бечевкой. Для верности незнакомец придерживал портфель свободной рукой.

При этом сверток, который он зажал под мышкой, то и дело выскальзывал. Мужчине приходилось останавливаться, пристраивать портфель у ног, перехватывать сверток.

– Я могу вам помочь? – Катя не ожидала, что в этих гулких и пустынных залах ее голос может так звенеть, рассыпаясь на миллионы осколков, словно разбившийся хрустальный шар.

Незнакомец остановился, посмотрел на нее внимательно. И протянул сверток:

– Извольте, царевна, буду очень признателен.

Он знал, кто она.

Взяв в руки сверток – он оказался плотным и довольно тяжелым, – Катя направилась следом за незнакомцем.

– Вот, иду на доклад к твоему батюшке, – тот кивнул в сторону выхода из галереи, туда, где начиналась основная часть дворца.

Кате туда не разрешалось ходить, а за тот единственный раз, когда она нарушила запрет и отправилась изучать дивные галереи, ей пришлось просидеть всю ночь в крохотной каморке – ее задержала охрана и не отпускала, пока не разрешит его величество. Государь не спешил принимать решение, а заглянув утром в каморку, не удостоив ее и взгляда, отстраненно, так что у Кати похолодело под сердцем, приказал возвращаться в свою комнату.

Поэтому сейчас, услышав, что незнакомец торопится на встречу с отцом, она вежливо кивнула и стушевалась. Мужчина обернулся и неожиданно подмигнул. Катя на мгновение потеряла способность говорить: такой важный человек, а ведет себя словно подросток. Любопытство взяло верх над вежливостью и осторожностью:

– Простите, а вы кто?

– Я? – мужчина еле заметно улыбнулся.

У него оказались ярко-голубые, как небо ранней весной, глаза, и при этом совсем молодые, хотя лицо – Катя видела это теперь совершенно отчетливо – было покрыто сеткой мелких морщин. Услышав Катин вопрос, он остановился, поставил на пол портфель – тот с шорохом завалился набок – и протянул Кате узкую ладонь:

– В самом деле, невежливо получилось. Олег Велидарь, посол его величества в Византии…

Он снова подмигнул Кате, подобрал с пола развалившийся словно студень портфель и направился дальше. Катя поторопилась за ним.

– А отчество у вас какое?

– Богуславичи мы…

– Олег Богуславович, – Катя с любопытством поглядывала на пузатый портфель, – а как дела в Византии?

Вопрос был задан скорее чтобы поддержать разговор, так Катя представляла себе светскую беседу: следует задать вопрос о погоде, о месте, откуда прибыл гость, выслушать о том, как человек добрался, все ли здоровы… Придворному этикету в красноярской школе не учили, но в книжках герои вели себя именно так.

Посол, услышав вопрос Кати, внезапно остановился, посмотрел внимательнее, чем прежде, и покачал головой:

– Тебе надо в курс дела входить быстрее, царевна, не то впросак попадешь: дочь царская, а простых вещей не ведаешь. – Катя почувствовала, как краснеет. Некстати вспомнила кривенькие косички и собственный унылый вид. Олег пришел ей на помощь. – Тебе учителя назначили. Отчего у него не спросишь, что в мире творится, как живем мы, чем дышим, о чем мечтаем, к чему стремимся?

Катя опустила глаза, вздохнула.

– Митр меня только лекциями по истории да по географии мучает, – пожаловалась она, – как раз иду доклад делать по Геродоту…

Олег Богуславович помолчал.

– Знать труды отца истории, конечно, похвально, а отчего иных летописей не читаешь?

– Каких?! – у Кати на глазах навернулись слезы. – Не знаю я здесь ничего! И мне никто ничего не рассказывает, даже мама…

Она осеклась – меньше всего стоило этому незнакомому человеку, который через пять минут увидит ее отца, говорить о том, что у нее здесь не всё в порядке. Да еще на маму жаловаться. Если бы не сверток, который она сжимала в руке, сорвалась бы и умчалась в библиотеку к Митру. Не пришлось бы сгорать от стыда.

Посол посмотрел на дверь в основную часть дворца, с сожалением опустил на пол портфель, тот опять завалился набок. Чтобы тот стоял ровно, Олег Богуславович подпер его ногой. Посмотрел на Катю строго:

– Ты – дочь русского царя. Владения твои велики и обширны, народ твой многочислен и разнообразен… Ты не можешь не интересоваться им. Ты находишься здесь уже… сколько? Три?.. – Катя неохотно кивнула. – Три недели, а знания твои ограничиваются парой-тройкой легенд и сказок, пусть и весьма примечательных. И ты ждешь, что тебе доложат, расскажут, положат в твою голову все, что тебе пригодится… Так нет же, не так это делается. – Он вздохнул и добавил уже мягче: – В твоем распоряжении лучшие библиотеки мира, все знания, какие люди накопили за тысячи лет. Ты сама, слышишь, сама должна искать их и добиваться, чтобы тебе предоставили возможность знать то, что другим не дано… Поговори со своим наставником. Спроси совета, с какого раздела начать.

– А с какого бы начали вы? – Катя все еще не смела поднять на него взгляд и стояла, прижав к груди тяжелый сверток.

– Я бы начал с геополитики и новейшей истории.

Он решительно подобрал свой портфель и, взяв из рук Кати сверток, коротко попрощался с ней и пожелал удачи, после чего быстрым шагом продолжил свой путь. Катя осталась стоять, словно ее пригвоздили к полу. В сердце росла обида: даже этот чужой и незнакомый человек и то недоволен ею… А что она, собственно, такого сделала? Из вежливости спросила, как там дела в Византии – не в той, которая пала под натиском турок-османов, а в этой. В Византии мира Велеса и Макоши…

Словно услышав ее мысли, посол остановился у самого выхода из галереи, развернулся на пятках и тихо и оттого, вероятно, очень четко произнес:

– А с Византией мы, царевна, накануне войны…

Глава 3

Государь

Катя бы, возможно, восприняла эти слова как шутку, если бы не серьезный тон посла, с которым эта фраза оказалась произнесена.

Да. Она ничего не смыслила в этом мире. Колечко-напоминание горело огнем, но, прежде чем свернуть к библиотеке, она все-таки остановилась у карты Европы. Пригляделась к обозначениям на берегах Средиземного моря. Великое море – так оно значилось на этой карте. Золотая звезда над Гибралтарским проливом – Константинополь. Катя проследила взглядом, нашла красно-бурый пунктир границы. До Ла-Манша и Балтийского моря на севере. Нынешняя Византия включала территории знакомых Кате Франции, Испании, Португалии, Германии и Польши и непосредственно граничила с Русским царством по Днепру. И вот сейчас, в этой диковинной реальности – они накануне войны.

Катя дотронулась до теплой, будто живой и дышащей поверхности карты, погладила выпуклую восьмиконечную звезду-Константинополь. Нашла на карте отметку чуть меньше – Москва. Столица. Поискала глазами Уральский хребет, обозначенный здесь как Рифейские горы[2], и на его южной оконечности нашла небольшую пульсирующую точку – летнюю резиденцию царя, где она сейчас и находилась. Рядом, у подножия горной гряды, – торговые пути и крупный город, обозначенный как Мирград. Его она видела на какой-то из карт, если идти в другую сторону галереи, к маминой спальне. Но сейчас проверить времени нет – колечко обожгло нетерпеливым огнем. И это значило только одно: волхв Митр явился на урок раньше своей ученицы.

– Ой, мамочки! – воскликнула Катя в ужасе и рванула к узкой винтовой лестнице.

* * *

Когда Катя влетела в библиотеку, волхв в самом деле ее уже ждал. Он недовольно взглянул на часы, отчего его тонкие губы еще плотнее сжались, а брови сомкнулись в одну сердитую линию.

– Простите, учитель, я опоздала, – пролепетала Катя, замерев у двери.

Втянула носом воздух, чтобы немного успокоиться и перевести дыхание. С виска, отделившись от кромки волос, стекла тонкая струйка пота. Катя тайком стерла ее пальцем.

– Определенно да, – процедил Митр сквозь зубы, усаживаясь за широкий дубовый стол.

Катя вздохнула и устроилась в торце стола.

– Нуте-с, – холодно произнес волхв, – не изволите ли вы повторить, что вам было задано на сегодня?

– Три главы «Истории» Геродота о скифских войнах, – с готовностью отозвалась Катя.

– И готовы ли вы порадовать меня хорошим ответом?

Начав фразу, Катя еще не успела продумать, чем она ее завершит. Решение пришло внезапно.

– К сожалению, нет, учитель, не готова. – В глазах Митра появились недобрые огоньки, его фигуру словно окутала темная дымка, но Катя, не обращая внимания на разгорающийся гнев учителя, продолжила: – Я очень сожалею об этом и обещаю показать лучшие знания древней истории на ближайших уроках, – она перевела дыхание, заметив, в какую ехидную полоску сложились губы учителя. – Сейчас же я прошу вас рассказать мне о том, что происходит в мире в настоящий момент… Например, о возможной войне с Византией.

Митр замер. Ледяным взглядом он рассматривал свою ученицу, но вместо смятения и страха видел в ней стойкую решимость добиться своего. На его лице промелькнула тень улыбки.

– Что ж, – сказал он неожиданно, – надеюсь, так и будет, так как не может быть мудрого государя без мудрых знаний.

– И не менее мудрых советников, – невозмутимо продолжила Катя.

Она сложила руки перед собой, сцепив похолодевшие от волнения пальцы замком. Она, конечно, боялась, что Митр разгневается и прогонит ее. Еще и отцу пожалуется. Но…

– Я рад, что наконец вижу перед собой царевну, – он впервые за это время назвал ее так. – Что именно вы желаете узнать, дорогая моя?

От резкой перемены в поведении наставника Катя опешила. Но любопытная улыбка волхва помогла найти решение.

– Я прошу вас рассказать мне об истоках конфликта.

Митр помолчал, очевидно, прикидывая, с чего начать. Оправив рукава мантии, он рассеянно покосился на золотой перстень-печатку на указательном пальце левой руки. Катя прежде не замечала его. Сокол, пикирующий на добычу. Или готовый разбиться. Знак Рюриковичей. Символ доблести и воинской чести.

Катя пригляделась к учителю: неужели он был когда-то воином? Или принадлежит к древнему роду ратоборцев? От возможности соприкоснуться с тайной сердце забилось часто-часто.

– Приятно слышать, когда твой ученик задает правильные вопросы… Я был бы разочарован, если бы вы, царевна, спросили у меня, словно у гадалки, будет ли война…

Он густо кашлянул. Встал из-за стола, важно расправив складки темной мантии, поместил в центре дубовой столешницы плоский мутно-голубой камень. И от него поверхность стола пришла в движение, потеряла материальную осязаемость, становясь мягкой и полупрозрачной. Из крохотных разрядов над камнем образовалась проекция короны. Серебристо-голубые блики скользили по ней, бросали длинные угловатые тени на лицо старца. Катя пригляделась, поймав себя на том, что очертания внутри этого зарева становятся всё более понятными. Неровная береговая линия, широкие, словно реки, каналы по сторонам света, большой остров, будто магический глаз, в центре. Катя перевела недоумевающий взгляд на волхва: перед ней открылась проекция мифической земли, существовавшей, насколько она знала, только в гипотезах ученых и на древних картах.

Ошибиться невозможно: она много раз проходила мимо карты Герарда Меркатора с этим изображением.

– Гиперборея?

Волхв не ответил, жестом пригласив смотреть внимательнее.

Серебристый луч пробивал небывалую толщу океана. Под его поверхностью серая и безжизненная равнина оказалась обитаемой. На дне выделялся ярко освещенный город под куполом: высокие, тянувшиеся к поверхности трубы, полупрозрачные переходы, широкие прорези воздуховодов и систем очистки, от которых поднимались к поверхности пузырьки воздуха… От подводного города, как щупальца гигантского осьминога, расходились многочисленные тракты, по которым сновали устройства необычной формы – покрытые слоем света пузыри. А над поверхностью океана в это время парили небольшие устройства, узкие и тупоносые, словно сапожки. Катя видела их неясные тени на волнах.

– Ого! – только и вырвалось у нее.

Волхв повернул голубой камень, и проекция Гипербореи превратилась в карту. На ней стали появляться желтые, красные, оранжевые и черные светящиеся значки, треугольники и прямоугольники, кружки и звездочки.

– Это золото, – указал Мирт на желтые круги. – Вольфрам, – его палец скользнул по большому скоплению красных отметок, – иридий, марганец, слюда, олово, алюминий… А это, – волхв указал на единственное на карте скопление голубовато-белого цвета, – лунанит, уникальный минерал, предназначенный для хранения и передачи магической силы.

Он снова дотронулся до мутно-голубого камня.

– На Земле его практически нет, известно единственное месторождение, но оно истощено и выработано века назад. Гиперборея стала доступна человечеству благодаря магии твоих родителей.

– То есть в этом мире мы нашли мифическую Гиперборею и добываем с ее поверхности минералы и чародейские камни?

Митр кивнул, дотронулся до карты:

– А теперь смотри.

Проекция подводного города изменилась. По поверхности материка поползла ломкая алая змейка, которая в какой-то момент схватила сама себя за хвост и замерла. Катя увидела, что практически все минералы, показанные на карте, включая редкий лунанит, оказались внутри образовавшегося овала. Над ним проступили очертания золотого грифона – герба Русского царства. Катя поняла: все, что внутри, – это наше. Рядом, за красной чертой, хищно расправил крылья алый двуглавый орел… Герб Византии…

Катя остолбенела.

– Теперь тебе понятно, моя царевна, в чем причина конфликта? Византия провоцирует Русское царство на конфликт. На открытое противостояние она пока не решается, но всячески мешает нашему взаимодействию с соседями и сеет раздор: то груз задержит, то пошлину провозную поднимет, то откажет в транспортировке или запретит конкретным лицам посещать подведомственные ей территории, то просто сталкивает интересы разных государств. В ход идут откровенный шантаж, подкуп и вымогательство. Но за всем этим стоят сложнейшие переговоры, торги, если хочешь знать, цена которым – владение месторождениями лунанита. Верховное вече поставило перед царем задачу – вопрос решить мирно, обеспечить безопасность как наших дальних и ближних рубежей, так и соседей. А прежде всего стоозерцев как хранителей древней святыни – Белой искры, давшей жизнь всему сущему на Земле.

Все просто. Ресурсы. Редкие, приносящие немыслимые капиталы и неограниченную власть. В мире Кати так тоже было. И мир богов это не миновало.

В горле стало сухо, как в пустыне. Она покашляла.

– И что? Как идут переговоры? Известно ли это вам?

Волхв взял в руки мутно-голубой лунанит, проекция тут же рассеялась.

– Насколько мне известно, они зашли в тупик. Убит наш посланник в Константинополе. Византия пока воздержалась от официальных заявлений. В любую минуту она может заявить о начале расследования, и тогда это станет сигналом к старту нового раунда переговоров. Или сочтет посланника шпионом и объявит о начале военных действий. Так что теперь уже и не важно, что именно станет поводом для развязывания войны, – мрачно закончил волхв. – Обе стороны только его и ждут.

– А зачем эта война нужна нам?

Волхв указал на висевшую на стене карту мира:

– Стоозерье. Оно окружено землями византийских вассалов. Если удастся соединить Стоозерье с Русским царством, то нам будет проще организовать его защиту…

– Да-да, Белая искра, я помню, – пробормотала Катя, разглядывая карту Русского царства, в отдельной выноске которой темнели загадочные земли Стоозерья, страны на краю света. – А этот лунанит, он что, так важен для нас?

– Конечно!

Митр чуть наклонился вперед и, дотронувшись до Катиной шеи, потянул за тонкий шнурок, на котором бесполезно болтался Катин экземпляр часомера – трубочка с насечками, которую ей выдали в первый же день в Раграде. Местные использовали его как часы – ячейки в форме крохотных лун и солнц показывали время. Но Катя так и не поняла, как им пользоваться, поэтому определяла время с помощью обычных часов, наподобие песочных, и Фотина постоянно над ней из-за этого подтрунивала. Кулон же Катя носила, потому что красивый. Волхв снял его с Катиной шеи и, дотронувшись до основания трубочки указательным пальцем, подождал мгновение. Внутри кулона загорелся ярко-голубой свет. Митр положил трубочку на одну ладонь, другую приставил к ней ребром. Получилось что-то вроде уголка или лодочки.

Ясный голубой свет, проходя через лунки-отверстия в корпусе, оседал на ладони волхва диковинными знаками. Они кружились, будто в танце. При этом одни загорались ярче, другие, наоборот, гасли. Катя с любопытством вытянула шею.

– Так вот как он рабо… – она не договорила: рисунок на ладони наставника изменился, теперь на ней в обратном порядке пролетали все события последних дней, которые происходили с Катей: сам волхв и его рассказ, винтовая лестница в библиотеку и торопливая беготня по коридорам, короткая встреча с послом… Катина комната. Девочка, затаив дыхание, приоткрыла рот, в ужасе ожидая, что через пару мгновений, после разговора с Фотиной, Митр увидит подслушанный разговор родителей…

От стыда сердце ушло в пятки. Волхв, однако, заметив фрагменты покоев царицы, понял, что попал в сугубо личное пространство, мгновенно убрал ладонь, а саму трубочку передал Кате в руки.

– Он что же, следит за мной? – она с опаской уставилась на устройство, не торопясь снова надевать его на шею.

Волхв покачал головой.

– Нет, конечно. Лунанит, что спрятан в сердце-вине твоего часомера, царевна, просто фиксирует твою память. Архивирует все твои мысли и наблюдения. Он может пригодиться и для других вещей, но ты ему пока никаких заданий не давала.

– А чем он может быть полезен?

– Ты могла бы у него узнать все то, что хотела бы спросить у меня или родителей, например. Он может показать тебе города. Поможет узнать природу таких сложных явлений или устройств, как луноскоп или светозар.

– А светозар – это тоже устройство?! – у Кати округлились глаза, все это время она была уверена, что это магический шар.

– Не совсем. Слово, скрепленное силой и ставшее материей, – это и есть волшба. – Поймав удивление в глазах Кати, волхв усмехнулся, довольный уроком. – Попробуй. И границы сегодняшнего дня раздвинутся безмерно. Все, что тебя ограничивает, сидит вот здесь, – и он легко дотронулся до Катиной головы.

* * *

Выйдя из библиотеки, Катя сперва направилась к себе – приближалось время обеда, должна была прийти Фотина. Но что ей делать сейчас, когда в голове не умещается все, что она только что услышала от волхва и чуть раньше – от посла Велидаря?

Услышанное накладывалось на подслушанный разговор родителей и на известие о похищении отцовских дневников. Все это выглядело как заранее спланированная акция. Как и смерть посланника в Константинополе.

«Что, если там, в столице Византии, тянут не из-за смерти посланника, а из-за того, что отцовские дневники еще не в их руках? – подумала девочка, застыв посреди коридора. – Что, если дневники станут способом давления на отца, его ахиллесовой пятой?»

Какой может быть война в этом мире? В мире, наделенном магией и устройствами, ею пропитанными? В памяти всплывали страшные легенды, которые она когда-то читала, увлекшись мистификациями и ушедшими мирами. Мама только посмеивалась, когда Катя с восторгом рассказывала ей о Махабхарате и о шумерском эпосе.

Как отразится война на мире, в котором Катя выросла? Ведь они связаны, как близнецы, у них общее прошлое, общее пространство в настоящем. Что, если волнение здесь обернется катастрофой в том мире?

Медленно, еще не до конца осознав, куда держит путь, Катя прошла мимо золотисто-коричневых карт по галерее. Остановившись перед своей комнатой, решительно развернулась и направилась ко входу в официальную часть дворца. «Все, что ограничивает тебя, – в твоей голове», – так сказал волхв.

Катя вплотную подошла к полупрозрачным дверям – те распахнулись, показав то, что скрывалось за ними: призрачно-туманный коридор и завеса, будто из тягучего облака.

Катя протянула руку и коснулась ее.

Прохладная.

Она надавила чуть сильнее. Пальцы свободно прошли сквозь плотную пелену.

Не чувствуя преграды, шумно выдохнув, Катя шагнула вперед.

На мгновение ее окутало моросью, мелкой, словно сноп брызг от разбившегося о пирс прибоя. И вот она уже стоит в длинной и широкой галерее: белый мрамор, нежно-голубая бирюза с золотыми прожилками, стройные ряды белоснежных колонн. В центре галереи в воздухе медленно вращается гигантский бело-голубой хрустальный глобус.

Казалось, что она выпала из реальности. Катя несмело коснулась ближайшей колонны, покрытой тонким кружевом серебристого узора. Та оказалась немного шершавой на ощупь, матовой, а узоры, наоборот, были выполнены из блестящего материала. Словно ледяной узор на зимнем стекле… Но нет, они были не ледяные. Они были теплые, как живые.

Вдалеке послышались приглушенные голоса, которые вернули ее к действительности. Катя затаила дыхание, сразу вспомнилось, что она явилась без приглашения, а значит, ее отсюда могут с легкостью «попросить», и тогда она не исполнит задуманного.

Прильнув к колонне, Катя ждала. Шаги неторопливо удалялись, забирая с собой и голоса.

Все стихло.

Катя шагнула вперед. Торопливо пробежала до центра зала, невольно запрокинув голову, чтобы посмотреть на гигантский земной шар – от него исходил утробный гул, а ось, казалось, была смещена, совсем как на реальном глобусе.

Стараясь двигаться максимально бесшумно, Катя свернула за угол и оказалась в следующей галерее, изумрудно-зеленой. Что-то подсказывало: здесь ее путешествие должно завершиться.

Пройдя чуть дальше по зеленому ковру, Катя остановилась и огляделась.

Чудеса, да и только.

Она стояла в глухом лесу.

Нет, не в галерее, убранство которой задекорировано в таком стиле. У нее под ногами – не напольное покрытие, а самый настоящий мох, ковром устилавший пни и корни деревьев. Да, деревьев, не колонн. Катя для верности сковырнула ногтем кусочек коры – на пальцах осталась мягкая шелуха.

Высоко, над кронами, шатром смыкавшимися над головой, светило яркое летнее солнце. Его лучи тонкими оранжево-желтыми струйками пробивались сквозь обильную зелень. Щебетанье, стук дятла по стволу березы, треск сучьев и орлиный клекот – Катя не спутала бы эти «недворцовые» звуки ни с чем. Взгляд зацепился за лестницу со стесанными от древности ступенями, укрытую внизу мхом. Ее верхняя ступенька терялась где-то высоко в листве дерева, к стволу которого лестница была кем-то прислонена.

Затаив дыхание и стараясь не поскользнуться, Катя потихоньку поднялась по лестнице и оказалась перед грубо отесанной дубовой дверью.

Слегка приоткрыв ее (на большее у нее, к удивлению, сил не хватило), она тихонько позвала:

– Отец…

Ее голос, похожий на писк комара, подхватила чернильная мгла за приоткрытой дверью и унесла куда-то вглубь. Там что-то заворчало-заворочалось, дверь широко распахнулась, впуская Катю внутрь, и сразу со скрежетом захлопнулась, стоило лишь ей переступить порог берлоги – девочка иначе не могла назвать это место. Да и предположение напрашивалось само: Велес изображался медведем, жил в лесу, считался скотьим богом, то есть покровительствовал охотникам. Конечно, это не вязалось со статусом царя, но… она уже ничего не понимала в этом мире и была морально готова даже к медвежьему образу отца.

– Катерина.

Солнечный свет вспышкой озарил все вокруг, на мгновение ослепив почти привыкшие к темноте глаза девочки.

Одного произнесенного вслух имени оказалось достаточно, чтобы морок слетел в одно мгновение – Катя оказалась посреди неожиданно цивилизованного кабинета: огромное круглое окно с видом на равнину, темно-зеленый бархат на стенах, багряно-красная обивка немногочисленной громоздкой мебели, большой, в половину Катиного роста, глобус (очевидно, тот самый, с тайником), напротив двери – широкий стол темного дерева, заваленный бумагами. За ним, спиной к окну, сидел Велес, с изумлением рассматривая свою гостью.

Она поймала себя на том, что стоит открыв рот.

– Ты здесь как оказалась?

Катя сглотнула. Пожалела, что не продумала хотя бы начало разговора, хотя бы первую фразу, тогда бы не пришлось сейчас растерянно мямлить и потеть. Тем временем отец отложил в сторону папирус, который читал в момент непрошеного вторжения, – тот с шорохом скрутился в трубочку. Велес, покосившись на него, небрежно положил перед собой руки. Сильные, с тонкими длинными пальцами. Катя отчего-то вспомнила:

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать – и гривы

Своих коней[3].

Ярко-синие глаза отца спокойно разглядывали ее, не без любопытства, но при этом без нежности и хоть какого-то намека на привязанность или симпатию.

Катя вздохнула.

– Отец. Прости, я, наверно, не вовремя… – Она посмотрела на него, надеясь, что хоть эта дежурная фраза заставит его очнуться и как-то проявить себя.

Он расстроен? Раздражен? Зол? Ему все равно? За каменной вежливостью ничего не прочитать. Начиная паниковать, Катя заговорила быстро и сбивчиво.

– Я тут шла… – она шумно выдохнула. – Подумала, что… Мне показалось… Вернее, я хотела…

На языке вертелось: «Шла тут мимо, смотрю, твой кабинет, дай, думаю, загляну», – но ничего из этого не подходило… Как ни крути, отец не оценит шутки. Катя смолкла и закусила губу, с удивлением уставившись на ковер: узор неторопливо расцветал алыми огоньками, будто каплями крови, – сильнее и ярче у ее ног, постепенно угасая у отцовского стола.

– Ты шла, чтобы поговорить со мной? – он неожиданно пришел ей на помощь.

В голосе, кажется, не было раздражения. Скорее любопытство. Мягкий низкий голос, от которого упало сердце – вспомнилось, в каком тоне он говорил о ней утром, думая, что никто, кроме жены, его не слышит.

– Ну-у-у, – протянула Катя, еще не сообразив, стоит ли сразу сознаваться.

– Просто если бы ты шла не ко мне, то ты бы никогда не нашла это место. В принципе, я надеялся, что спрятал его достаточно хорошо…

– Очень, очень хорошо! – заторопилась Катя. – Я думала даже, что попала в лес, только никак не могла понять как. Шла по коридору, остановилась, оглянулась – и в лесу стою. Моргнула – лестница. За ней – тяжелая дубовая дверь… Никогда бы не подумала, что ты так умеешь, – добавила она и осеклась.

Отец улыбнулся. Вернее, его глаза улыбнулись, пустив по лицу теплые лучики, как в прежних, еще детских, снах. И снова каменная маска.

– Так зачем ты меня искала?

– Можно я присяду? – спросила Катя и тут же подумала, что получилось невежливо.

Но отец учтиво указал ей на высокий стул у стены, слева от своего стола.

Катя присела на него, аккуратно расправив платье и пригладив косички.

– Отец, – начала она, решив быть честной и последовательной. – Во-первых, должна сознаться. Сегодня утром я хотела переговорить с мамой, пошла к ней в комнату и случайно услышала ваш с ней разговор, – Катя бросила на Велеса жалобный взгляд. – СЛУЧАЙНО, клянусь! Я проснулась рано, думала, может, мама тоже не спит, пошла к ней… Потому что я… очень скучаю. А там… Вы разговаривали.

Она замолчала, ожидая реакции отца. Тот посуровел, глаза чуть прищурились, потемнели, но Велес промолчал.

– Так что теперь я тоже знаю про исчезновение твоего дневника, и это второе, что я хотела тебе сказать.

Она подняла на него глаза. Отец словно превратился в камень. А Катя решила побыстрее закончить, чтобы, если уж ее прогонят, не пришлось сожалеть, что она что-то не доделала.

– Я знаю также, что ты меня винишь в том, что произошло. И, подумав, я поняла, что, с твоей точки зрения, ты, конечно, прав. Но поверь, я не знаю, о чем ты говоришь. Моя шкатулка сейчас стоит в моей комнате здесь, в Раграде. Она была со мной все эти дни. Как она может быть и у меня в руках, и там, в Красноярске, я не знаю. Но в свое оправдание скажу, что у меня и мысли не было, что это какая-то ценная, особенная вещь, а если бы и была, я понятия не имела, как и сейчас, впрочем, не имею, как мне следовало поступить, чтобы сбежать из квартиры и при этом сохранить шкатулку.

– Надо было просто закрыть крышку, – сухо отозвался Велес. – Это ведь так очевидно, когда входишь в помещение.

Он посмотрел на дверь своего кабинета – сейчас Катя не забыла ее за собой притворить.

Катя нахмурилась, вспоминая детали своего побега из квартиры… Афросий, готовивший веревку, чтобы ее придушить… Холодный и вкрадчивый голос Шкоды… Кошка, мелькнувшая в отражении…

– Я об этом даже не подумала, у меня руки были заняты – я перед этим посох, алатырь, моток разложила, думала, что с ними делать, и тут в дверь позвонили. Я пошла открывать. Ко мне ворвались трое, они искали посох, пригрозили, что убьют меня, – Катя помолчала. Отец все это время внимательно за ней наблюдал. – Я испугалась очень, подумала о бегстве, – продолжила она рассказ о том дне. – И только подумала об этом, как в окне мелькнула кошка, которая и показала, что делать. Она нырнула в открытую шкатулку, словно в бассейн… Я успела схватить все эти вещицы и оказалась внутри шкатулки. Получается, у меня руки были заняты, как за крышку взяться?

– Это, конечно, многое объясняет, – голос Велеса был все еще суровым. – Но уже поздно что-то менять, дело сделано. Не кори себя…

– Вот это как раз третье и, пожалуй, главное, о чем я хотела с тобой поговорить.

– Ну что ж, тогда слушаю, – Велес вздохнул, удобно откинулся на спинку рабочего кресла и сложил руки на груди.

Катя ловила на себе его изучающий и удивленный взгляд и готова была поспорить, что он смотрит на нее и не узнаёт в этой неказистой девчонке с куцыми косичками двухлетнего карапуза. Усмехнулась про себя. Да, детям свойственно меняться. И расти. «Я тоже помню тебя другим», – будто в отместку отметила она про себя.

Она перевела дыхание и наконец заговорила:

– Отец! Я осознаю свою вину – хоть и невольную, но тем не менее вину. И угрозу, которая возникла из-за этого. И то, что тебе заниматься этим нет никакой возможности, у тебя есть дела и поважнее…

– Это какие, например? – Онс интересом вздернул бровь.

Катя растерялась: насколько откровенной можно быть с отцом? Проговорила осторожно, взвешивая каждое слово:

– Я говорила с послом из Византии, Олегом Велидарем, он сказал, что мы на пороге войны. И теперь, после смерти посланника…

– Надо же, какая осведомленность, – иронично отозвался Велес и зачем-то посмотрел в угол кабинета, за спину Кати.

Девочка проследила за его взглядом, но ничего примечательного не обнаружила.

– И поэтому я прошу тебя дать мне возможность вернуть твои записки.

Опасаясь, что он захочет от нее отмахнуться, сказав что-то вроде дежурного «это слишком опасно» или «тебе не стоит в это вмешиваться», Катя выложила решающий аргумент:

– Ты предполагаешь, что вор проник сюда, использовав эту шкатулку, оставленную открытой в Красноярске, и у тебя, вероятно, есть основания так полагать. Но если догадка твоя верна, то никто из живущих здесь не знает тот мир лучше меня. Я там все-таки выросла и отлично знаю законы, правила и порядки. Твои люди будут там словно белые вороны! А я останусь незамеченной. Только ты скажи, что именно нужно искать – как эти твои дневники выглядели: тетрадки или альбомы, какого они цвета, толщины…

Велес улыбнулся.

– Тетрадки, альбомы… Забавно… – проговорил задумчиво. Все-таки его дочь еще совсем ребенок. Но ее довод и предложение помощи заставили всерьез задуматься: он не мог не признать, что ее идея нравилась ему все больше. – И ты хочешь справиться с опытным магом в одиночку?

Катя покосилась на разложенные на его столе документы и призналась:

– Я надеюсь привлечь для этого своих друзей.

– Каких именно?

– Ярославу, Енисею, Олеба и Истра… Я ручаюсь за них.

– Этого не требуется, я знаю, что они верные друзья. Но их участие исключено. Как ты себе это представляешь: столько людей будут то и дело шататься из прошлого в будущее и обратно? Это невозможно.

Он раздраженно смолк. Эта идея ему и нравилась, и не нравилась одновременно. У него не было никакой информации о воре – он мог оказаться опаснее, чем предполагалось. Более того, неясно, по чьему заказу и чьей наводке он оказался во дворце, подозрения не считаются. С другой стороны, Катя права: без нее он, пожалуй, не справится. Но как ее привлечь и обеспечить безопасность одновременно? Вот дилемма… Конечно, можно выдать дочери что-то из своего арсенала, что-то универсальное, мощное… Ну да, вообще-то у нее это уже есть – его посох, который отказался возвращаться в его руки. Велес вздохнул:

– Знаешь, дочь, в твоих словах есть зерно истины. Мне надо обдумать твое предложение и, – добавил он улыбнувшись, – посоветоваться с мамой.

– Хорошо, – Катя порывисто встала и дернулась к выходу. Уже у самой двери обернулась, и Велес наконец увидел ее улыбку: – Я буду ждать твоего решения!

И выскользнула из кабинета.

Велес так и остался сидеть за своим письменным столом. В огромном круглом окне за его спиной по-прежнему плескалось солнце, открывая великолепный вид на бескрайние зеленые луга, роскошные леса, широкую серебристую гладь реки. Высоко в небе проплывала едва заметная цепочка кораблей, мелькая огнями, – торговые суда. Правая рука царя в задумчивости поглаживала край толстого свитка папируса, над которым он работал, когда в кабинет зашла дочь.

– И что ты на это скажешь? – спросил он в темноту, обратившись в тот самый угол за стулом дочери, куда поглядывал во время разговора с ней.

Из сгустившегося полумрака медленно проступил силуэт недавнего Катиного знакомца, посла в Византии Олега Богуславовича Велидаря. Он проявлялся словно из ниоткуда: вот в темной пустоте засветлели лицо, шея, за ними – серебристые волосы, плечи… Через пару мгновений посол стоял во весь рост, скрестив руки на груди и в задумчивости барабаня указательным пальцем по кончику собственного носа. Пузатый портфель стоял возле его ног. Он легко сбросил пальто с плеч, аккуратно повесил на спинку стула.

– У тебя очень умная дочь.

Велес улыбнулся. Конечно, льстец тянет время, и все же… Приятно. Дочь действительно умна не по годам. И улыбка хороша. Мирославина улыбка!

– И все-таки?..

Олег устроился в кресле напротив, изящно положив одну ногу на другую.

– Она может оказаться права.

– Но она же не знает, на что идет.

– И это к лучшему, – посол слегка наклонил голову, – иногда, ты знаешь, неведение – большая сила.

Велес молчал. Его всё еще мучили сомнения.

– Как она до этого додумалась? Что ты ей еще сказал?

Олег захохотал.

– Что я мог сказать? Ей просто очень хочется снова быть в эпицентре событий, она соскучилась по своим друзьям! – Видя непонимание в глазах царя, посол хитро добавил: – Тебе надо было чаще общаться с дочерью, государь. Тогда ты бы вовремя заметил, как тоскует она по прежней жизни. Ей здесь все дико и непонятно. После таких захватывающих приключений – если я правильно осведомлен, переход, старуха-ведьма, грифоны, Аркаим, первые опыты с мороком, – здесь в ее понимании, извини, болото… – Велес хотел что-то возразить, но Олег не дал. Подняв вверх указательный палец, он заключил: – Хотя, конечно, и желание помочь, безусловно, ее тоже посетило.

Велес недоверчиво покосился на Олега.

– Может, ей хотя бы маячок дать? Чтобы знать, что у нее все в порядке? – Велес хрустнул костяшками пальцев и прищурился, глядя куда-то вдаль, мимо собеседника.

– Дай. Только, государь, она не возьмет.

– Я и спрашивать особо не буду…

– Ну дай ей поворотную карту, заодно отметишь то, что смогли установить твои стражники. Да и по меткам сможешь видеть, где она, куда перемещается.

Велес кивнул, задумчиво развернулся к окну.

– Честно говоря, я бы лучше сам…

Посол покачал головой.

– Ты здесь больше нужен. Византийцы настроены весьма решительно, ты же сам видишь.

Тон Олега Богуславовича перестал быть шутливым, а глаза превратились в узкие щелочки. Царь вернулся к папирусу, который изучал в момент вторжения дочери:

– Сколько кораблей в остановленном ими караване?

– Больше сотни.

– А что в трюмах наших судов?

– Преимущественно зерно для Антарктиды, точнее для Стоозерья, топливо, а еще, – он выдержал секундную паузу, – Перуновы щиты… – При этих словах Велес насторожился, собрался в кулак, готовый к молниеносному удару. Увидев это, посол поспешно добавил: – Но о последнем византийцы пока не знают, команда не пускает их представителей на борт, сославшись на заразную болезнь, все переговоры ведутся через посланника в представительстве и посольстве, – он изящно поклонился, изобразив, что переговоры идут при его непосредственном участии.

Велес нахмурился.

– А щиты там как оказались?

– Стоозерцы договорились с Перуном для защиты дальних рубежей. Они тоже готовятся… Понимают, что более уязвимы, чем мы. А пройти туда, ты же знаешь, могут только наши корабли.

– Почему меня-то не предупредили?

Олег промолчал. Он не знал, отчего Перун не сообщил царю о поставках вооружения на Южный полюс в трюмах флотилии Велеса. Может, решил, что тот будет возражать, а крайние южные рубежи действительно надо было срочно принимать под защиту и снабжать необходимым.

– Что у тебя еще? – Велес, похоже, начинал злиться.

Посол понял, что время для дружеских бесед окончено.

– Герцис, византийский наместник в Кале, пишет, что у них готово около сотни установок в Саксонии, нацеленных в сторону нашего Мирграда. Копия письма у вас, мой государь. По моим данным, такие установки имеются также в Галлии и Дании. Они готовятся к войне, государь. Нам придется или вступить в нее, или…

Он замолчал, не решаясь сказать того, что вертелось на языке.

Велес повернулся к окну.

– Ты хотел сказать, или вступить в битву, или передать им Залог власти?.. – Он медленно развернулся. – Сирийцы заверили нас в поддержке. Бхарат[4] тоже на нашей стороне. Персы, скорее всего, будут наблюдать. Они не могут нам простить свое поражение у Тихого мыса, будут ждать, кто кого. Эх, нам бы время выиграть… – он подался к собеседнику. – Как думаешь, удастся?

– Я сделаю все возможное. Но слова твои говорят о том, что дочь отдавать императору ты не намерен. Тем более сейчас ее лучше отослать в мир людей. – Олег Велидарь встал. – Что с нашими кораблями делать, государь?

– Задержку каравана судов считать недоразумением. – Посол кивнул в ответ. – До разрешения ситуации арестовываем византийские активы на стоимость кораблей и груза согласно декларациям. Но в целом заверяем императора в нашей искренней дружбе.

Посол усмехнулся и согласно кивнул, поднял портфель, взял пальто и направился к выходу.

– Олег! – остановил его Велес. Тот замер. – Осторожнее будь! Твоя голова на вес золота!

Посол хмыкнул:

– Моя голова, государь, не стоит больше всех остальных частей тела, хотя лично мне, безусловно, дорога безмерно…

Глава 4

Тот самый день

Красноярск, день исчезновения Кати Мирошкиной и ее мамы

Рауль Моисеевич Улаев сидел в тесной темнушке, служившей врачам отделения скорой медицинской помощи комнатой отдыха. Сейчас уже можно расслабиться: на сегодня череда нескончаемых вызовов, темных коридоров, мутных лампочек, запаха корвалола и душных, пропахших кошками квартир позади. Он устало прикрыл глаза, запрокинул голову на подголовник старого, еще советского, доперестроечного времени продавленного кресла с обивкой из коричневого, давно потрескавшегося кожзаменителя. Над чашкой чая с ромашкой, что он держал в руках, тонкой струйкой поднимался ароматный пар – любимый атрибут и символ окончания рабочей смены пожилого врача.

Блаженную тишину нарушало лишь назойливое щебетание медсестры, кокетничавшей по телефону уже добрых пятнадцать минут. С другой стороны, начавшаяся утренняя суета в отделении вгоняла в блаженное оцепенение – его все это не касалось. Бегали лаборантки, нянечки и медсестры, гулко и басовито командовал Михалыч, вернее, его сменщик Валерий Михайлович – врач пожилой и поэтому очень требовательный. Как-то так получилось, что они будто из одного теста сделаны: оба старой, советской выучки, оба с сумасшедшим стажем в неотложке, оба одинокие. Даже сердечными каплями в случае чего пользуются одинаковыми.

Михалыч сейчас, судя по всему, крепко вошел в образ земского врача и распекал Танечку, молоденькую акушерку.

– Ну, голубушка, – басил он, – нельзя же так относиться к своей работе! Ее надо делать либо хорошо, либо никак! И если совсем никак, то вон из медицины!

Танечка что-то тихонько и неразборчиво сказала в свое оправдание, Рауль Моисеевич не расслышал.

– И тем более! Она же беременная! А не глухая! А ты на нее орешь из-за несчастного контейнера с анализами…

Рауль Моисеевич отстраненно вздохнул. Как хорошо, что Танечка проштрафилась не в его смену. Теперь можно сидеть в старом продавленном кресле и пить чай с ромашкой, не думая, как исправлять ошибки малоопытного персонала… Его уже здесь практически нет. Вот еще глоток чайку – и домой! В пустую холостяцкую берлогу. Спать!

Он открыл глаза. Михалыч наконец-то стих, Танечка убежала провожать женщину в родильное отделение, в коридоре воцарилась долгожданная тишина. Так хорошо, что пожилой врач даже подумал: а не завалиться ли спать прямо тут, на низеньком диванчике в углу? А потом уже потихоньку двигать до дома, где его все равно никто не ждет, кроме старого фикуса на подоконнике.

К действительности доктора вернул звонок. Мобильник противно тренькнул и утробно завибрировал. Рауль Моисеевич сонно взглянул на голубоватый экран: «Маруся вызывает», – светилась подпись над фотографией улыбающейся старшей дочери. Он нажал на зеленую кнопочку.

– Деда! – заверещал голосок в трубке. Сердце радостно прыгнуло: внучок! – Деда! Ты уже всех сегодня спас?

– Всех, Митенька, всех…

– Ты когда к нам?

– Вечером жди…

– Ве-ечером? – разочарованно повторил мальчик и расстроенно засопел. Рауль Моисеевич улыбнулся.

– Вечером, будем с тобой железную дорогу достраивать.

На другом конце Красноярска раздался тяжелый вздох. Слышно было, как к телефону подбежала дочь:

– Пап, а чего вечером-то? Я тебя сейчас ждала, чай уже заварила, зеленый, как ты любишь…

– Дочь, я с ночной, поспать хотел, умыться…

– Вот у нас и умоешься, и поспишь, мы с Митькой тебе мешать не будем, мы сейчас гулять пойдем. Да, сынок? – на заднем фоне внук затараторил что-то согласительное.

Рауль Моисеевич терпеть не мог, когда его начинали уговаривать, его это почему-то всегда раздражало. Он уже хотел ответить дочери что-то резкое, но осекся: в самом деле, отчего не поехать сразу к ней и внуку. У них дом большой, уютный, живой… После смерти супруги три года назад его квартира так и не стала снова родной. В ней он чувствовал себя нежеланным гостем, старался не шуметь, не пачкать и не мусорить. Все напоминало ему о жене. Они вместе прожили тридцать девять лет, и вот она от него ушла, оставив вместо себя кружевные салфетки, накрахмаленные занавески, фарфоровых слоников на полке в серванте да старый фикус на подоконнике. Но это всё не то… Он остался один. Младшая дочь, Рита, училась в Питере. Старшая, Маруся, давно замужем. Митька вон растет. С зятем в целом хорошие отношения, но… и у них дома он чувствовал себя не дома. Получается, он уже три года как бездомный. От этого, наверно, и полюбил Рауль спать на продавленном диванчике в больнице – всё среди людей.

– Пап, ты меня слышишь? – вернул его к действительности голос в трубке.

– Слышу, Марусь, отвлекся просто… Минут через двадцать буду, если в пробку не попаду.

В трубке послышалось отдаленное «ура!» – это Митька заверещал и радостно затопал.

– Рауль Моисеевич! Хорошо, что вы еще не ушли! – в комнату отдыха заглянула гладко причесанная голова Арины Самойловны, дежурной сестры. – Вы ж в журнале не расписались! А сегодня заведующий проверять будет…

Худенькая фигурка в белоснежном халате проскользнула в комнату. Арина Самойловна разложила перед ним журнал, открытый на нужной странице, и показала галочки в тех графах, в которых нужно было оставить подпись. Рауль Моисеевич послушно изобразил в нужных местах свою закорючку.

Взгляд невольно зацепился за строки внизу листка: «15 часов 35 минут. Вызов на улицу Калинина, 12, квартира 15, женщина 25.10.1975 года рождения, Мирослава Олеговна Мирошкина, причина вызова – жалобы на боли в области сердца, высокая температура, потеря сознания, вызывала дочь». Перед глазами всплыли бледное лицо молодой женщины, худые руки, безвольно лежащие поверх одеяла. И испуганные глаза дочери. Девочке на вид лет тринадцать. Худенькая такая, жалкая. В сердце неприятно зашевелилось беспокойство. Надо позвонить, узнать, как себя чувствует женщина с таким необычным именем – Мирослава. Он мельком взглянул на часы: стрелки замерли на отметке 8 часов 31 минута. Рановато, конечно, но зато, если женщине стало хуже, можно заехать, посмотреть еще раз…

Он достал сотовый, набрал номер.

Длинные гудки в трубке. По домашнему никто не отвечал. Пожилому врачу это показалось странным…

Рауль Моисеевич поставил последнюю подпись, дождался, когда за Ариной Самойловной закрылась дверь, и набрал еще раз. Снова длинные гудки.

Врач решил, что спят. Возможно, девочка с испуганными серыми глазами отключила звук на телефоне, чтобы не разбудил маму.

«Перезвоню позже», – подумал Рауль Моисеевич и решительно встал: надо уже ехать домой, внук ждет!

Он быстро оделся и вышел из душной комнатки.

На всякий случай он набрал номер Михалыча – тот уже уехал на вызов.

– Михалыч, здорово еще раз! Да, как видишь, никак не уеду… – Он послушал, улыбаясь, дежурную тираду старинного товарища о вреде чрезмерной работы. – Я тебя прошу, будешь мимо Калинина, 12 проезжать, пометь себе заглянуть в пятнадцатую квартиру. В пятнадцатую, говорю… Там, видишь, у женщины температура высокая, за ней присматривает дочь-подросток… Я им звонил сейчас, трубку не взяли. Ну, надо бы посмотреть, как там они. Сердце как-то не на месте. – Он толкнул дверь и вышел на улицу, вдохнул легкий, как перышко, морозный воздух. – Если что, может, в больницу мамашу-то забрать… Заедешь? Ну, отлично! Бывай!

И уже через несколько минут все его мысли были заняты только дочерью и внуком. Предвкушение встречи всецело завладело им: еще полчаса, и он уткнется в мягкую и шелковистую, пахнущую молоком и детством Митькину щеку, пожмет его маленькую и такую крепкую ладошку, попьет ароматный чай и – черт с ним, со сном – пойдет собирать железную дорогу. Маруся пусть сама идет в свои магазины или куда там ей надо. А потом они с Митькой вместе завалятся спать: он, уставший после ночного дежурства, и внук, переполненный восторгом от большой железной дороги и гудящих паровозов.

Ближе к вечеру, уже собираясь к себе домой, Рауль Моисеевич вспомнил о женщине с Калинина, 12. Отчего-то перед глазами опять встала жалкая, как промокший котенок, потерянная девочка… Он позвонил Михалычу.

– Алло, здорово, Михалыч, как смена? Тихо? Хм… Видать, мне достанется. Ну да ладно. Ты скажи: на Калинина, 12 заезжал?

Оказалось, Михалыч был там сегодня. Но ему никто не открыл. В квартире, похоже, никого не было.

– Может, уехали к родственникам каким? – протянул Михалыч из трубки.

– Да нет, – Рауль Моисеевич с сомнением покачал седой головой, – дочь говорила, что нет у них никого, одни они тут, оттого и беспокоюсь по-стариковски. Ну ладно, Михалыч! Бывай! Спасибо в любом случае.

Чтобы подстраховаться, он позвонил на пульт дежурной – узнать, не было ли повторного вызова с этого адреса. Но нет, не было.

Тогда он решил ехать сам.

Пришлось сделать лишний крюк, чтобы маршрут к дому прошел мимо девятиэтажки на улице Калинина. Вот он, этот невеселый подъезд с противными темно-зелеными панелями (и кто придумал красить стены таким оттенком?). Рауль Моисеевич поднял голову, пытаясь предугадать, куда выходят окна пятнадцатой квартиры. Насколько он запомнил, Мирошкины жили на четвертом. Первый подъезд. Квартира угловая.

В окнах угловой квартиры на четвертом этаже горел свет. Может, это чужая квартира? Он поднялся на нужный этаж, стараясь не шуметь, тихо подошел к двери, прислушался. Там, в глубине закрытой квартиры, явно шла какая-то жизнь. Он отчетливо слышал скрип половиц, медленные осторожные шаги. Рука потянулась к кнопке звонка, но Рауль Моисеевич передумал звонить – что, если бедная девочка на цыпочках передвигается по квартире, чтобы не будить уснувшую мать?

Он осторожно постучал. Звуки за дверью стихли. Квартира настороженно замерла. Пожилой доктор еще прислушался: действительно, тот, кто находился в квартире, не хотел открывать дверь. Странное ощущение прокралось за воротник, пробрало до костей и пересчитало позвонки. Беспокойство, к которому примешалось чувство опасности.

Рауль Моисеевич постоял еще некоторое время у закрытой двери. Потом решительно пересек лестничную клетку и нажал на черный пупырышек звонка у обитой дерматином соседской двери. За ней тут же послышалось торопливое шарканье, покашливание.

– Кто там? – отчетливо спросил пожилой голос.

– Добрый день, это доктор со скорой, я к вашим соседям приходил, – громко произнес он. – Не могли бы вы открыть дверь…

Скрипнул замок, и через узкую щель, оставленную дверной цепочкой, показалось вытянутое от удивления и любопытства лицо пожилой женщины в очках-половинках, а из глубины квартиры на лестничную площадку ринулся насыщенный аромат борща и гренок с чесноком.

– Извините, пожалуйста, – вежливо проговорил Рауль Моисеевич, стараясь отвлечься от восхитительного аромата, – я доктор Улаев из отделения скорой помощи горбольницы. Вчера примерно в это же время, чуть раньше, я приезжал к вашим соседям из пятнадцатой квартиры. – Соседка кивнула и поправила очки, а Рауль Моисеевич продолжал: – Сейчас приехал справиться, все ли у них нормально, а никто не открывает. Не знаете, они уехали?

Старушка подозрительно его оглядела – доктор поежился, почувствовав себя преступником.

– А с каких это пор врачи скорой так пекутся о своих пациентах? Я вон давеча сердцем маялась, вызывала бригаду. Приехали, укол поставили и уехали. К терапевту на участок велели идти, как оклемаюсь. И никто потом не справлялся, что со мной да как я себя чувствую, – она подозрительно вглядывалась в лицо доктора, будто намереваясь запомнить его для фоторобота. – Или знакомая какая? Так звони ей на мобильник, чего ко мне ломишься?

– Да нет, не знакомая, – Рауль Моисеевич поперхнулся, – просто за больной только дочка приглядывала. Подросток… Мало ли что? Телефон, оставленный для связи, не отвечает, дверь не открывают. Беспокоюсь, не стало ли женщине хуже…

Старушка поежилась, плотнее запахивая пуховый платок на покатых плечах.

– Ну не знаю… Куда они могли деться? – ворчливо бросила она.

– Может, уехали куда? – повторил свою догадку доктор.

– Да некуда им, – старушка воодушевилась, – нет у них никого. Сроду не слыхала про их родню. Да вы не беспокойтесь, – добавила она, – Мирославе наверняка лучше стало. Вчера вечером, аккурат программа «Вести» началась, к ним гости привалили, шумели, что-то там передвигали даже. Допоздна не ложились и спать вон Тамаре Федоровне, она под ними как раз живет, всю ночь не давали.

– А про Тамару Федоровну вы откуда знаете?

– Так жаловалась она, утром сегодня виделись, – женщина снова неодобрительно окинула его взглядом. Для большей убедительности добавила: – Милиция к ним даже вчера приезжала, тоже у меня спрашивала, дома ли Мирослава… Так что наверняка полегчало мамаше-то…

Рауль Моисеевич кивнул, поблагодарил словоохотливую соседку и пошел вниз. Странная мысль не давала ему покоя: дочь Мирославы не выглядела как девочка, которая способна позвать в гости шумную компанию, пока ее мать нездорова. А то, что Мирошкиной не могло стать лучше за пару часов настолько, чтобы звать толпу гостей, он был совершенно уверен. Что-то здесь было не так.

От слов соседки про стражей порядка тоже скребло на душе, доктор жалел, что не уточнил сразу: с какой стати полиция, которую старушка-соседка по старинке называла милицией, приезжала в квартиру Мирошкиных? Может, это из-за жалоб на шум соседки снизу, Тамары Федоровны? Да нет, соседка бы мне об этом точно рассказала. Зря не узнал!

Следующим утром врач отделения скорой помощи городской клинической больницы Рауль Моисеевич Улаев возобновил звонки в квартиру Мирошкиных. Однако его попытки опять не увенчались успехом – никто по-прежнему не брал трубку. Квартира словно вымерла.

В листке вызова было указано место работы Мирошкиной – местный краеведческий музей. Узнать его номер не составило труда. Но то, что он выяснил, дозвонившись туда, потрясло доктора до глубины души.

Секретарь директора музея, по голосу милая молодая девушка, узнав, что звонит доктор со станции скорой помощи, охотно поведала ему последние музейные сплетни. Оказалось, что Мирослава Мирошкина позавчера днем почувствовала себя плохо. Доктор подумал, что это было как раз перед тем, как она вызвала неотложку. Пожаловавшись на сильную головную боль, Мирошкина, по словам секретаря, обратилась к директору с просьбой отпустить ее домой «отлежаться». Рауль Моисеевич про себя чертыхнулся от этой вечной реакции работающего человека на недомогание – отлежаться или выпить чего-нибудь такого разрекламированного, лишь бы не идти на прием к врачу. Очевидно, менеджер среднего звена или инженер на заводе гораздо лучше разбирается в медицине в целом и в своих соплях в частности, чем врач, которого этому учат несколько лет в институте. Что там дальше? Директор – «она у нас вообще тетка мировая», – разумеется, поддержала ценного работника в стремлении «отлежаться» и отпустила домой. Было это, со слов секретаря, примерно в полдень. А после закрытия музея, часов около восьми вечера, всех подняли по тревоге – были взлом и проникновение в кабинет Мирошкиной. Понаехала полиция, какие-то граждане в штатском, «у нас ведь, знаете, ценнейшие экспонаты хранятся!» – отметила секретарь с придыханием, – начали всех спрашивать, всё узнавать, копировать, распечатывать.

Но экспозиция оказалась не потревожена. Взломали замок только в кабинете Мирошкиной.

– Ой, ужас, – вздыхала девушка, – там, оказалось, все перевернули, сейф вскрыли. Мы стали звонить Мирославе, чтобы она срочно приехала: следователь должен был проверить, всё ли на месте, и, если нет, описать то, что похищено. Но она трубку не взяла. Группа выехала к ней на дом – тоже ничего, представляете?! Дома никого не оказалось. А днем на работе жаловалась, что плохо себя чувствует.

– То есть как «никого не оказалось»? – удивился доктор. Он помнил, соседка говорила, что как раз в тот день вечером, после вызова скорой помощи, у них было шумно.

– Ну как, никого дома не было. Во всяком случае, никто дверь не открыл.

Мысли у доктора путались. Так. Днем Мирослава отпросилась с работы. Потом вызвала скорую помощь. Вечером, часов в восемь, злоумышленники проникли в помещение музея. Соседка сообщала, что между восемью и девятью часами вечера дома у Мирошкиных было шумно, даже мебель передвигали. А что, если это были те же люди, которые перед этим взломали кабинет Мирославы? При этом все стихло ровно к тому моменту, когда приехала полиция… Руки у Рауля Моисеевича похолодели. В голове стали возникать самые страшные картины.

Вчерашние подозрения усилились, и он решил, что его показания могут быть нужны следствию или для поимки преступников, или для того, чтобы восстановить доброе имя Мирославы, которая в самом деле была больна и отпрашивалась домой неспроста.

– А кто был старшим следственной группы? – спросил он севшим голосом. – Возможно, вам оставили телефон…

– Конечно! – девушка с воодушевлением пошелестела бумагой. – Записывайте: следователь Лесков Виктор Геннадьевич.

И продиктовала его рабочий номер.

* * *

Следователь Виктор Геннадьевич Лесков медленно и с чувством тер глаза, отодвинувшись подальше от монитора компьютера. Зевнув, нажал на иконку «Печать». Сразу загудел во всю ивановскую и зашумел принтер, выпуская в свет его опусы. Следователь вздохнул. Адская у него все-таки работа: всю ночь пашешь на выездах, опрашиваешь, ищешь, успокаиваешь, обещаешь, а потом целый день Львом Толстым трудишься – сочиняешь изо всех сил рапорты, справки, отчеты, запросы, описи, постановления… Кто придумал столько бумажек – вот вопрос, мучивший его уже который год с начала службы в органах. Вот сидел какой-то человек, чесал от скуки в затылке и придумывал названия документов. А другой, не менее умный, обкладывал ими и без того трудную работу сотрудников правоохранительных органов во всевозможных инструкциях, рекомендациях, правилах и бюллетенях. А третий человек – тоже, конечно, не менее умный – придумал внести это все в Уголовно-процессуальный кодекс. И теперь, даже если захочешь, не пройдешь мимо: заполнишь, запротоколируешь, упакуешь, отправишь.

Он поежился. Кофейку бы. Одна чашка стопроцентно спасла бы от усталости. Но и тут фигушки. Старшие товарищи по оружию в беспрестанной борьбе с организованной и не очень преступностью выпили за ночь весь запас кофе. В тумбочке остался только сахар. Лесков достал из сахарницы белый искрящийся кусочек, отправил его в рот и, откинувшись на спинку кресла и забросив руки за голову, вытянул затекшие ноги под столом. Принтер еще минуту-другую будет работать, можно и подремать…

Брякнул рабочий телефон на столе. Кого это принесла нелегкая в такое время? Виктор Геннадьевич открыл один глаз и посмотрел на аппарат как на предателя. Не помогло. Телефон настойчиво тренькнул еще раз. Виктор Геннадьевич тяжко вздохнул, схватил зеленую трубку и недовольно буркнул:

– Лесков у телефона.

– Добрый день, – отозвался спокойный мужской голос, – мне ваш номер дала секретарь директора краеведческого музея, в котором позавчера ночью был взлом. – Лесков вместо ответа молча кивнул, будто собеседник мог это видеть, а на другом конце провода продолжали: – Меня Рауль Моисеевич зовут, я врач скорой помощи. Это я приезжал на вызов к Мирославе Мирошкиной. Она действительно была больна, дочь вызывала бригаду. Я сделал укол, сказал, чем лечиться, и дал рекомендацию показаться терапевту.

Следователь окончательно проснулся, тряхнул головой, героически припоминая, кто такая Мирошкина; через некоторое время события по уголовному делу не спеша выстроились в голове в надлежащей последовательности. Получается, в день ограбления искусствовед Мирошкина, почувствовав себя плохо, вернулась домой с работы еще до обеда, после двенадцати часов. Затем ей стало хуже, и ближе к вечеру, около четырех часов, к ней вызвали скорую. Дома с больной оставалась только дочь-подросток. Ближе к восьми вечера, перед тем как смотреть «Вести», соседка слышала из их квартиры шум. Около девяти в квартиру приехала следственная группа, чтобы опросить хозяйку по поводу музейной кражи, но дома никого не было. И, судя по информации от оперативников и участкового, так никто и не появился за эти два дня. Вопрос: что все это значит? Куда могли деться дочь и ее мать?

Надо опросить соседку и этого врача подробнее. Да и квартиру Мирошкиных, похоже, придется вскрывать.

Договорившись о встрече с врачом и забыв про свои распечатанные бумаги, Лесков схватил видавшую виды куртку и выскочил из кабинета.

Глава 5

Царевна

Почти неделя прошла после разговора с отцом и ее предложения помочь. Катя маялась в неведении. Бродила по дворцу в надежде встретиться с ним или матерью, чтобы узнать, что происходит. Прислушивалась к каждому шороху в глубине бесконечных коридоров – ждала, что отец вызовет ее к себе. Но вечер сменяла ночь, затем наступало утро, тянулся очередной день, а новостей все не было.

Незаметно напряжение спало, разговор с отцом для нее отошел на второй план, а сама Катя увлеклась другими проблемами.

Во-первых, к большому ее изумлению, разговор с волхвом Митром не прошел впустую. Он перестал мучить ее заучиванием древних текстов, ограничиваясь теперь лишь общим ознакомлением с трудами великих мыслителей прошлого и разбором отдельных, ключевых, по его мнению, фрагментов. Основное же время он уделял современным делам, в подробностях и красках рассказывая, «кто, с кем и против кого дружит».

«Вот бы сразу так», – думала она, округлив глаза, когда на уроке волхв в очередной раз предложил ей подумать над задачками.

В условии: государство А, государство Б и их пересекающиеся интересы по транспортному пути. К этому добавляется энергетический кризис как осложняющее решение проблемы обстоятельство. Ресурсы и физические возможности в связке с геополитикой и отношениями с соседями. Кажется, все просто. Ага, есть решение! Катя предложила отличный вариант. Только волхв притворно вздыхает и тычет ей в нос то, мимо чего она пробежала, – а это тяжелая болезнь правителя и женитьба его конкурента на влиятельной особе из соседнего царства.

Катя взвыла, словно от зубной боли, из-за перспективы заново вычерчивать схему решения «казуса», как подобные задачки называл Митр. Волхв только посмеивался.

– Правитель хоть сам заболел или ему помогли? – Катя с сомнением посмотрела на неправильно решенный «казус».

Учитель усмехнулся, притянул к себе мелко исписанный листок:

– Сам-сам… Вроде бы. Но ход твоих мыслей, царевна, мне нравится.

Митр показывал Кате карты местности, обращая внимание на особенности ландшафта и его стратегическое значение. Он рассказывал ей, какие народы в приграничных регионах готовы поддержать Русское царство, а какие в случае обострения конфликта станут поддерживать Византию. У Кати начинала болеть голова и слезиться глаза, а волхв все говорил и говорил, показывал и требовал объяснений и доводов.

– Смотри, царевна, и запоминай, – все время повторял он.

Новая информация, услышанная от волхва, роилась в ее мозгу, путалась, смешиваясь в причудливый коктейль из новых и прежних знаний.

Вечером, устроившись на широком подоконнике и положив перед собой светящуюся трубочку-луноскоп, Катя вызывала из его недр список библиотек. Они высвечивались на поднесенной к светящимся лункам ладони, Катя находила одну из них и в каталоге выбирала нужную книгу. Полупрозрачные листки разворачивались перед нею, чуть подсвеченные изнутри. Будто в электронной книге, страницу можно было увеличить или уменьшить, сделать пометки на полях или перевести, если текст был на незнакомом языке.

Заниматься так оказалось удобнее: можно было сразу получить объяснение, только выделив нужное слово или выражение.

Лишь изредка, отвлекаясь от текста, Катя смотрела на гаснувшие над равниной огни и снова тосковала по дому и себе прежней.

В один из таких вечеров Катя, вернувшись с занятий, сняла с шеи луноскоп и, задумавшись, смотрела в окно, наблюдая, как неторопливо уходят за горизонт какие-то небольшие сине-голубые шары, которые она прежде не замечала. В наступающих сумерках толком было не разобрать, что это, – может, транспорт какой, может, что-то еще. Прильнув к окну, посмотрела ввысь: шары выскальзывали из круглых отверстий в стенах дворца. «Донесения?» – предположила Катя и снова вздохнула: сколько ей еще предстояло узнать об этом мире.

Луноскоп в ее руках моргнул, привлекая внимание. В выброшенном им голубом луче показалась закутанная в плащ фигура. Она стремительно двигалась по галерее – изображение то и дело выхватывало знакомые карты и очертания колонн. Сердце подпрыгнуло в груди, упало в ноги: отец? Человек в луноскопе посмотрел на Катю в упор – и сомнений не осталось.

– Подойди в мамину комнату, – сказал Велес, исчезая в светлой дымке.

Катя быстро спрыгнула с подоконника, оправила синее ученическое платье и выскочила из комнаты, на ходу приводя его в порядок. Крепче завязала узелок на пояске, поправила манжеты. Пригладила растрепавшиеся за день косички. Уже подбегая к нефритовой галерее, застегнула верхнюю пуговицу.

Запыхавшись не столько от бега, сколько от волнения, остановилась перед дверью в покои матери.

Шумно выдохнув, постучала.

Дверь легко подалась, распахнулась от прикосновения, будто и не была заперта. Катя, помедлив, шагнула внутрь.

Мамина спальня была вся перламутрово-золотая, светлая и воздушная. Огромные круглые окна занавешены бежево-золотистыми шторами, сейчас плотно задернутыми; по стенам, будто предрассветные лучи, расползлись блики от большого напольного зеркала. Катя была уверена, что мама вышла из него.

– Солнышко, я думала, ты уже спишь, – Мирослава протянула к ней руки, крепко сжала ее пальцы и притянула дочь к себе. Посмотрела пристально. – Выглядишь уставшей. Скажу Митру, чтобы не мучил тебя так.

– Нет, что ты, – Катя мотнула головой, быстро обняла маму, вдохнула знакомое тепло. – Не надо ничего говорить, все хорошо.

О, какое счастье: она будто с головой под теплый душ встала, так спокойно и радостно стало на душе. Она уткнулась, как котенок, в плечо матери и замерла. Мама все так же пахла фиалками и корицей. Ее мягкие и нежные руки медленно скользнули по Катиным волосам, плотнее сомкнувшись за спиной. Время остановилось.

Катя с удовольствием отметила: нет, ничего не изменилось, мама всё та же.

За спиной послышался шум приближающихся шагов, скрипнула дверь, вздрогнула от небрежного толчка и распахнулась. В комнату вошел отец. Катя не без сожаления оторвала лицо от маминой груди, оправила платье.

Мама тревожно вздохнула, опустилась в кресло. Перевела взгляд на Велеса.

– Что скажешь? – спросила отца.

Тот устроился в кресле напротив, откинулся на спинку. Он выглядел суровым и расстроенным.

– У нас двадцать четыре часа до официального ультиматума. Византийский император потребовал Залог власти.

При этих словах Мирослава ахнула, быстро посмотрела на Катю.

– По какому праву?

– Они перехватили Перуновы щиты, – он озадаченно посмотрел на жену. – Либо мы ответим на ультиматум Залогом власти, либо начнется война.

Они перевели взгляды на Катю – та до сих пор стояла посреди комнаты и, силясь понять, о чем говорили родители, неловко скручивала конец пояска. Велес посмотрел на нее придирчиво и цепко.

– Что ж, дочь, видно, придется воспользоваться твоим предложением. У нас крайне мало времени и еще меньше ресурсов, но нам нужны мои записки. Если еще и они попадут в руки Флавия, то, считай… Наша битва проиграна не начавшись.

Мирослава покачала головой:

– Лушенька, ты торопишься. Перуновы щиты можно попробовать истребовать, возобновим переговоры, немного потянем время. Нет нужды вмешивать Катю.

Отец посмотрел на нее строго:

– Олег Велидарь передал мне кое-какие бумаги. Сиамский вор подослан Флавием. И войну нам не объявили только потому, что мои дневники еще не попали в руки греков.

– Хочешь сказать…

– Да. Вор где-то потерялся, это очевидно. Возможно, его спугнули посланные мною стражники. Или он потерял способ вернуться. Не исключено, что у него изначально были свои планы и своя игра, о которой и Флавий не ведает. Может, есть еще какие-то причины. Мы не знаем наверняка, но, скорее всего, вор во что бы то ни стало будет пытаться попасть к императору Флавию, чтобы передать украденное. – Сказав это, он снова перевел взгляд на Катю: – Тебе придется пройти его путем и вернуть мне дневники. Наш давний спор с Византией обострился.

– А о чем спор?

– Территории…

– И лунанит? – Катя была рада, что успела поговорить с Митром, без его пояснений она вряд ли бы поняла, что именно стоит за противостоянием Русского царства и Византии.

Велес кивнул.

– Это один из основных пунктов переговоров. Чем более уязвимыми мы в них окажемся, тем на более невыгодных условиях придется сотрудничать с Византией.

– Я… Хорошо, я готова, – Катя поспешно кивнула.

Отец задумался.

– У тебя останется посох, он верен тебе. И алатырь, – при упоминании отцом магического камня сердце Кати в ужасе кубарем полетело вниз. – Он нужен тебе, чтобы передвигаться. Только посох и алатырь. Иную магию использовать нельзя.

Катя закусила губу, почувствовав, как вспотели волосы на затылке и горячая волна страха предательски окатила с ног до головы. Важный артефакт она передала подруге. Но лучше признаться сейчас, чем врать.

– Но… у меня его нет. Я оставила алатырь Ярославе, чтобы суметь найти ее, – Катя посмотрела на маму в поиске поддержки и заступничества.

Отец вздохнул:

– Тебе придется его вернуть, я расскажу как.

Мирослава привстала, передвинулась на край кресла, ближе к Велесу. Протянув руку, положила ее поверх ладони мужа.

– Лушенька, расскажи ей всё. Всё, что ей нужно знать, – она подавила вздох. – И мне не нравится идея отправлять ее одну – дух посоха не в счет, Берендей себе на уме, что хочет, то и творит.

Отец кивнул.

– С ней пойдет Данияр. Он видел мои дневники, знает, что искать. Кроме того, его магия… – он замолчал, будто подбирая нужное слово, – …поможет скрыть присутствие Кати в мире людей, даже если кто-то его отслеживает. Я уже ввел его в курс дела. А Берендей сможет отличить бумаги от фальшивки.

– Думаешь, может быть и подделка? – Мирослава сцепила пальцы в замок, занервничала.

Велес кивнул.

– Все может быть, душа моя… – он посмотрел на Катю. – Что, дочь, готова?

Катя кивнула.

Отец встал, подошел к столу. Достал из внутреннего кармана аккуратно сложенный вчетверо лист и, развернув его, положил на стол. Поманил рукой Катю.

– Вот это карта переходов, которую я для тебя подготовил. В ней основные переходы и вспомогательные. И еще метки путевых камней, – он ткнул указательным пальцем в отмеченную звездой точку. – Данияр знает подробнее. Из шкафа ты попадешь в красноярскую квартиру, далее призовешь алатырь. Его можно использовать как линзу. При наведении на отмеченную точку камень будет показывать тебе переход. Твоя задача – двигаться неприметно, скрытно. Чтобы вор, если он еще жив, не смог тебя обнаружить раньше времени. У тебя будет три дня.

– Ты сказал, двадцать четыре часа до ультиматума, – Катя с удивлением посмотрела на отца.

– У тебя будет три дня: завтра нам предъявят права на Залог власти, пару дней я смогу потянуть с ответом, это стандартная дипломатическая практика. Но это всё. Больше тебе дать не могу. Не успеешь – карта переходов сгорит… Тогда просто возвращайся. – Он странно посмотрел на Мирославу, Катя успела поймать его взгляд.

Отец нахмурился:

– Итак, несколько дней назад во дворец пробрался вор. Он вышел из шкафа, расположенного в кабинете твоей матери. Шкаф является в некотором роде родным братом той самой шкатулки и сундука, с которыми ты успела познакомиться. Той же породы, того же мастера и тех же свойств. Вор был осведомлен, что искать и где. Он смог проникнуть во дворец, пройти в мой личный кабинет и добыть то, за чем он сюда пришел.

– Твои дневники, в котором есть секретные записи о звенигоре?

– И не только.

Отец достал из-за ворота рубашки свой луноскоп, оказавшийся раза в три толще и длиннее Катиного, вызвал изображение. Перед Катиными глазами повисло полупрозрачное облако, в котором она увидела книгу в твердом переплете с закладкой, на конце которой поблескивал кристалл, и скрепленные толстой нитью десять дощечек размером не больше ее ладони с впаянными в их поверхность бело-голубыми кристаллами.

Отец указал пальцем на книгу.

– Вот это меня интересует более всего, – он открыл призрачную копию. На возникшей странице уверенной рукой были нанесены чертежи. – Именно здесь хранятся результаты моих опытов по построению пространственно-временных переходов и управлению материями; в тетрадях – техническая часть, на гранулах, – он показал вплавленные в дощечки камни, – физические результаты.

– Это и есть звенигор? – Катя с удивлением смотрела на чертежи.

Отец кивнул:

– Да. Он должен обезопасить наши границы.

– Это какое-то оружие?

– Не совсем. Оно защищает и обращает силу нападающего против него же.

– Допустим, Катя найдет дневники, – Мирослава оперлась на стол, – что она сможет противопоставить черному магу?

– Мне темный морок служит, – тихо призналась Катя.

Мирослава покачала головой:

– Этого мало.

– Тогда я не буду вступать в схватку с сиамским вором, а попробую забрать дневники тайно, – предложила Катя, хотя сама не очень верила в то, что именно так она и поступит.

Узнать, разведать и вернуться – это то, что можно было бы точно сделать безопасно. Но маму, похоже, это не устраивало: она напряженно о чем-то думала, машинально постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

Отец тихо вздохнул:

– Мирослава, ты знаешь, что все равно нет выхода. С ней будет Данияр. – Он перевел взгляд на дочь, в нем мелькнула прежняя теплота, какую помнила Катя еще из детства и по которой так скучала в своих снах. – Отбываешь на рассвете.

Глава 6

Поводырь

Велес дождался полуночи. Вглядывался в горизонт, будто надеясь на его линии заметить нечто важное. Из-за туч появилась луна, осветила серебром долину, отразилась в спокойных водах ручья. Мужчина приманил ее луч, подхватив, намотал вокруг запястья. Отойдя от окна, прочертил лунным светом окружность, сам встал в ее центр.

Достал из ножен кинжал, бросил отвесно себе под ноги. Лезвие вошло кончиком острия в деревянный пол и застыло.

От рукояти поднялся едва заметный дымок, окутал лезвие, уплотнился. Постепенно, будто заговоренная змея из сказки про Шахерезаду, поднялся до уровня глаз царя. В нем угадывался мужчина неопределенного возраста – и не юнец, и не старец: лицо молодое, взгляд опытного воина, строгий, с лукавой усмешкой, тщательно прикрытой уважительной покорностью к воле владыки. Безусый, со светлым и ясным взглядом, нос с горбинкой.

– Я слушаю, государь, – проговорил гость.

– Выступаете по первой росе. Из переходов не выходить. Следовать строго отмеченным путевым камням. Пока здесь не будет безопасно, не возвращаться. Твоя задача – удержать ее там.

В глазах молодого человека полыхнуло сомнение.

– Государь, можно вопрос? Раз уж вы назначили меня соглядатаем…

– Помощником! Я доверяю тебе самое ценное, чем владею! – Велес повысил голос, и лунное кольцо на полу содрогнулось, подернулось синевой. Он почувствовал острый укол сожаления из-за некстати вырвавшегося «владею», словно речь шла не о дочери, царевне, а о вещи. Его собеседник тоже поймал это слово – взгляд стал строже, а скулы заострились. Он словно стал старше, мрачнее, чем обычно, и выжидающе замер.

Царь выдохнул, взял себя в руки:

– Говори.

– Дневники. Они похищены на самом деле? Или это повод, чтобы выпроводить Катерину?

Царь снисходительно усмехнулся, смерил юношу взглядом:

– В самом деле. И похищены не мной и не по моему приказу – отвечу сам, предвосхищая твой следующий вопрос.

– То есть угроза реальная?

– Более чем, Данияр. Более чем. Вор, очевидно большой маг, сумел пробраться в самое сердце Ра-града и вынести дневники… Он действовал не один, кто-то предоставил ему ключи от Раграда, которыми он воспользовался.

– Ключи? Такие есть? – юноша изогнул в недоумении бровь.

– Способ попасть сюда, минуя охрану и заговоренные пределы… До тех пор пока не будет ясно, в каких целях похищены дневники, волшбу руками Катерины творить запрещаю. – Он поймал вопрос в глазах юноши. – Волшба у нее приметная, кем бы ни был вор, он легко может обнаружить ее.

Правитель мрачно прошелся внутри лунного круга, а когда снова повернул лицо к светящемуся лучу-юноше, то во взгляде его читалось отчаяние:

– Катерина – Залог власти, друг мой.

У юноши округлились глаза, он выпрямился:

– Давно?

– Почти с рождения… Я, думаю, ты помнишь историю с Гореславой, – он запнулся, отвел взгляд. – Флавий тогда был младшим консулом Византийской империи, грезил миром и благоденствием. Мы были дружны и очарованы идеями будущего без войн. Я надеялся, что, после того как мы породнимся, это чаяние в его сердце укрепится. Но сейчас, став императором, ни о каком мире он больше не помышляет. Катерина – носительница магии удачи; можно только догадываться, как ее использует Флавий.

Велес замолчал. Казалось, что он рассказал не всё. Не дождавшись пояснений, юноша произнес задумчиво:

– Мой государь, вы знаете, ее не удастся прятать вечно… Она скована вашим словом.

– Да. Мы с царицей ищем пути, чтобы обойти предначертанное, но… Нам нужно время. Кому, как не тебе, Данияр, властителю времен и первородному, помочь мне.

Царь смолк.

– Я понял, государь.

Велес кивнул. Заложив руки за спину, напомнил:

– Я доверяю тебе самое ценное – ее судьбу. И чистоту ее души. Готов ли ты хранить их?

– Даю вам обет, государь.

Данияр протянул руку, оголил запястье. Призрачнопрозрачная кожа искрилась в лунном свете. Велес провел пальцами над ней, на запястье юноши загорелась призрачная печать – пятипалая медвежья лапа.

– Да будет так, – проговорил Велес, вглядываясь в черты юноши.

* * *

Катя вернулась к себе. Часы показывали десять вечера. Отец просил быть готовой к четырем утра. Зайдя в комнату, она остановилась: на ковре, чинно разложив свои юбки, освещаемая ярким светом луны, сидела Фотина и дожевывала зеленое яблоко, вероятно невкусное, так как девочка временами морщилась, а лицо ее при этом даже передергивало.

– Кислятина какая! – пробормотала она, еще не заметив вошедшую Катю. – О! Ты где была? Я уже почти час тут тебя жду!

– Привет! Гуляла, – уклончиво ответила Катя и устроилась не рядом, на ковре, а на стуле.

Рыжеволосая помощница заглянула не вовремя. Кате хотелось побыть одной, еще раз продумать и пережить разговор с родителями. Кажется, Фотина тоже это почувствовала, но уходить не собиралась. Наоборот, она устроилась поудобнее, основательно расположившись на синем ковре.

– И что видала? – спросила горничная и лукаво усмехнулась.

– Отца и маму, – призналась Катя. Она мельком взглянула на собеседницу, но у той ее слова не вызвали ни капли удивления. – Мы разговаривали о той пропаже. Знаешь, я предложила найти эти дневники… И завтра рано утром отправляюсь на их поиски.

– А я знаю уже, за тем и пришла.

Катя насторожилась:

– Как знаешь, откуда?

– Данияр – брат мой старший, – улыбнулась Фотина. Оглянувшись на дверь и будто бы решаясь на что-то, она закусила губу. Придвинулась к Кате и, перехватив ее руки, горячо прошептала: – Пойдете тропами темными, нехожеными. В том защита ваша. Если заметишь, будто побывал там кто до вас, говори брату. Поняла?

– Вы всё загадками говорите. И мама с отцом, и ты…

Фотина покачала головой:

– Сказывают, сиамский вор по повелению византийского императора действует. А еще болтают, что этот разбойник метки черные оставляет, запирая путевые камни черным мороком. Попадешь в такую западню – не выберешься. Поняла, что говорю?

Катя кивнула. Фотина отодвинулась от нее, неохотно отпустила руки.

– Что-то скрывается важное, – пробормотала. – Всё так спешно, что и вызнать ничего не могу.

– Не надо ничего вызнавать, что мне нужно, то отец сам сказал, – Катя неожиданно почувствовала раздражение от этого горячего шепота, от прилипчивой заботы и недоверия одновременно.

Фотина посмотрела на нее исподлобья, усмехнулась. Усмешка получилась по-взрослому злой. У Кати на душе стало тяжело, неловко, будто не разглядела она в этой девочке что-то важное. Точно так же, в секунду превращаясь из девочки во взрослую женщину, ее морочила Мара. Неужто и эта рыжеволосая девчонка – не та, за кого себя выдает?

«Кто же ты, Фотина, сестра Данияра, моего сопровождающего?» – подумала Катя, посмотрела на девчонку строго и собралась попросить ее уйти, когда горничная, приблизившись, прошептала:

– Но кое-что я вызнала и тебе скажу. – Она оглянулась на дверь, приблизила лицо и понизила голос до шепота: – Все сказывают о том, что ты не должна оказаться в руках византийского императора. Сказывают, заложница ты его. От рождения.

Катя знала, что такое заложник, но вроде бы свободу ее до сих пор никто не ограничивал, да и императора она ни разу не видела даже, поэтому сказанное показалось ей какой-то дурацкой шуткой.

– О чем ты? Какая заложница? Вот она я, не украдена, не похищена. Даром никому не нужна, а византийскому императору и подавно.

Фотина покачала головой, будто дремоту сбрасывая с плеч:

– Заложница – это как покойник заложенный. О таком-то хоть слыхала? Особая магия, не всем доступная…

Горничная сердито сдвинула брови к переносице. Катя опешила. В таком сочетании она слышала слово «заложенный» всего пару раз в жизни: вспомнила, что заложенными покойниками в старину на Руси называли умерших неестественной смертью, самоубийц. Их и хоронили отдельно: не в земле, а закладывали могилу камнями, да еще и на перекрестьях дорог, чтобы запутать такого мертвеца и обратного пути не позволить ему отыскать, потому как считалось, что нечистый он, злой.

– К-к-какое это отношение ко мне имеет? – Катя почувствовала холод, пробирающий ее до костей.

Фотина раздраженно выдохнула:

– Не знаю, как оно было. Но обещана ты отцом с матерью императору, против воли иль силою. От того и говорят – заложенная ты.

Катя стояла словно оглушенная. Как-то разом стало нечем дышать. Она в изнеможении хватала ртом воздух, цеплялась ледяными пальцами за пустоту, надеясь найти какую-то опору. Отец? Мать? Обещана? Как возможно это?

– Ты лжешь, – прохрипела она наконец.

Горничная пожала плечами, встала, поправила подол.

– Хвала роду, если так… Но скажу тебе вот что: берегись. Если то, что говорю, правда – жди ловушек.

– Каких? Где? В моем мире?

Фотина подняла с пола потемневший огрызок яблока, качнула головой:

– Везде. Недаром Велес сам тропу для вас с братом прокладывал.

С сомнением, совсем по-взрослому, девушка покачала головой и стремительно вышла из комнаты, оставив Катю одну.

* * *

Ровно в четыре утра Катя стояла у дверей в царскую половину дворца. Сквозь серебристый туман просвечивал белоснежный зал, гигантский хрустальный глобус. В груди клубилась тревога, вилась ядовитой змеей под сердцем. Что за тайны, о которых говорила Фотина? Можно ли ей доверять? А ее брату? Что, если всё вокруг – ложь?

Катя пошла дальше. Она неторопливо брела по пустынному коридору, равнодушно поглядывала себе под ноги. Поворот – снова она в лесу; обернулась через правое плечо – оказалась у кабинета мамы: широкие дубовые двери с золотыми колосьями. Колечко на пальце чуть потеплело, звало ее к родителям, чтобы начать путешествие, к которому она так стремилась. И которое теперь тяготило ее.

У дверей спальни Катя замерла, чтобы привести в порядок мысли и спрятать сомнение. Пальцы, сомкнутые в кулачок, всего на мгновение застыли над поверхностью.

– Неужто передумала, царевна? – насмешливый голос за спиной заставил вздрогнуть.

Она резко отдернула руку и обернулась, снова чувствуя себя преступницей.

– Кто? Я?.. – спросила в недоумении и… осеклась.

Перед ней стоял юноша лет шестнадцати. Темные волосы убраны с лица, на губах – лукавая улыбка. Нос с горбинкой. И одет по-современному. Джинсы, ботинки, теплая куртка распахнута на груди, под ней видны край светлой футболки и черное худи с белым принтом. Откашлявшись, парень протянул ей руку:

– Данияр, твой рыцарь и защитник на ближайшие семьдесят два часа.

Катя автоматически вложила пальцы в его ладонь. Горячее, уверенное рукопожатие, чуть шершавые подушечки пальцев и натруженные мозоли на ладони. Парень кивнул на дверь:

– Так что ты задумалась? Решение изменила?

– Н-н-нет. – Катя мотнула головой. – Так мы вместе идем?

– Так и есть.

Катя придирчиво оглядела его с ног до головы:

– А откуда у тебя… такая одежда?

Он пожал плечами:

– Я поводырь. Слыхала о таких? – Катя неуверенно покачала головой, с удивлением разглядывая странные, призрачно-светлые и совсем взрослые глаза. – Узнаешь еще тогда… Так что, идешь со мной или нет?

Катя смутилась, с трудом отвела взгляд от необычных глаз, решительно подошла к спальне и постучала.

Дверь распахнулась.

– Вижу, вы уж познакомились, – отец мрачно приветствовал Данияра, еще более сумрачно – саму Катю. Она хотела спросить об услышанном от Фотины, но осеклась, молча кивнула. – Как окажешься в мире людей, Катерина, призовешь алатырь. Про личину не забудь. И слова такие скажи: что потрачено, пусть воротится. Этого достаточно. Данияр поможет, – Велес передал юноше начерченную карту.

– Отец, с домом Ярушки ведь одна связь была – через сундук, так тот разрублен джунгарами. Как вернется алатырь ко мне от нее? – не поняла Катя.

– Вы его заберете не из дома Могини, а из того места, где он будет находиться сейчас, в вашем времени. В котором Ярослава уже сотни лет как умерла. Это может быть музей, частная коллекция, могила…

Сердце у Кати упало: она всегда гнала эту мысль от себя, но отец так спокойно и обыденно говорил о смерти Ярославы…

– И поэтому я не смогу с ней увидеться? И… – ее голос дрогнул. Катя опустила глаза и закусила губу, чтобы не расплакаться.

Отец нахмурился, разглядывая макушку дочери, отрезал:

– Нет, это исключено.

Мирослава дотронулась до плеча Кати.

– Не получится встретиться с ней сейчас. Нельзя ей в твое время, сейчас очень непросто все складывается, давай не будем усложнять? На этот раз не забудем об осторожности, – проговорила она ласково.

Катя неохотно кивнула. Стоит ли говорить, что всю ночь после ухода Фотины она только и думала о том, как встретиться с Ярушкой да посоветоваться? Отец будто мысли ее прочитал:

– Не смей. – Он перевел взгляд на Данияра: – Проследи. Все передвижения строго по переходам.

Парень кивнул, исподлобья посмотрел на Катю. Протянув руку, забрал лист с начерченной картой. Катя заметила темное кольцо на большом пальце парня – оно хищно блеснуло и будто бы покрылось бурыми пятнами. Она пробормотала:

– Я вообще-то думала, что он просто для охраны…

Велес посмотрел на нее строго:

– Нет, он не просто для охраны. Он часть плана. При этом важная часть. Ты нужна как моя кровь, чтобы путевые точки выводили вас к вору и моим дневникам, а Данияр владеет особой… – Велес осекся, добавил рассеянно: – …магией. Если вопросов больше нет, то в путь, – он положил руку на плечо Данияра.

Парень подошел к шкафу. Дверцы тихо скрипнули, раскрываясь, Катя отчетливо услышала приглушенный шум города, почувствовала явный запах гари, выхлопных газов и бензина.

Данияр обернулся к ней, протянул руку ладонью вверх и улыбнулся. У него была открытая, но вместе с тем лукавая улыбка. Будто он приглашает в приключение.

Собственно, так оно и было на этот раз.

Катя вложила пальцы в его руку и словно окунулась в темноту.

Узкий и тесный коридор, Темный морок струится по стенам. Ее пальцы удерживает крепкая и горячая рука, которая ведет, тянет вперед. Катя смотрит прямо перед собой и видит только спину Данияра, а когда он оглядывается – его необычно-светлые глаза, яркие, будто подсвеченные фосфором. И странную, блуждающую улыбку. Опасную.

Сердце сжалось от тоски и предчувствия чего-то неизбежного, что надвигалось на нее.

Мгновение. Вдох. Выдох.

В легких закончился воздух. Катя шумно вздохнула…

…и вывалилась в темноту красноярской квартиры.

Глава 7

Дома

Слышно было, как в подъезде хлопнули створки лифта. Входная дверь на этаже лязгнула замком – соседи напротив, видимо, домой вернулись. В квартире оказалось прохладно, по полу тянуло сквозняком – это первое, что Катя почувствовала, когда вывалилась из шкатулки. Краем глаза она успела заметить, как Данияр сложил вчетверо отцовский чертеж, убрал в карман джинсов. Она готова была поклясться в том, что на первой отметке появилась капля крови. И ясно чьей – Данияр прижал указательный палец к губам, останавливая кровь.

– Стандартная плата, – рассеянно сообщил он, слизнув красную каплю. Заметив непонимание в глазах спутницы, лукаво добавил: – Ничего страшного, где-то палец прищемил. Это твоя квартира? – выглянул в коридор.

Катя кивнула, поднялась на ноги, растирая ушибленные колени.

– Моя. Наша с мамой. Была.

Он оглянулся на нее через плечо, посмотрел с любопытством. И исчез в темноте коридора.

Катя пожала плечами, распрямилась.

За окном темнел Красноярск. По проспекту тянулись в пробке автомобили, мигали фарами, гудели. На перекрестке мигнул светофор, переключился на зеленый, пропустив несколько машин. Часы показывали шесть вечера. Катя вздохнула, потянулась к стене, чтобы включить свет.

– Не надо. – Данияр вырос из темноты, будто мысли ее прочитал. Перехватил руку.

– Чего не надо?

– Свет не включай. Дай осмотреться.

Катя фыркнула, но руку опустила. Он снова исчез в коридоре, Катя проводила его взглядом.

– А ты откуда знаешь? Что я свет хотела включить – откуда узнал? – В ответ молчание и шелест в ванной. Катя решила уточнить: – Я про то, откуда ты знаешь, что вот эта пластмассовая штука на стене свет включает?

Данияр снова появился из темноты, сбросил с плеч куртку, пристроил ее в коридоре на вешалку, рядом с маминым пальто. Уверенно, будто делал это сто раз прежде. Катя подозрительно прищурилась.

Он пожал плечами:

– Я поводырь, говорил же.

– И что? Ты бывал в моем времени?

Он уклончиво хмыкнул. Поправил перевернутый пуфик – тот самый, на который усадил ее Афросий, когда бандиты ворвались в квартиру, – удобно устроился и стянул ботинки. Аккуратно поставил у стены.

– Бывал. Я много где бывал. Оттого твой отец меня и вызвал.

Катя обратила внимание, что он и говорит совсем так же, как любой из ее одноклассников, – без старомодных словечек, непривычных оборотов. Даже сказал «отец» вместо «батюшка». Катя разглядывала его со всё нарастающим подозрением.

– Фотина, моя горничная в Раграде, сказала, что она твоя сестра.

Парень кивнул:

– Так и есть. Что она тебе еще наплела?

– Ничего особенного… Свет включать можно? Прибраться надо, поесть.

– Поешь. Но свет включать не надо, дом под наблюдением.

Так и сказал: «под наблюдением», – как в шпионском кино. Катя опешила:

– В каком смысле?

– В прямом. Под окнами полицейский уазик стоит. Как думаешь, просто так или по твою душу? – он лукаво прищурился.

Катя недоверчиво подошла к окну.

– Занавеску не трогай только, – снова угадав ее мысли, остановил Данияр и тихо рассмеялся.

Катя, вытянув шею, посмотрела через щелку между занавесками во двор. В торце дома, у детской площадки, действительно стояла бело-синяя полицейская машина. Маячки выключены, но в салоне определенно кто-то сидел: мелькнула светоотражающая лента на форме, загорелся и погас голубой свет экрана сотового.

– Может, просто припарковались? – предположила она.

– Может, и так. А может, и нет. Так что сиди и не высовывайся, пока ясно не станет.

Катя отошла от окна, села на табуретку и сунула руки между коленей. Задумалась. Данияр тем временем прошел на кухню, набрал воду в их эмалированный чайник, хозяйственно перед этим сполоснув его и вылив застоявшуюся воду. Умело включил газ и поставил чайник на огонь. Катя с удивлением за ним наблюдала, но пока решила оставить свои мысли при себе.

– Что нам делать? Ты знаешь, где искать вора?

– Первым делом надо вернуть алатырь. Этим займемся в полночь. Далее, как и велел Велес, будем проверять все точки, отмеченные на карте, и искать вора.

– Как мы узнаем, на какой точке вор?

– Узнаем, – пообещал Данияр, но подробности рассказывать не стал.

Он открыл холодильник, достал оттуда испорченные продукты. Выгрузил в пакет, плотно его завязав, отправил в мусорное ведро. Заглянул в морозилку – нашел пачку крабовых палочек.

– Н-да, не густо, – пробормотал растерянно. – Я почему-то думал, что ты запасливая.

– Пельмени были, хлеб, сыр…

Катя оглядела полки, но холодильник оказался действительно пуст.

– Странно.

Она окинула взглядом кухню, заметила на столе грязную кастрюлю. Приоткрыв, поморщилась, сунула в раковину, под воду.

– Фу… Тут кто-то хозяйничал. Наверно, эти трое. Когда я сбежала.

Данияр кивнул:

– Они обыскали каждый уголок, в комнате даже ковер поднимали и отодвигали шкафы.

Катя снова опустилась на стул. Хоть и понимала, что этого следовало ожидать, но гадливое ощущение, что кто-то чужой трогал ее вещи, одежду, шарил в холодильнике, перехватило горло, сдавило легкие, провоцируя желудочный спазм. Данияр, кажется, не был так сентиментален и переживал о другом.

– И всю еду сожрали, – печально вздохнул он. – Как так можно?

– Мы можем сходить в магазин. Если, конечно, Шкода с Афросием не нашли нашу заначку.

Парень вскинул голову:

– А где вы ее прятали?

– В гардеробной комнате.

Она встала, прошла в кладовку; в свете уличных фонарей взгляд невольно выхватил в зале силуэты как попало перевернутых стульев, в спальне развороченное нутро шкафа. Она отвернулась и вздохнула. Щелкнула выключателем, вошла в гардеробную: все вещи оказались сброшены с вешалок. Катя подняла ворох одежды, что смогла ухватить, вынесла в коридор и положила на пуф. Осторожно перешагивая через другие разбросанные вещи, привстала на цыпочках. Схватившись за края полок, подпрыгнула, встала ногами на нижнюю и заглянула на антресоли. Данияр с сомнением наблюдал из коридора за девушкой и, когда та поскользнулась и, тихо взвизгнув, едва не упала, решительно подошел и придержал за талию.

От неожиданного прикосновения Катя замерла.

– Я не упаду, – на всякий случай запротестовала она.

Данияр угукнул, но рук не убрал.

Это было очень неловко – вот так стоять, когда на талии горячие и чужие ладони, а светло-лукавые глаза так близко, что наверняка видят, как пульсирует от волнения венка на шее. Катя, закусив губу, потянулась к стене, послышался треск отклеиваемой поверхности – в ее руках оказалась неприметная коробочка. Зажав ее в руках, девушка спрыгнула на пол. С облегчением выскользнула из рук Данияра, чувствуя, что краснеет.

– Вот, – достала из коробочки несколько купюр. – Это мы с мамой на отпуск откладывали, специально так сделали, чтобы сложно было доставать. Чтобы не потратить… – Она посмотрела на Данияра. – Я схожу в магазин, тут рядом, на углу.

Парень покачал головой:

– Очень смешно…

– Что я сказала не так?

Он уже направился к вешалке, усмехнулся:

– Ничего. Вместе пойдем.

Катя хотела что-то возразить, но Данияр освободил пуф от одежды и сел на него, чтобы обуться.

Она вздохнула, прошла в комнату – переодеться, с тоской оглядела разгром в квартире и следы грязной обуви на ковре. Из горы одежды на полу вытянула свои любимые джинсы и свитер, быстро натянула. Когда вышла в коридор, Данияр уже стоял в куртке. Сунув руки в карманы, разглядывал стены. Заметив Катю, сообщил:

– Я чай заварил. Придем, как раз готов будет.

Дождавшись, пока Катя оденется, аккуратно повернул ключ, стараясь не греметь и не скрипеть дверью, вышел на лестничную площадку и направился пешком на первый этаж. Катя закрыла дверь и тоже спустилась.

На улице было холодно, промозгло и неприятно.

– Капюшон надень, пожалуйста, – тихо попросил ее спутник.

Катя вздохнула, чувствуя себя шпионом. Или звездой телеэкранов, сбегающей от папарацци. Такая секретность и предосторожности: свет не включать, в окно не выглядывать, дверью не скрипеть, ключами не шуметь, спускаться пешком, на улице прятать лицо под капюшоном. Словно догадавшись, о чем она думает, Данияр пробормотал:

– Ну, можешь не надевать, если не хочешь домой возвращаться.

Катя молча натянула на голову капюшон, шагнула на улицу.

Ветер пронизывал до костей, будто иголками прокалывая насквозь. Катя тут же поскользнулась на обледенелых ступенях – каменная плитка, присыпанная снежной крошкой, оказалась скользкой, будто лед. Данияр успел ловко подхватить ее, притянул за локоть к себе для устойчивости.

Так они и дошли до угла, под руку, как старые знакомые. Катя, забыв о ветре, который бил в лицо, и о продрогших коленях, чувствовала только железную хватку на локте и тайком поглядывала на поводыря.

Они добежали до магазина и увидели, что он закрыт.

– Такое впечатление, что удача отвернулась от меня, – он усмехнулся своей шутке, спросил улыбаясь: – И что теперь?

– На проспекте еще один есть, – Катя неуверенно показала в сторону шоссе.

Данияр вздохнул:

– Ну пошли на проспект.

* * *

Небольшой магазин на первом этаже многоэтажки гордо именовался супермаркетом, хотя таковым и не являлся: всего два ряда стеллажей, прилавок с мороженым и рядом с ним второй, с полуфабрикатами. Блеклые упаковки с заморозкой, покрытые серебристым инеем, со смерзшимся в ком содержимым не вызывали ни аппетита, ни желания чего-то купить в качестве еды.

Данияр достал со дна упаковку с овощами, вздохнул.

– Собачьи потроха и то приятнее на вид, – он бросил пакет на место и уныло огляделся.

Катя деловито переложила верхние упаковки в сторону нашла в недрах морозильной камеры запаянный пакет с пельменями. Потрясла им, удовлетворенно сунула в корзину, передала ее Данияру. Прошла дальше, выбрала несколько банок с фасолью и кабачковой икрой, упаковку гречки и риса. Задумчиво задержалась у стеллажа с макаронами:

– Мы сколько времени здесь пробудем?

Парень пожал плечами:

– Кто ж знает.

Катя уверенно сгребла несколько пачек спагетти, вернулась к консервам, выбрала тушенку, взяла еще сыр и масло.

Данияр наблюдал за ней, усмехался:

– Ты будто на неделю решила закупиться.

– Как я понимаю, квартира станет чем-то вроде перевалочного пункта. Хорошо, если будут какие-то запасы, разве нет?

– Разве да, – парень кивнул и направился к кассе.

Катя по пути захватила батон хлеба, пакет сухого молока и несколько упаковок сухарей.

Данияр деловито складывал покупки в полиэтиленовые пакеты-майки, так, будто делал это всю жизнь. Откуда такое знание современных реалий, если он всю жизнь прожил в Раграде? Что вообще происходит?.. Но как-то так получалось, что все, за что ни брался, он делал очень деловито, толково и ловко. Катя с трудом могла отвести глаза от его уверенных и неторопливых движений. Смутилась, когда встретилась с ним взглядом. Засуетилась, расплачиваясь, и… рассыпала сдачу. Данияр поднял монеты, без тени упрека протянул Кате.

– Ты нервничаешь, – сообщил, будто диагноз поставил. – Ты мне, похоже, не доверяешь. А это неправильно. У нас впереди длинная дорога. – Они вышли на крыльцо, он придержал дверь, галантно пропустил Катю вперед и, удобнее перехватив пакеты, сбежал по ступеням следом за ней. – Знаешь, я готов ответить на все вопросы, которые тебя мучают больше всего. Так будет и мне, и тебе спокойнее. Давай.

Катя спрятала нос в воротнике пуховика.

– Еще бы знать, что именно меня мучает больше всего, – пробормотала она, но задумалась.

Они неторопливо двигались к Катиному дому: Данияр чуть впереди, Катя на полшага отставала. Он улыбался и подставлял ветру лицо, она хмурилась и ежилась от холода.

– Ты любишь мороз? – спросила наконец.

– Я люблю ветер. Потому что только ветер свободен по-настоящему. Ему неподвластны ни смерть, ни само время. Помнишь, в «Сказке о мертвой царевне» у Пушкина именно ветер сказал царевичу Елисею, где царевна? Это отличная метафора, на мой взгляд.

Катя опешила, остановилась. Пришлось догонять его:

– Что-что? В какой сказке? Откуда ты Пушкина знаешь? Читал?

Он снова, уже привычно, спокойно пожал плечами:

– А почему бы и нет. Я поводырь. Мне полезно знать то, что объединяет наши миры.

– А их что-то объединяет?

Он покосился на нее снисходительно, усмехнулся:

– Многое. Память, например. Ее не вычеркнешь. Она прорастает в мифах, легендах и преданиях, она в книгах современных авторов – потому что память живет рядом с каждым из нас.

– Это все очень поэтично. А конкретнее? Например, что, кроме шкатулки, объединяет наши миры?

– Ах вот ты о чем, – кажется или в его голосе появилось разочарование? Он какое-то время шагал молча. – Представь стеганое одеяло. Представила? – Катя с удивлением кивнула. – Ну вот. Есть верхнее полотно, красивое, с разноцветными лоскутками и вышивкой. Есть внутреннее полотно, мягкое, уютное. Есть наполнитель для тепла. Так?

– Так.

– Что делает эти слои одеялом – одним целым – и не позволяет сбиться в комок?

– Что?

– Крохотные стежки, которые соединяют все три слоя. Одеяло-то стеганое! Наши миры связаны такими стежками, их сотни. Моя работа – знать их и видеть. Это тропы. Некоторые находятся на одном месте веками, другие появляются раз в год в определенные дни, третьи – как путники в пустыне: то возникают, то исчезают на долгие столетия… А есть такие, которые нужно создавать.

– И ты все это умеешь делать? – Катя отметила про себя, что его объяснение картины мира оказалось намного понятнее, чем описание Фотины со слоеным пирогом.

– Умею. Это часть моей магии. Я, как и ветер, живу и здесь, и вчера, и завтра. И в этом мире, и в ином. Почти как твоя шкатулка, которая одновременно была в твоей комнате в Раграде и здесь, в мире людей.

Катя задумалась.

– Ты сказал, три слоя. Я знаю эту параллель, красноярскую, и ту, в которой мама и папа. Есть еще мир, о котором мне не известно?

– Думаю, он тебе известен. Третий мир – это мир усопших, он общий и для нашей параллели, и для этой. Собственно, это самое слабое место мироздания…

Катя остановилась:

– Если мир усопших – общий для наших миров, им владеют Мара и черный морок, то…

Она замолчала. Предположения одно другого страшнее роились в голове. Но, кажется, Данияр их не разделял – продолжал неторопливо идти навстречу ветру. Заметив смятение Кати, остановился:

– Что тебя так озадачило? Говори, я же обещал ответить тебе на все вопросы.

– То есть сиамский вор мог проникнуть во дворец через мир усопших? Это может быть кто-то… кто умер?

Парень покачал головой:

– Мир усопших – это тот самый утеплитель, который лежит между мирами, если мы опять вспомним о стеганом одеяле. Чтобы перейти, нужен путевой камень, проводник или поводырь. Поводыря вор не использовал – зафиксировано, что переход сделан одним человеком. Путевой камень во дворец не приведет. Остается проводник – тот, кто связан с обоими мирами.

– Ты сказал «тот». То есть это живой человек?

– Вполне возможно, – Данияр усмехнулся. Подумав, добавил: – Это ты, Катя. Ты проводник, который объединяет все миры. Будто главная пуговка, на которой все держится.

– Я?

Они свернули с шоссе в проулок. Здесь ветер был особенно колким, сбрасывал с веток снежные иглы, бросал в прохожих, норовя попасть прямо в лицо. Данияр покосился на Катю, засмеялся:

– Брось. Знание, что ты проводник, вовсе не стоит того, чтобы умереть на морозе, пойдем в тепло.

– Но ты только что сказал, что из-за меня вор пробрался во дворец.

– Сказал. Тебе о том и отец, говорил, верно? Да ты ведь это и сама поняла, когда стояла под дверью и слушала разговор Велеса и Мирославы.

Катя вспыхнула:

– Откуда ты знаешь?

Он засмеялся еще громче.

– «Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч!» – начал он декламировать страшным голосом.

– Прекрати! Подслушивать нехорошо.

Он фыркнул:

– Кто бы говорил.

– Но они не сказали, что это из-за меня… Это из-за шкатулки, которую я оставила открытой.

Данияр вмиг посерьезнел:

– Каждый верит в то, что ему кажется наиболее безопасным…

– Ты хотел сказать: каждый верит в то, что его меньше всего обвиняет? – пробормотала Катя.

Данияр оглянулся на нее через плечо, но промолчал.

Они подошли к пешеходному переходу – красный человечек зябко замер на диске светофора. Мигнул, сменившись идущим зеленым. Катя первой шагнула на зебру, стараясь еще раз вспомнить и мысленно проговорить то, что услышала из родительского разговора. Отец винил ее, это было очевидно. Более того, сейчас, после разговора с Данияром, Катя поняла, что и суровость отца могла быть вызвана разочарованием. Тем, что она стала проводником и из-за родства находилась во дворце. Как сквозняк, который запустили в дом и не знали, как от него избавиться.

«Может, поэтому меня и держали в летней резиденции, в отдельном крыле? Чтобы не навлекла проблем?» – догадалась она.

На душе стало темно, чувство обманутости скреблось под сердцем – неприятно, льдисто, ядовито.

Она почти пересекла дорогу, уже шагнула на тротуар, когда совсем рядом, всего через несколько застывших на светофоре машин, хлопнула дверца автомобиля:

– Катя!

Окрик заставил ее вздрогнуть.

Она оглянулась: из черного внедорожника, распахнув водительскую дверь, выглядывал… Антон. Ветер трепал его темную челку, вынуждая щуриться, светлые глаза смотрели на нее с удивлением. Растерянная улыбка расцветала на губах.

– Катя! – радостно повторил он и вздохнул.

Красный свет для машин сменился зеленым, водители нетерпеливо сигналили черному внедорожнику, Антон вернулся на свое место и рывком двинулся вперед. Катя успела заметить, что вместе с ним в машине было двое: немолодой мужчина с пасмурным и усталым взглядом и женщина с узким лицом.

Антон Ключевский. Здесь, в Красноярске. В пяти минутах ходьбы от ее дома.

Данияр внимательно проводил взглядом черный автомобиль. Спросил немного встревоженно:

– Ты его знаешь?

– Вроде того. – Катя посмотрела вслед черному внедорожнику, который промчался мимо, мелькнул хищно-красными огнями и вдруг свернул за поворот. Она догадалась – в ближайший парковочный карман – и поторопилась шагнуть в тень стоявшего рядом дома. Потянула Данияра за рукав. Сказала, стараясь сохранять спокойствие: – Не обращай внимания. Так… Случайный знакомый.

* * *

Машины не двигались. Пробка, похоже, надолго. Антон заглушил мотор, откинулся в кресле.

– Я уверен, все уладится, – Сергей Александрович Ключевский старался говорить размеренно, не давить. – Игорь Артемьевич – прекрасный специалист. Никаких физиологических проблем он не видит, повреждения головного мозга МРТ не выявила. Значит, просто нервы. Со временем пройдет.

Антон не перечил, понимал: отец это говорит скорее для себя. Еще частично для мамы. Цепляться за возможное «все хорошо» – это часть их личной терапии. Все хорошо, пока не становится очевидным иное.

Ему, Антону, это иное было очевидным.

Он ничего не помнил о трех днях своей жизни. Практически ничего.

Помнил, как с дружками Шкодой и Афросием отправился в деревню Федулки, еще помнил, как зашли в лес, брели по заснеженной тропе. И всё. Дальше – пустота. Тела Шкоды и Афросия нашли в лесу. Они были без верхней одежды, вещи нашли чуть в стороне, в нескольких десятках метров, на опушке круглой поляны, на которой туристы летом устраивали игрища с кострами и языческими обрядами.

И теперь в его сны периодически врывались запахи болота, какие-то непонятные голоса. И образ девушки. Совсем юной, уже не девочки, но еще не женщины. Светло-серые глаза, взгляд изумленный и немного рассеянный. Почему-то ему постоянно снился один и тот же момент: эти изумленные и чуть отстраненные глаза заполняются отчуждением и разочарованием.

Он не помнил имени девушки, не знал, кто она и как связана с этими тремя днями черной дыры в памяти, которые жгли и тянули на дно. Но ее образ преследовал его, отдавался в груди тоской и… мучительным чувством вины. Будто этот разочарованный взгляд, который снился ему, обращен именно к нему и взывает к его памяти. Как будто он что-то когда-то сделал не так. Только что? И когда?.. Память не возвращалась, а тревожные сны не давали жить спокойно.

– Ты чего молчишь, сын? – вырвал его из раздумий отец.

– Я не молчу, я соглашаюсь. Все будет хорошо, – Антон посмотрел в зеркало заднего вида на притихшую мать, постарался улыбнуться, заметив, что та с тревогой смотрит на него.

Поток тронулся. Антон взялся за руль, мигнул поворотником, чтобы его впустили правее, ловко перестроился.

– Ты так молчишь, что мне иногда хочется встряхнуть тебя за шиворот, – честно признался Сергей Анатольевич.

– Сереж, – прошелестел, будто прошлогодняя листва, мамин голос, – не начинай, пожалуйста.

Отец замолк, мгновенно сник. Антон видел, что эти три дня, пока его не было, очень изменили родителей, почти вернули теплоту в их отношения. Не могло не удивлять одно то, что мать теперь почти везде сопровождала отца.

Сейчас они все вместе возвращались с очередного визита к очередному светилу медицины. К содержимому маминой сумки прибавился еще один диск с исследованиями и результатами анализов, еще толще стала папка распечаток врачебных осмотров. Антон позволял делать все, что родителям казалось важным, однако понимал, что они идут неправильной дорогой. Так он никогда ничего не вспомнит. Но переубеждать родителей у него не хватало сил.

Вот и сейчас Антон просто молча соглашался, рассеянно слушая, понимая, что родители по-настоящему очень переживают за него, а потому не желая спорить. «Дворники» сипло поскрипывали по стеклу, разгоняя мелкую ершистую взвесь, что сыпалась с неба второй день.

Он свернул с шоссе, следуя указаниям навигатора и пытаясь обойти очередную вечернюю пробку. Бросил взгляд в зеркало. Отец смотрел в окно, раздраженно поглаживая экран мобильного. Мама сосредоточенно исследовала его, Антона, затылок.

Это почему-то нервировало. Внедорожник встал на красном, и Антон уже хотел попросить прекратить буравить его взглядом, когда на переходе, в промежутке между автомобилями, мелькнула девичья фигурка. Темный пуховик, опущенный на глаза капюшон с опушкой. Что-то в походке показалось знакомым. Антон пригляделся.

Девчонка миновала ту часть пешеходного перехода, которая пересекалась со встречным потоком, и исчезла за корпусом впереди стоящего автомобиля. Антон вдруг почувствовал, как сердце начинает учащенно биться в ожидании, когда незнакомка войдет в освещенный фарами круг.

– Просто мы тут бисер перед ним мечем, а он помалкивает. Может, он водит нас с тобой за нос, говоря, что ничего не помнит, а сам просто своих дружков выгораживает, – проворчал отец, обернувшись к матери.

Антон не слушал – ждал, пристально вглядываясь в дорогу через лобовое стекло.

Да. Вот. Темный рукав пуховика, неуверенная походка, низко опущенный капюшон. Девушка повернула голову, чтобы посмотреть на застывший у стоп-линии автомобиль, ветер сдернул с головы капюшон, на мгновение показал острый подбородок и отчужденный, будто расстроенный чем-то взгляд.

Действуя на автомате, Антон дернул ручку, распахнул дверцу и выскочил из машины.

– Катя!

Крикнул и понял: она услышала. Вздрогнула и, замедлив шаг, оглянулась, ища глазами окликнувшего ее.

– Куда! – окрик отца смешался с клаксонами возмущенных водителей.

– Катя!

Она увидела его. Он был готов поклясться: она его узнала. Вот только… Зачем он вообще ее окликнул? Кто она такая, с чего он взял, что ее зовут Катя?

– Да что происходит?! – отец рычал на пассажирском кресле, водители ругались, вразнобой гудели клаксоны, поскольку свет светофора давно сменился на зеленый. Антон, чертыхнувшись, вернулся за руль. Краем зрения, выворачивая руль и спешно перестраиваясь в крайний правый ряд, он еще пытался запомнить, куда свернула эта знакомая незнакомка, с которой – он был уверен – как-то связаны эти три дня, начисто исчезнувшие из его памяти.

– Антон, что происходит? – мама положила свою легкую ладонь на его плечо. – Господи. Ты пугаешь меня… То бормочешь странное, то заговариваешься. Что за Катя? Знакомая?

– Да, – отрезал Антон и насупился.

Свернул в проулок, припарковался в кармане и выскочил из машины. В несколько шагов добрался до перекрестка, на котором только что видел Катю, замер у светофора.

Прохожие мрачно кутались в шарфы, прятали лица от сухого и колкого ветра, косились на его распахнутую грудь с раздражением и опаской. Антон смотрел через головы, внимательно вглядывался в силуэты, пробежал несколько метров в сторону, вдоль дороги.

Кати нигде не было.

Он посмотрел вверх, на сыплющее ледяными хлопьями небо, огляделся по сторонам. На этот раз не в поисках девушки, а чтобы запомнить место, где произошла встреча: если не считать тех злополучных дней, на память он по-прежнему не жаловался.

Глава 8

Алатырь

Катя торопилась домой. Данияр отметил, как она нервничает, как тайком оглядывается по сторонам. Но повторно спрашивать, что это за человек, который окликнул ее и выскочил из джипа, больше не стал: непреложное правило поводыря – не лезть в тайны, которые его не касаются, и сосредоточиться на задании, которое предстояло выполнить. Похоже, это тайна. По крайней мере, именно так это выглядело сейчас.

Они обошли Катин дом с другой стороны, чтобы не проходить мимо примостившегося у бордюра полицейского уазика, нырнули в подъезд.

Чтобы не привлекать внимания, поднялись на свой этаж пешком, заранее приготовив ключи, и тихо, стараясь не греметь ими, проскользнули внутрь. Также, не включая свет, прошли на кухню.

– Ох, нам все время теперь так, в потемках сидеть? – Катя раздраженно сбросила пуховик, пристроила его на вешалке.

Данияр покосился на нее:

– Ты скорую вызывала? Вызывала. Бандиты в дом врывались? Врывались. Они и в рабочий кабинет твоей матери врывались. Готов поспорить, что за твоей квартирой наблюдают. Даже, возможно, следователь подозревает твою мать в совершении преступления.

– С чего вдруг?

– С того, что она исчезла, на работе не появляется, на звонки не отвечает…

Словно в подтверждение его слов, на лестничной площадке послышались шаги и в коридоре раздался оглушительный звонок – Катя даже присела от неожиданности. Данияр приложил палец к губам и жестом велел замереть.

За дверью прислушивались к тишине в квартире.

Потом раздались шаги, приглушенный звонок, скрип открывающейся соседской двери.

– Что, так и не появлялись Мирошкины? – хриплый, будто простуженный и уставший мужской голос.

– Нанималась я, что ли, за квартирой их смотреть?!

– Ну а все-таки? Слышали?

– Нет, не слышала, – ответили резко и захлопнули дверь.

Мужчина постоял за дверью еще немного, вызвал лифт и уехал.

Данияр многозначительно кивнул:

– Вопросы еще есть?

Вопросов не было. Стараясь бесшумно ступать, Катя приготовила ужин – варить пельмени она научилась еще в первом классе. С тех времен они ей успели порядком надоесть, но это была идеальная еда «на всякий пожарный случай». Данияр смотрел на слипшиеся кусочки теста с сомнением, отправлял в рот с опаской. Но ел молча и ни на что не жаловался. Покончив с трапезой, безмолвно собрал со стола тарелки и аккуратно вымыл всю посуду, двигаясь так же бесшумно, как, например, привидение.

Катя, вздохнув, выскользнула из кухни, отправилась в спальню. Надо было наконец убраться. Подняла с пола разбросанные вещи, повесила в шкаф, застелила постель. Ощущение, что ее жизнь стала точно такой же, как эта самая перевернутая вверх дном комната, не покидало ее. И больше всего хотелось вернуть те времена, когда они были вдвоем с мамой, чтобы можно было сидеть вечерами на кухне за чашкой чая, прислушиваясь к подвыванию пурги и поглядывая, как зимний вечер не спеша забирается во дворы.

Скрипнула половица за дверью, раздался короткий стук:

– Можно?

В комнату заглянул Данияр:

– Катя, через полчаса полночь, можно будет вернуть алатырь.

– В полночь все кареты превращаются в тыквы, – пробормотала Катя.

– Твоя вернется в руки хозяйки. Пойдем. Ты мне нужна.

И, развернувшись, вышел из комнаты.

Катя сложила вчетверо плед, которым любила укрываться мама, повесила его на спинку кресла и вышла за поводырем.

Он ждал ее на кухне, у стола. Шкатулка темного дерева стояла перед ним. Катя даже не удивилась этому обстоятельству, хотя отлично помнила, что не брала ее с собой из Раграда. Данияр склонился над ней, начертил в воздухе заклинания, будто сплел паутину. Катя встала рядом. Она готова была поклясться, что созданные им узоры из слов светились. Тонкой серебряной линией проходили над деревом, опускались на него медленно, будто прозрачные кусочки сладкой ваты.

Она прислушалась к еле различимому шепоту:

– Я взываю к вам, боги ночи, что владеете вечером, ночью и утром. Мой приказ, как тенёта, вяжет крепко-накрепко, солью в камень въедается намертво, не развязать, не распутать, не обойти. Покажи камень алатырь, что принадлежит Доле.

Широко расставив руки, Данияр опёрся на столешницу, склонился к шкатулке. Катя покосилась на его пальцы, нетерпеливо отбивавшие барабанную дробь по поверхности стола.

Она, затаив дыхание, увидела внутри шкатулки круглый и плоский, как речная галька, камень. Серый, неприметный. Размером чуть больше грецкого ореха. На его поверхности, обращенной к Данияру, был нанесен рисунок – грубо выполненный и по-детски наивный овал, в нем два полумесяца, над ними – еще один круг, палка и еще две точки. Больше всего это напоминало смешную маску, нарисованную ребенком.

– Что это такое? Что ты делаешь? – прошептала, придвигаясь ближе.

Теперь они почти касались лбами, и Катя могла видеть, как нанесенный Данияром узор из слов начал оживать – линии колыхались, покачивались, будто бензиновые пятна на воде.

– Это один из петроглифов, путевых камней, мы говорили с тобой о них по дороге из магазина… С его помощью я приманиваю время Ярославы, чтобы проследить судьбу алатыря. Поэтому мы и выбираем для ритуала полночь – момент, когда миры и времена смыкаются, почти касаясь друг друга. Время снов.

Катя понимающе кивнула:

– Поэтому в это время самые красивые сны.

Данияр кивнул:

– Это отголоски… – он чуть отстранился от Кати, дотронулся до ее волос, заставив вздрогнуть от неожиданности. В его руках мелькнул небольшой нож, но Катя не успела испугаться – Данияр срезал прядь и бросил на дно шкатулки: – Смотри.

Едва Катины волосы коснулись камня, он будто бы ожил – линии качнулись, точки то увеличивались, то уменьшались.

– Это личина, – пояснил Данияр, заметив удивление на Катином лице. – Петроглифы – изображения животных, сцен охоты, жизни, церемониальные рисунки, нанесенные на камни, а личины – то же самое, но изображения лиц. Они разбросаны по всему свету, оставлены в разных временах и часто спрятаны от посторонних глаз. Знать их расположение – моя работа как поводыря.

Он кивнул на камень внутри шкатулки – личина ожила и теперь с любопытством моргала, поглядывала на них. А в следующее мгновение стала раскручиваться, вначале медленно, едва поворачиваясь, потом все быстрее, оборачивая вокруг себя липкую паутину заговора.

– Что потрачено, пусть воротится, – произнес Данияр и замолчал.

Катя отчетливо услышала со дна шкатулки обрывки фраз, почувствовала запахи трав и дорожной пыли, будто в образовавшуюся воронку просачивалось само время.

– Думай об алатыре, – прошептал Данияр. – Представь его перед собой, вспомни, как лежал на твоей ладони. Ну же… Сейчас!

Катя вспомнила, как передавала его Ярославе, как дала зарок, что он поможет им встретиться. Да вот только алатырь нужно забрать, а увидеться с подругой никак нельзя.

«Получается, что обманула, хоть сама того и не желала», – мелькнула в голове неожиданная мысль.

Из шкатулки донесся тоненький, как комариный писк, крик. Пронзительный. На одной ноте.

И он приближался.

– Что…

Данияр только и успел, что оттолкнуть Катю от стола, как из шкатулки пробкой вылетела одетая в ночную сорочку девица, с грохотом опрокинула стол и приземлилась тут же, на кафельном полу.

– Ой.

– Ярушка! Дорогая! – прошептала Катя. – Но как это у меня так вышло?

Она беспомощно посмотрела на Данияра.

Ярослава подобрала под себя ноги, моргнула. В руках у нее горел искрящийся всеми огнями радуги камень.

Алатырь.

* * *

Вместо того чтобы выяснять, что произошло и как Ярослава оказалась на их кухне, Данияр строго шикнул на девчонок и прошел в коридор. Чуть наклонившись, бесшумно коснулся двери и посмотрел в глазок на лестничную площадку – под дверью, приставив ухо к замочной скважине, стояла пожилая соседка. Повертевшись на лестничной площадке, она ушла в свою квартиру, а Данияр вернулся на кухню, где Катя и Ярослава перешептывались, обнявшись.

– Ты о чем подумала над личиной? – строго спросил он Катю. – Отец строго настрого сказал, что вам нельзя встречаться…

Девушка моргнула, покраснела и виновато покосилась на подругу:

– Вспомнила, как Ярушке камень отдавала, как обещала, что встретимся… Прости, я не хотела.

Она закусила губу, снизу вверх уставилась на поводыря.

Тот упер руки в бока, сказал строго:

– Мне кажется, твой отец тебе объяснил, почему Ярославе сюда нельзя. Ты должна была думать о камне, а не о Ярославе, – он бросил суровый взгляд на растрепанную Ярушку. – Забирать алатырь надо было из настоящего, когда Ярославы уже нет в живых… Почему ты представила ее живой? И что мне теперь с ней делать?

Ярослава сглотнула, нахмурилась.

– Как можно требовать, чтобы живого человека под плитой могильной представлять? – она покачала головой, сжала руку Кати. – Не надо со мной ничего делать. Коли уж здесь оказалась, так, значит, на что и сгожусь, – Ярослава поправила ночную сорочку, с опаской посмотрела на парня. Перевела взгляд на Катю и прошептала: – А он кто?

– Поводырь.

– Кто?! – Ярослава скривилась.

Данияр, подумав, сообщил:

– Так, девицы. Нам придется отсюда убираться прямо сейчас. Соседка сообщит в полицию, что в запертой квартире подозрительный шум, и готов отдать голову на отсечение, что через полчаса эту квартиру будут вскрывать и осматривать. Поэтому выдвигаемся.

Девчонки послушно поднялись.

– Куда?

– Пока к Берендею. Там сориентируемся.

Он прошел к окну, заглянул за занавеску, отметил, что в примостившейся у подъезда полицейской машине загорелся свет в салоне, а в следующее мгновение распахнулись обе дверцы, выпустив на припорошенный мелким снегом асфальт двух мужчин в форме. Оба вразвалочку направились к Катиному подъезду.

– Все. Время пошло, – он поманил к себе девчонок.

Катя подошла к нему:

– Шкатулку забирать?

Данияр покачал головой:

– Нет. Пока пусть здесь будет, они ее все равно не увидят. Переждем у Берендея и вернемся. – Ей показалось или он заметно нервничает?

Катя не стала спорить. Бросив взгляд на растрепанную и заспанную Ярославу, метнулась в свою комнату и достала из шкафа свитер и джинсы, надеясь, что все сойдется. Вбежав в кухню, бросила одежду подруге.

Та юркнула за дверь, быстро вернулась уже в одежде.

– Что происходит-то? – проворчала, разглядывая джинсы-скинни. Вздохнула: – Ой, срамные-то какие.

– Уж какие есть, зато ткань стрейч хорошо тянется, это удобно…

Ярослава прекратила рассматривать джинсы, посмотрела исподлобья:

– Чегой-то ткань?

Хлопнула дверь лифта, послышались приглушенные голоса. Поводырь посмотрел в глазок: соседка шепотом докладывала полицейским, что весь день слышит шорохи из квартиры.

– И будто кто дверь открывал часов в восемь вечера…

Суровый мужской голос уточнил:

– Будто или открывал?

– Не видела, но по звуку похоже… – с готовностью рассказывала соседка. – А тут как бахнет там что-то. Уж не знаю что… Вот жила я, горюшка не знала, думала, нормальные соседи, а оно вон как вышло… Варю я, значит, суп, а тут слышу, что…

Данияр посмотрел на Катю, прошептал:

– Вынимай скорее посох.

Катя вытащила из-под воротника серебряную иглу, зажала в пальцах. Поводырь легко прикоснулся к девчонкам, будто невидимыми крыльями обнял.

Катя почувствовала прохладу, темнота обступила со всех сторон, стало тихо, слышно только дыхание Ярушки да вздох Данияра.

Когда она распахнула глаза, они уже стояли в золотисто-прозрачной зале храма Доли, а на них, лукаво улыбаясь, пялился Берендей.

– Что, не сдюжил? – первым делом спросил он у Данияра как у старого знакомого.

Катя открыла рот от удивления.

Данияр добродушно хлопнул Берендея по плечу.

– Отстань, – и отошел от Кати с Ярославой, прислонился спиной к янтарной колонне, по которой поднимался золотистый песок, опустился по ней на пол и вытянул ноги. – Черт-те что, – пробормотал. Посмотрев на Ярославу, поморщился: – Откуда ты взялась на мою голову?

– А я не бралась и не напрашивалась. Сами меня сорвали, притащили… Что происходит?

Данияр только махнул рукой, упёрся локтями в колени. Берендей тихо посмеивался, глядя на него:

– Великий поводырь обмишулился аки младенчик, вот что… А я, между прочим, предупреждал. И даже предлагал помочь.

Поводырь беззлобно одернул его:

– Замолчи уже…

Берендей засмеялся в голос.

Ярослава повернулась к Кате:

– Ты-то хоть скажи. Или на тебя тоже морока-экивока напала? О чем они толкуют?

– Я должна была забрать алатырь, чтобы суметь вернуться домой после того, как выполню поручение отца. Но вместе с ним появилась ты… А это было не запланировано.

– Потому что он гудеть начал, поднял меня посреди ночи. Я тряпицу развернула, вижу, горит весь. Залюбовалась. А он приподнялся так и будто бы сам ко мне в руки прыгнул. А потом как рванет. Меня сдавило всю, словно сквозь игольное ушко протянуло, – призналась Ярослава. – А что за поручение?

– У отца дневники пропали, а там кое-что тайное и секретное записано. – Она посмотрела на Данияра – тот снисходительно покосился на нее, усмехнулся. – Надо вернуть до того, как о пропаже прознает вече. Но тут все непросто. И вот…

Катя растерялась, не зная, что дальше говорить, и от растерянности тоже опустилась на пол рядом с Данияром.

– Что делать-то теперь?

– Ждем. Думаем… – парень неопределенно повел плечом. – Подругу твою пока вернуть домой не могу. Новый путевой камень в дом Ярославы только в новолуние загорится.

– И я не могу тебя домой вернуть, как раньше, – вздохнула Катя. – Я тут по важному делу, и волшбой своей пользоваться мне почему-то нельзя.

– А и не надо, я с вами… Можно мне с вами же? – Ярослава умоляюще посмотрела на Данияра, перевела взгляд на Катю. – Я правда вам сгожусь, хоть для волшбы, хоть для чего.

Данияр усмехнулся снисходительно:

– Для волшбы… Если б этим делу помочь можно было, неужели Велес с Макошью не наволхвовали бы? – он бросил взгляд на Берендея. – Катя верно говорит: нам соваться туда с волшбой вообще нельзя, император византийский тут же все узнает.

– И что? – Катя чувствовала, что Данияр что-то недоговаривает, но тот сам промолчал и Берендею не позволил говорить – взглядом припечатал.

Помолчав, добавил:

– Пока ты в спальне вещи в шкаф складывала, я проверил все лазы – нет вора в дне сегодняшнем, во временах схоронился.

– И что теперь? – Берендей присел на корточки перед ними.

– Теперь надо думать.

– Интернет нужен, – вздохнула Катя. Поймав удивленные взгляды ребят, уточнила: – Это такая штука, в которой можно все про всех узнать, со всеми связаться, по типу твоих путевых камней, но только к нему подключены все-все жители Земли… Ну, или почти все.

– И что ты там найти хочешь? Адрес вора?

Катя покачала головой:

– Информацию о дневниках Велеса… Это не иголка все-таки. Если вор схоронился в веках, значит, наследил в прошлом. С помощью интернета мы могли бы узнать, где именно.

* * *

Черная крылатая тень неторопливо скользила над землей – круглым шариком, опутанным сетью дорог, надежд и несбывшихся желаний. Обогнув горную гряду, существо снизилось и замерло над уединенной плавучей лачугой в центре озера. Неслышно ступила на дощатый настил.

– Ну? Удалось?! – похоже, ее здесь ждали: Флавий сразу вскочил навстречу.

– Как торопишься ты с расплатой.

Флавий замер, отшатнулся:

– Ты возьмешь плату прямо сейчас?

– Отчего бы и нет… Смертные коварны и изворотливы, хитрее иных богов, знаешь ли. Отпадет у тебя надобность во мне, глядишь, и забудешь ты наши договоренности.

– Нет. Я никогда…

– Никогда не говори «никогда», это самое бесполезное слово. Я хочу быть уверенным, что получу свое.

– Я гарантирую.

– Этого недостаточно, – тень осклабилась и приблизилась к мужчине вплотную. – Не бойся, ты ничего не почувствуешь.

Она обхватила его за плечи, притянула к себе. Опутала мглой, будто саваном, отгородила непроглядными крыльями от мира, забирая в жадные объятия и неуклонно приближаясь. Флавий пытался увернуться, но черное лицо с пронзительными горящими глазами, черты которого никогда не удавалось разглядеть, все время оказывалось совсем рядом. Прохладная тьма коснулась щек, завораживая, парализуя от страха.

– Это всего лишь душа, самая бесполезная вещь из всего, придуманного для вас временем, – тихо шептала, уговаривая человека, черная тень.

Прохладные губы коснулись губ хозяина, вытягивая из груди и вбирая невесомое золотое свечение.

– Ты не заметишь разницы, – усмехнулась тень, приблизившись снова, и вдохнула в приоткрытый рот Флавия угольно-черную пыль.

И только тогда отпустила мужчину, наблюдая пристально, ревниво, как тот, опустившись на колени, захлебывается кашлем.

– Что ты… сделал… – хрипел Флавий. – Ты… обещал, что… я буду жить.

Тень усмехнулась – по лицу скользнул бледный блик:

– Так и есть. Ты все еще жив.

– Мы… так не договаривались… Что ты… вдохнул в меня?

– Ну, что-то забирая, всегда лучше что-то оставлять взамен. Не вздумай жаловаться, скоро ты поймешь все преимущества дружбы со мной.

Мучаясь безудержным приступом кашля, Флавий упал на колени. Схватившись за ворот своей богато вышитой рубашки, он пытался разорвать застежку, чтобы вздохнуть полной грудью. И не мог – хватал ртом воздух: влажный, пропитанный предутренней сыростью, тяжелый.

– Что… ты… сделал со мной?!

– Я подарил тебе частичку себя. Не благодари, император. Будем считать, что это дар на начало твоего царствования. Теперь я буду знать, что ты делаешь, буду видеть твоими глазами, слышать твоими ушами…

Мужчина хрипел, задыхаясь. Тень следила за ним пристально, словно ожидая чего-то.

– Велес обманул тебя, Флавий. Он обещал тебе в жены свою дочь, облеченную немыслимой властью. Вы ведь даже подписали Залог власти, скрепили его печатями… Помнишь? А он взял и скрыл от тебя дочь. Раз – и нет ее.

Флавий, кажется, уже не понимал, что происходит, он смотрел в пустоту безумными глазами, изо рта его показалась розовая пена.

Брезгливо поморщившись, тень выхватила из-за рукава Флавия платок, небрежно бросила его в лицо императору. Тот неловко подобрал его, вытер уголок рта. С удивлением посмотрел на испачканную красным ткань.

Но, кажется, понемногу начал приходить в себя. Тень с удовлетворением отметила, как распрямились плечи императора, потемнел взгляд, на губах заиграла надменная улыбка.

А за плечами мужчины расцвела темная крылатая тень.

– Выходит, Велес нарушил Залог власти? – прорычал император.

Глава 9

Интернет знает все

Рауль Моисеевич после встречи со следователем почти забыл о Мирошкиной. До сегодняшнего дня, когда поступил вызов в тот же подъезд на последний этаж. Пожилая одинокая дама. Давление. Ей сделали укол, дождались улучшения состояния и вышли на лестницу. Медсестра вызвала лифт.

– Я пешочком, Танечка, кости размять. А то остеохондроз совсем замучил…

– Рауль Мои… – хотела возразить девушка.

Но он не слушал, уже торопливо спускался вниз, к той самой квартире.

Прислушался – показалось, что голоса. Приглушенные.

Позвонил.

Тихо.

Позвонил соседке – та только отругала его.

– Замучили уже! Ходят и ходят! Консьержка я вам, что ли, за квартирой их приглядывать?! – возмущенно крикнула женщина и захлопнула дверь перед носом врача.

«Показалось», – вздохнул он и направился к лифту.

Уже в машине, устроившись рядом с водителем, нашел в кармане сотовый следователя. Набрал, сам не зная, что ему дался этот вызов и эта девочка с косичками.

– Алло, это Рауль Моисеевич Улаев, на днях мы с вами встречались по делу Мирошкиной… Да, врач со скорой. Хотел узнать, нет ли новостей. – Он наблюдал, как водитель выруливает со двора, мигая поворотниками, встраивается в крайний левый ряд. – Как – прекращаете производство по делу?

Он не сразу понял, о чем речь. Следователь говорил отрывисто, раздраженно:

– Так. Нет состава. В кабинете ничего не исчезло.

– Асама Мирошкина?

– А что Мирошкина? Будет заявление от родственников, тогда и будем искать. А вы что так волнуетесь? Работы своей нет?

– Да есть, почему же…

– Ну вот и работайте! И мне, пожалуйста, не мешайте. У меня семь уголовных дел. И Львом Толстым опять до утра работать. Не буду я поднимать людей из-за ваших подозрений. Будут сведения – пишите-звоните, раз вам больше всех надо.

И бросил трубку.

– Каким Львом Толстым? – недоумевая, пожал плечами врач.

Водитель покосился на доктора:

– Чего ты?

– Да больная одна из головы не выходит… Вернее, дочка ее, несмышленыш совсем. Болела женщина и в тот же день вдруг съехала куда-то, с тех пор и самой нет, и девчонки тоже.

– Значит, полегчало.

– Значит, полегчало, – эхом отозвался Рауль Моисеевич, ни капли не веря в сказанное.

Но что он мог поделать, если даже следователь не видит оснований? В самом деле, у него, уважаемого доктора, своих дел, что ли, нет? Эпидемия в разгаре. Сейчас завалят вызовами, вздохнуть некогда будет.

Рауль Моисевич нажал кнопку отбоя, убрал сотовый в карман. Но под сердцем скреблась тревога.

Старческая, назойливая, как панкреатит. И живучая, как все предрассудки мира.

* * *

Велес достал луноскоп, активировал проекцию отданной Данияру карты, увидел, что по-прежнему «сгорела» только одна точка, самая первая, по которой они ушли в мир, взрастивший Катю. Велес побарабанил пальцами по столешнице, перевел луноскоп в режим приема сообщений. Почти сразу – депеша от Велидаря.

За спиной посла мелькнули стены каюты посольского фрегата, мягкий шелк портьер и серебристые блики разгорающейся луны.

– Приветствую, государь, – поздоровался посол, у него был усталый вид. – Дурные новости. Византийцы обнаружили Перуновы щиты, словно нашептал кто или сквозь обшивку корабля смотрел. Я вызван в посольство для разъяснений. Будет нота[5].

– Мне нужно время. Затребуй консультацию, попробуй отрицать, что обнаруженное – действительно Перуновы щиты.

Велидарь задумался. Уточнил:

– Государь, ваша дочь…

– Да, она уже в пути. Мне нужны хотя бы сутки. Лучше больше.

Посол кивнул:

– Сутки будут. Больше – вряд ли.

* * *

Несколько раз Данияр отходил от них, вытянув шею и будто вглядываясь вдаль, прислушивался. Ярослава смотрела на него как на сумасшедшего.

– Что он делает? – спрашивала, склонившись к уху Кати.

Та пожимала плечами, но смотрела тоже с любопытством. Берендей, заметив, как они перешептываются, устроился рядом.

– Вы чего, заговор плетете против нашего поводыря? – поинтересовался он и спрятал озорную улыбку.

Катя шмыгнула носом:

– Мы не понимаем, что он делает.

– Что тут не понимать, – Берендей пожал плечами, – слушает твою квартиру. – Усевшись на пол, он упёрся локтями в колени, усмехнулся.

– Как? – Ярослава придвинулась к нему, с силой натянула свитер на обтянутые эластичной джинсой колени – стеснялась.

Парень лукаво покосился на нее:

– Он как кошка: одновременно везде, видит и слышит всё. Отходит, потому что мы своей болтовней его отвлекаем.

– Скажите, пожалуйста, – Катя обиженно отвернулась.

Приглядевшись, она обратила внимание, что Данияр выставил перед собой ладони и смотрит меж них, будто держит какой-то предмет. Поводырь то приближал, то отодвигал руки, поворачивал их так и сяк. В определенный момент Катя заметила, что между его ладоней клубится темнота. Как окно в ночь, небольшая искрящаяся сфера. Вращая ее словно линзу, Данияр определенно что-то в ней разглядывал. Черное око, темное как сам черный морок, – в груди девушки зашевелилось подозрение.

Когда он подошел ближе, она спросила, едва сдерживая раздражение:

– Ну что, можно возвращаться?

Поводырь серьезно посмотрел на нее и кивнул:

– Можно.

Катя уточнила:

– А что это у тебя меж ладоней было?

Он внимательно взглянул на нее, будто сомневаясь, стоит ли отвечать.

– Глаз всевидящий… Что-то вроде твоего интернета, только подключается ко всему, что мне нужно.

– Ужас какой, – Катя заметно успокоилась, вздохнув, поднялась: – Это, между прочим, вмешательство в частную жизнь…

– Ой, не начинай, – Данияр поморщился.

Катя тут же восхищенно поинтересовалась:

– А меня так научишь?

Уже было протянувший руки, чтобы снова положить их на плечи Кате и Ярославе, Данияр замер на мгновение, так и не коснувшись их, и уклончиво отозвался:

– Посмотрим.

– Уже уходите? – Берендей лукаво посмотрел на Данияра.

Данияр перехватил вопрос Берендея, отозвался строго:

– Нет, ты останешься здесь. План тот же.

Едва он коснулся руки Кати, она снова почувствовала прохладу, но на этот раз прорвались какие-то звуки. Она не успела их разобрать: это были голоса соседей с верхнего этажа. А в следующее мгновение они оказались в красноярской квартире. Поводырь тут же отошел от них, мрачно окинул взглядом кухню, увидев следы грязной обуви на полу.

– А наследили-то, – проворчала Ярослава.

– Не удивлюсь, если и квартиру опечатали, – предположила Катя.

Данияр подошел к окну, скрестил руки на груди.

– Может быть. Но нам сейчас не в город ходить надо, а дневники царя искать, – отозвался он, вглядываясь в силуэты в полицейском уазике. Повернулся к Кате: – Давай, доставай свой интернет.

Девушка фыркнула, отправилась в свою комнату.

Подошла к письменному столу, включила ноутбук: индикатор зарядки батареи мигал красным. Катя взяла его под мышку, нашла зарядку и вернулась со всем необходимым на кухню. Там уже вовсю хозяйничала Ярослава:

– А я говорю, морок надо навести, чего впотьмах-то сидеть? Ни свечи у вас тут нет, ни лучины…

– Да зачем тебе?

Ярослава возмутилась:

– Я есть хочу!

– Хм, как будто, чтобы поесть, непременно свет нужен, – Данияр, все так же стоявший у окна, невозмутимо пожал плечами.

Катя вспомнила, как Ярослава в доме Могини морок наводила, чтобы ни одна живая душа не услышала их голоса, обрадовалась:

– А вот верно же Ярослава говорит. Может, для ужина он и не нужен, зато она умеет так морок навести, что ни один шорох за дверь не проскочит. Если мне нельзя ворожить, то Ярушка-то тут при чем?

Ярослава тоже обрадовалась. Закатав рукава объемного Катиного свитера, она поставила руки в боки:

– Так и я о том.

Поводырь махнул на них рукой.

– А и делайте что хотите. – Он отошел от окна, сел за стол, с любопытством поглядывая, как Катя подключает ноутбук к сети, активирует экран. Как зачарованный смотрел на анимацию при загрузке: – Ишь ты… А что это такое?

– Ты вроде такой знающий, неужели ноутбук ни разу не видел?

– Не приходилось. – Он бесцеремонно придвинулся ближе, заглянул через плечо.

Катя ловко опустила крышку ноутбука, не позволив ему рассмотреть:

– Глазу всевидящему научишь?

Парень хмыкнул:

– Станешь такой, как я, – сама научишься…

Ярослава, оторвавшись от наведения морока, нахмурилась, посмотрела на него сердито:

– Ишь какой…

Придвинув табурет к подоконнику, она встала на него, зашептала уже знакомые Кате слова, призывая темный морок:

– Приди, морок темный, приходи на помощь в час вечерний, закрой-занавесь окна туманом, затвори ставни полуночью, унеси прочь голоса да звуки да спрячь до поры до времени под тяжел камень на дне моря-окияна.

Пространство вокруг уплотнилось и ожило. Очертания стали смазываться и таять, а звуки, еще доносившиеся с улицы, потеряли четкость. Из-под пальцев Ярославы тек тонкими струйками серый дымок и застилал окно, словно занавесом, медленно полз по стенам кухни, карабкался к потолку и устилал ковром пол.

– Ого, полезная вещь, – прошептал Данияр. И звук его голоса застрял будто в вате. Парень откашлялся и снова произнес изумленно: – Как погляжу, Стар придумал что-то новенькое с темным мороком. Или ты сама?

Ярослава спустилась с табурета, удовлетворенно оглядела свою работу и впечатление, которое произвела на поводыря:

– Кой-чему от Стара научилась, кой-чего сама додумала. Неужто не видал прежде?

Стены кухни окутала мгла, укрыла собой незатейливый узор на стенах, шкафчики – от всего поднимался пар, будто от горячей воды на морозе. Туман клубился, переливался всеми оттенками серого, искрясь то угольно-черным, то белоснежно-белым.

– Видать-то видал, не знал, что смертные так умеют.

– Ну вот теперь знаешь, – Ярослава села напротив Данияра, подперла кулаком голову, вздохнула: – А еда у вас какая-нибудь есть?

– Прямо сейчас есть только хлеб. Что-нибудь придумаем, Яруш, подожди.

Пока Катя суетилась у плиты, вздыхая, что все-таки мало взяли продуктов про запас, Ярушка и Данияр пересели ближе к ноутбуку и, почти касаясь головами, изучали заставку на мониторе. На экране была фотография мыльных пузырей. Ярушка пару раз тайком ткнула пальцем в монитор, но пузырь не лопнул.

– Ишь, волшба какая затейливая…

– Это не волшба, это такое устройство, – Катя не выдержала, засмеялась. – Ноутбук называется.

Это все цифровые технологии, коды, которые формируют для нас это изображение.

Данияр смотрел на Ярославу со снисходительным удивлением, хотя и на монитор поглядывал с интересом.

– Забавная вещица.

– Ишь ты, чудеса, – все так же завороженно поглядывая на монитор, прошептала Ярослава. Катя села между ними, придвинула к себе ноутбук и разблокировала экран. Проверив подключение к сети, кликнула на иконку браузера. Привычно открыла окно поисковика и вбила слова «Книга Велеса». Присвистнула от количества подгруженных ссылок.

– Что? – Ярушка недоверчиво поглядывала на белоснежный экран, разноцветную анимацию на полях и окошки контекстной рекламы, в которых все мигало, подпрыгивало, улыбалось и приглашало купить.

– Смотрите, упоминаний книги Велеса – сотни…

– Значит, вор в самом деле ушел в прошлое, раз столько упоминаний о книге, – нахмурился Данияр.

– Если ушедшая в прошлое вещица меняет настоящее и оставляет в нем след, то да, – согласилась Катя. – Более того, есть свидетельства, что у нее есть обладатели. Вернее, были. Велесова книга упоминается в составе библиотеки дочери Ярослава Мудрого Анны, отправившейся к своему жениху, королю Франции Генриху Первому… – Катя зачитала фрагмент статьи: – «До короля дошла слава о прелестях принцессы, а именно Анны, дочери Георгия, короля Руссии, ныне Московии, и он был очарован рассказом о ее совершенствах». Пишут, что образованная была, знала не только русскую грамоту, но еще греческий и латынь. Несколько обозов с книгами с ней было, но одну она берегла пуще всех остальных, везла с собой и не расставалась.

– И это книга Велеса?

Катя пожала плечами, чуть высвободившись из тисков – Данияр и Ярушка так плотно сжали ее с обеих сторон, разглядывая экран, что она чуть не задохнулась.

– А тут не говорят. Но могу предположить, что да, все-таки выглядит диковинно. Можно предположить, что и в древности она сошла за особо ценный фолиант.

Данияр хмыкнул. Катя между тем открыла другую ссылку, пробежала глазами статью:

– Вот здесь, помимо какого-то восторженного бреда, упоминается, что книга Велеса – это 144 дощечки, которые полковник Изенбек нашел в разграбленной библиотеке кого-то из эмигрировавших в Гражданскую войну русских князей…

– Дощечки? – Данияр нахмурился.

– Да, здесь так и написано. Дощечки. Примерно одинаковой формы, деревянные, с отверстиями для крепления…

– Но это не книга Велеса.

Катя замолчала, продолжая исследовать статью, предположила:

– Может, это ее копия? Ну а если вор намеренно отправился в прошлое, избегая преследования, то мало ли кто видел книгу, кому он ее показывал. И главное – зачем.

Поводырь тер подбородок, молчал.

– Это плохо… – проговорил наконец. – Ладно. Читай дальше.

– «Была найдена полковником русской армии Федором Изенбеком в 1919 году и вывезена им в Швейцарию, где с ней познакомился Юрий Миролюбов. И даже сделал копии».

– Это совсем плохо.

– «…Он впервые опубликовал свои исследования в 1950-х годах». – Она посмотрела на Данияра, отметила, что у него стали карие глаза, а в их глубине золотым огнем что-то трепещет и лучится. – «Сами дощечки исчезли после смерти Изенбека. Но специалисты считают, что это подделка».

Катя открыла картинки, показала поводырю:

– Что скажешь? Вот эти копии. Похоже на нашу книгу?.. Ну то есть текст может быть копией?

Она увеличила черно-белую фотографию одной из дощечек. Данияр прищурился, разглядывая.

– Вот эти, – он провел пальцем по экрану, – скорее ловкая подделка под старославянский. Отдельные фрагменты, – он показал на строки, – выглядят как абракадабра, но на самом деле это вербальная формула расщепления временного полотна… подделать ее невозможно, это можно только списать, если видел оригинал.

Он выпрямился. Катя резюмировала:

– То есть изготовитель этой копии как минимум видел настоящие дощечки. – Она вздохнула. Пробежав взглядом текст статьи до конца, отодвинулась от экрана. – Тут сложность в том, что это уже наше время, послевоенное, и за книгой Велеса охотились все секретные организации и службы тех лет – представляете, даже Аненербе[6]. Вот, смотрите, – Катя навела мышку на нужное место. – Здесь говорится, что нацисты полагали, что знания из старинных письменных источников помогут им научиться управлять сверхъестественными силами природы. Поэтому и стремились ее заполучить. Но в первую очередь дощечки стали предметом интереса НКВД. Сам Изенбек был под постоянным наблюдением из-за этого раритета. Поэтому не думаю, что нам удастся к нему подобраться достаточно близко, чтобы расспросить.

– Ну, не в квартире же его эти секретные службы сидят… Но я считаю, что нам нужно забрать дневники ранее, – Данияр решительно встал.

Катя кивнула.

– Согласна. Но где тогда? Мы ведь не можем установить время, в которое сбежал вор, если я правильно понимаю?

– У Анны. Она в пути. Воровать в дороге проще, нет никого уязвимее, чем путник, это я как поводырь тебе говорю. С Изенбеком вообще неясно, что у него оказалось на руках, а библиотека Ивана Грозного охраняется так, что непрошеный комар не проскочит, не то что мы. Кроме того, все это было существенно позднее замужества Анны. Если верно то, что книга Велеса у нее, то, изъяв книгу из ее времени, мы изымем ее из всех последующих одновременно… Помни, нам дали всего три дня. А сколько уже прошло? То-то же.

Он помолчал, посмотрел на Катю с сомнением.

– И напоминаю: своей волшбой не пользоваться.

– Кстати, может, уже объяснишь почему? – Катя ожидала, что ей начнут говорить про то, что она неумеха, приготовилась переубеждать.

– Приметная она. Ну вот как птица на снегу оставляет следы. Так и ты…

– А Ярушкина следы не оставляет? – Катя кивнула на окружавшие их призрачные стены.

Данияр отвел взгляд:

– Оставляет. Но твои приметнее.

Катя почувствовала досаду, но тут же прохладная Ярушкина рука легла поверх ее ладони.

– Ты не горячись. Правду он говорит. Одно дело я – такой волшбой что ни ведьма, то владеет. А Доля одна. Магия у тебя приметная. Сразу вор спознает, что ты по следу его идешь. – Она посмотрела на Данияра: – Верно я говорю?

– Верно.

Катя воинственно прищурилась:

– Так, может, я вообще тут тихо посижу, а ты все сам без меня сделаешь?

Поводырь не понял иронии, покачал головой так серьезно, что Катя закатила глаза к потолку.

– Нет. Ты нужна. Поворотные точки настроены так, чтобы найти вещь Велеса в прошлом. Вещь, как мы знаем, непростая, заговоренная, а значит, просто так нам не откроется. В тебе же его кровь. Значит, ты его часть. Ты должна привести нас к дневникам, почувствовать их.

– Черт-те что… Отец, между прочим, ничего такого не говорил.

– Это тебе не говорил…

– И как она их почувствует, дневники эти его? – Ярослава переводила взгляд с одного на другого.

Данияр смотрел на Катю внимательно.

– Как-то почувствует, – он обезоруживающе улыбнулся.

Девушка уставилась на него. На языке вертелась очередная колкость, но что толку – чем больше у него спрашиваешь, тем больше он ее путает. Будто специально. Единственное, что она испытывает сейчас, – полная беспомощность: ходи за ним как кукла и прислушивайся к себе – почувствуешь или нет отцовские дневники.

– Бред… – проговорила Катя вслух. Встала, оправила джинсы. – Как нам тогда в одиннадцатый век попасть?

– По поворотным точкам, конечно.

Глава 10

Дряговичи

– А плату опять надо вносить? – прошептала Катя, когда все встали в круг.

Она покосилась на кольцо поводыря, поблескивавшее серебром на его большом пальце. Данияр покачал головой:

– Нас проведет алатырь, для того и брали.

Они навели луч, проходивший через алатырь, на одну из точек на отцовской карте – та ожила, затрепетала, окутанная темным мороком. Тогда Данияр взял Катю и Ярославу за руки, в одно мгновение вырвав из красноярской квартиры.

Грудь сдавило, перед глазами все еще плыли круги и начерченные на столе символы: личины улыбающиеся и хмурые, рыбы, лоси и орлы, лодьи, кривые линии волн и кружево ветров. Катя выдохнула, почувствовав почву под ногами. Но перевести дыхание Данияр не позволил: под ногами оказался новый поворотный камень – гладкий булыжник в глухом лесу среди звериных троп. И снова – тяжесть в груди и искры из глаз.

И так несколько раз. Деревья мелькали перед глазами, темнели и просыпались небеса, солнце слепило, и сбивал с ног ветер.

– Не могу больше, – Катя выскользнула из рук Данияра, упала на четвереньки и вцепилась в мокрую от дождя землю, холодную еще после зимы, голую и неприветливую. Прислушалась к шуму деревьев.

– А больше и не надо. Мы на месте. – В отличие от Кати, Данияр даже не запыхался.

Катя шумно выдохнула и поднялась с колен. Рядом очищала колени от мелкой прошлогодней листвы и бурых сосновых иголок Ярослава, смотрела по сторонам деловито и настороженно.

– Мы где?

– Конец марта 1051 года.

Катя нахмурилась.

– Свадьба Анны с Генрихом в середине мая же должна быть, – вспомнила она то, что нашла в Сети.

– Это свадьба, а из Киева-то она выдвинулась раньше.

– И едет сейчас, по весеннему бездорожью? – Катя посмотрела под ноги, на черную, едва просохшую после сошедшего снега почву.

Данияр кивнул:

– А почему нет? Весной ехать тоже есть резон: пока деревья без листвы, лес просматривается на версту вокруг… Анна ведь не столько книги везет, сколько богатое приданое. А это лакомый кусок для всех разбойников округи.

– Как мы тогда к ее обозу подберемся? – Ярослава закончила очищать джинсы, поежилась от сырости. – Нам одежу местную надо, узнать, кто сопровождает невесту, на каком наречии говорят… Думается, лучше бы нам действовать скрытно, ночью…

– Мы не знаем, где именно хранит Анна книгу. Волей-неволей нам придется познакомиться с ней лично.

Катя предложила:

– А давай обманку сделаем, как ты для бабушки Могини делала? Ну, когда воробьев в нас превратила и велела им в избе прибираться да рукоделием заниматься.

Ярослава вздохнула:

– То мои воробьи были, прикормленные. Обо мне всё знали…

– А это отличная идея, между прочим, – Данияр пристально разглядывал Ярославу. – Ты правда такое умеешь?

Та кивнула небрежно:

– Умею, сказала же… Это морок просто. Только нужны птицы непривередливые да ручные…

– Нам птицы ни к чему. Сделай так, чтобы мы не отличались от местных.

Ярослава уставилась на него с опаской:

– Ты это о чем толкуешь?

Данияр поискал вокруг. Чуть в стороне от поляны, на которой они приземлились, нашел углубление, заполненное талой водой. Провел над ним рукой и поманил Ярославу к себе. Катя тоже подошла ближе: на поверхности лужи, словно на экране в кинотеатре, передвигались какие-то фигуры.

– Это что, обоз Анны Ярославны? – удивилась Ярушка.

– Нет, это ближайшее селение Дряговичи. Наведи морок, чтобы все думали, что мы оттуда. И речь нашу понимали. А мы – их.

Ярослава растерялась.

– Да я не делала никогда такого… Это ж почти черная волшба, – она вновь с опаской посмотрела на Данияра.

Тот лукаво улыбался.

– Черная, да не черная… Так что, сделаешь?

Ярослава еще раз посмотрела на темную поверхность лужи, в глазах сверкнули интерес и любопытство. Катя знала этот блеск – он возникал всякий раз, как подруга вспоминала о том, что знаменитая ведунья, которой она хотела быть, должна владеть всеми силами и ни одной из них не подчиняться. Она дотронулась до плеча подруги:

– Ярушка, не надо. Опасно.

– Да погоди, – Ярославу уже было не остановить.

Катя сердито посмотрела на Данияра:

– Зачем ты ее подначиваешь?

– Я поводырь. Я открываю путь, Ярослава сама принимает решение, идти ли им.

Та выпрямилась, проговорила глухо:

– Бабушка Могиня учит никогда ничего не просить, покудова сами не подадут. Помнишь? Так вот и не отказывайся, Катерина, когда что-то само идет к тебе в руки.

Катя отшатнулась:

– Яруша, мало ли что в руки идет, может, это и вовсе знания черные. Злые это слова. Не твои будто.

Подруга покачала головой.

– Я ведаю, что творю, Катя. – Она посмотрела на Данияра: – Нужны три камня-оберега, на них морок наведу. Покуда они с нами будут, морок не падет и нас никто не узнает.

Поводырь поднял с земли три плоских камня, отряхнул от прилипшей листвы и вытер о штаны досуха. Протянул Ярушке:

– Такие сгодятся?

– Вы не слышите меня оба, – вспылила Катя. – Ты сам сказал, что по волхвованию нас легко обнаружить могут. Разве эта Ярушкина волшба не приметная?

– Да просто искать некому. Кому в голову взбредет? – он обезоруживающе улыбнулся. – Мы же быстро… Р-р-раз – и все, снова к себе прошмыгнули.

Катя покраснела от злости и бессилия – Ярослава, проигнорировав ее замечания, уже взяла камни с его ладони, отошла в сторону.

Встала под сосну с северной, покрытой темным мхом стороны, присела на корточки, нашептывая слова тайные. Катя прислушалась:

– Как по темному по мороку, до степной реки, до Смородины, обернусь орлом, воспарю да над речкой Огненной, отнесу да за речку образ истинный да припрячу его в сердце каменном. Не сломать оков, не провёдати. Да не пусть Змей охранный образ мой да друзей моих бережет-стережет, не покажет злому ворогу. На челе печать, на устах печать, да глаза мои обмана не выдати.

Катя обернулась на Данияра, и сердце уколола заноза: юноша пристально следил за Ярославой, вслушивался в шепот ее, будто что страшное узнавал. Взгляд удивленный, если не сказать испуганный.

Когда Ярослава встала, она сразу обернулась к ним. И первым делом посмотрела на Данияра. Усмехнулась с вызовом, еще больше испугав Катю.

– Ну, Ярослава… удивила, – прошептал Данияр. – Какая сметливая у тебя подруга, царевна.

Ярушка подошла ближе, показала руку. На открытой ладони лежали черные, будто обугленные огнем камни. Протянула друзьям.

– Теперь мы три брата, для всех, кто нам встретится, мы послушники монастыря в Клюни[7], идем в Париж.

Поводырь брать камень не торопился, пристально рассматривая Ярушку.

– Давно узнала? – вдруг спросил.

– Дасразу поняла, чай не дура…

И они принялись молча буравить друг друга взглядами.

– Вы о чем вообще? Что происходит? – Катя переводила взгляд с одного на другую и понимала, что творится нечто невероятное, будто бы Ярушка какую-то тайну о поводыре вызнала.

Ярушка моргнула, сбрасывая в одно мгновение возникшее напряжение, усмехнулась:

– Да ничего. Показалось тебе.

Катя не поверила:

– Что ты «сразу поняла»?

– Ничего.

Катя готова была поклясться, что подруга при этих словах снова бросила взгляд на поводыря, а тот будто вздохнул с облегчением.

– Не спрашивай там, где ответов нет… Оберег-то бери. Да пристрой так, чтобы ближе к телу был.

Выпустив из своего свитера нитку, Ярослава ловко обмотала ее вокруг камня, сделала петлю и повесила себе на шею.

Данияр положил камень во внутренний карман. Катя, последовав его примеру, – тоже.

– Ну и где нам теперь обоз княжны Анны искать? – Ярослава огляделась по сторонам.

Поводырь кивнул вправо:

– Ясное дело, на дороге.

* * *

Солнце стояло уже высоко, небрежно касаясь макушек вековых сосен, когда они вышли на дорогу.

Ну, как – дорогу: скорее широкую просеку. Прошлогодняя листва плотным ковром устилала землю, скрывала корни деревьев. Идти по ним было приятно, хоть и опасно – Катя несколько раз едва не провалилась по колено: опавшие ветви скрадывали неровности дороги, но канавы, укрытые сверху бурым ковром листвы, становились западней для зазевавшегося путника. Сухие ветки не выдерживали вес человека, и он с треском проваливался. И хорошо, если яма оказывалась не очень глубока.

– В таких лесах полно ловушек, – предупредил Данияр, в очередной раз поймав Катю за локоть. – Может попасться и яма в несколько метров глубиной, вырытая разбойниками.

– Да оно ладно, если на человека вырыта. А вот ежели на зверя, то… – Ярослава мрачно прищурилась: – На дне колья будут понатыканы, острые, с зазубринами, чтобы не сорвался зверь, не выкарабкался… Вот из такой почитай что и не выбраться. Особенно ежели на медведя яма.

Она вздохнула.

Катя с опаской шагнула следом за ней.

– А как идти-то тогда?

– Глазами примечать… Ухом слышать.

Данияр усмехнулся:

– Не бойся, таких ловушек на нашем пути нет. Я не веду подопечных опасными тропами, берегу репутацию.

– Скажите, пожалуйста, – Ярослава скептически хмыкнула. – А вот почем я знаю, что проверил ты все вокруг?

– Знать можешь и не знать, остается только верить.

– Верить… Ишь чего захотел.

Катю снова укололо подозрение, что эти двое знают друг о друге больше, чем следовало. Но откуда?

Ярослава – это Катя знала совершенно точно – видела Данияра впервые. Да и он с ней был не знаком. Тогда что? Выходит, есть что-то, что ускользает от ее взгляда, что-то, лежащее на поверхности, что Ярослава увидела, а Данияр особо и не отрицает, но и прямо не говорит.

Она с сомнением посмотрела на поводыря, выискивая в том немногом, что он успел о себе рассказать, белые пятна, словно грубые заплаты на кружевном полотне. Парень поймал на себе ее изучающий взгляд, коротко хохотнул и широко зашагал вперед, бросив спутницам:

– След в след идите, раз сомневаетесь!

Его темный силуэт скользил впереди, то скрываясь за стволами, то появляясь вновь. Девушкам пришлось торопиться, чтобы не отстать.

– Вот зараза, – ворчала Ярослава, стирая со лба пот.

– Здравствуйте, бабушка!

Голос Данияра подхватили вороны, бросившись врассыпную. Катя с Ярославой переглянулись, ускорили шаг. У дороги на большом валуне сидела, опираясь на клюку, старая женщина: грязные волосы прибраны под неопрятный чепец, шерстяная накидка изъедена молью, порвана в нескольких местах, подол старой изношенной юбки впитал черную вешнюю грязь. Старуха посмотрела на Данияра враждебно, но ничего не ответила. Заметив приближающихся Катю и Ярославу, ткнула в них клюкой:

– А это кто?

– Братья мои.

– Совсем несмышленыши, – старуха покачала головой.

Катя выдохнула с облегчением: действуют Ирушкины камушки, не видят люди в них гостей из будущего, да и язык их понимают. Данияр, весело подмигнув девушкам, продолжил разговор со старушкой:

– Так что, бабушка, верно ли мы идем?

Та перевела на него суровый взгляд:

– А у самого у тебя глаза где? Разве не видишь?

– Нет, не вижу, заблудились мы. С дороги сбились, потом вернулись. В какую сторону идти и та ли дорога – не знаем. Поможешь? Вчера надеялись попасть в Дряговичи[8].

– Эк вас закинуло-то, – старуха с сомнением смотрела на Данияра. Указала вправо: – Там оно… К вечеру доберетесь. Только зря вы туда собираетесь.

– Отчего же?

– Солдат там полно, вельможу какого ждут… – она отвела взгляд. – Вот и мне не с руки там показываться, и вам, чую, не стоит туда идти.

Катя улыбнулась:

– Спасибо за заботу, но нам как раз туда и надо.

Старуха взглянула на нее – как огнем обожгла, да быстро спрятала взгляд, отвела. У Кати стало нехорошо под сердцем, она с опаской оглянулась на Данияра и Ярославу, но те, кажется, ничего не заметили.

– Особливо ей не стоит там быть, – дополнила старуха, указав острым подбородком на Ярославу.

У Кати оборвалось сердце: неужели не оговорилась старушка, неужели видит она истинное лицо Ярославы?

Старуха перевела взгляд на Данияра:

– Кто бы вы ни были, не место вам в Дряговичах ни сегодня, ни завтра.

Данияр провел рукой перед глазами старухи – у той мгновенно помутнел взгляд, осоловел. Она тяжело опустила подбородок на скрещенные руки, уперлась в изогнутое навершие клюки и прикрыла глаза, задремав.

– Пойдем!

Данияр решительно направился в сторону деревни. Катя почувствовала тревогу – еще сильнее, чем прежде.

– О чем она говорила? Она Ярославу увидела? Ты слышал, что она сказала? – Катя запыхалась, пытаясь догнать поводыря, засыпала его вопросами. – Она сказала «ей», а должна была видеть твоего брата!

Ярослава молча шла рядом. Остановилась резко, всплеснула руками:

– Да не может такого быть! Плотный морок, не прорваться. Личина крепкая. У Кати же не заметно…

– Заметно, – бросил Данияр не оборачиваясь.

Катя тоже остановилась.

– Как?

– С чего взял ты?

Поводырь тоже остановился, обернувшись, посмотрел на оторопевших спутниц: видел, как напугана Катя, как задето самолюбие Ярославы. Подошел ближе.

– Я же говорил, волшбу видно. Опытному глазу видно, во всяком случае.

Ярослава недоверчиво обернулась на дремавшую за поворотом старуху. Данияр пояснил:

– Она, видать, ведьма. Оттого и прячется в лесу, пока вельможа не покинет деревню, чтобы местные не выдали ее и не отправили на костер.

Он повернулся. Неторопливо направился по дороге. Катя догнала его:

– Погоди. Почему на костер? Сейчас же середина XI века, инквизиция придет в эти земли на два столетия позже… Я помню по урокам истории.

Она силилась вспомнить точнее, что было в книге, которую когда-то читала мама: багрово-красная «Инквизиция» Иосифа Григулевича[9]. Она тайком утащила ее с тумбочки, прочитала. В память врезались описания изощренных пыток, единственной целью которых было причинение страданий. Тогда ее успокаивало только одно – что это все в прошлом. Сейчас же от мысли, что она оказалась так близко к тем ужасам, которые услужливо подбрасывали память и воображение, похолодело внутри, а ноги подкосились.

Данияр пробормотал:

– Предвестники страшной бури иногда не менее опасны, чем сама буря… Инквизиция была удобным оружием в руках королей. Карл Великий обязывал епископов следить за правильным исповеданием веры в их епархиях и жестко искоренять языческие обычаи. Так что не обольщайся.

Они шли молча. Ярослава бормотала про себя тот же заговор, проверяла, в чем ошиблась, почему ее увидела эта старая ведьма.

– Анна точно проедет этой дорогой? – после того как морок, наведенный Ярушкой, дал слабину, Кате было тревожно. – Не хотелось бы здесь задерживаться…

Данияр кивнул:

– Камни привели сюда. – Посмотрев на Ярославу, добавил: – На всякий случай при встрече с местными глаза прячь, через них истинное твое лицо видно. Мало ли какие еще колдуны и чародеи в Дряговичи пожаловали да кого привезли на потеху горожанам. И на глаза никому не попадайся, сиди тихо на постоялом дворе. Встанем на ночлег на окраине, узнаем, что за вельможа. Если это Анна, то хорошо. Если нет, дождемся ее. Царевна права: чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше.

* * *

В нежно-голубых мраморных плитах отражалось полуденное солнце.

Мягкий бриз тянулся с моря, волновал роскошные одежды вельмож. Красный с золотом пурпур, белоснежные тоги и россыпь жемчугов – в императорском дворце собралась вся придворная знать Византии: новый государь принимал верительные грамоты иностранных послов. Двор гудел, обсуждая последние сплетни – ноту протеста, врученную русскому послу Велидарю.

– Вы слышали, он отрицал…

– Неслыханно… А в чем обвинили русских?

– Караван… Его задержали для проверки документов на прошлой неделе, отконвоировали в порт, – пожилой вельможа со знанием дела окинул заполненный людьми зал. – На его борту обнаружили кое-что запрещенное.

– Но как? – дама в ядовито-малиновом хитоне придвинулась к нему, пожирая сановника любопытным взглядом. И добавила драматическим шепотом: – И что там такое нашли?

Вельможа понизил голос и округлил глаза.

– Оружие. Секретное.

– О господи! Какой кошмар, – и она с восхищением посмотрела на русского посла в дальнем углу зала.

Господин Велидарь держался особняком. Новый, с иголочки, костюм подчеркивал независимый вид и образ бунтаря и похитителя женских сердец. Дама вздохнула и заодно тайком покосилась на вельможу в красном, который молча сидел неподалеку, – видно было, что он тоже потихоньку изучал русского посла.

По залу прошла волна. Распахнулись двери, глашатай возвестил о начале аудиенции.

Император замер на троне, посматривал на подходивших то одних, то других послов, но взглядом, впрочем, то и дело цеплялся за Велидаря.

Послы вереницей приближались к нему, озвучивали заранее заученные речи и передавали верительные грамоты – хрусткие свитки. И отходили вправо в ожидании итоговой речи императора.

В числе последних подошел и Велидарь. Зал замер.

– Ваше высочество, светлейший император Русского царства заверяет вас в дружбе и вечной симпатии, подтверждает действительность заключенных ранее договоров и почтительно просит принять скромные дары в знак дружбы и почтения…

– …Неужели вы решили отдать Перуновы щиты?

Велидарь засмеялся, продемонстрировав белоснежные зубы:

– Не представляю даже, о чем вы говорите, государь!

Он осекся, заметив, как от гнева потемнели глаза императора, как на знакомом лице отразилась неприятная гримаса, будто маска, а от ступней Флавия скользнула к Велидарю тень, мгновенно взобралась на плечо и коснулась виска.

В памяти русского посланника Олега Богуславовича тотчас же вспыхнула недавняя встреча в Раграде: испуганная и встревоженная девушка, почти ребенок, в синем ученическом платье, отороченном кружевами, и с неприбранными косичками. Олег нахмурился, попытался прогнать внезапно нахлынувшее воспоминание, голос царевны, ее взгляд. И тонкий силуэт на фоне окна в отцовском кабинете. И тревогу в голосе.

Он встретился взглядом с императором – темные глаза злорадно прищурились, словно прочитав все мысли посла.

Велидарь внезапно понял главное: неизвестно каким образом, но Флавий теперь точно знает о существовании Кати.

«Как? Что происходит?», – озадачился он, прогоняя с плеча темную крылатую тень.

Рука императора, принимавшая свиток русского посла, дрогнула.

Свиток полетел вниз, к ногам Флавия.

– Русскому царю передай, посол: даю ровно сутки, чтобы предоставить Залог власти. Иначе… Пеняйте на себя.

Дряговичи оказались небольшим поселением, не имевшим даже крепостной стены, а единственным каменным зданием здесь был замок графа Дабижива Вавры. В нем-то и остановились вельможи, что прибыли в Дряговичи. Городок лихорадило, торговки вытащили на рыночную площадь все свое рукоделие, все ткани из закромов – в надежде продать подороже важным господам. Подступы к городку были сплошь усеяны обозами.

Данияр, Катя и Ярослава дождались сумерек и теперь тихонько передвигались через расположившихся на ночлег путников, прислушиваясь к их разговорам. Из обрывков фраз стало понятно, что в гостях у графа – новый епископ, знакомившийся со своей паствой.

Прибывшие с обозами приехали на предстоящее аутодафе[10], которое непременно сопровождало прибытие епископа: узники графской тюрьмы уже не один месяц ждали этого дня, надеясь на помилование. Они ведь не знали содержания вынесенного им приговора, надеялись, что «отпущение на волю»[11] означало буквально свободу и снятие всех обвинений. Крестьяне, ремесленники истово верили в справедливость предстоящего судилища, смаковали подробности событий. Кто-то претендовал на имущество приговоренного, кто-то хотел удовлетворить любопытство или получить реванш, наблюдая за страданиями давнего врага.

– Зачем Анна поедет сюда? – недоумевала Катя. – Можно же объехать городишко.

Данияр качал головой:

– С ней ведь тоже священник едет, епископ Роже, помнишь? Анна станет королевой католической Франции, почему бы не проверить крепость ее веры прямо сейчас? – Он сорвал травинку, растер между пальцами: – Не исключаю, что и гость графа прибыл сюда не случайно, эта встреча может быть заранее запланирована, как большая остановка. Дать отдохнуть княжне, сменить лошадей. – Он посмотрел на Ярославу и Катю. – А тогда церемония будет большой и затянется на несколько дней.

– И, скорее всего, к Анне будет не пробраться.

Данияр притормозил, склонился к девушкам и прошептал:

– Предлагаю новый план: обойти Дряговичи и выдвинуться Анне навстречу.

В этот момент среди людей возле обозов послышались взволнованные возгласы. В отсветах костров замелькали тревожные тени. Длинные. Черные. Пугающие.

– Что происходит? – Катя вытянула шею, вглядываясь в темноту.

Будто приливной волной, стоянку всколыхнуло, затопило паникой. Люди рядом вскочили и побежали врассыпную. Ярослава успела схватить мальчонку за локоть:

– Что там?

– Стража. Ведьму ищут! – у мальчишки горели глаза, рот искривился от смеси ужаса и волнения.

Вырвав локоть, он помчался вперед, выкрикивая:

– Ведьму! Ведьму ловите!

– Не нравится мне всё это, – Данияр нахмурился, привлек к себе девчонок, чтобы в возникшей суматохе не потерять их. – Уходим к Берендею.

Катя потянулась за иглой, вколотой в воротник рубашки, Данияр уже привычно положил руки на плечи девушек, царевна приготовилась снова испытать тяжесть и головокружение, закрыла глаза, понимая, что сейчас наступит тьма и ей опять больно сдавит легкие. Набрала воздух и затаила дыхание.

Но ничего не произошло. Катя снова и снова касалась прохладного металла, но они по-прежнему оставались на заполненном людьми поле. Посох бездействовал.

Только этого еще не хватало… В чем дело? Вдруг Катя догадалась: это путы мешают работать посоху – чье-то магическое заклинание повязало всю их волшбу. И что теперь делать? Данияр схватил девушек за руки, потянул в сторону, стараясь смешаться с толпой. Вот впереди блеснули серебром бляхи на доспехах стражников, в красных отсветах костров ощетинились мечи и копья – стражники взяли народ в кольцо и методично его сжимали.

– Без паники, христиане! – крикнул старший отряда. – Истинным верующим нечего опасаться. Вам надлежит подойти ко мне и назваться.

При этом он неуловимо покосился на светловолосого мужчину в черном одеянии, будто в поиске его одобрения. Сколько Катя ни вглядывалась, она не могла разглядеть черты светловолосого и запомнить их, они ускользали подобно морской медузе, когда ее схватишь. Совсем так же, как у Ирмины, когда Катя столкнулась с ней в чертогах Мары. И этого было достаточно, чтобы догадаться: перед ними – слуга черного морока.

Катя взглянула на Данияра – он тоже смотрел на мага.

Тот, окинув взглядом сбившуюся в кучу людей, отошел в тень. Или тень поглотила его, оставив лишь неясный силуэт, – так, пожалуй, будет точнее. Худые плечи, светлые, почти белые волосы до плеч, подобранные тонким обручем с инкрустацией из черного камня… Странный незнакомец.

Люди, поглядывая на него, один за другим подходили к стражникам, назывались.

– Они ищут нас, – прошептал Данияр.

– Как снять путы? – Ярослава потянула его за рукав, заставив склониться к ее губам.

– Нужна чужая земля, – прошептал поводырь. – Что-то, что было на земле, но не принадлежит этому месту.

Ярослава подняла на него глаза, проговорила беззвучно – в красных отсветах горящих костров ее черты обострились, глаза сверкали темнотой.

– Камни. Которые я заговорила в лесу.

И бросила взгляд на карман, в который Данияр убрал оберег-обманку, подтолкнула к нему Катю, сама встала с другой стороны.

Их очередь почти подошла: всего два крестьянина, и они окажутся у старшего стражника рядом с темным магом. Все трое понимали: одного взгляда ему хватит для того, чтобы вычислить их обман. И тогда… Тогда выбраться из этого времени будет практически невозможно. Поводырь покосился на солдат, встал к ним полубоком, прикрыв собой Катю и Ярославу. Неприметно сунул руку в карман. Катя повторила за ним, рассеянно и без интереса разглядывая наряд впереди стоящего мужчины. Почувствовала, как Ярослава подняла вверх руку, просунула ее сквозь ворот рубахи и потянула за нитку, на которой болтался камень-личина.

– На счет три, – предупредил Данияр. – Раз… Два…

– Ведьма!

– …Три!

Последние слова прозвучали одновременно, практически оглушив Катю. В глазах потемнело, в нос ударил запах земли и подгнивших веток, ноги утонули в сырости – они снова оказались на той поляне, на которой нашли камни, ставшие оберегом.

– Фух, успели, – Данияр шумно выдохнул. – Думал, точно поймают…

– А где Ярушка?

Глава 11

Тревожные вести

Она сама не поняла, как это произошло.

Они стояли совсем рядом друг с другом, Ярушка чувствовала плечо Кати, видела руку, протянутую Данияром. Единственное, что запомнила, – когда тянулась за камнем, посмотрела на того темного мага: хотела еще раз взглянуть, чтобы запомнить его черты. Его глаза выглядели непривычно, были очень светлыми, почти как у мертвеца, но все-таки живыми.

И в этот момент встретилась с ним взглядом. И будто пелену сорвали: ее оглушило странными, чужими звуками, въедливыми запахами – гари, подкисших щей и немытых тел. А ее саму словно парализовало.

Глаза мага светились из темноты, а губы искривились в страшном крике:

– Ведьма!

И это слово сразу подхватил десяток голосов.

Она не успела вздохнуть, почувствовала, как ее тянет влево, как теряется, тает в переходе плечо Кати, но в то же мгновение ее тянет к земле.

– Ведьма, ведьма, мы поймали ведьму! – кричали вокруг.

Ей скрутили руки за спиной, во рту и носу оказалась земля, она скрипела на зубах, глаза застилало от пыли и слез. Ярослава пыталась вырваться, но кто-то уже сел на ее ноги, прижимая к земле, на запястьях уже накрутилась веревка. Кто-то потянул ее за волосы, приподнимая голову над землей, – Ярослава попыталась сплюнуть землю, вздохнуть и оглядеться. На рот положили грязную тряпицу, до тошноты пропахшую лошадиным потом, затянули узлом на затылке.

Черный, будто живой плащ – ткань струится мороком, извивается – оказался у лица.

Ярослава замерла.

Медленно скользя взглядом по матовой ткани, она подняла глаза. Взгляд с недоумением зацепился за тяжелый крест на груди и кольцо-печатку с именным вензелем на пальце, какие обычно носят католические церковники.

Темный маг уставился в нее бельмами, надменная улыбка скользнула по губам, будто присыпанным высохшей кровью. Он наклонился к притихшей Ярославе, подцепил ногтем ниточку, державшую камень-личину. Скользнул пальцами по шершавому волокну.

– Не думал, что будет так просто, – прошептал светловолосый.

И дернул веревку вниз, резанув кожу.

– В замок ведьму! – крикнул стражникам.

Ярослава закричала. Но тугая тряпка на лице не позволила выйти наружу ни одному звуку.

Когда ее рывком подняли, она успела заметить, что Кати и поводыря рядом нет. Догадалась: успели сбежать.

А вот ей не повезло.

«Не думал, что будет так просто» – слова темного мага сами всплыли в ее памяти.

Выходит, их здесь ждали? Неужели это была ловушка?

* * *

Он торопился, почти бежал по широким галереям.

Винтовая лестница, вниз – два поворота, с балкона уже видна голубая линия прибоя. Он выдохнул с облегчением.

После аудиенции у императора Флавия, после странного, пугающего прикосновения черной тени к самым сокровенным мыслям, фрагментам разговора и тщательно скрываемым образам русский посол Велидарь спешил покинуть дворец, чтобы скорее предупредить Велеса об опасности.

Потемневшие глаза императора Флавия, крылатая тень – это говорило о многом. О том, что за Флавием стоит кое-кто более могущественный, чем Велес мог себе представить. А это означало, что началась совсем другая партия. Партия, к которой русский царь не готов.

Олег Богуславович выскользнул на балкон – сейчас надо миновать анфиладу пустых комнат, пересечь холл и спуститься по парадной лестнице. Внизу, за широкими золочеными дверями, его уже ждала повозка, чтобы спешно доставить в здание посольства. А потом – он чувствовал это – нужно будет срочно покинуть пределы Византии.

Он почти достиг холла, когда от ближайшей колонны бесшумно отделилась тень.

Черный крылатый силуэт с белыми глазницами.

Велидарь заметил его. Не замедляя шага, обогнул, не позволив преградить себе дорогу. И прибавил скорости.

Это была его ошибка – он позволил тени оказаться у себя за спиной.

Через мгновение Велидарь почувствовал, как стало тяжело дышать, как легкие заполнились чем-то тяжелым, вязким, а тело, перестав его слушаться, стало заваливаться назад. Перед глазами потемнело – это мелькнули обнявшие его крылья.

Еще пытаясь высвободиться, Велидарь потянулся к наружному карману, достал из него щепотку соли – древний способ избавиться от черной волшбы – и бросил ее себе за спину.

В ответ – злое шипение и глухие, будто из пустой бочки, проклятия.

Велидарь шагнул вперед. Но тень, набравшись силы и потемнев, преградила ему дорогу.

– Ты больше не нужен, – прошептала, бросаясь на него.

Короткая схватка, призрачные черные пальцы на горле и толчок к парапету.

Велидарь, задыхаясь, смотрел в белесые глаза, пытался сбросить цепкие пальцы со своего горла, да только проще было сдвинуть каменную глыбу.

Но в какой-то момент ему показалось, что хватка ослабла, тень, будто одумавшись, отстранилась от него. Покачиваясь, посол схватился за парапет, оперся на гладкую, нагретую солнцем мраморную поверхность.

Вдруг мир перевернулся. Опора будто выскользнула из-под пальцев, превратилась в туман. Перед глазами опрокинулось небо, а изогнутая линия прибоя стремительно приближалась. Ощущение полета, головокружение и боль в груди – он даже не успел испугаться.

Велес сказал беречь свою голову.

«Что-то я сплоховал, государь», – подумал Велидарь перед тем, как удар рассыпался в непроглядной темноте.

* * *

Нет, ее не везли в замок, ее волокли по всем улицам небольшого затхлого городка. Первое время она пыталась подниматься и идти – тогда веревку, которой были связаны руки, дергали специально, и она падала, расшибая колени. Снова пыталась подняться и идти, ее снова дергали, заставляя упасть. Колени быстро оказались сбиты, грубая веревка до крови перетерла руки, тело болело от ударов. Но страх не позволял мозгу отключиться, с утроенной силой фиксируя все, что попадалось на пути.

Грязные, заполненные отходами канавы. Пыль, едва прибитая сошедшим снегом. Одержимые злостью лица, с губ которых слетали проклятья и брань, и, хоть Ярослава теперь не понимала ни слова без камня-оберега, который остался у мага, сердце у нее замирало от страха.

Рядом, верхом на лошади, неспешно передвигался темный маг, пристально наблюдая за ней. Он спешился у ворот замка, проследил, чтобы девушку утащили вниз, в подземелье.

Несколько пролетов вниз, запах сырости и человеческих экскрементов вперемешку с кровью и паленой плотью – они пробивались даже через провонявший лошадиным потом кляп, который был вставлен в рот Ярославы. На стенах шипели масляные факелы, бросая горящие искры на пол. Жирная сажа оседала на потолке.

– Пошевеливайся, ведьма! – зло повторяли стражники, подталкивая ее дальше по коридору, мимо железных клеток, в которых в этот момент – Ярослава была уверена – на тощих подстилках из соломы замерли узники.

Ярушка уже ничего не чувствовала, когда ее завели в дальнее помещение подземелья: цепи вколочены в стены, несколько железных стульев с утыканными гвоздями сиденьями, спинками и подлокотниками, приготовленная дыба. Многие орудия пыток не выглядели устрашающе, скорее казались непонятным нагромождением железа и дерева – если бы не веревки и кожаные ремни для фиксации жертв. Ярослава их не рассматривала – зажмурилась: острый запах крови и страха, которым пропитались стены этого помещения, проскользнул и под кляп.

Вывернув запястья за спиной, ее зафиксировали так, чтобы она не упала. Сорвали кляп – Ярослава закашлялась, облизала пересохшие губы.

– Открой глаза.

Властный голос. И слова, которые она внезапно поняла: темный маг или владел ее языком, или мастерски использовал морок. Девушка медленно открыла глаза. Мужчина приблизился к ней, поглаживая большим пальцем заговоренный ею камень. Он обошел ее слева, справа, внимательно разглядывая, будто прицениваясь. Удивительно, но его фигура не отбрасывала тень.

– Назови свое имя, – велел колдун.

– Ярослава…

Недоумение в почти прозрачном взгляде. Он чуть отвернулся, будто собираясь уйти, как вдруг с размаху ударил ее по лицу:

– Не лги мне!

У девушки перехватило дыхание. Ярослава онемела от боли, взгляд едва фокусировался, она безвольно хватала ртом воздух. Стражник зачерпнул воды из бочки, равнодушно плеснул ей в лицо. Девушка коротко ахнула. Осела на руках тюремщиков.

– Я правду говорю…

Маг обошел ее кругом. Сунул под нос камень:

– Ты наколдовала?

– Я.

– Что еще умеешь?

Ярослава молчала: признается в колдовстве – отправят на костер в честь приезда епископа, промолчит – начнут допрос с пристрастием. Словно угадав ее мысли, маг подошел к столу, откинул угол кожаного фартука, которым были прикрыты пыточные инструменты, чисто вымытые, с маниакальной тщательностью и аккуратностью разложенные на поверхности. Несколько видов щипцов, иглы, расширители, воронка, ножи и скребки. От их вида у Ярославы округлились глаза, свело желудок и подкосились ноги: забыв о боли в суставах, девушка повисла на руках стражников.

Холодно наблюдая за ней, маг повторил:

– Что еще умеешь? Раны заговариваешь? – Ярослава с ужасом смотрела на него. Кивнула. – Порчу наводила?

Она качнула головой:

– Нет.

– В связи с дьяволом состоишь?

– Не знаю такого зверя.

Маг подошел вплотную:

– Это легко проверить… – он коснулся указательным пальцем подбородка девушки, заставив ее посмотреть ему в глаза.

Взгляд его стал совсем прозрачным, парализовал. Не осталось ничего, кроме него.

«Я знаю, кто ты, – прошелестел у нее в голове голос мага. – Ты из снежной Московии, из времени, которого нет в манускриптах. На тебе бесовская одежда, постыдная. Мужеская. Послана же ты демоном в медвежьем обличье, тварью, чудовищем, оборачивающимся медведем и пожирающим младенцев».

Послана из Московии? Время, которого нет в манускриптах? Медведем? Это он про Велеса говорит?.. Ярослава нахмурилась: то, о чем он говорил, не укладывалось в голове. Он считал, что она послана Велесом сюда. Но это было неправдой: Велес направил сюда Катю, если только… Если только он не думает, что она – Катя?!

У девушки расшились зрачки, приоткрылся рот от страшной догадки. Маг удовлетворенно кивнул, приняв это за знак. Ярослава усмехнулась:

– Я не она…

Он уже повернулся к ней спиной, намереваясь уйти, но внезапно остановился. Резко обернулся.

– Что ты сказала?

– Я не она. Ты ошибся, маг. Я из снежной Московии, все так. Я ведьма, и это тоже верно. Но я не дочь Велеса, демона, как ты выразился, в медвежьем обличье…

Он молчал.

– Ты прибыла из ненаписанного времени.

– И это так.

– Но ты была там, на поляне. Старуха указала на тебя.

– Какая еще старуха?

Не ответив на ее вопрос, маг отошел к стене, сел на стул с высокой спинкой, явно озадаченный услышанным. До Ярославы донеслось всхлипывание в углу – только сейчас она заметила несчастного, прикованного к стене. По безумному взгляду и бормотанию было ясно: он уже давно сошел с ума.

– Прекрасная Regina[12], - шептал он, разглядывая Ярославу.

Маг покосился на него, крикнул прислужникам:

– Уберите его!.. – И, взглянув на Ярославу, проговорил отчетливо: – Приведите сюда старуху.

Ярослава сразу ее узнала: по патлатым волосам, все так же торчавшим в разные стороны из-под грязного чепца. Та самая старуха, которую они встретили в лесу. Но теперь у нее оказалось разбито лицо, рваная и опухшая губа едва шевелилась, по подбородку текли слюни вперемешку с кровью, глаз оплыл, платье разорвалось, показывая морщинистую грудь.

Старуху приволокли, видимо, из ближайшей камеры и бросили к ногам мага. Женщина кинулась целовать его сапоги. Но добилась только того, что мужчина брезгливо оттолкнул ее, наградив еще одним ударом по лицу.

– Это ее ты видела в лесу? – кивнул он на Ярославу.

Женщина подслеповато сощурилась, взгляд единственного уцелевшего глаза задержался на Ярославе. Старуха виновато кивнула и отвела взгляд. Маг посмотрел победно:

– И ты будешь отпираться?

– Нет. Я встретила несчастную в лесу, спросила дорогу, чтобы найти ночлег.

– Зачем ты шла сюда? Какие козни готовила?

Ярослава поморщилась:

– Не готовила я никакие козни. Я путешествую.

Маг долго смотрел на нее. Прошипел:

– Врешь…

– С ней еще двое было, – прошепелявила старуха.

Ярушка уставилась на нее, прошептала еле слышно:

– Зачем?..

– Повтори!

– В лесу-то, ваша милость, их трое было. Два монаха и она. Но один, точно говорю, девка ряженая.

Ярослава упрямо покачала головой:

– Неправда, она врет!

Маг встал. Посмотрел на нее презрительно:

– Это легко проверить.

– Я ничего больше не скажу, – сказала Ярушка, чувствуя усталость и боль во всем теле. – Лучше язык проглочу… – Она осеклась, поймав на себе страшный взгляд, увидев, как заклубилась за спиной мага мгла, медленно проявляясь звериной мордой с яркими, будто угольки, глазами. Девушка отшатнулась, ударившись об холодные доспехи стражника.

Маг рассмеялся, открыл ладонь, показав ей камень-личину.

– Он скажет, – пообещал ее мучитель и приказал стражникам: – В клетку ее!

Ярушку толкнули в угол к железной клетке, больше похожей на птичью. Высокая конструкция, в человеческий рост, с крошечным основанием – человеку в ней можно было только стоять или сидеть, поджав под себя ноги. Девушку развязали и, не позволив опомниться, втолкнули внутрь.

* * *

Мирослава нашла его в кабинете – он не выходил оттуда с той самой минуты, как Катя покинула Раград.

– Лушенька… – она едва различила его силуэт в темноте.

Мирослава вздохнула. Включила свет – над головой Велеса загорелось несколько светозаров, в одно мгновение осветив мрачный кабинет. Письменный стол мужа был завален депешами. Велес сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел прямо перед собой. В руках он держал свиток с красной печатью.

Мирослава села в кресло напротив него. Локти положила на подлокотники и замерла на какое-то время – надеялась, что Велес сам начнет говорить. Но тот молчал. Тогда она стала докладывать новости, делиться дневными заботами и хлопотами, как обычно делали они по вечерам.

– Алевтина Серышева письмо прислала, говорит, урожай нынче богатый будет. Тревожится, успеют ли собрать, – сказала Мирослава как бы между прочим. Велес не пошевелился. Она сменила тему: – Мстислав Ильменский докладывает: большие войска у западной границы стягиваются. Датчане и илийцы. Но есть промеж них и византийские стяги…

Она замолчала.

– Лушенька, что? Не молчи.

– Олега больше нет. Он упал с верхней анфилады дворцового комплекса и разбился. – Мирослава ахнула, прикрыла рот рукой. Велес продолжил: – Сразу после аудиенции и вручения верительной грамоты.

– Флавий принял ее?

– Да, с требованием предоставить Залог власти в течение суток.

Мирослава прикрыла лицо руками:

– Но как узнал он? Ведь ни одна живая душа не знала…

Велес положил депешу с красной печатью на стол, отозвался горько:

– Теперь мы о том не узнаем. Велидарь, который присутствовал на аудиенции, мертв. Флавий выражает соболезнования – Велес небрежно кивнул на депешу.

Мирослава в ужасе покачала головой, тревожно заломила руки.

– Лушенька, раз так, ей нельзя возвращаться сюда, – сказала она решительно. – Под любым предлогом. Если можно, я побуду с ней.

Глава 12

Владыка

– А где Ярушка? – Катя беспомощно оглядывалась по сторонам. Посмотрела на Данияра: – Мы ее там оставили? На поляне той?

Она шагнула к поводырю, схватила его за рукав, заставив развернуться и посмотреть ей в лицо.

Данияр отвел взгляд:

– Я не смогу вернуться туда… Не смогу ее забрать.

Катя отпрянула, пальцы разжались, руки безвольно упали.

– То есть как – не сможешь? Ты же понимаешь, что они с ней там сделают?

Данияр поднял на нее взгляд – злой, холодный:

– Понимаю. Потому не позволю тебе туда соваться. Я за тебя головой отвечаю.

– А я – за нее!

– Я. Не. Могу. Ее. Оттуда. Вытащить! – проорал Данияр и шагнул к дереву.

Она видела, как его пальцы барабанят по шершавой поверхности. Плечи поднимаются тяжело, обреченно.

– Я не могу ее оттуда вытащить, – повторил он шепотом.

– Значит, я это сделаю без тебя.

Катя развернулась и направилась к селению, возвращаясь на дорогу, по которой они прошли днем. В темноте поскользнулась, чуть не упала – успела схватиться за ветку, ахнула.

– И сгоришь на том же костре, – Данияр даже не пошевелился. Он стоял у того же дерева и говорил ей в спину. Катя поежилась под его взглядом, словно прожигающим кожу между лопаток.

Катя пошла дальше по дороге. На этот раз осторожнее.

Подняв с земли корявую ветку, наступила на ее конец ногой, потянула на себя другой. Ветка хрустнула. Катя очистила ее от мелкой сухой листвы, оперлась на нее, будто на посох. В груди разрасталась досада – как они так могли ошибиться, взять и потерять под носом стражников Ярославу.

– Надо Анну найти, – отчетливо проговорил Данияр. – Ее нет в Дряговичах. Следовательно, казни до ее приезда не будет. Значит, у нас есть время. А у нее, как у невесты короля, есть право помилования. Мы расскажем ей всю правду и попросим заступничества.

Катя замерла. Медленно обернулась и посмотрела через плечо:

– Как много времени это займет?

Он стоял, скрестив руки на груди, мрачный и злой, смотрел мимо Кати, будто не желая встретиться с ней взглядом.

– Сколько бы ни заняло, начинать надо прямо сейчас.

Катя неохотно шагнула назад, на поляну.

– Что надо делать, говори.

Данияр огляделся:

– Сейчас – устраиваться на ночлег. – Он остановил жестом протест Кати, повторил более жестко: – Сейчас – спать… На заре двинемся. – Он посмотрел вдаль, проговорил тихо, будто озвучивая собственные мысли: – Утренний туман свяжет все пути, по нему словно по ковру дойдем. Он растает к утру, проглотив все наши следы.

Катя стояла перед ним, опустив руки. В голове ворочались мысли: одна цеплялась за то, что он прав, что все равно не удастся ворваться в город и отбить Ярославу, но вместо нее тут же приходила другая, ковыряла ржавым гвоздем под сердцем:

– А если мы опоздаем?

Данияр перевел на нее взгляд. Девочка вспомнила, что Ярослава знала о поводыре что-то еще, чего он не рассказал Кате. Сейчас он больше всего походил на хищную птицу, опасную и жестокую. Ее должно было успокаивать, что отец не приставил бы Данияра к ней, если бы он мог быть опасен. Да и только что он говорил, что за нее отвечает головой. Что же тогда в его облике пугало до дрожи в коленках? Даже не до дрожи. До икоты.

– Что, если мы опоздаем? – повторила она с нажимом.

Он покачал головой:

– Мы узнаем об этом…

– Как? – Катя преградила ему путь.

– Не забывай, у вас общая кровь. Ты почувствуешь… А сейчас пошли.

И, словно опасаясь новых расспросов, направился в сторону, противоположную селению. Сумерки быстро сомкнулась за его спиной, будто приняв за своего. Надо было догонять поводыря. Катя немного помедлила, прислушиваясь к протяжным стонам, поднимавшимся из низин. В них чудились голоса неживых. Злой шорох крался, окружая, тревожил прошлогоднюю листву. Кате померещились болотно-зеленые огоньки, будто они, подрагивая, загорались то справа, то слева, то сзади. Совсем близко.

Хрустнула ветка за спиной, спугнув притаившуюся сову. Катя вскрикнула и что было сил побежала за Данияром, буквально свалившись на его руки за ближайшим деревом.

– Ты чего?

– Там кто-то есть!

Он снисходительно усмехнулся. Подхватив лунный блик, застывший на черной луже, поднял его и бросил в кусты. Белый луч пролетел над поляной, упал в листву с противоположной стороны, спугнув молоденького, не сбросившего до конца зимнюю шубку зайца.

Поводырь засмеялся. Катя отодвинулась от него, вздернула подбородок.

– Ничего смешного, – пробормотала.

– Да нет, смешно… – Он посмотрел на нее с любопытством: – Ты, выходит, совсем не умеешь пользоваться настоящей волшбой – в смысле, не знаешь ни заговоров, ни обрядов?

– А как бы я, интересно, научилась? Особенно когда никто не учит. – Она направилась прямо, уводя Данияра с поляны. – Только-только начала разбираться в Аркаиме – и всё. Только-только стала разбираться дома – так вот… ввязалась в историю.

Катя осеклась, вспомнив, что она сама напросилась, сама предложила искать сиамского вора.

– А если вора уже нашли? И мы зря сюда забрались? – незаметно для себя она озвучила собственные мысли.

– Не нашли. У меня метка загорелась бы.

Катя обернулась:

– Что за метка?

Данияр молча закатил рукав, подставил лунному свету небольшую отметку: круглая печать с вензелем посередине и знаком Велеса.

– Она же сожжет меня, если с тобой что-то случится, – спокойно сказал он и спрятал отметку.

– Зачем ты согласился?

Данияр грустно улыбнулся и ничего не ответил. Рассказать об обете, данном Велесу, он пока не мог. А может, и никогда не сможет.

Они вышли к ручью – он бежал в глубокой расселине, бормотал, наполненный талой водой. Пена взбивалась на камнях, тянулась белым шлейфом. Данияр спрыгнул вниз, прошел вдоль ручья к раскидистому дубу, чьи корни свисали над водой. Заглянул под дерево и, поманив Катю к себе, помог спуститься.

– Давай сюда, вниз.

Та засомневалась:

– Под дерево?! Зачем?

– Иди-иди, сейчас дождь будет, гроза.

И подтолкнул Катю внутрь.

Удивительно, но под корнями дуба оказалась будто бы небольшая пещера, довольно тесная, но неожиданно сухая, пахнущая лесом и травами. Катя с удивлением посмотрела на Данияра – парень шагнул вслед за ней, провел рукой со стороны ручья, будто темный полог опустил: звуки леса, сырость и прохлада остались там, за пологом, а тепло – внутри. Наклонив голову, прошел к Кате, опустился рядом. Едва дотронулся до своей куртки, как та потяжелела, уплотнилась. По ней густо поднялся ворс, теплый, мягкий. Сбросив куртку с плеч, положил ее на землю и присел, как на ковре.

– Устраивайся. Я тут с краешка примощусь. Но царевнам полагается почивать под теплым одеялом.

Он бросил ее куртку вниз – и возле Кати оказалось теплое верблюжье одеяло. В довершение всего поводырь вытащил из кармана сухую шишку, сжал ее в ладони. А когда раскрыл, у него в руке оказалась лепешка ржаного хлеба.

– Бери, ешь. И спать. – Он разломил лепешку надвое.

– Как? – Катя недоверчиво взяла из его рук половину лепешки.

Данияр прожевал кусок, посмотрел на нее:

– Что «как»?

– Как ты все это сделал?

Он с недоумением напомнил:

– Я поводырь, я говорил ведь.

– При чем тут это?

Он засмеялся:

– При том. Все это, – он показал на стены пещеры, корни, мех, – есть где-то в других местах, но нужно сейчас мне и тебе. И оно стало нашим.

– А шишка?

– Ничего не появляется из ниоткуда. Ничто не пропадает насовсем. Это основной принцип, по которому мы живем. Шишку подобрал на поляне за мгновение до того, как ты испугалась зайца.

Катя опустила глаза, вспомнив о своем испуге, отозвалась:

– Закон сохранения энергии.

Данияр усмехнулся с пониманием:

– Верно.

– Так я все-таки сейчас шишку ем или хлеб?

– Ты? Хлеб, конечно.

– А шишка тогда где?

– А шишка на лбу у любопытной Варвары вырастает. – Он лег на спину. Скрестив руки на груди, сунул пальцы под мышки и отвернулся. – Спи.

Катя поправила одеяло.

– Данияр, как мы узнаем, что с Ярушкой беда? Ты сказал, что я почувствую. Как?

Парень молчал, Катя даже подумала, что он уснул и не слышит ее. Вздохнула.

– Тебе плохо будет… Она в твоей одежде как в твоей коже. Она твоя родня. Ты почувствуешь.

Катя выпрямилась, прислушиваясь к себе. Вроде пока все как обычно.

Аккуратно, чтобы не задеть Данияра, легла на бок, подсунула под голову руку и уставилась в темный угол, прислушиваясь к прорывающимся через завесу приглушенным лесным шорохам и засыпая.

* * *

Велес покачал головой – слова Мирославы о том, что она будет сопровождать Катю, его не обрадовали:

– Не стоит привлекать внимание своим отсутствием.

Он достал из верхнего ящика стола копию карты – точно такую же, что отдал Данияру. Вздохнул: из двенадцати переходов сожжены только два. Слишком медленно.

Велес дотронулся пальцем до второй сожженной отметки, снял со шнурка луноскоп и поставил сверху. В бледном луче мелькнуло отражение. Что-то, напоминающее пещеру или иное укрытие, послышались шум воды и запах сырости. Из полумрака приблизилось лицо Данияра.

Будто опасаясь быть услышанным, поводырь обернулся через плечо, прикрыл губы мороком.

– Слушаю тебя, государь, – из-за морока голос его звучал приглушенно и будто на пару тонов ниже.

Велес проговорил:

– Я предупреждал, что о возвращении сообщу дополнительно. – Данияр кивнул, взгляд поводыря стал сосредоточенным, на переносице пролегла глубокая морщина. – Сюда не возвращаться. Слышишь ли?

Молодой человек кивнул. Подумав, уточнил:

– Не возвращаться совсем?

По лицу Велеса скользнула тень.

– Совсем.

– Если она будет настаивать?

Велес нахмурился, повторил строго:

– Сюда. Не. Возвращаться… Случилось то, чего я более всего опасался в нашем последнем разговоре, поводырь. Мы получили официальную ноту Византии. Надеюсь, ты услышал меня.

Отключив луноскоп, перевел взгляд на Мирославу – жена сидела с прямой спиной, вцепившись зубами в костяшку указательного пальца.

– Лушенька… – выдохнула. – Как же так?

Велес отвел от нее взгляд:

– Что смотришь на меня как на врага? Или хочешь, чтобы Доля в руки Флавия попала?.. А может, и все тайны раскрыть перед Катериной надо? – он нервно тер виски. – Если она это узнает, она нас не простит. А здесь она узнает об этом непременно.

Мирослава ахнула, будто ей в сердце нож вонзили. Отшатнулась.

Велес подошел, положил руку на плечо. Проговорил мягче:

– Смирись. И надейся, что все разрешится в лучшую сторону. Когда-нибудь…

– Что разрешится? – она подняла к нему заплаканное лицо.

– Что Флавий откажется от нее, что Катя вернет дневники и тогда мы получим явное преимущество в переговорах с Флавием.

– Как много «если», – Мирослава тяжело поднялась. – При любом раскладе я бы предпочла оказаться рядом с дочерью.

Качнув головой, она медленно, не оборачиваясь, вышла из кабинета мужа. Когда дверь плотно притворилась за ней, а стены снова покрылись тонким покрывалом из мха вместо морока, Велес опустился в кресло.

– Что же я наделал, – проговорил он, в отчаянии сжав руками голову.

Он не сказал Мирославе – не смог, – что, прежде чем покинуть зал аудиенции, Олег Велидарь успел отправить сообщение ему на луноскоп. Короткое, но объясняющее многое слово: «Темновит».

* * *

Антон не находил себе места. Вечером заперся в своей комнате, вспоминая странную встречу с незнакомкой.

Откуда он знает ее имя?

Откуда ему знакомы ее профиль и отчужденный, будто инопланетный взгляд?

И она его тоже узнала, он был готов поклясться. Узнала, но не захотела остановиться и поговорить, а наоборот, постаралась быстрее смешаться с толпой. Что происходит? Что связывает его с нею?

Когда он засыпал, ему чудился степной запах: луговые травы, разгоряченные полуденным солнцем. Оранжево-красное, оно золотило долину. И изящный девичий профиль.

Недлинные, чуть ниже плеч волосы. Светлые. Вздернутый нос и блуждающая, настороженная улыбка. Ему хотелось рассмотреть ее ближе.

Будто повинуясь его желанию, девушка развернулась, оказалась прямо перед ним.

«Все хотел рассмотреть твои глаза, – его голос звучал будто со стороны. – Вот, знаешь, странное дело, лицо помню, а глаза – нет. Дай посмотрю, пока светло, какого они у тебя цвета».

«Серые», – почему-то вздохнула девушка и попробовала отстраниться.

Он крепче сжал ее плечи. Заглянул в глаза, поймал ее неловкость и смущение – она прятала, отводила от него взгляд, краснела до кончиков ушей. Его забавляло это. Там, в этом воспоминании. «Нет, они не серые. Они цвета Темзы на рассвете».

Черт, придумал же такое. Девушке тоже это не понравилось, она с усилием повела плечами, высвобождаясь. «Не знаю, не бывала».

Это Катя. Это их разговор. Судя по погоде и запахам – летом.

Когда? Какого года?

Утром он решил вернуться на перекресток и попробовать вспомнить, бывал ли он там раньше.

* * *

Она готова была выть: за ночь ноги затекли, болели ступни и щиколотки, ушибленные колени распухли, горели ссадины, ныла спина и шея. Вот бы вытянуть ноги, полежать хоть минуточку. Да только в этой тесной клетке и посидеть нормально не получится. На карликов они, что ли, рассчитаны? Она пыталась встать так, чтобы упереться спиной в прутья и перенести вес с уставших ног, дать им хоть несколько минут покоя и отдыха. Но стоило ей это сделать, как надсмотрщик подходил к клетке и что есть силы бил палкой по прутьям.

Ярослава опустилась на дно клетки, села поджав ноги, вцепилась руками в прутья и повисла на них, положив на несколько минут голову.

За стеной, из коридора, слышались стоны и плач. Кто-то безумным голосом бредил, кто-то звал на помощь. Просили воду. Ярослава первое время вздрагивала от каждого шороха – боялась, что идут за ней, – но через несколько часов мучений наступила та самая стадия отупения, когда казалось, что уж лучше бы скорее к ней пришли и закончились бы все ее страдания.

Здравый смысл устало повторял: ты не выживешь.

Взгляд блуждал по комнате, выхватывал орудия пыток, назначения которых Ярослава не очень понимала, но могла догадаться, что ничего хорошего узнику они не обещают.

– Красавица… – услышала она в который раз.

На этот раз подняла голову и открыла глаза – тот несчастный в углу, с безумными глазами, которого после ухода мага вновь бросили в эти застенки, иногда приходил в себя и его взгляд приобретал ясность. Но даже в этом случае Ярослава не могла понять, что он говорил. Что-то сбивчивое, она даже не уверена, что его бред можно было как-то расшифровать.

– …Княжна, – ворвалось в ее сознание, заставив вздрогнуть.

Какая здесь еще могла быть княжна, кроме Анны? К тому же сказано это было так неразборчиво, что могло оказаться чем угодно. Девушка переспросила:

– Княжна?

Парень обрадовался, завертел головой.

– Княжна… – Он снова что-то говорил, быстробыстро, Ярослава силилась понять хоть слово, но все было тщетно.

Устав вслушиваться в неразборчивый бред, она снова положила голову на руки, устало выдохнула.

– Что ж, ты оказалась права, – услышала она вкрадчивый шепот у самого уха.

Ярослава вздрогнула: задремав, она не заметила, как стих несчастный в углу пыточной, как в подвал вернулся маг и застыл возле ее клетки. Тяжелый крест поблескивал в складках мантии, а на пальце горело кольцо.

Теперь он мрачно улыбался, разглядывая ее.

– Что ж… Я ошибся, свои промахи тоже надо признавать.

– Вы отпустите меня?

Он улыбнулся еще шире, только от его улыбки мороз побежал по коже.

– Да, конечно. Если ты скажешь, где она.

– Кто?

– Не стоит делать вид, будто ты не понимаешь, – он говорил медленно, чуть растягивая слова, а взгляд становился все холоднее и жестче. Ярослава ежилась под ним. – У тебя есть капля ее крови. Вы пришли одной тропой, у вас общие замыслы и устремления… – Он раскрыл ладонь и показал Ярославе ее изъеденный, исцарапанный камушек. Девушка не знала, что делал он с ним, но ей стало почему-то жутко, будто изуродовали что-то живое, дышащее. Не в силах заставить себя отвернуться, она смотрела на камень и глотала слезы. – Да, красавица, он все рассказал.

Маг отошел от клетки, взглянул на Ярославу с брезгливой ненавистью.

– С твоих губ слетело заклятье, обманувшее нас, – заговорил громче. – Но не ты главная. Ты лишь тень.

Он помолчал, обдумывая что-то.

– У всех есть тень. И у нее. И у меня, – будто желая удостовериться в сказанном, он посмотрел себе под ноги. – Но ирония в том, что, как бы ни была слаба тень, у нее прочная связь с телом… – Маг посмотрел на Ярославу, глаза его стали прозрачными и чужими, словно принадлежащими другому лицу, а за спиной темными крыльями качнулась какая-то тень. – Мне нужна она. Другая.

– Я не знаю, где она, – прошептала девушка, цепляясь окоченевшими пальцами за прутья решетки.

Маг кивнул.

– Хорошо. Значит, я сделаю так, чтобы она пришла за тобой.

– Не надо, пожалуйста.

Он посмотрел с издевкой:

– Не проси ни о чем, покуда сами не подадут тебе…

Ярослава отшатнулась, узнав слова бабушки Мо-гини:

– Откуда вы…

– О, я многое теперь о тебе знаю… О твоих мечтах, о горящем в сердце желании стать известной, о робких попытках ступить на ту, запретную сторону… Но долг сдерживает тебя. Слова сковывают сильнее, чем самые хитрые путы. Ты потерялась в них. – Маг решительно придвинулся: – Но знаешь, я готов помочь тебе. Ты очень талантлива, об этом мне сказал твой заговоренный камень, – он вновь продемонстрировал его побитые края. – Видишь, как он пострадал? Он долго хранил твои секреты, мне пришлось применить к нему самую темную и жестокую магию. И я предлагаю тебе то, что никто не предложит. То, что я тебе больше никогда не предложу.

Ярослава настороженно слушала его, смотрела в странные белесые глаза, следила за губами. Слова мага будто тонкими пальцами касались ее сознания, прокрадывались в самое сердце, цепляясь там и царапая в груди.

– Я предлагаю тебе стать моей ученицей.

Он отодвинулся, чтобы насладиться тем, какое впечатление произвели на узницу его слова. Посмотрел победно.

Ярослава растерялась:

– Вы же… вы же казните ведьм за колдовство.

– Мир нужно очищать от бездарностей, – рассудительно протянул мужчина. – Не сумели скрыть свои таланты – вам дорога на костер. Магия – искусство для избранных. Для таких, как ты… – Он придвинулся ближе, проговорил, почти касаясь губами железа: – Ты ведь не хочешь быть вечно ее тенью?

Ярослава молчала.

Она смотрела исподлобья, вглядывалась в черты своего собеседника. Теперь она хорошо видела его. Тонкие губы, заостренный хищный нос, чуть раскосые глаза. Он был почти красив, но не естественной, а будто бы девичьей красотой, хищной и опасной. А еще – сильная черная магия, отсутствие тени от его фигуры, странные крылья за спиной с угольками пугающих глаз и крест на груди… Ясная улыбка расцветала на губах девушки: теперь она отчетливо поняла, с кем имеет дело.

– Какая честь была бы, – прошептала отчетливо, – стать ученицей Черного жреца, епископа, присягнувшего самому дьяволу.

Белесые глаза прищурились, посмотрели зло, настороженно.

– Но я не верю в тебя, потому что грош цена твоему слову, оно с потрохами принадлежит твоему хозяину, и нет числа твоим лживым личинам, «святой» отец.

Маг выпрямился.

– Ты пожалеешь… Такие предложения дважды не делаются. То, что мне нужно, я и так получу. Жак! – крикнул он в коридор.

Из темноты донеся шорох шагов, тихий, как приближение самой смерти. Рядом с ним, будто ворох подхваченных осенним ветром листьев, кружились страх заключенных и их невольные стоны.

– Жак!

– Я здесь, владыка. – В подвал зашел человек. Небольшой рост, темные прямые волосы перехвачены кожаным ремешком, щуплый и неприметный на вид. Если бы не страшный, пронзительный взгляд – медленный, тяжелый и испытующий, от которого пробирало до костей.

Маг кивнул на Ярославу:

– Эту ведьму на кресло.

Вошедший придирчиво и оценивающе посмотрел на Ярославу, смерил взглядом, уточнил:

– Жаровню разжигать?

Маг посмотрел на Ярославу как на кусок мяса. Пожал плечами.

– Разожги… – И едко добавил: – Посмотрим, можно ли еще спасти душу ведьмы.

Глава 13

Княжна Анна

Катя металась во сне, бормотала обрывки фраз. Данияр давно проснулся и сейчас сидел рядом с ней и слушал. И уже понимал, что ей снится, – этот же сон разбудил и его. Но он проснулся слишком рано, не посмотрев, чем все закончится. Поэтому ждал, когда его досмотрит Катя.

По бледному лицу девочки скользили тени, ресницы подрагивали. На лбу, по линии роста волос, собрались капельки пота.

Что привлекло Данияра, так это знаки, в которые складывались тени на лице и руках дочери Велеса.

Перевернутый крест, пентакль[13], бесконечные перечеркнутые круги и решетки.

Поводырь знал, что это означает: кто-то пытается вскрыть заклинание камня-личины. Значит, его нашел кто-то чужой. Данияр протянул руку – хотел дотронуться до одного из знаков, – но в последний момент отдернул ладонь.

Катя громко застонала, распахнула глаза и резко села.

– Открыл? – Данияр скользнул по ней взглядом.

– Да…

Она ответила раньше, чем сообразила. Растерянно посмотрела на юношу, поправила воротник рубашки.

– Откуда ты знаешь?.. Мне плохо. Жарко, сердце колотится, сейчас выскочит из груди.

Данияр понимающе кивнул:

– Дай руку, – попросил, протянув ладонь.

Катя опасливо посмотрела на него, поежилась: он был странный в таком свете, похожий на сумеречную птицу. Но руку протянула. Щелкнув пальцами, Поводырь зажег над головой светозар размером с горошину, но яркий – Катя даже зажмурилась. Данияр тем временем отодвинул край рукава ее рубашки, закатил выше и посмотрел на запястье и предплечье с внутренней стороны. Катя сама опешила – в центре ладони ее правой руки, на запястье и ближе к локтю шла дорожка небольших квадратных в сечении отметин, будто застарелых шрамов.

Данияр вздохнул, отпустил руку Кати. Нахмурившись, приподнял край одной из ее брючин, посмотрел на кожу на щиколотке – там у царевны оказались точно такие же отметки, неизвестно откуда появившиеся.

– Черт, кресло ведьмы… – прошептал он в тревоге.

У Кати упало сердце.

– Что это? – спросила, хотя догадывалась. – Данияр, что происходит? Что означают эти отметки на коже?

Поводырь посмотрел на нее – в свете светозара его глаза блестели мрачно, будто с того света:

– Это пыточное кресло. Вся поверхность покрыта железными шипами. Твои отметки, – он кивнул на раскрытые ладони девушки и на ноги, – на местах фиксации рук и ног жертвы.

Катя раскрыла ладонь, вгляделась внимательнее.

– Ярославы? Откуда это у меня?

– Могу только догадываться. Черный маг, который был на поляне, поймал Ярославу. Вероятно, увидел в толпе и успел схватить как раз в тот момент, когда мы разрубали путы и убегали с поляны. Нашел ее камень-личину и теперь пытает, чтобы выяснить, где ты.

– Но Ярослава не знает, где мы, – Катя почувствовала, как по телу пробежала горячая волна от щиколоток по ногам вверх, к пояснице, теряясь между лопатками. Волосы зашевелились на макушке. Она ахнула, схватила руку Данияра, едва не сломав ему пальцы. – Как… как ты об этом узнал?

Поводырь достал свой камень-личину, показал Кате: он был исцарапанный, с оплавленными и будто обугленными краями, с щербинами по всей поверхности.

– С твоим то же самое, проверь…

Катя усилием воли заставила себя сесть, достала из кармана свой камень – он выглядел точно таким же потрепанным и изуродованным, будто побывавшим в мясорубке.

– Любая магия оставляет след, – пояснил юноша. – У нее всегда два конца… Поэтому я и запрещал тебе пользоваться волшбой.

До Кати медленно доходили его слова.

– Данияр. Эти отметки значат, что Ярослава прямо сейчас на этом пыточном кресле?

Она посмотрела на поводыря, надеясь, что он скажет, что вовсе нет, что это морок, часть злого заклятия, оставленного неизвестным черным магом, что-то еще, но Данияр отвел взгляд и неохотно кивнул.

– Нам надо торопиться. Светает, – он встал.

Катя медлила, напряженно смотрела на него:

– Мы ведь не оставим ее там?

– В Дряговичах ждут Анну. Крестьяне говорили вчера, что уже приготовлена площадь и украшен город. Она на подъезде. Возможно, она и свита заночевали где-то поблизости. Если мы поторопимся, то до рассвета сможем попробовать и задание Велеса выполнить, и спасти Ярославу… – Он с грустной улыбкой посмотрел на раскрасневшуюся Катю. – Время работает на нас. Маг уверен, что ты чувствуешь опасность, нависшую над Ярославой, поэтому не убьет ее, чтобы не разорвать вашу связь. Не допустит, чтобы увечье было таким тяжелым, чтобы она потеряла сознание… Он будет держать ее между жизнью и смертью так долго, как только сможет.

– Пока я не приду?

Данияр кивнул.

– Мне все больше кажется, что затея с похищением дневников твоего отца придумана лишь для того, чтобы выманить тебя из его резиденции.

Для Кати это теперь не имело никакого значения. Если нужно будет прийти и занять это ведьмино кресло вместо Ярославы, Катя сделает это.

Девушка поднялась. Голова кружилась, ее отчаянно мутило. В нос то и дело ударял липкий, зловонный запах, она с трудом могла расшифровать его. Но сердцем понимала: так пахнет смерть.

* * *

Он уже несколько часов неприкаянно бродил по неприметным улочкам.

Продуктовый магазин. Аптека. Сувенирная лавка.

Оставив машину на том перекрестке, где он видел Катю, он снова прошел до светофора, пытаясь понять, куда она могла пойти. Так быстро, стремительно исчезнуть из поля зрения.

Скорее всего, во дворы. Там в вечернее время фонари работают через один, укрыться – пара пустяков.

Он неторопливо шагнул за угол.

Колкий ветер подхватил полы дубленки, пробрался за воротник – Антон выше поднял его, спрятал подбородок, прошел до следующего дома.

В памяти встал такой же морозный и сумеречный день. Он сидит в машине, кого-то ждет. Вот на той парковке у дома наблюдает, как дворник очищает от снега тротуар. Кого он ждал здесь? Может быть, Катю? Или это была случайность?

Антон поднял глаза, посмотрел на дом. Обычный, панельный, типовой. Таких в Красноярске сотня. Или даже две.

Свернул во двор и неторопливо прошел вдоль подъездов.

Сунув руки в карманы дубленки, продолжал стоять, пытался примерить на себя локацию, будто старый разношенный свитер. Прислушивался, отзовется или нет. Врач сказал, что ему нужен триггер, толчок.

Катя – он чувствовал это – ключ к его воспоминаниям.

Он упустил ее вчера.

Ему надо найти ее сегодня.

Дверь подъезда пискнула, выпустив даму с немолодым шарпеем. Собака деловито сопела, вздыхала и изображала недовольство, что ее вывели на прогулку в такую погоду. Антон придержал дверь, зашел внутрь.

Обычный, ничем не примечательный подъезд.

Почтовые ящики, лифт, лестничная клетка.

Парень медленно направился вверх, вглядываясь в кнопки звонков, двери.

Второй этаж.

Третий.

Четвертый.

Взгляд упал на угловую квартиру, темный дерматин двери. Над глазком – золотая цифра «15».

Да! Он был здесь!

Он отлично помнит эту потертую дверь, эту табличку «15» над глазком. Знаком ему и этот пластиковый пупырышек звонка.

Подумав, он надавил на него.

В глубине квартиры отозвалось переливчато и звонко. Сердце сделало кульбит, оглушив простым вопросом: что ему сказать. Вот откроют сейчас дверь – и что? «Здравствуйте, меня зовут Антон Ключевский, и мне кажется, что я бывал в вашей квартире».

Бред.

Антон отпрянул от двери, готовый, как мальчишка, быстро спуститься по лестнице и спрятаться этажом ниже, если кто-то начнет открывать замок с обратной стороны. Но в квартире было тихо.

Зато отворила соседка из квартиры напротив:

– Вы тоже к Мирошкиным?

Антон неопределенно кивнул.

– Всем они нужны. То жили себе, никому не нужные, то валом к ним повалили. И милиция, и врачи… А ты к кому, к Катерине, что ли?

Антон сглотнул:

– К Кате, да. Ее нет дома?

– Да шут ее знает, где ее носит. Несколько дней как нет ее. И милиция ее спрашивает, и врач.

– А почему милиция?

– Да вроде кража у ее матери на работе… Ты коли к Катьке, так набери ей на сотовый. Сотовый-то, небось, знаешь?

Антон покачал головой:

– Потерял. Потому и пришел сам… А у вас нет? Ее номера, я имею в виду.

– Нет, откуда ж у меня! – старушка всплеснула руками. – Но коли хочешь, могу тебе набрать, как она появится.

Антон покачал головой.

– Нет, спасибо, я лучше потом еще зайду.

Итак, Катя Мирошкина.

И он знает, где она живет.

Осталось узнать, откуда он ее знает.

* * *

– Не переусердствуй, – тихо приказал темный маг палачу в кожаном фартуке, наблюдая, как, стараясь не дышать и не двигаться, замерла девчонка. – Запрещаю калечить… Пока.

– Что с ней делать?

– Она должна визжать от страха. Делай так, чтобы страх сводил ее с ума, но не позволь ей умереть. Ты отвечаешь за то, чтобы она жила.

Палач кивнул.

– Слушаюсь, Владыка. – Наклонившись, он высыпал в квадратную жаровню раскаленные докрасна угли из очага.

Придвинул к Ярославе.

– Это тебе, красавица, чтоб не замерзла этим ранним утром.

И мелко захихикал.

Тюремщик особенно любил этот момент: когда жертва в сознании, когда оно до предела обострено страхом и уже рисует самые страшные картины. И вот взгляд ловит то, что уготовано, а в глазах крохотной черной точкой в центре зрачка разгорается ужас, выплескиваясь криком. Он с наслаждением наблюдал, как человек цепляется за жизнь, как изо всех сил надеется на спасение, на милость, каждый раз, даже зная, что из этих подвалов только одна дорога – на эшафот.

Жертва была ему интересна ровно до того момента, пока в ее глазах теплилась надежда и клокотал ужас. И он терял к ней интерес, стоило страху выгореть дотла, оставив безразличие.

Эта ведьма обещала ему долгое наслаждение.

Палач поправил кочергой угли. Из жаровни во все стороны брызнули искры.

Синие глаза уставились на угли, с удивлением поднялись на мужчину в фартуке.

«Слишком неопытна», – догадался палач.

Не спуская с нее взгляда, он обошел кресло с жертвой, отодвинул задвижку и медленно, позволяя ведьме осознать, что он делает, поместил жаровню под кресло.

Распрямился.

Ждал, когда первый жар коснется железных шипов и нагреет их и ведьма почувствует весь его замысел.

Синие глаза смотрели, все еще не понимая, с удивлением.

Палач наклонился – вот сейчас.

…Он зародился в темной глубине зрачка, там, где трепетали отсветы факелов. Полыхнул белым маревом, острой, как лезвие клинка, догадкой. Закружил водоворотом, заполняя синеву бездонных омутов, будто ядом.

Страх.

Палач облизал пересохшие губы, наблюдая, как он выплескивается на лицо, искривляя красивые черты.

Рот ведьмы приоткрылся, испуская выдох, – он поймал его, будто выпорхнувшую птицу.

– Все зависит от мастера, – прошептал он, поправляя фартук и надеясь, что ведьма понимает его. – Можно избавиться от мук очень быстро, стоит только забыть вытащить жаровню из-под ведьминого кресла…

* * *

Данияр взял Катю за руку прежде, чем они вышли из укрытия. Отметил про себя, что у подопечной влажная и холодная кожа, а взгляд – блуждающий, почти безумный. Словно опасаясь, что девушка начнет сопротивляться, перехватил локоть крепче. Предупредил:

– Старайся не отставать от меня. Поняла?

Катя кивнула.

Поводырь отодвинул полог, в одно мгновение впустив в их укрытие прохладу и сырость. День только-только занимался, окрасив осколками ночи стволы в темный цвет, а небо – в малиновый. Ручей наполнился, бурлил, играючи перекатываясь через булыжники и закручивая вокруг них водовороты.

По земле белесыми языками поднимался пар. Собирался в излучинах, плотным ковром клубился у корней, приглушая шаги и отсрочивая наступление утра.

– Время снов, наше время, – прошептал Данияр.

Потянув Катю за собой, сделал первый шаг.

Казалось, он не касался земли, двигался легко, будто летел. Каждый шаг – несколько метров, стволы мелькали, постепенно сливаясь сплошной стеной.

– Посмотри на меня, – попросил Данияр, привлекая ее к себе.

Катя чувствовала, как кружится голова: мелькание черных веток только усугубило то муторное, едкое, что поднималось в груди, застилало глаза. Тепло руки – почти единственное, за что цеплялась память. И страх опоздать. Руки немели, спину и поясницу жгло. Она подняла глаза, постаралась сфокусировать взгляд. Вокруг замельтешило с утроенной силой. Она – будто в центре водоворота; птичий крик пронзил муть, рассыпался, будто разбитое стекло.

Светлые глаза поводыря, надежность рук, тепло. Разгорающееся свечение от образа. Странное ощущение, что нужно следовать за ним. Несмотря на недоверие. Несмотря на то что он так похож на кого-то, так смутно знакомого. Неуловимо. Невнятно.

«Кто же ты, Данияр?» – подумала Катя.

Взгляд Данияра зажегся на мгновение, и Катя провалилась в пустоту, упав на руки поводыря.

Краешком сознания успела понять, что лес уже не вращается, а Данияр перестал светиться. А еще – его руки на плечах. Держат всё еще крепко и надежно. Она прильнула к его груди, вдохнула аромат: полынь горчила, но тут же сменилась запахом зеленого чая и тмина. Катя посмотрела на поводыря, отметив, что тот, хоть и придерживал ее за плечи, смотрел в сторону – она видела лишь его освещенный рассветом профиль.

– Прибыли.

Это последнее, что она услышала, забываясь.

Данияр подхватил ее на руки и вышел на опушку к стоявшему на ночлеге обозу.

– Куда! – его тут же окрикнул сонный голос караульного. – Рано еще!

– К княжне, помощь нужна…

Караульный покосился на метавшуюся в бреду Катю, сердито поджал губы:

– Княжна еще почивать изволит… Ходют тут…

– Дело большой важности.

Караульный не выдержал и прикрикнул:

– А ну, пшел отсюда!

– Что там, Трифон?

Из-за ближайшего обоза вышел юноша, кафтан, несмотря на утреннюю прохладу был распахнут, в руках – кружка с водой и горбушка хлеба. Юноша шагнул ближе, с интересом посмотрев на бесчувственную девушку на руках Данияра. Поводырь, прищурившись, пригляделся. Мягкие, чуть скованные движения, узкие плечи, изящные запястья. Подошедший только издали походил на юношу. Вблизи же оказался девчонкой – к Данияру в мальчишеском одеянии подошла девушка, почти ровесница Кати. Ясные глаза, взгляд прямой и властный, плотно сомкнутые губы. На скуле – отпечаток узора подушки.

– Княжна, к тебе мы… – по глазам понял, что угадал. – За помощью христианской, за заступничеством… В Дряговичах в честь приезда твоего костры готовят…

Княжна бросила строгий взгляд на караульного:

– Пропусти. Да Варавву зови.

Она поманила Данияра за собой, увела вглубь лагеря на небольшой пятачок, на котором раскинулся шатер, окруженный со всех сторон обозами. Анна вошла внутрь. Служанка, спохватившись, бросилась к ней – княжна сердито отмахнулась от нее:

– Воды принеси, завтрак подай. И лекаря позови… Хоть какой-то с него прок будет. – Она кивнула на ложе: – Сюда подругу свою клади. Что с ней?

Данияр понял, что объяснять долго. И не факт, что поймет княжна. Да и как отнесется – она в христианской вере выросла, к язычникам как к еретикам относится наверняка. Уложив Катю на подушки, распрямился. Хлопнул в ладоши, в одно мгновение погрузив шатер в полумрак, заполненный темным клубящимся туманом.

Анна посмотрела на него тяжело, медленно пристроила кружку на сундук.

– Волхв?

– Поводырь. Хранитель дорог и путевых камней…

Княжна изучающе скользила взглядом по лицу, шее, плечам.

– Ладный, – в голосе почему-то промелькнула горечь. Перевела взгляд на Катю: – Что с ней?

– Ее сестра в руках епископа, он прибыл к графу Дабиживу Вавре, чтобы встретить тебя. Готовится аутодафе. В подвалах замка десятки узников. Ее сестра там, но епископу нужна она, – он кивнул на Катю. – Они волхвы. Сестру там пытают, так и она здесь мучается. Связаны они как нитка с иголкой.

– Раз волхвы, значит, на костер вашу девицу из подвала отправят. Не я законы здешние писывала, не мне и исправлять их, – отрезала Анна, помрачнев.

– Заступись! – Данияр повернулся к ней и посмотрел умоляюще. – Избавь от мучений.

Анна отшатнулась:

– Да в своем ли ты уме? За ведьму заступиться да вместе с ней на костер взойти?

В этот момент Данияр отчетливо понял, что они все вместе угодили в ловушку, умело подстроенную сиамским вором и византийским императором: в этом времени сгинут и Катя, дочь Велеса, и Ярослава, и Анна, навеки изменив ход истории.

Катя пошевелилась, приподнялась на локтях.

Мутный блуждающий взгляд остановился на лице Анны, считывая незнакомые черты. Она перевела глаза на Данияра, прошептала:

– Сил нет терпеть.

Данияр посмотрел на княжну.

– Мы к тебе прибыли из веков, которые еще не наступили. У тебя есть вещь, украденная из дома отца Кати, – он кивнул на девушку.

Анна молчала, хмурилась.

У шатра послышались шаги, грубоватый простуженный голос позвал:

– Анна, войду?

Княжна посмотрела на поводыря, в глазах – вопрос и издевка:

– Это Варавва, старший дружины батюшкиной. Не отзовусь – изрубит всех вас на куски.

Данияр пожал плечами:

– Пусть входит, не держу…

– Варавва, входи.

– Звала, матушка?.. Ой, начадили-то…

На пороге в мутном просвете показался воин: косая сажень в плечах, седая борода вьется на груди. Посмотрев на княжну, настороженно взглянул на парня, перевел взгляд на Катю.

И снова – с вопросом – на Анну.

– Вот, Варавва, волхвы пожаловали.

– Вижу, госпожа. А почто одеты так диковинно, как дикари какие? Али волхвам положено в такие тряпки рядиться?

– Не ругайся, брат Варавва, – улыбнулась Анна. – Говорят, что к нам прибыли из веков, которые еще не наступили, потому и платье такое. Да то неважно. Уверяют, что граф из любви и от почтения к моей особе костры жечь собирается да еретиков казнить.

Варавва смотрел мрачно: на Данияра – с настороженным любопытством, на Катю – с удивлением, но пасмурно.

– Вестовые о том же толкуют. К Дряговичам обозы тянутся. О том говорил тебе давеча, княжна.

– Помню, – Анна кивнула, отошла вглубь шатра, села на лавку.

– Ну так что удивляешься тогда? – Варавва говорил размеренно, деловито, поглядывая из-под кустистых бровей на Катю.

Анна кивнула на Данияра:

– Заступничества просят. Сказывают, будто сестра девицы этой в руках епископа по обвинению в волшбе.

– То плохо.

Анна согласилась:

– Плохо.

Катя открыла глаза, попробовала сесть.

– Батюшка твой многих волхвов спас, не позволяя на Руси разгореться распрям духовным и ослабить власть княжескую, – вдруг сказала Катя. – Помоги узников вызволить, – она умоляюще посмотрела на Анну: – Негоже царствие начинать с крови невинно убиенных…

Княжна подошла к ней. Осторожно приподняла руку, перевернула запястьем вверх.

– Откуда у тебя раны сии?

– Это следы пыток, которыми мою сестру мучают.

Анна обернулась на Варавву:

– Возможно ли это? Что скажешь?

Варавва подошел ближе, присел на одно колено. Дотронулся грубоватыми пальцами до воспаленной девичьей кожи.

– Позволишь? – взглянул на Катю. Задрал рукав выше, до локтя.

Не дожидаясь разрешения, потянул край ее джинсов вверх, оголив лодыжку. Приподняв ногу за щиколотку, кивнул на аналогичные раны, покрасневшую кожу.

– Знаю я такие раны… Лекаря надо бы.

– Я сама излечусь, сестру спасите. – Катя схватила Анну за руку, заставила наклониться к губам: – У тебя книга есть ведовская. Найдут – отправят на костер, даже если королевой будешь. Отдай ее мне… Я взамен открою тебе твое будущее.

Анна отшатнулась, выдернула руку. Посмотрела строго.

– Ишь как заговорила… Речи сладкие, да опасные. Коли пытать станут – не удержусь, выболтаю. Уж тогда точно костра не избежать…

Варавва встал, склонился к Анне:

– Раны волхвовские, княжна…

Та прикрыла глаза, раздраженно выдохнула.

Посмотрев на Катю, спросила:

– Раны сии не сама получила ты?

Данияр, видя, что Катя снова погружается в бессознательное состояние, ответил вместо нее:

– Епископ – черный маг, княжна. Свои раны Катя получает из-за этих камней, – он достал из кармана два камня.

Анна посмотрела на Варавву, проговорила тихо:

– Епископ и черная волшба… Хм… Вели коней седлать, Варавва. Посмотрим, как глубока христианская добродетель графа.

Глава 14

Anna Regina[14]

– Мне пришлось разбудить владыку, – Варавва лукаво усмехнулся в усы, поправляя сбрую у лошади Анны.

Княжна кивнула: выдвигаться в Дряговичи без сопровождавшего ее из Киева отца Роже было никак нельзя. Посмотрела свысока на полную фигуру епископа:

– Ваше преосвященство! Вы обещали меня сопровождать, а сами изволите почивать до обеда.

– Так утро еще, госпожа, – священнослужитель растерянно посмотрел на утреннюю росу.

– Полно вам! – княжна нарочито весело засмеялась, запрокинув голову и оголив кромку белоснежных зубов. – Погода располагает отправиться в путь, обогнать этот скучный обоз и отобедать уже у графа Вавры. Как вам такой план?

Епископ растерялся.

– Но, Анна, негоже невесте короля, будто простолюдинке, верхом скакать.

– Где ж вы таких простолюдинок видали, владыка? Чтоб верхом? – Анна снова звонко рассмеялась. – Давайте с нами, не то уеду одна с Вараввой да вызнаю у графа все новости…

Епископ насупился. К нему подвели коня, он покачал головой:

– По сану не положено…

Казалось, Анна только этого и ждала. Ударив шпорами в бока лошади, она махнула рукой:

– Ну тогда поторапливайтесь! Моя карета в вашем распоряжении!

И рванула вперед. За ней поскакали Варавва и несколько воинов.

Доехав до излучины, небольшой отряд сбавил темп, приостановился на опушке. От деревьев, будто материализовавшись из тени, вышел Данияр и с сомнением окинул взглядом кавалькаду.

– Катя где?

– Как и сговорились, с обозом приедет. Я ее укутала, служанку предупредила. Она надежная… Садись на лошадь к Варавве, – скомандовала Анна.

Лукаво усмехнулась и, пришпорив своего коня, помчалась галопом вперед.

Варавва помог Данияру вскочить на коня, и они тронулись в путь. Впереди показались городские ворота. Данияр смотрел на них настороженно, поглаживая в кармане горсть лесной земли с места ночлега княжны, которую он успел утром взять на поляне, – верный способ вернуться назад, к Кате, если что-то пойдет не так.

У главных ворот замка их уже ожидал граф Дабижив Вавра со свитой. Он был немолод, мрачен, на гостью поглядывал несколько настороженно. Поводырь окинул взглядом стоявшую за его спиной свиту и, не заметив черного мага, заволновался.

Анна ловко спешилась, поклонилась:

– Дорогой граф, не в силах сдержаться от удовольствия лицезреть вашу светлость, примчалась, едва дождавшись наступления утра.

– Здоровы ли вы, госпожа? – граф поклонился в ответ, и, ловко подхватив кончики пальцев княжны, поцеловал их.

Анна покосилась на его прикрытую бархатной шапочкой лысину, точеные плечи и тяжелый живот, при наклоне коснувшийся коленей, вздохнула: не таков ли и ее жених, все-таки почти старик, хоть и помладше здешнего графа будет, но все же… насколько верна присланная епископом Роже гравюра? Смахнув тревогу, улыбнулась:

– Здорова. Устала с дороги. Должна признаться, что от чистой воды, знаменитого дряговичского хлеба и сыра не отказалась бы… Да вы, верно, знаете мои вкусы, должно быть, моя служанка, которую я выслала вперед, обо всем позаботилась…

Граф озадаченно покосился на вельможу справа от него. Тот торопливо отозвался:

– Госпожа королевская невеста, верно, шутит, ибо не появлялась здесь ее служанка.

– Ваша служанка, госпожа, не изволила посетить нас. Верно, заблудилась в здешних лесах, велю послать стражников на ее поиски, – вежливо улыбнулся граф гостье, кивнув вельможе, стоявшему рядом.

Анна не пошевелилась, смотрела строго:

– Не пугайте меня так. Ярослава – моя любимая служанка. Мой челядинец, – она кивнула на Данияра, – отвел ее до городских ворот и…

– Ах, ну верно, она прикорнула на кухне. Не извольте беспокоиться, моя госпожа, найдем непременно, – чистосердечно пообещал хозяин замка. – Непременно найдем. А вы пока отдохнете с дороги…

Анна позволила увлечь себя в замок. Шла величественно, принимая поклоны крестьян, столпившихся у ворот, и сдержанно кивая в ответ. Они миновали крепостную стену и внутренний двор.

Данияр отметил, с каким подобострастным рвением слуги графа выбегают на улицу, кланяются, тянут руки, чтобы дотронуться до платья будущей королевы.

– А это что? – Анна кивнула на заготовленные к аутодафе стяги.

– Для сегодняшнего праздника в вашу честь.

Анна остановилась рядом с ребенком – заспанной девочкой лет девяти, что примостилась у стены замка. Присела перед ней на колени:

– Милая, скажи, не видела ли ты мою служанку? Светлая коса, глаза ясные, синие, и одежда странная, диковинная…

– Так в подвале она, среди других еретиков, – бросила девочка, охотно принимая горсть сухариков из рук княжны. И тут же с опаской взглянула на графа, осеклась, перейдя на шепот: – Но та, верно, не ваша служанка, та ведьма…

Княжна выпрямилась, сверкнула гневно глазами и обернулась на Дабижива Вавру:

– А ну-ка проведите меня к ней.

– В этом нет никакой необходимости, моя госпожа, – граф нахмурился. – Это не женское дело. Одно слово ведьмы может пасть на вас темным пятном…

– Да не заболели ли вы, часом? – Анна полоснула его взглядом. – Это моя служанка, что ли, ведьма? Моя Ярослава – колдунья! Что вы еще выдумали? Вы отдаете себе отчет в своих речах? А ну-ка, сейчас же ведите меня к ней!

Ее взгляд упал на вход в подвал, возле которого на солнышке сох чей-то кожаный фартук – с него еще стекали розоватые капли, собирались в лужи, приманивая к себе мух…

Анна решительно шагнула к двери.

– Госпожа!

Дабижив Вавра семенил рядом, едва поспевая за ней.

Данияр и Варавва оказались рядом, незаметно оттеснили его. Винтовая лестница.

Когда Анна ступила на нижнюю ступень, то ахнула, прикрыв нос рукавом. Где-то за спиной суетился граф, но Анна не думала о нем. Она шагнула вперед, вытащила из креплений факел и, высоко подняв его над головой, направилась в подземелье.

Она стремительно шла по коридору, освещая тесные, пропитанные кровью и сыростью камеры. Она видела крохотное оконце под потолком, тощие соломенные матрасы, вколоченные в стену острые железные крюки. И испуганных узников.

– Ярослава! – громко крикнула княжна.

Ей никто не ответил.

В конце коридора мелькнула тень. Бросив на Данияра быстрый взгляд, Анна стремительно направилась туда, буквально ворвавшись в жарко натопленное помещение. У стены она увидела прикованную к утыканному железными кольями креслу девушку: синие штаны разорваны до колен, ноги сжаты в тиски, руки зафиксированы на подлокотниках и расслаблены. Несчастная сидела, запрокинув голову, – она была без сознания. Крепкий низкорослый мужчина в таком же кожаном фартуке, который она видела у входа в подвал, похоже, уже который раз окатывал девушку водой из деревянного бочонка. Но та никак не реагировала.

– Что здесь происходит?

Мужчина растерянно поправил фартук, медленно обернулся, нерешительно посмотрел за спину Анны. Она проследила за его взглядом, обнаружив дремавшего в кресле темноволосого мужчину в темной епископской мантии.

– Что здесь происходит, я вас спрашиваю?! – повысила голос Анна.

Епископ проснулся, нахмурился, взглянув с недовольством на графа.

– Что забыла ты в сем неподобающем месте? – недовольно произнес он и жестом пригласил Анну подойти.

Та не сдвинулась с места, только выпрямилась и поджала губы.

– Ты говоришь с невестой короля Франции, владыка, – строго сообщила она своему собеседнику. Епископ бросил недоумевающий взгляд на графа, тот виновато кивнул. Княжна показала на бесчувственное тело Ярославы: – Что делает моя служанка в этих подвалах, да еще и прикованная к пыточному креслу?

Она услышала движение за спиной, скрежет отодвинутой от пленницы квадратной жаровни, скрип засовов, все это время сковывавших девушку, а теперь открытых и брошенных на пол.

– Сия еретичка уличена в ведьмовстве… – скорбно сообщил епископ.

– Кем уличена? – казалось, будто Анна полыхала гневом.

– Мною.

– Вот как? При каких же обстоятельствах?

Епископ смерил ее полным презрения взглядом:

– Она была поймана у ворот замка…

Княжна надменно выпрямилась:

– У ворот замка? Действительно, верный признак того, что она колдунья. Что вы еще мне можете сказать? На нее указал кто-то как на ведьму? С ней были особые предметы, указывающие на то, что она ведьма?

– Нет…

– Тогда в чем же дело? – Анна холодно взглянула на графа: – Ваше сиятельство! Как могли вы допустить, чтобы в доме вашем творилось беззаконие, прикрытое именем Христа? Это ли не подлинная ересь?

Последнюю фразу она прошептала уже в гневе, вперив холодный взгляд в лицо епископа. Данияр высвободил Ярославу из оков, осторожно уложил в плащ Вараввы и, закутав, поднял на руки. Епископ с досадой проводил взглядом удаляющегося из подвала Данияра с его драгоценной ношей.

– Осторожнее, – прошипел епископ, не в силах справиться с подступающей яростью. – Заступаться за ведьму, пусть даже она и является личной служанкой, – опасное начинание на чужой земле.

– Ваше преосвященство! Как вам удалось понять, что она ведьма, если она не говорит на вашем языке? Или вы сами владеете магией, дорогой владыка?

Усмехнувшись, она ждала его ответа, но по выражению глаз догадалась, что его не последует.

– Осторожнее, княжна, – прошептал он снова, еле сдерживая гнев. Анна была уверена, что за его спиной шевельнулась тень, будто окутав фигуру епископа темным маревом. – Нельзя забывать, милостивая государыня, что княжна – это еще не королева… Да и короли не избегали гнева папского престола, прошу заметить.

Анна кивнула:

– Я буду помнить о том. А поступок ваш будет освещен в моем письме папе римскому… Не думаю, что он будет рад, когда узнает, что духовное лицо в епископском сане прикрывается его именем и творит злодеяния.

Епископ проговорил ядовито:

– Письмо папе римскому! Неужели русская княжна владеет грамотой? Неслыханная дерзость… Зачем она вам, моя дорогая? Святые тексты лучше слушать в церкви… Тогда они глубже проникают в душу и защищают ее от ереси.

– Иногда следует доверять и своим глазам, владыка, – гневно произнесла Анна. – И вот еще что. Всех несчастных, что томятся в этих клетках, я прошу отпустить… Воля невесты короля!

Граф Дабижив Вавра, сцепив руки в замок и неуверенно переминаясь с ноги на ногу, вопросительно посмотрел на епископа. Тот зло кивнул. Анна обворожительно улыбнулась обоим и пошла к выходу.

* * *

Данияр торопился.

Когда он выскочил из подвала с Ярославой на руках, к нему сразу подбежал один из воинов Анны, помог забраться на лошадь и усадить Ярославу. Тело девушки горело огнем. Мокрые волосы прилипли ко лбу, почти скрывая лицо, Данияр видел только искусанные в кровь губы. Раны на руках и щиколотках кровоточили. На лодыжках алели ожоги. Что было под одеждой – еще предстояло понять. Он надеялся, что ее спасла плотная ткань. Но главное сейчас – уйти из Дряговичей, раствориться в полях.

Выехав за ворота замка, он припустил коня – стремился быстрее добраться до опушки и укрыться от преследователей. То, что за ним будут гнаться по пятам, он не сомневался.

И почувствовал их почти сразу.

Темные тени, что поднимались от высокой травы, вились ядовитыми змеями, пугали коня.

Данияр раскрыл ладонь – в середине искрился туман. Он собрал его сегодня утром. Немного, но должно хватить.

Опустив руку вниз, он позволил туману стекать с руки, будто тонкому водопаду. Едва коснувшись дорожной пыли, он смешался с ней, окутав копыта лошади и забрав звук следов. Плотная серебристая стена поднималась все выше, заслонив путников от посторонних глаз, сбивая со следа почерневшие тени. Поводырь слышал, как шепчут они, переговариваясь, как зовут к себе. Он улыбнулся: утренние сумерки – его время, время неверного света и призрачных, неясных теней.

Данияр крепче перехватил бесчувственное тело Ярославы, чуть склонился вперед и дунул перед собой. Словно порывом ветра туман перед носом лошади расступился, пропуская их вперед и смыкаясь сразу за крупом животного. Поводырь сжал бока лошади каблуками, подстегнув перейти на легкий галоп, и помчался вперед. Серебристая стена тумана расступалась перед ними, в ее глубине, за ее пеленой метались тени, вставали в полный рост – Данияр мог рассмотреть многих из них. В основном – плотные сероватые создания с чешуйчатой кожей и тощими длинными конечностями. Звериные морды, торчащие на макушке уши. В них было что-то от вервольфов[15], а что-то – от кладбищенских мар. И это многое говорило о лице, их пославшем.

Черный маг, питающийся магией мертвых, собирающейся, будто гниль, на границах миров.

Неожиданно прямо перед ним, заставив резко свернуть, встала черная тень, крыльями заслонив горизонт. В провалах глаз искрилась темнота, а от каменных рук исходил мертвенный холод. Тень подслеповато принюхивалась и скользила, пытаясь очертить круг, не пропуская Данияра с его ношей и несколько раз приблизившись так сильно, что поводырь почувствовал кисловато-горький запах, исходивший от нее. Запах серы.

И это была совсем иная Тень.

И ее присутствие здесь меняло все планы.

Обхватив Ярославу за плечи и пригнувшись к седлу, поводырь дернул коня в сторону и стремительно вырвался вперед, оставив крылатую тень принюхиваться к остывающим следам.

Сейчас Данияр понимал, что время пошло не на часы, а на минуты. После полудня, когда сгустившиеся тени лягут на землю, покрыв своей сетью все дороги, выбраться будет практически невозможно.

Глава 15

Побег

Обоз Анны, еще только направляющийся в Дряговичи, видимо, только недавно снялся с ночлега: лошади двигались лениво, неохотно передвигая ноги. Повозки поскрипывали, с трудом переваливаясь через коряги и дорожные ямы. Нескоро же они доберутся таким образом до замка графа Вавры.

Поводырь старался не попадаться на глаза епископу Роже, поэтому, пустив лошадь шагом, его карету обошел стороной, поравнявшись с повозкой, возле которой шла уже знакомая ему служанка Анны. Та, взглянув на него, молча кивнула и указала на прикрытые коврами тюки.

– Катя, ты здесь? – позвал он тихо.

Из-под края ковра показалась девичья рука. Приподняв угол так, чтобы видеть происходящее, высунулась и сама Катя. Заметив бесчувственную Ярославу поперек седла, ахнула.

– Тш-ш-ш, – Данияр опасливо оглянулся. – Надо выбираться отсюда. Домой.

Катя высунулась сильнее:

– Но как, мы же еще ничего не знаем про дневники…

– Боюсь, что это уже не важно. Здесь дела потемнее водятся, и с раненой Ярушкой мы далеко не уйдем.

Катя смотрела на него с удивлением и опаской:

– Данияр, что происходит?

Тот покачал головой, всем видом показав, что пояснять ничего не намерен. По крайней мере сейчас.

– И что ты предлагаешь? Мне уже лучше, так что на меня не смотри… Я вообще не знаю, что за черная волшба заставила меня чувствовать все то, что чувствовала Ярослава.

– Зеркало Семибога…

Катя задумалась.

– Не слышала о таком, – и тут же покраснела: а о чем она вообще слышала? – Это заклинание? Или артефакт?

– Это заклинание, одно из самых черных из доступных людям. На артефакте. Камни-личины заговорены одним обрядом, одним словом, которое сотворила Ярушка, поэтому то, что действует на владелицу одного, действует и на другую.

– А почему на тебя тогда не действует? – удивилась Катя.

Данияр отвел взгляд:

– Ну еще бы оно на меня действовало… И не надо забывать: Ярушкин камень все еще у черного мага.

– Вот ведь. – Катя огляделась по сторонам, высунулась еще сильнее, прошептала: – То есть он нас может отследить?

– Тише-тише, – погладил отчего-то заволновавшегося коня по шее Данияр и кивнул Кате, хотя сам точно не знал, что именно может этот неизвестный маг: если верить крылатой тени, очень многое. И поводырь был не уверен, что готов с ним столкнуться один на один. – Надо успеть уйти до полудня.

Катя кивнула, аккуратно приподняла угол ковра и соскользнула на пыльную дорогу, под ноги коню Данияра. Служанка Анны помогла спустить Ярославу и предупредила:

– Княжна велела дождаться ее.

Данияр спрыгнул с лошади и покачал головой:

– Нельзя. Беда будет.

Служанка понимающе кивнула, взяла коня под уздцы, тихонько повела в конец обоза. Данияр подхватил Ярославу, скользнул за деревья. Катя едва успела шагнуть за ним, как серебристый полог закрыл их от людей, спрятав от любопытных глаз.

– Как ты это делаешь? – вздохнула Катя. – И чего раньше мы так не прятались?

– Раньше нельзя было. Сейчас все равно.

Он достал карту Велеса, разложил ее на земле.

– Ты слышишь это? – Катя встрепенулась, вытянула шею, вглядываясь в кусты.

Данияр не оглядывался – спиной чувствовал уже знакомый каменный холод и серный запах.

– Ко мне, быстрее! – поманил ее к себе.

Катя увидела, что он начертил несколько пентаграмм вразброс. Дотронулся ладонью до центра каждой, бросил пригоршню прошлогодней листвы. Девушка послушно придвинулась ближе.

Катя все больше чувствовала тревогу – кто-то приближался, невидимый в созданном Данияром мороке. Он клубился вокруг, плотным облаком цеплялся за нижние ветки деревьев, щекотал прохладой ноздри. В нем четко угадывались духи темного морока – лесной люд, с любопытством и опаской глядевший на приготовления поводыря.

Катя всматривалась в клубящийся полумрак, ловила удлиняющиеся тени, неестественно темные и будто бы живые.

По привычке она потянулась к воротнику, хотела вызвать Посох, попросить его помочь им быстрее выбраться из странного опасного места. Данияр, заметив это, прикрикнул:

– Не смей!

Поймав за руку, потянул ее к себе и увлек в центр одной из пентаграмм. Подхватив Ярославу, прижал ее одной рукой, другой – Катю, положив локоть на ее плечо. Девушка покосилась на обнимавшую ее руку: в ней была зажата отцовская карта. Одна из точек горела изнутри, оплавлялась черным огнем.

– Подержи карту, – попросил молодой человек торопливо.

Двумя пальцами правой руки Данияр коснулся кольца, которое носил на левой, одновременно повернув его по часовой стрелке. Катя успела заметить блеснувшую серебром иглу. Уколов указательный палец, Поводырь приложил его к горящей отметке на карте.

Туман вокруг подернулся синевой.

Катя смотрела на поводыря, улавливая, как заостряются его черты. Его профиль четко очертился, а пронзительный взгляд смотрел мимо нее. У Кати начала кружиться голова. Она на всякий случай схватилась за горячую и влажную руку Ярославы. Вот пентаграмма качнулась под ними, повернулась на несколько градусов.

И Катя смогла наконец увидеть то, что так пристально разглядывал за нею Данияр: существо в два раза выше ее ростом, широкие плечи, непропорционально длинные руки и черные крылья, расправляющиеся за спиной в попытке обнять Катю, Данияра и Ярославу. То место, где они еще стоят.

Он был близко, так близко, что Катя почувствовала его нечеловеческую силу и мощь, ощутила холод, который исходил от него, и едкий зловонный запах. Мгновение, и острые крылья сомкнулись бы вокруг них…

Данияр смотрел на крылатого пристально, не сводя взгляда. Только вот рука у поводыря потяжелела, дернулась, вцепившись в куртку. Катя опять увидела каплю крови на кольце Данияра и белые глаза чудовища, близко-близко.

Туман схлопнулся вокруг – Кате показалось, что это все-таки сомкнулись черные крылья, – ватная тишина и прохлада окружили их.

Данияр убрал руку с Катиного плеча, приложил к губам указательный палец, слизнув каплю крови, небрежно сложил карту и убрал ее в карман.

Подхватив Ярушку на руки, он шагнул назад, отодвинувшись от Кати.

* * *

В это время в покои княжны Анны в замке Дабижива Вавры в Дряговичах ворвались стражники.

– Куда! – служанка подхватилась, широко расставив руки, загородила собой Анну. От толпы стражников отделился епископ. Черный шелк одежд струился по нему, шелестел, собираясь в тяжелые складки.

Войдя в покои, он огляделся.

При его появлении княжна поднялась со стула, положив недописанное письмо на окно. Поклонившись учтиво, сложила руки на животе.

– Чему обязана, владыка, столь неожиданным визитом в столь раннее время?

Епископ молчал. Зорко оглядев Анну с ног до головы, взглядом потребовал стражника отдернуть полог кровати и заглянуть под нее.

Анна гневно сверкнула глазами, едва сдерживая гнев:

– Владыка, по действиям вашим и по молчанию тревожусь, в себе ли вы?!

Стражник растерянно отступил за спину епископа. Тот выдернул из толпы сопливого поваренка, который опасливо озирался по сторонам, цепляясь за юбку полной горничной. Паренек шмыгнул носом, задержавшись взглядом на Анне.

Епископ схватил его за шиворот, встряхнул:

– Говори!

– Владыка, вы рискуете вытрясти из него мозги…

Мужчина бросил на Анну свирепый взгляд и прошипел на поваренка:

– Повтори, что ты слышал?

– Молодой рыцарь и женщина, обвиненная в колдовстве… Когда он выносил ее из темницы, чужестранный воин помог ему забраться в седло.

– Он позволил ему бежать?

– Он помог ему, да… И лошадь ударил по крупу, чтобы бежала быстрее.

Епископ кивнул, отпустив наконец руку мальчугана, – тот сразу ретировался и спрятался за полной горничной, очевидно матерью.

– Где они, княжна?..

– Всех, кто здесь есть, вы изволите наблюдать лично. Кого еще вы искали под моей кроватью, затруднюсь даже предположить.

– Эти двое. Молодой маг и ведьма… Вы мало того, что воспрепятствовали процессу дознания, вы еще и позволили им бежать.

Анна покачала головой:

– В нашей стране тот, чья вина не доказана, невиновен. Это закон. Неужели в вашей стране к этому относятся иначе?

Епископ приблизился к ней, уставился в лицо, прожигая кожу взглядом:

– Какое опасное заблуждение… Ведьма виновата уже одним лишь своим существованием на белом свете. Так где же они?

– Надеюсь, что на пути домой.

Епископ был взбешен. Смерив княжну колким взглядом, зло прошелестел:

– Вы горько пожалеете, что встали у меня на пути.

Анна была готова поклясться, что в этот момент лицо епископа стало будто восковым, подернутым дымной личиной, а взгляд – остановившимся. Темные глаза безвольно закатились, обратившись к ней бельмами, а изо рта остро потянуло серным запахом. Анна отшатнулась.

Подобрав полы рясы, епископ стремительно вышел из ее покоев. Стражники покинули помещение вслед за ним, плотно прикрыв за собой створки дубовых дверей.

Вдруг княжне почудились шум и суета где-то в коридоре.

– Проверь, что там еще! – велела она служанке.

Та, выскользнув за дверь, ахнула. Анна, не выдержав, вышла следом за ней.

Стражники растерянно прильнули к стенам коридора, буквально вжавшись спинами в каменную кладку. Округлив глаза, они смотрели вниз, туда, где кончалась узкая винтовая лестница, шептали молитвы и крестились.

– Расступитесь! – крикнула Анна, предчувствуя недоброе.

В самом низу на полу в неудобной позе замер епископ. Бледный, с потемневшей от напряжения кожей, покрывшейся тонкой багровой сеткой лопнувших капилляров, со словно окаменевшим телом, он лишь хватал ртом воздух в попытке вздохнуть.

– Лекаря! – крикнула Анна. Подхватив епископа за плечи, попыталась усадить. Нашла глазами служанку, приказала: – Воды принеси.

Мужчина смотрел на нее безумными глазами, едва ли узнавая, шепча молитвы на латыни.

– Pater noster, qui es in caelis[16], - исступленно пробормотал он, захлебываясь хрипом.

Изо рта, из глаз тянулся иссиня-черный дым, густой, едкий. Собираясь под сводчатым потолком, он формировался в массивную фигуру – или Анне это только показалось?

Но даже потом, вспоминая этот момент и захлебывающегося зловонным дымом епископа, она видела перед глазами расцветающую черным цветком крылатую фигуру. И стоило этому призраку, смешавшись с факельными тенями, растаять, как епископ обмяк, повис тряпичной куклой на руках Анны. Губы продолжали шептать молитвы – Анна с уверенностью распознала первые строчки Credo in unum Deum[17], - а взгляд больного между тем подергивался туманом и мерк: епископ явно проваливался в забытье.

– Отнесите его в покои, – приказала Анна, убедившись, что припадок владыки закончился.

Это странное утро они оба предпочли более никогда не вспоминать.

Катя и Данияр снова оказались в красноярской квартире. Едва выйдя из сумрачного круга, он направился из кухни в спальню.

Катя побежала за ним – он уже укладывал Ярославу на мамину кровать.

– Ее надо перевернуть на живот, – велел он. – Надо посмотреть, что с ожогами.

Дав распоряжение, он стянул с себя куртку, бросил ее в угол, на кресло, а сам вышел.

Катя слышала, как шумела в ванной вода, слышала его голос – он шептал заклинания, девушка едва могла различить слова. Она осторожно перевернула Ярославу, как сказал поводырь, растерянно посмотрела на дверь.

Данияр появился почти сразу. В руках тазик с водой – от нее поднимался сизый пар – и губка.

– Свитер снимай, только осторожно, – велел он снова.

Катя послушно стянула свитер с Ярославы, отметив жуткие кровоточащие проколы на спине. Данияр наклонился, чтобы посмотреть ближе.

– Хорошо, – пробормотал.

– Что хорошего-то?

– Хорошо, что у них была задача не Ярославу покалечить, а добраться до тебя, и они не торопились, в жаровне угли редко меняли. Хорошо, что не раздели, а джинсы оказались достаточно плотными… Иначе обварилось бы все вокруг ран.

Он намочил губку, осторожно провел по ткани брючин там, где кровь запеклась и прилипла, тщательно намочив ее. Пока джинса пропитывалась, потянулся к столу и достал из подставки ножницы, аккуратно разрезал материю от щиколоток до талии. Приподняв девушку за бедра, скомандовал:

– А сейчас медленно-медленно снимай. Но не тяни, чтобы кожу не сорвать. Поняла?

Катя кивнула, закусила губу. Они действовали очень осторожно. Катя видела, как джинса пропиталась кровью, как потемнела и обуглилась ткань. Ярослава стонала, но не приходила в сознание.

Едва раздев ее, Катя ловко прикрыла бедра подруги простыней и отбросила джинсы в сторону.

Посмотрела на Данияра:

– Тут раны тяжелые и ожоги. Я не знаю, чем такие лечить… Нужен врач.

Тот кивнул.

– Разберемся, – он опустился на колени, взял в руки свою куртку, осматривая внутренние карманы, вытаскивая какие-то свертки и снова убирая их.

– Данияр, а кто это был? Там, в лесу?

Он удивленно замер, обернулся через плечо:

– Ты тоже видела?

– Да. Черный. Демон или что-то вроде того…

– Что-то похлеще… Кто-то похлеще, вернее сказать.

В одном из карманов он обнаружил сверток и нож с каменным лезвием и темной деревянной ручкой.

– Воды надо, чистой. Принеси, пожалуйста.

Пока Кати не было, Данияр разложил на ковре нехитрые инструменты. Она поставила тазик с водой рядом, опустилась на колени, чувствуя себя абсолютно беспомощной, – не знала, чем заняться, и потому была рада активности поводыря.

– Что мне делать?

– Пока – молчать, – Данияр встал на колени у кровати, зачерпнул воды из тазика и, чуть отодвинув простыню, сбрызнул кровавые волдыри, стал водить над ними лезвием, аккуратно, не касаясь поврежденной кожи. – Возьми на себя зло жгучее, боли болючие, унеси за собой в чисто поле, собери в туман, подхвати дождем да смешай эту хворь да с морской водой…

Он шептал и водил лезвием над ранами, Катя смотрела через его плечо, затаив дыхание, – ждала, что раны начнут прямо на глазах затягиваться. Но ничего такого не наблюдалось.

– Кто так раны заговаривает? – невнятно пробормотала Ярослава, с трудом приподнимаясь над подушкой.

Катя взвизгнула:

– Ярушка, милая, жива!

Посмотрев через плечо, Ярослава прикрикнула на поводыря:

– Куда смотришь?! – натянула на себя простыню повыше и тут же застонала. – Ой, как мне худо…

– Я уж думала, не очнешься… Как ты? Как помочь тебе?

Данияр сел на пол, опустил руки, озадаченно уставился на Ярославу:

– Что значит «кто так раны заговаривает»? Я…

– Брехня это все, а не заговор… Ты еще подорожник приложи.

Данияр смутился:

– Ну не знаю, лекарь из меня, конечно, тот еще, но зверью помогает.

– Так то животные, другое дело, – Ярослава с трудом повернулась на бок, огляделась. – Чего ж, воротились назад? Это сколько я почивала? Ой, как болит все… как больно-то везде.

Она перевернула ладонь, с удивлением изучила цепочку глубоких проколов, тянувшихся от запястья до локтя.

Катя суетилась рядом: то доставала мамину аптечку, то проверяла пузырьки и бинты, то присаживалась на край кровати, то опускалась рядом на колени с промоченным антисептиком тампоном, то гладила Ярославу по голове. Ярушка поморщилась.

– Водички хочешь?

– Хочу…

Катя сиганула в коридор. Пока ее не было, Ярослава спросила:

– Что, не нашли дневники?

– Нет…

Быстро взглянув на дверь, прошептала:

– Это была ловушка. Он знал, что Катя придет и откуда. Знал, что она – дочь Велеса.

Глядя девушке в глаза, поводырь в свою очередь признался:

– Да. Я видел тень Чернобога.

Глава 16

Владея рассветами

Ярослава приподнялась на локтях, посмотрела сердито:

– Точно?

– Не спутать ни с чем, – Данияр покачал головой.

Она снова опустилась на подушку, подставила под подбородок кулак:

– Значит, через епископа в мир вошел. Я по теням заметила, странные отбрасывает, будто не свои… И крылатые такие. Что с дневниками делать?

Катя вернулась, протянула стакан с водой. Ярослава сделала несколько жадных глотков, последний проглатывала медленно, позволяя прохладной воде по капле стекать в горло.

– Мы ведь теперь знаем, где находится Анна. Надо вернуться к ней, но только сразу в шатер ее, – проговорила, сглотнув. – И узнать о дневниках.

– Но ведь ход событий изменится, – Катя недоумевала. – Считаю, нужно вернуться в Дряговичи.

Ярослава покачала головой:

– Там черный маг вас уже ждет. Путы расставил… – Она перевела взгляд на Данияра: – Верно я говорю, поводырь?

– Ярослава права. В Дряговичи возвращаться нельзя: мы не знаем расположения комнат внутри замка, не знаем, где разместилась Анна. И есть риск, что нас там заблокируют. Но мы точно знаем день, час и место, где была Анна утром. Туда и надо заглянуть. – Он нахмурился, закусил губу: – Но проблема в другом. Карта, данная Велесом, вряд ли даст возможность второй раз пройти по одной и той же вехе – обычно использованная для перехода метка выгорает дотла.

– А посох? Все еще нельзя? – Катя смотрела с надеждой.

Поводырь покачал головой:

– Нельзя. Себе же хуже сделаем. Черный маг будет точно знать, где искать дочь Велеса.

– А если во сне? Можно же через сновидение пройти к княжне? – Ярослава хитро посмотрела на Данияра.

– А как из сна книгу забрать? – Данияр покачал головой. – Нет. Придется самим идти, скрытно…

Катя посмотрела на Ярославу:

– Тебя бы к врачу. Раны сложные, а у меня из лекарств только обезболивающее и антисептик.

Ярослава поморщилась, отмахнулась.

– Вы дневниками займитесь, а меня оставьте в покое. Я знаю и без вас, что делать.

Данияр встал, поманил Катю к себе. Вышел в коридор:

– Вот что. Попробуем прямо сейчас пройти по старой метке на карте, пока след не совсем остыл и точка окончательно не выгорела. Иначе нам потом ходов не хватит.

Катя кивнула:

– Идем.

Когда они вернулись, Ярослава торопливо укладывалась в постель. По стенам еще вился, растворяясь в приглушенном свете ночной лампы, темный морок. У Ярушки подрагивали пальцы.

– Ты чего?

Девушка отвела взгляд. Устроившись на боку, отвернулась к стене.

– Идите уже, – пробормотала.

– Тебе хуже?

Ярослава не отозвалась.

Закусив губу, Катя вышла в коридор, посмотрела на Данияра:

– Что делать? Как ее одну оставлять?

Тот вытянул шею, взглянул через голову Кати на Ярославу.

– Вызывай Берендея… – На вопрос в глазах Кати уточнил: – Оставим на него твою подругу.

Игла тут же была вытащена из-за воротника и брошена на пол.

Берендей замер в серебристом свечении, медленно вобрал в себя свет. Заморгал, оглядываясь.

– Да, хоромы-то не царские, – вздохнул, иронично морщась и оглядывая квартиру с пола до потолка.

– Ты в курсе наших дел? – Данияр кивнул на комнату с Ярославой.

– А она меня таскает на воротнике, чтобы я уши закрывал и ничего не слушал? Не бойтесь, все будет хорошо. Она уже поколдовала над ранами, к утру лучше станет, а к вашему возвращению уже хороводы станет водить. Это ж Ярослава! – он беззаботно улыбнулся.

Катя не разделяла его уверенности – вид подруги ее очень пугал.

– Смотри за ней получше, – попросила она.

Берендей кивнул. Опустился на пол тут же, в коридоре. Так, чтобы в приоткрытую щель видеть лицо спящей Ярославы.

– Хорошо все будет, – пообещал, провожая взглядом Катю и Данияра.

Поводырь и царевна кивнули и плотнее прикрыли за собой дверь кухни.

Данияр внимательно вглядывался в карту. Нашел краешек метки, не тронутой огнем, дотронулся пальцем.

– По ней пойдем.

Катя подошла ближе, достала из кармана алатырь.

– Скажи, – спросила она, разглядывая камень, – когда обратно уходили, ты увел нас с Ярушкой и алатырь не понадобился. Почему?

Он пожал плечами:

– Когда из Раграда вел тебя – тоже, если ты помнишь. – Но, увидев, как Катя насторожилась, неохотно добавил: – Чтобы загорелась метка, нужен алатырь и луч, через него пропущенный. Под Дряговичами было утро и туман, как ты помнишь, а потому пришлось бы создавать луч, например, светозаром. Но за нами кое-кто гнался. Мне пришлось внести плату за проход… Но благодаря этому у нас почти сохранилась метка и мы сможем вернуться в Дряговичи скрытно. Согласна?

Она кивнула, вспомнив, как Данияр слизывал кровь с пальца в тот раз, когда они оказались в красноярской квартире. Он тогда, кажется, тоже сказал, что это стандартная плата.

– Мы окажемся в шатре Анны? Чуть раньше того момента, когда мы же сами придем в лагерь княжны и столкнемся с караульным?

– Хотелось бы.

Берендей из комнаты слышал их приглушенные голоса, видел, как за стеклянной дверью кухни полыхнуло синевой. Догадался: они вернулись во время Анны.

* * *

А ночью Ярославе стало плохо. Лоб покрылся испариной, руки цеплялись за простыни. Раненая отчаянно металась в бреду.

– Ох, нехорошо, – шептал Берендей.

В дверь позвонили. Парень встрепенулся, крадучись подошел к двери, посмотрел в глазок: пожилой мужчина в синей куртке. Он долго давил на звонок, долго ждал, прислушивался. Пожав плечами, направился к лифту. Нажав кнопку вызова, задумался.

Автоматические двери распахнулись со скрипом мгновение спустя.

– Простите, – из лифта выскочил темноволосый парень, едва не сбив с ног мужчину в синем.

Тот кивнул понимающе, собрался зайти в кабину. Парень остановил его:

– Вы не скажете, здесь ли живет Катя?

– Всем нужна Катя, – пробормотал мужчина, попробовав отодвинуть молодого человека. – Не знаю, живет или нет, сам хочу ее увидеть… Зачем-то. И сам не знаю зачем.

– А вы ее раньше видели?

Мужчина в синем посмотрел на парня с удивлением:

– Ты сам-то зачем к ней пришел?

Парень смутился:

– Долго говорить… В общем, у меня потеря памяти, но я увидел Катю на улице и вспомнил ее. И дом этот помню. И подъезд. Я был здесь несколько дней назад. – Он указал на дверь, за которой прятался Берендей. – Вот в этой квартире. Я помню этот звонок… Отлично помню!

Мужчина в синем мрачно кивнул:

– Нет там никого, уже несколько дней хожу, никого нет. Может, уехали куда… А тебе с твоими воспоминаниями к врачу надо. Это я тебе как доктор говорю.

Берендей закусил губу, покосился на комнату, где металась Ярослава. И решительно распахнул входную дверь:

– Вы доктор? Мне нужна ваша помощь!

* * *

Грудь сдавило, стало снова тяжело дышать, воздух вокруг закрутился. Шум в ушах и отголоски времен.

Они приземлились в центре того самого шатра, в котором утром говорили с княжной Анной. Та же утварь, тот же сундук в углу и лавки, покрытые красными коврами. На одной из них, укрывшись стеганым одеялом, спала уже знакомая Кате и Данияру служанка. Конечно, спит, уже довольно поздно. Кто здесь еще? Тонкий свет от подслеповатой свечи и склонившийся над книгой девичий профиль. Вот сюрприз! Княжна еще не ложилась. А что это за книга у нее в руках?

Катя сразу шагнула к Анне.

– Княжна! Помощи прошу!

Одновременно с ней Данияр хлопнул в ладоши, выпуская из рук серый туман. Он быстро заструился по земле, окутывая их фигуры и отгораживая от спящей на лавке служанки. В шатре стало тихо-тихо.

– Анна, в твоих руках книга, которая может разрушить судьбы многих людей, – прошептала Катя. Княжна с недоумением покосилась на шершавые страницы, прикрыла книгу. – Прошу, отдай ее нам.

– Это всего лишь сказки… – не поверила княжна. – А вы вообще кто?

– Ты встретишь нас несколькими часами позднее, на заре, – попытался объяснить ситуацию Данияр, – Это будет на поляне. Ты позовешь Варавву. Мы будем говорить о кострах, которые заготовили в Дряговичах к твоему приезду, и просить заступничества за нашу сестру, попавшую в руки епископа и обвиненную в колдовстве.

Княжна смотрела с недоверием.

– Ты не сказал, кто вы.

– Я Доля, дочь Велеса. Данияр меня сопровождает.

В глазах княжны снова мелькнули недоверие и лукавая усмешка.

– Я не планировала останавливаться в Дряговичах. Хоть епископ Роже сильно настаивает на ночевке в замке Дабижива Вавры…

– Мы говорим правду.

Княжна встала. Дотронулась рукой до морока – тот увернулся от нее, отступил и снова встал стеной.

– Значит, вы волхвы…

Катя и Данияр переглянулись. Катя, вздохнув, кивнула.

– Княжна, нам очень нужна твоя книга.

– Вы тоже любите сказки? Впрочем, я уже ее прочла, отчего же не поделиться? Пожалуйста! – Закрыв книгу, она протянула ее Кате.

Катя, как зачарованная, сначала прижала книгу к груди, а потом только сообразила раскрыть, чтобы рассмотреть получше. Ярко-красная, с золотым тиснением обложка, плотные страницы и узорный темно-бордовый шрифт с заглавными буквами на полстраницы и рисунками диковинных птиц и дальних земель.

И название на обложке: «Сказы земли Русской».

Катя беспомощно оглянулась:

– Это не отцовские дневники… Но, может… Говорят, у тебя с собой целая библиотека…

Княжна покачала головой:

– Только эта.

Она смотрела настороженно, взяла возвращенную книгу и положила на стол.

– Выходит, все зря… – прошептала Катя упавшим голосом.

– Зато мы знаем, что ее здесь нет, – Данияр кивнул, потянул Катю к выходу.

– Постойте! – княжна остановила их, поправила русую косу. – Неужто правда это все? Про книгу заветную, про верования обережные, про богов древних? Про что толкуют волхвы на древних капищах?

– Правда. Сегодня на заре, когда нас увидишь, ты убедишься в этом. Как и в том, что в нашу магию и волшбу здесь верят гораздо сильнее, чем говорят.

Княжна с сомнением покачала головой.

– Запретные ты слова говоришь, буду считать, что сказки все это, – она покосилась на свою книгу. – Но, встретив вас в назначенный час, помощь окажу.

Катя порывисто обняла ее, прошептала:

– Благодарю! Ты выйдешь замуж за короля. Ты будешь скрывать свои знания, но все равно прослывешь одной из самых образованных женщин Европы. Ты родишь Генриху троих детей, один из них станет королем Франции. Ты переживешь своего супруга и встретишь свою истинную любовь. И тогда ты будешь счастлива. Хоть и вдалеке от двора.

Анна высвободилась из объятий, но не позволила Кате отстраниться. Посмотрела на нее недоверчиво:

– Пусть твои слова будут правдой. Тебе взамен пожелаю удачи. Пусть она будет всегда на твоей стороне! Ступай!

Она продолжала смотреть на них, пока за ними не сомкнулся сизый морок.

Служанка пошевелилась.

Заметив госпожу не в постели, подскочила, растерла сонные глаза.

– Что, княжна, не почиваешь ни свет ни заря, али нездорова?

– Здорова. Воды дай.

Она взглянула в просвет между стеной шатра и пологом – за ними полыхнул первый, пока еще бледный и невзрачный луч восходящего солнца.

* * *

Врач осмотрел раны на руках, спине и ногах Ярославы, сделал укол. Написав на листке бумаги название лекарства, оставил его на столе:

– Это чем лечить будете.

– Где это взять? – Берендей нахмурился.

– В аптеке это взять, – врач сурово посмотрел на парня. – На углу дежурная есть.

Парень заметно растерялся, посмотрел на темноволосого, того, что из лифта, будто надеясь на поддержку.

– Так я не знаю, где это – на углу…

Врач встал, теряя терпение:

– Ну спросишь, чего уж. Завтра утром врача участкового вызовешь ей… – он шагнул к двери. – И вот что… Откуда у нее такие страшные раны и ожоги?

– Да она в ведьмином кресле побывала, – доложил Берендей и озадаченно почесал затылок.

Врач нахмурился еще сильнее.

– Это что, сатанисты какие появились?

Берендей растерянно пожал плечами.

– Это в Средневековье такое пыточное устройство было, – встрял темноволосый из лифта. – На ютьюбе видел ролик.

Берендей дотронулся до локтя доктора, догадавшись о его мыслях:

– Не надо в полицию. Катя скоро будет, все расскажет. Я просто посох.

– Ты тоже бредишь, что ли? – врач начал злиться. – Я просто бригаду психиатрички сейчас вызову, и дело́в-то.

И он в самом деле потянулся в карман за сотовым. Берендей шумно выдохнул.

На его месте вспыхнул свет – острый, будто клинок, луч. Он пронизал темноту ночи, резанул по глазам. А над полом, примерно на уровне глаз врача, серебрилась игла. Вращалась медленно, не падая и не взмывая вверх.

– Чудеса…

Врач прислонился спиной к косяку, забыл, как дышать. Словно зачарованный, протянул руку – дотронуться до свечения и иглы.

Новая вспышка вернула в комнату светловолосого парня.

– Ну вот. Видите, все хорошо. Я Берендей, дух посоха.

Темноволосый парень смотрел на него раскрыв рот:

– Я знаю тебя. Мы виделись там, в подвале… не знаю чего… Подвале… Ты был у Кати в руках, сначала иглой, а потом посохом. Серебристым, с непонятными, тонко-тонко начертанными письменами.

Берендей кивнул в знак согласия.

– Не надо полицию, – еще раз попросил он. – Сейчас Катя и Данияр вернутся, всё объяснят.

Врач с сомнением посмотрел на Ярославу.

– Что бы это ни значило, девушке нужны лекарства.

– Я схожу, я знаю, где аптека, – темноволосый с готовностью забрал со стола бумажку. – Это без рецепта?

– Без, – врач вздохнул. Подумав, забрал листик и дописал еще несколько наименований. – И вот эти тогда возьми… Деньги есть?

Темноволосый кивнул.

– Я быстро.

Глава 17

Дощьки

В ожидании возвращения своего нежданного помощника из аптеки Берендей решил по совету Рауля Моисеевича сделать влажную повязку на лоб Ярославы, когда на кухне что-то упало. Ярушка встрепенулась, открыла глаза и мутно посмотрела кругом.

Берендей выпрямился, покачал головой:

– Спи-спи. Это наши шастают туда-сюда… – Он шагнул за дверь: – Надеюсь, хоть не с пустыми руками.

Прошел по коридору, стряхивая с пальцев остатки прохладной уксусной воды.

Катя выскочила ему навстречу, он перехватил ее и аккуратно, хоть и настойчиво, вернул в кухню:

– Ну, рассказывайте. Достали?

Катя рвалась в спальню:

– Уксусом пахнет… Ей плохо? Температура?

Данияр ответил Берендею вместо нее:

– У княжны нет книги Велеса…

Берендей понуро опустил плечи, вздохнул:

– Плохо.

Катя поднырнула под локоть Берендея, выскочила в коридор. Парень прошипел ей в спину:

– Не буди. Жар у нее! Только спадать начал… – махнул рукой, услышав скрип открываемой двери в спальню. – Вот холера…

Берендей шагнул к столу, вытянул из-под него табурет и уселся.

– Что думаешь делать? – спросил у Поводыря.

Тот нахмурился, отошел к окну. Присев на подоконник, скрестил руки на груди:

– Не знаю. Буду думать. Были еще упоминания. Но…

Он не договорил – из спальни вернулась Катя, прислонившись к косяку, замерла у входа.

– Она горячая такая. Хорошо, что ты про уксус догадался, – она подозрительно пригляделась к парню: как сообразил-то?

– Это еще что, жар уже спадает, – Берендей деловито приосанился. – Если б не укол…

– Какой укол? – Катя еще больше насторожилась. – Ты откуда про это все знаешь?

Данияр посмотрел на Берендея с тревогой.

– Ну, рассказывай, чего молчишь?

Тот вспылил:

– А что? Смотреть, как она сгорает, по-вашему? Я вашей волшбе не обучен. У меня своих дел по горло.

– Что за укол? – Данияр смотрел на него тяжело и пристально.

Парень сник, виновато закусил губу, пробормотал:

– Врач приходил… Осмотрел, дал рецепт и укол сделал…

Катя и Данияр переглянулись:

– Что за врач, откуда? Ты врача вызвал?

– Что за рецепт?

Берендей виновато ссутулился, шумно выдохнул. Порывисто встал.

– Она ж горит вся, бредит… Во-о-от, – он воровато огляделся, понимая, что сейчас придется рассказывать, как он на глазах врача в иглу превращался. И как на это отреагирует Данияр, Берендей мог только догадываться.

В этот момент тренькнул звонок над входной дверью. Берендей просиял:

– Вот! Лекарства пришли!

И, обогнув Катю, приоткрывшую от изумления рот, направился к двери. Распахнул ее, даже не взглянув в глазок. Данияр буравил взглядом его спину. Прошептал:

– Вот зараза, – и выдвинулся к середине кухни: то ли Катю хотел прикрыть от неизвестного визитера, то ли Берендея стукнуть по голове.

В коридоре – возня, шелест пакета и чужой голос, от которого у Кати душа упала в пятки. Она беспомощно посмотрела на Данияра. Плечи опустились. Она растерянно моргала, прислушиваясь к разговору.

– Ну чего, как она? – мягкий, приглушенный голос. В нем – тревога и, казалось бы, неподдельная забота.

Катя поморщилась, не понимая, что происходит.

Пришедший зашел в квартиру и аккуратно прикрыл за собой дверь. Сунул белый пакет-майку в руки Берендея, по-хозяйски уверенно расстегнул дубленку и сбросил ее с плеч.

Катя не выдержала: обогнув застывшего в проходе Данияра, вышла в коридор.

– Антон? Ты что здесь делаешь? – Катя оторопело уставилась на него.

Как такое возможно? Почему он здесь? Как нашел ее – выследил? Или запомнил адрес с прошлого раза, когда с дружками ворвался в ее квартиру?

Юноша развернулся, растерянно пожал плечами.

– Привет, рад, что ты уже вернулась…

– Ты какого черта сюда явился, а?! – Катя шагнула вперед. В пару шагов настигнув замешкавшегося Ключника, толкнула его ладонями в грудь, оттесняя к выходу. – Кто звал тебя сюда, а?!

– Катя…

– Что тебе надо от меня?!

Она схватила его дубленку, всучила в руки. Открыв настежь дверь, вытолкнула парня на лестничную клетку.

– Катя! – он попробовал высвободиться, шагнул к ней.

Но она захлопнула дверь перед его носом, успев крикнуть:

– Убирайся!

Берендей и Данияр переглянулись. Катя, полоснув их взглядом, схватила белый пакет с лекарствами, достала первое попавшееся. Раскрыв, вынула инструкцию, делая вид, что увлеченно читает.

Шумно шмыгнула носом:

– Черт-те что… – пробормотала и стремительно прошла по коридору в спальню, к Ярославе.

Жалобно звякнув стеклом, за ней захлопнулась дверь.

– Ты понял что-нибудь? – Данияр смотрел вслед девушке и хмурился.

– Что-то я точно понял, – Берендей растерянно почесывал ключицу. – Но не уверен, что именно.

Оба не сговариваясь направились к спальне, Данияр осторожно надавил на рычаг ручки, приоткрыв дверь.

– Вон! – прошипела Катя из комнаты.

Данияр послушно отошел. Аккуратно прикрыл за собой дверь, пробормотав:

– Ведьма…

– Фурия… – подхватил Берендей.

Парни переглянулись, поплелись в кухню.

– Кто это был вообще? – Данияр ничего не понимал.

– Кое-какой ее старый знакомый, – уклончиво отозвался Берендей. Вытянув шею, он прислушивался к происходящему в спальне: приглушенному шепоту, скрипу кровати и потянувшемуся из-под двери запаху медикаментов. – Они с доктором на лестничной клетке столкнулись, его, видать, Антоном зовут. И он потерял память. Но Катю знает. Пришел сюда по памяти…

– Он ее не знает, но адрес знает. А она его выставляет за дверь? – поводырь подозрительно прищурился.

Берендей бросил на него злой взгляд, пробормотал с раздражением:

– Слушай, ты меня в свидетели не зови, я слышу, конечно, немало, но тебе рассказывать не обязан. Интересно – сам и спрашивай у Катерины.

– И спрошу.

– Вот и спроси.

Они помолчали.

– А врач?

– А врач Мирославу осматривал в день перехода, – они понимающе переглянулись. – Хороший врач. И ходил сюда эти дни… Беспокоился. Я просто подумал, что удача на нашей стороне, раз врач пришел прямо под дверь и позвонил в нее тогда, когда особенно был нужен.

Берендей сел за стол, подпер голову кулаком. В дверях показалась Катя, строго посмотрела на них, но промолчала. Оба догадались: слышала.

Девушка молча подошла к чайнику, налила в кружку воды и так же молча удалилась.

– Чего делать будем? – Берендей проводил ее взглядом, когда она скрылась за поворотом, повернулся к Данияру – тот уже занял свое привычное место у окна.

Он видел, что поводыря что-то беспокоит: тот отводил взгляд, смотрел мрачно, а на Катю – Берендей не мог не заметить – виновато.

Данияр скрестил руки на груди, посмотрел рассеянно в окно.

– Надо смотреть эти «дощьки Изенбека»… Другого выхода не вижу, – проговорил. – У нас полтора дня. Потом карта Велеса сгорит. И…

Он хотел сказать про предупреждение и приказ Велеса не возвращаться, но осекся: стоит ли? Посмотрел на Берендея, опустил глаза. Главное – найти дневники Велеса; что делать потом Кате, он подумает позднее.

Берендей бесшумно встал, прошел к выходу, чтобы убедиться, что Кати нет и дверь в спальню плотно заперта, прикрыл за собой дверь в кухню:

– Как думаешь, опасность миновала? Ну, Флавий на нее не претендует?

Данияр, вспомнив слова Велеса, медленно покачал головой.

– Византия направила официальное требование… Не знаю, как ей об этом сказать.

– Может, словами? – Берендей встал напротив, скрестил руки на груди. – Она должна знать.

Данияр отвел взгляд.

– Для нее отец с матерью – единственная опора. Представь, что будет с Долей, узнай она о таком?

– Представь, что будет с ней, когда она узнает, что даже ты…

– Прекрати… Я птица подневольная, права голоса в делах государевых не имею. А в дела семейные тем более не могу соваться.

Берендей сверкнул глазами, усмехнулся зло:

– Ты ж поводырь и рожден Первозданным хаосом. Ты всё можешь. Если захочешь, конечно.

– Ослушаться не могу… – Данияр мрачно добавил: – Я слово дал.

Берендей вздохнул:

– Не тот путь ты избрал, дружище. Жалеть будешь… Потому что выбор, на чьей ты стороне, – он всегда за тобой.

Данияр усмехнулся. Посмотрел на Берендея искоса:

– А ты? Ты на чьей стороне?

Парень прищурился, улыбнулся белозубо, но неприветливо:

– Я уже свое слово сказал. Я с ней… Если надо, то и против тебя.

Данияр привстал:

– Ты берега не путай! – его взгляд стал темным, а в облике проступило что-то птичье, хищное.

Берендей смотрел на него, упрямо выставив вперед подбородок. Он был чуть ниже ростом, уже в плечах, но сейчас, когда привычная веселость сошла на нет, выглядел почти угрожающе.

В этот момент Катя толкнула дверь и зашла на кухню. Заметив напряжение между парнями, замерла.

– Вы чего?

Катя озадаченно переводила взгляд с одного на второго, пытаясь понять, что здесь только что произошло. Берендей повернулся к ней, спросил:

– Как Ярослава? – и, не дожидаясь ответа, сообщил беззаботно: – Пойду к ней, у меня важная миссия менять почаще повязку на лбу.

– Берендей, знаешь… – окликнул его Данияр. Тот остановился, посмотрел через плечо. – Я ведь тоже не противнее…

Парень понимающе кивнул и вышел из кухни, плотно притворив за собой дверь.

– О чем это вы? – Катя так и стояла у входа, держа в руках пустую кружку.

– Ярославе лучше?

– Да, жар спал… Я таблетки дала, мазью обработала спину и ноги. Надеюсь, к утру станет еще лучше… Так о чем вы спорили?

– Тебе показалось, – Данияр решительно подошел к столу, сел и положил перед собой руки. – Я обдумывал, что будем делать дальше, как забрать дневники твоего отца.

Вот таким – резким и собранным, чуть мрачным и немногословным – он ее особенно настораживал.

Она опустилась на стул напротив.

– Нужно идти за книгой, которая упоминалась в связи с Изенбеком, – проговорила она. – Возможно, это упоминание окажется действительным и приведет нас к бумагам. Или, как ты предполагаешь, к их копиям.

Данияр кивнул.

– Мы ведь знаем, где его искать.

– Но, если верить статье, – вспомнила Катя, – он был очень нелюдим и дощечки эти никому не показывал…

Данияр усмехнулся:

– Ну, готов поспорить, что нам он их покажет.

Катя посмотрела на него с сомнением:

– И как будем действовать?

– Воспользуемся картой, начертанной Велесом. Встретимся с Федором Изенбеком и взглянем на его «дощьки», если они вообще существуют.

Слушая поводыря, Катя незаметно изучала его профиль: высокие, четко очерченные скулы, решительно сомкнутые губы.

– Ты же понимаешь, что он под наблюдением? – возразила она. – Что бы у него ни было в руках – дневники отца, копии или просто их имитация, – он преподнес это как реликвию. За ним приглядывали секретные службы и институты всех европейских стран, даже Аненербе. И опять же, если мы сомневаемся, что книга у Изенбека, стоит ли тратить на нее время и один из переходов, за который ты должен заплатить кровью?

Данияр посмотрел на нее с усмешкой, встал, поправил футболку.

– Никто не знает наверняка. Если книга у Федора Изенбека, это самая легкая добыча. Если ее у него нет, то нам останется только один путь… Но мне он не нравится, поэтому я даже озвучивать его не хочу.

Катя посмотрела на шкатулку.

– Единственный путь – это перехватить вора сразу, едва он вошел в переход. И не позволить ему украсть дневники.

Данияр покачал головой:

– Наша цель – поймать его с поличным, чтобы представить твоему отцу оружие и доводы в споре с Византией. Не забывай о том, что вор появился не сам по себе.

Катя перевела на него взгляд, чутко уловив фальшь в обычной фразе. Нахмурилась.

– Я следую за тобой. Но мне все больше кажется, что ты ведешь меня не к цели, а от нее, – она встала и вложила руку в его ладонь, посмотрела с вызовом.

Данияр долго держал ее руку в своей, поглаживая костяшки девичьих пальцев. Когда он поднял на нее глаза, она прочла в них тепло и решимость.

– Я не подведу тебя, царевна, – прошептал он.

И, подумав, поднес ее руку к своим губам и поцеловал, будто присягая на верность.

* * *

Их снова обнял водоворот, сдавил легкие, наградив шумом в ушах и головокружением. Но в этот раз Данияр почему-то не сводил с нее глаз, а Катя отводила их и, досадуя, чувствовала, что краснеет и ничего с этим не может поделать. Поглядывала тайком, но тут же встречалась с ним взглядом. Он не отпускал ее рук и кажется, окаменел под тяжестью одному ему известного решения.

Катя сгорала от любопытства и… страха. «Я не подведу тебя, царевна», – пообещал он ей. А еще: «Я тоже не против нее», – сказал вчера Данияр на кухне Берендею. Это все о ней? Спор, едва не переросший в драку, – она чувствовала это по напряжению между поводырем и духом посоха – он был из-за нее?

И что знала о Данияре Ярослава, о чем говорили они там, в лесу близ Дряговичей?

Катя подняла на поводыря глаза, посмотрела в упор, пытаясь понять, верит ли она ему. Но память услужливо подбрасывала обещания, сказанные ей другим дорогим человеком. Она тоже доверилась ему. И он тоже обещал помочь, а потом просто привел на встречу бандитов, сказав равнодушно: «Прости».

Вот и все обещания.

Катя не знала, чему верить. Ясность и правда – это то, чего она больше всего хотела и чего очень страшилась. Потому что правда сорвет пелену надежды. И Катя понимала это лучше, чем когда бы то ни было. «Блажен, кто верует», – много раз слышала она. Кате хотелось быть блаженной, жить всегда с теплым лучиком надежды в груди.

Почувствовав, что действует необдуманно, вернее, поступает очертя голову, она придвинулась к Данияру и несмело прислонилась лбом к его груди, наполнив легкие запахом полыни, зеленого чая и – отдаленно – тмина. А Данияр, она почувствовала, улыбнулся и обнял ее крепче.

Мгновение, крохотный миг между мирами и временами, в котором она пыталась удержать трепещущий в груди лучик. Мгновение, которое она при возможности хотела бы превратить в вечность.

…Они так и вышли из водоворота прямо на лестницу небольшого особнячка, укутанного ароматом цветов.

– Какая замечательная пара, – раздался мужской голос откуда-то справа. – Вы, верно, мои новые соседи сверху?

Катя отстранилась от юноши, смущенно улыбнулась. Почувствовала, как Данияр уже окутал и ее, и незнакомца мороком: он видит ее другой – старше и в соответствии со временем одетой, слышит ее голос и понимает, о чем она говорит. Незнакомцу на вид не дашь больше пятидесяти: худощавый, жилистый мужчина с ярким, пронзительным и настороженным взглядом. И испачканными краской кончиками пальцев.

Мужчина улыбнулся им. Криво, будто через силу. Кивнул на этаж – Данияр и Катя загородили лестницу, а он определенно намеревался подняться. Молодне люди торопливо отодвинулись к стене, пропустив пожилого мужчину. Тот, опираясь на поручень, поднялся, неловко придерживая свободной рукой бумажный сверток, от которого тянуло ароматом свежеиспеченного хлеба.

Катя с удивлением заметила, как тонкие струйки морока коснулись его плеч, с недоумением посмотрела на Данияра. Тот пристально наблюдал за пожилым незнакомцем.

Поравнявшись с Данияром и Катей, незнакомец посмотрел на них с опаской, помедлил, будто не решаясь уйти, и проговорил, будто продолжая начатый разговор, только неуверенно, будто бы через силу:

– Надеюсь, вам здесь понравится. Тихий район. А на углу – отличная булочная, – он кивнул на сверток.

– Спасибо, будем знать. Если вам будет нужна помощь, непременно говорите – покупки или свежие цветы в вашу комнату, я с удовольствием помогу, – Катя улыбалась, неловко переминалась с ноги на ногу и поглядывала снизу вверх на Данияра.

Незнакомец грустно улыбнулся им.

– Очень любезно с вашей стороны, – он вдруг поморщился, как от зубной боли, в глазах мелькнуло смятение. Но струйки темного морока коснулись его волос, пробрались за ворот пальто. – А знаете, я воспользуюсь вашим любезным предложением! – внезапно воскликнул он. – Все-таки молодость вдохновляет.

– Вы художник? – Катя скользнула взглядом по его испачканным краской пальцам.

Мужчина улыбнулся с достоинством:

– Я рисовальщик тканей. Сейчас в моде восточный колорит, и, помимо орнаментов на фабрике ковров Le Tapis, я пишу дома натюрморты, портреты танцовщиц, персидские пейзажи и при этом безбожно пользуюсь своим прозвищем, чтобы увеличить продажи[18].

Катя засмеялась:

– Прозвищем?

Он отмахнулся:

– Да ну, ерунда времен буйной молодости. Заглядывайте ко мне, когда будет скучно, я покажу вам свои наброски… Вторая квартира справа от входа. Заглянете?

– С удовольствием! Когда-нибудь… – Катя улыбалась.

Мужчина медлил.

– Меня всегда пугало это «когда-нибудь». Оно почти всегда обращалось в «никогда»… Знаете что?

Заглядывайте прямо сейчас! Если, конечно, вы никуда не спешите.

Катя с недоумением посмотрела на Данияра и оторопела: поводырь пристально следил за мужчиной, взгляд стал цепким и настороженным. А губы едва заметно бормотали… заклинание.

Она не могла разобрать слов, какое-то нагромождение «бродов», «вод», «нитей» и «воли». Коснувшись Катиной спины между лопаток, Данияр легонько подтолкнул ее к художнику. Тот поднимался по лестнице и говорил про свои картины, про годы службы в Первом Туркестанском стрелковом артиллерийском дивизионе и работу в археологических экспедициях в Бухаре и Тегеране.

– Я восхищен Востоком, – сообщил их новый знакомый, доставая ключи из кармана брюк.

Катя бросила взгляд на Данияра. Тот молча кивнул на табличку на двери: «Али Изим-бек».

Катя округлила глаза.

– Как?

Данияр приложил указательный палец к губам, пропустив девушку внутрь, в апартаменты художника, представившегося им Федором Артуровичем Изенбеком.

Это была небольшая светлая студия под крышей. Стол посреди гостиной, накрахмаленная белая скатерть и букет сухих цветов. Круглые окна оставляли светлые овалы на ковре. Дверь на крохотный балкончик оказалась приоткрыта, несмотря на прохладу, поэтому в комнате было свежо и немного зябко.

Изенбек стремительно пересек комнату, закрыл балкон.

– Снимайте пальто. Я буду поить вас настоящим туркменским чаем!

Катя позволила Данияру снять со своих плеч куртку – благодаря мороку та, видимо, в глазах хозяина выглядела изящным длинным пальто – и прошла вглубь квартиры. По стенам – небольшие, размером с ладонь, и побольше, с обеденную тарелку, картины вперемежку с фрагментами графических портретов. Яркие, чувственные и колоритные образы восточных женщин и мужчин, гравюры, пейзажи, пропитанные знойным среднеазиатским солнцем.

– Это всё ваши работы? – Катя была удивлена.

– Конечно мои, чьи же еще? – Федор Артурович хлопотал на кухоньке, звенела посуда, закипал чайник.

Он иногда поглядывал на гостей, в глазах мелькало недоумение, словно он спрашивал себя, зачем они здесь, но темные лепестки морока снова касались его, разглаживая морщины и стирая недоверие.

Художник подошел ближе, встал у Кати и Данияра за спиной.

– Вот эти орнаменты, – он указал пальцем на изумрудно-зеленую вязь, – стали самыми популярными в позапрошлом сезоне… Сейчас, конечно, это всё никому не нужно. Сейчас дамы убрали в гардеробы свои нарядные платья – война. – Он печально вздохнул.

– А вы только азиатскими мотивами увлекаетесь? Или этническими в целом? – Данияр повернулся к нему, посмотрел внимательно.

Волоски темного морока клубились вокруг них, смешиваясь с узорами на стенах, закручиваясь вокруг манящего аромата зеленого чая. У Изенбека забегали глаза, Данияр смотрел прямо, не позволяя напряжению развеяться.

– Рисую восточные. Но мне интересно многое, молодой человек, – улыбнулся наконец хозяин. – Я все-таки из России. А она хранит секреты многих цивилизаций и народов…

Он задумался. Потом, будто спохватившись, прошел в соседнюю комнату, а уже через минуту вернулся с небольшим свертком. Положил его на стол.

– Давно, еще в Гражданскую, я нашел это в одной разрушенной усадьбе в Малороссии, – он развернул сверток, поместив в центр стола деревянную дощечку, мелко исписанную выжженными письменами. – Видите, рубленые символы на горизонтальной линии на манер санскритского письма. Я не знаю, с чем имею дело, и уже больше двадцати лет пытаюсь понять, что это и какому народу принадлежало… Но почему-то эта находка невероятно вдохновляет меня.

Он окинул взглядом свои картины – Катя теперь видела в них элементы загадочных надписей: и в незатейливой зелени, на фоне которой замерла остроглазая красавица, и в рисунке на халате почтенного аксакала[19].

– Вы позволите? – она протянула руку, чтобы поднести дощечку ближе к свету и рассмотреть получше.

Изенбек неожиданно запаниковал – темные глаза забегали, забеспокоились. Данияру пришлось незаметно бросить к ногам художника еще щепоть темного морока – тот разом охватил фигуру мужчины, будто костер тело еретика. Изенбек сразу сник, с его губ слетело сухое:

– Да, конечно…

Катя едва дотронулась до дощечки, как почувствовала идущий от нее могильный холод.

Она успела ахнуть, посмотрела на Данияра и увидела удивление в его глазах. Дощечки растаяли, укрытые плотным черным туманом с бело-серыми прожилками, будто всполохами.

– Я не ошибся в тебе, – низкий голос, который, как Кате показалось, лился отовсюду.

Кроме этого удушливого голоса – ничего, плотная тягучая тишина вокруг. Ни Изенбека, ни Данияра, ни чистенькой гостиной в центре Европы.

Сердце прыгнуло в грудной клетке, оборвалось – перед ней какой-то коридор.

По стенам с мягким шипением стекает многоликий поток туманов, клубясь у основания и сворачиваясь в неразборчивые фигуры. От стен, разрастаясь, приближается гул. Нарастает волнами, расслаиваясь сотнями голосов, звуками стрельбы, криками и зовом о помощи. А вместе с ними – противный липкий запах, тяжелый и въедливый. Он подкрадывается, постепенно окружая ее, проникая под кожу, все сильнее сдавливая горло.

Но взгляд ее прикован к сумрачным фигурам, что, отделившись от стен, приближаются к ней. Из плотного тумана выступает то чье-то исхудалое плечо, то крючковатые длинные пальцы.

А в дальнем конце коридора шевелится что-то огромное и тяжелое. Определенно мужчина. Раза в два раза выше ее ростом, широкие плечи, непропорционально длинные руки и черные крылья, расправляющиеся у него за спиной и мешающиеся со струящимся по стенам мороком. Чудовище, которое она видела в лесу у стоянки Анны Ярославны.

– Не бойся, – тот же утробный голос эхом отзывается со всех сторон. – Я не причиню тебе зла… По крайней мере сейчас.

Глава 18

Огненный змей

Берендей напряженно вслушивался в шорохи на кухне, осторожные шаги и голоса.

Внезапно все стихло.

Он прислонил затылок к дверце шкафа, прикрыл глаза, чувствуя кожей, как теряется связь с Катей и он перестает слышать биение ее сердца. Непривычно.

Он сидел на полу, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок. Желтая лампа торшера освещала нехитрую обстановку спальни Мирославы. Кровать.

Кресло. Книжные полки. Рабочий стол с аккуратными стопками книг в твердых обложках. Он потянулся за верхней, придвинул к себе корешок, чтобы прочитать название. «Эстетика славянского мифа». Хмыкнул.

В храме Доли время течет незаметно. Века сменяются веками, поколения уходят, им на смену приходят новые. Он привык наблюдать за жизнью смертных со стороны, считывать их желания, потребности: интерес, страсть, страх, голод. Так четко, явственно, словно это его собственные чувства. Словно он сам – смертный. Вот сейчас он бы не отказался чего-нибудь съесть. Что-нибудь острое, пряное и желательно сытное.

Он привстал, собираясь пройти на кухню и поискать что-нибудь подходящее.

– Куда собрался?

Ярослава смотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

Берендей снова сел, занял прежнюю позу.

– Есть хочу, – признался.

– И я… – Ярослава мечтательно вздохнула, пошевелилась, прислушиваясь к себе. И вздохнула еще раз.

Берендей сочувственно посмотрел на нее:

– Болит?

– Уже меньше… Так что ты там насчет еды обещал? – она привстала на локте, поморщилась от боли.

Берендей фыркнул, поднялся:

– Я еще ничего не обещал. Может, эти двое уже съели всё до нас…

Ярослава насторожилась – прислушалась:

– А где они?

– Пошли проверять второе упоминание о Велесовой книге. Не вставай пока, я принесу.

Ярослава кивнула, снова опустилась на подушку и прикрыла глаза.

Берендей вышел из комнаты, прошел по коридору на кухню. На столе по-прежнему лежала шкатулка, у раковины сохла вымытая кастрюля. Он заглянул в холодильник, нашел хлеб в пакете, колбасу, сыр и масло, немного овощей.

Дверь скрипнула, на пороге появилась укутанная в простыню на манер плащ-палатки Ярослава.

– Ну что, какие успехи? – она окинула взглядом приготовленные продукты. – Да, негусто у тебя. И какое-то всё… несъедобное.

– Ты приковыляла быстрее, чем я что-то нашел.

– Так скорее надо накормить больного человека, который изо всех сил выздоравливает.

Крепче подвязав углы простыни, она прошла к шкафчикам, нашла крупу.

– Вот это на гречку похоже. Это можно сделать быстро. – Она вытащила прозрачный пакет с крупой, весело подкинула его на ладони. И тут же вскрикнула, поморщившись от боли. Осторожно положила упаковку на стол.

Берендей прикинул, что это не быстро, и с сомнением, но все-таки кивнул.

– Только я не умею этой печкой пользоваться, – сообщила Ярослава и прищурилась, критически оглядывая черные вентили и конфорки.

– Я умею… Теоретически.

Он наполнил кастрюлю водой, поставил на плиту. Вынул из холодильника хлеб, сыр и масло. Ярослава с интересом наблюдала за ним.

– Откуда ты все это знаешь?.. И вообще, дух посоха – это что?

Берендей достал из сушилки крышки, прикинул, какая подойдет по диаметру, накрыл кастрюлю. Посмотрел на девушку строго и поправил:

– Не «что», а «кто».

– Ой, неужто обиделся? – Ярослава лукаво прищурилась, прислонилась бедром к столу и скрестила руки на груди.

Берендей в поисках соли распахивал дверцы шкафчика, двигал пакеты, жестяные и стеклянные банки. Наконец нашел в большом, закрепленном канцелярской скрепкой пакете. Посолил воду.

– Хочешь сказку? – спросил вместо ответа.

– Сказывай!

Она аккуратно, боком присела на краешек стула. Облокотилась на столешницу, продолжая изучать Берендея и наблюдать, как тот кашеварит, режет хлеб, мажет его маслом и укладывает сверху тонкие пластинки золотистого сыра. И на правах повара отправляет в рот то неформатный кусочек сыра, то отвалившуюся от буханки корочку хлеба. Не выдержав, Ярослава приподнялась. Стянула у него из-под руки бутерброд. Скептически осмотрев его, откусила.

– Вкусно!

Берендей вздохнул и принялся сооружать еще один.

– Сотни лет назад жили маги времени. Они не знали ни волшбы, ни заговоров, им не подчинялись слова или стихии. Единственным их богатством было время.

– Так-то немало…

– Немало, согласен… – Юноша промыл крупу, высыпал в закипевшую воду. – Время – не полотно, что твоя простыня, это нить, которая легко путается и рвется. Маги связывали нить, распутывали ее. Но то и дело возникали узелки. В них рождались небо и твердь, свет и его спутница – тьма. Именно там, в узелках, родился первый артефакт. И был он прекрасен. Так прекрасен, что все маги захотели обладать им. Они стали спорить, кто из них более достоин, но этим породили лишь Хаос. Тогда они стали кружить вокруг артефакта, склоняя его каждый на свою сторону, соблазняя и обещая в награду все новые и новые дары леса и моря, скот, величественные горы и бескрайние пустыни, богатые урожаи, ткани, украшения, оружие и дома… И узел стал так велик, а маги времени так близко подобрались к своему артефакту, что рухнули вниз, в одночасье лишившись своего единственного дара – управления временем. С тех пор они и населяют свои творения, время не поддается контролю и бежит одному ему известным путем, а артефакт живет своей собственной жизнью.

Ярослава дожевала бутерброд, вздохнула.

– Славная сказка… Что же за артефакт такой?

Берендей удивленно посмотрел на нее:

– Человек.

Ярушка опешила.

– А маги времени? Ты сказал, что они живут теперь среди нас.

– Живут. Время по-прежнему не властно над ними.

Ярослава задумалась.

– Ты – один из таких магов?

Берендей повернулся к ней, лукаво усмехнулся и кивнул. Ярослава помрачнела.

– Посох – это твое творение? Твой дар человеку?

Берендей поставил перед ней тарелку с кашей, достал из ящика ложку и положил рядом. Но на вопрос не ответил.

– Вот эту штуку откроем? – он повертел в руках запаянную упаковку варено-копченой колбасы. – Не знаю, насколько она съедобная и в каких целях ее Катя припасла.

Ярослава кивнула.

– То есть ты не стареешь, не знаешь болезней, а за жизнью людей наблюдаешь со стороны? – она прищурилась, продолжая докапываться до правды.

– Есть некоторые артефакты, которые маги времени создали первыми, еще до рождения Хаоса. Это Меч. Копье. Камень. Кольцо. Чаша. Горн. Посох. Всего семь. В них сокрыта сила, еще не коснувшаяся земли, и в этой силе прячется само время.

– Поэтому ты открываешь переходы?

– Поэтому я выбрал служение Доле. – Берендей уткнулся в тарелку поковырялся в ней без аппетита и, отодвинув от себя кашу уставился на Ярославу.

Та смотрела на него во все глаза, будто впервые увидела.

– А почему ты выглядишь так?

Он вскинул на нее глаза, посмотрел лукаво:

– Как «так»?

Ярослава смутилась:

– Ну, парень, а не девчонка, например. Молодой, а не старый. Почему у тебя волосы такие, а не этакие, глаза…

Он пожал плечами и пробормотал:

– Таким родился.

Девушка изогнула бровь:

– То есть вы рождаетесь? Но не умираете?.. Или родились и теперь живете вечно?

Берендей решительно снова придвинул себе тарелку и, отправив ложку каши в рот, посмотрел на Ярославу лукаво.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – проговорил наконец.

Ярослава пожала плечами.

– Знамо дело состарюсь, я же смертная… – девушка подхватила его настроение, его игру «Спроси-я-может-быть-отвечу»: – А Данияр? Он ведь не просто поводырь – он Змей охранный, к Огненной реке приставленный.

Берендей поперхнулся и закашлялся. Стремительно вскочив, схватил кружку и, набрав из-под крана холодной воды, выпил залпом. Посмотрел настороженно:

– Ты когда догадалась?

Ярослава проигнорировала его вопрос, невозмутимо продолжала.

– Он тоже, как ты, маг времени – или все-таки слуга морока?

Берендей налил себе еще воды, снова выпил. Отставил кружку в сторону.

– Он рожден Хаосом и даже может передвигаться между мирами без всяких карт. Данияр находится сразу везде: и здесь, и там, потому что он проводник в мир усопших. Но он порождение Хаоса. С ним и умрет…

– Это значит, что тоже будет жить вечно, – Ярослава опустила глаза. – А вообще, грустно мне стало от сказки твоей.

– Отчегож?

Ярослава помолчала, доела кашу. Взяла в руки полупрозрачный кружок колбасы, принюхалась. С опаской откусила и изогнула бровь – вкусно.

– Оттого что больно ладный ты.

– Неужто понравился? – Берендей заулыбался, все еще не понимая, шутит Ярослава или нет.

Девушка задумчиво побарабанила пальцами по столешнице. Не отвечала. Берендей приосанился, скрестил руки на груди.

– А хочешь еще одну сказку? – предложил, лукаво усмехнувшись.

Девушка поморщилась:

– Да уж хватит сказок-то. – Встала, не дослушав. – Пойду я. Спасибо за хлеб-соль.

Берендей ласково взял ее за руку. Почувствовав его дыхание у виска, Ярушка остановилась, строго покосилась на его пальцы:

– Ты поосторожней с руками-то. Я таки ведьма, могу, если что, и порчу наслать, – она смерила юношу гневным взглядом, осторожно высвободила локоть. – Не скажу, что насмерть пришибу, – как-никак ты дух посоха, маг первородный, – но животом маяться будешь.

Юноша усмехнулся, попросил:

– Закрой глаза. Я все-таки кое-что да умею.

Ярослава вздохнула, покачала головой с сомнением, останавливая его.

– Не надо… – Она развернулась, посмотрела в упор: – Я тоже слышала сказку о первородных. Бабушка сказывала. Давно… И волхв Стар. Хороши дела ваши, да только плату вы больно большую берете. – Берендей отвел взгляд. Ярослава понимающе кивнула: – То-то же… Могли б мы с тобой поладить, коли бы не это.

Она вышла, притворив за собой дверь. Берендей слышал, как прошелестели ее шаги по коридору, как хлопнула дверь спальни и закрылась на щеколду, лишив его возможности объясниться.

Он подошел к двери, постучал:

– Ярослава, ты что-то не то надумала.

– Все то. Я знаю. За помощь мага времени потом никогда не расплатишься, – отрезала девушка.

В памяти Ярославы ожили сине-красный водоворот на темной столешнице и молодеющие на глазах руки бабушки Могини. «Бабушка, неужто такая цена?» И ее шепот застыл в памяти. Если уж тут Ярушке пришлось расплатиться своей молодостью за запретные знания, которые она выпросила у Могини, то что придется отдать Берендею за помощь – одному времени известно.

* * *

– Не бойся, – слышала Катя ужасный утробный голос со всех сторон. – Я не причиню тебе зла… По крайней мере сейчас.

Фигура зависла над Катей. Та похолодела.

Сейчас она могла разглядеть ее в мельчайших подробностях: струившийся по крыльям туман, перетекавший в морок на стенах, сквозь который проступали сцены баталий и костры инквизиции, чумные города и силуэты забытых кладбищ с покосившимися надгробиями.

– Кто ты? – прошептала. – Что тебе надо от меня?

– Я пришел спасти тебя, – сказал гость утробным шепотом, от которого у Кати затряслись поджилки и она в ужасе отшатнулась.

Она заметила, что, когда он говорил, сквозь открывающуюся пасть проступали стены коридора. Катя поняла: это тень или призрак. Подняла взгляд, пытаясь разгадать черты, но они ускользали, как и у всех слуг черного морока.

– Я видела тебя в лесу под Дряговичами. Ты не выглядел как тот, кто хочет спасти.

Тень качнулась.

– Я искал тебя. Но я не причиню зла… В тебе моя кровь.

У Кати часто-часто забилось сердце в груди.

– Кто ты?

– Главное – кто ты. Ты – дочь Велеса. Как и мне, Велесом тебе уготована незавидная участь.

– Какая?

– Стать проклятой тенью, изгоем…

– Ты лжешь! Почему я должна тебе верить?

Белесые призрачные глаза тени сузились. Голос прошептал:

– Нас тоже было двое. Одному досталось подлунное царство. Другому – кладбищенский мрак.

Катя почувствовала, будто большой палец на руке опалило огнем. Посмотрела на него – кровь. Небольшой алый сгусток сорвался вниз и стал медленно падать на каменный пол, растворяясь в мороке. Боль в руке разрасталась, неуклонно поднимаясь к локтю. На запястье отчетливо проступили углубления в форме пальцев.

И отчетливый голос Данияра у виска:

– …Три.

Рывок, боль во всем теле. Гул в голове и нарастающее чувство тошноты.

– Скорее воды, господин Изенбек!

Торопливые шаги, тревога в голосе. Чьи-то руки на запястье – проверяют пульс. Холодные брызги упали на лицо и шею. Кто-то коснулся ее подбородка и чуть повернул голову влево. Светлые, будто льдистые глаза. Солнце касается цветных занавесок, ласкает круглый стол и разбросанные по нему предметы: дощечку, испещренную письменами, плотную коричневую бумагу, растекающуюся по ней воду из перевернутого графина.

– Что произошло? – прошептала Катя, пытаясь подняться.

Данияр пришел на помощь, подхватил девушку за плечи, потянул на себя. Усадил в кресло.

– Вам, душенька, дурно стало. Такие всё погоды гадкие, никак весна не наступит, – и Изенбек протянул ей стакан с водой.

Катя сделала несколько жадных глотков, посмотрела вопросительно на Данияра – тот не спускал взгляд с одной из дощечек. Кивнул рассеянно.

Он с самого начала понял, что что-то пошло не так. Сразу, как только Катя коснулась дощечки, ее дыхание сорвалось, он услышал ее протяжный вздох и увидел дрогнувшие пальцы. А когда она стала шарить руками в воздухе и перевернула графин, он спас ее автоматически – уколол кольцом: капля крови запечатывает любую волшбу, стоит ей коснуться земли и смешаться с пылью. И вот теперь Катя упала ему на руки.

– Нам, наверно, лучше уйти, – пробормотал поводырь.

Катя неуверенно поднялась. Качнулась. В голове помутилось, на коже выступила испарина. Сорвавшимся голосом девушка прошептала:

– И то верно, засиделись мы у вас… Вещица занятная. Ее бы в музей.

Изенбек отмахнулся:

– Знать бы в какой. Многие интересуются, да только непонятно, какая им в этом надобность. Посему у меня ей надежнее.

Данияр бросил взгляд на Катю, провел рукой над табличкой – из-под пальцев полилась тьма. Тонкие, едва заметные струйки коснулись поверхности дощечки, навсегда изменив и перепутав письмена. А на уголке, в том месте, которого коснулась рука Кати, проступил символ – опущенная вниз трехпалая птичья лапа.

Выпущенный Данияром морок поглотил знак, и тот медленно растворился, будто впитался в поверхность дощечки.

Обернувшись, поводырь поймал взгляд Кати, потянул ее к выходу и, оказавшись за дверью, сразу увлек в водоворот, который выбросил их на кухню в Красноярске.

* * *

– Что это было?! – Катю трясло. Стоило ей только почувствовать пол под ногами, она отстранилась от Данияра, отскочила к стене, потерла виски. – Я как тебя сейчас видела то чудовище, которое преследовало нас в лесу под Дряговичами. Оно говорило со мной!

– Это ловушка, – объяснил Данияр. – Он знал, что мы пойдем по его следу, и ждал нас в Дряговичах, но мы ускользнули. Он догнал нас у Изенбека…

Девушка застыла.

– Что ты такое говоришь? Зачем я ему? – она растерянно оглядывалась. Когда снова подняла глаза на поводыря, в них плескалась тревога: – «Ждал»? «Догнал»? Ты хочешь сказать, что он специально за мной охотится?

Поводырь молчал.

Катя выпрямилась, спросила строго:

– Кто он?

Данияр неторопливо пересек кухню, выдвинул стул и опустился на него.

– Темновит. Только не он сам, а его тень.

Катя ждала этих слов. Собственно, знание имени не сильно прояснило ситуацию.

– Что ему от меня надо? Он какие-то гадости говорил про отца… Я ничего не поняла, но…

Она испуганно осеклась, не в силах признаться, что в тот момент готова была поверить всему, что скажет ей монстр. Прикрыла рот ладонью и отвернулась к стене. Чувствовала, что Данияр исподлобья наблюдает за ней. Пристальный взгляд жег у основания шеи и раздражал.

Она повернулась, с сомнением посмотрела на Данияра, по взгляду поняла, что у него бесполезно спрашивать – не ответит.

– Что с книгой? Ты оставил ее там…

Поводырь покачал головой:

– Это не дневники твоего отца. И не копии с них.

– Зачем же ты изменил текст? Я видела, как морок перемешал буквы.

– На всякий случай. Так спокойнее. Хоть эта вещь и не принадлежит Велесу, но тем не менее слова на дощечках заветные, для чужого глаза не предназначенные.

Катя поморщилась.

– Данияр, я чувствую ложь в твоих словах. И мне это не нравится. Я уже не знаю, могу ли тебе доверять, – большой палец зудел, от ранки тянулись саднящие темные прожилки.

Он криво усмехнулся, пожал плечами:

– Больше все равно некому…

Она ждала чего угодно, только не этого, не молчаливого признания обмана. От ужаса Катя стояла у стены, не в силах двинуться, будто ее пригвоздили к этому месту, к этой квадратной плитке. Сердце неистово стучало в груди, не желая мириться с происходящим: выходит, все ложь… Ею опутано все кругом, и она, сама того не ведая, погрязла в ней, позволила себя ею спеленать так плотно, что теперь не вырваться, не вздохнуть.

Данияр поманил ее к себе.

– Покажи руку. Мне пришлось вернуть тебя с помощью кольца и карты Велеса, – в его голосе ей послышалось сожаление. – Мы потеряли еще одну метку, но другого выхода не было.

Но Катя не сдвинулась с места.

– Мы оказались в доме Изенбека ровно в тот момент, когда он поднимался по лестнице. Это не может быть совпадением. Как ты узнал? Ты ведь специально все рассчитал так, чтобы он оказался рядом с тобой, чтобы ты смог коснуться его мороком.

Данияр явно не собирался пояснять – он протянул руку, чтобы посмотреть Катину ладонь, но его рука так и повисла в воздухе. Он устало вздохнул, встал и шагнул к девушке. Но та отшатнулась к стене, не позволив к себе прикоснуться. За дверью раздалось покашливание – Берендей намеревался войти и деликатно предупреждал об этом. Катя проскользнула к двери и заблокировала ее, потянув ручку на себя.

Посмотрела на Данияра с вызовом.

Юноша неохотно признался:

– Яне хотел бы объяснять, потому что тогда мне придется объяснять слишком много…

– Я не двинусь с места, пока не пойму, что происходит, пока не узнаю, что именно ты скрываешь от меня!

Поводырь примирительно выдохнул, кивнул:

– Хорошо. Я был там, в том доме. Не так давно. Катя опешила.

– Как? Зачем?

Юноша отступил назад, устало повел плечом. Проговорил тихо:

– Катя, я поводырь, – он сделал ударение на последнем слове, выразительно приподняв бровь, словно надеялся, что это название ей прояснит что-то само собой.

И снова уловил недоумение в глазах девушки.

– Он психопомп[20], - донеслось из-за двери, за которой продолжал стоять Берендей.

– Кто? – Катя распахнула дверь, уставилась на парня.

Берендей выглянул из-за ее плеча, окинул взглядом помрачневшего Данияра, раздраженным жестом пригласившего его самого всё рассказать.

– Поводырь, проводник душ усопших, обеспечивающий их безопасный переход через Огненную реку из мира живых в мир мертвых. Помощник Мары. Охранник врат на Блаженный остров[21], - дух посоха смотрел на Данияра с сожалением. Добавил: – А я говорил, надо было сразу сказать.

Катя слушала и не верила.

– Ты тоже знал… Проводник душ – это как греческий Харон?

– Ну да… Он тоже психопомп, – отозвался Данияр. Его взгляд стал пронзительным, совсем светлым, льдисто-прозрачным и острым.

– То есть ты не человек?

Поводырь криво усмехнулся, выдохнул, будто принимая пощечину.

– В привычном тебе понимании – нет.

– Ну, если говорить про привычное понимание, тогда и я не человек, – встрял Берендей.

Данияр поморщился:

– Ты-то тут при чем? – Он сунул руки в карманы, отошел к окну и присел на подоконник.

Берендей пожал плечами:

– Мне просто суть вопроса не ясна. Если тебе ясна, то я, конечно, рад… Если речь идет о человеке, то есть смертном существе, то и она, – он указал на Катю, – не он… К чему все эти сложности про сущности, про магию времени, про первородных и плату за… – Заметив, что он уже говорит о своем, махнул рукой и направился в коридор: – А ну вас, разбирайтесь сами…

На выходе он притормозил, порывисто обернулся и спросил без интереса, словно уже зная ответ:

– Книгу-то нашли?

– Нет! – хором отозвались Катя и Данияр.

Берендей кивнул:

– Тогда все ясно, чего злые такие… – и вышел, с шумом притворив за собой дверь – стекло опять жалобно звякнуло.

После его ухода на кухне повисла тишина. Данияр смотрел себе под ноги, с видимым интересом изучая узор на напольной плитке. Катя не сводила с поводыря глаз.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал наконец юноша. – Тебе тепло человеческое нужно, ты к нему тянешься. Хочешь опору найти взамен той, что утрачена… И ко мне тянешься, думая, что я такой же, как ты. Но…

Она не дала ему договорить:

– Объясни, кто ты. Морок? Дух? Маг? – Он отрицательно качал головой, упрямо не поднимая глаз от пола. Катя вспомнила слова Берендея про Огненную реку. – Огненную реку в сказках Змей охраняет, Горыныч. Ты – Змей?

Поводырь на этот раз поднял на нее глаза, снисходительно хмыкнул и засмеялся:

– Змей оттого и Горыныч, что в горах живет.

– Хорошо, пусть так, я не знала, что в сказаниях речь идет о разных змеях. Но это о тебе говорят «Змей о двенадцати головах»?

– Обо мне. Потому что двенадцать обличий могу принимать…

– Но ты Змей, мифический, тот самый? То есть ты создан самим темным мороком?

– Я создан Первозданным хаосом. И это означает, что я сам по себе.

Катя буравила его взглядом, чувствуя, что потянула за нужную ниточку и что сейчас, возможно, распутает хоть один клубок лжи.

– Я встречаю души усопших, которые отходят от оболочки в мире людей, и провожаю их в царство Мары, – пояснил Данияр. – Огненная река очищает их помыслы, Калинов мост защищает от лжи. И я знал, где искать Изенбека, потому что был в квартире его соседа, провожая его душу, он умер пару недель назад. Оттого и знал, когда Изенбек в булочную ходит. Его дом под наблюдением – слишком много и слишком многим он рассказал о ценном артефакте. Лестница, на которую мы приземлились, – удачное место, которое не заметно с улицы.

– Ты все подстроил? Признаёшь это?

Данияр поправил:

– Я все продумал.

– То есть ты знал, что книги Велеса у него нет? – Катя опешила от этой догадки.

Юноша посмотрел на нее в упор, напомнил:

– Я предполагал. И предупреждал тебя об этом, ты помнишь?

– Тогда зачем мы туда приходили? – она придвинулась к нему, схватила за грудки. – Данияр. Не молчи, прошу. Ты сказал, что кроме тебя мне верить некому. Но я не могу так… Я как слепой котенок.

– Ты и есть слепой котенок… – он аккуратно высвободил ткань, отцепил Катины пальцы и отстранился. – Прости.

Катя поджала губы, замолчала. Данияр тайком изучал ее лицо: опущенные уголки упрямых губ, чуть вздернутый нос и собравшиеся под ресницами тревожные тени. Он думал. Если он заговорит – нарушит ли слово или, наоборот, сдержит его?

«Ей нельзя возвращаться», – повторил он себе.

Задачка для волхвов.

А он поводырь. Ему надо просто идти – это все, что он умеет. Перебирать в памяти путевые камни, касаться поворотных точек, плутать коридорами в лабиринтах морока.

Морок пропитал его до основания. Он надышался им, забыв, как пахнет чистый воздух. А он пахнет ею, этой девушкой, что стоит сейчас перед ним с опущенными плечами и горькими думами. «Твоя задача – удержать ее там», – вспоминал он голос Велеса и его главное поручение. «Я доверяю тебе самое ценное – ее судьбу. И чистоту души». Что ж, ему не дали четких инструкций, как исполнить это поручение. Значит, будем импровизировать.

– Давай я попробую тебе объяснить, почему не могу тебе объяснить. – Он закатил глаза, удивляясь нелепости произнесенной фразы. – Берендей все хорошо объяснил, я поводырь душ. В этом смысле я помощник Мары, но не служу никому из богов. Я связан с твоим отцом данным ему словом. Но есть и еще кое-что. И это – сама ты. Твоя неопытность и магия, которая сокрыта в тебе. Она настолько необычна, что привлекает многих. Как сладкая пыльца манит пчел и бабочек на лугу, так и ты – своих друзей и недругов. – Он поднял указательный палец: – Еще даже неизвестно, какому мороку принадлежит твоя сила, что стоит за ней и можно ли ее освоить, приручить. Или она сведет тебя с ума… Как уже сводила многих. Поэтому я прошу не волхвовать – не открывать ящик Пандоры, не провоцировать магию, которой ты толком не умеешь управлять. Поэтому я прошу всегда быть рядом – кроме меня никто не сможет тебе помочь, если твоя магия все же начнет прорываться. Поэтому я прошу доверять мне – это удержит нас обоих от ошибок.

– Ты просишь слишком многого, Данияр: минуту назад ты утверждал, что, как создание Хаоса, ты сам по себе, а сейчас выясняется, что с отцом ты связан словом, с Марой – призванием. Твое признание похоже на… попытку манипулировать. Мной. Фактами. Правдой. Все выглядит так, будто мы не ищем отцовский дневник, а тянем время. И вор как будто играет на нашей стороне – он тоже тянет время. И все крутится не столько вокруг дневников, сколько вокруг меня, моей души, которую ты ведешь, и моей магии, которую должен проконтролировать. Для чего? Чтобы что? Ответ очевиден: чтобы я не сделала чего-то. Или не узнала о чем-то. И это касается лично каждого из вас. – Она подошла вплотную к юноше, заговорила пылко: – Отец и мама пытались пробудить во мне силу, они бросили меня здесь, заставив действовать и решать самой. Они внушили мне, что вся сила – во мне, и убедили не бояться ее. А теперь ты говоришь, что никто не знает, что сокрыто во мне. – Она покачала головой. – Нет, Данияр, так не бывает. Или ты обманываешь, или же сам был обманут.

Она говорила, пристально вглядываясь в его глаза, считывая в их глубине настороженную растерянность. Юноша покачал головой. На этот раз не отвел взгляд.

– Не чтобы ты не сделала, а чтобы не сделали с тобой. Ты всё опять неправильно поняла: не все то, что сокрыто, – ложь. Часто правда на поверхности, она ясна, но ее невозможно объяснить словами, только увидеть… – он с сожалением покачал головой. – Похоже, слова Темновита все-таки упали в благодатную почву и пустили ростки. Но я тебе не лгу.

Катя молчала.

– Я не верю тебе.

Она развернулась и, помедлив на пороге, вышла.

Данияр прислушивался к ее шагам. Устало посмотрел за окно: этот город никогда не спал и всегда куда-то спешил. Это было в тягость.

Но еще больше тревожило то, что он должен был сделать.

Сжечь мосты – кажется, так это называется у смертных?

Он бы предпочел, чтобы это произошло не сейчас, но вмешавшийся Темновит не оставил ему выбора. Что ж, пора делать то, что он умеет лучше всего, – отрезать пути назад. Пути, которых на самом деле нет – ведь Кате нельзя возвращаться в Раград.

Он медленно достал из кармана карту, оставленную Велесом. Из двенадцати путевых точек они использовали шесть. Одна, по которой прошли дважды, прогорела дотла. На остальных магические знаки стерлись, потемнели. Шесть оставались нетронутыми. Одна нужна, чтобы вернуть Ярославу. Еще пять…

Данияр разложил карту на столе, снял с большого пальца кольцо и положил поверх карты.

– Темный морок, слуга вечного Хаоса, хранитель миров и страж путевых врат. Возвращаю метки твои нетронутыми.

Она надавил кольцом на первый из пяти знаков, которые собирался стереть. Знаки на поверхности карты внутри шинки[22] задымились. От них потянуло сыростью и лесной прохладой, а в глубине промелькнула и растаяла тень призрачного зайца.

Он повторял это раз за разом, пока не стер последнюю из пяти меток.

– Да будет так, – проговорил тихо.

Упершись кулаками в стол, смотрел на карту – испорченные метки чуть дымились, источая едкий запах полыни и пережженного сахара. По лицу поводыря скользили тени: сомнение, обида, отчаяние. Неуверенность в своей правоте – что, если он поторопился, что, если путевые метки окажутся нужны? Он тряхнул головой, прогоняя сомнения.

Страстная уверенность постепенно оттеснила все иные чувства.

Он – обитатель темного морока, порождение Хаоса, первородный. Кому, как не ему, стоит сохранить для всех миров Залог власти, саму удачу?

Он опустил голову, медленно вздохнул.

Сложив карту, убрал ее в карман куртки.

Обратной дороги больше нет. Он выполнил просьбу Велеса, а значит, теперь может действовать так, как считает нужным.

Глава 19

Узнать нельзя понять

Катя ушла в ванную, чтобы уйти хоть куда-то. Побыть одной и понять, что с ней происходит, откуда внутри разрастается это ощущение – горькое, темное, вытесняющее все другие чувства и цвета. Что это? В висках будто молоточком отбивались слова Данияра, а в груди, как от укола, болела и разрасталась обида.

Она смотрела на свое отражение в зеркале: растрепанные волосы, чуть вздернутый нос, круги под глазами и впалые щеки, вид нездоровый и… потерянный. Она в самом деле себя потеряла. Когда?

Когда шагнула за черной кошкой? Или когда приняла силу? В развалинах Александрии или во дворце Мары – уже не важно. Что-то иное, незнакомое теплилось внутри. Оно развивалось, врастало под кожу, пропитывало ее, становясь ее частью. Что это было? Есть ли ему название? Она не знала.

Но был человек, который знал.

Который готов поделиться своими знаниями.

Катя приоткрыла дверь ванной осторожно, чтобы она не скрипнула, ловко выскользнула в коридор. Прислушалась.

– Так надо его споймать раньше, как только к шкатулке подберется, – взволнованный шепот Ярославы из спальни.

– «Споймать», – Берендей фыркнул, передразнил ее. – Его ж еще и с поличным «споймать» надо, чтобы вывел на заказчика.

Ярослава простонала:

– Род мой, какие сложности. Споймать, он и расскажет. Может, и нет никакого заказчика.

– Есть, – тихий голос Данияра. – Царь предполагает, что это византийский император Флавий. Если так, то вор нужен с дневниками в руках. Тогда это можно выносить на заседание веча.

Ярослава вздохнула.

– И как тогда быть?

Данияр отозвался:

– Я думал его встретить сразу, как он окажется в переходе внутри шкатулки, возле двери с изображением грифона, которая ведет к покоям царицы… То есть перехватить его, как он появится с дневниками. Но…

– Что «но»?

Катя прислушалась, затаила дыхание: Данияр говорил тихо, а она боялась упустить самое важное.

– Мы все знаем, что вор – это Темновит. И это не то, с чем можно справиться даже нам двоим с Берендеем.

– Почему двоим? Я тоже чего-то стою. И Катя…

– Даже четверым… Ярослава, это один из высших богов, он есть Чернобог. Как с ним тягаться? Ты, при всех твоих талантах, смертная. Катя… Я не уверен, что ей вообще стоит рядом с ним появляться.

– Почему?

– Есть причины…

В комнате повисла тягостная тишина.

Катя скользнула по коридору мимо спальни в свою комнату и не услышала продолжения разговора.

– Кате нельзя с ним встречаться, – настаивал Данияр, – и чем больше он строит козни, чтобы увидеться с ней, тем больше я понимаю, что он задумал недоброе…

– Да чего ж от него еще ждать? – спросила Ярослава.

Данияр покачал головой, поделился тем, что давно гложет:

– Нет, он ударит Велеса по самому больному. Дневник – это всего лишь повод, чтобы выманить Катю из дворца.

– Так, может, надо вернуть ее во дворец? Велес сможет защитить ее, – предположила Ярослава.

Берендей посмотрел на Данияра с иронией, усмехнулся мрачно. Тот поймал его взгляд, на скулах выступили желваки.

– Нам нельзя во дворец, – отозвался он. – По крайней мере сейчас.

– Да почему нельзя-то? Все одними загадками говоришь, Данияр!

– Потому что она заложная невеста.

Ярослава озадачилась:

– Заложного покойника знаю…

Данияр отвел взгляд, пояснил:

– Невеста то же. Вопрос даже не в браке, а в заложенной вместе с Катериной магии… А она у царевны непростая.

– Ох, могу представить, – Ярослава выдохнула. – А что же делать теперь?

Данияр отозвался мрачно:

– Не знаю пока. У нас еще один день, потом карта Велеса сгорит, и уже ничего не исправишь. На карте остался один переход. Есть мысли, на что его истратить, но это надо решить всем вместе.

– Данияр, а Катя-то знает про заложную невесту? – Ярослава пристально смотрела на поводыря, ахнула, когда тот отрицательно качнул головой. – Так что решать, коли она не знает о главном?

– Велес не хочет, чтобы она знала. Мне приказано молчать…

– И это неправильно, – в разговор встрял Берендей. – Не знаешь правды – ты безоружен.

Данияр вспылил:

– А что изменит ее знание?! Она-то ничего поправить не может, только на отца обиду затаит. Значит, против крови своей пойдет…

– И на черную сторону станет, – вместо него завершила Ярослава и посмотрела внимательно на ребят: – Знаете, как кровь от обиды в венах стынет… И такого натворишь, что потом ввек не отмоешься… Как ни крути, все одно плохо.

* * *

Катя направилась в комнату, но, не успев сделать и шага, остановилась в коридоре – в дверь позвонили.

Девушка затаилась, намереваясь сделать вид, что никого нет дома или никто не слышит. Покосилась на часы: девять вечера. Уже и спать могли лечь!

Шаги по лестничной площадке – и настойчивый стук в дверь.

– Катя! Открой!

– Что ж такое, он еще соседей всех перебудит…

Она распахнула дверь. Молча прислонилась к косяку, уставилась на онемевшего Антона – парень сразу растерял всю смелость, стоило ей появиться на пороге.

– Привет…

– Здоровались уже… Чего хотел?

Она скрестила руки на груди, встала так, чтобы он не прошел внутрь. Он понял, опустил глаза.

– Поговорить. Откуда я тебя знаю?

У Кати округлились глаза:

– Ты в своем уме?

Антон, приняв правила ее игры, тоже прислонился к косяку и скрестил руки на груди:

– Мне знакомо твое лицо. Я видел тебя. Я был здесь – узнал этот подъезд. И ты тоже меня знаешь, это очевидно. Но я не помню откуда.

– Я тебе не гугл.

– Если ты не ответишь на мои вопросы, я буду орать под дверью до тех пор, пока не прибегут твои соседи. Ты этого хочешь? – Он неожиданно схватил ее руку, привлек к себе. Прикрыв глаза, вдохнул запах от ее ладони. – Я даже этот запах помню.

– Это мыло, которое продается в любом магазине, – она выдернула руку.

Где-то рядом лязгнул открывающийся дверной замок.

Катя посторонилась:

– Ладно, входи, задавай свои вопросы и проваливай.

Антон с готовностью шагнул внутрь. Катя не успела закрыть дверь на задвижку, как он уже сбросил с плеч дубленку и пристроил ее на пуфе.

– Итак, главный вопрос: когда и при каких обстоятельствах мы с тобой познакомились?

Его взгляд лихорадочно блестел, на губах играла безумная и решительная улыбка. Катя устало покачала головой:

– Мы с тобой не знакомились.

– Откуда тогда я тебя знаю? Ты мне снишься в странном, старомодном наряде, типа историческом… Еще мне видится какое-то городище расписанное. Тоже похоже на реконструкцию. Это кино? Мы вместе участвовали в съемках?

Катя хмыкнула:

– То есть ты думаешь, что я – этакая киношная знаменитость?

Антон пожал плечами.

– Ну, я этого не говорил… Просто в историческую реконструкцию я не играю, мне это нафиг не сдалось… Но откуда-то же есть эти образы у меня в голове.

– Остается только кино, в самом деле, – Катя отвела от него взгляд. – Но нет. Кино здесь ни при чем. – Совсем недавно он казался ей таким романтично красивым с этой своей длинной челкой и хрустально-серыми глазами с томной поволокой. Она готова была им любоваться просто так. Совсем недавно. Но не теперь.

– О чем я вообще с тобой говорю? – пробормотала она устало и вздохнула. – Уходи, Антон.

– Кать…

– Ты ворвался в мою квартиру вместе с дружками, Афросием и Шкодой, вы наперебой требовали отдать вам посох. А расписанное городище – это Аркаим. Всё, это все ответы на твои вопросы. А теперь уходи, да поскорее!

Он растерянно смотрел на нее, моргал. Катя раздраженно поджала губы, вспылила:

– Да что ж это такое!

Схватив его за локоть, резко развернула и подтолкнула к двери. Решительно ее распахнув, выпихнула Антона на лестничную клетку и захлопнула дверь перед носом.

Шумно выдохнула и подбоченилась. Взгляд упал на его дубленку пристроенную на пуфе.

Звонок в дверь.

– Да что ж тебе надо от меня, – пробормотала она чуть не плача.

Катя решительно дернула ручку двери, на этот раз приоткрыв лишь небольшую щель, и, особо не разбираясь, выбросила дубленку на лестничную площадку.

– Не ходи сюда больше! – крикнула, захлопывая дверь.

Только сейчас она заметила на пороге кухни Данияра – он прислонился плечом к косяку и с интересом наблюдал за сценой. Поймав его взгляд, Катя покраснела. Парень в ответ понимающе улыбался.

– Бесишься? – спросил неожиданно. И тут же сам ответил с мстительным удовлетворением: – Бе-е-есишься. Значит, любишь.

Катя полоснула его взглядом:

– Давай без психоанализа. Твое дело – быть поводырем и изо всех сил заботиться о моей душе.

Данияр усмехнулся. Скрестил руки на груди. И подытожил:

– Я и говорю, бесишься.

Девушка решительно прошла мимо него.

Но, оказавшись одна, задалась вопросом: а не прав ли Данияр? Что она взъелась на Антона? По сути, их ничего не связывает, он ей ничем не обязан, как и она ему. Да, понятие порядочности никто не отменял, но… «Тем более что он даже не знает, в чем виноват», – напомнила она себе.

Катя легла на кровать, обняла подушку. По потолку бродили продолговатые тени, свет фар скользил по стенам. Она прикрыла глаза, представила свою прежнюю жизнь: спокойные вечера за книгой, уютный плед, запах готовящегося ужина, болтовня с мамой, планы на будущее, страх поступления в университет. Все осталось в прошлом. Но что она получила взамен?

Ярославу. У нее никогда не было сестры или такой близкой подруги.

Антона. Первый поцелуй – это же много, верно? Это навсегда. Хоть он и не настоящий, и вообще… Антон, конечно, был теперь словно перевернутой страницей в давно прочитанной книге. В том мире, из которого она ушла безвозвратно, где навсегда остались мама и уютный плед.

Берендея. С ним тепло и надежно. И он сказал, что выбрал ее. И правда, выручал не раз.

Данияра. Из-за него неспокойно на душе, болит и ноет, и хочется в подушку уткнуться и плакать. И представлять, что это его грудь. Его образ – самый яркий, укутанный тайной. Непонятно, на какую сторону и на какую чашу весов его поместить, поэтому он и остается в центре, занимая все воображение. Силуэт в окне. Немного мрачный, наполненный невероятной стихийной силой. Будто ветер на вершине утеса. Или прибой на каменистом берегу. Или…

Она осеклась.

«Ты влюбилась?» – усмехнулась она про себя.

Кажется, прозвенел звонок. Кто-то пришел. Мужской голос. И Ярушка что-то говорила.

Катя не слышала. Уткнув лицо в подушку, она спала.

* * *

Рауль Моисеевич медленно шел к автобусной остановке. Увиденное сегодня, конечно, не могло быть фокусом. Но и в реальность, в которой живые люди превращаются в иглы и обратно, его жизненный и врачебный опыт тоже отказывался верить. Раны на теле юной особы, которые он только что осмотрел, – не часть ли какого-то сатанинского обряда? Рука в нерешительности потянулась в карман – за клочком бумаги с телефоном Виктора Геннадьевича Лескова, недавнего знакомого следователя. Но с другой стороны – что он ему скажет? Что донимает граждан своим беспокойством, что ходит в эту подозрительную квартиру? А раны и ожоги – да мало ли где человек мог так обвариться? Не смертельно, хоть и неприятно. И заживать, скорее всего, будет долго.

Он убрал листочек обратно в карман.

Доктор шел и шел вперед, чуть опустив голову и спрятав ее от ветра. Вечер разгорался желтыми огнями, а он давно прошел мимо нужной автобусной остановки.

Так, сам не заметив этого, Рауль Моисеевич обнаружил себя у подъезда Катиного дома. Оглянулся в недоумении.

– Как это я так?

Растерянно огляделся – точно, этот же дом. Эта же улица. Пожал плечами.

– Ну, зайду тогда, простит молодежь мое старческое беспокойство, надеюсь, – он решительно дернул дверь подъезда.

Поднявшись на четвертый этаж, позвонил и на всякий случай проговорил в замочную скважину:

– Это доктор, я был у вас сегодня.

Он едва успел договорить, как дверь распахнулась: на пороге оказался незнакомый юноша, темноволосый, решительный.

– Добрый вечер. Хочу взглянуть еще раз на больную. – Ему отчего-то стало неловко, что солгал, поэтому добавил: – На самом деле шел домой, а ноги сами привели сюда. Чудеса сегодня происходят…

– Да, чудеса, – юноша странно повел плечом, посторонился, пропуская его внутрь. – Ярослава как раз проснулась. Будете чаю? Вы замерзли.

Рауль Моисеевич кивнул. Сбросив куртку и разувшись, прошел в ванную – помыл руки. И только тогда заглянул в комнату: его пациентка морщилась от боли, переворачиваясь на бок. Заметив доктора, удивилась:

– Ой, вы? А чего это?

– Дай-ка раны твои посмотрю.

– Лучше уже, честно.

Она снова перевернулась на живот, поправила сорочку.

– Где ж тебя так угораздило-то? – пробормотал доктор, а про себя отметил, что ранки и порезы выглядят так, будто их уже неделю успешно лечили. Почти сошли на нет небольшие порезы.

– Не повезло просто, – уклончиво отозвалась больная.

Рауль Моисеевич прищурился:

– А этот, который светловолосый, только в иглу умеет превращаться?

Девушка замерла. Изумленно посмотрела на доктора:

– Только.

– Хорошо.

– Что хорошего-то? Он зачем вам открылся-то? – девушка начинала злиться, от этого раны становились ярче и проступали на белой коже.

Доктор дружески похлопал ее по руке:

– Ну-ну, не злись, пожалуйста… Ишь какая сердитая. Ничего ж страшного не случилось, я никому ничего не рассказал, да и не собираюсь. Или вам, как в фильмах, говорить посторонним запрещается и теперь у вас всю магию заберут?

Ярослава уткнулась в подушку, засмеялась:

– Да уж прям… Только, ежели кому проболтаетесь, того уж придется в жабу превращать.

– А ты умеешь?

Ярослава обернулась, кивнула утвердительно:

– Умею. И в жабу, и щуку. И в собаку подворотную… Рауль Моисеевич пожал плечами:

– Ишь ты какая. Настоящая волшебница, выходит? – девушка опасливо кивнула. – И где ж вас таких учат?

– В Аркаиме… Не верите мне, да?

Доктор уже не знал, чему верить. Конечно, не в магию, но все-таки. Девушка хлопнула в ладоши – между ними загорелся светлый голубой шар, будто электрический.

– Это светозар.

Она сделала руками что-то вроде водоворота, будто размешивая невидимую кашу в котелке, – из-под пальцев выскользнуло серое, будто сигаретный дым, облако.

– Это темный морок. Он нам служит.

Будто в подтверждение ее слов внутри облака мелькнули острые ушки, выглянула любопытная мордочка и выскользнула из глубины призрачным зайцем. Чуть увеличившись в размере, зверь подпрыгнул. Поймав светозар, стал с ним играть – перекатывать между передними лапами.

– Чудеса, – прошептал Рауль Моисеевич.

– Вы добрый. По глазам вижу, – девочка аккуратно присела. – Только вы… одинокий больно.

– У меня дочка, внуки… – доктор улыбнулся. Улыбка получилась странная, потерянная.

– А в сердце тоска. Холод чувствую.

Рауль Моисеевич вздохнул, но промолчал.

– Поэтому вы сюда и вернулись. Потому что дома холодно и пусто.

– Ты просто цыганка, – он скептически хмыкнул. Но отрицать не стал.

Девушка качнула головой, заправила за ухо пушистую прядь.

– Нет. Это морок вместо вас говорит. Он вокруг вас кружится. Он вам всю жизнь помогает людей врачевать. Вы, правда, думаете, что это опыт, везение, интуиция…

– Ну-ну, так уж морок этот твой помогает, – доктор обиделся. – Я все-таки в институте учился, у меня практика… Чутье…

– Так и я о том: только истинному мастеру своего дела морок служить станет. Из всего этого складывается призвание.

Рауль Моисеевич молчал.

– Ишь ты, призвание… Интересно ты говоришь, красавица. – Он поднялся. – Выздоравливай. Завтра еще, может, загляну… Если заскучаю.

Подмигнув, он вышел в коридор. Его вроде бы еще чаем напоить обещали.

* * *

Она пробудилась внезапно.

Город за окном наконец стих. Три часа ночи. Прислушавшись, не услышала ни голосов, ни шорохов. Села на кровати и огляделась. Укутавшись в ее плед и вытянув ноги до середины комнаты, в кресле спал Данияр.

Кате стало неловко: она не подумала, что ребят надо куда-то уложить, безответственно уснула. Хозяйка, называется.

Осторожно опустила ноги с кровати, встала.

Дверь в коридор оказалась приоткрыта, из ванной доносился храп – это прямо в ванне, закинув руки за голову, спал Берендей. Испугавшись собственного храпа, он сонно подскочил, пробормотал что-то себе под нос, устроился удобнее. На этот раз – тихо посапывая.

Ярослава спала в маминой комнате.

Катя прошла на кухню и притворила за собой дверь, будто отгораживаясь от сонного царства. Огляделась.

Итак, тень, что видела она в морочном коридоре, – тень Темновита, Чернобога. Он бог. Он равен Велесу. Он говорил, что хочет ей помочь. Зачем? Зачем ему помогать дочери Велеса? Да еще вот так, тайком? Значит, или он лжет, или его помощь направлена против Велеса. Он сказал, что в ней его кровь, что отец приготовил для нее участь стать изгоем и проклятой тенью. Он сравнивал себя с нею, говорил про схожесть судьбы и что вина – на отце, на Велесе.

Догадки роились одна другой страшнее и нелепее.

Если он в самом деле Чернобог, то мог уничтожить ее и в Дряговичах, и у Изенбека, это было очевидно. Значит ли это, что ему можно доверять? «Он сказал, что не причинит мне зла», – напомнила себе Катя. Это важно, но насколько?

Она мучительно соображала, что делать. Паника нарастала, застилая глаза: карта сгорит, и она ни отцовские дневники не вернет, ни узнает, что происходит.

Взгляд упал на брошенную на подоконник Данияром куртку – из внутреннего кармана торчал желтоватый уголок начертанной Велесом карты. Катя подошла ближе.

Щеки горели, в висках пульсировала кровь. Оглянувшись на дверь, Катя осторожно потянула за уголок и вытащила карту, с помощью которой они так замечательно скрытно передвигались. Небольшой, сложенный вчетверо плотный лист, шероховатый, с мягкой поверхностью. Девушка дрожащими руками развернула его: шесть отмеченных точек выгорели, оставив после себя потемневшие очертания, одна из них – та, по которой ходили дважды, – обуглилась и потемнела. Осталась еще одна точка.

Катя вгляделась в нее – аккуратный узорный оттиск. Внутри размашисто начертаны буквы В и С, оплетенные завитком, будто вьюном. Девушка догадалась: это подпись отца.

Вот только Катя точно помнила, что в начале путевых точек было больше. Она вызывала в памяти карту, которую видела в руках Велеса. Больше десяти, определенно больше десяти точек. Сейчас же их было лишь семь. И только одна – по которой еще можно пройти.

Она дотронулась пальцем до нетронутого перехода, будто к горячему углю прикоснулась. Отдернула руку. Внимательно посмотрела на палец. Удивилась: ожога не было. Естественно: Данияр использовал особое кольцо с небольшим шипом, которое прокалывало кожу на его пальце. «Стандартная плата», – так он говорил.

Она выдвинула ящик с приборами, достала нож для чистки овощей – неудобный, оттого почти нетронутый. Катя постоянно об него колола пальцы. Что ж, отличная замена загадочному кольцу Данияра.

Разложила карту на столе. Достала из кармана алатырь, приложила к карте так, чтобы луч света от уличного фонаря, проходя через него, фокусировался на путевой точке. Представила тот коридор, что снился ей последние месяцы и в который утянул ее Темновит из апартаментов Изенбека, занесла руку над картой и уколола палец. Надавив на ранку, она дождалась, пока капля крови упадет на последнюю путевую точку. Сжалась, улавливая, как дернулось пространство вокруг, как повело стены, а в легкие будто залили горячий воск. И тут же ее будто ветром подхватило, утягивая в воспоминание. Душный, тяжелый сумрак перехода. Широкие своды. И звук одиноких шагов.

– Я знал, что ты вернешься, царевна…

Глава 20

Метаморфозы

Его шепот пробирал до костей. Вокруг – темнота; коридор, который прежде, в Раграде, снился ей, изменился, будто наполнился тьмой. Стало душно, жутко. Катя озиралась в поисках хоть какой-то опоры, но взгляд натыкался лишь на угольно-черные каменные стены и струившийся по ним мрак. Он стекал, клубился густым туманом над аккуратными квадратами черных плит.

Собравшись с духом, крикнула в пустоту:

– Я пришла. Говори что хотел! Теперь нас никто не прервет.

– Ты торопишься? – вкрадчивый голос подбирался все ближе. Из темноты проступил силуэт: высокий худощавый мужчина, очень широкий в плечах. Темная одежда, вышивка серебром, светлая кожа и янтарно-золотые глаза.

Катя вздрогнула и отшатнулась, с силой врезалась в стену, развеяв шипящий мрак: это не тень, которую она ожидала увидеть. Это ее отец.

Вернее, этот человек похож на него как две капли воды. Катя вглядывалась, находя едва различимые отличия, а мужчина посмеивался.

– Что, удивлена? – спросил наконец.

– Кто вы? – Катя едва могла говорить: в горле першило, слезились глаза.

Мужчина повел плечом, рядом с ним появился трон из темного дерева, а рядом с Катей – маленькая скамеечка.

Девушка покосилась на него:

– Мы здесь что, светскую беседу будем вести?

– А почему бы и нет? Хотя ты права, обстановка не располагает. – Катя и моргнуть не успела, как морок развеялся и они оказались на высоком утесе, а до горизонта расстилалось изумрудно-синее море, освещенное заходящим солнцем. – Так, я думаю, будет комфортнее… Устраивайся!

Он бросил на Катю взгляд, от которого внутри сжалось и оборвалось сердце, а на плечи будто тонна проблем навалилась, заставив принять предложение незнакомца и сесть на скамеечку.

Мужчина удовлетворенно кивнул:

– Что ж, так лучше…

– Вы не ответили, кто вы.

– Ты уже знаешь, меня заочно представили твои новые друзья, Берендей и Данияр. Меня зовут Темновит, и я Черный бог. – Он рассеянно окинул взглядом горизонт, усмехнулся. – Я так долго ждал с тобой встречи. Велес и Мирослава так тщательно прятали тебя ото всех нас…

– Зачем?

– Зачем прятали или зачем хотел встретиться? – он лукаво улыбнулся. – Пожалуй, второе… Тебя это больше интересует. И еще то, почему я так похож на твоего отца. Верно?

Катя заставила себя кивнуть. Он пугал ее, парализовал исходившей от него силой, казалось, она будто ударяет в грудь и оглушает, а голос словно звучал прямо в ее голове. Неуютно, страшно. Росло ощущение, что он читает ее мысли, что от него теперь не укрыться. И как теперь возвращаться…

Темновит наблюдал за ней и улыбался.

– Не бойся, я не намерен причинить тебе вред. Ты здесь только для того, чтобы слушать. И иногда кивать, что слышишь меня. Хорошо?

Катя почувствовала невидимую ладонь на затылке, с усилием надавившую, заставившую кивнуть. Она дернулась.

– Вы мне так шею сломаете.

– Хм… Прости, – Темновит примирительно развел руками. – Итак. Отвечу на второй вопрос, хотя ты могла бы уже и догадаться. Мы с Велесом братья. Близнецы. Как близнецы и разделили трон. Ему подлунный мир, а мне достался мир загробный.

– «Достался»? Будто вы против…

– А знаешь, против! – Темновит холодно засмеялся. – Пресловутая свобода выбора есть только у людей, у нас ее нет. При рождении Совет определил: вот этот царевич будет таким, а этот – другим. Этому столько отмерим, а этому – столько. Этому – одно. А этому – другое. – Он подался вперед, прошипел: – И ничего не изменишь! Меня просто отдали черному мороку.

– Ясно, вы недовольны своим троном… А я вам зачем? Хотите отца шантажировать?

Темновит поморщился:

– Слишком примитивно. Но тебе простительно, ты выросла среди смертных. И ты еще, в сущности, ребенок.

– Тогда что? Тень, которая вытащила меня из квартиры Изенбека, – это ведь ваша тень? Она говорила какие-то гадости об отце.

– Это не гадости, это правда. Ты ведь знаешь легенду о дочерях Макоши? О Доле и Недоле? – он пристально изучал Катю, будто перебирал ее по косточкам. Катя кивнула. – Если слышала об этом и знала то, что ты – Доля, отчего не интересовалась, где твоя сестра?

Катя нахмурилась:

– Мне говорили, что она где-то в другом месте.

– И ты удовольствовалась этим? Поверила?

– У меня нет оснований не верить родителям.

Темновит выпрямился, тонкие пальцы обняли угол подлокотника, а взгляд стал холодным и злым.

– И это напрасно. Воля государей нечасто совпадает с родительской. Тебя уже выдернули из привычного мира и лишили места, которое ты могла занимать все это время по праву, лишили возможности впитать в себя традиции и нравы своего народа, отправив на чужбину… Но сестре твоей повезло еще меньше. Тебе сказали, что она где-то в другом месте? Забавная версия. Учитывая, что все это время она находится в темнице.

Катя замерла:

– То есть как – в темнице?

– Ну вот так. Как обладательницу темной магии, ее могли отдать мне, но Велес с Макошью предпочли запереть ее и спрятать от всех. Чтобы не пришлось делить трон и не допустить споров о правах на него.

Катя почувствовала, как голова налилась свинцом, стала тяжелой, от душного голоса в ней мутило.

Она покачала головой, уже понимая: еще немного, и она потеряет сознание.

– Зачем вы мне всё это говорите? Вы украли дневники отца, чтобы сказать мне это?

Темновит усмехнулся:

– Нет, конечно. Ведь это только часть правды. А главная правда – в том, что ты оказалась не нужна отцу. Поэтому он снова выпроводил тебя сюда, в этот мир. И закроет тебя здесь. Карта сгорит, и ты не сможешь вернуться. Останешься одна. А это именно то, чего хочет Велес.

Катя почувствовала, как пошевелилась игла в воротнике, сразу стало легче дышать. Сознание, что Берендей, дух посоха, где-то рядом, приободрило. Девушка посмотрела на Темновита:

– Я понимаю, вы хотите поссорить меня с отцом, настроить против него. Зачем?

Темновит покачал головой:

– Я все еще надеюсь тебя уберечь. Долю заложили, как жертвенное животное, и ведут на казнь. В конце которой ты именем отца и ради спасения своего царства лишишься собственной магии и будешь выброшена на съедение мороку.

– Вы лжете.

Она слышала про заложную невесту от Фотины, но не верила, не понимала, что это может означать на самом деле. Губы мужчины дрогнули в снисходительной улыбке. Он покачал головой, уловив смятение в глазах племянницы.

– Они запутались с Мирославой, заблудились в собственных сетях. И сегодня ты и твоя магия принадлежат Византии и ее императору. Находясь в мире людей, вы просто теряете время.

– Что вы хотите? Вернее… Что вы предлагаете? Вы говорили, что хотите помочь, но пока только оговорили отца и запугали меня. Я хотела бы уйти отсюда…

Темновит пожал плечами. Небрежно взмахнул рукой, рассеял пейзаж и вернул их обоих в коридор.

– Как видишь, я не держу тебя.

Катя встала.

– Дневники… Вы вернете их?

Она смотрела исподтишка, изучала его. Он и правда был очень похож на отца. Он в самом деле может быть его братом: те же черты, манеры. У отца, правда, более резкие повадки, более размашистые движения. Темновит же будто лесная кошка: обманчиво плавный, ласковый. И оттого еще более опасный. Вот и сейчас, вернув ее в одно мгновение назад, он продолжает удерживать ее взглядом. А ее мучает – правда ли то, что он сказал о Недоле, об отце и о Византии?

Словно угадав Катины мысли, он усмехнулся. Мимолетно, она бы даже не заметила, если бы не смотрела на него в упор.

– Мне они не нужны. – Черный морок у его ног расступился, в нем проявилась сумка.

– Отец говорил, что сиамский вор, то есть вы, по чьему-то заказу действовал. Это так?

– Мой брат любит фантазировать и приписывать мне новые демонические качества. Между тем мне хватает и моих собственных, – он рассмеялся.

От его смеха ей стало совсем дурно. Катя сглотнула, тайком дотронулась до серебряной иглы – вроде отпустило. Взгляд цеплялся за сумку у ног Темновита, справа, у ножки его трона. Чтобы взять ее, придется подойти вплотную и наклониться. Мужчина тоже понимал это, смотрел выжидающе и настороженно улыбался.

Катя откашлялась.

– Я могу забрать сумку?

Он безразлично пожал плечами:

– Бери… – и снова взгляд в упор.

Катя сделала неуверенный шаг вперед – черный морок заколыхался вокруг, будто потревоженный зверь. Тень за спиной Темновита обострилась, оголив клыки и широко расставив крылья. Еще несколько шагов – сумка так близко, наклониться и забрать.

Девушка не сводила взгляд с Темновита и тени за его спиной, наклонялась медленно, надеясь, что удастся захватить пряжку и потянуть за нее. Она выдохнула с облегчением, когда пальцы сомкнулись на мягкой шелковистой замше. Рывком дернула к себе.

И тут же ледяная хватка на затылке и золотисто-янтарные глаза совсем близко – Катя могла рассмотреть, как в них плещется ненависть. Темновит схватил ее за волосы левой рукой, притянул к себе, да так, что она рухнула на колени, не выпуская сумки.

– Ты не спросила главного: где же заточена твоя родная сестра? – прошептал он в лицо, и черный морок вокруг них угрожающе зарычал, как голодный зверь, подкрался ближе, облизывая Катины ступни, касаясь одежды.

Свободной рукой девушка вцепилась в руку Темновита, удерживавшую ее за волосы:

– Пусти! Ты обещал не трогать меня!

– Не стоит верить всему, что говорит Черный бог, – он снова усмехнулся.

Катя с ужасом заметила, как правой рукой он вытащил из черного морока длинный и узкий серебряный меч – она видела такие на древних гравюрах. Мгновение – и, развернувшись, острие оказалось приставлено к ее горлу, уперлось в яремную впадину.

– Нет, пожалуйста, – Катя схватилась свободной рукой за лезвие в попытке отодвинуть его от себя, но тут же отдернула руку – горячая кровь брызнула на пол. Морок скользнул к ней, обнюхивая и пробуя на вкус, будто хищный зверь.

Темновит медленно поднялся, из Катиных глаз брызнули слезы, казалось, что волосы вот-вот будут вырваны из луковиц. Девушка даже слышала, как они скрипят от натяжения. Темновит удовлетворенно прошептал:

– Правильно, не стоит касаться моего меча, он слишком любит живую плоть… И давно не лакомился свежатинкой.

Левая рука Черного бога по-прежнему не отпускала зажатые в кулаке волосы Кати, не позволяя отстраниться, а меч Темновит держал почти вертикально над ней, острием царапая кожу шеи.

– Что тебе надо? – Катя старалась не шевелиться, стояла перед ним на коленях, к груди по-прежнему прижимала сумку с дневниками отца, а раненую ладонь притиснула к замше, надеясь хоть немного унять кровотечение. Дышала с трудом – любое неосторожное движение, и тонкая кожа на шее не выдержит под натиском лезвия, за этим, видимо, наступит смерть.

– Только вернуть свое, принадлежащее мне по праву, – торжественно произнес Темновит. – Я освобожу твою сестру, откуплюсь ее силой от черного морока, а саму ее предъявлю Совету как доказательство лжи, обмана и преступления, совершенного моим братом. Я не хочу тебя убивать. Ты мне нужна живой, дочь Велеса. Ты и твоя сестра.

Желтые глаза смотрели пристально, изучая ее, считывая страх и недоверие.

– Ты сказал, она в темнице… Освободи ее, если так, – прохрипела девушка.

Острие меча медленно прокололо кожу, по груди – Катя чувствовала это – потекла струйка крови. Морок неторопливо поднялся по струйке вверх, к основанию ранки. Будто ледяной язык лизнул тело, и сразу после этого – жжение, словно тысяча иголок вгрызается в кожу и разрывает плоть изнутри. Катя захрипела от боли, с удивлением уставилась на своего мучителя, давясь слезами.

Темновит улыбался.

– Ты так ничего и не поняла… – прошептал он отчетливо, и морок вокруг него будто ожил, затрепетал. – Предлагаешь освободить сестру? Но тогда мне придется убить тебя… Ведь темница Недоли – ты…

У Кати распахнулись глаза.

– Ты бредишь, да?

– Велес и Макошь решили обдурить всех, спрятав одну дочь в другой, будто матрешку, наделив магией одну. Скрыли, чтобы не отдавать обещанное. – Черный бог будто не слышал ее, продолжал шептать всё более исступленно и жарко, желтые глаза горели огнем. – Стоит надавить на это место, и Недоля выльется из тебя угольным туманом, соединится с черным мороком. Неистовая. Злая. Взбешенная. У которой ты украла не только свободу и жизнь, но саму возможность мечтать и думать о них… Как думаешь, что сделает она с тобой и с твоими родителями?

Катя почувствовала, как меч стал сильнее давить на горло, а морок, лизнув пальцы, скользнул по плечам вниз, к запястьям, накрепко сковав их. Медленно, словно погружаясь в ледяную трясину, она погружалась в черный морок. Его узкие языки уже тянулись к горлу, пытаясь сомкнуться вокруг небольшой ранки и через нее проникнуть внутрь.

Ничего не осталось.

Только голос Черного бога.

Только тьма, разрастающаяся внутри, первобытная и дикая, как необъезженный скакун. Сила всех несчастий мира.

«Велес и Макошь решили обдурить всех, спрятав одну дочь в другой, будто матрешку, наделив магией одну», – пульсировало в висках, разъедая смертельным ядом.

«Скрыли, чтобы не отдавать обещанное», – убивало изнутри.

Это не может быть правдой.

Это так жутко, что к этому не могут иметь отношения ее родные.

Мама.

Только не это.

Даже если настоял отец, а она молча согласилась, позволила… Это слишком страшно, чтобы быть ложью.

Катя задыхалась.

И готова была принять смерть, лишь бы не чувствовать эту боль и холод в груди.

Лишь бы перестать понимать, что это сделали отец и мать.

* * *

Берендею снился песок. Бескрайняя пустыня, дрожание воздуха и горячий ветер. Место, в котором время останавливалось. Место, где он становился равным ему, времени.

Темно-синее небо без облаков и широкая линия Млечного пути поперек него.

Юноша вздохнул, внезапно почувствовав себя очень старым. Будто тысячи лет, которые он был духом посоха, в один момент навалились ему на плечи.

Время знало всё.

Время знало его желание стать иным.

Как и те, за которыми он наблюдал столько лет.

Как и те, которые рождались, стремились к небу, чтобы обжечься и умереть.

Его беспокоило несбывшееся видение. Когда-то его подопечная окажется в сумрачном коридоре. Коридор времен однажды подчинится ей как равной. Времени тоже нужна удача. Что приготовлено для подопечной Берендея?

– Что ты задумал?! – прокричал он в темноту.

И тут же отчетливо услышал шаги. Легкие, девичьи. Осторожные.

Он оглянулся. Но его окружали только горячая пустыня и тишина. Липкая и склизкая. К ней добавился запах сырости и – отдаленно – серы.

– Вот холера…

Он поторопился назад, вынырнул из сна, почувствовав, как затекла спина. Приподнявшись в ванне, прислушался: вроде все тихо.

Он вылез из импровизированной кровати, уперев кулаки в бока, замер в коридоре.

Увиденное не отпускало. Пустыня. Мертвенная тишина. И запах серы.

Пройдя по коридору, он заглянул в комнату Ярославы – та безмятежно спала. На цыпочках прошел до комнаты Кати – Данияр посапывал в кресле. Кровать Катерины оказалась пуста.

Берендей торопливо развернулся, прошел по коридору до кухни, надеясь, что Катя пошла попить чаю. Распахнув дверь и не обнаружив девушку, тихо выругался. Заметив на столе кухонный нож со следами крови на лезвии, бросился назад. Ворвавшись в комнату к Данияру, растолкал его:

– Вставай, поводырь. Она ушла!

Данияр подскочил. Бестолково захлопал сонными глазами.

– Что? – он посмотрел на опустевшую постель Кати. – Что случилось, где она?

– Я надеюсь, что она ушла не к Темновиту, – Берендей сказал «надеюсь», хотя понимал наверняка: его подопечная у Чернобога. Он спросил у времени в недавнем видении, что оно задумало. И оно ответило тишиной, запахами сырости и серы – верными спутниками Темновита.

Данияр рванул на кухню.

Обратил внимание, что куртка лежит иначе. Потянулся к внутреннему карману и, не обнаружив карты, прошептал:

– Она пошла на встречу с ним.

– Вы чего шумите? – на звуки пришла сонная Ярушка. – Чего приключилось у вас?

Берендей обернулся к ней:

– Катя ушла к Темновиту… Данияр, что делать?

Вместо ответа поводырь отчаянно замотал головой подобно псу, отряхивающему воду с шерсти. От волос, разлетаясь брызгами во все стороны, летели стрелы темного морока. Данияр стал выше и шире в плечах, набираясь силы. От одежды его темными клубами поднимался дым, окутывая фигуру и заполняя собой крохотную кухню.

– Ой, мамочки, – Ярослава отшатнулась, прикрыла рот ладошкой.

«Так вот как он выглядит на самом деле?» – мелькнуло в ее голове.

Морок собрался вокруг Данияра живым плащом. В его волшебном узоре открылись реки и долины, озера со всей их живностью, а перед ним распахнулось пространство.

Сквозь расстилающийся темный морок Ярослава увидела сводчатый потолок, по которому струился черный морок, искрился белыми всполохами.

Данияр повернулся к Берендею, бросил:

– Не дай ему убить Долю. – Берендей кивнул. – Если не останется выбора, убей сам.

Ярослава ошалело смотрела на них. Услышав последнюю фразу, увидев, как Берендей согласно кивнул, закричала:

– Да вы сбрендили?!

Данияр сделал шаг в коридор, бросил ей через плечо:

– Ты остаешься здесь.

– Еще чего!

Стараясь не отставать и идти след в след, она смело шагнула за поводырем, в одно мгновение будто провалившись в непривычно сырой холод, тяжелый и плотный.

* * *

Пронзительный птичий визг рассек темноту и оглушил на мгновение. Катя зажмурилась и затаила дыхание. Нет, не ожидая спасения. Встречая смерть.

Порывом ветра в одно мгновение сдуло морок, оголив серые неприглядные камни, покрытие тонким ковром мха. В нос ударил отчетливый запах серы и сырости. Тень за спиной Темновита зарычала, оскалившись на кого-то, выросшего за спиной Кати.

В темноте мелькнуло что-то серое, пролетев у нее над головой. Черный бог отшатнулся, будто его оттолкнула неведомая сила, и машинально отставил меч от горла Кати. Но волосы не отпустил, потащив девушку за собой. Вырвавшись из тисков черного морока, она смогла перехватить его руку и немного ослабить хватку.

Тело яростно хотело жить. Катя дернулась вперед и в сторону. Но меч Темновита преградил дорогу, опустился прямо перед ней.

Ошалело оглядываясь, Катя пыталась понять, что происходит. Дышать было нечем. Казалось, морок заполнил легкие и готов вырваться изнутри. Перед глазами все плыло, а руки – Катя видела это отчетливо – покрылись черными язвами, будто тело тлело на огне. Крохотные горящие крупицы отделялись от кожи и тянулись вверх, как испаряется вода с поверхности земли.

Из глубины коридора к ним приближался человек. Разглядеть его в полумраке не получалось: фигуру надежно скрывала плотная накидка с капюшоном, будто сотканная из морока, – мягкая клубящаяся ткань бесшумно струилась вдоль тела, укутывая с ног до головы.

– Как смеешь ты? – гневно крикнул ему Темновит.

В отличие от Кати он, очевидно, узнал неожиданного гостя.

– Оспорить хочешь? – спокойно ответил низкий голос со знакомыми интонациями. Катя не узнала его, но чувствовала, что уже где-то слышала его, и поэтому смотрела во все глаза. – Это мой удел, моя ноша.

Першило в горле, будто от начинающейся простуды, хотелось откашляться. То, о чем говорил Темновит с незнакомцем, было похоже на абракадабру: оспорить, удел, моя ноша. Что здесь вообще происходит?

Неизвестный встал в нескольких метрах от них, замер. Рука выскользнула из-под накидки, мелькнули длинные пальцы и кольцо – простой ободок с серебряным шипом. У Кати округлились глаза, а рот приоткрылся в немом крике: это что, Данияр? Но как?

«Мой удел, моя ноша»… Смысл слов терялся в мутной тревоге. Это ведь он не об убийстве, верно?

Игла в воротнике пошевелилась, словно напоминая: Берендей здесь. Катя потянулась к игле, неловко дотронулась кончиками пальцев – и укололась.

За спиной Данияра появились еще две тени – в них она узнала Берендея и Ярославу.

– Не один пожаловал, с защитничками, – мрачно усмехнулся Темновит. – Смертную-то зачем с собой взяли, неужто решили свежатинкой порадовать воды Смороды?[23]

– Отпусти ее, – Ярослава решительно вышла из-за плеча Данияра.

Темновит рассмеялся.

Кате показалось, что хватка на ее волосах ослабла. Собрав все силы, она рванулась в сторону, но тут же пожалела об этом: Темновит безжалостно осадил ее и дернул к себе. Меч преградил ей дорогу, вонзившись острием в каменные плиты. Ярослава где-то рядом закричала.

Катя тяжело дышала, смотрела снизу вверх на Чернобога.

Она увидела свое отражение, на мгновение пойманное лезвием меча: блуждающий взгляд, испарина, рот искривлен в попытке схватить побольше воздуха, с потемневших губ срывались, будто смог, струйки черного дыма. А на шее, в месте укола мечом, растекалось черное пятно.

Катя схватилась за горло, посмотрела на пальцы – на них осталась черная, будто смола, кровь. Язвы на коже увеличились, тлея, будто бумага.

– Напрасно ты явился сюда, поводырь, – Чернобог явно злился.

– Я ответственен за нее, ты знаешь. – Данияр говорил спокойно, из-под капюшона сверкнули его глаза и странная улыбка.

– Знаю, оттого и говорю: напрасно. – Темновит сделал шаг назад, увлекая за собой Катю.

– Не смей, – прошептал Данияр, в голосе отчетливо проступила угроза, так, словно юноша говорил с равным себе по силе.

Катя насторожилась: что позволяет себе простой проводник через Огненную реку? А может, Данияр – не только провожатый? И Катя вспомнила, как он говорил, что он сам по себе, что он порождение Хаоса, создавшего морок, и, по сути, равен ему… Она затаила дыхание.

– А если смею? Что ты сделаешь, поводырь?

Пока Черный бог отвлекся на парня, Катя сделала крошечный шаг в сторону, но тут же ее смело неведомой силой, придавило к каменным плитам, увлекая к ногам Темновита.

– Данияр… – прохрипела она, потому что кричать уже не могла.

Темная кровь потекла из открывшихся у нее язв, выплескиваясь на каменный пол, смешиваясь с черным мороком. Неожиданно, но это было не больно. Катя будто наблюдала за этим со стороны.

Вот потемнели и наполнились влагой язвы.

Вот они лопнули, будто папулы при бубонной чуме.

А вместе с этим пришли легкость и огромная, всепоглощающая ненависть. Она затопила сознание, ослепила глаза, она срывала дыхание и горела факелом изнутри, в груди булькало.

Черный бог наконец отпустил ее. Она видела, каким самодовольным взглядом он смотрел на нее, распластавшуюся на полу.

– Поздно, поводырь. Я победил.

Глава 21

Недоля

– Данияр…

Он услышал ее голос, но не узнал его. Звуки будто доносились из глубины колодца: гулкие, неживые.

– Что это с ней? – Ярослава вцепилась в его рукав. – Сделай что-нибудь.

– Ох ты ж беда… – вздохнул Берендей, с ужасом вглядываясь в Катю. – Неужели опоздали?

Девушка подняла глаза, упершись взглядом в сводчатый потолок. Из уголка ее рта медленно вытекала смолистая жидкость, а открытые раны на руках набухли. Мгновение – и кровь из них хлынула на каменные плиты, смешиваясь с черным мороком, окутывая худенькую девичью фигуру.

Темновит оглядел всех презрительно и победно:

– Поздно, поводырь. Я победил.

– Катя, борись! – Ярослава бросилась было к подруге, но зацепилась за внезапно выставленный локоть Данияра.

Поводырь резко отбросил ее назад к стене и загородил собой.

В его руках мелькнул меч, а из-под плаща высунулась острая чешуйчатая морда.

– Ой мамочки, – Ярослава вжалась в каменную кладку, округлив от ужаса глаза. Она видела немало боев, в том числе и магических. Но битва богов разворачивалась перед ее глазами впервые.

Следом за чешуйчатой мордой из-под плаща Данияра выглянула и вышла чуть вперед собака, за ней выскользнула кошка. Усмехнувшись, Темновит покачал головой:

– Тебе не поможет ни одно из твоих двенадцати обличий, поводырь. Взгляни на нее. Присмотрись повнимательнее.

Катя – вернее то, что от нее осталось, – медленно вставала. Бледная кожа, чернильные пятна на ней – от них поднималась, полыхая, тьма. Угольночерная, глухая. Девушка бессмысленно озиралась вокруг, явно не осознавая, где находится.

– Род всемогущий… Неужто она сошла с ума? – прошептала Ярушка.

Темновит, услышав ее, усмехнулся:

– Почему – с ума сошла? Нет. Но это не я с ней сделал. На это обрекли ее Велес и Макошь… Я просто поменял их местами… Верно, Гореслава?

Катя медленно повернула голову на его голос, приподнялась. Ярушка смотрела на нее с жалостью. Руки плетьми висели по бокам, взгляд блуждал по стенам, то закатываясь, то безуспешно пытаясь сфокусироваться на лицах друзей. Заметив Данияра, она мелкомелко задрожала.

– Ну, это мы еще посмотрим, – пробормотал Данияр, не спуская с нее глаз.

Коротко кивнув Берендею, он сделал шаг назад, позволив ему занять место впереди. Положил руки на плечи юноши. Тот ослепляюще ярко засветился. А в следующее мгновение серебряная вспышка иглы полыхнула у шеи Кати. Девушка снова рухнула на колени, спина изогнулась дугой. Она вновь стала тяжело дышать, царапать ногтями каменные плиты.

Темновит раздраженно поморщился.

– Ну зачем ты так, поводырь, – простонал он устало, будто отмахиваясь от надоевшей зубной боли.

– На счет три, – тихо напомнил Данияр.

Ярослава кивнула. Чуть наклонилась вперед.

Он толкнул Берендея вперед и сам бросился за ним. Дух посоха, стоило ему отделиться от земли, пронесся по коридору к Кате, соединившись с иглой, выскользнул из ткани и уколол девушку в сочащуюся чернотой ранку, упал вниз, но, не долетев до каменных плит, завис над ними вертикально. Катя тупо уставилась на острие, беззвучно выдохнув угольно-черный морок из груди. Серебряная игла, в одно мгновение помутнев, стала покрываться черной и жирной сажей.

Темный плащ распахнулся на груди Данияра, выскользнувшие из-под него змея, собака и кошка ринулись вперед. Серые покровы темного морока светились за его спиной, будоражили черный морок. Ярослава заметила, как в одно мгновение его руки удлинились, стали крепче, мускулистее и толще, грудная клетка выдалась вперед, раздалась в ширину, а лицо превратилось в оскалившуюся звериную морду. И вот вместо Данияра, рассекая клубы угольно-черного дыма, полетел в прыжке огромный серебристый лев.

Девушка ахнула – вот они, двенадцать обликов охранного Змея: летучая мышь, сокол, человек, собака, кошка, ворон, лев, скорпион, черный конь, мотылек, сова и, собственно, змей – все те, кто так или иначе связан со смертью, несет ее на своих плечах или служит ее предвестником.

В два огромных прыжка лев настиг Темновита и ударил его в грудь, опрокинув на спину.

– Уводи ее! – вырвался из серебристой пасти громкий рык.

И кому он это крикнул? Мгновение замешательства. Тень Темновита успела лишь качнуться, когда игла вонзилась в грудь девушки, уколола чуть ниже оставленной мечом ранки и со звоном упала на каменные плиты, в одно мгновение почернев.

– А-а-а! – крик разорвал покровы черного морока.

Но это был не крик Кати. Это, оттолкнувшись от стены, к ней бросилась Ярослава.

Катя стояла на коленях, запрокинув голову. Черные язвы стерлись с поверхности кожи, смолистая кровь испарилась с камней. А изо рта девушки, словно дым от погасшей свечи, тонкой струйкой поднималась угольно-черная тьма. Постепенно расширяясь и набирая силу, она вилась над головой девушки, собираясь в женский силуэт: длинные нескладные руки, сутулая спина, черные волосы неопрятно рассыпались по плечам, как у опустившейся старухи.

– Сгинь! – орал Темновит, пытаясь сбросить с себя серебристого льва.

Но стоило ему на мгновение избавиться от него и оттолкнуть, как тот, взвившись, обращался в сокола и отвесно падал на Черного бога. Как только он избавился от сокола, в свечении, исходившем от птицы, сформировалась летучая мышь, набросилась на крылатую тень Темновита, выклевывая ей глаза, царапая призрачно-черную кожу и отрывая от крыльев куски морока. К ней на помощь спешил такой же серебристо-прозрачный ворон. Сотня мотыльков, то собираясь тучей, то распадаясь, атаковала черный морок, заставляя его крутиться юлой и медленно отступать вглубь коридора.

Ярослава видела, что морок вокруг Кати почти рассеялся, подбежала к ней и что было силы потянула на себя.

– Пойдем, пойдем со мной, – шептала она.

Но увести подругу не могла. Катя бессмысленно смотрела на нее и не двигалась с места.

Подняв голову, Катя уставилась на парящую над ее головой угольно-черную фигуру, еще неплотную, но уже узнаваемую. Тонкий нос, чуть пухлые губы, высокие скулы и длинная нескладная шея. От соткавшейся в воздухе фигуры к Кате тянулись сотни тонких нитей. По ним струились ярко-голубые огни. Они наполняли Недолю, делая ее всё более осязаемой, всё более живой.

– Уводи ее! – услышала Катя отчаянный окрик. Он прозвучал глухо, как будто из-под ватного одеяла.

Она снова не узнала голос. И не узнала создание, которому он принадлежал: то ли это был ворон, то ли разъяренная кошка, то ли огромная змея, то ли хищный сокол – образы смешались в плотный клубок, из центра которого доносились визг, шипения и проклятия.

Ярушка продолжала тянуть ее в сторону.

– Быстрее!

Черная тень камнем метнулась над головой сокола, схватила его за горло и отбросила к стене.

Кажется, время остановилось. Иначе как может так медленно падать несчастная призрачная птица? Так неторопливо обращаться в человека? Так плавно опускаться на полотно черного морока, клубящегося по полу?

Над головой Ярославы стаей диких пчел закружились черные всполохи, они жестоко жалили, кусали, тянули ее за волосы, пытаясь забраться за воротник, норовили попасть прямо в глаза. Ярослава кричала, пробовала отбиваться. На руках, щеках и шее уже алели десятки красных ожогов, которые тут же темнели, покрывались болезненными язвами.

Бесчувственное тело Данияра лежало у стены, над ним так же клубился морок, не решаясь ужалить, но при этом неуклонно медленно снижался и приближался.

Темновит порывисто встал, отряхнул одежду и медленно направился к Кате.

Он с любопытством поглядывал на ставшую почти осязаемой фигуру Недоли.

– Видишь, как все просто, – сообщил он, улыбаясь.

Затем подхватил несколько нитей, все еще связывавших Катю и ее сестру, потянул на себя. Катя почувствовала острую боль. Она обожгла запястья, проникла по венам глубоко под кожу и разлилась изнутри.

– Не подходи, – прошептала она пересохшими губами.

Глазами нашла посох – он так и остался висеть над каменными плитами обугленной иглой. «Что случилось с Берендеем?» – подумала Катя, но как-то отстраненно.

Сил встать не было. Как уйти, она не знала. Как прекратить черное ведовство Черного бога – тем более.

«Я не хочу тебя убивать, – вспомнилось. – Ты мне нужна живой, дочь Велеса».

Темновит наматывал нити, связывавшие ее с Недолей, будто аркан, на локоть. Они натягивались все сильнее, причиняя нестерпимую боль. Вены горели. Сухожилия рвались. Он с любопытством наблюдал за Катей, специально дергая посильнее. Словно подчиняясь его воле и смиряясь с ней, Катя сделала шаг ему навстречу.

Темновит победно улыбнулся:

– Вот и славная Доля… Я отдам тебя императору Флавию и даже выполню уговор… Сам не ожидал, что все так получится. Но такое тоже иногда бывает.

Он рассмеялся. Катя с трудом разлепила губы, проговорила вяло:

– Это вряд ли.

Собрав остатки своих сил, царевна наклонилась и подняла брошенный в схватке с Данияром меч.

– Ты хочешь сразиться со мной?! – Темновит рассмеялся – так громко, что крылатая тень за его спиной задрожала.

Катя упрямо уставилась перед собой, наблюдая, как черные нити крутятся вокруг нее, как собирается образ Недоли.

– Иногда гораздо полезнее сражаться с собой, – прошептала она.

И не раздумывая перевернула меч острием вверх, а рукоять уперла в щель между каменными плитами. Она видела, как медленно тает веселье на лице противника, усмехнулась зло, уже падая на клинок, одним движением обрубая все нити, связывающие ее с Темновитом.

Чернота в мгновение ока облепила ее, отгородив от крика могущественного злодея, от свиста сокола и голоса Ярославы, накрыла с головой, в следующий миг рассыпавшись ослепительно белыми искрами.

* * *

Берендея будто опалило огнем.

Дождавшись очередного нападения Данияра на Темновита, он ринулся вперед. Обернувшись иглой, уколол Катю ровно в то место, от которого вокруг разливалась тьма.

– Да разбавит свет темень темную, – прокричал, падая.

И почему-то тут же оказался дома, в храме, который когда-то выбрал сам, назвав своей госпожой юную царевну. Золотые колонны с угольно-черными каплями, приглушенные голоса отдаленной драки. Он метался по храму Доли, пытаясь найти выход – крохотную воронку, что должна была вернуть его обратно. И она мельтешила перед глазами, в паре метров от него. Но стоило ему приблизиться, воронка смыкалась и разгоралась чуть дальше – не нагнать. Ускользала от него, будто льдинка в стакане воды.

Он протянул в очередной раз руки, чтобы ухватиться за полупрозрачный шлейф, когда сообразил, в чем дело: его руки были черны по локоть. И чернота поднималась все выше и выше.

– Вот зараза…

Он озадаченно замер, рассматривая расползающуюся по коже черноту. Воронка в воздухе съежилась до размера горошины и растаяла.

Берендей опустился на пол, обхватил колени, вслушиваясь в происходящее там, в коридоре времен.

– Одна у меня надежда – что не зря водил Катерину по нему столько ночей. Авось не забудет главного…

Он тяжело вздохнул. Покосился на будто испачканные сажей руки, поежился – вместе с чернотой под кожу пробирался ледяной холод. Он все понял. «Ну, посмотрим, кто кого», – усмехнулся Берендей и, устроившись на полу, скрестил руки на груди и прикрыл глаза.

Как и в давние времена, за вмешательство в дела людей приходится платить.

Прежде ему удавалось обойтись малой жертвой – оказаться запертым в теле посоха на пару лет. Чем обойдется вмешательство в битву против Чернобога? Берендей чувствовал, как леденеет.

«Только бы не насовсем», – вздохнул он про себя, а говорить уже не мог.

Глава 22

Огненная река

Под босыми ногами хрустели сухие ветки. Идти было колко и неудобно, оттого она то и дело останавливалась, поджимала то одну, то другую ногу, стряхивала со ступней мелкие острые камешки.

Над головой – серое, словно беременное грозой небо. Вокруг голый, будто выжженный, лес да шелковая гладь черных луж, в которых отражалась парящая белая птица – ее душа.

Никакой растительности, кроме корявых, будто изломанных кустов вдоль дороги, на голых ветках – только гроздья ярко-красных ягод, будто капельки застывшей крови. Цветоножки нежные, светло-зеленые с красными прожилками, будто вены. Калина?

Зеленые всполохи у корней – как любопытные глаза лесных духов – загорались то здесь, то там.

Она шла не оглядываясь. Откуда-то знала: оглянешься – заблудишься навсегда. Поэтому только вперед. Хотелось бы понять, где оказалась, но пока никаких мыслей на этот счет не было.

Но чем дальше шла, тем темнее становились тучи и тем более звонким получался хруст под ногами. Страшная догадка мелькнула в голове. Она пригляделась к хворосту – к горлу подступил противный комок едкой слюны: да это же кости… Высохшие, как скорлупа, истлевшие кости – вместо веток, камней, песка или глины.

– Ay! – позвала она тихо.

Голос вырвался старушечьим скрипом, разнесся на сотни метров.

– Ау… Ау… Ау… – эхом скрипело вокруг, будто передразнивая ее.

Еще несколько шагов вперед.

Деревья нехотя расступились, выпустив ее на опушку мертвого леса.

Тучи над головой стали совсем черными, сливались за горизонтом с такой же черной землей и непроглядным туманом.

Здесь было жарко, ужасно пахло серой и горячей смолой, а вдоль леса несся, заманивая вперед, ее же собственный окрик.

– Ау!..

Катя двинулась по тропинке вдоль леса, обогнула его и вышла на открытое место.

Хрусткий покров обрывался у Огненной реки – от нее поднимались красные всполохи и шел непривычный жар. Но стоило подойти к ней чуть ближе, как проявился накаленный докрасна железный мост, уходивший другим концом далеко за горизонт, на другой берег.

Сердце у Кати ухнуло в пятки. Она вспомнила. Огненная река отделяет мир живых от мира мертвых. У мамы в книге об этом всё подробно написано. Над рекой стоит Калинов мост, соединяющий два мира. А она Катя, где сейчас? Между живыми и мертвыми? Или…

Катя в нерешительности замерла. Идти ли на ту сторону?

Схватившись за поручень моста и вытянув шею, она заглянула вниз, в бурлящую пропасть.

– Ты же не хочешь в нее прыгнуть? – испугал ее голос, из-за которого Катя вздрогнула и едва не упала в реку от неожиданности.

С той стороны Огненной реки приближался человек. У Кати быстро-быстро забилось от ужаса сердце. Сумрачный плащ клубился вокруг фигуры незнакомца, в шлейфе проявлялись звериные и птичьи морды, крылья и лапы. Тонкие струйки морока, словно ледяной пар, тлели, рассыпаясь серебристыми мотыльками.

– Данияр, – она узнала его, со вздохом облегчения шагнула навстречу.

Смрадная река, дышащая лавой, мертвые кустарники с кровавыми гроздьями: было бы удивительно не встретить здесь его, проводника.

Поводырь подошел, встал рядом и облокотился на поручень, тоже заглянул вниз.

– Не думал, что мы с тобой вот так встретимся и ты увидишь меня таким…

Катя изумленно разглядывала отделившегося от его плаща щенка, подставившего ей лобастую голову и блаженно зажмурившегося от ласки. Крошечный мотылек вспорхнул с плеча Данияра и опустился на его руку, все еще сжимающую железный парапет.

– Я умерла? – спросила она наконец.

– А ты бы этого хотела?

Он перехватил ее руку, привлек к себе и поцеловал костяшку указательного пальца. Второй рукой обняв девушку за талию, будто намереваясь закружить ее в вальсе, укрыл от жара Огненной реки плащом. По телу разлилась приятная прохлада, в затылке стало легко и будто бабочки затрепетали – это Данияр погладил ее по голове.

– Мне хорошо здесь. Спокойно… – призналась девушка вместо ответа.

Она прикрыла глаза, почувствовала, как его губы коснулись ее лба.

– В тебе говорит обида, – прошептал он тихонько ей в висок. Перевернул ее ладонь и коснулся губами тонкой кожи над венами. – Только она плохой советчик и опасный союзник. Она ослепляет, делает глухим и напрочь закрывает все двери. Ну, пожалуй, кроме той, в которую ты зашла и оказалась здесь, в моих печальных владениях.

Катя ужаснулась, распахнула глаза еще шире:

– Как можно смириться? Они такое сделали…

– Если ты о родителях, то не спеши судить. Воля богов не может быть постигнута людьми, а ты мыслишь именно так, даже пришла как смертная к Огненной реке, очевидно, чтобы отдать мне мою жатву…

– Я не придумала другого выхода, чтобы сорвать планы Чернобога.

– Это было смелое решение, – он обнял ее и замер, вздохнув.

– А Ярослава?

– Ей все еще нужна твоя помощь.

Она взглянула на Огненную реку свозь полупрозрачный морок его плаща: над пропастью клубился пар, а на другом берегу, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная горная гряда.

– Ты знаешь, почему они так сделали? – спросила она, подавив страх узнать очевидный ответ.

Данияр кивнул, но говорить не спешил. Катя сказала:

– Скажи, прошу.

– Я не уверен, что мне стоит в это лезть. – Он уткнулся носом в кромку ее волос. – Тебе стоит поговорить об этом с ними. Это будет честно.

– Им я не поверю, – она отстранилась и посмотрела в глаза юноше. – Скажи, что знаешь и как знаешь. Прошу.

Лобастый щенок устроился у ее ног. Свернувшись клубком, задремал.

Данияр вздохнул.

– У Макоши было две дочери, Доля и Недоля, названные в миру Катерина и Гореслава. Гореслава умерла, а тебя еще до рождения обещали в качестве невесты византийскому императору. Обрядом обещали…

Катя с ужасом вспомнила, что то же самое говорила Фотина в Раграде; тогда она решила, что это бред, и не поверила ни слову. Про заложницу, обещанную императору…

– Заложная невеста… – прошептала, с ужасом уставившись на Данияра, будто еще надеясь, что он станет отрицать.

Но он кивнул:

– Да, так… Когда-то думали – другу, оказалось – врагу. Связали себя словом, опутали волшбой древней.

– И ничего не сделать?

– Чтобы исправить беду, Макошь и Велес пошли на подлог: скрыли смерть Гореславы, а ее магию поместили внутрь тебя, как в сосуд, запечатав до поры до времени.

– Как в тюрьму…

Данияр покачал головой:

– Ты не слышишь меня… Почему – в тюрьму? Она умерла, твое тело стало сосудом только для ее души и ее силы.

– Что было бы, если бы ей просто дали уйти?

– Ее сила очутилась бы в руках Темновита. Как и все, что оказывается по ту сторону Огненной реки.

– Он сказал, что, освободив ее, хочет поквитаться с отцом… У них давний спор из-за власти?

– Да, давний. Власть – странная штука. Как только она оказывается в руках, ее сразу становится мало…

Катя молчала. Уткнувшись носом в плечо Данияра, пыталась уловить знакомый аромат полыни и зеленого чая, но чувствовала только зловонный дым, поднимающийся над рекой. Словно почувствовав это, поводырь подхватил ее на руки и отнес ближе к лесу, усадив под калиновым кустом. Сам опустился рядом.

– Но ты ведь всё знал. Ты проводник через Огненную реку. Если Гореслава умерла, а ее душа осталась во мне, тебе пришлось согласиться на подлог, солгать, что ты проводил ее на ту сторону. Или как совершается такой переход?

Спросила и закусила губу, ожидая ответа: ей было важно, чтобы он сейчас сказал правду. Она знала: сразу почувствует его фальшь.

– Моего свидетельства вече не запрашивало… Тогда, во всяком случае.

– А сейчас?

– А сейчас меня отослали с поручением Велеса искать его дневники, – он посмотрел на Катю и лукаво улыбнулся.

Девушка устало выдохнула:

– Уловки. Кругом одни уловки…

Он пожал плечами:

– А лучше отдать обеих дочерей врагу, по-твоему? Зато честно, чего уж…

– Не надо было обещать. Что я, вещь безвольная?!

Данияр нахмурился, посмотрел на нее:

– Ты Анну Ярославну видела? Ей пятнадцать лет, образованная девица, знающая несколько языков, едет в жены к мужчине, который на двадцать пять лет ее старше и который, будучи неграмотным, в брачном договоре поставит рядом со своим именем крестик, а ее все время будет попрекать умением читать и станет натравливать на нее епископа и угрожать костром…

Катя поперхнулась возражениями, отвела взгляд.

Данияр проговорил жестко:

– То-то же… Ты царевна, Катерина. С тебя и спрос иной.

Девушка закрыла глаза. Запах серы не давал дышать. Хотелось убраться отсюда еще дальше. Но разговор еще не закончен.

– Что было дальше?

– Насколько я могу судить, какое-то время все шло удачно, – усмехнулся получившемуся каламбуру, – ты росла в отдаленном дворце, в Раграде, под охраной мамок и нянек. Пока о тебе не проведал брат Велеса Темновит, почувствовав за официальным семейным ужином следы магии Недоли внутри тебя. Стал проверять, интересоваться. Ты была совсем крохой, когда обман едва не раскрылся. Тогда и спрятали тебя подальше от него – в мире людей, в котором ты выросла. И мама все эти годы была с тобой.

Он рассказывал буднично, будто о ком-то постороннем, но у Кати в груди с каждым словом становилось так горячо, как будто внутри бушевал пожар, который был готов в любую секунду выплеснуться наружу.

– Выходит, Темновит был прав: я стала темницей для сестры.

Поводырь прищурился, посмотрел на нее с укором:

– Я же говорю: ты сохранила в себе ее душу и ее силу – а значит, и ее жизнь. Странную, неполноценную, призрачную, но все-таки жизнь. Ты сохранила в роду магию, что еще важнее. И не допустила, чтобы эта магия оказалась не в тех руках.

Катя помолчала.

– Что дальше? Ты проведешь меня через мост или мне самой идти?

Он снова пожал плечами:

– Зачем тебе? Темновит тебя в гости не звал, как я слышал. Дела свои ты еще в этом мире не завершила… Твой Антон, – он странно скривился, произнеся это имя, – бьется в дверь, надеясь завоевать тебя… Кстати, чего это он второй раз приходил?

Вопрос был задан нарочито беспечно, но голос все равно дрогнул. Катя с удивлением уставилась на Данияра. Улыбнулась. Отозвалась уклончиво:

– Он не мой.

Данияр не стал спорить, продолжал снисходительно улыбаться и смотреть прямо перед собой, пряча взгляд.

– Но я же не просто так здесь оказалась? – запах серы становился нестерпимым, Катя прикрыла нос рукавом рубашки.

– Не просто. Это место – перепутье всех дорог. Значит, тебе было нужно именно это место именно в это время.

– И я могу вернуться обратно в мир людей и снова жить?

Он порывисто встал, подал ей руку и потянул на себя, помог подняться:

– Можешь. Но предупреждаю, будет больно!

Она нечаянно ткнулась носом в его плечо. В нос ударил желанный запах полыни и зеленого чая, путаясь с нотками тмина и перебивая зловоние Огненной реки…

* * *

Ослепительный свет и острая боль в груди – это острие меча Темновита коснулось ее груди, легко прорезав кожу.

Она задыхалась. Словно безумная оглядывалась по сторонам, не в силах сфокусироваться хоть на каком-то объекте: крик Ярославы застыл бабочкой в смоле, бесчувственное тело Данияра у стены, обугленная черной волшбой игла у ног. Черный бог с искаженным злобой лицом склонился к ней. За ним вилась крылатая тень. Все двигалось словно при замедленной съемке.

Это было мгновения назад. Ровно тогда, когда она пронзила себя мечом.

Время будто остановилось.

«Время», – щелкнуло в голове.

Память услужливо подбросила: «Тебе нужно было именно это время». И еще. Раньше. Когда-то давно, когда она еще чувствовала себя маленькой и беззащитной, когда обижалась на занятость мамы и нехватку ее внимания. Когда она бродила по точно таким же коридорам, слушая сотни голосов, прислушиваясь к прошедшим битвам. «Коридоры времен». Так назвала их мама, когда она рассказала ей свои странные, пугающие сны. И еще сказала, что посох ей этим хочет что-то сказать.

Берендей пытался предупредить.

Взгляд скользнул по обуглившейся игле, лежащей на каменных плитах.

Берендей пожертвовал собой. Но он дал ей подсказку, что делать. Осталось только понять, какую именно.

Катя отстранилась от меча, выдохнула и, перебивая все остальные звуки, закричала, выплескивая остатки угольной пыли из груди и обрывая последние черные нити, связывающие ее с Гореславой, – темная тень сестры стала почти реальной и сейчас неуверенно парила под сводами.

Катя медленно отстранилась от меча – он со звоном ударился о плиты.

Вслушалась в голоса – они окружали ее.

Чей-то крик. Детский плач. Свист ветра и шум волн, разбивающихся о берег.

Она подняла глаза и посмотрела на темный призрак сестры.

– Гореслава! – позвала. – Ты меня слышишь? Узнаёшь?

Та с удивлением уставилась на нее, губы тронула улыбка – неужели узнала?

– Я не хочу быть твоей темницей, – прошептала Катя. – Но я хочу защитить тебя…

Катя протянула руку, раскрыла ладонь – на кончиках пальцев заискрились всполохи темного морока, дымкой стекли вниз, к ногам девушки.

Катя покосилась на застывшего Темновита. Помедлила всего мгновение и приманила сорвавшиеся с ладони искры темного морока к себе. Морок всколыхнулся, окружил ее фигуру, заиграл в складках платья.

– Я изменить ничего не могу, – прошептала Катя, но тут же уточнила: – По крайней мере сейчас не знаю как. Что будешь делать ты?

Сестра плавно опустилась, скользнула ближе, ответ спорхнул с губ, будто мотылек:

– У меня свой путь.

Катя кивнула – Гореслава будто озвучила ее собственные мысли.

На душе стало светло, словно внутри загорелся, покрываясь тонкой серебристой сеткой, светозар.

Гореслава подняла с пола меч, перехватила сцепленными пальцами рукоять и оперлась на него. Темные волосы ниспадали на плечи, а угольно-черное платье искрилось серебром, по его поверхности морок рисовал невиданные узоры.

– Мы обязательно еще встретимся, – прошептала Гореслава, смешиваясь с темным мороком. Уже исчезая в нем, она лукаво усмехнулась, покосившись на Темновита, и исчезла, забрав с собой его оружие.

Катя вздохнула с облегчением. Решение родилось в груди, заполнив пустоту, оставленную словами Темновита.

Девушка посмотрела исподлобья на Черного бога, подобралась.

Воздух вокруг него покрылся сетью бурых молний, они гудели и угрожающе трещали, готовые взорваться, – остановившееся время должно было продолжить свой бег.

– Торопиться надо, – сообразила Катя.

Она подхватила с каменных плит иглу, приколола к воротнику и шагнула назад.

Ярослава застыла с поднятыми к лицу руками – прикрывалась от укусов жестоких пчел. Те кружили у нее над головой, медленно снижаясь. Места укусов покрылись темной коркой. Катя отодвинула подругу в сторону. Взгляд упал на сумку. Темновит сказал, что в ней дневники отца. Катя нагнулась за ней, заглянула внутрь, чтобы проверить. Он не солгал: на дне действительно лежали тетради и несколько кристаллов. Катя перекинула длинную ручку через голову.

Теперь надо сообразить, как отсюда выбраться. В коридоре, который показывал во снах Берендей, была светлая точка. Вот что он хотел ей подсказать! К этой точке еще тогда стремилась ее душа. Катя искала ее и сейчас. Оглядывалась по сторонам, но натыкалась лишь на плотный бело-серо-черный туман.

Еще шаг назад, почти след в след тому, как она сюда попала. Она наклонилась к Данияру, толкнула в плечо.

– Данияр! – окликнула.

И тут же пожалела об этом – все вокруг ожило: тень Темновита схлопнулась на том месте, где недавно стояла Катя, неистово завизжала в поисках своей жертвы, а сам Черный бог разразился наконец страшным криком. Осознав, что всё изменилось, осекся и жестом остановил крылатую тварь.

– Где Гореслава? – спросил.

Взгляд его блуждал по стенам в поисках ответа. Катя отозвалась:

– Она ушла.

Темновит мрачно скривился.

– Ты еще пожалеешь, что ввязалась в это.

– Это вы меня в это втянули, помните? – Она искала глазами белый огонек. – Ваша война с моим отцом – не моя.

Черные языки скользили по полу, незаметно приближаясь к ней и окружая. У Кати бешено стучало сердце: что будет, если она опоздает и не сможет найти выход? Что будет, если она ошиблась и Берендей показывал совсем не его?

Она снова и снова прокручивала в голове сны из Раграда, снова и снова узнавала место, в котором сейчас оказалась.

Данияр наконец пошевелился. Стряхивая с головы остатки морока, словно лохматый пес – озерную воду, он привстал с пола и вопросительно посмотрел на Катю. Переведя дух, осторожно поднялся.

Катя продолжала отступать, прикрывая собой Ярославу:

– Вы сами хотели со мной встретиться. Обещали не убивать, потом передумали… – Она похлопала рукой по окровавленной сумке. – Дневники отцовские я, кстати, забрала. Так что теперь сами разбирайтесь со своим заказчиком… Кто это, кстати? Флавий?

Темновит поморщился:

– Да дела мне нет до него и обещаний ему… Неужели отцу потащишь тетрадочки эти? – Он презрительно прищурился. – Будешь словно собачка его поручения выполнять… Вот, поводырь уже записался к нему в служки… Теперь и ты, Доля…

Катя покачала головой, запретив Данияру спорить. Она незаметно отступала дальше, осторожно обходя островки черного морока, пробивающегося из-под плит.

– Это дела семейные, мы сами разберемся.

Взгляд ее зацепился за блеснувший вдалеке луч, оставленный Берендеем.

Но, похоже, его заметила не только она, но и Темновит – взглядом он приказал черной тени броситься наперерез. Катя успела схватить за руку Данияра и притянуть к себе Ярославу, прошептав: «Домой».

«Интересно, куда отнесет Берендеева метка?» – подумала машинально, зажмурившись от ослепительного света, сама толком не понимая, что для нее является домом.

Глава 23

«Я не вернусь!»

Коридор времен расступился, пропустив их, будто через игольное ушко, в красноярскую квартиру. Катя успела порадоваться, что он подвластен и ее волшбе, и карте Велеса с путевыми точками, и Данияру как магу времени, и даже милому Берендею с его светящейся меткой-подсказкой.

За окном, неторопливо перепрыгивая по заснеженным крышам, на город наступала ночь. Заглядывала в окна, проверяла, все ли хорошо в сияющих золотом абажуров квартирах, зажигала огни иллюминаций на улицах.

Заглянув в квартиру Кати и встретившись с ней взглядом, смутилась, потупила взор и убралась этажом ниже.

Девушка решительно включила свет.

– Катя…

Данияр хотел перехватить ее руку, но поймал лишь воздух – Катя стремительно вышла в коридор.

Щелкнул выключатель в ванной, через минуту потекла вода.

– У меня руки в крови, – Ярушка поморщилась, рассматривая свои язвы. – Оно хоть залечится или заговоренное? Зудит…

Данияр скользнул взглядом, рассеянно отозвался:

– Заговоренное… Сейчас, погоди. – Он направился за Катей, постучал в дверь: – Ты в порядке?

Девушка не ответила. Он постоял еще какое-то время, вернулся на кухню. Оперся кулаками о столешницу и посмотрел в окно.

В дверь позвонили. И почти сразу настойчиво постучали:

– Катя, я знаю, ты дома, у тебя свет горит!

– Этот Антон, что ль? Что ему неймется? – Ярослава с досадой поморщилась. – Ведь сказано же всё.

– Сказано, да не всё, – Данияр раздраженно замер в дверях, раздумывая, открывать или нет.

Распахнув дверь, из ванной вышла Катя. Сердито взглянув на поводыря, пробормотала:

– Кого там еще черти принесли? – и, не спрашивая, кто за дверью, распахнула ее. Выдохнула: – Ты.

На пороге стоял Антон. Дубленка молодцевато распахнута на груди, у воротника на меху образовались снежные комочки. Покрасневшее лицо говорило лучше слов, что он давно караулил ее на улице. Катя вспомнила, каку Огненной реки Данияр сказал, что Антон «бьется в дверь, надеясь завоевать тебя». Отступила назад, позволив пройти.

– Мне казалось, что мы уже всё обсудили, – проговорила она подчеркнуто отстраненно.

– Как можно обсудить, если один обвиняет, а второй даже не понимает, в чем он виноват! Кать, я не помню ничего! Ни-че-го из того, что ты говоришь. Что за посохи, волхвы и Аркаим? Я погуглил. Это историческая реконструкция, да? Мы познакомились в каком-то историческом обществе? – Он закрыл за собой дверь, но дубленку сбросить с плеч не рискнул – опасался, что Катя опять выставит его из дома.

Девушка фыркнула, пожала плечами. Прошла в кухню.

На полу остались розовые капли крови, стекающей с ее руки. Катя прошла к шкафчику, достала из аптечки бинт. Разорвав упаковку, стянула рану.

– Не знаешь, что с Берендеем? – спросила она у Данияра. – Игла почернела.

Другой рукой она вытащила иглу и положила на стол. Поводырь не спускал с нее глаз, улавливал взвинченность и нервозность. И еще – решимость и… злость. Гнев бурлил в груди девушки, отражался беспокойным огнем на дне глаз. У Данияра екнуло сердце: в кого превратится Доля, отравленная злостью и недоверием?

Он покачал головой.

– Не знаю, там всё мороком запечатано… Ярославу бы к нему, он бы помог, а не то язвы ее так и будут кровью сочиться, незаживляемые они после укусов черных пчел.

Катя кивнула, покосилась на замершего в проеме Антона – парень вслушивался в их разговор, открыв рот.

– Хорошо. Что делать надо, говори.

– Нужны талая вода, чистый воск и капля твоей крови.

– Ну, с кровью у нас вообще проблем нет, – пробормотала Катя, начиная снова разматывать перевязку.

Данияр остановил ее:

– У тебя рана с точки зрения волшбы тоже нечистая, заговоренным мечом нанесенная, так что не подойдет.

– Новая нужна?! – Катя растерялась. – Ну бери, раз надо… Талая вода в холодильнике, там кубики льда. Растопи их, и будет тебе талая вода. В спальне, в тумбочке – свечи… Церковный же воск достаточно чистый?

Данияр поморщился:

– Лучше, конечно, из другого источника, ну да ладно. Будем надеяться, что сработает.

Ярослава вздохнула, яростно поскребла кожу вокруг язвочки.

– Не чеши! – одновременно крикнули Данияр с Катей, заставив Ярушку вздрогнуть, и переглянулись.

Поводырь ловко снял с полки глубокую тарелку и стал бросать в нее ледяные кубики для коктейля, ловко вынимая их из формочки. Закончив с этим, пошел в спальню за свечками.

– Ярушка! – вдруг вспомнила Катя. – А как ты догадалась, что он не простой проводник?

– А тут много догадок не надобно, – пожала плечами Ярослава. – Волшба у него больно приметная. Уж сколько я колдовских секретов знаю, чему меня только Могиня ни научила, а так, как он, – не умею.

Вернувшись, Данияр зажег газ и в алюминиевую кружку покрошил мягкие церковные свечки. На соседнюю конфорку поставил греться воду из-под крана и водрузил на водяную баню тарелку со льдом.

Антон молча следил за приготовлениями. Вздрогнул, когда Данияр, взяв Катю за руку, уколол ее палец своим кольцом и стряхнул несколько капель в тарелку со льдом.

Когда воск в кружке затрещал, растапливаясь и превращаясь в ярко-оранжевую жижу, а ледяная крошка тоже почти растаяла, Данияр переставил тарелку на середину стола, подозвал к себе Катю. Ярослава придвинулась сама:

– И чего делать?

Кивнул Ярославе.

– Тебе – сесть ко мне спиной, – он ногой придвинул табурет к порогу, потеснив все еще стоявшего там Антона. Кате вручил тарелку с талой водой, предупредил строго: – Держать над головой Ярославы ровно. Стоять. Молчать. Ни о чем не спрашивать.

Та кивнула.

Взяла тарелку и, держа ее на вытянутых руках над головой Ярушки, замерла. Данияр встал за спиной Ярославы, занес кружку и стал медленно лить горячий воск в воду. Первая же капля, упавшая в ледяную воду, окрасилась черным.

– Именем Жива, нравом крута, истины владычица, правды госпожа. Еси даже до крови пострадала волхва твоя Ярослава, всяких вредов набрала, всяких козней злых насекла, всего ради истины радея.

И, пока он говорил, за каждым произнесенным словом, будто запечатывая его, по капле лился в холодную воду воск, растекаясь на поверхности, собираясь в один темный образ: Темновит и крылатая тень за его спиной – Катя сразу узнала. Если бы Данияр заранее не предупредил, чтобы молчала, – не сдержалась бы, ахнула. Но, покосившись на сосредоточенный профиль поводыря, прикусила язык.

Воск будто жил своей жизнью: образ корежило, он то дрожал и корчился, то скручивался, будто уклоняясь от падающих на него капель. А от черных язв на теле Ярославы поднимался едкий зловонный пар, собирался черным облаком над их головами.

– Как избавила мир от зимы лютой, так избави волхву Ярославу от личины страшной, очисти раны ея от волшбы черной, колдования страшного, смертного, на беду призванного. Защити от сего часу и сей минуты на век ее вечный, на всю ее жизнь. Да будет сила твоя крепка и нерушима!

При этих словах он вдохнул черное облако, сформировавшееся над головой Ярославы, – Катя опять едва успела сдержать возглас. Прикрыл глаза, будто намереваясь проглотить его. Но на самом деле выдохнул тут же на мягкий, еще не застывший воск. Черный туман из его рта застыл на поверхности, будто железные опилки в магнитном поле.

Ярушка качнулась на стуле. Данияр, отбросив железную кружку, успел подхватить ее.

– Помоги, – велел Антону, тот с круглыми от удивления глазами следил за ними все это время. Подскочил к Ярославе, придержал.

Катя убрала тарелку с плававшим на поверхности восковым образом, чтобы ее не перевернули. Поставила на стол. Данияр тем временем удобнее перехватил Ярославу. Кате посоветовал:

– Посох через воск пропусти, от острия до ушка.

И вынес Ярославу из кухни.

Катя кивнула ему в спину. Послушно вытащила почерневшую иглу из-за воротника, прошила ею воск. С каждым «стежком» игла светлела, оставляя в мягком воске черные кружки-отметины, пока не стала привычно серебристой. Катя отложила ее в сторону, на стол – ждать, когда появится Берендей.

– Катя, что происходит? Это фокусы какие-то, да? – Антон подошел к ней, встал за спиной.

– Фокусы? – Катя хотела повернуться к нему, но передумала: если вернется Данияр, то ему покажется, что они с Антоном обнимались, так близко он к ней подошел. А ей этого не хотелось. Вернее, хотелось… Но не хотелось, чтобы… Тьфу ты…

Не хотелось, чтобы Данияр видел ее рядом с Антоном. И, наверное, самой не хотелось быть рядом с ним.

Она сделала шаг в сторону.

Но поводырь не возвращался. И это еще больше беспокоило Катю: неужели он решил оставить ее с Антоном так надолго наедине?

– Это не фокусы, это волшба.

– Я не верю в волшбу, – он положил руки ей на плечи.

– Твои проблемы. – Катя решительно высвободилась. – Антон, ты зачем пришел?

– Кать… Я не могу уйти. Ты – шанс вспомнить то, о чем я накрепко забыл.

Она прищурилась:

– Не проблема. Могу напомнить. Лучше всего прочего ты умеешь использовать окружающих в своих целях.

Антон от удивления открыл рот.

– Кать…

– Что «Кать»? Оно тебе вообще надо – вспоминать? – Катя отошла еще дальше от него, обогнула стол и встала напротив. – Иногда плохая память помогает продолжать себя уважать.

Антон нахмурился, посмотрел на иглу – на ее острие мелькнула искра. Катя была уверена, что успела заметить взъерошенную шевелюру Берендея.

Догадалась и невольно улыбнулась. Хвала богам, Антон в этот момент смотрел на стол и не видел ее улыбки, а то бы решил, что она кокетничает с ним.

– Я совершил что-то плохое? По отношению к тебе? Поэтому ты меня гонишь? – Он поднял на нее глаза. – Что я сделал?

Катя покачала головой:

– Зачем тебе это, правда? Ну забыл и забыл, значит, не суть важно. Значит, так должно.

– А если я буду продолжать так поступать?

– Уверена, воспоминания это никак не поправят. Да и не поверишь ты мне.

– Я. Хочу. Знать.

Катя устало выдохнула, и, приняв решение, проговорила скороговоркой:

– Ты едва не убил меня вместе со своими дружками тут, в этой самой квартире. А когда я сбежала, погнался за мной. Ты к этому относился легко, позволив мне думать, что ты на моей стороне. Я поверила тебе, подпустив слишком близко. Но стоило им чуть припугнуть тебя, ты привел их ко мне. И мы все – Ярослава, Истр, Олеб и Енисея – едва не погибли из-за этого. А не помнишь ты всю эту историю из-за того, что… ты умер тогда. – Она кивнула на застывшие на воске крупицы черного морока. – Тебя съел черный морок.

– Черный морок? – он схватился за последнюю сказанную фразу.

– Именно. Потому что всё это вы проделывали по наущению ведьмы Ирмины, служившей ему.

Антон недоверчиво уставился девушку, она покачала головой:

– Как я и предупреждала, ты мне не веришь…

Антон задумался. Он отлично помнил свои странные, беспокойные сны. Древний, украшенный жар-птицами город, залитую солнцем равнину и реку в серебристых бликах. Помнил Катю в длинном платье-рубахе. Там, во сне, она улыбалась ему. Настороженно, с опаской, но улыбалась. Ему снились жуткие черные птицы с львиными ногами и черными смертоносными перьями. Он нашел их название в поисковике – мифические грифоны.

Значит, то, что он видел только что, могло быть правдой? Стоит лишь в это поверить…

Но он не мог, уже жалея, что начал этот разговор.

– Как же я ожил тогда? Я ведь сейчас живу, или мне это тоже снится?

Катя вздохнула.

– Тебя вымолила у удачи мать. Ее благодари.

– У удачи?

– Да, ее имя Доля, – Катя решила не объяснять подробности. – Я все объяснила тебе, больше мне добавить нечего. Теперь уходи.

Но он не сдвинулся с места.

– Я не помню ничего из того, что ты говоришь. И не знаю, вспомню ли когда-нибудь или это так и останется подслеповатым пятном в моей памяти… Но, – он придвинулся к Кате, постарался поймать ее руку, она ловко отстранилась, – Катя, как я могу отвечать за то, чего я даже не помню? Может, я в этом не участвовал, в том, что ты говоришь, может, это тень была, морок, галлюцинация, сон… Я не знаю!

– Антон.

– Ты гонишь меня, как преступника, но я не могу отвечать за то, чего даже не помню, – он порывисто схватил ее за руку.

Катя снова сердито ее выдернула.

– А я не могу забыть и перестать помнить… – горько прошептала она. – Тебе правда лучше уйти.

Он постоял, помялся с ноги на ногу.

– Черт знает что такое! Прощай! – Антон решительно махнул рукой и выскочил в коридор.

С шумом захлопнулась дверь.

Катя вздрогнула и тяжело вздохнула.

* * *

С уходом Антона на душе, казалось, стало спокойнее, светлее.

Будто с ним ушла ее злость. Обхватив себя за плечи, она тут же подошла к окну.

Стекла задребезжали – с такой силой хлопнула дверь подъезда. По снегу скользнула темная расхристанная тень. Стремительно дошла до припаркованного у соседнего дома темного внедорожника.

«Я испытываю облегчение или досаду?» – спросила Катя у себя, но не знала ответа.

Он ушел.

«Значит, все правильно», – решила Катя и разозлилась, потому что на душе отчего-то скребли кошки.

В глубине души у нее теплилась надежда, что Антон станет убеждать ее, доказывать, что она не права, что все было не совсем так, что она чего-то не знает… Но он просто ушел.

Скрипнули половицы за спиной. Данияр.

– Он ушел?

– Да, – Катя кивнула. – Как Ярослава?

Скрестив руки на груди, она смотрела в окно, незаметно наблюдая за отражением поводыря.

Он почесал затылок, рассеянно огляделся, откашлялся.

– Спит, все получилось… Надо вернуть дневники. Карта сегодня сгорит.

Катя закусила губу.

– Там не осталось путевых точек. Я использовала последнюю…

– Можно попробовать пройти повторно по той, по которой мы пришли из Раграда в Красноярск. Вдруг получится? Я тогда платил кровью…

Она кивнула. Какая-никакая, но надежда. Хотя ей это уже было не нужно.

– Ты можешь передать дневники сам? – она спросила главное. Закусила губу, ожидая ответа.

Данияр посмотрел на нее с удивлением.

– Теоретически могу, но… Ты ведь тогда не вернешься.

Ей показалось или в его голосе мелькнуло облегчение? Она обернулась, посмотрела пристально.

– Именно. Не говори, что ты этому не рад.

– Я должен тебе сказать, – Данияр отвел взгляд.

Катя, ничего не говоря, смотрела на него, ожидая продолжения.

– У меня приказ Велеса оставить тебя здесь. Поэтому я уничтожил точки перехода.

Он замолчал, боясь поднять на нее глаза.

– Не переживай. Я догадалась… – прошептала она и усмехнулась. – Как раз когда увидела, что в отцовской карте осталась всего одна путевая точка – определенно для Ярославы, чтобы вернуть ее домой. Я прекрасно помнила, что их было гораздо больше.

– Прости, что не сказал сразу, как узнал… Не придумал, какими словами объяснить.

Катя молчала, пытаясь понять, что происходит у нее в душе. Но распознавала лишь горечь.

– Я помню наш разговор там, у Огненной реки, – призналась она. – Я не хочу возвращаться в Раград… Поэтому считай, что ты выполнил приказ отца. Отдай ему дневники.

Она отвернулась к окну.

Данияр видел ее прямую спину, напряженные плечи, в отражении – плотно сомкнутые губы и упрямый взгляд, устремленный в никуда, сквозь темноту ночного окна.

Он подошел и встал за ее спиной. Поймав в отражении ее взгляд, проговорил уверенно:

– Так нельзя. Это неправильно. Ты отнесешь дневники и сама скажешь Велесу, что остаешься…

– Зачем?

– Вы должны взглянуть друг другу в глаза. И у него должно быть право объясниться.

– Он что-то не торопился с объяснениями, пока я там была. Зачем они вообще меня выдернули отсюда?

– О тебе узнало вече. Тебя требовали предъявить.

Катя вспомнила обрывок разговора в тот вечер, когда все началось, – в таком же ночном окне появилась кошка, а мама исчезла. Тогда она говорила о том, что «они узнали» и «так рано».

– А что они сейчас скажут этому вече? – она смотрела исподлобья.

– После обвинения Флавия в проникновении во дворец и похищении документов в сговоре с Темновитом вече будет заинтересовано не отдавать тебя ему и пойдет на уступки.

Катя саркастично хмыкнула:

– Как вовремя…

Данияр понимал: расстроилась и теперь рубит сплеча. Покачал головой.

– Обида – плохой советчик, Катерина, – напомнил он. – Я согласен с тем, что тебе лучше остаться здесь. Не для того, чтобы уйти от Велеса, а чтобы остыть и все взвесить. Но только после того, как ты встретишься с отцом. – Поводырь протянул руку: – И вот что. Верни мне карту.

Катя достала карту, подняла с пола сумку с дневниками отца. С сомнением оглянулась, будто прощаясь с кухней и домом. Пока единственным для нее.

Взглянула на Данияра.

– Я не уверена, что ты прав. Но я готова следовать за тобой.

Поводырь постучал по столу:

– Эй, Берендей, хорош отсиживаться. Ты за главного.

В ответ острие иглы согласно блеснуло и погасло.

Данияр подошел к Кате ближе. Взяв карту из рук девушки, уколол свой палец и приложил его к темной точке, той самой, с которой началось их путешествие. Рукой коснулся Катиного локтя. Мир снова сомкнулся вокруг них, сжимаясь до размера игольного ушка.

– Ничего не бойся, – прошептал Данияр у виска. – Я буду с тобой.

* * *

Тот же кабинет. Светлая мебель. Алые с золотом портьеры и «живой» ковер.

С их появлением отец с матерью встрепенулись – они сидели, склонившись над столом и разбирая бумаги. Катя успела заметить, как отец нанес несколько флажков на карту. Он сильно осунулся. Глаза будто потеряли яркость и потускнели. При появлении дочери он поджал губы, нахмурился. Взглянул на Данияра строго.

– Мы нашли твои дневники, – Катя пересекла кабинет и положила сумку на стол, поверх разложенных бумаг. – И знаем имя вора. Дневники он украл с помощью Флавия, я могу свидетельствовать об этом перед вече. Вор затеял это только ради того, чтобы добраться до меня… и Гореславы. Которую вы спрятали во мне.

Последняя фраза далась ей особенно тяжело. Слова словно встали стеной между ней и родителями.

– Ты знаешь, – выдохнул Велес.

Катя кивнула:

– Темновит рассказал мне об этом. Он освободил Гореславу, вернее ее душу и ее силу, из меня, хотя и не смог их заполучить. Она ушла. А Темновит остался ни с чем.

Родители переглянулись.

Катя поняла: им нужны подробности. Вздохнув, пояснила:

– Ее укрыл темный морок. И она обещала вернуться.

– Катя… – мама подошла к ней, посмотрела с мольбой: – У нас не было иного способа, чтобы спасти ее, она умерла, а ее сила осталась.

Катя устало кивнула:

– Да, наверное, так и есть, – ее взгляд говорил, что она не верит ни одному их слову.

И еще – что ее это больше не трогает. Она посмотрела на отца.

– Это правда? Что ты обещал меня Флавию в жены?

Велес задумчиво кивнул:

– Правда, дочь. Мы были дружны. Я хотел для тебя лучшего. Надеялся, что ты станешь символом примирения двух соперников, Руси и Византии. Но, став советником и консулом, Флавий, наоборот, умудрился окончательно испортить отношения с Русским царством.

Она решительно отступила от родителей.

– Я сюда вернулась только затем, чтобы отдать дневники и сообщить, что не намерена оставаться в Раграде… И вообще здесь, в этом мире.

Мирослава растерялась. Оглянулась на мужа, поймала его пасмурный взгляд и нахмурилась:

– Но как же, Катя. Это невозможно. Ты ведь знаешь, что в том мире девушка твоего возраста не может быть одна, без присмотра кого-то из взрослых. А я…

– Я не подросток, я богиня Доля.

– Да, но…

– Там есть человек, который обо мне позаботится. Сделайте так, чтобы у него была такая возможность.

– Кто же это?

– Тот, кто все это время беспокоился обо мне, хотя я для него никто. Кто выходил Ярославу. Он знает о нашем мире больше, чем положено.

Мирослава сжалась:

– Я боюсь оставлять тебя одну…

– Я останусь с ней, – Данияр встал за спиной Кати. – Я дал обещание охранять ее и не намерен отступаться от своего слова.

– Что ж, – Мирослава вздохнула. – Кажется, ты не оставила нам выбора. Ты помнишь, как вернуться? Шкатулка, сумрачный переход, дверь с грифоном…

Катя кивнула.

– Хорошо, да будет так.

Мирослава горестно всплеснула руками, наблюдая, как дочь тает на ее глазах. Медленно. Словно утренний туман.

– Правильно ли мы поступили? – прошептала она.

– Время покажет, – отозвался Велес. – У нас не по годам мудрая дочь.

* * *

Катя устало опустилась на стул возле холодильника. В груди было пусто. Все, за что она держалась, – мама, воспоминания об отце, сны, в которых он мчался к ней и кружил ее, подхватив на руки, – все это осыпалось пеплом.

Из коридора выглянула Ярослава, за ней – Берендей. Оба, переглянувшись, вошли в кухню. Молча замерли у двери.

Данияр подошел к Кате, присел на корточки и заглянул в глаза:

– Что думаешь делать дальше?

Она посмотрела на него:

– Искать способ избавиться от клейма заложенной невесты. Как думаешь, это возможно?

– Когда за дело берется сама удача, даже боги смолкают, – Данияр усмехнулся, нежно взял ее руки в свои. – Позволишь ли ты мне остаться с тобой?

Катя посмотрела на него, на глазах выступили слезы. Девушка громко шмыгнула носом:

– Ты отцу сказал, что останешься со мной… Зачем меня спрашиваешь?

– Сказал. Но я могу оставаться с тобой незримо, приглядывать издалека, а могу… вот как сейчас. – Его пальцы гладили кожу на девичьем запястье. – Если только ты захочешь.

Катя помолчала.

– А ты… Ты знаешь хоть какой-то способ, чтобы разрушить клятву, данную отцом? И освободить меня? – Она с тревогой заглянула в его светлые глаза.

– Есть одна задумка. Не знаю, правда, хватит ли тебе смелости ее реализовать.

Катя с готовностью закивала, вытерла под носом тыльной стороной ладони:

– Я готова… Честно!

Примечания

1

Чтобы определить расстояние до грозы в километрах, после вспышки молнии нужно посчитать количество секунд до тех пор, пока не ударит гром, и разделить полученное число на три. Катя насчитала 12 секунд. Разделив их на три, она узнала, что непогода бушует в 4 километрах от нее.

2

Рифейские (Рипейские) горы – мифологическая горная гряда, о которой упоминается в греческих мифах как о родине северного ветра Борея. Соответствие нынешним Уральским горам в действительности предположительное – точное местонахождение гряды пока не удалось установить, но ряд данных говорит о том, что это Уральские горы.

3

М. И. Цветаева. Генералам двенадцатого года.

4

Бхарат – официальное название Индии на хинди, закрепленное в конституции страны.

5

Имеется в виду нота протеста – официальное дипломатическое обращение правительства одного государства к правительству другого.

6

Аненербе – организация, созданная в 1935 году для изучения традиций, истории и наследия нордической расы. Была ориентирована на поиск оккультных основ и создания идеологической базы нацистской Германии. Просуществовала до конца Второй мировой войны.

7

Аббатство Клюни было основано в 910 году Вильгельмом Благочестивым, герцогом Аквитании. Он посвятил земли Клюни апостолам Петру и Павлу. К концу XI века аббатство было одной из важнейших столиц христианской Европы. Оно стояло во главе сети, насчитывающей около 1400 зависимых территорий и около 10 000 монахов по всей Европе. Монастырь Клюни считался самым большим, самым престижным и наиболее обеспеченным монастырским учреждением в Европе. Пик его влияния пришелся на период со второй половины X века до начала XII века. Примечательно, что первые женщины-члены были приняты в Орден в XI веке.

8

Маршрут следования Анны достоверно неизвестен, вероятно, он лежал по торговым путям в сторону Парижа, один из которых проходил через Прагу. Само название селения Дряговичи – вымысел автора с отсылкой на восточнославянский племенной союз дреговичей, обитавший в IX–XII веках в районе Гомельской, Брестской, Гродненской и Минской областей современной Белоруссии. – Прим. авт.

9

Книга видного историка, исследователя религиозных культов Иосифа Григулевича (Григулявичуса), посвящена зарождению, развитию и упадку самой страшной в истории человечества организации – святейшей инквизиции, много веков боровшейся с еретиками за ортодоксальное христианское учение, которое исповедовала католическая церковь. Книга опирается на правовой и процессуальный анализ развития института инквизиции в Европе.

10

Аутодафе – церемония публичного оглашения приговора трибунала инквизиции католической церкви, включавшая торжественные процессию, молебен и оглашение приговора в присутствии королевского двора или местных властей. Инквизиция не приговаривала к смерти, поскольку как церковному институту ей было запрещено проливать кровь; она передавала упорствующих еретиков, не пожелавших раскаяться и отречься от своих заблуждений, в руки светских властей, которые выносили приговор в соответствии с существовавшими тогда светскими законами против еретиков (включавшими в себя в том числе и сожжение на костре) и приводили его в исполнение. Церемония оглашения приговора специальных церковных судов против еретиков появилась в ХШ веке вместе с возникновением инквизиции, однако ряд исследователей считает, что сожжение и праздничные церемонии, с ними связанные, были известны и ранее. – Прим. ред.

11

Осужденный «отпускался на волю» в том смысле, что церковь отказывалась впредь заботиться о его вечном спасении, она отрекалась от него. Нераскаявшиеся передавались в руки светской власти. Фактом передачи инквизиция провозглашала, что душу грешника спасти невозможно, остается покарать его тело, что во всех случаях входило в компетенцию светской власти. Такие приговоры обычно оканчивались пожеланием избегать кровопролития. На этом церемония аутодафе завершалась. Затем приговоренных к казни принимал гражданский чиновник, который приказывал связать их и заключить в темницу. Несколько часов спустя (иногда на следующий день) их вели на место казни. Те, кто перед смертью все-таки просил о таинствах покаяния и причащения, сжигались предварительно умерщвленными, прочих же сжигали заживо, сожжению по приговору также подлежали изображения скрывшихся (т. н. казнь в изображении) и останки уже умерших еретиков. – Прим. ред.

12

Regina (лат.) – королева (Прим. ред.).

13

Правильный пятиугольник, на каждой стороне которого построены равнобедренные треугольники, равные по высоте.

14

Королева Анна (лат.) – так подписывалась Анна Ярославна после коронации.

15

Вервольф – в европейской культуре времен Средневековья и Нового времени человек, способный превращаться в волка.

16

Pater noster, qui es in caelis – первая строка молитвы «Отче наш» на латыни, переводится как «Отче наш, Иже еси на небесех…».

17

Credo in unum Deum – первая фраза Символа веры, переводится как «Верую во единого Бога».

18

Федор Изенбек родился в Санкт-Петербурге, по отцу он немец. Созвучие его немецкой фамилии с тюркским титулом бек, его поездки в Среднюю Азию и доминирующая восточная тема в его творчестве стали причиной создания «восточной» легенды вокруг его происхождения. Художник всегда с удовольствием поддерживал эти разговоры и в поддержку идеи о своих восточных корнях подписывался «Али Изим-бек». – Прим. ред.

19

Аксакал (букв, «белобородый»: от тюрк, ак – «белый» и сакал – «борода») – глава рода, старейшина, почтенный пожилой мужчина у тюркских народов в Средней Азии и на Кавказе.

20

Психопомп – мифическое существо, дух, ангел или божество во многих верованиях и религиях, проводник душ умерших в иной мир. Роль проводника – не свершение суда над умершим, а предоставление безопасного прохода. Они часто изображались на погребальных принадлежностях и в разные времена в разных культурах связывались с различными предвестниками смерти: лошадьми, воронами, собаками, змеями, совами, мотыльками и прочее. Самым известным психопомпом считается греческий Харон. Известны мифологические сюжеты, в которых психопомпами выступали Гермес, славянские Велес и Морана, древнеегипетский бог Анубис.

21

Подробнее об Огненном змее и его отличии от Змея Горыныча можно почитать у Владимира Проппа в книге «Исторические корни волшебной сказки» в главах о переправе и об Огненной реке.

22

Шинка – ободок кольца.

23

Сморода – Огненная река, река Смородина – мифическая река в восточнославянских легендах, отделяющая мир живых от мира мертвых.

Content

Евгения Кретова
Вершители. Книга 3. Тень Чернобога

Предисловие

Пролог

Глава 1 Раград

Глава 2 Пропажа

Глава 3 Государь

Глава 4 Тот самый день

Глава 5 Царевна

Глава 6 Поводырь

Глава 7 Дома

Глава 8 Алатырь

Глава 9 Интернет знает все

Глава 10 Дряговичи

Глава 11 Тревожные вести

Глава 12 Владыка

Глава 13 Княжна Анна

Глава 14 Anna Regina

Глава 15 Побег

Глава 16 Владея рассветами

Глава 17 Дощьки

Глава 18 Огненный змей

Глава 19 Узнать нельзя понять

Глава 20 Метаморфозы

Глава 21 Недоля

Глава 22 Огненная река

Глава 23 «Я не вернусь!»

Примечания