Евгения Кретова

Вершители

Меч Тамерлана

Книга 4

Любые совпадения – часть художественного замысла автора.

Моя самая сердечная благодарность Джамиле Абдуллаевне Магомедовой из селения Чикрей Буйнакского района Дагестана и ее семье, ставшими моими консультантами в мире обычаев и традиций Дагестана. Когда несколько лет назад я познакомилась с Джамилей, я поняла, что рассказ о загадках Кавказа и неизвестных страницах его истории обязательно будет написан.

* * *

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «КомпасГид».

© Кретова Е. В., текст, 2023

© ООО «Издательский дом „КомпасГид“», 2023

Пролог

Недоля

Милана терпеть не могла деревню и приезжала к бабушке, только если отец с матерью начинали сильно досаждать. Как вчера, например.

– Ты совсем не уделяешь внимания бабушке, – говорил отец.

– Она очень скучает, – вторила ему мать.

– У тебя ведь каникулы! – заводился отец.

И Милана сдалась: собрала в рюкзак зарядки для сотового и планшета, сунула в карманы конфеты и пакетик жевательного мармелада. Выехали вечером, как только отец вернулся с работы. Простояли в пробках на выезде из города, в деревню приехали затемно.

Шумно припарковались во дворе, шумно разобрали сумки с продуктами, шумно поужинали. Бабушка им очень обрадовалась, засуетилась на кухне, собирая на стол.

Улучив минутку, Милана схватила сотовый и выскользнула во двор. Присела на нижнюю ступеньку крыльца, активировала экран – связи здесь почти не было, в верхнем правом углу экрана едва горел самый маленький прямоугольник выдачи.

– Черт знает что такое, – пробормотала Милана и направилась к забору, надеясь, что там будет ловить чуть лучше.

Она гипнотизировала взглядом экран в ожидании, пока колесико загрузки сменится значком активности сети, нетерпеливо барабаня носком кроссовки по заборной перекладине и мысленно считая до десяти.

Деревня уже погрузилась в сон. На соседней улице лаяла собака, вдалеке противно мяукнул кот и резко смолк, будто его выключили. От реки тянуло сыростью и долгожданной прохладой. Милана посмотрела на небо: луна стояла высоко над крышами, освещала их ярко, щедро поливая серебром.

Внезапно все затихло и на дороге показался темный силуэт.

Милана безразлично пригляделась: девочка, пожалуй, ее ровесница, может, чуть старше. Худая и невзрачная. Одета странно: в какой-то темный балахон из тонкой ткани. Она шла, неуверенно ступая по пыльной дороге, будто потерялась и толком не знала, куда направляется. Потом, подойдя ближе к ограде их участка, положила бледную до прозрачности и худую кисть на забор. Оперлась на треугольные набалдашники, слепо оглядываясь по сторонам, будто не видя перед собой ничего.

«Может, ей плохо?» – предположила Милана, продолжая наблюдать за странной незнакомкой.

Рядом отчаянно и зло залаяла собака.

Незнакомка вжала голову в плечи и оглянулась на громкий, с подвыванием, звук.

Милана пожала плечами: ей какое дело. Мало ли кто ходит поздним вечером по деревенским улицам? Повернулась, намереваясь вернуться в дом, – сети все равно не было.

– Сейчас лето? – раздался тихий, пронизывающий до костей шепот с той стороны забора.

Милана вздрогнула от неожиданности и едва не выронила сотовый. Чертыхнулась – эта девочка прильнула к забору, обхватила худыми пальцами перекладину и смотрела не мигая прямо на нее. Милану будто ледяной водой окатило: взгляд у девочки казался безумным, глаза выглядели неестественно огромными на узком фарфоровом личике. В довершение всего еще и губы, испачканные чем-то черным, то ли смолой, то ли углем, кривились странно, растягиваясь в натужной улыбке.

Милана сглотнула:

– Д-да, лето.

– А как тебя зовут? Давай дружить?

М-милана, – она поняла, что заикается. Одернула себя – зачем вообще ответила этой ненормальной, – инстинктивно шагнула назад, к дому.

Незнакомка между тем с любопытством оглядела двор, отцовскую машину и, округлив глаза, уставилась на сотовый в руках Миланы.

– Что это? Можно посмотреть? – она протянула руку через забор, и Милана была готова поклясться, что из-под пальцев незнакомки что-то посыпалось. Что-то непроглядно темное и очень страшное.

Милана до такой степени перепугалась, что побежала к дому не оглядываясь.

Уже на крыльце столкнулась с бабушкой – та как раз открывала дверь и едва не ударила ею внучку по лбу.

– Что ты, Миланушка, на тебе лица нет?

Да я… – Милана затравленно обернулась, но у забора никого не было, только какая-то собака злобно рычала, обнюхивая землю. Девочка вытянула шею, вглядываясь в темноту. – Да тут…

– Брысь, брысь! – крикнула с крыльца бабушка. Собаку испугалась? Так она за забором, к нам во двор и не переберется. Чего ее бояться?

Милана отмахнулась:

– Да нет, не в этом дело… Девочка мимо проходила. Странная такая, будто немного ненормальная… Может, приехала к кому?

Бабушка нахмурилась, проговорила озадаченно:

– Да к кому она могла приехать? Ночь на дворе уже… Вот что, Милан, иди в дом.

Милана взялась за ручку, приоткрыла дверь. Оказавшись внутри прямоугольника электрического света, она почувствовала себя увереннее:

– Вдоль дороги шла, оглядывалась, будто потерялась. Потом я отвлеклась на телефон, а она к забору подошла и спрашивает, лето ли сейчас… Я и подумала, что ненормальная… Глупый вопрос, правда?

Бабушка удивленно кивнула, спустилась с крыльца, пересекла двор и вышла за калитку. Подол длинной юбки коснулся травы, сбив с листьев то ли пыль, то ли пыльцу. Запахнув на груди шаль, вгляделась в темноту, рассеянно прислушиваясь к голосу внучки.

– Взгляд не фокусируется и губы черные… – объясняла девочка.

– Черные?

– Ну да, будто сажей измазанные! Говорю ж, странная какая-то.

Бабушка пожала плечами, вошла во двор и закрыла калитку на щеколду. Уже входя в дом, она заметила, что юбка испачкана чем-то черным, жирным. Наклонилась, чтобы стряхнуть, – диковинная пыль черным облаком поднялась вверх, испачкав руки женщины. Милана, увидев это, округлила глаза.

– Когда она попросила мой мобильник, у нее из-под пальцев что-то черное посыпалось, – пробормотала она, вспоминая странную незнакомку. – Как раз на траву, где ты сейчас стояла… Бабуль, что это такое?

Та лишь вздохнула:

– Да кто ж его знает. Может, сажа какая. Или уголь.

Она осторожно, чтобы не испачкать все вокруг, прошла в кухню. Милана слышала, как забренчала вода в рукомойнике.

Из комнаты выглянула мама:

– Вы чего?

Милана отмахнулась:

– Да ничего. Бабушка руки моет.

На сердце было неспокойно. Бабушка долго терла руки, вздыхала с недоумением: сажа не оттиралась. Выйдя с кухни, она сменила юбку, испачканную бросила в корзину с бельем. Милана с тревогой наблюдала за ней, но молчала.

– Запомни, Миланушка, как солнце сядет, никогда не отходи от дома, не отвечай незнакомцам. Мало ли какое лихо за околицей ходит, человеческое тепло ищет…

– Бабуль, да глупости это всё, суеверия, – пробормотала Милана и неуверенно посмотрела в окно.

– Суеверия… Может, и суеверия. Только не просто так калитку на засов закрывают.

Не сговариваясь, они с Миланой заперли входную дверь на замок и плотно задернули занавески.

Глава 1

Где она?

В вязкой тишине особенно гулко стучит собственное сердце. Оно бухает, будто ты оказался внутри шаманского барабана, стучит, сотрясая внутренности. Мысли застилало тревогой. Липкой карамелью она путала разум, чтобы довести до одной-единственной точки. Яркой, словно разряд молнии. И безжалостной. Но Велес старательно прогонял волнение, пытаясь смириться с сотрясанием грудной клетки и выворачивающим внутренности чувством тягостного ожидания. Всё ради мгновения, в котором ему покажется она.

Его дочь. Короткое, но ослепительно яркое и болезненное видение: на дне глубокой ямы или расщелины – не разобрать – гладкие черные валуны, над которыми неясным маревом клубится морок. Узкие языки его, извиваясь, хватают пустоту, тянутся вверх. Катя медленно падает на них спиной. Так медленно, что между ударами сердца он успевает увидеть, как распахиваются ее глаза, как их заполняет сперва недоумение, а следом ужас. Еще один удар – ресницы дочери дрогнули, а с губ сорвалось беззвучное «папа». Этот момент ранил больше всего. Отвлекал и не позволял увидеть главное – когда и где это происходит.

Вот и сейчас он опять отвлекся на неумолимое падение дочери и беззвучное «папа». Сердце зашлось, когда голодный язык черного морока сомкнулся на худых лодыжках дочери, утягивая вниз, а эхо подхватило его беспомощный крик: «Катя!»

«Эхо, – отметил, выбираясь из забытья. – В этом месте есть камни, есть эхо».

Стряхнув оцепенение, Велес пытался оценить его характер и звучание. Не гулкое, какое бывает в пустых замкнутых помещениях, не раскатистое, какое можно услышать в горах. Протяжное, вытянувшееся тоскливой нитью и потерявшееся за горизонтом.

«Такое бывает над водой», – предположил.

Место действительно походило на высокий морской берег.

«Но откуда там столько черного морока?»

Сбрасывая с плеч остатки задумчивости, посмотрел в окно: его фаэтон свернул в проулок и остановился у здания русского посольства. На крыльце мелькнула красная ливрея дворецкого, а в следующую секунду дверца кареты распахнулась.

– Ваше величество, – учтиво поклонился дворецкий.

Велес ступил на мостовую, вздохнул. Сегодняшний день – не для официальных визитов и душной церемониальной атмосферы; сегодня надо мчаться над волнами, ловить золотые брызги и мечтать о чуде.

– Брат мой! Как скоро ты добрался! – Велеса повело от сладости голоса появившегося на крыльце ослепительного красавца. Золотые кудри, завитые волосок к волоску, аккуратная бородка-эспаньолка, на губах застыла подчеркнуто-благостная улыбка, а в глазах плескался настороженный интерес. – Здоров ли?

Велес кивнул, пробормотал уклончиво:

– Да, добрался.

Взбежав на крыльцо, он тут же попал в раскрытые объятия младшего брата, проворчал:

– Ты так хорош, будто решил сдать пост бога войны и заменить леля на ниве наслаждений и плотских утех. – Велес не преминул подколоть брата, но тут же пожалел о сказанном: сегодня день поиска союзников, а не воскрешения старых обид, поэтому тут же примирительно похлопал брата по плечу, сводя свои слова к безобидной шутке. – Не сердись, Яромир, – добавил тихо он, намеренно обращаясь к брату домашним именем.

– Ты делаешь комплименты с медвежьей учтивостью, – тот усмехнулся, довольный получившимся каламбуром. – Так и не научился…

Велес мрачно отозвался:

– Это я просто привыкнуть не могу, что ты слишком хорош для бога войны Перуна.

Яромир снова усмехнулся и сделал приглашающий жест:

– Я думал, возглавить русское посольство ты направил меня именно поэтому, ладно, пойдем уже.

Они поднялись по лестнице, вошли внутрь здания посольства Русского царства в Византии.

– Встречу перенесли, – сообщил Яромир. – Флавий ждет нас к трем часам.

Велес остановился посреди холла:

– Так рано? Почему изменилось время?

Яромир пожал плечами:

– С величайшим почтением и нижайшей просьбой…

– То есть если бы я задержался в Семиозерье, то встреча прошла бы без меня? – Велес пристально взглянул на брата.

Тот прищурился, ничего не ответил, но взгляд не отвел.

После смерти Велидаря четыре года назад представители посольской службы Русского царства в Византии сменялись один за другим: то отравление, то душевное расстройство, то болезнь близкого родственника, препятствовавшая несению службы, – никто не задерживался здесь больше чем на полгода. Пока это место не занял самый неподходящий для дипломатической работы человек – Яромир Святовидович, а вернее, бог войны и повелитель молний и огненных стихий Перун. Выставив охрану в посольском замке, он перестал являться на аудиенции к императору, немало растревожив тем самым придворную знать: все решили, что Русское царство готовится к объявлению войны.

А Перун выжидал.

Доведя византийский двор до истерики своим молчанием, он явился на прием и в нарушение протокола вручил Флавию верительную грамоту всем видом демонстрируя, что не рожден для дипломатии. Он ослепительно улыбался и поигрывал бицепсами, подмигивал придворным дамам и поглаживал идеально подстриженную эспаньолку, свысока рассматривая византийскую знать.

Как потом донесли Велесу, император позеленел от злости, но грамоту принял.

Велес не поверил в сговорчивость Флавия, но версию младшего брата не оспаривал – его безмятежная веселость на какое-то время отвлекла византийцев от Перуновых щитов, найденных в том самом караване, и спрятанного от них же Залога власти.

– Что думаешь, будет сегодня сказано? – Велес посмотрел на брата, не в силах скрыть тревоги.

Тот улыбнулся и тут же помрачнел.

– Я толмача[1] разговорил, – Перун почесал кончик носа и отвел взгляд. – Говорит, Флавий будет беседу с тобой наедине вести. Для чего, собственно, и задуман этот неофициальный ужин.

– И для этого перенес встречу, чтобы я на нее не попал?

Перун выразительно изогнул бровь:

– Это очевидно. Опоздав на встречу, ты бы запросил повторную…

– Думаешь, предложит условия мира?

Брат покосился на него, криво усмехнулся:

– Ты знаешь, я лопатками чувствую будущую войну… Ее не миновать. Понял ли?

Велес медленно кивнул:

– Понял. Выходит, ждем ультиматума.

* * *

За четыре года с момента возвращения Катерины в мир людей, Велес привык жить словно на пороховой бочке. Вече, прознав о жизни царевны в Красноярске, требовало объяснений и не уставало слать запросы на участие Кати в официальных мероприятиях как наследницы Русского царства. Он отнекивался, тянул с ответом, изо всех сил выполняя уговор с дочерью. В конце концов, она в безопасности, и это главное. Чем дальше она от этого мира, тем слабее с ним связь. И тем сложнее ее найти шпионам Флавия. А уж заметать следы и наводить морок они с Мирославой научились за эти годы отменно: любой кто бы ни смотрел на Катю в упор, за руку бы ни держал, а не увидел бы, что она – это она.

Хотя Мирослава все чаще заговаривала о том, что так они постепенно теряют свою дочь.

Белеса сильно настораживало, что после того, как ее тело покинула душа Гореславы, Флавий будто бы потерял интерес к своей несостоявшейся невесте. На пирах поговаривал даже, что готов вернуть русскому царю заветное слово и освободить от обета.

Слова, слова… Велес не верил ни единому обещанию императора: усилить род такой магией, которой обладала Катя, – слишком большой соблазн.

Но случившуюся передышку он использовал с умом. Укреплял границы, договаривался с соседями, находил новых союзников, ссорил их с Византией. И готовился к войне: запасы лунанита на небольших приисках, принадлежавших Византии, продолжали истощаться, а следом за ними и власть теряла свои позиции. Стоимость сырья на бирже за последние два месяца возросла втрое. Поэтому поводом для столкновения могло стать что угодно.

«Быть войне», – с тоской и обреченностью думал Велес, поднимаясь по широкому крыльцу домашней резиденции императора. Высокие мраморные колонны, обрамлявшие вход, небесно-голубое кружево росписей, золото и хрусталь. Здесь, на этой самой анфиладе, стало плохо Велидарю. Но даже тогда он думал об отечестве, прислав царю предупреждение на луноскоп. «Темновит». Что оно означало? Что узнал Велидарь тогда, что увидел? Обстоятельства смерти посла так и остались нераскрытыми.

Одно было ясным: в том деле уже тогда был замешан Темновит.

Велес поднялся на верхнюю ступень; личная гвардия императора и слуги почтительно склонились в поклоне.

Их с братом проводили в покои Флавия, где уже собрался ближний круг императорских друзей. На появление Белеса Флавий отреагировал нарочито бурно, подскочил с бархатного ложа, бросился навстречу.

– Дорогой друг, – раскрыл он объятия, – какая честь для меня лицезреть тебя и твоего дорогого брата в моем скромном жилище…

Велес озадаченно замешкался. Обниматься с Флавием, будто с давним приятелем? Или ограничиться рукопожатием?

Яромир шумно шмыгнул носом за спиной, хмыкнул, пробормотав едва слышно:

– У меня сейчас несварение будет…

Велес сделал шаг навстречу императору, позволил себя обнять:

– Невероятно рад приглашению. Узнав о встрече, бросил все дела, примчался к тебе, – он сделал вид, что не услышал тихого покашливания младшего брата. – Как ты, Флавий, здоров ли?

Император все еще широко улыбался, но если внимательно присмотреться, то взгляд его при этом оставался ледяным.

– О здоровье моем печешься? – проговорил, растягивая слова. – Что ж, здоров… Твоими молитвами.

Он жестом пригласил их присесть.

– Ежечасными, – не преминул дополнить Велес с серьезнейшим видом, удобно устраиваясь в глубоком кресле.

Перун коротко взглянул на предложенное ему кресло, расположенное у стены, подошел к креслу Белеса, изящно облокотился на спинку и оглядел зал.

В этом небольшом круглом помещении в сердце дворцового комплекса бывать еще не приходилось. По периметру располагались полукруглые диваны и кресла, частью занятые придворными, частью свободные. Яромир узнал среди присутствующих первого государственного советника, казначея с супругой, главу Форума и нескольких послов: Гишпáнии, островной Англии и Фландрии. «Действительно, узкий круг: восемь лисиц на одного медведя», – он усмехнулся и посмотрел на широкую террасу с видом на залив и белоснежные ротонды в окружении стройных как атланты кипарисов.

Флавий удобно развалился в соседнем с Белесом кресле, лениво потягивая нектар из узкого бокала, который постоянно наполнял рядом стоящий слуга.

– В такую жару совершенно не хочется думать о делах, мой дорогой, – притворно вздохнул император.

Велес вздрогнул – его собеседник словно подслушал их недавний разговор с Яромиром. Он пристально посмотрел на Флавия. Отломив веточку винограда, тот по одной подхватывал губами ягоды, отрывал и неторопливо раздавливал зубами, щурясь от наслаждения и неги.

«Показалось», – отмахнулся Велес, но ощущение, что хозяин виллы знает больше, чем ему следовало, теперь не отпускало его.

Обратив внимание, что Велес не притронулся к еде и напиткам, Флавий снисходительно отметил:

– Думаешь, я хочу тебя отравить?.. Брось, я бы давно придумал, как это сделать, если бы хотел…

– И как же?

Император воодушевился:

– Предлагаешь пофантазировать? Изволь! Я бы пропитал какую-то из ценных тебе вещей ядом. – Он с сомнением покачал головой: – Хотя нет, это же бесполезно, ты ведь бессмертен, как все боги… Но, с другой стороны, вы ведь рождаетесь, значит, должны как-то и умирать. Наверняка есть какие-то способы, – он театрально рассмеялся. – Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Смешно, да… Яд на меня в самом деле не подействует, не трудись. Но поболеть могу, если тебе от этого легче, – русский царь невозмутимо закинул ногу на ногу и разглядывал носок сапога, наблюдая, как в начищенной до блеска поверхности отражается физиономия младшего брата.

Флавий усмехнулся, будто услышал отличную шутку.

– Легче, скажешь тоже… – пробормотал. И, внезапно вскинув голову, полоснул взглядом: – Ты только что признал, что уязвим.

Велес насторожился, в груди терпким ядом стало разрастаться тяжелое предчувствие.

Флавий вздохнул, запрокинул голову и положил на спинку кресла, прикрыл глаза. Пробормотал рассеянно:

– Мы всегда уязвимы, боги ли мы, цари или владыки. Наши слабости заставляют нас чувствовать себя уязвимыми… – он распахнул глаза, резко выпрямился. – Знаешь, я поэтому и не хочу жениться! Вдруг я полюблю свою суженую, стану мягок сердцем и нежен душой, а? Возможно ли такое? – император теперь пристально смотрел на русского царя. – Скажи, твоя дочь и правда так хороша, как о ней говорят?

– Кто говорит? Не уверен, что ее кто-то видел, – Велес повернулся к Флавию, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Но мне нравится твоя мысль об отказе от брака, я бы поддержал ее.

Император скептически хмыкнул:

– Да, как же, так я и поверил… Ты связал меня узами не просто так, я ведь понимаю: ты подсунул мне свою доченьку, чтобы я не заключил союз с кем-то еще… Вон хоть с английской принцессой: и мила, и скромна, и родня посговорчивей, – он окинул Белеса недружелюбным взглядом.

– Надо же, не думал, что ты видишь ситуацию под таким углом… – задумчиво произнес русский царь. – Но если так, то давай освободим друг друга от клятвы.

Затаив дыхание, он ждал ответа. Флавий долго смотрел на него, будто решаясь на важный шаг. Сердце Белеса замерло в ожидании, даже билось настороженно и тихо. Выждав драматическую паузу, император громко расхохотался.

– О, видел бы ты себя! – заливался он, и следом за ним засмеялись присутствующие придворные. – Ты, кажется, даже дышать перестал… Надо же, как ты хочешь от меня избавиться. – Он вмиг посерьезнел: – Чем же я тебе так не угодил, друг? Раньше-то ты, помнится, не был против.

Велес уклончиво отозвался:

– Раньше не был, это верно. Мы меняемся, времена меняются…

Флавий не дослушал:

– Да ну, брось… Я знал, какой магией будет одарена твоя дочь… – он глотнул нектара. Встал, поманил за собой Белеса, велев всем остальным остаться на местах. Вышел на террасу. Ожидая, пока царь выйдет из зала и встанет рядом с ним, он вдыхал пряный запах, доносившийся с залива. Ноздри жадно втягивали воздух, грудь поднималась высоко. – Я не буду требовать выдачи Катерины как Залога власти.

Велес молчал – ждал продолжения. Флавий, не обращая на него внимания, проговорил:

– В конце концов, я соблюдаю закон и не практикую многоженство… Мне достаточно одной из твоих дочерей.

Велес остолбенел.

– Что?

Флавий смотрел на него хоть и снизу вверх, но свысока, надменно улыбаясь:

– Я хотел обладать Долей, скрасить с ней свое одиночество, но ты спрятал ее от меня… Что ж, значит, не судьба, – он трагически поджал губы. И тут же добавил с показным воодушевлением, притянув Белеса за локоть, будто опасался, что тот прослушает самое важное: – Тогда я стану хозяином всех несчастий на земле.

– Ты бредишь, – Велес постарался отстраниться, сердце в его груди бешено заколотилось.

Флавий фыркнул, но промолчал. И это молчание насторожило Белеса еще больше. В памяти снова всплыло отправленное послом Велидарем перед смертью короткое сообщение «Темновит». Ему так ничего и не удалось тогда доказать, смерть посла списали на несчастный случай. Сомнения, словно червоточина, кололи в груди.

– Ты сказал, что хочешь избавиться от обета. Раз так, проведем обряд, вернешь мое слово, и дело с концом, – проговорил Велес.

Император приблизил к Велесу лицо, прошептал, многозначительно округлив глаза:

– Глупец, неужели ты в это поверил? Ящик Пандоры открыт[2], мой дорогой друг, твое слово все еще в моих руках! И я сделал свой выбор.

* * *

«Ящик Пандоры открыт».

«Я не буду требовать выдачи Катерины».

«Я стану хозяином всех несчастий на земле».

«Мне достаточно одной из твоих дочерей».

Велес возвращался в посольство и раз за разом повторял слова византийского императора – не мог решить, шутил ли тот, угрожал ли или говорил правду. «Это совсем не похоже на шутку или розыгрыш, Флавий – слишком опытный манипулятор, чтобы играть в такое», – рассуждал он про себя, чувствуя, как тревога из-за последней из фраз – про ящик Пандоры – развеивает надежду на то, что Флавий намерен отказаться от своих планов на руку Катерины.

«Он мог отказаться от планов на Долю только в том случае, если смог заполучить что-то или кого-то более существенного и полезного в достижении своих целей, – размышлял царь. – Душа Недоли вполне подходит для этой роли».

Но мог ли император найти ее, если даже сам Велес оказался не в силах? Флавий не маг, всего лишь смертный, наделенный богами властью и возведенный на трон.

Да, четыре года назад император призвал в помощники Темновита, но Чернобог вряд ли согласился бы помогать ему еще раз без должной оплаты. Отсюда вывод: или это была разовая сделка, или в этот раз Флавий смог расплатиться чем-то особенным. Особенное…

Сердце упало: в этот раз Флавий мог предложить Темновиту слово Белеса, данное много лет назад. То самое, что сделало Долю Залогом власти.

В груди стало тесно. Если так, то Катерина окажется связанной его, Белеса, словом уже не с Флавием, а с Чернобогом.

Конечно, Катерина Темновиту не нужна как жена, они связаны кровным родством, но ему нужна ее сила, ее уникальная магия.

Или Флавий говорил о другом?

«Я стану хозяином всех несчастий на земле», – снова всплыли в памяти слова. Несчастья… И сердце оборвалось – Велес со всей ясностью понял: Флавий знает, где Гореслава. Возможно, она уже в его руках.

Царь даже застонал от этой мысли.

Яромир, сидевший все это время в фаэтоне рядом, молчал и, отвернувшись, мрачно смотрел на проплывавшие мимо огни византийской столицы. По лицу старшего брата он понял, что Флавий уже сказал то, ради чего вызвал их. И это «что-то» имело эффект разорвавшейся бомбы – с такой стремительностью они с Белесом покинули дворец императора. И сейчас, по дороге в здание посольства, он только изредка поглядывал на брата, качал головой, но помалкивал – знал, что расспрашивать бесполезно, все равно не ответит.

Вернувшись в посольство, Велес в самом деле стремглав бросился наверх, в кабинет.

Ворвавшись в него, разложил на огромном столе карту, вперился в нее взглядом. Ноздри нервно хватали воздух, в глазах полыхала ярость.

Яромир встал в дверях, протянул:

– Э-э, брат. Что бы тебе ни сказал Флавий, оно не стоит того, чтобы в сердце селить морок черный.

Велес полоснул по нему взглядом, но не проронил ни слова.

– Что сказал Флавий? – Перун решил, что сейчас самое время выяснить, что произошло.

– Он сказал, что завладел Недолей.

Яромир отвел взгляд – эта странная история в семье хоть и была известна, но не обсуждалась: никто не хотел примерять на свои плечи решение, принятое Белесом и Мирославой в ту ночь. Тем более – оценивать степень темноты примененной ими волшбы.

– Откуда он узнал? – праздный вопрос, предназначенный, чтобы оттянуть время для озвучивания своего мнения о происходящем.

Велес шумно выдохнул:

– Ты считаешь, четыре года назад он с Темновитом в лáдушки играл? У них был контракт. Что там по тому контракту отдавалось, мы толком не знаем.

– Ну отчего ж «толком»… Флавий подтвердил под присягой во время заседания вече по твоим похищенным дневникам: услуга за услугу – досадить тебе и заполучить твои личные секреты.

Велес усмехнулся:

– Не смеши меня. Темновит не стал бы размениваться на такую мелочь, как позлить меня… – Он отвернулся к окну, скрестив руки на груди, задумался. – Думаю, Флавий сказал только малую толику правды, скрыв самое главное. Не исключено, что это «главное» стало известно Велидарю во время той аудиенции… Поэтому его и убили.

– Разве это не был несчастный случай? – Яромир понимал, что его доводы выглядят жалко, что сейчас он пытается напомнить брату официальную позицию, которая устроила четыре года назад все стороны, – позицию, которая на время оттянула конфликт с Византией. Тогда никто не хотел скандала, и голос Велеса утонул в замалчивании и демонстративном непонимании произошедшего.

Велес обернулся к брату, посмотрел снисходительно, но промолчал. Яромир подошел к столу.

– Хорошо-хорошо, не смотри на меня так… Я прекрасно знаю, чтó ты по этому поводу думаешь. Но не напомнить не могу. Однако скажи мне: с чего ты решил, что Флавий не блефует? Он прямо так и сказал – «Гореслава у меня»?

Велес покачал головой:

– Он сказал, что собирается стать хозяином всех несчастий на земле. По-моему, более чем прозрачное намерение. Гореслава – Недоля, именно в ее руках все несчастья на земле. Или в руках того, кто ее захватил.

– Ты пробовал ослабить тот старый обет? Например, снять его как данный без согласия дочери?

Велес качал головой все яростнее:

– Яромир, я кровью запечатал собственное слово. Катерина – моя дочь, в ее венах течет моя кровь, значит, с точки зрения Силы, обет дан ею самой…

Перун молча слушал. Велес добавил, с усилием выдавливая из себя слова:

– Только смерть одного из нас разорвет слово. А я, как ты знаешь, умру, лишь истратив всю отведенную мне силу.

Перун простонал:

– Ну как же ты… – Он махнул рукой, тяжело опустился в кресло. – Что делать думаешь?

– Перво-наперво надо понять, где Гореслава, действительно ли она у Флавия или у Темновита… Здесь ты прав, Флавий мог блефовать.

Перун кивнул.

– А дальше?

– А дальше ее нужно найти.

Яромир посмотрел с тревогой:

– Ты же не хочешь снова упрятать ее в темницу? Ты, брат, немало ошибок совершил, не повторяй их.

Велес промолчал, вернулся к изучению карты. Долго разглядывал ее, упершись кулаками в края: поля, озера, реки, горные цепи огромного царства. Яромир все это время наблюдал за братом и, не выдержав молчания, спросил:

– Где ты ее искать собираешься? Она потерянная душа. Не дух, не человек, не бог. В этом мире умерла, в иной – не попала, не обрела покой.

Велес тяжело вздохнул.

Яромир понял, о чем тот думает: Недоля застряла между мирами. Стала тенью, воспоминанием. А это значит только одно: она везде, как туман, как сумрак, как сам темный морок. Искать ее не проще, чем иголку в стоге сена. И найти можно, только если случайно столкнуться.

– Самая тесная связь у нее – с Катериной, – осторожно напомнил Яромир. – Все-таки сестры…

Велес вскинул голову, прищурился зло:

– Дочь вычеркнула меня из жизни, не связывается со мной, не отвечает на письма. Я узнаю о ней от Данияра и Берендея. Как нищий побираюсь, вымаливая хоть крупинку информации.

Яромир вздохнул.

– Ты хочешь, чтобы я тебе еще раз напомнил, что ты в этом сам виноват? Или ты сам себе напомнишь? Катерина – единственная надежная ниточка, ведущая к Гореславе. Они вместе, в одном теле столько лет провели. Гореслава думала ее мыслями, чувствовала ее сердцем, дышала ее воздухом. Она где-то поблизости от Катерины, уверен.

– И Темновит, похоже, тоже так думает, – Велес пристально посмотрел на брата. – Но хочешь, я скажу, чего опасаюсь? – Перун медленно кивнул. – Я боюсь за Катерину еще больше, чем за Гореславу. Флавий сказал, что ящик Пандоры открыт. Спрячь в него вместо Недоли Долю – и у живущих не останется даже надежды, чтобы выжить[3].

Перун уточнил:

– Ящик Пандоры в данном случае – сама Катерина: в ее теле обитала Недоля, то есть все несчастья земли. Я прав? Но сила Катерины – при ней… Если только… – Велес поднял бровь, подталкивая брата проговорить фразу до конца. – Если только Темновит не решит заменить в теле Катерины Долю на Недолю… – Он вскинул голову, нахмурился: – А это возможно?

– Они были в одном теле очень много лет, Яромир. Сейчас Катерина спрятана от всех, она обижена на меня и в отместку почти не использует силу… Я боюсь, что своими действиями приведу Темновита к Катерине. Что, если Флавий этого и добивается?

– У тебя все равно нет других шансов…

– Кроме как рискнуть своей дочерью? Еще раз? – Велес тяжело опустился в кресло, тяжело облокотился на спинку. После долгой паузы попросил:

– Мирославе не говори.

Глава 2

Катя

Будильник настойчиво жужжал на тумбочке, постепенно наращивая громкость поднадоевшей мелодии. Катя открыла глаза, уставилась в потолок. Сегодня суббота. Не надо идти ни в колледж, ни на работу – зачем она вообще включила будильник? Можно было бы выспаться.

Будильник смолк, переключившись в режим ожидания. Катя знала: включится снова через пять минут и будет играть на нервах еще какое-то время.

– Надо вставать, – посоветовала сама себе.

Потянувшись, села на кровати.

– Алиса, включи бодрую музыку!

Серебристая колонка мигнула зеленым, сообщила:

– Включаю музыку по вашему вкусу.

Заиграли бодрые биты, их сменила плотная барабанная сбивка и заводной гитарный рифф. Катя зевнула:

– Вот так-то лучше.

Снова завибрировал сотовый, на этот раз сообщая о входящем звонке. Катя покосилась на аппарат: «Дядя Рауль звонит», – сообщал экран.

Доктора, так внезапно вошедшего в ее жизнь в ночь исчезновения мамы, приглядывавшего за ней эти годы, она звала дядей Раулем, хотя, конечно, никакой он ей не дядя.

Посмотрев на высветившийся номер, девушка сразу вспомнила, зачем поставила будильник в выходной на 6:30 утра – обещала поехать с Раулем Моисеевичем в магазин, помочь выбрать обои. На самом деле он просто искал повод встретиться с подопечной и удостовериться, что с ней все в порядке. Катя это прекрасно понимала, но была не против повидаться.

– Доброе утро, дядя Рауль, я уже встала и скоро приеду к вам, – отрапортовала она в трубку. В ответ услышала надсадный кашель. – Да вы, кажется, простудились?

– Оно самое…

– Температура? Горло? Что еще болит?

Рауль Моисеевич усмехнулся:

– Сразу видно, внучка доктора…

Он называл ее внучкой. Тогда, четыре года назад, она даже какое-то время жила у него. Всем сообщили, что мама уехала в длительную командировку, а Катя осталась на попечении дальнего родственника. Катя переехала к нему, перешла учиться в школу рядом с его домом. Изначально планировалось – до конца 11-го класса. Но Катя после 9-го решила поступать в колледж – надеялась, что ее, как взрослую, отпустят и она сможет жить отдельно в родной квартире.

Но не тут-то было. Рауль Моисеевич строго придерживался взятого перед Катиными родителями обязательства – приглядывать до «пока не вырастет», а этот момент он связывал исключительно с совершеннолетием.

– 18 лет исполнится – топай куда хочешь, слова не скажу, – ворчал он и сразу мрачнел. Катя понимающе вздыхала – дядя Рауль боялся, что снова останется один в квартире, пропитанной воспоминаниями.

И она смирилась.

В день ее 18-летия он символично положил на стол ключи от маминой квартиры:

– Держи. Но я был бы рад, если бы ты решила остаться.

Катя поцеловала его в щеку, пообещала навещать почаще. И все-таки переехала.

– Может, лекарства привезти? – спросила, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы смотаться до дежурной аптеки и доехать до названого деда.

– Что я, онлайн-приложением не умею пользоваться, по-твоему? Все, что надо, уже заказал.

– Не занимайся самолечением, вызывай врача! Мало ли…

Слушая его надсадный кашель, она все больше волновалась: как бы не что-то серьезное.

Рауль Моисеевич снова закашлялся, усмехнулся:

– Вызван-вызван врач… Я чего звоню… – он помолчал. – От матери твоей весточка пришла.

У Кати оборвалось сердце.

«Весточками» дядя Рауль называл письма, которые приходили ему от Мирославы: они обменивались посланиями через шкатулку темного дерева, ту самую. Он клал письмо внутрь, из нее же через пару дней получал ответ – исписанный плотным почерком лист.

Мама считала, что так понятнее для него: «Чем меньше волшбы, тем лучше».

С ней самой мама говорила напрямую – появлялась по утрам, с зарей, когда миры почти соприкасались. Приходила, усаживалась на край кровати, гладила по голове. Кате нравилось, что мама о ней беспокоится, – она снова чувствовала себя любимой здесь, вдали от родителей.

– Может, вернешься домой? – как-то обреченно спрашивала мама почти каждый раз.

Катя упрямо качала головой; мама тайком вздыхала – не то с горечью, не то с облегчением. Но Катя не хотела снова дворцовых тайн, снова терпеть отчуждение и чувствовать свою ненужность.

– Здесь я знаю, кто я, – объясняла снова и снова.

– Так не пройдя пути, не узнаешь, чего ты стоишь. Нельзя же вечно прятаться.

После таких слов Катя уходила в глухую оборону; мама еще раз вздыхала и медленно таяла вместе с рассветом.

И вот сейчас, видимо, в ход пошла тяжелая артиллерия – Рауль Моисеевич, которому Катя просто не может отказать – слишком долго объяснять причины, проще согласиться. О чем мама решила попросить в этот раз? Катя насупилась:

– И чего она хотела?

Рауль Моисеевич откашлялся, вздохнул:

– Попросила переговорить с тобой, чтобы ты выслушала отца. Там у них что-то важное к тебе.

– Ну естественно, – Катя возмущенно закатила глаза.

Разговоров с отцом все эти годы Катя старательно избегала.

– Слушай, Катерина, я не знаю, что там у вас произошло, никогда не спрашивал и не вдавался в подробности, кто я, в самом деле, тебе такой… – Снова приступ тяжелого кашля. – Но именно это обстоятельство позволяет мне смотреть на твои отношения с родителями со стороны. А со стороны это все выглядит ребячеством…

– Дядя Рауль…

– Ребячеством! – он повысил голос и снова закашлялся. – Которое можно простить девочке-подростку, но никак не стоит прощать взрослой девушке, какой ты, собственно, уже давно являешься…

Катя простонала:

– Ну вы же не знаете ничего. Как вы можете так говорить?!

– Могу. Потому что я старый и больной. И жизнь повидал. И знаю, что семья и ее целостность – главное достояние в жизни человека. Нет этого достояния, и всё – нет человека.

– Так уж и нет…

– Нет… Я помню тебя в тот день, когда заболела твоя мама. Ты была семейным ребенком, если понимаешь, о чем я говорю. – Он снова замолчал. Катя услышала, как он выпил воды, перевел дыхание. – Хотел я это с тобой обсудить, когда увидимся, чтобы глаза твои видеть. Но не судьба, так скажу…

При словах «не судьба» Катю полоснуло будто раскаленным докрасна ножом: как там сестра, Недоля, успокоилась ли или так и бродит по коридору времен?

– Что значит «не судьба»? – встрепенулась девушка. – Вы что-то от меня скрываете?

Рауль Моисеевич отмахнулся:

– Да ничего не скрываю, к слову пришлось… – Он продолжал: – Ты пойми, наша сила – в корнях. В семье, значит. Даже если отец в чем-то не прав был, поговорить с ним стоит, выслушать. Понять… Нельзя всю жизнь вспоминать прошлые обиды. Понимаешь?

Катя кивнула:

– Понимаю.

– А если так, то пообещай отца выслушать. Да не в штыки все принимать, а с мыслью, что вы – родные. Невзирая на прошлое. Обещаешь?

Катя вздохнула:

– Обещаю, хорошо.

– Ну вот и славно, – голос Рауля Моисеевича потеплел. – Пойду я, прилягу.

Он отключился, а Катя почувствовала, как ее заполняет паника: что, если отец хочет заставить ее вернуться, чтобы стать женой Флавия? С момента своего совершеннолетия она думала об этом всё чаще. Что мешало теперь исполнить договор? Может, уже помирились они за четыре прошедших года – у нее не было никакой информации. Однажды она спросила об этом у мамы, так та начала рассказывать о необходимости налаживания отношений с соседними государствами, династических браках и ответственности государей. Единственное, что она поняла из тирады, так это то, что в случае чего ей не отвертеться.

* * *

Весь день после разговора с Раулем Моисеевичем она маялась и нервничала, ожидая появления отца. На нервах убралась в квартире, выстирала белье. Порядком взбудораженная, пошла в магазин за хлебом. Купила печенье, сыр, но про хлеб забыла и вспомнила, только открывая дверь квартиры. Чтобы снова не идти в магазин, решила нажарить блинов – и руки заняты, и голова свободна. Словно желая ее довести до белого каления, примерно в половину шестого в дверь позвонили.

Катя отставила сковороду на холодную конфорку, пошла открывать. На пороге стоял Данияр с пакетом из продуктового. В руке он держал надломленный батон хлеба.

– Чего явился? – Катя была особенно раздражена сегодня, и появление исчезнувшего несколько недель назад Поводыря только добавило масла в огонь.

Он словно ожидал такой встречи: улыбнулся широко и, протискиваясь мимо девушки, чмокнул ее в щеку – с губ Поводыря слетел мягкий аромат свежеиспеченного хлеба. Он вошел в коридор.

– Я тоже тебе очень рад. Как вижу, ты по мне скучала, – он сбросил с плеч куртку, пристроил на вешалку, затем отнес пакет на кухню.

Катя посмотрела ему вслед, нахмурилась.

– С чего ты это решил?

– Ну как же, ты злишься, значит, заметила мое отсутствие и тебе не все равно, есть я рядом или нет, – распахивая дверцу холодильника, он подмигнул девушке.

– Мне все равно. Потому что, как видишь, в твое отсутствие я себя неплохо чувствую…

Данияр ее словно не слышал.

– … О, блины! Прямо к моему возвращению! – Поводырь просиял и схватил с тарелки самый верхний, еще дымящийся паром, но тут же бросил его назад. Отдергивая пальцы и обжигаясь, свернул трубочкой, подул: – Ох, горячий… Сгущенка есть? Да и так отлично! Вкуснотища!

Катя решительно прошла мимо него, отодвинула тарелку подальше. Демонстративно развернулась и скрестила руки на груди. Данияр доел блин, внимательно разглядывая девушку.

– Ты ждешь кого-то? Я не вовремя? Мне уйти?

Катя вспыхнула:

– Да, жду. Нет, не не вовремя. И нет, остаться.

– Ничего не понял, но мне уже интересно, – он уселся за стол, приготовился слушать.

Катя порывисто выдохнула, посмотрела на тарелку, пробормотала:

– Отец сегодня придет.

Данияр схватил со стола яблоко и с хрустом откусил.

– М-м.

Но по его неопределенному «м-м», по той поспешности, с которой он вцепился в яблоко, Катя отчетливо поняла, что он в курсе. Более того: он точно знал, что отец появится сегодня. И, вероятнее всего, знает, в связи с чем. И поэтому прервал свои скитания между мирами и явился. Именно сегодня.

Катя повернулась к плите. Налив теста на сковороду, развернулась обратно и воинственно выставила вперед нож, которым переворачивала блинчики:

– Если ты что-то знаешь, самое время в этом признаться!

– Э, не, меня в свои разборки с родителями не вмешивай. Я Поводырь. Я в игры богов не играю.

– А в какие играешь? – она уставилась на парня. – Помнится, ты обещал избавить меня от Залога власти…

Тот деловито прищурился, отвел взгляд.

– Ты же знаешь, что все оказалось сложнее, – он нахмурился и посмотрел с осуждением. – Но я честно прячу тебя здесь так, что ни одному мороку не сыскать. Что касается Велеса… Скажем так: я догадываюсь, в чем причина такого спешного визита, но рассказывать ничего не буду. Даже не проси.

Но Катя уже сама догадалась:

– Что-то с Гореславой? Ее нашли?

Забыв о блинах, она опустилась на табурет напротив Данияра. Поводырь посмотрел на нее серьезно:

– Ты чувствуешь ее?

– Нет… Вернее, мне кажется, что нет… Не знаю. А что?

– Хорошо бы понять, где она, в каком мире, что с ней…

Поводырь отвернулся к окну – верный признак смятения и задумчивости. По кухне потянулся запах подгоревшего теста. Катя спохватилась, сняла почерневший блин со сковороды.

– Мне не нравится то, что происходит, – проговорил наконец Данияр. Катя насторожилась и обратилась в слух. – Словно на головы людей разом обрушились все беды и несчастья. Так душно в мире…

Девушка медленно обернулась:

– Разве это возможно? Темный морок хранит людей.

Данияр покачал головой:

– Если в серую краску бесконечно добавлять черноту, она рано или поздно превратится в эту черноту.

Катя медленно опустилась на стул:

– Все беды обрушились на головы, говоришь? Не хочешь ли ты сказать, что Темновит заполучил Гореславу? Что еще могло ослабить темный морок?

– Как свет – противоположная сторона тьмы, так и вы с Гореславой – две стороны одной силы. Перейди одна из вас на службу какому-то из мороков – мир изменится до неузнаваемости.

Мама говорила ей об этом давно, когда пыталась объяснить, зачем Катю оторвали от дома, спрятали в мире людей.

– Отец будет просить найти Гореславу?

Данияр задумчиво кивнул.

– Кажется, ты единственная, кто сможет это сделать.

* * *

Милану не отпускало чувство беспокойства. Даже оказавшись в своей комнате, она озиралась по сторонам, будто эта странная девочка могла и здесь выскочить из темноты со своими странными вопросами и безумными глазами. Устроившись на кровати, Милана с опаской поглядывала в окно: ей всё мерещилось, что за ним кто-то стоит и смотрит на нее из темноты. Она так и заснула – сидя, с включенной настольной лампой. Ее разбудил шум в коридоре. Были слышны торопливые шаги, а из кухни потянулся приторный запах лекарств.

Девочка встала, приоткрыла дверь: мама суетилась на тесной кухоньке – что-то торопливо искала, роясь в ящике. Рядом с ней на стуле стояла спортивная сумка, заполненная нехитрыми вещами: махровое полотенце, тапочки в полиэтиленовом пакете, цветастый халат и ночная сорочка с незабудками.

– Мам, ты что?

– Бабушке плохо, – не оборачиваясь, прошептала и всхлипнула. – Скорую вызвали.

– А сумка для чего? – Милана знала, конечно, ответ, но он не укладывался в голове – с бабушкой они виделись всего несколько часов назад, она была здорова и ни на что не жаловалась.

Мама оглянулась через плечо:

– Если скажут, что госпитализировать надо… Милана, принеси ее зубную пасту и щетку, положи в сумку.

Милана побежала к умывальнику, схватила зубную щетку и пасту и рванула назад. На обратном пути заглянула в комнату бабушки – та лежала, положив натруженные руки поверх одеяла, дышала тяжело, прерывисто, выпуская из груди тонкий и протяжный свист.

Девочка проскользнула в комнату.

– Бабуль, – тихо позвала Милана.

Бабушка приоткрыла глаза, посмотрела мутно прямо перед собой, будто и не увидев девочку. Та подошла еще ближе, коснулась руки женщины – кожа оказалась холодной и липкой от пота.

– Бабуль, ты как? – она легонько сжала пальцы бабушки, надеясь, что та почувствует ее присутствие.

Рука соскользнула с одеяла, перевернулась ладонью вверх. Милана ахнула и отпрянула, невольно отдернув руку, – подушечки пальцев потемнели и покрылись тонкой сеткой воспалившихся капилляров. Ладонь отекла, став будто восковой.

– Милан, ну ты что? – зашла в комнату мама. Ее голос и вывел девочку из оцепенения.

Она обернулась через плечо, спросила:

– Что это с ней?

– Не знаю. Стала задыхаться, отекла. Я сделал укол и вызвала скорую. Папа греет машину, чтобы тоже ехать в больницу… Ты поедешь с нами или останешься? Я попрошу соседку тетю Галю присмотреть за тобой.

Милана представила, как будет изводить себя тяжелыми мыслями в опустевшем доме, торопливо отозвалась:

– Нет. Я с вами!

Глава з

Отец

Отец появился внезапно, едва сумерки коснулись плоских крыш города. Проявился из длинной тени на подоконнике, шагнул полупрозрачным духом в комнату. Катя и Данияр едва закончили ужинать, включили новый сериал на ноутбуке. Заметив тень отца, Поводырь отстранился от девушки, откашлявшись и пробормотав приветствие, извинился и вышел.

Катя смотрела на отца. Высокий, сильный, стремительный. Так хотелось поймать его улыбку, удостоиться ласкового взгляда. Девушка медленно встала из-за стола, закрыла ноутбук. Отец пересек комнату – его тень медленно материализовалась, и он сел напротив.

– Данияр часто бывает здесь? – спросил вместо приветствия.

Катя пожала плечами:

– Заходит иногда… Между нами ничего такого нет, если ты об этом.

Сказала – и сама почувствовала, как сердце забилось тревожнее, а щеки залила краска. Как раз в том самом месте, которого недавно коснулись губы Данияра. Отец был сильно увлечен своими мыслями – не заметил, согласно кивнул, удовлетворившись объяснением дочери:

– Этот лис твердил мне, что не знает, как ты себя чувствуешь.

Слова о том, что Данияр не стал шпионить за ней и докладывать отцу, отозвались в груди – стало горячо и… колко.

– А почему он должен знать? Я ему не докладываю, он не спрашивает без надобности… – Катя почувствовала раздражение. – Ты за этим пришел? Поговорить о Данияре? Так, может, нам его позвать? Что мы его обсуждаем за спиной? Нехорошо как-то.

За дверью где-то в глубине коридора что-то загрохотало и будто бы рассыпалось. Послышалось недовольное бормотание Поводыря.

– Я не за этим. Присядь, – Велес царственно указал на стул. – Мне нужно знать, виделась ли ты с Гореславой. И если да, то как давно.

– Четыре года назад в коридоре времен. О том я тебе подробно рассказывала.

– И больше вы не встречались?

Катя покачала головой. Отец нахмурился. Пальцы нервно барабанили по столу.

– Ты ее чувствуешь? В том смысле, что знаешь, где она?

Катя снова покачала головой.

– Что происходит, отец?

– Флавий намекает, что захватил ее. У него по-прежнему в руках мое слово и Залог власти… Он намекает, что она исполнит обет и станет его невестой.

Катя опешила, посмотрела на отца, будто желая увериться, что он здоров.

– Она же умерла, что за бред? Она дух. О каком браке может идти речь? – Катя не могла понять, чего так боится отец, откуда в нем эта неподдельная тревога. – И зачем ему это? Зачем ему мертвая царевна? Ради силы?

Отец перевел на нее тяжелый взгляд, проговорил строго, чуть повысив голос:

– Катя, речь о моем обете, обещании отдать в жены свою дочь и скрепить власть человека и богов. Обещании, данном на крови, которое не разорвать до самой смерти. Это слово может быть предметом торга само по себе, предметом сделки между Флавием и Темновитом – император может уступить его моему брату. Если это произойдет и Гореслава окажется во власти Чернобога, то он сможет обрушить все несчастья мира на наши головы. Болезни, катастрофы, войны… – Он пристально посмотрел на дочь, умолчав о том, что, вернее всего, Гореслава – лишь способ захватить силу Катерины и лишить мир последней надежды, самой возможности спасения. – Нужно узнать наверняка, где она. Только зная точно, что она не в его руках, я смогу действовать…

Катя молчала, смотрела на отца и начинала понимать, что именно он от нее хочет.

– Почему я?

– Вы так долго были вместе, что ты должна ее ощущать.

Он говорил с таким нажимом, что Катя почувствовала себя виноватой. Качнула головой:

– Нояне…

Царевна растерялась. Катя в самом деле Гореславу не ощущала. Более того, находясь в мире людей, девушка все реже использовала морок, все больше забывала то, чему учили ее Стар и Ярослава. После восемнадцатилетия ей даже показалось, что сила покинула ее – дочь Макоши и Белеса с трудом призывала даже темный морок, призрачный заяц становился все более нечетким и рассеивался туманом, едва сформировавшись.

– Данияр! Зайди! – отец встал. Сосредоточенный взгляд, плотно сжатые губы – казалось, к нему возвращается самообладание.

Молодой человек открыл дверь, застыл на пороге.

Велес заговорил с ним так, будто продолжал давно начатый разговор, будто ожидая, что не присутствовавший при разговоре с Катей Поводырь должен быть в курсе его содержания. Получалось, Данияр в самом деле знал, о чем Велес планировал говорить с Катей.

– Нужно найти способ, чтобы Катерина смогла увидеть Гореславу. Думай, что можно сделать… Я не вижу ее в мире богов. Могу предположить, что Темновит не найдет ее и в мире усопших. Значит, она может быть здесь, в мире людей. С Катериной у нее самая тесная связь из всех возможных, они сестры… К тому же, как известно, у них было одно тело долгие годы. Если кто и сможет ее найти, так это только она. – Велес окинул взглядом дочь, словно убеждая самого себя в верности сказанного. – Катя, Данияр, я прошу вас быть очень осторожными и не демонстрировать силу Доли; но я полностью развязываю вам руки, вы можете использовать любую доступную вам волшбу, кроме этой. Чем быстрее вы всё выясните, тем лучше… – Он встал. Глубоко вздохнув, повернулся к дочери, сообщив ей главное: – Мы на пороге войны, царевна, и, если все беды и болезни земли в руках врага – это слишком опасное оружие.

* * *

Велес исчез так же стремительно, как и появился.

Катя с разочарованием смотрела на место, где он только что стоял, наблюдала, как тают очертания его тени на подоконнике.

– Что скажешь? – спросила у Данияра, замершего за ее спиной. – Для тебя ведь все это не было новостью.

– Если ты сказала правду, что не чувствуешь Гореславу, то мне ответить нечего. Я озадачен.

– Я сказала правду, – Катя резко обернулась и посмотрела на Поводыря с вызовом. – Я вообще почти ничего ТАКОГО не чувствую.

Она поманила рукой тень из угла комнаты. Та сформировалась в небольшой комочек с едва различимыми очертаниями: длинные ушки еле заметно трепетали, любопытная мордочка настороженно замерла, подвижный нос хватал воздух. Призрачный заяц сделал неуверенный шаг к призвавшей его девушке и, выйдя на освещенный пятачок, тут же растаял.

Катя с раздражением перевела взгляд на Данияра:

– Видишь?

Он пожал плечами, отошел к стене:

– Это потому что ты не практикуешь.

– Это потому что я не хочу туда возвращаться. Нет желания снова слушать про богов и чужие войны.

Девушка порывисто села, скрестила руки на груди и положила ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя досаду. Данияр наблюдал за ней.

– А если эта война не чужая? – уточнил он. – Если она уже началась и идет за твоим окном? Идет прямо по любимому тобой городу людей?

Катя насторожилась, взгляд стал растерянным:

– Ни к чему эти твои аллегории. Я в них ничего не понимаю.

– Да уж какие аллегории… – он взял пульт от телевизора, включил его.

Ведущий на новостном канале рассказывал о росте заболевших во время пандемии.

– Власти готовы ввести очередной локдаун, если ситуация не улучшится. Первыми будут закрыты предприятия общественного питания, торговые центры и развлекательные учреждения. За ними…

Данияр переключил канал. Мутные бушующие воды, крик женщины за кадром – грязевой поток, ударившись об угол дома, потянул его за собой. Беленная известью стена подалась вперед, выбивая опору красной черепичной крыши. Дом повело, а в следующее мгновение, под оглушительные крики ужаса за кадром, он обрушился и поплыл вдоль обрыва, увлекаемый потоком.

Поводырь снова переключил канал. По проселочной дороге живым ковром передвигалась саранча. Среди паузы, взятой корреспондентом, поскрипывали миллионы крыльев, шелестели цепкие лапки.

– Ну? Ты все еще считаешь, что война идет где-то там? – он посмотрел на девушку, ожидая ответа.

Та устало прикрыла глаза, отмахнулась:

– Данияр, какая война? Это природные бедствия, пандемия… Ну что ты как маленький. У нас довольно беспокойная планета. Вам, как ее создателям, это должно быть известно.

Но он не ответил, не сводя с нее пристального взгляда.

– Бедствия. Это правильное слово, – прошептал Данияр наконец.

Катя в шоке распахнула глаза.

– Ты ведь не хочешь сказать, что… – Она подняла на него взгляд. – Ты думаешь, Флавий сказал правду:

Гореслава находится в его руках и теперь все болезни и несчастья мира обрушились на наши головы?

Данияр решительно выключил телевизор, пробормотал:

– Я ничего не хочу сказать. Но меня удивляет, что ты не замечаешь очевидного.

Катя закусила губу, нахмурилась. За окном шумел проспект, громко выла сирена скорой.

– Если Флавий уже поймал ее в свои сети, то что я могу сделать?

Поводырь пожал плечами:

– Поймал, не поймал… Можно сто лет гадать и наблюдать, как появляются новые надгробия на кладбищах, а можно сделать то, о чем просит Велес, и спасти тысячи жизней. Ты все-таки не простая девушка, ты царевна и богиня Доля. И, – он строго посмотрел на Катю, – обязанности свои выполняешь спустя рукава.

Он кивнул на выключенный телевизор.

Катя вспыхнула.

– Я не просила будить во мне силу. Я не хотела быть Долей.

Данияр пожал плечами:

– Выбор при рождении есть только у Хаоса… Если говорить нелюбимыми тобой аллегориями. Но ты не он…

Катя долго молчала. Данияр не торопил ее – отойдя к окну, смотрел на крыши домов. В медленно темнеющем отражении были видны небольшая уютная кухня, стол и ссутулившаяся за ним девушка. Она сильно изменилась за годы, что Поводырь провел рядом с ней. Из растерянной девчонки превратилась в ершистого подростка. Из ершистого подростка – в юную девушку с затаенной обидой на отца и мать.

Он много раз говорил ей, что обида – плохой советчик. Но всякий раз Катя замыкалась, даже отталкивала его, не желая обсуждать очевидное. Тогда он уходил, продолжая жить между мирами, балансируя на тонкой грани, где живое превращается в мертвое, а мертвое – в вечное. Уходил, чтобы наблюдать за ней вот так же, как сейчас – через синее полотно темнеющего окна. Уходил, чтобы снова вернуться – он дал слово защищать ее здесь. Скрывать от посторонних, путать следы. Его подопечная и представить не могла, каким плотным коконом она окружена.

Увидела бы, если бы захотела… Но она не хотела.

– Я правда ее не чувствую, – неожиданно заговорила Катя, но совсем иным тоном, без раздражения и досады в голосе. – Совсем… Я думала об этом. Но решила, что так и должно быть.

Данияр продолжал рассматривать ее в отражении.

– Так не может быть. Она была внутри тебя столько лет. У вас одна кровь…

Катя упрямо мотнула головой:

– Но ведь отец тоже ее не чувствует, как он сказал. А он Велес! Если даже он ее не видит, то что могу я? Ты же знаешь, во мне почти не осталось силы…

Данияр словно ждал этого вопроса.

– А это уже совсем другой разговор… – Развернувшись к девушке, он скрестил руки на груди, подался чуть вперед и бросил на нее лукавый взгляд. – Слушай… Ты ведь хорошо помнишь тот день, когда вы столкнулись с Темновитом?

Катя неохотно кивнула, глядя на Поводыря с опаской. Тот говорил негромко, задумчиво, проговаривая то, что считал важным:

– Когда мы с Берендеем появились в коридоре времен, он держал острие своего меча у твоего горла. Берендей, уколов тебя, отравился черным мороком, которым оказалась пропитана твоя рана…

Он замолчал. Катя решила, что он ждет от нее каких-то выводов, качнула головой:

– Я все равно не понимаю.

– Гореслава, исчезая, забрала этот меч с собой, помнишь? – прошептал Поводырь.

Катя с усилием кивнула:

– Помню. Только при чем тут это?

– Я думаю, не попробовать ли нам найти Гореславу по этому мечу. Вернее, даже не по нему самому, а по твоей крови, которая осталась на его клинке. Это была последняя кровь, которая его коснулась, понимаешь?

Девушка округлила глаза, призналась:

– Не очень…

Данияр, казалось, не услышал ее ответа и заговорил увереннее:

– Это отличная идея! Ты сможешь почувствовать свою кровь, это несложно. Она приведет тебя к мечу. А меч – к Гореславе.

– А с чего ты взял, что он все еще с ней? Может, она его бросила где-нибудь… Или он вернулся к Чернобогу.

Данияр пожал плечами:

– Ну, пока не проверим, не узнаем. Это во-первых. Во-вторых, я уверен, что он с ней… Или она к нему периодически возвращается. Совершенным с ней обрядом освобождения Гореслава застряла между мирами, она не жива и не мертва, не дух и не морок. Меч для нее – что-то вроде краеугольного камня: с помощью него ее освободили из твоего тела, он – единственное, что она ассоциирует с жизнью… и с тобой. Она ведь тоже чувствует твою кровь на нем.

– Почувствовать кровь? Я не упырь какой-нибудь. Как я это сделаю?

Данияр поморщился:

– Это что-то вроде субъективного ощущения существования конечности после ее ампутации, фантомная конечность, если слыхала такой термин когда-нибудь. – Теперь настала очередь Кати поморщиться будто от зубной боли. Поводырь мрачно усмехнулся: – В человеческой медицине этот синдром изучен не до конца, но это потому, что обычные врачи не знают о мороке. И силе крови.

– Бог мой, это звучит так по-идиотски, что почти наверняка окажется правдой, – Катя картинно закатила глаза, положила голову на скрещенные руки. – И как ты думаешь это сделать? У нас нет ни волшебной карты, ни поворотных камней, которые бы привели нас к мечу. Ничего, кроме просьбы отца и его намерения развязать нам руки.

Данияр усмехнулся:

– Этого достаточно. Но нам нужно, чтобы ты могла одновременно видеть все три мира: людей, богов и усопших.

Катя насторожилась:

– Да это невозможно. Три мира – это как стеганое одеяло, соединенное поворотными точками. Я помню. И как это увидеть одновременно?

Данияр задумчиво потер лоб, посмотрел на Катю с ухмылкой:

– Есть одна вещица, которая нам поможет.

* * *

Искусанные, потрескавшиеся губы кровоточили. Здесь было больно – как всегда в мире людей, – но тепло. Чуть теплее, чем там, в призрачной тени скал. И это тепло тянуло ее к себе, словно она была голодна.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – позвала, подслеповато вглядываясь в полумрак.

Усталость накатывала с новой силой – она приходила вместе с болью, стоило ей приблизиться к человеческому жилью, чтобы согреться.

Гореслава остановилась, чтобы перевести дыхание, тяжело оперлась на забор.

Где-то вдалеке залаяла собака. Она боялась этих хвостатых и лохматых – от их лая становилось неспокойно где-то внутри, будто там закипало что-то неживое, тоскливое. Поэтому сейчас, услышав призывное «гав» с подвыванием, она оглянулась и не сразу заметила, как к ограде подошла девочка. Скорее всего, она уже давно стояла здесь и наблюдала за ней.

Гореслава постаралась улыбнуться, прошептала приветливо:

– Сейчас лето?

Странно, но девочка вздрогнула, отшатнулась. В глазах мелькнули презрение и страх. Она едва не выронила блестящую коробочку. У Гореславы такой никогда не было.

Но, кажется, такая была у Кати, ее сестры. Недоля прильнула к забору, обхватила худыми пальцами перекладину, чтобы рассмотреть диковинную вещицу получше. Это окончательно испугало девочку за забором. Она с трудом сглотнула, перевела дыхание и сделала шаг назад, к дому – Гореслава видела теперь его отчетливо: он проступал в непроглядной тьме, будто освещенный сверху.

– Д-да, лето, – проговорила девочка, а у самой дрожали руки.

Гореслава хотела ее успокоить. Обрадовавшись тому, что с ней заговорили, ей ответили, она улыбнулась еще шире и протянула к ней руку:

– А как тебя зовут? Давай дружить?

– М-милана, – девочка сделала еще один шаг назад.

Гореслава теперь видела не только ее и ее дом, но и лужайку, поблескивающую округлыми боками машину. Но взгляд снова вернулся к блестящей коробочке в руках Миланы:

– Что это? Можно посмотреть? – она протянула руку через забор, не заметив сперва, как из-под пальцев посыпалась угольно-черная беда.

А Милана сразу увидела: ахнув, она стремглав бросилась к дому.

Гореслава отдернула руку, спрятала за спиной. Поздно: черная пыль въедалась в землю у ворот, с чавканьем прорастала по периметру забора и тянулась к человеческому жилью. Недоля, присев на колени, изловчилась, просунула пальцы сквозь щели в ограде, сковырнула и зажала в кулак отравленную бедой почву. Но та уже пустила ростки.

Совсем рядом Гореслава услышала шелест. Подхватив юбки, нырнула в холодный сумрак, уже из укрытия наблюдая, как собака, подбежав к тому месту, где она стояла, зло зарычала.

– Брысь, брысь! – с крыльца прогнала ее пожилая женщина, уже обнимавшая перепуганную Милану. – Собаку испугалась? Так она за забором, к нам во двор и не переберется. Чего ее бояться?

Девочка всматривалась в темноту – в какое-то мгновение Гореславе показалось, что та видит ее, но девочка, что-то ответив бабушке, отвернулась и открыла дверь.

Старушка, будто встревожившись от сказанного внучкой, спустилась с крыльца, пересекла двор и остановилась у калитки.

Гореслава закусила губу, уставившись на землю, по которой черными змеями ползла беда. Заметив приблизившегося человека, потянулась к ней.

«Уходи, уходи в дом», – исступленно шептала хозяйке Гореслава.

Но женщина, запахнув шаль на груди, вглядывалась в темноту, рассеянно прислушиваясь к голосу внучки.

– Взгляд не фокусируется и губы черные… – донеслось до Недоли.

Бабушка оглянулась на внучку, уточнила с удивлением:

– Черные?

– Ну да, будто сажей измазанные! Говорю ж, странная какая-то.

«Уходи!» – молила старушку Гореслава из своего укрытия.

Пожилая женщина пожала плечами и повернулась к дому. Подол юбки коснулся травы, сбив с длинных листьев пыль.

Гореслава застонала.

Обернувшись в холодную темноту, побрела прочь от человеческого жилья. Всякий раз, когда она пыталась выйти к людям, согреться и хоть немного поговорить, происходило одно и то же: из-под ее пальцев сыпалась черная пыль. Она ничем не пахла, не ощущалась на губах. Но оживала, стоило ей коснуться земли, прорастала мгновенно и приносила им горе и боль. Не стоило много ума, чтобы понять: то, что сыпется из-под ее пальцев, – беда.

Она старалась обходить жилье и обитаемые земли, когда выбиралась погреться. Потому что постоянно находиться в тени и холодном мраке не было никаких сил. Она околевала до состояния, когда голова переставала работать, а сознание – сопротивляться неистовому желанию выйти к людям и утолить голод, что сопровождал ее с тех пор, как она рассталась с Катей.

Глава 4

Первый шаг

Белый мрамор, нежно-голубая бирюза с золотыми прожилками и ряды стройных белоснежных колонн – Катя, затаив дыхание, шла по галерее, ведущей к отцовскому кабинету в Раграде. Впереди уверенно шагал Данияр, Катя же передвигалась опасливо озираясь, как нашкодившая школьница.

– Когда ты говорил о вещице, я думала, ты имеешь в виду что-то иное, – прошептала девушка со стоном в голосе.

Поводырь обернулся через плечо, подмигнул:

– И ни капли не соврал, заметь.

Рассеянно слушая, Катя с ужасом представляла, что их поймают как наистрашнейших воров и они с Данияром с позором предстанут пред отцовы очи. Можно представить его удивленный взгляд: он дал им полный карт-бланш, а они по резиденции тайком шастают.

– Зачем мы сюда притащились, а?

– Нужная нам вещица именно здесь.

– Но это отцовская половина! Сейчас стража набежит! Уверена, отец не это имел в виду, когда говорил, что развязывает нам руки.

Данияр кивнул.

– Угу. Но именно здесь находится самый точный и самый верный глобус – Земное яблоко[4], - он снисходительно усмехнулся. – Надеюсь, тебе о нем уже рассказывали.

Катя опустила глаза – даже если и рассказывали, она пропустила это мимо ушей. Потому что зачем ей эта магия в Красноярске, где обычные люди живут обычной жизнью?

– Зачем он нам вообще? Ты что, глобуса не видел?

Поводырь покосился на нее через плечо, еще раз усмехнулся:

– Сейчас сама все поймешь.

В центре галереи в воздухе медленно вращался уже знакомый Кате гигантский бело-голубой хрустальный шар – точная копия Земли. Молочно-белые колонны, покрытые тонким кружевом серебристого узора, отражались в его глубине, преломлялись причудливо и загадочно. И от этого казалось, будто поверхность глобуса расслаивается, будто под ней – другая земля.

А от самогó шара исходил низкий утробный гул.

Данияр замер рядом с ним, упер руки в бока и запрокинул голову.

– Видишь? – спросил, указывая куда-то вверх.

Катя прищурилась:

– Что я должна видеть?! Ну, глобус хрустальный, красивый, тонкая работа, наверняка какие-то магические свойства, раз он здесь… и что?

– Ты карту не видишь, что ли?!

Катя хотела съязвить, что карта – это изображение на плоскости, но пригляделась: поверхность глобуса действительно была покрыта тонкой сетью кривых линий. Она икнула.

– Это границы стран, да?

Данияр кивнул:

– Знаешь, почему я вспомнил об этом глобусе? – Катя закатила глаза – именно об этом она спрашивала его уже битый час, пока они собирались и Данияр делал точку перехода – точно в тесное пространство между флигелем, в котором обитала Катя, пока жила в Раграде, и половиной родителей. Катя помнила эти две двери, одну из стекла и вторую – из плотного тумана. Не дожидаясь ее ответа, Данияр проговорил: – Это хрустальный глобус. Как и любой хрусталь, он находится сразу во всех мирах.

– Так вот почему предсказательницы гадают на хрустальных шарах?! Погоди, а как же стеганое одеяло…

Поводырь снова кивнул:

– Ну ты же в самом деле не думала, что Земля плоская?

В его руках мелькнула сфера – уже знакомый Кате Глаз всевидящий, – темное облако между ладоней юноши искрилось молниями.

– Иди сюда, – он позвал Катю, кивнул на образовавшееся между ладонями облако. – Смотри внимательно.

Катя, затаив дыхание, приблизилась и принялась разглядывать клубящийся мрак. Иссиня-черный, как сама тень Чернобога. Девушка с удивлением подняла взгляд и посмотрела на Поводыря – что за волшба такая, не черная ли? – но тот покачал головой, велел:

– Не отвлекайся!

В глубине облака сформировалась точка. Яркая, слепящая, будто полуденное солнце. Она разрасталась, вращаясь и медленно заполняя собой пространство между ладонями, пока не стала размером с очень крупное яблоко. Тогда ее вращение замедлилось, а свет чуть померк. Катя поняла, что в руках Данияра оказалась уменьшенная копия глобуса Земное яблоко, под которым они сейчас стояли.

– Ого, – выдохнула девушка.

– Смотри! Что ты видишь?

Катя не видела ничего, кроме хрустального шара. Линии границ государств мира богов наслаивались на границы государств в мире людей, словно выкройки на полупрозрачной кальке, реки казались трудно различимыми черточками, озера выглядели как дефекты на поверхности. Девушка хотела признаться, что ничего особенного не замечает, когда увидела тонкую черную нить, повисшую внутри шара. Будто застывший в хрустале волосок. Склонившись ниже, Катя вгляделась в него. Он формировался в глубине шара, петлял вдоль экватора, теряясь где-то за Северным полярным кругом.

– Ты что-то видишь? Рассказывай.

– Нить… Смотри, в глубине шара. Будто застыла в нем. Ты видишь?

Она подняла глаза на юношу. Тот покачал головой:

– Нет, это видишь только ты. Гореслава не моя сестра. В ней нет ни капли моей крови.

Катя зацепилась за фразу:

– Слушай, но ведь тогда отец должен видеть. Глобус у него под рукой. Почему он не воспользовался этим или другим способом? Я не понимаю.

Данияр понимал, что у Кати оставались сомнения – в прошлый раз ей дали задание, отослав из дворца, чтобы иметь возможность закрыть двери перед ее носом. И сейчас она опасалась, что происходит нечто подобное. И не верила.

– Он не может видеть, он прямо сказал тебе об этом. Я думаю, что причина в том, что он отрекся от нее, когда скрыл факт ее рождения и подселил ее силу к тебе… Поэтому так важно, что видишь ты.

Катя опустила глаза, снова стала изучать хрустальную сферу в облаке Всевидящего глаза.

– Да я, собственно, ничего и не вижу… Может, и нить эта – просто преломление вот этого черного… что это – субстанция, туман, морок?..

Данияр нетерпеливо прервал ее, напомнив:

– Я не знаю, я не вижу. Продолжай описывать, что за нить.

Катя пожала плечами:

– Просто нить, Данияр. Ничего больше. – Она с раздражением посмотрела в глубь хрусталя и осеклась: глобус в руках Данияра чуть развернулся, изменился угол обзора, и перед глазами девушки оказалась уже не нить, а полотно. Живое, колышущееся, будто шелк в толще озерной воды. – Ой.

– Что «ой»? Катя, не буди во мне зверя.

Усмехнувшись, Катя описала, что видит.

– Но это, наверное, просто свет преломляется? – она с надеждой посмотрела на Данияра. Тот отрицательно мотнул головой. – И что теперь?

– Разгляди это полотно получше. Запомни в мелочах… Атеперь медленно поднимай глаза и смотри на настоящий глобус.

– Это вроде переноса. Да? – Катя таращилась изо всех сил.

– Вроде… Что ты видишь?

Катя послушно выполнила все, что требовал Данияр, посмотрела на огромный глобус. Внутри него плескалась тьма. Переливалась тончайшим покрывалом. Как дым над горящим лесом. Как настоящая беда.

– Черное полотно, разделяющее шар… Это след Недоли? – догадалась Катя.

– Скорее всего, это ее сила, которая расплескалась.

Катя с трудом представляла, как это все умещалось внутри нее.

– Так много? – пробормотала рассеянно.

Данияр кивнул:

– А будет еще больше. Вас потому и двое, что вы должны сдерживать друг друга, как два полюса, как плюс и минус… – Он дотронулся до плеча девушки, выводя из оцепенения. – Думай о мече Темновита, вспоминай его, как он выглядел. Представляй в своих руках. Задавай вопрос: «Где ты?» И ищи на глобусе место, где при этом полотно окажется ближе всего к поверхности. Там должен быть сейчас меч.

– А если их будет больше одной, этих точек? Или окажется непонятно?

– Значит, Недоля с ним перемещается. Или мы вообще ошиблись. Но ты смотри, смотри, – поторопил он, оглядевшись: в самом деле, дворец будто просыпался, стали слышны шорохи, отдаленные голоса. Что-то грохнуло, и прокричала птица. – Внимательно смотри.

Катя смотрела изо всех сил, так внимательно, что начали болеть глаза. Чем пристальнее она разглядывала глобус, тем больше рассыпалось полотно внутри хрустального шара, будто издеваясь над ней. Тонкие волоски, из которых оно состояло, тянулись к поверхности глобуса и обрывались, не доходя до нее, а само полотно колыхалось, рвалось на мелкие лоскутки и собиралось вновь. Шар вращался.

«Где же ты?» – позвала Катя, уже думая о сестре.

Одно из волокон метнулось к поверхности, проросло через нее, оставив на гладком хрустале черное пятно-кляксу.

– Вот она, – она подняла руку.

Данияр подсунул ей под нос созданную между ладоней копию сферы:

– Здесь покажешь?

Катя ткнула пальцем в возвышенность посреди Евразии:

– Здесь.

– Катя, точнее покажи. Нам это место потом в реальности найти нужно… – Он помрачнел и добавил: – В горах, что ли? Это похлеще, чем иголку в стоге сена искать.

Девушка прищурилась, еще раз посмотрела на хрустальный глобус, сверилась с прорисованным на нем рельефом местности.

– Вот здесь. Излучина реки, от нее выше и до вот этого плато… Точнее не скажу… Данияр, то есть меч находится где-то в мире людей?

Данияр направился назад, к выходу из галереи.

– Это объясняет, почему меч не видит Чернобог: он стал материальным, скорее всего, слился со своей реальной сущностью.

Катя помедлила всего пару мгновений, еще раз взглянув на хрустальный глобус – черное полотно внутри медленно таяло. Догнав Данияра, девушка спросила:

– Меч Чернобога существует на Земле, в реальности?

Юноша неохотно кивнул:

– Оказавшись в мире людей, он, вернее всего, соединился с каким-то другим оружием. Нам осталось его только найти… Только сперва в одно место загляну… Тебя могу домой отправить.

Он вопросительно посмотрел на спутницу. Девушка хмуро отмахнулась:

– Пошли уж.

* * *

«Одно место» Катя прекрасно знала – бывала в нем. И воспоминания сохранила самые тревожные.

Если бы Данияр был обычным человеком, то это место можно было бы назвать местом его службы. Но Данияр был магом времени, стражником мира усопших и Поводырем душ. И сейчас прямиком из резиденции Белеса вытянул Катю к Огненной реке, от которой поднимался тяжелый смрадный запах, и мосту, раскаленному до красноты. Мифическая река Смородина и Калинов мост.

Катя поморщилась и с опаской поглядела на реку: над ней поднималось алое марево, длинными языками касаясь темнеющего неба.

– Здесь всегда так?

Данияр повернулся к ней, хмыкнул неопределенно:

– «Так» – это как?

– Мрачно, жарко и воняет…

– А тут не курорт, тут врата Преисподней, в некотором роде… Тебе, если помнишь, вообще предложено было отправиться домой… Налила бы ванну с солевыми бомбочками, блаженствовала бы…

Данияр безмятежно шагал, поглядывая то себе под ноги, то на Катю.

Услышав про бомбочки, девушка насторожилась:

– Откуда ты знаешь про солевые бомбочки? – Она в самом деле пристрастилась к ним в последние месяцы, когда стала наконец жить одна. Добиралась до дома, набирала ванну, ставила на край огромную «новогоднюю» кружку с чаем – смешную, с текстильным принтом и мишкой на ручке. Бросала в воду ароматный шарик и наблюдала, как он, пенясь, растворяется, окрашивая воду то в бледно-голубой, то в розовый цвет.

Сейчас девушка с подозрением разглядывала прямую спину Поводыря. Фантазия уже рисовала картины, в которых тот подглядывает за ней через морок или еще как-нибудь – пойди разберись, что он умеет, это порождение Хаоса?

Данияр покосился на нее и самодовольно рассмеялся, догадавшись, о чем девушка подумала:

– Про бомбочки? Я, пока ждал завершения твоего разговора с Белесом, нашел целую коробку в шкафчике. Предполагаю, это не игрушки на ёлку и не конфеты.

Катя покраснела, пробормотала:

– Приличные люди по шкафчикам в ванной не лазят…

– Так то приличные… А я неуч и порождение Хаоса, – Поводырь рассмеялся.

Катя покраснела еще ярче – Данияр словно подслушал ее мысли. Поежившись от того, что так до сих пор до конца и не знает всё, на что способен Поводырь, она зашагала дальше.

Посерьезнев, Данияр признался:

– Не дуйся. Я наткнулся на самом деле случайно, когда прятался в ванной во время вашего разговора с Белесом. Ванная – единственное место, откуда было по-честному не слышно. И я шумел шкафчиками, чтобы не прислушиваться… Открывал и закрывал, хлопал дверцами. Твои запасы и вывалились. Так что можно сказать, что я почти не виноват.

Катя посмотрела на него: светлые глаза улыбались, на губах играла снисходительная усмешка. Его манера смеясь, как бы промежду прочим говорить о важном выводила ее из себя. Она молчала. Под ногами хрустели сухие ветки, бурый от старости мох шелестел под подошвами кроссовок, поглощал все звуки, из-за чего казалось, что они идут по совершенно мертвому лесу.

«На самом деле мертвому», – Катя снова оглянулась на всполохи над Огненной рекой.

– Зачем мы сюда вернулись?

– Нам нужен проводник.

Катя опешила:

– Еще один? А ты?

– Я – это я. Нужен другой, – уклончиво отозвался юноша и, отвернувшись от Кати, зашагал быстрее, словно не желая отвечать на ее вопросы.

Катя тоже прибавила шаг. Но расспрашивать дальше не стала, хмуро поглядывала по сторонам.

– А здесь кто-то живет? Или это мертвое место?

– Почти никого. Все, кто здесь оказывается, уже завершили свой путь и стремятся перебраться на ту сторону.

– А что там?

Данияр помолчал.

– Новая жизнь. Путь к ней лежит через Огненную реку, а огонь, как тебе известно, несет перерождение.

Катя вытянула шею. Посмотрела в просветы между потемневшими от копоти сухими ветками на другой берег, но ничего не увидела: марево и серый дым плотно укрывали его, казалось, что сумрак поднимался до облаков и тянулся насколько хватало взгляда.

– Если что, я ничего не поняла. И если что, меня бесит, когда ты начинаешь говорить метафорами.

Девушка повела плечами. Данияр примирительно кивнул – он не был настроен ссориться. Остановившись, спросил прямо:

– Слышала выражение «сжечь все мосты»? – Катя кивнула в ответ. – Что оно означает?

– Отрезать все пути к отступлению, решительно двигаться только вперед.

– Верно. Чтобы начать что-то новое, нужно, чтобы прошлое отпустило. Калинов мост – как раз дорога забвения прошедшего.

– То есть там, по другую сторону…

Данияр хитро прищурился, повернулся к девушке и, склонившись к ее виску, прошептал заговорщицки:

– Там точно такой же мир… – Он сделал неопределенный жест, пояснил: – Предки людей много рассказывали об этом месте, складывали легенды. Вот ты уже знаешь, кто я. Значит, должна помнить, что богатырь в сказках сражался со змеем или чудовищем каким, тот переносил его через мост и убивал. И дальше богатырь продолжал свой путь, обновленный и получивший какие-то плюшки в виде бессмертия, чтения по губам или молодильного яблочка… Довольно странно, верно, если не признать, что он перерождался в нового человека, в духа или хранителя рода – тут уж как повезет.

– Как у индусов колесо Сансары?

С тех пор как волхв Митр приступил к ее обучению, Катя много раз замечала родство языческих традиций с одной из старейших мировых религий – буддизмом. «Возможно, миф о Вавилонской башне[5] не так уж далек от реальности, – думала она частенько после его уроков, – и когда-то люди действительно верили в одно и то же и говорили на одном языке».

– Вроде того… – Данияр кивнул. – Но я тебе этого не говорил, учти. Это тайна первородных, и знать ее тебе не положено, если что. – Он какое-то время шел молча. Прислушивался, как под ногами хрустят сухие ветки. – Человек, оказавшись у Огненной реки, может освободиться от своего прошлого, отпустить его и, шагнув на мост, обрести второе рождение. А если не решится, то будет метаться по берегу Огненной реки, пока не развеется как дым.

– Развеется?

Данияр пожал плечами:

– Человек жив до тех пор, пока о нем помнят. И развеивается, когда гаснет последнее воспоминание о нем.

Они вышли к опушке. Миновали тот самый куст калины, у которого разговаривали тогда, четыре года назад.

Подошли к мосту.

Катя протянула руку к поручню, коснулась его, почувствовав жар под пальцами. Марево колыхнулось, стена зловонного пара чуть рассеялась, и Катя на мгновение потеряла дар речи: словно в зеркале она увидела точно такой же лес, точно такой же мост и куст калины. Увидела Данияра, стоящего рядом, и… себя – с округлившимися от ужаса глазами, опаленными огненным ветром волосами. И рука точно так же лежит на поручне моста.

– Что это?

Она повернулась к Данияру.

Данияр взмахнул рукой, прикрыв Кате глаза, – из-за рукава полился сумрак, словно пола широкого дорожного плаща.

– Учитывая, что ты Доля и умирать прямо сейчас не собираешься, то – неслучившееся. Оно будет меняться в зависимости от того, какое решение ты примешь.

В то же мгновение от поверхности Огненной реки взметнулся яркий всполох, рассыпался снопом искр. Поводырь выпустил из рукава сокола. Тот стремительно вырвался ввысь, за самым ярким огоньком. Подлетев, проглотил его и, сделав круг над головами девушки и Поводыря, лениво опустился на его плечо. Данияр подставил открытую ладонь, настойчиво покачал ею перед клювом птицы.

– Добычей делятся, помнишь?

Сокол недовольно покосился на него, несколько раз взмахнул крыльями, рассекая вокруг себя морок – тот заискрился, заструился под крыльями, смешиваясь с одеянием Поводыря. Склонился к руке и, широко раскрыв клюв, фыркнул и выплюнул искру. Та загорелась на ладони Данияра.

– Привет, – поздоровался он с ней как с живой.

Кате стало любопытно. Придвинувшись ближе, она пристально разглядывала ее. Крохотный уголек, объятый огнем. Черный лисий носик, ушки домиком.

– Кто это?

– Это Агния, она же огневица… Эта крошка проведет нас под самым носом у Смерти, а та ничего не заметит. – Он перевел взгляд на Катю: – И это та волшба, которой больше никто не владеет.

С этими словами он подул на уголек, остудил его – тот, забавно зевнув, потемнел и скукожился, зажмурил глазки, а острый нос прикрыл крошечными ладошками. Тогда Данияр сунул огневицу за пазуху:

– Совсем скоро она нам пригодится.

* * *

Катя в очередной раз сверилась с картой, нарисованной Данияром.

– Ты уверен?

Они стояли в ее комнате, у письменного стола. Рядом гудел, остывая, старенький принтер, а перед ними лежали несколько распечаток карт из интернета, потрепанный географический атлас России, который Катя покупала еще в 7 классе, и исчирканные карандашом листы. Данияр как раз завершал штриховку одного из них – выделил горную цепь.

– Есть повод сомневаться? – Поводырь хмыкнул.

– Ты же все-таки по памяти рисуешь. Мало ли… – Катя вздохнула и придвинула к себе только что завершенный рисунок, придирчиво прищурилась.

Данияр почесал над бровью, невозмутимо пробормотал:

– Ты так говоришь, как будто я прежде ошибался…

Катя сверилась с открытой картой из школьного атласа, снова вздохнула.

– Прежде мы передвигались по прошлому, и мне ничего не оставалось, как довериться твоим магическим способностям. Какими бы они ни были. А сейчас нам придется путешествовать здесь, в реальности. За вполне реальные деньги и по вполне реальным маршрутам… Одна ошибка, и выбираться придется ох как непросто. Я бы предпочла воспользоваться посохом, путевыми камнями или чем-то еще и сделать переход.

Молодой человек вскинул голову, треснул себя по лбу. С грохотом отодвинул стул и плюхнулся на него:

– Отличная идея! Давай. Будет шлейф волшбы, все заинтересованные стороны вмиг узнают, куда мы направились и где нашли след твоей сестры. И если она еще не в руках Флавия, она непременно там окажется задолго до того, как ты успеешь сказать «ах», – он посмотрел с вызовом. – Так что валяй. Ты ведь у нас главная, командуй.

Катя отвела взгляд, нахмурилась.

– С каких это пор я стала главной? Всё больше за тобой слепым котенком плетусь.

Она порывисто встала, отошла к окну. Резко щелкнула задвижкой и распахнула форточку.

Данияр, прищурившись, наблюдал за ней:

– Ты сама так решила, помнишь?

Девушка фыркнула:

– Ой, только не начинай!

– Просто выглядит так, будто это я виноват в том, что ты слепым котенком… плетешься… Хотя ты сама…

Катя резко обернулась, полоснула взглядом.

Данияр поперхнулся, замолчал. Этот спор длился долгих четыре года. И ничем не заканчивался: Поводырь настаивал на том, чтобы Катя практиковалась и работала с силой, приручала морок; она же всячески уклонялась и от одного, и от другого. «Я не вернусь к родителям», – повторяла каждый раз.

Вот и сейчас Данияр смолк, плотно сжал губы – скулы обострились, а взгляд стал холодным и колким, будто ледяные торосы в чертогах Мары.

Молодой человек спокойно выдержал ее взгляд, глубоко втянул носом воздух.

– Выдвигаемся завтра, – он решительно встал. Протянул руку ладонью вверх: – И еще кое-что… Посох отдай мне, пожалуйста.

Катя опешила, машинально схватилась за воротник – серебряная игла по-прежнему поблескивала на отвороте рубашки.

– Это зачем еще? Я поняла, что никакие заговоры и обряды не применяем, кроме тех, что разрешил отец.

Данияр покачал головой:

– Ты, может, и поняла, а Берендей – не факт… Отдавай, у меня надежнее будет.

Катя с сомнением уставилась на него, упрямо поджала губы. Ладонь Данияра по-прежнему лежала перед ней открытой. Неохотно вытащила иглу из ткани и протянула юноше. Проследила за тем, как Данияр, пряча иглу, поправил воротник, – на мгновение ей почудилось, что пальцы его провалились в морок, словно он оказался в своем призрачном плаще, от которого с голубоватым маревом отрывались мотыльки. Отведя взгляд, вытерла вспотевшие ладони о джинсы, огляделась по сторонам, откашлялась.

Данияр наблюдал за ней.

– Вот так-то лучше. Теперь только ты и я… Не волнуйся, я отдам тебе его. Как только будет безопасно.

Катя открыла рот – не потерял бы, – но, уловив иронию в глазах Поводыря, осеклась.

– Что делать будешь? – оставшись без иглы, она опять почувствовала собственную беззащитность и зависимость от Данияра. Будто с этой самой минуты вверила ему в руки собственную жизнь.

«Хотя чего уж там… Я давно в его руках», – отозвалось в висках.

И Катя покраснела. Дотронулась до горящих щек, словно проверяя, не полыхает ли на них пламя в самом деле, потупила взгляд.

– Нам нужны деньги на билеты… В этом мире просто так никуда не поедешь, – проговорила.

Поводырь посмотрел строго:

– Не переживай, это моя проблема. А ты продолжай плестись слепым котенком, пока не решишь, что готова к чему-то бóльшему.

Не дожидаясь, пока она ответит, он развернулся и вышел в коридор, а уже в следующее мгновение за ним тихо захлопнулась входная дверь.

Катя прислушалась к тишине – в ней оглушительно, по нервам хлопнули створки лифта, на котором уехал Данияр. Проскрипел механизм, увлекая его за собой. Кажется, девушка слышала, как стукнула дверь подъезда, но это уже, вернее всего, не Поводырь – он уходил в свой мир, едва ступал в кабинку; Катя пару раз наблюдала, как он входил в лифт и не выходил из него, как не выходил и из подъезда. «Всегда в пути», – усмехался, когда она пыталась узнать у него, как так получается.

Сейчас она тоже была уверена, что он просто исчез из мира людей. Как обычно. Здесь он просто наблюдатель. От этой мысли стало горько, хотя Катя за все четыре года никогда не позволяла ему стать кем-то еще. Но иногда ловила на себе задумчивый взгляд юноши, удивлялась, если объятия становились чуть дольше обычного, и всячески отталкивала, сама не понимая зачем. Он остался в мире людей, чтобы быть с ней, чтобы она не осталась одна. Но память о другом, которого когда-то по детской наивности подпустила так близко в свое сердце, не отпускала, колола в груди, то и дело рассыпаясь под сердцем мучительно горячим пеплом.

Отбросив странные мысли, которые цеплялись за образ Данияра, Катя отправилась собираться. Им предстояли перелет, а потом пешее путешествие в горы. Удобная обувь, теплая одежда, куртка, запасная футболка, средства гигиены – Катя методично собирала вещи, укладывала в небольшой рюкзак.

А беспокойство нарастало.

Катя выпрямилась, прислушиваясь к царившему в груди смятению, достала из круглой плетеной шкатулки серебряное колечко. Бирюза, аквамарин, изумруд и лазурит – Ярушка, Истр, Олеб и Енисея. Колечко давно стало ей мало, нужно было бы отнести ювелиру, чтобы увеличить размер, но Катя боялась, что, вмешавшись, разрушит тонкую связь – единственное, что она берегла и боялась потерять в мире волхвов и мороков. Погладив гладкие камни и посмотрев, как они сияют, наливаясь силой, немного успокоилась: друзья живы, и с ними все в порядке.

Енисея и Олеб растят малышку Алтаю – смешную, ясноглазую – и ждут второго ребеночка. Ярушке уже за двадцать, большая мастерица по части волшбы, Стар хвалит ее, зовет в Аркаим, только Ярослава все больше с Могиней по дальним лесам и заимкам хаживает. Истр ушел на обучение к северным народам.

Обо всем этом Катя знала из редких разговоров с Ярославой – та нашептывала новости Алатырю, Катя слышала их, будто подруга ей на ушко шептала. Ответить не могла – не знала как. Но весточкам была рада, хоть и скреблось иной раз тоскливое: не сплоховала ли она, перебравшись в Красноярск, может, нужно было к Могине, Стару, рука об руку с Ярушкой и Истром? Что бы умела она сейчас?

«А Данияр тебе об этом четыре года твердит», – услужливо напомнил внутренний голос.

«Я все равно не могла поступить иначе», – вздохнула она, имея в виду, конечно, ту ночь в коридоре времен, когда она освободила Недолю и позволила ей уйти, подарив свободу. С тех пор она всякий раз вздрагивала, когда слышала новости о больших авариях и катастрофах. Несколько раз ей казалось, что она видела в толпе зевак или участников событий девушку с прямыми темными волосами, смотревшую исподлобья на окружающих, а в руках сжимавшую длинный и узкий меч. У Кати всякий раз падало сердце. Но, сколько потом она бы ни вглядывалась в экран, кадр за кадром просматривая повторы роликов, больше той девушки не видела.

Это было похоже на сумасшествие.

– Просто в тебе говорит нечистая совесть, – со свойственной ему прямотой и бестактностью отметил Данияр, когда она неосторожно поделилась с ним одним из таких видений.

Катя тогда вспылила.

И поняла, что он прав: чем больше она прокручивала в памяти ту ночь в коридоре времен, тем меньше оставалось уверенности, что она поступила правильно. «Не стоило Гореславу отпускать», – вот к какому выводу подталкивала ее интуиция.

Сейчас внутренний голос об этом громко кричал.

Сжав в кулаке футболку, Катя медленно опустилась на кровать.

– Что же делать? – в которой раз спросила себя. – Что, если я опоздала и сестра уже оказалась в руках Флавия? Что, если все эти болезни и катастрофы в мире – только начало всех бед?

За окном скользил вечер. Все громче шумел город, погружаясь в праздное безделье накануне выходного дня.

Отложив футболку Катя открыла жестяную коробку из-под печенья, посчитала нехитрые сбережения. Сунула в карман куртки, которую планировала завтра надеть.

Достала из кармана сотовый, набрала Рауля Моисеевича. Тот откашлялся, прежде чем ответить:

– Внучка, я хорошо, – не дожидаясь вопроса, отозвался.

– Врач приходил?

– Да. Таблеток прописал… Других… Кхе-кхе… Послезавтра еще придет, сказал.

– Тебе в больницу надо, дядя Рауль. – Она с тоской подумала, что уезжает сейчас так не вовремя. Что может понадобиться ему. Словно угадав ее мысли, Рауль Моисеевич проговорил:

– Дочка приезжала, наготовила у меня тут. Так что не волнуйся.

Дочка. В самом деле, кто она, Катя Мирошкина, ему? Катя закусила губу, почувствовав укол ревности, но тут же прогнала с горечью.

– С отцом-то переговорила? – спросил дядя Рауль.

– Да… Мне уехать надо будет ненадолго.

Рауль Моисеевич закашлялся, на этот раз особенно долго. Катя отчетливо поняла, что ему становится хуже, посмотрела через отражение в стекле на настенные часы – полседьмого вечера; если вырваться прямо сейчас, то около восьми она уже будет у него.

Сердце упало и, подскочив, забилось часто-часто: в отражавшейся в стекле узкой полосе света из коридора проступил яркий узор на стене, а следом за ним в просвете промелькнул темный силуэт. Девичий. Темные волосы рассыпались по плечам тяжелыми змеями, взгляд мутный, будто безумный. На искусанных в кровь губах застыла растерянная улыбка. Катя резко обернулась и посмотрела в коридор.

– Гореслава! – позвала в пустоту.

– Чего, Кать? – Рауль Моисеевич тяжело сглотнул из динамика, прохрипел.

Не выпуская телефон из рук, Катя выскочила в коридор – пусто. Вернулась, снова посмотрела в отражение – и увидела только свое растерянное лицо.

– Ничего, дядя Рауль…

– Голос у тебя какой-то…

Девушка отмахнулась:

– Да нормально все. Показалось.

– Показалось, – рассеянно повторил пожилой врач. – А далеко ли поедешь?

– На Кавказ, – она не могла отвести взгляд от темного стекла – ждала, что видение возникнет снова и ей удастся рассмотреть его.

– Хм, неблизко. Зачем собралась – не спрашиваю, все равно не скажешь. Или как?

– Не скажу, – Катя рассмеялась.

– Так и думал. Деньги-то у тебя есть?

– Есть. Я, как доберусь, сразу вам напишу или позвоню. Не волнуйтесь. Я буду… с Данияром.

Это должно было успокоить старика, к Поводырю он испытывал какое-то доверие.

Попрощавшись, она сбросила вызов и продолжала смотреть на улицу, поглаживая экран сотового. В стекле сейчас привычно отражались приоткрытая дверь в ванную и лившаяся из нее полоска желтого света.

– Это была Гореслава, – прошептала она уверенно.

Память дорисовала то, что она упустила в первый момент: яркий красно-желто-черный узор – это, скорее всего, ковер за спиной сестры. А еще ей запомнилась окрашенная голубой краской стена, не вся, а чуть выше середины. Как в школе или в больнице. В коридоре у Кати светло-серые обои, то есть это чье-то чужое жилье. И ковра у них с мамой никогда не было.

Но больше всего ее испугал затравленный взгляд Гореславы. Что с ней? Где она?

Одно было ясно: увиденный фрагмент ковра и окрашенной стены говорили, что сестра на свободе. Не в руках Флавия.

«С чего ты так уверена, интересно?» – в очередной раз сама с собой завела беседу.

Ответить на этот раз не могла: уверенность, ничем не подкрепленная и не мотивированная, что это небогатое человеческое жилье, нарастала с каждой минутой. Возможно, это деревенский дом – ни у кого из знакомых она не помнила окрашенных краской стен.

Мигнул экран сотового, сообщив о поступлении денег на карту. Катя нахмурилась, открывая уведомление, – от Рауля Моисеевича. В сообщении значилось: «На всякий случай».

Глава 5

Ильяс

Катя веселилась, наблюдая за Данияром. Пока они взлетали из аэропорта Красноярска, Поводырь сидел с каменным лицом. Когда садились в Москве, скрежетал зубами. Когда взлетали через несколько часов ожидания в аэропорту – бледнел и тихо ругался. Сейчас, когда приятно-вежливый голос бортпроводника сообщил, что самолет готов совершить посадку в аэропорту Махачкалы, вцепился в подлокотники и уставился в подголовник впереди стоявшего кресла. Катя прежде летала всего несколько раз, в детстве. Впечатления сохранились удручающие – у нее закладывало уши и весь полет тошнило. Но Данияру было определенно хуже. Сосед через проход даже предложил ему что-то заговорщицким шепотом, кивнув на карман пиджака. Поводырь жалко улыбнулся, но отказался.

– Если я умру, то хочу помнить свои последние мгновения, чтобы успеть вспомнить всех, кто виноват в моей гибели, – пробормотал он.

Катя не преминула съязвить:

– Ты же порождение Хаоса, такие не умирают.

Поводырь мрачно покосился на нее:

– Я уже ни в чем не уверен на борту этой железной посудины… Если бы не опасения, что у нас на хвосте Темновит, лучше бы воспользовался путевыми камнями… Честное слово.

Катя засмеялась, оглянулась в просвет между их сиденьями – там пожилая дама будила внука, который во сне положил голову на плечо блондинки, сидевшей на соседнем кресле, и недовольно бурчал, когда бабушка пыталась его усадить прямо.

– А я говорила… – начала она, но, поймав осуждающий взгляд Данияра, перевела тему. – Кстати, что ты делал дома, перед выходом?

Она прищурилась.

Перед тем как ехать в аэропорт, Данияр заставил ее «присесть на дорожку».

– Что за суеверия? – она тогда возмутилась, но все-таки села.

Воспользовавшись моментом, прикинула, все ли уложила в сумку, не забыла ли документы, зарядку для сотового. Поводырь в это время достал из кармана уголек, который они забрали накануне у Огненной реки, снова подул на него, разжигая. Подбросил к потолку и прошептал одно-единственное слово:

– Тьма.

Уголек, не успев коснуться побелки, растаял в воздухе. Данияр отряхнул руки и встал. На удивленный возглас Кати отмахнулся:

– Теперь нас днем с огнем не сыскать.

Но от пояснения подробностей наотрез отказался.

Сейчас Катя решила снова узнать, что же он сделал. Данияр снова пожал плечами, уклончиво усмехнулся:

– Следы замел.

– А что за следы, что за тьма? Надеюсь, это не морок?

Поводырь посмотрел на нее с укором.

– Тьма – это много[6]. Просто много.

– А чего много-то?

Он отрезал, сделав ударение на первом слове:

– Тебя слишком много…

Катя продемонстрировала подошедшей стюардессе закрепленный ремень безопасности, а Данияру сказала сердито:

– Это ты специально говоришь загадками, чтобы позлить меня, да?.. Вообще не понимаю, что тебя не устраивает: билеты не ты бронировал, с туроператором не ты договаривался, отель не ты искал… Никаких хлопот, одни удовольствия…

– … В самом деле. Чего это я… – он икнул и отвернулся к окну: самолет готовился заходить на посадку, гудели двигатели, а корпус то и дело потряхивало.

– Еще и изволишь ворчать…

Данияр засмеялся:

– Да, я неблагодарная скотина. Ты это хотела услышать? – Самолет пошел на посадку, нырнул в воздушную яму, и Данияр, тяжело выдохнув, схватил Катю за руку, но, заметив, как у нее вытянулось лицо, ослабил хватку. А в следующее мгновение вообще отпустил руку и потянулся к бумажному пакету, закрепленному в кармане впереди стоящего кресла.

Катя смотрела за окно. Каспийское море – идеально гладкое, словно зеркало, молочно-зеленое, словно малахит, укрывалось пеной облаков на горизонте и упиралось в пологий берег. Самолет стремительно приближался к поверхности – Катя могла разглядеть рассыпанные горохом строения с красными черепичными крышами, ровные квадратики приусадебных участков. По узкой ленте автодороги тянулись автомобили, а вдалеке, будто морщинки на лбу аксакала, темнели предгорья Кавказа. Девушка пыталась заглянуть туда, за каменные уступы, окинуть взглядом таинственные, покрытые легендами места, но самолет снизился, и горизонт быстро скрылся за наземными постройками.

Катя вздохнула: сердце колотилось в груди от ожидания, тревоги и вдруг нахлынувших прошлых обид: она снова идет на поводу у отца, снова не имея всей информации, почти вслепую, снова будто игрушка в руках богов.

«Ты сама так решила, помнишь?» – в памяти всплыл вкрадчивый голос Поводыря. Девушка покосилась на него и неожиданно встретилась с ним взглядом.

Данияр положил свою руку поверх девичьих пальцев, прошептал:

– Ты все правильно делаешь. Может быть, впервые за эти четыре года, что я твой Поводырь…

Самолет мягко коснулся взлетно-посадочной полосы, чуть подпрыгнул, чтобы снова прижаться к земле – теперь уже плотно, до мурашек и утробного гула двигателя. Данияр пробормотал что-то злое и обреченно прикрыл глаза, на этот раз продолжая удерживать Катю за руку.

Открыл глаза только тогда, когда скорость стала ощутимо снижаться, а в салоне загорелся свет.

– Уважаемые пассажиры, наш авиалайнер совершил посадку в аэропорту Уйташ города Махачкала…

– Ну наконец-то, – юноша с облегчением выдохнул и заметно повеселел. – Обратно точно буду я составлять маршрут, – подмигнул он Кате.

Едва она включила сотовую связь, как телефон разразился серией поступивших сообщений и уведомлений о пропущенных звонках. Раулю Моисеевичу она позвонила первым.

– Да, добрались. Всё хорошо… Да, встречают. Как вы?.. – она с беспокойством закусила губу. – Может, все-таки в больницу?.. Хорошо-хорошо. Я не начинаю.

Она нажала отбой. Тут же приняла входящий от представителя туроператора:

– Ильяс, мы приземлились…

– Жду вас в зоне прилета, – голос неожиданно молодой, высокий, с сильным акцентом – не столько в произношении, сколько в интонации: молодой человек будто с горы скатывался, начиная предложение с высокой ноты и «съезжая» интонационно к его завершению. – Вещей у вас много?

– Нет, только ручная кладь. Всё с собой.

Удивленное молчание.

– Хм, хорошо.

Пассажиры неторопливо покидали салон. Данияр встал, снял с полки их с Катей сумки. Мгновение они смотрели друг на друга, не решаясь двинуться с места. Катя тайком вдыхала аромат полыни, зеленого чая с тмином – от него казалось, что расширились легкие, а под ложечкой шевелилось что-то большое и горячее, она проваливалась в это ощущение всякий раз, когда вот так оказывалась рядом с Данияром. Данияр смотрел на нее и пытался запомнить ее такой – наивной, нарочито деловой, с ясными, наполненными робкой надеждой глазами. Что-то с ней станет, когда это путешествие завершится?..

– Молодые люди, вы проходите? – пожилая дама с ребенком тоже встала, намереваясь выйти из салона, на их переглядывание посмотрела неодобрительно. – Или идите уже к выходу, или освободите проход!

– Идем? – Данияр будто не обратил на нее внимания, доверительно дотронулся до Катиной руки, с удивлением отметив, что царевна густо покраснела. – Бессмысленно оттягивать.

Катя встала, хотела забрать свою сумку, но юноша покачал головой и, пропустив девушку вперед, направился за ней вдоль прохода.

Солнце ударило по глазам, ослепив на мгновение, – белой россыпью оно отражалось от водной глади Каспийского моря, от умытой дождем листвы, от собравшихся на ребристых черепичных крышах лужиц, будто распахивая огненные руки навстречу прилетевшим.

– О, как здесь пахнет! – Катя замерла, вдыхая странный аромат: причудливая смесь природы и цивилизации, камней и моря – запахи трав, авиационного керосина, соленой воды, хвои и – тонкий, пряный – горячего меда и пахлавы.

Воздух казался легким как перышко и мягким, но в то же время насыщенным, острым, дразнящим.

Катя поймала дыханием ветер, вобрала его в себя, наполнив легкие до отказа и почувствовав, что сама словно приблизилась к ярко-голубому небу. Посмотрела на горы, вспомнила увиденное в хрустальном Земном яблоке – судя по всему, именно там, за частоколом каменных пиков, на острие заговоренного меча, пряталась Гореслава, а вместе с ней – все несчастья мира.

Катя вцепилась в поручень трапа, ногти до боли впились в ладонь.

– Я не готова, – прошептала Катя подошедшему Данияру. Обернувшись к нему, заглянула в глаза: – Я не смогу…

На дне его глаз шевельнулся темный морок, рассыпался сотней призрачных мотыльков. Поводырь покачал головой:

– Это уже не имеет значения, ты сделала первый шаг.

* * *

Родители не показывались. Мама ждала доктора в приемном отделении, отец уехал за лекарствами. Милану оставили в небольшом вестибюле, на красном диване. Справа темнели окошки гардероба, слева – пост охраны. Она смотрела прямо, за стеклянные двери, за которыми скрылась мама, ждала, что будет хоть какое-то движение за ними, но всякий раз, когда мелькала чья-то прическа и девочка вскакивала, в вестибюль проходил кто-то другой. Понуро шел к гардеробу, протягивал номерок. И, не поднимая взгляд, забирал одежду и шел на крыльцо. Почти никто не одевался здесь, все старались как можно скорее покинуть здание.

Только она сидела, маялась в неизвестности.

Прошла к кулеру, набрала в хлипкий пластиковый стаканчик воды. Не потому что хотела пить, а потому что кулер стоял около двери в приемное отделение и был шанс увидеть чуть больше.

– Ты под дверью-то не стой, – строго предостерегла гардеробщица.

Милана послушно вернулась на свое место. «Что могло произойти с бабушкой?» – снова задалась вопросом.

Конечно, возраст, конечно, жаловалась то на давление, то на почки. Родители возили ее в санаторий, показывали врачам. Но вчера вечером бабушка ни на что не жаловалась, была весела. Ничто не предвещало беды. Да еще такой.

Девочка еще раз с тоской посмотрела на дверь.

Стаканчик едва не выпал из рук – мама толкнула дверь, прошла из приемного отделения.

– Папа еще не приехал? – спросила, подходя ближе.

Милана качнула головой:

– Что врач говорит?

– Непонятно пока, Милана. Доктор говорит, что, вероятнее всего, обострилась мочекаменная болезнь, к ней добавилась аллергическая реакция… Бабушка какой-то препарат непроверенный начала пить, на травах… Соседка тетя Галя посоветовала, – мама грустно вздохнула, погладила дочь по голове.

– И что? Она здесь еще побудет? – Милана заглядывала в глаза, пыталась по ним прочитать то, что мама скрывала или не хотела ей говорить, думая, что она еще маленькая.

Мама кивнула, опустила глаза:

– Да, пока еще здесь… Пока не прояснится. Ты вот что, ты папу бери и домой с ним езжайте…

– Мам!

– Не спорь, Милана, – мама посмотрела строго, как на взрослую: – Папе сейчас особенно тяжело, он ничем помочь не может. И тут сидеть тоже смысла сейчас нет.

Милана всхлипнула:

– Мам, можно я с тобой?

– Ну посуди сама, какая в этом необходимость? Лучше кому-то одному… Ты мне очень поможешь, если присмотришь за папой, – она прижала дочь к груди, поцеловала в макушку.

В вестибюль как раз зашел папа:

– Ну что? – Милана отметила, каким серым стало его лицо.

Мама покачала головой:

– Пока ничего не ясно, она под капельницей. Сейчас повезут на томографию. Анализы взяли… Результаты еще не пришли.

Папа рассеянно сунул жене в руки пакет с лекарствами, которые обычно принимала бабушка, но в суете их забыли дома.

– Я договорилась с врачом, до утра с ней побуду, заодно узнаю, что и как. А вы пока домой езжайте, – она похлопала его по плечу, подтолкнула к выходу. – Идите!

Милана взяла отца под руку. Оглянувшись на мать – та махнула ей рукой, – повела его к выходу.

Уже в машине, пристегнувшись, она вспомнила, что та девочка у ворот что-то рассы́пала. А бабушка этого коснулась сначала юбкой, а потом пальцами, когда стала эту странную грязь отряхивать, – Милана видела, как та смывала что-то черное с рук.

* * *

Представитель туроператора действительно ожидал их в аэропорту: Катя и Данияр увидели его, едва вышли из зоны прилета. Высокий худощавый юноша в темных джинсах и застегнутой на все пуговицы клетчатой рубашке держал в руках распечатанный на черно-белом принтере лист с фамилией «Мирошкина».

– Это за нами, – Катя направилась к нему. – Добрый день. Ильяс?

Она с удивлением рассматривала парня: светлые ярко-голубые глаза смотрелись диковинно на смуглом, по-девичьи миловидном и безусом лице. Не брюнет, скорее шатен, гладко выбрит.

– Екатерина Мирошкина? Доброго дня. Как долетели? – парень довольно равнодушно окинул ее взглядом, протянул руку Данияру. – Маршрут без изменения? Тогда предлагаю небольшую обзорную экскурсию по Махачкале, забросим вещи в гостевой дом, там пообедаете, после предлагаю отвезти вас на смотровую площадку и в торговый центр…

Он говорил небыстро, но без пауз, будто проговаривая заранее заготовленную фразу, и вставить свое слово в нее никак не удавалось, Катя только открывала и снова закрывала рот.

Ребята переглянулись.

– На самом деле мы бы хотели выдвинуться прямо сейчас, – Данияр поправил сумку на плече.

Хоть Ильяс и был довольно высок, он едва доставал Данияру до плеча, оттого тот смотрел будто немного свысока.

Катя заметила, как Поводырь щурится, недоверчиво приглядываясь к новому знакомому.

– Ты чего? – она дернула его за рукав. Не обращая внимания, Данияр продолжал пристально изучать юношу.

Ильяс скользнул взглядом по ее руке, замершей на локте Данияра, пожал плечами:

– Как скажете, можно и так. Но я не рекомендую: чтобы добраться до места ночевки сегодня вечером, придется сократить маршрут, не останавливаться на водопадах… Сейчас еще рано темнеет, вы пропустите половину красот Кавказа. И надо предупредить всех по маршруту, что мы будем раньше.

Данияр кивнул:

– Предупредите, пожалуйста.

Ильяс снова пожал плечами – на этот раз более раздраженно, – но спорить больше не стал, жестом позвал следовать за собой, к машине.

– Ты чего? – Катя снова потянула Поводыря за рукав. – Мы же планировали завтра с утра выдвигаться…

– Не знаю, – прошептал он, рассеянно оглянувшись по сторонам. – Я чувствую, что надо сделать так… Или по крайней мере надолго не останавливаться на одном месте. Что-то меняется… Хочу быстрее найти этот меч.

Катя недоверчиво отстранилась от него, спрятала руки в карманах.

– Что меняется? Ты опять фокусничаешь!

Поводырь сверлил взглядом затылок шедшего впереди Ильяса – молодой человек говорил по телефону.

– Странный он. Ты заметила?

– Нет. Что не так? Парень как парень. – Она спохватилась: – Ты что, ревнуешь?!

Данияр посмотрел на нее, изогнул бровь и автоматически почесал ее:

– Глупости не говори… Просто он какой-то странный.

Катя присмотрелась, пожала плечами:

– Не вижу ничего особенного. – Запрокинув голову, снова посмотрела в небо: ярко-голубое, высокое и прозрачное – ни облачка.

– А я вижу, – тихо протянул Поводырь. – Что-то в нем есть неестественное, фальшивое, что ли…

– С чего ты взял?! – опешила Катя. Она даже растерялась: Данияр говорил непонятные вещи, которые не укладывались у нее в голове. Думать об этом совсем не хотелось. Пожав плечами, она пошла через парковку, вдыхая пропитанный весной воздух.

Они подошли к машине, Ильяс отпер ее ключом, распахнул багажник и сделал приглашающий жест. Сам же отошел в сторону, завершая очередной телефонный разговор. С кем и что он говорил, Катя не понимала – он общался не по-русски, но, очевидно, договаривался об их ночлеге, машине и экскурсоводе.

Катя села на заднее сиденье за водителем. Откинувшись на спинку, положила голову на подголовник и прикрыла глаза – не от усталости, а пытаясь переварить то, что сказал минуту назад Данияр.

Поводырь бросил их сумки в багажник и уселся на заднее сиденье рядом с Катей, исподтишка наблюдая за юношей, все еще говорившим снаружи.

– Точно тебе говорю. Посмотри на манеру говорить… Черты лица… Запястья опять же тонкие. И кожа тонкая, нежная на щеках… Она бритвы не знает. У мусульман в священных текстах записано: отпускайте бороду, чтобы отличаться от огнепоклонников, от язычников то есть.

Катю слегка укололо под сердцем то, как он обсуждал белизну кожи нового знакомого.

– М-м, да ты знаток… – Она поймала на себе его удивленный взгляд, опустила глаза: – Ну, может, он моложе, чем выглядит. Или местные обычаи знает хуже, чем ты… Или просто не собирается выполнять правила. Все-таки сейчас начало двадцать первого века, а не средневековье какое-то. Зачем ему притворяться?

Данияр примирительно вздохнул.

– Вот и думаю: зачем?.. Хотя, может, ты и права. Может, я просто параноик и вижу опасность там, где ее нет… А может, нас уже обнаружили и это посланник Темновита. Оттого и выглядит странно – не из нашего мира, на мелочах прокалывается.

Катя вздрогнула, придвинулась к нему, прошептала:

– Ты что-то чувствуешь?

Поводырь с усилием кивнул:

– Будто слышу, как перемещаются жернова времени. И звенит натянутая для выстрела тетива…

Катя, затаив дыхание, прошептала:

– И что это означает?

Данияр не успел ответить – водительская дверь распахнулась, Ильяс шумно забрался в салон, сунул ключи в замок зажигания и резко повернул их, машина задрожала, двигатель громко загудел.

– Я договорился, нас будут ждать здесь, в Каспийске. Отдохнете, пообедаете. Про ночлег договорился, заедем к моим друзьям. Все хорошо будет… Махачкалу, Дербент вам покажу тогда, – юноша мечтательно улыбнулся, светло-голубые глаза стали прозрачными, словно аквамарин. – Дербент – один из самых древних городов России[7]. У нас говорят: Дербента не видал – на Кавказе не бывал!

Ильяс многозначительно цокнул языком. Катя, с сомнением покосившись на Данияра, уточнила:

– А мы не слишком рискуем, отправляясь на ночь в горы?

Ильяс усмехнулся:

– Риск, он как горы – везде; кто думает, что не рискует, на самом деле рискует всем.

* * *

Где-то там, в другой реальности, черный от гнева человек разглядывал разложенную перед ним карту. Глубокие рвы и обрывы, заполненные тревожным туманом, рассекали равнины. Их укрытые тощей бледно-желтой травой полотна морщились и корежились под ними, будто приговоренный под ударами плети. Вереница дорог серебрилась от края до края, нанизывая на свою кривую нить, словно бусины, города и поселки. Золотистые огни пролетающих по дорогам машин – горячая кровь этого мира – струились от города к городу.

Мир, над которым он пока не властен. Мир, охраняемый богами.

Он пригляделся: сквозь карту, будто сквозь вдовью вуаль, проступал мир людей – нагромождение мегаполисов, дымящие трубы заводов.

Мир, который уже его, просто не знает об этом.

На окраине полотна пульсировала точка. Он пристально следил за ней уже не первый день – она то металась над горами, то исчезала. Но снова появлялась с завидным постоянством в одном и том же месте. За эти дни он неплохо успел изучить ее пристрастия: она определенно тяготилась своим одиночеством, то и дело вырываясь к человеческому жилью. И тогда Тьма прожигала полотно этого мира насквозь.

– Дурочка…

Черный от гнева человек снисходительно улыбнулся. Он мог бы помочь ей, но зачем – она стала его оружием, проводником его воли, его силы… Он уже чувствовал ее, знал, где она сегодня завершит свой день, поэтому следил не столько за ней, сколько за тем, что творилось вокруг нее. А вокруг нее клубились страх и ненависть, дождем лились, пропитывая собой камни. И ни одной светлой искры.

Черный человек присмотрелся внимательнее, проверяя свои наблюдения. Но над горами тлела только беда.

Выходит, он опередил его, своего брата – Велес еще не знает, где она.

Выходит, он успеет нанести удар первым.

Тьма соскользнула с плеча черного человека, его черты прояснились. Глубоко вздохнув, он наклонился и опустил лицо в черное облако, как в пузырь. Тьма расширилась, в одно мгновение окутав фигуру мужчины и поглотив Черного бога.

* * *

Над обрывом замерла одинокая фигура. Пожилая женщина, совсем старуха – сгорбившаяся и черная от прожитых лет, – внимательно вглядывалась вниз, в дно ущелья. Выше, за ее спиной, высились руины древней крепости. Остовы каменных домов карабкались на плечах друг друга вверх, к вершине, которая острой свечкой возвышалась над горами.

«Что там?» – старая женщина прищурилась, вглядываясь в будто оживший полумрак ущелья. Тьма копилась там уже много дней, то и дело выплескиваясь из ущелья подобно штормовому морю. Из глубины слышались голоса, разобрать которые старая женщина не могла.

– Уходи! – крикнула вниз. Тьма, услышав ее, приподнялась и расправила плечи, показав того, кто прятался за ней. Старуха заметила силуэт, горячие угольки глаз и необъятные крылья, раскинувшиеся от склона до склона. Существо, бывшее самой тьмой, запрокинуло голову и уставилось на старуху. Оскалив бездонную пасть, приподнялось над деревьями, приблизилось к старухе. И чем выше оказывалось существо, тем сильнее ущелье заполнялось тьмой.

Когда существо оказалось на одном уровне со старухой, та долго на него смотрела, все пытаясь разгадать, чтó перед ней.

– Имя мое Рохдулáй, – сказала она наконец. – Это мои горы. Чем бы ты ни было, уходи!

Существо тихо рассмеялось, из пасти клубами повалил черный туман, оседая искрящимися кристаллами на камнях у ног старухи.

– Ты хоть понимаешь, кто стоит перед тобой?

– Кто бы ты ни был, тебя плохо воспитали, – нахмурилась старуха. – И маленький молоток разбивает большой камень, так что не хвались силою. Я же на своей земле стою, своим небом дышу, свой дом сторожу.

Черное лицо приблизилось к старухе.

– Свой дом, говоришь? – тьма посмотрела на развалины древнего селения. – Не слишком-то богатый.

– Бедность не позор, богатство не доблесть, – хмыкнула Рохдулай.

Тьма рассмеялась – словно сухая гроза разразилась над скалами, воздух стал злым и колким. Рохдулай поежилась, с опаской огляделась по сторонам.

– Раз так, то я к тебе по делу, – тьма уплотнилась, собравшись в мужскую фигуру. Незнакомец шагнул к старой женщине, встал над пропастью. – В твоих землях потерялся кое-кто. Я хочу, чтобы ты ее нашла и отдала мне.

– С чего бы это вдруг? Кто в горах гостем, а не ворогом, тому будет укрытие.

Незнакомец поморщился, угольки глаз стали ярче.

– Видимо, я плохо объясняю… – незнакомец взмахнул рукой – черная тень скользнула по склону, взмыла в небо крылатой змеей. Птица, летевшая над пропастью, коротко вскрикнув, превратилась в прах.

Рохдулай видела, как оседает серый пепел на дно ущелья.

– Кто ты? Черный бог?

Незнакомец усмехнулся.

– Ты все правильно угадала, – Темновит надменно улыбнулся. – Ты приведешь мне ту, что блуждает в твоих горах, и я закрою врата. А до тех пор, как напоминание тебе, зверье и птицы будут обращаться в пепел.

Рохдулай посмотрела на облако блуждающей тьмы, которое роем накрывало вершины гор, и вздохнула.

– Как я узнаю ее?

– Она ищет пристанище, потому сама тебя найдет, если ты зажжешь очаг.

* * *

Вынырнув из черного облака и оказавшись снова в своем кабинете, Темновит выпрямился, расправил плечи и улыбнулся: наконец-то он сможет стать тем, кем хотел с рождения.

Тьма коснулась его плеча, похолодила руку, напоминая о себе. Темновит скосил на нее глаза, кивнул сдержанно:

– Я помню об уговоре.

А про себя отметил: «Когда я заполучу ее, я стану равен самой Тьме». Но мороку, что скользил змеей по руке, об этом говорить не стоило.

Ему осталось сделать один-единственный шаг – заполучить меч. По странному стечению обстоятельств в этом символе войны сосредоточились все надежды человечества – кровь Доли и боль Недоли.

И когда меч окажется снова в его руках, тогда все три мира поглотит Хаос. Все три мира сомкнутся в одном порыве – самом черном из всех, что припасли боги, – порыве ненависти. И он, Чернобог, возглавит его.

Три мира станут как один.

Три мира – в его власти.

И Удача будет на его стороне, он не оставит ей иного выбора.

Темновит рассмеялся: какая ирония. Та, что должна нести свет, будет служить тьме.

Потому что даже всесильной и вездесущей Тьме нужна Удача, чтобы победить.

Глава 6

Дорога на кахиб

Они заехали на заправку, Ильяс задержался в магазине, купил воды. Данияр – шоколадные батончики и соленый сыр в плотной вакуумной упаковке. Отказавшись от пакета, сунул обе покупки в карман.

Катя тем временем вышла из машины, размяла ноги. Поглядывая по сторонам, с удивлением вдыхала солоноватый пряный воздух, пропитанный весной.

Поводырь подошел к ней, оперся локтем о крышу автомобиля и шумно выдохнул: что-то тревожило его. Он вглядывался в полупрозрачные тени, то и дело ловил в них движение. Слежка?

– Что думаешь, Темновит не засек нас еще? – спросила она, словно угадав его мысли.

Данияр достал из кармана батончик, протянул Кате и пожал плечами:

– Мы осторожны… В любом случае, о его присутствии мы узнаем сразу.

Катя уловила в его голосе неуверенность, посмотрела пристально, но промолчала, не стала спорить и вызнавать. Она чувствовала то же самое: тишина вокруг вселяла тревогу, заставляя озираться, прислушиваться.

Она огляделась. Мимо мчались автомобили. С одной стороны трассы синел Кавказ, настороженный и опасный, с другой – даже через шум десятков колес – доносились плеск волн и особый запах моря, солоноватый, дразнящий, приглашающий к безделью и неге. И Катя замерла между ними, словно на перепутье между испытанием и отдыхом.

Как будто ей оставался последний шаг, который надо сделать. Прыжок в неизвестность: собираешься прыгнуть – приглядись внимательней к той пропасти, в которую упадешь. И Катя послушно взглянула на горы – они манили ее.

Лопатками почувствовав на себе чужой взгляд, девушка обернулась: на заправку въехал пыльный внедорожник с почти стертым рисунком протекторов и заляпанными грязью бампером и номерами. Машина остановилась рядом с ближайшей к магазину колонкой. Из приоткрытого окна с пассажирского сиденья на нее в упор смотрел бородатый мужчина. Он что-то лениво бросил водителю, тот рассмеялся, выбрался из салона, вставил в бак пистолет и пошел оплачивать бензин. Поравнявшись с Катей, бросил на нее оценивающий взгляд и криво ухмыльнулся. Прежде чем он напоролся на острый как лезвие взгляд Данияра, Катя успела почувствовать раздражение и злобу в глазах водителя, покосилась на пассажира внедорожника – тот продолжал беззастенчиво ее рассматривать. Она поежилась и придвинулась ближе к Поводырю.

В это время из магазина вышел Ильяс, подошел к ним.

– Готовы? – заметив в руках Кати обертку от шоколадного батончика, широко улыбнулся: – А вот аппетит перебивать не рекомендую, бабушка Маринэ уже накрывает на стол.

Катя покосилась на водителя джипа у колонки АЗС. Мужчина убирал на место заправочный пистолет и определенно прислушивался к их разговору. Что ему надо?

– Да мы не голодные, – отозвалась девушка. – Давайте сразу поедем, никуда не заглядывая, а?

Ильяс неодобрительно покачал головой, цокнул языком.

– Это вы сейчас не голодные, а когда увидите чуду, которые приготовила бабушка Маринэ, захлебнетесь слюной… – парень весело подмигнул, распахивая перед Катей дверцу автомобиля и направляясь к водительскому месту.

Та промямлила:

– Да как-то неудобно…

Ильяс покачал головой, посмотрел с упреком:

– Э-э, у нас старики говорят так: «Куда не заглянет гость, туда не заглянет и добро»… Зачем обижать? Зачем отказываться? Покушаете, отдохнете. Как люди поедем.

Катя нырнула в салон, в последний раз оглянувшись на подозрительных типов в неопрятном внедорожнике – бородатый пассажир неожиданно подмигнул девушке и нагловато рассмеялся.

У Кати мурашки побежали по спине: что, если Данияр прав и Ильяс – пособник Темновита? Что, если эти двое на внедорожнике знают, кто она и зачем здесь? Отвернувшись, она уставилась на дорогу, прокручивая в голове эту странную встречу, примеряя к своей жизни и прикидывая, не связана ли она с тем тревожным предчувствием, что копошилось внутри и истекало ядовитой кислотой.

– Все в порядке? – поинтересовался Данияр, склонившись к ней.

– Да, все хорошо…

Может, стоило Данияру рассказать? Но, с другой стороны, мало ли совпадений? Она положила голову на подголовник, прикрыла глаза, намереваясь таким образом отмести возможность обсуждения ее настроения.

Меньше чем через час внедорожник Ильяса остановился у ворот большого дома с резным крыльцом: светло-бежевые стены, такого же цвета плитка на лестнице, высокие окна. Ильяс толкнул дверь, позвал их в дом, крикнув с порога:

– Бабушка Маринэ! Мы приехали…

К нему навстречу выбежали трое ребят шести-восьми лет на вид, почти погодки: две девочки и мальчишка помладше. Старшая, заметив Данияра, засмущалась.

– А, и вы тут? Бабушке помогаете? – Ильяс потрепал детей по волосам, по-свойски обнял старшую девочку за плечи.

– Помогаем, – девочка покосилась на Данияра, отвернулась. – Тебя отец искал.

Ильяс заметно помрачнел.

– Проводи гостей в дом, за стол усади, хозяйкой будь, – сказал он ей, а сам двинулся вглубь дома. Катя видела, как юноша прошел по длинному коридору и скрылся в одной из дальних комнат, плотно притворив за собой дверь.

Катя покосилась на Данияра, рядом с которым суетились дети, – он, будто фокусник, вынул из кармана по леденцу, раздал детям, пробормотал рассеянно:

– Жаль, гостинцев у меня нет, не предупредил ваш брат…

Дети, переглянувшись, засмеялись:

– Кто брат?.. Не брат он нам, что ты!

В коридоре показалась пожилая женщина в темном платье до пят.

– Руслан, Джамиля, Салимат! – Она шла, на ходу вытирая руки полотенцем и вглядываясь в гостей. На ее окрик ребятня притихла и, подхватившись, побежала навстречу. – Вот шалопаи несносные… Только бабушка Маринэ отвернулась, они уже заболтали дорогих гостей?! – Заметив леденцы в руках, всплеснула руками: – И сладостями уже разжились, разбойники! Только посмотрите на них!

– Вы простите, если нельзя было, – извиняющеся улыбнулся Данияр.

Женщина отмахнулась:

– Да ладно… И так все зубы вылетели уже, одним больше, одним меньше!.. – Она подошла ближе, кивнула на заставленный блюдами стол: – А вы садитесь скорее, пока все не остыло. Ильяса не видели? Опять прячется…

– Вроде бы с отцом говорить пошел, – Катя показала рукой в дальнюю комнату, за которой скрылся юноша.

Бабушка Маринэ нахмурилась, повернулась к Кате:

– С каким отцом?

– Ну, девочка сказала, что отец искал его…

Женщина цокнула языком, покачала головой:

– Вай, это она о своем отце говорила. Мансур – наш сосед, я за его детьми приглядываю, пока он на работе… – Она заторопилась вглубь дома: – Вы устраивайтесь, к столу проходите. Я сейчас.

И скрылась в коридоре.

Катя и Данияр неловко переглянулись.

– Пахнет вкусно, – Данияр принюхался и шагнул ближе к столу. – Может, поедим все-таки?.. Вот это что за штучки, интересно?

– На пельмени похожи, – Катя с тревогой прислушивалась к тому, что происходило в глубине дома: голоса стали громче, к ним присоединился голос Маринэ. Говорившие будто спорили или даже ругались. Катя не понимала ни слова – говорили не на русском, но пару раз, кажется, прозвучало «Ильяс».

– Руки бы помыть, – обратилась она к прижавшимся друг к другу детям – те с любопытством толпились у входа и то и дело толкались, отвоевывая себе место для обзора гостей поудобнее.

Старшая из девочек поспешно кивнула, поманила за собой. Выскочив в коридор, указала дверь в ванную. Катя прошла по коридору мимо той двери, за которой, очевидно, скрылись Ильяс и бабушка Маринэ, – оттуда доносились возбужденные голоса. Катя скользнула в ванную, быстро вымыла руки и, чтобы ненароком не столкнуться с хозяевами – еще подумают, что гостья подслушивает, – поторопилась назад, в гостиную. Но миновать коридор в тишине не удалось.

– Так ты этого ждешь? Чтобы я отступил?! – незнакомый голос из-за притворенной двери звучал угрожающе. Катя невольно притормозила: это был не голос Ильяса или Маринэ, скорее, он должен был принадлежать мужчине в возрасте.

Ответ Катя не услышала – он прозвучал невероятно тихо.

– Ни слова больше! – даже здесь, в коридоре, чувствовалось, что голос Ильяса звенит от напряжения. Катя услышала, как с той стороны кто-то шагнул к двери, и, не дослушав окончание фразы, побежала в гостиную, где Данияр с аппетитом уплетал обед.

«О чем они спорили? Неужели Ильясу угрожают?» – мысли в голове путались. Но ясно было одно: Данияр, вероятно, прав и их провожатый что-то скрывает, а значит, может быть опасен. «Нужно быть особенно внимательными!»

Девушка постаралась нацепить на лицо безмятежную улыбку, села за стол, окинула взглядом сервировку. Плотно поставленные друг к другу плоские блюда с хлебом, тушеным мясом, зеленью, салатами. Все пахло до головокружения пряно, остро. Букет тонких ароматов выпечки, творога, свежей зелени и тушеного мяса. От такого изобилия слюнки сами начинали течь. Катя невольно сглотнула и покосилась на освоившегося за столом Данияра: он хватал специальной деревянной ложкой большие, размером с половину Катиной ладони пельмени, поливал их чесночно-сметанным соусом и друг за другом ловко отправлял в рот. Расправившись с очередным, он зажмурился от удовольствия:

– М-м, это невероятно. Ни разу не пробовал ничего подобного… Ты такого в своем супермаркете не найдешь. Только попробуй!

Катя посмотрела на него укоризненно:

– Такое впечатление, что ты первый раз пельмени ешь…

Она недоверчиво ткнула вилкой в один из них, пробормотала:

– Еще и здоровые такие, ужас…

Счастливый Поводырь покачал головой:

– Это что угодно, только не просто пельмени… А у меня сейчас правда сомнения зародились, ел ли я вообще когда-нибудь прежде. Во всяком случае, твоя стряпня все больше теперь мне напоминает отраву.

Он хитро засмеялся.

Катя обиженно нахмурилась:

– Дурак…

Из кухни появились дети, принесли огромные блюда с фруктами. Пыхтя и отдуваясь, поставили на угол стола.

– Джамиля? – Данияр обратился к старшей. – Тебя ведь Джамиля зовут?

Посмотрев исподлобья, девочка кивнула.

– Скажи, вот эти штуки с фаршем и зеленью, в тесте, они как называются?

Девочка тихо засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

– Курзе…[8] – сверкнула она темными глазами. – Бабушка Маринэ лучше всех в округе их готовит.

На свадьбы специально ее просят, чтобы приготовила. Вон то еще попробуйте, – девочка указала подбородком в большое блюдо с разрезанной на сектора лепешкой, сверху намазанной ароматной медовой пастой. – Чуду[9]. Я сама готовила.

Последнее она сказала с некоторой гордостью, покосилась на Катю и вышла из комнаты следом за братом и сестрой.

– Ты вечно одно говоришь! – услышала Катя незнакомый мужской голос.

– Мансур! Остынь! – останавливал его голос Маринэ, спокойный и в то же время резкий, предостерегающий.

Катя с тревогой посмотрела на Данияра.

В это время распахнулась дверь и в комнату стремительно зашел мужчина. Посмотрев на гостей, пасмурно улыбнулся:

– Доброго дня!

Катя взглянула на него. Это был высокий, худощавый человек. Просто одетый: джинсы, рубашка из того же материала с закатанными до локтей рукавами. Руки натруженные, жилистые. Он казался сильно старше Ильяса. Подошел к Данияру, протянул руку для приветствия. Поводырь торопливо вытер пальцы накрахмаленным полотенцем, оставленным на столе вместо бумажных салфеток, пожал протянутую руку, вежливо привстал.

– Я Мансур, сосед Маринэ Джамаловны. – Кивнув Кате, он сел за стол напротив. Следом за ним в комнату вошел Ильяс – раскрасневшийся, взбешенный. Сел за стол. Мансур демонстративно отвернулся к окну. Помедлив, спросил у гостей уже совсем другим, приветливым и подчеркнуто вежливым, заинтересованным голосом: – Как долетели?.. Говорят, в горы собрались?

– Да, – ответил Данияр, – запланировали небольшое путешествие по вашим древностям.

Мансур отозвался удовлетворенно:

– Есть что посмотреть. И сезон хороший, туристов почти нет… Хотя их сейчас нигде нет, – он покачал головой. – И жара стоит, словно в пустыне. Да и… Неспокойно нынче в горах.

Он мрачно посмотрел на Ильяса.

Парень насупился:

– Сейчас жара, завтра дождь пойдет. На все воля Всевышнего.

Сосед промолчал, снова перевел взгляд на гостей:

– На обратном пути в Дербент не собираетесь? Могу довезти.

Данияр и Катя переглянулись. Поводырь пожал плечами:

– Хотелось бы…

– Мы через Гамсутль[10] поедем, так что в Дербенте раньше тебя окажемся, – Ильяс усмехнулся, отодвинул от себя нетронутую тарелку.

Мансур встретился с парнем взглядом, да так долго на него смотрел, что Катя и Данияр почувствовали неловкость – что между ними происходит?

– Бог да выпрямит для вас дорогу, – Мансур встал, кивнул детям: – Пошли домой.

* * *

После плотного обеда Катю клонило в сон. Машина ехала по шоссе, дорога была ровной и почти не виляла. Горизонт казался совсем близко – это море, слившись с облаками, подобралось к самому берегу, растеклось небольшими озерцами, отражая небо. От этого казалось, что они буквально плывут по морю.

Шум волн оставался все дальше, ветер сглатывал его, ударял в приоткрытое окно внедорожника. Катя, устроившись на заднем сиденье автомобиля, откинулась на спинку, вытянула ноги, насколько позволял салон, и лениво прислушалась к завязавшемуся между Данияром и их проводником разговору.

– Сейчас хорошо: днем еще не жарко, ночью уже не слишком холодно, – говорил Ильяс. – Туристов мало, фоточки сделаете что надо…

– Да мы не за фоточками.

– А зачем тогда? Медовый месяц? – он лукаво подмигнул.

Катя покраснела и зажмурилась, сделала вид, что спит.

Данияр откашлялся – тоже определенно смутился:

– Мы не женаты. Вместе путешествуем… Просто по работе.

– А-а, – в голосе Ильяса послышалось разочарование и осуждение. – Такая красивая девушка…

Данияр, сидевший рядом с водителем, пошевелился, Катя догадалась по звуку – оглянулся на нее, убедиться, что спит и его не слышит.

– Она мне нравится. И я правда хочу, чтобы она стала моей невестой, – услышала она и тайком улыбнулась.

Ильяс усмехнулся:

– Тогда ты правильно выбрал. Горы – лучшее место, чтобы джигиту себя показать.

– Скажи, а почему Мансур говорил, что неспокойно в горах?

Катя, чуть приоткрыв глаза, прислушалась.

Ильяс отмахнулся – слишком небрежно, чтобы этому поверить:

– В горах всегда неспокойно… Это земля древних духов. А они людей не любят. Так что… В горах всякое может быть, но вы со мной. А я эти горы знаю как свои пять пальцев. – И мрачно добавил после паузы: – Мансур, как всегда, преувеличивает.

Машина снизила скорость, перестроилась в соседний ряд и свернула с шоссе – дорога стала не такой ровной, под колесами зашуршал гравий, а Катю стало сильнее тошнить. Уже не вслушиваясь в разговор молодых людей, она постаралась глубже дышать, а когда не помогло и это – достала из кармана упаковку таблеток от укачивания и, стараясь не привлекать к себе внимания и не шуршать громко оберткой, отправила лекарство под язык.

На всякий случай достала из кармана пакет, переложила ближе небольшую дорожную упаковку с влажными салфетками и приоткрыла окно. И только после этого позволила себе задремать. Серая дымка сна тянула ее вдаль, за облака. Она карабкалась все выше, чувствуя, как влажный воздух из окна автомобиля, пробираясь в легкие, оседает на языке. Мысли рвались, становились тяжелее и отстраненнее.

Перед глазами уже плыли только что увиденные облака, а она бежала по ним, перепрыгивая с одного на другое, – пока ее не оглушил визг тормозов. Автомобиль пошел юзом, Катю повело в сторону.

От внезапной остановки выдернуло вперед, девушка стукнулась запястьем о подголовник переднего кресла. Ее выбросило из дремоты – Катя бессмысленно хлопала глазами, оглядывалась. Их машина стояла, прижавшись к обочине.

– Вот шайтан, – сердито выругался водитель, вышел и открыл капот.

Катя вытянула шею:

– Что? Что случилось? Колеса проткнули?

И, не дожидаясь ответа, еще не до конца проснувшись, девушка дернула ручку пассажирской дверцы, собираясь выбраться из салона. Данияр и Ильяс одновременно крикнули «Нет!». Но их голоса заглушил ее собственный душераздирающий визг: едва Катя приоткрыла дверь, в узкий зазор между порожком и уплотнителем дверцы проникло сразу несколько насекомых – крупных, золотисто-коричневых, с тупыми мордочками и короткими подвижными усиками. Они ловко запрыгнули на ногу Кате. Собственно, поэтому она и заорала от неожиданности, замахала руками, сгоняя монстров с себя.

– Дверь закрой! – хором закричали парни, а Данияр, отстегнув ремень безопасности, привстал на переднем пассажирском сиденье и, изловчившись, захлопнул Катину дверь самостоятельно. Подхватив проникших в салон насекомых, выбросил их одного за другим наружу, чуть опустив свое стекло.

– Что это?! – Катя все еще одергивала джинсы, проверяла, суматошно оглядываясь, не заскочила ли еще какая тварь в машину. Зубы у нее стучали.

– Саранча, – отозвался Ильяс, вернувшись на водительское место.

Катя опешила:

– Так рано? – девушка заставила себя посмотреть в окно – от края до края поля шевелились и ворочались тяжело, наподобие штормовых волн, сквозь гул двигателя слышался странный скрип сотен и сотен крыльев, будто громыхало грозовое небо. По капоту скреблись десятки крохотных ножек, стучали, ударяясь о дверцы автомобиля, тонкие хитиновые крылья. Катя передернула плечами в надежде сбросить с них ощущение, будто эти твари по ней ползут, поморщилась. Нашествие саранчи в самом деле обычно происходит на исходе весны и даже чаще – летом.

– Так зима теплая была… – Ильяс посмотрел на солнце. – Это она еще на крыло не встала… А та-ам, – он протянул и махнул рукой. – Тучей с поля на поле перелетает, ничего не оставляет. Поедает всё: кукурузу, пшеницу, траву… Вот беда.

Данияр обернулся к Кате. Услышав слово «беда», они подумали одновременно об одном и том же.

А Ильяс надавил на педаль газа и вернулся на дорогу, автомобиль тихо двинулся вперед.

– Аллах гневается на нас, – бормотал юноша. – Пандемия вот эта, лесные пожары… Слышал, на севере такие морозы, что птицы умирают в полете. Дельфины на берег выбрасываются… Всем плохо. А человеку еще хуже. Работы нет. Я зимой, пока болел, новую профессию и освоил – экскурсовод. Всё про эти горы знаю! – Он взмахнул рукой, будто охватывая их все. – Столько прочитал этих… монографий! Это такие труды ученых, про археологию, этимологию, историю.

Катя придвинулась ближе:

– Так вы недавно работаете гидом?

– Почему недавно? Давно! Но раньше я туда-сюда, привез-увез. А сейчас ВСЁ расскажу про горы. Вот вы утром с Мансуром говорили, про Гамсутль упоминали.

О нем все знают. А тут таких аулов – сотни в горах. Никто о них не знает! Монастыри есть в скалах, как Вардзиа[11], слышали о таком? – Катя отрицательно покачала головой, но водитель продолжал говорить о своем. – Во-от. Только древнéе. Заброшены, конечно, обветшали. Туда никто не заходит, потому что добраться сложно, дороги нет, пешком идти далеко. А туристы сегодня комфорт любят… – Он помолчал всего пару мгновений. – Из православных здесь только Датунский храм более-менее сохранился, и то благодаря тому, что во время Кавказских войн были прихожане из казаков. – Он замолчал. Машина сделала еще один резкий поворот, стала подниматься в горы. – Там, выше в горах, есть несколько селений такой древности, что там и язычники жили. И все сохранилось. Знаки, руны на стенах, капища… В Кахибе[12] крест нашли – вроде как старая церковь там была, православная. Нательные кресты находят, кадила.

– Если много таких аулов, отчего о них так мало известно? – Катя покосилась на Данияра.

Ильяс рассмеялся.

– Как раньше строили? Чтобы враг не нашел! Чтобы укрыться можно было. Здесь горы… Можно город спрятать, не найдет никто, – он цокнул языком. – Но предположить, что таких аулов были сотни, можно… Сторожевые башни для чего строились? Чтобы Великий шелковый путь охранять, от набегов врагов защищаться. Значит, башня от башни должна быть на таком расстоянии, чтобы разложенный на плоской крыше такой башни костер увидели другие. И предупредить их о нападении, подмогу вызвать… Как Великая китайская стена, слышали ведь? Башни – каждые 500 метров. И тоже по гребням гор.

– Думаешь, это всё звенья одной цепи? – Данияр усмехнулся.

Ильяс не заметил иронии, пожал плечами:

– Это пусть ученые думают. А по мне, так это очевидно. Если можно что-то спрятать, то оно непременно будет спрятано. Известно же, по каким широтам проходил Великий шелковый путь. Зная горы, можно понять, где древние могли строить свои города. И искать их. И денег для этого не надо много: ходи по горам, води туристов. А найдешь – станешь таким же знаменитым, как Шлиман![13] А если повезет, то, может, и гробницу царскую удастся найти. Ведь хоронили же в горах в древности.

Дорога взяла круто вверх и повернула влево. Впереди показался лихо закрученный серпантин, преодолеть который под силу не каждому опытному водителю. Катя на всякий случай зажмурилась. Ветки стегали по стеклам, скрежетали, будто когтистая нечисть. Ильяс привычно зашептал молитву.

Внезапно стало темно – Данияру показалось, будто ему на глаза шапку нахлобучили или ночь наступила. Водитель снизил скорость, огляделся в недоумении, на короткое мгновение скользнув взглядом по дорожному полотну.

В этот момент фары выхватили из темноты чей-то силуэт. Тоненькая девушка стояла полубоком к их машине, прямо посреди дороги, на разделительной полосе. Волосы распущены и спутались, одежда развевалась на ветру, взгляд мутный, безумный. Рядом с ней лежал меч. Заметив путников, незнакомка качнулась навстречу. Ильяс ударил по тормозам, вывернул руль вправо, к обочине. Машина, свистя тормозами, развернулась и, сломав ограждение, скатилась с дороги. Хруст веток, смягчивших падение, крики пассажиров. Стон металла.

Кувырок.

Удар по капоту.

Еще кувырок.

Мир перевернулся.

Удар по крыше.

Треск и оглушительный скрежет.

И затем – тишина.

* * *

Старуха плотно притворила за собой дверь, отгородившись от черного облака, разраставшегося с каждым днем все сильнее и поглощавшего горы. Оглядела просто обставленную, чисто прибранную кухню. Страх сковал горы, окутал хребты, полз гадюкой по ущельям, путал тропы. И с каждым днем узел тьмы становился все крепче.

«Что делать мне?» – спрашивала она сама себя, замерев посреди дома.

«Мне нужна гостья, что бродит по горам, – так сказал чужой Черный бог. – Она придет сама, если ты зажжешь очаг».

Очаг в ее доме давно не горел.

Сердце гор молчало.

Рыжая кошка, примостившаяся на подушках, наблюдала за старой женщиной, лениво дергая ухом.

Рохдулай устроилась у холодного очага, взяла пару хворостин.

– Ты все-таки решилась? – спросила кошка.

Старуха не удостоила ее взглядом, чиркнула огнивом – оранжевая искра тронула пучок старой травы, коснулась сухих веток, запылала тонко и жарко.

– Заяц принадлежит не тому, кто увидел, а тому, кто поймал, – пробормотала старуха, вглядываясь в дым: в сером языке увидела самолет, светловолосую девушку на трапе, но тут же ее заслонила темная тень. Будто кто-то защищал незнакомку.

Рохдулай вздохнула и задумалась.

– Ты вот что… В долину ступай.

Кошка встрепенулась, подняла голову:

– Как уйду я отсюда? Сама же знаешь, что и шагу ступить не могу.

Старуха посмотрела на нее:

– Я помогу. Только зарок дай, что вернешься с ношей.

Рохдулай потянулась к пузатому кувшину, в котором когда-то люди носили воду, – с высоким горлышком и вытянутым носиком. Потерла медный бок.

– Эй. Выходи-ка!

Спустя несколько мгновений, наблюдая, как в дыму угольком исчезает рыжая кошка с пузатым кувшином в зубах, она пробормотала:

– Посмотрим, что задумал чужой Черный бог.

Глава 7

Незнакомец

Катя не сразу поняла, что произошло. Помнила, как хрустнули позвонки, как резкая боль вспыхнула в мышцах шеи, как дернулась голова, будто от удара, как в виске стало горячо, а из глаз посыпались искры. Ей показалось, что пыль, камни, листва и клочья потемневшего неба – все завертелось, словно она оказалась внутри центрифуги. Мир рывками крутился вокруг нее со скоростью мысли и грохотал. При этом ее собственное время будто бы замерло – она могла наблюдать, отчетливо замечать мельчайшие детали: крохотные ворсинки на ножках нежно-голубой бабочки на стекле, причудливый рисунок на камнях и наивное «Варя + Глеб = любовь», выхваченное из темноты светом фар.

А потом ее обступила со всех сторон тишина. Такая чуткая, что Кате было слышно, как шелестит опускающаяся на капот дорожная пыль и как свистит зажатый в ущелье ветер.

Словно мир, летевший секунду назад со скоростью ракеты, внезапно замер, оставив после себя только ветер. Только собственное прерывистое дыхание. И сладковато-кислый запах крови на губах.

– А-а, – она остро почувствовала свое тело – тяжелое, неповоротливое, будто принадлежавшее тряпичной кукле.

Рядом послышался еще один стон.

– Эй, вы целы? Данияр? Екатерина? – их проводник едва ворочал языком, через слово переходил на местное наречие, но, спохватившись, повторял по-русски. – Если слышите меня, скажите «раз». Если можете пошевелиться, поднимите руку.

– Раз, – Катя с трудом разлепила губы, одновременно чуть подняла вверх левую руку. Кончик языка поцарапался об острый край переднего зуба, который, очевидно, она сломала при падении.

Она лежала на боку, забившись в щель между дверцей и сиденьем. Нога при этом неудобно повернулась, от напряжения кололо под коленной чашечкой, щиколотки свело.

– Два, – мрачно отозвался Данияр с переднего сиденья. Катя почувствовала, как качнулась лежащая на боку машина, когда Поводырь пошевелился, видимо, пытаясь отстегнуть ремень безопасности. – Что это было, а?

– Это был человек на дороге, девушка, – Ильяс поморщился от боли, растер ушибленное плечо и тоже отстегнулся. Подхватил сотовый, упавший во время аварии ему на грудь, с облегчением вздохнул: телефон работал. – А связи тут нет… Может, наверху есть…

Данияр уточнил:

– Девушка? Я не видел никого…

– Никогда не знаешь, когда из-за поворота выскочит очередной турист… Прямо под колеса… Люди, попав в горы, думают, что правила дорожного движения на серпантинах соблюдают только трусы.

Катя попробовала привстать.

– А где она? – она огляделась. – Мы ведь не сбили ее? Может, ей помощь нужна.

– Похоже, это нам нужна помощь… – проворчал Ильяс, безуспешно пытаясь открыть свою дверцу. В этот момент днище простонало, под ним что-то заскрежетало, а сама машина накренилась так сильно, что Кате из ее окна стало видно черное дно ущелья. Страх стальной хваткой вцепился ей в горло, под рубашкой ледяной волной пробежали мурашки. Ладони вспотели.

Девушка с опаской покосилась за окно и, осторожно дотянувшись до защелки ремня безопасности, надавила на пластиковую кнопку, но та не поддалась: заело.

– Почему так темно? Еще день? – она попыталась сконцентрироваться на чем-то незначительном, простом. Например, на том, почему внезапно так потемнело.

– День… – кивнул Ильяс, аккуратно покрутил рычаг и, открыв окно со своей стороны, вылез через него наружу, вывалившись из салона подобно мешку с картошкой.

Катя видела его ноги, слышала, как он присвистнул. Видела, как обошел машину со всех сторон.

Данияр с трудом выполз из машины с той же стороны и тем же путем, что и Ильяс.

Катя еще раз надавила на кнопку. Руки вспотели, пальцы соскальзывали, ногти застревали в разъеме.

– Я не могу выбраться! – прошептала девушка, надеясь, что ее услышат: горло перехватило от страха, что она осталась в салоне одна и, если машину сейчас утянет в ущелье, она просто не успеет ее покинуть.

Девушка пошевелилась, почувствовала, как онемела спина, как затекли плечи, а на губах запеклась, стягивая кожу, кровь.

– Уже иду! – Данияр поторопился к другой задней двери, распахнул ее и, забравшись в салон, ножом подцепил крепление, чтобы высвободить девушку. Плотная ткань ремня безопасности заскрипела, прежде чем поддаться, и с силой ударила по оголенным рукам девушки. Данияр протянул Кате руку.

– Выходи, – он вытянул ее наружу.

Катя с облегчением размяла руки и ноги. И только сейчас увидела, что машина остановилась на небольшом уступе. Еще пара метров, один кувырок – и их кости можно было бы собирать на сыром дне ущелья, на глубине пяти-шести метров, где чернела вода.

Девушка, сглотнув липкую кисловато-металлическую слюну, подошла к Ильясу:

– Мы едва не погибли…

– Повезло, – думая о чем-то своем, отозвался юноша и посмотрел вверх, на дорогу, с которой они свалились.

Там столбом стояла потревоженная пыль, ощетинился поломанный кустарник, поблескивали на камнях осколки фар, боковых зеркал и бело-красных катафотов[14] разбитого дорожного ограждения.

Ильяс ухватился за нижние ветки кустарника, подтянулся, чтобы забраться выше по склону:

– Надо посмотреть, что с ней.

Карабкаясь по камням и хватаясь за ветки, все трое вернулись на дорогу Здесь было отчетливо видно, что произошло: изогнутый тормозной след чернел на асфальте, пролом в ограждении – их машина пролетела более трех метров по склону, задержавшись на небольшом уступе всего в нескольких метрах от более глубокой части ущелья.

Девушка, которая бросилась им под колеса, исчезла.

– Скверно, – пробормотал Ильяс, прохаживаясь по дороге. Подбоченясь, он изучал пустынную дорогу, с опаской поглядывая на небо. Прошел на середину дороги, показал пальцем себе под ноги. – Вот здесь точно была, здесь стояла.

Катя пригляделась. Так, скорее всего, и было – тормозной след в этом месте резко брал вправо и терялся за ограждением.

– Может, убежала? – предположил Данияр.

Из-за ближайшей горы тянуло сыростью, мокрыми камнями, а над дорогой, будто лапа невиданного зверя, нависла грозовая туча.

– Нехорошо… – Ильяс прошелся по дороге, достал сотовый, проверил связь: соединения не было.

«По крайней мере ясно, отчего так внезапно потемнело. Гроза надвигается», – подумала Катя и успокоилась.

Данияр продолжал разглядывать дорогу, с интересом посматривая на их проводника: тот карабкался по склону.

– Ты куда? – крикнул ему.

– Связь хочу найти. Помощь нужна.

Проводник забрался на уступ, снова достал сотовый. Катя видела, как он разблокировал экран. Подняв руку над головой, покрутился в поисках волны. Но, видимо, ничего не получилось – юноша, тяжело вздохнув, сунул сотовый обратно в карман джинсов, спустился на дорогу.

– Придется идти пешком, до ближайшего аула километра три по прямой, – он с сомнением посмотрел на Катю, видимо, сообразив, что с девушкой через горы идти не получится. – Если по дороге – километров шесть. Надо торопиться, может, успеем до грозы.

Он снова посмотрел на тучу над головой. И прислушался к чему-то. Потом встрепенулся, отошел на обочину.

– Кто-то едет, – сообщил Данияру и Кате с заметным облегчением.

Прислушавшись, Катя тоже разобрала приближающийся шелест автомобильных шин. А в следующий момент из-за поворота показался пыльный внедорожник. Заметив людей, тут же прижался к обочине у разбитого ограждения.

– Салам алейкум[15], - из черного джипа вышел пассажир – молодой мужчина в ветровке. Его лицо показалось Кате знакомым.

Она присмотрелась внимательнее к машине: черный цвет, почти стертый рисунок протекторов и покрытый пылью бампер. У девушки оборвалось сердце – похоже, это тот самый незнакомец, что нагло разглядывал ее на заправке. Она невольно шагнула ближе к Данияру, поймала его пальцы и вцепилась в них. Поводырь с удивлением покосился на нее, но взял за руку.

Незнакомец пожал руку Ильясу и Данияру.

– Что случилось, брат?

– Алейкум салам, – Ильяс почтительно кивнул, – вас, наверно, послал сам Аллах. – Он красноречиво махнул рукой в сторону своего автомобиля.

Из внедорожника выбрался водитель, тоже подошел к ним, скользнув по Кате мерзким взглядом.

– Ну, поднять твою машину не сможем сейчас, – почесав озадаченно затылок, сообщил он. – Да и гроза надвигается.

– Завтра вернемся и заберем ее, – предложил его пассажир. – Переночуете у меня дома, это совсем недалеко.

Катя и Данияр переглянулись.

– Нам в горы надо… – прошептала девушка. – У нас планы.

Мужчины посмотрели на нее и от души рассмеялись.

– Зачем тебе в горы, красавица? – поинтересовался водитель. – Слышишь, гром вдалеке гремит? Гроза в горах – верная дорога к праотцам.

На эти слова его спутник лишь холодно улыбнулся.

Ильяс повернулся к Данияру:

– Верно братья говорят. Забирайте самое необходимое из машины, завтра вернемся. Я позвоню Мансуру продолжим путешествие на его машине. Ничего страшного.

Но Катя в этом была не уверена.

Вцепившись в пальцы Данияра, она их сжимала изо всех сил, намекая, что нужно какое-то другое решение. Но, покосившись на нее, Данияр кивнул Ильясу, почему-то согласился ехать неизвестно куда:

– Хорошо, давайте так и сделаем.

Высвободив руку, шагнул к обрыву – спуститься и забрать их с Катей сумки. Ильяс и водитель внедорожника пошли ему помочь.

– Туристы? – спросил пассажир джипа у Кати, когда они остались одни. Девушка молча кивнула. Мужчина добавил мечтательно: – Здесь красивые места. Есть что посмотреть… Хочешь, я покажу тебе горы, которые никто никогда не видел?

Катя обернулась к нему, посмотрела испуганно. Мужчина улыбался.

– Н-нет, не надо, что вы, – девушка невольно схватилась за воротник ветровки, но на привычном месте иглы-посоха не оказалось, и она почувствовала себя особенно одинокой и беззащитной. С тревогой покосилась вниз, на спину Данияра, который доставал вещи из покореженной машины.

Мужчина между тем продолжал:

– Сегодня все туристы ходят одной и той же тропой. Махачкала, водопад, Каменная чаша, Гунниб, Чох, Гамсутль…

– Мы в Кахиб едем.

Мужчина кивнул, развивая свою мысль дальше:

– … Кахиб. А горы хранят такие секреты, которые знают лишь посвященные. Думаю, тебе было бы интересно. Вижу, ты особый путь ищешь, – он подмигнул.

Его слова выглядели так двусмысленно, что Катя сжалась, не понимая, как себя вести, – быть такого не может, но неужели этот бородатый незнакомец с пронзительно-темными глазами что-то знает о ней? Он что, послан Темновитом? Или в ней говорит параноидальное чувство опасности, а человек просто хочет показаться гостеприимным? Но что-то в его голосе и внешнем виде смущало, пугало, тревожило… И Катя отрицательно помотала головой.

– Нет, спасибо… Нам надо в Кахиб.

– Надо? – мужчина вопросительно поднял бровь.

От необходимости изъясняться Катю освободил подошедший Данияр. Незнакомец ловко перевел разговор на другую тему:

– Нам минут двадцать ехать, хозяйка уже ждет нас.

«Откуда же она о нас знает?» – екнуло у Кати сердце. Она прекрасно знала, что за все это время мужчина никому не звонил. Да и связи здесь нет – Ильяс проверял, когда пытался позвать людей на помощь.

Словно поторапливая их, над головой прогрохотало. С уступа, на котором Ильяс недавно ловил связь, посыпались камни и мелкая галька.

– Надо спешить! – крикнул водитель и сел в машину.

Катя забралась на середину заднего сиденья, справа от нее устроился Данияр, слева – Ильяс. Катя не могла не заметить, что оба очень встревожены и напряжены. Поймав ее взгляд, Ильяс проговорил едва слышно:

– Это лучше, чем оказаться в грозу в ущелье. Поверьте мне.

Едва они тронулись, по лобовому стеклу ударили первые капли дождя, а за бортом машины потемнело еще сильнее.

– Вот так погодка, – пробормотал Ильяс, с сожалением и беспокойством проводив взглядом свою покалеченную машину.

Дождь усилился, по крыше барабанило так, будто сыпало градом или кто-то отплясывал чечетку. В сине-голубых вспышках молнии прорисовывались очертания гор – будто задремавших великанов – и придорожного кустарника. Шелестя шинами, внедорожник свернул с асфальта и направился выше по грунтовке – узкой однополосной дороге, на которой вряд ли могли разъехаться две машины. Слева – отвесная скала, справа – обрыв. Катя не видела его за пеленой дождя, скорее, чувствовала сердцем эту пустоту рядом.

Страх так близко подкрался к горлу, что перехватывало дыхание. Забыв о ссадинах и порезах на руках, она вцепилась в подголовник переднего кресла, раз за разом сглатывала едкую слюну – их машина поднималась все выше и выше, почти в нулевой видимости, пробираясь сквозь дождь, туман и плотно нависшую саваном темноту Угол наклона автомобиля становился все круче с каждым поворотом по горному серпантину, она то и дело вопросительно поглядывала на Ильяса, но тот сидел с каменным лицом и явно думал о чем-то своем.

Заметив ее отчаянные попытки удержаться на своем месте, Данияр перехватил ее руку, привлек к себе и поддерживал за локоть, чтобы девушку не мотало так сильно. Холодные отблески надвигающейся грозы очерчивали его профиль – строгий и четкий, высокие скулы и нос горбинкой. Простой и такой очевидный поступок Данияра заставил ее покраснеть. Но отстраниться она не смогла – Поводырь слишком крепко удерживал ее.

– Не бойся, красавица, – в зеркале заднего вида она встретилась с взглядом водителя. – Еще пара минут, и мы на месте.

– А это не опасно – по такой дороге ехать? – Катя понимала, что, наверное, ее вопрос выглядит нелепо и наивно. Поэтому не удивилась, когда мужчины на передних сиденьях снова рассмеялись. А пассажир к тому же усмехнулся:

– Не опаснее, чем все остальное.

Дорога выровнялась, и машина вскоре притормозила у зеленых ворот, прижавшись к каменной кладке низкого забора.

– Ну вот мы и добрались! – сообщил бородатый незнакомец.

Первым выскочил Ильяс. За ним под дождь отправился и бородач.

– Эй, быстрее! Ливень такой! – позвал он остальных и припустил вперед, прикрываясь рукой от дождя.

Стоило Кате высунуться из машины, как над головой снова прогремел удар грома, молния чиркнула совсем рядом, осветив убогое строение с покосившейся крышей, сложенными из мелких камней стенами, по которым ручьем стекала дождевая вода. Крошечные окна пропускали бледный желтоватый свет – очевидно, даже не электрический. Спрыгнув на землю – поврежденная нога при этом остро заныла, – Катя успела заметить засыпанный мелкой галькой двор, приткнувшийся к стене темно-красный эмалированный тазик с проломленным и проржавевшим днищем. У крыльца – перевернутое на бок цинковое ведро, по которому сейчас барабанил дождь.

Прихрамывая, Катя проскользнула следом за Ильясом по тропинке во двор, успев при этом вдохнуть холодный, пропитанный горькими травами воздух. Столкнувшись возле крыльца с бородачом, она внезапно почувствовала запах дыма и еще какой-то, едкий. Сера? С удивлением она вскинула взгляд.

– Заходи, красавица, – прошептал мужчина и усмехнулся уголками губ.

Ей показалось или в его черных глазах блеснул оранжево-красный огонь, словно отразилось яркое пламя?

Обдумывать увиденное не оставалось времени: Кате наступал на пятки торопившийся следом Данияр, а за ним – весь мокрый водитель внедорожника, поэтому, не обращая внимания на больную ногу, она почти вбежала по скользкому от льющейся воды крылечку в дом.

* * *

На закате, когда красное солнце окутало вершины теплым ковром, в низину спустилась старая женщина. Развалины селения, которое она хранила, еще парили в розовой дымке облаков. Но всё вокруг потихоньку поглощала ночь – синяя, как море, звездная, как глаза влюбленной красавицы.

Женщина осторожно вышла за пределы селения, опустилась у дороги, поджав под себя усталые ноги. Из-под фартука достала глиняный горшок с крышкой, поставила его перед собой. Посмотрев, как надвигается ночь, согласно кивнула ей, как верной заговорщице.

Дождавшись, когда последний розовый луч замрет на вершине самой высокой башни аула, открыла крышку горшка – внутри тлели угольки. Теплое сияние рассыпалось в ночи, коснулось тощих кустов, легло покрывалом на придорожные камни и утонуло в пыли.

– Та, что бродит здесь, приходи на мой огонек, – прошептала старуха и посмотрела на дорогу.

Та петляла вдоль обрыва: слева скалы, справа пропасть.

Когда-то по ней ловко ступали ножки юных горянок, жительниц аула, – они спускались в долину, к ручью, чтобы набрать воду. Старая женщина и сейчас слышала, казалось, их смех – он рассыпался по камням, подхваченный вечным эхо.

– Тихо вы, неумехи, – посмеялась старуха и продолжила вглядываться в темноту.

Она почти сразу заметила ее.

Стройный девичий силуэт, походка неуверенная, словно потерянная. Девушка брела по дороге, то и дело оступаясь и оскальзываясь. За ней тянулся мерный металлический звон. Заметив старуху, девушка замерла и спросила без стеснения:

– Кто ты?

– Имя мое Рохдулай. Это я тебя звала, девочка… – Она встала.

Юная незнакомка озадаченно склонила голову к плечу:

– Звала? Я не слышала твой зов…

– Но вышла именно на мой голос. – Старуха подобрала длинные юбки, взяла в руки горшок, но накрывать его крышкой не стала, посмотрела на девушку через плечо: – Я зажгла огонь…

– Здесь тепло. Я шла на тепло, – девушка кивнула.

Старуха помолчала, словно решаясь на что-то.

Повернувшись в сторону аула, пробормотала:

– Пойдем в дом…

Девушка послушно пошла за ней. Протяжный звук, теперь больше похожий на скрежет, потянулся за ней. Рохдулай в недоумении оглянулась: незнакомка тянула за собой меч, древний, с инкрустированной камнями ручкой. Меч шкрябал лезвием по камням, высекая оранжевые искры.

– Зачем меч носишь? – старуха неодобрительно качнула головой.

Девушка остановилась, прижав к себе меч.

– Это мое…

– Никто и не забирает, – изумилась Рохдулай. – Да только беда от него может быть.

Она имела в виду искры, что сыпались на придорожный сухостой. Но, видно, девушка поняла ее иначе. Понизив голос, она прошептала:

– Я сама – беда…

– Тем более почто беду множишь? – не удивилась ее ответу Рохдулай, отворила дверь, пригласила девушку войти и кивнула. – Присядь, отдохни.

Маленький мальчик подбежал к гостье, помог омыть руки, усадил на подушки – девушка с интересом уставилась на диковинный ковер с ярким геометрическим орнаментом. Рохдулай подала ей лепешки и домашний сыр.

– Ешь…

– Я не голодна, – проговорила девушка, бросив взгляд на еду. – Где я?

– Важно не то, где ты, а зачем ты здесь.

– Я не знаю, – прошептала гостья. – Я заблудилась. – Она задумчиво опустила голову, но тут же вскинула ее, в глазах загорелся огонь: – Я ищу сестру!.. Но никак не могу найти.

– Вот что… Нельзя тебе здесь ходить, – строго проговорила Рохдулай. – Знаешь ли ты место, где может появиться твоя сестра?

Девушка неуверенно кивнула, но вслух сказала:

– Знала бы, там и ждала.

– Терпение – ключ от Рая. Вот что скажу тебе, будто ты дочь моя… – Старуха понизила голос: – Найди место, где тихо. И там жди. Не броди между мирами, не путай судьбу. Наберись терпения и жди!

– Но… – у девушки дрогнули губы: – Что, если меня не найдут…

– То и счастье, скажу тебе так, – отрезала Рохдулай. – Не пытай судьбу, страх от судьбы не спасет. Говорю тебе: найди тихое место, сиди в нем тихо-тихо и слушай, пока голос не услышишь.

– Чей голос?

– Той, кого ищешь!

* * *

Катя подумала, что домом это строение можно было назвать с большой натяжкой: ее взору предстали мазанные глиной и побеленные неровные стены, земляной пол, от которого тянуло холодом и сыростью. Тут же были открытые полочки, на которых невпопад стояла разная домашняя утварь: простые керамические горшки разных размеров и форм, древняя каменная ступка с деревянным пестиком. По углам висели пучки сухих трав, от которых тянулся пряный и сладковатый аромат. Это, наверное, кухня.

Две двери вели в комнаты. Катя озадаченно остановилась. Куда дальше? Данияр подошел и встал рядом. У одной из дверей, в прямоугольнике блеклого света, стояла древняя старуха в черном одеянии, в черном же, плотно повязанном на голове платке. Покосившись на гостей, она цокнула языком и покачала головой. Бросила что-то вошедшему следом бородатому. Катя не поняла ни слова – она говорила на незнакомом языке: из всего сказанного девушка догадалась лишь, что Джафар – имя незнакомца.

Тот отвечал небрежно, посмеиваясь. Протиснувшись мимо женщины, повесил ключи от машины на крючок у входа и вошел в освещенную комнату. Старуха сразу смолкла, смерив Катю пронзительным взглядом. Девушка поежилась, обняла себя руками.

– Простите, что потревожили, – пробормотала она, смутившись. – И спасибо, что приютили нас…

Джафар выглянул из комнаты, как будто только что вспомнил про гостей.

– Вай, что говоришь? Это закон гор – помогать путнику!.. – он покосился на старуху, строго и с предостережением, а затем, белозубо улыбнувшись, обратился к Кате и Данияру: – Проходите в комнату, кушайте, отдыхайте. Сейчас затопим печь пожарче, вы согреетесь, обсохнете…

– Да здесь и так тепло, – Катя несмело шагнула следом за ним в жарко натопленную комнату, посреди которой стоял большой стол, покрытый белоснежной скатертью. Плотно приставленные друг к другу, на нем стояло множество блюд с самыми разными яствами – как знакомыми Кате и Данияру по дому бабушки Маринэ, так и совершенно новыми. За столом уже сидели Ильяс и водитель. Горячее чуть дымилось, еда источала тонкий молочно-сливочный аромат с примесью тмина, базилика и чеснока. Богатство стола и роскошь блюд заметно бросались в глаза. «Может, они каких важных гостей ждали?» – подумала девушка и почувствовала, что очень голодна.

Данияр за ее спиной молча приставил к столу табурет, усадил на него Катю. Сам устроился рядом. Тихо поблагодарил за гостеприимство, выглядел довольным и расслабленным, но Катя чувствовала напряжение Поводыря, кожей ощущая, что его тоже что-то смущает в этой компании.

Джафар между тем расхваливал угощенья, подкладывал Кате то одно, то другое. Девушка смущенно улыбалась:

– Спасибо большое, я столько не съем.

И поймала на себе неодобрительный взгляд хозяина:

– Вай, обидишь хозяйку, – он покосился на старуху, добавил шепотом: – Не надо кушать все! У нас так принято, чтобы гости могли полакомиться тем, что им по вкусу. Ешь потихоньку, никто не торопит… Ночь длинная, а горячая еда и душевная компания ее скрашивают и приближают рассвет.

При этих словах – Катя была уверена – он еле заметно переглянулся со своим напарником. Это открытие заставило насторожиться.

Но Данияр держался спокойно и уверенно. Это немного успокоило Катю. «Похоже, я схожу с ума», – сказала себе девушка и постаралась сосредоточиться на ужине и улыбаться: еще не хватало обидеть пожилую хозяйку очевидно, что она старательно готовилась к их приезду Наверняка еще и весь поселок на ушах стоял, не могла же она одна столько наготовить. Тем временем хозяйка присела на край скамьи, прислонилась спиной к стене и, прикрыв глаза, задремала.

– Это ваша мама? – задала вопрос бородачу Катя.

– Да, – улыбнулся Джафар и добавил печально: – Совсем стара стала.

– Отчего не заберешь в город, брат? – Ильяс ел медленно, будто в самом деле настраивался на длительную ночную беседу. – Здесь, в ауле, жизнь непростая, наверное.

– Да, все так, брат, пока воду наносишь из ручья, сто потóв сойдет, – он странно осекся.

Ильяс вскинул голову:

– Воду из ручья? Здесь нет водопровода? – Юноша с удивлением посмотрел на блюда: сладкую, с тонким запахом меда и орехов пахлаву, жареное и тонко нарезанное вяленое мясо, инжир, гранаты, горками уложенные орехи и фрукты – названия многих Катя даже не знала.

Признаться, она поняла, какая мысль возникла в голове их проводника: как могла пожилая женщина столько приготовить, если в поселке даже за водой надо куда-то ходить? Какого же труда ей это стоило!

В комнату, скрипнув дверью, вошел рыжий кот, устроился у ног хозяйки – та, не размыкая глаз, опустила руку, лениво погладила его по спине.

Джафар будто не заметил вопроса гостя. Ильяс, подождав немного, пожал плечами.

– Хотелось бы завтра пораньше к машине вернуться, попробовать ее поднять, – напомнил он о своей беде.

Джафар кивнул водителю внедорожника:

– Ахмет, когда выезжаем?

Водитель посмотрел в окно:

– Как скажешь. Хоть на рассвете: дождь часа через два закончится.

Джафар кивнул:

– Договорились.

Когда пришло время позаботиться о ночлеге, мать Джафара поманила Катю за собой, в соседнюю комнату: там уже была приготовлена постель – невысокий топчан, покрытый ворохом цветных одеял, несколько круглых подушек. Все довольно старое, с поблекшими от времени красками, пропахшее этим домом, но чисто выстиранное. Пытаясь отвлечься от ноющей во всем теле боли и стараясь поскорее заснуть, Катя смотрела, как за крошечным оконцем идет бесконечный дождь, а всполохи молний освещают уступы гор и фрагменты полуразрушенных временем стен.

«Интересно будет посмотреть на этот поселок утром», – отметила Катя, проваливаясь в дремоту.

Она слышала тихие мужские голоса – Данияр и Ильяс разместились в гостиной вместе с Джафаром и Ахметом. Они планировали завтрашний день. Ильяс упомянул, что связи здесь тоже нет и он хотел бы созвониться с Мансуром, чтобы тот подъехал и забрал их. Джафар пообещал, что завтра утром связь будет.

«Хорошо бы», – вздохнула Катя, чувствуя, как засыпает.

Тело стало легким, а голова – ясной, будто внутри светозар загорелся. Мысли текли не задерживаясь, серебрясь, будто горный ручей.

Спокойно.

Не спеша.

Гипнотизируя.

Скрипнула кровать рядом – это устроилась мать Джафара. Катя сквозь сон пожелала ей спокойной ночи и еще раз поблагодарила за гостеприимство – только потом сообразив, что, очевидно, хозяйка не говорит по-русски.

«Отчего Джафар не заберет ее в город? Ей ведь тяжело в таком доме. Да и если заболеет, вряд ли до этих мест скорая быстро доедет», – думала она сквозь сон.

Ей снилась горная дорога. Она тянулась вверх, к остроносой вершине, через туманы и облака, спускавшиеся по склону подобно лавине. Мысли вновь и вновь возвращались к Недоле: где она? Правильный ли они выбрали путь, чтобы найти ее?

Скрипнула дверь. Катя почувствовала, как ноги придавило чем-то тяжелым. С трудом разлепила веки: рыжий кот забрался на топчан, уставился на нее, устраиваясь поудобнее на одеяле. Он оказался тяжелее, чем она думала. Лунный свет освещал пушистую шерстку, плотно прижатые ушки и… безусую морду. Катя даже сквозь сон удивилась – она впервые видела безусого кота.

«Интересно, что с ним приключилось?» – подумала, решив, что обязательно спросит об этом утром.

Тут же отметила, что Ахмет оказался прав: дождь уже закончился.

Она хотела уже встать, но облака, спустившись с гор, приподняли Катю, понесли. Гром грохотал где-то далеко, то и дело виднелись разлетающиеся снопы молний и электрических искр где-то на линии горизонта. Девушка увидела звездное небо, будто полог над ложем, – яркие, непривычно огромные звезды будто сами прыгали к ней на ладони.

Сон был такой осязаемый, что Катя невольно засомневалась, спит ли она, хотела подняться. Но голова оказалась тяжелой, руки – неповоротливыми, а одеяла – такими мягкими и теплыми, что шевелиться расхотелось. Да и сколько там ей оставалось спать, если мужчины рано утром собирались в дорогу. За окном уже занимался рассвет – девушка чувствовала его тепло и красновато-оранжевые блики, что прорывались сквозь полуопущенные ресницы.

– Спи, красавица, – донеслось до нее у виска.

В груди тревожно отозвалось запахом серы и дыма.

Глава 8

Невидима

Гореслава подошла к саркофагу и устроилась у ног высокого изваяния. Величественная мраморная статуя изображала женщину в царском облачении: богато украшенная корона, тяжелые обнизи, закованная в доспехи грудь. При всей воинственности она была нежна и хрупка, Гореслава не могла перестать любоваться ею – ее длинными и гибкими пальцами, сжимавшими рукоять меча, мягким, чуть приоткрытым ртом, словно изваяние дышало, жило. Тонкая ткань юбок подчеркивала округлые бедра. И меч, на который опиралась эта царственная особа, – не простой, бутафорский, а настоящий, боевой, – и то, как крепко держала она его, напоминало, что красавица была создана для мира, но вынуждена воевать.

Запрокинув голову, Гореслава вглядывалась в черты незнакомки, имя которой не могла прочитать. Ей казалось, что грозная воительница прожила непростую жизнь. И у нее было немало врагов, раз ее гробницу спрятали так далеко от людей. А может, она приносила несчастья так же, как сама Гореслава, и поэтому нашла покой вдалеке от людских троп и деревень.

– Тебе здесь одиноко? – спросила она женщину с мечом. Сухой, надтреснутый девичий голос рассыпался под каменными сводами, утонул в тишине. Изваяние не отвечало.

Вздохнув, Гореслава посмотрела на меч, что таскала с собой. Единственное напоминание, что она – это она, что-то материальное, что не позволяло уйти в ледяной холод и удерживало здесь, на границе миров: шаг влево – мир людей, шаг вправо – мир богов, и тонкая полоска мира тех, кого уж нет, – под ногами. Но эта тонкая полоска – словно бездна.

Меч был тяжелым, рукоять, инкрустированная опалами и диковинным агатом, похожим на чешую дракона, удобно ложилась в ладонь. Блуждая между камней, она слышала, как лезвие скребет их поверхность – отвратительный звук, от которого бежали мурашки по коже и шевелились волосы на макушке. Но именно этот звук подсказывал ей, куда ступать, – он становился глухим и тусклым в мире богов и особенно резким, нетерпимым в мире людей. Гореслава держалась середины… И ждала, когда снова встретится с сестрой.

На его лезвии сохранились черно-бурые подтеки крови Кати – Гореслава не стирала их. И ей казалось – благодаря им она нет-нет да видела, как в глубине металла мелькал профиль сестры. Катя была в каком-то странном месте: высокие коробки домов с десятками светящихся квадратиков окон, шумные дороги и опасно стремительный транспорт. Всякий раз, когда, разглядывая лезвие, Гореславе удавалось увидеть сестру, она радовалась и, подобрав призрачно-темную ткань платья, бежала к ней.

Но всякий раз, стоило изображению погаснуть, теряла ее из виду.

«Где же ты?» – шептала она тогда, возвращаясь в темную пещеру с величественной статуей царицы и ее саркофагом.

Но каждая такая попытка становилась все страшнее – переходя из мира в мир, Гореслава больше слышала. И звуки ей совсем не нравились. Стоны, проклятия невинно погубленных жертв, смех злодеев, шипящие ненавистью заговоры и льющаяся сладкой рекой ложь. Каждый раз звуки становились ближе, осязаемее.

И вот она уже могла различить того, кто ими управляет, – темный силуэт крылатого монстра, темного и жуткого, как сама мгла. Красные глаза-угольки искрились яростью.

Он не видел ее, этот монстр. Но ощущал ее присутствие – Гореслава поняла это по сбившемуся дыханию непроглядной темноты, нетерпеливой дрожи, что сдерживала она из последних сил.

– Ты вся печаль земли, ты горе и беды этих несчастных, – вкрадчиво шептал голос, то приближаясь к Гореславе, то отдаляясь от нее, становясь то громче, то тише. – Посмотри, что ты наделала. Только ты можешь облегчить их страдания…

«Я не виновата», – хотела она оправдаться в ответ, но вместо этого притаилась, вглядываясь в колышущееся неизведанное, и сделала шаг назад. Что-то внутри подсказывало ей держаться подальше от этой черноты. Что-то близкое, болезненное, чего она не помнила.

Меч, что она сжимала в руке, поймал отражение саркофага. Белый мрамор в нем казался воском, прозрачным и теплым.

Из недр памяти всплыло воспоминание: тепло деткой кроватки, бордово-красный полог и свеча, что таяла на столе, едва освещая незнакомый профиль. Острый крючковатый нос и тяжелый подбородок. Надменный изгиб губ.

Мужчина.

Он повернул голову и подошел ближе, загородив собой свечу. Теперь Гореслава могла видеть лишь его силуэт, чувствовать, как пальцы коснулись полога и чуть отодвинули его. Как рука скользнула к кроватке, но не коснулась ее, а замерла над головой девочки, остановившись на мгновение. Хриплый голос, будто шелест ломанных на ветру мертвых веток, произносил заклинание. И тут же пальцы сомкнулись в кулак, резко взмыли вверх, будто отрывая что-то невидимое.

Боль захлестнула Гореславу – она помнила ее сейчас так же отчетливо, так же ясно. Она заполнила ее от пяток до макушки, выплескиваясь зловонной рвотой. Внутренности скрутило, холодный пот пробил насквозь, не позволяя дышать. Она помнила, как сменялись перед ней взволнованные родные лица. Как знакомые губы шептали молитвы и заклинания. Помнила острый травяной запах. Но тьма, живая и тяжелая, все сильнее заполняла ее.

В узком просвете балдахина оставалась только тающая восковая свеча на столе.

Пока не померкла и она.

Гореслава вспомнила человека, что оказался у ее кроватки, – он был виновником ее смерти.

* * *

Пока отец суетился на кухне, Милана вышла во двор. Сейчас, при свете солнца, появление странной незнакомки казалось чем-то невероятным, призрачным. Подойдя к забору, девочка посмотрела на то место, откуда появилась та девушка. Будто из пустоты: вроде не было никого, а потом – раз, и она. Оглянувшись на отца и убедившись, что тот занят на кухне и на нее внимания не обращает, осторожно выскользнула через калитку и подошла к тому месту поближе.

Взгляд привлекла черная дуга, будто чей-то след. Ни до него, ни после не было ничего подобного. Девочка прошла вдоль забора к тому месту, которого коснулась незнакомка, – снова черные следы, будто сажа. Милана хотела дотронуться до нее, но вовремя отдернула руку – только ей еще не хватало заболеть. Оглянувшись, оторвала с куста листик и собрала им черную краску – лист сразу потемнел и съежился.

«Вот это да… Кто же она такая?» Милана озадаченно посмотрела по сторонам – во что бы завернуть отравленный листик. Не придумав ничего лучше, юркнула во двор, взяла с крыльца приготовленную для молочного магазина стеклянную банку и сунула туда листик, а саму банку припрятала в углубление между стеной дома и поленницей: «Потом решу, что с ней делать!»

Пообедав, Милана укуталась в одеяло, устроилась на скамеечке у ног задремавшего в кресле отца – он так и заснул на веранде, ожидая звонка из больницы. Телефон лежал у него на коленях, а рука замерла в паре сантиметров от аппарата. Милана тихонько вздохнула, достала из кармана свой сотовый, написала маме еще одно сообщение, проверила предыдущие – получены, но не прочитаны.

Покосившись на отца, вышла из мессенджера и открыла браузер. В поисковой строке набрала: «Черная пыль мистика», перебрала все ссылки – никаких прямых упоминаний. Ну, пыль и грязь приманивают в дом несчастья. Это понятно. Но у нее в банке была спрятана какая-то особенная грязь, которая отравила бабушку.

Милана ввела новый запрос: «Черная пыль болезнь». Поисковик предложил ей несколько статей, одна страшнее другой, но ни в одной из них не было ничего, что бы походило на симптомы бабушкиной болезни.

Милана спрашивала и так и этак, совмещала запросы, пока не набрала кусочек своей истории и не наткнулась на сайт с таким текстом: «Девушка красивая лицом в черном одеянии появилась из ниоткуда, рассыпала золу или что-то вроде того. Наутро все заболели». Это сильно напоминало вчерашнюю встречу. Вот только… на сайте значилось, что речь о старинном воспоминании выживших после чумных эпидемий… почти сто пятьдесят лет назад.

«Может, это одно и то же?» – Милана осторожно встала, спустилась с крыльца. Прошмыгнула к поленнице и вытащила из банки отравленный неизвестным веществом листик – он ссохся и будто бы состарился, за пару часов превратившись в труху. Но едва яркий солнечный луч коснулся останков листка, как от них пошел тонкий серый дымок, в пару мгновений испарив все без остатка.

– Ничего себе…

От голоса девочки проснулся чутко спавший отец, пробормотал, резко садясь:

– Что? Мама звонила? – Заметив в руках дочери пустую банку с какой-то мутной взвесью внутри, удивился: – Что это у тебя?

Милана смутилась, ловко спрятала банку за спину, шагнула к поленнице, но тут нога у нее подвернулась, и девочка на мгновение потеряла равновесие, взмахнула по-птичьи руками, ахнула. Больно ударившись плечом, Милана поморщилась. Банка, сверкнув округлым боком, взвилась вверх, с грохотом стукнулась о поленницу и разбилась на несколько крупных частей. Утробный визг, подобный предсмертному вздоху гиганта, вырвался из нее и рассеялся в солнечных лучах вместе с серой взвесью, оставшейся после зараженной листвы.

Милана в оцепенении смотрела на вырвавшееся на свободу нечто, пытаясь понять: этот истошный крик – она его точно слышала? Девочка подняла глаза на отца – тот смотрел на нее с осуждением:

– Я тебя спрашиваю… Ты кого-то посадила в эту банку?

– Нет…

– А откуда этот крик?.. – отец сел на скамейку, устало потер шею, вздохнул: – Дочь, издеваться над животными нельзя, это жестоко, это мерзко, наконец…

– Это было не животное! – крикнула Милана, рванула в дом, стремглав поднялась в мансарду и заперлась в своей комнате – ей нужно было выяснить, с чем столкнулись она и, по ее недосмотру, бабушка.

* * *

Разложив на столе карту, Велес напряженно вглядывался в призрачные очертания городов, рек, гор. Все три мира – Явь, Правь и Навь – как на ладони, наложенные один на другой, будто тонкая многослойная вуаль.

– Где же ты, – выдохнул, распрямляясь и протирая уставшие глаза.

Уже несколько часов он провел над картой в поисках Кати, в одночасье будто растворившейся в мире людей: вот горела огнем красная точка – и вдруг рассыпалась, обернувшись снопом искр. Крохотные огоньки, набрав силу, загорались то здесь, то там: то под Челябинском, то в Якутске, то в Калининграде. Но Велес понимал: каждая из них – не более чем обманка. Понимал и радовался: если он не может найти Катерину, Флавий с Темновитом тоже не смогут сделать этого. Переговорив с Перуном накануне, удовлетворенно усмехался – византийский император ходит чернее тучи. Конечно, может, у него и другие проблемы завелись, может, казна прохудилась или засуха опустошила закрома, но интуиция подсказывала: причина в том, что он потерял Катерину. Упустил единственный оставшийся козырь и способ давления на него, Белеса.

И Гореславы на самом деле у него нет. Слова в императорских покоях – не более чем бравада. Вот только…

«Загнанный зверь становится еще опаснее», – предостерегающе напомнил себе.

Предчувствие легло на сердце черной тенью.

Охрана рудников лунанита усилена вдвое, выставлены щиты, но… Велес понимал, что они не устоят перед новым греческим огнем – брат рассказывал ему о нем, видел покореженные пламенем скалы: камни текли, будто свечной воск, оставляя жирный след черной волшбы. И если Белеса не удастся усадить за стол переговоров и принудить идти на попятную, Флавий его точно применит.

Византия не смирится с тем, что проиграла.

«Что ж, надо быть готовым и к этому, – царь провел ладонью над картой, дождался, пока она погаснет и скрутится в рулон. Порыв ветра подхватил сверток, отнес в шкаф. – Катерина выиграла для меня время. Время – бесценный дар. И я не буду им пренебрегать».

Он с силой сжал ладони, выпустив из них огненный шар-светозар. Проговорил ему:

– Буди вяжущие путы.

Светозар, мигнув ярко-зеленым, медленно погас, будто остыл, покрывшись тонкой коркой ледяных кристалликов. И осыпался к ногам царя. Мелкий песок растаял, не успев долететь до ковра.

Мир богов покрыла, прорастая из земли, тончайшая паутина – невесомые пылинки, подвешенные в воздухе, смешавшиеся с росинками или дождевыми каплями с одной только целью – уловить недобрые мысли, направленные на того, кто разбудил их. Уловив – полыхнет огнем и обратит их против обидчика.

Волшба древняя, вездесущая, потому что исконная, как сам ветер и воздух, им гонимый. Но, как любая волшба, недолговечная. Минует три дня, как от пут не останется и следа, а чтобы собрать новые, потребуется немало времени и сил.

Три дня, которые он попросил у дочери.

Три дня, которые он выпросил у магов времени и самого Хаоса.

Три дня, чтобы предотвратить войну, которая может разрушить все три мира – Явь, Навь и Правь.

Глава 9

Странный турист

Первое, что он почувствовал, – это головная боль: она сжимала виски, опутывала плечи и спускалась от затылка вниз по позвоночнику, к крестцу. С трудом пошевелившись, понял, что последнее, вероятнее всего, из-за затекшего и замерзшего тела – поясницу свело от холода, что-то острое безжалостно упиралось в колено.

Данияр с трудом разлепил веки, приподнялся и… онемел.

Он лежал на камнях. Возле него, словно зубы в акульей пасти, громоздились битый кирпич, крупная галька и булыжники разных размеров, но одинаково пыльные. Данияр нахмурился: он точно помнил, что заснул накануне в постели. Помнил простое деревенское убранство дома, вкусную еду. Помнил пожилую хозяйку, словоохотливого Джафара, ее сына… Сейчас он находился в полуразрушенном строении, в котором почти не осталось никакой мебели, кроме разломанных стульев, грудой сваленных в углу, да старого, в труху изъеденного временем и дождями перевернутого стола без ножек. Фактически это было даже не строение, а его угол – две стены. От остальной части дома остались только провалы, открывавшие вид на ущелье и синевшие за ним острые шпили Кавказа, и несколько булыжников.

Данияр посмотрел вверх и вместо крыши увидел ясно-голубое небо.

Вот это фокус, конечно. Подобрав ноги, он сел.

В метре от него, точно в том месте, где ночью находилась кушетка, ставшая ему постелью, спал Ильяс. Подложив под голову локоть и поджав ноги к груди в попытке согреться, он тихо посапывал. Тревожно подрагивали длинные пушистые ресницы, губы бормотали что-то неразборчивое.

Данияр осторожно толкнул парня:

– Эй. Ты что-нибудь понимаешь?

Их проводник протер глаза, тоже сел. Машинально отряхнул от белой извести джинсы.

– Как мы здесь оказались? Что происходит? – Он встал.

Данияр тоже поднялся, прошел к другой стороне дома:

– Я надеялся, что у тебя будут хоть какие-то предположения.

Перешагнув через кучи битого кирпича и камней, между которыми тощими пучками пробивалась трава, Данияр шагнул к провалу.

Поскользнувшись, Ильяс качнулся, едва не упал. Но успел схватиться за стену – старая штукатурка посыпалась из-под пальцев. Данияр отметил, что кладка настолько старая, что камни практически превратились в песок и осыпаются от легкого прикосновения.

Он растерянно выглянул наружу, прошел чуть дальше от разрушенного дома.

Едва заметная, заросшая травой тропинка, петляя между камней вдоль обрыва, вела к забору – тому самому, у которого они вчера припарковались:

Данияр был готов поклясться, что ночью, в свете молний, он выглядел более свежим. Да и дом определенно был домом, а не развалинами. Ильяс подошел справа, вытянул шею, разглядывая обрыв – ниже начинался отвесный спуск, уходивший в глубину ущелья, – и тропу, по которой они ночью приехали: она то пропадала между валунами, то появлялась вновь, настолько узкая, что по ней вряд ли могли безопасно пробраться двое пеших путников, не то что джип.

Но они по этой дороге вчера проехали на внедорожнике. Как? Это было просто невероятно, невозможно.

Юноша обернулся к Данияру, пробормотал:

– Нас перенесли сюда ночью?

Эта была первая мысль, которая пришла в голову и Данияру: на самом деле это не тот поселок, в который они приехали ночью; по всей вероятности, здесь они с Ильясом оказались, уже уснув. Но сейчас, приглядевшись, Поводырь понял, что это не может быть правдой, – вчера они приехали в этот самый дом: у него закрепилась в памяти выложенная в шахматном порядке мелкая плитка на кухне, и сейчас он узнал ее фрагменты на уцелевшей стене. Запомнил и вон тот стул в комнате – по сколу на спинке. И стол тоже был приметным, с восточным орнаментом на столешнице. Но не мог же дом за ночь опустеть и состариться на сотню лет?

Поводырь вернулся в дом, осторожно прошел туда, где была вторая комната, в которой должна спать Катя. Сердце забилось тревожно, пропуская один за другим удары и срываясь. Тихо позвал из-за повисшей на последней петле трухлявой двери:

– Катя…

Не услышав ответа, осторожно толкнул дверь. Эта комната сохранилась чуть лучше. Здесь оказалось три стены, небольшое оконце, через которое сейчас заглядывало ослепительно белое горное солнце. Но пол был так же усеян битым кирпичом, мусором и пылью. И Кати в ней не оказалось.

Сердце упало, перед глазами – будто темная поволока: «Где она?» Данияр попробовал успокоиться, осадить захлестнувшую его панику: «Должно быть, она проснулась раньше и пошла проверять окрестности».

Хватаясь за эту спасительную идею, Данияр выскочил через провал в стене наружу:

– Катя!

Эхо подхватило имя, рассыпало мелким крошевом по камням, перебрасывая с крыши на крышу до самых небес: Катя-Ка-тя-К-а-т-я…

Никто не откликался, а горное эхо, утащив ее имя, смолкло.

Данияр лихорадочно прокручивал в памяти вчерашний вечер. Авария. Внезапно появившиеся на той же дороге Джафар и Ахмет. Ливень. Гроза. Путь по темной, едва различимой грунтовке вверх по склону. Этот дом и его молчаливая хозяйка… и рыжий кот у ее ног.

– Морок тебя забери… – простонал Поводырь, уткнувшись лбом в рыхлую кладку – та при малейшем движении осыпалась к ногам, а мелкая пыль попала в легкие, заставив откашляться.

Ильяс возник рядом.

– Что? Ты понял что-то, брат? Потому что я…

– Безусый кот, Ильяс… Ты ведь его тоже видел? – парень озадаченно кивнул в ответ, но в его глазах все еще плескалось непонимание. – Это кав, Ильяс. Оборотень, обитающий в развалинах, прихвостень джиннов и духов…

Ильяс смотрел на него с недоверием и ужасом и даже сделал шаг назад.

– Ты бредишь, брат. Это из-за того, что исчезла твоя девушка, верно? Но это не повод сходить с ума. Мы сейчас свяжемся с Мансуром, он заберет нас. Мы спустимся до ближайшего аула, подключим людей… Найдется твоя пропажа, клянусь, уверен, она проснулась раньше нас, пошла прогуляться, – он говорил быстро-быстро, торопясь и будто уговаривая своего клиента.

Но Данияр лишь мрачно качал головой и смотрел на него с осуждением.

– Это кав, Ильяс, – повторил он с нажимом. – И нам надо его найти, иначе мы не выберемся отсюда никогда…

Он присел на колени, вглядываясь в серый полумрак у основания развалин.

Вышел на открытую площадку – солнце стояло еще невысоко, тени ложились длинные и светлые, будто седые.

Перешагнув через остатки стены, вышел на ровный двор уровнем выше. Через него тянулась узкая тропа, по которой можно было пройти через весь небольшой аул, петляя от дома к дому и постепенно взбираясь к самой высокой точке – сторожевой башне.

Сейчас – тоже развалинам, по которым сложно было представить, какой она была высоты: по виду метров двадцать, не меньше. Джафар, вспомнилось, вчера упоминал, что в горах полно заброшенных аулов, предлагал Кате показать их все.

Данияр внезапно остановился. От догадки стало горячо в груди: они приехали сюда на машине. Насколько Данияр понимал сейчас, сделать это в реальности никак нельзя: по обрыву не пройдет машина, да и никаких домов с заботливыми хозяйками в этом заброшенном ауле сто лет уже нет как нет. Выходит, всё увиденное вчера вечером – морок, обман зрения? Тогда получалось, что Джафар и его водитель, вернее всего, тоже не люди, не обычные смертные.

Тогда кто?

«Вот влипли», – он корил себя за невнимательность. Надо было начинать бить тревогу, когда Ильяс упомянул внезапно появившуюся на дороге женщину, бросившуюся под колеса; сейчас становилось очевидным, что ее появление – часть заранее продуманного плана.

Ильяс наблюдал со стороны, как его пассажир карабкается от дома к дому, рыщет между камней, бормочет что-то под нос, ругается и, разговаривая сам с собой, качает головой. Юноше казалось, что гость сошел с ума от горя. Несколько раз Ильяс хотел вмешаться, указать на тропу, по которой можно спуститься вниз пешком, цепляясь за уступы и траву.

Будто прочитав его мысли, гость обернулся, посмотрел строго.

– Чего ты стоишь? – крикнул ему.

Ильяс пожал плечами:

– А что делать?

– Кава ищи!

Ильяс всплеснул руками:

– Совсем с ума сошел?! Как я тебе его найду?.. Вот же послал Всевышний туриста.

Данияр указал на длинные еще тени, пересекавшие заброшенный аул:

– Тень его ищи…

И снова принялся бродить между камней, раз за разом поднимаясь к самой высокой точке селения. Ильяс вздохнул, достал сотовый. Экран показывал одно-единственное деление, да и то отчаянно мигало. Батарейка оказалась заряжена на тридцать процентов. Тогда юноша направился к Данияру, чтобы выйти к сторожевой башне или даже забраться на ее вершину и по возможности попробовать связаться с Мансуром.

* * *

Игнорируя острые как бритва и недовольные взгляды туриста, Ильяс прошел мимо него к центру села. Скорее всего, он предполагал, это был какой-то сторожевой аул, судя по всему, давно заброшенный – может, сорок лет назад, а может, шестьдесят. Таких в горах десятки, если не сотни. Когда-то, еще во времена Великого шелкового пути или во времена Кавказской войны, в нем, скорее всего, жил небольшой гарнизон: несколько десятков мужчин и их семьи – Ильяс насчитал двенадцать дворов, упиравшихся одной стороной в отвесный склон горы, а остальными тремя смотревших в ущелье. Юноша прищурился: все бы хорошо, но его настораживало, что очертания гор в этом месте казались ему совершенно незнакомыми. Все явственнее ощущалось, что он в этих местах никогда не бывал. Но в это верилось с трудом – он сто раз проезжал по этой дороге и прекрасно помнил: в момент аварии они едва свернули с трассы в сторону Аркаса, он еще хотел предложить гостям остановиться в нем и посмотреть остатки средневековой крепости[16]. Как раз подумал об этом, когда на дорогу выскочила та сумасшедшая. То есть места-то должны быть хоженые-перехоженые. Но то, что видел юноша сейчас, тот рельеф местности, который был перед ним, говорил, что они находятся гораздо выше предгорий Кавказа.

Пожав плечами на свои размышления, он прошел по тропе до высшей точки селения, поглядывая, как его чокнутый турист ныряет от стены к стене, будто прячась от кого-то или играя в кошки-мышки. Ильяс скривился.

Добравшись до основания башни, снова достал сотовый, разблокировал и неторопливо обошел башню со всех сторон – одинокий «кубик» все равно только мигал, не обещая устойчивой связи. Ильяс был готов отступить и уже начал оглядываться, чтобы найти возможность забраться на вершину башни в поисках сигнала, когда сотовый вдруг разразился вереницей принятых сообщений и следом – входящим звонком. От неожиданности Ильяс едва не выронил телефон.

– Алло! Мансур! – закричал, с легкостью узнав входящий номер.

– Ты где? – услышал он глухой вопрос из динамика вместо приветствия.

Ильяс засуетился, соображая, как точно описать место, да еще и быстро, пока есть связь, и тут догадался:

– Сейчас геолокацию сброшу.

Нажав несколько кнопок, отправил файл с координатами. Мансур отодвинулся от динамика, спросил хрипло:

– Тебя как туда занесло?! Твою машину нашли в ущелье на повороте на Аркас. А ты в нескольких километрах от Чóха!

Ильяс решил, что безумие его пассажира, видимо, передается воздушно-капельным путем и он тоже сошел с ума. Или у него слуховые галлюцинации.

– Что? – переспросил.

Мансур выдохнул:

– Два дня. Я тебя ищу по горам два дня! Почему Чох? С кем ты там?

Ильяс покосился на Данияра.

– Два дня?

Они попали в аварию вчера. Вчера! Потом по ночной дороге проехали всего немного, и получаса не прошло. Уж точно до Чоха, до которого больше 70 километров, добраться бы не смогли. Но геолокация почему-то показывает Чох… Бредовая идея туриста о горном демоне-оборотне в таком случае выглядела куда более правдоподобной. Ильяс окинул взглядом горы, которые, казалось, знал как свои пять пальцев, но которые сегодня совершенно не узнавал, и проговорил:

– Просто забери нас отсюда…

Связь снова пропала, и юноша не услышал ответ Мансура, но надеялся, что это было «да».

Спустившись с вершины, где стояли руины сторожевой башни, он прищурился. Если турист прав и вчерашний (или позавчерашний на самом деле) безусый кот – оборотень-кав, то он знает, как его приманить.

Прислонившись к стене, Ильяс затянул песню. Высокий и чистый, как горный ручей, голос разливался между камней, а за ним, будто по мановению волшебной палочки, опускалась прохлада. Белесый туман струился по теневой стороне улицы, поднимался, будто роса, разогретая солнцем. Данияр выпрямился и обернулся на голос: туман сформировался в приплюснутую кошачью мордочку и постепенно – в призрачного кота. Его шёрстка поплотнела, покрылась рыжими пятнышками, заискрилась. Преисполненный любопытства, кот шагнул к Ильясу, стараясь держаться в тени.

Юноша продолжать петь, а Данияр – с удивлением рассматривать животное.

Кот приблизился к Ильясу, устроился в паре метров от него, запрокинул голову. Коротко мяукнув, потерся безусой мордой о каменную кладку.

Ильяс рухнул на землю, покатился кубарем по пыльной тропинке, подминая под себя кота, схватил его за шкирку и приподнял над землей:

– А ну, шайтан, говори, зачем нас сюда заманил!

* * *

Несмелый луч солнца скользил по лицу, прядь волос упала на лоб – ею играл легкий ветерок, проникший откуда-то сверху и щекотавший кожу. Тишина и щебет птиц, шум воды в отдалении – Катя поймала себя на мысли, что она будто в раю. Сладко потянулась. И тут же подскочила, резко села и огляделась: серые нештукатуреные стены, круглое оконце без стекол, сама она находится на ложе, покрытом десятком цветастых одеял, в ворохе разномастных подушек, часть которых упала на пол. Катя скользнула по нему взглядом – простой земляной, покрытый домоткаными половиками в красно-желтую полоску.

Из мебели в комнате был только крашенный голубой краской табурет, служивший, по-видимому, одновременно и столом, и стулом, и прикроватной тумбочкой. Во всяком случае, на нем сейчас стояли потухший огарок восковой свечи и кружка молока, прикрытая щедрым ломтем черного хлеба с тмином и изюмом. Тонкий аромат дразнил ноздри, девушка невольно сглотнула слюну. Подтянувшись, взяла хлеб и осторожно откусила небольшой сладковато-пряный кусочек. В желудке заурчало от голода.

Катя спустила ноги с кровати, прислушалась к непривычной тишине. Сунув ноги в кроссовки, поднялась и прошла к двери. Толкнула ее – небольшое помещение встретило сумрачной прохладой и темнотой.

– Эй, есть кто? – эхо глухо подхватило ее голос, отнесло в глубину помещения.

Не дождавшись оттуда ни звука, девушка, оставив распахнутой свою дверь, чтобы хоть как-то осветить дорогу, двинулась в темноту. Сделав несколько шагов, огляделась. Это было помещение странной, неправильной формы, без углов, с низким потолком – она ощущала давление сверху. Здесь пахло землей, сыростью и мхом. Катя искала глазами выход или окно. Но, похоже, единственным выходом из этого каменного мешка была ее собственная комната с крохотным окном.

«Как я сюда попала?» – девушка озадаченно топталась на месте.

– Тебе стоило просто закрыть дверь…

Катя вскрикнула от неожиданности.

– Кто здесь?!

Дверь в ее комнату скрипнула, стала медленно закрываться.

– Нет! – Катя бросилась назад: самое страшное, что сейчас могло случиться, – это оказаться запертой в этой могиле, заживо в ней сгнить.

И вот же невезение: когда пробиралась к центру этой клетушки, не наткнулась ни на один камень, но стоило только побежать назад, как нога зацепилась за что-то на полу, а узкая полоска света сокращалась, уже почти отрезав девушку от внешнего мира.

Вытянув вперед руки, Катя, прыгнула к двери, надеясь успеть и не позволить ей закрыться.

Пальцы ударились о плохо струганные доски, ногти зацепились за угол, но дверь словно ожила – дернулась в сторону и будто вырвалась из-под пальцев девушки. Катя вскрикнула от досады и боли – под ногтями остались занозы. Ударила кулаком по дереву.

Но стоило щелкнуть замку, как помещение посветлело. Ярко-оранжевые краски, будто лучи просыпающегося солнца, осветили стены, чисто подметенный пол, плотно покрытый цветными восточными коврами. У стены, удобно устроившись на шелковых подушках перед низким столиком с кривыми позолоченными ножками, плотно уставленным фруктами, медовыми лепешками, пахлавой и орехами на больших серебряных подносах, полулежал мужчина в золотисто-оранжевом одеянии.

В руке незнакомец держал пиалу, наполненную ароматным чаем. Он улыбнулся гостье, сделал приветственный жест и, наклонившись над пиалой, шумно отпил напиток.

– Только когда закрываются одни двери, открываются другие, – философски произнес он. – Угощайся, моя дорогая.

Катя с удивлением разглядывала его. Черная борода, волосы средней длины, которые чуть вились и падали на лоб, подведенные черным углем глаза, улыбавшиеся лукаво. Такое чувство, что она его уже где-то видела.

– Кто ты?

– Джафар. Мы с тобой уже немного знакомы.

Точно! Это же тот самый пассажир внедорожника, что пялился на нее на автозаправке, с которым они встретились позднее на дороге после аварии. Тот самый, кто гостеприимно пригласил их переночевать к себе домой. Но… это был не тот дом.

– Где я?

Джафар усмехнулся:

– Это по-прежнему мой дом.

Катя прошла к столу, медленно опустилась на подушки напротив Джафара.

– Кто ты?..

Мужчина чуть склонил голову, будто в церемониальном поклоне, представился:

– Джафар Абдуллах Мухаммад ибн Баттута.

Катя моргнула.

– Очень приятно… Но я имела в виду совсем другое. Кто ты такой, что за существо? Ты волшебник? Как оказалось, что твой дом – совсем не тот, что был раньше… и выглядит так… необычно?

Дом в самом деле был странным, даже учитывая, что он внезапно расцвел красками: у него по-прежнему не было окон и дверей, стены оказались гладкими, будто отполированными, а само помещение – круглым.

– Я не волшебник. Я дух. Таких, как я, называют джиннами.

Катя приоткрыла рот и снова захлопнула его. Окинула взглядом все вокруг.

– Ты ведь не хочешь сказать, что мы сейчас… внутри некоего сосуда? – Сказка о волшебной лампе Аладдина тут же подбросила парочку вариантов развития событий, включая тот, в котором ей придется провести здесь тысячу лет, пока какой-нибудь несчастный не найдет ее, вызволив из заточения.

Джафар покачал головой, оторвал от грозди виноградинку и закинул в рот.

– Зачем лампа? Нет. – Катя с облегчением вздохнула. – Мы в кувшине.

Час от часу не легче.

– Зачем ты привел меня сюда?

Джафар пожал плечами, взял с тарелки инжир, протянул девушке и сказал строго:

– Угощайся! Ты ничего не кушаешь, нарушая тем самым законы гостеприимства.

– Законы гостеприимства не предполагают похищения и насильственного удержания, – сердито парировала Катя, но угощение приняла.

– В самом деле?! – неподдельное удивление джинна заставило Катю вздрогнуть. Он белозубо засмеялся: – Вай, такая серьезная, совсем шуток не понимаешь…

– Да уж какие тут шутки, – Катя выпрямилась. – Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Верни туда, откуда взял. Иначе тебе не поздоровится!

От банальности угроз у девушки опустилось сердце: чем она, в самом деле, может его припугнуть? Папе нажаловаться? Так она специально сделала так, чтобы отец ее не нашел, поводырь даже какие-то искры разбросал, наверняка следы замел. Так что папа не поможет. Данияр? Как он найдет ее, интересно, внутри кувшина? Девушка нахмурилась, из-за чего Джафар делано расстроился, покачал головой:

– Вай, зачем так говоришь? Почему угрожаешь? Джафар работу свою исполняет…

– Какую работу?

– Три желания. Ты, – он ткнул в девушку указательным пальцем, – третье желание, последнее. Потом Джафар и брат его Ахмет свободны, как ветер пустыни! – Он придвинул девушке угощение – сладкие и румяные лепешки, от аромата которых у Кати свело желудок. – Кушай, красавица, не порть работу.

– Ты вообще в своем уме? Какая работа, какое желание?! Я дочь бога Белеса, между прочим! Ты понимаешь, что он сделает с тобой и твоей богадельней, когда узнает?!

Джафар безмятежно зевнул:

– Узнает, не узнает – какая разница. Джафар – раб кувшина, хозяин дал задание: найди невесту, молодую, красивую – Джафар нашел. Кто виноват, что невеста – дочка важного господина? Джафар? Нет, конечно. Кто заказал, тот и виноват…

Он жуликовато улыбнулся. Потом заговорил снова, ссылался на какие-то положения закона джиннов, правила, даже какие-то случаи вспоминал из своей многотысячелетней практики. Катя не слушала. Она лихорадочно разглядывала стены и потолок. Теперь, точно понимая, где она оказалась, она догадалась, что странный потолок – это крышка кувшина. Как до нее допрыгнуть – непонятно. Но как-то же джинн оттуда выбирается.

Не обращая внимания на речь Джафара, девушка разбежалась и попробовала заскочить на стену. Джафар сразу смолк, уставился на нее с интересом. Допрыгнув до середины стены, Катя соскользнула по гладкой поверхности вниз.

И новая попытка.

И еще одна.

И еще.

Джафар азартно цокнул языком:

– Предположим, ты допрыгнешь. Как крышку откроешь?

Катя запыхалась.

– Толкну вверх, – прошептала, едва переводя дыхание.

Джинн фыркнул и театрально закатил глаза. Поднялся с подушек и легко воспарил вверх, к потолку. Дотронулся рукой до крышки и толкнул ее. Та не поддалась.

– Видишь? Все не так просто. Тут магия особая. – Он снова вернулся на свое ложе, устроился удобно и оторвал гроздь винограда. – Успокойся. Наслаждайся путешествием, приятной компанией… в моем лице… Кав донесет нас до места назначения очень скоро.

Катя зло посмотрела на него.

– Кто такой кав?.. А впрочем, не важно. – Она отряхнула ладони, приготавливаясь к очередному прыжку. И, разбежавшись, с силой ударила по стене. Развернулась – и снова, с такой же силой. Внутри кувшина грохотало так, будто в него горох сухой насыпают. Джафар сперва смотрел снисходительно, но, когда кувшин качнулся, бородач встрепенулся.

– Эй! Ты что творишь?

Но Катя не обращала на него внимания, раз за разом разбегаясь и ударяя по стене кувшина, заставляя его раскачиваться.

– Эй, ты разобьешь его!

– Этого… я… и добиваюсь!

Кувшин качнулся, пол под их ногами дрогнул и накренился.

– Открывай крышку! Не то переверну эту посудину! – Катя сдунула со вспотевшего лба волосы.

Джафар развел руками:

– Не могу! Кав должен! Поте…

Последнюю фразу Катя уже не дослушала – кувшин накренился на бок и покатился по поверхности. Оглушительно загрохотал, заглушая как крик самой Кати, так и возгласы Джафара.

– Сумасшедшая! – последнее, что она успела разобрать, перед тем как ее припечатало к стене, а потом отбросило кубарем к противоположной – кувшин определенно куда-то падал.

Глава 10

Кав андали́б

– А ну, шайтан, говори, зачем нас сюда заманил!

Данияр увидел, как Ильяс встряхнул рыжего кота, тот фыркнул, дернул плечом в попытке высвободиться, оскалил розовую пасть – острые как бритва клыки сверкнули на солнце. Кот ловко изогнулся, ударил когтистой лапой по руке парня, но тот успел увернуться. Вытянув руку, выставил кота на солнцепек. Животное жалобно ахнуло и притихло – от рыжей шерстки отлетал и поднимался вверх пепельно-серый дымок. Ильяс засмеялся, перехватил кота за передние лапы и крикнул:

– Клянусь Аллахом, я сброшу тебя в ущелье, если ты прямо сейчас не заговоришь!

Кот еще раз брезгливо дернул плечом, Данияр отчетливо услышал «Бррр», а в следующее мгновение рыжий безусый кот в руках проводника оттолкнулся от воздуха, в немыслимом танце, будто желая обнять всех разом, дернул лапами и… превратился в щуплую остроглазую девушку: черные косы ниже пояса взвились змеями, цветное восточное платье блеснуло серебряной вышивкой, темный мех заискрился по воротнику и проймам сотканного из разноцветных нитокжилета. На ногах – пыльные сапожки из мягкой черно-бурой замши. Она стояла, исподлобья разглядывая Ильяса, – правой рукой он все еще держал ее за шиворот, точно так же, как только что держал за загривок кота.

– Еще будешь пялиться – глаза выцарапаю, – прошипела незнакомка.

Ильяс моргнул.

– Так ты девушка?! – проводник отпустил ее платье, но крепче схватил за руки и, ловко разведя их в стороны, притянул к себе, вглядываясь в непримиримые черные глаза оборотня.

– Кав Андалиб[17], - независимо представилась девушка, сверкнув глазами, – а твое имя, козья какашка, даже спрашивать не желаю! И поёшь ты мерзко, ни в одну ноту не попадаешь!

– Это оттого ты вышла из своего укрытия?

– Хотела пасть твою поганую заткнуть… И рожу исцарапать… – она попробовала выдернуть запястья, прошипела: – Ш-шайтан лживый, с-собачий потрох… Червяк гнилой…

Ильяс цокнул языком:

– Тебе прокляли и обратили в кава за сквернословие, верно?

Девушка в ярости предприняла еще одну попытку вырваться, но Ильяс успел ловко ее поймать – дернув на себя, выбил опору, заставил осесть. И, не позволив опомниться, развернул к солнцу, снова второй рукой схватил за шиворот. Девушка извернулась, спрятала лицо, но Данияр успел заметить красноватые ожоги на белоснежной коже. С недоумением посмотрел на Ильяса.

Тот тем временем продолжал допрос:

– Андалиб, говоришь, тебя зовут… Скажи, дорогая, зачем ты нас сюда заманила? Как оказались мы здесь? Куда спутницу гостя моего дела?

Девушка поморщилась, скривившись, передразнила юношу:

– Ды-ды-ды-ды-ды-ды-ды… Сыплешь словами, а я простая деревенская девушка, наукам не обученная, память у меня девичья, я уже первый вопрос позабыла, – она лукаво сощурилась, настороженно взглянула исподлобья на руки Ильяса, будто опасаясь, что в них мелькнет что-то действительно опасное для нее.

Парень покачал головой, проговорил медленно и с угрозой:

– Именем Аллаха заклинаю тебя. Не то наложу проклятье, будешь еще столько же лет в образе кава безусого по развалинам блуждать, надеясь, что человеческое жилище хоть ненадолго прогонит холод, который поселился в прóклятой душе твоей… Ну! – он снова встряхнул ее.

Девушка смотрела на него с сомнением. Проговорила, презрительно скривив тонкие губы:

– Лжец… Не знаешь ты таких проклятий…

Юноша наклонился к ее уху так, чтобы видеть лицо пленницы:

– Проверим?

Андалиб отвернулась, скрестила руки на груди и незаметно сделала полшага в сторону тени.

– Ай, не трепи мне нервы, демоница проклятая, будешь говорить? – Ильяс заметил хитрый маневр, жестко толкнул на солнце.

Девушка извивалась в его руках, пряча от ярких солнечных лучей открытую кожу Взвыла, снова извергая проклятья, от которых Данияр не знал, плакать ему или смеяться. Наблюдая за этой сценой, он встал так, чтобы девушка могла укрыться в отбрасываемой им тени, – Ильяс не заметил, что тень значительно шире и выше туриста, не видел расправившийся, словно темные крылья, плащ за его плечами. Но зато заметила Андалиб. У нее округлились глаза – она замерла, медленно подняла взгляд, всматриваясь в лицо молодого мужчины. Прошептала с восторгом:

– Малакуль Маут…[18] Ты все-таки пришел за мной, недостойной… – выдохнула она, будто узнавая в нем старого знакомого, которого меньше всего ожидала здесь увидеть. Взгляд ее посветлел, на губах появилась блаженная улыбка. Прекратив сопротивление, она осела на колени – Ильяс дернул ее за шиворот вверх, заставив подняться.

Данияр обратился к девушке:

– Я буду признателен, если ты пояснишь, что происходит…

Девушка перестала кривляться и гримасничать. Выпрямилась, разглядывая Данияра с опаской и благоговением.

– Не думала уже, что когда-нибудь встречусь с тобой… – Она закусила губу, будто решаясь. Выпалила: – Я не виновата, я просто отрабатываю свой долг, живу здесь, на развалинах, никого не трогаю. А вас привели в этот заброшенный аул джинны.

– Кто? – Ильяс и Данияр изумленно переглянулись.

Девушка вздохнула, цокнула языком и отвела взгляд, пробормотав в сторону Ильяса новую порцию проклятий:

– Чтоб волосы твои в змей превратились и жалили тебя ядом до скончания века твоего. И не было противоядия и исцеления от укусов их… Лживая собака.

Ильяс рассмеялся:

– Ты опять за старое?! Воистину старцы говорят: девушка без должного воспитания – как блюдо без соли[19].

Андалиб горделиво приосанилась, учитывая, что ей все равно приходилось чуть наклонять вперед голову – юноша по-прежнему держал ее за шиворот, – и выглядело это неуклюже. Она поджала губы, бросила Ильясу с презрением:

– Джафар и Ахмет видят таких, как ты, насквозь! Они не просто так служат судьями у самого Абдурахмана ибн Саида, да святится имя его, да пребудет с ним сила Всевышнего и милость Его…

Ильяс остановил ее, встряхнул:

– Эй-эй, притормози! Ты можешь прямо сказать, зачем Джафар и Ахмет нас сюда приволокли и бросили?!

Девушка прошипела:

– Они видели тебя еще на подступах к человеческому городу, там, где ты заправлял свою железную повозку, управляемую демонами, противниками Всевышнего… Видели тайну твою, ибо ничто не укроется от острого глаза Джафара…

– О чем она говорит? – усмехнулся Данияр и уставился на Ильяса. – И при чем здесь девушка, которая была со мной?

Андалиб перевела на него взгляд, снова благоговейно склонилась:

– Джафар никогда не ошибается, господин. Он спас ее от этой лживой змеи, – она кивнула на Ильяса; Данияр заметил, как тот при этом побледнел. – Ей уготована счастливая судьба, она станет самой счастливой женщиной, будет жить в богатстве и роскоши, любви и достатке… Носить жемчужные бусы, спать на шелке и бархате…

Данияр поморщился, посмотрел на нее строго:

– Джафар и Ахмет привели нас сюда, потому что узнали в нашем водителе преступника и лжеца? Так, что ли? При чем здесь тогда похищение моей спутницы?.. Где она?

Девушка кивнула с почтением:

– Она в безопасности, господин, саблегрудый ждет ее… Я отнесу ее ему и отработаю свой долг. И ты заберешь меня, господин…

– Саблегрудый? – не понял Данияр и посмотрел на Ильяса, но тот лишь пожал плечами. – Кто это?

Кав поджала губы, оскорбилась:

– Лучший охотник, Лесной человек, самый уважаемый джинн из всех, что я знаю!

– А саблегрудый отчего? – Данияр представил какого-то демона, утыканного острыми, как бритвы, лезвиями.

Вместо нее ответил Ильяс:

– Оттого что саблю на груди носит по старинному обычаю, верно? Лесной дух, такой же нечестивый, как и этот оборотень.

Девушка презрительно фыркнула, отвечать не стала, скрестила руки на груди.

Данияр заглянул ей в глаза:

– Скажи, куда ты должна перенести Катю?

Девушка округлила глаза, втянула голову в шею и пролепетала, повторив, словно мантру:

– Саблегрудый ждет ее…

Данияр поморщился.

Девушка посмотрела на него восхищенно:

– Освободи меня, и я помогу тебе…

– Хорошо. Говори, где она.

Девушка показала глазами на то место, из которого появилась, – там, у основания каменной кладки ограды, сперва сумеречный, будто сотканный из дыма, а потом все более четкий и материальный, показался медный кувшин, в какие горцы обычно набирали воду: высокий, с широким горлышком и по-утиному коротким носиком, с крупной изогнутой ручкой и крышкой-колокольчиком.

Данияр выдохнул с облегчением, шагнул к нему и наклонился, чтобы поднять с земли. Но в этот момент молодого человека отбросило назад. Яркое солнце, уже разогревшее камни, померкло.

В этот же момент кувшин качнулся, завалился на бок и покатился вниз по склону. Данияр, пытаясь одной рукой придержать распахивающуюся полу плаща, неуклюже оттолкнулся от стены и бросился к кувшину, ловко преодолев те несколько метров, которые их теперь разделяли. Но его скорости оказалось недостаточно: посудина откатилась по склону ниже, сделала кувырок, подскочила на камне и, пролетев всего в паре сантиметров от растопыренных пальцев Данияра, соскользнула в пропасть.

– Да Хаос вас поглоти! – простонал Поводырь, наблюдая, как кувшин летит вниз.

– Это не я! – на всякий случай закричала в спину Данияру девушка-оборотень. – Я не виновата, что он упал и разбился! Ай, какое горе. Теперь ваша подруга никогда оттуда не выберется! И все из-за этой лживой собаки! – она проворно вывернулась из рук растерявшегося Ильяса, отскочила в сторону, в тот же момент обернулась кошкой и спряталась в тени. – Мяу…

Любопытная мордочка мелькнула за камнями и скрылась.

* * *

Лежа на каталке в машине скорой, Рауль Моисеевич прислушивался к сирене – по-рабочему равнодушной, словно этот пронзительный звук относился не к нему, а к какому-то другому пациенту От слова «пациент» в привязке к себе, усмехнулся, – непривычно. Еще было жаль, что госпитализируют не в свою больницу, в которой он проработал столько лет и знает каждый кирпич и каждый слой краски, а в другую, незнакомую, с незнакомыми докторами… Не то чтоб он «своим» доверял больше, но у «своих» он даже по интонации знал, когда дело труба. А тут…

Он вздохнул, настороженно прислушался к хрипу, вырвавшемуся из гортани вместо вздоха. В груди стало тяжело. Снова почувствовал, как болезнь с каждым новым вздохом, будто невидимый спрут, пробирается глубже в легкие. От начавшегося жестокого приступа кашля потемнело в глазах.

Рауль Моисеевич потянулся к внутреннему карману, достал сотовый и набрал номер старшей дочери. Сбросил, вспомнив, что та сейчас на работе, все равно ничем не поможет. Отправленное сорок минут назад, пока ждал приезда скорой, сообщение еще не прочитала – значит, занята. Отдышавшись – никогда не думал, что простой набор номера стоит такого количества усилий, – набрал другой номер. Не потому, что надо сообщить о госпитализации, а потому, что надо узнать, все ли в порядке, – кто его знает, когда он еще сможет выйти на связь. Номер отозвался:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

«Черт возьми», – подумал он об этом абоненте. Катерина уже несколько дней не выходила на связь. Прислала короткое голосовое сообщение из аэропорта, что долетели хорошо и их встретили, и на этом все. Потом – только тишина и «аппарат абонента выключен».

Болезнь случилась не вовремя. Он всегда посмеивался над пациентами, которые в скорой доделывали какие-то дела, что-то сообщали, писали, тревожились, сетуя, что заболели «не вовремя». Болезнь никогда не бывает вовремя, если это не нагулянный на морозе насморк перед контрольной.

Вот и у него сейчас – не вовремя.

Сквозь ватную пелену пробивался надоедливый сигнал сирены, перед глазами качались белый потолок и синие блики маячка. По тому, как машина резко взяла влево и притормозила, догадался: почти на месте; сейчас будет приемное отделение, усталый врач, решение о госпитализации, возможно, реанимационные мероприятия. А с ними не забалуешь. Времени все меньше.

Открыв книгу контактов, с трудом нашел старый номер, по которому сам никогда не звонил. Выбрал команду «Написать сообщение».

«Катерина ругаться будет», – отметил про себя, торопливо набирая текст – голос все равно сорван кашлем и пропал полностью.

Попадая мимо виртуальных клавиш и надеясь, что эту абракадабру адресат сможет расшифровать, написал: «Антон, это Уваров. Опекун Катерины. Я в больнице. Надолго. Катя улетела в Махачкалу и не выходит на связь. В семь вечера приходи ко мне, дождись дочь, она приедет забрать кота. Скажи, что я велел тебе забрать шкатулку. Ту самую, с которой все началось. Там внутри инструкция от Катиного отца. Вызывай Ярославу. Она наверняка знает, что делать». Отправил.

Выдохнул с облегчением. С шорохом распахнулись дверцы скорой, санитар дернул на себя каталку.

Рауля Моисеевича бросило в пот – ага, «приезжай». А куда – Антон не знает. Торопливо, подстраиваясь к ритму санитара, разворачивающего его каталку на пандусе, он написал второе сообщение, указав адрес.

* * *

Антон притворил за собой дверь квартиры – он купил ее пару месяцев назад, затеял ремонт и бросил. В последнее время он все бросал на полпути: вуз, работу, едва успевшие начаться отношения с девушкой. Оставил внутри неприбранную постель, недоеденную пиццу на журнальном столике, разбросанные на сером каменном полу банки из-под колы, покачивающиеся в углу провода роутера – он провел интернет в первую очередь. Всемирная паутина помогала справиться с одиночеством. Он никогда не выключал умную колонку – боялся, что, как только смолкнут музыка или бесконечные подкасты, он сойдет с ума от тишины. Оставил колонку и сейчас включенной – на лестничную площадку выплескивались приглушенные биты модной композиции.

Как ни странно, в голой, неуютной и необставленной квартире с дурацкой полиэтиленовой занавеской в душевой и разложенным диваном посреди голых оштукатуренных стен он чувствовал себя на своем месте. Вернее, без места. Он такой же расхлябанный, неуютный и необжитой, как эта его квартира.

И как с этим справиться – он не знал. И главное – надо ли справляться.

Неожиданное сообщение Рауля Моисеевича заставило его выбраться из постели и отправиться на другой конец города. Нет, не потому что ему это было важно, но потому что он не смог отказать – сотовый старого врача оказался отключен.

Вздохнув, он натянул свитер, куртку, взял ключи от машины и поехал.

Дочь Рауля Моисеевича уже подошла, как раз открывала квартиру, когда Антон вышел из лифта. Он, хмуро улыбаясь, показал сообщение ее отца. Бегло взглянув на парня, она махнула рукой и позвала вглубь квартиры:

– Бери, раз надо, – и ушла поливать цветы, прибирать кровать, проветривать.

Пока она громыхала кастрюлями на кухне, кормила голодного кота, который путался под ногами и отчаянно мурлыкал, Антон нашел шкатулку темного дерева – она пылилась на комоде. Помедлил перед тем, как взять ее в руки, – все еще не уверенный, нужно ли это ему.

Они почти не виделись с Катей с тех пор. Всего пару раз пересеклись, оба раза она смотрела на него не столько враждебно, сколько отчужденно. Он понял: не простит. Принял это и, наверное, переболел. Он по-прежнему смутно помнил то, что происходило с ним, – скорее, воссоздал картинку по скупым и эмоциональным репликам. Не до конца осознал, что произошло и из-за чего Катя его возненавидела, но ему до сих пор снилось, как гаснет ее улыбка. Вот только что алела на губах, освещала глаза, и тут же – растерянность, недоумение и будто смерть.

Он понял: именно в тот момент умерло то неведомое, что между ними возникло. Или не возникло, но проникало в его сны запахами полевых трав, степного солнца и плеска воды в Темзе. Этот цвет напоминал Антону цвет Катиных глаз.

Он пытался жить дальше. Как мог и умел. Пытался наладить отношения с родителями, иногда ему даже удавалось не навлечь гнев отца при встрече. Он пытался жить без нее, с ворохом воспоминаний, которые ложились косыми тенями в памяти.

Сообщение и просьба ей помочь будто резанули по старой ране.

Он смотрел на шкатулку, переминался с ноги на ногу и кусал губы. Пальцы играли ключами – мерное позвякивание смешивалось с грохотом моющейся в кухне посуды.

Оставить все как есть, сказать, что не нашел шкатулку? Или сделать вид, что не понял сообщения Рауля Моисеевича?

«И струсить, как тогда», – сам себя пристыдил.

Вздохнув, взял шкатулку с комода и приоткрыл крышку: внутри лежал неразборчиво исписанный тетрадный лист, изрядно потрепанный по углам и потертый на сгибах. Развернув записку, Антон пробежал ее глазами.

Бред. Он этим точно здесь заниматься не будет.

Сунув записку в карман и схватив шкатулку, торопливо попрощался с дочерью Рауля Моисеевича. Сел в машину. Сердце колотилось, будто перед прыжком с тарзанки. Шкатулка лежала рядом с ним на пассажирском сиденье, он поглядывал на нее с опаской. Казалось, по неприметным рисункам-черточкам на поверхности то и дело пробегали синеватые электрические блики, словно отсветы далекого пламени.

– Бред, – повторил он, убирая шкатулку в бардачок.

Повторно открыл ее уже дома, перечитал записку. Аккуратным, почти ученическим почерком в ней был написан заговор: у Антона вспотел лоб от напряжения, пока он с трудом разбирал знакомые буквы, которые укладывались в незнакомые слова.

– … До седого камня, поверну ключом, оберну-поверну три раза, три раза, в три силушки… – пробормотал он вслух.

Пол под ногами завибрировал, мелкая пыль поднялась над бетонной кладкой, замерла, будто в невесомости, и на глазах Антона стала сворачиваться в тугую спираль, уплотняясь. Антон наблюдал, приоткрыв от удивления рот, и невольно воровато оглянулся, когда пустота в его квартире отозвалась шелестом чужих голосов и россыпью искр, волной пронесшихся по поверхности ожившей пыли.

– Черт, – он скомкал лист бумаги и отбросил его в сторону, словно отравленный. Шумно выдохнул.

Пыльная взвесь тут же осела на пол, шаги и посторонние звуки стихли так же внезапно, как появились.

– Чертовщина какая-то, – Антон вытер со лба липкий холодный пот, убрал волосы с лица. – Не может быть…

Он поднял с пола бумагу, расправил, осмотрел записку: обычный лист, вырван из середины простой школьной тетради в клетку. На каждой стороне – отдельный заговор. На первой странице подписано: «На Белеса». Антон начал читать и снова почувствовал что-то странное, будто сквозняк. Оглянулся на окно – закрыто на задвижку. Откуда холодок? Ворвавшись в комнату, он будто растаял, стоило Антону только прервать чтение: не то померещилось, не то и вправду что было.

Любопытство толкало его действовать. Подспудная мысль, что в его руках наконец оказался ключ к потерянным воспоминаниям, загоралась все отчетливее, все ярче освещая желание добраться до истины.

Антон решительно перевернул страницу, прочитал: «Для догляду».

На соседней: «В безлунную ночь, от черного морока».

На последней: «На крайний случай». Внизу, под заговором, значилась пометка другим почерком, кривым и неразборчивым, с вытянутыми в линейку буквами, – очевидно, это была рука пожилого врача:

«Не пользоваться без необходимости, связывает все миры». И большой восклицательный знак, обведенный в кружок.

Этот знак поселился и в мозгу Антона, как зажегшаяся лампочка. Как загоревшийся маячок.

Ярослава там тоже была… В тех полубредовых снах.

Он снова и снова возвращался к записке: какой из этих заговоров должен вызвать Ярославу?

Антон с усилием представил себе бойкую светловолосую девчонку, яркую и остроглазую. «Она выросла, наверное, может, и замуж вышла», – строго сказал себе.

Еще раз пробежал взглядом заговоры. Первый отбросил – четко написано, что он связан с Белесом. «В безлунную ночь» выглядело как защитное заклинание: «Путы белые, пути светлые», – тоже не то. Оставалось два – «Для догляду» и «На крайний случай».

Антон поморщился. Погуглил, что догляд – это присмотр, а какой ему присмотр нужен? Он только пожал плечами и развернул заговор «на крайний случай» – в конце концов, сейчас определенно именно такой.

Молодой человек прочитал про себя первые несколько предложений, запинаясь, – почерк здесь стал неразборчивым, видно, человек, писавший строки, сильно торопился. Некоторые строки, попавшие на сгиб, оказались сильно повреждены. Тогда Антон оторвал кусок от стоявшего в углу рулона обоев, нашел на подоконнике простой карандаш и переписал текст своей рукой.

«Именем Света, именем Рода, именем Силы, радея за ней, насылающей благость призывающим ея, – Антон шумно выдохнул, заметив, как загорелись прочитанные им буквы. Моргнул, сбрасывая наваждение; буквы снова приобрели обычные очертания. Осторожно продолжил: – Силу и славу дарует Род Всемогущий в бою ради правды сражатися. Громом явленный, будь вдохновленным, волю свою яви́».

Здесь Антон окончательно убедился – это тот самый заговор, который ему нужен: после слова «яви» в скобках значилось «назвать что требуется». Ему, Антону, требовалась Ярослава. Он представил ее себе – в расчете на то, что, когда начнет читать заговор вслух, вспомнит девушку более точно. Заговор завершался словами: «Ныне, и присно, и от круга до круга! Тако быть, тако еси, тако буди».

Антон быстро проговорил это про себя и отложил лист:

– Нет, нафиг мне это надо.

Нет, он не сомневался, что это все работает, но зачем ему надо в это лезть – не знал. Ну уехала куда-то Катерина, не отвечает на звонки опекуна – так это их дела, его, Антона Ключевского, не касающиеся.

«Ты просто трусишь», – вкрадчиво подсказал внутренний голос, и Антон сразу сник.

– Бред…

Клочок обоев на столике подернулся заревом, будто по нему скользнул предрассветный луч. Молодой человек напрягся, уставился на него – на разрастающееся над листком бумаги свечение.

– Да ла-адно, – протянул он, когда бумага полыхнула ярким пламенем, выпустив сноп искр, подпрыгнула и словно растворилась в полумраке комнаты.

А вместо нее, собирая отблески, стала проявляться женская фигура. Она будто спускалась сверху, легко ступая. В сине-розовом огне Антон видел, как развевается ее одеяние – длинное простое платье с красно-желтым узором по подолу. Из-под него виднелась более темная юбка и мягкие сапоги.

– Ярослава?

Силуэт девушки увеличивался, она спускалась, пока не замерла напротив Антона. Огляделась с удивлением, бросив неприветливый взгляд на него, сидевшего на краю неприбранной постели с приоткрытым ртом. От нее пахло костром и сушеными ягодами – остро, маняще. Протянув руку, он осторожно ткнул в нее пальцем, чтобы проверить реальность ее существования. Девушка отшатнулась, треснула по руке:

– Лапищи убери… Ты, что ль, звал?

Антон сглотнул, кивнул и уставился круглыми как блюдца глазами на гостью.

– Очуметь, – единственное, что он смог выдавить.

Вскочил, бросился в сторону, замер у стены, все еще силясь прийти в себя.

Она была старше той Ярушки, которую он помнил. Но та же коса до пояса, тот же ярко-васильковый взгляд и огонь в глазах.

– Ты Ярослава?

– Ну а ты кого ждал? Кого звал? – Она прищурилась, будто пытаясь вспомнить. И тут же ее лицо в одно мгновение просветлело и помрачнело: – Антон? Ты что задумал?

Парень растерялся.

– Я? Я – ничего…

– Зачем вызвал тогда? – Ярослава воинственно сверлила его взглядом.

Антон торопливо полез в карман за сотовым, достал его, активировал экран. Найдя последнее сообщение от врача, сунул его Ярославе:

– Вот. Мне сказали тебя найти. Я думал… – он перевел дыхание, шумно сглотнул: – Я думал, ты в курсе.

Девушка смерила его недоверчивым взглядом, покосилась на ярко-голубой экран:

– Это что?

Антон сообразил, что ей надо помочь. Порывисто убрал с лица прядь волос.

– Здесь написано… Рауль Моисеевич, опекун Катерины… Помнишь его, он тебя спас? – Девушка кивнула. – Он заболел, вызвал меня, так как Катя не выходит с ним на связь.

– А должна?

– Видимо. Раз он волнуется… Я ничего не знаю. Я понял так, что ты в курсе… Я вызову тебя, и всё.

Девушка оглянулась по сторонам. Подбоченившись, пробормотала:

– Да с чего бы это, интересно… Это где я сейчас?

– Это… мой дом… В нашем времени прошло четыре года с момента, когда… – он не нашелся, как обозначить их прошлую встречу.

Ярослава хмыкнула:

– Дом, скажешь тоже… Боле на пещеру похоже.

Антон засмущался, покраснел:

– Да просто ремонт никак не могу доделать, стены бетонные, вот и…

Ярослава вскинула руку, прерывая его:

– Не в том суть. В каком дому жить, каждому самому решать надобно, значит; а что пусто у тебя, так то, видать в душе тоже пустота. За то не извиняйся… Надо Катю найти. Давно виделись с ней? – она повернулась к нему, так же подбоченившись, уставилась в переносицу, будто прожигая в ней дыру. Антон почувствовал, как загорелись щеки, а по спине пробежала жаркая волна. Потупив взгляд, пробормотал:

– Да не виделись почти. Не нужен я ей, выставила… И всякий раз прогоняла…

Ярослава смотрела, как он хмурится, как изучает серую неприглядную стену и то и дело кусает нижнюю губу.

– Все о себе говоришь, а мне о ней надобно.

– Да не знаю я о ней ничего!

Ярослава выдохнула.

– Ну ладно. Значит, сама узнаю…

– Ну вот так бы сразу и узнавала, что меня допрашивать… – Антон отошел к дивану, сел на подлокотник.

Ярослава глянула на него строго, призадумалась. Из небольшой холщовой сумки на бедре – Антон даже не заметил, что у нее она есть, – достала камень. Поймала им свет, посмотрела через него.

Обрисовала ребром ладони вокруг себя круг – тот сразу загорелся. Положив камень в центр круга, сама опустилась на колени. Сложив руки вместе, будто крышу над камнем соорудив, проговорила тихо:

– Вечный маг-чародей, житель каменный, отзовись…

Антон видел, как над камнем занялось пламя – тонкое и жаркое, будто над восковой свечкой. В нем отчетливо проступил мужской силуэт: до колен рубашка, простые холщовые брюки.

– Ты с ней? – спросила Ярослава, склонившись к нему. Юноша покачал головой. Приложил обе руки к горлу, поморщился. – Поняла, не пускают тебя к ней. Жива она? – Юноша в огненном пламени сделал неопределенный жест, будто приготовившись пространно изъясняться, но, спохватившись, кивнул. Развел руки, и огненная дымка за его спиной сформировалась в горную цепь. – В горах? Хм… Как мне к ней перебраться?

Юноша в огне поманил ее к себе. Ярослава выпрямилась:

– Не, к тебе не пойду. Раз тебя не пускают, значит, и я с тобой просиживаться буду, а мне это не с руки, сам понимаешь. Меня к ней перенести надобно. – Юноша кивнул еще энергичнее, поманил снова. Ярослава с сомнением вздохнула: – Ну смотри у меня, обманешь – всё Кате скажу, пусть тебя снова батюшке отдаст в услужение.

Юноша беззвучно захохотал.

Ярослава встала, отряхнула колени от налипшей на них извести и пыли, обернулась к Антону:

– Скажешь доктору, что я к Катерине ушла…

Антон спохватился:

– А возьми меня с собой.

Девушка посмотрела на него строго:

– С чего вдруг?

– Шанс дай прощенье выпросить… Нет мне покоя без нее.

Девушка покачала головой:

– Ты смертный, волшбе не обученный, с тобой всякое может случиться… Да и не с руки мне с тобой нянчиться.

– Я уже почти умер однажды. Возьми меня с собой… Прошу тебя! Я знаю этот мир… могу что-то узнать, помочь. – Вспомнив что-то, он будто просветлел: – Я… Я знаю, где сейчас Катя! Это Кавказ, я узнал место, которое показывало это существо из огненного пламени…

Ярослава продолжала смотреть на него, взгляд по-прежнему излучал недоверие.

– Слушай, Антон… Тебя это не касается. Попросили позвать меня, я и пойду.

– Касается. Уже коснулось… – он отвел взгляд, добавил горячо: – Мне нужно понять, что у нас там произошло!

По девичьему лицу промелькнула тень, взгляд стал теплее:

– Неужто так и не вспомнил?

Антон покачал головой:

– Знаю только о том, что сама Катя рассказала. Три дня будто ножом из памяти вырезаны. Как в лес вошел с Афросием и Шкодой – помню. Как вышел потом – тоже. Что было в лесу – не знаю. Уже и к врачам ходил, и на гипноз, и на тренинги… Ничего не помогает. Но сейчас чую: шанс есть. Не отказывай. Прошу тебя!

Ярослава вздохнула:

– Ладно уж, пошли. Только не ной потом. Да не жди, что Катя тебя с распростертыми объятиями встретит, – может и заругаться.

Антон кивнул. Схватил со стола сотовый, отправил короткое сообщение родителям. Шагнул к девушке.

Та протянула ему руку ладонью вверх, взяла крепко, словно железные оковы надела. Потянула за собой, внутрь огненного круга.

– Взгляд не отводи, – велела строго.

Антон кивнул. Стараясь не моргать, уставился на Ярушку. В одно мгновение звуки притупились, будто стена огненная вокруг уплотнилась. И следом стены неприбранной квартирки поплыли вверх. Периферийным зрением Антон видел, как увеличился в размере и навис над ним диван, каким огромным стал рулон обоев, от которого он оторвал кусок.

Черная магия, наверное.

Ярко-синие глаза Ярославы оказались совсем рядом, будто поглотили его, а в голове прозвучал смех девушки: «Дурью башку свою не забивай».

За спиной Ярославы вырос световой круг, внутри него темнел мужской силуэт.

– Сюда! – крикнул и поманил к себе.

– Иди, – Ярослава первой отвела взгляд и подтолкнула Антона к световому кругу.

Парень озирался по сторонам, медлил. Квартира превратилась в огромные хоромы с высоченными, метров в пять, потолками, необъятным диваном…

– Мы что, стали размером с горох? – удивился.

Девушка повысила голос:

– Иди уже, коли не передумал. А если передумал, так и возвращайся, самое время.

– Нет, я иду…

Антон смело шагнул внутрь круга, успел заметить, что девушка последовала за ним, подобрав с пола камень. Только ее пальцы коснулись его поверхности, как проход в его холостяцкую квартиру и прежнюю жизнь схлопнулся, а самого Антона окружил ослепительный белый свет. Застилая глаза, брызнули слезы.

Парень замер. Заморгал часто-часто. Почувствовал, как Ярушка проскользнула мимо него, услышал, как радостно взвизгнула совсем рядом, справа:

– Здравствуй, лю́бый мой.

Антон был готов поклясться, что за этим последовал чмок, и поморщился.

– Эй, чего происходит? Не вижу ничего… – из глаз лились слезы, из-за яркого света голова будто взрывалась.

– Это ты с кем? – мужской голос, не старый, скорее молодой.

– Антон. Не узнал его, что ли?

– Анто-он? – изумленно пропел голос.

Антон крутил головой, шарил руками вокруг:

– Ничего не вижу…

И тут же почувствовал, как его потянули за рукав.

– Так сюда иди, не то ослепнешь. Что ж ты встал на краю перехода…

Сделав шаг вперед, Антон в самом деле прозрел. Медленно к нему возвращалось зрение, а с ним – любопытство. Он огляделся: бескрайнее помещение с бесконечными рядами янтарных колонн, внутри которых, словно в лампе из магазина ИКЕЯ, что-то булькало и вращалось.

– Где мы?

Ярослава стояла, все еще обнимая незнакомого Антону парня за талию, и лукаво улыбалась.

– Ты ж сказывал, что знаешь?! Про Кавказ толковал… Неужто соврал?

Девушка звонко рассмеялась.

Она стояла, обнявшись с молодым светловолосым парнем – тот положил руку ей на плечо, улыбался рассеянно и влюбленно. Антон засмущался, будто подсмотрел что-то запретное, чего ему видеть не полагалось. Ярослава же, хохотнув, отвернулась от его взгляда, уткнулась носом в плечо юноши.

Собравшись с мыслями, Антон проговорил:

– Да нет, не соврал: то, что я видел в огне, действительно похоже на очертания одного из известных аулов Дагестана. Помню, в одном из буклетов мне в турфирме его показывали. Значит, Кавказ.

Юноша подошел ближе, прищурился:

– Не узнаешь меня? Берендей. В квартире Кати встречались, тогда, когда ты за лекарствами для Ярушки бегал в аптеку, помнишь?

Антон кивнул, улыбнулся с благодарностью:

– Да, помню, ты мне дверь открывал, когда Катюха закрывала ее перед носом.

Берендей засмеялся, светлые волосы будто налились золотом, заискрились. Антон поймал взгляд Ярославы – как она зачарованно смотрела на светловолосого паренька и улыбалась загадочно. И от этих переглядываний у Антона неприятно засосало под ложечкой, будто он в замочную скважину наблюдает за тем, что ему видеть не дозволено.

Берендей обернулся к Ярославе:

– Как хорошо, что ты обо мне вспомнила, не то просидел бы здесь сотню лет, прежде чем Данияр меня высвободил…

– А за что он тебя сюда… так? – вмиг посерьезнев, девушка прищурилась: – Что происходит?

Берендей заговорил размеренно, подбирая каждое слово.

– Катя по поручению Белеса разыскивает свою сестру, Гореславу, – многозначительная пауза, во время которой Антон заметил, как у девушки округлились глаза. – Та между мирами затерялась, а за ней – настоящая охота: и Темновит, и Флавий, и все их соглядатаи ее ищут, землю носом роют на все три мира.

Антон нахмурился, вслушиваясь в непривычные для уха современного человека имена и упоминание о трех мирах. Втихаря огляделся: что за место странное?

– Зачем? – Ярушка, кажется, была удивлена.

Берендей изогнул бровь:

– Ну что непонятного? Кто ее заполучит, всеми бедами мира завладеет, а с ними – миром людей, а вслед за ним – мирами богов и усопших… Велес, к слову, тоже не видит, где она затерялась… От того Катя с Белесом сговорились искать ее в мире людей.

– …Велес не видит, а Катя увидит? Это потому что она в себе столько лет силу Гореславы хранила?

Берендей кивнул:

– Не только силу, но и саму душу… Таков план, каким знаю его я.

Ярослава отошла от него, прошлась взад-вперед, в задумчивости жестикулируя:

– То есть и Темновит, и император ваш Флавий – все знают, что через Катю Гореславу сыскать можно?

Берендей кивнул:

– Можно и так сказать…

Ярослава продолжала:

– Вот и выходит, что Кате надо раньше всех Гореславу найти. А коли Темновит Катю-то споймает? Неужто по следу не идет?

Ярослава с сожалением осознала, что не подумала об опасности раньше и поисками своими могла привести врага к Кате. Посмотрела на Берендея с ужасом. Тот покачал головой – успокоил как мог:

– Данияр огневушку рассыпал, след замел, а меня запер внутри этого храма, внутри иглы, а иглу в заподкладку плаща своего припрятал. – Ярослава кивнула. – Да только времени все одно мало, в беде Катя-то, точно тебе говорю: ее след в тумане начал теряться, не слышу я ее… Вот уже который час пошел, как не слышу.

Антон заметил, как Ярослава подобралась, насторожилась, хоть и продолжила спрашивать с беспечностью в голосе:

– Так ты для того меня к себе позвал? Чтобы я замочек с заклятия Поводыря сняла и тебя освободила? – Берендей в ответ на ее слова обезоруживающе широко улыбнулся. – Так не умею я… – сообщила Ярушка. – Я ведунья смертная, а он – маг из числа первородных, силой Велесу равный…

Светловолосый юноша воровато огляделся, посмотрел на Антона, но, видимо, не приняв его за серьезного свидетеля, прошептал:

– Вот за что люблю тебя, так за смышленость твою, Ярослава, за ум твой и глаз наметанный… Говоришь – и как в воду глядишь: замочек-то на меня поставлен. А ты ведунья, смертная… Чуешь разницу?

Ярослава лукаво усмехнулась:

– Чую. Теперь чую. – Что-то в ее взгляде заставило Антона насторожиться. Берендей же, не заметив подвоха, просиял. – Говори, как отпереть.

– Говорю же: он в заподкладку плаща своего меня воткнул, а ты с алатырем. Он путь откроет и проведет. Как сюда провел, так и отсюда.

Ярослава хмыкнула, снова достала из сумки камень – Антон теперь смотрел на него во все глаза: что такое алатырь-камень, он слышал, и не раз… в сказках.

– А он что… настоящий? – прошептал, рассматривая поблескивающий кристалл на ладони девушки.

Ярослава глянула на него коротко, фыркнула, но отвечать не стала. Снова очертила круг в воздухе, встала в его середину.

– Значит, мы сейчас внутри плаща Поводыря, так? – уточнила. Берендей с готовностью кивнул. – Ну, добре…

Склонившись над камнем, девушка прошептала:

– Одна тропка, две калитки. Троекратно помолюсь, на четыре сторонки поклонюсь, а на пятую – провалюсь до чертогов навьих, до моста Калёного[20], до реки Огненной, что живой водой полна по правому берегу да мертвой – по левому. Пройду, прошагаю, зарею обернусь, в землю поклонюсь. Отворяй врата мне, верный бел-горюч камень!

И верно: камень в ее руках раскалился добела, заискрился красными всполохами, осветил лицо Ярославы. А в лучах его Антон успел разглядеть земли мрачные, сырым пеплом засыпанные да огненной рекой, будто лавой, освещенные. Открыв рот, смотрел, как марево, мелькнув, сменилось знакомым, человеческим пейзажем: белые скалы, руины средневекового поселения, тощие, не укрытые листвой ветви и неестественно синее небо. Ярослава поймала его взгляд, поманила к себе. Позволив рассмотреть видение, спросила строго:

– Куст видишь? Вот тот, тощий, у тропинки. – Антон кивнул. – Иди на него, да не мешкай, в междумирье не останавливайся!

Ярослава опустила камень, положила его под ноги. Видение тут же разрослось в полный рост Антона. Молодой человек, помедлив мгновение, подошел к самому его краю, застыл, словно у зеркальной рамы, заглянул внутрь: вот под ногами пол каменный, плиты ровные, золотистые. Тонкая полоска огненной дымки, а за ней – песок серый, пепел вперемешку с костями и мертвой листвой. А за ним – еще одна огненная рамка, и за ней тропа горная, у которой покачивал ветвями тот самый тощий куст.

– Глаз не закрывай, – услышал за спиной голос Ярославы и почувствовал, как она легонько подтолкнула его вперед.

Антон послушно вытаращил глаза, потому что хотелось зажмуриться от страха, и шагнул вперед. В нос ударил горячий серный запах, а следом – уже знакомый, чистый и легкий, как перышко, горный, пропитанный солнцем и вешними травами. Тело будто на плотную пелену нарвалось, Антон почувствовал, как невидимая преграда сопротивляется, не пуская к кусту. Он смотрел на него безотрывно, как и советовала Ярослава, тянулся к нему руками. Ветки ближе. Еще, еще… Пальцы уже почти смыкаются над набухшими почками, липкими от смолы. Еще одно усилие, последний рывок.

Антон вывалился на острые камни горной тропы, ударился плечом об угол старого дома – штукатурка осыпалась мелким крошевом. Не успев сообразить и оглядеться, он кубарем полетел вниз, успев вцепиться в тощие ветки того самого куста, к которому направила его Ярослава. А ноги болтались над пропастью.

– Катя-я! – отчего-то слетело с его губ.

В это время Ярослава важно двинулась следом за ним из Храма Доли. Уже шагнув за его пределы, ступив на покрытую мертвой листвой землю Нави, девушка обернулась к Берендею, выставила вперед свободную руку, не позволив ему ступить за собой следом, – на ладони другой уже горел подхваченный с пола алатырь, – проговорила строго:

– А ты, любый мой, здесь побудь… – и толкнула его от себя.

– Ярослава! – опешил Берендей.

– Прав Поводырь, тебя отыскать проще простого, только ступи на землю людскую, – деловито объяснила Ярушка. – А по тебе и Катю найдет Темновит. Посему посиди-ка ты здесь да не буди лихо, пока оно тихо.

У Берендея глаза загорелись, лицо побагровело от гнева:

– Ярослава!

Но девушка непреклонно покачала головой. Взмахнув рукой, она закрыла за собой проход, шагнула в мир людей… и тут же провалилась в бездну. Успев коротко взвизгнуть, она зацепилась за протянутую руку Антона, почувствовала, как кто-то более сильный тащит ее за шиворот вверх. Тесьма на горловине больно впилась в шею, ноги путались в поисках опоры, а глаза видели только невероятно синее небо, нагромождение гор и пыльный кувшин, шатко застывший на уступе.

– Да Хаос вас поглоти! – услышала она стон Данияра над головой.

А в следующее мгновение наконец спина почувствовала опору, руки вцепились в крепкие корни замершего над пропастью куста. Горло чуть отпустило, стало возможно дышать. Ярослава, перевернувшись, встала на колени. Пальцы инстинктивно ослабляли ворот, рот хватал воздух, пропитанный пылью и терпкими травами.

– Живы?! – раздался требовательный окрик Данияра. Ярослава неуверенно кивнула, покосившись на Антона: парень с ошалелым лицом и круглыми от ужаса глазами пялился в пропасть, из которой только что их вытянул Данияр.

– Живы… – просипел он, сглатывая липкую слюну.

– Какого лешего вы?!. – Данияр хотел выругаться, но вместо этого махнул рукой и нетерпеливо опустился на колено на краю обрыва, выглядывая что-то внизу. Правой рукой он схватился за голову, шумно выдохнул: – Вот же принесла вас нелегкая…

Ярослава, не в силах подняться, на четвереньках подползла к нему и заглянула через его плечо. Данияр смотрел на пыльный кувшин – медный, с высоким горлышком и острым носиком, – который зацепился за небольшой уступ далеко внизу Кувшин, похоже, был самый обычный. Что его разглядывать? Ярослава не раз видела такие на ярмарке, на лотках восточных купцов.

Перевела взгляд на Данияра:

– Чего там?

– Катя…

– Что?! – Ярослава не поверила. – Что тут произошло?

Девушка огляделась. Чуть выше по склону, у основания разрушенной сторожевой башни, стоял юноша. Судя по застывшему на безусом лице удивлению, человек неподготовленный и к магии не привыкший. При этом он держал за шиворот юную красавицу в старинном восточном костюме: платье-туника ниже колен, свободные брюки, широкие нарукавники, вышитые бисером, и яркий платок с налобником-полумесяцем. В похожих дочери богатых купцов из Персии хаживали в родной Тавде.

Округлившимися от удивления глазами незнакомка в восточных одеждах посмотрела на растянувшегося на камнях поводыря, Антона и саму Ярославу. В ее темных глазах мелькнула лукавая усмешка.

– Это не я! – крикнула она в спину Данияру – Я не виновата, что он упал и разбился! – Полоснув Ярославу взглядом, жестом профессиональной плакальщицы схватилась за голову – медные украшения на голове тихо звякнули – и запричитала: – Ай, какое горе. Теперь ваша подруга никогда оттуда не выберется! И все из-за этой лживой собаки! – Она кольнула взглядом державшего ее юношу и тут же, ловко вывернувшись из его рук, отскочила в тень – и будто растаяла в сумраке. – Мяу! – раздалось из темного угла: из полумрака на Ярославу уставилась рыжая кошачья морда.

Глава 11

Совет рода

Зал заседаний гудел, словно пчелиный улей. Под купольным потолком старинного здания с торжественными колоннами и мраморными барельефами бурлили, сливаясь в один, десятки голосов, пугая прижившихся здесь воробьев. Золото портьер полыхало в вечерних лучах, рассыпаясь огненными искрами в наполненных до краев хрустальных кубках гостей. Главы родов с представителями земель собрались вокруг стола-циферблата с шестнадцатью[21] отметками по окружности. Две золотые стрелки медленно совершали свой ход, отражая на лицах людей их заботы и тревоги.

Велес наблюдал за маленькой пузатой стрелкой. Она скользила по круглому диску стола и вот-вот должна была достигнуть высшей точки. И тогда, в первое мгновение наступивших сумерек, силы морока сравняются.

И время остановится здесь.

Встал старейший – седовласый Родомир, глава совета – и поднял руку. Голоса смолкли, все глаза устремились к нему, и птицы наконец перестали галдеть, прислушиваясь к торжественному приветствию.

– Мира и благоденствия! – его голос вознесся под купол, ударился о расписанные своды и обрушился на членов совета.

Старик окинул зал суровым взглядом, заглянул в лицо каждого пришедшего, словно желая считать, с чем пожаловал тот в священное здание.

Велес выдержал его взгляд спокойно и с достоинством, знал: ему нечего скрывать. Склонил голову в приветствии, заметив, как за дальней колонной мелькнул силуэт опоздавшего. Он прошел мимо представителей земель, занявших лавки вокруг стола с циферблатом, и направился к единственному пустовавшему до этой минуты креслу. Прямая спина, вздернутый с вызовом подбородок и крючковатый нос – Велес из тысячи силуэтов узнал бы Темновита.

Родомир, глава совета родов, неторопливо проговорил:

– Братья и сестры! Вас собрали здесь долг и нависшая над каждым из нас и наших детей и подданных опасность. Думаю, каждый из вас уже столкнулся с ней или заметил предвестников наступающей бури. Кто-то из вас, возможно, гнал от себя пугающие мысли. Напрасно: промедление сегодня смерти подобно.

Зал зароптал. Словно ветер над беспокойным морем, над ним пронеслась тревога, но тут же стихла, натолкнувшись на непоколебимое спокойствие Родомира. Дождавшись воцарения тишины в зале, он продолжил:

– Равновесие нарушено! – Эти слова вызвали новую волну тревоги. Члены совета с удивлением переглядывались. – Наши земли пропитались Тьмой. Каждый из нас чувствует ее опасную близость. Кто-то, – он коротко посмотрел на Белеса, – предвидя будущую битву, уже начал выстраивать защитные барьеры. Кто-то обвинил соседа в разжигании паники и провоцировании Тьмы. Мы разделились. А значит, позволили себя ослабить… Тьма же никогда не дремлет. Она всегда рядом…

Родомир задумался, опустил голову на грудь.

– Равновесие нарушено, – прошептал он. И, снова обратившись к членам совета, проговорил громко: – От каждого из нас сейчас зависит, на какой чаше весов окажутся наши жизни.

Из зала раздался голос:

– Родомир, ты говоришь о мороке. Значит ли это, что наши силы должны быть направлены против него?

Велес вгляделся в говорившего: это был серебровласый Лифан, глава одного из южных родов. Он сидел наискосок, между царицей азиатских пустынь Азирой и Темновитом. Велес успел заметить улыбку, скользнувшую по лицу брата при этих словах и тут же старательно скрытую благоговейным почтением.

«Двуличная крыса», – подумал Велес и отвернулся.

– Сила каждого из нас состоит из морока, – с достоинством отозвался Родомир. – Он течет в наших жилах и питает наши корни. Мы не можем действовать против него…

Велес выдохнул, резко поднялся:

– Родомир, речи твои опасны! Слепое поклонение мороку лишает нас возможности защищаться. Между тем Лифан прав: нас ждет битва с самим Мороком… И о том я говорил тебе неоднократно и представлял доказательства: иссушенные колодцы, вытравленные селения, мор и голод в землях моих. Как и говорил о том, кто из нашего мира стоит за этими злодеяниями…

– Велес! – Родомир предостерегающе поднял руку, посмотрел сурово.

Русский царь лишь покачал головой, напомнив:

– Избегая правды, мы лишь ослабляем себя. Нам грозит опасность оказаться неготовыми к главной битве! И я просил созвать совет не для того, чтобы пофилософствовать о падении прежнего мира. – Зал загудел, и Велесу пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум: – Сегодня стоит задаться вопросом не о том, сможем ли мы избежать битвы, а о том, что останется после нее!

Члены совета в одно мгновение стихли; казалось, даже воробьи под куполом внимательно прислушались к происходящему внизу. Велес задержался взглядом на лице брата – снисходительная усмешка скользнула по губам Чернобога и тут же погасла, но этого оказалось достаточно, чтобы понять: Темновит знает больше, чем говорит. Поглядывая на брата, Велес продолжил:

– Я призываю отбросить все распри и объединиться… Ради того, чтобы завтра наступило. Пусть не для всех, но для многих из наших народов.

Получилось, что он сказал это лично брату – он так и не отвел от него взгляд. Зал насторожился, наблюдая за их внезапной словесной дуэлью. Темновит лениво пошевелился, повел плечом:

– Кто же должен объединить нас? Позволь угадаю… – Он криво усмехнулся: – Это сделаешь ты, мой брат…

– Ты говоришь так, будто видишь во мне алчущего власти. Это не так… Я готов передать бразды правления любому из вас.

– И даже мне? – усмехнулся Темновит, медленно поднявшись и упершись кулаками в золотистую поверхность стола-циферблата. Взгляд его жалил.

Велес выпрямился:

– А ты уверен, что готов выступить за каждого из нас? И если потребуется, пожертвовать своей жизнью?

Темновит рассмеялся; от его голоса разбуженные воробьи снова засуетились и взмыли под свод здания.

– Да куда уж мне… Геройствовать и жертвовать – это по твоей части… брат, – Темновит скривился. – Справедливости ради стоит сказать, что жертвуешь ты обычно не собой, а кем-то еще: своим братом или… собственной дочерью…

Он не успел договорить: его голос утонул в возмущенных возгласах, Родомир прикрикнул, чтобы остановить перебранку. Но громче всех, перекрывая всеобщий гвалт, прозвучал грозный голос самого Белеса:

– Да как ты смеешь?!

– Смею, – Темновит смотрел с холодной ненавистью. – Именно я и смею. Потому что, в отличие от всех присутствующих, знаю о тебе гораздо больше, чем ты говоришь…

– О чем это он? – зашептались вокруг.

– … например, о двух девочках, судьбу которых ты решил в одночасье… Одну из них звали Гореслава, ты еще помнишь о ней? А о другой…

– Замолчи! Ты не смеешь! – Велес побелел от гнева, а руки сами собой потянулись к мечу.

Родомир успел предостерегающе окликнуть его.

Темновит хмыкнул. Окинув взглядом притихших членов совета, проговорил:

– Вы можете отдать моему брату свои жизни и не получить ничего взамен. Более того, вам даже ничего не пообещают, чтобы подсластить вашу бесславную гибель. Родомир сказал правду: наш мир рухнул. Его больше нет. С этого момента каждый сам за себя. И, Морок призываю в свидетели, нет силы, способной изменить ход событий.

Темновит решительно развернулся и в полной тишине направился к выходу. Звук его тяжелых шагов поднимался к куполу. Плотная тень крыльями гигантской птицы скользила за ним по стенам. Велес, игнорируя десятки обращенных на себя глаз, наблюдал за братом – тот вышел не обернувшись. Дверь зала совета гулко ударилась о каменные плиты, отсекая все звуки, кроме дыхания собравшихся и настороженного биения сердец.

– О чем говорил Темновит? – поинтересовался Родомир. – О каких девочках он упомянул?

– Не знаю. Я думаю, что он бредил…

Велес стремительно вышел на крыльцо. Небо все еще серебрилось синевой наступающих сумерек; все стихии притихли, оказавшись предоставленными самим себе на время заседания. И только ветер, подвластный одному лишь Хаосу, продолжал трепать стяги и разгонять облака.

«Я проиграл», – признал Велес со всей отчетливостью.

Это было очевидно. Но что-то еще не отпускало его, мучило, жгло изнутри. Что-то, что он упустил. Только что? Он остановился на крыльце, пропуская вперед других членов совета. Кто-то кланялся ему, кто-то дотрагивался до плеча, прощаясь. Не в силах сдвинуться с места, Велес рассеянно кивал, вспоминая сегодняшний вечер. Слова Родомира, Лифана, фигуру Темновита, что уверенно, по-хозяйски двигалась между присутствовавшими. Брат по обыкновению был одет в черные брюки и военного покроя рубашку до колен, но… Сердце пропустило удар: на нем не было плаща, однако тень вилась за ним – широкая, летящая. В памяти всплыло последнее донесение Велидаря. Велес, прищурившись, смотрел прямо перед собой. «Неужели все так и есть?» – пораженный своим открытием, русский царь вцепился в поручень так, что дерево захрустело под пальцами.

Если так, то Катерину он отправил на верную смерть.

* * *

В ту ночь он так и не смог сомкнуть глаз, ходил в кабинете в Раграде из угла в угол, как загнанный медведь. Прислушивался к шелесту ветра за окном и поглядывал на разложенную поверх бумаг карту мира людей, опасаясь даже приблизиться к ней. Зачарованная, она должна показать ему, где сейчас находится дочь. Но Велес боялся не найти эту крохотную точку. Боялся, что уже опоздал.

Он просил ее выполнить то, что должен был сделать сам.

В дверь тихо постучали, а в следующее мгновение, не дожидаясь позволения войти, на пороге появилась Мирослава в мягком домашнем платье.

– Ты не спишь, – не спросила, а констатировала. – Как прошел совет?

Она уселась напротив, положила руки на колени и посмотрела на мужа: тот по-прежнему стоял, отвернувшись к окну. Она не стала его торопить, терпеливо ждала.

– Я не знаю, как тебе рассказать.

– Говори как есть. Начни с того, что с Катей и почему не отвечает Рауль Моисеевич.

Велес упрямо опустил голову:

– У него не осталось средств связи с нами.

В воцарившемся в кабинете молчании он слышал дыхание супруги. Она продолжала молчать – ждала ответа, не удовлетворившись полунамеками и полутонами. Велес развернулся к ней, посмотрел в глаза:

– Он отдал шкатулку Антону Ключевскому, чтобы тот смог вызвать Ярославу… Ты помнишь Антона?

Мирослава кивнула:

– Тот юноша, который едва не умер в руках Мары… Я ничего не понимаю, Велуша. Ты мне объясни получше…

Он вздохнул, прислонился спиной к круглому окну, почувствовав успокаивающую прохладу, шедшую от стекла:

– Катя и Данияр выполняют мое поручение, ищут Гореславу. Рауль Моисеевич запаниковал и отправил за ней Антона и Ярославу. Поэтому шкатулки у него нет, связь с ним сейчас прервана.

Мирослава долго молчала; Велес уже почти забыл о том, что она сидит напротив, углубился в свои мысли, прокручивая снова и снова слова Темновита, цепляясь за образ тени, что скользила за ним по стене: он допустил ошибку, думая, что на стороне Флавия – Темновит.

Потому что на стороне Флавия – сам Черный морок.

И выходило, что, отправив Катерину на поиски Гореславы, он отправил ее на верную смерть – она никогда не справится с исконной Тьмой.

– Ее надо отзывать, – пробормотал, забывшись.

Мирослава вскинула голову:

– О ком ты говоришь? О Кате?.. Я по-прежнему не знаю главного? – Она встала и, уперев ладони в стол, потребовала: – Говори!

Глава 12

Джинн, оборотень и демон

Милана снова и снова возвращалась к той исторической справке, оставленной свидетелями чумной эпидемии.

В интернете нашла ссылку на монографию, в которой упоминались эти сказания.

«Мифологическая основа данных суеверий понятна. В регионе, не знакомом с плодами цивилизации, практиковались древние обряды, а болезни отмаливались, – прочитала девочка в монографии. – Суеверия в такой обстановке переходили из уст в уста, всякий раз оживая, когда общество сталкивалось с новой неизвестной угрозой. Примечательно, что в разных селениях описания хоть и практически совпадают, но отличаются в мелочах. Это говорит о вымышленных деталях, которые добавляет каждый рассказчик к своему повествованию. Так, в ауле А. значилось, что перед эпидемией в нем появилась неопрятная простоволосая старуха в грязной одежде. Она будто бы присела на камни и попросила дать испить ей воды. Девочка, которая подошла к ней с кувшином, клялась, что чувствовала странный смрадный запах, будто от сотни гниющих тел. На кувшине при этом остались следы сажи, которые, по свидетельствам односельчан, никак не смывались. Наутро именно эта милосердная девочка заболела первой…»

Милана пробежала глазами текст, нашла место, где говорилось о других свидетельствах, – искала в них описания странной гостьи, несущей беду. Ей-то привиделась девушка, постарше ее самой, но однозначно не старуха.

«Жители аула Б. при этом уверяют, что по дороге к их селению они заметили молодую женщину. Ожидая, что это могла быть Мать всех бед, как это случилось в ауле Α., жители собрались, изжарили мясо барашка, а из костей сварили густой бульон с травами. Они оставили кушанье у входа в селение, а сами ушли из него, заперев все дома и скотину. Из своего укрытия они видели, как незнакомка приняла угощение и растворилась в сгущающихся сумерках. Селение Б. оказалось единственным в районе, жители которого не пострадали от страшной эпидемии».

Милана застыла. Мать всех бед.

Пролистала монографию, поискала глазами это имя. Оно встречалось довольно часто и всякий раз описывало бедствия, которые приключались с людьми, с ней столкнувшимися.

Мать всех бед появлялась в образе то страшной старухи, то молодой девушки; она просила то еды, то питья, но всякий раз оставляла за собой беды и болезни. Автор монографии замечал, что их можно было отвести, только если задобрить старуху заранее. Но что делать, если беда уже коснулась твоего дома, – об этом в тексте не было ни слова.

Милана нахмурилась.

Та девушка, что она видела прошлой ночью, выглядела всеми забытой, какой-то потерянной. И просила поговорить с ней. «Она очень одинока, – поняла Милана. – И это немудрено, если от тебя шарахаются все подряд».

Страх и сочувствие сплелись в плотный узел: она помнила, чтó в научной работе говорилось о той девочке, что подала Матери всех бед воды, – она заболела первой. Или эта старуха до такой степени вероломна, или не контролирует зло, которое распространяет. В любом случае лист с этой ужасной чернотой испарился с солнечными лучами. Значит, солнце должно подействовать и на бабушку.

Бросив сотовый в рюкзачок, Милана обулась и направилась вниз. На ее решительные шаги по лестнице обернулся отец, нахмурился.

– Поехали к бабушке! – предложила дочь.

– Нас мама выпроводила, помнишь?

Милана схитрила:

– Мама не отвечает на звонки и сообщения, я волнуюсь. Поехали, узнаем всё на месте!

Второй раз предлагать не пришлось – отец взял ключи от машины и направился к воротам.

* * *

Данияр резко встал, развернулся – тень, отброшенная им на стену, колыхнулась львиной пастью, руки взмыли, будто два грозных крыла. Глаза юноши сверкали, губы сжались в тонкую линию, скулы обострились. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, будто вот-вот закипит. Ярослава встала следом, протянула руку, словно надеясь забрать часть гнева:

– Данияр…

– Вы откуда здесь взялись?! – он оттолкнул ее руку, поднял за шиворот Антона, все еще ошалело оглядывавшегося по сторонам. – Этот что здесь делает?!

– Данияр, я сейчас всё объясню…

– Хаос тебя поглоти! – он махнул рукой, снова опустился на колени, вглядываясь вниз, на уступ. – И как ее теперь оттуда достать? Веревка есть?

– Кого ЕЕ?

Данияр обернулся, посмотрел с горечью:

– В кувшине Катя…

Ярослава решила, что ей послышалось.

– В каком смысле? – Голос Антона дрогнул. Он растерянно оглянулся по сторонам, но встретился только со взглядом юноши, только что упустившего девушку-оборотня.

– Так и есть, она в кувшине. – Данияр встал, нашел глазами кошку, поманил к себе: – Андалиб, иди сюда. – Кошка чуть придвинулась, но при этом независимо отвернулась. Данияр прищурился от солнца: – Я обещал, что освобожу тебя, но имел в виду не освобождение из рук Ильяса, а освобождение от проклятия… И ты знаешь, что это в моей власти.

Кошка повела плечом, хвост нервно ударил по пыли, не потревожив при этом ни одного камешка.

Поводырь кивнул на появившихся из-под его невидимого людям плаща Ярославу и Антона, добавил:

– Ты должна помочь мне и освободить мою подругу Не только из кувшина, но и из заточения. И ответить на некоторые мои вопросы.

Он говорил спокойно, не давил – знал, что оборотень и так согласится, потому что нет для нее ничего желаннее, чем свобода.

Кошка дернула ушами. Мяукнула:

– Многие обещали, никто не выполнил сказанного. Я не верю тебе, странник в обличье самого ангела Смерти… Если только ты не оставишь зарок…

Данияр посмотрел на нее с иронией. Усмехнулся:

– Что ты хочешь в качестве зарока?

– Капли твоей человеческой крови будет вполне достаточно… – Заметив, что юноша улыбается, она оскалилась и прошипела мстительно: – Я знаю, что ничего не могу сделать тебе, но если ты обманешь, то я буду преследовать тебя и мешать во всех начинаниях, стоит только тебе ступить на эту землю! Что бы ты ни задумал.

Данияр поднял руку. Ярослава вцепилась в его локоть:

– Не надо… Кровь – слишком высокая плата, тем более ты даешь ее в руки темного духа, оборотня, утратившего свою личину. Мы сами достанем кувшин, уступ недалеко, я спущусь, а вы поможете мне выбраться.

Андалиб снисходительно засмеялась:

– Занятное предложение. И бесполезное. Печать вы все равно без меня не снимете.

Ярослава фыркнула, кивнула на Данияра:

– Ты хоть знаешь, кто он? Он…

Кошка перевела взгляд на Данияра. Посмотрела холодно.

– Тсс. Тише, если не хочешь все испортить: горное эхо любопытно, что ни услышит, то всем разнесет… – она перевела взгляд на Данияра. – Я знаю больше, чем тебе думается, красавица из прошедшего. Например, то, что только что ты кое-кого обманула, оставив на полпути сюда. – Ярослава смутилась, отвела взгляд. Кошка усмехнулась, мяукнула удовлетворенно: – То-то же. Так что, посланник, договорились? – обратилась она вновь к Данияру. – Даешь зарок?

– Даю.

Данияр взмахнул рукой – привычная куртка словно подернулась дымкой, оседая за его фигурой длинными полами плаща, – достал серебряную иглу, проколол палец и тут же снова спрятал ее под невидимый полог. Небольшая алая капля показалась на поверхности кожи, собралась в полусферу. Данияр сбросил ее – капля отделилась от кожи, замерла, будто в невесомости. Протянув над ней руку, поводырь проговорил:

– Эта кровь человека – зарок того, что я не откажусь от своего обещания и освобожу от проклятия оборотня по имени Андалиб после того, как она поможет мне. Да будут солнце, ветер и камни свидетелями моей клятвы, да сохранит Хаос этот зарок до момента исполнения клятвы и передаст оборотню Андалиб, если я отступлю.

Из центра его ладони стекало серебристое пламя. Захватив каплю крови, словно мошку, в следующее мгновение растаяло. Кошка удовлетворенно мяукнула, выйдя из тени, уплотнилась – пушистая шерстка снова стала золотистой и яркой. Подошла к обрыву:

– Я принесу кувшин.

Ярослава сердито всплеснула руками:

– Так что и я предлагала. Безо всяких клятв и зароков.

Кошка фыркнула. Проходя мимо Ярославы, толкнула ее бедром и наступила на ногу – девушка почувствовала тяжесть, будто на ногу мешок с мукой упал, и громко вскрикнула.

Кав ловко спрыгнула на камни, спустилась к обрыву и, пройдя буквально над пропастью, подцепила зубами ручку кувшина.

Данияр пристально следил за ее уверенными и грациозными движениями.

Ильяс тем временем подошел к стоявшему в отдалении растерянному Антону. Дотронувшись до его рукава, спросил на ухо:

– Вы кто? Демоны?

Антон усмехнулся, пожал плечами:

– Говори о них, я вообще в этом деле ничего не смыслю. А они, – он кивнул на Ярославу и Данияра, – вроде волшебники. Только Ярослава – такая же смертная, как мы с тобой, а он… Я даже не знаю, кто он… Но, по ходу, сама Смерть…

Ильяс перевел взгляд на увлеченно наблюдавших за кошкой-оборотнем Данияром и Ярушкой, сделал несколько неуверенных шагов в их сторону Губы беззвучно шептали заклинание. Данияр тут же выпрямился, оглянулся через плечо и посмотрел строго.

– Не надо… Я не причиню тебе зла.

Этого оказалось достаточно, чтобы Ильяс смолк, но при этом попятился еще на несколько шагов и, достигнув тропы, развернулся и побежал вниз по склону. Ноги скользили, камни крошились под ними, рассыпаясь в белесую пыль. Данияр хотел остановить его, но Ярослава перехватила его руку:

– Пусть бежит. Меньше знает – лучше спать будет.

Данияр озадаченно прищурился, вслушиваясь через морок в то, что произносил Ильяс.

– Он защитное заклинание бормочет. Как бы не привлек внимания кого не следует…

Взгляд Ярославы метнулся в удаляющуюся спину, потяжелел.

– Не привлечет, – прошептала она и щелкнула пальцами.

В этот же момент Ильяс словно поперхнулся словами. Горло перехватило, приступ кашля заставил остановиться и согнуться вдвое. Сделав еще несколько шагов, захлебываясь в надсадном кашле и пытаясь одной рукой ослабить ворот одежды, юноша оглянулся. На лбу выступила волна испарины, испуганный взгляд остановился на лице светловолосой девушки.

– Ведьма, – вырвалось у него.

Ильяс безвольно прислонился плечом к каменной стене, земля ушла из-под ног. Юноша скользнул по стене и замер, прислонившись к ней и вытянув ноги.

– Сплю. Мне некуда торопиться, – едва шевеля губами, прошелестел юноша, закрыл глаза и замер.

Кошка забралась на уступ с противоположной стороны от Данияра, и, прищурившись от солнца, взглянула на уснувшего Ильяса.

– Мур-р, – фыркнула она презрительно.

– Отдавай кувшин, – Данияр шагнул ей навстречу.

Кошка фыркнула и не двинулась с места.

– Мы же договорились, – Поводырь заметил, как за острыми ушами кошки собрался темный морок.

На дне зеленых кошачьих глаз промелькнула лукавая усмешка, он не успел на нее среагировать – лишь протянул руки, как безусая демоница, будто по щелчку, растаяла в воздухе. Пальцы сомкнулись над пустотой.

– Хватай ее! – Ярослава тоже рванулась вперед, но опоздала. Девушка взвыла: – Почему ты не схватил ее, ты же Змей, маг времени! Тебе все пути подвластны!

Данияр выпрямился.

– Хитрый кав, – усмехнулся он. – Она поняла, что я здесь тайком и свою магию применять не могу… Или у нее есть веские причины не исполнять свое обещание.

– Ты даже не бросишься в погоню? – Ярослава от удивления развела руками.

Поводырь снова усмехнулся, посмотрел на вершины гор – пепельно-розовые, в дымке золотистых облаков, словно стражи у ворот.

– Дадим ей небольшую фору, пусть доберется до своего Лесного человека, кем бы он ни оказался.

* * *

Катя едва успела прийти в себя – темнота внутри кувшина не позволяла определить, сколько времени она провела без сознания. Но когда снова очнулась, обнаружила себя спящей на подушках, под ворохом шелковых одеял, а на ковре, скрестив ноги и установив домиком руки, сидел джинн и наблюдал за ней.

Заметив, что девушка открыла глаза, он ослепительно улыбнулся:

– Вай, красавица, хвала Всевышнему, ты жива! А то я уже думаю, будить, не будить тебя…

Катя приподнялась на локте, протерла глаза:

– Сколько времени я была без сознания?

– Совсем недолго, сахарная моя, – Джафар льстиво улыбнулся.

Катя села и огляделась по сторонам: те же медные искривленные стены. Она все еще внутри кувшина.

– Что произошло?

Джинн продолжал улыбаться.

– Ты, драгоценная моя, изволила пошуметь и по недоразумению перевернула наш сосуд. Но, хвала небесам и наложенной печати, – он возвел открытые ладони к небу, – его магия осталась нетронутой…

Катя неожиданно отчетливо поняла, что она парит – кувшин двигался. Вскинув руку она прервала речь джинна.

– … Мы куда-то движемся! – она вопросительно посмотрела на Джафара – тот охотно закивал.

– Восхищаюсь твоей наблюдательностью, госпожа… Мы действительно, как ты изволила заметить, движемся.

И хоть речь джинна была витиевата и наполнена почтительными интонациями, Катя не могла не заметить лукавую усмешку, то и дело загоравшуюся на его губах. Она посмотрела на него исподлобья:

– Ты издеваешься, да?

Джафар засмеялся в голос:

– Как смею я…

Катя поморщилась:

– Прекрати, не то снова начну биться о стены.

Улыбка тут же слетела с лица джинна:

– Не стоит. Иначе мне придется применить защитную магию, госпожа. Ты все-таки на моей территории, я был бы очень огорчен, если бы мне пришлось нарушить правила гостеприимства и обездвижить тебя.

– А ты разве этого уже не сделал? Там, в домике твоей матери? Когда сперва накормил, а потом спать уложил, а посреди ночи похитил меня. Как я еще не почувствовала ничего… – Пораженная внезапной догадкой, Катя ахнула, уставившись на джинна: – Ты что-то подсыпал в еду?!

Джафар протестующе вскинул руки:

– Даже в мыслях не было!

Катя, изловчившись, резко наклонилась и схватила джинна за грудки, притянула к себе:

– Не ври мне!

Джафар снисходительно фыркнул и… растворился. В Катиных руках остался только пахнущий серой зеленовато-синий дымок. Но стоило на него взглянуть, как развеялся и он. А над головой Кати, в паутине тишины, сквозь покачивание донесся его вкрадчивый голос:

– Слово джинна – закон. Я его дал, я и сдержу.

Девичья рука взметнулась верх, пальцы скользнули по вороту рубашки, но не коснулись привычной прохлады волшебной иглы-посоха. В который раз Катя пожалела, что послушно отдала посох Данияру, – сейчас бы он оказался особенно кстати. Катя легко бы нырнула в Храм Доли, а из него – в любое безопасное место.

Но посоха под рукой не было.

Катя в бессильной ярости отметила, что Ярушка бы точно придумала, что делать и как разрушить оковы древней магии.

Но сейчас она была одна и, под одобрительный возглас джинна, вынуждена была опуститься на подушки.

Невесомая прохлада снова коснулась ее лица:

– Отдохни, моя славная госпожа…

В голове роились предположения, кто же такой этот Лесной человек, которому служат джинны, и что ему от нее надо. Мысли баюкал голос Джафара и его странная, непонятная песня – голос ломался и летел горным эхом, струился серебряным дождем и шелестел каменной осыпью.

– Спи, царевна, – донеслось до нее, и стало клонить в сон.

«Бежать! – решила она внезапно. – Как только выберусь отсюда!»

Кем бы ни был этот Лесной человек, не будет же он держать ее внутри кувшина вечно?!

Глава 13

Мать всех бед

– Фору? – Ярослава удивилась: – Ты с чего вдруг таким добрым стал, страж Огненной реки?

– Я хочу, чтобы Андалиб добралась до места, уверенная, что смогла перехитрить меня. Тогда мы узнаем больше о тех, кто за ней стоит… – Он посмотрел на девушку: – А вы-то здесь зачем оказались? Кто тебя из твоего времени вызвал?

Ярослава кивнула на стоявшего все это время за ее спиной Антона:

– Его попросил врач, передал шкатулку с заклинанием…

– И тебе не хватило разума не вмешиваться в это дело? – Данияр посмотрел на нее сердито.

Ярушка вспыхнула:

– А у меня прямо-таки время было на раздумья?!

Поводырь отвернулся, пробормотал:

– Хорошо хоть, Берендея сюда не притащили.

Девушка покраснела. Закусив губу придвинулась к нему потянула за рукав, чтобы наклонился:

– Что думаешь, Темновит подослал этого оборотня?

Данияр покосился на Ярушку, отозвался уклончиво:

– Вполне возможно.

– Так нам тогда надобно поторапливаться, может, кошка эта сразу Катю к Темновиту и приведет?!

– Не приведет. Она выполняет обет перед каким-то Лесным человеком. Значит, как минимум есть посредник. И Темновит раньше наступления полуночи не появится…

– Потому что полночь – время открытия миров? – спросил подошедший к ним Антон.

Данияр мрачно окинул его взглядом:

– Потому что полночь – это время, которое ему подвластно. Темновит… То есть Темный витязь. Улавливаешь суть?

Антон кивнул. Вспомнив о заснувшем Ильясе, перевел взгляд на него – юноша по-прежнему сидел, прислонившись спиной к камням. Данияр тоже вспомнил о своем провожатом.

– Ты там его не прикончила? – уточнил у Ярославы. Та отмахнулась. – Тогда буди, нельзя оставлять его в таком состоянии.

Ярослава направилась к камням.

– А куда его?

– С собой придется брать…

Ярослава остановилась на полпути, хотела спросить – куда «с собой», как «с собой»? – но Данияр сунул руку под рукав куртки, вытянул из него струйку серого морока, ловко расстелил ее перед собой – по камням, минуя ущелья и обрывы, побежала дорога.

Ярослава тем временем приблизилась к Ильясу. Склонившись к виску, нашептала заклятие:

– Сон прогоняй. – Парень пошевелился. Чтобы поторопить, девушка потормошила его. Тонкая шея парня высунулась из-за воротника – Ярославу удивило, что кожа чистая, белая, явно не знавшая бритвы. С сомнением перевела взгляд на юношу – пуговица на груди расстегнулась. Под ней оказалась плотно перемотанная бинтами грудная клетка. – Эй, парень, – Ярослава потормошила еще сильнее.

Ильяс резко подскочил, первым делом проверяя, как плотно застегнута рубашка.

Ярушка выпрямилась:

– Тебе есть что скрывать, верно?

Ильяс, не поднимаясь, перевернулся на колени и отполз от Ярославы.

– Ведьма, – прошептал.

– Она самая. И если ты скрываешь что-то, что опасно для моих друзей, я не задумываясь превращу тебя в жабу… – Она присела на корточки перед ним, заглянула в глаза: – Тебе нравятся жабы?

Парень затравленно качнул головой, в круглых от удивления и страха глазах отражалось лицо Ярославы.

– Я не…

Где-то рядом, у камней, послышался шелест. Ярослава встрепенулась. Данияр, стоявший у обрыва, оглянулся. Подувший из-за камней ветер донес тонкий, едва заметный запах, который, впрочем, ни с чем не спутаешь, – запах серы.

А в следующее мгновение из-за камней скользнули слишком черные для такого времени суток тени… Только они были сами по себе, их не отбрасывали ни человек, ни животное…

Схватив Ильяса за шиворот, Ярослава с силой дернула его на себя, заставив подняться. И прежде чем он успел закричать, потянула к обрыву, у которого стоял Данияр.

– Быстро! – выдохнула девушка.

Ильяс не оглядываясь помчался за ней.

Данияр толкнул на раскинутую им тропу Антона:

– Вперед и не оглядываться.

Тот медлил, не решаясь ступить на прозрачно-серое полотно, поблескивающее над пропастью – на ее дне темнела река, прорываясь между острых уступов. Но дольше раздумывать ему не позволили – словно вихрь, рассыпая камни и поднимая пыль, на тропу влетела Ярослава, увлекая за собой уже обоих парней – Антона и ошалевшего от страха Ильяса. Их отход прикрывал Данияр.

Если бы Антон или Ильяс обернулись, то они бы увидели, как юноша стал прозрачным, слившись с пылью, как сумеречное облако захлопнулось, обернувшись стаей призрачных мотыльков, которые тут же растаяли, оставив вместо себя струйки искрящейся влаги.

А тени, выскользнувшие из-за камней, перетекли в нечто многорукое, многоглазое. Помедлив, оно материализовалось группой вооруженных людей. В их ничего не выражающих глазах плескалась тьма.

Один из них подошел к обрыву, попробовал ухватить испаряющегося мотылька. Тщетно – тот растаял на солнце, как утренняя роса.

Взгляд мужчины блуждал над пропастью так, будто он видел кого-то парящего над ней.

– Ну что ж, карты открыты, Поводырь… – прошептал он сипло. Изо рта вырвался черный, будто смог, дымок, взвился к облакам.

Мужчина махнул рукой своим людям, приказав двигаться за ним следом.

Вместе они вернулись на тропу, ловко спустились по ней, чтобы, перекинув веревочный мост над пропастью, перебраться на соседнюю гору. А после скрылись за камнями, следуя одним им известной дорогой, проложенной века назад через горы.

* * *

– Что мне делать, бабушка Маринэ? Люблю ее… – Мансур пришел, сел у стола, опустил голову на руки.

Пожилая женщина с сочувствием покачала головой, присела рядом:

– И из кривой трубы дым прямо идёт. Всегда есть второй шанс… Время надо.

Мужчина ее будто бы не слышал, продолжал о своем:

– … Вот тут болит, – положил руку на грудь. – От обиды болит.

Маринэ ласково дотронулась до его плеча, похлопала примирительно:

– Ну-ну, обида в таких делах – плохой советчик. Знал, на что шел. Говорила тебе: беги от нее, бедовая она… с таким-то прошлым, – женщина вздохнула и тяжело посмотрела вдаль, на укрытые синим покрывалом горы, бескрайние, непокорные. – Такие, как она, пугливей лани, Мансур. Тут силой и нажимом нельзя… Никак нельзя. – Она понизила голос, словно боялась, что их может кто-то услышать. – Ты вот что. Как закончится всё, снова приходи. Скажи, что мне сейчас сказал. Что обещаешь не стать таким, как ее отец, – ни для нее, ни для ваших детей.

Мансур посмотрел в глаза, качнул головой:

– Думаете, поверит?

– Поживем – увидим… От тебя зависит – как скажешь, так и поверит.

* * *

Бабушку перевели в палату.

Милана оглянулась на дверь, за которой тихо говорили с врачом родители, проскользнула к больничной койке. Ей казалось, что бабушка похудела и потускнела. Кожа на лице и руках, лежавших поверх одеяла, пожелтела и сморщилась, ногтевые пластины потемнели. Грудь тяжело вздымалась при каждом вздохе. Зеленая головка катетера торчала из вены, закрепленная бабочкой-пластырем, от нее тянулся длинный прозрачный провод к капельнице. На запястьях и чуть выше локтя – браслеты-крепления медицинского оборудования: датчики постоянно обновляли цифры, графики медленно ползли вдоль экрана, иногда гудел, включаясь, тонометр. Тогда экраны замирали, мигая электронным сердечком, но запускались вновь, стоило только сдуться широкому «рукаву» на предплечье бабушки.

– Бабуль, ты меня слышишь? – она посмотрела на экраны, надеясь, что график по-киношному подпрыгнет, подсказав, что бабушка на самом деле ее слышит. Но крохотная точка, словно запущенный мячик, мерно подпрыгивала и тут же падала вниз, подчиняясь привычному ритму и биению уставшего сердца.

Милана вздохнула. Осторожно дотронулась до руки бабушки, легонько сжала пальцы. Но график по-прежнему не реагировал.

Девочка, еще раз оглянувшись на дверь, аккуратно, чтобы не повредить закрепленное оборудование, перевернула бабушкину ладонь, пригляделась к кончикам пальцев – в порах застряла не то сажа, не то что-то другое. Но именно этим бабушка испачкалась вечером, именно это Милана нашла на дороге, на месте, где стояла странная незнакомка.

Милана тяжело и порывисто вздохнула, достала из кармана знакомый футлярчик, вынула бабушкины очки. Еще раз прислушавшись к голосам за дверью, решилась – приноровила толстую линзу так, чтобы та ловила солнечный свет, падавший из окна. И лучик, распадающийся на хрупкую полупрозрачную радугу, направила на испачканные пальцы бабушки.

Оранжево-желтый солнечный зайчик прыгнул по одеялу, задержался на коже.

Чернота в порах будто ожила и взбугрилась. Милана видела, как та стала съеживаться, а кожа бабушки – светлеть. Перед глазами Миланы возник листок, который она прятала в банке, – точно так же неведомая болезнь иссушила его, но солнечный луч, попав на листочек, превратил его в прах.

Девочка с ужасом посмотрела в лицо бабушки: «А вдруг бабушка тоже исчезнет?!»

Тонкий пар поднимался от бабушкиной руки. Милана отдернула линзу, отшатнулась.

И вовремя – в палату вернулись родители. Заметив дочь у постели больной с очками в руках, мама удивилась:

– Ты зачем очки принесла?

Милана сбросила оцепенение, пролепетала:

– Вдруг бабушка очнется и захочет почитать?

Она осторожно вернула очки в чехол, положила его на тумбочку рядом с кроватью. Родители сочувственно переглянулись. Мама вздохнула:

– Ох, хорошо бы так и было.

«Должен быть другой выход», – решила Милана, выходя из палаты.

* * *

Через тревожные мысли проникал манящий аромат: сдобное тесто, пережженный сахар, пряности вперемешку со сливочно-терпким вкусом топленого молока и домашнего сыра. Катя поняла, что она зверски голодна.

Когда открыла глаза, увидела рядом с собой ярко расписанное плоское блюдо, доверху наполненное ягодами, ароматными булочками и плоскими сдобными лепешками с изюмом, покрытыми красно-коричневой карамелью. Девушка сглотнула и огляделась.

Она лежала на таком же топчане, с которого была похищена той ночью после аварии: простое основание, ворох одеял и цветных подушек. Из небольшого окна, закрытого цветными стеклышками незатейливого витража, лилось оранжево-красное солнце. Определенно, она была не внутри медного кувшина.

В ногах спала уже знакомая ей безусая кошка.

Приоткрыв глаз, она посмотрела лениво на девушку, подобрала под себя передние лапки и тихо мяукнула.

– Привет, – Катя протянула руку, погладила по шерстке – та была мягкой, шелковистой, с густым подшерстком.

Кошка оказалась не слишком довольна лаской: брезгливо повела плечом и спрыгнула на пол. Толкнув скрипучую дверь, вышла из комнаты, впустив в нее шум льющейся воды и странное монотонное шуршание.

Пару мгновений Катя боролась с любопытством, но голод победил. Съев горсть черешни, Катя оживилась и, стянув с блюда маленькую булочку про запас, соскользнула с кровати и направилась к двери.

Шуршащий звук доносился слева, и Катя шагнула ему навстречу.

Дальше была небольшая кухонька, будто застрявшая между времен: каменный очаг у стены, покрытые кружевными салфетками открытые полки, уставленные разнообразной утварью – глиняными кувшинами всех форм и размеров, стопками тарелок, баночками для специй. По углам висели пучки сушеных трав, источая ненавязчивый аромат. У большого стола спиной к Кате стояла, сгорбившись, пожилая женщина. По ее активным монотонным движениям Катя сразу поняла: она замешивала тесто. Девушка огляделась по сторонам в поисках странного шелестящего звука и тут же обнаружила его: в углу, за очагом, сидел паренек лет десяти, остроглазый, черноволосый, с перепачканным оранжевым песком носом, скобливший этим песком огромный, почти с него ростом, чугунный казан. Заметив вошедшую девушку, он застыл, приоткрыв беззубый рот и настороженно разглядывая гостью.

Внезапная тишина привлекла внимание женщины – та оглянулась на парнишку. Проследив за его взглядом, также уставилась на Катю.

Это была та самая пожилая хозяйка, что приютила их накануне и которую Джафар представил своей матерью.

– Здравствуйте, – поздоровалась Катя, опустив плечи: что теперь делать, она не понимала.

– И тебе здравствовать, – неожиданно заговорила женщина, хоть и с большим акцентом, но по-русски. Глянув на Катю, она вернулась к замесу теста: – Голодна?

Катя открыла ладонь с зажатой в ней булочкой:

– У вас всё очень вкусно… Спасибо за заботу!

Поскольку хозяйка отвернулась от нее и занялась готовкой, а парнишка снова зашуршал песком, счищая нагар с казана, Катя тайком огляделась: в кухню заглядывало солнце, по-весеннему яркое и настойчивое. В приоткрытое окно залетали шум сада и птичье щебетание. Стены дома были сложены из самодельного кирпича, неумело, но с любовью оштукатурены и окрашены голубой масляной краской. Вполне современная газовая печь с баллоном говорила о том, что Катя находится в настоящем, но где именно – вопрос.

– Где я? – решила она задать его хозяйке.

Та, не оборачиваясь, неопределенно кивнула в сторону сада:

– Меглéр пахруя́б…[22] Так зовется.

И снова замолчала. Казалось, она была не слишком рада гостье. Катя подошла ближе.

– Как вас зовут?

– Рохдулай, – ответила женщина, не отвлекаясь от своего занятия.

– А я Катя… Что я здесь делаю, вы, случайно, не знаете?

– Почему же… Знаю. К свадьбе готовишься, Катя, что же еще… Сейчас Халимат придет, поможет умыться, нарядиться… Самой красивой сегодня будешь.

Чего-чего? Все было сказано таким бесцветным голосом, словно хозяйка отвечала давно выученный урок. Катя сдержалась, не стала возмущаться, что ее мнения о свадьбе никто не спросил. Вместо этого уточнила:

– А жених кто? Или я узнаю об этом только на свадьбе?

Женщина пожала плечами:

– Отчего же… Известно кто. Сын мой жених.

– Джафар? Что за ерунда…

Женщина покачала головой:

– Они все мне сыновья. Ты иди, поешь, ночь длинная будет, гостей много придет…

Катя прошла на середину кухоньки, обошла стол и встала напротив женщины так, чтобы видеть ее лицо – желтое, с глубокими морщинами на щеках и лбу.

– Я не собираюсь выходить замуж за вашего сына, кем бы он ни был. То, что вы затеяли… – Катя постаралась подобрать слово, – это преступление.

Она подумала, что ее похитители ездят на машине, живут в доме с газовой плитой и, даже если они водят какие-то дела с джиннами, они, очевидно, люди. И не захотят оказаться в тюрьме за похищение человека. Она окинула взглядом кухню, притихшего за работой парнишку, с уверенностью повторила:

– Да. Это преступление.

Женщина посмотрела на нее с едва заметной усмешкой, протянула испачканную мукой руку, чтобы погладить по щеке, но Катя отстранилась. Хозяйка цокнула языком, покачала головой:

– Непокорная, как горная лань… Хорошая жена для моего сына.

Катя вспылила:

– Вы в своем уме? Вы меня слышите или нет? Я требую, чтобы меня отпустили!

Женщина равнодушно пожала плечами:

– А тебя никто и не держит. Иди.

– Что значит – иди? Вы меня в горы затащили, а теперь говорите «иди»? Как я отсюда выберусь?!

– Ты требуешь – я говорю: иди с Богом, – женщина взмахнула рукой, словно муху отгоняла.

Выложила тесто на стол, присыпала мукой и принялась раскатывать его тонкой и длинной скалкой. Женщина работала с тестом, словно танцевала: легко, грациозно, невозмутимо. Раскатав пласт, взяла в руки нож, разрезала тесто на аккуратные ромбики, присыпала мукой, сложила на противень и протерла стол. Взглянув на девушку, коротко кивнула на печь:

– Дорогая, раз ты все равно тут стоишь, огонь убавь на плите, пожалуйста.

Катя оглянулась: на огне стояла поистине гигантская кастрюля, в которой томились мелко нашинкованные овощи; крышка чуть подпрыгивала, выпуская наружу пряный аромат трав, помидоров и лука. Девушка уставилась на плиту – при ее современном виде у нее не оказалось никаких рычагов, чтобы отрегулировать пламя конфорки.

– А как? – она посмотрела на хозяйку, та звонко засмеялась, взмахнула рукой, будто в воздухе написала заклинанье, – огонь под кастрюлей уменьшился.

Но это было не единственное чудо, которое ожидало Катю. На пустом только что столе перед хозяйкой появились блюда с кушаньями.

– Откуда? – Катя моргнула, надеясь, что наваждение пройдет.

Но нет – уперев пальцы в край стола, перед ней стояла хозяйка и улыбалась:

– Говорю же – свадьба у нас, люди придут, угощать надо.

Катя отшатнулась, шагнула назад. Хозяйка не сводила с нее взгляда, а девушка шаг за шагом приближалась к двери. Почувствовав ее лопатками, нащупала пальцами ручку, развернувшись, распахнула ее и стремглав бросилась наружу, навстречу ослепительному солнцу. Пусть горы, которых она не знает, но это свобода. К тому же ей нужно найти Данияра.

Перешагнув порог и оказавшись во дворе, Катя бросилась к изгороди. За спиной скрипнула дверь. Катя знала: на крыльцо вышла хозяйка. Именно вышла, а не выбежала. Бежала только Катя. И чем сильнее она старалась добраться до калитки, тем дальше та от нее оказывалась. Что за ерунда? Выбившись из сил, девушка тяжело выдохнула. Из-под своего локтя взглянула на хозяйку: та усмехнулась, отодвинулась от стены, к которой прислонилась плечом, и вернулась в дом, оставив при этом дверь открытой.

Катя тихо выругалась, сдула со вспотевшего лица мокрые волосы и наконец смогла распрямиться. Калитка, казалось, была совсем рядом – протяни руку и коснись. Но при этом недостижима.

– Вот влипла, – пробормотала она.

Присев на корточки, она посмотрела за калитку: прямо возле забора крутой уступ резко обрывался пропастью. Вдалеке, укрытые голубым туманом, темнели горы – бесконечная череда пиков. Что делать, Катя не знала. Вздохнув, она поднялась и понуро поплелась обратно к дому.

Глава 14

Признание

Они остановились для отдыха. Серая туманная тропа, что расстелил над горами Данияр, привела их к удобному утесу. Чуть выше по склону виднелись руины неизвестного забытого селения: небольшие прямоугольные провалы выбитых окон, рассыпавшаяся черепица, обветшавшие стены, совсем такие же, как и в недавно покинутом ими ауле. Словно тень ушедших времен, отразившаяся на скалах.

Пока Ярослава, вытянув ноги и прикрыв глаза, сквозь ресницы наблюдала за Антоном, распластавшимся на камнях, Ильяс отошел в сторону, спустился на несколько ярусов. Данияр последовал за ним.

– Почему она назвала тебя лживой собакой? – спросил он проводника.

Ильяс пожал плечами.

– Это удивительное место, – вместо ответа отозвался он. – Не думал, что когда-нибудь окажусь здесь.

Он опустился на камни, свесил ноги с обрыва. Данияр подошел ближе. Из небольшого углубления в скале просачивалась влага, собиралась в небольшое озерцо и тонкой струйкой стекала вниз. Восходящие порывы ветра иногда поднимали несмелый поток, и тогда получалось, что вода лилась вспять, от подножия к вершине.

– Были времена, когда облака касались земли, – тихо проговорил Ильяс. – В одном далеком селе, высоко в горах, жила девушка. Ее звали Росинка – так же прекрасна и нежна она была. Шла кровопролитная война, многие уходили на нее, не многие возвращались. Как не возвращался и возлюбленный прекрасной Росинки. Она ждала. Каждое утро поднималась на уступ, чтобы осмотреть долину, простиравшуюся между гор. И тихо пела, надеясь, что ее голос облака донесут до любимого и он воротится скорее. Отец же понял, что жених дочери уже не вернется. Поэтому решил выдать ее замуж за богатого соседа. Долго молила его дочь отказаться от решения, уверяла, что любимый ее жив, что он скоро вернется. Но отец был неумолим. А слово отца – закон. Назначили день свадьбы. Росинка надеялась, что жених услышит ее песни, и стала петь их не только по утрам, но и по вечерам. Отец рассердился, что дочь позорит его, вызывая умершего любимого и пренебрегая подготовкой к свадьбе. И запретил дочери подходить к обрыву, велев матери и старшим сестрам следить за ней. Но в день свадьбы Росинка сбежала к обрыву. Долго плакала она, а когда мать и сестры пришли, чтобы забрать ее и отдать в чужую семью, шагнула в пропасть и разбилась о камни. С тех пор из горы, просачиваясь сквозь породу, пробивается вода. – Ильяс зачерпнул немного кристально прозрачной воды, поднес к губам: – Она даже чуть солоноватая на вкус… Как слезы.

Данияр присел на корточки, тоже зачерпнул воды, тоже попробовал: вода действительно оказалась соленой.

– Она собирается в небольшое озерцо на уступе и тихо, капля за каплей, падает вниз с обрыва, – проговорил Ильяс. – Легенда говорит, что по утрам и вечерам все сельчане в те времена слышали тихую песню. Ее подхватывали облака и разносили далеко-далеко по округе. Многие слышат ее до сих пор, хоть давно нет ни той девушки, ни того селения. А еще утверждают, что нет-нет да и ответит песне мужской голос. «Росинка!» – кричит он и рассыпается по скалам. А водопад люди прозвали Девичьи слезы… Красивая легенда, правда?

– Правда… – Данияр опустился на камни рядом с Ильясом, так же, как и он, спустил ноги с обрыва. У него было странное ощущение: будто находишься на краю мира, а пропасть затягивает. – Только зачем ты мне ее сейчас рассказал?

– Кав Андалиб в каком-то смысле права, – задумчиво сказал юноша.

– Про лживую собаку? – уточнил Данияр. – А почему только в каком-то?

– Ну… – замялся Ильяс. – Это обман, но как бы не такой, чтобы совсем обман.

Данияр хмыкнул:

– Но это определенно что-то более серьезное, чем сказать бабушке Маринэ, что ты пообедал, верно?

Ильяс пробормотал:

– Да, определенно…

Они шли по узкой тропе: слева туман, справа туман, впереди сизые сумерки. Солнечные лучи в этом странном месте пахли тревогой.

– Ты слышал о бача-пош? – спросил Ильяс тихо.

Данияр чуть замедлил шаг, посмотрел через плечо. Подумав, признался:

– Нет, пожалуй…

Ильяс мрачно кивнул:

– Кто бы сомневался. Оно означает «заменитель сына». Так в нашем народе называют девочку, которую растят как сына, чтобы не навлечь на семью гнев родни.

Данияр нахмурился:

– «В нашем народе»? Это в каком? И зачем девочку растить как мальчика?

– Я родилась в провинции Тахáр… Это на северо-востоке Афганистана.

Данияр остановился. Туман вокруг него сгустился, в нем проступили серо-малиновые жилки, будто молнии. Где же Катя?

– Родилась? – спокойно переспросил Данияр. – То есть ты все-таки девушка?

Проводник поднял на него удивленный взгляд:

– Мое настоящее имя Ильяса… Как давно ты догадался?

Данияр не стал передавать свой разговор с Катей, случившийся в аэропорту Махачкалы, свои подозрения, которые Катя подняла на смех. Он внимательно наблюдал за Ильясой. В самом деле, как он мог не заметить слишком нежную для мужчины его возраста кожу на подбородке, явно не знавшую бритвы, слишком тонкую шею и мягкие, плавные движения, хоть и старательно огрубленные, но между тем не слишком сдержанные.

– Какая разница… Расскажи подробнее.

– Да нечего особенно рассказывать… Прошли сотни лет, но в моем мире ничего не изменилось – я тоже в какой-то мере Росинка, которая зависела от воли отца… Женщина в моей стране достойна лучшей жизни только в том случае, если родит сына. Если не получается, она может быть изгнана родней мужа. Ценится только мальчик, сын. Когда на свет появилась я, у мамы уже были две «неудачные» попытки, две мои старшие сестры. Узнав, что родилась я, отец сказал, что их в селе забьют камнями, если они принесут еще одну девочку в общину… У нас… не очень хорошо быть девочкой. Мы – обуза и лишний рот… Сыновья – добытчики, воины, весь мир принадлежит им… И тогда меня переодели в мальчика и дали мужское имя. Я росла с другими мальчиками, ходила в школу… Я видела, как живется моим сестрам, – Ильяса перевела взгляд на Данияра, шумно вздохнула, сдувая с щек катившиеся слезы. – Женщина в моей стране – почти животное. Она не может сама выйти из дома, не должна учиться, не имеет права наследовать имущество отца, работать. Ее главная и единственная задача – родить сына.

– И ты стала играть роль сына?

Девушка кивнула:

– Да. У меня даже волосы были короткие, и я ходила без хиджаба!

– И все верили в то, что ты мальчик?

Ильяса усмехнулась:

– Нет, конечно. Таких, как я, много. Все понимают, что мы как бы не настоящие мальчики, но молчат… Даже к врачу нас водят отдельно от других детей. – Она надолго замолчала, разглядывая прозрачные облака, которые медленно окутывали горизонт. – Мою сестру муж избил палками за то, что она не понесла в первую же брачную ночь… Я радовалась, что смогу избежать такой участи, мне казалось, что мое детство будет длиться вечно… Пока однажды мама не принесла в мою комнату женскую одежду и хиджаб, сказав, что с этого дня я не смогу ходить в школу наравне с другими сыновьями. И я поняла, что это конец…

Она снова надолго замолчала. Данияр слышал, как неподалеку от них Ярослава и Антон спорили о том, что они уже здесь были, на этой тропе. Поводырь задумчиво осмотрел развалины, скользнул взглядом по очертаниям гор – все они казались ему одинаковыми, но если Ярушка права и разрушенное селение выше по склону – то самое, в котором они с Ильясой проснулись сегодня утром, то это означало, что они ходят по кругу. Значит, кав Андалиб запутала следы так, что даже он, Поводырь, сбился с пути… Или Катя на самом деле не похищена, а все это время находилась там же, в месте ночлега? Ярослава окликнула его, но, заметив, что он говорит с проводником, отошла от уступа, успев бросить на них подозрительный и любопытный взгляд.

– И что ты сделала? – Данияр вернулся к разговору с Ильясой, мысленно прокручивая тем временем приметы, которые могли бы подсказать, где они оказались.

– Сбежала… Ночью, снова переодевшись в мужской костюм, выбралась на улицу через окно. Я взяла немного лепешек и воды, спряталась в горах… Передвигалась ночами. Потом наткнулась на беженцев, примкнула к ним… Я солгала, что сирота, назвалась Ильясом. Так и добралась сюда…

– А бабушка Маринэ? Она знает?

Ильяса гордо вскинула голову:

– Да. Конечно, с первого дня. И Мансур. И его дети… Все близкие знают… – На этой фразе девушка запнулась, смутившись оттого, что назвала Мансура близким человеком, хотя не очень была в этом уверена. – Кав права, я завралась как последняя лживая собака. И нет мне прощения.

Данияр не стал с ней спорить – он вспомнил, как нервничал и злился Мансур там, в доме бабушки Маринэ.

– Мансур не очень рад тому, что ты выдаешь себя за парня?

Ильяса вскинула голову, удивленно изогнула бровь:

– С чего ты взял?

– Я почувствовал напряжение, которое было между вами перед отъездом. Я думаю, вы спорили.

Какое-то время они шли молча. Девушка вспомнила, как Мансур смотрел на нее в тот вечер, когда она привезла в дом этих гостей; в памяти встал их последний разговор.

– Я задал вопрос, помнишь? Жду, что ответишь… – твердо сказал он.

Ильяса опустила глаза:

– Ты получил ответ – мне нужно время.

– Еще? Я два года жду! – Мансур тяжело перевел дыхание и повторил тихо: – Два года жду.

– У меня нет ответа… Я не могу.

Мансур опешил, прошептал с горечью:

– Почему? Если я тебе не нужен, так и скажи… Зачем меня мучаешь, себя мучаешь, детей мучаешь, бабушку Маринэ мучаешь?! Ответь и живи как человек, слова не скажу!

– Ни слова больше! Не хочешь ждать – живи как знаешь. Найди послушную жену, которая будет тебя достойна, станет хорошей матерью Руслану, Джамиле и Салимат. Видимо, мне ей стать не суждено, Мансур. Прощай.

Сейчас, вспоминая тот разговор, ей снова стало больно: Мансур тогда посмотрел на нее, будто она его ударила.

– Все так, – наконец призналась Ильяса. – Он хочет, чтобы я покрыла голову и стала его женой, матерью для его детей. В тот день мы спорили, потому что я снова не смогла дать ему ответ…

– Ты знаешь, мы нередко уходим от судьбы, – вздохнул Данияр. – Я это часто вижу: человек отказывается от своего настоящего, но не может сбросить его окончательно, и оно тянется за ним тяжкой ношей. Некоторые и на смертном одре не могут с ним расстаться, страх или гордыня не позволяют… признать ошибки, отступить.

Девушка посмотрела на него с опаской:

– А ты… ты много видел таких… которые умирают?

– Это моя работа.

– Кав права? Ты правда ангел Смерти и покараешь меня?

Данияр не ответил, пробормотав:

– Каждый видит во мне то, что дóлжно…

Девушка не сводила с него пристального взгляда:

– А твои друзья – кого видят они в тебе?

– Надеюсь, прежде всего друга.

Глава 15

Свадьба джиннов

В доме словно жили невидимки: пока Кати не было во время ее неудавшейся попытки побега, стол в кухоньке, помимо блюд с кушаньями, оказался заставлен множеством кастрюлек. Стопки чистых тарелок, приготовленных для сервировки, приборы аккуратно разложены и приготовлены к тому, чтобы оказаться на праздничном столе. На табурете лежала стопка накрахмаленных салфеток. А на соседнем столе, который девушка не заметила прежде (а может, его здесь и не было), сама собой нарезáлась румяная пахлава. Нож методично разделял кусочки, а послушная кому-то невидимому льняная салфетка тут же прикрывала липкую кожицу выпечки от пыли.

– Вы ведьма, да? – спросила Катя, оценив происходящее.

Женщина отмахнулась:

– Не оскверняй уста свои такими словами… Говорю же, Фатимат пришла, помогла.

– Это не осквернение, – Катя даже обиделась, вспомнив мечту Ярославы стать настоящей ведьмой и владеть знаниями всех стихий. – Когда пришла эта ваша Фатимат? Меня, может, минуту не было.

– У нас так не говорят, колдовство – грех.

Катя прищурилась:

– У нас – это у кого?

– У горных жителей, – женщина посмотрела строго. – В твоей комнате тебя уже ждет чистая вода, иди умойся. Переоденься, скоро гости пожалуют.

Ярко-розовый луч скользнул по кухоньке, погладил накрахмаленные полотенца, круглые бока кастрюлек.

Катя удивилась: неужели закат?

Оглянувшись через плечо, заметила, как стремительно меняется небо. Только что прозрачно-голубое и высокое, оно стало ванильно-перламутровым, с подкрашенным малиновым облаками. Но из-за ближайших пиков уже надвигалась сине-розовая тьма, неся на своих плечах прохладу и странные звуки далеких, всеми забытых песен, сохраненных горами.

Двор преобразился, будто бы расширился; поперек его вырос из ниоткуда длинный низкий стол. На белой скатерти одно за другим возникали угощения: многочисленные хлеба, нарезанное тонкими ломтиками вяленое мясо и сыры, горячая шурпа в пузатых супницах. За калиткой послышались приближающиеся голоса.

Катя оглянулась:

– Кто это? – сердце билось настороженно.

– Гости, – удивилась хозяйка. – На свадьбу моего сына пожаловали! – и она хлопнула в ладоши.

Мир изменился.

Жалкая лачуга, на пороге которой стояла Катя, маленькая, с облупившей на рамах и подоконниках краской, превратилась в украшенный красно-золотой краской шатер. На полу, стенах – богатые шелковые ковры, по углам – десятки круглых подушек с бархатными кисточками. Сама Катя оказалась одета в тонкий жемчужно-розовый наряд с шальварами и искусно расписанной туникой, подпоясанной широким поясом. От него вниз тянулись золотые цепочки с нанизанными на них бусинами. Браслеты тяжелели на запястьях. На висках позвякивали монисты, лицо прикрывала тончайшая вуаль, а на ногах вместо привычных кроссовок – розовые сафьяновые туфельки с загнутыми носками. Как в сказках Шахерезады.

Не успев удивиться своему одеянию, Катя обнаружила себя стоящей посреди большой круглой комнаты, в центре стремительного девичьего танца. Шлейфы тончайшей туали, мерный звон монист, аплодисменты гостей в такт барабанному бою обволакивали, сбивали с толку.

У Кати закружилась голова.

В поисках опоры она окинула взглядом гостей, заметила счастливого джинна Джафара из кувшина, но ее взгляд задержался не на нем, а на мрачной, поистине исполинской фигуре. За низким столиком на подушках прямо напротив нее сидел мужчина. Темно-синие глаза, прямой нос и четко очерченные скулы. Лицо, будто повторяющее очертания гор Кавказа, – такое же острое.

Рассеянно растирая между пальцами виноградинку, он смотрел не на танцующую Катю, а куда-то мимо нее. Девушка проследила за ним взглядом – с удивлением обнаружила, что смотрел он на рыжую безусую кошку, примостившуюся на желтой бархатной подушке. Та нервно подергивала хвостом.

Заметив, что за ним наблюдают, мужчина отвернулся. Но на короткое мгновение их с Катей взгляды пересеклись, и девушка успела поймать тень раздражения на дне черных, как сам морок, глаз незнакомца.

Рядом с ней, пританцовывая и прихлопывая в такт танцующим, оказалась Рохдулай.

– Кто это? – тихонько спросила Катя про мрачного гостя с виноградинкой.

– Так это же сын мой, Авар! – бросила она Кате и засмеялась, пустившись снова в пляс. – Жених твой!

Мелко перешагивая, Рохдулай хлопала в ладоши то справа от лица, то слева. Покружившись, снова начинала, мелко-мелко вышагивая, двигаться и прихлопывать. Обойдя в танце всех гостей – а гости, надо отметить, тоже оказались престранные: рогатые, с изумрудно-зелеными горящими глазами, с чешуйчатой или отливающей бронзой кожей, – Рохдулай подняла поднос с фруктами и стала предлагать их присутствующим. Те, принимая угощение, оставляли что-то взамен: горсть драгоценных камней, мотки тончайших ниток, жемчуга и перстни, мешочки с монетами и изящные склянки с какими-то мерцающими жидкостями внутри.

– Ай да красавица-невеста, – причитала Рохдулай. – Ай да удача всему нашему роду, да благословит Аллах его предков до десятого колена и потомков до двадцатого и так сто раз по сто раз.

Гости в ответ так же витиевато поздравляли ее.

Когда она подошла к Авару, то ловко его обогнула и оказалась с другой стороны шатра. Кате даже показалось, что она побаивалась приближаться к сыну.

Между тем вместо одних танцующих девушек пришли другие, ритм сменился на более медленный и завораживающе-томный. Катю подхватили под локти и повели к Авару, за его стол. При приближении Кати мужчина встал так резко, что девушке показалось, сейчас набросится на нее и точно убьет. Но он опустился на подушки и отвернулся от Кати.

– Зачем вы это делаете? – ей пришлось приподняться, чтобы он услышал и обратил на нее внимание. – Зачем этот маскарад? Я за вас замуж не пойду.

– Так предписано Аллахом, – рассеянно пробормотал горец и снова принялся мучить виноградину.

Катя придвинулась к нему, игнорируя нарастающее вокруг веселье.

– При чем здесь это? Я же вижу, вы тоже не рады, так зачем это? Вроде бы взрослый мужчина, а ведете себя так по-детски… Так не поступают… – Авар молчал. – Неужели Аллах может предписать брать себе невесту силой? Может, мне вообще другой человек нравится?

Авар покосился на нее:

– Может или нравится?

Катя осеклась. Помолчав, кивнула:

– Нравится… – И покраснела, добавив: – Я люблю другого…

Сказанное слово, словно стрела, укололо сердце – услышав собственный голос, собственное признание, Катя не почувствовала лжи или неловкости. Потому что давно понимала: это правда.

Авар отмахнулся:

– Это не имеет никакого значения.

Рохдулай затеяла новый танец – хоть лицом она была стара, движения ее были резки и порывисты, словно у молодой девушки, а тело не знало усталости. Девушки по ее требованию разнесли гостям вино и щербет.

– Чтобы жизнь твоя была так же сладка, как этот щербет! – провозгласила старуха тост, обернувшись к Кате.

Заметив, что сын с ней разговаривает, замерла на мгновение, пристально наблюдая за беседой. Катя взяла со столика виноградину и отправила ее в рот. Увлеченная разговором с Аваром, она не заметила, как Рохдулай выскользнула из шатра.

– Авар, давайте это обсудим. Я сюда прибыла по делу, я сестру разыскиваю. А вы меня задерживаете… Мне к моим друзьям нужно вернуться, понимаете? – она доверительно дотронулась до его локтя.

Мужчина уставился на ее руку, лежавшую поверх его. Равнодушно скользнул взглядом по украшенному браслетами запястью. Глянул в угол, где на желтой бархатной подушке по-прежнему восседала рыжая безусая кошка и неотрывно смотрела на них.

Почувствовав, что Авар задумался, Катя пошла в наступление:

– Авар, отпустите меня. Я верю, вы благородный человек…

Сказав это, она сразу поняла, что ошиблась, – мужчина посмотрел на нее с печальной ухмылкой и отрезал:

– Ты ошибаешься, девушка. Я демон, Лесной человек, саблегрудый охотник. Это мои горы! Но беда поселилась в них. И мне нужна большая удача, чтобы отвести беду от горных жителей, духов, что населяют эти вечные скалы. И если мне для этого нужно будет убить, я убью. Если украсть – украду. Если заставить…

– Вы заставите, я поняла, – закончила его фразу Катя. Закусив губу, она думала всего мгновение. – Но, возможно, я вам действительно смогу помочь… Видите ли, Авар, моя сестра и есть та беда, что поселилась у вас в горах. Если вы мне поможете ее найти, я смогу убедить ее вернуться и… Благодать и спокойствие, я уверена, снова вернутся в ваши владения.

Она подняла на мужчину глаза – он смотрел на нее и словно не видел.

– Авар, поверьте, я могу вам помочь, но несколько в другом качестве. Вы должны довериться мне и отпустить.

– Довериться? Тебе? – мужчина усмехнулся. – Скажи, я похож на простака?

Катя покраснела – именно на это она и рассчитывала, но вслух, конечно, в таком не признаешься.

– Н-нет, что вы… Просто я…

– Я не простак, девушка… И я знаю, кто ты.

Катя опешила:

– Правда?

Мужчина вскинул голову, кивнул:

– Ты будущая мать моего сына. Мы завершим обряд, и к утру зло рассеется. Оно не терпит счастья. А в этом доме будет много счастья, я об этом позабочусь.

Он взял руку Кати и привлек к себе, поднес к губам кончики девичьих пальцев, чтобы поцеловать.

Краешком глаза девушка успела заметить, как рыжая кошка в углу зашипела. Обернувшись вокруг своей оси, она встала с подушки миловидной остроглазой девицей в ярком одеянии. Громко вскрикнув – от ее голоса глаза Авара потемнели, а хватка на Катином запястье стала железной, – она присоединилась к общему танцу.

Катя покачала головой.

– Нельзя заставить испытывать счастье, – она резко встала. В одно мгновение гости замолчали, в шатре повисла тишина. – Я хотела найти в тебе союзника, ведь я вижу, что тебе этот брак тоже в тягость. Но если ты продолжаешь упорствовать, то это уже без меня. С твоей помощью или нет, но я продолжу свой путь. Чего бы мне это ни стоило!

* * *

Когда Данияр вернулся к Ярославе, та, перестав спорить с Антоном, что-то искала в траве.

– Чем занимаетесь?

Ярослава распрямила спину, уперла руки в бока:

– Антон считает, что мы здесь уже были.

Сердце у Данияра упало.

– С чего вдруг такие мысли?

Антон вытянул руку, указал не на селение, а на возвышавшийся за ним пик:

– Розовое дерево, посмотри…

– Да таких деревьев тут сотни на каждой горе, – пожал плечами Данияр.

Антон покачал головой:

– Нет, я запомнил эту гору… Но тут проще проверить, чем спорить…

– … чем мы и занимаемся, – подытожила Ярушка и принялась снова что-то искать в траве.

Антон пояснил:

– Если я прав, то где-то здесь должны быть разбросаны монеты, они выпали у меня из кармана, когда мы с Ярославой пришли сюда… Я видел, как они блеснули на солнце где-то здесь.

Увидев, что Ильяса молча присоединилась к поискам, Данияр вглядывался в силуэт развалин. Он был готов поклясться, что это именно те руины, с которых началось их сегодняшнее утро. «Но зачем это каву?»

Ильяса, перестав искать монеты, присела на траву, вытянула ноги и, прищурившись, посмотрела на Данияра:

– Вообще, если верить тому, что эта острая на язык чертовка – кав, то логично, что мы ходим вокруг одних и тех же развалин.

– В каком смысле?

Ильяса окинула взглядом пики, протянула задумчиво:

– Кав привязан к местам, в которых жил… Ни одно заклятье не может заставить его покинуть развалины, хранителем которых он является.

Данияр шумно вздохнул:

– Почему ты раньше молчала?

Ярослава и Антон переглянулись. Ярушка перестала рыскать в траве и уставилась на Данияра. Ильяса пожала плечами:

– Во-первых, меня никто не спрашивал. Во-вторых, если бы вы не начали об этом говорить сейчас, я бы и не подумал… подумала.

– Вы сейчас ничего не хотите сказать? – Ярослава перевела взгляд на сидевшую на траве Ильясу.

Та склонила голову, словно в поклоне:

– Все, кто считал, что я что-то скрываю, были правы. Я скрываю. Скрывала то, что я девушка. Не хочу вдаваться в подробности, но у меня на это были причины. Ваш друг, – она кивнула на Данияра, – в курсе всех событий.

– С вами умом тронешься, – Ярослава округлила глаза, но продолжать расспросы не стала – времени на них не было.

Данияр перевел взгляд на почти отвесный склон: сюда они добрались по выложенной им тропе, рассчитывая, что она достаточно далеко от Кати. Хорошо бы, чтобы эта маленькая магия не привлекла внимание Темновита.

* * *

Гости шумели за столом, танцы становились всё веселее.

Безусая кошка соскользнула с желтой подушки, вышла из комнаты в коридор, прошла мимо цветастого ковра на стене, подумав, запрыгнула на подоконник и спрыгнула во двор.

Прижавшись рыжей шерсткой к окрашенной известью стене, замерла.

Она охраняет эти скалы, эти руины. Она связана с ними кровью предков и – что еще важнее – наложенным на нее проклятьем. Мать всех бед обещала, что освободит ее от него, если она выполнит просьбу Авара и привезет в дом девушку. Приведет не просто так, а тропой джиннов, самой невидимой из всех, потому что джинны появились раньше этих гор.

Андалиб напрасно не спросила, зачем им нужна девушка.

Спросила бы – не пришлось бы сейчас горевать. Ведь она сама привела в дом соперницу, ту, что стала нужнее Авару, чем кто-то другой. Пусть и не сама девушка ему понадобилась, а заключенная в ней магия, но все равно обидно.

Вот сейчас эта девица сидит на подушках рядом с Аваром, пьет с ним из одной чаши и ест с ним одни кушанья, а она, кав Андалиб, слоняется по развалинам, которых нет ни на одной карте.

– Ты проклята, Андалиб, – напомнила она сама себе.

Вздохнув, кошка шагнула к обрыву: в конце концов, она выполнила просьбу Авара и теперь не связана с ним словом.

Но есть тот, кто несет избавление.

И она пойдет к нему, чтобы раз и навсегда прекратить свои мучения.

Шаг вперед – и уютный домик Авара за спиной превратился в жалкие развалины. Солнце опалило рыжую шерстку оборотня, заставило прижаться к камням и прятаться в тени. Если прислушаться, то отсюда еще слышны голоса Рохдулай и Авара. Но еще один только шаг – и звуки мира джиннов окончательно затухают за спиной Андалиб, растворяются в людском дне тонким сизым дымком.

А на бедного оборотня накатывает одиночество.

Глава 16

Возвращение андалиб

Девушка-оборотень смотрела на суетящихся у склона людей, на замершую посреди уступа фигуру, но вместо нее видела грозного ангела, на крыльях которого спускается Смерть. Для кого-то – как избавление, для кого-то – как вечная мука. Сердце билось часто-часто, едва не выскакивая из груди, страх боролся с желанием сохранить свою жизнь – пусть жалкую, пусть никчемную жизнь оборотня, но все-таки иногда даже она лучше, чем то, что ищут Маляк аль-маут и его друзья.

Девушка прикрыла глаза, вспоминая черное бушующее варево из мглы и ледяного ужаса, которое распахнулось не так давно в ущелье.

Самое подходящее место для зла – где когда-то расцветали надежды, рушились цивилизации, а по склонам гор струилась, дымясь, пролитая здесь кровь.

Лесной человек просил ее, чтобы уходила. Наверняка даже эту идею со свадьбой придумал, чтобы заставить ее бросить все и уйти.

А она оставалась, потому что винила его мать Рохдулай в том, что врата открылись. «Точно, такая напасть – ее рук дело!» – твердила она, но Лесной человек ее не слушал, только качал головой:

– Даже ей такое не под силу, это древнее зло.

Однажды Андалиб видела, как Тьма, вырвавшаяся из ущелья, словно плеть пастуха ударила по стенам древнего храма, что стоял, забытый всеми, на противоположном склоне. Он мог быть объектом паломничества разных религий: сначала это был греческий храм на месте древнего капища, потом скромная мечеть на месте греческого храма, а теперь пустота на месте мечети… Они все рассы́пались черным песком, унеся в пропасть следы живших когда-то людей, веривших во что-то важное.

Птицы, попав в ущелье, переставали петь и медленно угасали, лишаясь разума, – они порхали над бездной до тех пор, пока силы не покидали их и они не падали камнем на дно. И Тьма чавкала, как невоспитанный ребенок, проглатывая их еще теплые тела.

Андалиб знала: когда Тьма расширится и поглотит горы, ничего не останется – ни развалин, бывших когда-то домом, ни самой Андалиб. Она слышала, как причитала Рохдулай, предчувствуя то же самое, когда Тьма подобралась совсем близко к порогу ее хижины. Слышала, как старуха не пустила своего сына, Лесного человека, саблегрудого охотника, прогнать Тьму.

– Она сильнее тебя, и она пришла не за тобой, – выла она и попросила ее, Андалиб: – Помоги. Тьма, что пришла, может уйти, если мы отдадим ей то, что она ищет… Ей нужна всего лишь девчонка!

Андалиб знала: Тьма лжет. Когда она заполучит то, что ей нужно, – чем бы это ни оказалось, – ее уже не остановить. Мать всех бед слишком стара и доверчива, чтобы понять это.

Девушка-оборотень присела за камнями, вгляделась в лица людей. Она любила смотреть, как люди живут, ей нравилось подкрадываться к ним во сне, чтобы снимать с губ обрывки снов и трепет, ими вызванный, подслушивать тайные мысли – ее всегда это успокаивало.

Под сердцем – или тем, что осталось у девушки-оборотня, проклятой сто лет назад, – скреблась тоска, скручивала внутренности и шептала: «А что, если ты ошибаешься? Ты обманула самого ангела Смерти. С чего ты взяла, что он подарит тебе быструю смерть?» Она гнала от себя сомнения – чем больше думаешь, тем больше мучаешься. В конце концов, если отчаянье приперло к стене, о какой разумности можно говорить?!

Прозрачный бело-лунный мотылек сел перед ней на травинку, даже не потревожив ее.

Его крылья трепетно взмахнули, оставив за собой серебряный след, стоило безусой кошке выйти из своего укрытия. Она замерла, уставившись на бабочку – символ недолговечности всего сущего, символ увядания и… смерти.

– Я знал, что найду тебя здесь, – услышала она мягкий голос Маляк аль-маута и увидела прямо перед собой его невероятные светло-серебристые глаза.

Девушка ахнула, рванула в сторону, но едва не сорвалась с уступа – в последний момент Данияр успел ее подхватить и поставить на тропинку.

* * *

– Я знал, что ты вернешься, – строго смотрел на нее Данияр. – Зачем сбежала?

Девушка-оборотень смотрела и с вызовом, и со смирением одновременно, понимая свою вину, но и не жалея о сделанном:

– Потому что еще прежде тебя я обещала найти ту, что поможет усмирить Тьму.

У Данияра потемнело в глазах. Андалиб, заметив то, что клубилось в его взгляде, в ужасе отшатнулась. Но Данияр, похоже, совладал с раздражением, и его взгляд снова стал прежним.

– Кто это? Для кого ты похитила Катю? – видя замешательство во взгляде девушки-оборотня, он предостерегающе вздернул руки: – Даже не думай мне лгать.

Андалиб почувствовала невидимые путы, которые сковали ее и пригвоздили к тропинке. За плечами Данияра раскрывались два огромных крыла… Или это все-таки полы плаща? Андалиб силилась разглядеть, но призрачный образ растаял так же внезапно, как и возник.

– Я живу на его развалинах! С ним я связана словом!.. И тебе лучше меня известно, что, не исполнив его волю, я в одно мгновение стала бы недостойна легкой смерти и освободила бы тебя от обета… – Она с обидой посмотрела на него и цокнула языком. – Ты хотел обмануть меня, Маляк аль-маут.

Данияр покачал головой:

– И в мыслях не было.

Андалиб изогнула бровь. Высвободив руку отвернулась и пожала плечами:

– Выходит, я ошиблась… Я не выполнила твою просьбу, значит, не получу желанную свободу. Что ж, сто лет была кошкой, еще сто лет проживу так же.

Она пришла, чтобы помочь, но что-то противоречивое внутри нее противилось этому. Что, если, желая помочь, она только сделает хуже, как уже было не раз?

Из головы не выходила темнота, что бурлила в глазах Данияра, когда он сердился.

Андалиб опустилась на камни. Крепко обхватив колени, замерла. Взгляд девушки упрямо цеплялся за алую полоску рассвета над горизонтом, словно подсчитывая, сколько дней она еще переживет, наблюдая, как рядом рушатся миры и пустеют аулы, как уходит из гор человеческое тепло, запах свежеиспеченного хлеба, козьего молока, крики пастухов и долгие песни.

Кто поможет ей сохранить их?

Данияр, наблюдая за ней, чувствовал: Темновит опережает их, он рядом и, в отличие от него, Кати и их друзей, точно знает, что ему нужно и как этого добыть. И он не постесняется в средствах.

– Я выполню данное тебе слово, Андалиб, и освобожу от проклятья. Но мне все еще нужна твоя помощь. – Данияр посмотрел вниз и вдохнул необъятную бездну. – Здесь, в этих местах, я чувствую, есть особое место, отмеченное черной магией… Оно появилось недавно, но ты должна о нем знать.

Андалиб продолжала сидеть молча. Поводырь опустился рядом с ней, вытянул ноги.

– Я прошу тебя провести нас к этому месту, – Данияр потянул на себя травинку, оторвав от корня.

– Зачем тебе туда надо, Маляк аль-маут?.. Это нехорошее место, неподобающее для тебя… Врата между мирами, злые врата. Совсем черные. – Она с сомнением покосилась на его руки с зажатой между пальцев травинкой. – Твоя… Катя… Она ведь не просто девушка, я чувствую в ней особую силу, но не могу распознать ее.

Она наблюдала, как юноша медленно, будто через силу, кивнул:

– Все так. Но я не могу раскрыть тебе ее секрета.

– И при этом просишь, чтобы я тебе открыла свой?

– Это не твоя тайна, Андалиб. Ты хранительница гор. Не тебе пачкать душу о грязную магию и черную волшбу, цель которой одна – разрушить твой мир. Мне нужно, чтобы ты показала мне это место, где открылись врата, и помогла вернуть мою подругу, Катю.

Андалиб горько усмехнулась.

– Ты не слишком о ней печешься, раз просишь сперва о вратах…

Данияр опустил глаза: «Может, только о ней я и пекусь, ослепнув?»

– Так ты мне поможешь? – вместо ответа спросил он.

Девушка-оборотень вздохнула:

– На всё воля Всевышнего, и оставил Он меня здесь, возможно, не просто так. – Она посмотрела на Данияра. – Страшные времена наступают, я вижу их в тени сумерек. Вижу, как они прорываются из черных врат, о которых ты спрашиваешь, тонкими змеями, как оседают на широкую грудь Кавказа, путают следы и осыпают тропы. Как въедаются в кожу людей, лишая их покоя и сна. Грядет что-то жуткое. После которого не останется кошки-оборотня.

– Все верно говоришь. Но еще можно все изменить… Я здесь для этого… Если мы не остановим демонов, что рвутся из черных врат, то не останется никого… – Он задержал взгляд на тощем, едва живом кусте, замершем на краю обрыва. Кав Андалиб тоже посмотрела на него. Его ветки уже набухли смолистыми почками. Липкая бурая оболочка на некоторых приоткрылась, пропуская на свет росток новой жизни. Ярко-зеленые листочки, еще сморщенные, влажные и наполненные надеждой, шевельнулись, пробив оболочку. Андалиб думала о доме, которого у нее столько лет нет, потому что ее домом стали горы. И еще о том, что она – как этот куст на краю пропасти: один неверный шаг – и сорвется.

Данияр протянул ей сплетенный из травы браслетик:

– Возьми, это твое избавление.

Девушка-оборотень недоверчиво смотрела на украшение. Но вот она протянула руку, пальцы на мгновение в нерешительности замерли над ладонью Поводыря.

– Я верю тебе, – прошептала Андалиб, принимая дар и затягивая браслет на запястье. – И проведу к вратам.

– Без обмана?

– Без обмана… Уж коль скоро ты встретился на моем пути, значит, на то воля Всевышнего. Я верю тебе, Маляк аль-маут, и пойду за тобой…

Девушка чуть опустила голову, скрыв от собеседника скатившуюся по щеке слезу, – она знала, что для нее новый день уже не наступит.

Глава 17

Гробница

Флавий метался по каменным покоям.

Император кусал губы и бормотал себе под нос, то и дело останавливаясь перед зеркалом и разговаривая с отражением:

– Я доверился тебе! Я отдал самое ценное, что у меня было, – будущее моего народа!

– Как это пафосно звучит! – отражение, казалось, жило своей жизнью. Флавий на нем выглядел моложе, наглее. Но этого заметить никто не мог – император в покоях находился один.

Флавий вновь остановился перед зеркалом:

– Ты еще издеваешься?! Залог русского царя – он дорого бы заплатил за него, чтобы откупиться, это раз. И потом, я лишился возможности жениться и оставить наследника, мой род угаснет…

Никто не предупредил его, что залог невесты – это обоюдоопасное заклинание. Как невеста была накрепко связана с ним путами, так и он. Продав право требования залога Темновиту, он, Флавий, потерял и возможность завести законного наследника. Правда, узнал об этом только что.

– Ты обманул меня, – прошептал император.

Флавий в отражении засмеялся:

– Обманывают того, кто хочет быть обманутым… Ты знал, чтó связывает тебя и русского царя. Это много – заручиться поддержкой богов. Но ты захотел большего. Ты захотел сам владеть его землями и его богатствами… Так что тебя обманула твоя собственная алчность. Я же тебе отдаю ровно то, что обещал, – вселенскую власть.

– Где? Где она? – Флавий распростер руки и словно в доказательство своего возмущения потопал босой ногой по мрамору.

Из-под зеркальной рамы заструился черный дымок. Подобравшись ближе к императору, он осторожно лизнул его голые ступни, скользнул выше.

– Щекотно! – предупредил император.

Дымок забрался выше, заставив мужчину мелко засмеяться. Дымок холодил кожу, пока не забрался достаточно высоко. Пока не коснулся своими языками горла.

Тогда в одно мгновение дымок уплотнился, став тяжелым, душным и жарким.

У императора округлились глаза, крик застрял в гортани. Руки беспомощно взмыли вверх. Черный дым, словно пламя, объял его фигуру – всего на одно мгновение: едкий серный запах и густая чернота вокруг Флавия.

Его предсмертный хрип растаял под расписанными сводами дворца, а черная тень, просочившись сквозь плиты, ушла под землю, унося с собой зарок не только русского царя, но и его носителя.

Теперь никто не встанет на пути…

* * *

Переглянувшись, Велес и Мирослава одновременно укололи пальцы, выдавили по капельке крови в бокал, наполненный прозрачной и густой, как смола, жидкостью. Едва кровь коснулась поверхности, кубок засветился изнутри, окрасился золотым. Окунув кончики пальцев в кубок, они растерли жидкость в ладонях и, встав друг напротив друга, раздвинули их, натягивая между пальцами тонкое золотое полотно. Оно, словно фата, накрыло небольшой глобус, плотно окутало его.

Велес и Мирослава склонились к поверхности глобуса, вглядываясь в нее.

– Что-то видишь? – прошептала Мирослава.

Золотое полотно помутнело, рассеиваясь. По глобусу рассыпались огненно-красные искры, а кабинет заполнил едкий серный запах. Мирослава поморщилась, помахала ладонью перед лицом, прогоняя смрад. Шагнув к круглому окну, распахнула его, избавляясь от остатков вони.

Велес покачал головой и спустя еще несколько секунд напряженного разглядывания ускользающих образов отошел к столу Скрестив руки на груди, проговорил:

– Я предупреждал, что так и будет.

– По крайней мере, мы знаем, что Данияр постарался на славу Это ведь его защитная волшба, – царица тяжело опустилась в кресло, потерла виски.

Это была ее идея – искать дочь с помощью сварлока: соединенный кровью родителей небесный свет должен был показать место, где искать дочь, позволить связаться с ней и предупредить об опасности. Но древнее ведовство оказалось бесполезным перед волшбой Данияра, рассыпавшего по свету обманки-огневицы, собранные с берега Огненной реки.

– Это может также означать, что ее уже нет среди живых, – пробормотал Велес.

– Тогда мы бы уже знали об этом от Флавия и Темновита, эти двое не преминули бы представить нам доказательства гибели царевны… Нет, она жива…

– Но недоступна солнечным лучам, – завершил за нее Велес. – Это можно означать что угодно, ты знаешь.

Мирослава посмотрела на мужа, покачала головой:

– Ты просил ее найти Гореславу, Катя делает все возможное, уверена… А нам с тобой надо сделать так, чтобы ее усилия не оказались напрасными. Ты же не рассчитываешь на то, что Флавий отступит?

– Стоит нам начать приготовления, мы окончательно нарушим равновесие и черный морок начнет наступать, – Велес прошелся по кабинету, от стены к стене и обратно. Мирослава наблюдала за ним, понимая, о чем он думает. Встав, подошла ближе и обняла со спины:

– Лушенька, я боюсь, что мы упустим момент…

Ее пальцы сцепились в замок на его груди. Велес укрыл их своей ладонью:

– Я тоже… боюсь… Мы всю жизнь старались избавить ее от страданий, а вместо этого навлекли на нее такие испытания… Воистину, хочешь уйти от судьбы – ее и встретишь.

Мирослава уткнулась носом в его плечо, вобрала в себя запах трав и дикого леса. Долго молчала, прежде чем сказать:

– Лушенька, ты не виноват… Не было другого пути, ни тогда, ни сейчас…

«Кого она уговаривает: меня или себя?» – Мирослава так точно угадала его мысли, что перехватило дыхание. Велес тяжело вздохнул, опустил голову.

– Виноват. Что не уберег Гореславу. Все началось с этого…

– Не кори себя… – супруга легко похлопала его по руке. – Давай попробуем найти Данияра? Может, это что-то даст?

Велес раскрыл ладонь, в ней зажглась мутно-белая сфера:

– Как видишь, я постоянно пытаюсь это сделать…

Мирослава, кажется, обрадовалась:

– Вот, я же тебе говорила. Раз и Данияра не найти, значит, вместе они…

Велес не стал спорить. Если ни Катерину, ни Данияра не сыскать, а Гореславу по-прежнему не видно, это говорит только об одном: все они могут быть в одном месте, на границе миров, под носом у черного морока. Одно неверное движение – и он ударит по ним. А дальше что ни делай, всё уже поздно. Опять забыв, что он не один, русский царь пробормотал:

– Значит, надо действовать иначе…

* * *

В тот день Гореслава шла долго. Выйдя из дома Рохдулай, неторопливо побрела назад, все еще обдумывая ее совет.

Затаиться и ждать Катю – в этом был смысл. Они могли кружить по горам, то и дело натыкаясь на следы друг друга и не встречаясь. Гореслава брела, придерживая меч. Горы окончательно спрятала ночь – синяя, ясная. Звезды здесь казались такими близкими, что можно рукой коснуться, схватить одну и закрепить на платье. Гореслава подошла поближе к обрыву, заметив внизу что-то странное. Оно текло по дну ущелья, ворочалось и бормотало что-то невнятное. Но, словно почувствовав приближение Гореславы, Оно приподнялось, подслеповато ощерилось. Гореслава отпрянула, невольно загородившись тяжелым мечом, – темнота внизу затаилась, будто успокоилась, растеклась по долине.

«Меня ищет ОН», – догадалась девушка.

«Укрыться», – шептала она, двигаясь спиной вперед и все дальше отступая от края обрыва. Вокруг меча клубилось серебристое свечение, оно рассекало мрак. Стало душно, темно. Гореслава бежала быстрее ветра. Оглядевшись, она обнаружила себя в знакомой пещере. Строгий силуэт царицы, саркофаг, разбросанные по полу осколки мрамора.

Меч, все еще источая сияние, стонал, будто раненый.

Девушка сжала его крепче, опустилась перед ним на колени, вглядываясь в серебристую сталь. В ней, словно в зеркале, отразилось прошедшее: схватка лучников, горячий бой. Тела несчастных падали будто подкошенные. На мгновение отражение поймало лицо владельца меча – светловолосого мужчины, за спиной которого развевался алый стяг с изображением трех золотых корон, – и тут же лезвие потемнело, вонзившись в тело очередной жертвы.

Гореславу подташнивало: она продолжала смотреть битвы, в которых участвовал меч, видела сотни смертей, причиной которых он стал, реки крови, что текли по его вине…

– Что же ты такое? – девушка с удивлением смотрела на него, как на живого, и покачивала головой.

Подняла взгляд, посмотрев в лицо мраморной царицы – она знает ответ. Знала. И Гореславе этот меч достался не случайно.

Осталось разгадать головоломку, чтобы понять.

С опаской взглянув на темнеющее в глубине гробницы черное облако – где-то далеко мелькали красные угольки злобных глаз и слышался истошный крик старухи, – Гореслава приблизилась к саркофагу, погладила холодную мраморную плиту. По ее краям было искусно выбито кружево слов на неизвестном девушке языке. Одно сочетание символов повторялось чаще других. «Может быть, это твое имя?» – девушка обернулась к мраморной царице, но та, конечно, не ответила.

Гореслава подняла с пола камушек, аккуратно вывела повторяющиеся знаки на стене. Получились округлые завитки, будто кошачьи лапки. Но как она ни пыталась их расшифровать, вскоре поняла, что не может прочитать ни буквы.

– Если ты мне не поможешь, я не справлюсь, – она снова посмотрела на мраморную царицу, но та лишь надменно глядела прямо перед собой, а за ее спиной расправляла крылья тьма.

Глава 18

Братья

Андалиб с недоумением смотрела, как Данияр вынимает из внутреннего кармана куртки сизый туман и укрывает им Ярославу. Антону и Ильясе при этом велено было остаться здесь, на утесе.

– Не двигайтесь отсюда, ясно? – сказал он строго.

– Почему нам нельзя с вами? – не унимался Антон.

Ярослава возмущенно поджала губы.

– Можно, если готов прямо сейчас отправиться к праотцам.

Антон замер:

– Вы что, хотите бросить нас здесь?!

Ярослава закатила глаза:

– Просто посиди тут и не будь обузой другим людям.

Антон хотел продолжить спор, но его остановил Данияр:

– Вы оба останетесь здесь. Вам с нами идти опасно. И это не шутки. Просто побудьте здесь…

Антон, насупившись, опустился на камни рядом с Ильясой и отвернулся:

– Ну и пожалуйста.

Данияр повернулся к Андалиб, кивнул ей:

– Мы готовы.

Девушка-оборотень пожала плечами, пошла вверх по тропе.

– А нам далеко идти? – спросила Ярослава.

– Мы почти на месте…

Данияр и Ярушка переглянулись, Ярослава потянулась за ножом, припрятанным в поясной сумке. Данияр, словно фокусник, вытащил из сумрака серебряную иглу, тайком передал Ярославе:

– Спрячь у себя.

Данияр видел, что Ярушка удивилась, но не стал ничего пояснять, шагнув вперед.

* * *

Едва Ярослава, Данияр и девушка-оборотень скрылись за камнями, Ильяса поднялась и направилась в противоположную сторону.

– Ты куда? – не понял Антон.

– Сейчас приду, – отмахнулась девушка.

Антон, не раздумывая, подскочил и направился за ней:

– Можно с тобой?

– С чего вдруг? – Ильяса остановилась. – Боишься, что ли?

Антон смутился:

– Да нет… Просто… вдруг ты сбежать хочешь?

– А ты ко мне в охранники приставлен?

– Нет… Но Данияр сказал ждать, значит, нужно ждать… И не лезть с самодеятельностью.

Ильяса фыркнула, направилась выше по тропе:

– Тебя забыла спросить…

Юноша перехватил ее локоть:

– Погоди… Ты ведь правда не понимаешь, что происходит… Они, – он кивнул на ушедших, – они ведь правда волшебники или что-то вроде того… И сейчас они спасают наш мир. Как бы странно это ни звучало.

Он закусил губу, смолкнув и не решаясь взглянуть на переодетую мужчиной девушку, – знал, с каким выражением лица она его слушает. Девушка засмеялась, как и следовало ожидать:

– Они волшебники? А я английская королева.

И направилась дальше. Антон догнал ее:

– Нет, в самом деле. Ты же помнишь, как мы появились здесь? Как вывалились из ниоткуда? Как Андалиб превратилась в оборотня и называла Данияра ангелом Смерти? Ты не можешь не знать, что это означает.

Ильяса, по-стариковски крякнув, забралась на валун и, уже стоя на нем, полезла в карман за сотовым.

– Ага-ага, не могу, – она надавила кнопку включения, надеясь, что сотовый оживет. Но нет. Тогда она посмотрела на топтавшегося у валуна Антона: – Телефон есть?

– Да…

– Дай на минутку.

Схватив аппарат, она активировала его и по памяти набрала номер:

– Мансур, это я! Сейчас сброшу геолокацию! Надеюсь, ты уже в дороге…

Она хотела спрыгнуть с валуна, когда ее внимание привлекло движение выше по склону. Посыпалась мелкая галька, осев под ногами. Антон вздрогнул. Ильяса подняла голову и, прикрыв глаза ладонью, посмотрела наверх.

– Мне кажется или сюда кто-то приближается? – Ее голос глухо ударился о камни.

– Пойдем отсюда, – прошептал Антон, на всякий случай потянул девушку за рукав и шагнул назад, освободив ей место для спуска.

Та ловко спрыгнула, спугнув небольшое животное, которое выскочило из-за кустов и, скользя копытцами, устремилось выше по склону. Ильяса тихо рассмеялась, посмотрела на Антона с укором:

– Ты козы испугался?

Однако в следующее мгновение случилось невозможное: воздух со свистом рассекла стальная молния, срезав мелкую листву и вонзившись острием клинка в животное. Коза, замерев в прыжке, покатилась вниз. Вместе с камнями и мелкой галькой упала к ногам Антона – из ее тощей шеи торчала рукоять армейского ножа с грубой загнутой рукоятью, Антон видел такие у Афросия, своего давнего подельника и знакомца, сгинувшего где-то в лесах Красноярска тогда, четыре года назад.

Ильяса побледнела.

Схватив онемевшего Антона за руку, прошептала:

– Бежим!

И потянула его назад по тропинке.

Они быстро достигли того места, где их оставили Данияр и Ярослава, но вместо того, чтобы спрятаться за камнями, Ильяса зачем-то побежала дальше, той же тропой, которой ушли ребята чуть раньше. Антону хотелось остаться здесь, но не оставлять же девушку одну – и он припустил за ней.

* * *

Андалиб почти довела их до места. Было понятно, что врата закрыты: черный туман, что обычно клубился над ними, стелился как дым от затушенного костра, странные, пугающие звуки тоже не доносились.

Девушка-оборотень растерянно замерла. И тут услышала за спиной топот – к ним бежали те двое, которых оставили внизу, на уступе. Вцепившись друг в друга, переодетая в парня девушка и юноша мчали по камням, рассыпая вокруг гальку и поднимая клубы пыли.

– Бежим! – крикнул тот нечестивец, который признался, что он женщина.

Андалиб фыркнула, приготовилась спорить, но, заметив реакцию Данияра – тот принял окрик пролетевших мимо него молодых людей всерьез, осеклась.

Там, откуда прибежали Ильяса и Антон, появились трое.

Раздвинув кусты и вразвалочку выйдя на чистое место, один из них склонился над оброненным Ильясой сотовым – его экран еще не погас, а звонок прорывался современными битами. Двое других подошли к нему, но почти сразу увидели не успевшую осесть пыль на тропинке.

Спокойное, размеренное движение плеч, обтянутых в камуфляж, – и вот на Данияра и остальных оказались направлены сразу три автоматных ствола.

Ильяса, схватив стоявших ближе к ней Ярославу и Антона за руки, потянула их в сторону, в укрытие.

– Присядьте хотя бы! – прошипела она, резко утягивая остальных к траве.

Антон уставился на незнакомцев – будто впервые увидел вооруженных людей.

– Кто это? – пробормотал он, нехотя подчиняясь Ильясе и присаживаясь на корточки.

– Эй, вы чего там стоите? – крикнул один из мужчин сквозь смех. – Идите к нам!

Данияр быстро оценил обстановку. За спиной обрыв. Трое вооруженных людей, и никакое волшебство применить он не может – совсем рядом врата. Пользоваться магией – это мгновенно раскрыть себя. Чуть выше по склону, в укрытии джиннов, Катя – выдержит ли она? Не вырвется ли на шум, выскочив буквально в руки Темновита?

Секунды тянулись, отдаляя принятие решения.

Не дождавшись ответа, один из мужчин пустил автоматную очередь перед Данияром. Стрекот пуль разбудил эхо, переполошив обитателей горных склонов – вспорхнули птицы, где-то поблизости зашевелились кусты, выпустив тонконогую косулю. Эхо зашевелилось в глубине ущелья, потянулось, словно гигантский зверь. Осколки камней, острые как иглы, разлетелись в разные стороны, полоснули по одежде, обнаженным рукам юноши.

Андалиб, подавив крик, сделала неуверенный шаг назад, ближе к краю пропасти. Пошатнулась. Черная мгла внизу ожила, почувствовав близкую добычу, забурлила, поднимаясь к краям ущелья, как молочная пенка – к краям кастрюли.

– Надо полицию вызвать, – пробормотал Антон, приподнимаясь.

Ильяса дернула его вниз, окончательно припечатав к камням:

– Ты совсем дурак?! Какая полиция, мы в горах!

Они спрятались на самом краю обрыва, за группой валунов, прижавшись к острым и пыльным камням.

– Но это вооруженные люди! – прошипел Антон, наблюдая, как незнакомцы медленно приближаются к Данияру. – Как они здесь оказались вообще?!

Ильяса прижала руки к груди, пробормотала:

– Здесь полно тайных троп. В горах часто укрываются… преступники.

Она не рискнула высказать догадку – они наткнулись на прятавшихся в горах боевиков: еще с детских лет она безошибочно отличала в толпе людей, привыкших носить оружие.

Данияр по-прежнему стоял, закрывая собой людей. Медленно подняв руку, крикнул:

– Не приближайся!

Антон и Ярослава переглянулись:

– Он их что, знает?

– Откуда?

Но выглядело так, будто Поводырь в самом деле знал, с кем имеет дело. Он не двигался, держался спокойно, хоть и настороженно. Он не шелохнулся, даже когда у его ног прозвенела еще одна автоматная очередь.

– Мы рассчитывали тебя найти здесь, брат, – проговорил один из них, худощавый, с побитым оспой лицом.

Антон и Ярослава переглянулись снова.

– Брат? Я ничего не понимаю, – прошипела Ярослава, вытянув шею и вслушиваясь в странный разговор.

Незнакомцы, не опуская автоматов и чуть рассредоточившись, продолжали приближаться к Данияру. Тот не шевелился и молчал.

– Мы искали тебя, брат… – у второго, который шел по центру, оказался тихий, скрипучий и злой голос. У Антона пробежали мурашки по спине – так сильно это напомнило ему ведьму Ирмину.

Третий, низкорослый и щуплый, словно подросток, вооруженный мужчина криво улыбался:

– Но ты так ловко схоронился, что нам пришлось обратиться к кое-кому…

– Я не прятался, – проговорил Данияр.

Андалиб тревожно посматривала на его спину, заглядывала на дно ущелья – черное варево уже вытягивало тонкие и длинные языки, а плотный дым окутывал уступы скалы. Из глубины, приглушенный пока, но уже отчетливый, словно визг разъяренного вепря, растягивался крик, рассыпаясь сотнями голосов и снова сливаясь в один, жуткий, протяжный. Но, кажется, его пока никто, кроме девушки-оборотня, не слышал.

– Маляк аль-маут, – тихо позвала она Данияра, желая предупредить. – Врата открываются. Людям опасно…

«Хотя отчего же только людям?» Она помнила, что происходит с птицами, если они попадали в эту голодную черноту.

– Гм, – хмыкнул один из автоматчиков, – да ты не прятался, смотрю, ты обзавелся подружкой…

– Что? – Андалиб поймала на себе злой взгляд того незнакомца, что шел в центре. – Это он обо мне? Я-то тут при чем?

– Не на ту девушку смотришь… Не трогайте их. Они для вас слишком легкая добыча…

Все трое громко расхохотались – будто камни посыпались по склону. Злой смех, стократ подхваченный горным эхом, ударил по барабанным перепонкам.

Антон, Ильяса и Ярослава прижали ладони к ушам.

– Наш брат уже утолил свой голод, – тот, что шел в центре, указал на мужчину, лицо которого было изъедено оспой. – А для меня они – как стрельба по воробьям, я люблю добычу позначительней… Тем более, как мы видим, они – твоя жатва…

– Я здесь не за этим…

Данияр не отступал, продолжал настороженно стоять.

Их разговор не объяснял ровным счетом ничего. Антон и Ярослава переглядывались и пожимали плечами, не обращая внимания, что черные языки уже подкрадываются к их ступням, поднимаясь из ущелья.

Андалиб простонала – времени совсем не осталось. С тревогой посмотрела она вверх, на соседний склон, на котором темнел силуэт родных развалин: людей ведь надо как-то предупредить. Она могла обернуться кошкой и броситься наутек. Но любая, даже самая незначительная магия в одно мгновение распахнет врата, и Тьма поглотит всех, кто находится рядом. И тогда остановить ее уже будет некому.

Трое незнакомцев подошли к Данияру так близко, что можно было разглядеть их странные, будто сделанные из воска лица, на которых живыми были только глаза – злые, быстрые, голодные. Черный туман поднялся достаточно высоко, Андалиб уже смотрела сквозь него, как через линзу.

Все вокруг преобразилось. Ярослава светилась золотым огнем, привлекая Тьму. Но удивительнее всего были те трое, что появились из-за камней.

В сумрачном мареве они казались похожими, словно братья. Волшебный морок обнажил их истинные лица – застывшие маски вне времени. Изуродованное болезнью лицо того, что стоял слева от Данияра. Окровавленное, в шрамах – воина со скрипучим голосом, замершего по центру Маленький и щуплый, такой худой, что вот-вот свалится с ног, – третий. Вместо камуфляжной одежды на них – темные плащи до пят, полностью укрывавшие фигуры. В поднимавшемся со дна ущелья тумане Андалиб увидела, как точно такой же плащ оказался и на Маляк аль-мауте!

«Он с ними, он один из них!» – ахнула Андалиб от своего открытия.

Четыре воина, четыре злых духа: Чума, Голод, Раздор и… Смерть.

– Уходите, – приказал Данияр, и полы его плаща шевельнулись, выпустив стайку сине-прозрачных мотыльков.

– Ведь ты не прогонишь братьев?!

– Вы забыли о нашем братстве, когда встали на службу Мороку, – напомнил Данияр.

Одно движение – и тот, что с оспинами, резко шагнул вперед, намереваясь опрокинуть Данияра в пропасть. Выставив вперед руки, Поводырь отбросил его. Тьма забеспокоилась, поднимаясь уже над головами людей, совсем близко.

«Так нельзя», – шептала Андалиб. Ярослава только сейчас заметила обступающую их со всех сторон тьму и прижалась ближе к камням, отшатнувшись от края пропасти. Тьма нависала перед ней, словно кобра. Из ее глубины слышался крик голодного вепря, от которого, казалось, переворачиваются внутренности. Наклонившись, Андалиб подняла с земли камушек и бросила его в темную фигуру, протянувшую к Ярославе руки.

– Бегите! – крикнула она, хотя понимала, что деваться им некуда, они не взберутся по почти отвесному склону наверх, не смогут перебраться на соседний, а значит, не выберутся на тропу. Они в ловушке, из которой только один выход – вперед.

Это понял и Данияр. Невзирая на бушевавшую за спиной Тьму, он раз за разом отбрасывал братьев от края пропасти.

Тьма в ущелье бесновалась.

Она стала еще плотнее. Андалиб была уверена, что там появился кто-то во плоти, огромный, злой. Его глаза горели красным, изо рта валил смрадный дым, а руки, как плети, взмывали над ущельем, пытаясь утянуть вниз хоть кого-то.

Ильяса взвизгнула: черная рука, вырвавшись из черного тумана, схватила ее за щиколотку и, сбив с ног, поволокла к обрыву. Антон вцепился в девушку, пытаясь удержать ее на склоне; Ярослава успела схватить его за куртку. Андалиб, подняв с земли еще один камень, бросила его в черноту.

– Уважай гостей дома моего! – она обращалась к камням, надеясь, что те защитят их всех от беды.

Тьма, захрипев, отступила, но только для того, чтобы через мгновенье подобраться еще ближе.

Ильяса растирала ногу – та на глазах покрылась язвами и почернела.

Андалиб сняла с головы платок и бросила девушке:

– Возьми, это поможет!

А сама подошла к самому краю обрыва.

– Так надо… – прошептала девушка-оборотень.

– Осторожнее! – успела крикнуть Ярослава и потянулась, чтобы подхватить девушку. Но та повернулась к ней лицом, шагнула спиной вперед и, оттолкнувшись от края обрыва, опрокинулась в жерло бурлящей тьмы. – Нет! – крик Ярославы рассыпался по камням.

Падая, Андалиб видела ярко-синее небо, очертания любимого аула, в котором провела столько веков. Почему-то мелькнуло побелевшее лицо Авара – она так хотела быть с ним. Девушка грустно махнула ему рукой, прощаясь.

Сплетенный из травинок браслет полыхнул серебром – Маляк аль-маут сдержал свое слово, подарив ей прощение и легкую смерть.

Крик вепря превратился в песню, она окружила девушку-оборотня, отгораживая от черноты.

– Я прошу у неба милости: защити, – шептала девушка, падая. – Ты всё видишь, ты обнимаешь Кавказ. Не допусти зла…

Ее слеза сорвалась со щеки, взмыла к небу, подхваченная печальной песней, донесшейся издалека, из-за гор.

– Андалиб! – голос Авара, подхваченный горным эхом, улетел ввысь, разбился и осыпался на дно ущелья.

Услышав его, девушка-оборотень улыбнулась. Едва коснувшись морока, ее тело обратилось в прах и рассыпалось, смешавшись с прошлогодней листвой, сорванной с веток порывом ледяного ветра. Но улыбка девушки, любовь, горевшая в ее сердце, яркой искрой полыхнули во мраке.

Тьма ошалело замерла… и обрушилась на дно ущелья.

Глава 19

Нечто

Стоило Кате встать из-за стола, как силуэты гостей померкли и сами они растаяли, будто их и не было. Разноцветные подушки сиротливо лежали по сторонам, чаши с вином так и остались недопитыми, а сладкие кушанья – нетронутыми. На Кате снова оказалась ее одежда.

Перед царевной возникла Рохдулай:

– Зачем упорствуешь?

– Послушайте, вы же понимаете, что за вашего сына я замуж не пойду. Я понимаю, что вы и ваш сын – не простые смертные, за вами стоит какая-то магия: не у каждого человека есть договор с настоящим джинном. Но и я не просто девушка, приехавшая в Дагестан в гости…

Женщина подняла на нее удивленные глаза – они оказались изумрудно-синими, нечеловечески яркими и молодыми.

– Я знаю, кто ты, – тихо призналась старуха. – Тебя сам Аллах послал нам после всего, что было.

Она отвернулась к стене, сдержанно смахнула слезу.

– А что у вас было? – Катя чувствовала, что теряет терпение, но и прервать разговор не могла – она искала информацию, можно ли отсюда выбраться и если да, то как. А потому тянула время и провоцировала собеседницу на откровения. – И простите, я не верю, что вы знаете, кто я… Авар вон тоже какими-то намеками говорит.

Рохдулай, морщась, покачала головой:

– Вай, сколько говоришь, всё лишнее… Глубокая вода течет без шума[23].

Авар, все это время молча сидевший на своем месте, тихо попросил:

– Покажи ей.

Рохдулай кивнула:

– Не сомневайся, дочка, знаю. Ты – Та, что несет благодать… Мы ждали тебя. Искали… Долго искали.

Катя насторожилась:

– Откуда вы знали, что я появлюсь?

Женщина с сомнением посмотрела на нее, будто решая, стоит ли открываться. Бросив строгий взгляд на опять затихшего мальчика, поманила за собой:

– Пойдем…

Они вышли в коридор, но не свернули к комнате, в которой проснулась Катя, а прошли дальше. Оказалось, что дом примыкает к скале – или даже выточен в ней. Во всяком случае, коридор уперся в окрашенную краской дверь. Хозяйка открыла ее, прошла первой и снова поманила за собой Катю. Девушка чувствовала нарастающее беспокойство, страх – стоит ли верить этой женщине, которая так или иначе причастна к ее похищению? Но любопытство и желание узнать правду вели за собой. Катя ступила на каменный пол, покрытый мелкой пылью и песком, дотронулась до стены, холодной и сухой, – из-под пальцев посыпалась, словно труха, каменная крошка.

– Куда вы меня ведете?

Женщина обернулась и снова поманила за собой – в темноте ее глаза блеснули мертвенно-зеленым светом. У Кати задрожали колени. Она тайком оглянулась: коридор казался бесконечным. Дверь в дом проступала бледно-белым контуром.

– Ступени здесь, – негромко предупредила хозяйка. И вовремя – Катя едва не оступилась. Ладонь уперлась в каменную кладку, нащупала грубую обработку стен.

Осторожно, ощупью, они продвигались вниз.

– А свет или фонарь нельзя зажечь? – Катя едва различала в темноте полоски ступеней и струящийся перед ней силуэт женщины. Подумала: вот бы сейчас вызвать хлопком в ладоши светозар. Но страх, что этим она себя выдаст Темновиту, сдерживал. А может, она просто боялась, что даже такая волшба теперь ей не под силу.

– Почти пришли.

Еще несколько ступеней вниз – и Катя почувствовала ровную поверхность под ногами.

– Сюда иди, – скомандовала женщина.

Катя не видела ее. Оглядываясь по сторонам, силилась запомнить, где лестница. Сейчас она отчетливо понимала, что оказалась в ловушке, – если ее здесь оставят, она ни за что не выберется из этого каменного лабиринта. С ужасом она вспомнила, как их замуровала в своих ледяных подвалах Маара. Тогда ее спас призрак Антона. Сейчас ее вызволять некому. Даже Данияр не придет на помощь – если смог бы, уже давно был бы здесь. И посох не с ней.

– Я не вижу вас, – прошептала она, борясь с бьющей волнами дрожью.

– На голос иди.

И хозяйка тихо запела. Неторопливая песня лилась ручейком, высокий голос рассыпался, ударяясь о стены, тянул за собой, будто прочная нить. Катя шагнула на него. Руки уперлись во что-то холодное, гладкое. От него тянуло сыростью, дымом и… бедой. Совсем так, как пах для Кати много лет назад коридор времен. Едкий серный запах, предвестник появления Темновита.

«Мы ждали тебя», – слова старухи теперь понимались в новом свете.

Катя отшатнулась.

– Нет… – сорвалось с губ.

– Смотри.

Перед Катей загорелась россыпь зеленых огней, осветив то холодное, чего она касалась, – котел, наполненный до краев густой и упругой, как смола, черной водой. Глаза старухи светились здесь гнилушечно-блекло, страшно, напоминая скорее бельма, – они смотрели пристально, завораживая и не позволяя отвернуться. Черная поверхность котла подернулась синевой, но сияние осыпалось хлопьями, словно пепел. Странное варево внутри, источавшее острый серный запах, пришло в движение.

– Свет и Тьма, уйдите прочь, дайте дочери помочь! – крикнула старуха. И поверхность воды в котле осветилась изнутри. Катя увидела города – современные, определенно принадлежавшие разным культурам и странам. Высокие шпили католических костелов, золотые купола православных соборов, небесно-голубые шатры минаретов… Сотни и тысячи людей. И вот перед глазами Кати – прозрачная сфера, насквозь пробитая и кровоточащая чернотой.

– Земное яблоко! – Катя не могла не узнать того, что показал ей заветный глобус в Раграде. – Но…

«Как Рохдулай может знать, что я видела в отцовском глобусе?»

– Смотри!

Черная нить скользила по поверхности, оставляя за собой разрушения и вереницу кладбищ, и снова ныряла на глубину земного шара. Совсем так же, как черной нитью прошивало хрустальную поверхность волшебного глобуса в Раграде.

– Гореслава! – догадалась Катя.

Склонившись к поверхности, она вглядывалась в очертания местности, чтобы понять, узнать, что происходит… Как вдруг поверхность воды качнулась: крупным планом Катя увидела перепуганное лицо сестры – с черными от усталости кругами под глазами, с искусанными в кровь губами. За ее спиной – ковер и окрашенная масляной краской стена. То самое видение, что отразилось в ночном окне в Красноярске.

Да это тот самый ковер, что висит в доме Рохдулай! Катя отлично помнила его.

«Гореслава была здесь!» – догадалась Катя. Она прижала руки к груди, не мигая уставившись в пугающе-хищное лицо старухи.

– Ты знаешь ее? – спросила Рохдулай.

«Можно ли ей говорить? – Катя закусила губу. – Что, если она подослана Темновитом?»

И не сказала ни слова.

Старуха выпрямилась, изумрудно-зеленые огоньки в глазах потемнели.

– Я помогу тебе ее найти, а ты станешь верной женой моему сыну.

– Я не могу, – вырвалось у нее прежде, чем здравый смысл подсказал, чтó надо ответить.

– Почему? Твое сердце принадлежит другому? – старуха не сводила с нее колючих глаз.

Катя неуверенно качнула головой, соглашаясь, а перед глазами проплыл образ Данияра.

Взгляд Кати постепенно привык к темноте. Отбрасываемый от поверхности воды свет позволял рассмотреть помещение, в которое привела ее старуха: это была пещера, скорее напоминавшая логово. По стенам – полки, на которых стояли небольшие кувшины с крышками, совершенно одинаковые, с оплавленными черными боками.

– Кто вы? Откуда знаете эту магию? Кто ваш сын?.. В смысле, что вы за существа?

– Рохдулай мое имя. Та, что несет беду… – Женщина посмотрела строго, с вызовом. Катю поразило то, что в этом мире древних духов, обитающих на земле, в мире людей, тоже есть своя Недоля: очевидно, старуха была именно ею. – Сотни лет я оберегаю эти горы. Сотни лет среди людей идет обо мне молва. Но с тем, с чем столкнулась сейчас, я не имела дела. И я хочу, чтобы все стало как прежде: небо, солнце, горы и беды, строго отмеренные и разложенные по кувшинам.

План созрел мгновенно. Катя прошептала:

– Помогите найти сестру. Я заберу ее, и все станет как прежде. Для этого не нужно, чтобы я оставалась здесь, в горах.

– Нужно, – не согласилась старуха. – Расулу нужна мать, – увидев непонимание в глазах девушки, она пояснила: – Внук…

Катя поняла: речь о мальчишке, которого она видела на кухне.

– А где его мать?

– Умерла. Она была смертной женщиной, которую мой сын нашел в горах… Я дарила ей здоровье и долголетие, забирая старость и болезни, сколько могла. Но однажды она не проснулась… Ты породнишься с джиннами и демонами гор, принесешь им благоденствие. Так решено, – женщина кивнула собственным размышлениям.

Катя почувствовала, как по щекам текут слезы.

– Рохдулай… Помилуйте, – она упала на колени. – Ваш сын тоже не рад этой сделке, он любит другую… Я видела ее на свадьбе, это девушка-оборотень, она на моих глазах обернулась из рыжей кошки.

Рохдулай нетерпеливо вскинула руку:

- Α-a, глупости говоришь!

– Позвольте мне найти сестру, и беды отойдут… Не нужна эта дурацкая сделка! Даю слово, что уведу отсюда беду. – Катя сложила руки, словно в молитве. – В вашем котле я видела свою сестру, здесь, в этом самом доме. Помогите мне найти ее!

Старуха долго смотрела на нее, качала головой, а потом проговорила неохотно:

– Я вижу твою силу, с моей она не сравнится. Потому не смогу удержать тебя, даже если буду настаивать.

Катя почувствовала облегчение от ее слов, тихонько выдохнула:

– Спасибо!

Рохдулай направилась к лестнице:

– Пойдем в дом. Утром, только взойдет солнце, я покажу тебе дорогу отсюда.

Катя оглянулась на клубящийся над поверхностью котла черный пар:

– А сестру? Поможете найти?

– Она такая же, как я, – странно отозвалась Рохдулай. Подобрав тяжелые юбки, она поднималась по ступеням наверх.

Подумав, Катя уклончиво согласилась:

– Вероятно, так и есть…

Старуха ее будто не слышала, говорила медленно, будто рассуждая вслух:

– Только сила в ней спрятана больше всей ненависти на земле. Первозданная, как сама мгла, что теснится на дне ущелья… Ее сложно обуздать, ох как сложно… И лучшее, что можно сделать, – убрать ее отсюда навсегда, да…

«На дне ущелья?» Катя старалась запомнить слова старухи, уверенная, что они помогут в поисках сестры.

Они поднялись наверх. Расул, подбежав к бабушке, спросил у нее что-то на родном языке – Катя не поняла ни слова. Ясно было только, что вопрос касался ее самой – мальчик торопливо скользнул по ней взглядом, пока говорил, и отвел его, когда Рохдулай, похлопав его по плечу, ответила. Катя хотела вернуться в коридор, который вел к кухне, и убедиться, что ковер и стена из видения находятся именно здесь. Взгляд зацепился за ярко-оранжевый геометричный узор: прямоугольники один в другом, контрастная рамка с будто бы танцующими человечками, ромбы, линии, треугольники собрались в яркую и причудливую картинку, немного наивную в своей простоте. Ковер висел на окрашенной голубой краской стене.

У Кати перехватило дыхание: все верно, именно на фоне этого ковра она видела Гореславу, когда та мелькнула в отражении окна. Это тот самый ковер, что она видела в глубине волшебного котла Рохдулай! Та, что несет беду… Как она сразу не догадалась, увидев ковер еще днем?

Где-то совсем рядом прогремел выстрел. Подхваченный горным эхо, он, словно гигантский скакун, прогромыхал по кровле. Катя остановилась:

– Что это?

Она бросилась к двери. Рохдулай остановила ее – обхватив за плечи, отбросила назад, к стене, на которой висел ковер.

Авар, наблюдавший за их разговором, тоже услышал стрельбу, резко встал.

– Не выпускай ее, – приказал матери и направился к выходу.

В открывшемся проеме Катя успела увидеть клубящуюся темноту за порогом.

«Темновит», – догадалась она.

– Вы солгали, вы не собирались мне помогать, – прошептала Катя, теряясь и не понимая, что теперь делать. – Она была здесь, моя сестра. Но вы скрыли это. Зачем?

Старуха наступала на нее, оттесняя к стене.

– Я несу беды[24]. Каждому – свою. Твоя беда – это он. И я привела тебя к нему, – проговорила старуха. – Тогда он уйдет и оставит наш мир нетронутым.

– Но он уничтожит весь остальной мир. Неужели вы не понимаете этого?

Рохдулай покачала головой, прошептала с горечью и обидой:

– Этот мир забыл нас, отверг. Мы джинны – демоны, которых прокляли, осквернив наше имя досужими выдумками. Нас заставили служить новым богам, забыв нашу силу, уничтожив память о нас…

Не слушая, Катя развернулась и побежала по коридору. Теперь она понимала – той самой дорогой, что недавно бежала отсюда сестра.

«Она была здесь», – горело в мозгу.

Тьма уже заглядывала во все окна.

– Андалиб! – голос Авара рассек нависшую над ущельем темноту, подружился с горным эхом, улетая ввысь.

В нем сквозило отчаяние.

* * *

Черный невесомый дымок скользнул в открытую дверь, словно сквозняк в осиротевший дом. Катя не могла отвести от него взгляд.

Юркий как змея, он пробирался всё дальше, облизывая стены, нехитрую утварь. В его полупрозрачных волокнах Катя видела, что всё, до чего он касался, покрывалось плотным слоем сажи и беззвучно рассыпалось в прах, не оставляя после себя даже кучки пепла или осколков. Словно там и не было никогда ничего.

Катя наморщила лоб: все, что она знала о Темновите, противоречило тому, что она видела, – в дом заползало Нечто.

Сделав несколько шагов назад, Катя уперлась в стену.

Откуда-то снаружи послышался крик Авара – Нечто тут же застыло, приподнялось над половицами, словно прислушиваясь. Катя забыла, как дышать, вжавшись в стену.

Черная змея, зарычав, взвилась к потолку. Сноп зеленых искр разлетелся по сторонам, осел на стенах – на краске остались темные следы, будто от звериных когтей. Катя прикрыла лицо и глаза рукавом куртки – в ткани прожгло дыры, и поврежденный рукав продолжал тлеть. Стянув с плеч куртку, Катя бросила ее в змею. Та ощерилась, зашипела – но в следующее мгновение сжалась и стремительно уползла за дверь. Катя выбежала из дома и, завороженная, замерла на пороге.

В черном мареве она увидела широкоплечую фигуру Авара. Он стоял на краю утеса, у его ног многоголовой гидрой бурлила Тьма, но отступала после каждого его удара. Кривой саблей он крушил черноту, как гигантского зверя, дробя и разрывая ее.

– Это! Мои! Горы! – кричал Авар, с каждым словом обрушиваясь на змею.

Рядом с сыном суетилась мать – она голыми руками, словно горящие головешки, сбрасывала обрубки Тьмы назад, в пропасть. Ее руки до локтей покрылись черной сажей, подол испачкался и тлел совсем так же, как тлела куртка Кати, которой коснулись смертоносные искры.

Катя в ужасе замерла: то, что корчилось у ног Авара, не могло быть человеком, не было Темновитом – она видела его и знала его силу. То, что заполнило собой ущелье, было чернее, страшнее. Оно было живой, напитанной ненавистью массой. Вот против кого сражались джинн и его престарелая Мать всех бед.

Яркая вспышка озарила ущелье. Тьма замерла на мгновение и схлопнулась, будто разорвавшийся воздушный шар, осела на дно.

В горах повисла тишина. И тут же крупные капли начинающегося дождя зашумели над ущельем.

* * *

Катя шагнула под дождь. Впитав крупицы влаги, камни на тропе сразу стали скользкими. Авар сидел на краю, ссутулившись. Его правая рука почернела и не могла удержать саблю, на щеке темнела рана. Склонившись над матерью, он тихо говорил с ней.

Катя тоже склонилась к Рохдулай – та безумными глазами смотрела в небо, дышала тяжело. Воздух с трудом прорывался через приоткрытые губы, поднимался темным облаком над несчастной. Катя перевела взгляд на Авара:

– Прости, я ничем не могу помочь… Я не умею.

Никогда она еще не чувствовала себя такой беспомощной. Никогда еще так остро не ощущала, что отказ от учебы у Митра – это не просто досадное неповиновение отцу, а лишение себя и других чего-то большего. Возможно, будущего.

Авар покачал головой. Слезы стекали по его перепачканным щекам и, оставляя дорожки, терялись в густой бороде.

– Никто не может.

– Что это было, Авар? То, что поднималось из ущелья? Та беда, о которой вы говорили?

Авар вздохнул.

– Она пришла вместе с туманом несколько месяцев назад и с тех пор сильно разрослась, отравив колодцы, иссушив реки и отодвинув весну… Вместе с ней пришли болезни.

«Гореслава?» Катя не верила тому, что слышит. Неужели это из-за сестры? Потому что если так, то как ее остановить?

– Вместе с ней пришли злые звери, они стали нападать на скот и людей… Аулы пустели один за другим. Их облюбовали те, в сердце которых осталась лишь Тьма. Горы пропитались ею. Не только здесь. Везде. Мои горы…

– Я по-прежнему хочу помочь, Авар. Эта Тьма, скорее всего, – Катя старательно подбирала слова, – принесена сюда моей сестрой. Она не совсем здорова. И мне нужно найти ее, чтобы забрать туда, где она не сможет причинить вам зло…

Ава качал головой:

– Твоя сестра была в моем доме. Это не она принесла Тьму. Тьма преследует ее… И вот что… – он поднял на Катю тяжелый взгляд. – Тьма заставила мою мать заманить тебя в эти горы, пообещав, что заберет отсюда зло и болезни… Мать, узнав, кто ты, решила перехитрить Черного бога, пришедшего с Тьмой, хотела оставить тебя в горах. Сделать их твоим домом.

– Так вот для чего нужна была эта свадьба…

Авар кивнул.

– Все так… Но знай: Тьме нужны вы обе.

Катя опешила:

– Мы обе? – Это в корне меняло всё. К тому же отец не предупреждал ее об этом. – Ты точно ничего не путаешь?

Авар покачал головой и горько засмеялся:

– Ты не веришь мне. Ты можешь вершить судьбы, а сидишь сложа руки, словно маленькая девочка, и твердишь о том, что я что-то путаю… Это не я путаю, а ты не хочешь знать.

Рохдулай неожиданно привстала на локте, взглянула на Катю.

– Беги! – это стало ее последним вздохом.

Авар вдруг изменился в лице и кивнул на дно ущелья:

– Моя любимая Андалиб отдала свою жизнь, чтобы подарить нам короткий миг для спасения. Шанс… Ее жертва не должна быть напрасной… Тьма хочет вас обеих, тебя и твою сестру. Живых или мертвых. И тогда у нас будет шанс. При условии, что вы умрете здесь, в горах, на этом самом месте.

Катя в панике взглянула на Авара и всё поняла: его сабля оказалась в здоровой руке, а взгляд стал темным от принятого решения.

– Авар, нет!

Она подскочила, кинулась к дому, но тут же поняла, что для Авара он не станет преградой, и бросилась вниз по почти отвесной тропинке. Поскальзываясь на мокрых камнях, перехватываясь за ветки придорожного кустарника и то и дело падая, съезжая по камням как по горке, она слышала шум за спиной и тяжелое дыхание Авара.

Спустившись на небольшое плато, она замерла, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Мгновенного замешательства хватило, чтобы Авар нагнал ее и набросился с саблей – лезвие просвистело у виска, рассекая струи усиливающегося дождя.

Авар сухо откашлялся, удобнее перехватил рукоять сабли и взглянул на Катю:

– Не зря говорят: сапожник без сапог. Ты не принесла удачу. Только горе. Потому что твоя душа отравлена обидой.

– Ты пытаешься оправдать свою попытку убить меня?

Новый выпад. Поврежденная рука не слушалась джинна, лезвие сабли полоснуло по волосам девушки, срезав прядь светлой челки.

Катя отпрыгнула, поскользнулась на мокрых камнях и упала на одно колено. Авар ударил сверху, наотмашь. Девушка, вжав голову в плечи и сгруппировавшись, скатилась ниже по склону. Слишком крутой спуск, скользкая трава – Катя кубарем слетела с дороги. Сорвав кожу на локтях и ладонях, попробовала задержать падение, не успела.

Вцепившись одной рукой в острые камни на уступе, другой – в тощий и ненадежный куст, попыталась найти опору ногам.

Листва выскальзывала из рук, больно резала кожу, но пронзительный крик откуда-то снизу заставил отвлечься.

Ярослава! Бог мой, Антон – он-то здесь как?

За эту крошечную секунду она успела заметить, как Ярослава, Антон и Ильяс отбиваются от тучи не то мух, не то ос, кружащих над их головами. Антон, сбросив куртку, размахивал ею над головой, пытаясь сбить насекомых. Но те жалили его. Он что-то прокричал Ильясу, тот побежал к водопаду.

Но и это было не все. За ними, смеясь, наблюдал странный мужчина в камуфляже. Двое других держали вырывающегося Данияра – повалив его на колени и придавив к камням, они глумились, наблюдая над попытками Катиных друзей спастись.

Все это взгляду удалось выхватить за одно мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы подпустить Авара слишком близко – новый удар пришелся по касательной, меч ударил в скалу. Отлетевшие осколки рассекли кожу на руке Авара и лишь немного оцарапали девушку.

– Зачем ты это делаешь?! – закричала она.

– Ты умрешь, Тьма заберет твою силу и уйдет из гор. Больше никто не умрет, – Авар наскочил на камень, поскользнулся и упал.

Поврежденная рука висела плетью вдоль туловища, дождевые капли смешивались со слезами. От них промокла и прилипла к могучему телу льняная рубашка джинна. Сквозь мокрую ткань проступили татуировки. Катя не могла оторвать от них взгляд – этого совершенно точно не могло быть: она видела прежде этот рисунок – на карте, которую четыре года назад держал в руках Данияр. А еще – на родовом перстне.

Как эти знаки оказались нанесены на тело джинна – она не знала, да и времени выяснять не было. Девушка изловчилась, уперлась ногами в уступ, надеясь, что кроссовки не подведут и она не сорвется. Протянула руку Авару:

– Помоги! Ты не справишься без меня!

В темных глазах джинна мелькнуло сомнение: он видел людей ниже по склону, видел, что они вооружены.

Он с трудом перевел и сфокусировал взгляд на протянутой руке, нахмурился от вида капающей с мокрой руки девушки крови.

– Надеюсь, я не пожалею об этом, – пробормотал Авар, оперся на рукоять сабли, схватил девушку за запястье и потянул к себе, выдернув из пропасти.

Едва колени коснулись твердой почвы, Катя кинулась к Авару, надеясь, что не ошиблась. Испачканной кровью рукой она обхватила джинна за плечи, притянула к себе и надавила на татуировку на груди – небольшой круг со звездой Сварога в центре. И зажмурилась.

Мощный порыв ветра ударил в лицо, выбивая из легких воздух. Горячая рука джинна легла на спину девушки, защищая от неведомой опасности.

За спиной Авара раздался щелчок, следом за ним – яркая вспышка. Высокая мужская фигура показалась внутри светового вихря. Она двигалась легко, словно плыла по облакам. Хотя, может, так и было. Мощная волна ударила в спину Авара, он оттолкнул Катю, загородив ее собой, – но слишком сильно. Качнувшись, девушка обрушилась в пропасть. Падая, кончиками пальцев она тянулась к траве, пытаясь зацепиться и спастись.

– Катя! – раздался голос отца из солнечного вихря.

Катя подняла голову, щурясь от слепящего света за спиной мужчины, с трудом узнала в нем Белеса.

Отец. Катя почувствовала облегчение.

– Держи мою руку!

Катя послушно оторвала пальцы от камней, подтянулась насколько смогла, чтобы вцепиться в протянутую руку Белеса.

– Она моя! – зловещий шепот, словно кокон, окружил ее, закрутил пылевым смерчем, срывая дыхание, обсыпая с ног до головы песком. – Ты обещал ее мне!

От неожиданности девушка опять сорвалась, хватаясь за траву, чтобы задержать падение, ломая ногти, обдирая локти и живот. Ахнув, вцепилась в тощий кустик, торчавший между камней, уперлась носками кроссовок в каменный выступ. И старалась не дышать.

Она знала – Велес тоже слышит этот голос, – поняла это по тому, как плотнее сомкнулись губы отца, как непримиримее обострились скулы.

– Катя! – отец протягивал руку, склонился ниже над пропастью, чтобы дочери было безопаснее ухватиться за него.

Девушка чуть подтянулась и осторожно оторвала правую руку от камней, вытянула ее вверх. Шепот бередил старые раны.

– Ты заложил ее. Ее будущее, ее судьбу, ее силу, – вкрадчиво шептала тьма вокруг. Катя заметила совсем рядом с собой два красных уголька-глаза. – Ты предал ее, мой брат.

Брат? Темновит, что ли? Катя решила, что ослышалась: она думала, что Тьму привела Гореслава, а получается, ошиблась? Но как она может оказаться Темновитом? Это возможно только в одном случае: если Темновит и Тьма – это одно и то же. Но разве такое может быть? Ответ очевиден – Темновита поглотил Черный морок.

– Катя, руку! – Велес не обращал внимания на Темновита и призывал дочь делать так же.

Катя встретилась с ним взглядом, но руку подавать медлила…

Отец предал ее, пообещав ее судьбу другому. Не по незнанию, не по заблуждению. Точно зная, что распоряжается ею, тогда еще несмышленышем. «Истинный государь помышляет о благе многих»[25], - вспомнилась фраза, прочитанная много лет назад. В ее жилах – его кровь. «Царевна», – веселый голос посла Велидаря позволил вынырнуть из небытия. «Твоя душа отравлена обидой», – говорили и Рауль Моисеевич, и Авар, и оба оказались правы.

От обиды, горевшей все эти годы в груди, остался лишь горький пепел: отец знал, на что шел. И действовал так не потому, что хотел угодить старому приятелю Флавию. Обетом он связал не только свою дочь, но и самого Флавия. А вместе с ним – будущее страны-конкурента и возможного противника. Ведь обет имеет одинаковую силу – как для Белеса, так и для Флавия.

Она, Катя, должна была стать козырем.

Но со смертью сестры и соединением в ее теле Доли и Недоли оказалась слишком ценна.

И ее пришлось прятать, спасать и охранять.

«Сила – в тебе!» – много раз услышанная фраза, которая сейчас открыла наконец свое истинное значение: не морок, не волшба, а вся удача мира и все его беды – в теле человека, девушки, по-детски затаившей обиду на отца и отказавшейся ценить то, что скрыто в ней.

У нее всегда было всё, чтобы противостоять злу, но сейчас, когда столкнулась с ним нос к носу, она осталась ребенком.

Отец не понимал, почему дочь медлит. И не отпускал ее взглядом.

– Катя! Скорее!

Вся сила – в ней. А она – Доля. И еще Удача – сила, способная изменить мир. А Черному мороку, Тьме, нужны они с Гореславой обе, так признался джинн. Черный морок нашел ее в мире людей, найдет и в мире богов. Но есть место, где он не властен. Она уже была там однажды, несколько лет назад.

Тогда ее это спасло.

И, кажется, Катя знала, где найти Гореславу.

Рука отца тянулась к ней, сильные пальцы уже касались края рубашки, но не могли уцепиться достаточно крепко и надежно, чтобы вытянуть из пропасти. В глазах блестели слезы и отчаянье – Катя не знала, что отец много раз проживал эту ситуацию во снах: мокрые скалы, тьма внизу и падающая в нее дочь Катя.

От тьмы, окружавшей Катю, веяло холодом.

– Катя! – в голосе Белеса сквозило неприкрытое отчаяние.

Катя улыбнулась, но, вместо того чтобы вложить пальцы в ладонь отца, оттолкнулась от камней, опрокидываясь спиной в пропасть – совсем так же, как это сделала недавно Андалиб.

Лицо отца всё дальше. Удивительно медленно. Так медленно, что Катя успела увидеть недоумение в его взгляде и сменивший его ужас.

– Папа… – сорвалось с ее губ.

Стоило ей разорвать контакт с отцом, как распахнувшееся окно схлопнулось, утянув Белеса назад, в мир богов.

Катя закрыла глаза, почувствовала удар; боль стиснула ее в своих объятиях на мгновение, чтобы отпустить в мягкое, парящее небытие, в котором не осталось ни отца, ни Темновита, ни сражавшихся с тремя незнакомцами Ярославы и Данияра. Тонкий серный запах, ядовитая река где-то рядом, укутанная серным облаком. Граница миров, разделенных Смертью.

Старый, высушенный временем лес с хрустящими от старости листьями. Раскаленный докрасна мост над пышущей жаром рекой.

– Гореслава! Это я, Катя! Ты меня слышишь? – закричала девушка.

Кровь из рассеченной брови тонкой розовой струйкой стекала по мокрому от слез и дождя лицу капала на грудь и в пыль, под ноги. Она будоражила сумрак этого места, тревожила неясные тени на противоположном берегу Огненной реки. Сквозь дым Катя могла видеть саму себя – испуганную, почти сломленную и надеющуюся на чудо. Она-на-том-берегу качнулась. Чуть иначе, чем Катя, плачущая на этом берегу… и шагнула навстречу.

Прищурившись, Катя увидела темные волосы, тонкое черное платье.

– Гореслава… – прошептала она.

Глава 20

Меч

Ее время тянулось медленно. Вернее, оно не тянулось вовсе. Это она сама так придумала после того, как едва не попала в лапы Тьмы. Здесь, на границе миров, где жизнь и смерть отделены друг от друга лишь формально, она была единственным обитателем. Хотя заглядывали и другие, странные тени. Иногда Гореслава шла за ними, за их едва заметным теплом, но неизменно оказывалась у их постели, в окружении плачущих родственников и мерно пикающей аппаратуры.

Она научилась их узнавать и не реагировать на них, постепенно изучая место, в котором оказалась.

Отсюда можно было попасть куда угодно.

Здесь можно было услышать голоса из разных миров.

Гореслава бродила вдоль реки, прислушиваясь к шелесту собственных шагов, иногда возвращалась в свое укрытие – потерянную в горах гробницу, к которой ее привел меч.

Казалось, здесь солнце не поднималось из-за горизонта, чуть окрашивая небо пурпурно-золотым и так и забыв о пробуждении. Тени ложились длинными языками на тропинки, кусты причудливо темнели по их обочинам.

«Может быть, время замерло?» – гадала девушка, вглядываясь в изменяющийся рисунок облаков.

Что, если она не чувствует течения времени, потому что оно остановилось?

Что, если мир давно поглотила Тьма, а ей только и осталось, что смотреть за его предсмертными судорогами?

В своем расследовании Гореслава не продвинулась ни на шаг: записи в гробнице по-прежнему были для нее тайной за семью печатями. Единственное, что оставалось, – наблюдение за мечом. Он будто бы оживал в ее руках: сталь серебрилась, от нее поднималось светло-голубое свечение. А в последние дни от меча исходил низкий гул, будто кто-то неведомый ударяет по лезвию, вытягивая из него монотонный и печальный звук, похожий на песню.

Это внушало надежду, что что-то в мире меняется, а значит, он не умер. Значит, потерялась только она. И тогда есть шанс найти дорогу.

Гореслава прислушивалась к голосу клинка, но разобрать пока ничего не могла.

Как-то раз, присмотревшись, она увидела в отполированных гранях меча меняющуюся реальность: толпы людей, мутные волны, смыкавшиеся над чьими-то головами, облака пепла и желтой, будто янтарной, пыли, россыпь пожаров. Потом долго не могла прийти в себя и дрожала, боясь подойти к мечу. А он, словно голодная собака, щерился и тянул из нее остатки тепла.

«Злая, злая вещица», – прошептала она, оттолкнув клинок.

Скользнув по каменным плитам, он со звоном упал и затих. Текст, нацарапанный Гореславой, на мгновение отразился на металлических гранях и будто ожил – затейливое кружево букв пришло в движение, складываясь в понятные символы. Но меч двигался слишком быстро – возникший рисунок, словно слова заколдованного мальчика из сказки «Снежная королева», сложенные льдинками на ледяном полу, рассыпался, едва собравшись. Не поднимаясь с колен, Гореслава подползла ближе. Легла на каменные плиты, пытаясь настроить отражение – чтобы нацарапанные буквы снова преобразились, но на этот раз на такое время, чтобы она успела прочитать текст.

«Мепе» – выхватила она взглядом несколько букв.

Девушка озадаченно села, оправила длинные юбки и, запрокинув голову, посмотрела в лицо статуи. Не раздумывая, девушка подтянула меч к саркофагу и поймала отражение еще одного фрагмента текста. «Шахиня Ширвана и шахиншахиня». О чем это может быть? Слово за словом Гореслава разбирала написанное на саркофаге воинственной царицы. «Царица Царей и Цариц, мепе абхазов, картвелов, ранов, кахов и армян, шахиня Ширвана и шахиншахиня, суверен Востока и Запада, король от Понта до Гургана и от Спер до Дербента, Хазаретии и Скифии».

– Да это же титул! – догадалась Гореслава.

Обойдя саркофаг, она пальцем погладила округлые буквы незнакомого шрифта.

«Но как ты связана с этим мечом?» – простонала она, не в силах дальше бороться с неизвестностью.

Где-то рядом послышались приглушенные голоса.

– Сейчас хорошо: днем еще не жарко, ночью уже не слишком холодно, – говорил молодой голос. – Туристов мало, фоточки сделаете что надо…

Ему отозвался женский:

– Да мы не за фоточками.

Горелава встрепенулась: «Катя!» Этот голос принадлежал ее сестре! В пещеру врывался легкий ветер, принося с собой аромат полевых цветов и – солоноватый – моря.

– А зачем тогда? – снова первый голос, только с лукавыми нотками. – Медовый месяц?

Вмешался еще один голос – уверенный, хоть и тоже молодой. Гореслава слышала его прежде.

– Мы не женаты. Вместе путешествуем… Просто по работе.

- Α-a. Такая красивая девушка…

Голоса отдалились, будто их что закрыло от Гореславы, стали глуше и почти неразличимы. Девушка, забыв о гробнице, которую изучала, подошла ближе к выходу. Все силы и мысли ее были направлены на то, чтобы услышать еще раз девичий голос и убедиться, что он принадлежит Кате. И словно боги услышали ее:

– Скажи, а почему Мансур говорил, что неспокойно в горах?

Гореслава затаила дыхание, почувствовав биение сердца сестры, меч нагрелся и дернулся в руках, девушка перехватила его, замотав руку подолом платья.

– В горах всегда неспокойно… Это земля древних духов.

Она где-то рядом, сестра, родная кровь, родная душа… Гореслава, забыв об осторожности, шагнула к выходу из пещеры.

Слева и справа – высокие горы. Совсем другой воздух: плотный, напитанный жизнью. Совсем не такой, каким дышала Гореслава последние дни. И грохот грома – предвестник приближающейся бури. Или это она принесла ее на своих плечах?

Гореслава озадаченно посмотрела под ноги: вместо камней – утрамбованная дорога, широкая. По левую руку – обрыв, по правую – плотная стена низкорослого кустарника.

Ветер донес отдаленное:

– Как раньше строили? Чтобы враг не нашел! Чтобы укрыться можно было. Здесь горы… Можно город спрятать, не найдет никто.

Гореслава вышла из пещеры посмотреть, куда делась Катя. Неужели совсем ушла? Рядом никого не было. Гореслава вздохнула и пошла по дороге.

…Звук мотора возник так внезапно, что она не успела сориентироваться: машина неслась прямо на нее. Гореслава вздрогнула. Водитель ударил по тормозам, вывернул руль к обочине. Машина, свистя тормозами, развернулась прямо перед Гореславой и, сломав ограждение, рухнула с дороги.

Треск и оглушительный скрежет. Стон металла и женский крик.

И затем – тишина.

Внедорожник, пролетев несколько метров вниз, замер на краю пропасти.

– Это я… – пролепетала Гореслава. – Это моя вина.

Меч раскалился докрасна.

Метнувшись к обрыву, девушка тенью скользнула по камням, скатилась вниз – через стекло машины увидела двоих молодых мужчин на передних сиденьях и девичий силуэт на заднем. Зависла над ним – темные волосы спутались с лохмотьями одеяния.

«Катя!» – мгновенно узнала.

Прислушалась к биению сердца: удар, еще один и еще.

«Жива!»

– Уходи! – скомандовала себе, вцепившись в окровавленный меч – он словно вспомнил, как принял и впитал в себя кровь сестры, и, не насытившись, жаждал сейчас напиться ею.

Гореслава запрокинула голову – из-за гор поднималась иссиня-черная туча.

Машина, в которой ехала Катя, осталась на уступе чудом – еще пара сантиметров, и ее утянуло бы на глубину обрыва. И тогда – смерть? Если она может умереть в этом мире, то да.

Меч нагревался все сильнее и темнел.

Гореслава озадаченно смотрела на него: что, если он опасен для Кати?

С усилием оттащила его в сторону, забралась выше по склону. Меч стонал и тянулся к жертвам аварии, словно чувствовал их горящую кровь.

Рывками, шаг за шагом, Гореслава оттащила его дальше, направилась назад.

Сталь гудела в руках как живая, стонала и рвалась обратно.

– Заклинаю всеми бедами земли, успокойся! – взмолилась девушка, когда сил совсем не осталось.

Она рухнула на землю, прислонившись спиной к камням у входа в гробницу.

Мимо нее, почти лишившейся от усталости чувств, потерявшейся между реальностями, прошли призрачно-прозрачные фигуры. Восемь мужчин внесли с почтением гроб, покрытый алым бархатом. Поставили его на каменные плиты.

Стянув ткань, преклонили колени, затем осторожно подняли свою ношу и опустили в гробницу Алый бархат снова лег на крышку. Поверх него положили инкрустированные жемчугом и бирюзой ножны. Все вместе оказалось сокрыто крышкой саркофага. А дальше произошло нечто невообразимое: мужчины, встав друг напротив друга, выставили перед собой мечи и пронзили ими друг друга. Они со стоном схватились за раны и упали замертво у саркофага. Гореслава тяжело дышала. Рука опиралась на горячий, подрагивающий от жажды меч.

В полумраке гробницы медленно тлели останки восьмерых воинов: их одежда сперва потемнела, затем рассыпалась на волокна. Кожа взбугрилась и сморщилась, оголив пожелтевшие кости. Какое-то время они хранили очертания скелетов, но вскоре обрушились и рассыпались в пыль. Почерневшие клинки, которыми они были пронзены, покоробились, стали ломкими. Богатая инкрустация и эмаль на рукоятях осыпались.

И в тот момент, когда от них не осталось даже памяти, в гробницу попал луч света. Сперва тонкий, пробивающий пропитанную смертью пыль, он расширился, образовав тот самый вход, через который проходила сейчас сама Гореслава.

В гробницу ворвались вооруженные люди. И тут же остановились, уставившись в изумлении на каменное изваяние царицы.

Последним вошел невысокий мужчина со статью, равной мраморному изваянию. Это было еще более удивительно, поскольку он был хром на правую ногу Его тяжелые шаги отдавались в груди Гореславы; меч застонал в руках и задрожал мелко-мелко, словно готовый рассыпаться в труху Девушка придвинула его к себе и укрыла краем рукава, продолжая наблюдать за тем, что происходило.

По знаку вошедшего властелина крышку саркофага поддернули ножами и сдвинули в сторону, оголив содержимое.

Протянув руку, властелин достал из саркофага инкрустированные ножны – Гореслава заметила, что действовал он левой рукой. А правая, сухая и безжизненная, при этом оставалась лежать на поясе, словно закрепленная. Победно вскрикнув, он вытянул из ножен меч – холодная сталь блеснула, поймав солнечный свет, и словно ожила.

Гореслава затаила дыхание: это был тот самый меч, который она держала сейчас в руках, укрывая одеянием в надежде усмирить.

Меч, который она забрала у Темновита.

* * *

В каждой деревне есть странноватые жители. В той, где жила бабушка Миланы, такой была старушка Рафа[26]. Никто точно не знал, сколько ей лет, – в этих местах она появилась еще девчонкой в конце 1940-х, но те, кто был тому свидетелем, или уехали в город, или давно умерли, а Рафа осталась. Жила она на окраине, крохотная, сгорбленная, с прямым и строгим взглядом. Милана ее побаивалась.

Тем более что в деревне шушукались – мол, ведьма она: то травки какие-то из леса принесет и не выходит неделями из домика своего, то пропадает на несколько дней в горах и возвращается оттуда будто помолодевшей. Ни дать ни взять колдунья.

Родители Миланы сильно сердились, когда слышали такое:

– Нехорошо наговаривать на пожилого человека.

Возвращаясь после больницы в деревню, Милана обратила внимание: несмотря на позднее время, в доме бабушки Рафы светилось окно.

– А что, наша соседка не заболела ли? – спросила Милана за ужином. – Давно не вижу, чтобы она выходила из дома…

Отец улыбнулся.

– Молодец, доча. Надо бы проведать ее, – сочувственно проговорила мама. – Одна она, и помочь некому…

– Я сходить могу. Пирожков отнесу, лепешек, что ты напекла, – Милана с готовностью посмотрела на родителей.

План у нее возник спонтанно: если бабушка Рафа и незнакома с колдовством, она – самая старшая в деревне, уж точно знает, как справиться с бедой, оброненной Матерью всех бед.

Бабушка Рафа сидела на скамейке у крыльца, будто ждала ее. Милана встала как вкопанная, прижав к груди бумажный сверток с угощением.

– Заходи, что на пороге жмешься? – бабушка Рафа махнула рукой, тяжело поднялась и направилась в дом.

Девочка, опасливо оглядываясь, шагнула следом.

– Да ты пошибче иди-то, не вагон времени у нас, – Рафа уже стояла на крыльце, смотрела на Милану через приоткрытую дверь.

– А почему… не вагон? – Милана икнула.

– Да потому что бабушку твою до полуночи успеть спасти надо… – Она зашла в дом, направилась в кухню. Там, погремев кастрюльками, достала с верхней полки жестяную банку, наполненную доверху сухой серо-зеленой травой. – Уж думала, не догадаешься ты, самой к тебе идти придется…

Милана наблюдала за ней во все глаза: бабушка Рафа, которой, как думала девочка, лет сто – такой старой и больной она казалась со стороны, – порхала по кухне, суетилась, ловко переставляя посуду, доставая с верхних полок склянки и смешивая какие-то травы.

– Тут магия особая, с ней по-особому надо справляться.

– Магия? – Милана решила, что ей послышалось.

Бабушка Рафа посмотрела на нее с укоризной, качнула головой:

– Бабушка твоя приходила ночью, показывала руки свои.

Милана присела на табурет у стены, опустила руки на колени. Чего-чего? Как это – бабушка приходила ночью к Рафе, показывала руки свои? И если так и было, то зачем?

– Оттого что сразу поняла: не простая это сажа… – ответила хозяйка на непроизнесенный вопрос гостьи. – Хуже чумы она. Хуже всех болезней…

– Потому что ее Рохдулай оставила? Мать всех бед?

Бабушка Рафа замерла, в руках застыл флакончик с ароматным маслом лаванды. Посмотрев на гостью, она покачала головой:

– Понимаешь, девочка… Если бы это была Мать всех бед, да вошла в село, да увидела, что не уважили ее, подаяние не оставили, то плохо было бы… Всем плохо. Если бы это была Рохдулай, все бы селение полегло, вот что скажу тебе.

– Тогда кто это был?

Бабушка Рафа, оставив на мгновение свои приготовления, присела у стола, подперла щеку кулаком:

– Да ведь это у тебя надо спрашивать. А что же, стара она была? Та, которая приходила?

Милана в подробностях вспомнила вчерашнюю незнакомку:

– Да нет. Молодая. Красивая… Имя мое спрашивала…

– Ну это, допустим, все они спрашивают, имя человеческое – это как карта, как привязка. Знаешь имя – можно любое колдовство сотворить.

Милана, закусив губу, молчала.

– Я сказала ей свое имя… Но заболела почему-то бабушка.

Рафига пожала плечами:

– Такое бывает. Кровь-то в ваших венах одна. Твоя беда – ее беда. Вот оно так и получилось… От того и спасать бабушку тебе, моя милая!.. – Она внимательно посмотрела на девочку: – Готова ли ты?

Милана с готовностью кивнула.

– Готова! – сердце заколотилось в бешеном ритме, выпрыгивая из груди. Руки задрожали. Принесенное угощение едва не выскользнуло из онемевших пальцев на пол. Опомнившись, Милана положила сверток на угол стола, еще раз кивнула. – Я готова. Что надо делать?

Поблагодарив за гостинцы, бабушка Рафа взяла в руки склянку, доверху наполненную травами, землей и крупной солью, протянула девочке:

– Собери всю землю с того места, где стояла незнакомка, всю траву. До последней крупинки всю беду собери, пересыпь ее этой смесью. И сожги на рассвете. – Милана вспомнила, с каким истошным криком вырвался прах истлевших листьев из банки, подавила вздох, представив, какой звук издаст эта беда при ритуальном сожжении. Но склянку взяла.

Бабушка Рафа взяла ее за руку, заглянула в глаза:

– Всё ли ты запомнила?

– Всё. – И повторила для верности: – Собрать, пересыпать. Сжечь… Это точно поможет?

– Будем молить Всевышнего, – Рафига удовлетворенно кивнула. – Ступай, и поторопись.

Милана встала, прижала к груди склянку. В дверях становилась:

– А кто она, Мать всех бед? Мне просто… показалось… будто она очень одинока, поэтому тянется к человеку…

– Как и все неупокоенные души… Нет им покоя в чертогах ледяных, вот и тянутся к человеческому жилью, воруют тепло по капельке…

Бабушка Рафа безапелляционно поджала губы. Милана не стала спорить, хоть в груди и расцветало сомнение: глаза помнили другое, и оно никак не совпадало с тем, что говорила старушка.

Но обдумывать времени не было.

Глава 21

Встреча

Разрушенная анфилада почти не укрывала от пронизывающего ветра. Мелкие и острые как лезвие сколы гранита шелестели под ногами. Бесконечно долгая вереница комнат и коридоров, перетекающих одна в другую галерей, переходов и лестниц. Он спускался все ниже, пока не почувствовал над собой всю мощь скальной породы и сырость никогда не просыхающих камней. Юркая ящерка, испугавшись яркого огня светозара, вильнула хвостом и спряталась в щели.

Вот это место.

Прямоугольный подвал, служивший когда-то складом. Стены сильно повреждены и местами оплавлены случившейся здесь несколько лет назад битвой. На местах гибели болотников – небольшие лужицы невесть как прижившегося здесь зеленого мха. Из-за него воздух в подземелье стал более легким и вроде бы не таким затхлым.

Велес прошел на середину зала, по рисунку на камнях, по цепочке переплетенных окружностей понял: здесь столкнулись Ирмина и Могиня. Отошел в сторону, ближе к стене и второму выходу из подземелья. Подняв выше светозар, присел на одно колено, вглядываясь в оплавленные фрагменты пыли и осколков камней. Взгляд упал на небольшой, размером с пятак, светлый овал, от которого исходили, подобно солнечной короне во время затмения, лучи. «Здесь упал и преобразился посох», – догадался он. Взгляд скользнул правее, заметив едва видные следы: пыль и мелкие камешки, потревоженные порывом силы, легли ровно, словно прочерченные по линеечке, образовав подобие перекрестия. «А вот тут стояла Катерина».

Велес занял ее место, развел руки по сторонам и затих, прислушиваясь к густой, словно бархат, тишине. Где-то наверху, в галереях, постанывал ветер. Шуршали, передвигаясь, камни.

Велес прикрыл глаза, почувствовав, как проваливается еще глубже во мрак. Тени вокруг ожили, заскользили по стенам, привлеченные любопытством и ощущением силы.

Ладони царя потяжелели, он развернул их к потолку.

По венам потекла прохлада, собираясь на кончиках пальцев и спускаясь с них множеством серебристых потоков, словно мелкий речной песок. Шелест усилился, пыль у ног Белеса пришла в движение, собравшись в фигуру старца. Низенький, с длинной и тощей бородой, он поглядывал на пришедшего с любопытством, разглядывая даже не самого гостя, а того, кто формировался у него за спиной из потоков силы.

Медленно, будто спросонья, за Белесом поднимался, расправляя могучие плечи, медведь. Тяжелые передние лапы легли на плечи царя, круглые глаза уставились на старца с прищуром, буравя насквозь.

Старец усмехнулся, переложил посох из одной руки в другую, чуть склонил голову в приветствии:

– Здрав будь. Зачем пожаловал?

– Ты знаешь, кто я? – спросил Велес.

Старец снова лукаво усмехнулся, кивнул.

– Помощи ищу.

– А ране-то не спрашивал, все боле повелевал, – проворчал старец и, сложив руки на вершине посоха, устало вздохнул.

– Возможно, в том моя ошибка…

– Возможно? – старец перебил его, посмотрел с укором. Взгляд из-под лохматых бровей стал строгим.

Велес поправил себя:

– В том моя ошибка… Немало мною сделано, чтобы мир воцарился во всех трех мирах, о том тебе ведомо. Немало сил положено, чтобы сегодняшние беды не произошли, а мороки Черный и Светлый были надежно разделены тобой, Темный морок.

Старец кивнул:

– Хорошая речь, добрая… Чего просишь сейчас?

– На границе миров находится моя дочь, ты знаком с ней…

Старец кивнул:

– Она призвала силу рода и отдала ее, чтобы спасти друзей от Черного морока. Ты мог проиграть еще тогда, если бы не она.

Велес понимал это и не спорил:

– Если бы ты и Светлый морок не пришли к ней на помощь… Я прошу сейчас сделать то же самое, но уже для меня.

Старец с удивлением поднял на него взгляд. Велес почувствовал, насколько плотным стало кольцо морока вокруг него.

– Моя дочь на границе миров ищет душу своей сестры. Об этом я попросил ее. Но я не знал, что их обеих ищет сам Черный морок. Мне нужно отвлечь его, чтобы предупредить Катерину и забрать ее оттуда.

Велес умолчал о том, что Катя, возможно, уже мертва, – перед глазами стояла картина его ожившего сна, кошмара, в котором дочь падает с обрыва.

Старец молчал.

– Не говори, что ты не знаешь о нарушенном равновесии. – Велес начал нервничать: время утекало.

Темный морок подернулся синевой, потеряв немного четкости, тихо засмеялся. Серебристый смех рассыпался туманом, оседая прохладой к сапогам Белеса.

– Ты хочешь поиграть в кошки-мышки с самой Тьмой? А почему не просишь выступить вместе с тобой против нее?

Велес опешил – он думал, он был уверен, что это естественно: Темный морок всегда на стороне людей, на страже равновесия. У русского царя даже в мыслях не было, что Темный морок может поступить иначе. Хотя… почему, собственно, не может? Белеса бросило в холодный пот.

Старец между тем продолжал буравить его взглядом.

– Я знаю, что Черный морок набирает силу… Он смог сделать невозможное – получить силу человека и силу бога. – При этих словах Велес подумал о Флавии и Темновите – не о них ли говорит старец? – Натиск его так силен, что сила Темного морока иссякает быстрее, чем ты думаешь, русский царь. Мир людей остается без защиты, и бéды его множатся.

«И присутствие в мире людей Гореславы не упрощает задачу, а скорее даже наоборот», – подумал Велес, но вслух ничего не сказал.

Старец задумчиво продолжал:

– И если помощь изменит такой ход событий, я тебе помогу.

Он ударил посохом по каменным плитам, заставив пыль подняться вверх и закрутиться крохотными смерчами, прежде чем осесть.

Старец поманил Белеса за собой, вывел из зала и повел наверх, на круглую и гладкую вершину. Мужчина замер, широко расставив руки для равновесия. Ветер неистово рвал полы его плаща, заставляя их взмывать подобно крыльям гигантской птицы. Дымчато-серые струи тянулись от посоха Темного морока, завивались вокруг Белеса в тугую и плотную спираль.

– Зло привлекает Тьму. И чем оно абсолютнее, тем охотнее она придет на него посмотреть, – проговорил старец.

Велес не успел понять, к чему это все, когда порыв ветра оттолкнул его к краю ненадежной платформы и, прежде чем царь успел что-то сделать, опрокинул его вниз. Черная мгла распахнулась перед его глазами. Тысячи холодных рук потянулись к нему во время бесконечного падения. Совсем рядом, будто хищный зверь, на шум оглянулась Тьма, повернув к нему свою клыкастую морду с красными угольками глаз.

В этот момент он увидел, как где-то в другой реальности, в другом времени, объединенном велением Темного морока, его дочь Катя выпрыгивала из укрытия, готовая броситься в пропасть, в лапы Черного морока.

– Катя! – успел крикнуть Велес, чтобы остановить ее, проваливаясь в чернильную пустоту всё глубже и глубже.

Пока не услышал голос старца:

– Домой иди…

И перед глазами встали стройные башни Раграда, вереница почтовых огней и милое лицо Мирославы. Оно оказалось так близко, что он ощутил ее дыхание на своих щеках и невесомый поцелуй. Ладони нежно обхватили лицо, губы разомкнулись в ласковой улыбке:

– Проснись, Лушенька!

* * *

– Бог мой, я так долго тебя искала, – шептала Катя, обнимая сестру. – Я искала тебя по следам, которые ты оставляла, а ты все это время была здесь…

– Я боялась уйти далеко, – Гореслава оторвала кусок ткани от подола, смочила его водой из Огненной реки, приложила к рассеченной брови Кати. – Это живая вода. На том берегу – мертвая, как в сказках. Смешно, правда?

Гореслава засмеялась тихо и несмело, словно считая, что ей это запрещено.

– Нас ищет Черный морок. Он завладел Темновитом, – поделилась своим открытием Катя.

– Темновит давно носит морок под сердцем. С той ночи, когда меня не стало… – откликнулась Гореслава.

– О чем ты?

– Я вспомнила. В ту ночь, когда меня не стало в мире живых, это он забрал мою жизнь.

Катя растерялась:

– Все считают, что ты сама умерла – несчастный случай, болезнь… Ты должна рассказать об этом отцу. Это же…

– Ты расскажи, когда все закончится. – Она еще раз смочила раны сестры и намотала обрывок ткани на свою руку. – Черный морок ищет не нас, а то, к чему мы можем привести, – меч. Я знаю о нем кое-что важное.

Она увлекла Катю за собой, закружила, смеясь. Темные ткани касались Катиной кожи, холодили ее и немного щекотали. Стало легко под сердцем, словно все мирские волнения улетучились, словно… она уже не живая. Катя, поймав эту мысль, запнулась, запуталась в темных тканях одеяния сестры. Та улыбнулась.

– Ты живая, – возразила Гореслава. – Просто сейчас ты там, где времени нет. Это мое укрытие. Я его придумала сама… мне подсказали… чтобы спрятаться от холода и согреться. И чтобы не слышать голоса.

– Какие голоса?

– Твой голос. А еще – тех, кого уже нет… Смотри, куда привел меня меч.

Взмахнув прозрачным рукавом, словно пологом, она тихо провела сестру внутрь пещеры, а в ней – к возвышению, на котором стоял мраморный саркофаг.

– Что это? Чья это гробница? – Катя присела на корточки, вглядываясь в квадратики барельефов, в странный, замысловатый, словно кружево, шрифт.

Недоля покачала головой:

– Я не знаю. Это место в мире людей, где-то там, где ты есть… Смотри, меч показывает вот это.

Она приставила лезвие к высеченному тексту – тот привычно преобразился.

– Царица Царей и Цариц, мепе абхазов, картвелов, ранов, кахов и армян, шахиня Ширвана и шахиншахиня, суверен Востока и Запада, король от Понта до Гургана и от Спер до Дербента, Хазаретии и Скифии, – прочитала Катя и подняла взгляд на сестру. – Мепе абхазов и картвелов…

– Тебе это о чем-то говорит? – с надеждой посмотрела на нее Гореслава.

– Сакартвела – так называют грузины свою страну, – вспомнила Катя старенький потрепанный топик по истории древнего мира, стоявший в маминой библиотеке. – Страна картвелов. – Она озадаченно склонилась к саркофагу: – Но мы находимся не на территории Грузии… Ничего не понимаю.

Она перевела взгляд на величественное изваяние из белого мрамора. Снова посмотрела на меч, протянула было руку, чтобы взять его, но тут же отдернула – вдруг ее прикосновение как-то почувствует Темновит? Пусть он лучше еще какое-то время думает, что Катя мертва. Ей это время нужно, чтобы понять ситуацию.

– Не знаю, возможно, тебе это чем-то поможет, – подала голос Гореслава, – но однажды меч показал мне, как сюда принесли гроб этой царицы. Его внесли восемь воинов в древней одежде. Поместив гроб внутрь саркофага, накрыв его алым бархатом и положив на крышку меч, они запечатали саркофаг, а сами убили друг друга…

Катя вскинула голову:

– Что? Убили друг друга? Ты уверена?

– Да, их тела истлели у меня на глазах, будто в какой-то временной гонке.

– Этого не может быть… – поразилась Катя. – Но другого объяснения у меня нет. Это гробница легендарной царицы Тамары. Она начала править в стране картвелов в XII веке, объединила разрозненные племена и завоевала разные земли. У нее было немало врагов, и, чтобы не разорили и не осквернили ее память и ее останки, гроб с телом царицы тайно вывезли в горы. Никто из тех, кто участвовал в этой процессии, не вернулся к своим семьям. Считается, что последние воины, которые спрятали тело царицы, убили себя, чтобы не достаться врагам и не сознаться под пытками, где хранится тело Тамары… Невероятно. Говорят, что ее тело спрятано где-то в лабиринтах Вардзии. Это православный монастырь в скалах. Но… тайные тропы в горах могли привести ее защитников именно сюда…

– Это еще не всё, Катя… Потом, когда тела воинов исчезли, гробницу вскрыли, сделав вот этот проход, – Гореслава показала дыру в скале, через которую они сами прошли внутрь. – Это были тоже воины, только совсем другие. И один из них, самый главный… он хромал на правую ногу, и у него была повреждена правая рука, как мне показалось, она не сгибалась в локте… Так вот, он забрал меч из саркофага.

Катя нахмурилась.

– Тела истлели, говоришь? Значит, меч забрали из гробницы спустя какое-то время, – Катя прикинула, сколько времени могло пройти, чтобы не похороненные в земле человеческие останки могли истлеть до состояния праха. Годы, десятилетия или… Девушка встрепенулась, вспомнив кое-что из статьи в интернете, которую нашла, пока готовила материал для доклада о Золотой Орде. – А как были одеты воины? Как выглядели?

Гореслава описала:

– Среднего роста, широколицые и темноглазые. На них были островерхие шлемы и металлические бляхи на доспехах… Знаешь, такие длинные горизонтальные полосы, плотно-плотно скрепленные между собой.

«Ламинары», – мысленно подтвердила Катя, судорожно вспоминая уроки истории и мамины монографии, которые девушка иногда раскрывала во время уборки.

– Хромой воин… Правая рука не гнется… – Катя потерла переносицу, пытаясь сопоставить данные. И тут ее осенило – дыхание девушки сбилось, лицо просияло. – Я знаю, кто это был! Гореслава, я знаю, кто забрал меч из гробницы царицы Тамары![27] Тамерлан![28] Спустя двести лет после ее правления он совершил восемь – восемь, Гореслава, – разрушительных набегов на Кавказ. Он был здесь, на территории сегодняшнего Дагестана. Он был хром, и у него была повреждена рука – еще в молодости он получил ранение стрелой и едва выжил, если верить преданию… И я понимаю, почему твой меч гудит и словно просит крови. По преданию, он проклят. Он должен был находиться в гробнице Тамерлана, потому что, как только меч увидит свет, мир снова погрязнет в войнах. Останки Тамерлана советские ученые извлекли в начале сороковых из гробницы в Самарканде. И считается, что меч – тоже. А потом он бесследно пропал!

– Ты хочешь сказать, что его украл Темновит? – Гореслава внимательно следила за сестрой, одновременно поглядывая, как бугрится тьма в глубине гробницы.

– Да! Именно это я и хочу сказать, – девушка тревожно прошлась из угла в угол. – Говорят, когда вскрывали гробницу в Самарканде, к рабочим пришел какой-то древний старик, предупредил: не трогайте, мол, меч, война будет. Ему не поверили, конечно… Ачерез два дня началась Великая Отечественная война… – Девушка присела на корточки, прислонилась спиной к холодным камням, прикрыла глаза. – Конечно, это просто легенда, археологическая байка…

– Нужно вернуть меч в его гробницу, – Голос Гореславы прозвучал твердо.

Катя открыла глаза, посмотрела на сестру с удивлением:

– Это просто легенда, Гореслава…

– Мы с тобой тоже не более чем легенда, верно? Мы вернем меч на место – в гробницу Тамерлана, – и Черный морок потеряет силу.

Катя нахмурилась.

– С чего ты взяла? Морок не исчезнет. И еще останется Темновит. – Катя помнила, какая сила оказалась у Ирмины, лишь чуть коснувшейся Черного морока. А какова сила Темновита, если он впустил Черный морок в сердце столько лет назад, если на его руках – гибель Недоли? Она упрямо покачала головой. – Нет, это может не сработать. Там Данияр, Ярушка… Им нужна моя помощь прямо сейчас… Я должна вернуться к ним. Ты ведь знаешь, как отсюда попасть туда?

Гореслава рассеянно кивнула:

– Просто надо идти на голос, только… А если ты попадешь в руки Темновита? – Гореслава с ужасом посмотрела на нее. – Он расправится с тобой так же, как тогда со мной!

– Нет, потому что у меня есть ты… – Катя задумалась. – И Данияр, и все остальные. Я не одна… Но вопрос в том, согласишься ли ты снова стать мной?

Их взгляды встретились, рука Гореславы легла на плечо Кати.

Глава 22

Всадники

– Катя! – Данияр успел увидеть, как Катя сорвалась со скалы и полетела вниз, в пропасть, прямо в извивающуюся многоголовой гидрой Тьму.

Братья рассмеялись, на мгновение ослабили хватку Данияр вырвался, одновременно выпустив всех своих слуг.

Ярослава присела, укрываясь от порыва ветра, едва не опрокинувшего ее в пропасть. Успела ухватить за шиворот зазевавшуюся Ильясу. Обе припали к земле и спрятались за валуном, наблюдая, как растет фигура Поводыря, занимая чуть ли не все небо, как из-под его призрачного плаща вырвались один за другим черный конь, лев, черная змея и бросились навстречу трем братьям. Они рвали их одежды, топтали копытами, оттесняя к пропасти. Тут же выпорхнули из-под плаща Данияра и взмыли ввысь сокол и черный ворон, царапая недругов и выклевывая им глаза.

Мужчины тоже перестали выглядеть привычно: увеличившись в росте, все трое приобрели нечеловеческие черты; глаза горели, словно угольки, из-под пальцев сыпались искры.

Ярослава с удивлением и ужасом переводила взгляд с одного на другого и вглядывалась в их черты. Испещренное кровоточащими язвами лицо одного…

– Чума…

Полыхающее огнем одеяние другого…

– Раздор…

Изможденное, потемневшее тело третьего…

– Голод…

Она перевела взгляд на Данияра.

Серебристой тучей парила над его головой стая мотыльков, пронзительно верещали летучие мыши. В его руках, словно серебряная молния, – тонкий посох. Яркая вспышка соскользнула с него и метнулась к людям.

Сомнений нет. Он четвертый.

– Смерть…

Четыре всадника Апокалипсиса?

Ярослава сжала пальцы ослабевшего после нападения всадников Берендея, посмотрела с тревогой.

– Идти можешь? – спросила.

Вместо ответа тот кивнул на разъяренного Данияра:

– Ты догадалась?

Ярослава кивнула:

– Надо бы куда подальше отсюда подаваться…

Он отвернулся, посмотрел на свои ладони, сжал их в кулак.

– Уходить надобно, – настаивала Ярослава.

Она привстала, потянула за собой Ильясу – у девушки оказалась сильно повреждена правая сторона лица, глаз заплыл. Затем нашла взглядом и поманила за собой Антона, которому тоже досталось: рука, которой коснулась плеть Голода, иссохла и не слушалась.

Парень растерянно смотрел на магов и их битву и баюкал руку, словно грудного ребенка.

– А как же…

Он не успел договорить – на его голос пришли в движение выпущенные Раздором стрелы. Словно дикие пчелы, ринулись они на людей. Ярослава взвизгнула. Подобрав подол свободной рукой, рванула к краю уступа, туда, где можно было укрыться за валуном, где начиналась тропа, соединившая эту гору с соседним склоном. Стрелы жужжали совсем рядом. Сова метнулась с руки Данияра, широко расставив крылья, закрыла собой людей. Стрелы, попав в нее, зашипели и испарились.

– Прочь! – голос Данияра ревел над ущельем.

В пылу потасовки он не заметил, как со дна поднялась черная фигура. От нее тянулся угольно-черный пар, собирался в широкие крылья, закрывшие собой соседний склон. Огненные глаза-угольки смотрели на Данияра и его братьев, Ярославу, Антона и Ильяса.

– Поводырь… – позвала Тьма. – Ты нарушил договор.

Данияр резко развернулся и замер. Братья – Чума, Голод и Раздор – тут же подступили к нему, вырвали из рук серебряный посох, бросили на камни.

– Договор гласит – держать равновесие! – Данияр дернул плечом, сбросил с него ненароком положенную Раздором руку. – Ты его держишь, Морок?

Морок вздохнул – черный туман смешался с облаками. Те потяжелели, налились свинцом. Потянуло холодом и грозой.

– А как бы я здесь оказался? – Морок засмеялся. Злой громоподобный смех оборвался вопросом: – Где она?

– Если ты ее не видишь, значит, она в надежном месте.

Рука Тьмы поднялась, замерла над горсткой людей – для них померк свет, погасли звуки. Ярослава прикрыла собой раненых. Берендей – ее. Ярко-серебряная вспышка рассекла темноту, но погасла слишком быстро, чтобы причинить вред Мороку. Берендей выскочил вперед, загородив собой Ярославу.

Тьма усмехнулась. Поймав Берендея в воздухе, сжала его в кулаке, словно куклу.

Ярослава закричала, только рассмешив Тьму – та раскрыла угольно-черную ладонь, показав девушке то, что осталось от Берендея: скорчившееся обугленное тело. Морок небрежно сбросил его под ноги Ярославе. Девушка, закусив кулак, медленно опустилась на колени рядом с любимым.

– Поводырь, я не могу больше ждать! – взревела Тьма.

– Мне нечего тебе сказать, – отозвался Данияр. – Я не знаю, где она… Кстати, а мы о ком говорим?

Тьма разочарованно вздохнула, над ущельем разнесся ее хрип:

– М-м, шутить со мной решил?.. Мне есть чем тебя убедить.

Движением пальца Морок подцепил Ярославу, намотал ее косу на указательный палец и подвесил девушку над пропастью. Ярослава болтала ногами, хваталась руками за основание косы.

– Отпусти ее! – потребовал Данияр.

– Ты уверен? – Морок, издеваясь, чуть отпустил косу Ярославы. Засмеялся, наблюдая, как она дрыгает ногами в поисках опоры. Потом девушка рухнула вниз и снова замерла в воздухе, подхваченная ловкой рукой Морока.

Девичий голос рассыпался над ущельем, заставив всех замереть и оглядеться:

– Меня ищешь?

Катя появилась внезапно, словно проявилась из скалы.

– Уходи! – закричал Данияр. Братья скрутили его, отбросили к камням с такой силой, что те осыпались мелким крошевом, а сам Поводырь не смог сразу подняться. С трудом перевернулся на живот, пополз к Кате. – Уходи…

Ярослава извернулась, достала из-за пояса нож и полоснула им по своим волосам. Коса осталась намотанной на палец Морока, а Ярослава, падая, успела зацепиться за камни.

– Быстрее! – Ильяса и Антон втянули ее на уступ и затащили подальше от края, к валуну. Девушка тяжело дышала, волосы, будто охваченные невидимым пламенем, продолжали тлеть.

– Он же бессмертный, – стонала Ярослава, то и дело выглядывая из-за камней на неподвижно лежавшего Берендея.

Катя встала на краю пропасти, прямо напротив красных угольков глаз Морока.

– Ты думаешь, что всех обманул, верно? – спросила спокойно.

* * *

Милана дождалась, пока родители уснут, бесшумно спустилась и отворила дверь на веранду. Несколько мгновений прислушивалась к пению сверчков, отдаленному лаю собак на другой стороне деревни. Осторожно сошла с крыльца и шагнула к ограде – к тому самому месту, где накануне увидела незнакомку в черном.

Сейчас дорога пустовала: ни прохожих, ни животных; даже ветер, казалось, обходил теперь их дом стороной. Милана была современным подростком, который не верит во всякие бабкины суеверия, и, скажи ей кто-то вчера, что она будет в ночи выполнять поручение полоумной соседки-ведьмы, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Еще вчера бы хохотала, держась за живот. А сегодня – уже нет. Поэтому, вытянув из-за поленницы заранее приготовленные мешок для мусора и лопату, она направилась к ограде.

Посветив себе фонариком, нашла то место на заборе, за которое бралась рука вчерашней незнакомки. Прямо под ним – выжженный пятачок лужайки: то самое место, которое днем осветили солнечные лучи. Вместо густой, ярко-зеленой весенней травы – черная земля, будто проплешина. У самого забора, в вечном теньке, могла спрятаться еще беда. Для этого-то Милана и приготовила мамину садовую лопатку, легкую и крепкую.

Надев резиновые перчатки, девочка принялась за работу. Аккуратно собрала всю траву и землю, где могла оказаться страшная беда. Сперва – за воротами, где незнакомка появилась. Потом – пройдя по ее пути и подсвечивая фонариком дорогу до своего забора. И, наконец, – на лужайке.

Луч фонарика выхватил на черной земле что-то еще. Оно блеснуло и погасло. Милана приблизила фонарик к тому месту, которое сегодня днем осветили солнечные лучи, оставив голую проплешину. В земле отчетливо проступили золотые крупицы.

– Что это?

Милана поправила перчатку, подхватила небольшой кусок земли с золотой крупой и поднесла к глазам, дотронулась до нее пальцами – твердые, будто зерна риса, ярко-желтые, с перламутром. Не бусины – отверстие отсутствовало. Разной формы: чуть продолговатой, круглой, неправильной.

– Словно самородки…

Оно недавно смотрела старый фильм про золотую лихорадку. Там показывали, как моют золото в реках, как убивают из-за него. Внимательно посветив вокруг, поняла: золотой песок на поверхности искрился только здесь, на месте оставленной незнакомкой беды.

Милана подбежала к поленнице – там утром разбилась банка с листьями, которых тоже коснулась беда: несколько золотистых зерен золотились и там. А из земли пробивался несмелый росток.

Не раздумывая, девочка схватила мешок, поплотнее завязала его и бросила в железную бочку, в которой они обычно сжигали осенние листья и мусор. Чиркнув спичкой, подожгла его. Пламя быстро занялось, из бочки потянуло едким дымом и гарью. Милана вспомнила – бабушка застирывала юбку. Девочка бросилась в дом, юркнула в ванную, в корзине с грязным бельем нашла вчерашнюю бабушкину юбку. Схватив ее, выскочила наружу – пламя уже поднялось высоко, дышало жаром – и бросила одежду в огонь.

Пламя застонало, взвилось к небу черным смогом.

– Милана, что ты делаешь? – из дома выскочили перепуганные родители. Мама торопливо запахивала шаль на груди, отец бросился к ведру с водой, чтобы затушить огонь.

– Не надо! – дочь едва успела остановить его. – Бабушка Рафа сказала, что оно должно догореть.

Подумав, девочка вытащила склянку, оставленную бабушкой Рафой, и тоже бросила ее в огонь. Будто солнечный свет, над бочкой распахнулось пламя и в одно мгновение поглотило огонь. Девочка прижалась к родителям, спрятала лицо в складках маминой шали. «Только бы помогло!» – шептала про себя.

Над домами загорелись первые лучи восходящего солнца, подхватили черный дым от их костра, смешали с утренним ветром.

Глава 23

Царевна

– Проснись, Лушенька, – Мирослава звала его, целовала в губы.

Он порывисто сел. Единственная мысль – о Кате. Темный морок показал ущелье, фигуру Черного морока и Катю, мчавшуюся к нему.

– Мирослава! Катерина… Морок ожил.

Царица перевела дыхание, похолодевшими пальцами взяла его за руку:

– Лушенька… началось.

За окном кабинета Белеса было темно. Велес не сразу сообразил, что это не ночь, а вставшая стеной Тьма.

– Перун уже здесь. Сообщает, что Флавий бесследно исчез из своих покоев. Византия в огне… – Она посмотрела на мужа с отчаяньем. – Мы готовились к битве, но не учли, что сражаться придется с самим Черным мороком, да еще и в одиночку.

Велес встал, положил руку на ее плечо:

– Рано убиваешься… Есть ли новости от Темновита?

Мирослава покачала головой:

– А должны быть?

Велес рассеянно кивнул:

– Где Перун?

– В башне, включает щиты… Но…

Велес схватил лежащий рядом с ним китель, на ходу его надевая, направился к выходу:

– Катерина в мире людей уже приняла бой, неужто мы оплошаем!

Он мчался по коридорам, на ходу отправляя депеши – луноскоп разогрелся от принимаемых донесений и отдаваемых команд. Мирослава торопилась рядом с ним. У входа в башню Велес остановился, повернулся к жене:

– Мирослава… Я думаю, не наведаться ли тебе к Маре… Морок обрел тело – я видел это в мире людей, куда меня вызвала Катерина. Это объясняет, куда делся Флавий.

Мирослава кивнула:

– Что сказать ей?

– Скажи, что медлить нельзя: если Черный морок нарушит равновесие, мир снова обратится в Хаос, не останется ни ее царства, ни нашего. Действовать надо сейчас – или завтра уже не наступит.

Мирослава снова кивнула, достала луноскоп, настроила его, хлопнула в ладоши и, охваченная голубоватым пламенем, исчезла.

Велес, не медля больше ни мгновения, взбежал по лестнице на верхнюю площадку башни, где уже ждали его Перун, военачальники и маги.

– Не устоим, – прошептал Перун, дотронувшись до локтя Белеса.

Они наблюдали, как Тьма формируется единым фронтом, просачиваясь прямо из земли. В черном мареве были видны тени, которые заряжали огнеметы – гигантские каменные машины, что были установлены вдоль границы Русского царства, – на волшебной карте, расстеленной здесь же, на столе, они обозначались единой огненной линией. В мире людей и знать не будут, почему пылают их леса и чернеет небо, отчего сгорает урожай. Мир усопших в одно мгновение соприкоснется с миром людей, пополнится сотнями и тысячами жертв.

Черный морок пронизал все три мира и выбрался в мир людей, готовясь напитаться их страхом и ненавистью, чтобы перекроить вселенную.

Велес чувствовал черную магию греческого огня – стоило ему прикрыть веки, как вместо огненных слитков виделась тяжелая полыхающая магма. Она утробно гудела, задыхалась от ярости, но не трогалась с места.

Чего он ждет? Велес видел, как истекает его время, как рушатся, тая, брошенные три дня назад путы. Но Морок все еще стоял.

Велес догадался: он ждет главного козыря в своих руках – силы его, Белеса, дочерей.

Главная битва – там, в мире людей, и ее ведет его смелая Катерина.

– Я тебя не подведу, – прошептал он.

Растаяли последние путы – золотистая пыльца с легким звоном поднялась к небесам.

Черная огненная лавина взмыла ввысь. Дикий вой разрезал тишину, оглушил, насквозь пробивая легкие.

– Щиты наизготовку! – зычный голос Перуна за спиной и раскрывшийся цветком бело-лунный защитный купол. – Огонь!

И небеса содрогнулись.

Белоснежная стена вставала по границе Русского царства. Сперва из земли выстреливала белая искра, распускалась подобно лилии. Ее белоснежные лепестки разрастались, соединяясь с такими же лилиями в единое полотно. Все новые и новые цветы распускались на границе. Тонкие огненные веточки прорывали полотно тьмы, выжигая себе дорогу. Неистовая яростная сила рванула вперед. Соприкоснувшись, две силы зашипели, словно вода, вылитая на раскаленную сковороду. Заискрились.

А у основания купола началась другая битва – черные руки теней, словно языки мертвого пламени, тянулись к свету, истончая его. В хрупких бликах мелькали бело-лунные лики, сверкали мечи. Безмолвная, бесшумная битва, будто яростная пантомима. Велес понимал: эти две силы, схлестнувшись, сотрут все на своем пути, выжгут до состояния первобытного Хаоса. Им-то что – они и новый мир построят. Для них века – короткий миг, дыхание ветра. А вот мира людей не останется.

Подумав, Велес вызвал духа Темного морока. Невысокий старец с лукавым взглядом появился мгновенно, осмотрел огненный сад и бушующее под ним море.

– Видишь? – Велес кивнул на все плотнее закручивающийся клубок черного и светлого мороков.

– Вижу… Хочешь, чтобы вмешался? – старик прищурился, с сомнением вгляделся в хрустящий под натиском двух противоборствующих сил купол, раскрытый над землями Русского царства. – Токмо людской мир тогда и подхватить некому будет…

Велес знал это. Но здесь – основа черного морока. Подкосить его здесь – облегчить битву Катерине.

– Если здесь все полыхнет, им не выжить…

Старик кивнул.

– И то верно. – Он взмахнул руками, будто крыльями: в этом месте частоколом встали серые воины, бестелесные, прозрачные, словно дым над костром. Собравшись в одно огромное войско, они направились к границе. – Ну, авось дочка твоя не будет мешкать.

* * *

Катя вспомнила: «Нужно идти на голос». Это была отличная находка Гореславы! Она так пошла на голос ее, Кати, и вышла на дорогу в мире людей как раз в тот момент, когда они ехали по ней. Та девушка, что напугала Ильяса и отвлекла его на дороге, – это была Гореслава, водителю не померещилось. Катя сейчас искала голос Ярославы, думала о нем. Последнее, что она видела, – как на ребят напали дикие пчелы и Ярослава отчаянно кричала.

Катя прислушалась: сквозь шум Огненной реки и в самом деле доносился голос Ярушки – тонкий визг и череда заговоров, которыми она пыталась отбиться, а еще – острый запах соли. Очевидно, подруга пыталась сбросить морок. Голос становился всё ярче, всё отчетливее. И Катя, сосредоточившись, пошла на него. Тяжелый меч, который теперь был у нее, гудел и вибрировал, предвкушая скорую битву. Стоило взять его в руки – он будто ожил.

Серый туман расступился, выпустив ее на уступ каменной гряды. Длинный и острый, словно язык, он тянулся над пропастью. Чуть ниже было небольшое плато, заваленное валунами. От него вилась вверх узкая горная тропа, по которой можно было перебраться на склон соседней горы – той, на которой находился дом Авара.

То самое место.

Трое гигантов удерживали Данияра.

Морок, поднимаясь со дна ущелья, держал Ярославу за волосы, подвесив ее над пропастью, – забавлялся. Черная звероподобная фигура, совсем не призрачная, а плотная, словно живая. Катя поискала глазами Берендея, Антона – не нашла.

– Где она? – прорычал Морок как раз в тот момент, когда появилась Катя.

– Меня ищешь?

– Уходи! – закричал Данияр, а братья скрутили его, отбросили к камням с такой силой, что Поводырь не смог подняться. С трудом перевернулся на живот, пополз к Кате. – Уходи…

Воспользовавшись тем, что Морок отвлекся, Ярослава ловко вытянула из-за пояса нож и полоснула им по волосам. Коса осталась намотанной на палец Морока. Потом – падение в пропасть…

– Быстрее! – Ильяса и Антон втянули ее на уступ и увлекли подальше от края, к валуну. Там и спрятались.

Все произошло мгновенно, Катя едва успела заметить, где скрылись друзья. Она не видела, с каким беспокойством смотрела Ильяса на волосы Ярославы – они продолжали тлеть. Заставив себя оторвать взгляд от тела Берендея, Ярослава достала из холщовой сумки, все еще болтавшейся на ее бедре, щепотку крупной соли, обсыпала ею ладони. Антон и Ильяса переглянулись – руки девушки дрожали, она дышала порывисто и рвано, едва сдерживая слезы.

– Пречиста у вод стояла, в чисто поле смотрела, чистым гребнем беду вычищала, – шептала Ярослава, едва касаясь подушечками пальцев волос. – Соль земли, защити, ныне защити, заступись за меня, схвати злую волю, волю лютую, до беды донесенную.

Ильяса видела, как чернеет соль в руках Ярославы. Девушка собирала пыль с дороги, смешивала ее с солью, умывала этой смесью волосы, натирала кончики, раз за разом повторяя слова заговора, пока не упала, обессиленная, на руки Антона. Пододвинув ему кучку почерневшей земли, которую вычесала из волос, прошептала:

– Сожги…

Антон и Ильяса растерянно переглянулись. Ильяса то и дело выглядывала из-за валуна – видела, чтó разворачивается на уступе, хмурилась. Но не спорила. Антон, осторожно переложив голову Ярушки на колени Ильясы, достал из кармана зажигалку. Чиркнул и поднес желтоватое пламя к отравленной земле. Она вспыхнула ярко-зелеными огнями. В пламени отчетливо проступил образ клыкастого зверя с крыльями – Морока.

Ничего этого Катя не видела, только надеялась, что подруга осталась жива. Сердце болезненно сжалось: она успела заметить и скрюченную, почерневшую фигуру Берендея.

Царевна встала на краю пропасти, прямо напротив красных угольков глаз Морока. Его гигантское тело тонуло на дне ущелья, крылья раскрывались от склона до склона, затмевая собой свет.

– Ты всех обманул, верно? – спросила.

Трое, что прежде удерживали Данияра, подобрались к ней ближе, но держались поодаль. Они преобразились. Из дыхания Морока к ним вырвались три коня, они взобрались на них и взмыли по угольному туману на плечи Черного морока.

– Мои друзья, четыре всадника Апокалипсиса, искали твою сестру, – прохрипел тот. – Видишь ли, один из них не захотел перейти на мою сторону, – Морок кивнул на Данияра. – Нужна замена, Недоля – отличный вариант… Внезапно открывшаяся вакансия… Но ты тоже подойдешь, у тебя и оружие есть, как я погляжу.

Красные угольки глаз скользнули по лицу Доли.

– Я не нуждаюсь в работе, Морок, – сообщила Тьме Катя.

– Не имеет значения, – Морок приблизил свое лицо к девушке, на нее приторно-сладко пахнуло подгнившей плотью, гарью.

Девушка поморщилась.

Морок засмеялся:

– Ты боишься меня? Напрасно! Я не хочу тебя убивать…

– У меня другая информация.

– Ложь, меня оговорили, – засмеялся сумрачный собеседник. – Я буду рад обнаружить Долю в своих рядах. Как и твою сестру… Если встретишь ее, передай: от меня не нужно прятаться.

Он потянулся, чтобы коснуться щеки Кати, но та отшатнулась – бледное марево растаяло рядом с ее кожей. Морок прищурился.

– Тебе стоит задуматься над моими словами. Я не хочу причинять тебе зла, это правда, – вкрадчиво начал он. Катя чувствовала, как трое всадников подбираются к ней все ближе и ближе, и сцепила руки в замок. – У тебя очень полезная магия… Уникальная. А вместе с твоей сестрой в одном теле…

У Кати оборвалось сердце: он догадался! Догадался, что они с Гореславой нашли друг друга!

Морок мечтательно причмокнул, будто пробуя сладкое кушанье.

– Не слушай его, – прохрипел Данияр.

Звериная морда оскалилась:

– Ты надоел мне, Поводырь! – Морок прихлопнул Данияра кулаком, словно тот был жалкой мошкой.

Катя ахнула, бросилась к Данияру. У него оказался холодный лоб. По лицу текла кровь.

Катя перевернула его на спину, стянула с плеч куртку и, скрутив ее, заботливо подложила Данияру под голову. Коснулась гладко выбритой щеки, пахнувшей полынью.

– Тебе его жаль, верно? – усмехнулся Морок. – И твоих никчемных друзей, наверно, тоже жаль, смотри, как легко мне расправиться с ними… – черная туча отделилась от его тела, зависла над головами ребят, медленно опускаясь.

– Не трогай их, они не опасны для тебя, они люди, смертные.

Катя заплакала. Она думала, что все пойдет не так. Что ей удастся завершить задуманное быстро.

Но сейчас ей казалось, что время упущено – она не сможет поднять меч даже на это чудовище, что скалится и радуется ее горю.

– Они делают тебя слабой и уязвимой, но мне это только на руку. Мне без разницы, с каким чувством ты встанешь под мои знамена – из страха или убеждения. Важно, что тебя не будет на их стороне…

Катя заметила, что Данияр что-то беззвучно повторяет. Склонилась к нему.

– Меч… Его убьет твой меч, – его пальцы разжались, на Катиной ладони оказался небольшой сумрачно-серый сверток с синеватым мотыльком, запутавшимся внутри.

Катя догадалась: это плащ Данияра.

Сам он сипло дышал. А отдав свой плащ, стал совсем плох: бледные губы, зеленоватая кожа, круги под глазами, жуткие ссадины на лице и шее, сквозь разорванный рукав куртки видны ожоги на предплечье.

– Тебе стоит поторопиться… Слышишь? – прохрипел Морок. – Слышишь звон? Это рушится твой мир.

Катю в самом деле окружил звон бьющегося стекла: хлопок, удар по барабанным перепонкам и шелест осыпающихся осколков.

Девушка огляделась: повсюду, словно крылья призрачного мотылька – предвестника скорой смерти, с неба летели острые клинья, едва заметные, будто отражения из иного мира или фотографии Морока.

Медленно вращаясь, они неуклонно приближались к поверхности. И Катя видела в них застывшие лица, искореженные болью, с перекошенными криком ртами и вылезшими из орбит глазами. Видела тысячи и тысячи тел, фрагменты пожарищ, разрушенные города и башни. Толпы людей, стада животных, сорванные общей бедой с родного места.

Катя не знала, не могла знать, чтó в этот момент, когда Черный морок ступил в мир людей, в нем происходит. Цунами? Землетрясения? Жуткие эпидемии или войны?

Что происходит в мире ее родителей? Может, там тоже никого не осталось?

Она видела лишь безмолвное, запечатленное в мгновении горе.

И пепел, пепел, пепел.

Только сейчас она поняла, какая оглушительная тишина ее окружает. Словно мира, который может кричать, шутить, смеяться и плакать, уже не стало. Осталась только ее никому теперь не нужная вечность. Бессмертие, готовое обернуться проклятием. Время, кажется, замерло. Листва не покачивалась от ветра, пыль не поднималась от кружения трех всадников, облака остановились. Ярослава замерла, так и не успев добраться до потемневшего тела Берендея. Антон, бледный, едва живой, баюкал раненую руку. Ильяс, их водитель и экскурсовод, который вообще ни при чем и мог этот день провести с близкими – бабушкой Маринэ, Мансуром и его детьми, с кем-то из своих друзей, – тоже погибает здесь.

– Я приняла всю силу рода. Я – его последняя надежда, – она набросила на плечи плащ Данияра. Если он сможет ей в чем-то помочь, она не откажется от помощи. Меч в руке застонал призывно – будто цепной пес, готовый сорваться.

Три всадника медленно кружили рядом, опустив мечи. И в стали их клинков – пустота, первозданный Хаос. Россыпь угольно-черной пыли, что сыпалась с лезвий вместо крови, поземкой стелилась по камням.

От ее собственного меча, безвольно зажатого в руке и упирающегося острием в камни, потянуло силой.

– Ты все еще хочешь бороться со мной? – голос Морока струился, отражаясь от осыпающихся осколков, шептал у виска. – Посмотри, ты осталась одна.

Катя перевела взгляд на всадников: сейчас это были три отвратительных чудовища на черных жеребцах.

– Иди ко мне, – позвал Черный морок. – Я бросил ктвоим ногам весь мир… Я знаю, тебе его жаль. Но мы вместе построим новый – только ты и я. Представь, какой это будет мир! Старый не жалей, он уже никуда не годился… Прогнил насквозь фальшивыми иллюзиями да ложью.

Краешком глаза Катя почувствовала какое-то движение. Наверху, почти у дома джиннов, блеснуло лезвие клинка. Изогнутое, словно месяц.

Авар?

Это был действительно джинн, саблегрудый охотник, на которого, похоже, сила Морока не действовала так, как на остальных. Подкравшись к краю обрыва, он наблюдал за происходящим из-за камней. Время для Лесного человека не остановилось.

Осторожно подкрадываясь, Авар спускался по склону, то замирая и припадая к камням, то перекатываясь между ними, то бесшумно спрыгивая вниз.

– Так что я выиграл, милая, – звериная морда наклонилась над Катей, красные глаза-угольки горели, словно факелы.

– Я тебе не милая, – огрызнулась Катя.

Авар оказался с противоположной стороны ущелья, прямо за спиной зверя. Катя сцепила пальцы, сжала их до боли – чтобы не закричать и не выдать себя, чтобы не смотреть на крадущуюся тень Авара и не надеяться на него.

«Я приняла силу рода, всю, без остатка. Я – его последняя надежда», – слова древнего заклинания приобрели тот самый смысл, фатальный.

Сердце подскочило к гортани, страх пульсировал в висках, паника перехватывала дыхание, связывая по рукам и ногам. Катя удобнее перехватила меч и неловко ударила им. В отличие от мастерского владения саблей Авара, Катя держала оружие впервые и, как им пользоваться, представляла с трудом. Однако, к своему удивлению, стоило только пустить его в ход, как меч стал легче, маневреннее. Он словно сросся с Катиной рукой, став ее продолжением.

Авар размахнулся своей кривой саблей, успев нанести Мороку несколько ударов. Половина крыла оказалась отсечена, но тут же отросла вновь. Когтистая лапа схватила Авара за горло и подняла к своему лицу. У джинна глаза вылезли из орбит. Воздух со свистом выходил из гортани, но он все равно сделал еще один выпад, проткнув саблей тень в области шеи.

– Глупый джинн!

Катя бросилась вперед.

Слишком поздно: Морок, распахнув широкую пасть, забросил в нее джинна и проглотил.

Меч в Катиных руках горел, став легким подобно перышку, он со свистом рассекал ветер. Выпад – стремительная дуга, отсекшая мчавшихся за ней всадников. И еще один, в прыжке, разрубая зверя от плеча до пояса. В пылу битвы Катя отскочила на склон, с которого только что атаковал Авар. Действительно удобная площадка: хоть и узкая, но прямо напротив морды Морока. Получив увечье, Морок взвился, резко развернулся, разыскивая Катю. Глаза-угольки горели и подслеповато щурились.

– Убью! – прорычал он.

Когтистая лапа мелькнула у самого носа царевны, она успела перескочить на соседний валун, пригнулась к камням, чтобы тут же подпрыгнуть. Воздух опалило жаром, один из пальцев Морока рассыпался угольно-черной пылью. Здоровой лапой он попытался схватить Катю, та ловко отскочила снова.

Никогда особо не отличавшаяся спортивными достижениями, сейчас она откуда-то знала, где ждать следующей атаки, мыслила так, словно провела сотни подобных сражений. Она чувствовала противника, слышала его. И более того, она владела мечом.

Не зная ударов, не ведая тактики ведения боя, она срослась с оружием, став его частью. Меч, будто заговоренный, нашептывал ей решения, управлял ею, вел ее, вдохновлял.

Края ущелья отодвинулись. Отсюда, со своего уступа, Катя видела на дне сотни духов и хранителей родов царства Мары. Они сражались ожесточенно, безжалостно сминая ряды теней и прислужников Черного морока.

Совсем рядом Катя видела бескрайние луга и серебристо-голубое свечение, распадающееся яркими огненными лилиями. Духи Темного морока – бок о бок с духами Светлого. И они тоже выдавливали Черный морок, разбивая его и оттесняя от границ, загоняя снова под землю, на самое дно миров.

А где-то очень далеко отсюда Макошь, облаченная в красные одежды, остановилась, посмотрела наверх, туда, где Черный морок перетекал в небо, все еще загораживая солнце. Серебряное поле из огненных лилий поистрепалось. В белоснежном щите то и дело появлялись прорехи, которые тут же заполнялись чернотой.

– Катя! Смотри, Лушенька…

Велес тяжело посмотрел вверх.

Тучи расступились, показав истинное лицо врага – крылатого зверя с когтистыми руками-лапами, ноги которого уходили далеко под землю. Перед ним, словно древняя воительница, – царевна. Светлые волосы растрепал ветер, губы сомкнуты решительно, взгляд устремлен вперед, ни тени страха.

– Это моя дочь, – прошептал Велес. И закричал, срывая глотку: – Это моя дочь!

Оттолкнувшись от камней, она взмыла вверх, будто птица. Плащ первородного развевался за ее спиной, искрясь сотнями сине-голубых мотыльков. Выпад и еще один удар – на этот раз в центр туловища Морока, следом – серия уколов в область сердца, если у этого чудовища оно вообще есть.

Велес, удобнее перехватив свой меч, ринулся вперед. Он точно знал, что нужно делать. Врезаясь в черную мглу, в которой было ничего не видно, он рассекал ее огненно-светлым мечом, и та крошилась, осыпаясь к его ногам. Не разбирая дороги, не опасаясь гибели, он наносил один за другим удары туда, где было основание Морока, уходившее, словно корни гигантского дерева, глубоко под землю.

Один из его ударов совпал с ударом дочери там, в мире людей, – он услышал это по яростному реву зверя, которым стал Черный морок. Тот покачнулся, потерял свою плотность, уменьшился в размерах и будто осел. От него поднимались тонкие угольно-черные языки. Он медленно таял, оставляя вместо себя два тела. Велес узнал их обоих: Флавий с бледным, фарфоровым лицом – и Темновит. Там, где у него должно было быть сердце, зияла пустота.

Подхваченные тающим черным облаком, они медленно падали в пустоту, обращаясь в прах.

Данияр, проваливаясь в небытие, видел Катю со стороны и не узнавал: она ли это, его несмелая и неловкая царевна, богиня Удачи? Катя предпринимала атаку за атакой, крутилась разъяренной пчелой и жалила, жалила, жалила. И после каждого удара от Морока отделялась тень и таяла в надвигающихся сумерках.

Но Морок все еще злился. Оседая в ущелье, пытался схватить царевну, но оказывался всегда на полшага позади нее – пока от него не остался лишь небольшой, размером с кулак сгусток, который, увернувшись от очередного удара Кати, взмыл вверх и растаял.

В мире богов воцарилась тишина. Черные тени, поднимавшиеся до неба, застыли и начали медленно таять, растворяясь.

– Удалось. Ей это удалось, – Мирослава бросилась на шею мужа и заплакала.

Велес прижал к себе жену, но не мог отвести глаз от собственной дочери, продолжал шептать:

– Это моя дочь…

Катя без сил стояла на краю уступа, опираясь рукой на средневековый меч.

Над ее головой полыхали звезды, утопая в малиново-розовом рассвете.

Теперь ей едва удавалось перевести дыхание. Меч снова стал тяжел – он сослужил свою службу и теперь жаждал покоя.

* * *

В восемь пятнадцать утра, когда Милана с родителями только принялись завтракать, зазвонил мамин сотовый. Глянув на номер, она торопливо вытерла руки полотенцем, посмотрела на отца.

– Это врач! – Приняв вызов, поздоровалась: – Добрый день!.. Да, это я. – Глаза заблестели, на губах, расцветая, загорелась улыбка. – Да, я поняла, сейчас приедем.

– Что он сказал? – Милана и отец спросили одновременно.

Мама расплакалась:

– Она очнулась! Ей лучше…

* * *

Родители собирались в больницу и, то и дело сталкиваясь в тесном коридоре, подшучивали друг над другом и смеялись. Милана выскользнула во двор, подошла к бочке. Трава и собранная земля выгорели, почернели. А на поверхности, словно зерна, в ярких солнечных лучах блестели золотые крупинки.

Глава 24

Вода живая и мертвая

Они стояли на мосту. Слева – Морок, справа – Морок. Под ними – горящая вода.

Место, в котором смыкаются не только прошлое и будущее, не только мертвые и живые и их судьбы, но и прошлое и будущее всех миров.

Это место называется Настоящее.

Крошечный миг на острие меча.

Мгновение, застывшее в смоле, словно бабочка.

Две сестры. Прошлое и Будущее. Недоля и Доля. Две стороны одной медали, две нити одной судьбы.

Похожие, словно две капли воды. Разные, словно рожденные в разные эпохи.

Стояли, обнявшись, и молчали.

Недоля отстранилась первой.

– Я так рада, что у тебя все получилось.

– У нас. Без тебя бы я не справилась.

Гореслава качнула головой:

– Хорошо, что мы нашлись.

– Теперь мы всегда будем вместе.

Гореслава опять качнула головой.

– Нет, я не о том. Я не могла уйти, не попрощавшись с тобой. И не отдав тебе то, что должна.

Катя шмыгнула носом, растерла кулаком слезы по щекам, оставив грязные разводы.

– … Ты хочешь уйти?

Гореслава вытащила из-за ворота закрепленный на шнурке пузырек с черной жидкостью. Она не была однородной, скорее напоминая песок.

– Возьми, – сняв с шеи, вложила в Катину ладонь.

– Что это?

– Все беды мира, конечно, – Гореслава улыбнулась.

Катя упрямо качнула головой:

– Так не должно быть, я найду способ, чтоб ты жила… И сама несла свою магию.

– Нет… Я ведь уже поняла, что умерла. Меня уже нет. Но это неважно, потому что есть ты. Всякий раз, когда ты будешь отворачиваться от человека, от него будет отворачиваться Удача. То есть я и моя магия вступим в права. И баланс сохранится. Мы потому и нужны были Темновиту – любая из нас, – что магия у нас с тобой одна. И сила одна на двоих. И кровь. Будущее только разное…

Помолчав, она напомнила:

– Не забудь вернуть меч в ножны, пока он не захотел новой крови!

Катя очнулась: меч все еще был с ней, стоял, прислоненный к основанию моста.

– Гореслава! – она протянула руки, чтобы обнять сестру.

Та привлекла ее к себе, поцеловала в щеку. Прижала сильно, до хруста в суставах, а отпуская, прошептала:

– Не забудь пузырек вылить в одну из чаш в Храме Доли… Остальное сделает наша магия.

– Гореслава, неужели нет никакой возможности остаться? Я готова снова стать твоим сосудом…

Недоля покачала головой:

– Нам всем надо уходить, чтобы возвращаться снова.

– Так ты вернешься?

– Когда у тебя появится дочь, знай: она будет нести все несчастья на свете… Ты еще с ней намучаешься, обещаю!

И она засмеялась, совсем как смеялась Катя, и сама удивилась своему смеху – и той легкости, которая появлялась вместе с ним.

Отвернувшись от Кати и махнув ей рукой, Гореслава направилась на другой берег.

Ее силуэт окутался дымкой и растворился во мраке. Но в глубине его – Катя видела это совершенно отчетливо – продолжала гореть яркая звезда, все сильнее разрастаясь и освещая сумрачный мир усопших.

Катя застыла. Огненная вода у разных берегов текла в разные стороны. Катя вспомнила, как однажды Данияр сказал ей, что мир усопших – это зеркальная копия мира живых. А в зеркале всё наоборот.

Сунув оставленную Гореславой склянку за пазуху, Катя схватила один из кувшинов, надетых вверх дном на колья ограды у моста.

Перебежав по мосту на тот берег, на который ушла сестра, зачерпнула в него воды. «Мертвая вода исцелит все раны, живая вода оживит», – так говорили сказки.

Она вернулась на свой берег, взяла еще один кувшин и зачерпнула воды с этого берега.

Собралась возвращаться. Меч тускло поблескивал рядом, отражая в глубине серебристого лезвия огненные всполохи от реки.

«Тебя надо вернуть владельцу», – вспомнила Катя.

Поставив кувшины с мертвой и живой водой на землю, она подняла меч.

– Я знаю, что с тобой делать.

Катя развернулась и направилась той дорогой, которой недавно ее вела Гореслава, чтобы показать свое укрытие.

Прошла внутрь гробницы.

Может, оттого меч и принес столько войн, что хотел вернуться к своей законной владелице?

Катя смотрела на величественную статую царицы Тамары, на каменный меч, который та сжимала в руках.

Все верно. Меч должен быть возвращен в ножны. И принадлежит он вовсе не Тамерлану. Катя уперлась ногами в каменные плиты, сдвинула мраморную крышку саркофага, расширив щель до такого размера, чтобы в нее прошел клинок.

Она подняла холодный меч, ставший тяжелым и неудобным, краем рубашки вытерла с него пыль. Заметила несколько свежих сколов – следы недавней битвы. И положила его внутрь, на гроб царицы.

Когда поправляла крышку саркофага, обратила внимание, что каменный меч в руках изваяния изменился. На нем появились точно такие же сколы, как на мече, что Катя поместила внутрь саркофага.

– Покойся с миром, – попрощалась она с ним, как с живым. – Прощай.

Она стремительно вышла из гробницы, завалила вход в нее валунами и замела носком кроссовка примятую пыль, чтобы скрыть собственные следы.

Вернувшись к реке, подхватив кувшины с живой и мертвой водой, она стянула с плеч плащ Данияра и снова оказалась на уступе.

У ее ног, словно обугленная статуя, лежал Берендей – не дышал, не говорил, будто обращенный в камень. Девушка склонилась над ним.

Что за магия перед ней, она не знала, но чутье подсказывало, чтó нужно делать. Достав из-за пазухи флакончик со всеми бедами мира, оставленный Гореславой, она приоткрыла его и поднесла к губам Берендея:

– Беды мира, принимайте к себе еще одну сестру, имя которой – гибель безвременная.

Она ни на что не надеялась. Но, заметив, как с губ Берендея слетела черная змейка и заползла в склянку, быстро ее захлопнула. С Берендея чешуей спадала угольно-черная копоть, словно корка, а лицо приобретало привычный цвет, волосы снова стали золотисто-рыжими. Открыв глаза, парень настороженно огляделся – на небо, на ущелье, посмотрел на Катю:

– Я все пропустил, да? – Он порывисто сел, брезгливо стряхивая с ладоней остатки черной пыли.

– Я надеюсь, ты мне поможешь спасти остальных, – Катя перевела взгляд на Ярославу.

Та лежала неподалеку, все еще без чувств. Ее голову поддерживала Ильяса, беспомощно озиралась по сторонам и плакала. Губы шептали молитвы, но даже они не действовали против следов морока. Катя поторопилась к ним. Одежда на Ярославе почти истлела. Кожа девушки почернела и взбугрилась, будто от страшных ожогов. Плоть, серая, неживая, отмирала и, обращаясь в прах, медленно исчезала. На кончиках волос темнели почерневшие язычки.

– Ярушка! – тихо позвал Берендей и сел рядом с ней. Дотронулся до плеча, погладил тлеющие волосы – прядь осыпалась в его руках, оставив на кончиках пальцев угольно-черные пятна. Он простонал: – Ну как же так, я же всё на себя взял…

Шумно шмыгнул носом и спрятал лицо, вытерев скатившиеся по щекам слезы плечом.

«Ярушка – смертная», – повторяла себе Катя, надеясь, что сможет помочь подруге.

Затаив дыхание, плеснула мертвой воды на почерневшие раны, омыла лицо и лоб Ярушки. Прошептала:

– Мертвое оберни.

Тление прекратилось. Короткий, словно последний, вздох. Ярослава замерла. Ресницы дрогнули.

Катя зачерпнула воды из другого кувшина, поднесла к губам Ярушки:

– Живое возверни.

«„Возверни“, – так сказала бы Могиня», – подумала Катя и улыбнулась.

Она застыла в ожидании, но ничего не происходило. Ильяса дотронулась до шеи девушки, пытаясь нащупать пульс. Не найдя, посмотрела на Катю и покачала головой.

– Она мертва.

Берендей, взяв руку Ярославы, обхватил ее своими ладонями. Склонив голову над телом любимой, тихо запел:

– Словно ветер голос мой, он отправится с тобой, унесет за россыпь гор, стану я живым с тех пор.

Его голос, высокий и сильный, переливался в утренних лучах, искрился и будто становился живым: вокруг него клубился золотистый туман, собираясь тонкими и хрупкими ручейками, окутывая переплетенные пальцы Ярославы и Берендея.

Катя смотрела на посох во все глаза: теперь он говорил на незнакомом ей языке, слова слетали с губ золотыми нитями, укладывались узором на лоб и губы Ярославы, на шею и грудь. Когда Берендей замолчал, Ярушка оказалась покрыта этим золотым узором, словно коконом.

Юноша перевел взгляд на Катю:

– Твое слово, Доля… Отпустишь ли дух своего посоха в мирскую жизнь?

Катя уже давно поняла, что Берендей отдает Ярославе свое бессмертие, как когда-то сама Ярушка отдала Кате всю свою удачу, лишь бы спасти.

– Да будет так!

Золотые нити, опутавшие Ярославу, медленно легли на кожу девушки. На Ярушкиных щеках загорелся румянец. Мгновение, и в глазах подруги снова появилась жизнь.

Девушка села, оправила платье.

– Мне приснилось, будто я к бабушке Могине пришла, а та сперва обрадовалась, а потом прогнала меня, да еще и метлой огрела по хребтине, – пожаловалась она и пошевелила руками, проверяя, цел ли позвоночник, повертела шеей. – Ой, косы все-таки нет, то не приснилось. Вот незадача!

Она посмотрела на Катю. Та крепко обняла ее, заплакала, чувствуя под ладонями теплое, живое тело подруги.

– Как хорошо, – прошептала.

– А меня обнимешь? – Берендей улыбался, исподлобья наблюдая за девушками.

Ярослава привлекла его к себе, засмеялась звонко:

– Хорошо, когда ты бессмертный. Хоть я успела все равно испугаться малехо, как ты в каменного истукана обернулся…

Катя и Берендей переглянулись. Юноша качнул головой, прошептал беззвучно: «Потом». Катя кивнула, оторвала рукав своей рубашки, намочила его живой водой и передала Ильясу и Антону, чтобы они омыли свои раны.

Девушка перевела взгляд на Данияра. Она боялась к нему подойти. Медлила.

Он по-прежнему лежал, прислонившись спиной к скале, засыпанный мелкими камнями и пылью, обрушившейся на него при падении. «Ты должен жить, ты первородный маг, порождение Хаоса».

Но чем ближе она к нему подходила, тем сильнее разгорался страх: он мертв, и она не сможет его оживить. Она встала над его телом – он так и застыл, как она его оставила. Голова неловко повернута, руки бессильно раскрыты. Под головой – ее куртка.

Присев рядом, она снова достала склянку Гореславы, раскрыла ее, прошептав заветные слова, – с губ Данияра ничего не слетело. Тогда Катя умыла его мертвой водой. Поднесла к губам кувшин с живой – несколько капель коснулись его губ, стекли по подбородку.

Данияр не пошевелился. Не помня себя от тревоги, Катя опустила руки на его грудь, позвала:

– Данияр, ты мне нужен… Я не смогу без тебя, Поводырь, слышишь?! Ты обещал, что не оставишь меня, что будешь со мной до конца…

Слезы выскальзывали из-под ресниц, скатывались горячими дорожками к подбородку и капали на одежду. Поводырь не подавал признаков жизни. Отчаявшись, Катя упала на грудь Данияра и заплакала в голос.

– Ему надо вернуть его плащ, иначе он так и будет… не то мертвый, не то живой, – стеснительно подсказал Берендей.

– Что? – Катя перестала плакать, приподняла голову.

Берендей стоял за ее спиной, обнимая за плечи Ярушку.

– Я говорю, он отдал тебе свой плащ. Надо вернуть, иначе он не вернется…

– Он жив?! – Катя встала на колени, пытаясь нащупать пульс.

Берендей смущенно усмехнулся:

– Он Змей Огненной реки, хранитель врат, он четвертый всадник Апокалипсиса, Смерть. Кто за ним придет, сама подумай?

Катя поискала глазами плащ – тот лежал на камнях, в том месте, где Катя нашла Ярославу. Утренний ветер шевелил призрачную ткань, поглаживал с любопытством. Сине-голубые бабочки легко порхали над ней. Берендей подхватил плащ, передал Кате.

Та набросила его на Поводыря.

Едва тончайшая ткань коснулась его плеч, Данияр открыл глаза, поднялся и огляделся:

– Видел, как ты эпично сражалась с моими братьями по Хаосу, – проговорил он. – Жаль, пропустил концовку…

Катя продолжала сидеть на камнях. Сложив руки на коленях, она смотрела на него снизу вверх, на щеках еще блестели дорожки слез.

– Голод, Чума и Раздор исчезли вместе с Мороком… Мне помог меч, – прошептала.

Поводырь предостерегающе поднял руку:

– Не говори мне, куда его дела. Пусть ты будешь единственной из богов, кто хранит эту тайну.

Он протянул ей открытую ладонь:

– И знаешь что… Я слышал твои слова. Я никогда не нарушаю обещаний, я с тобой, пока ты сама меня не прогонишь, – и он улыбнулся.

– Я никогда не прогоню!

Катя вскочила на ноги, обвила его шею руками и поцеловала. Поцелуй вышел неловким и торопливым, и Катя готова была отпрянуть, но Данияр не позволил – обнял чуть крепче и заглянул в глаза: в светло-серой глубине затаилось лукавое любопыство.

– У-у будем считать, что мы этого не видели, – засмеялись Ярослава и Берендей.

Антон, наблюдавший за возвращением Данияра, поднял вверх голову, заметив мальчонку, выглядывающего из-за утеса.

– Это Расул, сын Авара, – узнала Катя. – Бог мой, он ведь совсем один остался… Он наполовину джинн, наполовину человек. Рохдулай сказала, что его мать была смертная женщина…

Мальчик вытянул шею. Заметив, что его увидели, крикнул:

– За вами приехала машина. Внизу стоит, на платó. Если поторопитесь и пойдете навстречу, то уже к вечеру будете дома!

Эпилог

Ключ повернулся в замке, последовал тихий щелчок. Мгновение перед тем, как открыть дверь, Антон помедлил, будто собираясь с мыслями и подводя черту Ручка выскользнула из вспотевших пальцев, распахнув нежилое нутро его холостяцкой квартиры-студии. Он шагнул внутрь и притворил за собой дверь.

Подперев ее спиной, опустился прямо на бетонный пол. В квадраты окон заглядывал рассвет, окрашивая серые стены оранжево-желтыми бликами и будто разгораясь на них. Антон окинул взглядом квартиру – от стены до стены: крохотную кухню, в которой он не собирался готовить, диван, который он ленился расстилать, хромированные перекладины кронштейна, который он использовал вместо шкафа.

В кармане зазвонил сотовый. Антон потянулся за ним, пальцы наткнулись на круглый мутно-прозрачный камень с отверстием в центре. Куриный бог, подаренный Катей на берегу Каспия перед прощанием.

Она сказала, что не держит зла, потому что той Кати, доверчивой и несмелой, больше нет. И ему не стоит винить себя в этом.

– Детство кончается, – сказала она.

Парень сжал камушек между пальцами, погладил по шершавой, вытравленной солью поверхности. Поднес к глазу и посмотрел на свет через отверстие.

Оранжевое солнце заполнило его целиком, прицельно блеснув в глаза. Антон зажмурился, подождал, пока растают круги на внутренней стороне век, приоткрыл осторожно, по капле впуская в себя солнечный свет, который растекался по венам. В груди – будто осиновый кол, больно и остро. Но солнечный луч падал на него, заставляя тлеть и осыпаться. Антон втянул носом воздух, до боли расправив легкие – черное месиво внутри прояснялось, как прояснялись ночные тени от разгорающегося рассвета. И так же ярко и оранжево становилось в груди, как на стенах его квартиры.

Сотовый по-прежнему разрывался в кармане, Антон наконец снял трубку, но опоздал: абонент не дождался и сам прервал вызов. Парень посмотрел на иконку – мама. Хотел набрать, но мама уже вызывала вновь.

– Да, мам, я дома.

Магда почувствовала по голосу: сын улыбается. От души отлегло, она сглотнула слезу:

– Ты как? – спросила совсем не то, что хотела.

Антон пожал плечами, посмотрел на огненную точку в камне.

– Нормально…

– Что делаешь? – она хотела, чтобы он приехал, но не решалась предложить – боялась отказа.

Антон резко встал, подошел к стопке купленных для ремонта обоев, носком ботинка толкнул один из рулонов. Тот гулко упал, покатился по полу, раскручиваясь.

Антон прижал носком ботинка угол, чтобы не закрутился снова. Посмотрел на узор.

– Ремонт думаю делать. Обои сейчас резать буду – он в самом деле поискал глазами строительный нож. Обнаружил на подоконнике, рядом со шпателем и строительным скотчем.

– Хочешь, приеду, поклеим вместе, – Магда закусила губу. – Помнится, мы с отцом когда-то всё делали сами.

Антон зажал в кулаке горячий от тепла его рук каспийский камень, улыбнулся:

– Буду рад.

Он глубоко и ровно дышал – полной грудью, как никогда прежде. Утреннее солнце заливало квартиру, проникало под кожу, разжигая желание жить и идти дальше. Сбросив с плеч куртку, Антон засучил рукава, опустился на колено и отмерил длину обойного отреза. Ловко зафиксировал линейкой и отрезал. Нож сместился, срез получился кривой, пришлось поправлять ножницами. Он справился уже с тремя рулонами, когда в дверь зазвонили.

– Открыто! – крикнул не оборачиваясь.

– Строительную бригаду вызывали? – прогремело за спиной голосом отца.

Антон повернулся: на пороге стояли родители, улыбались настороженно.

– Пап? Мам? Вы…

Отец решительно вошел, стягивая через голову свитер. Оставшись в цветастой футболке, бросил Магде:

– Ты посмотри, тут работы на пару вечеров, стены ровные, не то что наши в хрущевке были, помнишь?

– Это когда дыры на улицу выходили? – Магда засмеялась. – Такое не забудешь. Я их и ватой, и замазкой… Это сейчас стройматериалов на все случаи жизни, а тогда… – она махнула рукой. – Еще и ты весь день на работе.

Отец уже устроился на полу напротив сына, посмотрел на Антона:

– Ну что, командуй, сын…

Антон улыбался, ощущая, как оранжевое солнце поселилось в груди.

* * *

Бабушка Маринэ заканчивала месить тесто, когда услышала, что во двор въехала машина. Она еще вытирала руки полотенцем, когда в кухню проскользнула Ильяса. Села у стены, на стуле.

– Вай мэ, поздно как… – бабушка Маринэ посмотрела неодобрительно, покачала головой. – И грязная вся… Свозила?

Ильяса поняла: Мансур не говорил бабушке об ее исчезновении и аварии, поберег. Улыбнулась.

– Свозила.

– А чего грустная такая? Денег мало заплатили? А, не переживай, главное – горы показала, работу свою выполнила…

Бабушка Маринэ говорила и говорила, а Ильяса слушала и не слышала. Устало смотрела прямо перед собой. Потом встала, вымыла руки, сбросила с плеч куртку и сняла с крючка фартук. Повязала вокруг талии.

– Дай я, – отодвинув бабушку, сама принялась месить тесто.

Мягкое и податливое, гладкое, словно кожа младенца.

Бабушка Маринэ только руками всплеснула, рухнула на стул, не веря своим глазам.

– Ильяса! Ты ли это? – прошептала она. – Ты же всегда сторонилась женской работы, словно оскорбляла она тебя.

Ильяса рассеянно кивнула и улыбнулась.

– Спой мне… Помнишь песню о девушке, которая любила парня, а отец решил выдать ее за другого?

– О Росинке?

Ильяса снова улыбнулась, пробормотала:

– На самом деле ее звали Андалиб… И она любила могучего воина Авара. Но им не суждено было быть вместе – ни в этом мире, ни в другом…

Ильяса тихо заплакала. Маринэ подошла к девушке со спины, обняла за плечи:

– Что случилось, милая?

Ильяса перестала месить тесто, выпрямилась:

– Знаешь, бабушка Маринэ, давно ли Мансур моей руки просил?

Бабушка растерялась:

– Да последний раз – аккурат перед поездкой этой твоей… Ты его прогнала, вот это и был последний раз. А что?

– Скажи ему… пусть снова приходит. Со сватами… Я «да» скажу. И всех четверых его заберу, матерью им хорошей стану.

Бабушка Маринэ посмотрела на девушку с подозрением, дотронулась до девичьего лба:

– Здорова ли ты? Трое детей у Мансура, трое… Совсем уработалась.

Ильяса засмеялась и покачала головой:

– Четверо. Пойди проверь. Руслан, Джамиля, Салимат и Расул.

* * *

Лето уже добралось и до Красноярска, когда Катя встречала Рауля Моисеевича из больницы. Он похудел, осунулся.

– Зачем приехали, сказал же, не встречать, – проворчал пожилой доктор.

Катя привстала на цыпочки, поцеловала его в щеку. Рауль Моисеевич растаял, заговорил ласковее:

– Ну ты бы хоть на нее повлиял, Данияр.

Юноша улыбнулся:

– Я и сам хотел вас повидать.

Они добрались до дома Рауля Моисеевича. Тот всю дорогу молчал, хотя то и дело поглядывал на Катю и Данияра: оба загадочно улыбались и переглядывались, а когда случайно касались друг друга, загорались, словно огоньки на новогодней елке. Доктор, заметив перемену в девушке и ее отношениях с Данияром, вздохнул: совсем выросла его названая внучка.

Забрав его вещи из такси, они помогли ему подняться по лестнице, придержали дверь подъезда.

– Ой, сколько хлопот… – вздыхал врач и устало прикрывал глаза – слабость после болезни еще давала себя знать.

– Добро пожаловать домой! – Катя широко распахнула дверь.

– Ура! Дедушка приехал!

Крики и гвалт как тайфун вывалились на лестничную клетку Рауль Моисеевич сперва растерялся. Потом покраснел от удовольствия: внук Митька, теперь второклассник, прыгал вокруг него и верещал. Обе дочки – Маруся и Рита, с мужьями; запах вкусного обеда, цветов и радостного ожидания. Рауль Моисеевич только улыбался и ахал. Прощаясь с Катей и Данияром, взглянул с укором:

– А вы мне так и не рассказали, как съездили…

– Потом, еще будет время! – улыбнувшись, Катя, потянулась к ручке двери, чтобы закрыть ее.

Из кухни выглянула Маруся:

– Катя, Данияр, спасибо, что помогли организовать сюрприз для папы. Может быть, вы все-таки останетесь?

– Простите! В другой раз!

Они вышли из подъезда, задержались на мгновение – Данияр, воспользовавшись моментом, привлек Катю к себе и коснулся губами виска. Задержав девушку в объятиях, поцеловал в губы – торопливо и жадно, зная, что времени на ласки и признания совсем нет. Катя, почувствовав это, приподнялась на цыпочки и обвила его шею руками, прижалась крепче:

– Как хорошо, что ты у меня есть!..

– Надеюсь, это означает «да»? – уточнил Данияр, имея в виду сделанное предложение быть вместе навсегда.

Катя лукаво усмехнулась:

– Это означает, что я хочу еще капельку тебя помучить.

Сбежали со ступенек, взявшись за руки. Из-за угла к ним присоединились двое.

– Ну что, все получилось? – спросила девушка.

– Конечно. У него теперь все будет хорошо, – Катя улыбалась. – Он в надежных руках дочерей, зятьев и внуков. Как всегда и мечтал.

Они дошли до сквера, направились к озеру. Пройдя немного в сторону, нашли свободную скамейку и заняли ее: Катя и Данияр с одной стороны, Ярослава и Берендей – с другой.

– Енисея и Олеб сказали, что присоединятся, но позднее.

Катя вскинула голову:

– А Истр?

Берендей закатил глаза:

– У него чистка русалочьего брода. Как управится – сразу сюда.

Катя остановилась:

– Так что, получается, все в сборе?

– Выходит, так, – светловолосый парень лукаво улыбнулся. – Жаль только, что у нас теперь только один первородный.

– Зато удача на нашей стороне!

Данияр усмехнулся, довольный получившимся каламбуром, достал из кармана свернутый вчетверо листок, испещренный сложным узором из символов и черт, разложил его на скамейке между друзьями. Посмотрел на ребят:

– Ну что, готовы?.. Велес любезно разрешил воспользоваться своей библиотекой, где Катя нашла вот это, – он кивнул на карту.

– Эта точная? – Ярослава с сомнением поморщилась. – Как в прошлый раз, в болоти́ну нас не заведет?

– Не заведет, я уже одним глазком проверил. Идем прежним порядком: Катя, бери Ярославу. Я – Берендея. Сразу после завершения перехода уходим в тень дворца Абдурахмана ибн Сайда… Местность все помните?

– Да, помним, – хором проговорили ребята.

Данияр привлек Катю за талию. Молодые люди переглянулись – каждый загадал важное: если им наконец повезет, то на ближайшем совете рода царевна представит доказательства существования еще одной параллели, еще одного мира, не соединенного с существующими и наполненного иной, древнейшей магией, не связанной мороками и неподвластной им. Мира, в котором живут джинны.

Примечания

1

Толмач – переводчик (устар.).

2

Ящик Пандоры – выражение, означающее совершение опрометчивого поступка, последствия которого необратимы. Согласно древнегреческому мифу Пандора – первая женщина на земле – открыла сосуд (по одним данным, ларец, по другим – пифос), из которого на волю вырвались несчастья и болезни. В данном же случае Флавий намекает на помещенную в тело Кати душу и силу Гореславы.

3

Велес имеет в виду миф, по которому любопытная Пандора, выпустив из ящика (кувшина) все несчастья, испугалась и захлопнула крышку в последний момент. На дне ящика осталась лишь надежда.

4

Земное яблоко – название глобуса, созданного под руководством Мартина Бехайма в Нюрнберге в 1494 году самого древнего из сохранившихся и отражающего знания европейцев о мире по состоянию на конец XV века. Некоторое время все создаваемые глобусы так назывались.

5

Вавилонская башня – сооружение, которому посвящен важнейший эпизод, изложенный в книге Бытия. Согласно преданию, потомки Ноя, говорившие на едином языке, поселились в долине Сеннаар, где начали строительство города Вавилон и башни. «Высотою до небес, сделаем себе имя, – говорили они, – прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» (Быт. 11:4). Однако этот замысел был пресечен Богом, который «смешал языки». Люди, переставшие понимать друг друга, прекратили строительство.

Современные лингвистические исследования позволяют сделать заключение о существовании единого праязыка, условно названного ностратическим; из него вычленились индоевропейские (яфетические), хамито-семитские, алтайские, уральские, дравидийские, картвельские и другие языки.

6

Тьма – число, обозначавшее в древнерусской системе счёта десять тысяч.

7

Дербент – город на юге России, в Дагестане, административный центр Дербентского района, исторически – главные врата из Восточной Европы в Переднюю Азию (отсюда и название – с персидского оно переводится как «закрытые ворота»). Одно из первых упоминаний относится к V веку до н. э. – Дербентские врата, через которые скифы гнали разгромленных киммерийцев (Геродот). Цитадель Нарым-Кала являлась главным форпостом Персидской империи, закрывая Каспийские врата и защищая пределы Персии; входит в объекты всемирного наследия ЮНЕСКО.

8

Курзе – национальное блюдо в Дагестане. Представляет собой мясные (реже – творожные, яичные или картофельные) хинкали или пельмени продолговатой формы, залепленные сверху особым способом, «косичкой».

9

Чуду – еще одно традиционное дагестанское блюдо, праздничное, его обычно готовят на свадьбы или для гостей. Между двумя тонко раскатанными пресными лепешками кладут творожную начинку плотно залепляют концы, чтобы начинка не вытекла и помещают в печь. Готовое блюдо смазывают заранее приготовленной горячей пахлавой – смесью масла, меда или сахара с мукой.

10

Гамсутль – аул-призрак, одна из достопримечательностей Дагестана, покинутое около 40 лет назад жителями село, одно из древнейших в регионе, по некоторым данным – ровесник Дербента, хранит следы языческих поселенцев, сменивших их христиан, надписи на персидском. Последний житель села скончался в 2015 году. Сегодня село входит в одно из традиционных мест посещения туристами.

11

Вáрдзиа – пещерный монастырский комплекс XII–XIII веков в Грузии, расположен в долине реки Кура, на ее левом берегу. Представляет собой высеченные в скале помещения различного назначения: кельи, кладовые, бани, трапезные, библиотеки. Помещения идут на 50 метров вглубь скалы и поднимаются на высоту в 8 этажей. В центре комплекса находится храм. Сохранились потайные ходы, связывавшие помещения, остатки водопровода и оросительной системы.

12

Кахи́б (от грузинского «кахи» – скудная гористая местность) – имеется в виду Старый Кахиб, или Бакдаб, еще один заброшенный высокогорный аул в Дагестане, неприступная крепость на страже Шелкового пути. По официальным данным, построена в VIII веке. Доктор исторических наук О. М. Даудов, изучив археологические находки, найденные в окрестностях селения Бакдаб, утверждает, что они относятся к VII–IV векам до нашей эры. В селении было пять сторожевых башен высотой 20 м и шириной почти 5 м. Толщина стен – метр. До 80-х годов прошлого века аул был обитаемым, был районным центром. Но постепенно жители перебрались ниже по склону, построив поселение Новый Кахиб на более ровной, пригодной для жизни местности.

13

Иоганн Людвиг Генрих Юлий Шлиман (6 января 1822, Нойбуков, Мекленбург-Шверин – 26 декабря 1890, Неаполь) – немецкий предприниматель и археолог-самоучка, один из основателей полевой археологии. Прославился находками в Малой Азии, на месте античной Трои, а также на Пелопоннесе – в Микенах, Тиринфе и беотийском Орхомене, первооткрыватель микенской культуры.

14

Катафот – световозвращатель, устройство, предназначенное для отражения света в сторону его источника, устанавливаются в том числе на дорожные ограждения для обозначения границ проезжей части. Применяется на неосвещенных или плохо освещенных участках дороги для более надежного визуального ориентирования водителей и на самих транспортных средствах.

15

Ас-саля́му 'алéйкум – приветствие, укоренившееся в исламе, переводится как «мир вам». Канонический ответ: «Ваалéйкум ас-саля́м», что значит «И вам мир». Сегодня каноническое приветствие используется все реже, его заменяют сокращенной формой приветствия «салам».

16

Имеется в виду цитадель Аркáс (Нергес), в арабских источниках X века упоминается как крепость Ал-Ал, крепость государства Сарир с населением около 12 тысяч человек. В Аркасе, по источникам, хранилась казна. Крепость защищала подступы во внутренний горный Дагестан, а также здесь проходил жизненно важный для Сарира путь под называнием Бол нух (Войсковая дорога). Бол нух начинался у крепостных ворот Аркаса и шел вверх по северному склону Гимринского хребта. Последнее упоминание о крепости Аркас связано со смертью шейха Асильдера Аркасского (1403–1404 год) и завоеванием Тамерлана. Известно, что аркассцы отказались принять ислам (они исповедовали монофизитство) и владычество Тамерлана, за что, после многомесячной осады, были захвачены и убиты.

17

Андали́б – древнее арабское женское имя, переводится как Соловей.

18

Малакуль Маут – Маляк аль-маут, ангел Смерти в исламе; считается, что имя ему Азраил. Однако в Коране и Сунне имя Азраил не упоминается и вместо этого употребляется Маляк аль-маут (араб. – ангел Смерти). Ангел Смерти – один из самых близких к Аллаху ангелов. По приказу Аллаха он забирает души умерших – людей (праведников и грешников), джиннов, шайтанов и животных, – и для каждого у него свой способ их извлечения.

19

Аварская пословица.

20

Калинов мост – мост через Смородину-реку – нередко упоминается в русских сказках и былинах как мост из мира людей в мир усопших. При этом слова «калина» и «калить» – однокоренные. Древнерусское слово «калить», то есть «разогреть докрасна», дало название и ягоде калине – у созревших ее плодов цвет красный, они как бы «раскаляются». Река Смородина в сказаниях также называется Огненной, потому и мост через нее представлялся в былинах раскаленным докрасна, от того и Каленый (по материалам исследований Владимира Проппа).

21

Способ алфавитной записи чисел с использованием кириллицы или глаголицы, использовавшийся в России с X века. В начале XVIII века был заменен на десятеричную систему, основанную на арабских цифрах. В допетровские времена в сутках также было 16 часов – сохранились часы со Спасской башни Московского Кремля с соответствующим циферблатом. Шестнадцатеричная система счисления сегодня используется в IT-сфере, программировании.

22

Дословно – Надменная гора (авар.).

23

Аварская пословица.

24

Согласно аварским легендам, Рохдулай – имя Матери всех бед. Она появлялась в селах перед эпидемиями и войнами; часто ее видели нищенкой, просящей подаяние. Чтобы умилостивить ее, женщины варили жирный бульон и окропляли им дорогу к селу оставляли сытное мясное кушанье у ворот, чтобы не допустить во двор несчастья.

25

Искаженная цитата из трактата «Государь» Никколо Макиавелли.

26

Рафа, полное – Рафигá, женское тюркское имя, образовано от арабского () [Rafiqah] в значении «подруга, спутница», женская форма имени Рафик.

27

Действительно, есть легенда, согласно которой воины, доставившие гроб царицы Тамары к месту погребения, по договоренности убили друг друга, чтобы скрыть место нахождения гробницы. Длительное время считалось, что ее тело может быть спрятано где-то в глубинах монастырского комплекса Вардзиа, однако на сегодняшний день никаких следов этого не обнаружено. При этом на Кавказе были десятки таких монастырей в период раннего Средневековья – они упоминаются в летописях о завоеваниях и последующей исламизации региона (в том числе Тимуром, совершившим восемь походов на Кавказ).

28

В начале 1940-х годов советские ученые открыли гробницу Тимура (Тамерлана), где нашли его останки. Тогда же антропологи и подтвердили легенды о том, что знаменитый воитель Средневековья был хром на правую ногу – результат повреждения бедра, а правая рука у него не сгибалась в локте, хотя при этом сохранила относительную подвижность и силу. Благодаря исследованиям удалось и восстановить его внешность (см. скульптурный портрет, выполненный M. M. Герасимовым).

Content

Евгения Кретова
Вершители
Меч Тамерлана
Книга 4

Пролог Недоля

Глава 1 Где она?

Глава 2 Катя

Глава з Отец

Глава 4 Первый шаг

Глава 5 Ильяс

Глава 6 Дорога на кахиб

Глава 7 Незнакомец

Глава 8 Невидима

Глава 9 Странный турист

Глава 10 Кав андали́б

Глава 11 Совет рода

Глава 12 Джинн, оборотень и демон

Глава 13 Мать всех бед

Глава 14 Признание

Глава 15 Свадьба джиннов

Глава 16 Возвращение андалиб

Глава 17 Гробница

Глава 18 Братья

Глава 19 Нечто

Глава 20 Меч

Глава 21 Встреча

Глава 22 Всадники

Глава 23 Царевна

Глава 24 Вода живая и мертвая

Эпилог

Примечания