ШЕРИЛ СОЙЕР

КРЕОЛКА

Тайна аристократки

Посвящаю матери и отцу с любовью

Список персонажей

(Исторические персоны помечены *)

Айша — рабыня с Мартиники

Бруно Балетти* — итальянский актер

Сильвия Балетти* — итальянская актриса

Жорж-Гектор-Мари Бертран — банкир из Нанта

Франсуа Буше* — художник

Графиня Софи де Бувье — парижская аристократка

Граф де Брель — дворянин из Парижа

Анри Бруссар — секретарь герцога д’Анжера

Лейтенант Браун с английского фрегата «Феникс»

Эдуардо де Калцабиджи — сын Гульермо

Гульермо де Калцабиджи* — итальянский аристократ, отец Эдуардо

Раньеро де Калцабиджи* — либреттист, математик, музыкальный издатель, старший брат Гульермо де Калцабиджи

Баронесса Валери де Шату — аристократка из Орлеана

Маркиза Дюдефан* — философ и хозяйка салонов

Шевалье Шарль-Женевьев д’Эон де Бомон* — писатель, капитан драгун, дипломат

Дени Дидро* — писатель, философ, основатель и редактор «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел» (1751–1880)

Дюбуа — стюард на корвете «Амфитрион»

Флорус — раб из племени гони (Западная Африка)

Голо — внебрачный сын Поля-Армана ле Бо де Моргона

Маркиза де Графиньи — писательница

Гидо — итальянский слуга Айши

Анри Фуршон — хозяин корвета «Амфитрион»

Капитан Огастес Гервей* — капитан фрегата «Феникс»

Исидор — слуга Ги де Ришмона (см. далее)

Жозеф — раб на плантации «Каскады»

Жюстина — французская актриса

Лебель* — камердинер короля Людовика XV

Мадемуазель Лефель* — оперная певица

Людовик XV* — король Франции

Мариетта — жена Исидора

Жан-Франсуа Реве де Мервиль — плантатор на Мартинике

Месье Монтлук де Кавиньяк — генеральный сборщик королевских податей

Мадам Монтлук де Кавиньяк — жена генерального сборщика податей

Антуанетта ле Бо де Моргон — сестра Поля-Армана (см. ниже)

Жервез ле Бо де Моргон — финансист из Парижа

Лилиана ле Бо де Моргон — жена Поля-Армана

Люси ле Бо де Моргон — старшая дочь Лилианы и Поля-Армана

Марго Ле Бо де Моргон — сестра Люси

Поль-Арман ле Бо де Моргон — плантатор на Мартинике

Жюли де Леспинас* — компаньонка маркизы Дюдефан

Мадам де Лимур — парижская аристократка

Лори — приемная мать Айши

Мерле — рабыня, подруга Айши

Мишель — раб, управляющий на «Каскадах»

Ниа — рабыня, подруга Айши

Альбер Озель — капрал французской армии

Мадам Парис* — из отеля «Дю Руль», Париж

Жаклин де Пекез — парижская аристократка

Маркиза де Помпадур* — любовница короля Людовика XV

Принс — надсмотрщик на плантации «Каскады»

Луи-Арман дю Плесси де Ришелье* — герцог и пэр Франции, фельдмаршал и придворный

Маркиз Ги Дюпре де Ришмон — капитан кавалерии, писатель

Графиня Мари де Рошфор* — вдова, живущая на улице Сент-Оноре в Париже

Романа — мать упомянутой выше Ниа

Труа — капитан корвета «Амфитрион»

Эдвард Уилберфорс — торговец из Лондона

Ясмин — рабыня из племени фулани в Западной Африке

Пролог

Ясным апрельским днем 1755 года в западной части Атлантики, у Наветренных островов, французский корвет настигал британское торговое судно. Шторм, разразившийся предыдущей ночью, поднял огромные волны, пенясь, они с шипением взмывали на десять футов над палубой, разбиваясь о марсы. Пока корвет балансировал на тонкой грани между морем и небом, алчные взгляды его команды устремились к чужому кораблю.

— Он поворачивается к нам, — заметил хозяин.

Молодой человек, стоявший рядом с ним, посмотрел на тяжелый корабль. Тот находился в двухстах ярдах от них, но внезапно исчез, в поле зрения остались лишь его раскачивавшиеся мачты.

— По скорости неприятель сильно уступает нам в скорости, и на корабле это понимают.

Моряки на юте внимательно разглядывали молодого человека. На фоне вздымающегося вала его стройную широкоплечую фигуру обрамляли веревки снастей, трепетавших на ветру. Густые волосы покрывала треуголка. На бледном лице черные, как угли, глаза сверкали. Плотно сжатые губы выражали такую решимость, что никто не посмел бы обратиться к нему с вопросом.

Словно жалуясь, затрещали деревянные мачты, когда корвет погрузился на самое дно впадины, но волна подхватила его и вынесла на гребень очередного вала. Солнечный луч скользнул по воде и пробежал по тугим парусам, поймавшим мощный порыв ветра.

Наверху, где волны пенились, они казались голубыми, но ниже темнели, напоминая ультрамарин и индиго, такой же яркий, как краска, изготавливаемая из кустарников, покрывающих поля острова Мартиника. Этот остров остался в двадцати пяти лигах позади них, к северо-западу за горизонтом. Мартиника была последней стоянкой, и корвет по приказу стройного молодого человека направился на юг, чтобы перехватить торговца, идущего к Барбадосу.

Английский корабль развернулся к ним, и его название было почти неразличимо, но молодой человек через подзорную трубу разглядел носовое украшение и тихо прочел слово, полагая, что его едва ли расслышали другие:

— «Русалка».

Это название быстро пронеслось по палубам, и команда одобрительно смотрела на молодого человека, застывшего на юте. Этого неизвестного и неопытного юнгу они знали всего шесть дней, но тот пообещал добыть сокровища на море, и теперь они надеялись, что он сдержит слово. Капитан лежал внизу, однако на верхних палубах всех уже охватил боевой дух. Последние сомнения флибустьеров улетучились вместе с порывами ветра, и они поглядывали то на новичка, сулившего удачу, то на неприятельский корабль.

Когда корвет преодолел гребень очередной волны, хозяин бросил взгляд на чужой корабль, критически осмотрел паруса и уставился на молодого человека. Снова прозвучал тихий голос:

— Идем по ветру на предельной скорости до решающего момента, затем убираем паруса, выдвигаем пушки, но стреляем только по главной палубе, стараясь уберечь мачты. Пушки между палубами пускаем в ход лишь в крайнем случае. Берем судно на абордаж, едва соприкоснемся с ним. Потом следуйте за мной. Право отдавать приказы я оставляю за вами.

Хозяин, Анри Фуршон провел сорок лет на море и двадцать из них посвятил морскому разбою. Пожевав кончики своих черных усов, он задумался. На словах все казалось прекрасно. Но сложившаяся ситуация смущала его. Хозяин покачнулся, когда корабль тряхнуло; ветер ослабевал. Он сурово посмотрел в глаза молодому человеку, тот ответил ему твердым взглядом. Фуршон повернулся на каблуках и отправился вниз в капитанскую каюту.

Между тем торговое судно, зеленое, с белой полосой между палубами, появилось прямо перед ними, и солнце осветило бронзовые жерла его вращающихся пушек.

Корвет был готов к бою. Каждый пушкарь, матрос и мушкетер вооружился. У всех из-за поясов торчали ножи, тесаки и пистолеты. Молодой человек на юте и не думал вооружаться. Он не отрывался от подзорной трубы, оглядывая выстроившиеся в ряд дула пушек: вдоль белой полосы над палубой «Русалки» они казались черными квадратиками.

Снова появившийся Фуршон тут же услышал приказ:

— К оружию! Всем приготовиться!

Изумленный тем, что он увидел под палубами, Фуршон переживал один из решающих моментов своей жизни. Внимательно посмотрев на молодого человека, стоявшего перед ним, он крепко задумался. Большие черные глаза парня с почти бездонными зрачками были широко раскрыты, но, казалось, смотрели сквозь Фуршона. В их глубине горел такой неистовый огонь, что Фуршон пришел в смятение, будто ему грозила опасность. Несмотря на внешнее самообладание, в душе молодого человека, видимо, бушевала ярость.

Все взгляды были прикованы к юноше и хозяину, а корвет скользил вперед и нес их по сверкавшим волнам океана прямо на неприятеля.

Повернувшись, Фуршон твердым голосом отдал приказ, и офицеры бросились выполнять его. Загремели барабаны, призывая к бою. Свисток боцмана означал, чтобы матросы задраили все люки, ведущие к нижним палубам, оставив открытым лишь проход к боеприпасам и к погребу с зарядами. Мушкетеры заняли свои места высоко на шканцах.

Корвет лег на новый курс и, взлетев на еще одну высокую волну, оказался в пределах досягаемости неприятеля. На него тотчас обрушился шквал огня, когда на «Русалке» раздался грохот двадцати пушек. Нос корвета качнулся, вдоль его бортов с воем пронеслись пушечные ядра и, обдав фонтаном брызг корму, шлепнулись в волны.

— Месье Лезель, спуститесь вниз и доложите о повреждениях. Батареи на баке, одиночный огонь!

Услышав приказы Фуршона, старшина-рулевой спустился на батарейную палубу, после чего одна большая пушка спереди, с близкого расстояния, выстрелила несколько раз по верхним палубам неприятеля. Выстрелы сорвали поручни и сразили нескольких пушкарей. Корабли сблизились настолько, что флибустьеры слышали крики раненых. Тут заговорили мушкеты. Резкий звук выстрела из каждого ствола сливался с раскатистым грохотом пушек.

Подобная тактика совсем не походила на ту, к какой привык английский капитан. Считая, что у корвета намного меньше пушек, чем у него, он надеялся сначала держать неприятеля на расстоянии. Затем он пустит в ход свои двадцать четыре пушки, чем потрясет его. Но корвет, идущий на таран, представлял собой столь мелкую и быстродвижущуюся цель, что пушкам «Русалки» не удалось нанести ему вреда. «Русалка», принадлежавшая Ост-Индской компании, имела большой объем и грузовместимость. Отлично вооруженная, она могла совершать длительные, опасные путешествия за экзотическими богатствами Индийского океана. Однако ни владельцам, ни капитану не везло с ней, и они приспособили «Русалку» для торговли с Вест-Индией.

Неделю назад капитан уже совершил ошибку, а теперь у него снова появился повод сыпать проклятиями, потому что незнакомый корвет, словно не заметив залпа с «Русалки», приближался, как пиратский корабль, управляемый малайцами. Капитан уже видывал такое, только на другом конце света. Злясь, что не сразу разгадал тактику неприятеля, капитан намеревался отдать приказ, но рухнул на палубу, не издав ни звука. Мушкетная пуля пробила ему голову.

Корвет сохранил за собой инициативу. Сети, предназначенные для того, чтобы преградить путь идущим на абордаж, все еще лежали в рундуках «Русалки». Половину снарядов, закрепленных в железных гнездах вокруг главной палубы, было нелегко зажечь без сухих запалов. Но худший просчет состоял в том, что большая часть личного состава корабля расположилась внизу, на батарейной палубе, припав к дымившимся стволам, направленным теперь в голубые воды.

В густых, едких клубах дыма от артиллерийских залпов корвет, словно вор, подкрадывался к носу купеческого корабля. Спустив паруса, он прошел последние сто ярдов и чуть не коснулся его деревянного корпуса. В нос «Русалки» с двух сторон вцепились кошки. Пристроившись к торговому кораблю под удобным углом, корвет обезопасил себя от большой пушки и действительно легко отделался, поскольку лишь один снаряд прошил его левый борт.

Флибустьеры устремились к шкафуту мимо юнги и хозяина, спустившегося с юта, чтобы вести их вперед. Фуршон, колеблясь, пожал плечами. На вид юнге было не больше пятнадцати, но раз он завел их так далеко, ему следовало бы взять на себя ответственность и за дальнейшие события. Фуршон бросился к коротким горизонтальным веревкам, и оба они начали подниматься по веревочным трапам, а затем по снастям своего корабля перебрались на снасти «Русалки», не обращая внимания на беспорядочный огонь противника. Стрельба снизу очистила борт от англичан. Пока те отступали, все флибустьеры ринулись к баку «Русалки», расправляясь с пушкарями то сверкающими тесаками, то выстрелами из пистолетов прямо им в головы.

В разгаре рукопашной юнга остался один и наконец сообразил, что безоружен. Выхватив из железного зажима под поручнем снаряд, юнга держал его в вытянутой руке и внимательно оглядывался. Ближе к корме от бака на нижней палубе зиял люк. Лезель, старшина-рулевой, подхватил фитильный пальник, который выронил английский пушкарь, и вставил его в снаряд. Заметив, что юнга не шевельнулся, Лезель выхватил у него снаряд и швырнул в люк.

Внизу, в зарядном погребе, раздался страшный грохот, и из люка вырвались языки пламени. Матросы с воплями выскакивали на палубу, смешиваясь с теми, кто покидал зарядный погреб, но продолжали вести непрерывный огонь со шкафута. При виде этих живых факелов, полыхавших с головы до пят, молодой вожак французов потерял самообладание. Стоя перед засевшими внизу меткими стрелками, он устрашающе взирал на них.

— Прикончить их всех! — заорал он своим людям.

Бросившись к ближайшей пушке, юноша потянул за снасти, и к нему подбежали другие: понадобилось шесть человек, чтобы вернуть пушку на баковую надстройку и развернуть дуло в сторону главной палубы. Двое дюжих старшин-артиллеристов схватили топоры и под прикрывающим огнем прорубили отверстие в фальшборте, чтобы опустить дуло пониже и нацелить его через шкафут на корму.

Пушку зарядили картечью. Посыпался смертельный град, снося все на своем пути, затем он ударил по противоположным судовым надстройкам, срезал рулевого и двух метких стрелков на юте. Флибустьеры с криком кинулись на главную палубу, усеянную убитыми и искалеченными, которых они прикончили выстрелами из пистолетов. Группа во главе с боцманом, стреляя направо и налево, прокладывала себе путь к зарядному погребу.

Молодым вожаком овладела ярость. Он прижал кулаки к голове и задрожал всем телом, его глаза устремились на одинокую фигуру, продолжавшую стрелять с полуюта. Их взгляды встретились, и мужчина наверху, отбросив свой пистолет, вытащил белый носовой платок.

Фуршон, заметив это, заорал:

— Сдавайтесь!

Англичане, с горечью посмотрев на своего старшего по званию офицера, прекратили сопротивление и столпились около главной мачты.

— Сложите оружие!

Оружие со звоном упало на палубу, и Фуршон начал отдавать приказы. Одна часть пиратов бросилась тушить пожар в зарядном погребе, других отправили вылавливать отставших матросов. Пираты пересчитали своих. Ни один не был убит, но трое серьезно ранены. Врач уже собирался вернуть их на корвет, когда молодой человек указал на раненого англичанина, скрючившегося напротив кабестана. Одна его нога обгорела до самого бедра.

— Его тоже забери.

Врач удивленно поднял брови:

— Что мне с ним делать?

— Есть же какое-то средство от ожогов!

— Можно посыпать ногу мукой, чтобы прекратить к ней доступ воздуха. Кроме того…

— Забери его! — одновременно воскликнули Фуршон и юноша.

После этого хозяин отошел, а молодой человек с надменным видом стоял на том же месте. На корвет послали команду плотников починить поврежденный нос. Мертвых англичан положили в ряд, чтобы сбросить их в море, палубы очистили, болтавшиеся снасти и пушки закрепили. Второй помощник капитана на «Русалке» оказался агентом лондонского купца. Его расспросили о товарах и личном составе на борту. Он говорил на ломаном французском, и, судя по его словам, на судне не было ни одного богатого пленного, которого стоило бы отправить к губернатору в надежде на выкуп.

— Ладно. А что скажете о вашем пассажире? — Фуршон указал на высокого, хорошо одетого джентльмена. Его обнаружили на корме вместе с женой и дочерью. Позади стояли четверо слуг, добравшихся до мачты, а рядом с ним — две женщины, старавшиеся не замечать суровых и жадных взглядов французской команды.

— Ручаюсь, у этого человека дома хранится состояние, — сказал Фуршон.

Внезапно молодой человек вышел вперед, оглядел пассажира и назвал его имя, четко выговаривая каждый английский звук.

— Сэр Джон Мэтчем.

Англичанин, вздрогнув от удивления, повернулся к офицеру, стоявшему рядом с ним, но молодой человек, не дожидаясь перевода, обратился к Фуршону:

— Каюту англичанина следует тщательно обыскать и проверить трюмы. Он собирался купить дом и земли на Барбадосе. Все его состояние вы найдете здесь, на этом корабле.

Каждый пират выказал готовность провести обыск, поэтому ждать пришлось недолго. В большой каюте погибшего капитана нашли сундук с золотом, и снова юноша загадочным образом без труда определил, что это зарплата для милиции в Бриджтауне, столице Барбадоса. В каюте пассажира стоял большой сундук, набитый золотом и драгоценностями, явно принадлежавшими Мэтчему. В трюме обнаружили домашний скот, оборудование для фермы, строительный лес, серебряную посуду, товары домашнего обихода. Остальную часть груза составляли бочки со спиртным, тюки с хлопком, сыпучие продукты и другие товары, предназначенные для продажи в порту назначения.

Последняя группа, проводившая обыск, подняла на палубу человека, который томился в самом нижнем трюме. Это был громадного роста чернокожий с бритой головой, закованный в кандалы, с его рук свисали тяжелые железные цепи. Он стоял перед ними, жадно вдыхая свежий морской воздух. Чернокожий всматривался в лица окружающих. Когда его взгляд остановился на юноше в треуголке, тот побледнел.

— Кто ты? — спросил юноша.

Великан молчал, но бросил выразительный взгляд на Мэтчема.

— Почему этот человек в цепях?

Все видели, что гнев юноши еще не иссяк, ибо в его черных глазах горел странный свет. Не получив ответа на заданный по-французски вопрос, он приказал:

— Освободите его!

С великана сняли кандалы и цепи. Ключи от них нашли в трюме недалеко от того места, где содержался пленник. Великан стоял все так же неподвижно и внимательно поглядывал на того, кто освободил его. Юноша повернулся и взглянул на двадцать с небольшим человек с «Русалки», оставшихся в живых.

— Все эти люди свободны.

Обратившись к чернокожему, он спросил:

— Останешься с нами?

Великан, опять промолчав, медленно подошел к пиратам, и те посторонились, с уважением разглядывая его огромную фигуру. Между тем Фуршон велел осмотреть командирскую шлюпку. Шлюпка не пострадала, но места для всех пленников в ней не хватало, поэтому Фуршон распорядился спустить за корму лодку. Англичане пришли в отчаяние, и второй помощник капитана, отвечавший за груз, не успевал переводить их просьбы и увещания. Никто не обращал на него внимание.

Во второй половине дня в кормовой рубке провели совещание, решая, кто будет командовать обоими кораблями во время краткого следования в родной порт — Пуэнт-а-Питр на Гваделупе. Следуя обычаю, хозяин победившего корабля — в данном случае Фуршон — брал на себя командование захваченным судном. Оно отправится в путь с командой, состоящей из двадцати пяти матросов. Юноше приглянулась каюта, выделенная раньше жене и дочери сэра Джона Мэтчема. Фуршон с удовольствием разместился в большой капитанской каюте с великолепным кормовым балконом и маяками, обращенными к морю. Старшина-рулевой взял на себя командование другим кораблем, прихватив с собой бутылку хорошего бургундского в качестве подкрепления, поскольку на его долю выпала печальная обязанность предать тело капитана корвета морским волнам. Перед встречей с неприятелем тот заболел и лежал на своей койке. Он не дожил до конца сражения. Его место занял юный незнакомец, который и стал героем дня.

Англичан погрузили в командирскую шлюпку и в лодку вместе с раненым матросом и дамами, которых никто не обидел. Старшие офицеры решили держать курс на Сент-Лючию. Им дали морскую карту, инструменты и другие необходимые вещи. Мэтчем был возмущен. Он никак не мог устоять на ногах, мешал матросам поднять парус и выкрикивал оскорбления на английском языке, адресованные захватчикам. Но над ним лишь издевательски насмехались на обоих кораблях. Только одного человека задел его гнев — юношу в треуголке, и он бросил ему по-французски:

— Лодка у тебя есть, посмотрим, как ты доплывешь до Барбадоса. Собираешься выращивать сахар — теперь придется делать это своими розовыми руками. Хочешь держать слуг в подчинении, но они теперь будут сторониться тебя. Пошел к черту, работорговец!

Корабли отправились в путь. Фуршон поднялся на полуют захваченного корабля, чтобы вести его к Гваделупе. Команда матросов оживленно принялась за дело, украдкой поглядывая на юного вожака. Некоторое время он оставался на главной палубе вместе с высоким чернокожим, застывшим в шаге позади него.

Затем оба направились под ют к роскошным каютам. Юноша помедлил в дверях одной из них, дав понять чернокожему, что другая — в его распоряжении. Никто из них не произнес ни слова. Юноша слишком устал, а чернокожий не мог угадать по глазам своего соседа, чего ждать от него в следующий момент.

Зайдя в свою каюту, чернокожий осмотрелся. Он нашел пару разряженных пистолетов и вполне пригодный кинжал, при виде которого улыбнулся. Осторожно пройдя вдоль стен, чернокожий обнаружил круглое отверстие, недавно сделанное в стене, отделявшей его каюту от соседней. Прильнув к отверстию, он увидел перед собой юного незнакомца. Между тем на корабле все успокоились. Флибустьеры удовлетворенно поглядывали на добычу, рассчитывая вскоре разделить ее между собой. Не проявляли ни малейших признаков веселья только двое, оставшиеся наедине со своими беспокойными мыслями.

Чернокожий еще не пришел в себя после душной темницы и до сих пор не вполне ощущал вкус обретенной свободы. Мускулы великана были так напряжены, будто тяжелые цепи по-прежнему сковывали его. Чернокожий вспоминал о мрачных стенах, совсем недавно окружавших его. Подсматривая за юношей, он понял, что того тоже одолевает тревога.

Не подозревая о том, что за ним наблюдают, юноша снял треуголку и расстегнул ворот сорочки. Его лицо исказилось так, будто ему не хватало воздуха. Он быстро зашагал по каюте, преследуемый ужасными мыслями. Крепко прижав руку к груди, юноша вдруг замер и с отвращением опустил глаза. Он впервые заметил, что его одежда забрызгана кровью, правда, кровью других людей, ибо на его загорелой коже не было ни царапины.

Юноша что-то тихо бормотал, но чернокожий не разобрал его слов. Затем юноша начал срывать с себя всю одежду. Его движения свидетельствовали о безграничном омерзении, он так спешил, что ему никак не удавалось расстегнуть пуговицы сорочки. Когда этот первый припадок закончился, чернокожий увидел, что юноша опустился на колени, окруженный полуразорванной одеждой. Голова его откинулась назад, а закрытые глаза устремились к потолку каюты. Его лицо, шея и плечи загорели сверху, руки — до локтей, а торс казался особенно бледным при слабом свете.

Чернокожий долго смотрел на того, кто предстал перед его взглядом. Он забыл о собственных страданиях, когда догадался, что открылось его взору. Обнаженный юноша, стоявший на коленях в соседней каюте, оказался молодой женщиной.

МАРТИНИКА

За неделю до этих событий на «Каскадах», сахарной плантации на острове Мартиника, когда стояла ночь и луна скрылась за тучей, длинноногая молодая женщина скользила мимо хижин. Через их тонкие стены до нее доносились звуки голосов. Лучи золотистого света от домашних очагов проникали наружу и касались босых ног. Она шла медленно, прислушиваясь к долетавшему до нее разговору матери с ребенком, брани женщин, к глухим голосам мужчин, обменивавшихся новостями или ругавших кого-то.

Кое-где пели. Сегодня не было никаких сборищ, но во многих домах певец исполнял грустную мелодию. Иногда ее подхватывал другой голос в той же самой хижине или за ее пределами. Звучали любовные песни ночной плантации. Их пели очень юные или слишком старые и больные, — те, кто не мог завести возлюбленного. Самые энергичные уже были в чьих-то объятиях или бежали босиком по сельской местности, чтобы с кем-то встретиться. Айша знала, что один из ее соседей, страстно влюбленный в робкую молодую девушку с плантации Дюроков в лиге отсюда, продирается в этот момент через полосу леса, разделявшую их. Проведя с ней несколько часов в темноте, он бегом вернется назад, ибо должен немного отдохнуть перед тем, как его рано утром разбудят, чтобы он шел на работу в поле. Он может наткнуться ночью на змею, угодить в лапы надсмотрщика или сломать себе шею, упав в овраг. И все же, подвергаясь риску, он считает, что жить ради любви прекрасно.

Айша добралась до широкой тропы на краю селения и огляделась, стоя в тени последней хижины. Поблизости ничто не двигалось, и она не видела Жозефа, который должен был ждать ее. Айша ощутила пустоту при мысли, что его нет. Жозеф всегда находился рядом. Она гуляла с ним, как сестра, взяв его за руку, или боролась с Жозефом без всякой задней мысли. Сейчас положение изменилось.

Айша уже подумывала, не вернуться ли ей к хижине матери. Однако все же пересекла открытое пространство и зашла в кустарник с другой стороны. Человеческие голоса затихли, и она услышала кваканье лягушек, треск кузнечиков и сверчков на сахарных полях, расположенных поблизости. Луна вышла из-за облаков и осветила большие стволы деревьев.

Пройдя по склону над рекой и отыскав тропинку к бухте, Айша побежала по ней. Лунный свет скользил по холму, и тропинка походила на длинную ленту. Пестрые цветы, висевшие над виноградными лозами, казалось, находились среди древесного угля, а белые мерцали, как лампы, среди листвы. Она остановилась у развилки, где тропинка нырнула к берегу реки, и посмотрела вниз. Среди черных скал внизу Айша заметила какое-то движение. На открытое пространство вышел мужчина, и его ноги, погруженные в воду, отливали серебром. Он подбоченился и посмотрел наверх. Жозеф.

В ту же секунду все живые существа умолкли. Внезапная тишина поразила Айшу, словно удар грома. Она задержала дыхание. Слышался лишь глухой плеск волн под скалами, даже морской бриз утих.

Спускаясь по каменистой тропе, Айша ощущала под ногами тепло, впитанное камнями днем. Когда она добралась до излучины реки, Жозеф устремился к ней, раскрыв объятия. Горячий аромат его тела достиг Айшу раньше, чем пальцы Жозефа. Он взял ее за руку, и они пошли вниз по течению реки, по черному песку и гравию. Время от времени они поглядывали друг на друга. У Жозефа были большие, глубоко посаженные глаза, полный высокомерный рот, и излом его бровей свидетельствовал о том, что он доволен собой. Слабый свет падал на темную кожу Жозефа, отбрасывал серповидные тени на его скулы и вырисовывал полумесяц на высоком лбу, прямо под кудрявыми волосами. Высокий, широкоплечий Жозеф был прекрасно сложен. Тяжелый труд не оставил шрамов на его коже, не нанес ущерба его уму. Жозеф много думал и мало говорил. С Айшой он подружился, когда они были маленькими детьми, вероятно, потому что их матери ладили друг с другом. Айша знала тело Жозефа так же хорошо, как свое, за исключением той его части, которую еще несколько ночей назад считала совершенно лишней. Мысли Жозефа ей еще предстояло раскрыть.

Она заговорила первой, пока они медленно шли вдоль берега:

— У Ниа скоро будет ребенок.

— Он умрет, как и другие, — ответил Жозеф.

— Нет, она просила мою мать помочь. Значит, он будет жить.

— Они больше не враждуют?

— У моей матери нет врагов.

— Друзей тоже.

Айша вздохнула и ничего не ответила.

— Ты еще не спросила ее?

Она отодвинулась от Жозефа и оперлась о его руку, чувствуя, как вода ласкает ее ноги и теплый ночной воздух обвевает кожу. Айше еще предстояло узнать, почему Жозеф постоянно возвращается к прошлому и спрашивает о будущем. Она предпочитала не думать ни о том, ни о другом. Айша догадывалась, что, если позволит образам из будущего завладеть ее воображением и оставить там тень, ей никогда не избавиться от них.

Поняв, что Айша не спросила мать о самом важном, Жозеф ничего не сказал. Они вышли из воды и пересекли каменистое пространство, где река впадала в бухту. На скалах, наверху, над берегом моря стояла перевернутая корзина, связанная из сухого сахарного тростника. Они присели на нее.

— Ты отправишься на охоту за крабами? — спросила Айша.

— Позднее, туда, где деревья.

— Но здесь мимоза.

— Не там, куда я пойду.

Звук волн слышался здесь громче, потому что отражался от отвесной скалы позади них. Волны с серебряными бликами на гребешках накатывали одна на другую, затем разбивались и отходили от берега, оставляя множество ракушек, которые мерцали на черном песке. Луна зашла за высокие облака, и густая тьма накрыла бухту. Поверхность воды фосфоресцировала, создавая иллюзию длинной дорожки. Вот так охотники за черепахами преследуют свою добычу ночью, вытягивая шею с канонерки, не зажигая свет и ожидая, когда большие животные придут подышать таящим опасность воздухом. Айша вздрогнула, и Жозеф обнял ее. Его теплое прикосновение согрело ее спину, и Айша прижалась к нему.

— Ты должна спросить, — сказал Жозеф.

Она почувствовала себя в западне.

— Я все сказала. Что еще? Мать привезла меня на плантацию после того, как приняла роды в Форт-Рояле.

Он кивнул:

— Мулатка умерла. Она была почти белой. И свободной.

— Возможно. Это не имеет значения.

— Айша, та женщина не была рабыней.

— Но я-то рабыня. — В ее низком голосе звучал гнев.

— Она была свободной, как и твой отец, потому что твой отец был белым. Кто он был, Айша?

— Меня это не интересует. — Ее глаза вспыхнули, и Жозеф отвел свою руку.

— Посмотри, — сказал он.

Тут Айша заметила, что подол ее платья поднялся над коленями, и ладонь Жозефа прижалась к ее голому телу. Даже в полутьме был виден резкий контраст между цветом их кожи. Там, где солнце никогда не касалось ее кожи, она была почти такой же белой, как у дочерей хозяина. Большая рука Жозефа грациозным движением спустилась к бедру Айши. Казалось, он передает ей какое-то деликатное сообщение.

Она положила свою руку поверх его ладони:

— Я ничем не отличаюсь от тебя.

— Посмотри в зеркало, когда пойдешь к мадемуазель Антуанетте в следующий раз.

— У меня такие же черные волосы, как твои.

— Но более гладкие. — Взгляд Жозефа скользнул по ней. — Нос у тебя узкий.

Другой рукой он слегка сжал ноздри Айши, и она слегка тряхнула головой, чтобы освободиться. Жозеф засмеялся и обнял ее.

— Твоя шея длинная, как у Лори, и тонкая, а плечи — сильные, как перекладина, к которой привязывают крупный рогатый скот.

Его руки продолжали дразнить Айшу, но она не улыбнулась ему.

— Спина у тебя прямая, как сахарный тростник в поле, глаза черные, как ночь, но, — его рот приблизился к ней, — что можно сказать об этих губах?

Он поцеловал ее прежде, чем она успела ответить. Его голос дразнил ее, но поцелуй был серьезным и нежным. Теплые, сильные, настойчивые губы Жозефа приникли к ней. Руки, лежавшие на плечах Айши, притянули ее, и она ответила на поцелуй Жозефа.

Вздохнув, она спросила.

— А что такого с моими губами?

— Ничего, но здесь, — он приложил свой указательный палец к уголкам ее рта, — они выглядят иначе, чем у наших людей.

— Не говори мне этого.

— Пришло время сказать.

— Нет! — Айша вскочила и побежала к волнам. Вся жизнь этой девушки была двусмысленной, и это сказалось на ней. О светлой коже Айши не говорили, о ее матери даже не упоминали, но ее воспитание во многом отличалось от того, которое получали девушки с плантации, выросшие рядом с ней. Никто не напоминал об этом Айше. Люди принимали ее такой, какая она есть, только Жозеф сейчас не мог ее принять. Он мечтал, чтобы Айша стала его женщиной, но, прежде чем сблизиться с ней, хотел знать все. Жозеф проявлял терпение. Айша поняла: он долго ждал исполнения своего желания, тем не менее он оставался непреклонным.

Стоя в волнах, Айша смотрела, как приближается Жозеф. Белый хлопок ее платья, подрубленный внизу, слегка двигался под напором воды, и фосфоресцирующий свет мерцал на бледных руках Айши. На прекрасном тонком лице сверкали глаза, и, увидев их выражение, Жозеф остановился. Воцарилась такая тишина, что, казалось, даже волны бесшумно накатываются на песок.

— Я хочу кое-что сообщить тебе, — шепнул Жозеф.

— Подожди. — Она подняла руку.

И тут заговорила земля. Ее ропот внезапно прозвучал в тяжелой тишине, насыщенной неизвестным ужасом. Они почувствовали, как подрагивает земля под их ногами. Теперь волны одна за другой набегали на берег, вздымая песок и гальку.

— Гора! — Жозеф схватил Айшу за руку.

Почва под их ногами продолжала колебаться, и они, объятые страхом, смотрели на вершину старого вулкана, нависавшего в слабом лунном свете над плантацией Маунт-Пелле. Колебания уменьшились, но галька и более крупные камни падали со скал и скатывались по ним с резким звуком. Деревья затрещали, и последний толчок, достигнув воды, затерялся в море.

Они долго стояли, пока не убедились в том, что гора замолчала, а затем осторожно пошли от побережья к скале, где сидели до этого. Луна снова вышла из-за облаков, и пока Айша поднимала длинную связку сахарного тростника, Жозеф стряхнул грязь с верха корзины. Молча, держась за руки, они поднялись вдоль реки к каменистой тропинке. Лишь, когда они достигли деревьев, ночные создания вновь завели свои песни, подул легкий ветерок и донес до леса запах морской соли.

Они были уже недалеко от того места, где Жозеф обычно охотился на крабов. Айша посмотрела в сторону плантации. Она все еще не пришла в себя после землетрясения.

— Моя мать волнуется.

— Мы только поймаем парочку крабов и быстро вернемся. Ей нравятся крабы-солдатики.

— Но она очень рассердится.

— Пусть сердится на гору.

Им обоим это показалось чертовски смешным, и они едва не расхохотались. Жозеф положил трут на сухую землю, прикрыл его веточками и высек огонь, ударив кремень о кремень. Когда Айша поднесла к огню конец факела, он воспламенился с шипением. Стряхнув грязь с факела, они продолжили путь под деревьями. Свет факела привлек крабов-солдатиков, и они быстро выбрались из своих норок. Жозеф поймал первого, схватив его пальцами повыше панциря, потому что, если схватить солдатика за одну из ножек, он сбросит ее и тут же исчезнет в норе.

— Роскошный краб. — Жозеф поднял крышку с корзины и бросил его внутрь.

Айша тоже схватила одного из солдатиков. Его панцирь показался ей удивительно мягким. Краб, недавно сбросивший старый панцирь в море, редко появлялся из норки до того, как обретет новое покрытие.

Они ловили разбегавшихся животных. Пламя факела трещало над головой Айши. Связка тростника быстро догорала. Факелы, подобные этому, достигали семи футов в длину, когда их делали из хорошего тростника. Правда, они были хуже факелов из свечного дерева, но свечных деревьев на их плантации мало. Продолжительность ночной охоты зависела от того, сколько будет гореть их факел. Он с шипением поглощал остатки сахара из клетчатки, образуя мерцающее кольцо вокруг руки Айши.

— Белый краб! — воскликнула она и быстро схватила его, но затем выпрямилась и, улыбаясь, протянула Жозефу. Длинные ножки краба дергались в воздухе, а его громадная правая клешня угрожающе сжималась. Он был в три раза больше солдатика.

— Отец семейства, — заметил Жозеф и открыл корзину. — Хорошо.

— Поймаем еще одного такого и домой.

Когда они поймали еще одного белого краба, Айша обрадовалась, ибо улов обычно делили между двумя хижинами: Жозефа и ее. Они направились назад по тропе, и, когда факел стал совсем коротким, Айша сбросила его со скалы. Они шли по освещенной лунным светом тропинке среди кустов мимозы. Тут было бесполезно охотиться, потому что у крабов, живущих под мимозой, мясо отравлено. Айша подумала, что эти белые крабы похожи на французов, которые высасывают богатство из сахарного тростника на Мартинике, но кормят отравой ее народ.

Достигнув края полей с сахарным тростником, они заметили, что вокруг все пришло в движение. Из темноты по направлению к хижинам бежали люди. Почти все высыпали на улицу, громко говоря о том, что гора ожила. Айша и Жозеф неторопливо приблизились к толпе. Надсмотрщики не обратили на них внимание, потому что Жозеф держал в руках корзину. Это означало, что они охотились, а ходить вечером в поисках пропитания в лес разрешалось, однако строго запрещалось спускаться к реке или к морю с наступлением темноты. Айше и Жозефу не пришлось ни обсуждать риск, которому они подверглись, нарушив правило, ни извиняться за то, что они сделали.

— Ты еще не сказал мне свои новости. О чем они?

— Я слышал, будто хозяин собирается позвать тебя завтра в дом. Берегись, Айша. Что-то случилось. Мы должны выяснить — что.

Айша задрожала, но попыталась скрыть это, еще крепче ухватившись за руку Жозефа, пока они шли между хижинами. Оба испытывали напряжение, когда остановились в дверях хижины ее матери, где на них отбрасывал отблески уже угасающий огонь.

— У вас все в порядке, мама? — спросил Жозеф. Кроме Айши, она позволяла себя так называть только ему. Эту милость Лори оказывала ему благодаря долгой дружбе с его умершей матерью. Но эта милость была единственной, потому что Лори не желала союза дочери ни с одним мужчиной.

Лори стояла в дверях, в квадратной тени, подбоченившись и оглядывая их с головы до ног. Лунный свет отражался в ее зрачках, и светло-коричневая радужная оболочка светилась на ее морщинистом черном лице.

— Итак, вы поохотились, возвращаясь назад? Хорошую же ночь вы выбрали. Люди здесь решили, что наступил их последний час. Я окружена дураками.

Айша проскользнула мимо матери, взяла корзину, стоявшую у стены хижины, поставила ее на землю рядом с корзиной Жозефа и переложила в нее крабов. Особенно долго она задержала в пальцах большого белого краба, надеясь, что аппетит матери возобладает над гневом. Ведь мать явно догадалась об их свидании на побережье, куда запрещено ходить вечером, и о том, что она и Жозеф не поспешили домой при первом намеке на опасность.

Уголком глаза Айша видела длинные ноги матери с крупными большими пальцами, нежной темно-коричневой кожей, крошечными морщинками и окрашенными в коралловый цвет ногтями. Лодыжки у Лори были стройными и сильными, держалась она на земле очень устойчиво. Под внешним спокойствием матери скрывались такая сила и властность, что Айша и не подумала спросить у нее, не испугалась ли она землетрясения. Девушка поняла, что должна была бежать к матери, когда гора заговорила. Лори обратила вопросительный взгляд на Жозефа.

— Солдатиков мы поймали в безопасном месте, — пояснил он.

— Не клади так много для нас, малышка. Хватит.

Айша встала.

— Мы хорошо поохотились, — сказала она Жозефу. Ей хотелось подбодрить его.

— Заходи, — пригласила юношу Лори.

Жозеф отступил назад:

— Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, Айша.

Айше не понравилось, что, уходя, он не назначил ей свидания на следующий день. Уж не собирается ли Жозеф отправиться с визитом к одной из девушек, которые глядели на него в последние дни завистливыми глазами. Однако он бросил на Айшу такой взгляд, что она догадалась: Жозеф будет ждать ее на обычном месте завтра днем. Она широко улыбнулась ему. Мать заметила ее улыбку, но Айше это было безразлично.

Когда Жозеф ушел, полянка, казалось, опустела, хотя то там, то здесь в темноте, недалеко от них, пробегали люди. Айша зашла в хижину и раздула тлеющий огонь, так что вскоре языки пламени осветили жилище. Поверх кроватей Айши и Лори, сделанных из деревянных рам, был натянут холст. Поэтому они спали на несколько дюймов выше пола, что спасало их от насекомых. Их Лори ненавидела, особенно песочных клещей, влезавших к ним с полей. Лежа на боку, Айша наблюдала за Лори: та долго стояла в дверях, пока звуки голосов не затихли.

— Что ты слышишь? — спросила наконец Айша. — Будет ли гора…

Мать оборвала ее:

— Откуда мне знать? Я не Романа. Ты не услышишь от меня о том, что будет. — Она повернулась и подошла к огню, глядя на свои руки. — Все, что у меня есть, — вот это. — Лори вытянула руки и оглядела освещенные ладони. — Нехорошие разговоры о том, чего тебе лучше не слышать.

Айша тоже посмотрела на руки матери — они так упорно трудились, чтобы помочь многим женщинам, и благодаря им на свет появилось много детей. Девушка вспомнила, как Ниа клала руки на живот и ощущала в своем чреве ребенка.

— Когда у Ниа родится ребенок?

— Когда будет готов к этому, возможно, завтра. Ты пойдешь со мной, пора учиться помогать мне в этих делах.

Сердце у Айши подпрыгнуло. Теперь ей придется лицом к лицу столкнуться с тем, о чем ранее она только слышала: с воплями, страданием, громким криком новорожденного и кровью. Айше казалось, будто она стоит на краю пропасти.

Лори подвинулась ближе к очагу и села возле огня, поджав колени. Глаза ее блеснули, когда она увидела выражение лица дочери. Айша не знала, что обрадовало мать — ее страх или ее любопытство.

Девушку удивили слова Лори:

— Сейчас самое время начинать, ты увидишь. — Она нагнулась и нежно погладила волосы дочери. — У Ниа все будет хорошо.

Лори положила руку себе на колени, и обе женщины опять замолчали, слыша лишь потрескивание в очаге, звук их дыхания и ощущая тепло земляного пола хижины. Как обычно, Айша заснула гораздо раньше матери, но после того, как огонь превратился в красную искру, светящуюся в бархатной темноте.

На следующее утро солнце стояло низко на горизонте, с полей доносился звук голосов, так как женщины работали и пели на свежем воздухе. Айша, находившаяся в центре ряда, вытаскивала сорняки и ползучие вьющиеся растения, чтобы они не мешали расти сахарному тростнику, и отбрасывала их назад, другим женщинам. Поле отдыхало от предыдущего урожая уже два месяца, и сейчас приходилось освободить его от каждого листочка, корня и стеблей. Айша выпрямилась и потянулась, заложив руки за спину. Девушка посмотрела сквозь пучки листьев сахарного тростника на голубое небо, затем на вереницу женщин, которые опускались и приседали, подхватив мелодию песни, которую запела самая высокая из них, стоявшая в конце шеренги.

Айша увидела, как надсмотрщик приглядывается к женщинам. Медленным грациозным движением она снова наклонилась и принялась за дело, а песня все плыла над полем. Айша редко присоединялась к поющим, предпочитая слушать и мечтать. Однако сегодня утром мелодия захватила ее. Когда глубокий низкий голос Айши присоединился к поющим, женщины переглянулись и улыбнулись:

Если ты не любишь,

Я тоже не люблю,

Ведь найдется другой мужчина,

И совсем рядом.

Мелодия пробудила воображение Айши, и она начала мечтать о домике ее грез на склоне горы Пеле. На этом склоне, слишком крутом, нельзя было выращивать урожай; гора, покрытая кустами и лесом, была необитаема. Много лет назад там жили индейцы — карибы, но они давно вымерли. Ни кофе, ни сахарный тростник не могли расти там, поэтому никто не использовал землю, о которой рассказывали таинственные истории. Рабов, бежавших на склоны горы, обычно отлавливали, приводили назад и наказывали, но некоторые исчезали без следа. Однако никто никогда не видел клубов дыма, позволяющих предположить, что они живы.

Тем не менее Айша представляла себе убежище, рядом с ним прохладный поток, сбегающий по скалам, а на огне — кипящий железный горшок с крабами. В домике была комната на троих: для ее матери, для нее самой и Жозефа, но обычно Айша представляла себе, что она там одна, следит за полетом птиц, видит через верхушки деревьев дальние плантации, а дальше город Сен-Пьер и море. Айша никогда в жизни не была одна и свободна.

Солнце поднялось довольно высоко и жгло спины женщин. От вырванных сорняков и травы дурно пахло. Перестав фантазировать, Айша вернулась к действительности. Если когда-либо придется искать свободу, то единственная тропа к ней ведет не в горы, а к людям.

После обеда Айша работала рядом с Мели. Она выглядела как сгорбившаяся старуха, хотя прошлым летом, после рождения второго ребенка, казалась еще молодой и оживленной. Теперь Мели ходила согнувшись, руки ее висели как плети. Мели не могла вырывать сорняки и двигалась только потому, что женщины, стоявшие рядом, толкали ее сквозь заросли, когда надсмотрщик наблюдал за ними. Вскоре Мели опустилась на землю и раскрыла рот. Глаза ее ничего не выражали. Среди лиан и засохших цветов она вытянула ноги, похожие на кожаные мешки. На этих распухших ногах Мели преодолевала всю дорогу от госпиталя до полей. В госпитале никого долго не держали, считая, что, если можешь двигаться, должен работать. Надсмотрщик Голо прошел сквозь ряд женщин к Мели, посмотрел на нее и отвернулся, с отвращением усмехнувшись. Айша едва успела отвести от него взгляд. Она почувствовала, что надсмотрщик не отрывает от нее глаз, пока она работает. Айша не случайно опасалась Голо. Вот уже несколько лет он делал попытки овладеть ею, но это ему не удалось.

Голо, внебрачный сын хозяина, родился от рабыни, служившей в доме за несколько лет до того, как Айша появилась на плантации. Он пользовался кое-какими привилегиями, пока была жива его мать. Когда Голо исполнилось четырнадцать, его мать умерла. В этом возрасте рабы на Мартинике, дети свободных отцов, освобождаются по закону. К этому времени его так ненавидели другие рабы и рабыни, что свобода, обрушившаяся на него, не принесла ему ничего, кроме крушения надежд. Голо презирал тех, кого считал ниже себя, но, как и они, находился во власти хозяина. Голо мечтал, что когда-нибудь его отец увидит в нем не просто низкооплачиваемого служащего. Голо не прикасался к Айше, пока она была ребенком, но как только она выросла, он обратил на нее внимание. Голо попытался приласкать ее, но она убежала. Он поцеловал ее, а она вонзила ногти в его щеку и оставила на ней шрам, бледную тонкую линию под глазом. Айша рассказала все матери, и Голо подвергся горькому унижению перед хижиной надсмотрщиков. Хотя Айша была красива, Лори знала: Голо привлекает не столько ее очарование, сколько светлая кожа. Он надеялся, что, если у него родятся белые дети, их, вероятно, признает его отец. Лори ничего не сказала об этом, однако публично отчитала Голо.

— Ты осмеливаешься смотреть на мою дочь, стройную, как молодая пальма, и воображаешь, будто она захочет мужчину, похожего на кривоногий мешок муки.

Большинство зрителей, таких же кривоногих, как Голо, рассмеялись. Ужасное последствие жизни на плантации состоит в том, что почти все дети вырастают со слабыми ногами, еще более кривыми, чем у Голо. Напротив, африканцы очень стройны, поэтому, чтобы местные рабы не выродились, нужно поступление новых партий невольников на плантации.

— Ты думаешь, что можешь стать ее мужем, хотя она еще ребенок, а ты уже кашляешь, как старик.

Это еще более подзадорило слушателей, которым не разрешалось курить, в отличие от надсмотрщиков. Поэтому рабы завидовали обладателям трубок, жадно вдыхали запах табака и даже красным глазам и хриплым голосам надсмотрщиков.

— Заткнись, женщина, — бросил Голо.

Толпа пришла в смятение, когда он похлопал себя по бедру рукояткой хлыста.

Лори сделала шаг вперед, хотя любой другой на ее месте отпрянул бы в страхе назад. Зная, как опасно приводить в бешенство надсмотрщика на глазах у всех, никто не ожидал, что Лори продолжит.

— Эта девушка не для тебя. Она родилась при мне, и я принесла ее сюда.

Голо растерялся. В этот момент в дверях хижины надсмотрщиков появился Принс. Его глаза вспыхнули, как и всегда, когда он глядел на Лори. Они выражали разочарование и затаившуюся обиду.

— Что ты говоришь? — Его голос заполнил весь двор, он глубоко вздохнул, и стало видно, как грудные мышцы перекатываются у него под кожей.

Лори снова заговорила:

— Пусть Голо выберет другую женщину.

— Она доставляет беспокойство? — Принс помедлил. — Как и ты?

Толпа оценила его иронию, но боялась улыбаться.

— Я ничего не говорю о ней, но знаю, что эта девушка не для него. — Лори обратилась к Голо: — Ради своего же блага выбери другую.

Воцарилась тишина. Каждый знал, что Голо мог бы получить Айшу, но спокойный голос Лори подавил желание Голо обладать девушкой. Ему как бы не отказали, а просто посоветовали. Голо, конечно, все еще стремился завладеть девушкой, но напряжение толпы разрядил авторитетный голос Принса:

— Хватит болтать!

Принс не хотел, чтобы Лори и Айша находились в центре внимания. Все в нем противилось тому, чтобы Голо завладел Айшой, но люди не должны догадаться об этом. Айша происходит из дома Лори, которая прожила с Принсом четыре года, а затем отвергла его. Порой и теперь она говорила с ним, но с полным безразличием. Если бы Принс мог, он давно удалил бы этих женщин с плантации. Принс с гневом думал о том, что Айша возвысится, вступив в связь с внебрачным сыном хозяина. Поняв, что Голо знает это, толпа начала неохотно расходиться. Спектакль закончился.

Айша вспомнила о том дне, когда Голо наконец отступился от нее. В памяти девушки всплыл вечер в хижине матери, когда она не задала ни одного из важных вопросов, давно мучивших ее.

Айша знала о своем происхождении только то, что родилась в Форт-Рояле, в служебной комнате магазина. Хозяин магазина, услышав, что Лори в городе, вызвал ее. Он надеялся, что Лори предотвратит смерть незнакомки, рожающей ребенка в его помещении. Лори спасла ребенка, но не мать, и в тот же день принесла Айшу, закутанную в тряпки, на плантацию. Она пошла прямо к Принсу и попросила, чтобы он отвел ее к хозяину. Тот разрешил ей оставить ребенка.

— Делай, что хочешь, она может и дня не прожить. Унеси ее.

Таким образом, Айша, удочеренная Лори, стала рабыней, как и все дети матерей-рабынь. Удивительно, но девочка выжила, выросла и стала работать на плантации.

Девушка рядом с Айшой коснулась ее руки и усмехнулась.

— Посмотри, кто идет.

По дорожке, проложенной в сахарном Тростнике, быстро двигалась высокая черная фигура. Жозеф. Айша встала, и несколько засохших цветов выпали из ее рук. Жозефа послали за ней. Айша почувствовала его взгляд еще до того, как он приблизился к ней. Находясь почти рядом с девушкой, Жозеф заговорил с Голо. Тот что-то сердито ответил и направился к Айше.

— Мадемуазель Антуанетта хочет видеть тебя, — сообщил Голо. — Не так быстро, — сказал он, когда Айша рванулась с места. Голо показал туда, где сидела Мели, наполовину прикрытая сахарным тростником.

— Уведи отсюда эту бесполезную женщину.

Айша кивнула. Жозеф тут же подошел к ним, и вместе они поставили Мели на ноги. Лицо несчастной посерело, она прерывисто дышала и едва замечала Айшу. Ухватившись за мускулистую руку Жозефа, Мели тяжело оперлась на него. Поддерживая Мели под локоть, Айша помогала вести ее по разрыхленной земле. Странно выглядели эти трое, двигавшиеся по коричневой тропинке. Высокий, широкоплечий мужчина, крошечная согнувшаяся Мели и стройная молодая женщина в белом платье и головном уборе, отражавшими солнечный свет.

Айша радовалась, что ее вызвали в дом к мадемуазель Антуанетте. Однако что-то настораживало девушку. У Жозефа были еще какие-то новости. Она догадалась об этом, увидев, как плотно сжаты его губы, и по тем взглядам, которые он время от времени бросал на нее поверх головы Мели. В конце концов, внимательно посмотрев в пустые глаза Мели, Айша решила, что в таком состоянии та не услышит их.

— Жозеф, надолго ли я нужна мадемуазель?

— Не знаю. Хорошо, если нам удастся встретиться днем. — Он быстро посмотрел на Мели. — Но я иду работать к берегу. Сегодня ночью?

Айша покачала головой:

— Я нужна матери. Мы будем с Ниа.

— Тебя вызвали в дом, и хозяин хочет, чтобы ты была там завтра. Мишель придет за тобой утром, притворись, что ты не ждала его, но в то же время будь готова.

— Зачем они хотят видеть меня?

Жозеф пожал плечами и протянул руку к ее запястью, но тут же отдернул. Они приближались к хижинам, и вокруг были люди.

— Вот это место! — воскликнул он, и Айша, взглянув на Жозефа, увидела в его глазах отвращение.

Ее горло сжалось, и она ничего не сказала в ответ. В детстве они часами говорили о том, как ненавидят жизнь на плантации, и изобретали способы освободиться или бежать. Став взрослыми, они старались не вспоминать о безумной лихорадке, охватившей их в подростковом возрасте. Если одно бунтарское слово слетало с уст кого-то из них, другой инстинктивно замолкал, боясь дать волю гневу.

Они добрались до хижины, где отец Мели сидел на грязном полу в дверях. Увидев Мели, он с трудом поднялся на ноги. Еще более сгорбившийся, чем его дочь, он был слишком стар и слаб даже для легкой работы. Он проводил свои дни, ожидая смерти и глядя на лужайку пустыми, ничего не выражавшими глазами, кивая в ответ прохожим, приветствовавшим его.

— Мели больна, отец. Позвольте мне проводить ее в хижину.

Высунув язык и сморщившись, старик пропустил их в хижину и указал на угол, где поверх грубых бревен лежало несколько мешков. Когда Жозеф опустил Мели на спину, она застонала и закрыла лицо руками. Отец присел рядом с ней на корточки и положил руку ей под голову.

— Мели не стали держать в госпитале, — пояснила Айша. — Дай ей воды, возможно, позже она поест. — Девушка не знала, слышал ли ее старик.

Жозеф взял Айшу за руку и подтолкнул к узкой тени сбоку хижины, отбрасываемой прохудившейся тростниковой крышей.

— Я буду работать в саду, потом на побережье. Тебя приказали привести быстро. — Он положил руки на грудь Айши, и его губы коснулись ее лба. — Спроси свою мать сегодня вечером.

— О чем?

— Ты знаешь. — Жозеф сжал ее сильнее. — Что-то случилось, думаю, пора уходить.

— Уходить куда? — Айша задрожала, как и он.

— Может быть, к твоему отцу. Спроси, кто он, или ты хочешь, чтобы мы оставались здесь до самой смерти?

— Нет. — Айша скрестила руки на груди, но этот жест не успокоил ни ее, ни его. — Зачем мне искать моего отца?

— Возможно, у него найдется место для тебя. Если так, то ты отправишься к нему без меня, если же нет, тогда мы найдем лодку и уплывем вместе.

— Да. — Она прижалась к его губам, и они прислонились к хрупким стенам хижины. Жозеф прижал ее к себе. Поцелуй был таким долгим, что они чуть не задохнулись. Недалеко от них во дворе, где работали рабы, раздался удар хлыста. Жозеф провел руками по плечам и груди Айши.

— Когда я снова увижу тебя?

— Как только они отошлют меня домой завтра, я пойду к маслобойне и подожду тебя там.

В хижине послышался шорох. Жозеф быстро повернулся, раздвинул волокна сахарного тростника, которыми был завешан вход, заглянул внутрь и поморщился. Айшу охватил озноб при мысли, что кто-то подслушал их короткий разговор. Жозеф, вздрогнув, отступил назад, и они обменялись долгим взглядом, перед тем как разбежаться в разные стороны.

Задыхаясь и обливаясь потом, Айша добежала до начала сада и замедлила шаг. Люди, бросая на нее быстрые взгляды, продолжали работать. Растения здесь поливали водой из потока, вращавшего мельничное колесо. Зеленые бобы, маис, редиска, капуста, помидоры, маниока, картофель и сладкий ямс — все росло этим сезоном на длинных грядках. За ними ухаживали рабочие, следившие за садом и фруктовыми деревьями. Айша тоже трудилась здесь до четырнадцати лет. По достижении этого возраста всех, способных работать, отсылали на поля, сахарный завод или же отправляли слугами в дом. Айша боялась стать служанкой хозяина: она переносила тяжелый труд, но не смогла бы пресмыкаться. Девушка видела, как многие ее подруги обучились вкрадчивым манерам домашних рабов, и жалела их. Теперь Айшу также позвали в дом, и у нее возникло ощущение, что ей угрожает опасность.

Отсюда все становилось необычайно четким. Зеленые и золотые ковры садовых растений, над которыми, склонившись, медленно двигались черные фигуры, приземистое строение сахарной фабрики с дымком, курившимся над его крышей, серо-зеленый тростник на сахарных плантациях, дом хозяина, пальмы, полукругом стоявшие у подножия низкого холма и словно сливавшиеся с голубоватой горой Пеле. Айша повернулась и пошла прочь.

Дом мадемуазель Антуанетты стоял недалеко от ворот плантации, рядом с дорогой, ведущей к побережью. Айша добралась туда через несколько минут и толкнула железные ворота. Они открылись, освобождая проход на посыпанную гравием дорожку. Девушка сразу окунулась в прохладную тень деревьев. Она закрыла ворота и минуту постояла, любуясь элегантным ухоженным садом.

Мадемуазель Антуанетта называла свой дом вдовьим, хотя, строго говоря, она не была вдовой. Айша понятия не имела, что значит вдова, но слово звучало так, будто речь шла о важной персоне. Временами в разговорах о французском королевском дворе мадемуазель упоминала вдовствующую королеву, и всегда с большим уважением.

Айша прошла по тропинке к террасе, где мадемуазель сидела, как обычно, в тени шезлонга, покрытого парчой. Айша поклонилась, и мадемуазель оглядела ее с нескрываемым любопытством.

— Смотри-ка, я всегда забываю, какая ты высокая. — Светло-голубые глаза, обрамленные черными ресницами, сверкнули. — Давно ли это было? Месяц назад? Повернись!

Айша подчинилась и посмотрела через плечо, подумав о том, как мало мадемуазель изменилась за то время, пока она знала ее. Хотя она привозила модные платья из Франции, всегда казалось, что мадемуазель одета в одной и той же манере: верхние пастельные юбки, две нижние и белая легкая ткань на плечах и на груди. Она не носила ни золота, ни драгоценных камней, только ленту с камеей или бусы на шее. Сегодня на мадемуазель были бусы из светлого янтаря под цвет ее волос. Она исключительно заботилась о своей коже, поскольку веснушки, появившиеся в детстве под жарким солнцем Мартиники, не могла вывести примочками из лимонного сока и ромашки. Они сразу бросались в глаза на ее белом лице и руках, но, несмотря на этот недостаток, мадемуазель считали на острове элегантной и оригинальной женщиной. У ее был вкус, а вкус — это все. Айша знала это со слов самой мадемуазель.

— Ты стала гораздо лучше. Подойди сюда и посмотри в зеркало.

Айша поднялась на террасу и прошла к высокому зеркалу у дальней стены салона. В этой комнате, самой большой на первом этаже, было два французских окна. Перед одним из них и стояла Айша. Она повернулась спиной к цветущему саду, вглядываясь в прохладную темноту салона, и ей казалось, будто перед ее глазами темнота глубокого колодца. В зеркале отражалась высокая фигура в белом платье, спускавшемся ниже коленей, с рукавами до локтей. Золотисто-коричневые от загара руки и ноги. Над вырезом платья стройная шея, прямые плечи. Голова обмотана белой хлопчатобумажной тканью, завязанной над ухом. Волос не видно, а поскольку свет лился сзади, то черты лица неразличимы. Айша напрасно пыталась рассмотреть почти белую девушку, о которой говорил Жозеф, или слишком высокую рабыню, как утверждала мадемуазель Антуанетта. Айша видела неизвестное создание. За день до этого знакомая фигура успокоила бы девушку, но сейчас она нервничала, впервые в жизни переступив порог дома мадемуазель. Теперь, стоя близко к зеркалу и видя свое лицо, Айша почувствовала боль. Она оглянулась на мадемуазель, и та сказала:

— Садись, не маячь перед глазами.

Айша села в привычной позе в уголке террасы, поджав колени и обхватив их руками. Мертвую тишину дома нарушало лишь жужжание мухи. Даже ящерицы, гревшиеся на камнях в саду, лежали неподвижно, высунув язычки.

Мадемуазель вздохнула:

— Так мирно, но так скучно. Я не видела общества целую неделю. Брат сказал мне, что ждет визитера завтра к обеду, но я не могу пойти к нему из-за отца Огюста. Его разочарует, если я пропущу его службу во вторник. — Ее рука, нырнув под подушку, извлекла оттуда изящный томик. — Наконец у меня есть новое издание «Генриады». Я немного обеспокоена тем, как ты справишься с военными терминами, но он больше концентрируется на людях, чем на артиллерии.

Мадемуазель просматривала книгу, а Айша прислонилась спиной к беседке из вьющихся растений. Она вспомнила все, что мадемуазель говорила ей о Вольтере, хотя в ее словах было много противоречий. Вероятно, это одно из произведений, которые можно читать, не краснея. Когда Айше разрешили взять книгу в руки, ее охватила дрожь. Книга была открыта на любимой поэме мадемуазель, и в душе Айши она также занимала особое место, но об этом не подозревала ленивая женщина, сидящая рядом с ней.

Мадемуазель Антуанетта ле Бо де Моргон откинулась в шезлонге и с наслаждением слушала, как девушка читает посвящение, сделанное Вольтером его величеству королю Людовику XV по случаю битвы под Фонтенуа в 1744 году. Она сразу же решила звать девушку сюда чаще. Мадемуазель уже забыла, что чтение — весьма пикантное развлечение. Ее забавляло, что произведения на прекрасном французском языке читают вслух на Мартинике, вдали от людей, сочинявших их. Это поражало тем более, что книгу читала эта особенная рабыня, существо, не имевшее ни малейшего понятия о Франции. А между тем именно Франция — источник всех развлечений, столь дорогих сердцу мадемуазель. Несмотря на отличные манеры, мадемуазель получила несказанное удовольствие от того, что сейчас читали ей вслух. Голос Айши по тембру вполне мог сойти за мальчишеский, однако он поразительно менялся, когда девушка читала с чувством, завороженная музыкой поэмы. Айша испытывала неуверенность, произнося незнакомые слова, и даже это было приятно мадемуазель. В редких случаях, когда Айша ошибалась, мадемуазель не подавала виду, что это смешит ее. Глядя в сад, она покровительственно улыбнулась, не желая прерывать этот голос с богатыми интонациями. Сколь драматично, что этот грязный ребенок в лохмотьях читает так же хорошо, как оратор в академии. Пятилетняя девочка, впервые обратившая на себя внимание мадемуазель, была наделена исключительной мимикой. Мадемуазель начала учить ее французскому языку, и теперь Айша владела им в совершенстве. Занятия с ней были одним из любимых развлечений мадемуазель. После этого она заставляла ее читать. Подумать только, креолка выросла, говоря на варварском языке своего племени, и каждый раз, спускаясь с террасы вдовьего домика, снова возвращалась к этому языку.

Мадемуазель с детства говорила на местном языке с прислугой, но, получив образование во Франции, почти не пользовалась им, оставив себе только французскую прислугу. Конечно, это было дорого. На Мартинике слуги становились ленивыми и капризными, но тоска по далекой родине усиливала их уважение ко всему французскому. Креолам не разрешалось входить во вдовий дом, и никто из черных не переступал его порог с тех пор, как здесь поселилась мадемуазель.

Пока девушка читала, мадемуазель с одобрением думала о поэме Вольтера. Какой идеальный сценарий: герой, молодой, красивый король, бросался во главе своих войск в гущу каждого сражения (традиционный враг, конечно, Англия) и выиграл победу. Язык энергичный, эпитеты чрезвычайно выразительны. Вольтер использовал всю силу своего таланта, чтобы искусно завуалировать свои мысли. Каждый француз хорошо знал, что поэт говорил только правду, несмотря на неоднозначность изображения событий.

Девушку тоже увлекала поэма. Когда Айшой овладевали чувства, мадемуазель наблюдала странное явление: кровь отливала от ее загорелых щек, и они бледнели. В таких случаях темные глаза, опушенные длинными ресницами, мерцали, как угли, и глухой голос становился более глубоким. Почти не слушая волнующего пассажа о Фонтенуа, мадемуазель внимательно разглядывала Айшу. Как отличалась эта девушка от пылкого ребенка, который льнул к ее ногам и с восхищением смотрел на мадемуазель, впервые увидев ее. Это было двенадцать или тринадцать лет назад. Айша (это местное имя мадемуазель не желала произносить) пришла во вдовий домик со своей матерью по чьему-то поручению. Мадемуазель мгновенно заметила девочку из-за цвета ее кожи, необычайно светлого для рабыни.

Мрачная мать прогнала девочку, но у мадемуазель сразу возникла мысль отправить этого хорошенького говорливого ребенка «помогать» двум садовникам один раз в неделю собирать цветы, а главное, развлекать ее самое в часы безделья. Это все равно, что завести любимое животное, но она не должна ни кормить его, ни держать дома. Шарлотта — так называла ее мадемуазель — оказалась игрушкой с неожиданно большими возможностями.

Девочка проявила безмерное любопытство и сильную волю. Мадемуазель была удовлетворена, разговаривая с ней, как со взрослой (она никогда не утверждала, что имеет дар общения с детьми), но поставила условие, чтобы девочка не задавала никаких вопросов. Мадемуазель находила удовольствие в том, что приносила на веранду книги и раскрывала их перед ребенком, наделенным редким и любознательным умом. Ум и характер девочки сказывались в том, что она быстро схватывала все, чему ее обучали, но злилась, если плохо усваивала урок. Встретив незнакомое слово или узнав то, что не соответствовало ее представлениям о жизни, она обычно топала ножкой и кривила свой хорошенький ротик. Позднее, когда ее французский стал лучше, Шарлотта научилась слушать мадемуазель, не выказывая явного любопытства и ловко переводя беседу на предметы, интересующие ее.

Мадемуазель взяла веер и раскрыла его.

— Перечитай эту страницу снова.

Шарлотта повиновалась, и фразы мерно потекли из ее уст. Мадемуазель поглядывала на девушку сквозь кружево своего веера.

— «Что заставляет этих вельмож, доброжелательных и любезных, становиться в битве неукротимыми львами? Здесь соединились отменная доблесть и привлекательность: Буфле, Мез, Д’Айен, Дюра, вы все устремляетесь на зов Луи. Вы — бесстрашный отряд.

Как велики французы под командованием монарха!

Они любят его, они победят, потому что ими предводительствует их отец.

Он смел, но не совершает нелепых и опрометчивых поступков.

Да, даже разгневавшись, он царит, проявляя высокое мужество, но сердце его спокойно.

Он руководит, не подчиняясь своим чувствам. Его взгляд ясен.

Луи на марше подобен Юпитеру, который поражает титанов, низвергая на их головы молнии. Его руки величественно поднимаются. Облака грозят разразиться бурей. Луи на марше, земля сотрясается, река Шельда отступает, моря стонут, и небо затягивает туман».

— Ах, да, — вздохнула мадемуазель Антуанетта. — Мы никогда больше не увидим ничего подобного.

— Ну почему же, если мы будем воевать с Англией…

— Мы никогда не увидим его во главе войск, никогда. Теперь он на десять лет старше; король в сорок пять лет не станет подставлять себя под огонь неприятеля. А кроме того, влияние маркизы де Помпадур. Все знают, что она начинает сомневаться в своем положении, если не видит его величество хотя бы один день. Военная кампания может окончиться и поражением — для нее по крайней мере.

Девушка улыбнулась, но ее глаза как-то странно сверкнули. Ее трогал образ короля-солдата.

— Он храбр, но не разыгрывает спектакль из этого, он идет в битву почти так же, как если бы отправлялся на охоту. Вы говорили мне, что он любит охоту.

— Не разыгрывать спектакль, как ты сказала, — это особое благородное свойство королей. Они приобретают его с того момента, когда осознают свое высокое призвание. Луи XV надел мантию в пять лет, когда стоял у смертного одра своего прадедушки, Короля-Солнце. — Мадемуазель взмахнула веером и улыбнулась. — И конечно, везет тому, кого возвеличивают самые лучшие писатели. Если бы Вольтер не бежал, то мог бы занять пост историографа.

Доброжелательность побудила ее объясниться.

— Писателю хорошо платят, если он увековечивает великие моменты правления. У Вольтера была комната в Версале, доступ в апартаменты мадам де Помпадур, и ему даже разрешали смотреть его собственные пьесы, которые ставили в королевском театре. Неблагодарный плебей.

— Помнится, вы говорили, что король никогда не любил Вольтера, даже когда он был в Версале.

— Он постоянно задевал короля. Его величество очень точно судит о людях, даже его самые яростные недоброжелатели не отрицают того, что он человек большого ума. Король мыслит глубоко и более верно, чем Вольтер.

— Король, должно быть, добр и справедлив. Ему не мог бы понравиться такой поэт, как Вольтер, чьи произведения, по меньшей мере те, что мы читали…

— Фривольны, — быстро подсказала мадемуазель. — Не более того. У Вольтера есть такие книги, какие я никогда бы не принесла в свой дом, не говоря уже о том, чтобы пополнить ими свою библиотеку. Ну конечно же, нельзя отрицать того, что наслаждаешься, читая произведения самого остроумного человека в Европе. То, что ты сказала о короле, хорошо продумано. Он, как я уже объяснила тебе раньше, верховный судья нашего королевства. Все правосудие доверено ему.

Девушка отвела глаза, и мадемуазель ясно расслышала ее вздох. Она застыла, поскольку не ожидала, что ее вознаградят безразличием после всех неслыханных милостей, оказанных ею этому созданию.

— Продолжай читать.

Девушка достигла того места, где граф де Эстре вот-вот собирался вести наступление против британских гренадеров. Внезапно на покрытой гравием дорожке послышался цокот конских копыт, и верхом на скакуне появился Поль-Арман, брат мадемуазель. Он остановился перед сестрой. Его большая черная лошадь беспокойно перебирала ногами и фыркала. Хозяин пристально смотрел на молодую рабыню до тех пор, пока она не подняла голову. Потом он потянулся к книге и подозвал девушку движением своего хлыста. Девушка встала, быстро спустилась на дорожку, прижимая томик к себе, а затем подала его господину, не поднимая при этом головы. Взглянув на тисненные золотом буквы на обложке, он холодно бросил сестре:

— Извини, что прервал тебя.

— Шарлотта, можешь идти. — Мадемуазель с раздражением смотрела, как та кланяется и уходит. Когда девушка завернула за угол дома, Поль-Арман спрыгнул с лошади, протянул поводья садовнику и поднялся по ступенькам. Он бросил книгу на колени сестре.

— Играть в уроки, Антуанетта, это одно, а вышколить ее до такого предела — безумие. О чем ты думала?

— Это безобидная забава. Я сказала тебе с самого начала, когда ты предложил мне ее услуги.

— Я не предлагал, я позволил тебе отрывать ее от работы, чтобы она рассказывала, о чем болтают негры.

— Я так и хотела, но у нее нет склонности к сплетням.

— Чепуха, ты просто не любишь делать мне одолжения. — Он вошел в салон, взял стул, поставил его напротив сестры, сел и скрестил ноги, похлопывая по ним рукояткой хлыста.

Мадемуазель позвонила в маленький колокольчик, висевший возле нее, и велела слугам принести освежающие напитки. Затем она вяло продолжила разговор с того места, на котором брат оборвал его:

— Я постоянно делаю тебе одолжения. Кто сопровождает твоих дочерей во Францию и добивается того, чтобы их приглашали в лучшее общество? Тебе противно заниматься этим, а что касается Лилианы… — Не было необходимости напоминать о том, что его тихая жена не справилась бы с подобным заданием. — Я нужна им. Я обеспечиваю кареты, подыскиваю место для проживания, получаю приглашения, заказываю им платья.

— Я согласен, тратить мои деньги — сложное занятие. — Его полные губы тронула веселая улыбка, обнажив крепкие белые зубы. Он заложил руки за голову, запустив пальцы в свои светлые волосы и откинувшись на стуле. Несмотря на резкость тона, Поль-Арман был в этот день в очень хорошем настроении. Мадемуазель удивлялась, отчего, и хотела бы это выяснить.

— Скорее я экономила их. В последний сезон приемлемое бальное платье в Париже стоило целое состояние. Мне удалось заказать им платья по тысяче ливров каждое только потому, что я сумела расспросить элегантно одетых женщин моего возраста.

Голубые глаза, чуть темнее, чем у мадемуазель, устремились на нее.

— В этом году они говорят об Испании и Португалии. Ты отвезешь их туда?

— Испания еще сошла бы, испанцы способны хотя бы говорить на ломаном французском, но мне трудно найти оправдания для поездки в Португалию. Если португальцы похожи на тех невообразимых бразильцев, которые недавно продали тебе корабль с неграми, твоим дочерям придется искать другое общество. А дороги! Не могу даже вообразить их!

— Полагаю, даже ты сочтешь Лиссабон и Порту вполне цивилизованными. Там торгуют вином многие иностранцы.

Мадемуазель Антуанетта вздохнула. Неужели брат ожидал, что ее приведет в восторг слово «торговля». Он посылал ее каждый год во Францию, надеясь выдать замуж своих дочерей, но мадемуазель знала, что если кто-либо и сделает предложение одной из них, то она и Поль-Арман, вероятно, не придут к согласию по поводу того, выгоден ли жених.

— Я скоро заберу у тебя эту девушку.

— Что ты имеешь в виду?

— Сделать из нее игрушку было самой глупейшей твоей идеей, но у меня на нее теперь другие планы.

— Ты не можешь забрать ее просто так.

— Ну ты же забрала ее просто так и сделала из нее несущую чепуху марионетку.

— Она стала мне читать, ни больше ни меньше. У каждой женщины из общества должна быть такая девушка. Кого ты предлагаешь мне на ее место, мою бургундскую прачку?

— А почему бы тебе не взять компаньонку?

— О! Ужасная мысль. Льстящая мне идиотка, не способная поддержать разговор. Конечно же, нет, Поль-Арман. Если ты не проявишь великодушия, мне придется обратиться к собственным средствам.

Почему-то это позабавило Поля-Армана, и, пока он смеялся, дрожь охватила ее при мысли о его планах. Она знала об аппетитах брата, хотя подобный предмет и не подлежал обсуждению.

— Шарлотта замечательная девушка. Ей покровительствует наш кюре, он поражен ее успехами и будет разочарован, если… когда… она не сможет больше посещать меня.

Поль-Арман пристально посмотрел на сестру:

— Значит, священник и тут замешан, не так ли?

— Совсем нет. Они редко видятся друг с другом с тех пор, как ее мать отказалась посещать церковь. Я упомянула о нем только потому, что он проявляет интерес к ее благосостоянию.

Он уселся удобнее.

— Антуанетта, когда я решу вести мою жизнь согласно предписаниям священника, положи меня на носилки и скрести мне руки на груди, потому что я не буду больше полезен обществу. — Он откинулся назад и похлопал сестру по колену. — Тем не менее передай ему завтра мои лучшие пожелания. Согласись, мы прекрасно все устроим. Ты будешь присутствовать на службе, а я возьму на себя заботу о пожертвованиях. Идет?

Она пожала плечами. Хотя мадемуазель нравилось делать пожертвования и было приятно, чтобы церковь имела о ней хорошее мнение, она опасалась пропустить прием интересного гостя.

— А кто будет у тебя завтра?

— Молодой человек, желающий приобрести имение, Жан-Франсуа Реве де Мервиль, четвертый сын графа де Мервиля. Отец оставляет, конечно, главное имение старшему сыну, но свой капитал делит между другими тремя.

— Он не из тех Мервилей, что владеют Бельвю?

— Из тех самых. Он напичкан старыми семейными историями о рае на островах и говорит, что может приобрести на свои деньги здесь больше земли, чем во Франции.

Она наконец поняла причину хорошего настроения брата.

— Ты собираешься продать ему Риголе?

— Совершенно верно. — Он взглянул на склоны холмов с ухмылкой, не смягчившей его резкий профиль.

— Но ты купил его только восемь месяцев назад.

— Из-за негров; я никогда не хотел покупать землю.

— А сейчас они трудятся на вас здесь. А что будет делать Мервиль с рабочей силой?

— Также купит ее.

Его сестра откинулась назад, удовлетворенная. Завтра беседа пойдет о рабах и сельском хозяйстве без намека на что-либо интересное, однако…

— Ты не подумываешь о Мервиле, как о женихе для одной из девочек?

— Сохрани Господь. Четвертый сын? Твоя планка совсем упала. Вдобавок он еще и безобразен, как дьявол.

Поль-Арман не задержался, поскольку не мог долго бездействовать. Он взглянул на сестру, перед тем как ускакать. Высокий, с крючковатым носом и золотистыми волосами, которые порыжели в среднем возрасте, брат напоминал ей орла, потому что эта птица видит все вокруг и с невероятной скоростью бросается на добычу. Поль-Арман всегда презирал своих угрюмых рабов. Его сестра лишь удивлялась, как они выдерживают его пронзительный взгляд.

— А как ты возместишь мне потерю этой девушки?

— Команда пиратов только что продала в порту Сен-Пьер свою добычу. Они дали мне несколько свечей и бордо для священника. Я велю принести тебе половину подарка завтра утром. Не говори отцу Огюсту, откуда это. Знания не должны отягощать его.

— Я лучше попрошу отца Огюста помолиться о твоем спасении, дорогой братец.

Ухмыльнувшись, он ускакал, не попрощавшись, как обычно. Она приказала разгладить на дорожке гравий, разбросанный скакуном, и представила себе завтрак на следующее утро, когда, осознавая себя виновной, будет с улыбкой наблюдать, как отец Огюст с удовольствием пьет собственное вино.

ПАРИЖ

Апрель в столице в этом году выдался холодным. В начале месяца шел снег, и грязные городские улицы представляли массу неудобств. Растаяв, снег оставил после себя чистые улицы под серо-стальным небом. Дороги под колесами, копытами и каблуками звенели, будто камни мостовой все еще были обледеневшими, и парижане, передвигающиеся пешком, старались пользоваться слабым весенним солнцем на освещенной стороне улиц.

Среди людей, толпившихся в Пале-Рояле, однажды днем вдоль улицы Сент-Оноре прогуливался господин. Красивая одежда, сшитая искусным портным, отличала его от других прохожих. Те с любопытством поглядывали на него, интересуясь, почему он не едет по городу в экипаже, как все люди его ранга. Вид у господина был настороженный, и те, кто встречался с взглядом его серо-зеленых глаз, тут же опускали свои.

Господин замедлил шаг, дойдя до площади Пале-Рояль. Кареты подъезжали и уезжали, высаживая клиентов у ближайших кофеен. Господин прошел мимо ряда уличных торговцев, но остановился около мужчины средних лет в потертом пальто.

— Кажется, я знаю вас, месье. Вы гордитесь своей библиотекой, насколько я помню.

Молодой человек улыбнулся и приподнял бровь.

— У меня есть то, что может заинтересовать вас.

— Новый текст? — Молодой человек снял шляпу и склонил голову. Свет отразился в его волнистых темно-каштановых волосах.

Уличный торговец подался к нему и прошипел сквозь редкие зубы:

— Чернила еще не высохли, ни одна строчка отсюда не прошла бы цензуру.

Улыбка молодого человека стала еще шире.

— А что же виной тому? Ересь? Клевета? Или непристойность?

— Виной? Скажите лучше — очарование, привлекательность. Тут слишком много вопросов, а на многие из них даны смелые ответы. Это в вашем духе, месье. А какая тяжелая книга! Я могу унести за раз только два экземпляра.

Слушатель похлопал шляпой себя по бедру:

— Название?

Этот человек так нервничал, что не решился произнести его на улице, засунул руку к себе в карман, достал два листочка бумаги, сложенных пополам, и протянул их, подмигнув, молодому человеку.

— Это наведет вашу честь на мысль.

Молодой человек быстро взглянул на первую страничку, оказавшуюся первой страницей манускрипта, и его улыбка исчезла. Основательнее он просматривал вторую страницу, шевеля губами, пока читал, — то ли для того, чтобы скрыть неодобрение, то ли не желая слишком явно проявить интерес. Его собеседник не понимал этого.

— Самое последнее произведение вольнодумца, как видите. Оно даже популярнее тех, что вышли раньше. Я продаю его гораздо быстрее, чем получаю копии. Вы сразу видите, месье, что ни одна библиотека не может считаться полноценной без этой книги.

Он похлопал себя кулаком по груди, указывая, где спрятаны обе копии, и снова подмигнул.

— Сколько? — спросил молодой человек.

— Для вашей чести всего-то двести франков.

— Я подумаю. — Молодой человек вернул сложенные листы бумаги, шагнул в сторону, затем остановился: — А сколько вы зарабатываете на продаже?

Мужчина в потертом пальто смутился, его лицо выразило недоверие.

— Я получаю за это гроши и никакой благодарности. — Он повернулся и оглядел улицу, затем снова с подозрением посмотрел на элегантно одетого человека, стоявшего перед ним. — Если вы намереваетесь осложнить мою жизнь, предупреждаю вас, месье, что хуже, чем сейчас, быть не может. Если вас не интересует манускрипт, то и говорить нам больше не о чем.

— Напротив, мне хотелось бы, чтобы ваша работа была гораздо легче и приятнее. Желаю вам удачного дня. — Хотя он доброжелательно улыбнулся, торговец распрощался с ним, быстро склонив голову, и исчез за углом Пале-Рояля.

Молодой человек проворно двинулся дальше и вошел в «Регентство», большую кофейню неподалеку. Почти все места были заняты, и царившая здесь атмосфера казалась приятной. Некоторые клиенты сидели за столиками в большой главной комнате, кое-кто стоял вокруг высокой плиты в центре.

— Ришмон!

Молодой человек обернулся и пробрался в угол, где сидел просто одетый человек средних лет. Перед ним стоял поднос с чашками кофе.

Поздоровавшись, они заказали еще кофе и сразу вступили в беседу. Они говорили в основном о сочинительстве и публикациях, поскольку мужчиной постарше был Дени Дидро, писатель, философ и издатель «Энциклопедии», обширного произведения о современных знаниях, которое начало появляться отдельными томами и имело громадный коммерческий успех, хотя официально и не было одобрено.

Дидро обитал в непритязательных апартаментах в Латинском квартале, где он корпел над «Энциклопедией» и принимал друзей и сотрудников, посещавших его. Но Ги Дюпре де Ришмон обычно встречался с ним на публике и в домах парижан всех классов, восхищавшихся живостью ума Дидро. Сегодня они громко разговаривали, время от времени останавливаясь, чтобы приветствовать вновь прибывших.

— Рад снова видеть вас в городе, — сказал Дидро. — У меня есть одна или две статьи для «Энциклопедии», и я хотел бы прочитать их вам. Было бы глупо посылать их по почте. Они касаются щекотливых предметов, и если уж топору суждено упасть, то лучше предсказать, где это произойдет.

Ги де Ришмон с сожалением улыбнулся:

— Для этого нужен более точный глаз, чем мой. Я не могу предсказать и того, какая из моих идей скандализирует цензора.

— Все потому, что вы гораздо ближе к этому, чем я в моих эссе. Будьте любезны, проглядите их, если найдете время. Когда вы снова отправитесь в Орлеан?

— Как только улажу свои дела с Жувером.

Дидро кивнул. Его молодой друг получал доход от многих парижских книготорговцев, но из-за перепродаж деньги поступали нерегулярно. Книготорговцы находили причины не платить в срок.

— Я помогу тебе в этом. Мы навестим завтра старого мошенника, а затем тебе придется по меньшей мере неделю провести в обществе. У мадам Жофре послезавтра состоится ужин, вероятно, очень забавный. Она будет рада, если я введу вас в ее маленький кружок.

Ги согласился остаться в Париже и мысленно просчитал свои будущие издержки. Потом кивнул. Когда бы Ги ни оставался в городе, он всегда тратил слишком много денег. Он не мог не проявить щедрости, но при этом долги приводили его в ужас. Ги знал лишь один способ избежать подобного зла: сократить пребывание в столице и в нужный момент вернуться к не слишком дорогой жизни в Орлеане. Недавно он обнаружил новый источник дохода, который казался многообещающим, и у него появились надежды на более легкую жизнь. Словно угадав мысли друга, Дидро спросил:

— Как идет последний манускрипт? Я знаю нескольких людей, уже прочитавших его.

— Я и сам это обнаружил. Мне только что предложили его на улице за такую цену, которую я не мог бы позволить себе. Я полюбопытствовал, какой процент получают торговцы, но этим лишь напугал своего собеседника, и он побежал от меня со всех ног.

— Я не стал бы придираться к цене. Все, что продается хорошо, можно считать прекрасным. Мы обсудим детали с Жувером завтра.

Красивые темные брови Ги де Ришмона сошлись на переносице.

— Мне хотелось бы иметь настоящий контракт с издателем, чтобы мои книги продавались на прилавке и я забыл бы об этой утомительной секретности. Книги не так уж плохи. Мне неприятно, что их печатают в Швейцарии. Я не успеваю вовремя просмотреть гранки, копии из-за границы полны ошибок, и нет ни одного спокойного момента до тех пор, пока они не приземляются в безопасности в запасных комнатах книготорговцев.

— Что ж, жалуйся, — промолвил Дидро, — но не позволяй Жуверу одурачить тебя своими стонами. Он любит интриги и ссоры с типографиями, но больше всего — прибыль. Ему нравится продавать запрещенные книги, черт побери. Он просит за них ту цену, которую захочет, а что касается ошибок, то единственный путь избежать их — сидеть рядом, когда странички выходят из-под пресса. Даже если не удается проконтролировать напечатанное, исправишь ошибки чернилами, а затем, когда сравнишь с первой напечатанной копией, обнаружишь, что они сделали еще кучу ошибок. Как полагаешь, захочет Жувер напечатать твое последнее произведение?

— Оно слишком злободневно, писалось слишком быстро и со слишком большой злостью, чтобы иметь литературную ценность.

— Чепуха! — Дидро хлопнул по столу. — Это твое лучшее произведение.

— Оно не так совершенно, чтобы завещать его потомкам.

Дидро считал, что аристократы, даже такие гениальные, как Монтескье, никогда достаточно серьезно не относились к тому, что пишут. Он уже собирался прочитать своему молодому другу лекцию на эту тему, когда их прервал не заслуживающий доверия человек такого же склада ума. Он подошел к их столу, покинув группу, расположившуюся поблизости.

Шарль-Женевьев д’Эон де Бомон, молодой аристократ, обладал разнообразными талантами, впечатлявшими философа. Однако часто шевалье раздражал Дидро, несмотря на свое очарование. Хорошо знающий право, шевалье д’Эон писал стихи по случаю, был любимцем салонов и одним из самых искусных фехтовальщиков Франции. Именно о фехтовании он и заговорил, поздоровавшись с Ги де Ришмоном.

— Ты именно тот, кого мне хотелось увидеть. Несколько недель назад ты пообещал сразиться со мной на рапирах, но стоило мне отвернуться, как ты уже снова похоронил себя в Орлеане. Я должен был вчера удовлетвориться схваткой с Сен-Фуа, а у него кисть руки похожа на кусок сыра. Давай встретимся сегодня днем. Мне нужен достойный противник.

Ги де Ришмон рассмеялся:

— Я совсем не в форме, д’Эон. На меня и рассчитывать-то особо не стоит.

— Неужели все так плохо? Как-то мы вместе участвовали в кампании. — Д’Эон обратился к Дидро: — Полк обычно заключал пари, когда мы фехтовали. Признаюсь, те, кто ставил на него, получили целое состояние. — Он взглянул на Ги с вызовом.

У шевалье, светловолосого, стройного, была тонкая талия, как у девушки. Все это восполнялось удивительной силой рук и блестящей храбростью, проявленной им на поле сражения. Ему везло во всем, но он не умел ухаживать за женщинами. Пока молодые люди разговаривали, Дидро откинулся назад и думал о том, как разителен контраст между ними.

Маленький шевалье, с его острым умом и утонченными манерами, горячим энтузиазмом к литературе и военному искусству, в свои двадцать три года краснел, как ребенок, когда задевали его чувствительные струны. Шевалье еще не выбрал свое направление в жизни, временами он казался несформировавшимся и несколько хрупким. Ги де Ришмон был значительно выше д’Эона. Его темные кудрявые волосы часто выбивались из-под ленты, когда он быстро двигался. Как и его друг, Ги любил общество и легко очаровывал тех, кто находился с ним, но, споря, энергично аргументировал, а не острил, в отличие от шевалье. Глаза Ги горели, красивые губы часто расплывались в удовлетворенной улыбке, и его собеседники ощущали силу воинственного интеллекта де Ришмона. Пылкий, прекрасный собеседник, общительный, Ги любил компанию женщин и так же свободно обсуждал с ними свои взгляды, как и с друзьями-мужчинами. Шевалье слушал женщин, говоря с ними, он не отличался находчивостью. Ги, исключительно учтивый, был вместе с тем чрезвычайно откровенен. Иных женщин порой настораживала такая страсть и оригинальность, но в изысканном обществе де Ришмона всегда принимали благодаря его титулу, воспитанию и связям. Те же, кто видел его истинную сущность, неизменно откликались на обаяние Ги.

Дидро не удивляло, что д’Эон до сих пор не был женат и не имел любовницы. Однако ему казалось странным, что красивый и пылкий маркиз де Ришмон, часто влюблявшийся или притворявшийся влюбленным, тоже не имел до сих пор продолжительной связи. Размышления Дидро прервал спор друзей о возможности войны с Англией.

— Принц де Конти сказал мне, что король говорит об этом постоянно, — произнес д’Эон. — Сейчас речь идет уже о чести Франции.

— Чести! Думаешь, что Англию именно ее честь побудила отправить на дно так много наших кораблей за последние месяцы. Причина в колониальных интересах, и чем дольше мы будем с ними считаться, тем дольше они будут провоцировать нас. Нам лучше бы забыть о нашей чести и подумать об эффективной иностранной политике.

— Берни полагает…

— Маленький аббат. Разве он самый хороший советчик для нашего правительства? Они имели глупость прогнать такого толкового человека, как Мопре. Он по крайней мере был готов бороться за создание достойного военно-морского флота.

— Что касается этого, Машо попросил семьдесят пять миллионов ливров на его снаряжение.

— А откуда он их получит? — Ги сурово посмотрел на шевалье, и тот опустил глаза. — Нет, — продолжил Ги уже с меньшим энтузиазмом, — один Бог знает, как мне неприятна мысль о войне, но уж если мы вступим в войну, пусть она будет оборонительной. Наши союзники махнут на нас рукой. Фридрих, король Пруссии, называет наших министров бандой тряпичных кукол.

— Да он обрадуется, если мы не восстановим с ним союза. — Щеки шевалье порозовели, когда он заметил, что Ги недоверчиво взглянул на него.

— Вы шутите: махнуть рукой на Пруссию, где дворяне рождаются со шпагой в руках, а у короля больше любимцев в кавалерии, чем фаворитов у русской императрицы?! Отвернуться от лучшего гарнизона в Европе?! А что мы будем делать, если Австрия начнет дышать нам в затылок?

— Что касается Австрии… — Шевалье помедлил, и Ги взглянул на него с нетерпением.

— Д’Эон имеет в виду, — вмешался в разговор Дидро, — что ходят слухи о дружбе с ней. Говорят, Мария-Терезия написала из Вены тайное письмо мадам де Помпадур.

Ги с облегчением рассмеялся:

— Не стоит доверять этим слухам: императрицы не пишут письма королевским любовницам. Господи, да даже Фридрих называет свою комнатную собачку «Помпадур».

— Тем не менее она проявляет склонность к Австрии, — заметил шевалье.

— У тебя, вероятно, более дурное мнение о нашем короле, чем у меня, если ты веришь в то, что ее пристрастия много значат для него. Разве что в спальне.

— Ты умеешь чертовски провоцировать, Ришмон. Я не утверждаю, будто Францией правят юбки, а просто сообщаю тебе, что происходит при дворе. Кое-что меняется, и каждый, кто желает служить своей стране, обязан понимать эти изменения.

— И соглашаться с ними? — спокойно осведомился маркиз.

— Если его величество приказывает, то конечно, — холодно ответил д’Эон, и Ги с сомнением посмотрел на него. Благодаря дружбе с принцем де Конти, вовлеченным в самую скрытую королевскую внешнюю политику, д’Эон иногда знал события, о которых Версаль и Париж только догадывались. От маркиза не укрылось желание шевалье служить королю в качестве дипломата. Ги беспокоила мысль, точнее в душе его закрался страх, что прекрасные качества шевалье могут использовать в корыстных целях люди, наделенные властью.

Ги рассудил, что лучше не возвращаться к этому вопросу. Однако, после того как д’Эон, немного поболтав, по-приятельски распрощался с другом, Дидро заметил, что Ришмон слишком задумчив.

— Ты опасаешься, что двор не проявит доброты к нашему идеалисту? — проницательно заметил философ.

Ги откинулся на стуле и вытянул свои длинные ноги.

— Двор не проявил доброты ни к кому, кто обладает умом, превосходящим средний. Надежды скольких людей потерпели крушение, пока они ожидали королевской милости! Ее так и не проявили к ним. О! — Он внезапно улыбнулся. — Полагаешь, у меня плохие предчувствия, и я знаю почему, но…

— Да, твой отец потратил годы, чтобы повлиять на тебя. Ему не повезло: он не получил никакого официального назначения. Не забудь, я знал твоего отца: он был гораздо способнее большинства людей, занимающих ныне высокие посты.

Дидро обычно не вспоминал о покойном маркизе де Ришмоне, расточительном отце Ги, с такой симпатией. Маркиз не занимался своими имениями в долине Луары и оставил своего сына, лишившегося матери, в Орлеане, тогда как сам проводил лучшие годы своей жизни в аристократическом обществе Парижа и Версаля, пытаясь получить королевскую пенсию, чего ему так и не удалось.

— Это нелепо, вы знаете. — Ги криво усмехнулся. — Но когда я наконец приехал в Париж, я мысленно хотел доказать ему, что ключ к преуспеванию в жизни — прилежание, а не милость. Я начал изучать право и писать статьи, вместо того чтобы сидеть и ждать, когда состояние свалится мне в руки. И вот смотрите, что получилось. — Он замолчал.

Дидро мягко сказал:

— Тебе было девятнадцать. — Он собирался добавить, что его друг изменился с тех пор и едва ли совершит те же ошибки снова, но, поразмыслив, придержал язык. Ги де Ришмон был едва ли не самым осмотрительным из всех встречавшихся ему людей. События, происходившие в студенческие годы Ги, высшее общество давно забыло, как ошибки молодости, но они имели серьезные последствия для всей его жизни. Полиция тогда активно преследовала тех, кто переписывал вольнодумцев. Большая часть их имела если не антирелигиозную, то уж точно антиклерикальную направленность. Читатели могли купить такую литературу на черном рынке. Однажды утром в комнатах, которые снимал Ги рядом со своим колледжем, нагрянула полиция и нашла под его матрацем манускрипт, внесенный в официальный список запрещенных произведений. Обвиненный в том, что он переписывал для продажи эту книгу, Ги отказался сообщить, где взял оригинал и кто неизвестный автор. Как знал Дидро, причина была в том, что молодой человек сам и написал это произведение.

Его приговорили к году в Бастилии. Карьерные надежды отца Ги рухнули из-за этого скандала. Ни разу не посетив сына в тюрьме, он умер через месяц после освобождения Ги, разочарованный, в своем запущенном замке на берегах реки Шер. Оставшись почти без денег из-за небрежного отношения к состоянию Ришмонов и обнаружив, что не подходит для занятий юриспруденцией, Ги импульсивно использовал весь оставшийся капитал. Купив патент капитана в армии, он провел несколько месяцев на королевской службе. С тех пор Ги вел пустую жизнь провинциального аристократа. Поселившись в своем доме в Орлеане, он часто наносил визиты друзьям в Париже. Ги избегал Версаль, но его знания ценили в салонах и в обществе самых блестящих людей в Париже. Слухи о литературной деятельности Ришмона не уменьшили его популярности, интриговали общество в столице, которое всегда привлекали ум, эпатаж и дерзость, особенно если они сочетались с хорошим воспитанием и приятной внешностью.

Глаза Ги де Ришмона оживились, когда он взглянул на Дидро.

— Я завидую д’Эону. Он все еще сохранил чувства, которые я испытывал, когда еще не знал, что подстерегает меня за углом. Мне хотелось бы отправиться путешествовать… в Англию, подобно Вольтеру, ощутить новый климат, понять мышление других людей.

Дидро приподнял парик, пригладил свои короткие седеющие волосы. Надвинув парик, он улыбнулся:

— Мне кажется, что в твоей жизни и без того достаточно приключений.

— Нет. — Маркиз отставил чашку с кофе, облокотился на стол и опустил подбородок на руки, наблюдая за пестрой толпой, входившей и выходившей через высокие стеклянные двери «Регентства». — Еще нет.

«КАСКАДЫ»

Ночь быстро опустилась с облачного неба, и рабы, оставившие поля на закате солнца, этим вечером добирались до ночлега в полной темноте. Когда Айша вернулась, Лори варила крабов-солдатиков. Она вытащила печень большого белого краба и подогрела ее отдельно в воде с лимонным соком и щепоткой чилийского перца. Как только остальные крабы немного остыли, Лори очистила их, вынула мясо и полила его соусом из печени большого белого краба. Они ели молча, наслаждаясь каждым кусочком.

— Сразу после этого мы пойдем к Ниа, она рожает, — сказала Лори.

Внезапно снаружи послышались шум, взволнованные голоса, женский визг. Лори и Айша подошли к порогу. Лужайка была запружена людьми. Толпа собралась вокруг мужчины.

— О, Лори, помоги ему. Лори, сделай что-нибудь.

Айша знала вопившую женщину и потянула мать за платье, но мужчину с блуждающими глазами, присевшего на корточки перед ними, она никогда не видела. Кожа его обвисла, от него пахло, как от грязной собаки.

— О чем ты думала, притащив его сюда в таком виде? — крикнула Лори женщине. — Отведи его домой.

— Я боюсь остаться с ним одна.

Теперь Айша поняла, что это муж женщины, которого она не видела с тех пор, как несколько месяцев назад его бросили в тюрьму.

— Боишься чего?

Лори протянула руку, и мужчина отпрянул от нее.

— Возможно, ты имела причину его бояться, когда он был здоров, но посмотри на него сейчас. А вы, дурни, уходите отсюда. Вы сводите его с ума.

— Да он и так сумасшедший, — пробормотал кто-то. Тем не менее все послушались Лори и пошли за ней по лужайке. Мужчина вцепился в руку Айши. В хижине ждало четверо детей. Самый маленький начал плакать. Лори взяла его, передала старшему брату и приказала им выйти на улицу. Две девочки прижались к стене.

Мужчина сел на пол и отпустил руку Айши. Она обратилась к женщине:

— Что они там с ним сделали?

— Ничего особенного. Они даже не прикасались к нему.

— Кто тебе рассказал подобные басни? Принс? — В голосе Лори звучало презрение.

— Нет, другой — тот, кто приносил им еду. Он не такой плохой. В тюрьме сейчас никого нет. Мой муж был один.

Разговор успокоил женщину, и теперь на ее щеках блестели слезы. Толпа снаружи тоже успокоилась. Кто-то баюкал ребенка. Старший мальчик заглянул внутрь.

— Ему нужен покой. Пусть кто-то присматривает за ним постоянно. Его не отправят на работу в таком состоянии, — сказала Лори. — Через несколько дней рассудок вернется к нему. — Она взглянула на старшего сына: — Твой отец пока не знает, где он, но скоро узнает. Понял?

Айша заметила, что взгляд мужчины, обращенный к прохудившемуся потолку, действительно стал более осмысленным. Он смотрел на крошечное гнездо, не больше кулачка, которое висело под центральной балкой. Этот домик пары колибри принесли в хижину из леса, когда весной в него были отложены крошечные яйца. Птички высиживали в нем своих птенцов и возвращались в него ночью. Айша ласково спросила одну из маленьких девочек, где они держат запас сахарного сиропа и, обмакнув в сироп кончик пальца, поднесла его к гнезду. Две теплые маленькие головки, покрытые перьями, не больше ее ноготка, схватились за палец Айши коготками и позволили вытащить себя на свет. Они подбирали клювами сахарный сироп, распушив свои бронзово-зелено-малиновые перышки. Самец приподнял головку с нарисованным на ней крестиком и с любопытством посмотрел на девушку.

Айша опустилась на колени перед мужчиной, держа перед собой ярких птичек, чтобы он мог хорошо рассмотреть их. Его плечи поникли, дыхание замедлилось. Его жена присела на корточки с другой стороны, и птички обменялись быстрыми взглядами, словно решая, не лучше ли им вернуться назад в их теплое гнездо. Вскоре две слезы вытекли из глаз мужчины и скатились по бороде. Айша поднялась. Колибри слетела с ее пальца и устроилась в их домике из соломы и перьев.

Когда она и Лори вышли на лужайку, толпы уже не было.

— Теперь идем к Ниа, — сказала Лори.

Ниа была подругой Айши, и мысль о предстоящем событии не покидала девушку несколько последних дней, вселяя в нее страх и напряженное любопытство. Добравшись до хижины, они обнаружили там Роману. Она сидела, прислонившись спиной к двери и скрестив свои костлявые ноги под длинной, рваной юбкой, прикрывавшей ее ступни. Айша попыталась улыбнуться, но высокомерное лицо с высоким решительным лбом и узкими глазами не смягчилось. В хижине было душно. Слышалось хриплое дыхание Ниа. Роману боялись и уважали за ее знания, усвоенные от далеких предков. Должно быть, Романа решила, что ее дочери станет лучше, если она и Лори, объединив силы, помогут ей при родах.

Ниа приветствовала Айшу улыбкой, но вдруг руки, которые она держала возле лица, сжались, дыхание участилось и вырвалось с шумом, а тело свела судорога. Ниа громко застонала.

Лори потянула Айшу за руку:

— Встань на колени здесь. — Она положила руку Айши на живот Ниа, твердый и похожий на камень. Когда мышцы расслабились, пальцы Айши ощутили тонкую кожу, плотный комочек под ней и его мягкие контуры.

Лори подняла платье Ниа, обнажив нижнюю часть ее тела, и провела по нему руками Айши.

— Потрогай здесь. Он будет выходить вот сюда. — Рука Лори легко двигалась по животу Ниа. — Чувствуешь головку? Скажи об этом Ниа, ей станет легче.

Она снова прикрыла Ниа платьем и поместила одну руку на живот, а другую на лицо Ниа, убеждая девушку посмотреть ей в глаза. Темная кожа Ниа блестела от пота, полуоткрытый рот обнажил белые крупные зубы. Она хрипло и тяжело дышала.

— Время поработать, моя девочка, старайся.

— Я не могу. — Тело Ниа снова охватила судорога. — Не могу.

Цепкая рука впилась в запястье Айши. Айша видела, как страдает Ниа, и на глазах у нее показались слезы. Лори посмотрела на Роману:

— Нам нужно два куска ткани: под нее и для ребенка. Где они?

— Вон там. — Романа указала на деревянный сундук у дальней стены. Ткань считалась предметом роскоши, но Романа часто получала подобные подарки, когда люди приходили к ней спрашивать о своих семьях или о своем будущем.

Айша подала ткань Лори, и та отослала ее. Девушка села рядом с Романой:

— А где ее муж?

— Ловит черепах вместе с твоим. — Всезнающие глаза Романы устремились на Айшу.

Девушка вспомнила Жозефа на побережье, в его любимом месте, а Романа продолжила:

— Сегодня ночью здесь нет мужчин. Мы отослали их.

Она перебирала пальцами гри-гри, африканский амулет, лежащий у нее на коленях. Его тайное могущество понимали немногие.

— Эта ночь для женщин.

Затем она схватила руку Айши. Айша попыталась высвободиться, но Лори бросила на обеих женщин странный взгляд и отвернулась. Айша затихла и успокоилась. Она уставилась в пол, чтобы не встречаться с Романой глазами.

Несмотря на то что Ниа и Айша дружили, они почти не разговаривали друг с другом до сегодняшней ночи. Лори всегда настороженно относилась как к старым африканским обрядам, так и к христианским. Айша была благодарна ей за это, поскольку избежала того, чему подвергались другие девушки. Однако сейчас ей казалось, что Лори потеряла былую уверенность в себе и хотела бы обратиться к Романе, чтобы узнать о будущем Айши.

Черный силуэт Романы четко вырисовывался на фоне очага. Она повернулась и внимательно вгляделась в лицо Айши. Девушка устроилась, скрестив ноги, в дверях. Она смотрела в хижину, а ночной ветерок обвевал прохладой ее спину. Желтые глаза Романы впились в нее.

Пожилая женщина, что-то забормотав, схватила кисти Айши, пробежала пальцами по ее ладони, по верхней части рук, шее и лицу. В это время Ниа выла и стонала. Лицо Айши горело, воздух охлаждал ее спину, а звуки, издаваемые матерью и дочерью, действовали на нее, как ночной кошмар. Все это время Лори не оборачивалась. Прежде чем Айша полностью оказалась во власти Романы, она поняла, что Лори специально выбрала этот момент. Сейчас Айша переступила грань между девичеством и жестким миром взрослых. Айша так никогда и не узнала, говорила ли она сама, Романа ли задавала ей вопросы, или старуха составила суждение только по ее руке и глазам. Все вдруг словно содрогнулось, будто они находились в эпицентре землетрясения. Им оставалось только ждать, прикованными к месту, пока оно закончится.

Наконец Романа с удовлетворением откинулась назад. И тут же Лори встала и вышла из хижины. Когда она вернулась, на ее ладони лежал блестящий черный нож, отражавший свет, как зеркало. В другой руке Лори держала маленькую сумку с порошком белой глины. Эту глину добывали высоко на склонах горы Пеле. Лори приобрела этот примитивный нож очень давно и ценила, потому что его доставили из такого места, где уже давно не жил ни один человек. Нож Лори брала с собой каждый раз, когда помогала при родах, спрятав в складках одежды.

Опустившись на колени возле Ниа, она схватила ее за плечи и подозвала Айшу.

— Быстро, подтяни ее.

Айша подошла к подруге, подхватила ее под мышки и заставила чуть присесть. В этот момент Лори подстелила ткань поверх легкого углубления в грязном полу, сложила там руки и сказала:

— Снова задержи дыхание. Тужься!

Ниа зажмурилась, ее приятное молодое лицо исказилось от боли, она едва дышала. Айшу охватил ужас. Она боялась, что Ниа погибнет от истощения сил на ее глазах.

Угадав мысль дочери, Лори лукаво улыбнулась:

— Que mise pas mo: страдать — не значит умирать, запомни это.

Ребенок появился так быстро, что они и вздохнуть не успели. Он выскользнул прямо в руки Лори. Она торжественно приподняла его. Задвигав ручками, он издал громкий крик. Ниа села, не веря своему счастью, а Романа взмахнула руками и воскликнула:

— Мальчик!

— Еще один на нашу шею, — проворчала Лори, завязав пуповину, а затем отрезав ее острым краем камня. Рукой, залитой кровью, она указала на деревянный бочонок около двери.

— Это речная вода?

Романа кивнула, и Лори вручила нож Айше.

— Выйди за дверь и вымой его водой до блеска, затем принеси назад. Больше здесь делать нечего.

Айша долго и тщательно мыла нож и руки в темноте. В хижине слышались женские голоса и звуки, издаваемые новорожденным. Она почти не заметила момент рождения ребенка, увидев лишь крошечное сморщенное личико малыша, темное тельце, покрытое белой жидкостью, ручки и ножки, дергавшиеся в воздухе.

Когда Романа вышла и вынесла что-то из хижины, Айша вернулась. Ниа лежала на боку, ее сияющие глаза не отрывались от Лори и ребенка. Лицо и тело Ниа стали опять очень нежными, и она смотрела на Лори и ловкие движения ее рук со слезами признательности.

Лори смазала смесью глины и воды кровоточащий обрезок пуповины.

— Это хорошая глина, — сказала Лори. — Она не отсюда, где люди собирают ее, а совсем из другого места. Не стирай ее сразу.

Прикрыв пупок тряпкой, Лори быстро завернула ребенка в ткань и положила его у локтя Ниа.

— Теперь дело за тобой и твоей матерью. Я свою работу закончила.

Ниа кивнула, робко посмотрела на Айшу и предложила:

— Посмотри.

Глаза ребенка были полуоткрыты, а реснички покрыты влагой. Ниа приподняла край материи и нежно протерла сморщенное личико. Ее губы бессознательно принимали то же самое выражение, что и крошечные губки ее сына.

Лори собрала свои вещи и вместе с Айшой, в полном молчании, ожидала возвращения Романы. Когда Романа появилась, Лори и Айша поднялись. Романа преградила им дорогу, глядя на них с неприятной улыбкой:

— Хотите услышать, что я увидела сегодня ночью?

Лори пожала плечами, но Айша видела, как она напряглась. Желтые глаза Романы обратились к Айше, и у той мурашки пробежали по коже.

— Я вижу океан, лига за лигой, кажется, ему нет конца, а за ним белая страна. Затем я вижу женщину в повозке, которая скользит по земле, подобно веточке по воде.

Лори фыркнула, и Романа вскинула на нее глаза.

— Я говорю вам то, что вижу. Если это ничего не значит для вас, то вам же будет плохо. Я вижу много-много вещей, но я не знаю, как они называются. Может быть, это предки разыгрывают меня. А может быть, у этой девушки совсем нет будущего.

— Продолжай, — сказала Лори.

Романа посмотрела на Айшу:

— Ясно одно: море и белая страна зовут тебя. Ты можешь пересечь их, но, сделав это, вернешься с мужем. Есть мужчина для тебя. Ты будешь отказывать ему, возможно, даже не один раз, но не отказывай слишком часто или потеряешь его. Помни одно: если не выйдешь за него замуж, никогда не вернешься домой.

— Если ты увидела именно это, так тому и быть. — Лори повернулась и строго посмотрела на Ниа. — А я вот что скажу: ребенок сильный, держите его в тепле, пусть сосет столько молока, сколько хочет, ухаживайте за ним получше.

Ниа кивнула. Романа отступила, и Лори с Айшой вышли из хижины в ночь.

Они очень устали. Уже почти рассветало. По пути домой мать и дочь поссорились. Начала Айша. После этой ночи, когда все странным образом оказалось связанным с дальнейшими таинственными событиями, она страстно желал узнать наконец правду о своем рождении.

— Кто была моя мать?

— Не знаю. Я не спросила ее имени. Она была уже слишком плоха, когда позвали меня. Я пыталась только спасти тебя. Она была в лихорадке, поэтому несла чепуху.

— Я все равно хочу знать, что она говорила.

Глаза Лори вспыхнули, как и всегда, когда Айша повышала голос. Тем не менее она продолжила:

— Она говорила: я покажу ему ребенка, тогда он увидит, что сделал. А позже сказала: отнеси ребенка к нему, потому что у меня самой не хватит сил, а он должен знать. После того как ты родилась, твоя мать спросила: «Она белая?» Я ответила: «Да, почти». И она сказала: «Тогда он поймет, что это его ребенок».

— А дальше?

— Она не произнесла ничего, потому что умерла. Я и не поняла сначала, уж слишком быстро это произошло. Я все еще пеленала тебя. Она улыбалась, а потом закрыла глаза.

— И ты больше ничего не узнала?

— Думаешь, это имело бы значение? Прекрасный мальчишка у Ниа, но ее улыбка не спасет его, если он заболеет свинкой или корью. Он умрет за два дня, как половина детей, которые рождаются в этом месте.

Айша оборвала ее:

— Ты не спросила людей в Форт-Рояле о моей матери?

— Спросила. Ее никто не знал. Она появилась в городе за день до того, как заболела. Никто не знал, откуда она приехала. Я догадалась, что она ехала к отцу ребенка. Отец был белым. И женатым. Она сказала: «Мне нет дела до его жены».

— Какая она была?

— А ну, тише, — разозлилась Лори. — Она была высокой и стройной, очень стройной, с пышными гладкими волосами, как у тебя, и почти белой кожей. Но кто-то из ее родителей был чернокожим, я уверена. Она была мулаткой. Ее кожа и фигура не оставляли в этом сомнения. Пожиток у нее было немного: несколько платьев, немного денег. Хозяин магазина забрал все это в качестве оплаты за неприятности, которые она доставила. И еще у нее было вот это.

Лори откинула шарф, которым прикрывала плечи, что-то отколола и вложила в руку Айши.

— Вот это было на ней, когда она умерла. Я собиралась отдать ее тебе впоследствии, но если хочешь, возьми сейчас. Она из настоящего золота. Вероятно, в ней был камень, скорее всего, твоей матери пришлось продать его.

Айша разглядывала вещицу, лежавшую на ее ладони. Это была брошь, размером с подушечку ее большого пальца, искусно сделанная, с изящными спиралями и завитушками. Девушка не сразу поняла, что золотая вещица сделана в виде буквы алфавита.

— Это «А», первая буква моего имени, может быть, и ее тоже.

— Говорю тебе: она не назвала своего имени.

— А как же ты выбрала мне имя?

— Я назвала тебя в честь моей сестры. Она давно умерла. Не задавай так много глупых вопросов, все равно ответы на них не получишь.

— Но эта «А» ведь что-то значит. — Сердце Айши учащенно забилось. Она догадалась, что ее слова кажутся Лори чепухой. Ведь та не умела читать, поэтому не желала обсуждать с Айшой то, чем она занималась с мадемуазель Антуанеттой. Лори хранила брошь, не подозревая о том, что означает ее форма.

— Почему ты не дала мне ее раньше? Хотела оставить ее себе?

Лицо Лори исказилось от гнева.

— Глупая девчонка, для всего есть время и место. Это твое единственное богатство. Тебе не следует касаться броши до тех пор, пока ты не поймешь ее ценность.

— Ты никогда не хотела, чтобы я обретала знания.

— Ты имеешь в виду, что я никогда не забивала тебе голову ерундой и не трещала без умолку, как Романа, не кривлялась, как твоя драгоценная мадемуазель?

— Но она научила меня всему, что я знаю!

Лори издевательски рассмеялась, как случалось всегда, когда дочь пыталась рассказать ей об уроках и о вдовьем домике. Поэтому Айше захотелось причинить ей боль.

— Она для меня в большей степени мать, чем ты.

Лори мгновенно дала ей пощечину. Айша упала на землю, ударив одну руку о стену хижины, а другой угодив в грязь. Платок слетел с ее головы. Она сидела и смотрела на Лори. На лицо Лори упала тень, и все последующие годы Айша спрашивала себя, не от слез ли блестели щеки ее матери.

Около полудня Айша смеялась со своей подругой Мерле в помещении для мытья посуды в большом доме. Она пыталась хоть немного смягчить нервозность подруги, потому что Мерле позвали в дом хозяина впервые в жизни.

— Надеюсь, нам не дадут ничего такого, что может пролиться. — Голос Мерле дрожал от страха.

— Мишель сказал, что мы возьмем накрытые блюда, внесем их и поставим на буфет в столовой, а затем выйдем, вот и все.

— Что такое буфет?

Айша пожала плечами, думая о другом. Она очень жалела, что ничего больше не сказала Лори, когда они вернулись от Ниа. Времени на разговор не хватило, потому что Айша торопилась в дом хозяина. Тем не менее, когда она собиралась уйти, Лори напутствовала ее словами:

— Следи за хозяином, слушай все, что он говорит, и смотри на него. Тогда поймешь, что у него на уме. Не витай в облаках.

— Хорошо, мама.

Лори улыбнулась и похлопала Айшу по плечу.

— Ступай и не беспокойся о Ниа. Ее ребенок сосет молоко, как теленок во время засухи.

Айша рассказала Мерле о ребенке Ниа, но та была слишком рассеянна и не слушала ее. Девушки уже несколько часов сидели на выложенном плитами полу, надеясь, что если они бесполезны на кухне, то Мишель не позовет их и в столовую.

Хозяйский дом в «Каскадах» был одним из самых изысканных на Мартинике. Здание было построено семьдесят лет назад из местного камня и покрыто оранжевой черепицей, привезенной из Франции. Толстые стены отделали светлой штукатуркой, а ставни недавно покрасили в небесно-голубой цвет. Из окон спален верхнего этажа виднелись низкие крыши хижин, а за ними почти вся плантация. В особо жаркие дни ставни закрывали с солнечной стороны, поэтому прохладная тень лежала на блестящих паркетных полах, а картины, висевшие на стенах, казались таинственными.

За столом вместе с гостем, прибывшим к обеду, находилось еще четверо: Поль-Арман ле Бо, его жена Лилиана и их дочери Люси и Марго лет двадцати с небольшим. Мервиль нашел девушек чрезвычайно приятными, едва взглянув на них. Вскоре, однако, его смутили насмешливые глаза старшей, и он решил прежде побеседовать с Марго. Ему нравились ее темные локоны, нежные округлые плечи, а к тому же она так посматривала на него из-под ресниц, что совершенно очаровала Мервиля. Марго унаследовала от матери благородные и гармоничные черты лица. Лилиана ле Бо была тонкой, очень прямой и невозмутимо спокойной. Люси, хрупкая блондинка, походила на отца ястребиным профилем. Она находила лягушачье лицо Мервиля безобразным и реагировала на каждое его слово так, будто он сказал глупость. Марго, напротив, флиртовала с ним. Мервиль держался любезно и предупредительно, много говорил об Испании и Португалии, странах, весьма интересовавших их.

— Проехав верхом по этим прекрасным местам, покорившим меня, я решил жить в имении, окруженном солнечным светом и зеленью. Городская жизнь не по мне.

«Много зелени в Риголе, — подумал хозяин. — Вокруг полей сахарного тростника все заросло».

— Вы найдете, что местность вокруг Риголе очень впечатляет, — сказал он вслух.

— А сахарный тростник действительно хорошо растет?

— Сахарному тростнику нужен свет и рыхлая почва, его следует сажать на склонах, обращенных к солнцу.

— На склонах, обращенных к солнцу? А не лучше ли сажать его в тени в таком климате?

— Странно, но на плодородной почве тростник вырастает слишком высоким, остается зеленым, и сахар из него трудно извлекать.

Мервиль откинулся в кресле и самодовольно оглядел собравшихся.

— О, я не буду заниматься очисткой, конечно, поскольку понимаю, что для этого в Риголе нет условий.

Хозяин не улыбнулся. Дурень не получит урожая по крайней мере в течение года. Почвы в Риголе крайне истощены, и нужно приложить много усилий, чтобы они снова стали приносить доход.

— Вам придется получать сироп для приготовления сырого сахара. Для этого необходим опыт, и вам понадобятся хорошие рабочие для завода.

— А что вы можете предложить? Я смогу нанять их поблизости?

Люси наклонилась вперед и протянула:

— Их покупают. Лучшие работники для очистки сахара — негры. Они занимаются этим поколениями.

Мервиль делал вид, что счастлив получить наставления в сфере бизнеса от женщины.

— Я намерен навести справки о рабочей силе совсем скоро.

Хозяин пришел к нему на помощь:

— У меня есть на примете один служащий для вас. Его можно нанять, а не купить, притом недорого, и он обладает обширными знаниями по выращиванию и очистке сахара. Мы поговорим с ним сегодня днем.

Мервиль изобразил благодарность, зная, что хозяин имел в виду Голо. Он не назвал его имени, поскольку много лет назад установил в «Каскадах» правило: его бастарды не имеют право приближаться к нему, пока он первым не заговорит с ними, и их имена никогда не произносили в присутствии его жены. Голо уже несколько лет ждал счастливого случая. Посмотрим, как он им воспользуется.

Молодой негр, стоявший позади стула Мервиля, наклонился вперед и поставил перед ним чистую тарелку.

— Раковый суп был великолепен, мадам, — сказал Мервиль.

— Я хотел предложить вам черепаховый, но многие из тех, кто приезжает сюда, находят его слишком жирным. Мы опасались, как бы первый обед здесь не разочаровал вас.

— Нет-нет, я уверен, что полюблю все на Мартинике. — Он выразительно улыбнулся сестрам.

Марго, никогда не вникавшая в суть беседы, мило улыбнулась в ответ.

— Я завидую тому, как хорошо у вас поставлено хозяйство, — сказал Мервиль, когда слуги принесли тарелки со вторым блюдом.

— Я захватил с собой из Франции лишь несколько слуг.

— Они подготовят для вас негров, — заметила мадам ле Бо, — если, конечно, вы выберете себе слуг с подходящим характером.

— Мы, вероятно, тоже поможем вам в этом вопросе. — Хозяин притворился, что не видит удивленного взгляда жены. Следующая часть его плана была очень важна, и он с нетерпением ждал, когда войдут две девушки, работавшие на плантации. Он приказал привести их сегодня утром.

Когда они вошли, первая, очень хорошенькая, с косичками, уложенными вокруг головы, заметно нервничала. Поднос с тарелками звякнул, когда она поставила его на буфет. Она тотчас привлекла внимание Мервиля. Он еще не оторвал от нее взгляда, когда свободной пружинистой походкой вошла другая и поставила свою ношу на стол. Она тут же попыталась ускользнуть, подтолкнув к двери первую девушку, помоложе, но хозяин остановил их взглядом.

Он понял, что Мервиль, глядя на рабынь, представляет их себе без одежды, а сам внимательно посмотрел на Айшу. Он вспомнил, что видел ее ребенком, когда она играла по воскресеньям на мелководье мельничного пруда. Негритята плескались и кричали, блестящие капли воды покрывали их темные тела. Среди них маленькая белокожая девочка напоминала сигнальный огонек на маяке, и странный контраст между ее светлым телом и загорелыми руками и ногами бросался в глаза. Теперь эти дни прошли, и фигура девушки была скрыта под длинной одеждой.

Обед растянулся до полудня. Наконец, женщины ушли, оставив хозяина и Мервиля наедине с портвейном. Молодой человек заметил, что он знаток этого напитка. Все это время девушки стояли у дверей, и когда Мишель попытался выставить их, хозяин нахмурился и выставил его самого. Едва они вернулись к обсуждению вопроса о слугах для дома, он кивком подозвал обеих рабынь, и они встали перед мужчинами, не отрывая глаз от пола.

Мишелю приказали сказать высокой рабыне, чтобы она сняла головной убор, но его явно обдурили, вероятно, это сделала та ведьма, Лори. Он сказал Айше на креольском:

— Сними это.

Тюрбан из хлопчатобумажной ткани был снят, и на плечи черными шелковыми волнами упали волосы.

— Они обе до сегодняшнего дня работали в поле, но готовы выполнять и другие задания. Они сильные и здоровые.

Хозяин встал, подошел к ним сзади, положил руки им на плечи и повернул их обеих боком к Мервилю.

— У них крепкие спины, — заметил он, и потянул край платья Айши так, что оно обрисовало ее фигуру.

— Они не доставят беспокойства, особенно если вы запретите им болтать с неграми. Голо, которого я вам также рекомендую в качестве главного надсмотрщика, может присмотреть за ними, но я вам все равно этого не советую: я оставил бы их в доме.

Лицо Мервиля выразило удовольствие, ибо лучше этого он ничего не услышал сегодня днем.

Хозяин отпустил платье Айши, почувствовав, как она вздрогнула, когда он упомянул Голо. Зная все о жизни своих рабов, он был хорошо осведомлен об истории ухаживаний Голо и о его разочаровании из-за отказа. Если отпустить это создание в Риголе, Голо набросится на нее, как коршун, и спастись ей удастся лишь в одном месте — в постели ее нового хозяина.

Он шагнул к окну, не спуская глаз с молодых рабынь. Мерле мало что понимала, тогда как Айша явно испытывала мучительную боль и ни на что не глядела. Хозяин понимал: мысль о том, что ее продают, болью отзывается в каждой клеточке тела Айши.

— Вы знаете, что негры по воскресеньям работают на своих собственных грядках в саду? Конечно, не в тех случаях, когда на первом месте работа на плантации. А у вас несколько месяцев будет именно так. Но если представится случай, было бы неплохо отпустить их обеих на несколько часов навестить свои семьи. Тогда они будут работать еще лучше.

Мервиль пожал плечами. Он не возражал. Айша невольно вздрогнула, услышав эту новость. Девушка не догадалась о его намерении, но сознавала, что этот вопрос будет мучить ее каждый раз, когда она придет навестить Лори. Заметив, в каком настроении Айша, хозяин не сомневался, что если ей противен Голо, то Мервиля она возненавидит еще больше. Айша будет без стеснения рассказывать обо всем услышанном и увиденном в Риголе, надеясь, что ее выкупят и она сможет вернуться в «Каскады». Разлучив Айшу с Лори, он заручится хорошим поведением обеих, ибо они будут зависеть от его милости. Айша умна и превосходно владеет французским, о чем Мервиль не подозревает. О лучшем шпионе нечего и мечтать. Возможно, когда-нибудь он выкупит ее, но не раньше, чем Мервиль оставит свою игру с сахаром и вернется во Францию.

Решив, что Мервиль уже слишком долго осматривает товар, хозяин щелкнул пальцами и отослал рабынь.

Двинувшись к двери, Айша приподняла тяжелые волосы и закрутила их вокруг головы. Она обернулась, выходя из комнаты, и взглянула на хозяина. Из-под поднятой руки виднелась ее щека и решительно вздернутый подбородок. Вызов в ее глазах пробудил в нем гнев. Это случалось всегда, если белые слуги неправильно понимали его приказы. Никогда еще черные так не смотрели на него. Хозяина поразило, что в выражении лица Айши, в ее бровях и носе с горбинкой есть что-то почти мужское. Впечатление осталось мимолетным, потому что в следующую секунду она уже ушла.

В полдень Жозеф бежал как безумный по узкой полоске леса, окаймлявшей верхние поля. Он направлялся к каменной маслобойне, стоявшей на тенистой стороне холма рядом с полем, где паслись две коровы. Женщины работали в маслобойне по утрам, изготовляя масло и сыр для хозяйства.

Возле двери Жозеф прижался к стене, чтобы перевести дух, и тут услышал внутри звук разбитого стекла. Он поднял свой узелок и вошел. Посреди комнаты стояла Айша. Она вздрогнула, увидев его, но не сказала ни слова. На каменном полу у ее ног валялись осколки кувшина из толстого стекла. Жозеф выругался и наклонился, чтобы вынуть осколок, вонзившийся ему в пятку.

— Отойди, — бросил он. Они никогда не знали, как поведут себя, если дела пойдут плохо. Айша сказала Мерле, а Мерле передала всем остальным, что хозяин продает их в Риголе. Новость мгновенно облетела всю плантацию. Никто не мог найти Айшу.

— Иди в эту сторону и смотри под ноги.

Айша послушалась, но, дойдя до стены у высокого окна, надавила ладонями на высокую маслобойку и с силой толкнула ее. Большая бочка рухнула на пол и покатилась. Деревянные мешалки загремели в ней и выскочили, ударившись о столы с котлами. Когда все это свалилось в угол, Жозеф положил руки ей на плечи, но она стряхнула их.

— Я убью его. Сожгу его дом и его дочерей, и другого тоже. Видел бы ты, как он смотрел на меня.

Айша отвернулась, но Жозеф обнял ее сзади и прижался к ней. Она схватила его руку и впилась в нее губами. Он спросил:

— Ты знаешь, когда хозяин отсылает тебя в Риголе?

— Завтра, когда сделка будет завершена. Но только не меня, Жозеф. — Она вздрогнула.

— Мы убежим сегодня ночью. Слышишь?

Айша замерла, и Жозеф продолжил:

— Я думал об этом, когда работал с рыбаками. Я знаком с пиратом, капитаном Труа. Я сказал ему, что однажды ночью я присоединюсь к нему. Он рассмеялся и ответил, что за это мне придется заплатить золотом. Они не любят брать с собой рабов, потому что не хотят сердить плантаторов.

— Пираты?

— На днях они были в Сен-Пьере. Сегодня они войдут в гавань, чтобы взять воду и ром, а потом тут же отплывут. Мы отплывем вместе с ними.

Айша прижала руку к его груди:

— Зачем им брать нас?

— Я знаю капитана, за золото он сделает это.

— Где нам взять его?

— Сегодня вечером в конторе хозяина будет золото. Для оплаты белых служащих. Я сломал задвижку большого окна, поэтому его нельзя плотно закрыть. Я войду туда, когда стемнеет.

— Там горят свечи. Мишель говорил мне, что каждый вечер там горит много свечей. Они увидят нас.

— Не увидят, если будут заняты чем-то другим.

Жозеф ослабил объятия, но Айша стояла совсем близко, ухватившись за его рубашку. Они размышляли. Ее охватил прилив энергии.

— Хозяин ужинает один. Женщины пойдут к мадемуазель. — Глаза ее сузились. — Я слышала, ты рыбачил и поймал черепаху сирик ночью. Ты сохранил ее или выбросил?

— Сохранил. Некоторые делают из нее лекарства. Она в кустах позади завода.

— Ты сейчас пойдешь к большому дому?

— Да, чтобы работать в саду.

— Отдели кусочек от черепахи сирик и положи его в большой горшок на кухне. На ужин хозяину готовят черепаховый суп, никто не поймет, в чем дело, пока яд не начнет действовать, затем им будет чем заняться. Никто не заметит нас в конторе.

Впервые Жозеф подумал: то, что он планировал и на что он надеялся, может получиться с помощью Айши.

— Я сделаю это. Ты останешься здесь и будешь ждать.

— Нет! А как же моя мать?

— Ты не увидишь ее. Она догадается. Она не может бежать вместе с нами. Пираты никогда не возьмут с собой женщину.

— А как же я? — В голосе Айши прозвучало страдание.

— Они возьмут тебя как мальчика. Надень вот это!

Жозеф нагнулся, схватил узелок и бросил на стол рубашку, брюки и куртку.

— Ты сможешь, Айша. Ты сможешь быть, кем захочешь. Мы все изменим, твои волосы… только поторопись.

Она разделась, и он увидел каждый дюйм ее тела. Айша с трудом натянула одежду. Жозеф не прикасался к ней, но, стоя близко, вдыхал запах ее кожи, чувствовал, как ее волосы ласкают его, когда Айша наклонялась, чтобы застегнуть брюки. Желание не покидало его с тех пор, как он выбрал ее из всех. Жозеф размышлял, что произошло бы, если бы он не ждал, если бы овладел ею в первый же день, когда Айша позволила ему прикоснуться к себе. Вероятно, если бы она стала женщиной в его объятиях, у нее не было бы такой мальчишеской дерзости, как сейчас, и это дикое безудержное создание не согласилось бы бежать с ним в неизвестность.

Внезапно Жозеф ясно представил себе их обоих в каком-то далеком убежище. Пусть там темно, но в нем будут только они. Пусть там тесно, как в могиле, но они окажутся в безопасности. Поддавшись порыву, Жозеф схватил Айшу и прижал к груди. Она поцеловала его, и он ощутил вкус ее языка. Его руки проникли под одежду Айши и коснулись ее теплой кожи. Оба застыли, охваченные радостью, которую у них не отнимет ничто, кроме смерти.

Порой хозяин любил ужинать в одиночестве, потому что это давало время подумать. Он заказал простую еду и начал ужин с нескольких глотков пиратского бордо и куска свежего хлеба. Исход дня обнадеживал. Мервиль готов был выложить за Риголе больше, чем сам он потратил на землю и негров в конце прошлого года. Он расстанется только с парой ценных рабов, а позднее сбагрит Мервилю новеньких из Африки, и тот заплатит за них и примет на себя труд привести их в форму. И еще он на какой-то срок избавится от Голо. Хозяин вспомнил других своих внебрачных сыновей. Оба умерли в младенчестве, и он задался вопросом, выросли бы они такими же неприятными, как Голо, если бы выжили. Они все появились на свет более двадцати лет назад, в его юные годы. Затем он наслаждался с женами других плантаторов, не отказывавших ему в своих милостях душными днями, когда их мужья находились в поле. Черные девушки с плантации отдавались ему на попоне, среди кустов, у границ полей с сахарным тростником, и почти всегда без всякого насилия с его стороны. У него не было других женщин, никаких проституток и продавщиц из городских трущоб, которых брали и которым платили его ровесники, рискуя подцепить дурные болезни. Давным-давно он уже не смотрел ни на кого, кроме Лилианы, пока был на Мартинике. Визиты во Францию — другое дело. Однажды у него была любовница в Нанте. Такую глупость он никогда не повторит. Воспоминания о ней порой не давали ему покоя. Чтобы отвлечься от этого, он велел немедленно подать суп. Дело с Риголе осложняла Лори: ему не хотелось отдалять ее. Лори была единственным существом на плантации, способным противостоять тому, с чем ему, как плантатору, не удавалось справиться уже много лет, — смертность среди его рабов росла. Он помрачнел, подумав о реальных фактах, которые сообщил бы Мервилю, если бы был глуп. Тот мог догадаться и сам, если бы умел считать. Но тот не умел. Он сам давно уже занимался вычислениями и чуть не плакал, приходя к окончательным выводам. Здоровый полевой рабочий стоил тысячу ливров. Только в течение шести лет окупалась его стоимость и деньги, уходившие на содержание. Раб, родившийся на плантации, приносил прибыль через еще большее количество лет. Средняя продолжительность жизни негра, работающего на его плантации, составляла жалкие пятнадцать лет. Проблема состояла не в том, как он кормил и одевал их, хорошо ли инструктировал своих надсмотрщиков, чтобы они были в меру заботливы и жестоки, заставляя рабов все время держаться в форме. Смерть преследовала его рабов. Чтобы поддерживать плантацию на плаву, следовало постоянно увеличивать количество рабочих рук. Однако каждый год смертность превосходила рождаемость. Один из трех детей умирал, а те, кто выживал и взрослел, неизменно заболевали. В прошлом он прибегал к помощи аптекарей и врачей из миссии, но смертность не уменьшалась. Он не мог даже приближаться к госпиталю, который сам содержал, настолько велико было его отвращение к находившимся там пациентам. Готовясь к визиту Мервиля, он приказал очистить госпиталь и тюрьму на случай, если его гость пожелал бы посмотреть эти заведения.

Только Лори была его единственной опорой, потому что она боролась за спасение детей. Он так и не знал, какими секретами владеет Лори, но не мешал ей свободно применять ее примитивные лекарства и посылал ее к соседям, когда те его об этом просили. Он разрешил Лори во всем поступать по-своему. Даже когда она принесла домой Айшу и он знал, что ему придется тратить на отродье другого плантатора свои деньги. Лори следовало бы быть благодарной за это — она была бесплодной. Ей позволили завести ребенка для себя, но Лори не знала, что такое благодарность.

Он отодвинул в сторону вино и стал есть более торопливо, жалея о том, что здесь нет его женщин; они разрядили бы гнетущую тишину. Своим внешним видом, платьями, своей болтовней они напоминали ему о том, что он все еще самый богатый человек на Мартинике. Его веки отяжелели, голова затуманилась, и потоки то теплого, то прохладного воздуха, проникавшие в комнату, так раздражали его, что он встал из-за стола.

— Закрой окно, — велел он Мишелю, и трое слуг, находившиеся в комнате, вздрогнули при звуке его голоса, раздавшегося после получасового молчания.

Когда окно закрыли, ему стало еще хуже. На лбу у него выступил пот, и ему пришлось вытереть испарину платком. Он отодвинул тарелку с супом, потому что аппетит у него пропал.

Затем жестокая боль стиснула его так, что он успел только стукнуть рукой по столу и отшвырнуть стул. Спазм свалил его на колени. Дыхание прервалось, глаза закрылись, и паника охватила его.

Рука Мишеля, опустившаяся на его плечо, казалось, весила тонну, и высокий испуганный голос слуги зазвенел в его ушах.

— Месье!

— Отведите меня в туалет, — выдавил он.

Двое слуг подхватили его под руки. Они дважды останавливались, поскольку хозяина скручивало так, что он падал на пол. Они провели его через толпу слуг, повергнутых в шок. Женщины выли, а мужчины закатывали глаза.

Несмотря на возражения слуг, хозяин заперся в туалете, прижал руки к двери и положил на них лоб, размышляя, не пришла ли пора умирать и в чем причины: съел ли он что-то, или его настигла какая-то неизвестная болезнь.

Спустя несколько минут ему показалось, что в нем не осталось уже ни капли жидкости. Он все еще разевал рот, и глаза у него чуть не вываливались из орбит, поскольку один приступ боли следовал за другим. Обильные слезы стекали по его холодным щекам. Он через силу открыл дверь.

— Мишель, доведи меня до моей комнаты, позови повара и эконома, пошли за священником и моей женой.

Он почти упал на руки Мишеля, и тот с помощью другого слуги быстро понес его наверх. Уже лежа в постели, он повернулся на бок, прижал простыню ко рту и сконцентрировался на том, чтобы не потерять сознание. Слуги толпой вошли в комнату и держались около двери. Казалось, прошла вечность до того, как прибежали три белых эконома, таща с собой повара. При взгляде на лицо повара он поднялся с постели, обернувшись простыней. Вынув из кармана маленький ключ, он открыл бюро, стоявшее около постели, трясущейся рукой достал пистолет, зарядил его, взвел курок и прижал дуло к виску повара.

— Что ты дал мне?

— О господи, хозяин, это был черепаховый суп.

Он стиснул зубы, чтобы они не стучали.

— Что в нем было?

Повар попытался отодвинуться от пистолета, приставленного к его виску. Дуло коснулось его уха. Повар закричал:

— Я ничего не добавлял, месье, клянусь.

— А кто добавил?

Он стоял, пока лучший из его экономов, Лемер, допрашивал присутствующих. Они все знали, что если здесь замешана черная магия, то надежды не оставалось. Внезапная мысль озарила Лемера.

— Сирик, восковая черепаха, ее поймали прошлой ночью. — Он громко спросил всех: — Кто-нибудь из вас приносил ее в кухню?

— Нет! — закричали все.

Высокие голоса, громко прозвучавшие в комнате, вызвали новый приступ боли у хозяина. Он задыхался. Он отвел дуло пистолета от головы повара. Раздался выстрел. Пуля засела в стену напротив, никого не задев, но за выстрелом последовали вопли ужаса. Как в тумане, он услышал голос повара:

— Жозеф. Он входил на кухню.

— Когда?

С Жозефом, тихим и умным рабом, хозяин всегда держался настороже.

— Днем.

— Действительно? — спросил Лемер. — А я видел его на верхних полях. Вы посылали его в маслобойню?

Мишель покачал головой:

— К плотнику, потом он должен был вернуться и помочь отремонтировать двери в офисе, но они все еще сломаны.

Хозяин взял другой ключ и протянул его Сарне, управляющему заводом.

— Возьми мушкеты из оружейной, вручи всем и дай Голо, проверь, не пропало ли что-нибудь из конторы.

Он показал пистолетом на своего третьего эконома, и тот подпрыгнул, как будто в него стреляли.

— Пойди к хижине Жозефа и найди его.

— Я недавно видел его, — припомнил Лемер. — Он направлялся не в деревню, а поднимался на холм. Десять к одному, мы не найдем его в хижине.

Ярость охватила хозяина.

— Почему ты не остановил его?

— Я думал, Жозеф…

— Вам платят не за то, чтобы вы думали. Безмозглые идиоты, вы здесь для того, чтобы слушаться моих приказов. Согласно правилам, вы должны опросить любого негра, который двигается без присмотра.

Мишель взял хозяина за руку, но тот стряхнул его пальцы и посмотрел на Лемера сквозь красную пелену, застилавшую глаза.

— Если ему удалось отравить меня, то только потому, что вы, дураки, не поддерживаете необходимую дисциплину на плантации.

— Мясо черепахи сирик обычно используется как слабительное.

— Иисус, ты еще смеешь говорить об этом мне!

— Но я не слышал, чтобы оно убило кого-нибудь.

— Молись, чтобы это было так, иначе я пристрелю тебя у моей постели до того, как умру.

Затем вошел Сарне, неся длинные мушкеты, Голо следовал за ним. Голо заговорил хриплым голосом. Его воинственная интонация, отличавшая Голо от других, способных лишь визжать, порадовала хозяина.

— Он забрал золото с вашего письменного стола в конторе.

Хозяин, не удержавшись на ногах, рухнул на колени. Он посмотрел в жестокие карие глаза своего единственного сына.

— На лошадей, все вы, и за ним!

Лемер схватил мушкет и положил руку на рукоятку ножа, который всегда носил за поясом.

— Мы приведем его, месье.

— Прикончите его! — крикнул хозяин, прежде чем последняя волна боли и тошноты охватила его. — Пристрелите его! Слышите меня? Убейте черного ублюдка!

Айша ждала на холме, над плантацией, весь долгий день до вечера. Сначала, добравшись до лужайки между деревьями, она посмотрела на бесконечное голубое небо и протянула руки, зная, что ни одна живая душа не наблюдает за ней. Затем девушка начала учиться ходить в новом наряде. Опустив руки, она шагала по лужайке, стараясь привыкнуть к одежде, которую Жозеф принес ей из своей хижины. Айша подражала походке Жозефа, хозяина, но ни одна из них не подходила для нее, потому что оба были крупными мужчинами. Айша попыталась подражать Голо, отчего сама рассмеялась, поскольку ноги у него были намного короче, чем у нее.

Она решила подражать Мойзе, стройному гибкому пареньку, с которым обычно боролась, когда они были детьми. Втайне она восхищалась им, но они ожесточенно соперничали. У него был бойкий язык и ловкие руки. Он начал работать на кузнеца и плотника, когда они были еще подростками. После этого Мойзе заважничал. Айша дразнила его и привела в бешенство. Забыв, что она девчонка, он подрался с ней.

Мойзе больше не было.

Он совершил какую-то ошибку в мастерской, которая дорого обошлась хозяину, и его выпороли. Экзекуцию проводил Сарне, хорошо знавший свое дело, однако Мойзе умер. Подростка отвязали от столба и, увидев, как свесилась его голова, все закричали. Никто так и не понял, почему это случилось. Сарне был потрясен. Айша до сих пор помнила выражение его лица. Родители Мойзы не верили в то, что случилось, пока им не показали его тело. Айша тоже помнила об этом.

Сев на бревно, она рассматривала тонкий клинок, который дал ей Жозеф.

— Вне плантации каждый мужчина вооружен, — сказал он.

Жозеф показал ей, как нужно носить его за подкладкой куртки и как одним движением руки вытащить его. Рядом с клинком Айша приколола свою брошь, которая касалась сейчас ее кожи сквозь тонкую ткань рубашки.

Жозеф воспользовался ножом, чтобы укоротить ей волосы. Слезы показались на глазах Айши, когда она увидела, что они стали такой же длины, как у матросов. Она коснулась прядей волос надо лбом. Затем Жозеф отвел волосы Айши назад и заплел в косичку. Именно так поступают с волосами матросы и чем-нибудь завязывают их. Ей пришлось обойтись и без платка, который она носила столько лет. Ходить с непокрытой головой, как мужчины, было весело.

Позже Айша осторожно пробралась вдоль холма к большой плоской скале, где должна была встретить Жозефа. Она ждала его до тех пор, пока глаза различали хоть что-то сквозь заросли травы. Айша видела деревья вокруг маслобойни, фруктовый сад и большой дом. За ними, за поворотом, находилась деревня, а еще дальше — мельница, около которой Лори стирала белье на плоских камнях у брода.

Мысль о Лори часто посещала Айшу, каждый раз причиняя ей боль. По словам Жозефа, вся деревня знала, что Айша исчезла сразу после того, как хозяин отпустил ее, но никто не сообщил об этом ни одному из надсмотрщиков. Лори также ничего не сказала, но Айша представляла себе ее гнев и страх. Если матери удастся, как обычно, повлиять на остальных, то отсутствия Айши никто не обнаружит до рассвета. Снова и снова она сдерживала желание побежать к Лори и увидеться с ней в последний раз. Однако Айша зашла слишком далеко, и теперь оставалось только одно: ждать в условленном месте Жозефа.

Позади нее, в холме, был вход в пещеру; он вел в глубокое ущелье. Оно выходило в лощину, через которую протекала река. Потоки воды разветвлялись. Один из них быстрым каскадом устремлялся к мельничному колесу на плантации, а другой спускался к заливу. Жозеф и его сверстники обнаружили пещеру, когда отправились нарубить свечных деревьев — задолго до этих событий. Жозеф задумал вместе с Айшой пробраться сквозь кусты в пещеру, оставив ложные следы, чтобы их преследователи на следующий день решили, будто они убежали вглубь острова. На самом же деле они пройдут через пещеру, спустятся по каменистому ущелью к побережью.

Пираты не часто наносили сюда визиты, но слухи о том, что они вот-вот появятся, всегда очень быстро доходили от побережья у порта Сен-Пьер до реки. Их корабль обычно бросал якорь в бухте ночью, в то время как их длинная лодка подходила к берегу с пустыми бочками на борту. Если какой-либо плантатор задавал вопросы, то ему отвечали, что капитан предпочитает набрать хорошую воду в реке, а не пользоваться водой из цистерн в Сен-Пьере. Истинная причина этого была в том, что рабы на «Каскадах» иногда торговали ромом. Им разрешалось производить ликер из патоки низкого качества, а пираты охотно меняли дешевые хлопчатобумажные ткани на их товар. Дважды, когда Жозефа посылали ловить черепах, он встречал на побережье капитана Труа. Однако сейчас, когда все были заняты урожаем, у людей не находилось запасов рома, чтобы произвести обмен с капитаном. Этой ночью на берег придут только Жозеф и Айша.

Солнце село. Айша пристально посмотрела на большой дом. Его крыша стала сначала кроваво-красной, затем коричневой. Морской бриз подул в сторону острова с началом прилива. Айша подумала о конторе, о которой однажды утром рассказывал ей один из слуг, когда она и Мерле находились в помещении для мытья посуды.

Один вечер в неделю после ужина хозяин платил жалованье экономам. Они проходили через садовые ворота и стояли напротив письменного стола хозяина, пока тот оценивал их работу и вручал им плату за неделю. Находясь в хорошем настроении, он приглашал их выпить с ним коньяк, но обычно отпускал их. Пока хозяин ужинал, деньги лежали на письменном столе в конторе, прямо перед глазами слуг, но ни разу за двадцать лет, пока хозяин управлял имением, никто из них не прикоснулся к ним. Золотые монеты мерцали при свете свечей — символы его власти как над белыми, так и над черными.

Когда совсем стемнело, Айша смотрела на огни в большом доме и в квартирах экономов, желая, чтобы Жозеф уже осуществил их план. Как только в той стороне дома, где находилась столовая, начнется суматоха, он бесшумно войдет через садовую дверь и возьмет золото, а затем проберется к ней через поля. В суматохе никто и не вспомнит о золоте. В случае удачи их отсутствия не обнаружат до рассвета.

Заметив факелы между зданиями, Айша поняла, что вызвали экономов. Взволновавшись, она напрягла зрение. Айша обрадовалась, когда ей показалось, что она видит темную фигуру на склоне, направлявшуюся к ней. Она нежно произнесла имя Жозефа, словно торопя его.

Время шло, Айша увидела мерцающие огни светильников перед большим домом, лошадей и много мужчин. Она, конечно, ничего не слышала и видела только фрагменты общей картины. Мужчины отъехали, рабы подали им светильники и горящие факелы, которые всадники держали высоко над головами. Они двигались по полю. Они были вооружены мушкетами и шпагами. Земля дрожала под копытами лошадей. Потом Айша увидела гончих хозяина: они бежали перед всадниками по извилистым, темным бороздам, оставленным колесами повозок.

Длинная красная вспышка предшествовала грохоту двух мушкетных выстрелов. Айша вскочила и скользнула вниз за скалу на то место, где она и Жозеф должны были встретиться, и прижалась спиной к камню. Айша уже не видела преследователей, но слышала треск пистолетов, и каждый выстрел, казалось, разрывался в ее голове и груди. Ощутив вкус крови, Айша поняла, что прокусила себе губу. Затем кусты затрещали, и перед ней появился Жозеф. Айша едва различала его в темноте, когда он схватил ее за руку.

— Сюда!

Они бежали в суеверно-боязливом молчании. Позади них остался лай собак и топот всадников, но легкий ветер над холмом не доносил до них шума, и они, не произнося ни звука, бежали по траве.

Жозеф споткнулся, упал на колени и указал на низкий кустарник, густо обвитый лианами. Он ухватился за траву, отдышался и издал хриплый смешок.

— Я надел башмаки Голо и сбросил их внизу. Они ищут другой запах.

Встав на колени перед ним, Айша прошептала:

— Ты пойдешь первым.

Жозеф снова рассмеялся, сунул руку под рубашку и вытащил маленький матерчатый мешочек.

— Золото. — Он сел, опершись на правую руку. — Прекрасная женщина.

Она положила ладонь ему на плечо. Его рубашка была влажной от пота и от какой-то липкой жидкости. Когда Жозеф бежал по склону холма, пуля попала ему в шею. Едва Айша поняла это, как силы покинули его, и он упал на спину.

— Поцелуй меня, — попросил Жозеф.

Она прижалась к его губам, чтобы не закричать. Между тем внизу залаяли собаки и снова раздался стук копыт. Жозеф обнял Айшу, и его губы двинулись к ней. Хотя опасность устремилась к ним из темноты, они прижались друг к другу с такой силой, как будто хотели погибнуть, не разжимая объятий. Внезапно рука Жозефа соскользнула на землю. Айша видела, что он в агонии, и ей казалось, что ее сердце останавливается вместе с его сердцем. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга, руки Айши касались щек Жозефа, и она не знала, чьи слезы текут по ее пальцам. В почти полной темноте его глаза блеснули в последний раз и потухли. Жозеф взглянул на звезды, вздохнул и вдруг, к ее ужасу, перестал дышать. Айша хотела закричать, но закусила губу, чтобы не издать ни звука. Она схватила Жозефа за рубашку и попыталась приподнять его.

Он был очень тяжелым. Со стоном произнеся его имя, Айша почувствовала, как тепло покидает его тело. Она еще раз посмотрела на лицо Жозефа. Он словно улыбался. Айша прижалась к его груди. Он ушел от нее. Она ощутила его кровь, смешанную с ее слезами, на своем лице. Судорога исказила ее рот, но она произнесла:

— Жозеф, я вернусь и освобожу нас всех. Клянусь! Клянусь твоей жизнью и моей.

Айша не закрыла ему глаза. Она прорвалась сквозь ветви над входом в пещеру, а затем прыгнула в полную темноту, приземлившись на грязных и острых камнях. Шумно вздохнув, Айша вслепую пошла вперед. Она оказалась в туннеле и стала двигаться, нащупывая неровные стены. До нее больше не доходило ни одного звука. Старая лава, похожая на медовые соты, низко нависала над ее головой, царапая ей руки и ноги. Айша втянула воздух через легкие, затем выдохнула его. Казалось, она утонула и погрузилась на дно темного океана без надежды когда-либо выбраться на поверхность.

ПИРАТЫ

Труа, капитан корвета «Амфитрион», остановился в устье реки и засунул большие пальцы за пояс, ожидая, пока его ребята наполнят бочки водой. Они сошли на берег, хотя не видели сигнального факела, который обычно зажигали негры, когда у них был ром, не обратив внимания на звуки выстрелов, недавно раздававшихся высоко на холмах. Сегодня вечером на острове капитан ощущал что-то неспокойное и неприветливое, и ему не терпелось поскорее убраться отсюда. Четверо моряков покатили бочки к длинной лодке, когда он бросил последний взгляд поверх реки. Его рука рванулась к пистолету у пояса.

— Берегись! — громко крикнул он. — Сзади вас кто-то есть.

Оставив бочки, матросы схватились за мушкеты. Они всмотрелись в темные скалы, но разглядели только стройный силуэт в тени у реки.

— Подойди ближе! — сказал капитан.

Мальчик подошел, качаясь так, будто он устал или был пьян.

— Ты один?

Он кивнул, вышел из воды и остановился в нескольких ярдах от них. Капитан Труа велел матросам заниматься своим делом и подошел взглянуть на мальчика, промокшего до нитки. Его лицо и руки были исцарапаны до крови. Большие черные глаза взглянули в лицо капитану, затем он отвел взгляд и стиснул кулаки.

— Говори, парень. У тебя к нам дело?

— Жо… — тихий голос запнулся. — Жозеф прислал меня.

— Ты не ответил. — Капитан вспомнил Жозефа. Тот подходил к нему и выражал желание уплыть с ним однажды. Капитан хорошо помнил его широкие плечи, мощную жилистую шею, великолепную фигуру. Капитан, конечно, понимал, что этот молодой человек создан для женщин, но его чувства не находили выхода во время долгого плавания, поэтому капитана частенько преследовала мысль о том, не пригодится ли Жозеф для удовлетворения его желаний.

— Он послал тебя. Зачем?

Мальчик сглотнул и подтянул рваную куртку к шее. Руки его дрожали. Труа, положив ладонь ему на плечо, ощутил эту дрожь. Прикосновение заставило его забыть о Жозефе.

— Я слышал выстрелы. Ты сбежал, не отрицай. Что ты хочешь?

— Уйти с вами. Я могу заплатить. — Глубокий грудной голос удивлял и возбуждал. — У меня есть золото.

— Давай посмотрим, так ли это.

Мальчик сунул руку за пазуху и вытащил кошелек. Капитан высыпал монеты на ладонь. Позади он слышал, как полные бочки ударились о дно длинной лодки, и уже повернулся, чтобы уйти, но, взвесив золото на ладони, поднял голову. В чей карман забрался мальчишка, чтобы прийти сюда с девятью ливрами? Для капитана эта сумма ничего не значила, но для оборванца это большие деньги. Капитан подумал, не прислал ли Жозеф залог. Если так, почему не взять мальчика. Он хорошо владеет французским и, кажется, смышлен. Капитан взял его за щеку и повернул к себе. Полуоткрытый окровавленный рот был по-своему привлекателен, а превосходные зубы обещали что-то большее попозже, когда мальчишка восстановит свои силы. Капитан уже размышлял о том, не стоит ли рассмотреть его подробнее прямо здесь, на песке, как вдруг и его и мальчика отбросило в сторону. Земля под ногами заколебалась, и из глубины острова донесся гул, словно выражавший протест тысячи голосов.

— Мой бог! — воскликнул капитан. — Пеле!

Вокруг все снова закачалось, и в верховьях реки, в ущелье, загрохотали скалы. Наверху они затрещали, и горная порода поползла вниз, к побережью. Капитан схватил мальчика за руку, и оба помчались к лодке.

— Отчаливайте, да быстрее.

Мальчик забрался на борт, и капитан указал ему на покрывало поверх отрезов с хлопчатобумажной тканью.

— Оставайся внизу. — Он на всякий случай наступил на него сапогом.

Они сбежали вовремя. На острове землетрясение продолжалось, хотя рев горы прекратился. Над ней поднялось серое блестящее облако.

Для тех, кто остался на земле, все скоро закончится, а на море худшее было впереди и зависело от того, какой точки достигнет землетрясение на дне океана. Пока они отплывали от острова, мысли капитана были заняты кораблем, и он забыл про тело под своими ногами. Оно вздрогнуло, напряглось и опять вздрогнуло.

— Если тебя тошнит, то делай это не здесь, иначе я вышвырну тебя за борт.

Два матроса рядом с ними бросили на капитана быстрый взгляд, и он пояснил им:

— Я беру его на место Дамьена.

Они тотчас отвели глаза и старались не улыбаться под его жестким взглядом. Дамьен был последним мальчиком капитана в каюте. Месяц назад он перешел на другой корабль в их родном порту Пуэнт-а-Питр на Гваделупе. Когда они добрались до «Амфитриона», капитан отправил мальчика первым по веревочной лестнице наверх, обеими руками придерживая того за тощие ягодицы, пока другие поднимали его. Когда сам капитан поднялся по лестнице, он тут же увидел, что хозяин корабля Анри Фуршон улыбается старшине-рулевому.

— Поднимите лодку и позовите меня, когда будем готовы к отплытию. — Капитан толкнул мальчика перед собой и начал спускаться к своей каюте. Пусть Фуршон наблюдает за кораблем, а ему необходимо пока уладить свои дела.

Его тело охватило знакомое возбуждение. Он не мог оторвать взгляда от мальчика, идущего впереди него. Капитана занимали мысли о том, что этот мальчик каждый день будет под рукой, подчинится любому его капризу и будет страстно обнимать его жаркими ночами.

Стюард приблизился к нему, едва они достигли двери каюты, но капитан, выругавшись, приказал ему убираться, толкнул дверь и вошел в нее такими же неуверенными шагами, как и мальчишка. Его горло пересохло, когда он подошел к мальчику. Тот стоял посреди комнаты и смотрел на него.

— А теперь давай подумаем, что еще ты можешь предложить.

— Я заплатил вам.

— Еще нет. — Капитан взял мальчика за рубашку у шеи, но в тот же момент каюту тряхнуло, и светильники закачались. Он снова выругался. На море началась качка.

Пальцы капитана нащупали шелковистую шею молодого человека. Он потрогал место, где надлежало быть адамову яблоку, и восхитился гладкостью кожи. Корабль снова тряхнуло, и капитана охватило нетерпение. Он разорвал рубашку до пояса и обнажил грудь. Его чувства накалились, затем он замер, пораженный, но тут раздался стук в дверь.

— Пошли вон, будьте вы прокляты! — Его охватила ярость.

Схватив Айшу за руку и заведя ее за спину, капитан бросил девушку на койку. Его руки нащупали нежную маленькую грудь, когда он перевернул ее на живот. Она сопротивлялась, пока он стаскивал с нее бриджи, но он был слишком тяжел для Айши. Желание наброситься на девушку стало непреодолимым, но прикосновение к этой незнакомой плоти подействовало на его мужскую силу самым неожиданным образом. Однако, когда Айша осталась почти без одежды, в дверь опять громко забарабанили. Капитан снова выругался и отвлекся от девушки на долю секунды. И тут она совершила немыслимое, быстро схватив и скрутив его мужское достоинство. Капитан взвыл и рухнул на пол каюты от страшной боли.

Когда он наконец поднялся, девушка уже почти оделась. В ее глазах горела такая ненависть, что казалось, будто она сошла с ума. Он хотел достать пистолет и прикончить ее, но не мог пошевелиться от боли.

Каюта кренилась и качалась, но капитан все же с трудом поднялся. Желание и иллюзии покинули его. Он понял, кого по глупости затащил на борт. Один ее вид вызывал у него ярость. Он поднял руку и ударил девушку по лицу так, что она отлетела в угол, затем повернулся и вышел на палубу.

Айша два дня лежала на койке в узкой каюте, находившейся рядом с капитанской. Корабль швыряло из стороны в сторону, как перышко, и команда пыталась удержать «Амфитрион» дальше от берега, поскольку громадные волны, вызванные землетрясением, устремились к острову. Ревущий ветер дул в том же направлении. Кораблю предстояло пробираться к северу сквозь шторм, а затем на восток, чтобы достичь Атлантического океана, где они собирались совершить следующий набег.

Айша ничего не ела, потому что ей не предлагали никакой пищи, и только дважды она пробиралась в каюту стюарда в его отсутствие и пила воду из кувшина. Жозеф умер ради нее, но за эту жертву она должна была сейчас заплатить своей гибелью. Однажды Айша вынула нож, который подарил ей Жозеф, и положила его на жесткий влажный матрац. Глаза у нее затуманились от слез, и она убрала нож.

Айша отколола брошку. Изящные переплетения, тонкие, как волосок, внушали ей суеверный страх в полутьме каюты. Буква «А» возвращала девушку к фантастической мысли детства, к мечте о том, что мадемуазель Антуанетта — ее мать. Она — тайный плод романтического увлечения юности мадемуазель, и когда-нибудь та признается, что Айша ее родная дочь. Этой мечте пришел конец, когда Айша поделилась ею с Лори и впервые услышала историю своего появления на свет. Девушка помнила, как Лори обо всем поведала ей и как она сникла, узнав правду. Айша также пришлось поверить словам Лори, что ее белый отец — не их хозяин. Несмотря на свой невыносимый характер, Лори никогда не лгала. С того дня судьба Айши определилась — она заняла место среди своего народа. Но ею владел не холодный фатализм Лори, она ощущала узы связывающей их всех африканской крови, общность их существования и пылкой ненависти к французам, заставляющим их гнуть свои спины. Теперь Айша ушла от своих и находилась среди белых, и, чтобы жить, она должна усвоить несколько уроков. На корабле каждая минута предлагала определенный выбор: нужно было знать, чего хочешь, и тут же добиваться этого. Иначе окажешься в чьей-то власти. Этот мудрый вывод не принес Айше ничего утешительного. На самом деле сейчас все решал капитан: убьет ли он ее или отдаст команде — конец один. Айша слышала о том, как поступают пираты с женщинами, взятыми в плен. Флибустьеры поступают с ними точно так же.

Оставался лишь один проблеск надежды: все зависело от того, как воспримет капитан ее ловкий прием. Если он расскажет об этом команде, все сочтут ее обман забавным. Если же капитан Труа болезненно воспринимает насмешки, возможно, он оставит ее внизу до прихода в следующий порт, где избавится от нее.

Встав с койки, Айша осмотрелась. Если капитан решил, что она должна прислуживать в его каюте, то работы предстоит много. В сундуке, прикрепленном к стене, Айша обнаружила несколько предметов одежды, оставленных ее предшественниками. Среди них фланелевую рубашку с длинным воротником, который завязывали вокруг шеи и закрепляли спереди. Надев ее, Айша поняла, что ткань прикрывает то место, где у мальчиков выступает адамово яблоко. Она нашла бриджи, порванные в нескольких местах, но более сносные, чем тонкая одежда, которую ей приходилось носить на плантации. Они оказались великоваты, но это скрывало отсутствие того, что отличает мужчину от женщины, если она уж решила ввести всех в заблуждение. Здесь была и голубая куртка с латунными пуговицами и широкими плечами, придававшими ее фигуре сходство с мужской. Айша никогда не носила туфель и не понимала, как можно ходить в них.

Она прошла по длинному узкому проходу к двери капитанской каюты, толкнула ее. Та открылась, и девушка заглянула внутрь. Там было не светлее, чем в проходе, и она поняла, что солнце заходит. Пройдя через каюту, Айша посмотрела в высокие окна, покрытые солью. Сначала она видела лишь серо-зеленую волну, потом корабль взметнулся на гребень волны, и перед Айшой раскинулось бескрайнее море. Земли не было видно. Отвернувшись от окна, она оглядела стены в поисках зеркала. Овальное зеркало висело на переборке. В нем девушка рассмотрела свое лицо, когда подошла ближе. Казалось, на нее взирает совсем незнакомый человек. Айша приложила к зеркалу руку, чтобы ощутить холодное стекло и увидеть отражение своих пальцев. Глаза в зеркале встревожили ее. В темноте они казались очень черными; густые ресницы отбрасывали тень на ее щеки. Глаза сказали Айше о том, чего ей не хотелось знать: она сейчас одна и обладает свободой, о которой так долго мечтала.

Дверь открылась, и вошел капитан. Взглянув на него, она заметила, что он инстинктивно потянулся к пистолету, и ждала, когда капитан примет решение. Девушка уже преодолела страх и жила совсем в другом мире.

— Дюбуа! — Она вздрогнула, но тут же поняла, что он позвал стюарда, который сразу вошел. — Фонари!

Когда в каюте стало светло, капитан внимательно осмотрел Айшу. Лицо его выразило презрение. Он отпустил стюарда, но выражение его лица не изменилось.

— Итак, на борту у меня ворюга. Ты подобрал эти лохмотья в соседней каюте. Повернись!

Айша выполнила его приказ, и он опустился на стул.

— Если хочешь прикидываться юнгой, сними сапоги.

Влажные сапоги было трудно снять. Айша ослабела, поскольку не ела несколько дней. Капитан обругал ее, что она возится со шнурками, и указал на ящик, куда поставить сапоги. Он вытянул ноги и покрутил пальцами в толстых сухих шерстяных чулках. Девушка видела, что он устал и замерз. Внизу было тепло, но сверху дул холодный штормовой ветер, поэтому лицо капитана покраснело, и он дрожал.

— Месье, куда мы плывем? — спросила Айша.

— На охоту, неряха. Мы охотимся на другие корабли.

— Скажите, месье, а кто владеет этим кораблем?

— Тебе-то какое дело? Я капитан, вот все, что тебе нужно знать.

Айша ждала. Капитан был суровым человеком, но она догадывалась, что он не станет молчать.

— Я владею лишь частью этого корабля, остальное принадлежит собственникам оружейных заводов в Луизиане и на Антильских островах. Один из них губернатор Гваделупы. Мы подчиняемся его приказам. Если хочешь пожаловаться, поговори с ним.

— Так это не французский корабль?

— Конечно, французский, кретин. Его выкупили у военно-морского флота год назад, но его могут отозвать снова, если начнется война с Англией. Половина команды — опытные морские волки, служившие в военном флоте, но они охотнее поплывут под моим командованием, чем начнут болтаться по Ла-Маншу в боевом построении. Что ты на это скажешь?

— Я… ничего, месье.

— Хорошо, за пределами этой каюты держи язык за зубами, твое дело находиться здесь, когда я этого захочу; остальное время сиди в своей каюте. Если я поймаю тебя где-нибудь еще, то выброшу за борт.

Вошел стюард, чтобы накрыть большой стол для еды, и Айшу отослали в ее каюту. Там, на сундуке рядом с койкой, она увидела оловянную миску с тушеным мясом. Из миски торчала ложка. Горячая еда приятно пахла, и мясо казалось свежим. Айше хотелось наброситься на еду, но она сдержалась и начала медленно есть. Слезы текли по ее щекам, но она не обращала на них внимание. Девушка чувствовала себя несчастной, но пища согрела ее.

Последующие дни капитан выказывал удовлетворение от того, что рядом болтается кто-то, кого можно пихнуть ногой. Ему был нужен стюард, чтобы присматривать за вещами, так как юнга не годился ни на что. Однако капитан испытывал удовольствие от сознания, что под рукой есть новичок и он прибежит, стоит только поманить его пальцем. Юнга выполнит любую грязную и унизительную работу. Впервые в жизни Айша могла задавать вопросы, и почти всегда ей отвечали. Капитан был крайне нелюбезен, а стюард довольно глуп, но каждый из них владел ценной информацией. Большую часть сведений о жизни флибустьеров поведал ей Дюбуа. Однажды утром он объяснил Айше, как делят трофеи.

— Третья часть принадлежит хозяевам, владельцам оружейных заводов. Это относится ко всему: к товарам, пороху, пушечным ядрам. То, что остается, делим мы. О, кроме десятой части, которая достается губернатору. Еще нужно заплатить хирургу, а также выделить долю раненым и изувеченным. Видишь эту руку.

Дюбуа вытянул левую руку. В этом не было необходимости, ибо Айша сразу заметила, что у него не хватает трех пальцев.

— Если бы я потерял большой палец на ноге, палец на правой руке или глаз, то получил бы триста экю за каждый, а за эти пальцы я получил по сотне.

Айша вздрогнула:

— А капитан? Какова его доля?

— Капитан получает в три раза больше, чем остальные, и что-то сверх того. Труа получает четыре доли, он великий капитан. Я уже не получаю свою долю. Мне следует оставаться на берегу после моего последнего ранения в ногу, но я подписал контракт и стал его слугой. Я не хочу покидать море, а капитан щедр, когда мы берем хорошую добычу. Твоя часть, если он возьмет тебя как слугу или корабельного гардемарина, составит половину от доли взрослого мужчины. Жизнь будет хороша.

Айша нахмурилась:

— Но ведь мне не заплатят.

— Конечно, заплатят, ты же в команде. Капитан может даже назначить тебя гардемарином, как тех, кто служил у нас два года назад, а если ты умеешь читать и считать, то будешь заниматься картами. Ребята, служившие раньше, были умными, один из них получил дополнительную долю за то, что увидел наш приз первым. Находясь на верхушке мачты, он завопил так громко, что чуть не упал в воду.

— Мне не разрешают выходить на палубу.

Однако ситуация изменилась. Капитан большую часть времени проводил в своей каюте, иногда крича на Айшу, но в основном молча лежа на своей койке. Во время шторма он простудился, и простуда еще не прошла. Однажды днем, поднявшись, чтобы выйти на палубу, он покачнулся и схватился за плечо Айши.

— Не стесняйся, идиот, ты нужен в качестве подпорки.

Капитан обращался к Айше, как к мужчине. Он ругал ее, пока они поднимались на ют, но, однако, предупредил ее, чтобы она не разговаривала.

Когда они вышли на палубу, там находился только один шкипер, но Айша едва взглянула на него. Ее глаза были прикованы к зелено-голубому бескрайнему морю. Резкий ветер покрыл губы Айши солью и так сильно шумел у нее в ушах, что она едва слышала рулевого, инструктировавшего команду по приказу капитана. Ветер срывал треуголку, которую капитан нахлобучил Айше на голову, когда они проходили мимо ее каюты. Снова оказавшись под небом, ощущая ветер, девушка внезапно пробудилась к жизни. Этот горький момент, однако, принес ей облегчение. Вспомнив о своем полубессознательном состоянии в последние несколько дней, Айша ужаснулась.

Капитан убрал руку с ее плеча и прислонился к перилам. Айша стояла рядом и пыталась сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как она покинула маленький залив внизу плантации в ночь землетрясения. Поразмыслив, она решила, что сегодня, вероятно, пятый день ее свободы. Чтобы отделаться от воспоминаний, Айша заставила себя наблюдать за кораблем и командой.

Капитан нахмурился, когда она начала задавать вопросы о торговых кораблях, которые он грабил в Карибском море. Из его ответов Айша поняла, что любимой добычей капитана Труа в Карибском море были английские корабли. Последний большой конфликт с Англией произошел в 1740-е годы, когда Айша была маленькой. Мартинику тогда заблокировал английский флот и отрезал ее от кораблей, включая и те, которые доставляли пищу. Тысячи рабов умерли от голода на острове. Обе страны сейчас опять находились на грани войны, и английские корабли атаковали французские в Ла-Манше, а также в Вест-Индии и Ост-Индии. «Амфитрион» был одним из многих кораблей, бороздивших торговые маршруты английских владений в западной Атлантике. Приведенный в боевую готовность быстроходный «Амфитрион» мог обогнать более тяжелый корабль и задействовать свои пушки через час после появления чужого корабля. Айша испытывала странное возбуждение, присоединившись к этой банде хищников. Мысль о битве и захвате корабля пробуждала в ней неизвестные прежде чувства. С тех пор как Жозефа застрелили, Айша ощущала только ненависть к тем, кто распоряжался жизнями людей на «Каскадах». Смерть Жозефа стала свидетельством безудержной жестокости. Он заплатил лишь за то, что пытался избавить Айшу от ужасной судьбы, предназначенной ей. Все в душе девушки взывало о мести хозяину и его семье, всем плантаторам на Мартинике.

Иногда сквозь туман она видела самоуверенное лицо хозяина и его хищные голубые глаза. Они выражали ужас, когда Айша в своих фантазиях приближалась к нему в сопровождении его рабов. Она почти воочию видела оружие, пронзавшее его тело. Эта картина завораживала ее. Айша сознавала, что его жестокость ни к чему не привела, и он умрет, как крыса, в поле с сахарным тростником.

Девушка долго стояла у перил, устремив невидящий взгляд. Затем она поняла, что матросы смотрят на нее. Они о чем-то говорили, но, поймав ее взгляд, умолкли. Окрик хозяина разогнал их. Айша подняла голову и пристально посмотрела на него. Фуршон взглянул на нее, но, к ее удивлению, не выдержал ее взгляда. Поведение Анри Фуршона, однако, не беспокоило Айшу. Ее будущее зависело от капитана.

Айшу охватил ужас при мысли, что ее высадят на берег в Гваделупе. Пока она ютилась здесь в тесной каюте, на «Амфитрион» могли дойти слухи о ее побеге с Мартиники. Сообщение между островами было частым благодаря постоянному движению кораблей от одного к другому. Айша нуждалась в деньгах, чтобы оплатить проезд в более отдаленное место. Девушка могла также остаться среди флибустьеров и добыть себе состояние на море. Она содрогнулась. Уцелеть даже один день стало подвигом.

Она наблюдала за тем, как штурман и матросы управляют кораблем, затем подняла лицо к коротким парусам наверху мачты, где сидели впередсмотрящие. Она внимательно присматривалась и прислушивалась ко всему, помогая капитану передвигаться по юту в течение долгого дня и вечера. У Айши возникла дерзкая идея, но разговор с капитаном Труа необходимо было провести быстро, поскольку он был очень болен. Когда они вернулись назад, капитан рухнул на свою койку. Офицерам сказали, что ужинать будут не как обычно за круглым столом в его каюте, и стюарду приказали принести лимонад. Айша поняла, что у капитана малярия. Она довольно часто наблюдала эту болезнь у черных рабов на плантации. У белых малярия протекала более остро и часто приводила к смерти. Приступы малярии обычно возникали от внезапной простуды, как у капитана, и продолжались несколько дней или недель. Если его самочувствие ухудшится, он не сможет вести корабль, и тогда никто не защитит ее от команды.

Этой ночью Айша проявляла внимание к капитану, а он был более терпим к ней, чем к своему преданному, но неуклонному стюарду. Из-за лихорадки капитан постоянно дрожал, но Айша, улучив момент, когда ему стало немного легче, высказала свое предложение:

— Месье, я могу сослужить службу этому кораблю, если вы мне позволите. У меня есть сведения об одном судне. — Удивленный капитан сначала ничего не ответил, тогда она продолжила: — Недавно я слышала, как двое мужчин разговаривали о торговом судне. Один из них во время своего путешествия заходил в Антигуа. Он встретился там с пассажиром английского торгового корабля, стоявшего в этом порту в то же самое время. Месье, рассказывать дальше?

— Когда они плыли и куда? Что вез купец? — Айша молча выдержала презрительную усмешку капитана. — Что может понять дурак вроде тебя?

— Беседа была очень подробной. Один из собеседников, очень молодой, только что прибыл из Франции. Он пытался произвести впечатление на второго. Я знаю факты, поверьте мне. Если вы найдете корабль, я хочу получить свою долю добычи и награду.

— Что за награда?

— Вы найдете корабль, который доставит меня во Францию, и снабдите документами, гарантирующими мне безопасность. Вы отделаетесь от меня, да еще с прибылью. Среди прочего груза этот корабль везет оплату в золоте для милиции в…

Их глаза встретились, и бровь капитана угрожающе приподнялась.

— Продолжай! Назови порт и не вздумай соврать, иначе я отправлю тебя на прокорм рыбам.

Капитан хотел схватить пистолет, но Айша предусмотрительно положила его на сундук.

— Вы больны, месье, но мне выгоднее прийти к соглашению с вами, чем… — Айша надеялась, что, если пригрозит ему мятежом, он почувствует себя неуверенно. — Если мы договоримся, месье, клянусь служить вам до конца.

Капитан поморщился. Она сказала это, как мужчина, а не слуга. Несмотря на внешнюю робость, она говорила, как молодой офицер. Капитан заскрежетал зубами, но, посмотрев ей в глаза, понял: если она клянется в верности, то сдержит слово. Если же ему, больному, придется управлять корветом, она понадобится ему в ближайшие несколько дней.

— Договорились. Юнга получает половину доли. Что касается премии, я сделаю все, когда мы вернемся в порт, а теперь выполняй свою часть соглашения.

Айша припомнила свой последний день на плантации, когда она провела несколько часов в углу столовой, слушая хозяина и мужчину по имени Мервиль. По привычке запоминая все, о чем при ней говорили, Айша логически связывала услышанное. К выгоде капитана, она припомнила один из разговоров, касавшийся того, что Мервиль подыскивал хороший участок земли для плантации.

Богатый молодой путешественник решил обследовать острова в Карибском море и оплатил проезд на корабле, направлявшемся из Санто-Доминго в Гваделупу. Во время путешествия на корабль обрушился шторм, повредивший штурвал. Корабль, отданный на милость ветров, взял курс к Антигуа, английскому острову. Однако власти порта Сен-Джон разрешили кораблю зайти на ремонт. Ожидая окончания ремонта, Мервиль гулял вдоль порта и познакомился с англичанином.

Купец, занимавшийся раньше торговлей с Ост-Индией, совершал свой первый вояж в Вест-Индию. На корабль он погрузил оборудование и товары, необходимые для того, чтобы вести хозяйство на плантации в долине реки Сен-Жорж, в Британских владениях на Барбадосе. Его корабль «Русалка» вез и другой груз. В Вест-Индию, через Атлантический океан к Барбадосу, в сопровождении фрегата британского военно-морского флота, доставляли деньги для гарнизона в порт на западном побережье острова. Во время шторма оба корабля слишком близко подошли к коралловым рифам. Фрегат налетел на один из них и едва успел спустить с борта две лодки. В одной из них находились корабельные офицеры и золото. Капитан утонул вместе с фрегатом, и купец принял на свой борт пассажиров с лодки. С громадным трудом им удалось выбраться из рифов. Они не могли отправиться на Барбадос в такую непогоду, и им пришлось отплыть к северу. В конце концов, пройдя мимо французских островов, они дошли до Антигуа. Там Мервиль встретил сэра Джона, и они надеялись зафрахтовать корабль, который сопровождал бы их, несмотря на плохую погоду, к Барбадосу.

— Это нам не пригодится, — сказал капитан, — неизвестно, когда корабль покидает Сен-Джон.

— Но я знаю. Англичанин утверждал, что выедет десятого апреля — с эскортом или без него. Ему нужно было вступить во владение своей собственностью неделей позже. — Айша выдержала взгляд капитана. — Я знаю все это, клянусь. Вам только останется перехватить «Русалку» между Антигуа и Барбадосом.

— Подай мне большую карту, вон ту, перевязанную зеленым бантом.

Айша нашла ее среди множества свернутых карт в углу и расстелила у него на коленях. Она никогда не видела ничего похожего. Большой кусок бумаги выглядел так, будто сотни пауков пробежали по нему с чернилами на лапках. Тут также было много цифр, а Айша не очень хорошо разбиралась в цифрах.

Капитан провел пальцем вниз по карте.

— Идя к югу от Антигуа, они двинутся вниз по подветренной стороне к западу от Гваделупы до Доминики и Мартиники. Полагаю, они поплывут дальше мимо Сент-Лусии и войдут в пролив Сен-Винсент. Вот здесь и следует захватить корабль, поскольку он останется вне поля зрения какого-либо порта.

Капитан ткнул пальцем в волнистую линию на бумаге, и Айша поняла, что это береговая линия: на ней было много крошечных слов, аккуратно написанных красивым почерком. Среди них выделялось два больших слова «Сент-Лусия». Этот остров и более маленький Сент-Винсент внизу имели почти одинаковую конфигурацию. Каждый из них мягко изгибался со стороны Атлантики и был выпуклым на западе, там, где высилась гора. Барбадос напоминал треугольник, сформированный цепью островов. Он походил на часового, смотрящего на корабли, входящие в Вест-Индию.

— Дьявол, обитающий там, закружит нас, если мы приблизимся со стороны открытого моря, — сказал капитан. — «Русалке» среди сотен других кораблей придется добираться туда через пролив. Вот почему англичане никогда не имели соперников, владея этим островом. Командиры скорее прикажут высадиться в Дувре.

Он отклонился назад и закрыл глаза.

— Так, — пробормотал капитан. — Сегодня шестнадцатое. Они выехали десятого. Мы на расстоянии одного дня от Сент-Лусии. Быстроходная «Русалка» могла бы добраться до пролива раньше нас, но не в такую погоду, слава богу. Это шанс, хороший шанс. Позови вниз месье Фуршона, затем убирайся отсюда.

Вернувшись в свою каюту, Айша посмотрела в иллюминатор и представила на гребнях волн линии карты, которую только что видела. Вскоре она почувствовала, что корабль медленно ложится на другой курс и поняла: они направляются к нижней точке Сент-Лусии прямо за «Русалкой». Подумав о битве, Айша положила руку на тонкий нож в своей куртке. Сев на койку, она задрожала. Конечно, Айша испытывала страх, но вместе с тем и облегчение. Теперь она имеет право смотреть вперед, даже если ее ждет такое же хаотичное будущее, как это штормовое море. «Амфитрион» двигался ночью по новому курсу. Кораблем руководил Анри Фуршон, с тех пор как силы покинули капитана.

Стюард позвал Айшу перед рассветом и провел ее в главную каюту. Капитан Труа пылал от жара. Он дрожал так сильно, что зубы стучали. Айша в ужасе глядела на него. Стюард обтер его мокрым полотенцем и открыл иллюминаторы, чтобы капитана обдувал свежий ветер, но температура у него была очень высокой.

— На корабле есть ванна?

Стюард покачал головой.

— Тогда пусть бондарь собьет бочку. Мы с вами наполним ее водой и погрузим туда капитана, иначе он умрет через несколько часов.

Как только Дюбуа выскочил из каюты, в ее дверях появился коренастый штурман. Он услышал их голоса из своей каюты, потому что все каюты офицеров находились в одном отсеке корабля.

— Вам нужна помощь, месье?

— Он не слышит вас. Мы должны охладить его, или он умрет.

— Глупости! У него было много приступов, похожих на этот. Где хирург?

Штурман повернулся на каблуках и исчез.

Вскоре пришел хирург. Его уже дважды вызывали сюда, и он казался хорошо осведомленным о болезни капитана. Хирург одобрил лечение холодной водой. Вместе с Дюбуа он раздел грузного капитана и приготовился положить его в импровизированную ванну. Все это время капитан смотрел на них сквозь полузакрытые ресницы, слабо сопротивляясь им. Ощутив прикосновение холодной воды, он схватил хирурга за воротник. Оскорбленный хирург едва освободился.

— Все, последний раз. Дьявол проявил бы больше благодарности, если бы я ухаживал за ним. Если решите еще раз позвать меня, убедитесь, есть ли в этом необходимость.

Он вышел.

Дюбуа и Айша остались с капитаном одни. Когда они положили его на койку, дыхание капитана стало более спокойным, и Дюбуа заснул на стуле, уткнувшись в стол небритым подбородком.

Через какое-то время капитан открыл глаза. Он смутился, вспомнив, что находится на борту корвета и они преследуют добычу, но, казалось, он не узнал Айшу. Обращаясь к ней, капитан называл ее именами других людей. Однажды он назвал ее Эрве и якобы вспомнил, будто они только что вышли из порта Пондишери. Айша не сразу догадалась, что, вероятно, Эрве был английским офицером, которого капитан встретил очень давно.

— Ваши неприятности идут от Ласкара. Не торгуйте и не сражайтесь с этим чертовым парнем. Вам нужна хорошая английская команда, управлять трехмачтовым кораблем с командой из сорока человек — самоубийство. — Он схватил руку Айши. — Сколько у нас человек на борту? Поторопись, сосчитай их.

Айша вздрогнула и постаралась прикинуть, сколько человек видела на палубе, добавив на всякий случай еще несколько.

— Шестьдесят, месье.

Он откинулся назад, удовлетворенный.

— Так, порядочно. Нам хватит. А пушки? Вы зависите от того, сколько у вас пушек. Наши снайперы на вантах, они могут начать счет еще до того, как мы пришвартуемся к их борту. Вы не используете ваши мушкеты. Дураки!

— А как нам следует брать «Русалку», месье? — осторожно спросила Айша. — Что нам нужно делать?

Капитан выдал целую кучу подробностей, которые она не поняла, но среди всей этой чепухи Айша услышала советы о том, как захватить английский корабль. Требовались быстрота и решительные действия капитана. Девушка не сомневалась, что, если бы на палубе стоял Труа, когда они достигнут Сент-Лусии, на «Русалке» были бы неприятно поражены. Но капитан не встанет на ноги еще много дней. При первых лучах рассвета появился Анри Фуршон. Он совещался с капитаном. Тот говорил не твердо, но вполне ясно. Фуршон поднялся на ют, и с того момента приказы и вопросы передавались из каюты на палубу через Айшу. Фуршон знал, как ценна информация, полученная от слуги в каюте, и поведение свое изменил. Он без возражений слушал, как Айша передает приказы.

Перед ними показалась земля, высокая серая масса Сент-Лусии, а более низкий профиль на горизонте — Сент-Винсент. Матросы, которых Айша видела в средней части корабля, нервничали, ожидая возможности взобраться на мачты и высмотреть «Русалку». Айша размышляла, не влезть ли ей туда самой, не разглядеть ли корабль, который она может опознать для них.

И вот, почти в полдень, ожиданию наступил конец. В тот момент, когда самая южная точка Сент-Лусии исчезла на горизонте, матрос, сидевший на верхней мачте, закричал:

— Вижу паруса!

Несколькими минутами позже все на палубе уже видели высокий корабль, огибавший остров и направлявшийся к югу. Даже с такого расстояния по корпусу и парусам корабля можно было сказать, что он принадлежит к Ост-Индской компании.

Фуршон поднял все паруса, спустил французский флаг, и началась гонка. Айша отправилась сказать об этом капитану, но нашла его без сознания.

Дюбуа был рядом с ним, охваченный паникой.

— Что будет, если он умрет?

— Мы сделали все, что могли, а хирург занят, он готовится к сражению. Вы христианин, Дюбуа?

— Я всегда вносил свою лепту священнику, когда мы приплывали в Пуэнт-а-Питр.

— Тогда молитесь.

Снова поднявшись на палубу, Айша умолчала о состоянии капитана.

— Приготовить корабль к боевым действиям? — спросил Фуршон.

Она кивнула. Айша с интересом наблюдала за прекрасно подготовленной командой. По приказу боцмана матросы очистили пушечную палубу, свернули свои гамаки, подняли их наверх и запихнули между сетями, натянутыми над планширом с каждой стороны юта. Штурман руководил подготовкой людей к бою, стоя посреди корабля. Фуршон послал боцмана и его помощников, чтобы те закрепили паруса.

Глядя на мужчин, суетившихся вокруг шести больших пушек на юте, Айша узнала, как приводят пушки в боевую готовность и заряжают их. Внизу также находились пушки, и девушка представила себе, как выглядит пушечная палуба под ними в тот момент, когда все на корабле готовятся к бою.

«Амфитрион» превратился в боевую машину. С низкой посадкой и узкими линиями он явно был самым быстроходным из двух судов. Корабль Ост-Индской компании, не получив ответа на свой сигнал, попытался ускользнуть и поднял все паруса, но корвет находился в полулиге от него и неумолимо приближался.

Фуршон повернулся к Айше. Увидев немой вопрос в его глазах, она снова побежала вниз. Один взгляд на капитана Труа поведал ей о том, что его жизнь угасла. Его искаженное лицо и открытые застывшие глаза внушали ужас. Дюбуа сжался у ног покойного. Напуганный, он не решался закрыть глаза хозяину. Айша сделала это за него, и по ее коже побежали мурашки, когда она прикоснулась к еще теплому телу. Во рту у нее пересохло. Она сморгнула слезы и посмотрела на Дюбуа.

— Это огорчит матросов, не нужно пока ничего говорить им. Как отдают приказ к атаке?

— Барабаны зовут к атаке, и боцман свистит, созывая всех наверх.

Айша оставила каюту. Выходя на палубу, она помедлила. Крепко вцепившись в перила, она ощущала вибрацию движущегося корабля. Девушка вспомнила все инструкции капитана по захвату «Русалки». Она должна вступить в битву, которую подготовила.

ПУТЬ ВО ФРАНЦИЮ ОТКРЫТ

Прошло несколько недель после захвата «Русалки». В Антлантике стояла темная, хоть глаз выколи, ночь. Работорговое судно «Сен-Жан Батист» направлялось на северо-восток. Рулевой стоял у штурвала, пока корабль скользил по спокойным волнам. На корабле не было рабов, потому что «Сен-Жан Батист» совершал третий этап своего обширного путешествия. Сейчас он вез патоку высшего качества для порта в Нанте в Северной Франции. Один черномазый на борту был слугой единственного пассажира, мальчишки, который появлялся на палубе каждый день, но ни с кем не говорил. Он съедал свою пищу в скромной каюте на корме.

Этой ночью они играли в кости на карточном столе под фонарем. Кости приобрел чернокожий Флорус в Пуэнт-а-Питре на Гваделупе. Книги, которыми обложили стол для игры, купил его молодой хозяин в том же порту. Они сделали и другие покупки. Мальчик заплатил за одежду и туфли для обоих и за дорогие документы для «месье Шарля и его слуги», которые позволят им пройти осмотр в порту в Нанте. Флорус купил карты и сушеные сладкие фрукты.

Они провели в Пуэнт-а-Питре так мало времени, потому что Айша опасалась, как бы в ней не опознали беглую рабыню с Мартиники. Едва они пришвартовались, рассказ о захвате «Русалки» разнесся по всему городу. Их всех хорошо знали и указывали на них на улицах. Айша боялась, что ей придется ждать до тех пор, пока произведут оценку долей от «Русалки», но Фуршон, который вел дела с губернатором, не находил причин откладывать ее отъезд. С момента захвата купеческого корабля его смущал вид юного незнакомца, и он хотел, чтобы месье Шарль, как тот называл себя, поскорее убрался из Гваделупы. Фуршон взял на себя хлопоты, чтобы раздобыть бумаги и заказать место на корабле, отплывающем во Францию, для неудобного ему молодого человека и огромного негра, телохранителя Шарля.

Флорус появился в дверях каюты Айши в первый же день их путешествия на Гваделупу и сказал по-французски, но с сильным акцентом:

— У меня женщина, похожая на тебя, твоего возраста.

Его слова и то, что он знал ее тайну, встревожили Айшу, однако его присутствие успокаивало ее. Он оставался союзником Айши, и его таланты продолжали удивлять ее. Кроме вполне приличного французского он говорил на арабском, английском, португальском и немного болтал на креольском. Флорус разбирался в цифрах. Кости и карты помогли ему обучить Айшу чарующему миру цифр. Девушка уже умела считать, а теперь испытала особенно утонченное удовольствие, научившись жульничать. Такому приятному времяпровождению они предавались с первого дня путешествия. Они почти ничего не знали друг о друге, боялись рассказывать подробности своей жизни, чтобы не выпускать из тайников памяти обитающих там чудовищ. Флорус, одержавший верх в последней игре в кости, положил кисть руки на книгу и поместил подушечки двух пальцев на верхнюю часть кости. Он слегка искривил губы, подул, и его рука, поднявшись, ловко изменила счет от двух до двенадцати. Флорус улыбнулся и, наблюдая за детским восторгом Айши, сказал:

— Во сколько, по их словам, был оценен корабль?

— Сама «Русалка» и ее пушки, вероятно, пятьдесят тысяч ливров, брус — сорок плюс золото в двух шкатулках — еще тридцать.

— Так сказал Фуршон? Это составляет не менее ста пятидесяти тысяч ливров. Он обсчитает тебя, если ему удастся.

— Запомни, он достал нам документы и дал сто ливров в качестве аванса. Все остальное будет выплачено банкирами в Нанте на мое имя. Я отправлюсь к ним, как только мы высадимся на берег.

— Банкирами? — Его огромная рука накрыла кость. — Ничто не принадлежит вам до тех пор, пока вы не держите это на своей ладони.

Флорус закрыл глаза. На верхнем веке у него был небольшой шрам. Он забавно наблюдал за Айшой. Первый раз, когда они встретились, ей показалось, что Флорус дразнит ее. Однако, узнав его ближе, она поняла, что таким образом он скрывает свои мысли.

— Владельцы получают третью часть?

— Да, Флорус, мы с тобой считали уже тысячу раз.

— Будь аккуратна, пожалуйста. Одна десятая часть полагается губернатору.

Айша кивнула.

— Затем платят хирургу и раненым. Вероятно, сотню или около того. Кто знает? — Он поморщился. — Остальное делят на равные части?

— Я говорила тебе, что капитану полагается четыре доли.

— Капитан мертв.

— Причитающиеся ему деньги переходят его наследникам. У него жена в Куимпере, которую он не видел последние пятнадцать лет. Теперь она разбогатеет.

— Хорошо, затем боцман, рулевой…

Флорус замолчал, производя мысленные расчеты, его брови приподнялись.

— Полная доля приблизительно тысяча триста ливров. Я получаю половину от нее. Через два месяца, возможно, больше, когда продадут весь груз и оружие и отошлют кредитное письмо. Я тогда получу оставшуюся часть моей доли, пятьсот пятьдесят ливров от банкиров Бертранов в Нанте.

Флорус поставил одну из игральных костей на край стола и стал пристраивать на нее другую.

— Ты уже потратилась на меня. А что, если монеты, сейчас находящиеся в твоем распоряжении, последние, которые ты получила от флибустьеров?

Он начал толкать кость по деревянной поверхности стола сломанным ногтем.

— Нам незачем говорить о золоте. За тебя я готова перерезать себе горло.

Кость упала, но Флорус ловко подхватил ее в воздухе до того, как она коснулась пола. Поместив ее на середину стола, он пробормотал:

— Почему?

Айша старалась отделаться от картин резни, которые ночь за ночью преследовали ее во снах.

— Слишком много убийств. — Она болезненно поморщилась.

— Ты уверена? Не хотелось ли бы тебе убить кого-либо еще?

Выдержав длинную паузу, она ответила:

— Это не так-то легко.

— Ты должна решить. Или воевать, или делать золото. Для молодого человека нет другого занятия, — строго заметил Флорус.

— Я не молодой человек, как ты знаешь. — Айша посмотрела в его черные глаза, в них отражался желтый свет фонаря. — Ты ведь сразу догадался. Но как?

— Твоя каюта предназначалась для леди. Английский офицер, находившийся в моей каюте, должно быть, горел желанием подсмотреть за ними. Он проделал дырку в стене. Приникнув к ней глазами, я тоже увидел женщину.

Айша встала, опрокинув стул:

— Ах ты грязный шпион! Ты посмотрел еще раз?

— Ты очень красивая.

Она едва дышала от возмущения.

— Полагаю, ты подсматривал.

— Полагаю, ты права.

— Я думала, что ты благодарен мне, — крикнула Айша.

— Я мужчина. Не бойся, когда я хочу женщину, то беру ее. Я тебя не взял.

— Теперь, полагаю, мне нужно выразить благодарность. — Она подняла стул.

— Я сказал тебе: у меня есть женщина.

— Да? Я не вижу ее с тобой. — Айша села, стыдясь своей жестокости, но не отрывая от него взгляда.

— Последний раз я видел ее в Эльмине полгода назад, когда нас продавали. До тех пор, пока не узнаю, что она мертва, я не полюблю другую.

Его холодная уверенность ужаснула ее, и Айша не сразу решилась задать следующий вопрос:

— Вас продали одному и тому же хозяину?

— Нет, я попал к английским торговцам, отправлявшимся в Карибское море, Мэтчем купил меня в Антигуа, ее купили французские торговцы.

— Куда?

— В Нант.

Айша не представляла себе Нант, и его рынки для рабов, скопление зданий в Пуэнт-а-Питре и улицы, по которым сновали люди, изумили ее. Она провела почти все время в жалкой комнате над винным магазином, ожидая, пока Фуршон принесет новости от владельцев оружейных заводов, и не видя никого, кроме служанки, доставлявший ей еду, и подозрительного маленького портного. Сняв с Айши мерки, он одел ее в новую одежду. Ее она сейчас и носила. Флорус, помещенный в еще более грязной комнатушке, проводил все дни на улицах и в тавернах. Он сказал, что Пуэнт-а-Питр — собачья дыра по сравнению с настоящим городом.

— Долго ли ты жил в Эльмине?

— Всю жизнь. В доме Юсуфа аль-Акбара. Я дорос до должности управляющего. Хозяин был очень богатым человеком, но его состояние уплыло сквозь пальцы, после того как он взял третью жену. Ее семья разорила его, и в конце концов хозяина убили. На улице.

— Кто?

Флорус развел руками:

— Не знаю, Аллах свидетель. А потом все выставили на аукцион. — Он глубоко вздохнул. — Мою жену зовут Ясмин, ей восемнадцать. Она не из Эльмины, а из кочующего племени. Ясмин говорила только на своем языке, когда оказалась в Эльмине. Я научил ее.

Смахнув кости со стола, Флорус положил их в карман.

— Вот так. А почему ты едешь во Францию?

— Я ищу кое-кого.

— Мужчину?

Айша задрожала:

— Короля.

— Что, того, кто в Париже? Ты никогда не увидишь его.

Айша положила кулаки на барьер из книг:

— По меньшей мере я знаю, где он. Каждый француз имеет право на аудиенцию с королем. У меня есть документ о том, что я француз. Чье предприятие более глупо — твое или мое?

Полузакрытые глаза дразнили ее. Флорус посмотрел вниз на свои руки, прежде чем заговорить. Отметины от цепей, которые он носил несколько месяцев, все еще были видны на его кистях.

— Что заставляет тебя думать, будто он станет слушать рабыню?

Айша похолодела.

— Почему ты говоришь это мне?

— Я подружился с некоторыми ребятами из команды, с Жалу и Дюбуа из Санто-Доминго, с маленьким мулатом из Венесуэлы. Они сказали мне, где тебя подобрали.

— На Мартинике. Ну и что? У меня были деньги.

Флорус покачал головой:

— Я вижу в тебе Африку. Ты напоминаешь меня…

Она ожидала конца фразы, но он не продолжил. Через минуту Флорус встал и открыл дверь, разделявшую их каюты.

С отсутствующим видом Айша поставила книги перед собой, пробегая глазами длинные заголовки. Она провела много часов, читая их, а затем переписывала из них строчки на бумагу, купленную в Пуант-а-Питре, но научиться писать самой было трудно.

Резкий скрип поперечной балки поверх ее головы сказал Айше, что Флорус забрался в свой гамак. Их близость в этих темных мрачных стенах показалась удушающей. Айшу охватило паническое желание замедлить движение корабля, продвигавшегося к неизвестности. Впереди, как она полагала, ее ожидали лишь неудача и боль поражения. Ни ей, ни Флорусу не удастся задержать корабль, для них нет пути назад.

Когда Айша услышала звуки, доносившиеся из перегородки, она встала и потушила фонарь. Она сидела некоторое время в темноте, прислушиваясь к приглушенным рыданиям Флоруса, потом опустила лицо на руки.

В это весеннее утро Нант был омыт свежестью. Лодочники с барж и с доков казались энергичными и свежими после бодрящего путешествия вниз по Луаре, которая разлилась от снегов, растаявших на Центральном массиве. Матросы с кораблей, прибывших через Ла-Манш, толклись на солнечных улицах порта в поисках светлого фламандского пива. Именно его предпочитали нантские знатоки эля. Клерки, сидевшие за своими гроссбухами в самом центре города, поглядывали на небо, и оно словно подмаргивало им своими голубыми глазами сквозь пыльные окна и галереи. Нант — один из самых больших портов, где торговали рабами, пришел в движение с началом нового сезона.

Банкир Бертран принимал посетителей в своем городском доме. Его кабинет на втором этаже выходил окнами во внутренний дворик, где росло молодое ореховое дерево. В центре комнаты стояло бюро из тюльпанового дерева, и его поверхность отражала солнечный свет из полуоткрытых окон. Бертран сидел спиной к ветвям орехового дерева, на которых розовые почки начинали набухать и раскрываться весенними свечками. Яркий свет в кабинете мешал другому мужчине видеть лицо банкира, но он уже знал два чувства, которые оно выражало: уважительную сдержанность и скрытый интерес. Он знал их слишком хорошо.

С делами было покончено, но Жервез ле Бо де Моргон не торопился уходить, потому что их беседа касалась торговли в Нанте. Бертран происходил из старинного рода богатых торговцев. Все их поколения гордились тем, что они члены городского парламента. Жервез также родился в семье крупных буржуа, два года назад получил пост в королевском казначействе. Хотя титула у него не было, в Париже Жервез считался человеком более высокого ранга, чем тот, с кем он разговаривал. Он также добился успеха, используя все возможности для приумножения своего состояния: например, стал откупщиком королевских налогов.

У Жервеза, высокого мужчины лет тридцати, были мягкие каштановые волосы, карие глаза и хорошие манеры. Его любили в обществе, хотя он никогда не проявлял особого остроумия и не волочился за дамами. Жервез нравился женщинам, считавшим его незаменимым гостем. Никто не догадывался: улыбается ли он или думает о чем-то своем. Чаще всего Жервез думал о своем, ибо его активный ум получал удовольствие от вычислений, особенно если предмет касался его богатства.

Банкир Бертран, возможно, знал Жервеза так хорошо, как никто другой, и не доверял ему, всегда ожидая от него удара в спину. Однако Бертрану казалось, что он действительно знает этого человека и может вести с ним свои дела. Этим ярким весенним утром они обсуждали один из своих любимых проектов, состоявший в том, что они фрахтовали корабли для работорговли. Банкир описал в деталях устройство двух кораблей нового вида, построенных «Братьями Бертранами» в доках Рошфора.

— Приспособление для движения воздуха в трюмах гениально; пространство для рабов между решетками очень вместительное. Не хотели бы посмотреть план?

Жервез поднял руку:

— Спасибо, нет. Уверен, вы найдете способ довезти большую часть из них живыми. — Он улыбнулся, вспомнив что-то забавное. — Говорят, англичане рекомендуют выводить их раз в день на палубу. Они танцуют. Танцуют под особую музыку.

Бертран ухмыльнулся:

— Полагаю, музыку заменит стук конца веревок.

Услышав голос одного из своих привратников в прихожей, он поморщился. Видимо, у его слуги Гаспара возникли трудности. Он убеждал кого-то обратиться в банк. К счастью, Жервез встал, собираясь уйти, и Бертран вышел из комнаты вместе с ним. Картина за дверью удивила его. В прихожей стоял, подбоченившись, высокий парень и объяснял, что намерен увидеть банкира, даже если для этого ему придется провести в прихожей целый день. Гаспару не удавалось ничего втолковать юноше, потому что его воротник почти закрывал красные уши, а ноги болтались в нескольких дюймах от пола. Мучителем, державшим Гаспара за пояс бриджей, был самый крупный негр, какого Бертран когда-либо видел. Взгляд чернокожего выдавал неуверенность в том, что его юный хозяин умеет вести дела. Но когда сам мальчишка повернулся к ним, в его темных глазах сверкнула ярость.

— Мы здесь по делу, месье, и поскольку ваш слуга дурак, я должен говорить с вами лично.

Банкир заинтересовался. Парень говорил чрезвычайно дерзко, низким вибрирующим голосом на чистейшем французском. Одет он был с иголочки. Одежда негра была слегка тесновата и поношена, будто ее купили в магазине старьевщика. Поймав взгляд Бертрана, негр неохотно опустил Гаспара на пол. Самым интригующим было, однако, то, как мальчишка использовал слово «мы». Выходило так, будто он и чернокожий гигант собирались вместе говорить с банкиром. Если дело обстоит так, то их разговор о банке неуместен. Их плохо примет даже уличный денежный меняла.

— Объясните, в чем дело, — сказал Бертран.

— У меня письмо, подписанное губернатором Гваделупы, и я прошу открыть счет у вас.

— На чье имя?

— На мое, месье Шарля.

— Дальше.

Впервые мальчишка выказал смущение. Он стоял молча, часто дыша, и его бегающие глаза выражали отчаяние.

Позабавленный всем этим, Жервез спас его:

— Месье Бертран спрашивает, откуда вы?

— Из Пуэнт-а-Питра.

Бертран кивнул. Он взглянул на Гаспара, который разглаживал смятые плечики своего жакета.

— Он угрожал тебе?

Гаспар смутился:

— Не то чтобы, но…

— Я сам разберусь с ним. Ты можешь проводить месье ле Бо до выхода.

Все заметили мгновенную реакцию молодого человека. Он вздрогнул, уставился на Жервеза и даже отступил на шаг, когда тот сказал:

— Мое имя что-то значит для вас? Боюсь, мы незнакомы.

Мальчишка прикусил язык, и вся его наглость исчезла. Он покачал головой, глядя в сторону, но на секунду бросил украдкой взгляд на Жервеза. Его паника сменилась явным любопытством, однако он промолчал.

— Я должен идти. — Жервез попрощался с Бертраном, кивнул молодому человеку и, сопровождаемый Гаспаром, спустился на улицу, где его ждала лошадь. Уже сев в седло, он наклонился к своему груму:

— Скоро выйдет странная парочка: огромный негр и похожий на цыганенка мальчишка. Следуй за ними, стараясь не попадаться на глаза. Выясни, где они остановились, и разузнай о них все. Будь осторожен с негром, иначе он свернет тебе шею. Доложишь мне сегодня вечером.

Жервез отправился на аукцион, но пока он ехал, его мысли возвращались к неожиданной встрече. Мальчишка явно чужой в Нанте и не знает в лицо ни его, ни Бертрана. Но как на паренька подействовало его имя! Жервез был поражен. Насколько он знал, никто во Франции не носил имя ле Бо де Моргон.

Семья ле Бо в течение нескольких столетий владела землями в Бургундии. Дворянская фамилия Моргон была связана с местом, где находилось родовое имение. В последующие столетия, однако, род сократился. Теперь его представляла одна семья; неудачи и распутство вынудили ее членов искать себе другое место под солнцем. Они покинули свой большой дом, оставив в поместье лишь плохо оплачиваемого эконома и нескольких жалких арендаторов. Французские аристократы, ведущие образ жизни, который не подобает их сословию, лишались дворянства. Поэтому несколько предыдущих десятилетий семья трудилась где-то вдали от дома и без права называть себя де Моргон.

Один из них, однако, стал буржуа, успешно занявшись мануфактурами и коммерцией. Его сын и внук продолжили его деятельность. Теперь глава семьи, богатый и влиятельный, именовал себя ле Бо де Моргон. Но он так и не подал прошение королю о восстановлении своего дворянства и не предъявил права на высокий титул маркиза, принадлежавший Моргонам в течение нескольких столетий. Жервез, дальний родственник старого ле Бо, добавил к фамилии «де Моргон», как только получил королевскую пенсию, но считал это лишь началом. Наследник высокого положения и великолепного имения, он понимал, что должен хозяйничать с предельной энергией.

Для Жервеза скрывать свои дела было так же привычно, как дышать. Знакомые, такие как Бертран, думали, что знают его, но не имели понятия о мотивах, руководивших им, и о том, как он умел извлечь выгоду буквально из всего. Жервеза раздражала мысль о том, что месье Шарлю может быть известно о его делах больше, чем ему самому. Поэтому он и решил выяснить, чем этот мальчишка занимается в Нанте.

Между тем Айша завершала беседу с банкиром. Флорус ждал ее. Она не без труда добилась своего. Как только им разрешили покинуть корабль, Айша потащила Флоруса к банку, спрашивая дорогу у жителей Нанта. Экипажи и многолюдье, высокие дома — все это встревожило ее, но все же они добрались до банка. Тут Айша столько раз спрашивала Бертрана, что старший клерк, устав от этого, отослал ее в дом. Он полагал, что странную парочку не пустят даже на порог.

Бертран сидел за бюро. Одна его рука лежала на письме губернатора Гваделупы, другая держала гусиное перо, указывая на исписанную страницу.

— Предполагаю, вы знакомы с содержанием этого письма.

Услышав загадочное слово «предполагаю», Айша на всякий случай кивнула.

Гусиное перо скрипнуло по бумаге. Банкир поставил свою подпись, украшенную причудливыми завитушками, и смотрел на буквы до тех пор, пока чернила не высохли.

— Вы останетесь в Нанте до того, как придут ваши деньги?

— Не думаю, я хотел бы двинуться в другом направлении. — Она не осмелилась сказать больше.

Бертран потер кончик носа указательным пальцем, помолчал, и Айша поняла: ее золотые луидоры — все, что у нее есть до тех пор, пока флибустьеры не заплатят ей. Лучше потратить их по дороге, чем прозябать в Нанте.

— Банк «Братья Бертран» имеет свои представительства в других городах?

— Руан, Бордо, Марсель, Дижон, Париж. Куда отправить вам деньги? Я добавлю приписку, кому из моих компаньонов адресовать деньги.

Написав что-то в конце страницы, Бертран показал ее Айше. Она догадалась, что он хочет понять, умеет ли она читать. Ее глаза вспыхнули.

— И как нам вступить с вами в контакт, когда прибудет оплата?

Бертран открыл большой том, переплетенный в кожу. Страницы были заполнены адресами, написанными красивым почерком. Айша посмотрела на него в испуге. Как сказать ему, что у нее нет ни друга, ни адреса во всей Франции.

— Вы очень молоды, и у вас нет ни одного поручителя в Нанте. Здесь у меня только бумаги и письмо, которое вы принесли, — заметил Бертран.

— Но разве губернатор не объяснил? — Айша не осмелилась коснуться печати на письме во время путешествия, поэтому пришлось поверить тому, что Фуршон сообщает нужные ей сведения.

— Более или менее, — неохотно сказал он. — Тут находится подробный отчет о доле месье Шарля в захваченной добыче и о его праве на пользование ею. Здесь есть также описание вашей внешности, вполне адекватное. На основании этого я готов вести с вами дела. Теперь, поскольку у вас нет адреса, чтобы сообщить его мне, вам следует время от времени появляться в одном из наших филиалов до тех пор, пока не придут деньги. В какой город мне написать?

— В Париж.

Бертран захлопнул книгу, положил на нее бумагу и написал для нее адрес в углу. Он ничего не сказал, пока чернила сохли, и даже не поднимал глаз, хотя взгляд Айши был прикован к нему. Заметив, что у Бертрана бледная кожа, она предположила, что большую часть времени он проводит в помещении. Теплая одежда плотно облегала крупное тело Бертрана: он явно опасался простудиться. Когда Бертран вернул письмо, его лицо было непроницаемо, однако сам он, несомненно, пытался определить, в чем ее уязвимость. Взгляд Бертрана отличался от тех, которые бросали на окружающих члены семьи хозяина. Те смотрели на рабов совершенно безразлично, для Бертрана же имели значение ее намерения, и он глядел на Айшу более сурово, чем флибустьеры или их капитан. Для этого француза она существовала, имела имя, место назначения, определенную сумму денег, то есть была для него личностью.

— Это входит в наш бизнес, месье Шарль. Вы сможете получить около двух сотен ливров в нашем парижском филиале довольно быстро.

— Вы уверены, что сумма не больше?

— Ну… вам уже дали вперед сотню плюс раба.

— Что?

— Очевидно, команда не возражала против того, что вы выразили претензии на часть груза тут же. Полагаю, они уважали вас. Действительно, оценив такого богатыря в триста пятьдесят ливров, они почти подарили его вам. Вы поймете, какую прибыль получите на рынке, если вы собираетесь продать его в Нанте.

Айша встала:

— Это письмо сообщает о том, что он моя собственность?

— Точно.

— Пожалуйста, напишите для меня несколько строчек, и мы оба подпишем их.

Банкир поднял брови, но деловито написал документ под диктовку Айши, после чего она ушла.

Флорус увидел, что Айша так же раздражена и суетлива, как и люди на улицах. Она шла торопливо, останавливаясь только для того, чтобы спросить направление к рынкам. Но это был напрасный труд, поскольку вся толпа устремилась туда же. Флорус не пытался догадаться, что содержится во всех этих бочках и мешках, которые везли закрытые повозки из окрестностей Нанта. Однако громкие голоса и уличные выкрики рекламировали кое-какие товары. Тут было сладкое белое вино из долин Луары, сахар из больших сахароочистительных заводов в Нанте, который продавали мешками в пекарни и кондитерам и посылали в бочках в города всей Франции, сидр из Нормандии и светлая капуста, выращенная в болотистой местности. Уличные торговцы предлагали все, начиная от вязанки хвороста и кончая изящными бретонскими кружевами. Здесь были дешевые банты, бесформенные соломенные шляпы, пучки травы, жирные куры, подносы с пирожками и маленькими сырками, большие бочки с молоком.

Внезапно Флорус увидел между зданиями обширные помещения городского рынка.

— Тут. — Он указал вперед, и Айша остановилась, ее плечо соприкоснулось с его грудью. Это было их первое прикосновение. Между ними установилось странное товарищество, почти мужское. Однако в иные мгновения Айша признавала превосходство его пола и возраста и позволяла ему шутливо называть себя дочерью. Но сейчас настало другое время, она снова превратилась в энергичное отчаянное существо, вырвавшее Флоруса из трюма корабля. Выражение ее черных глаз убеждало его, что прежде она была рабыней. Когда же ей приходилось сдерживаться, Флорус замечал, что Айша почти незнакома с окружающим миром и мало знает мужчин. Однако она спрашивала Флоруса только о том, как он умеет манипулировать цифрами и ловко выигрывать. Она привела его в это место, не посоветовавшись с ним, но он последовал за ней.

Рынок для рабов находился гораздо дальше, чем они предполагали. Район назывался Сен-Андре. Потных разгоряченных тел здесь было меньше, чем в помещениях для рабов при рынке, большой зал был заполнен лишь наполовину. Ничто не напоминало здесь о режиме для арестантов. Группы держались вместе без всякого принуждения, независимо от того, были на людях ножные кандалы или нет. Инстинкт не побуждал их бежать в незнакомый город. Лишенные семей и охваченные отчаянием, они были готовы ко всему.

Флорус следовал за Айшой, как в кошмарном сне. На улицах Эльмины каждый знал его как раба, хотя и самого ценного в хозяйстве Юсуфа аль-Акбара. Он свободно шел по французскому рынку, где на всех черных позвякивали цепи, и ему казалось, что мир перевернулся вверх дном. У Флоруса кружилась голова. Он схватил Айшу за руку, чтобы остановить ее. Она дрожала и не смотрела на него, но ее низкий голос пробился сквозь туман, застилавший голову Флоруса:

— Мы должны поговорить с торговцами из твоей части Африки. Посмотри вокруг, скажи мне, кто они.

Он послушался, но для него все европейцы выглядели одинаково и походили на банкира Бертрана, но были более просто одеты. Флорус искал среди пленников рабов, напоминавших людей его племени, привезенных с побережья из районов, окружающих Эльмину. Флорус искал таких, как он сам, мужчин из великого королевства Гони в северных Саваннах, или гордых догомбо с верховьев реки Вольта, или рыбаков фанти с побережья. Никого похожего на Ясмин он не заметил. Она была фулани из бродячего племени на севере, длинноногая, с высокой грудью. Ясмин являлась ему в мечтах, оглядывалась на него через плечо, перед тем как уйти в пустыню, куда он не мог последовать за ней.

Флорус шел впереди Айши и смотрел поверх голов стоящих вблизи групп, боясь, что его узнают. Он опасался, встретившись взглядом с торговцем, выдать себя и дрожащую женщину, следовавшую за ним.

И вдруг Флорус нашел их — десять ашанти, пятерых мужчин, троих юношей и двух женщин. У мужчин были высокие лбы, широкие носы и характерная выпуклость над бровями. Даже несмотря на лохмотья, было видно, что это гордое и могучее племя. Лица подростков, стройных и изящных, еще не располнели, но четко очерченные подбородки и широкие скулы придавали им сходство с грациозными женщинами, стоявшими рядом с ними. Обе женщины с повязками на головах были светлее мужчин.

Флорус повернулся к Айше. Он мог рассказать, что эти люди из старого и могущественного королевства Ашанти прибыли из земель, расположенных к северу от Эльмины и протянувшихся от озера Босумиви к водам Вольты. Очевидно, какая-то ужасная беда постигла их деревню, иначе они не стали бы рабами. Но Флорус не хотел говорить при мужчине, который высокомерно смотрел мимо него в сумрачную часть рынка.

Айша подошла к торговцу. Опершись широкими плечами о колонну, тот курил глиняную трубку. Торговец удивился, что его спрашивают о том, откуда прибыла эта группа рабов, но ответил:

— С «Сантанина», приплывшего вчера.

— У вас бывали прежде рабы из тех же мест?

— Вы имеете в виду с тех же кораблей? Каждые несколько месяцев, да. — В его глубоко посаженных глазах блеснула насмешка. — Вы покупаете или продаете?

— Как сказать. Я ищу молодую женщину.

— Для дома или для прогулок? Вы ведь еще юны, и вам не пристало тратить деньги на такие развлечения, не правда ли?

Торговец не принимал Айшу всерьез, но и не спешил отсылать ее из-за гиганта, стоявшего за ней. Безусловно, этот негр — лучший экземпляр из всех, кого выставляли здесь в течение дня. Вполне возможно, подросток или, скажем так, его хозяин не осознавал его ценности.

— Около шести месяцев назад здесь была продана молодая женщина. Мы хотели бы знать, кто купил эту женщину по имени Ясмин.

Торговец рассмеялся, едва не выронив свою трубку.

— У нее было имя, э? Это не для меня, малыш. Опиши ее, и я посмотрю, удастся ли мне припомнить одно лицо из тысячи.

Флорус старался избегать жадных взглядов женщин ашанти и не замечать враждебности их мужчин. Он слушал, как Айша описывала Ясмин. Пока она говорила, Флорус вспомнил с мучительной ясностью гладкий лоб, большие темные глаза и мелкие черты лица, преследовавшего его во снах.

— Да, — наконец, сказал торговец. — Странно выглядевшая женщина, не такая черная, как обычно, э? В головном уборе, немного похожем на арабский тюрбан. Я это помню, ибо ее раздели сразу, чтобы осмотреть. А дальше дело приняло неожиданный оборот, такое не часто бывает. У нас здесь был тогда один настоящий оригинал, испанец, который явился всего-навсего поглазеть, и, честное слово, он заплатил. Да, я вспомнил, испанец купил девушку сразу, как только увидел ее обнаженной, хотя та плюнула в него, когда он сдернул с нее головной убор. А теперь мне надо подумать.

Он молчал так долго, что Айша пришла в замешательство. Флорус, давно привыкший к коммерции, вытащил остатки мелочи из мешочка, висевшего у него на поясе, и выложил монеты на ладонь мужчине. Он чуть склонил голову, ожидая новостей, за которые заплатил.

— Да, верно, он купил ее для дома принца Пармского. Она должна была отправиться то ли в Испанию, то ли в Италию, туда, где принц находится сейчас. Как я говорил, не называйте мне имена негров, все, что я помню, — это тела.

Айша схватила Флоруса за локоть и отвела в сторону. Они вышли на слепящее солнце и пошли к реке.

Двумя часами позже они сидели у причала одной из набережных, к которой пришвартовались баржи, и наблюдали, как товары грузят в трюмы. Как говорил капитан одной из барж, самый легкий путь в Париж лежит по Луаре к Орлеану, а затем можно ехать на север по суше. Он не возражал захватить пассажиров, если те заплатят вперед. Флорус потолковал с несколькими матросами, и они сказали, что легко получить работу у прибрежных торговцев. Флорус собирался заработать на проезд до Марселя, находившегося примерно в середине пути между Италией и Испанией, на южном побережье Франции. Он попытается выяснить там, где пребывает принц Пармский, и отправиться к его дворцу морем или по суше.

— Что ты будешь тогда делать? — спросила Айша.

— Если она там, я стану слугой принца.

— А потом?

Флорус вздохнул:

— Мне нужна женщина. Если, по милости Аллаха, она окажется там, о чем еще мне просить?

Об освобождении Ясмин, вероятно? Но Айша ничего не сказала. Однако она знала: Флорус не хочет испытывать судьбу, говоря о дальнейших планах. Каждый раз, когда Айша предлагала какой-либо план, ей приходилось преодолевать сопротивление Флоруса. По его мнению, ничего нельзя изменить в мире, где одни рождаются, чтобы служить, а другие — править, мужчины приказывают, а женщины подчиняются им. Флорус отрицал, что подружился с Айшой, потому что она женщина. Он постоянно утверждал, что он посвятил жизнь Ясмин. Она боялась, что если Флорус не найдет ее, то обратит свою гигантскую силу против себя самого.

Он сказал:

— Ты описала Ясмин так хорошо, будто видела ее своими глазами. Тот мужчина вспомнил ее, потому что фулани — редкость среди рабов. Я никогда не видел фулани в Эльмине. Ясмин была единственной.

Немного помолчав, он спросил:

— Что ты будешь делать в Париже?

— Я сказала тебе: там живет король Франции.

— Он не пожелает встретиться с тобой. Мне наплевать на то, что ты слышала, вожди и короли встречаются только с теми, кого приглашают сами. Они призывают мужчину, если он выиграл для них битву или способен дать совет. Они вызывают женщину, если желают ее. Для других они недосягаемы. Ты должна стать важной особой, иначе тебе не приблизиться даже к помету их лошадей.

Айша так разозлилась, что даже не ответила ему.

— Чего ты хочешь? — спросил он более мягко.

— Я поклялась и не должна говорить об этом, иначе не получится.

— Если не скажешь, никто не поможет тебе. Если ты молчишь, тебе не удастся планировать, дочка.

— Меня зовут Айша.

Флорус посмотрел на реку и прикрыл глаза от света.

— Я поеду с тобой.

Она покачала головой, вынула документ из нагрудного кармана своего жакета и сунула ему в руку.

— Если кто-нибудь пристанет к тебе, здесь сказано, что ты свободный человек.

Флорус развернул бумагу и посмотрел на непонятные строчки.

— Документ подписан, — сообщила Айша.

— Дважды. Банкиром? — Она кивнула. — И владельцем раба.

Айша не сразу поняла, что Флорус все знал с той секунды, когда она приказала снять с него цепи, и рассчитывал на нее. Показывая ей цифры, он не объяснял заданную сумму, считая, что она сама в конце концов сообразит это.

— Все имеет цену, — произнес он.

— Флорус…

— Ты хотела, чтобы все это случилось? Может, с тобой было какое-то волшебное средство, но этого мало. Ты должна уметь считать, иначе следующая ошибка обойдется в половину твоей прибыли. Я должен поехать, иначе мне никогда не расплатиться с тобой.

— Нет.

Айша не выдержала его взгляда. Чтобы преодолеть нелепое сопротивление Флоруса, она высказала ему одну из своих тайных мыслей.

— Никто не должен владеть другим человеком, Флорус. Я подписала бы эту бумагу для любого. — Никто не должен быть рабом.

Флорус убрал бумагу:

— Рабы были с самого начала. Так повелось.

— Повелось неправильно.

Он коротко рассмеялся:

— Как ты это вычислила?

— Я знаю это.

— А…

В его тоне слышалась жалость, но не презрение. Взгляд Флоруса скользил по реке.

— Твоя баржа уже почти нагружена.

Когда Айша сделала движение, он взял ее за руку:

— Здесь неудобно, давай подойдем к той стороне, где меня не увидит никто, стоящий позади нас. Не оглядывайся.

Айша послушалась, и Флорус облокотился о каменную стену, окружавшую набережную.

— Продолжай говорить, будто я все еще здесь, но не оглядывайся, пока я не позову тебя.

Флорус исчез за стеной. Айша говорила, время от времени поглядывая на воду и надеясь, что никто из прохожих не подойдет близко и не увидит, как сумасшедший мальчишка болтает с рекой. Айша напряглась от ожидания опасности. Наконец прозвучал его голос позади нее:

— Пойдем, дочка.

Они покинули пристань и пошли по переулку с бедными магазинами. Большинство владельцев магазинов закрыли в полдень ставни и отправились отдохнуть. Лишь одна грязная дверь, ведущая в лавку мясника, легко поддалась Флорусу. Он открыл ее и впустил Айшу в пропахшее мясом помещение. Куски мяса и туши лежали на столах, покрытых тканью. На крючке у дальней стены висела свинья с перерезанным горлом, ее кровь медленно капала в блюдо. Низенький краснолицый мужчина, привязанный к крюку крепкой веревкой, балансировал на носках на перевернутой кадке. Она поддерживала его, чтобы он не удавился. Несмотря на связанные руки, он казался бодрым и энергичным.

— Он был в переулке, пока мы разговаривали. До этого он околачивался на рынке и следовал за нами по улице. Ты знаешь его?

Айша приблизилась к мужчине с искаженным лицом, который дико смотрел на нее.

— Он держал за уздечку лошадь у дома Бертрана.

— Конечно. Кто твой хозяин?

Мужчина закашлялся, и Флорус добавил:

— Только расскажи нам все.

Грум рискнул кивнуть, что едва не привело его к самоубийству. Флорус подхватил его под мышки и бесстрастно ждал, пока тот наберется сил.

— Моргон, — простонал мужчина. — Жервез ле Бо де Моргон. Он приказал мне выяснить, кто вы.

Это имя подействовало на Айшу, как удар в грудь. Она опустила глаза, но Флорус заметил их выражение.

— Кто для тебя этот мужчина?

— Есть плантатор на Мартинике, тоже ле Бо де Моргон.

Флорус чуть качнул грума:

— У твоего хозяина есть родственник на Мартинике?

— Думаю да, но ничего не знаю о нем. Я ничего во всем этом не понимаю. Отпустите меня. Я скажу, что потерял вас на улице. Не…

— Расскажи нам о своем хозяине.

— Он дворянин, финансист, живет в Париже на площади Дофина.

— Почему он заинтересовался нами? Что он сказал об этом парне?

— Ничего. Он приказал только следовать за вами.

Флорус отпустил мужчину и обратился к Айше:

— У тебя больше нет вопросов?

Она покачала головой, и они вместе вышли в переулок. Флорус кивнул в сторону двери:

— Пусть подождет, пока вернется мясник.

— Я думала, что, если приеду во Францию, здесь меня не поймают.

— Без меня за тобой будет труднее уследить. Париж такой большой, что ты будешь в нем как мелкий камешек в реке, не бойся. — Через минуту Флорус добавил: — Пора расставаться.

Он произнес букву «р», как это делают креолы — у них она больше похожа на «в». Вероятно, Айша услышала ту речь, которая больше никогда не зазвучит. Она горько заплакала, когда Флорус обнял ее. Он плакал молча, слезы текли по его лицу и скатывались на ее волосы. Флорус поцеловал девушку в щеку, и они расстались.

О будущем сказать было нечего, они знали, что никогда не услышат друг о друге снова, если только Флорус не пришлет к ней кого-нибудь с сообщением, направленным к банкиру в Париже. Но теперь контора банкира для нее недоступна.

— Прощай, — сказала она.

— Аллах защитит тебя.

С последнего дня, проведенного во дворах рынка для рабов на Эльмине, Флорус не выносил прощаться у воды, поэтому он позволил Айше сбежать вниз по переулку и вернуться к набережной одной. Его путь лежал в противоположном направлении, но, прежде чем уйти, он сделал для Айши последнее, что было в его силах. Вернувшись в лавку мясника, он выбил кадку из-под ног конюха. Затем захлопнул дверь и ушел по улице, освещенной весенним солнцем.

ОРЛЕАН

Во время путешествия по Луаре западные ветры надували паруса баржи так, что она двигалась против течения. Теперь ветер стих, и судно тащили лошади, идущие по тропинке вдоль берега. Владелец баржи сказал, что они доберутся до Орлеана к вечеру.

Айша потеряла счет дням. Каждый из них чудесно отличался от другого: мимо пробегали разнообразные пейзажи и города. Айша почти ни с кем не разговаривала: владелец баржи не отличался словоохотливостью, его сын, глуповатый подросток, выполнял приказы отца, но не беседовал с пассажирами. Мужчины ходили по корме, а Айша оставалась на носу корабля, где спала на груде мешков, а днем разминала ноги, переходя с одной стороны баржи на другую и наблюдая за рекой. Она питалась хлебом, купленным по пути, иногда добавляя к нему сочные яблоки, которые французы умели хранить всю зиму.

Каждый поворот реки открывал перед Айшой новые территории. Она видела пастбища и коров, большие пространства, усеянные желтыми цветами с блестящими лепестками. Айша выяснила, что это растение называется шафран, из него делают краску для производства шелка в городе Туре.

Незнакомая страна была прекрасной. Айша наблюдала, как солнце на рассвете окрашивает золотом широкие песочные отмели. У нее перехватило дыхание, когда баржа маневрировала под арками длинных мостов. Она восхищалась городами, раскинувшимися у реки. Кое-где возвышались большие круглые башни с бойницами, в других, как в Амбуазе, стоял светлый высокий дворец. Однажды Айша увидела замок, как на картинке в книжке. Они проезжали место под названием Сомюр, над ним возвышался замок с крутыми белыми стенами, бесчисленными башенками и голубыми коническими крышами. Она сразу узнала его. Мадемуазель показывала ей книгу с гравюрами, которая называлась «Самые дорогие часы герцога де Берри». Это здание Айша видела на его страницах и приняла его как знак свыше. Ее надежды, рухнувшие при расставании с Флорусом, понемногу ожили. Во время последнего этапа путешествия Айше мешал только солдат, севший на борт в Божанси. Он спал на палубе большую часть пути, но, проснувшись, пристально посмотрел на Айшу, подошел к ней и сел рядом. Она отодвинулась.

— Направляемся в Орлеан? — спросил он.

— Да.

— Ха, а я знаю почему.

— Тогда скажи мне.

Он рассмеялся:

— Эй, у тебя для этого слишком приятный низкий голос, лучше, чем у моей сестры. Он у нее звучал, как у замерзшей гусыни, когда она поехала, чтобы присоединиться к нам. Ты ведь тоже туда направляешься, не так ли? Тебя интересует набор новобранцев.

Айша в ужасе отвернулась от него. Он снял башмаки, надетые на босу ногу, и покрутил большими пальцами. Сильный запах пота ударил в ноздри Айши. Она разозлилась, что этот грязнуля так легко разгадал ее секрет.

— Как ты догадался?

— У меня наметанный глаз на женщин. Ты сидишь не так, как мальчишки. Когда задумываешься, взгляд у тебя такой, как у моих сестер в церкви. К тому же ты не безобразна. Вот все, что я увидел.

Он раскатисто рассмеялся, снял шляпу, и Айша заметила, что у него грязные светлые волосы, голубые глаза и круглое красивое лицо с правильными чертами. Вообще-то его следовало бы хорошенько выкупать в речке, но белые никогда не моются сами и не стирают так часто свою одежду, как ее соплеменники в «Каскадах». Вероятно, солнце здесь недостаточно жаркое. Флорус говорил, что европейцы грязны по натуре, но, может быть, жизнь в богатом арабском доме, где семья купалась каждый день, сделала его слишком капризным.

Она спросила:

— А что такое набор новобранцев?

— В Орлеане стоит полк драгун, у меня депеша для их капитана, ты пройдешь, не волнуйся. Моей сестре удалось, она вернулась домой с сорока ливрами, небольшим приданым.

— Как?

— Она вступила в армию в то же время, что и я. Надела мою одежду, и мы поехали в Обень, получили наши деньги, подписав документы, и, когда меня отослали за моей формой, она убежала, спряталась в скалах и снова напялила свои юбки. Никто не понял, что заплатил деньги просто так, пока она не ушла далеко.

— А какова жизнь в армии?

Он снова рассмеялся:

— Не место для тебя, если ты не хочешь спать по трое в кровати с нашими ребятами в бараке. Это неплохо, если у тебя совсем ничего нет, мы только что были в Савойе, охотясь за Мандрином. Мне это не очень понравилось. Наш глупый командир ничего не знал о горах. Все овернцы желали, чтобы он получил пулю в лоб, но он слишком дорожил своей шкурой.

— Кто это Мандрин?

— Иисус, да откуда ты? Из Испании? Мандрин контрабандист, он доставляет дешевую соль через границу в Пьемонте. В Савойе целые деревни работают на него. Вот почему наш капитан потерпел поражение. Он не знал, что другой полк делает деньги на контрабанде. Они жили, как короли, и следили за каждым нашим движением, отыскивая Мандрина, поэтому мы вернулись ни с чем. Вот как обстоят дела в армии. Если тебе чертовски не повезет, ты останешься бедным.

— Но ты должен иметь какое-то звание, раз тебя отправили с депешей.

— Я капрал.

Он прижал к груди свою треуголку и слегка поклонился Айше. Штык его длинного мушкета звякнул о ножны, и он ухмыльнулся, поняв, что выглядит жалко.

— Ты говоришь так, будто прибыла откуда-то с севера. Из Пикардии? Это наше следующее место назначения. Хочешь полежать со мной вон там на мешках?

— Нет, спасибо.

— Нет, спасибо. — Он расхохотался. — Ты редкая особа. Не спорю. Подождем до Орлеана. Я могу не объявляться в гарнизоне раньше утра.

Внизу, где спала Айша, их не было видно, но там, где они сидели, он не мог прикоснуться к ней. Еще бы! Ему не хотелось, чтобы заметили, как он обнимается с мальчишкой. Чтобы отвлечь капрала, Айша начала расспрашивать его о кампании против Мандрина. Его было легко разговорить, и он рассказал ей все в самых живописных подробностях. Его детство прошло в ужасающей нищете в деревне. Благодаря этому он стал практичным. Капрал бессердечно поведал Айше о самых ужасных схватках, в которых участвовал в Савойе. Его звали Альберт Озель, в армии он служил всего несколько месяцев, но уже прошел маршем через Орлеан, поэтому опознал неживые вехи, когда баржа приближалась к городу.

— Видишь тот форт в конце моста? Это Турель, он был в руках англичан, а также Огюстин и еще вон тот форт Сен-Жан-ле-Бланк, куда Жанна д’Арк прибыла, чтобы снять осаду Орлеана. Они сломали одну из арок, поэтому ей не удалось войти в город.

— Осада… Когда?

— О, несколько веков назад. Жанна д’Арк не знала до тех пор, пока не повернула, что была не на той стороне реки. Удивительно, не правда ли? В любом случае она прокралась к Шесси и послала свою армию назад в Блуа, чтобы та могла подойти другим путем.

— Она сняла осаду?

— Конечно, она была ранена и всякое такое, захватила английские форты у городской стены, а орлеанцы положили доски через арки и атаковали англичан с другой стороны. Теперь восьмого мая здесь праздник. Жаль, что мы пропустили его.

Город раскинулся вдоль берега реки, в глубине Айша видела линию старых стен, служивших оплотом во время осады. Альберт тоже смотрел на них, пока баржа подплывала к пристани.

— Здешний знаменитый пушкарь мастер Жан имел две пушки. Они назывались Рифлар и Антаржи, и он не подпускал близко ни одного англичанина. Однажды Жан притворился, что его убили, все плакали, выли и двигались со свечами по улицам. Англичане приободрились, а на следующий день Жан снова был на стене, посылая им горячие снаряды. Спектакль, а?

Баржа причалила, когда солнце садилось, и формальности проходили при угасающем свете. Айша вручила свои бумаги и сказала, что она здесь проездом. Она надеялась, что солдат уйдет, пока проверяют ее документы, но он терся возле нее.

— Рассказать тебе еще кое-что об осаде? Когда сюда прибыл английский генерал, один из офицеров доложил ему, что все прекрасно. Протянув руки, он произнес: «Милорд, это ваш город», — а сразу после этого пушечное ядро — пуф, и голова генерала слетела, как кочан капусты со стебля. Вот зрелище, а? «Милорд, здесь ваш город», — пуф. — Он расхохотался.

В Орлеане было два постоялых двора. Их держали овернцы, и Альберт направлялся в один из них рядом с площадью Мучеников. Он предполагал, что Айша пойдет с ним, но она понимала: куда разумнее сбежать от него. Между тем в окнах домов появился мягкий свет свечей и ламп, люди желали друг другу спокойной ночи и исчезали в дверях. Городские ворота с наступлением сумерек закрывали, поэтому Айша не могла ни покинуть Орлеан до утра, ни придумать, где безопасно провести ночь в этом странном городе.

Они добрались до церкви, которую Альберт назвал Сен-Поль.

— Множество пилигримов приходят сюда, направляясь к югу, чтобы увидеть черную мадонну.

— Черную?

— Мария, Матерь Божия, статуя, старая, ну ей сотни и сотни лет, у нее есть своя собственная часовня — Божия Матерь Чудесная.

Айша заглянула в открытый портик. Она никогда не была в церкви, потому что Лори всегда ругала миссионеров и их богов: Бога Отца, Святого Духа и все другие статуи.

Ее подруга Мерле, христианка, описала ей чудесные, вырезанные из дерева и раскрашенные скульптуры: Христос в человеческий рост, прибитый гвоздями к кресту, с кровоточащими руками и ногами, белолицую Божью Мать и ребенка с румяными щеками и глазами, полными жизни. Айша удивлялась, почему их священник никогда не говорил об этой черной Божьей Матери, которой поклоняются здесь, прямо в центре Франции.

— Я пойду посмотрю.

— Все вы, женщины, таковы, вам бы лишь посмотреть. Если не найдешь меня здесь, иди на постоялый двор.

Айша устремилась к церкви. Было темно. Витражи, окутанные дымкой, стали почти бесцветными, картины, изображенные на них, — неразличимыми. Каменные колонны высоко поднимались под черные своды нефа, и случайный голос или стук башмаков в конце здания внушал суеверный ужас.

Айша нашла ее. Перед ней горело гораздо больше свечей, чем где-либо еще, и жаркий воздух над ними колебался и поднимался. Через благоухающий от кадильниц воздух Мадонна пристально смотрела на молящихся. Одни молились стоя, другие — на коленях, как трое горожан у перил часовни, или замерли, как Айша. Взгляд Мадонны охватывал всех.

На коленях у мадонны сидел ее сын, с таким же строгим и вместе с тем детским выражением лица, как у нее. Эта Мадонна пережила столетия и могла пережить еще несколько. Ее сын чем-то напомнил Айше Жозефа. Их доставили сюда много веков назад, если Альберт не ошибался. Черное дерево, из которого вырезал их неизвестный мастер, вероятно, росло очень далеко отсюда. Мадонна была пленницей Франции, связанной золотом и огражденной множеством свечей. Сын намеревался осуществить свою цель, но глаза матери говорили, что еще рано. Глядя на ее лицо, необычайно стойкое, Айша размышляла, долго ли эта молчаливая тоска останется неутоленной.

Горожане что-то бормотали, но Айша не произнесла ни звука. Она отказалась произнести хоть слово перед этой таинственной фигурой. Наконец Айша отошла от горящих свечей и направилась к выходу, но как только ее взгляд оторвался от черной Мадонны, ужасные видения устремились на нее из темноты. Красные и золотые гончие, которые преследовали ее и Жозефа, кидались на Айшу с оскаленными зубами. Она видела Лори. Слезы текли по ее лицу, и она отворачивалась от Айши в дымной от свечей комнате. Закричав, Айша побежала вперед и ударилась о каменную колонну. Ошеломленная, она упала на колени. Перед ее мысленным взором появился хозяин в поле с горящим сахарным тростником, и она почувствовала безудержную ненависть. Задыхаясь и обливаясь потом, Айша корчилась на каменных плитах. С того момента, как пуля из мушкета убила Жозефа, Айша старалась сдерживать свои эмоции. Теперь преграды рухнули, даже месть не могла спасти ее сейчас. Прошлое обрушилось на Айшу, и она рухнула под его тяжестью.

Айша едва дышала, сотрясаемая рыданиями. Девушке казалось, что голова у нее разрывается, потому что дьявол наполнил ее невыносимыми картинами, каждая из которых приводила ее в состояние агонии: смерть Жозефа, потеря Лори, горькое бегство из «Каскадов», кровь на ее руках. Мозг Айши заливала кровь, даже руки были липкими от крови, и она вытирала их об одежду и пыталась освободить шею. Еще хуже стало, когда видения прекратились, потому что рыдания по-прежнему душили ее. Айша почти не понимала, где находится. Одной рукой она конвульсивно цеплялась за каменную плиту, а другую протягивала в темноту, зовя Жозефа.

Чья-то рука коснулась ее. Ухватившись за нее, Айша встала на колени. Вокруг нее толпились какие-то фигуры; в их руках трепетало пламя свечей. Какой-то мужчина склонился над ней, и когда он нежно положил вторую руку ей на голову, Айша перестала рыдать. Раскрыв рот, она смотрела на него. Он произнес:

— Сын мой.

Люди вокруг шаркали ногами и шептались. И он сказал:

— Вы все уходите. Пусть ризничий останется с нами и поможет мне поднять это бедное дитя.

Айша вцепилась в грубую ткань священнической рясы и заплакала, уткнувшись в нее. Наконец им удалось довести ее до комнаты позади часовни. В ней стояла лампа на деревянном столе, несколько стульев, большой шкаф для одежды и сундуки, на которых были аккуратно расставлены дорогие чашки, тарелки и лежала тонкая ткань.

Ризничий, старый мужчина с непроницаемым лицом, был отпущен, и Айша сидела теперь на скамье рядом со священником.

У него было гладкое круглое лицо, карие глаза смотрели прямо и открыто, руки лежали на столе. Он доброжелательно рассматривал Айшу.

— Дочь моя, ты нуждаешься в помощи.

Айша закрыла глаза. Он понял, что она девушка. Вероятно, он знал все. Мадемуазель рассказывала ей, что служители Бога умеют заглядывать в человеческие души. Наступило молчание. Айша пыталась сдержать слезы.

— Я готов выслушать твою исповедь.

Айша взглянула на него. Она знала, что исповедаться — значит, рассказать священнику все о себе. Лори же убедила ее в том, что если раб доверится священнику, то это плохо кончится. Миссионеры всегда стоят на стороне хозяина. Чтобы не заговорить, Айша прижала ладони.

К ее удивлению, взгляд священника стал печальным.

— Тебя крестили, дитя мое?

Айша покачала головой. Он вздохнул и посмотрел на свои руки.

— Ты взволнованна, Господь хочет явить тебе свою милость. Только Христос может снять с тебя бремя твоих грехов и сделать тебя совершенной.

Айша заговорила, и слезы хлынули у нее из глаз.

— Что такое грехи? Они… — Она не хотела описывать страшные картины, надвигавшиеся на нее из темноты. — Это то, что причиняет мне боль?

Сначала сбитый с толку священник подумал и ответил:

— Да, дитя мое, тебе надо многому научиться. Ты была когда-либо прежде в Божьем доме?

Увидев легкое движение ее головы, он взял руки Айши в свои.

— Ты не дитя веры. Я не буду говорить с тобой о раскаянии и прощении, потому что пока ты еще бродишь в темноте. Я молюсь о том, чтобы ты искала слово Божье и снова пришла в эту церковь. Я вижу, как в тебе борются добро и зло. Ты сильна, но тебя увлекает что-то, я не знаю, что именно, и это уводит тебя очень далеко. Сегодня в этой церкви тебе был дан знак, Господь показывает, что одна ты не сделаешь ничего. Ты нуждаешься в Его руководстве, поняла?

Айша кивнула. Из книг она узнала понятия о добре и зле, но не понимала, какое отношение все это имеет к ее цели. Что должно быть сделано, надо делать. Сейчас, находясь под влиянием этого человека, Айша ощутила, что энергия возвращается к ней. Он сказал:

— Дитя мое, запомни: каждый из нас наделен силой, позволяющей причинить вред другим, но у нас есть сила, помогающая нам облегчить свою ношу, когда приходится выбирать между добром и злом. Я молюсь о том, чтобы ты под руководством Бога выбрала правильный путь. Каким бы ни был человек, Бог — это любовь.

Последний раз Айша слышала слово «любовь», когда оно сорвалось с уст Флоруса: он говорил о Ясмин. Она сама никогда не говорила этого слова Жозефу, никогда не слышала его от Лори. Слово проникло в ее сознание. Айша встала и отошла от стола, поняв, что теперь это слово будет преследовать ее вечно. Она любила Лори и Жозефа, но одну она оставила, а другой погиб ради нее.

Священник увидел лицо девушки и понял, что потерял ее. Он заботливо проводил Айшу в часовню и, прикоснувшись к ее плечу, заставил остановиться напротив Мадонны и встать на колени, повернувшись лицом к маленькому алтарю. Айша не осмеливалась снова посмотреть на Мадонну. Священник положил ей руку на голову и произнес несколько длинных фраз. Айша не догадывалась об их магическом значении, но слабость не позволяла ей убежать. Как и раньше, прикосновения священника были нежными и добрыми. Когда он закончил, она спросила:

— Что вы говорили?

— Благословение, дитя мое.

— Но слова… что это за слова?

Священник выбрал фразу, наиболее понятную этой язычнице, и, наконец, сказал:

— Господь обратит к тебе свое лицо, чтобы просветить тебя.

Внезапно надежды ее вернулись, и Айша поцеловала руку священника. Она часто видела, как мадемуазель целовала руку отца Огюста. Он помог Айше подняться и говорил с ней, провожая до церковной двери, но она рассеянно слушала его. Сейчас Айша не сомневалась, что доберется до Парижа и король, сама доброта и свет, подобно солнцу, озарит ее и прогонит зло, которое причиняют людям. Священник полагал, что заманил ее в ловушку, надеялся удержать девушку в Орлеане, но слова, произнесенные им, наоборот побудили ее продолжить свой путь.

В дверях Айша снова поцеловала его руку с облегчением и благодарностью, и он улыбнулся.

— Приходи снова, дитя мое, тебе всегда будут рады в Божьем доме.

Айша стояла и вглядывалась в сумерки. Альберт исчез. Она была свободна. Айша пошла, не оглядываясь на церковь Сен-Поль. Внезапно она забыла об осторожности, необходимой на улицах города. Вскоре Айша приблизилась к маленькой гостинице. Вероятно, здесь можно было остановиться. Ведь гораздо безопаснее быть под крышей, чем спать на улицах города, где собаки, ночные бродяги или стража могут наткнуться на нее. Айша купила пирожок и съела его. Никто не обращал на нее внимание. Она извлекла из этого полезный урок: пока вы чем-то заняты, никто не смотрит на вас и не вмешивается в ваши дела.

Гостиницей управляли высокая рыжая женщина и ее запуганный муж. Он прислуживал у столов, стоявших снаружи. Здесь не было солдат, но все говорили о военном гарнизоне и наборе новобранцев. Первый стол занимали женщины, но позже их начали приглашать мужчины. Женщины уходили и садились к ним на колени.

Айшу удивило, что эти женщины не возражают, когда их ласкают у всех на виду. Они смеялись и шутили с мужчинами, подзадоривая их. Одна из них встала из-за стола, обняла подругу, и они начали кружиться. Их юбки взметнулись.

— Вы не плохо говорите, ребята, но время от времени нужны солдаты. Ничто так не бодрит, как военные действия.

— Ты больше полюбишь нас, Тереза, если мы все отправимся маршировать в Пикардию? — спросил грубым голосом один рабочий.

— Не знаю, Жан, но мысль о том, что я увижу тебя в военной форме, приводит меня в восторг. — Женщина расхохоталась и без малейшего смущения подошла к сидящим за столом, поглядывая на них из-под ресниц.

— О-ля-ля, — пробормотал мужчина постарше, рядом с Айшой. — Когда армия в городе, эти шлюхи зарабатывают больше, чем девки, двигающиеся за армией в обозах.

Сумерки сменились темнотой, и окна маленькой гостиницы поглотили последние лучи света. Айша старалась держаться в тени. Люди вели себя так, как мужчины в «Каскадах», когда пили ром. Несколько небритых мужчин горько усмехались, но другие хохотали, хрипло кричали и развязно жестикулировали. К Айше подошла рыжая хозяйка и спросила, чего она хочет. Чтобы избежать неприятностей, Айша заказала кружку эля. Женщина велела мужу принести эль. Айша подумала, что эта женщина слишком наблюдательна и подозрительна, поэтому не стоит ей доверяться. Когда ее муж вернулся с кружкой эля, она сказала ему:

— Я хотел бы остаться у вас на ночь. У вас есть свободная комната?

— Спроси ее. — Он указал на хозяйку. — Оплата вперед.

Айша торопливо сунула руку в кошелек, который носила на поясе, и вытащила монету. Серебряный экю блеснул на ее ладони, явно поразив мужчину. Те, кто сидел рядом с Айшой, также увидели деньги. Она быстро выудила из кошелька самые мелкие монеты, три делье, и мужчина отошел от нее. Альберт говорил Айше, чем платят люди в городах, и она знала, что в гостинице нет мужчины, который зарабатывает больше пятнадцати су в день.

Айша сделала несколько глотков эля, и ее охватил озноб. Люди старательно избегали встречаться с ней взглядом и молчали. Потом она заметила, что на нее смотрят украдкой, но очень странно. Слух о деньгах одинокого незнакомца распространился так же быстро, как соблазнительный запах. В людях пробудилась алчность. Поняв это, Айша поднялась, поставила кружку с элем на стол и выскользнула на улицу позади гостиницы.

Она шла быстро, но стараясь не привлекать внимания прохожих. Пройдя узкие улочки в центре города, Айша двинулась параллельно реке, к богатым кварталам. Она надеялась, что те, кто преследует ее, не осмелятся пойти за ней сюда. Айша не видела их, но чувствовала, что они позади нее.

Возле угла она оглянулась и заметила, что кто-то смотрит на нее. К первому преследователю присоединился второй, затем третий. Айша бросилась бежать. Прежде чем девушка достигла следующего угла, преследователи настолько приблизились к ней, что она слышала, как стучат их каблуки по камням мостовой. На улице никого не было, ни один слуга не появился в больших дверях особняков, погруженных в сон. Преследователи хотели догнать ее и сбить с ног без лишнего шума, боясь обеспокоить богатых и заработать неприятности. Споткнувшись, девушка поняла, что не может бежать дальше.

Ей оставалось только одно. Она бросилась к ближайшей двери и начала стучать в нее, громко крича. Вопль о помощи вырвался у Айши, когда первый преследователь вцепился в ее жакет. Схватив дверной молоток, она почувствовала толчок в ребра и удар по голове. Закрыв лицо рукой, она потянулась за ножом Жозефа и ощутила еще два сильных удара в спину. Но тут большая дверь отворилась, и Айша ринулась вверх по ступенькам.

Преследователи замешкались и потеряли свое преимущество, потому что старый слуга, открыв дверь, тут же крикнул:

— Месье!

В холл быстро спустился мужчина и, бросив взгляд наружу, обнажил свою шпагу. Айша кинулась через порог и в сторону, а дворянин встал в дверях. Двое других вышли в холл, пока он говорил с преследователями.

— Пошли вон! Деритесь где-либо еще, а ну, пошли вон отсюда. Исидор! — Он возвысил голос, когда один из преследователей выкрикнул какое-то ругательство. — Закрой дверь.

Дверь захлопнулась, дворянин вложил шпагу в ножны и наклонился, чтобы поднять Айшу.

— В чем дело?

Она не могла ответить. Слыша доносящиеся снаружи топот ног и проклятия, Айша понимала, что ее преследователи уходят. Мужчина навис над ней, а другие нерешительно стояли позади него. Увидев проницательные серо-зеленые глаза своего спасителя, она потеряла сознание.

— Проклятие! — воскликнул Ги де Ришмон, подхватив потерявшего сознание подростка.

— Что ты собираешься делать с ним? — спросил один из друзей.

— Лучше выброси его обратно на улицу, — посоветовал другой.

Выражение лица Ги де Ришмона изменилось, пока он держал на руках безжизненное тело, но он твердо дал указания:

— Чашку с водой и чистое полотно, Исидор, и что-нибудь для обработки ран, если у нас есть.

Он шагнул в большую гостиную налево от холла, уютно обставленную прекрасной мебелью. Он опустил свою ношу в большое кресло в углу и прислонил ее голову к подлокотнику.

— Есть повреждения? — спросил Марсель Арио, его друг. — Может быть, и нам стоит посмотреть?

— Нет, сидите, я сам справлюсь.

Арио пожал плечами. Он и другой мужчина сели на стулья и возобновили беседу.

Исидор вернулся с водой и тряпками. Ги де Ришмон кивком отпустил его и приготовился оказать помощь ребенку, лежавшему перед ним. Он взял его руку и, повернув ее, заметил грязные ногти. Руки тонкие, но сильные. Ги де Ришмон расстегнул две пуговицы его рубашки. Шея была загорелая, немытая, но на ощупь очень нежная. Черные матовые волосы падали на щеки мальчика, покрытые синяками. Ги заботливо протер их, но при этом поморщился. Лицо мальчика не дрогнуло.

Его друзья продолжали болтать, осознавая, что им не хватает горячих возражений Ги на их предложение. Плотный Марсель Арио, младший сын местной семьи банкиров, только что вернулся из Парижа. Его темные глаза блестели. Он описывал, как стоял в переполненном партере в опере, восхищаясь красавицами в ложах наверху. Поправив кружево на рукавах сорочки, Марсель бросил взгляд в зеркало в комнате Ришмона, отделанной по-старомодному. Он был доволен светлым париком, надетым поверх его каштановых волос.

Анри Бруссар, секретарь герцога де Анжера, находившийся с визитом в своем родном городе, слушал Арио с улыбкой. Стройный, с тонким изогнутым носом и глубоко посаженными глазами, которые придавали его лицу сардоническое выражение, Бруссар имел привычку говорить тихо. В темных бриджах и зеленом камзоле, скрывавшем его легкую сутулость, он почти сливался с цветом обивки стула. Точно так же ему удавалось оставаться незамеченным на приемах и светских раутах, которые он часто посещал вместе с герцогом.

— Ты пожалеешь, когда он придет в себя. Сомневаюсь, что он поблагодарит вас.

— Не думаю, что он так дурно воспитан. У него тонкие черты лица.

— Все, что я вижу, это грязь, — возразил Арио.

— По внешнему виду это посыльный или клерк, — заметил Бруссар. — Они всегда дерутся на улицах в дни фестиваля. Удивительно, как у них хватает энергии еще и работать.

Ги улыбнулся и присоединился к ним, подвинув кресло так, чтобы видеть подростка, лежавшего без сознания.

— Не уверен, что он из города. Он так грязен, будто долго путешествовал.

Беседа возобновилась, и, обсудив все важные дела, визитеры поднялись. Заметив, что Ги часто бросает взгляды на подростка, Бруссар помедлил в дверях, хотя Арио ждал его на улице.

— Признаюсь, мне интересно, как твой инвалид будет вести себя, когда выздоровеет.

— Я, конечно, сообщу вам.

— Мы увидим тебя позже у баронессы де Шату? — спросил Арио.

— Разумеется. До встречи.

Бруссар присоединился к Арио, а Ги вошел в дом. Из всех, кого знал Ги, только он провожал гостей до дверей, а не прощался с ними в гостиной. Большинство считали это эксцентричностью, не замечая преимущества того, что благодаря этому он видел тех, кто на улице, когда гости покидали его. Никогда неизвестно заранее, насколько это окажется полезным.

Ги стоял посреди комнаты, когда Исидор зашел, чтобы унести стаканы и поднос с прохладительными напитками.

— Оставь на минуту.

Слуга неохотно поставил поднос на стол, помедлил у двери, склонив седую голову и ожидая встретить взгляд Ги. Этот взгляд заставил его тут же выйти из комнаты. Исидор служил семье с рождения Луи. Он был привязан к хозяину, поэтому его огорчали только странные поступки молодого горячего человека.

В комнате царило молчание, затем Ги произнес:

— Откройте глаза. — Он подождал, пока подросток шевельнулся и сел.

— Не пытайтесь встать, у вас закружится голова. Однако головокружение не помешало вам слушать нашу беседу. Долго ли, минут десять?

Глаза, черные как угли, встретились с ним.

— Где я? — Голос был едва слышен.

— В моем доме, мадемуазель.

Она вздрогнула. Голова у нее откинулась назад, а взгляд скользнул по одежде. Она побледнела, несмотря на загар. Черные глаза гневно сверкнули.

— Почему вы так обращаетесь ко мне? — Голос теперь стал громче, в нем чувствовалось напряжение, но он был бы уместен в гостиных куда более элегантных, чем принадлежащая Ги. У него промелькнула абсурдная мысль, что он имеет дело с аристократкой в маскарадном платье.

— Я внес вас в комнату. — Он сделал шаг вперед, и теперь их разделяло очень короткое расстояние. Ги задался вопросом, насколько близко одно существо может находиться к другому, при этом не догадываясь о его поле.

— Полагаете, я не держал на руках женщин?

Взрыв последовал немедленно. Длинные ноги выпрямились, и ее плечо врезалось ему в грудь. Она сунула руку в жакет и вытащила нож с тонким лезвием, держа его в нескольких дюймах от лица Ги. Он схватил ее за кисть.

— Вы, юный дьявол. — Ги сжал ее руки, чувствуя, как острое лезвие царапнуло его грудь, когда ее голова начала опускаться. — Садитесь.

Она рванулась, но затем покорно опустилась в кресло. Даже в такой чрезвычайной ситуации она не забыла о ноже, и он снова исчез в ее жакете.

— Я не потерплю здесь ни убийц, ни шпионов. Объяснитесь, вы…

Ги сдержал крепкое ругательство, вертевшееся у него на языке. Ее рука потянулась к шее, туда, где он расстегнул ей рубашку. Этот девический жест казался нелепым.

— К вам никто не пристает, мадемуазель. — Он с сожалением посмотрел на свой камзол, разорванный ее ножом. — Теперь объяснитесь.

Снова воцарилось молчание, и Ги понял, что она вот-вот снова упадет в обморок. Он подошел к столу, налил стакан коньяка и сел рядом с креслом. Подложив руку ей под голову, Ги поднес стакан к ее бледным губам. Она глотнула, задохнулась, слезы выступили у нее на глазах, но крепкий напиток оживил ее. Девушка вытерла слезы и прислонилась головой к спинке кресла, дыша сквозь стиснутые зубы.

— Вам больно. Глупо было нападать на меня. Разве вы забыли, что пришли к моей двери с просьбой о помощи.

— О! — простонала она. — Так это не вы гнались за мной? Я теперь вспомнила.

Она закрыла глаза. Ги подвинул еще один стул и устроился поудобнее. Его наблюдения были противоречивы. Невнимательному взгляду молодая особа могла показаться юношей, и Ги признавал, что ее фигура соответствовала подобному предположению: ноги прямые, длинные и гибкие, бедра — худые, линия груди скрыта одеждой, сама грудь забинтована, плечи, хотя и уже, чем у мужчин, но прямые и вполне широкие для мужской куртки. Шея, правда, нежная и гладкая, но ее скрывал воротник сорочки. Все женское в ее лице портила неаккуратная прическа, волосы были плохо подстрижены и два локона спрятаны за уши. Это придавало ей неопрятный вид. Грязь на ее одежде и на ней самой свидетельствовала о том, что маскарад не был детским капризом, она оделась под мальчишку с определенной целью и оставалась им какое-то время, неделю или больше. Вероятно, она путешествовала в обществе мужчин, которые знали ее секрет и чье молчание она купила известным способом. Но как же расценить тогда ее дикую вспышку при мысли, что к ней прикасались?

Лишь одна черта безошибочно выдавала в ней женщину — линия подбородка. Ги сгорал от любопытства. Взглянув на нее, пока она лежала с закрытыми глазами, он заметил, что форма ее головы несколько отличается от обычной. Расстояние от бровей до переносицы, высота скул, линия подбородка, форма ушей, грациозные складки век — все было приятным и слегка экзотичным. Такая внешность привлекает и мужчин и женщин. Она едва ли француженка, вероятно, даже не из Европы. В ее внешности угадывалось смешение рас.

Если она и француженка, то ее предки, возможно, каталонцы. Черные, как у цыган, волосы и темные глаза напоминали о тех, кто жил на испанской границе, или о самих испанцах. Тонкий нос и слегка изогнутые ноздри наводили на мысль о мавританской крови, которая текла в отпрысках испанских аристократических семей. Но что аристократ, как бы низко он ни пал, может делать среди отребья в Орлеане?

Исидор появился снова, и Ги сказал:

— Да, пожалуйста, убирай. Нельзя ли приготовить еду для… моего гостя. Скажи мне, когда она будет готова.

— На кухне, месье?

— В столовой.

— Я не могу.

Услышав глухой голос, Ги вскочил:

— Вы обяжете меня, если поужинаете и отдохнете здесь.

Он подошел к Исидору:

— Растопи камин в одной из комнат наверху, постели свежую постель и вели Мариетте согреть ее. Наш гость едва жив.

— Больно много хлопот для…

— Незачем спасать мальчишку только для того, чтобы он потом умер от воспаления легких.

Исидор надулся:

— Я должен прислуживать ему?

— Конечно, нет, он сам разденется, а теперь иди.

Ги повернулся к девушке:

— Мадемуазель, вы свободны уйти в любую минуту, но я надеюсь, что вы воспользуетесь гостеприимством хотя бы до завтра. Не обещаю вам роскоши, но могу предложить ужин и ночной отдых, который никто не нарушит.

В его словах сквозили забота и уверенность, но она не выказала благодарности и не успокоилась. Однако все же сказала:

— Я ваша должница, месье. Могу я узнать, кто вы?

— Ги Дюпре де Ришмон. К вашим услугам.

Ее рукопожатие оказалось неожиданно сильным.

— Позвольте показать вам столовую. Уверен, что еда подкрепит вас.

Когда они дошли до комнаты, девушка внезапно остановилась, и Ги не сразу понял, что ее охватил благоговейный страх. Он взглянул на знакомую, довольно убогую комнату новыми глазами. Камин из зеленого мрамора, оштукатуренные панели, украшенные золотыми листочками, расписанный потолок с громадной люстрой, под ней длинный стол с круглыми ножками и бледными цветами, нарисованными на его золотой поверхности.

Ги выдвинул ей стул и подложил под спину гобеленовую подушку.

— Присаживайтесь, позвольте мне рекомендовать вам лису и виноград. Этот стол принадлежал мне, когда я был ребенком, и он обычно нервировал меня, казался мне громадным диким животным. — Он сел и подвинул такой же стул. — Но позже я нашел, что его вид ободряет меня, поскольку отражает мою склонность к винограду. Думаю, никому не стоит бояться лисы-вегетарианки.

Она улыбнулась, легко и рассеянно, но Ги почувствовал абсурдную благодарность и за это.

— Исидор найдет для вас какую-нибудь одежду и отправит вашу прачке. Колокольчик на двери в вашей комнате.

Прежде чем она ответила, вошла Мариетта, чтобы накрыть на стол. Она была невысокого роста, суетливая, с густыми каштановыми волосами и добрым лицом, на котором одно выражение очень часто сменялось другим.

— Извините меня, месье, сейчас я положу сюда салфетку… — Она положила белоснежную салфетку напротив гостя. — Еда горячая, Исидор сделает все остальное.

Мариетта разложила перед ними столовые приборы и бросила несколько материнских взглядов на гостя.

— Что-нибудь принести, месье?

— Принесите вино для нас обоих.

Мариетта суетилась. Если бы гость был более важной персоной, она отошла бы и постаралась оставаться незаметной, но здесь сидел раненый мальчик, почти ребенок, и Мариетта полагала, что ее помощь понадобится.

— Думаю, стакан вина принесет пользу нашему гостю, Мариетта.

Она направилась к боковой лестнице, ведущей в подвал, а Ги обратился к гостю:

— Вы из Орлеана?

— Нет, я только что приехала рекой из… Сомюра.

— Как же вы угодили в драку на улице?

Она своим низким голосом описала сцену в гостинице, не объяснив, почему там оказалась. Тем временем Мариетта и Исидор вернулись с угощением и сообщили, что комната наверху готова. Пока она ела, Ги все с большим интересом слушал о путешествии по Луаре и ее посещениях городков вдоль реки, но он не мог выразить это при слугах, не смущая гостью.

У нее был дар рассказчицы. Ги наслаждался, удивляясь, почему эта впечатлительная девушка с ее наблюдательностью и независимостью ума путешествовала подобным образом. Когда ужин был закончен и Исидор с Мариеттой вышли из комнаты, Ги спросил:

— Какой бес овладел вами, заставив вас передвигаться по стране в таком обличье?

— А… — Большие глаза смотрели прямо на него, зрачки внезапно расширились и отразили свет. Выражение лица казалось насмешливым. — И теперь я должна заплатить вам за ужин?

— Вы слишком дорого цените откровенность? Не скажете ли мне, откуда вы?

Она отодвинула свою тарелку:

— Из Сомюра.

— Значит, вы француженка?

— А вы сомневались в этом?

— Оказавшись лицом к лицу с девушкой, которая бросилась на меня с ножом у моего собственного камина, я усомнился во всем. Что подумали бы об этом ваши родители?

— У меня нет родителей.

— У вас нет близких родственников, готовых спасти вас в этой ситуации?

— Меня не нужно спасать. — Она заметила его саркастическую улыбку. — Правда, вы спасли меня от подонков сегодня вечером, я благодарна вам.

Эти слова обезоружили его. Он снова внимательно посмотрел на нее. Одежда, низкий голос, движения, сила воли — все это поразило его, как проявление мужского начала, но беззащитность, в которой она сейчас призналась, была весьма женственной. В его мозгу смутно забрезжила мысль, что одежда скрывает от него женское тело.

Она снова встретилась с ним взглядом.

— Что вы хотите от меня?

— Я надеялся получить ответы на самые обычные вопросы, но, вероятно, нам лучше поговорить позже, когда вы отдохнете.

Когда Ги поднялся, она тоже встала, прислонившись к креслу. Ги поддержал ее за локоть. Она не устояла бы на ногах без помощи и, начав подниматься по лестнице, положила руку ему на плечо, как это сделал бы мальчишка. Легкое давление ее пальцев и близость гибкого тела так взволновали Ги, что он не вымолвил ни слова, пока они не дошли до двери ее комнаты. Они остановились, и девушка прислонилась к стене, глядя на него.

— Я должен попросить вас отдать мне ваше оружие. Меня не будет дома сегодня вечером.

— И вы не хотите, чтобы ваших слуг зарезали в их постелях? Поверьте, я не убийца. Мне очень жаль, что я напала на вас. — Она быстро протянула ему маленький нож.

Когда пальцы Ги коснулись ее, она быстро убрала руку. Он услышал тяжелый вздох, и ее глаза закрылись. Казалось, утратив оружие, она утратила и волю. Вид у нее был беспомощный, и она едва удержалась на ногах. Он открыл дверь в ее комнату и заглянул туда, чтобы проверить, выполнены ли его указания.

— Вам необходимо отдохнуть. Если что-то понадобится, позвоните Исидору или Мариетте. Можете спуститься вниз, если потом вам удастся подняться к себе, пока меня нет. Ги видел, что остатки ее сил уйдут на то, чтобы раздеться и лечь в постель.

— Спасибо, — пробормотала она. Ее бравада исчезла. Она не оглянулась, когда он закрыл дверь за собой.

Ги медленно спускался по лестнице, размышляя о ее оружии, а также о том, что произойдет за закрытой дверью, когда одежда мальчишки упадет на пол в спальне.

ВСТРЕЧА В НАНТЕ

Поль-Арман ле Бо де Моргон ел по обыкновению в лучшей гостинице Нанта. Выкурив сигару, он с нетерпением ждал, когда Жервез наконец перейдет к делу. Его кузен почему-то оказывался в Нанте всякий раз, когда Поль-Арман появлялся в городе. Жервез любезно приглашал Моргона пообедать с ним, и, поскольку Жервез был его единственным французским родственником, Моргон никогда не отклонял приглашения, но его очень быстро утомляла пустая болтовня кузена.

— Вы приехали, чтобы приобрести завтра рабов? — Жервез устремил взгляд в окно, которое выходило на улицу, ведущую к рынку рабов. Свет трепетал на скатерти и на кружеве рукавов Жервеза. Его тонкие пальцы сжимали хрустальный бокал, в котором поблескивали остатки вина.

— Нет, я здесь из-за молодого Мервиля, моего соседа. Если узнаете о каких-либо выгодных сделках, сообщите мне. Он намерен добиться успеха в Риголе, а поскольку Мервиль собирается стать моим зятем, я готов помогать ему.

Моргон сразу заметил настороженный взгляд Жервеза. Тот всегда напрягался, когда речь заходила о его дочерях. Жервез делал попытки ухаживать за каждой из них, но потерпел неудачу. Люси он наскучил, а Марго последовала указаниям своей сестры. Теперь, став старше, она имела собственное мнение. Марго дала согласие Мервилю. Моргону и Лилиане пришлось примириться с мыслью о зяте-лягушонке. Однако Поль-Арман должен был думать теперь о том, как привести в порядок дела в Риголе. Если Марго любит Мервиля, она получит его, но необходимо обеспечить ей достойную жизнь.

— Буду счастлив поздравить мадемуазель Марго. — Жервез сделал паузу. — Я полагал, что вы приехали сюда купить рабов себе. Разве у вас не было неприятностей в последние месяцы из-за рабов на «Каскадах»?

— Не очень серьезные. Один раб пытался бежать, и его застрелили, другой исчез.

— Я слышал странную историю, связанную с этим. Какой-то головорез присоединился к флибустьерам и был с ними, когда они ограбили английский корабль. Говорят, они подобрали его на Мартинике именно в то время, когда исчез ваш раб.

— Да, я тоже слышал об этом, но из «Каскадов» сбежала молодая женщина.

Глаза Жервеза расширились, но он промолчал.

— Простите меня. Но я должен посетить сахороочистительный завод, — сказал Моргон.

Глаза Жервеза сверкнули.

— Вы заинтересованы в них?

— Я их партнер и объяснял вам, Жервез, что, выращивая сахар, вы никогда не составите значительного состояния. Нужно контролировать бо́льшую область, чем производство сырья, иначе вы останетесь колониальным вассалом всю жизнь, и ваша семья вместе с вами.

Жервез улыбнулся:

— Конечно. Уверяю, я никогда не думал о вас как о колонисте, хотя вы редко посещаете фамильное поместье. Мысленно я всегда представляю вас главой династии, жителем митрополии, принадлежащим к французской аристократии.

— Господи боже! — Арман не ожидал услышать все это от Жервеза. — Странная картина! Вы заблуждаетесь. Правда, я из колоний, но меня можно назвать скорее богатым, чем эксплуатируемым. Забавно, что вы упомянули поместье. Недавно у меня появилась мысль продать его.

— Это невозможно! — с ужасом воскликнул Жервез.

— У меня уже есть покупатели, мои соседи: герцог и маркиз.

— Но это сеньоральная земля.

— Вы забыли, что я не сеньор по закону, поскольку уже не аристократ. Земля принадлежит мне, и я имею право распоряжаться ею по своему усмотрению. — Моргон заметил, что Жервез побледнел. — Но я пока еще только думаю об этом.

— Если вы продадите Фьеф, он должен достаться кому-то из членов семьи. Вам следовало бы предложить его мне, — заметил Жервез.

— Вы говорите о земле вокруг замка? Я не думал об этом. Я имел в виду остальную часть поместья, семь восьмых от него. Посмотрев фамильные книги, вы обнаружите, что бо́льшая часть земли не рассматривалась в качестве первоначального домена. В моей власти делать с этой землей все, что я захочу. Замок и Фьеф я сохраню и оставлю Антуанетте и, вероятно, Люси, если она решит жить во Франции и не выйдет замуж. Они будут пользоваться всем этим в течение жизни, а затем это перейдет к вам. Конечно, я не обязан заверять вас в этом, но это честное решение вопроса, особенно теперь, когда я слышу об этих феодальных фантазиях.

— Вы называете фантазиями то, что наследник мужского пола рассчитывает получить собственность, принадлежавшую дворянской семье. Мне не верится, что вы намерены нарушить традицию и таким образом унизить наших предков.

Поль-Арман рассмеялся, хотя это замечание обеспокоило его.

— Напротив, я проявлю верность предкам, если продам землю кому-то более достойному. Они с успехом управляли имением в течение столетий, но более поздние поколения пренебрегали им. Вы были там недавно? Нанеся туда визит в прошлом году, я устыдился. Я провел свою жизнь, культивируя свою землю на Мартинике, а Моргон между тем прозябал. Что касается управления и агрокультурных методов, все это пришло в упадок. Имение не приносит мне дохода, и я не могу повысить ренту арендаторам. В таком случае иначе они умрут с голода, ибо земля уже не дает урожаев. — Увидев, что Жервез поморщился, Моргон спросил: — Ну, ладно, что вы стали бы делать с ней, если бы она принадлежала вам?

— Ну… нанял бы хорошего управляющего, конечно.

— А какие инструкции вы дали бы ему?

— Выращивать немного больше пшеницы. Цены на нее в прошлом году были хорошими.

— Земля, пригодная для пшеницы, уже используется, оставшаяся часть никуда не годится. У вас еще есть идеи, Жервез?

— Я никогда не объявлял себя специалистом в сельском хозяйстве.

— Верно, но мои соседи — специалисты. Вы когда-либо слышали об экономистах? Я прочитал несколько их работ во время путешествия, очень интересно.

— Экономисты?

— По их теории, именно земля обеспечивает богатство Франции. Аристократы же не умеют вести хозяйство. Старая французская аристократия в первую очередь должна отвечать за землю, которой владеет, но проявляет к ней полное безразличие. Реформисты полагают, что большие вложения в соединенные сеньоральные имения, гораздо полезнее, чем содержание некомпетентных арендаторов. Нужны также и современные агрокультурные методы.

— Вы разрушили бы традиции, сохранявшиеся столетия.

— Альтернатива — непродуктивная земля и в конце концов полное разорение страны. Что вы намерены делать со всем этим — присесть на корточки в середине поместья и кукарекать, как петух на… — Моргон едва владел собой. — Я понимаю, что удивил вас. Как человек деликатный, вы не упоминали о наследстве. Но поскольку мы уж обсуждаем этот предмет, скажу, что всегда намеревался оставить вам деньги. Конечно, моя земля на Мартинике отойдет моей жене и дочерям. — Заметив, как дернулся Жервез, Поль-Арман разгневался. Он всегда ощущал в Жервезе двойственность. Он не знал, что такое страсть, верность, не понимал, какие узы связывают с землей тех, кто проливал на ней пот. — Но мои вложения во Франции я готов передать вам, например, мою долю в сахароочистительных заводах.

— Я бы немедленно продал ее. Дворянину не подобает принимать участие в мануфактурах. В отличие от вас, презирающего свое французское наследство, я хотел бы занять место среди губернаторов этой страны, аристократии шпаги, которая…

— Статус и власть. А я всегда думал, что вас интересует только богатство.

— Не все обладают вашей страстью к производству.

И снова Поль-Арман удивился. Он знал, что Жервез не симпатизирует ему, но это никогда не задевало Моргона. Он и сам не питал к Жервезу привязанности. Однако враждебность к нему Жервеза была неожиданной.

— Я на двадцать лет старше вас, позвольте мне дать вам один совет: дворянин иногда удостаивается милостей короля, но не многим удается пользоваться ими долго. Возможно, наступит день, когда вы будете рады вернуться к тому, что производите.

— Или к тому, чем я владею. По происхождению я принадлежу к земельной аристократии Франции, я намереваюсь занять это место.

— А, это класс, для которого земля не значит ничего, а служба все? Простите меня, кузен, но я не чувствую себя обязанным помогать вам в этом.

Наступила пугающая тишина, и Поль-Арман прочитал вызов в глазах Жервеза. Это сообщение о том, что Моргон продает землю, довело его до такого состояния. Жервез годами мечтал, что наступит день, когда король разрешит ему вернуться к прежней семейной традиции и получить титул первого маркиза де Моргона с правом передачи его последующим поколениям.

Поль-Арман взглянул на бледное лицо Жервеза, вздохнул и сделал еще одну попытку.

— Вы похожи на Антуанетту. Вы полагаете, что мне следует бросить все мои предприятия, не соответствующие званию дворянина, и вернуться в Моргон во всем аристократическом блеске? Однако нужно восстановить имение, это не игрушка. Я знаю, сколько труда необходимо вложить в то, чтобы земля приобрела ценность. Я осуществил это в «Каскадах», там труд моей жизни, Жервез, и результаты его я оставлю моим детям. Что касается всего прочего, я смотрю на это иначе, чем вы. Если вы разочарованы, ничем не могу вам помочь.

Жервез положил руки на стол и поджал губы.

— Конечно, я не вправе указывать вам, как управлять семейной собственностью, но поймите: мне небезразлична семья Моргона.

Поль-Арман встал:

— Благодарю вас за обед, Жервез. Вынужден проститься с вами — меня призывают дела коммерции.

Моргон сердился, проезжая по темнеющим улицам, но вскоре успокоился. Он не был уверен ни в чем, что касалось Моргонов, но знал, чего хочет в «Каскадах». Конечно, как правило, не оставляют все имение женщинам, но волю Поля-Армана всегда исполняли на Мартинике. Если Жервез попытается оспорить его завещание, другие плантаторы быстро отправят его следующим кораблем во Францию. Поместье во Франции — дело другое, здесь ему необходимо принять меры безопасности. Лучше всего действительно продать его. Никто не станет противодействовать ему, поскольку сам губернатор провинции поддерживает кооперативные предприятия сеньоров.

Прежде всего следует сменить банкира и прекратить вести дела вместе с Жервезом. Они оба пользуются фирмой «Братья Бертран» и зафрахтовали пару кораблей для работорговли. Это принесло большую выгоду Жервезу благодаря опыту Поля-Армана. Жервез — неблагодарная свинья и не заслуживает, чтобы его принимали во внимание в будущем.

Поль-Арман забыл о Жервезе, когда доехал до квартала возле сахароочистительного завода. Здесь он встретил и содержал свою первую и единственную любовницу много лет назад. Она служила в шляпном магазине, куда он зашел, чтобы купить чепчик для маленькой Люси. Девушка так поразила его, что Моргон подождал ее у магазина и проводил домой. Их связь началась той ночью.

Шляпный магазин был еще здесь, узкий дом, в котором Моргон поселил девушку и где она прожила два года, располагался дальше по улице. Он натянул поводья, проезжая мимо него. В этот момент коренастая женщина вышла из дома, вылила ушат воды и вернулась назад. Моргон остановил лошадь.

Его память вернулась к минувшему. Вот окно ее спальни, прямо над улицей. В доме было много нарядных безделушек, которые она любила, но спальня отличалась простотой: белые занавески, белая кровать, перламутровое распятие на стене. Моргон оставлял на ее имя значительные суммы, но она не была транжирой. Он иногда спрашивал, что она купила. Обычно она отвечала, что сэкономила их.

— Потрать их, ради бога. — Поль-Арман никогда точно не знал, что она делала во время его пребывания на Мартинике. Его поверенный обеспечивал ее всем необходимым. Когда же Моргон приезжал в Нант, все ее время принадлежало только ему.

Однажды он задержался в городе на два месяца. Затем предстояло плыть в Рошфор. Перед разлукой она прижалась к нему так, что Моргон подумал, не полюбила ли она его. Во время их короткой разлуки он страстно желал ее. Порой, беседуя с кем-нибудь, Моргон забывал, о чем говорит и где находится. Он вернулся на день раньше и поскакал через весь город к ее дому. Стоя перед окном, она прощалась с молодым человеком, который вышел на улицу, не заметив Поля-Армана. Ее тонкие руки опирались на подоконник, волосы ниспадали черными волнами через плечо, когда она, склонив голову, улыбалась молодому человеку. Это был Реми, поверенный Моргона. Поль-Арман никогда не видел прежде улыбку на ее лице, сиявшем сейчас доверием и теплом. Ее большие темные глаза сверкали. Заметив Поля-Армана, она побледнела и отпрянула от окна. Он понял все. Охваченный гневом, Поль-Арман взлетел по лестнице. Она закрыла дверь спальни. Вышибая ногой дверь, он удивлялся, что она так боится его. Ведь он постоянно старался доставить ей удовольствие и позволял ей все. Она казалась ему такой прекрасной, что он удовлетворял все ее желания.

Выломав дверь, Поль-Арман вошел. Она стояла у окна и теребила кружевную занавеску. Первым ее побуждением было спрятаться, вторым — солгать.

— Он никогда не прикасался ко мне! — Ее глаза метались от паники, но голос звучал спокойно. — Он говорил со мной, вот и все, мы болтали.

Поль-Арман рассмеялся:

— О чем?

— Он любит меня и хочет жениться на мне.

— Дура, он получил то, что хотел. — Остановившись в нескольких дюймах от нее, Поль-Арман спросил: — Почему?

Она выпустила занавеску и с вызовом посмотрела на него.

— Он нежен со мной.

Пощечина была такой сильной, что девушка пролетела через комнату, стукнулась о кровать и упала. Поль-Арман зарыдал от бессильной ярости. Подавив рыдания, он встал над ней.

Она откинула волосы и плюнула в него. Приподнявшись, она выдержала его взгляд, ожидая, что он снова ударит ее. Поль-Арман не мог двинуться. Ему казалось, будто он что-то убил в ней.

— Я для тебя ничто, — сказала она.

Он бросился бы перед ней на колени, просил бы прощения и сказал бы всю правду о том, что она значила для него, но понимал: уже слишком поздно. Впервые в жизни ударив женщину, Поль-Арман разрушил то, что когда-то бросило их в объятия друг друга. Он помог ей подняться. Она избегала его прикосновений, ее глаза были пусты. Его гнев иссяк, осталась только беспомощность. Не в силах видеть ее холодный взгляд и красный след на ее щеке, Поль-Арман вышел и бросился вниз по лестнице.

Он уволил поверенного, не пожелав выслушать его. Реми не женился на ней, и несколько месяцев спустя, когда деньги кончились, покинул ее. Об этом Поль-Арман услышал во время своего следующего визита в Нант и хотя поклялся себе, что может находиться здесь, не думая о ней, его терзало желание посетить девушку. Когда он все же решился на это, выяснилось, что она покинула Нант. В последующие годы Поль-Арман так и не нашел ее.

Поль-Арман вспоминал ее, направляясь к сахароочистительному заводу, видел ее глаза, когда она, лежа на полу, высказывала ему горькую правду. Он до сих пор раскаивался в том, что ударил ее, но это было не единственным его огорчением. Только люди, подобные Жервезу, полагают, что их жизнь пойдет точно по плану и всем остальным придется ежедневно расплачиваться за свои промахи. Поль-Арман подумал о своем последнем просчете. Если бы ему не пришло в голову продать Айшу, ни она, ни Жозеф не убежали бы и он по-прежнему пользовался бы расположением Лори. Теперь, потеряв дочь, она питала к нему ненависть.

Ему не удавалось осмыслить события той дьявольской ночи до тех пор, пока через два дня Мели и ее отец не рассказали о плане Жозефа и Айши убежать на корабле. Велев прекратить поиски в горах, Поль-Арман сообщил Лори, что, вероятно, ее дочь утонула. Лори резко похудела и осунулась, и он ожидал, что она вот-вот сляжет и умрет, но союз с семьей Романы оживил ее. Тело Жозефа протащили через поле с сахарным тростником на веревке и положили в назидание другим на главном дворе. На третий день Поль-Арман приехал похоронить Жозефа. Он вздрогнул при воспоминании об окровавленных, покрытых грязью останках, над которыми вились мухи.

Его управляющие выказывали неудовольство, но для Поля-Армана этот труп означал зря потраченные деньги и некомпетентность, за что в значительной мере нес ответственность он сам. Он не показывался никому несколько дней, после чего с облегчением уехал из «Каскадов» и занялся делами во Франции.

Когда Поль-Арман ушел, Жервез налил себе стакан вина и снова сел за стол. Его кузен позорил имя их семьи. Беспринципный стяжатель, не понимавший, что должен делать в соответствии со своим происхождением. Жервез закрыл глаза и возблагодарил небо за то, что Поль-Арман не заметил его удивления и неудовольствия. У Жервеза давно уже созрел план. У него было множество каналов, по которым к нему стекалась информация о делах кузена. Если Поль-Арман начнет скрытничать, как предполагал Жервез после сегодняшней ссоры, сам он усилит бдительность.

Жервез пригласил Поля-Армана к обеду, желая угодить ему, поскольку располагал сведениями о сбежавшей рабыне. Сцена у Бертрана заинтриговала его, а вскоре после этого он услышал о мальчишке гораздо больше от офицеров с корабля «Сен-Жан Баптист». Весьма важное сообщение сделал его грум, спасенный от неминуемой смерти мясником, владельцем магазина, в котором грума чуть не повесили. Из слов его стало очевидно, что необычный месье Шарль — молодая женщина. Он знал, что она направлялась в Париж через Орлеан. В конце концов она объявится в филиале банка «Братья Бертран», поэтому Жервез без всяких хлопот выследит ее.

Между тем над поместьем Моргон нависла угроза. Жервез собирался в Бургундию получить несколько уроков по ведению сельского хозяйства от высокомерных соседей, а также узнать об отношении ко всему этому губернатора. Одно Жервез пообещал себе с уверенностью: поместье не будет продано при жизни его кузена.

ГИ ДЕ РИШМОН

Женщина, с которой де Ришмон ужинал в тот вечер, когда появился его новый гость, была первой любовью Ги. Он встретил ее в восемнадцать лет. Очаровательная двадцатипятилетняя баронесса де Шату считалась в Орлеане одной из первых красавиц. Барон, который наряду со многими другими мужчинами в Орлеане был ослеплен своей хорошенькой женой, терпел ее страсть к обществу, и Шату развлекалась с размахом. Заметив впечатление, произведенное ею на Ги, баронесса обычно включала этого красивого юнца в список своих гостей. Мать Ги давно умерла, отец часто проводил время в Париже, поэтому главным советчиком юноши остался его старый преподаватель. После каждой незначительной милости, оказанной ему мадам де Шату, Ги возвращался домой в мечтах и проводил долгие часы, воображая свои любовные сцены с баронессой. Эти туманные сцены пьянили Ги и, конечно же, отличались от действительности.

Проведя однажды холодную ночь на улице, под окнами ее спальни, Ги подхватил лихорадку, к которой имел предрасположенность с детства, и всю следующую неделю болел. Ему представлялось, что он лежит на смертном одре, а она склоняется над ним в облаке муслина и кружев и роняет слезы сожаления на его лицо. Мадам де Шату, не слыша об этой драматической болезни, месяцем позже пресекла ухаживания Ги, вручив ему перевод «Памелы». Радуясь тому, что баронесса держала томик в своих руках и, возможно, читала его в постели, как и он, Ги изучил злоключения целомудренной английской героини с легким разочарованием. Однако он надеялся, что это даст ему материал для разговоров с баронессой. На следующий день Ги впервые попытался побеседовать с ней. Леди не удалось избавиться от его безмолвной горячей привязанности, но она с удовольствием обнаружила, что Ги умен и способен развлечь ее. Идиллию нарушила смерть барона от несчастного случая при верховой езде. Любящая баронесса была потрясена своей потерей, и несколько недель Ги не осмеливался навещать ее, но в конце концов его удостоили короткой аудиенции и позволили прикоснуться к ее руке в перчатке. Месяц спустя он стал ее любовником. Ги обнаружил, что может заставить ее стонать от наслаждения и смеяться. Он отдал баронессе всю свою нежность и пылкость, каких никогда ни к кому не испытывал. Ги очень нравился баронессе, но сам стремился к тому, чтобы об их связи не узнали его отец и знакомые.

Через несколько недель Ги выяснил, что не только он утешает мадам де Шату. Правда открылась ему самым неприглядным образом. Когда беззаботная горничная открыла Ги дверь в будуар баронессы однажды утром, он увидел, что она стоит перед туалетным столиком в дезабилье, обнимая приятного на вид, распутного месье Омаля, управляющего имением Шату. Возлюбленные, не замечавшие его присутствия, выказывали все признаки давних интимных отношений. Ги вышел, пораженный в самое сердце, и баронесса поступила мудро, не остановив его.

Преследуемый терзаниями, Ги понял, что его любовь к баронессе, открытая, страстная, означала для нее нечто иное. Ее измена внушила ему отвращение, и он поклялся никогда не видеть ее. Однако они принадлежали к одному аристократическому кругу, поэтому через две недели Ги оказался на обеде вместе с баронессой. Сидя напротив нее, он с болью наблюдал, как весело она щебечет. Ги решил, что женщина, которую он считал такой чувствительной, — на самом деле одно из самых себялюбивых существ.

Однако каждый наблюдательный человек, и особенно сама баронесса, замечали, как унижен отвергнутый Ги. Его бледное лицо и пристальный взгляд преследовали баронессу во время всего обеда. Опасаясь, как бы он не выдал их обоих, она решила поговорить с ним вечером, когда они стояли вместе в углу большой комнаты, скрытые от общества тяжелыми портьерами.

С гордой непреклонностью, но внутренне дрожа, Ги слушал ее заверения в дружбе, и презрение его возрастало. Он старался не злить баронессу, но она проливала слезы раскаяния. Их было слишком много для удрученного Ги. Баронесса призналась ему, что нуждается в дружбе, и предложила новый союз. Он означал, что время, которое они проводят вместе, будет принадлежать только им и никогда ему не помешают требования другого мужчины. Слушая все это, Ги понял: ему предлагают делить ее милости сознательно, а не оставаться по этому поводу в полном неведении. Позднее, вспоминая момент, когда он отверг это предложение, Ги решил, что это и положило начало его печальному возмужанию.

Ему и баронессе не суждено было разойтись навсегда. Опыт, приобретенный Ги с другими женщинами, вскоре поставил его в более выгодную позицию: оценив несомненное очарование баронессы, он простил ей высокомерие. Она видела, что чувствительный юноша превратился в красивого и обаятельного мужчину. Чем старше становилась баронесса, тем больше надоедала ей скука провинциальной жизни. Иногда баронесса напоминала Ги о тех неделях, которые она теперь называла самым счастливым периодом своей жизни. Раз или два он даже принял ее предложение оживить прошлое. В эти моменты они были более терпимы и нежны друг к другу, чем во время своей первой страсти, но каждый из них ощущал разницу, как потерю.

На ужин к баронессе этим вечером собралось много гостей, и оживление за карточными столами царило допоздна. Ги, не любивший карты, заметил, что мысли его постоянно возвращаются к одной и той же теме и ему не удается отвлечься от них, даже болтая с баронессой. Он прислонился к клавикордам, на которых она что-то исполняла.

— Мужчины сейчас могут прожить, давая концерты в столицах и домах знати в Европе, как одаренные музыканты, которых нам постоянно поставляет Вена. А женщины?

— Исполнительницы-женщины редки, певице, конечно, удается сделать состояние.

— Да, если у нее есть талант.

Талант явно выказывала девушка, которая сейчас спала в одной из его спален, причем весьма незаурядный, размышлял Ги.

— Как мило, что вы беспокоитесь о моем будущем, но полагаю, я останусь в своем прежнем амплуа. Мне хватит мастерства, чтобы заполнить пустоту жизни.

Хорошо воспитанная музыкантша улыбнулась, желая смягчить свою резкость.

— Я рассуждаю теоретически, но мне хотелось бы знать ваше мнение. Считаете ли вы, что сейчас женщины имеют возможность занять свое место в мире?

— Если она независима, то, конечно, да. У меня в Париже есть много деятельных друзей. Они пишут книги, содержат салоны, занимаются дипломатией. Это пугает.

— А если у женщины нет независимости?

— О, дорогая, вы же не зайдете так далеко, чтобы стать нищей!

Она покраснела, слишком поздно вспомнив о том, что год назад Ги ухаживал за очаровательной юной парижанкой. Казалось, она тоже увлеклась им, но ее семья убедила ее отказаться от брака, поскольку Ги не имел состояния.

Он спокойно ответил:

— Предположим, леди без средств желает улучшить свое состояние. Скажем так, не слишком завидный претендент, вроде меня, ей не подходит, — Ги с иронией поклонился, — а никого другого нет… Как вы посоветовали бы ей поступить?

— Я посоветовала бы ей комфортно устроиться в сельской местности.

— А если она предпочитает попытать счастье в городе?

— Если она умна, умеет писать или рисовать миниатюры, возможно, она может справиться, в ином случае ей придется заниматься чем-то ужасным. — Баронесса поморщилась. — Заняться парфюмерией или чем-то вроде этого, а затем мы потеряем интерес к ней.

Ги рассмеялся, а она воинственно продолжила:

— Вообще-то я думаю, ей следует обратиться за советом к родственникам.

К ним подошел Бруссар:

— Размышляете, как попасть в приживалки, Ришмон?

— Мы размышляем, какое будущее может ожидать мадемуазель с небольшим достатком. У маркиза романтическая точка зрения, а у меня практическая.

— Не возражаю.

— А как ваш раненый герой? — поинтересовался Бруссар.

— Выздоравливает; если завтра он сможет держаться на ногах, я предложу ему продолжить путь.

— Вы позволили ему остаться на ночь? Надеюсь, вы заперли серебро?

— Так у вас нищий гость! — воскликнула баронесса. — Прошу вас, расскажите. Это гораздо интереснее, чем ваши другие истории.

Оба, вдоволь посмеявшись над благотворительностью Ги, вовлекли хозяйку в беседу. Уважение баронессы к Ги не уменьшилось после его рассказа, но позже в интимной обстановке своей спальни она игриво заметила, что репутация эксцентрика ему ни к чему.

— Бруссар высказал свое мнение относительно вашей ситуации. Об этом все заговорят, и каждый вспомнит, кому оно принадлежит.

— Согласен, люби ближнего — одно из таких мнений.

— Вы знаете, что я имею в виду. Я ни в коем случае не хочу, чтобы судачили о ваших необычных взглядах.

— Незачем бояться, если вы что-то представляете собой. Конечно, каждый признает, что свободно мыслящий маркиз де Аржансон опасен, но если состояние маркиза не больше носового платка и находится неизвестно где…

Ги не хотел, чтобы она выражала свои взгляды по этому поводу, и Валери де Шату не стала продолжать. Пока они говорили, она ходила по комнате, а полураздетый Ги лежал на краю ее постели. Баронессе нравилось ходить по комнате полунагой после бурной любовной сцены: она наслаждалась чувством свободы и своим все еще безупречным телом.

— Что вы будете делать, — внезапно спросил Ги, — если потеряете все свое состояние и останетесь без единого су в кармане?

Она остановилась и задумалась. Локоны падали ей на спину. Баронесса нежно посмотрела на него:

— Я пойду и постучу в вашу дверь. С вашей философией вы не отвергнете меня.

Ги рассмеялся и повернулся на спину, глядя на шелковый балдахин. Когда он повернулся снова, чтобы взглянуть на нее, она влезла в его камзол и любовалась своим отражением в большом зеркале. Ги поднялся и встал позади нее. Он смотрел на ее отражение так долго, что она смутилась.

— О чем вы думаете?

— Как пикантно получать два сигнала от одного воображения.

Прижав к себе камзол, баронесса бросила на Ги озорной взгляд:

— Если месье не нравятся мои сигналы…

— Напротив. — Его рука скользнула на ее талию, затем под камзол. — Один я уже понял.

Она улыбнулась:

— Приятно думать, что я все еще тайна для вас.

— Всегда.

Ги наклонился, и баронесса закрыла глаза, разделяя радость его возобновившегося желания. Когда его камзол упал с ее плеч, такой план, касавшийся будущего Ги, снова занял ее мысли.

Айша проснулась от жажды, не чувствуя себя отдохнувшей. Она не осмелилась вызвать слуг, поэтому зажгла свечу от тлеющего камина и при ее свете быстро ополоснулась, налив воду из кувшина в большой глиняный таз. На одном из стульев Айша нашла комплект одежды и увидела, что кроме ее башмаков, теперь чистых и отполированных, от ее прежней одежды ничего не осталось. Беспокоясь, как бы кто-то не вошел, она старательно оделась. У нее закружилась голова, когда она наклонилась, чтобы натянуть чулки и завязать бриджи ниже коленей. При свете свечи Айша посмотрела на себя в зеркало, пригладила волосы и собрала их сзади в хвостик.

Одежда подошла ей. Айша догадалась, что она принадлежала ее хозяину в те годы, когда он был стройным мальчишкой. Под тускло-желтым камзолом с тяжелыми, длинными манжетами была кремовая сорочка с пышными оборками у шеи и кистей. Темно-коричневые бриджи надевали на серые штаны. Чтобы научиться носить такую одежду, ей пришлось бы изменить походку, и Айша постаралась припомнить, как двигался ее хозяин.

Неукротимая энергия согласовалась с живостью его ума. Айша никогда не встречала человека с такими выразительными глазами. Айше было очень трудно не ответить тому, кто принял в ней такое участие. Выйдя из спальни и спускаясь по лестнице со свечой в руке, она вспомнила, как менялось его лицо, когда они говорили за столом. Она видела острое любопытство, удивление, временами замечала, что говорит то, что волнует его. Для нее было ново видеть симпатию к себе, ново и опасно.

Добравшись до холла, Айша посмотрела на входную дверь. Ее охватил порыв уйти и исчезнуть в ночи, но любопытство удержало ее. Девушка зажгла несколько свечей в салоне и обошла его, касаясь изящной отделки стен. Она не знала, который час и дома ли молодой хозяин, спит ли он наверху или еще не вернулся. Вспомнив его прямой, внимательный взгляд, она подумала, что рассказала ему полуправду. Он презирает ложь, но не выказал к ней презрения. Казалось, ничто не удивляло его.

Айша зашла в библиотеку. Полки с книгами поднимались до потолка. Стеклянные двери, чистота, мебель красного дерева, запах пергамента и старых чернил. Она открыла книгу, лежавшую на шезлонге, и вспомнила те дни на террасе с мадемуазель Антуанеттой, когда читала ей Сен-Ламбера под аккомпанемент лягушек и сверчков в зарослях во дворе. На шезлонге и стульях лежали подушки, на полу — толстый ковер. Два канделябра с большими свечами стояли на письменном столе. Айша не зажгла их, опасаясь, как бы он не заподозрил, что она роется в его бумагах. На письменном столе лежали исписанные страницы в раскрытой кожаной папке и письма в открытом ящичке. Айшу интересовало, какую жизнь вел этот провинциальный аристократ, пришедший ей на помощь. Она догадалась, что у него есть титул, поскольку фамилии предшествовала приставка «де».

Задув свечи, Айша взяла книгу с шезлонга и вернулась в салон. Прочитав несколько страниц, она поняла, что слишком взволнованна и не может сосредоточиться. Возвращаться в постель ей тоже не хотелось.

Иногда Айшу охватывал ужас от того, что она оказалась во власти этого человека. Порой она думала, что именно он способен помочь ей справиться с бедой, в которую она попала. Айша чувствовала также, что должна сохранить свою тайну, поскольку разговоры о прошлом заведут ее слишком далеко. Разве такой человек поймет Жозефа, Лори и их жизнь, даже если бы Айша призналась ему, что она рабыня и преступница по законам его страны. Встревоженная этими мыслями, Айша вспомнила свою последнюю ночь с Лори, когда они смотрели друг на друга при свете тусклого огня в хижине. Сидя в этой далекой гостиной, Айша смотрела на огонь и вызвала образы родного дома. В этот раз она видела всех и размышляла о своей цели. Она должна добраться до Парижа, и если аристократ поможет ей, значит, так тому и быть.

Прошло много времени, пока она услышала стук входной двери. Она едва успела подняться на ноги, как раздались проклятия и быстрые шаги в холле.

— Исидор. — Он стоял в дверях.

— Слуги спят, месье.

— Ладно.

Он не двинулся. Его взгляд скользнул по одежде Айши, и она почувствовала себя несчастной, неуклюжей и беспомощной.

— Я не могу спать, я спустилась вниз, но не хотела никого будить.

Он вошел в комнату и встал в нескольких шагах от Айши, не отрывая от нее пристального взгляда. Он, должно быть, добирался пешком: локоны, разметанные ветром, падали ему на плечи.

Он сел, и Айша ощутила легкий запах духов. Она тоже опустилась на стул. Поздний час, его внешний вид и аромат духов навели ее на мысли, что он был с женщиной. Задумавшись, он пригладил воротник рубашки.

— Я должна поблагодарить вас за гостеприимство. Мне гораздо лучше, — сказала Айша.

— Хорошо, тогда к делу. Что заставило вас бежать по улицам в одежде мальчишки?

Серо-зеленые глаза пристально смотрели на нее. Айше хотелось солгать: тогда ей не пришлось бы возвращаться к прошлому.

— Я очень нуждаюсь. Я думала попытаться получить королевские деньги за то, что присоединюсь к армии.

— Рискованно. Даже если сержанты при наборе в армию не разоблачат вас, что вы станете делать, когда деньги закончатся? Наверняка есть лучшее решение. Вы, вероятно, учились и владеете какими-то навыками.

— Кем может стать женщина без денег, без семьи и друзей? Христианка может уйти в монастырь, стать компаньонкой богатой леди, но она ничего не заработает. Существуют, конечно, и другие профессии, например, служанки или швеи.

— А вы присматривались к ним?

— Они не сулят никакого продвижения. Только мужчина может сделать карьеру, женщине это не удается.

К этим мыслям привели ее жизненный опыт и долгие одинокие размышления во время путешествия. Сейчас Айша впервые высказала их вслух, и голос ее задрожал.

— Неужели вы записались бы в армию? А с какой целью? Стать маршалом Франции? — Его глаза насмешливо блеснули.

— Это мое дело.

— Кто знает о вашей авантюре?

— Никто.

— Не верю, вы должны были иметь помощника, платье…

Она гневно прервала его:

— Предположим, я хотела стать солдатом. Вы не стали бы смеяться над мальчишкой, желающим вступить в армию, почему смеетесь над женщиной, имеющей тот же самый мотив — служить королю? Да, такова была моя цель, и я не стыжусь сказать о ней!

— Какая страсть! — Ги подался вперед и положил руки на колени. — Ну прямо крестовый поход, состоящий из одной женщины! Скорее всего, вы и не помышляли всегда одеваться, как мальчишка. Маскировка предназначалась только для того, чтобы записаться в армию. Не так ли? — Айша промолчала, и он продолжил: — Признаться, обман ужаснул меня. Войдя в гостиную, я увидел, как призрак из моего детства стоит у камина.

Айша размышляла, много ли правды может поведать ему.

— Я путешествовала одна, без слуги. Для молодой женщины это не подходит, а для юноши в этом нет ничего необычного. Добраться до Парижа безопаснее в такой одежде.

— Ага, так вот куда вы направлялись.

— Вы знаете Париж?

Он кивнул.

— А можете сказать мне, где находится площадь Дофина?

Ги встал, пошел в библиотеку и вернулся с бумагой, пером и чернильницей.

— Я отвратительный рисовальщик, но сойдет… Эта извилистая линия — река Сена, вот эти точки — острова, на этой стороне собор и Дворец юстиции, где заседает парламент, здесь Консьержери, старый замок, прямо на берегу реки.

Айша наблюдала, как энергично он пишет названия.

— А Лувр и Версаль?

Ги быстро взглянул на нее и склонился над рисунком.

— А не с петицией ли вы отправились в Париж?

— Возможно.

— Вот здесь Лувр, видите, на правом берегу; Версаль — в сельской местности. Позвольте добавить еще несколько важных объектов в городе: Пале-Рояль, Гревская площадь, Бастилия. — С легкой улыбкой Ги набросал круглые башни и бастионы.

— А что такое Бастилия? — спросила Айша.

— Тюрьма, — последовал ответ.

Айшу охватили прежние страхи: преследование, хозяин, неумолимый француз. Увидев, что она в ужасе отпрянула от него, Ги успокаивающе коснулся ее руки:

— Вы чем-то обеспокоены?

Айша встала и подошла к камину, понимая, что не может рассказать ни об одной детали своего прошлого. Она бежала от хозяина, обманув, отравив и ограбив его. Она приехала во Францию с фальшивыми документами, тогда как ей следовало быть в цепях на Мартинике. Если этого джентльмена обеспокоила мысль об ее одиноком путешествии по Луаре, что он подумал бы о кровавой бойне, в которой она принимала участие у берегов Сен-Лусии в обществе флибустьеров? Айша ничего не знала о нем. Возможно, он должностное лицо, служащий в парламенте. Вспомнив обо всех преступлениях, она вымолвила:

— Я не могу вам рассказать. — Помолчав, она добавила: — Мне ничего не нужно для себя, речь идет о других. Клянусь, я не могу говорить об этом, я должна ехать в Париж, вот и все.

— В Париж, так в Париж, площадь Дофина… — Ги размышлял, держа перо в руке. Айша отошла от камина и посмотрела на бумагу с написанными им названиями. — Это направо от Дворца юстиции. У вас там семья? Надеюсь, вам окажут помощь. Садитесь, пожалуйста. Мне кажется, все, что я делаю, только расстраивает вас.

— О, нет! — воскликнула Айша.

Когда она села, Ги взял ту же книгу, которую она читала. Оставив нарисованную карту, он отклонился назад и взвесил изящный том в руках.

— Вы нашли библиотеку, как я вижу.

— Я ничего там не натворила, я только…

— Пожалуйста, успокойтесь, прошу вас, будьте как дома. Надеюсь, книга заинтересовала вас.

— Автор новый для меня — так же, как его стиль.

— Но вы находите его достойным? Я хочу просмотреть книгу в третий раз. Довольно странное произведение, но я заметил, что его лучше читать вслух. Я, конечно, проделываю это, когда мои слуги спят. Они считают меня безумцем, даже не видя, как я торчу в углу, смеясь над книгой или возражая ее автору. — Ги протянул ей том. — Не могли бы вы оказать мне любезность и прочитать страницу или две? Конечно, уже три часа утра и время не самое подходящее для подобных занятий, но…

Ги перестал задавать ей вопросы, желая, чтобы девушка успокоилась, но он по-прежнему хотел узнать, кто она и что делала. Просьба почитать вслух — завуалированный экзамен. Все-таки лучше, чем прямые вопросы. Айша открыла книгу:

— Откуда мне начать?

— С любого места, какое выберете.

Она начала читать. Ги откинулся в кресле и слушал. Автор приводил бесспорные аргументы, не позволяя читателю расслабиться. Каждая деталь на что-то указывала. Айша начала читать неуверенно, но постепенно ее голос окреп. Язык произведения, пылкий и энергичный, воодушевил ее. Когда Ги сказал «Хватит», она вздрогнула и чуть не выронила книгу.

— Ну? — спросил он. — Что вы думаете об этом?

— Обо всем об этом?

Ги пожал плечами:

— О последнем куске. Прочитайте его снова и выскажите ваше мнение.

Она медленно прочитала:

— «Первый человек, отгородивший себе кусок земли, сказал: “Это мое”. Он нашел, что люди просты и поверят ему. Он-то и был основателем цивилизованного общества. Сколь многих преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов избежало бы человечество, если бы кто-нибудь столкнул его забор в канаву и крикнул бы остальным: “Не слушайте этого хвастуна, вы пропадете, если забудете, что плоды земли принадлежат каждому, а сама земля не принадлежит никому”».

Айша сделала паузу, но Ги не пришел к ней на помощь. Она глубоко вздохнула:

— Он думает, что общество развилось благодаря ошибкам, допущенным человечеством. Одна ошибка — идея собственности. — Она снова посмотрела на страницу. — Когда это написано?

— Это новая книга. Последнее произведение этого автора.

— Какой странный автор! Он хочет все изменить, он хочет, чтобы человечество вернулось назад. — Айша открыла титульный лист и взглянула на название книги: «Рассуждение о происхождении неравенства».

— Произвело на вас впечатление?

— Да. А кто такой Руссо?

— Швейцарец, который был никем и стал кем-то не так давно, выиграв литературное состязание на тему: способствовали ли наука и искусство прогрессу человечества.

Айша улыбнулась:

— Он ответил «нет».

— Верно. — Ги расхохотался. — Вижу, удар по голове не повредил вашей сообразительности.

Она с облегчением заметила, что у него хорошее настроение.

— Я сдала экзамен?

— Экзамен на что? — Он поднял брови.

— Не знаю, вы экзаменовали меня, и я не ответила на ваши вопросы. Вы считаете меня неблагодарной?

— За что вам быть благодарной? Вы не позволяете мне ничего сделать для вас. — Ги встал, прошелся по комнате, остановился у серванта и легко постучал пальцами по дереву. Полупустой графин зазвенел. — Хотя бы скажите мне, на чем вы намерены добраться до Парижа.

— На дилижансе. — Айша не собиралась брать дилижанс, но не могла сказать ему, что пойдет пешком.

— А о чем ваше прошение? Вы судитесь из-за наследства? Из-за фамильного поместья? — Он лукаво продолжил: — Вас принуждают выйти замуж за противного вам человека?

Айша покачала головой. Ги присел за маленький стол, снова взяв перо и чистый лист бумаги.

— У меня есть друг, с которым я изучал право. Он близок к принцу де Конти, проконсультируйтесь с ним — вот лучшее, что я могу предложить вам. А теперь — ваше имя.

— Ай… — сорвалось у нее с языка, и она тут же умолкла.

Свет в серо-зеленых глазах погас.

— Вам придется назвать имя кому-нибудь, и вы едва ли сможете предстать где-либо в этой одежде. — Она впилась в его лицо, ожидая, что он заговорит о чем-либо более опасном для нее. — Вы знаете, как ведется процесс? Вы должны изложить все письменно, дело необходимо обосновать документами, и что важнее всего — нужно, чтобы влиятельный человек поддержал вас. Бесполезно говорить с людьми, не имеющими влияния, вот почему я предлагаю принца. Я знаю Ришелье, но поскольку меня не будет в Париже некоторое время… — Дописав имя и адрес, Ги вышел в библиотеку. Вернувшись, он прислонился к косяку двери. Мелкие песчинки сыпались с листа бумаги, которую Ги держал. — Имя моего друга наверху. Внизу я написал имя одной дамы. У нее нет влияния в высших сферах, но она снискала прекрасную репутацию своим блестящим умом. Возможно, вам будет легче довериться ей. Не делайте ошибки, мадемуазель. Вы поступите глупо, если попытаетесь приблизиться к его величеству, применив хитрость. Его время и персона бдительно охраняются. Никто не пожелает рисковать, представив ему особу, которая доставит беспокойство. В таком маскарадном костюме можно появиться лишь на балу. С королем вы должны быть откровенны.

Айша взглянула на него. Она знала, что для рабыни такая цель, какую она преследует, немыслима. Теперь этот аристократ со своим беспечным высокомерием дал ей понять, что подобный путь закрыт для всех, кроме тех немногих, кто имеет влияние при дворе.

Дрожащим голосом Айша ответила:

— Вы уже догадались, месье, что у меня нет семьи, денег и положения в обществе. По отношению ко мне совершили несправедливость в прошлом и… очень большую жестокость. Зачем рассказывать об этом вам, если никто не в силах изменить этого. Но все же я надеюсь, что мой монарх выслушает меня. Если же нет — мне будет незачем жить. Но поверьте, я не опасна для него.

— Вам не надо опасаться и меня; я спрашиваю только ваше имя.

— Меня зовут Шарлотта, что касается всего прочего, о, месье, если вы действительно великодушны, не спрашивайте меня больше ни о чем. Знайте одно: я верная подданная короля Людовика, я никогда в жизни не поклонялась никакому богу или духу, но тем не менее верю в идеал: он тот, кого я обожаю.

Он с удивлением посмотрел на нее:

— Мадемуазель Шарлотта, ваш голос и лицо тронули бы самого дьявола. Прошу вас принять мою помощь и позвольте не говорить более об этом предмете.

Ги протянул ей бумагу и помог подняться со стула, на мгновение он сжал ее пальцы.

— Окажите мне любезность: напишите, когда доберетесь до Парижа. — Заметив ее испуг, Ги добавил: — Я не могу не думать о том, как вы туда доберетесь. Вы читаете и, без сомнения, пишете, как настоящий ученый. Вероятно, маленькая записка сельскому жителю не обременит вас.

— Хорошо, — солгала Айша и была вознаграждена улыбкой.

— Давайте поговорим завтра. У нас много времени, поскольку вы не можете путешествовать в таком виде. Прошу прощения, что задержал вас. У меня дурная привычка не спать до рассвета. — Он взял у Айши свечку, зажег ее от другой, стоявшей на каминной полке, и вернул ей.

— Спокойной ночи. Предупреждаю вас, я рано не встаю. — В его глазах промелькнуло смущение, затем он снова улыбнулся: — Прошу вас, используйте завтрашнее утро для отдыха.

— Благодарю вас, месье.

— Можете звать меня Ришмоном.

— Спокойной ночи, месье.

Ги рассмеялся, когда Айша направилась к холлу. Она чувствовала, что его глаза не отрываются от нее, и поспешила поскорее удалиться.

Когда Айша проснулась, Исидор раскладывал что-то на стуле перед камином.

— Извините меня, — сказал он. — Я не хотел мешать вам. Здесь ваша одежда. Маркиз просил меня передать вам, что другая одежда тоже ваша, если вы пожелаете.

— Маркиз?

— Он сказал, что если вы не возьмете эту одежду, то ее съест моль.

Мариетта вошла в комнату с подносом и подошла к Айше.

— Здесь булочка, масло и стакан воды. Думаю, мне следует спросить, что вы предпочитаете: кофе или шоколад?

Поставив поднос у постели, она сложила руки поверх фартука и ждала. Айша, ошеломленная титулом хозяина, потеряла дар речи. Странная ночная беседа походила на сон. Неужели это она ела, разговаривала и даже смеялась с аристократом?

— Ничего, спасибо. — Айша натянула на себя простыню.

Последовало молчание, и она заметила удивление, мелькнувшее на лице Мариетты. Слишком поздно! Айша откинула разметавшиеся волосы на плечи и попыталась принять решительный вид. Мариетта обменялась взглядом с мужем и понимающе улыбнулась.

— Может быть, вам поможет одеться мой муж?

— Нет! — Айша увидела ухмылку Исидора.

— Как угодно. — Слуги стояли в нескольких шагах от нее и тихо говорили. Она услышала слова Мариетты:

— Что теперь?

— Я просил тебя не беспокоиться из-за завтрака. Он не хотел, чтобы мы приближались к этой комнате.

— Неудивительно. — Мариетта пожала плечами. — Очень мило, если вспомнить, где он был прошлой ночью, не так ли?

— Не слова ему, пока он сам что-либо не скажет.

Помедлив в дверях, они оглянулись на существо, лежавшее в постели, не зная, как с ним проститься. Исидор быстро поклонился и взял жену за руку, пропуская ее первой.

— Он еще несколько часов не пошевельнется, попомни мои слова, — тихо проговорила Мариетта. — Если он спустится раньше полудня, я буду очень удивлена. А потом он снова поднимется наверх.

Она покачала головой, скорее удивленная, чем шокированная.

— Выходи. — Проворчал Исидор, и они исчезли, хлопнув дверью.

Айша выскочила из постели, подбежала к двери спальни и прислонилась к ней спиной. Она знала: эти люди подумали, что маркиз подцепил ее на улице и поместил в этой комнате, решив поразвлечься. Они подумали, что Айша похожа на женщин, которых она видела на площади, на тех, что продают себя солдатам. Вероятно, проснувшись, маркиз будет ожидать, что она поведет себя, как одна из них. Несмотря на странный разговор, состоявшийся между ними прошлой ночью, невозможно вообразить, что титулованная особа питает к женщине, подобной ей, необычный интерес. Айша знала титулы, поскольку они завораживали ее наставницу, мадемуазель Антуанетту. Она мысленно перечислила титулы один за другим, начав с самого низшего: шевалье, барон, виконт, граф, маркиз. Выше маркиза был только герцог и пэр Франции, а над ними королевская семья. Айша вспомнила мягкий смех маркиза, когда она поднималась по ступенькам прошлой ночью. Конечно, он играет с ней, предоставив ей постель, вероятно, в нескольких шагах от своей. Его забавляет, что она так простодушно доверилась ему. Да, она дура, и ей следует удрать при первой же возможности.

Приставив стул к двери, Айша быстро надела то, в чем пришла сюда. Все остальное она свернула и упаковала. Если маркиз предложил ей забрать одежду, так тому и быть. У него, в конце концов, остался нож Жозефа. Айша хотела спуститься вниз и посмотреть, где нож, но боялась слуг больше, чем маркиза. Она подошла к окну. Внизу находилась широкая стена с дверью для экипажей, ведущей на улицу. Если поблизости никого нет, она откроет окно и спрыгнет. Айша помедлила, заметив листы бумаги, на которых маркиз нарисовал карту Парижа и написал адреса. Взяв карту, она свернула ее и положила в карман. Посмотрев на строчки, написанные на другом листе бумаги, Айша вспомнила выражение лица маркиза, когда он написал первое имя. Тогда, стоя перед ним, она дрожала, как преступница, а он обращался с ней почти как с другом. Повинуясь внезапному импульсу, Айша наклонилась над листом бумаги, взяла карандаш и написала записку. Выбираясь из окна на стену, она содрала кожу. Вскоре, однако, Айша уже бежала по пустой улице, ведущей к городским воротам и дороге на Париж.

Был полдень, когда Ги де Ришмон услышал новости от Исидора и взял торопливо написанную записку. Прочитав ее, он понял, что завтрак для него испорчен. Выпив несколько маленьких глотков превосходного кофе Мариетты, Ги даже не ощутил его вкуса.

«Дорогой маркиз!

Мне стыдно. Вы не сказали мне о вашем титуле. Считайте меня неблагодарной. Говорить трудно, а писать еще труднее, ибо я не умею излагать свои мысли красиво. Я не могу остаться, вот и все. Большое спасибо.

Шарлотта».

Бросив бумагу на покрывало, Ги заметил несколько строчек на другой стороне листа, где он записал адреса двух своих друзей в Париже: шевалье д’Эона и маркизы Дюдефан. Ги взглянул на Исидора:

— Что он взял с собой?

Исидор косо усмехнулся:

— Молодая особа покинула дом через окно, взяв одежду, но ни к чему больше не прикоснулась.

— Очень хорошо, можете забрать поднос. — Ги вздохнул и снова взял записку. Всмотревшись в нее, он понял, что Шарлотта вовсе не юная аристократка, переживавшая тяжелые времена. Косые буквы, робость выражений, совершенно отличавшаяся от ее манеры говорить, явно выдавала недостаток образования. Беседуя, ей удавалось скрыть свое невежество, и он почти не замечал, как она иногда путает слова, увлеченный богатыми модуляциями ее голоса и энтузиазмом. Женщины-аристократки обычно были плохо образованы, и Ги знал, что даже принцессы едва умели читать и писать, вернувшись в Версаль из монастыря в Анжере. Но они знали тысячу других вещей, неведомых Шарлотте. Ее быстрый оригинальный ум явно не был сформирован воспитанием, доступным привилегированным дамам.

Какие выводы позволяло сделать ее чтение? Казалось, знакомая с хорошей поэзией и прозой, она была захвачена тем, что читала. Манеры Шарлотты не отличались буржуазностью, однако ничто не намекало на ее низкое происхождение. Она, конечно, не дочь горожанина из какого-либо захолустного городка, ибо девушки ее возраста, занимающиеся торговлей или прислуживающие, рано теряют невинность.

Шарлотта казалась такой наивной, будто провела всю жизнь в пещере с книгами. Ги не представлял себе подобных обстоятельств ни в одном слое общества. Кто же произвел на свет такое создание? Ги пришел к выводу, что образование Шарлотты поверхностно и непоследовательно, а манеры далеки от общепринятых. Она одаренная девушка, достигшая всего сама, поэтому ее легко погубить.

Заметив, что мнет записку в руке, Ги осторожно разгладил ее. «Мне стыдно», — она сказала это откровенно. Он вспомнил, как Шарлотта стояла перед камином, прижав руки к груди и словно желая уклониться от наказания. Только ли стыд не позволил ей рассказать ему о своем прошлом? Нет, испугавшись, что он будет настаивать на некоторых ответах, она убежала в никому не известном направлении.

В ЛУВР

Теплый ветер с юга окутал пылью всех путников и животных, идущих по большой дороге. Ноги Айши покрылись волдырями, днем она пошатывалась от изнеможения. Ночи проводила под изгородями в зарослях папоротника, чувствуя, как вечер хранит дневное тепло. Часто рядом с ней лежали другие, да так близко, что она слышала, как они храпят и кряхтят. Это напомнило Айше о «Каскадах» и воскресило в памяти цель, к которой она стремилась. После Орлеана Айша видела ее яснее, ибо сейчас встретила мужчину, посмевшего заговорить о свободе. Если в Париже найдется еще один такой мужчина и при этом окажется королем, то ей придется найти слова для выражения своих мыслей.

Деньги, брошь и документы Айша завернула в одежду маркиза. Ночью этот сверток служил ей подушкой. Только на второй день она обнаружила среди этих вещей два предмета — один из них был ей знаком, другой она видела впервые. Первым оказался нож, подаренный ей Жозефом. Конечно же, Айше положили его в нагрудный карман жакета после того, как его почистили. Золотой луидор, завернутый в носовой платок из тонкого батиста, лежал глубоко в одном из карманов жакета. Обрадовавшись ножу, она остановилась посреди дороги и поднесла его к губам. Из ее глаз хлынули слезы. Айша долго стояла, держа нож, затем спрятала его и, продолжив путь, вертела в пальцах золотую монету.

Образ надменного маркиза то ярко вспыхивал в ее воображении, то приобретал неясные очертания. В одном Айша не сомневалась: записка к нему стала дерзким свидетельством неблагодарности. Она съежилась, вспоминая выведенные своей рукой каракули. Во время этой первой попытки написать письмо Айша подражала имевшимся у нее под рукой почеркам маркиза и банкира. Книги по орфографии Айша отдала Флорусу до того, как покинула Нант, понимая, что тот продаст их книготорговцу за лучшую цену, чем она, хотя он не умел читать. Айша знала, что письма полагается писать мелким почерком, но ее почерк был неровным и крупным. Айше хотелось бегом вернуться в Орлеан, схватить свою записку и разорвать ее на глазах у маркиза.

Однажды Айша встретила молодую женщину, возвращающуюся в Бургундию после того, как провела зиму в маленьких городах, выпрашивая милостыню. На простом и всем понятном французском, сдобренным местным диалектом, она рассказала Айше о своей жизни на родной ферме: когда наступала суровая зима и земля замерзала после сбора урожая, запасали дрова и животных укрывали от снега. Она поведала и о том, как в лесу собирали каштаны и откладывали их на зиму. Каждая мелочь деревенской жизни казалась Айше такой же настоящей, как галька, по которой они ступали вместе. Айша слушала как завороженная, и внезапно к ней вернулась сила, побуждавшая идти вперед.

— Вот такую историю я рассказывала в Пуату этой зимой. И главы семьи слушали, ибо это история звучала правдиво. Этой зимой я заработала гораздо больше денег, чем прошлой, и не дождусь того дня, когда смогу вернуться домой.

— Ты заработала деньги?

— Глупенькая, люди отдавали мне их. Я лучшая попрошайка в своей деревне, но моей заслуги в этом нет. Вся заслуга принадлежит одной рассказчице. Услышав эту историю, я поняла, что ее нужно запомнить, чего бы мне это ни стоило. Она рассказала лишь небольшую часть, но у меня на глазах выступили слезы! — Женщина восторженно покачала головой. — Даже священник утверждает, что не слышал ничего подобного. Он подписал для меня вот это. — Она вытащила потрепанную бумажку. — Здесь говорится, что эта история подлинная. После этого я вышла на дорогу с такой уверенностью, что мои сестры вопили от восторга. Ведь я принесла им такие ленты, как они просили.

— Сестры?

— Да, целых четыре. У меня есть и братья. Рассказчица знает, что людям придется по душе, а что нет. С такой способностью нужно родиться. Я рассказывала о своем покойном отце, и все платили за это. Но они не стали бы платить, если бы знали, каким он был при жизни — отец бил мою мать и совсем не разговаривал с нами. Люди не хотят слушать такое и не платят за это.

— Попрошаек много?

— Ой! Их и не счесть. Я тебя кое-чему научила, правда? Что ж, я не часто болтаю без умолку, но теперь весна, и я возвращаюсь домой.

На развилке дорог она поделилась с Айшой хлебом и сыром и на прощание весело помахала ей рукой.

Наконец Айша добралась до Сены и оплатила дорогу на кораблике, как и прежде, выбрав место на носу. Она с облегчением рассталась с большой дорогой, с ее грязными, уродливыми людьми и неказистыми городками. Во время плавания Айша коротала время, сочиняя в уме письма маркизу, а затем предавала их забвению. Айша убеждала себя, что из Парижа отошлет ему настоящее письмо, но придуманные ею фразы звучали плохо. Айша не разговаривала с пассажирами и ночью спала на палубе, устроившись на смотанной кольцом веревке, где ее не беспокоили попутчики.

Она спала, когда кораблик прибыл в Париж. Айша с трудом проснулась, окоченевшая и голодная, и увидела, что кораблик проплывает мимо острова, на котором теснились большие дома. Затем появился еще один остров: плоский, заставленный штабелями лесоматериалов. Потом Айша увидела огромное величественное здание и догадалась, что это собор Парижской Богоматери.

Порт назывался Сент-Пол, и даже в ночной час в нем царило оживление: кораблики то прибывали, то отчаливали. На приезжавших пассажиров почти не обращали внимания. Парижан не интересовали скромные гости, и Айша чувствовала себя невидимкой, медленно идя по набережной. Она подробнее разглядела собор, окруженный домами. Увидев поблизости большое пространство, Айша догадалась, что днем здесь работает рынок. Дальше стояло внушительное сооружение с тремя круглыми башнями и часами. Маркиз говорил, что это здание называется Консьержери. Позади него изящный черный шпиль исчезал в облачном небе. Это был шпиль часовни, построенный святым Людовиком, королем Франции. Мосты, соединявшие острова с берегом, терялись среди многоэтажных домов, где теснились магазины и мастерские.

Айша поняла, что справа от нее Лувр, королевский дворец, но не знала, стоит ли сворачивать к нему. Проходя по мосту, посмотрела на город. Мимо проезжали кареты, вдоль набережных стояли открытые лавочки, на реке покачивались рыболовные судна с фонарями на мачтах. Повсюду ходили люди, слышались голоса, изредка звучала музыка. Все это волновало, но при виде Парижа Айша ощутила пустоту. Она долго стояла и смотрела на реку.

Внезапно хлынул ливень. Грязная одежда Айши насквозь промокла; вода, стекавшая с волос, смыла пыль с ее лица. Одни лавочники на набережных тут же собрали вещи и убежали; другие отступили под брезентовые навесы, поток пешеходов иссяк, и по дорогам разъезжали лишь экипажи. Айша пошла в сторону города, на ходу поглядывая на кареты, которые пружинисто подпрыгивали на мостовой. В окнах карет Айша замечала то лицо, то руку, унизанную драгоценностями.

Айша промочила ноги. Сейчас никто не обращал внимания на ее испачканную одежду. Избегая взглядов прохожих, она думала только о карте, которую маркиз де Ришмон рисовал при свете камина в своей гостиной. Очертания Лувра в ее воображении напоминали бело-голубой замок-близнец в Сомюре, стоявший на холме с развевающимися на фоне неба флагами.

Вот почему она не узнала старый дворец королей Франции, когда вышла к нему. Это было внушительное здание, но сначала Айша заметила лишь сводчатые ниши в стенах, позволяющие укрыться от дождя. Спрятавшись в одной из них, Айша разглядела изящную каменную кладку, широкую лестницу, а за ней огромный внутренний двор. Тут она поняла, что добралась до цели. Только короли могли жить в таком огромном замке. Пока Айша рассматривала все это, за ней наблюдали элегантно одетые мужчины с аккуратно перевязанными седыми волосами. Кое-кто бросал на нее неодобрительные взгляды, видя, как она топчется у входа. Айша предполагала, что королевский дворец охраняют отряды гвардейцев, но поблизости солдат не было: возможно, они попрятались из-за дождя. Айша заметила, что у элегантно одетых мужчин нет шпаг. Возможно, это вовсе не дворяне. Поблизости от нее остановилась карета, из нее вышли двое мужчин. Возле лестницы им поклонился элегантный молодой человек. Когда он проводил их на первый этаж, Айша догадалась, что приехали титулованные гости, а все остальные — слуги в униформе и париках. Если бы она вознамерилась увидеть короля, ей пришлось бы обратиться к ним.

— Простите, месье! Это королевский дворец?

Кроткого вида парень взглянул на нее:

— А ты хочешь сообщить его величеству нечто пикантное?

Его товарищи рассмеялись. Пристальнее взглянув на Айшу, он сказал:

— Сорванец, пошел вон отсюда.

— Я пришел встретиться с королем.

Головы повернулись к ней, ибо она произнесла эти слова так громко, что все эти бездельники услышали их. Мужчина постарше неприветливо проговорил:

— В это время ты не найдешь его здесь. Иди своей дорогой, юный глупец, и не мешай нам.

— Где же король? — воскликнула Айша.

— В Версале, где же еще? Или в Тюильри.

Молодой человек указал куда-то рукой, и Айша решила, что нужно идти вниз по течению реки.

Она не шевельнулась, удрученная этой безнадежной ситуацией: они все врут, король там, наверху, совсем близко. Посмотрев на верхнюю площадку лестницы, Айша услышала там шаги и голоса. Ей хотелось узнать, получили ли два титулованных гостя приглашение на аудиенцию. Вниз спустился еще один слуга и, не останавливаясь, ушел. Дама в красивом темно-синем платье и длинном плаще с интересом наблюдала за этой сценой с площадки лестницы. Слуги подняли головы и расступились. Айша, воспользовавшись удобным случаем, бросилась наверх по лестнице. Никто не мог преградить ей дорогу, кроме дамы и старого слуги, следовавшего за ней по пятам. Айша, пробежав мимо дамы, вдруг грохнулась на ступени: старый слуга подставил ей подножку. Слуги устремились наверх и, смеясь, окружили ее.

— Куда же он так спешил?

— Его наверху ждет девушка. Ну-ка, расскажи нам, она случайно не одна из моделей Ваучера?

— В том-то и дело. Он собирался вломиться именно в тот момент, когда она снимает платье.

Все это не смутило Айшу. Ее приковал взгляд красиво одетой дамы. В нем сквозили расчет и хитрость. Дама насмешливо спросила:

— Пришел посмотреть на короля, голубчик? Я верю тебе. Встань и дай мне взглянуть на тебя. Не бойся. Я безобидная женщина, не то что эти здоровые и храбрые ребята.

Свидетели происходящего, ободренные насмешливым тоном, помогли Айше подняться. Даме явно перевалило за сорок, она была ниже Айши, ее бледное лицо испещрили мелкие морщины, покрытые белой пудрой. Вокруг рта тоже были морщинки, губы покрашены в красный цвет. Айша приготовилась снова бежать.

— Подожди. — Дама взяла ее за руку и сказала слуге: — Жюль, позаботься об экипаже. А теперь, — она обратилась к Айше, — я расскажу тебе о том, о чем умолчат эти красивые ребята. И сделаю это с радостью. Это Лувр; его либо арендовали, либо сняли. Кое-кто из тех, кто живет здесь, — артисты и художники, кое-кто изготовляет посредственную мебель, а остальные, вероятно, не лучше своих слуг, которых ты видишь вокруг. Здесь уже давным-давно нет ни одного короля. Кто сказал тебе, что ты найдешь здесь короля?

— Я слышал об этом, — тихо ответила Айша.

Дама уставилась на нее единственным зрячим глазом и была немного озадачена.

— Ты получил хорошее старомодное воспитание, — задумчиво произнесла она. — Ты ведь не из Парижа, верно?

Один из слуг с усмешкой прервал ее:

— Мадам, оставьте его нам. Я пинком вышвырну мальчишку на улицу, его место там.

Дама искоса взглянула на него:

— Скажи мне, Жан Мартен, разве я плохо разбираюсь в своем деле?

— Мы знакомы с вашим делом!

Все улыбнулись этой реплике, но дама, продолжая спокойно говорить, спускалась вниз по лестнице. Айша следовала за ней.

— Разве я только что не поднялась по этой лестнице с самыми восхитительными гостями, каких только может пожелать любой благородный человек? И разве вы все не хотите находиться там, вместо того чтобы прозябать здесь, на сквозняке? Я ведь знаю своих людей. Я также знаю, как сделать их счастливыми. Скажем так, я с большим удовольствием прокачу этого юношу домой. На этом и покончим. Желаю вам спокойной ночи.

Похоже, мужчин эти слова дамы оживили и развлекли. Когда из-за пелены дождя появился слуга и раскрыл для нее зонтик, они снова окружили ее.

Игриво приподняв подбородок Айши, дама повернула его к мужчинам.

— Что скажете, разве он не красавец?

Айша отскочила в сторону, но столкнулась с одним из мужчин. Из этого круга не было выхода.

— Уверен, у него нет ни гроша за душой. Это тебя разочарует, — заметил молодой человек.

Дама покачала головой и улыбнулась.

— Я знаю, что делаю. Мадам Парис провернет свое дело, а вы займитесь своим. Спокойной ночи, любезные.

Она все еще улыбалась, ведя Айшу к экипажу. Дама доверительно наклонилась к ней:

— Лучше держись подальше от них, моя дорогая. Я сразу узнала девушку, которой нужна женская защита! Поедем ко мне домой: мы сердечно побеседуем, высушим одежду и поужинаем. Не бойся, я не возьму с тебя за ночлег. Я вполне состоятельна, чтобы приютить на ночь бедную девушку в такую ненастную ночь.

Айша взглянула на хитрую даму, стоявшую перед ней, и задумалась. Она чувствовала, что следует броситься от нее под дождь, но куда ей податься? Мадам Парис не казалась опасной; напротив, несмотря на свою загадочность, она проявляла к Айше интерес и участие.

— Мне надо идти… — начала Айша.

— Скажи, куда ты пойдешь в такой одежде? Моя девочка, ты не знаешь Парижа: в этом городе приходится туго, пока не привыкнешь к нему. Не пытайся отрицать, что ты только что приехала из деревни и совсем неопытна. Меня не проведешь. Послушай, — она вдруг перешла на деловой тон, — ты ведь хочешь взглянуть на короля Людовика, верно? Что ж, скажу тебе прямо: я единственная женщина в Париже, способная приблизить к нему таких, как ты, на расстоянии одного лье. Я выражусь еще понятнее: проведи у меня недельку, и я сделаю все возможное — имей в виду, все возможное, — и ты останешься наедине с королем в одной комнате и поговоришь с ним, стоя от него на таком же расстоянии, как я от тебя. Тогда будет гораздо приятнее, чем сегодня! Поторапливайся, а то я совсем промокну.

Это предложение казалось нелепым, но Айша ждала его с самого начала. Дама держалась с такой уверенностью, какую Айша раньше не видела, если не считать Лори, которая не сомневалась в своих способностях. В конце концов пол мадам Парис решил все. После того как Айша столько недель оказывала сопротивление мужчинам, она не могла отвергнуть помощь, предложенную этой странной женщиной.

Скрипевший экипаж с грохотом вез их по улицам. Слуга устроился сзади, а мадам рассказывала о «девушках», ждавших ее возвращения домой. Карета обогнула большой парк, который мадам Парис назвала Елисейскими полями. Видно, это место, как и парк перед дворцом Тюильри, было открыто днем для респектабельных членов общества. Пока мадам Парис продолжала говорить, Айша пыталась приноровиться к движению экипажа и примириться с тем, что она потерпела еще одну неудачу. Ну что удивительного, если ей сразу не удалось увидеться с королем? Она плохо воспитана: возможно, проведя вечер с мадам Парис, она узнает что-то полезное. Айша убеждала себя в этом, пока экипаж подпрыгивал на мостовой, копыта лошадей скользили, кучер нетерпеливо покрикивал на людей, переходящих дорогу перед экипажем. На глазах Айши выступили слезы. Она понимала, что должна скрыть их. Слезы — признак слабости, а ей нельзя проявить слабость в этом жестоком городе. О, как она желала, чтобы Лори оказалась рядом с ней!

Мадам жила рядом с Этуаль де Шайо, где несколько улиц сходились на вершине холма. Ее дом назывался отель «Дю Руль», и это впечатлило Айшу еще до того, как она увидела его, ибо только большие дома назывались «отелями». Когда они добрались до этого дома, тот даже в темноте показался Айше величественным. Старый слуга, постучав в дверь, помог мадам выйти из экипажа. Их встретили мажордом и домоправительница примерно того же возраста, что и мадам. Взяв у мадам плащ, домоправительница уставилась на промокшего мальчишку.

— Эту юную девушку зовут Шарлоттой, — важно сообщила мадам Парис. — Она отправится наверх, примет ванну, вымоет голову и расчешет волосы, а затем наденет простую одежду. — Она улыбнулась Айше. — Я поднимусь наверх, пока ты будешь одеваться. Пусть Берта займется тобой, она знает, что делать. После теплой ванны ты почувствуешь себя лучше. А теперь марш наверх.

В отеле «Дю Руль», удобном и просторном, было все: полотенца, мыло, вода. В камине весело горел огонь и согревал спальню, где купалась Айша. Шкафы ломились от одежды, которую крепкая Берта критически рассматривала, смывая грязь с рук и лица Айши и бормоча, что попусту тратит время, поскольку ожидается прибытие гостей. Поскольку эти слова не были напрямую адресованы Айше, та сочла за лучшее промолчать и наслаждаться ощущениями от теплой ванны и наготы.

Когда Берта впервые обратилась к ней, Айша насторожилась.

— Значит, ты девственница.

Айша уставилась на нее, раскрыв рот.

— Боже милостивый, ты плохо соображаешь? Ей это не понравится, она предпочитает сообразительных. Ты ведь не спала с мужчиной, правда? Давай же, признавайся — только это заставило ее привести тебя сюда. Если же ты заразная, тебя немедленно вышвырнут на улицу.

Айша растерялась… но, возможно, мадам Парис ждала в гости того, кого были недостойны ее девочки, или опасалась, что Айша с ее грубыми манерами нарушит репутацию ее респектабельного дома? Вопрос Берты ужаснул Айшу. Она не представляла себе, что мадемуазель Антуанетта решилась бы задать его. — Однако в Париже, несомненно, иные нравы, и она явилась сюда, чтобы усвоить их.

— Да, я девственница, — холодно ответила Айша, — если вам или кому-то еще это важно знать.

— Ой! — Берта пронзительно расхохоталась и начала так безжалостно вытирать Айше волосы полотенцем, что ей стало больно. — С тобой мы не соскучимся.

Тут в комнату вошла молодая женщина в голубом муслине. Он, как облако, окутал ее ноги, обутые в комнатные туфли. Ее русые волосы были собраны на затылке. Зеленые глаза женщины вспыхнули так, будто она предвкушала что-то приятное.

— Мне пришлось явиться, и видишь — внизу еще ничего не происходит. Как она выглядит? Ой! — воскликнула она, подходя поближе, чтобы взглянуть на Айшу, пока Берта помогала той выйти из ванны, — ты смуглая. Приехала из провинции? Потрем тебе ладони и руки лимонным соком, и все сойдет. Я покажу, как это делается. Боже милостивый! — с трудом выдохнула она. — Когда ты последний раз ела?

— Нанетт, не лезь не в свое дело. Лучше помоги мне развесить эти мокрые вещи перед камином.

Нанетт тут же принялась за дело, с любопытством поглядывая на Айшу, пока Берта примеряла ей нижнее белье.

— В какой комнате она будет?

— Она вполне может пока остаться в этой, тогда нам сегодня не придется разжигать другой камин.

— О! — Нанетт плюхнулась на постель и скрестила ноги. — Разве это комната? Значит, ты не постоянная?..

У Нанетт была изогнутая верхняя губа, а на щеках появлялись ямочки, когда она улыбалась.

В тот момент, когда Айша уже собиралась ответить молодой женщине, вошла мадам. Она тут же отослала Нанетт вниз и стала разглядывать Айшу. На той была новая одежда: чулки, подвязки и нижняя юбка.

— Гм. А теперь дайте не очень облегающее мягкое платье без большого декольте, но такое, чтобы можно было поднять грудь. И туфли без каблуков. Бледно-желтый цвет отлично подойдет. Твои волосы, моя дорогая, — сказала она, погладив их, — просто чудо. Такие густые и волнистые, они будут сохнуть не один час. Ничего страшного, мы соберем их наверху, а несколько прядей спустим за уши. Завтра мы заставим Валентину поработать с тобой, она творит чудеса. Затем ты встретишься с девочками.

Мадам ждала, пока на Айшу надевали желтое платье, затем помогла Берте застегнуть ей лифчик. Из высокого зеркала, стоявшего в углу, на Айшу широко раскрытыми глазами смотрела совсем незнакомая девушка.

Мадам отступила назад, чтобы оценить результат.

— Очень соблазнительно, очень невинно. Ты мне нравишься. Нанетт не имела никакого права находиться здесь — я же говорила им, что они познакомятся с тобой завтра. Мы устроим дружеский ужин и поговорим о том, как помочь тебе добиться того, что ты хочешь. Берта, проследи за тем, чтобы здесь все убрали, и не спускай глаз с девочек. Пусть Матильда развлечет гостей, ей это нравится. Меня вызывайте только в том случае, если возникнет проблема.

Берта вышла и прислала служанку, тощую девушку. Присев в реверансе, та приступила к уборке комнаты. На ней было серо-коричневое платье с фартуком и чепчик. Она работала, не поднимая головы. Айшу поразило, что мадам управляла своим домом без мужчин, которые любят разгуливать кругом и отдавать распоряжения. Да, Париж — редкое место, если женщина здесь может иметь собственный дом и жить, как ей хочется.

Мадам положила руку на обнаженное плечо Айши и подвела ее к зеркалу. Айше не понравилось ее прикосновение, но она промолчала. Женщины стояли рядом и обе смотрели в зеркало: первая была маленького роста и великолепно одета: один блестящий глаз смотрел проницательно, другой заволокла пелена; вторая была высокая, с густыми и черными как смоль волосами, обрамлявшими лицо, покатыми плечами и тонкой талией. Ее юбка падала вниз красивыми складками. Рукава до локтей были отделаны лентами, само же платье прикрывало лишь одно плечо, а лиф демонстрировал изгибы грудей Айши.

— Принеси мне кремовый фишю. — Мадам указала куда-то рукой, и служанка подбежала к ней с кружевом. Мадам положила его поверх платья. — Да, именно то, что надо. Я не стала бы носить белое, к твоей коже этот цвет не подойдет. Теперь ты выглядишь невинной, но уже непохожа на провинциалку! Мы достигли необходимого эффекта. — Мадам долго и пристально смотрела на отражение Айши с беспристрастным вниманием. Тебя всегда заметят, — наконец сказала она. — Стоит тебе только войти куда-нибудь, как все тут же обратят на тебя внимание, ибо ты неотразима. Дам тебе один бесценный совет: когда все глаза будут прикованы к тебе, воспользуйся этим. В тебе есть нечто такое, неведомое мне, что готово вырваться на свободу и ослепить. — Она отошла назад и посмотрела на Айшу. — Ну, разве ты никогда не смеялась? Смейся, не думая о тех, кто может услышать твой смех!

Несмотря на добрые намерения мадам, ее слова прозвучали как оплеуха. Когда Айша вспомнила счастливое время, тем более ценное, что оно оказалось кратким, по ее щекам потекли слезы.

— Да, — взгляд мадам просветлел, когда она увидела это, — ты страстная, ничего не скажешь. Как безрассудно бегать в мальчишеском наряде, скрывая все это от посторонних глаз. Посмотри на себя. Среди миллиона не найдется женщины с такими глазами и осанкой. Где ты научилась ходить, как королева? Пренебречь такой красотой, дорогая, значит превратить ее в бесполезный капитал. — Айша хотела возразить, но мадам продолжала: — Нет, ты послушай. Не у всякой женщины такая осанка, как бы высоко она ни стремилась взлететь. Например, у светловолосой и элегантной Помпадур ее нет. Она не раз нарочно попадалась на глаза Людовику, чтобы тот обратил на нее внимание. Наконец на балу она уронила рядом с ним носовой платок, чтобы поймать короля в свои сети. Говорят, Помпадур от природы не наделена качествами, необходимыми любовнице, хотя и стремилась стать ею с раннего возраста. Ее нелегко зажечь, и она страдает от этого, ибо король ненасытен. Но ты страстная. Впереди тебя ждут наслаждения, если только будешь слушаться мадам Парис. Закрой свой прелестный ротик и пойдем ужинать.

Айша шла за ней как во сне. Она никогда не слышала от женщины подобных речей, ибо ее мать считала запретным все, что связано с телом. Мадемуазель Антуанетта не выходила за рамки косвенных намеков и безобидных сплетен. Плотские наслаждения не были тайной для Айши, ибо рабы в «Каскадах» жили в тесноте и интимной близости. Стены их убогих жилищ были тонки, поэтому порывы радости и дикие ссоры происходили у всех на виду. Айша считала, что знает все о других, хотя о себе не знала почти ничего. Она предполагала, что любовь и брак белых ограничены правилами. Поэтому и не представляла себе, чтобы француженка говорила об этих вопросах подобно мадам Парис. Особенно о том, что касалось короля.

Когда они дошли до лестничной площадки, Айша ощутила запах ужина, доносившийся снизу, и поспешила спуститься. Ее восхищали широкие декоративные вставки в юбке, плавно скользившие поверх нижних юбок. Юбка шуршала при каждом шаге, а кружевная оборка была такой широкой, что она не опасалась наступить на нее. Обнаженные ноги чувствовали себя свободно под складками, их уже не сковывали мальчишеские бриджи, которые она так долго носила. Платье великолепно сидело на Айше, а прилегающий лиф давал ощущение защищенности. Чуть приподняв плечи, она высоко подняла голову. Каждый шаг доставлял Айше удовольствие, а мадам Парис, лукаво посматривая на Айшу, улыбалась.

Ужин, поданный в столовую мадам, был великолепен. С супом Айша хорошо справилась, поскольку в Орлеане узнала, что нельзя поднимать тарелку вместе с ложкой. Она наблюдала за мадам, следовала ее примеру, пока, вкушая десерт, та продолжала поучительный монолог. Хозяйка переходила к каждому предмету постепенно, но Айша догадалась, что та хочет чего-то добиться от нее, — только не могла угадать, чего именно.

К маленькой комнате мадам вел короткий марш лестницы. Через окно, уставленное горшками с папоротником, была видна главная столовая, отделанная бледно-голубой и желтой лепниной. Над широким столом, накрытым сверкавшей белизной скатертью, висела люстра. Девочки мадам сидели вокруг стола в обществе десятка элегантных мужчин. Хорошенькие девушки, похоже, вели приятный разговор, ибо вся компания веселилась.

Айша, внимательно глядя на собравшихся, уклончиво отвечала на вопросы мадам. Она сказала, что приехала из Орлеана, что у нее нет родителей (заметив при этом удовлетворенный взгляд хозяйки), а в Париже хочет стать служанкой короля.

— Все, что ты мне рассказала, — заметила мадам, когда в соседней комнате притихли веселые голоса, — не вяжется с твоей манерой речи. Ты говоришь, как барышня, только что вырвавшаяся из-под опеки гувернантки. Служанки так не говорят.

— Одно время я работала в большом доме, — ответила Айша, вспомнив короткое и тревожное время, когда была горничной у хозяина.

— И кроме того ты ничего не вспомнишь? — Мадам улыбнулась. — Не хочешь ли проводить время, как мои милашки?

Она бросила взгляд в другую комнату.

Айша тоже посмотрела туда и увидела нечто новое: руки мужчин уже либо добрались до коленей девушек, либо проникли им под юбки. Девушки что-то шептали кавалерам, слегка пощипывая их. В это вечернее время после хорошего ужина молодые люди разделились на пары; их глаза блестели под опущенными ресницами, а приоткрытые губы улыбались. Айша вздрогнула, поняв, что этих девушек продают каждую ночь. Вероятно, так же с ней поступил бы ее хозяин. Но здесь над ними властвовала женщина. Она гневно ответила мадам:

— И стать вашей рабой?

Мадам рассмеялась, затем поманила к себе худощавую горничную:

— Приведи сюда Нанетт. Немедленно. — Она с изумлением посмотрела на Айшу. — Ты так и не догадалась, куда попала?

— В дом терпимости?

Заметив, как дрожит голос Айши, мадам улыбнулась. Появилась растерянная Нанетт.

— Если молодой месье Монтрей не нравится тебе, только скажи мне, — вкрадчиво начала мадам. — Думаю, его надо немного приободрить, как по-твоему?

Нанетт кивнула, казалось, она дуется.

— Как поживают твои родители в Клиши?

— Хорошо. Спасибо, мадам.

— Скажи мне, Нанетт, если бы я предложила тебе — предложила — собрать вещи и вернуться к ним, что бы ты ответила?

Нанетт затаила дыхание и побледнела.

— О, мадам!

— Я беседую с нашей новой подругой. Ей хотелось бы узнать, что ты предпочтешь. Остаться здесь или вернуться домой в Клиши?

Нанетт с неприязнью взглянула на Айшу и умоляюще на мадам Парис.

— Мадам, это мой дом. Если я уйду отсюда, в Клиши я увижу лишь протянутые за деньгами руки. Мадам, вы ведь не отошлете меня?

— Дорогая, я хотела узнать твое мнение, а теперь возвращайся назад и веселись. — Нанетт сделала реверанс и удалилась. Мадам проникновенно обратилась к Айше: — Здесь я не потерплю разговоров о рабстве. Мои девочки зарабатывают хорошие деньги и гордятся этим. Каждый молодой человек платит по двенадцать ливров за ужин в их обществе и в два раза больше, если остается на ночь. После того как я вычитаю расходы на содержание этого дома, они получают свою долю, не сомневайся. Многие из них доверили мне хранить свои небольшие сбережения. Это предприятие, девочка, и не говори столь высокомерно о публичном доме. Посмотри на них, разве это не загляденье? Видишь Мари, ту высокую во главе стола: пару лет назад сюда приходил один итальянский аристократ, она так понравилась ему, что он не отпускал ее от себя целую неделю. Месье де Казанова постоянно хвалил ее, а он хорошо разбирается в этом, ибо красив как дьявол, а вдобавок умен. Если, по-твоему, мои девочки ведут непристойную жизнь, взгляни на них своими большими глазами.

— Мадам, я не дура.

— Кто же дурачит тебя? Кто обманывает тебя, хотела бы я знать? — Худая девушка съежилась, слыша их повышенный тон, и мадам выпроводила ее из комнаты. — Я хочу сделать предложение, и ты не услышала его лишь потому, что мечтаешь о чем-то с того самого мгновения, как я приметила тебя. Теперь сосредоточься и выслушай меня либо снова отправляйся на улицу со своими глупыми мыслями.

— Все, что вы предлагаете, мне не подойдет.

— Правда? Разве я сегодня не накормила тебя и не напоила хорошим вином? Разве я не спасла тебя от взбучки у Лувра? Не благодари меня: просто помолчи пару секунд. — Айша снова хотела возразить, но мадам продолжила: — Я не врала тебе, и, верю, ты мне тоже. Значит, ты решила увидеть короля. Мой первый ответ: это невозможно. Никто не возьмет тебя в Версаль даже посудомойкой. Работников там подбирают придирчиво. Итак, есть только одна причина, побуждающая тебя поболтать с королем Людовиком, и если на твоем месте оказалась бы другая девушка, я рассмеялась бы ей в лицо. Но… — она подняла пухлую руку, когда Айша собиралась прервать ее, — произошли некие события. Ясно, ты не слишком много знаешь о его величестве, поэтому сказанное мною заинтересует тебя.

Мадам Парис отхлебнула вина, предложив Айше сделать то же самое, и удобнее устроилась на стуле. Бросив взгляд в столовую, мадам убедилась, что девушки и гости удалились в другие апартаменты, так что она могла приступить к своему рассказу.

— Время от времени наш монарх любит, как простой француз, подышать свежим воздухом, катаясь в обычной карете. Он покидает Версаль через боковую дверь, рядом с часовней, и едет кататься. В последнее время он заглядывает в деревню Версаля, расположенную недалеко от дворцового парка. Так вот, если тебе страстно хочется встретиться с ним, то именно это дает тебе благоприятную возможность, ибо никто не подпустит тебя и близко к королю во внутреннем дворе, в дворцах или в парижском танцевальном зале. Я не виню тебя за эту безумную мечту. Я никогда не видела короля, но говорят, что это самый красивый мужчина в христианском мире. Месье де Казанова встречался с ним, и по его словам, Людовик — самый красивый для роли король. Думаю, внешность Людовика погубит его. Зная, что нравится дамам, он не помышляет ни о чем другом. Одной женщины ему мало, особенно увядающей Помпадур. Только посмотри, к чему привела его эта слабость — он первый король, взявший в любовницы женщину неаристократического происхождения. А прадед Людовика увлекался только красивыми, чистыми, как ангелы, аристократками и к тому же образованными. Скажу тебе прямо: если уж король начал с вульгарной Жанны Пуассон — ты же знаешь, что ее так зовут? — то будет опускаться все ниже. Не встретившись ни с одной из моих милых девушек, король закончит тем, что заведет себе обычную уличную шлюху, попомни мои слова.

— Вы не имеете права так говорить о короле Людовике! — Айша вскочила.

— Я говорю только правду.

— Вы все извращаете ради гнусных намерений.

— Ну и характерец у тебя, ничего не скажешь! Но я дам тебе еще один шанс. Прибереги свои оскорбления для тех, кто их заслуживает, и выслушай меня до конца.

— С какой стати?

— Я твоя единственная надежда. К тому же ты услышала еще не все. — Дрожа, Айша села. Мадам Парис налила себе еще один бокал вина и начала задумчиво ходить по комнате. — Ты могла бы повидаться с королем наедине, если мне удастся провести тебя в Парк оленей, в недавно приобретенный им дом. Король падок на молодых, нетронутых девушек. Хорошо воспитанные люди пишут ему со всей Франции, предлагая своих дочерей и надеясь, что он пожелает взглянуть на них. Тебе очень повезло, ибо об этом не всем известно. Но я говорила с женщиной, которая присматривает за этим домом и более надутой… — Мадам поджала губы и впервые выказала обиду. — Она имела наглость взглянуть на меня свысока. А в чем, собственно, разница между мною и ею? Кем она себя возомнила, святой Екатериной? — Мадам захихикала. — Мне хотелось бы, чтобы она увидела тебя. — Мадам Парис почти нежно взглянула на Айшу. — Ты из тех, кого ищет король. Теперь представь, как это произойдет: король входит, она представляет тебя, ты опускаешься на колени и целуешь ему руку. Король говорит девушкам, что он польский аристократ — но тебя не проведешь. Увидев, как твои глаза, опушенные ресницами, смотрят на него, король предложит тебе встать и будет обращаться с тобой, как со школьницей. Ты не успеешь опомниться, как получишь все, что захочешь. Не опасайся, что он выгонит тебя, если… случится какая-то неприятность, ибо король позаботится о тебе. Драгоценности, плата за услуги, вероятно, он даже выдаст тебя замуж.

Мадам посмотрела на Айшу, склонив голову и пронзив ее своим здоровым глазом.

— Не стану отрицать, я тоже кое в чем заинтересована: разумеется, в самом начале я приму небольшой подарок за то, что ввела тебя в этот дом. И пока будешь там, держи меня в курсе дел. Мы можем быть полезны друг другу. Отнесись к этому серьезно. — Мадам погрозила пальцем: — Не подавай вид, что знаешь, кто он, иначе прямиком отправишься в монастырь, попадешь в сумасшедший дом для монахинь, и тебя больше никто никогда не увидит. Скандалы претят ему так же, как и одинокое ложе.

— Вы ведьма! — крикнула Айша. — Король примет меня в Версале, потому что я его верная подданная!

— Ха! Как же ты этого добьешься? Попросишь, чтобы тебя тайком провели туда? Попросишь аудиенции у Лебеля, камердинера короля? Я скажу тебе, как поступит Лебель. Он сразу выпроводит тебя.

— Ваш извращенный ум способен думать лишь об одном.

— Король — тоже. Его величество король Людовик.

Айша потеряла голову от гнева. Схватив позолоченную солонку, она швырнула ее в мадам Парис, но та уклонилась и выругалась.

— Ты, глупое, бесполезное создание! — завопила мадам. Ее щеки порозовели, а единственный глаз горел. — Забирай свои лохмотья и отправляйся на грязную улицу. Ты там бесследно исчезнешь.

Мадам распахнула дверь и заорала так, что подняла на ноги весь нижний этаж:

— Убирайся! И поскорее, или я выпорю тебя так, что ты никогда об этом не забудешь.

Айше хотелось схватить мадам и трясти до тех пор, пока не побагровеет ее уродливое лицо, но она услышала, как по лестнице поднимаются мажордом и домоправительница. Айша выскочила в коридор и взбежала по лестнице.

В «ее» комнате худая служанка сидела перед камином, уставившись на тлеющие угли. Когда вошла Айша, она вскочила и быстро заперла дверь. Айша сорвала с себя желтое платье и обратилась к ней:

— У тебя есть другое платье и нижняя юбка? — Служанка кивнула, и Айша спросила: — Где они?

Служанка указала на чердак.

— Достань их так, чтобы никто этого не видел, и принеси мне. Я дам тебе два ливра.

— Два! — выдохнула служанка.

— А если вдруг мадам начнет ругать тебя за то, что нет смены одежды, скажи, что я тайком забрала ее.

Айша выпустила девушку, снова заперла дверь и быстро надела хорошую одежду, которой ее снабдил маркиз. Поскольку она пообещала щедро заплатить служанке, та вскоре принесла одежду и успела взять деньги до того, как послышались тяжелые шаги Берты. Она поднималась по лестнице, желая выяснить, что происходит. Айша свернула одежду служанки в узел, стянула волосы, перевязав их желтой лентой, и отворила дверь.

За ней стояла Берта с довольным и насмешливым видом. Она так и не догадалась, что под одеждой мальчишки скрыта пара красивых чулок, но сразу заметила, что ни одно из украшений с каминной полки не пропало. Айша спускалась вниз навстречу мажордому. Мадам стояла возле лестницы с настороженным видом. Айша удивилась, когда та заговорила почти любезным тоном:

— Надеюсь, ты понимаешь, от чего отказываешься.

— Понимаю. Я сама должна добиваться того, чего хочу.

— Дело не в том, чего ты хочешь. Ты просто воображаешь, будто тебе этого хочется. Сегодня я дала тебе несколько хороших советов, хотя в силу своей незрелости ты вряд ли поняла их. Мечты не приведут тебя к добру.

— Они избавят меня от помойки. И больше я никогда не увижу вас!

Айша сидела на опустевших Елисейских полях, прислонившись к стволу каштана. Небо прояснялось и пахло сырой землей; другой запах исходил от белых гроздьев каштана, напоминающих свечи. Во Франции было четыре сезона, а не два, как на Мартинике. Сейчас наступила весна.

Айша закрыла глаза, и из прошлого до нее донесся голос Флоруса: «Ты хочешь все делать по-своему». Ему эхом вторила мадам Парис: «Мечты не доведут тебя до добра».

Ее Людовик XV был плодом мечты, яркий квадрат света, как картины мадемуазель Антуанетты. Айша пересекла всю Францию, чтобы встретиться с ним, но даже если бы рука Бога протянулась к ней и перенесла к королю, все было бы бесполезно. Айша представляла себе Францию чем-то вроде «Каскадов», только большего размера. «Каскады» были деревней с собственным кузнецом, с мастером, чинившим экипажи, рабочими и надсмотрщиками, садовниками и поварами. Над ними стоял хозяин, и его слово было законом, ему никто не противоречил, включая священника и губернатора Мартиники. Айша думала, что король, проницательный и властный, похож на хозяина. Он может разобраться в проблемах любого француза и француженки, добиться их повиновения. Айше также казалось, что король отличается от хозяина, как небо от земли. Хозяин сеял смерть, а король Людовик олицетворял доброту. Вот чему учила ее мадемуазель, проводя дни на террасе в разговорах о родине и прося Айшу читать вслух стихи поэтов, которые любили Францию, честь и красоту.

Но эта огромная страна совсем не походила на «Каскады», монарх не мог смотреть на нее свысока и править так, как хозяин из своего дома на холме. Король держал армию, но какой властью он обладал над молодым капралом Озелем или его капитаном, предпочитавшим брать деньги у контрабандистов, которых должен был преследовать? Размышляя о противоречивых интересах всех этих людей, Айша предположила, что управление Францией, должно быть, достигается тайными, неведомыми ей средствами. Выбор же их в конечном счете зависит от короля. Но он вряд ли свободен в выборе средств, ибо они — неотъемлемый признак этой великой страны — страны, которую он не знал, поскольку почти не покидал Версаля. Айша понимала: чтобы отомстить хозяину и освободить плантацию от тирании, бесполезно обращаться к королю за справедливостью, ибо веками выработанная система не позволит ему открыть глаза и подумать. Единственное сходство, замеченное ею между «Каскадами» и Францией, заключалось в том, что ни там, ни здесь никто не обращал внимания на нищету. Флорус говорил Айше, что она не что иное, как грязь под ногами короля. А мадам Парис убедила ее, что единственная возможность увидеть короля — стать его рабыней. Бежать от своего хозяина к королю Людовику — то же самое, что попасть из лап одного чудовища в лапы другого.

Айша вспомнила, с каким безудержным гневом мечтала о смерти хозяина после побега из «Каскадов», но, став свидетельницей настоящей битвы, она убедилась, что не в ее власти отомстить ему силой оружия. Обратившись к мысли о правосудии, Айша поняла, почему Флорус сказал: «Дочка, ты сойдешь с ума».

Айша притянула колени к подбородку. Она не может вести войну с хозяином ни собственным оружием, ни оружием короля. Но как же ей освободить своих людей?

На ум пришли другие слова: «Либо воюй, либо добывай золото. Ты обязана сделать выбор». Если нельзя отнять у хозяина рабов, их можно освободить так же, как Флоруса. Она «купила» его и даровала ему свободу.

Айша начала вычислять. Стоимость земли она могла определить из разговора между хозяином и Мервилем. Если «Каскады» стоят в три раза дороже, чем Риголе, то их, наверное, можно оценить в 180 тысяч ливров. Рабы: из того же разговора следовало, что каждый в среднем стоит 500 ливров. На плантации около 150 рабов, итого, получается 75 тысяч ливров. Айша сложила обе суммы, зная, что хозяин не расстанется с рабами, если не продаст «Каскады»: получилось 255 тысяч.

Айша прижалась лицом к коре дерева. Но с какой стати он станет продавать «Каскады»? Хозяин привык к этой земле: как соблазнить его продать ее? Только предложив ему по меньшей мере вдвое больше — полмиллиона ливров. Даже в таком случае он решится продать ее, только если окажется на грани разорения. Самых богатых людей можно разорить, например, хозяина Флоруса разорили его же родственники. Айша не знала, как это случилось, но, если найти деньги, она все может разузнать. Отправившись к знатоку своего дела, такому как банкир Бертран, Айша сказала бы ему: «Я хочу раздеть своего врага догола: скажите мне, как это сделать, и я отблагодарю вас». Банкиры не сразу установят самую высокую цену. Стоит только убедить их, что у тебя есть деньги, и они предоставят соответствующие сумме услуги.

Айше никогда не накопить необходимую сумму. Она могла надеяться только на место горничной и тогда заработала бы такие деньги через тысячу лет. Запретив себе впадать в уныние, она громко произнесла: «Воспользуйся своим капиталом».

Айша снова присела на корточки, развернула свои вещи и разложила их на земле. Два листа бумаги: карта Парижа и письмо банкира. Карта познакомит Айшу с городом, обычаи которого ей предстоит усвоить, письмо представит финансовый капитал. Золотая филигранная брошь, дар неведомой матери, наделившей ее помимо этого только красотой, причем поразительной, по словам мадам Парис. Ход мыслей мадам очевиден: та вообразила, будто Айша найдет богатого любовника и будет жить в роскоши. Но какой состоятельный парижский аристократ сделает рабыню любовницей или пожертвует состоянием, чтобы освободить ее чернокожую мать и людей на далекой Мартинике? Айша покачала головой: только она сама должна заработать деньги и купить им свободу.

Рука Айши коснулась карт Флоруса, и перед ее мысленным взором возникла соблазнительная картина. Она увидела салон с множеством красивых дам и мужчин. Такой салон описывала ей мадемуазель Антуанетта, рассказывая о своих поездках в Париж. За ломберным столиком сидела стройная женщина в желтом платье и все время выигрывала. Этой молодой женщиной была сама Айша: она делала самые высокие ставки. Айша знала, что чем выше происхождение хозяйки, тем выше и ставки: мадам дю Шатле, блестящая и смелая любовница Вольтера, однажды проиграла 84 тысячи ливров за столиком королевы. Такие суммы каждый вечер переходили из рук в руки в респектабельных домах Парижа.

Айша представила себе горы денег на игорных столах и задалась вопросом, как добраться до них. Ей понадобится работа, пока она будет наблюдать, планировать и выжидать счастливого случая. Несомненно, ей удастся найти место служанки, где она узнает, как живут богачи, и обретет крышу над головой. После этого при первой возможности Айша нанесет визит в банк и заберет свою последнюю выплату от пиратов. Это залог ее будущего. Только так она осуществит свой план отомстить хозяину.

Айша ждала рассвета. Среди деревьев на фоне светлевшего неба она различала высокие здания Парижа. Где-то среди этой серой и неприветливой массы строений есть щель, в которую она скоро проскользнет. Обхватив себя руками, Айша почувствовала, как в ее тело впился нож Жозефа. Пока этот нож, его последний подарок, при ней, она никогда ничего не забудет.

УРОКИ ХОРОШИХ МАНЕР

Тем летом зима в Париже выдалась столь суровой, что ярмарка в Сен-Жермене начавшаяся в феврале, привлекла мало покупателей, поэтому ее продлили до конца весны. В последний день ярмарки веселые голоса торговцев прорезали чистый воздух. Среди торговых рядов толпился народ. Там, где продавали чулки и галантерейные товары, маленькая группа людей привлекла к себе внимание. Самой поразительной среди них была женщина с густыми волосами, тронутыми сединой, и необычным лицом. Это была Сильвия Балетти, звезда труппы итальянских актеров, покорившей Париж много лет назад. Любимица парижских театралов, Сильвия особенно отличилась в пьесах Мариво. Своему партнеру и мужу Бруно, интересному мужчине с хорошо поставленным голосом, Сильвия оставалась верна всю жизнь. Актеры, писатели, импресарио не питали такого уважения, как к Сильвии, ни к одной женщине. Ни с кем так охотно не советовались молодые честолюбцы.

Супружескую пару сопровождала дочь Манон лет четырнадцати.

Четвертым членом группы был Гульермо де Калцабиджи, итальянец, живший в Париже. Приятный мужчина лет сорока с лишним, он почти не обращал внимания на прохожих: увлеченный разговором с Бруно, Гульермо так активно жестикулировал, что Сильвия, улыбнувшись, взяла его за руку и повела дальше. В конце концов она убедила спутников сесть за столик, стоявший на солнечной стороне у стены высокого дома, и заказала себе кофе. Остальные потягивали ячменный отвар.

Сильвия всегда любила наблюдать за толпой на ярмарке, получая представление о парижском обществе. Ее забавляло, как иностранная знать общается с простыми людьми. Оглядевшись, она увидела двух подмастерьев, играющих в кости; позади них служанка прислонилась к стене и украдкой следила за игрой, потягивая лимонад; за другим столиком конторские служащие в обществе продавщицы ели пироги и пили вино.

Двое итальянцев неистово спорили о достоинствах итальянской и французской оперы. Калцабиджи отдавал предпочтение итальянской музыке, Балетти также любила веселые итальянские комедии, однако утверждала, что французы поступают верно, не делая в опере пауз и избегая длинных диалогов.

— Глупости! — воскликнул Калцабиджи так громко, что привлек к себе внимание игроков в кости. — Это не позволяет отличить главного от второстепенного.

— А у нас разве лучше? Герой останавливается, встает в позу, все наводят на него бинокли, после чего он приступает к исполнению роли. Это отвлекает от текста пьесы.

— Ты права, то, что мы видим сейчас, слишком вычурно.

— Опера должна быть естественной, — согласился Бруно. — Чем проще, тем лучше.

— Но не забывайте: каждая нота требует долгих упражнений. Попытайся привнести на сцену неподдельную простоту — и произойдет катастрофа.

Баллети покачал головой:

— Разве ты забыл улицы наших любимых городов, где даже торговец пирожками поет голосом ангела? Согласись, ведь и здесь на любом углу звучит музыка, не уступающая той, что мы слышим в Пале-Рояле. Для совершенства ей не хватает лишь драматического оформления.

Калцабиджи рассмеялся:

— Мечтатель! Мне нечем возразить на такой странный аргумент.

— Ты признаешь себя пораженным?

— Отнюдь нет! Говоришь, на каждом углу? Ха! — Тут он огляделся, и его глаза вспыхнули. — Посмотрим, как ты это докажешь: ставлю пять ливров на то, что здесь мы не услышим ни одной хорошей песни.

Балетти взглянул на двух подмастерьев, служанку и клерков.

— По рукам, — сказал он. — Кто сделает это предложение — ты или я?

Ни один из них не решался, но на помощь им пришла Сильвия. Она заметила, что шесть человек, находившихся рядом с ними, слушают их громкий спор. Сильвия предложила заплатить тем, кто согласится петь, причем проигравший спор платит за все. Сильвия кратко и с юмором изложила суть дела присутствовавшим. Подмастерья подумали, что итальянцы свихнулись, но предложение заинтриговало их. Конторским служащим отчаянно хотелось угодить продавщице, кстати, единственной, кто узнал знаменитую Сильвию. Девушку захватило это предложение. Лишь юная служанка не выказывала энтузиазма. Прижавшись к каменной стене, она, казалось, хотела бы раствориться в толпе, ожидающей развлечения. В толпе звучали голоса, громко предлагавшие певцов.

— Нет, — твердо сказал Калцабиджи, — участвуют либо эти добрые люди, либо никто.

— Нам лучше повысить сумму до шести ливров, чтобы каждому из них досталось по одному.

— Согласны? — Сильвия обратилась к служанке. Ее заинтересовала молодая женщина с большими черными глазами.

— Вы можете петь последней; за это время вы вспомните какую-нибудь песенку.

Наверное, добрый голос Сильвии заставил служанку согласиться, и она робко кивнула.

Калцабиджи веселился, особенно когда первый подмастерье, путая ноты, начал громко исполнять популярную застольную. Сильвия переживала за исход этого небольшого развлечения. Калцабиджи был любителем азартных игр, и она делала все возможное, чтобы Бруно не ввязывался в пари. Однако сегодня Сильвии казалось, что муж выиграет. Она возлагала надежды на служанку, даже не зная, есть ли у той голос, но что-то в ее лице заинтриговало Сильвию. Она предполагала, что встревоженная девушка случайно находится здесь. Сильвия сочувственно следила за ней.

У второго подмастерья голос был лучше, но он начал с модной непристойной песенки о мадам де Помпадур. Сильвия тут же остановила его, вложив ему в руку монету и жестом предложив удалиться. Он слишком поздно сообразил, что великолепно одетая дама не позволит ему осквернить слух своей юной дочери, и тут же удалился. Бруно Балетти фолософски пожал плечами: он никогда не подвергал сомнению решения Сильвии. Затем все переключили внимание на двоих клерков.

Слушатели подобрались отзывчивые. Импровизация внесла в их жизнь разнообразие, но здесь собрались соперничавшие мастера развлекательного жанра — акробаты, фокусники и актеры популярного кукольного театра. Все надеялись, что следующий певец обязательно будет хорошим исполнителем. Может, напряженный вид продавщицы, на которую он пытался произвести впечатление, отвлек его, но первый клерк разочаровал всех. Он открыл рот и сделал вид, будто поет, но никто не услышал его. Кто-то приблизился к нему и похлопал по спине, другой предложил ему стакан пива, но он не обрел голос. Клерк, переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и снова попытался запеть, но издал лишь слабый звук. Толпа насмехалась над ним, когда запел второй клерк.

Послышались одобрительные возгласы, когда зазвучал его сильный тенор. Клерк хорошо спел первый куплет, но затем голос изменил ему. Осознав это, он издал несколько задушевных звуков, устремил взор на продавщицу и прижал руку к сердцу. Это оригинальное исполнение понравилось слушателям и рассмешило их. Дама умилялась, когда клерк изображал томность, мужчины улыбались. Сильвия и Бруно понимающе взглянули на Калцабиджи. Они догадались, что это позволит ему утверждать, что в клерке не было ни грана простоты. Таким образом он избежит необходимости платить.

Заключительные сентиментальные стенания клерка встретили бурными аплодисментами. Поклонившись, герой состязания сел и повернулся к продавщице. Та давилась от смеха. Она хотела принять серьезный вид, но не могла совладать с собой. Она вдруг вскочила и пустилась бежать, а первый клерк бросился за ней. Второй клерк умоляюще взглянул на Сильвию. Она щедро заплатила ему, и он последовал за своими спутниками.

Все взоры обратились к служанке. Она вышла вперед и, улыбнувшись, встала между опустевшими столиками. Ситуация позабавила служанку, и это развязало ей язык. Она обратилась к Сильвии:

— Двое участников не пели и не получили вознаграждения. Если моя песня понравится, вы отдадите мне оставшиеся три ливра?

«Вот как, — подумала Сильвия, — это артистка, да к тому же еще ловкая».

— Если ваша песня придется нам по душе.

Молодая женщина кивнула и запела. Только Сильвия, сидевшая к ней ближе всех, заметила, как она задрожала, взяв первую ноту. Девушка пела не по-французски, во всяком случае, не на французском, известном в Париже. Когда прозвучали мрачные, сильные ноты, толпа умолкла и замерла. Те, кто стоял в стороне, подошли ближе. Молодая женщина приняла грациозную позу. Ее красивое лицо, прикрытое шляпкой, приподнялось. Глубокий грудной голос тронул всех: он был насыщен женским теплом и неподдельным чувством. Девушка пела о сокровенном, но, казалось, знакомом каждому слушателю. Когда она исполняла припев, все задерживали дыхание, ибо он был особенно трогателен.

Песня зачаровала всех, и когда прозвучала последняя нота, толпа не двинулась с места. Только через несколько секунд люди начали аплодировать, и Сильвия поняла, что благоговение и есть подлинное вознаграждение актерского труда. Бросившись к молодой женщине, она расцеловала ее. Служанка была так ошеломлена этим, что Сильвия легко уговорила ее подойти поближе и получить три ливра Калцабиджи. Безропотно отдав Сильвии оставшиеся деньги, он внимательно присматривался к победительнице. Толпа медленно расходилась.

— Мой брат обязательно должен услышать этот голос, — сказал он Бруно.

Сильвия обратилась к служанке:

— Стоило мне взглянуть на вас, как я тут же смекнула, что вы занимаетесь не тем делом. Скажите, вы когда-нибудь выступали на сцене?

Растерявшаяся служанка покачала головой.

— Не лукавьте, я слышала вашу дикцию, хотя так и не поняла, что это за песня. Кстати, где вы этому учились? Мне никогда не приходилось слышать такой диалект.

— Я научилась петь у слуг в доме хозяина на… юге. Других песен я не знаю.

— Вы могли бы исполнять этот репертуар здесь, и он звучал бы, как пение ангелов. — Мой друг, — Бруно указал на Калцабиджи, — любитель оперы, а его брат — настоящий знаток оперы, к тому же он сочиняет их. Я никогда не видел, чтобы любитель делать ставки потерпел такое поражение, — заметил Бруно, усмехнувшись над Калцабиджи.

Калцабиджи почти не слушал — он занялся совсем другим делом. Он и его брат постоянно вынашивали планы, касавшиеся музыки или денег. Гульермо, энтузиаст, без особых раздумий хватался за новые идеи, но его старший брат Раньеро всегда рассуждал трезво. Он также страдал каким-то недугом и почти не ездил за границу. Гульермо явно задумал показать ему новый талант. Сильвии очень хотелось увидеть, как поведет себя жена Гульермо, когда он приведет домой это экзотическое создание.

Она наблюдала за молодой женщиной, пока Кальцабиджи рассказывает о том, как его брат восхищается певческим искусством. В этой девушке, одетой как служанка, не чувствовалось коварства. В руках она держала узелок, и это свидетельствовало о том, что она осталась без места. Возможно, когда-то у девушки была работа, но она недавно потеряла ее. Девушка держалась непринужденно, но с достоинством. Ее полная неосведомленность в том, о чем говорили мужчины, лучше всяких заверений указывала на то, что она не актриса и не певица.

Манон надоела возня с незнакомкой, и она тянула Сильвию за рукав, мать нежно положила руку на плечо дочери. Служанка заметила это движение, и в ее глазах появилось выражение одиночества. Это тронуло Сильвию.

— Где вы работаете? — ласково спросила она.

— Пока нигде, мадам. Я три дня ищу работу, но ничего не нашла.

Сильвия взглянула на Калцабиджи:

— Твоя жена постоянно ищет помощниц. Если эта девушка пойдет с тобой…

— Нанимать помощниц я предоставляю жене. — Он кивнул служанке: — Если хотите прийти ко мне и спеть моему брату сегодня вечером, то вас, конечно, накормят на кухне. Больше ничего не обещаю.

Сильвия поняла, что служанка готова согласиться, поэтому приняла ее за авантюристку. Но Сильвия никогда не видела авантюристок, к тому же таких подавленных, как эта девушка. Казалось, она охвачена безудержным страхом.

— Месье и мадам Калцабиджи живут у реки, в Пасси, — сказала Сильвия. — Может быть, после того как вы проведете у них некоторое время, они приведут вас к нам. Тогда мы обсудим, есть ли у вас данные для того, чтобы выступать на сцене. Кто знает?

Молодая женщина вознаградила Сильвию улыбкой, необычайно украсившей ее лицо. Сильвия была тронута. Она вспомнила себя в дни своей молодости. У этой девушки вся жизнь впереди. Сильвия с болезненным любопытством размышляла, что сулит ей эта жизнь.

Айша стояла в передней на верхнем этаже дома Калцабиджи в Пасси, прислушиваясь к голосам двух мужчин в соседней комнате. За ней наблюдал младший Калцабиджи, мальчик лет восьми. Он ходил за Айшой по пятам с того момента, как она пришла сюда. Айша встретилась с женой Калцабиджи, крупной француженкой, которая занималась чем-то в глубине дома. Калцабиджи, на публике казавшийся настойчивым и уверенным, дома был покорным и услужливым.

Старший брат не принимал даже самых скромных гостей, поэтому Айшу сначала отправили на кухню, где никого не было. Повар ушел в лавку, а остальные слуги работали в доме. Айша пыталась узнать хоть что-нибудь от мальчишки, сверлившего ее взглядом, выражавшим презрение и любопытство. Она не опасалась Гульермо Калцабиджи и хотела посмотреть на его брата — мужчину, жившего отшельником на верхнем этаже и окруженного книгами и музыкой. Гульермо говорил о нем с восхищением и любовью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил мальчишка, подняв брови и вперив в нее нахальный взгляд.

— Меня пригласили спеть твоему дяде Раньеро.

— Спорю, у тебя ничего не получится. Спорю, ты ничего не умеешь делать как следует.

Айша сунула руку в карман и вынула колоду карт, которая не позволила ей и Флорусу скучать во время путешествия через Атлантический океан. Она протянула карты мальчику.

— Вытащи одну. Не показывай ее, но запомни. — Разумеется, мальчик послушался. — А теперь положи карту обратно. — Прислонившись к стене, Айша перетасовала колоду и протянула мальчишке карту: — Вот твоя карта, дитя мое.

Тот взглянул на карту, и глаза его полезли на лоб.

— Да! Как раз та, которую я вытащил!

— Карта трефовой масти. Сколько всего трефовых карт?

Мальчик вернул ей карту:

— Какое это имеет значение?

— Десять, — сказала Айша. — Никто не учил тебя считать? Хотя бы до десяти? В этой колоде шесть таких карт. Поэтому все гораздо проще. Вот, смотри, я покажу тебе, как это делается.

Оба сели на пол и начали играть в кости, бросая их в расправленный фартук Айши, чтобы никто ничего не услышал. Было смешно наблюдать, как мальчик учится считать, скрывая, что не умеет этого. Айша поняла, что он довольно смышлен, просто никто и ничему не учил его. Играть было весело, но оба говорили тихо, считая себя заговорщиками. Наконец послышались шаги, и Айша тут же вскочила. Мальчик подмигнул ей, когда отворилась дверь.

Айшу провели в комнату, заставленную книгами. Почти все свободное место занимали аккуратно разложенные стопки бумаг. Деревянная мебель и фортепиано были отполированы до блеска. Красивые восковые свечи в серебряных канделябрах весело мерцали. В их свете Айша отчетливо увидела Раньеро де Калцабиджи. Он не встал из-за стола, но она заметила, что это высокий и хорошо сложенный мужчина с правильными чертами продолговатого лица. Черные глаза внимательно смотрели на нее. Раньеро можно было бы назвать красивым, если бы не кожа, местами покрытая красными пятнами, а местами — белыми. Показалось, будто он то краснеет, то становится мертвенно-бледным. Это так смутило Айшу, что она остановилась в нескольких шагах от стола.

— Подойди, — сказал Раньеро и иронически добавил: — Это незаразно.

Айша пожалела, что выказала смущение. Младший Калцабиджи нахмурился, заметив ее досаду. Другой молча рассматривал ее. Румянец на щеках Раньеро мог быть следствием лихорадки, ибо его глаза блестели, а губы пересохли. Проявляя нетерпение, он то и дело потирал предплечья сквозь тонкий батист белой сорочки.

— Вот до чего я дошел, если моя семья развлекает меня, приводя домой служанок.

Лицо Гульермо вытянулось, Раньеро поднял голову и похлопал его по руке, словно извиняясь за свое нелюбезное замечание. Айша подумала, что тот заболел, а настойчивый брат вытащил его из постели. Вскочив со стула, Раньеро подошел к фортепиано, сел на табурет, не спуская глаз с Айши, и коснулся клавиш. Прозвучала и угасла чистая нота. У мадемуазель Антуанетты было фортепиано, привезенное из Италии, но она редко играла, так что этот звук Айше был почти незнаком.

— Послушай еще раз, затем спой мне эту ноту.

Раньеро нажал на ту же клавишу, и Айша спела эту ноту так, что она прозвучала, как припев к креольской песне, и тут же добавила к ней еще одну ноту, длиннее.

Удивленно приподняв брови, Раньеро взглянул на брата и почесал затылок.

— Вот эти три.

Он сыграл три ноты, и Айша повторила их.

— И пониже.

Голос Айши понизился. Казалось, он устремляется в глубины моря, а что-то несется в бездну в нескольких дюймах перед ней. Пальцы Раньеро дошли до высокого регистра клавиатуры и замерли.

— Превосходно!

— Пусть она споет что-нибудь по собственному выбору. Тогда ты все поймешь.

Раньеро Калцабиджи поднялся с табурета и встал рядом с Айшой.

— Пусть будет так.

Айше не хотелось повторять песню, которую она пела сегодня днем: та звучала скорбно и ярко напомнила ей о длинных, жарких ночах в «Каскадах», когда одни рабы будили других жалобными песнями об утраченной любви. Она исполнила песенку о поре жатвы, которая рассказывала о сборе бобов, когда один человек работает на грядке, тянущейся через все поле. Айша покачивалась в такт мелодии; ее голос звучал то звонко, то глухо. Раньеро де Калцабиджи расхаживал перед фортепиано, а Гульермо опустился на стул и наблюдал за обоими, подперев голову руками. Когда песня закончилась, Айша взглянула на Раньеро, не понимая, заработала ли она еще три ливра или эти странные итальянцы вот-вот вышвырнут ее на улицу.

— Подумать только! — Раньеро снова сел на табурет. — О чем была эта песня?

— Говори же, девочка, — подбодрил Айшу Гульермо. — Рассказывай.

Айша пожала плечами.

— Она очень проста, — наконец ответила она.

— Тогда подойдут односложные слова. — Раньеро крепче обхватил свои предплечья, и Айша поняла, что кожа его все время зудит и ему мучительно прикоснуться к чему-либо. Он также не выносил, когда кто-то прикасался к нему. Айша жалела его, но встречала болезни куда ужаснее у своего народа. Айша снова пожала плечами: верно, содержание этой песни можно было объяснить одним словом.

— Ну? — нетерпеливо произнес Гульермо.

— Это песня о страсти.

Раньеро захохотал. Он ухватился за край табурета, чуть качнулся и снова выпрямился. Его глаза блестели.

— Твоя откровенность похвальна. — Он взглянул на Гульермо. — Брат мой, это не совсем то, что ты обещал мне.

— Нет, это именно то! К черту лирику! Самое главное — свойство ее голоса. Ты ведь этого и искал, когда писал свои сочинения.

— Конечно же, ты незнакома ни с одной оперой, — заметил Раньеро.

Айша покачала головой:

— Мои песни предназначены для работы и отдыха. Та, которую я пела на ярмарке, исполняются мужчинами: один мужчина собирается покончить с собой, потому что любимая им женщина отдала предпочтение другому.

— Вот именно! — воскликнул Гульермо. — Замечательное контральто. Представь, как ее голос, к примеру, будет контрастировать с сопрано Камиллы.

— Хорошо, хорошо. Ты ведь выступала на сцене? — Айша снова покачала головой, но Раньеро настаивал: — Однако у тебя ведь есть честолюбивые намерения?

— Я не вынашивал грандиозных планов, — вступил в разговор Гульермо. — Я лишь хотел, чтобы ты послушал ее голос и поставил его. Тогда она будет петь так, как ты задумал. И ты снова займешься привычным делом. Ты слишком давно пренебрегаешь работой. — Раньеро нахмурился, но Гульермо обратился к Айше: — Мой брат пишет либретто для опер. Его интересует такой голос, как у тебя. Ты сможешь исполнять определенные роли. Мы проведем эксперимент. Моя жена возьмет тебя в этот дом на несколько недель. Тебе дадут комнату в мансарде, и ты займешься работой по дому. Когда брат сочтет нужным, будешь заниматься с ним.

— Подожди, — прервал его Раньеро. — Петь на итальянском? Как же она выучит слова?

— Я умею читать. — Айша схватила лист бумаги и произнесла слово, написанное на нем: — Мета… стасио.

Заметив их удивление, она уверенно вскинула голову. Это сулило работу и крышу над головой, какими бы безумцами ни были эти двое мужчин.

Гульермо промолчал, а Раньеро задумался. Наверное, он угадал, что ей очень хочется остаться. Он не понимал причину этого, ибо не видел, как Айша последние дни брела от двери одной кухни к другой, а ее прогоняли отовсюду. Раньеро не видел, как она съеживалась, когда конная гвардия или городская полиция двигались мимо нее. Он не видел, как она торчала на улице перед парижскими «Братьями Бертран» и уходила, так и не решившись попросить у банкиров свои деньги.

Айша мяла в руках листок с нотами. Раньеро подошел к ней, вырвал листок у нее из рук и разгладил на столе. Он оглянулся на Айшу через плечо.

— Вы получите от моей невестки десять су в день. За два часа занятия музыкой после работы я добавлю еще пять. Пятнадцать су в день. Музыкой будете заниматься четыре часа. Двадцать су в день на всем готовом. Идет?

— Да, месье.

— Великолепно! — воскликнул Гульермо. Он встал и указал Айше на дверь. — Ты отужинаешь вместе с нами? — спросил он Раньеро.

Тот покачал головой:

— Тогда все станут такими же безумцами, как и я. Пусть принесут мне ужин сюда. — Он одарил Гульермо теплой улыбкой. — Жду новую ученицу завтра вечером, в семь. — Раньеро кивнул Айше.

Гульермо и Айша вышли в коридор, где все еще ждал мальчик. Как только Гульермо затворил дверь, из комнаты донеслась приглушенная мелодия. Гульермо улыбнулся, но выражение его лица изменилось, когда сын залез в карман передника Айши и вытащил оттуда игральные кости, да так торопливо, что те выпали у него из рук.

— Что это такое?

Мальчик смотрел на кости, лежавшие у его ног.

— Это кости, папа. Две одинаковых: смотри, две тройки. Получается шесть. — Он торжествующе посмотрел отцу в глаза. — Это она показала мне, — торопливо пояснил мальчик, взглянув на Айшу.

— Хорошо, а теперь ты покажи ей, где находится буфетная. Отведи ее вниз, к повару, и пусть она присмотрит за тобой, пока ты ужинаешь.

Айше он ничего не сказал, даже когда мальчик снова засунул игральные кости в карман передника и ухватился за ее рукав.

Она последовала за мальчиком.

Проведя месяц в доме Калцабиджи, Айша поняла, что образ жизни этой семьи зависит от капризов жены Гульермо. Эта женщина ранее была замужем за генералом де ла Моттом. Члены семьи и друзья всегда именовали ее Генеральшей. Она происходила из средних слоев, любила общество, к тому же занялась делом. В глубине сада в Пасси бил природный источник; из его свежей воды она готовила микстуру, прозванную «Золотыми каплями». По общему мнению, эта микстура лечила все — от зубной боли до болотной лихорадки. Большую часть недели Генеральша проводила вместе с прислугой в пристройках, окружавших задний двор, и та под ее руководством наполняла бутылки, закрывала их пробками, наклеивала ярлыки и упаковывала их. Хозяйка сама готовила это зелье, чтобы остальные не проведали, какие ингредиенты в него входят. Зелье содержало значительное количество эссенции цветка горечавки. Обнаружив, что Айша знакома с цифрами, хозяйка позволила ей вычислять заказы и выписывать счета, которые вместе с микстурой разносили доставщики. Таким необычным способом, благодаря именам и адресам клиентов, беседам с возчиками, Айша начала составлять представление о различных кварталах Парижа.

Продажа «Золотых капель» зависела от спроса, поэтому в те дни, когда не было покупателей, все работали по дому. Домашняя прислуга состояла из поварихи, трех служанок, швейцарца (он открывал парадную дверь и в случае необходимости напускал на себя свирепый вид), личной служанки Генеральши, дворецкого, кучера, лакея и садовника. Экономки не было, поскольку хозяйка полагала, будто всем в доме управляет сама. В действительности домочадцам приходилось кое-как справляться со всеми делами. Когда возникали трудные ситуации, от Генеральши доставалось всем. Тогда повар и одна из служанок, весьма чувствительные особы из Милана, разражались слезами. Синьор Гульермо де Калцабиджи, видя такие сцены, велел запрягать экипаж и отправлялся навещать друзей или в оперу, чтобы не мешать жене бушевать и угрожать увольнениями, чего так и не происходило.

Часть дня Айша проводила вместе с Эдуардо, младшим сыном единственного из детей Калцабиджи, жившего в этом доме. Мальчик занимал небольшую комнату для уроков наверху, рядом с апартаментами дяди, где было много книг и бумаг. Здесь он вместе с Айшой часами рисовал географические карты, что было увлечением Эдуардо, играл в карты, рассматривал большие иллюстрированные тома из библиотеки дяди. Он позволял Шарлотте обучать его полезной части математики и читать с ним хорошую литературу. Только в этих двух областях она была осведомлена больше, чем мальчик. Калцабиджи собрали прекрасную библиотеку современных драматургов, и Айшу очаровал Мариво. Она читала Эдуардо самые забавные отрывки из него.

Ей следовало являться к Раньеро Калцабиджи по его вызову, но Айша обнаружила, что и в этом нет заведенного порядка.

Таким образом, Айше платили, дали крышу над головой, она жила рядом с белыми людьми, но никогда не испытывала такого гнета, как в «Каскадах». Айша научилась смотреть людям в глаза, а не упирать взгляд в пол, когда к ней обращались. Она научилась притворяться, будто разбирается в трудных делах, которые все находили легкими, и подражать окружающим так хорошо, что никто не заподозрил ее в невежестве. Айшу посылали за покупками, и когда ее впервые отчитал повар, она научилась торговаться и сбивать цену на продукты. Ее просили выводить Эдуардо «подышать воздухом», и Айша с удовольствием гуляла по соседнему парку, наблюдая за людьми и прислушиваясь к разговорам, пока Эдуардо играл со своим обручем и палкой. Айша разобралась в том, как ведутся дела в доме и как состоятельная семья распоряжается своими финансами. Айша узнавала Париж, что, как она полагала, позволит ей легче ориентироваться в будущем. Впервые обретя крышу над головой, она могла уединиться в крохотной комнатке для служанки. У нее никогда не было возможности предаваться мыслям в тепле и уюте.

Самыми странными были музыкальные вечера. В удачные дни Раньеро де Калцабиджи приглашал Айшу к себе после ужина и давал ей уроки пения. Ей приходилось учиться читать ноты, что давалось нелегко, но Раньеро проявлял терпение. Первые мелодии Айша пела из оперы композитора Рамо; либретто было написано на французском языке, и она усваивала слова гораздо легче. Когда Айша в конце концов добралась до итальянского, работа показалась удивительно простой, ибо она каждый день слышала, как домочадцы разговаривают на этом языке.

Айша испытывала все большее благоговение перед Раньеро: этот образованный человек часто принимал у себя выдающихся людей; его знали в Европе как издателя великого Метастасио, к тому же он слыл хорошим математиком.

Спустя три недели его состояние, казалось, улучшилось, и уроки музыки стали продолжительнее. Домочадцы посвятили ее в историю его болезни, сказав, что в критические периоды он обычно встает лишь утром, а к середине дня, совершенно измученный, ложится спать. Ночью Раньеро надевал перчатки, чтобы во сне не разодрать себе кожу, и давно отказался от лечения, предложенного врачами. Слуги цинично говорили о провале затеи со знаменитыми «Золотыми каплями», и Айша догадывалась, как обозлит Генеральшу то, что о ее изделии столь нелестно отзываются люди, живущие с ней под одной крышей. Слуги жалели Раньеро, ибо даже в самые тяжелые дни он проявлял сдержанность и щедрость.

Однажды вечером Раньеро велел Айше последовательно петь все гласные звуки в пределах ее диапазона. К несчастью, она вообразила дикого животного, воющего на луну, и ее голос сорвался. Айша рассмеялась. Удивленно посмотрев на нее, Раньеро тоже рассмеялся. Отвернувшись от фортепиано, он положил руки на колени:

— Я так и не объяснил, чем мы занимаемся. Вы не угадали? — Айша покачала головой. — Я боялся, что эта мысль не исчезнет, если облечь ее в слова. Если я предложу вам говорить, то вы больше не сможете петь. Но ваш голос уже сформировался, и более того, он сохранил прежнее очарование. — Немного подумав, он добавил: — В опере есть нечто примитивное. Люди идут в театр слушать оперу, облачившись в лучшие наряды, и считают ее очень утонченной, но привлекательность оперы проста. — Раньеро встал и начал расхаживать по комнате. — Только представьте себе, как в опере звучит голос певца: легкие наполняются воздухом до предела, затем следует мощный выдох, возникает высокий звук. Из глубин нашего существа вырывается крик и проникает в эфир. — Подойдя к окну, Раньеро повернулся и взглянул на нее. — Вы следите за моей мыслью?

— Да, месье.

— Итак, получается крик, но управляемый. Нет, крик неуправляем, иначе он станет сдавленным. Он направляем. Ограниченный словами, этот крик выражает боль, желание или страсть. Слова не должны мешать музыке, они должны быть ее естественным дополнением. Только тогда они способны передать красоту.

— Слова нужно писать после того, как сочинят музыку, чтобы они соответствовали ей?

— И то и другое взаимосвязано, либреттист и композитор работают вместе. Но одного я не выношу: неуклюжего, искусственного языка оперы. Я хочу найти слова, адекватные самой лучшей музыке, не искажающие и не принижающие ее. Поэтому мне пришлось вернуться к чистой мелодии. Вот чем мы занимаемся: мы учим друг друга. Я учу вас петь, а вы меня — слышать.

— Как это может быть, месье?

— Музыка проникает из сердца в сердце. Эта сила есть в вашем голосе, произносите ли вы звуки или не… способны волновать людей. Я заставил вас петь чистый звук, затем знакомые вам песни с непонятными мне словами. Как та песня, в которой мужчина захотел умереть: в ней было название реки.

— Макуба.

Раньеро кивнул:

— Я слушал эти таинственные слова, наблюдал за вашими ртом и губами, слышал сплав слов и музыки.

— А когда я пела на французском и итальянском?

— Я наблюдал за вашими глазами, когда вы впервые открыли для себя оперу. Когда вы пели, опера для меня тоже звучала свежо и по-новому. Затем я написал новые слова: все, что вы пели за последнее время, стало моим. — Мне понравились эти слова, — сказал он и посмотрел на пол. — Спасибо вам. Ваше обучение почти закончено. Надеюсь, скоро вечерами я начну выезжать, и учить вас мне будет некогда. Что же касается вас, думаю, синьора Балетти права — вы должны стать певицей.

— Это та дама, которую я видела в Сен-Жермене?

— Да. Она настаивает, чтобы мы отвезли вас к ней домой. Завтра вечером вы выступите перед ней. Она просила об этом раньше, но теперь время пришло. Вы можете заниматься с учителем, который лучше меня.

Айша вздохнула. Трудная работа по дому и в саду, часы, проведенные с Эдуардо, вечера у пианино сменятся новыми трудностями и новыми опасностями. Ее охватила тревога и чувство утраты; быть даже самым презренным обитателем в доме в Пасси казалось лучше неизвестности, ожидавшей ее впереди.

Раньеро хотел заговорить снова, но его прервал стук в дверь — пришел граф де Брель, элегантно одетый мужчина лет тридцати. Он с досадой посмотрел на Айшу, поэтому Раньеро, вздохнув, отпустил девушку и предложил графу сесть.

Айша поднялась наверх, в свое убежище под черепичной крышей, зажгла свечу и, разложив на дощатом полу лист бумаги, начала писать очередное письмо маркизу де Ришмону. Со дня прибытия в Париж она написала ему уже два письма и получила от этого удовольствие. Имея под рукой столько красивых образцов письма в атласах, Айша значительно улучшила почерк, и это искупало вину за позорные каракули, оставленные ею в Орлеане.

Как приятно доверять человеку, даже если он далеко и не может ответить ей, поскольку она не оставила обратного адреса. Впечатления Айши о Франции ложились на бумаги и избавляли девушку от страданий, причиненных одиноким путешествием и клятвой, которую она дала. Как это свойственно девочкам, Айша быстро реагировала на слова других и всегда, как говаривала Лори, была готова высказывать свое мнение по любому поводу. Но после смерти Жозефа ей некому было доверить свои мысли; даже Флорус пошел своей дорогой и снова оставил Айшу одну. Только маркизу Ришмону она могла открыть свои мысли.

Сочиняя письмо, Айша размышляла о том, что отличает его от Раньеро де Калцабиджи. Оба казались ей необычайно образованными людьми, но пытливый ум Раньеро не раз помогал ей найти выход из положения. Айша получила место горничной, умеющей читать, писать и считать, хотя ее положение совсем не вязалось с ее редким голосом. Ум щедрого маркиза был практичным и проницательным. Он легко объяснял все, чуждаясь покровительственного тона. Именно ощущение, что ее слушают, а не хвалят за вокальные данные и нудную работу по дому, доставляло удовольствие Айше, пишущей в Орлеан. В письмах она не выдавала секретов: они рассказывали о ее путешествии и впечатлениях о французской жизни. Айша скрывала свою ненависть к французам, не желая обидеть маркиза, но беспощадно критиковала их, если ей удавалось сделать это остроумно.

Не успела она дописать письмо, как ее внимание привлекли голоса. Комната Айши находилась над квартирой Раньеро, поэтому она слышала, как беседуют внизу мужчины. До нее доходил сердитый голос графа де Бреля.

— Как бы подробно я ни старался объяснить это дело вашему брату, он, видно, никак не может ухватить суть.

— Пожалуйста, объясните еще раз, — просил Раньеро, — и я скажу вам, что об этом думаю.

Айшу поразила разница между акцентом ее работодателя и утонченным тоном посетителя, а также превосходные манеры итальянца, старавшегося не показать, что его задевает высокомерие собеседника.

— Все просто: самые большие призы в каждой лотерее получают ничтожества. Пока ни один достойный человек не выиграл даже ста ливров. Вся тяжесть этой работы ложится на меня. Я пропагандирую лотерею в салонах, и хорошо воспитанное общество Парижа уже сомневается в моей надежности… даже в моей честности. Надо что-то предпринять до следующей лотереи.

— Где она состоится?

— На званом ужине у графини де Бриссак. Все пройдет как обычно: у нее установят кастельетто. Но скажу вам, Калцабиджи, если только главный приз вытащит не известный этому обществу человек, а какой-то незнакомый портной, как в прошлом месяце, этому предприятию наступит конец. Жаль, что я согласился на столь рискованное дело. Знай я, что ни одна важная персона не…

— Похоже, вы забыли, — резко прервал его Раньеро, — что в лотерее рискуют все. Мы никогда не утверждали, что выигрыши достанутся самым богатым.

— В следующий раз должно произойти именно так: это ведь просто.

— Что? Вы собираетесь жульничать? Этого нельзя делать.

Айша заинтересовалась этим разговором. Она видела кастельетто — сооружение из дерева и бронзы, напоминавшее миниатюрный замок — вот откуда взялось это название. Сложная система пазов и рычагов предназначалась для того, чтобы вытолкнуть пять деревянных шариков с вырезанными на них цифрами. Эдуардо увлекался этой игрушкой, стоявшей в его комнате для уроков, так как ею явно не пользовались по назначению, — отбирал шары с лотерейными номерами.

Айша, знала, что братья занимаются лотереей и во Франции каждая провинция проводит собственную лотерею. Билеты покупали люди всех сословий. Она вспомнила, что мадемуазель Антуанетта рассказывала об успехах Вольтера, выяснившего, как проводится лотерея в Шампани. Разобравшись во всем, он выигрывал огромные суммы, пока поумневшие власти не изменили правила. Говорили, что такого рода недочеты исключены в предприятии Калцабиджи, где все вероятности уже подсчитаны Раньеро. Года два братья добивались, чтобы им дали разрешение провести большую лотерею от имени казначейства в интересах короны, но Министерство финансов воспротивилось этой затее.

Из разговора внизу стало ясно, что Калцабиджи надоело ждать официального разрешения и братья решили устроить частную лотерею. Людьми, продававшими билеты в лавках и на фабриках Парижа, вероятно, руководили извне, ибо Айша не замечала, чтобы кто-то часто наведывался в дом. С другой стороны, продажей билетов заинтересованным сторонам в лучших домах столицы явно занимался один граф, утверждавший, что он вносит деньги в большой фонд, необходимый для функционирования лотереи. Очевидно, ему больше не нравилось вкладывать в это деньги.

— Вы, итальянцы, не понимаете моего положения. Вы не вращаетесь в наших кругах, вот почему вы втянули меня в это дело.

— Простите, но мысль использовать кастельетто на вечеринках принадлежит вам.

— Да, но как частное развлечение. Теперь же сама лотерея становится публичным посмешищем — скоро закон настигнет нас.

— Вряд ли это возможно: я знаю как минимум двух чиновников из Министерства финансов, регулярно покупающих билеты. Никому нет смысла доносить на нас. Именно секретность этого предприятия привлекает общество.

— Уже не привлекает. Особенно после того, как очередной счастливчик загулял, купил новый экипаж, подарил своей неряхе-жене безделушки и пышные наряды, весь день катается по Булонскому лесу и заговаривает с сидящими в каретах графинями, будто он Сулейман Великолепный! Да любой аристократ догадается, откуда у этого мелкого выскочки-торгаша взялись деньги, и все выкажут ему презрение. Пусть на этот раз приз будет больше, но если выигрыш достанется простолюдину, нам конец.

— Успокойтесь, — сухо сказал Раньеро. — Все складывается в вашу пользу.

— Мой дорогой, я не хочу перебирать возможности. Мне нужна определенность.

— Вы позволите мне заметить, что занимаетесь не тем делом?

В этот момент разговор снова прервался: Айша услышала, что к ним зашел Гульермо, затем все перешли в другую часть комнаты, и она уже не могла разобрать, о чем они говорят.

Айша легла на кровать, положила руки под голову и задумалась о предприятии братьев. Они не были влиятельны, поскольку происходили из мелкого дворянства Ливорно, однако извлекали прибыль из всех слоев парижского общества; их союзником, хотя и неохотно, стал французский аристократ. Айша решила поскорее купить лотерейный билет и улыбнулась, вообразив, что выиграла большой приз… как тогда оцепенеет граф де Брель! Она представила, что на Калцабиджи доносят, и уже видела, как полиция нагрянула в дом, отчего Генеральша и повар начали негодовать и протестовать. Все закончилось тем, что братьев вместе с кастельетто увезли, а слуг часами допрашивали. Айша похолодела при этой мысли. Раздевшись, она погасила свечу, свернулась в постели и натянула одеяло до самых ушей.

Визит к Сильвии Балетти состоялся на следующее утро. Братья отправились слушать оперу в Итальянский театр, оставив Айшу в доме Балетти у двери кухни, где собирались отужинать после спектакля. В тот вечер Сильвия не пела, и Айшу пригласили наверх в салон, где хозяйка принимала двух гостей. Стоя в углу в своей скромной одежде служанки, Айша не решалась посмотреть им в глаза. Сильвия откинулась на роскошные подушки, ее одежда, медового цвета кожа, искусно накрашенные ресницы и щеки придавали ей сходство с восточной королевой. Айша ощутила в комнате круживший голову запах мускуса: она знала от мадемуазель Антуанетты, что мускус устарел и в моду вошли ароматы цветочные, но Сильвия сама создавала моду — она стремилась к роскоши и добилась своего.

— Вот чудо! — воскликнула Сильвия. — Месье Калцабиджи любезно одолжил нам Шарлотту до своего возвращения, но предупредил, что петь она не будет. Ни одна нота не прозвучит, пока он не явится к нам на ужин. — Сильвия посмотрела на Айшу. — Дитя, мы не сделаем тебе ничего плохого. Подойди поближе. — Айша заглянула в ее спокойные черные глаза. — Как моя подруга, Генеральша, обращается с тобой?

— Хорошо. Спасибо, мадам.

— Ты добилась успехов на уроках?

— Думаю, да, мадам.

— Споешь нам сегодня вечером?

— Если синьор де Калцабиджи пожелает.

Сильвия приподняла брови и решила проверить знания Айши, перейдя на итальянский язык. Айша отвечала кратко и уклончиво на том же языке. Сильвию заинтриговали ее сдержанные ответы. Она умолкла и дала понять своим гостям, что предоставляет им свободу действий. Одна дама, казалось, почти уснула. Другая, в облегающем зеленом платье, усеянном мелким неровным жемчугом, с независимым видом обратилась к Айше по-французски:

— Видно, ты собираешься выступать на сцене?

— Мадемуазель, я…

— Что ж, мы слышали, как ты разговариваешь… самую малость. Посмотрим, как ты двигаешься. Лучше сними чепчик. Положи его в карман и убери передник. А теперь пройдись туда и сюда, но, пожалуйста, так, чтобы твоя голова была повернута к нам.

От такого обращения Айша почувствовала себя как зверь в клетке. Сонная молодая особа вдруг села и томным голосом удивленно произнесла:

— Боже мой, настоящая пантера.

— Видите? — заговорила Сильвия. — Полагаю, кое-что можно предпринять.

— Она была у Лани?

— Еще нет. Пожалуй, опера вряд ли подойдет ей, несмотря на прекрасный голос. Что ты думаешь насчет Комеди-Франсез? — обратилась она к Айше.

— В самом деле, — отозвалась женщина в зеленом. — Осанка хороша, но манеры вызовут смех. Понадобятся годы тренировки, многие годы, прежде чем она сможет произнести хоть слово.

— А ну-ка посмотрим! — Сильвия встала и взяла Айшу за руку. — Оставайтесь здесь, дамы, пока я не подготовлю девочку к прослушиванию. — Невзирая на их возражения, она увела Айшу в соседнюю комнату. — Мадемуазель Лефель вряд ли стоит говорить о тренировке — она создана для театра и, если не ошибаюсь, ты тоже. Разденься и позволь мне подобрать что-нибудь. Слава богу, что я с детства сохранила все, иначе любое платье повисло бы на тебе. — Айша подчинилась — заинтригованная, настороженная, но ничуть не встревоженная. Энергия Сильвии вселила в нее уверенность. Актриса разглядывала Айшу, стоя в отдалении. — Гм, на тебе отличная пара чулок! Впервые увидев тебя, я едва не подумала, будто ты служанка веселой госпожи и только что сбежала с ее драгоценностями. Я была права?

— Нет, мадам, но я приберегу этот намек на будущее.

Сильвия рассмеялась:

— Тебе не захочется прислуживать, когда ты почувствуешь вкус денег, которые зарабатывают актрисы. Примерь вот это.

Айша надела две крахмальные батистовые нижние юбки, и Сильвия крепко завязала их лентой, протянутой через пояс. Айша спросила:

— Актрисы много зарабатывают?

— Да, если играют ведущие роли в успешных пьесах. Если пьеса идет долго, ты всего добьешься. Лучшие авторы иногда отказываются от своей доли и отдают ее актерам. Щедры мужчины вроде Вольтера: он истинный рыцарь театра.

— А можно заработать много тысяч ливров?

Сильвия строго посмотрела на Айшу, держа по платью в каждой руке.

— Как знать? Все зависит от того, хочешь ли ты заниматься, выступать и чего-то достичь. Или же твоя цель — быть статисткой всю жизнь.

Подойдя к Айше, она начала одевать ее.

— Что такое статистка, мадам?

— Статистка — это молодая женщина невысокого происхождения. Она проникает в хор оперы и проводит в театре много времени, независимо от того, нужно ли ее присутствие. Она приходит туда, чтобы встретить там мужчин. Статистки пренебрегают работой и голосом, надеясь добиться успеха улыбками и фигурой. Иногда кому-то из них удается подцепить состоятельного мужчину, готового предоставить ей дом, платье и, возможно, завести с ней детей. Кое-кто из мужчин с удовольствием потратит на нее тысячи, но не женится на ней. Но когда мужчина отвернется от нее и она снова захочет попасть в театр, выяснится, что там ее тоже не хотят брать. Если она изменила своему призванию, пути назад нет.

— А если кто-то действительно станет актрисой?

— Как знать? — повторила Сильвия. — Это зависит от таланта и везения. Приехав с Бруно в Париж, мы поняли, что вовремя оказались в этом городе: он словно создан для нас — мне не на что жаловаться. Вот другой пример: мадемуазель Лефель. Звезда Королевской академии музыки — так называется опера. У нее трое детей от разных мужчин, но в этом нет ничего зазорного — все отцы были благородными людьми, а она сама занимает надежное положение, ибо еще ни разу не покинула сцену.

— Она богата?

— Она независима, — ответила Сильвия. — Всю жизнь. Кто знает, может, через несколько лет ты скажешь о себе то же самое.

Айша молчала. Через несколько лет: она не могла смотреть так далеко вперед, поскольку все еще чувствовала нутром мучения людей в «Каскадах». Попросить этих отчаявшихся людей подождать несколько лет — все равно что обсуждать будущее с человеком, приговоренным к смертной казни.

Усадив Айшу за туалетный столик, Сильвия расчесывала ей волосы. Айша смотрела на свое отражение. На ней было недавно вышедшее из моды платье из голубой парчи с высоким декольте, украшенное атласными рюшами. Шею ей повязали тонкой ленточкой из черного бархата с огромным бриллиантом. Пока Айша зачарованно изучала себя, на память ей приходили другие времена. Лори, разглядывавшая белое платье, которое Айша надела в последний день на плантации. Наблюдая, как Сильвия водружает ее тяжелые локоны на макушку, Айша вспомнила, что Жозеф заплел ей косу моряка, которую она носила перед бегством. Ее судьба была неясной: стоило Айше к чему-то подготовиться, как жизнь преподносила ей неожиданный сюрприз. Итак, пусть Сильвия думает о ее карьере: Айше оставалось лишь держать удачу в руках.

Когда мужчины вернулись домой, женщины так весело развлекались, что даже не спросили их мнения о сегодняшнем спектакле. Все началось с того, что юной дебютантке преподали урок, как вести себя на сцене. Это перешло в занимательную дискуссию, затеянную Сильвией. Говорили об уже известном ученице тексте Мариво. Сильвия играла дуэнью, Шарлотта — героиню, а мадемуазель Лефель — пожилую служанку, причем сделала эту роль пародийной. Ее подруга, известная на сцене под именем Жюстины, играла все мужские роли, используя свой необычный голос, чтобы создать оживленную атмосферу.

Во время представления Сильвия внимательно следила за Шарлоттой. Та держалась робко и неуверенно. Когда окружающие улыбались, ее глаза загорались, но губы не шевелились. Когда все громко рассмеялись, Шарлотта улыбнулась. Она читала бегло, но ее было трудно оторвать от страницы. В конце концов Сильвия убедила девушку выучить несколько строк, объяснила, как надо двигаться, произнося их, затем из дальнего угла комнаты наблюдала, как остальные три дамы справляются с этой сценой. Через нескольких мгновений она убедилась, что этот ребенок очарователен. Гибкая Шарлотта привлекала к себе внимание. Удивлял мрачноватый низкий голос столь юного и хрупкого существа, но этот голос точно передавал нюансы Мариво, будто был создан для выражения иронии и плутовства. У Шарлотты была безупречная дикция, но ей предстояло освоить искусство перевоплощения. Раньеро де Калцабиджи учил ее петь, а не играть.

Естественная красота Шарлотты не нуждалась в украшениях. Но это была красота скаковой лошади, хищной птицы или пантеры, как назвала ее Жюстина. Сильвия многое отдала бы, чтобы присутствовать во время уроков пения у Раньеро. Она размышляла о том, не способствовала ли Шарлотта выздоровлению Раньеро тем, что выходит за рамки визитов к учителю. Поэтому Сильвия наблюдала за Раньеро, когда тот вошел в комнату. Увидев Шарлотту в одежде дамы, он удивился. Раньеро был очарован и раздосадован этим. Если бы Шарлотта спала с ним, Раньеро попытался бы поймать ее взгляд или подать какой-нибудь сигнал, но он лишь вопросительно взглянул на Сильвию.

— Мы отлично развлекались, пока вы, господа, смотрели спектакль. Спасибо, что одолжили нам Шарлотту. Думаю, надо дать ей отдохнуть, пока мы будем ужинать. — Сильвия указала Шарлотте на дверь. — Мы потом пригласим тебя сюда. Пожалуйста, не снимай это платье.

Девушка сделала реверанс и молча ушла. Сильвии очень хотелось пригласить девушку на ужин, но ей с трудом удалось убедить братьев сесть вместе с их слугой. Обильный ужин прошел оживленно, Раньеро повеселел и начал флиртовать с Жюстиной. Та удостаивала его томными, но уклончивыми ответами. Сильвия обрадовалась, что умный и забавный Раньеро снова пришел к ней.

После ужина, как и договорились, последовала музыка. Фелина пела, и Сильвии хотелось распахнуть окно музыкальной комнаты, чтобы Фелину слышал весь квартал. Ей казалось преступлением, что таким красивым сопрано наслаждается так мало людей. Раньеро аккомпанировал ей, он чувствовал себя непринужденно и полностью сосредоточился на музыке. Когда пригласили Шарлотту, Раньеро некоторое время стоял рядом с ней у клавесина, и оба просмотрели песни, которые он принес. Сильвию поразило, что рядом с высоким, элегантно одетым мужчиной эта девочка смотрелась хорошо. Шарлотта напоминала юную аристократку, которую играла часа два назад: она не привыкла к обществу, но сохраняла достоинство и спокойствие, отвечая Раньеро низким голосом, прямо и не заискивая перед ним. В чуть старомодном платье, с изящными руками и ногами, с чувственными черными глазами, почтительно смотревшими на Раньеро, она словно сошла с картины Ватто «Урок музыки». Когда Шарлотта пела, Сильвия чувствовала близость между ней и Раньеро. Его пальцы, скользившие по клавиатуре, направляли ее чудесный голос.

Одно не изменилось со времен импровизированного состязания на ярмарке Сен-Жермена: эта девушка все еще страшилась аудитории. Ранее, во время их игры в салоне, это было незаметно. Сейчас, когда перед Шарлоттой сидели внимательные слушатели, все внутри нее дрожало. Это выдавал голос. Сильвии пришлось признаться, что девушка, возможно, не создана для сцены. Среди знакомых она играла вполне профессионально — однако если Шарлотте не удастся избавиться от страха перед большой аудиторией, то удачи в театре ей не видать.

Последовали новые визиты к Сильвии Балетти. В промежутках между ними Айша посвящала несколько часов Эдуарду, читая вслух новые пьесы. Она так и не научилась передавать остроумие, которым щеголяли молодые героини пьес, но, возможно, ей удастся перенять у них хорошие манеры и умение поддержать разговор.

Сильвия в роли наставницы проявляла наблюдательность и требовательность. Айша осознала, что ей совсем непросто естественно войти в комнату, и придется учиться встречать гостей, изящно садиться и заводить разговор. Кое с чем Айша осваивалась быстро. Например, она уже умела обращаться с веером и лорнетом, поскольку при этом всегда вспоминала мадемуазель Антуанетту. Кое-что приходилось осваивать дольше, и Айша боялась, как бы Сильвия не устала от попыток превратить служанку в актрису.

Однажды Калцабиджи, уходя из дома, решили отвести Айшу к Сильвии и забрать ее на обратном пути. Видя, что братья напряжены и озабочены, Айша размышляла, не связаны ли их тревоги с лотереей: она заметила, что кастельетто исчезло из комнаты для приготовления уроков. Братья задерживались, а Сильвия спешила в театр. Готовясь к выезду, она оставила Айшу в гардеробной.

— Ты великолепно держишься в комнате, — задумчиво промолвила Сильвия, расчесывая свои блестевшие волосы, — но не могу отчетливо представить себе, как это у тебя получится на сцене. Ты желаешь большего, чем предлагает тебе жизнь. Но чего? Почестей, славы?

— Мадам, мне хотелось бы заработать много денег.

Сильвия обернулась:

— Ты думаешь только о том, как набить себе карман? Девочка, я готова помочь тебе обрести профессию: я так и раньше поступала, если видела перед собой настоящий талант. Но я не стану помогать искательнице богатств.

Айша прокляла свою невольную откровенность. Она испытала унижение, заметив холодный и жесткий взгляд Сильвии. Айша почувствовала, как почти материнская доброта Сильвии исчезла.

— Мадам, извините меня. Я не хотела проявить неблагодарность… — Айша с ужасом обнаружила, что ее голос осекся и на глазах появились слезы.

Лицо Сильвии смягчилось, но затем она нахмурилась и снова повернулась к зеркалу. Наступила тишина. Айша вытерла слезы и наблюдала за отражением Сильвии в овальном зеркале, пока служанка, явившаяся на звон колокольчика, не начала убирать ей волосы. Спустя некоторое время Сильвия снова заговорила:

— Конечно, это ничего не значит: если у тебя есть амбиции — это твое дело. Я обручена со своей профессией, вот и все. Искусство требует дисциплины, вот почему я строга.

— Нет, мадам, вы щедры. Я даже не знаю, как отблагодарить вас.

— Тогда не благодари. — Сильвия рассмеялась. — Используй свой ум и талант. Мне и не нужно лучшей благодарности.

Пока Сильвия была в театре, Айша ждала в отведенной для слуг части дома, когда за ней придут. Но никто не приезжал. Казалось, братья забыли о ней, и Айше захотелось отправиться в Пасси пешком. Но слуги Балетти рассмеялись, когда она сообщила им об этом. На улице кромешная тьма, и она непременно заблудится, даже если возьмет с собой фонарь. Айша представила, как слышит приближающиеся шаги или оказывается в темноте под колесами проезжающей кареты. Все домочадцы были итальянцами и любили поболтать; им очень хотелось узнать, хорошо ли Айша усвоила итальянский, работая на Калцабиджи. Слуги постоянно поощряли ее говорить на этом языке. Сидя в прихожей и расспрашивая слуг об Италии, Айша чувствовала себя почти как дома.

Сильвия приехала после полуночи. Она всегда ждала Бруно, когда тот возвращался позже, как это случилось сегодня. Выпив бокал вина и отдохнув после спектакля, она пригласила Айшу наверх. Однако, не слишком расположенная к беседе, Сильвия усадила ее у окна.

Первыми приехали братья. Хотя у них было не очень хорошее настроение, но они согласились составить Сильвии компанию. Братья не заметили Айшу, и разговор с Сильвией быстро перешел к волновавшей их теме — лотерее. Сильвии это казалось скучным, но ей пришлось поддержать разговор, поскольку последняя лотерея состоялась этим вечером. Лотерея подтвердила дурные предчувствия графа де Бреля.

— Он действительно искал и нашел нас в опере, — говорил Гульермо. — Граф сообщил нам выигрышный номер, мы узнали, где он продается, и пошли вытаскивать из кровати агента по продаже билетов.

— Он этому отнюдь не обрадовался, — добавил Раньеро.

— Граф де Брель — тоже, когда агент проверил список: билет достался мастеру из Клиши; он работает на фабрике по производству шелка.

— Боже, вы и туда ходили? — поинтересовалась Сильвия. — Где вы только не побывали!

— Нет, достаточно знать, что самые худшие опасения графа сбылись.

Раньеро покачал головой:

— Не самые худшие. Мы утихомирим выигравшего. Он явно скупец, а его жена любит залезать в кошелек, так что его легко убедить не распространяться о выигрыше.

— Значит, эта пара не будет торжественно разъезжать по парку? Приятно это слышать. — Сильвия выдохнула. — Если мастер согласится держать язык за зубами, почему бы не найти какую-нибудь услужливую даму или господина и не объявить, что они выиграли большой приз. Тогда граф и все другие останутся довольны?

— Именно это мы и предложили де Брелю! — воскликнул Гульермо. — Но он ответил, что не станет унижаться, упрашивая кого бы то ни было из своих знакомых врать ради него.

— Как это я забыла, ведь его любовница пойдет на это и глазом не моргнув, — усмехнулась Сильвия.

— Де Брель уже жалуется, что его принимают за мошенника, — кисло заметил Раньеро. — Едва ли дела де Бреля пойдут лучше, если я сообщу, что его любовница выиграла в лотерее! Ты же знаешь, он не содержит ее, у нее есть муж.

Сильвия пожала плечами:

— Тогда придется найти другую даму на роль аристократки — способную одурачить самого де Бреля. Представь ее как даму из провинции, готовую вместе с ним отужинать и рассказать всем о своем выигрыше. Ей придется показаться лишь на один вечер — Жюстина отлично сделала бы это для вас, только жаль, что все знают ее в лицо.

— Об этом и речи не может быть, — возразил Раньеро. — Тебе известно, сколь щепетильны такие люди, как де Брель. Представь им кого-нибудь, и они проведут весь вечер, выясняя родословную этого человека. С кем бы он ни общался, этот человек тут же станет всем известным.

— Глупости! — Сильвии эта затея пришлась по душе. — Я натаскаю ее: нам придется хорошо приодеть вашу барышню, но все это можно проделать — одежду я найду.

Айша забыла обо всем, слушая этот разговор, и книга, лежавшая у нее на коленях, упала на пол. Все тут же уставились на нее.

— Черт подери! — воскликнул Гульермо.

Раньеро пронзительно взглянул на Айшу и поманил ее к себе. Она встала и подошла к нему.

— Ты все слышала? — спросил он.

— Да, месье.

— Думаю, ты нигде не станешь болтать об этом?

Айша без страха посмотрела ему в глаза. Ее поразила мысль, что в известном смысле они ведут себя не лучше, чем она. Ради выгодного дела братья проводили тайную лотерею, обманывая официальные власти. Они мало чем отличались от Айши, хранившей мрачные тайны.

— Мне незачем болтать, если для меня найдется место в этой затее.

Все удивленно смотрели на нее. Сильвия расхохоталась:

— Браво! — Она весело взглянула на Раньеро. — Только послушай свою ученицу! Знаешь, она права. Она сыграет эту роль не хуже Жюстины.

Гульермо фыркнул:

— Вы хотите выдать эту девушку за аристократку? Да она даже на француженку непохожа.

— Тем лучше. Если вы утверждаете, что она не француженка, то никто не станет задавать трудных вопросов о ее родословной. Скажите де Брелю, что она итальянская аристократка.

Айша затаила дыхание.

— Мадам и господа, мне ничего не стоит сообщить, что я приехала в Париж из… — она вспомнила любимые географические карты Эдуардо, — Равенны. Я скажу, как приятно снова вернуться в Париж, город, где я училась в монастырской школе, особенно после того, как я выиграла в лотерее, едва успев купить первый билет.

Раньеро поднялся и начал ходить по комнате. Гульермо враждебно взирал на Айшу.

— Моя девочка, скажи откровенно, чего ты добиваешься?

— Месье, я хочу провести один вечер в обществе таких людей, как граф де Брель. Чтобы они сочли меня человеком своего круга, пока я одета так же хорошо, как и они.

— Все сойдет с рук, пока де Брель будет верить ей, — сказала Сильвия. — Ему придется навещать ее в хороших апартаментах, ей понадобится не меньше двух служанок и деньги на тот случай, если мы будем играть в карты. Все друзья графа делают большие ставки. Это азартные игроки, причем все без исключения, иначе ты не попал бы в эту переделку.

— Во сколько бы вам это ни обошлось, — решительно заявила Айша, — я обязуюсь все вернуть. После этого я попрошу вас держать в тайне сегодняшний разговор. Я тоже обещаю сохранить тайну. Что бы я ни делала, куда бы ни ходила, за кого бы себя ни выдавала, вы не знаете меня.

— Верно, так будет надежнее, — пробормотал Гульермо.

Сильвия взглянула на Айшу. На полных губах певицы мелькнула грустная улыбка.

— Все же я оказалась права — ты авантюристка. Дитя мое, к каким звездам ты стремишься?

Раньеро ждал, что ответит Айша.

— А что, если среди его гостей окажутся итальянцы? Они ведь разоблачат ее!

— Этого не произойдет, — уверенно ответила Сильвия. — Ты знаешь эту публику — чем больше утомлять их рассказами о прекрасной Италии и чем настойчивее выдавать себя за парижанку, тем сильнее ты нравишься им. А девушка говорит по-французски безупречно. Она всем покажется настоящей принцессой, но будет говорить, как придворная из Версаля. Никто не станет расспрашивать ее о Равенне, уж поверьте мне.

— Хорошо, — согласился Раньеро. — Давайте все как следует обдумаем. Мы потратим некоторую сумму денег ради спасения лотереи. Если де Брель сейчас выйдет из игры, мы останемся при своих. Если нет, то мы еще два месяца будем проводить лотерею, затем закроем ее и получим прибыль. Я за это.

— Я подыщу одежду, — пообещала Сильвия.

— Мы наймем служанок, — сказал Раньеро, — и найдем апартаменты.

— Хорошие комнаты сдаются в отель «Люксембург», — вставил Гульермо. — В прошлом месяце там останавливалась маркиза де Мелина с дочерью. Мы придумаем для этой девушки титул; он будет звучать хорошо, однако проверить его никогда не удастся. Что, если присвоить ей титул маркезины?

Гульермо подавал идеи, остальные обсуждали тонкости дела. Айша заметила, что Раньеро ни разу не взглянул на нее. Когда он одобрил этот план, Айша почувствовала радостное возбуждение, предвкушая близкую победу. Однако связанные с этим делом опасности встревожили ее. Относительная безопасность в доме на Пасси, крохотный доход, учеба — все это скоро закончится. Она вот-вот проскользнет сквозь щель в серых стенах Парижа и увидит блеск жизни столичного общества.

АВАНТЮРА

Лепной потолок в гостиной самых больших апартаментов в отеле «Люксембург» был украшен сценами охоты. Зеркала отражали свет из окон, выходивших на улицу Маленьких Августинцев. Пол покрывал розовато-бежевый ковер, вдоль стен стояли стулья с прямыми спинками и камышовыми сиденьями, в углу примостился шкафчик с лакированными дверцами и письменный стол, отделанный золоченой бронзой. Перед широким мраморным камином стоял экран с вышивкой, изображавшей зеленый лес. За главной гостиной следовала небольшая комната, обставленная оттоманками. Отсюда три двери вели в спальни. Эти апартаменты, обставленные со вкусом, хотя и несколько строгим, вполне оправдывали назначенную за них сумму — четыреста ливров в месяц.

Эти апартаменты сняли на неделю на имя синьора де Нови из Равенны, который путешествовал вместе с сестрой, маркезиной Шарлоттой. Хозяйка отеля «Люксембург» надеялась, что эти апартаменты снимут на более долгий срок, ибо синьор, вселившись, тут же отправился путешествовать, оставив сестру на попечении двух слуг. Видно, маркезина имела в Париже связи, поскольку дня через два получила приглашение на званый ужин, куда ее вызвался сопроводить граф де Брель.

В освещенной свечами комнате графа ждали двое. Шарлотта де Нови, как ее представят всем в этот вечер, сидела в дальнем от двери кресле, грациозно положив одну руку на подлокотник, а другую — на колени, где лежал черный кружевной веер. На ней было платье из желтого мерцающего шелка. Шею она повязала такой же черной лентой, как и волосы, в которых сверкал желтый бриллиант. В ушах тоже сверкали бриллианты, маленькие, но Раньеро ди Калцабиджи облокотился на проем высокого окна с видом на улицу.

Айша обратилась к нему:

— В вашем доме я многому научилась, и со мной там хорошо обращались. Я очень благодарна за это.

— Благодарите не меня, а своего работодателя.

— Вы были моим учителем — это значит больше. — Раньеро ничего не ответил, и она продолжила: — Попрощайтесь с Эдуардо за меня. Я хотела это сделать сама, но он избегал меня.

Раньеро с забавной гримасой отошел от окна и сел.

— Эдуардо полюбил вас. Он злится, что вы покинули его. — Они впервые заговорили не о музыке, не об ее обязанностях, а о других делах, и это сковывало их. Раньеро заметил: — За несколько недель вы научили этого ребенка большему, чем его отец и я за восемь лет. Я решил заняться им и восполнить пробелы в обучении, которое он получил до вашего приезда. У него есть способности к математике.

— И к картографии — это страсть Эдуардо.

— Очень хорошо. — Раньеро помолчал. — И чем займется мадемуазель, пока мы погрузимся в изучение математических таблиц и карт? Что станется с вами после сегодняшнего вечера?

Айша глубоко вздохнула:

— Надеюсь побывать на званых ужинах и кроме графа де Бреля встретиться с другими людьми. Я хочу, чтобы меня приняли в их круг. — Не успел Раньеро спросить, чем вызваны эти желания, как Айша добавила: — Я знаю, возникнут препятствия. Одно из них меня очень тревожит — не шокирует ли людей то, что я нахожусь здесь одна?

Раньеро покачал головой:

— Они заподозрят, что вы оказались в незавидном положении, но не найдут в этом ничего шокирующего. У вас безответственный брат, вот и все. Он сопровождал вас до самого Парижа, но теперь дела зовут его дальше, и он надеется, что его парижские друзья присмотрят за вами. Найдите сегодня вечером время, чтобы рассказать об этом кому-нибудь. Вы завоюете симпатию людей, потому что остались одни, а также вызовете у них интерес, поскольку выиграли в лотерее. — Он понизил голос: — От вас зависит, кому доверить эти подробности — женщине или мужчине.

— Что вы хотите сказать?

— Услышав ваш рассказ, дама раздобудет для вас еще больше приглашений и введет вас в общество. Возможно, днем, если вы захотите, дамы начнут наносить вам визиты. С другой стороны, если вы доверитесь мужчине, они начнут приходить без приглашения и предлагать всяческие услуги, давать советы и утверждать, что общаться стоит только с ними.

— Этих посетителей не следует пускать в дом?

— Решать вам.

Ее черные глаза расширились.

— Я только хочу…

Но тут раздался стук в дверь.

Когда Айша вскочила, Раньеро сказал: «Успокойтесь», — точно так же, как в те минуты, когда советовал ей, какую позу принять или как дышать. Вслед за слугой вошел граф де Брель.

Не оставляло сомнений, что граф недоволен и раздражен. Он все еще считал братьев виновными в невезении с лотереей и даже не обещал, что возьмет эту никому не известную аристократку на вечеринку: сначала ему хотелось внимательно взглянуть на нее. Вопреки своим ожиданиям, он увидел пленительную молодую женщину. Граф не обращал внимания на Калцабиджи, пока его представляли. Не отрывая глаз от Айши, он лишь отвесил неловкий поклон и сделал неопределенный жест рукой. Граф де Брель не подозревал, что две недели назад мог насладиться тем же совершенным лицом, стройной фигурой, полными, властными губами, если бы бросил взгляд в угол музыкальной комнаты, где в ожидании распоряжений ждала служанка. Эта особа хотела пойти ему навстречу, когда он вошел, и остановилась. Робость лишь подчеркивала ее достоинства, ибо на фоне неожиданно побледневших щек ее черные глаза показались больше. Она смотрела на него из-под ресниц, и неуверенное выражение лица пикантно контрастировало с четко очерченными губами.

Никто из троих собеседников потом не вспомнит, о чем они говорили в первые мгновения встречи. Граф заметил:

— Мадемуазель, как прекрасно вы говорите на нашем языке.

Айша ответила с едва заметной улыбкой:

— Я получила образование в Париже.

Она всегда отвечала кратко и чуть глуховатым голосом. Графу захотелось остаться с ней наедине в экипаже и побеседовать более непринужденно. От Калцабиджи не было никакого толку, ибо в этот вечер он выглядел таким мрачным, будто его что-то не устраивало. Калцабиджи накинул Айше на плечи плащ. Графу показалось, что Раньеро слишком заботится о ней, и не мог скрыть досаду. Все спустились к экипажу. Слуга графа опустил лесенку, мадемуазель де Нови поставила одну ногу в туфле на высоком каблуке на первую ступеньку, граф вышел вперед, чтобы подать ей руку и помочь подняться в экипаж. Калцабиджи взял руку Айши и, прощаясь, поцеловал ее. Оба растерялись, когда Айша высвободила руку. Граф сел, и экипаж покатился в сторону Сены.

Раньеро отправился к себе в Пасси и, войдя в дом, даже не взглянул на других членов семейства. Обнаружив, что брат вернулся, Гульермо, поднявшись к нему, застал того у клавесина.

— Ну как?

Раньеро вздохнул:

— Граф с большим удовольствием повез ее на вечеринку.

Гульермо сел на стул:

— Значит, ты думаешь, что все получится?

— Почему бы и нет.

— Слава богу. Больше незачем волноваться. — Гульермо радостно покачал головой. — Эта девушка оказалась пробивной бестией, правда? Интересно, чего она добивается. Как по-твоему, нам удастся вернуть свои деньги?

Раньеро пожал плечами:

— У меня такое впечатление, что эта девочка собирается попытать счастья за ломберным столом. Если ей повезет, мы вернем деньги, если нет — бог с ними.

— Удача ей не помешает, если она хочет быть на равных с этой публикой.

— Дело в том, что у нее было немного своих денег.

— Откуда ты это узнал?

— Служанки сказали. Как ты полагаешь, почему мы взяли именно тех двоих? Дабы они целую неделю следили за ней и драгоценностями Сильвии. Так вот, Шарлотта нанесла визит в банкирский дом и сняла деньги со своего счета.

— Ну и ну! Она сама это сделала? Сколько она сняла?

— Точно не знаю. Сначала в банке не хотели давать ей деньги, но Шарлотта разгневалась и запугала банковского служащего. Тот ушел советоваться с кем-то, вернулся как шелковый и выплатил ей деньги. У нее были документы, подтверждавшие, на чье имя значится счет, и она сказала, что получила их в уплату причитавшегося ей долга.

— Что ты говоришь? И чье же имя значилось на этих документах?

Раньеро нервно заерзал, его локоть задел две клавиши, зазвучали низкие ноты, отчего оба вздрогнули. Наконец он сказал:

— Какого-то месье Шарля.

Гульермо затаил дыхание, затем глубоко вздохнул, будто догадался, в чем тут дело.

— Ага! Деньги от последнего любовника! Что скажешь, а? — Он подмигнул Раньеро, но тот не ответил. Оба помолчали, после чего Гульермо задал вопрос, уже долго терзавший его: — У тебя же с ней ничего не было, правда?

Раньеро сдвинул брови:

— Нет.

— Почему же нет?

Раньеро с горечью посмотрел на него:

— Потому что я тщеславен лишь с дамами, которым мне нравится угождать. Возможно, ты забыл, но я помню, как она смотрела на меня, когда впервые вошла в эту комнату.

— Дамы? Но ведь она всего лишь служанка! Это угождать тебе!

— Так или иначе, я не забуду этого взгляда.

— Она — необычайное существо, — заметил Гульермо.

Раньеро начал играть таинственную погребальную песнь, которая угнетающе подействовала на Гульермо. Он встал и подошел к клавесину.

— Что-то новое: как это называется?

Раньеро оторвал пальцы от клавиш:

— Макуба.

— Звучит пугающе.

— Я еще работаю над ней. — Он снова коснулся клавиш и саркастически взглянул на брата. — Если не возражаешь.

Гульермо не выдержал и ушел. Раньеро продолжал играть мелодию песни о любви и разлуке, и постепенно перед ним возникал женский образ в желтом платье, исчезнувший в экипаже, смутные очертания лица в окошке, скрип упряжки и кожаных пружин. Раньеро твердил себе, что нельзя потерять то, чем не владел, но музыка, струившаяся из-под его пальцев, говорила о другом. Раньеро заставлял себя играть, боясь остаться в тишине, которая воцарится в этой пустой комнате, когда клавесин умолкнет.

Еще весной мадам Парис говорила, что Айше понравится, если все взоры будут прикованы к ней. Айша вспомнила эти слова, когда входила в гостиную, опираясь на руку графа де Бреля, собираясь встретиться с маркизой де Вильер. Однако здесь ничто не намекало на веселье. Гости были под стать роскошно обставленному дому маркизы. Нарядно одетые, в париках, они живописно расположились в комнате, словно позируя для группового портрета. Все с неподдельным удивлением смотрели на Айшу.

Гости держались вежливо, но никто не проявлял особой любезности. Маркиза де Вильер разрешила маркизу привести новую гостью, хотя не слышала о ней ничего, кроме того, что она итальянка, выигравшая в лотерее. Маркиза встретила их прохладно. Шарлотту де Нови представили всем дамам, но те подражали хозяйке дома. Некоторые, скупо улыбнувшись Айше, наблюдали, как ей кланялись мужчины. За несколько минут мнения о Шарлотте де Нови разделились. Мужчины с удовольствием отмечали, что она молода, неиспорченна и красива. Однако окончательный приговор зависел от того, интересна ли Шарлотта, а этого не знал даже граф де Брель, ибо беседа в карете не избавила ее от нервозности. Женщины были бы весьма довольны, если бы она оказалась неинтересной. Им очень хотелось увидеть, как поступит любовница графа де Бреля, когда, прибыв позднее, обнаружит, что тот прислушивается к каждому слову итальянки и ловит каждый ее вздох. Если юная аристократка — выскочка, ее придется поставить на место, но если она не уступит в беседе любовнице графа, то всех ждет большое развлечение.

Раздраженная скучной паузой, мадам де Монтенсье, близкая подруга маркизы, обратилась к Айше:

— Мадемуазель де Нови, вы не успели въехать в этот город, как сразу стали богатой.

Граф предупредил Айшу, что о лотерее говорить нельзя.

— Верно. Когда я вернулась в Париж, меня ждал приятный сюрприз.

— Мадемуазель де Нови воспитывалась в одном из монастырей нашего города, — заметил граф.

— Правда? В каком?

Твердо решив врать как можно реже, Айша сделала вид, будто не расслышала вопроса, и огляделась в надежде, что с ней заговорит кто-то еще. Ее взгляд остановился на миниатюрной даме с темно-каштановыми волосами и круглыми напряженными глазами, которые смотрели на Айшу с насмешливым презрением.

— Мадемуазель, как жаль, что вас на прошлой неделе не было у герцогини де Бриссак, когда вам улыбнулся счастливый случай. Думаю, такие люди, как вы, любят подобные события.

Манерная медлительность, с какой она произнесла оскорбительную фразу «такие люди, как вы», вызвала кое у кого улыбки.

— Такие, как мы — из Равенны? — хладнокровно спросила Айше. — Другие еще больше любят азартные игры. Например, жители Венеции.

— Вы правы, — откликнулся юный шевалье д’Эди, это ведь настоящая республика картежников. Поговаривают даже о том, что они скоро выберут дожа с помощью кастальетто.

— Поступив так, они избавятся не от одного месяца пустой волокиты, — откликнулся кто-то.

Разговор возобновился, и вскоре маркиза де Вильер повела всех в комнату, искусно обставленную для карточной игры. Айша все еще не избавилась от страха и пыталась сохранить спокойствие, думая только о том, как бы не проболтаться и добиться того, чтобы кто-то пригласил ее еще на одно светское мероприятие. Такое приглашение сейчас означало бы для Айши победу, ибо она полагала, что не очень разумно выигрывать крупную сумму в карты. Все гости считали, что ей очень повезло, раз она выиграла в лотерее, и им вряд ли понравится, если она выиграет еще и за карточным столиком.

С другой стороны, чтобы сесть за этот стол еще раз, она не должна в этот вечер проиграться. Это означало, что Айша могла сесть лишь за те столы, где делались не очень высокие ставки. Поэтому она вместе с графом де Брелем остановилась посреди комнаты и наблюдала, как люди занимают места и делают ставки.

Самый заметный стол был разделен на пять частей, выкрашенных яркими красками. В центре стояла фигурка танцующего карлика в желтом наряде, в одной руке он держал бубновую семерку. Маркиза называла эту игру «линдором», но граф именовал ее «желтым карликом». Однако за этим столом игроки делали нешуточные ставки. Поэтому, когда настало время расставлять фигуры, Айша отвернулась от него.

Другие играли в «комету», и каждый вносил в банк по ливру. Айшу увлекла эта игра, едва она поняла, что та проста и идет по кругу, а в колоде остаются две неизвестные карты. Она походила на игру, именуемую «хок и манилла», которой обучил ее Флорус. Айша освоила ее правила, следя за этой игрой. Однако здесь собралась вся пятерка игроков, и ей пришлось бы ждать, пока не освободится место.

Маркиза не позволила новой гостье так долго стоять и пригласила ее вместе с графом сыграть в Фараона. У Айши упало сердце, но граф тут же согласился, и оба сели напротив маркизы за длинным столом, покрытым зеленым сукном. Флорус рассказывал Айше о «фараоне»: в этой игре искусство не имело значения, все решал банкир, следивший за игрой.

— Кажется, в вашей стране эту игру когда-то называли «бассетом», — заметила маркиза, раскрывая новую колоду карт. — Надеюсь, вы играете в нее так же, как и мы? — Она сняла колоду и ловко перетасовала ее. Айша наблюдала за ней, желая убедиться, что та не подтасовывает карты. — Вот, по тринадцать карт каждому. Теперь поставьте на любую по своему выбору. Граф, сегодня еще раз поставите на пики? Как вы постоянны! Только король и десятка? Ах да, дама и червонная девятка. Очаровательно! А теперь, мадемуазель, поставьте пять ливров на каждую из них, как и граф, или… очень хорошо, ливр на туза, на трефовую даму, на вашу бубновую девятку и валета.

Маркиза небрежно держала свои карты в левой руке и до этого момента почти не заглядывала в них и не производила никаких подозрительных манипуляций с колодой. Айша полагала, что хозяйка играет честно.

Первую карту взяли снизу колоды и перевернули — ею оказался бубновый король, тут же перебивший ставки, сделанные Айшой на короля, как и ставки графа. С мягкой улыбкой маркиза перетянула выигранные деньги на свою сторону стола и сняла две карты сверху колоды. Левая карта, доставшаяся ей, оказалась пятеркой и ничего не выиграла. Правая карта для Айши и графа оказалась дамой, так что они оба выиграли равные ставки.

Граф поставил дополнительную сумму на свою даму, затем приподнял один угол карты.

— А, — протянула маркиза. — Граф, увеличиваем в семь раз? — Вскинув брови, она взглянула на Айшу, но та покачала головой. Поднять один угол карты означало повысить ставку в семь раз. Если поднять два, три или четыре угла — то ставка возрастет в пятнадцать, тридцать или шестьдесят раз. — Наша гостя хочет повеселиться, но не разориться, — весело отметила маркиза. — Как разумно!

Игра продолжалась, и помимо карт, Айша начала замечать кое-что другое. Позади них шла оживленная игра в «двадцать одно». За столом с желтым карликом язвительная дама, растягивая слова, сыпала остротами. Смех прекращался лишь в тот момент, когда она протягивала руку и придвигала к себе выигрыш. Тем временем маркиза де Вильер пристально глядела на карты, а де Брель радовался. Граф придавал большое значение тому, что ему с Айшой повезло на дамах, поэтому несколько раз снова поставил на червонную даму. Айше было нелегко отвечать на его комплименты.

Перед самым концом игры прибыл барон д’Альмар с супругой. Все повеселели, предвкушая интересное развитие событий, ибо де Брель состоял с ней в любовной связи. Барона пригласили к столику, за которым шла игра, его жена подошла к маркизе, сделав вид, будто хочет понаблюдать за игрой в «фараона», но на самом деле, чтобы присмотреть за графом. Айша поняла, кто эта дама, ибо слышала о ней от Сильвии и Калцабиджи. Теперь ее одолевало любопытство, удастся ли графу сохранить хладнокровие. Представив баронессе Айшу, он объяснил ей, что собирался привести сюда мадемуазель де Нови и ее брата, но привел лишь мадемуазель, поскольку ее брату внезапно пришлось покинуть Париж. Всех, кого удивляло, почему юная итальянка явилась одна, удовлетворились этой информацией. Однако мадам д’Альмар это не понравилось.

Маркиза возобновила игру, а Айша и граф, рассмеявшись, обменялись предположениями о том, удастся ли им сорвать банк. Айша с недоумением заметила, что глаза баронессы выражают ту же зависть, которую проявляли девушки на плантации, ревновавшие ее к Жозефу. Завистливые люди, окружавшие Айшу, и страх ошибиться вдруг стали меньше беспокоить ее. Айша приобрела значимость, хотя и мимолетную, став соперницей мадам д’Альмар. Айша поняла это, взглянув на мужчину, сидевшего рядом с ней. Веселый взгляд маркизы свидетельствовал о том, что для нее тоже нет секретов, и все в комнате с интересом ждали, чем все закончится. Айше приходилось играть свою роль, причем совсем непохожую на те, которые она встречала у Мариво.

Айша наклонилась к графу, догадываясь, что все прислушиваются к ней.

— Граф, остались еще две карты. Думаю, мы несомненно потеряем на первой, но выиграем на второй.

— Почему? — спросил граф.

— Поживем — увидим.

Айша, легко похлопав кончиком веера по его руке, откинулась на спинку стула. Видно, граф не следил за картами, когда их снимали; она же, запомнила каждую и знала, что должны остаться дама пик и трефовая девятка. Айша сделала небольшую ставку на лежавшую перед ней даму и на бубновую девятку. Граф поставил пять ливров на свою девятку и гораздо больше на даму. Если маркиза сначала откроет трефовую девятку, то каждый из них проиграет незначительную сумму, но затем они крупно выиграют на последней карте, даме. Айша знала, что граф любит выигрывать. Она напряглась и молила бога, чтобы первой он открыл девятку.

Так и случилось. Граф поморщился, и оба расплатились. Только когда маркиза собиралась открыть последнюю карту, граф посмотрел на то, что лежало перед ним и Айшой, и восторженно улыбнулся ей.

— Вы правы! Эта карта наша!

Когда, наконец, открылась пиковая дама, Айша обнаружила, что выиграла несколько ливров, а граф эффектно завершил игру. Маркиза с достоинством передала ему банк. Граф спросил Айшу, не ясновидящая ли она.

— Пока я благодарю лишь удачу, граф. Если брат благополучно вернется в Париж, то у меня будет все, чего я желаю.

Когда всех пригласили на ужин, баронесса д’Альмар оперлась на руку мужа, а граф сопровождал Шарлотту де Нови. Однако их разлучили за столом, когда маркиза рассаживала гостей. Пока все занимали места, мадам де Монтенсье спросила подругу:

— Как ты находишь ее?

Маркиза, немного проигравшая гостье, ответила:

— Она вела себя очень мило.

Однако мадам де Монтенсье не отступала:

— Все же, что ты думаешь о ней? Она хороша собой. Но из какой она финансовой аристократии — старой или новой, или вообще никто? К лотерее нельзя относиться серьезно, это всего лишь подарок судьбы.

Маркиза нахмурилась.

— Но кто же поймет этих итальянцев?

Таким образом, вопрос о том, достойна ли Шарлотта де Нови светского общества, отложили до лучших времен, и все настроились на то, чтобы сегодня вечером проявить к гостье терпимость.

Шевалье д’Эди первым заговорил с Айшой за столом и спросил, что она думает о Париже.

— Боюсь, пока я видела очень мало: дома я несколько дней была занята семейными делами, а теперь, когда брат уехал, город мне некому показать.

— Это легко исправить: почему бы в такую прекрасную погоду всем не прокатиться по Булонскому лесу?

— Если удастся, я последую вашему совету.

Внимание Айши привлекла высокая, элегантная женщина с большими черными глазами, сидевшая справа от нее. Та расспрашивала Айшу о семье, доме, интересовалась, есть ли у нее экипаж и с кем она хотела бы посоветоваться по поводу одежды. Мадам де Рошфор молча выслушала хорошо отрепетированные ответы Айши, но когда речь зашла о выездах в экипаже и платьях, она ужаснулась невежеству юной маркезины.

— Кто-то должен свести вас с лучшими поставщиками королевского двора, иначе вам всучат плохой товар. Негоже оправдываться тем, что рядом нет мужчин, ибо они не разбираются даже в лошадях. Мой бедный покойный муж не мог подобрать ни пару лошадей, ни пару щенят. Мы, женщины, должны взяться за вас.

Айша не знала, дать ли ей отпор или радоваться этим непрошеным советам. Впрочем, графиня тут же отвернулась, чтобы ответить на чье-то замечание с дальнего конца стола. Разговор продолжался до тех пор, пока не подали суп и рыбу. Кроме односложных ответов на вопросы шевалье д’Эди, Айша не произнесла ни слова. Она понимала, что негоже молчать среди этих ослепительных знатных особ. Если не привлечь их внимание, то ей будет неловко играть в их компании после ужина. Однако Айша вела себя так, желая добиться того, что сейчас казалось невозможным — еще одной встречи с этими дамами.

Пока подавали главное блюдо, ситуация приняла скверный оборот: Айша услышала, что молодая злобная дама завела разговор о ней. Сейчас Айша уже знала, что эту даму зовут Софи де Бувье, она часто бывала при дворе и даже обедала за столом короля вместе со своей близкой подругой графиней д’Эстрадой. Бувье обсуждала современную одежду, которую носили фрейлины, и их соперничество с мадам де Помпадур, известной изяществом своих нарядов.

— Моя подруга, графиня, на днях появилась в вызывающе простом голубом платье. Решила заявить о себе столь прелестным образом. Однако надо обладать прекрасными манерами, чтобы такое сошло с рук. Боюсь, наша юная гостья, напротив, носит не совсем подходящую ей одежду.

— Тише, она может услышать, — предупредила ее другая дама.

— Уж вы мне поверьте, — прервала ее мадам де Бувье, — это платье ей подобрал тот, кто склонен к театральным эффектам. Весьма прискорбно, этого трудно не заметить. — Гости, сидевшие вокруг нее, рассмеялись. — Ничто меня так не настораживает, как показная простота. — Она насмешливо взглянула в сторону Айши: — Клянусь, когда я впервые увидела вас, вы были так очаровательны, что мне показалось, будто вы француженка.

Тон Айши привлек всеобщее внимание:

— Что вы говорите? Мадам, когда я впервые увидела вас, ваши манеры были столь изящны, что мне на мгновение показалось, будто вы итальянка.

Все на мгновение умолкли от удивления, затем расхохотались. Софи де Бувье склонила голову и через силу улыбнулась.

— Браво! — тихо произнес шевалье.

Айша ликовала: она отомстила за Сильвию, Калцабиджи и за себя. Айша снова привлекла внимание мадам де Рошфор. Та серьезно заговорила с ней о парижских портнихах и модистках и поддерживала этот разговор до тех пор, пока не подали пирожки с дичью. Айша с первого вечера в доме Сильвии проявила интерес к нарядам и теперь с удивлением обнаружила, что ей есть о чем потолковать.

Беседа зашла о тканях, и вдруг мадам де Рошфор сказала:

— Я должна непременно зайти за вами, когда в следующий раз поеду покупать шелка. Почему бы не сделать это во вторник: мы пару часов походим по магазинам, после чего, возможно, вы согласитесь отобедать со мной… обещаю небольшую компанию, человек шесть. Вы примете мое предложение?

— С великим удовольствием, мадам.

Айша напряженно думала, что ей необходимо сделать в течение следующих нескольких дней. В чем ходят по магазинам с аристократкой и что надевают, обедая с ней? Знать обычно обедала часа в три, так что желтый шелк не подойдет: светские дамы не появляются в одном платье два раза подряд. Айша не сомневалась, что сопровождать графиню придется в более модной одежде, чем ее единственный гарнитур, и мысленно вспомнила наряд, в котором пришла в банк. Не исключено, что ей случится делать ставки и в доме графини, если там будут играть в карты. А это означает, что перед возвращением домой ей сегодня же нужно выиграть приличную сумму.

Все оказалось гораздо легче, чем ожидала Айша. Находчивый ответ девушки грозной де Бувье изменил отношение к ней: день-два ее будут вспоминать как событие этого вечера. Получив три приглашения, Айша села за ломберный столик, за которым главенствовала мадам де Рошфор. Играли в «комету», и партнерами Айши стали шевалье д’Эди, барон д’Альмар, его жена, занявшая последнее место до того, как граф де Брель заявил на него свои права. Влюбленные переглянулись. Глаза графа выразили растерянность, а его любовница взирала на него с вызовом. Спустя мгновение граф удалился, а шевалье начал объяснять мадемуазель де Нови, как играть. Графиня предложила провести одну пробную партию, прежде чем приступить к серьезной игре.

Сначала ставки были низкими. Все внесли равные доли в банк. Он достанется тому, кто первым избавится от своих карт. Далее игра шла в более быстром темпе и ставки возросли. Поскольку игравшие ходили по очереди, Айша поняла, что к концу каждой партии она вполне способна угадать, какие карты на руках у других, и сбросить карту так, чтобы не позволить тем избавиться от своих. Игра продолжалась, Айша выигрывала все чаще. Шевалье, увлеченный ею, не замечал, что она постоянно выигрывает, а для богатой графини такие проигрыши были мелочью. Барон д’Альмар был доволен уже тем, что сидит рядом с женой, а баронесса в конце концов обнаружила свои намерения, предложив д’Альмару экипаж, чтобы тот отвез Айшу домой.

— Помню, вы приехали с графом де Брелем, но возвращаться вам лучше с нами, ибо нам по пути. Позвольте нам проводить вас.

По движению за соседним столиком Айша догадалась, что граф расслышал эти слова, хотя и не мог возразить. Айша не стала ждать: это предложение давало ей возможность завершить вечер более достойно, чем просто исчезнуть с каким-то мужчиной. Услышав согласие Айши, баронесса впервые улыбнулась как победительница, ибо знала, что для соперницы ее любовник теперь недосягаем. Она даже не огорчалась, проигрывая одну партию за другой, и не заметила, что маркезина в конце вечера стала богаче на несколько сотен ливров.

Через несколько дней Айша расхаживала по своей гостиной. Она вспомнила, что Раньеро де Калцабиджи советовал ей угождать женщинам и игнорировать мужчин. Айша сочла этот совет бесценным. Мужскую благосклонность она снискала без всяких усилий, однако женскую завоевать оказалось трудно, а именно дамы могли ввести ее в общество. Как и говорила мадам Парис, стоило Айше появиться где-нибудь, как взоры мужчин устремлялись к ней. Это не нравилось Айше, ибо они не проявляли ни тепла, ни проницательности, но когда глаза мужчин скользили по ней, она ощущала легкое опьянение. Эти поверхностные, не слишком умные французы радовались ее присутствию; под их взорами она переставала быть рабыней, и несколько часов с упоением играла свою роль.

Айша улыбнулась, подумав, как верно утверждала Сильвия, что ни один парижанин не желает слышать ни слова об Италии. Говоря по-французски без акцента, Айша сразу заслужила одобрение, и всех весьма устроили ее краткие ответы о своей родине. Айша заметила, что чем больше стремилась походить на француженку, тем скорее убеждала их в правильном направлении своих мыслей. Весь мир вращался вокруг Парижа, точнее весь мир был Парижем. Ее также поразила тривиальность почти всех разговоров. Например, Софи де Бувье, хотя явно умная женщина, передавала лишь сплетни, растягивая слова, что было модно в придворных кругах. Вы могли позволить себе любую фривольность, лишь бы она рассмешила ваших собеседников. Айша не могла скрыть, что ей не хватает утонченности, но общество мирилось с этим, поскольку она была готова говорить и одеваться так же, как они, и играть в те же игры.

Поскольку предполагалось, что общение Шарлотты де Нови с высшим светом не ограничится очаровательным вечером у де Вильер, ее приходилось одевать и обслуживать. Вдохновленная выигрышем, Айша впервые попыталась вести себя, как подобает аристократке: залезла в долги. Ей пришлось сделать это, чтобы расплатиться с Калцабиджи и Сильвией и оставаться Шарлоттой де Нови. Платье, драгоценности, часть долга братьям и двум служанкам, нанятых ими для нее, Айша отослала в Пасси с запиской. Оглядываясь назад, Айша так и не решила, кто из кого извлек большую пользу — она из них или они из нее; но, так или иначе, они уже никогда не встретятся.

Айша взяла за образец платья Сильвии, заказав новую одежду у розничного торговца. Все, что она выбрала из альбомов, было без украшений и скромного покроя. Посетив ювелира, Айша заказала пару украшений, которые удивили бы даже Сильвию, и зашла к портному. Этот портной, упомянутый когда-то мадемуазель Антуанеттой, изготовлял манто. Торговцы сначала отказались выполнить заказ в такие сжатые сроки, но Айша нашла выход из этого положения. Когда модистка на улице Сент-Оноре заявила, что не может выполнить ее заказ, Айша встала, решив пойти в другое место. Опасаясь потерять клиентку, модистка предложила Айше очень модный товар, заказ на который отменила другая клиентка…

Избавившись от первых двух служанок, Айша испытала облегчение и сама придала своим апартаментам надлежащий вид. Играть созданную ею же самой роль было нелегко, но продолжать этот фарс дома казалось еще ужаснее. В Пасси она была служанкой и имела крохотную комнатку: здесь же скрыться от людей не удастся. Если бы только Айша могла жить одна, каждый вечер готовить на огне простую пищу и пренебречь обязательствами, навязанными ей этим городом… но она понимала, что это лишь мечты. Есть то, чего «даме» не осуществить без помощи слуг. Пища, даже обычная чашка кофе, готовилась на кухне хозяйки дома, затем ее несли наверх. Воду для мытья доставляли из колодца внизу. Приходилось выполнять заказы, поручения, нанимать экипажи, доставлять письма, принимать гостей, убирать и приводить в порядок помещения… Если Айша хотела обмануть парижан в привычной для них игре, ей нужно соблюдать необходимые правила и тайно нарушать все остальные. Так что без слуг никак не обойтись.

Проблема слуги решилась сама собой. Через два дня после ужина у маркизы де Вильер хозяйка апартаментов ввела молодого человека, желающего поговорить с маркезиной, и оставила их наедине. Этот симпатичный мужчина среднего роста, в ливрее, с уверенным взглядом, не лишенный сообразительности, оказался помощником конюха графа де Бреля. Ему велели нанести визит в отель «Люксембург» и больше разузнать о маркезине.

Заметив, что Айша вздрогнула, он продолжил:

— Я счел низостью шпионить за вами и решил оставить службу у графа. С вашего позволения, синьорина, объясню, что хочу служить в доме своих земляков. Я из Болоньи и иногда тоскую по дому; так хочется услышать хоть одно слово на итальянском.

— Однако здесь мы говорим только по-французски, — возразила Айша. Он опустил глаза, а она стояла, размышляя, не больший ли мошенник этот слуга, чем его хозяин. Задав ему несколько вопросов, связанных с работой слуги, Айша не нашла в нем ничего подозрительного. Он лишь хотел продвинуться по службе и не упустить открывающиеся перед ним возможности. Он явно стремился угодить Айше, а то, что он итальянец, придаст ее роли большую достоверность. Слуга заявил, что готов собрать свои вещи и следующим утром перейти к ней на службу. Он сообщил домочадцам графа, что увольняется.

Наконец Айша сказала:

— Могу предложить вам тридцать су в день. Вы будете приезжать каждое утро в семь часов, а вечером уезжать, когда вас отпустят. Жилье ищите сами. Я обеспечу вас формой, но без довольствия.

Слуга пришел в восторг, получив новое место. Когда он ушел, Айша пыталась свыкнуться с мыслью, что она, постоянно находившаяся в чьем-то подчинении, теперь заведет слугу. Айша попросила хозяйку навести справки о том, нет ли подходящей служанки, и наняла первую предложенную ей приятную стройную женщину. Та умела делать прически, выполнять обязанности личной горничной и делать необходимую работу по дому. Айша сказала:

— Мне нужно, чтобы здесь постоянно кто-то находился и открывал дверь. Слуги ночью здесь не будет.

Айша хотела, чтобы кто-то отваживал нежеланных визитеров. Граф де Брель, пытаясь установить за ней тайную слежку, доказал, что одинокой аристократке в Париже не удастся отвадить хищных мужчин: их не отпугнет ее положение. Айша улыбнулась, подумав, как будет раздосадован граф, узнав, что потерял того самого слугу, которому поручил шпионить за ней.

Айша вошла в спальню, расположенную между ее комнатой и комнатой служанки. Там стояла закрытая на замок шкатулка, в которой находились вещи отсутствовавшего маркиза. Вынув несколько колод карт и серебряное кольцо с лазуритом, она вернулась в гостиную и села за стол. Айша перетасовала колоду, следя за своими руками. Флорус говорил ей: секрет обмана состоит в том, чтобы точно проделать все движения. При этом не важно, обманываешь ты других игроков или нет.

В одно мгновение Айша согнула большой палец правой руки и ногтем открыла миниатюрную панель, вмонтированную в нижний контур кольца. Недовольная собой, Айша повторила это движение много раз, пока не сумела проделать его, не прекращая тасовать карты. Затем Айша раздала карты, следя за их рубашкой, но при этом глядя в крохотное зеркало, вмонтированное в кольцо, с тем чтобы увидеть в нем цвет, а при случае и значение карт. Потренировавшись час, Айша села напротив зеркала и стала наблюдать за своими руками, как бы со стороны.

Наконец Айша разложила карты и стала разглядывать кольцо. Ее восхитило мастерство ювелира, сумевшего сделать именно то, о чем она просила. Айше очень хотелось показать кольцо Флорусу, ибо идея создания этой вещицы принадлежала ей. Кольцо поразило бы его. Она помнила, как Флорус показывал ей, как снять колоду четыре раза — карты ложились на стол, затем их быстро подхватывали скользящие руки: «Видишь? Все карты идут в том же порядке, в каком лежали сначала. Никто ничего не заметит».

— А если заметит?

— Тогда удивишься так же, как тот, кто заметит это.

Ходить по магазинам с графиней де Рошфор было увлекательно. Цель состояла не в том, чтобы тратилась Айша; ей приходилось убедить графиню раскошелиться. Айшу водили по лучшим местам, где продавали перчатки, чулки, шали, ленты, кружева, шляпки и галантерейные товары. Она наблюдала за тем, как графиня делает крупные долги. Ни один магазин не смущал мадам де Рошфор. Она не чуралась ни одной закопченной двери, через которую другие дамы не решились бы войти. Графиня властно разговаривала с хозяевами, порой расспрашивала их о личной жизни. Лавочников это приводило в восторг. Спутница поднимала Айше настроение, была забавна, беззаботна и ласкова. Когда графиня устала, экипаж отвез обеих дам на улицу Сент-Оноре, к обеду, которого Айша страшилась.

Казалось, игра в карты не состоится и от пустой болтовни ее избавит лишь музыка и поэзия. Стихи обычно декламировал шевалье д’Эон. Графиня де Рошфор часто упоминала этого аристократа, и ее глаза выражали мечтательность. Услышав это имя, Айша вспомнила вечер в гостиной Ги де Ришмона, когда тот записал имя друга и просил ее обратиться к нему за помощью. Айша благодарила судьбу за то, что шевалье не видел, как она просит милостыню у каждого дома.

Айшу представили гостям, приглашенным на обед. Тут она впервые увидела шевалье. Стройный, высокий молодой человек робко смотрел на нее голубыми глазами. Айша смутилась.

— Я рассказывала мадемуазель де Нови о ваших новых стихах, — проговорила графиня, — и она просила меня убедить вас прочитать их.

Шевалье чуть откинул голову и иронически прищурился.

— Неужели нужно наказывать мадемуазель де Нови за ее визит в Париж, заставляя слушать поэмы о французских изгородях и пасторальных радостях Бургундии?

— Провинция — не единственная тема вашей поэзии!

— Ах, значит, она предпочла бы звон мечей и звук флейты?

— Почему вы так упорно высмеиваете собственные творения! — в отчаянии воскликнула графиня и обратилась к Айше: — Поверьте мне, он пишет на благородные темы, но никто не должен говорить об этом. Это право автора, которого я не понимаю.

При этих словах шевалье улыбнулся, и в это мгновение Айша вспомнила все.

— Ну конечно же! Это вы, это действительно вы! Меня заставили… Однажды я выучила наизусть ваши стансы. Мадемуазели… одной даме они очень понравились. Кажется, она записала их на одном суаре в прошлом году и привезла домой!

Удивленный шевалье приподнял бровь, но Айша уже не могла остановиться:

Истинна честь, которая ничего не требует,

Мишурная помпезность и мелочи жизни не липнут к ее имени.

Честь не глаголет, она действует; ей чужда похвала;

Храня скромность, она крушит тщеславие и возвышает добро.

В делах, приносящих плоды, ей лучше всего,

Она сияет ярче, когда не думает сиять.

Как изменилось лицо шевалье! Он покраснел до корней волос, и его голубые глаза засияли от удовольствия. Графиня коснулась его, и он пожал ей руку.

— Поразительно! — воскликнул он. — Где же вы услышали эти строки и как запомнили их?

— Вы удивились бы, месье, узнав, в каких отдаленных местах известна ваша поэзия, — ответила Айша.

— Как прекрасно вы прочли эти строки, — заметила графиня. — Некоторые из них я знаю наизусть, но после вас постеснялась бы декламировать. Вам придется довольствоваться тем, что вы услышите их в узком кругу, — обратилась она к шевалье, и тот снова покраснел.

Графиня пригласила всех в музыкальную комнату, чтобы показать свою новую арфу. Айша и шевалье преодолели робость, беседуя о поэзии. Знания Айши были поверхностны, но он охотно объяснял этой необычайно красивой юной итальянке, как следует относиться к современной французской поэзии. Оба признались в том, что им нравится Сент-Ламбер, хотя шевалье и считал его поэтом вчерашнего дня. Айше пришлось защищать Вольтера, ибо д’Эон считал его богохульником.

Пока они разговаривали, графиня де Рошфор удовлетворенно наблюдала за ними с другого конца комнаты. Хотя графине было чуть больше двадцати лет, она слыла одной из самых изобретательных хозяек. Она не устраивала разгульных вечеринок, в отличие от тех, кто сводил вместе людей, падких до удовольствий. Шарлотта де Нови проявила себя как многообещающая дебютантка, и графиня не ревновала, видя ее и шевалье вместе, ибо за прошедшие недели хорошо узнала его сердечные пристрастия и вкусы. Понимала она и то, что ни одна женщина не имеет над ним такой власти, как она сама. Графиня решила усадить шевалье рядом с очаровательной маркезиной после того, как придет последний гость и все соберутся за столом.

Долгожданный гость прибыл и беседовал с графиней, но Айша не взглянула на него. Наконец, мадам де Рошфор подошла к юной паре и пригласила их к столу. Айша обернулась и взглянула на высокого гостя.

Это был Жервез де Моргон!

Потрясенная Айша покачнулась, но шевалье удержал ее за локоть. В ушах у Айши зазвенело. Гость смотрел прямо на нее; он наблюдал за Айшой уже несколько минут. И что же он увидел?

Графиня всполошилась:

— Я поддержу ее, ради бога, принесите стул!

Шевалье принес стул и помог Айше опуститься на него. Она ждала, когда прозвучат роковые слова. Одно слово Моргона превратило бы ее в то жалкое существо, каким она и была.

— О боже! — Графиня взглянула на д’Эона. — Должно быть, я сегодня днем утомила ее. Как безрассудно я поступила!

— Нет, мадам. У меня внезапно закружилась голова, но все уже прошло. Я не хочу задерживать ваших гостей.

Шевалье предложил Айше руку, и она встала. Незачем прижиматься к стене, ничто не спасет ее, если Жервез де Моргон вздумает рассказать обществу о коварном, отчаянном мальчишке, который улизнул от его конюха на грязных улочках Нанта. Вместе с другими гостями Айша приближалась к нему. Она чувствовала себя так, словно идет на эшафот. Палач ждал с вежливой улыбкой.

Графиня представила их друг другу, Моргон склонился над рукой Айши. Она, замирая, ждала слова или жеста, которые погубят ее. Но шевалье снова предложил ей руку, графиня же взяла Моргона за локоть, и все направились к столу.

За трапезой Айша не произнесла ни слова. Гостей заинтриговало это молчание, и только Жервез де Моргон, казалось, ничего не замечал. Каждый раз, когда их глаза встречались, он и виду не подавал, что узнал ее.

За столом присутствовало семь гостей — две кузины мадам де Рошфор из провинции, кадет военного коллежа Сен-Сир и адъютант австрийского посла в Париже. Шевалье завел с кадетом разговор о системе коалиций в Европе, и Моргон присоединился к ним. Графиня дала этим троим полную свободу, пораженная глубиной знаний и остроумием своего возлюбленного.

В конце концов все снова разговорились, и Айше пришлось принять участие в беседе. Жервез де Моргон поинтересовался, что она думает о Париже, но задавал он банальные вопросы, и Айша уверенно отвечала на них. Наблюдая за ним, она старалась привыкнуть к этому смертельно опасному существу. Жервез де Моргон, хорошо одетый, бледный, кареглазый, с мягкими каштановыми волосами, совсем не напоминал хозяина, хотя носил ту же фамилию. Однако Айша не могла чувствовать себя свободно в его присутствии.

Когда трапеза закончилась, все отправились в музыкальную комнату, где хозяйка долго играла на арфе. Все слушали с вежливым вниманием, но Моргон, расположившись рядом с Айшой, вполголоса заговорил с ней.

— Вы играете, мадемуазель де Нови?

— Нет.

— Однако итальянцы так музыкальны: наверное, вы поете?

Айша стиснула руки, не сводя глаз с исполнительницы.

— Немного, иногда.

Вдруг перед ее мысленным взором появился длинный ряд женщин в белом: они пели на тростниковых полях. Знал ли сидевший рядом с ней мужчина, что вернул ее в прошлое?

— Вы впервые приглашены к графине? Она восхитительная хозяйка, не правда ли? Не всем дано столь умело свести вместе незнакомых людей.

Его голос звучал так спокойно, что Айша не угадала, на что намекает Моргон.

— Вы долго пробудете в Париже?

— Мне хотелось бы задержаться, но это зависит от моего брата.

— Ах да! Его куда-то вызвали. По семейным делам?

— Так он сказал.

Айша задумалась. Разговаривая с другими, она делала вид, что безответственный родственник немного подвел ее, но, беседуя с Моргоном, боялась выдать себя.

— Этих молодых людей не поймешь, — сочувственно заметил Моргон и тихо добавил: — Позвольте заверить вас: друзья в Париже сделают все, чтобы развлечь вас, пока он отсутствует.

Айша одарила его вымученной улыбкой, но так и не избавилась от смущения. Неужели этот человек не узнал ее? Айша припоминала, как выглядела, когда Моргон впервые увидел ее — неопрятную, в мальчишеской перепачканной одежде. Тогда он смотрел на Айшу так внимательно, что, без сомнения, запомнил ее. Айша украдкой взглянула на Моргона, но сейчас он смотрел не на нее, а на графиню. Может, он слишком озабочен собой, чтобы проявлять любопытство к другим? Или же ждет удобного момента, чтобы выложить все хозяйке.

Однако, когда беседа возобновилась, Жервез де Моргон ничего подобного не сделал. Он был любезен со всеми, не секретничал с графиней и через полчаса учтиво распрощался, удостоив мадемуазель де Нови низкого поклона. Совсем обессилев и понимая, что другие гости тоже собираются уходить, Айша поднялась. Но графиня и шевалье удерживали ее до тех пор, пока она не пообещала составить им компанию следующим вечером на ужине у герцогини де Брюссак.

У Айши возникло неприятное подозрение.

— Месье де Моргон тоже будет там?

— Думаю, нет, — ответила графиня. — Он не посещает графиню. Он произвел на вас впечатление? — с улыбкой спросила она.

— О нет!

Шевалье рассмеялся и предложил Айше руку.

— Эту молодую даму нельзя дразнить. У нее слишком чувствительная натура. Только такая утонченная душа откликается на поэзию. — Шевалье собрался проводить ее до экипажа графини. — Только подумайте, как она ценит мои стихи!

Его глаза вспыхнули, и Айша ответила ему благодарной улыбкой.

Над тростниковыми полями взошла луна. Айша одна шла по полю, а позади нее слышались тяжелые шаги. Айша пустилась бежать, к ее вискам прилила кровь и стучала в них. Она добежала до угла и хотела свернуть, но тело не слушалось ее, и тяжелые шаги неуклонно следовали за ней.

Айша ухватилась за толстый тростник, надеясь укрыться в тени, но оказалась на открытом пространстве. Лунный свет освещал убийцу и ее обнаженное тело. Краем глаза Айша увидела, что к ней приближается белозубый человек. В руках у него сверкнуло длинное лезвие. Это был Голо, он высоко поднял мачете и собирается нанести ей удар. Мачете опустилось, Айша закричала и — ничего не почувствовала. Образ Голо распался, будто лезвие разрезало его пополам, а в образовавшейся пустоте появился хозяин. Айша заметила, как блеснули его ястребиные глаза, затем очертания хозяина стали расплываться.

Айша снова пронзительно закричала и проснулась. Свет проникал из-под двери спальни. Приближалась служанка. Айша вздрогнула и окончательно проснулась. Она села, ухватившись за столбик кровати, ее сердце громко стучало.

— Мадемуазель, с вами все в порядке? Я слышала, как вы звали.

Айша прикрылась простыней и опустилась на подушки.

— Подойди ближе, — прошептала она, глядя на служанку, почти ее сверстницу. — Ты видишь кошмары?

Служанка покачала головой:

— Редко, мадемуазель. Может, мне лечь на диване, если вы не хотите остаться одна? Я раньше не раз поступала так, когда прислуживала другим дамам.

— Зажги эту свечу. — Да, пусть служанка будет рядом: она не вынесет эту ночь в одиночестве. — Хорошо. Пойди, принеси свое белье.

Служанка вернулась с подушкой и одеялом.

— Я проверила дверь, мадемуазель, так что не беспокойтесь. Все заперто. Это место похоже на крепость.

Служанка устроилась на диване, робко посмотрела на Айшу и погасила свечу.

Спустя некоторое время Айша сделала то же самое. Услышав ровное дыхание служанки, она поняла, что та уснула. Айша лежала с открытыми глазами и видела в темноте прямоугольную дверь и зеркало на стене. До рассвета еще оставалось много времени. Айше казалось, будто она с Флорусом на корабле, и оба устремились во мрак. Айшу терзало то, что осталось позади, и то, что ждет ее впереди.

Да, именно так складывалась ее жизнь: на поверхности жалкий маскарад, втайне же ею руководила твердая цель. Пока хозяин жив, она не узнает покоя. Она должна отомстить тому, кто исковеркал ее судьбу, а также судьбы Жозефа, Лори, Мерле, Ниа и всех тех, которые страдают в «Каскадах». Айша не оставила себе иного выбора: она уничтожит хозяина, иначе он погубит ее.

САЛОНЫ

Ги де Ришмон уединился вместе с шевалье д’Эоном в нише недалеко от гостиной элегантного дома на Иль Сент-Луи. Его снедало любопытство: все, что Ришмон услышал в Париже два дня назад, свидетельствовало о том, что шевалье недавно влюбился, и ему пообещали найти какую-нибудь должность за рубежом.

— Что значат эти разговоры о дипломатической миссии?

Шевалье удивился, но этот вопрос был ему приятен.

— Скажи мне, как ты узнал: ведь это секрет.

— Правда? Я слышу твой секрет два раза в день от людей, которым ты и графиня де Рошфор сообщили о нем строго конфиденциально. Говорят, ты уезжаешь на следующей неделе. — Шевалье нахмурился и кивнул. — Куда они посылают тебя? Как это случилось?

— Сначала отвечу на второй вопрос. Об этом я не сообщал никому, клянусь.

— За исключением графини де Рошфор.

Шевалье невольно покраснел.

— Без нее ничего такого вообще не случилось бы. Получив приглашение на бал в Версале, она любезно предложила мне сопровождать ее. Сент-Фуа, Дюбарри и Лораге составили нам компанию. Они утверждали, что некоторые гости придут в масках. Поэтому и посоветовали мне надеть женский наряд. Знаешь, много лет назад я делал это, когда мы ходили в доки и вместе с Грекуром попали в беду.

— Боже милостивый! — Ги хорошо помнил непутевого студента Грекура, который безвременно погиб. Ги никогда не любил ни Грекура, ни его беспутных старших друзей. Тем не менее они чем-то привлекали д’Эона. — Тебе не показалось, что твои юношеские переодевания неуместны и рискованны при дворе?

— Я не удержался: меня очаровала Мари де Рошфор. Она предложила мне свой наряд и даже вызвалась одеть меня. Я просил ее оставить меня одного в спальне в ее доме, пока я переодевался. Но она заявила, что затянет все тесемки. Пока ее пальчики бегали по моему телу, я представлял грядущую ночь, когда этот процесс повторится, но уже я дам волю своим рукам.

— Итак, ты отправился на бал. Тебе удалось добиться успеха?

Глаза шевалье насмешливо блеснули.

— Мы приехали, нас впустили, я очаровательно танцевал. Почти ни одна душа меня не узнала, зато от кавалеров не было отбоя. Наконец, после ужина прибыли члены королевской семьи, но я держался в противоположном конце помещения. Конечно, я не так глуп, поэтому не позволил представить меня им.

— Конечно.

— Затем распространились сплетни. Думаю, их распустила Помпадур. Говорили, будто кто-то из собравшихся явился в маскарадном костюме, и все решили, что это я.

— Не может быть!

— Представь себе, я считал, что в бальном зале никто не может этого точно знать. Лораге и Сент-Фуа веселились как никогда в жизни. Дюбарри, криво усмехнувшись, отвел меня в сторону и сказал, что ему кое-что предложили. Знатная дама, услышав эту историю, отказалась поверить ей. Она заявила, что ее не обманешь. «Я женщина и готова поставить тысячу ливров, чтобы доказать свою правоту». — Шевалье пожал плечами. — При дворе делают ставки на что угодно. Дама пожелала встретиться со мной в отдельных апартаментах, дабы убедиться в своей правоте и выиграть пари. Дюбарри убеждал ее, что она ошибается.

— Она хотела побеседовать с тобой наедине и доказать, что ты женщина?

— Вот именно. Я не исключал, что она рассчитывает выиграть в любом случае.

— И ты согласился.

— Поскольку все об этом только и говорили, я согласился. Что лучше — полная комната сплетников или одинокая герцогиня, снедаемая любопытством? Только так я мог спастись. После неприлично долгой беседы я собирался скрыться через заднюю дверь и стать богаче на тысячу ливров. Меня сопровождал слуга, и я последовал за ним во внутренние апартаменты. Он оставил меня одного в очень красивой комнате, и я стал ждать. Признаться, ожидание оказалось… вполне приятным.

— Кто был тот слуга?

— Полагаю, Лебель. Камердинер, доверенное лицо, и, будем откровенны, он иногда поставлял… о боже… — Шевалье прикрыл глаза. — И тут явился он.

— Продолжай.

— Он вошел. — Ги увидел, как в больших глазах его друга вспыхнула радость. — Дверь за ним затворилась. Передо мной стоял монарх. Мне хотелось провалиться сквозь землю, но я продолжал стоять. Возможно, он что-то сказал, но я ничего не помню. Затем устремился ко мне. Король стремительно пересек комнату. Выражение его лица — боже упаси, не стану его описывать! Я сразу понял, что король ничего не знает о споре, герцогине и сплетнях. Он шел на серьезное любовное свидание, а его выбор остановился на мне.

— Какой же ты идиот! Тебя подставил Дюбарри.

— Я попятился назад, но тут почувствовал, что мои ноги наткнулись на диван. Я сказал: «Сир, вы ошиблись». Но было слишком поздно, в следующее мгновение я лежал на спине — ты бы не поверил, что он способен проявить такое нетерпение. Спрашиваю тебя, мог ли я даже в такой ситуации оказать сопротивление королю? Я кричал, я схватил его за руку, но было уже слишком поздно, ибо он опустил свою руку туда, куда не следовало.

— Удивляюсь, — усмехнулся Ги, — как ты еще жив.

— Король отступил так быстро, что наткнулся на стену. Я подумал, что у него остановится сердце. Он не так крепок, как прежде. В подобных ситуациях это отчетливо видно. Я бросился на колени. Я сказал: «Сир, простите меня, моя жизнь в ваших руках». Я поведал ему все. «Друзья разыграли со мной немыслимую шутку. Они говорили, что я должен встретиться здесь с дамой. Кто-то дал вам основание поверить…» Король стоял, задыхаясь, и смотрел на меня так, будто мы оба потеряли разум. Я уже думал, что он вызовет охрану. Однако, когда король заговорил, его голос звучал совершенно спокойно. Он спросил меня, кто я такой. Я ответил ему и добавил: «Я носил оружие, сир, и сражался за ваше величество, как капитан драгун. Обещаю молчать и вручаю вам свою жизнь. Распорядитесь ею по вашему усмотрению».

Король не поднял меня, пока я стоял на коленях, дрожа всем телом. Не от страха, а от угрызений совести и бешенства, потому что вспомнил Дюбарри и его проделку. Король смотрел на меня: если бы у него в руках была шпага, я стал бы умолять его проткнуть меня насквозь. Он лишь сказал: «Мы слышали ваше имя. От принца де Конти». Я ничего не ответил. Верно, Конти был другом, но разве можно упоминать имена в таком разговоре?

Он попросил меня встать и посмотрел мне в глаза. «Мое повеление просто: верность до самой смерти. Что вы на это скажете, шевалье?» Пока я отвечал, король внимательно смотрел на меня. Я собрался с духом, снова встал на колени и поцеловал его руку. Я проливал слезы — Богу известно, что у меня были для этого все основания! Он все выслушал и попросил меня успокоиться. Мне предстояло сразу вернуться в Париж и быть в его распоряжении на случай, если ему понадобятся мои услуги. Мне было велено не встречаться ни с кем, кроме графа де Дон-ан-Бре, у которого я остановился, и ждать его указаний. Все это король произнес очень серьезно, однако при этом весьма любезно. Он ушел. А мне оставалось подумать, как поступить с шайкой чертовых ублюдков, называвших себя моими друзьями.

— Не удивлюсь, если ты хотел вызвать их на дуэль. Ведь они могли навсегда подорвать доверие к тебе короля. Но разве дуэль не предала бы гласности то, о чем его величество велел промолчать?

— Именно так и сказала Мари, когда я встретился с ней. Она не шутила — она была вне себя от гнева, когда я ей все рассказал. Остальные сбежали: мы преследовали их на экипаже, но в конце концов Мари убедила меня поехать с ней. С тех пор мы почти все время проводим вместе; кроме тех случаев, когда меня тайно приглашают в Версаль и отдают распоряжения. — Шевалье посмотрел на гостиную, находившуюся позади них, и на вход. — Я жду ее в любой момент. Она приведет свою новую знакомую, очаровательную итальянскую даму, Шарлотту де Нови.

— Не отвлекайся от темы. Лучше расскажи мне все. Бог знает, какие истории начнут сочинять после твоего отъезда. Зная правду, я смогу лучше служить тебе, пока ты будешь в отъезде.

Шевалье коснулся плеча Ги:

— Ты прекрасный друг, Ришмон, самый верный из всех моих друзей.

— Скажи мне, куда ты едешь.

— В страну, с которой у Франции вот уже тридцать лет нет дипломатических отношений. Эта страна дружит с Англией и не пропустит француза через свои границы, если тот шпион.

— Неужели ты имеешь в виду Россию?

— Царица Елизавета дала знать, что желает возобновить переписку с нашим монархом. Я стану курьером.

— Любой русский министр благоволит к Англии. Ты ведь знаешь, где находится наш последний эмиссар, шевалье де Валькруассан? Он все еще томится в Шлиссельбургской крепости. Тебя точно арестуют.

— Французского аристократа остановят на границе, в этом нет сомнений. Но не… — голос чуть не изменил шевалье, но он смущенно продолжил: — аристократку, которая едет в Москву и Петербург, попутно навещая дворы Северной Европы. — Ги посмотрел на него с ужасом и удивлением, но тот торопливо добавил: — Меня будут сопровождать, предоставят деньги на расходы и все прочее. Вернувшись, я получу щедрый подарок. Но я думаю лишь об одном, Ришмон: я повезу императрице России письмо, сочиненное, подписанное и запечатанное рукой моего короля. Ради такой чести я храбро встречу любую опасность.

— Боже мой, д’Эон, как они могут посылать тебя в наряде женщины? Ради бога, о чем думает совет?

— Не совет так решил, — тут же ответил д’Эон. — Это секретная миссия. Лишь несколько человек знают о ней.

— О чем идет речь, о внешней политике заговорщиков?

Ги отпустил еще несколько едких замечаний. Но он уже ничего не мог поделать. Его друг подчинился тому, что считал своим долгом, хотя необычный приказ был чреват смертельной опасностью. Ришмона ужаснула театральность этой затеи, но он понимал, что именно это и пришлось по душе д’Эону. То, чего он больше всего опасался, вот-вот произойдет: этот одаренный и бесстрашный человек отправится с поручением, имеющим весьма малые шансы на успех. Если что-то пойдет не так, Франция будет ни при чем: д’Эон отдаст свою жизнь за письмо и секрет короля. Горстка придворных, дилетантов в шпионаже, просто больше не услышит о д’Эоне. Он исчезнет так, будто и не жил на свете.

— Ты никому не сказал о цели своей миссии? Даже мадам де Рошфор?

Шевалье кивнул, испытав облегчение от серьезного тона Ги.

— Ришмон, я признался тебе во всем. Мне нужен человек, который скажет моим родителям правду, если… я не вернусь. Но не говори им о том, что я переоделся в женщину.

Ги кивнул, не зная смеяться ему или плакать. Стало очевидно, что король готов обновить систему альянсов в Европе. А это означало, что его величество в первую очередь занимает война с Англией. И если страна таким образом готовится к ней — путем непродуманных тайных интриг…

— Ты должен убедиться, что ни одна душа не знает о том, куда ты направляешься. Сейчас Париж кишит заговорщиками. Если об этом станет известно в России, ты погиб.

— Мы какое-то время проведем в немецких землях. Нас интересует минералогия. Затем я незаметно переберусь в Пруссию и Курляндию… — Глаза шевалье заблестели. — Не беспокойся, осенью ты увидишь меня. Я давно ждал такого шанса.

В прихожей появились новые гости. Шевалье широко улыбнулся и ушел — наверное, услышав голос графини. Ги остался в нише, предаваясь безрадостным мыслям.

Айша вошла в дом герцогини де Брюссак в возбужденном состоянии. Именно этого она и добивалась: чтобы ее приняли в доме высшей аристократии, где за ломберными столиками каждый вечер выигрывали целые состояния, но ей стало страшно. Все вокруг казалось таким просторным: прекрасно расписанные стены ярко освещались десятками изящных канделябров. Стены украшали золотые фигурки и венки. Глаза гостей вперились в Айшу, едва она переступила через порог.

Айша пыталась найти успокоение в доброте мадам де Рошфор и шевалье д’Эона, но чувствовала себя еще более подавленной и одинокой. Образ Жервеза де Моргона и ночной кошмар преследовали ее.

Герцогиня, величественная дама с высоким голосом, держалась отчужденно и говорила бесстрастно. Она не задала Айше ни единого вопроса. Графиня де Рошфор поспешила увести Айшу. Вместе с шевалье они стояли, ожидая, когда их позовут к столу. Собравшиеся живо разговаривали.

Айша, сравнивая свой наряд с платьями других дам, одобрительно улыбалась себе. Ее платье удостоилось похвалы мадам де Рошфор.

Казалось, шевалье очень хотелось поговорить с графиней наедине. Он вполголоса сказал ей что-то, но графиня прерывала его и попросила вести себя более общительно. Их отрывочная беседа закончилась, когда кто-то подошел и поздоровался с мадам де Рошфор.

Айша мгновенно узнала этот голос и увидела, как у маркиза де Ришмона расширились глаза от удивления. Отступив на шаг, он разразился хохотом. Окружающие с недоумением взглянули на него. Маркиз де Ришмон, с трудом подавив эмоции, взял холодную руку Айши.

— Простите меня, мадемуазель. — Поцеловав ей пальчики, он отпустил ее руку. — Как и прежде, остаюсь вашим покорным слугой.

— Вы знакомы! — воскликнула графиня.

Айша умоляюще смотрела на маркиза, не в силах вымолвить ни слова. Теперь все зависело от него.

— Ну конечно же, — тут же откликнулся Ришмон, не спуская глаз с Айши. — Извините меня: рассмеялся от удивления. Вы превосходно выглядите. Просто восхитительно.

— Откуда ты знаешь синьорину де Нови? — поинтересовался шевалье. — Не в Италии же ты познакомился с ней? Ришмон, ты ведь дальше Генуи не бывал.

— Но она оказала нам честь, приехав в Париж. Надеюсь, мадемуазель, вы застали свою семью в полном здравии?

— Спасибо, — ответила Айша и умолкла. Он все еще смотрел на нее, и его глаза выражали недоверие. И тут Ришмон выручил Айшу.

— Полагаю, вы извините нас, — обратился он к собеседникам. — Нам с мадемуазель о многом нужно поговорить. Мы хотели бы остаться наедине. — Ришмон предложил Айше руку, и оба пошли вглубь комнаты. — Ну, что вы скажете?

— Вы не утаите от них, как впервые встретились со мной?

— Думаете, они поверят этому? Похоже, они больше, чем я, знают о вас. — Айша собралась высвободить свою руку, но он не выпустил ее. — Почему вы не упоминали об этом в своих письмах? Я ничего не слышал о вас, зато вы много писали о странных местах Парижа. Вы могли жить где угодно, быть кем угодно — от пажа до помощника картографа. Судя по почерку, скорее всего, последним. А теперь мне совершенно серьезно говорят, что вы итальянка!

Они дошли до ниши в конце комнаты. Отпустив ее руку, Ришмон предложил Айше сесть на подушки.

— Посмотрите на меня. — Айша подняла голову и с трудом заглянула в его глаза. — Итак. Вы аристократка… откуда?

— Из Равенны.

— Город, где похоронен Данте, но вы ведь знаете это, поскольку питаете страсть к литературе. Пожалуйста, продекламируйте мне что-нибудь из его стихов. Я восхищаюсь ими, но читаю по-итальянски не слишком хорошо.

— Я ничего не могу процитировать из Данте. К тому же я не из Италии.

— Понятное дело. Все итальянцы, с какими я встречался, говорили с ужасным акцентом. Как вы объясните свое отличное знание французского?

— Я говорила, что воспитывалась в одном из монастырей Парижа.

— Вряд ли в таком случае мне пришлось бы рисовать для вас карту, верно? — ласково спросил он.

— Как вы намерены поступить? — в отчаянии спросила Айша.

— Наверное, прямиком отправлюсь в Орлеан и дождусь вашего письма. На расстоянии вы более общительны. — Ришмон рассмеялся и сел радом с ней. — Спасибо за письма, они доставили мне большое удовольствие. Как любопытно вы описали разные места и людей! Ракурс получился такой, будто… — он на мгновение задумался, — будто кошка устроилась под аквариумом с золотыми рыбками и наблюдала за ними снизу. Кошка сидит на расстоянии, но очень хорошо все видит.

— А теперь, обнаружив, что я тоже все знаю, вы расстроились?

Помолчав, Ришмон спросил:

— Значит, прибыв сюда, вы действительно нашли д’Эона?

Айша покачала головой:

— Я встретила его совсем недавно. Графиня де Рошфор была так любезна, что познакомила нас.

— Где вы живете?

— У меня есть апартаменты в отель «Люксембург». Считают, что я прибыла в Париж с братом, но тот вскоре куда-то уехал. Мне приходится полагаться на своих парижских знакомых. Мне очень повезло, как видите.

Ришмон, пристально взглянув на нее, сдвинул брови и нетерпеливо повел плечами. Он был элегантно одет, но без той утонченности, какой отличался шевалье.

— Полагаю, этот брат столь же достоверен, как ваш монастырь и связи в Равенне?

— Боюсь, что так.

— Вы писали мне, что оказались без средств. Положение изменилось?

Айша покачала головой, надеясь, что он не подумает, будто ее содержит мужчина.

— Я ни от кого не завишу. Полагаю, мне удастся и впредь сохранить такое положение и найти в Париже то, что я ищу. Если этот день настанет, обещаю рассказать вам все.

Айша произнесла это с чувством, ибо маркиз был единственным человеком во Франции, чье мнение имело для нее значение.

Его взгляд смягчился.

— А ваше прошение?

Айша горько улыбнулась:

— Я отказалась от мысли подавать его. Закон ничего не сделает для меня — я сама должна все решить. — Она вздохнула. — А что привело вас в Париж?

— Мелкие денежные дела. Но я приехал сюда главным образом, чтобы повидаться с друзьями. Я рад, что перехватил д’Эона до того, как… — Ришмон умолк. — Шевалье очень расположен к вам.

— Он очарователен. Вы встретитесь с той, другой приятельницей, которую рекомендовали мне?

— Мадам Дюдефан? Хотите познакомиться с ней? Послезавтра я сопровождаю к ней двух дам. Обе замужем: это сестры. Я уже много месяцев назад обещал отвезти их в гости. Обещание есть обещание. Найдется место и для четвертого гостя; мы отправимся туда в их экипаже. Поедете со мной?

Означало ли это, что он ни словом не обмолвится о той ночи, которую она провела в его доме в Орлеане, о том, что привело ее туда? Ее одинокое путешествие в Париж, ее письма?

Ришмон наклонился к Айше:

— Вы же не боитесь меня? Может, стесняетесь? Я ведь не злюсь, что вы исчезли из моего дома. Я знаю, что вас подвигло к этому — дух независимости, которым я могу лишь восхищаться. И ваше прошлое: если хотите, чтобы все это осталось тайной, какое я имею право возражать? Бог свидетель: в моей жизни тоже найдутся эпизоды, о которых я не стал бы упоминать. Я предпочел бы не лгать вам, но вы можете рассчитывать на мое благоразумие и уважение. — Ришмон встал и снова предложил Айше руку. — Думаю, нам пора присоединиться к обществу. Этот возглас герцогини обычно означает, что ужин подан.

Айша поразилась тому, как спокойно прошел остаток вечера. За столом ей отвели место рядом с графиней, шевалье и Ги де Ришмоном. Оживленно беседуя, шевалье и его друг состязались в остроумии. Графиня вставляла забавные реплики, и Айша поужинала без напряжения и страха. Маркиз не забывал о ней, но не вовлекал в разговор. Время от времени он бросал на нее дружелюбные взгляды.

Возможно, сказалось чувство облегчения, но позднее, когда все сели за ломберные столики, Айша внезапно поняла, что сегодня ей повезет. Она направилась к столику «линдора», где к ней присоединился маркиз.

— Я терпеть не могу карты, но герцогиня рассчитывает, что ее гости сыграют одну-две партии. Вы знаете, как разместить фишки? Одну на бубновой десятке, две на трефовом валете, его зовут Ланселотом, только не спрашивайте меня, почему это так. Три на пиковой даме — ее зовут Жюдит, к тому же она похожа на кровожадное существо. Четыре на червонном короле, известном под именем Шарль, а пять на карлике. Если пойдете любой из карт в этих отсеках, то сразу выиграете все ставки. Вы играли в «комету»? — Айша кивнула, раздавая фишки из слоновой кости над аккуратно расчерченным столом. — Эта игра более интересна.

За столом расположились восемь игроков, включая хозяйку дома. Она установила ставки — для начала десять ливров на каждую фишку. Айша и маркиз начали с проигрыша; шевалье и мадам де Рошфор, сидевшие за соседним столиком и игравшие в «альянс», стали подтрунивать над ними. Считалось, что маркизу не везет в картах. Однако он шепнул Айше, что это дает ему повод играть редко. Вскоре удача улыбнулась им. Каждую вторую партию выигрывала либо Айша, либо Ги де Ришмон. К ним вернулось прежнее чувство партнерства, хотя в «линдоре» каждый играл за себя.

Маркиз неожиданно уступил место одному из тех, кто наблюдал за захватывающей игрой. Другие стали возражать, но он рассмеялся, забирая со стола фишки.

— Такое везение не бывает долгим. К тому же в глазах герцогини сверкнули яркие молнии, и я понял, что она снова удвоит ставки. Я слишком часто наслаждался ее гостеприимством и понимаю смысл таких знаков.

Герцогиня так и поступила. Игра продолжалась, а маркиз стоял в стороне, увлеченный разговором с д’Эоном. В «линдор» играли только женщины, причем все были знатоками этой игры. До сих пор Айша полагалась на свою сообразительность, поскольку в присутствии маркиза не решалась воспользоваться кольцом с лазуритом. Когда Ришмон и еще трое вышли из игры, Айша пустила в ход кольцо. От напряжения у нее шумело в голове, и весь мир сузился до расчерченного столика. На него, скользя, ложились яркие карты с новыми глянцевыми рубашками.

К двум часам ночи за другими столиками игра прекратилась. Герцогиня встала, чтобы попрощаться с гостями. За столиком остались четыре человека. Лежавшие перед игроками истертые фишки с выгравированными на них разными эмблемами показывали, что ставка каждой возросла до тысячи ливров. Чувствуя, что они обречены, соперники Айши играли быстро. Их опасения оправдались — Айша закончила игру, избавившись от последней карты, а у соперников в руках оставалось еще много карт. Она все «сбросила», и в каждом гнезде лежали фишки. Айша сорвала «Большую оперу», что составляло шестьдесят тысяч ливров.

В этот вечер Шарлотта де Нови не получила выигранные деньги. Договорившись о том, как их следующим утром доставить в ее апартаменты, игроки разошлись и продемонстрировали при этом подобающую воспитанным людям вежливость. Маркиз де Ришмон проводил Айшу к экипажу мадам де Рошфор.

— Вы получили удовольствие от игры, — сказал он.

Айша, все еще радуясь победе, ответила:

— Мы, итальянцы, такие; стоит только сесть за ломберный стол, мы чувствуем себя как дома.

Он улыбнулся:

— Как дома? Временами вы чувствовали страх.

— О боже! Как вы догадались?

— В какой-то момент я заметил, как у вас побледнели щеки.

Взяв шляпу, Ришмон остановился.

— А вы хотели, чтобы я покраснела? — спросила Айша.

Он покачал головой.

— Вы и так великолепно выглядите. Нет, — сказал он, когда они подходили к экипажу. — Мне хотелось бы, чтобы вы проводили время совсем иначе. Например, нанесли визит мадам Дюдефан. Придете?

Сев напротив графини и шевалье, Айша посмотрела на маркиза:

— Да. Когда я должна быть готова?

— Скажем, в четыре. Это вечерний визит, и мы останемся на ужин. Спокойной ночи, дамы и месье. — Ришмон поклонился.

— Не подвести ли вас до дома? — спросила графиня. — Где вы остановились?

— Неподалеку. В трех шагах отсюда. Было бы грешно не прогуляться.

— Но это опасно! Кто знает, с кем вы столкнетесь на улице.

Похлопав по эфесу шпаги, Ришмон улыбнулся и направился к темной дороге.

— Напав на меня, они обнаружат, что со мной шутки плохи — один из проигравших сегодня отдал мне долг наличными. Вы же знаете, когда у меня в кармане деньги, я ужасен.

С этими словами он ушел.

Визит к мадам Дюдефан вселил в Айшу уверенность. Теперь она не боялась опасностей и ловушек Парижа. Не сама эта дама приободрила ее, а Ги де Ришмон. Находясь рядом с ним, она обретала уверенность в себе, и жизнь становилась вполне терпимой.

Две женщины, с которыми она встретилась в тот день, видимо, тоже подверглись его влиянию: старшая сестра, мадам де Лимур, знала маркиза уже несколько лет, и ей явно нравилось его общество. Веселая, привлекательная женщина лет двадцати с лишним, она была начитаннее, чем сестра, и ей очень хотелось познакомиться с мадам Дюдефан. Младшая, самая красивая в семье, явно заинтересовалась в тот день Ги де Ришмоном, и Айшу приятно удивило, что он не замечал этого. Вскоре выяснилось, что он и мадам де Пекез прошлым летом побывали не на одном суаре и совершили не одну экскурсию. Айша заметила в ее бледно-голубых глазах точно такое же выражение, что и у ветреных девушек в «Каскадах» — у тех уже были мужчины, но они решили, что пора поискать других. Казалось, в некоторых отношениях Париж и Мартиника почти одинаковы.

Собеседники постепенно разделились: Жаклин де Пекез стремилась полностью завладеть маркизом, а Иветта де Лимур вежливо беседовала с Айшой, с готовностью отвечая на ее вопросы о Париже.

— Мадам, скажите, пожалуйста, что такое Гарен? — спросила Айша, пока экипаж прыгал по мостовой.

— Это рынок и ярмарка. Гарен находится прямо за городскими воротами. Там много лавок и зрелищ, а также бродячий зверинец. Разумеется, юной даме там не следует появляться одной.

— Я кое-что вспомнил, — обратился маркиз к Айше, — вы побывали на площади Дофинов?

Айша покачала головой, и мадам де Лимур сказала:

— Вы обязательно побывайте; летом там открывается лучший рынок под голубым небом. Всегда можно дешево купить что-нибудь. Хотя он и не так велик, как рынок в Сен-Жермене.

— Вы поедете на площадь Дофинов? — настойчиво спросил маркиз.

— Разве что на рынок, — ответила она. — Других причин ехать туда нет.

— Понимаю, там нет людей, которых вы хотели бы встретить?

Там был человек, которого она не хотела встретить. Вспомнив Жервеза де Моргона, Айша думала о том, что тот предпримет в будущем. Ей в голову приходило худшее, на что он способен, и сердце ее сжималось от леденящего страха.

Маркиз принял ее угрюмое молчание за ответ.

— Вы ожидаете, что они вернутся? Я так и предполагал; у вас такой вид, будто вы кого-то или чего-то ждете. У мадам де Нови, — шутливо обратился он к спутницам, — вид человека, которому совершенно нечем заняться, как и многим из нас, но в душе у нее затаилось существо, преследующее темные и интригующие цели. — Вздрогнув, Айша посмотрела на Ришмона и поняла, что он дразнит ее. Маркиз улыбнулся ей и добавил: — Однако предупреждаю вас, что она не скажет нам, какова эта цель.

Жаклин де Пекез, рассерженная тем, что он отвлекся от нее, болтала с сестрой, пока экипаж не доехал до места.

Мадам Дюдефан жила в апартаментах монастыря Святого Жозефа. Более роскошное жилище было ей не по средствам, но она вполне была удовлетворена тем, что привлекала в свой салон лучшие умы столицы. Молодая особа Жюли де Леспинас, ее подруга, была еще беднее.

Они приехали в пять, раньше того часа, когда обычно собирались гости. Айша подозревала, что Ги де Ришмон сегодня, вероятно, опасался, что его спутницам вряд ли удастся на равных беседовать с известными людьми, которых ожидали позднее. Однако Жюли де Леспинас, кажется, с восторгом предвкушала встречу с ними. Жюли была высокой стройной женщиной лет двадцати трех с густыми каштановыми волосами и миниатюрным лицом, которое часто озарялось лучезарной улыбкой. Живой ум Жюли и ее доброжелательность расположили к ней Айшу, уже слышавшую от маркиза ее историю. Ее овдовевшая мать распорядилась на смертном одре, чтобы Жюли получила ее деньги, но та позволила брату, наследнику имения, пользоваться этими деньгами. Вскоре у нее не осталось ни одного су. Эту историю знали все, но никто не слышал от Жюли де Леспинас ни одной жалобы, хотя от нищеты ее спасла мадам Дюдефан.

Айша не заметила ничего опасного в разговоре маркиза и мадемуазель де Леспинас, в который изредка вступала Иветта де Лимур. Жаклин де Пекез, сев рядом с маркизом, обольстительно поглядывала на него и старалась завлечь де Ришмона своей красотой.

В гостиную вошла мадам Дюдефан. Несмотря на прямую осанку, ступала она неуверенно и опиралась на руку подруги. Она обошла гостей и, приблизившись к Айше, остановилась. Взяв ее руку в свои, она сердито посмотрела на нее. Тут Айша догадалась, что мадам Дюдефан слепа.

Мадам Дюдефан держала гостей в постоянном напряжении, блистая остроумием и образованностью. Она называла Жюли де Леспинас «моя королева», но все понимали, что королева — мадам Дюдефан. Прежде всего маркиза интересовалась национальностью Айши — кто-то распустил слух, что девушка — самозванка, ибо ее французский слишком хорош.

— Дама, которая стала для меня идеалом, пришла бы в восторг, услышав ваши слова, мадам.

— И кто же она, скажите на милость?

— Мадемуазель Антуанетта де… Сомюр.

— Она ваша родственница или гувернантка?

— Мадам, я читала ей вслух.

— Никогда не слышала этого имени. Но объясните, почему никто не слышал о вас? Шевалье д’Эди спрашивал о вас венецианского посла, и синьор Мосениго заявил, что вы не из тех равеннских де Нови, которых он знает.

— Члены моей семьи очень много путешествуют — думаю, их можно найти даже при дворе в России.

— Какой у вас редкий, волнующий голос. Да, если бы я попыталась представить себе по голосу облик мадемуазель де Нови и мадам де Пекез, я сказала бы, что у первой черные волосы, жгучие глаза и королевская осанка, а вторая — изящная молодая светловолосая и голубоглазая дама. Я в чем-то ошиблась?

Мадемуазель де Леспинас рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Мадемуазель де Пекез очень красива, она воплощение элегантности; мадемуазель де Нови высока и грациозна, у нее прекрасные сверкающие глаза.

Айша пыталась припомнить, что же такое она читала несуществующей мадемуазель де Сомюр, но тут разговор перешел к поэзии и к новой книге Кребийона. Когда Айша призналась, что не знает этой книги, Жюли де Леспинас оживилась:

— Хотите, я дам вам почитать ее? Она у меня наверху, но вам придется подняться со мной и помочь мне найти ее. Мои книги вечно куда-то исчезают, ведь их у меня так много.

Радуясь, что это позволит ей избежать вопросов, Айша извинилась и поднялась с мадемуазель де Леспинас в крошечную мансарду.

— О! — воскликнула она. — Какая милая комната! У меня когда-то была такая же. Айша подошла к окну и посмотрела на внутренний дворик монастыря.

— Вам она нравится? — Молодая особа села на кровать и положила ногу на ногу, словно забыв о Кребийоне. — Мне здесь хорошо, хотя многим эта комната пришлась бы не по вкусу. Вы совсем непохожи на большинство наших гостей! Садитесь же и положите эти книги на пол. Я хочу спросить вас: какие отношения связывают маркиза де Ришмона с мадам де Пекез? — Айша удивленно посмотрела на нее, и та комично сморщила нос. — Только не подумайте, что я сплетница, просто мадам Дюдефан хочет об этом узнать. Маркиза ревниво относится к своим фаворитам, а в прошлом году ей показалось, будто она потеряла его: он провел все время с мадам де Пекез — тогда она была еще мадемуазель д’Оливье. Все считали, что она недостойна его. Поговаривали, будто вот-вот состоится помолвка, но ее родители запретили ей встречаться с ним, после чего она вышла замуж за месье де Пекеза. Вот и возникает вопрос: неужели он снова угодил в ее когти?

Айша улыбнулась:

— Думаю, нет. Судя по вашим словам, в прошлом году маркиз был очень привязан к ней. Но если она так легко отказалась от него…

— Вот именно! — воскликнула Жюли де Леспинас. — Значит, она не питала к нему глубоких чувств.

Как только они нашли Кребийона, мадемуазель де Леспинас вскочила и напомнила Айше, что они забыли о других гостях.

— Надеюсь, — сказала она, взяв руку Айши, — мы будем иметь удовольствие часто видеть вас здесь. Я была бы очень рада этому.

Посмотрев в ясные глаза Жюли, Айша подумала, что эта француженка чем-то напоминала ей друзей, которых она оставила в Мартинике.

— Я тоже буду очень рада этому.

— Вот и хорошо. Спасибо, что рассеяли мои сомнения относительно месье де Ришмона. Только не думайте, что это интересует меня. Для меня он слишком красив: я даже не смею ревновать к нему. — Она лукаво улыбнулась. — Но мадам Дюдефан наверняка стала бы ревновать:

Когда девушки вошли в гостиную, Айша услышала, что говорят о рабстве. Одна из принцесс недавно вернулась в Версаль с большим количеством рабов и намеревалась использовать их как слуг. Мадам де Пекез считала, что они лучше платных слуг. По мнению мадам де Лимур, у принцессы им будет вольготнее, чем на полях Луизианы. Поведение принцессы внушило маркизу отвращение: он был убежден, что торговля рабами — гнусное дело. Мадам Дюдефан с нетерпением ждала, что скажет на сей счет мадемуазель де Нови.

Айша взглянула на собравшихся. Они сидят и обсуждают ужасы, о которых ничего не знают. Ее охватил приступ негодования.

— Я отнюдь не намерена выражать свое мнение о нравах принцессы Франции. — Голос Айши дрожал.

Но мадам Дюдефан словно не заметила этого.

— А что же вы? Разве у вас никогда не было раба?

— Был. — Айша стиснула кулаки.

Она снова смутила их. Ги де Ришмон нахмурился и встревоженно спросил:

— Как это понимать?

— Он попал ко мне вместе с собственностью, которую я приобрела.

— И где же он сейчас? — осведомилась Жюли де Леспинас.

Вспомнив тот день, когда Флорус отплыл в Марсель, Айша с облегчением ответила:

— Он свободен.

После этого разговор не клеился, и маркиз намекнул, что пора уходить. Мадам Дюдефан очень любезно прощалась со всеми и пожала руку Айше:

— Вы окажете мне честь, посетив меня еще раз, мадемуазель де Нови. Встреча с вами доставила мне искреннее удовольствие.

— Спасибо, мадам, — ответила Айша и, подняв глаза, увидела, что Ги де Ришмон широко улыбается. Он явно заметил выражение ее лица.

Маркиз задержался, беседуя с двумя дамами, и Айша вышла раньше него. Сестры, стоя на верхних ступеньках, ожидали экипаж. Они не заметили Айшу, и она расслышала их разговор. Старшая сестра тихо сказала:

— Прошу тебя, только не устраивай сцену из-за Ришмона. Ты могла заполучить маркиза в прошлом году, но бросила его: он уже не прибежит к тебе. У тебя есть муж, думай о нем.

— Почему не прибежит? Хорошо известно, что у него бывают связи с замужними женщинами.

— Связей с женщинами из твоей семьи у него не будет! Не глупи, Жаклин, ты сейчас нужна ему так же, как эта странная итальянка.

После этого сестры сели в экипаж, который покатил в сторону отеля «Люксембург», чтобы первой высадить Шарлотту де Нови. Айша подозревала, что эти трое собираются отправиться куда-то поужинать. Она не жалела об этом, ибо визит к маркизе очень утомил ее, хотя и не лишил надежд. Посмотрев в окно на оживленную улицу, Айша впервые почувствовала, что утвердилась в этом богатом и непредсказуемом городе. В летнем воздухе звучали оживленные голоса и замирали, когда экипаж удалялся. Угольщик кричал на булочника, прогонявшего того с порога своей лавки. Солнце освещало позолоченную лепнину на фасадах домов. Сизые тени раннего вечера покрыли дорожки. Пассажиры экипажа откинулись на сиденья и отдыхали, предвкушая удовольствия грядущей ночи.

Маркиз, наблюдавший за Айшой, сказал:

— Помните, мы однажды кое-что обсуждали? Что вы теперь думаете об этом?

— О мадемуазели де Леспинас? Думаю, ей во многом повезло. Но я не могла бы жить так, как она.

— Согласна, — неожиданно сказала Жаклин де Пекез. — Мадам Дюдефан исключительно умна, но это не мешает ей быть очень властной.

— Однако мадемуазель де Леспинас всем обязана ее доброте, — заметила мадам де Лимур.

— Вот-вот, — ответила Жаклин, — именно поэтому она не может слова сказать.

— Полагаете, — продолжал маркиз, — они могли бы жить богаче, чем другие женщины?

— Мадемуазель де Леспинас может говорить, читать, обсуждать любую сторону своей жизни сколько угодно. Но это не ее жизнь. Все имеют право говорить, но если человек неволен поступать так, как он того желает, значит, он не свободен.

— Она вполне могла умереть под забором, — заметил маркиз.

— Тогда я очень жалела бы ее. Но бывает и хуже.

— Уверена, что бывает и хуже, — весело отозвалась мадам де Пекез. — Впрочем, давайте потолкуем о чем-то более приятном.

Когда они приехали в отель «Люксембург», Гидо, слуга Айши, помог ей выйти из экипажа. Айша поняла, что ей опять удалось успешно избежать опасности на очередном вечере. Ее внешность, одежда и слуга — все казалось безупречным, и только она знала, что за этим ничего не стоит. Она попрощалась с попутчиками.

— Поздравляю вас, синьорина де Нови, — сказал маркиз. — Вы прекрасно усвоили французские нравы. Создается впечатление, что вы чувствуете себя как дома.

— Вы слишком добры. Мое будущее в Париже еще отнюдь не ясно.

Он задумчиво посмотрел на нее:

— Разрешите мне предсказать, что у вас сложится все очень хорошо. Очень хорошо, вот увидите.

Шерил Сойер — современная австралийская писательница, лауреат престижных литературных премий. Ее любовно-исторические романы покорили миллионы читателей во всем мире. Хитроумные интриги и опасные приключения, яростные погони и жестокие схватки, безумная страсть и настоящая любовь… Вместе с отважными героинями романов Шерил Сойер вы побываете на плантациях Мартиники, на королевских балах в Версале, на палубе корсарского брига, в старинных замках Англии… У вас уже были «Анжелика», «Марианна», «Унесенные ветром»?… Теперь есть книги ШЕРИЛ СОЙЕР!

ВПЕРВЫЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ!

Спасаясь от погони, Айша покидает тропические берега Мартиники и, в одночасье превратившись из беглой рабыни в итальянскую аристократку, попадает в полный безумной роскоши и невероятных интриг Версаль. Она блестяще говорит по-французски, соревнуется в остроумии с просвещенными людьми, играет в карты, как мужчина, и покоряет весь Париж. Долгий путь в Старый свет закончился. Много позже в ее жизнь снова войдут тревога и горести, но пока, находясь на верху блаженства, она не боится ничего…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ШЕРИЛ СОЙЕР
КРЕОЛКА
Тайна аристократки

Пролог

МАРТИНИКА

ПАРИЖ

«КАСКАДЫ»

ПИРАТЫ

ПУТЬ ВО ФРАНЦИЮ ОТКРЫТ

ОРЛЕАН

ВСТРЕЧА В НАНТЕ

ГИ ДЕ РИШМОН

В ЛУВР

УРОКИ ХОРОШИХ МАНЕР

АВАНТЮРА

САЛОНЫ